Цензор стертого мира

Глава 1

Я бежал по длинному, ярко освещённому коридору. Свет лился из странных светящихся квадратов на низком потолке — и с каждым моим шагом очередной квадрат гас. Словно я нёс тьму в залитое сиянием пространство.

Мне было всё равно. Я мчался дальше.

Сейчас меня интересовали только двери. Те, что встречались через равные промежутки по обеим сторонам. Обычные, гладкие, без резьбы и кованых ручек — но на диво крепкие.

У некоторых, на вид незапертых, я останавливался и пытался открыть. Каждая остановка стоила бесценного времени, но я всё ещё надеялся.

Заперты. Все.

Тогда я с разворота бил ногой или плечом, пытаясь проломить преграду. Без толку. Двери даже не скрипели. Только разменивал драгоценные секунды на глухую боль в мышцах.

Они приближались. Мерная, тяжёлая поступь их ботинок раздавалась всё громче. Они не бежали, а неторопливо, но неотвратимо приближались. Наконец, далеко впереди я заметил приоткрытую дверь и устремился туда, не позволяя себе надеяться понапрасну.

Влетел внутрь, захлопнул створку. Задвинул какой-то хлипкий стол. Нет, это бесполезная преграда. Придвинул к двери шкаф. Потом второй, потом еще один. Загородился мебелью, как мог.

Огляделся.

Просторная комната. Вместо дальней стены — огромное прозрачное стекло. За ним раскинулся величественный город. Здания небывалой высоты, усыпанные огнями, словно ночные свечи в тысячу окон. Подошёл ближе. Под ногами — пустота. Огромная высота. Улица где-то далеко внизу. Людей не разглядеть. Только какие-то медленно ползущие светлячки создавали разнонаправленные огненные потоки.

Другого выхода нет. Укрыться негде

Что ж. Примем бой. Я развернулся спиной к стеклу, достал оружие. Проверил, полны ли обоймы.

Дверь сотрясли глухие удары. Один. Второй. Третий.

Тишина.

А затем — шорох. Словно сыплется сухой песок. Нет, не песок. Звук скорей был похож на… Из глубин памяти всплыло: старик в стоптанных башмаках, медленно шаркающий по каменному полу.

С этим звуком стена между мной и коридором начала исчезать. Медленно. Полоса за полосой. Слева направо, потом справа налево, в такт шарканью. Будто её стирали невидимой рукой.

Исчезла притолока. Потом верхняя часть двери. Вместе с ней — антресоли шкафов, которыми я загородил проход.

Когда стена и дверь исчезли на треть, я увидел одного из них.

Одежды чёрные, без украшений и вышивки. Лица нет. Только улыбающийся рот. Он стоял, улыбался и водил рукой из стороны в сторону — будто и впрямь стирал. Стирал всё, что было между нами. Медленно. Мерно. Неотвратимо.

Я начал стрелять.

Он не обратил внимания. Пули на расстоянии вытянутой руки от него вонзались в невидимую преграду и застывали сплющенными каплями металла в пустоте.

Я попытался разбудить Дар. Дар откликнулся жалким, скулящим псом, а потом просто замолк. Спрятался, затаился. Вот так просто, без затей.

Когда стена исчезла полностью, в дело вступили ещё трое. Они шли плечом к плечу, в едином ритме двигая руками. Будто приветствовали кого-то издалека. Или стирали. Неважно.

Всё исчезало на их пути. Те пули, что висели в воздухе — пропали. Столы, стулья, кусок подоконника. Даже воздуха стало меньше. Грудную клетку сдавило, как при глубоком нырке.

Я стрелял, пока не щёлкнул затвор. Потом убрал оружие, бесполезная железка, и шагнул на них.

И упёрся.

В медленно надвигающуюся невидимую стену.

Я попытался упереться руками, оттолкнуть преграду. С другой стороны, промелькнула рука одного из чёрных. Простое движение, будто он смахивал пыль с манжеты. Мои ладони обожгло такой болью, что мир померк.

Я отдёрнул руки. Посмотрел.

Кожи не было. Обугленное мясо.

Я сдержал крик. Только развернулся, с разбегу пробил стеклянную стену и вывалился в ущелье улицы.

Земля приближалась. Светлячки превратились в движущиеся железные повозки. Потом стали видны люди. Дар молчал, как мёртвый.

В последнее мгновение, почти у самой земли, показалось, что Дар дёрнулся. Жалко, робко. Может, понял, что это все...

Но…

Последней мыслью было: «Предатель».

***

Я проснулся от ощущения тепла на виске. Медленно открыл глаза и сквозь ресницы поймал тонкий солнечный луч, пробивавшийся сквозь легкие шторы.

Какой-то странный и тревожный сон мне приснился. И какой-то уж слишком реальный. Да и сон ли это был? Впрочем, сегодня не до мелких загадок. Но защиту надо проверить.

Потянулся и бодро, одним слитным движением поднялся с постели. Подошёл к окну, отдёрнул шторы — и полностью окунулся в ворвавшийся в спальню золотой свет.

Несмотря на то что спал я всего часа три, чувствовал себя прекрасно.

Мне предстоял самый важный день в моей жизни, и я намеревался прожить и запомнить каждое его мгновение. Распахнул стеклянную дверь и босиком прошёл к перилам огромного балкона. Настолько огромного, что на нём могла с комфортом разместиться на дневку сотня моих гвардейцев. Со всем обозом. Но у гвардии сейчас имелись задачи поважнее, чем отдыхать на балконе личных покоев их вождя. Поэтому мне никто не мешал наслаждаться великолепным утром. Пока не мешал.

От открывавшегося сверху вида у меня в который раз перехватило дух. В тысячный — нет, скорее в десятитысячный. Так или иначе, но во многом именно из-за этих роскошных панорам этот старый замок оставался моим самым любимым местом во всех моих Сопряжённых мирах. Во всем моем Империуме.

Там внизу, у подножия скалы, на которой стоял замок, колыхалось бескрайнее море дубрав. Где-то далеко на востоке — так далеко, что даже с этой высоты обычным зрением не разглядеть, — дубравы сменялись сосновыми лесами. Сосны выходили на песчаный берег моря, из-за которого поднималось огромное жёлтое солнце этого мира.

Я поднял глаза к небу и увидел парящего высоко над замком орла. Одно движение мысли к Дару — и часть сознания уже внутри птицы. И сразу далеко внизу мне открылись и сосны, и побережье, и я ощутил непередаваемые ароматы: солёный бриз, смешанный с запахом нагретой смолы.

Конечно, чтобы почувствовать всё это, можно было и не тревожить птицу. Но сегодня, в этот решающий день, мне для остроты восприятия требовались особенные впечатления — и я их себе обеспечил.

Я стоял на балконе и одновременно парил высоко в небе, впитывая все запахи и звуки этого мира. Непередаваемо. Впрочем, чего-то не хватало. И я не понял, чего, пока до меня не донёсся звук:

— Нуу…

Я обернулся. Мой взгляд замер на той, кто, несмотря на прекрасное утро, всё ещё оставалась в постели. Она лежала на животе, едва прикрытая шёлковой простынёй — и та лишь подчёркивала все изгибы ее прекрасного тела. Голова девушки была повёрнута в мою сторону, но из-за разметавшейся по подушкам короны волос цвета платины я не видел лица.

Герцогиня Аргенская, двадцати девяти лет от роду. Виктория слегка откинула роскошные волосы, чтобы лучше видеть меня, и с лёгкими капризными нотками в голосе произнесла:

- Любимый, ты опять поднялся ни свет ни заря. В твоём возрасте нельзя так рано вставать, пора уже задуматься о более спокойном образе жизни.

За напускной капризностью я явно расслышал беспокойство.

А этого я не любил. Не нравится мне, когда моя женщина слишком явно начинает заботиться о моём здоровье. Для неё я должен оставаться надёжным и крепким, как скала. И, разумеется, сама женщина не должна быть размазнёй в вопросах, которые её касаются. В обеспечении надёжного тыла для своего мужчины.

Виктория такой и была. Хоть и герцогиня, но многое умела и могла. Не только еду в походе приготовить или от ран излечить — но в случае необходимости и за меч, и за боевую магию взяться, и дельный совет дать. Так воспитал её отец — мой друг. Её братья тоже постарались. Ну и я, разумеется, руку приложил.

За те десять лет, что мы вместе, Виктория точно вошла в сотню лучших боевых магов Империума. А в магии врачевания ей, пожалуй, во всех Сопряжённых мирах равных не было. Ну и первая красавица моего двора — разумеется.

Я подумал: после того как всё закончится, сделаю ей предложение. Лучшей кандидатуры не найти.

Я сделал вид, что не обратил внимания на излишнее беспокойство, и просто спросил:

— Кофе будешь?

Мысленно представил, как на кухне кофе насыпается в джезву, туда же льётся родниковая вода — и сосуд с божественным напитком отправляется на песчаную баню.

Но герцогиня, видимо, что-то такое услышала в моём голосе. Уже серьезно, с легким беспокойством в голосе произнесла:

- Я прекрасно знаю, какой сегодня важный день для нас. И именно поэтому решила напомнить: позаботься о себе.

— Мне всего лишь сорок пять. Я здоров как бык.

Виктория грациозно выскользнула из-под шёлка, подошла, обняла меня сзади и прижалась всем телом.

— Это твоему телу сорок пять лет. А тебе — семнадцать с хвостиком. Семнадцать долбанных столетий и ещё семьдесят три года. Почти тысяча восемьсот лет. Поэтому обязательно будь осторожен. Именно сегодня. Обещай! — Виктория снова добавила в голос нотку каприза и слегка стукнула меня кулачком по плечу.

Что-то в её тоне меня насторожило. Какая-то давняя и глубоко скрытая тревога.

Сегодня она что-то не договаривала.

Еще это утреннее видение или сон. Слишком призрачное, чтобы быть реальностью, но и слишком реальное, чтобы им пренебрегать. В сочетании с тревогой Виктории – может и не случайность. Вполне может быть чьим-то воздействием. Но прямой угрозы пока нет.

Однако возникло острое желание заглянуть в мысли Виктории — узнать, что её так волнует. И я решил сделать это, но чуть позже.

Я скосил глаза и встретился с её встревоженным и слегка грустным взглядом широко распахнутых голубых глаз:

- Хорошо, обещаю. Может, скажешь, с чего ты такая заботливая?

- Сама не знаю. Тревожно как-то. - Она встряхнулась, будто сбрасывая нечто тяготившее, взгляд повеселел. - Кофе? Кофе буду!

Только тут я почувствовал бодрящий аромат свежезаваренного кофе. Поднос с чашками уже приплыл из кухни и замер в паре шагов от нас.

Я высвободился из объятий, подхватил чашки, протянул одну Вике, и мы, опершись о балюстраду, стали пить кофе, глядя вниз.

Не знаю, что видела герцогиня. Меня же разговор с Викторией почти настроил на деловой лад.

Смакуя кофе, я погрузился в себя и стал не спеша пробуждать Дар. Сегодня, в день решающей битвы, ему предстояло много потрудиться.

Сосредоточившись, я почувствовал, как Дар откликается теплом в солнечном сплетении. Значит, он был в хорошем настроении. Когда Дар не в духе — тело пронзает обжигающий холод и требуются усилия, чтобы укротить его и привести в чувство. Правда, с каждым годом такое случается всё реже и требует всё меньше усилий. Но на это ушли столетия тренировок и поиска знаний.

И на протяжении всего времени раз за разом вставал вопрос: что такое Дар? Точного ответа у меня нет было до сих пор. И это у меня — посвятившего столетия изучению Дара и построившего на его использовании весь Империум Сопряжённых миров.

Ясно, что Дар — это часть магической энергии, разлитой во вселенной. Наши учёные мужи называют её магическим эфиром. Разумна ли эта энергия? Не известно. Но когда частица магической энергии просыпается в человеке как Дар — безусловно.

Дар становится отражением своего хозяина. Растёт, развивается вместе с ним — или, напротив, разрушается вместе с хозяином. Тогда Дар подчиняет себе своего уже, нет ни хозяина, а носителя, и тогда жди беды. Недаром древние называли Дар Проклятием.

И в этом корни всех наших проблем.

Можно ли общаться с Даром? Однозначно да. На уровне чувств и эмоций. Дар как пёс — всё понимает, только сказать не может. Но выразить своё отношение — легко.

Вот и сейчас я почувствовал, что моему Дару чего-то не хватает для полного спокойствия.

Не успел сообразить — чего, как удивлённый возглас Вики заставил меня вынырнуть из глубин себя:

- О! Сыр! И гренки! Это именно то, чего мне не хватало!

Рядом с нами парила большая сырная тарелка, на которой были красиво разложены почти прозрачные пластинки сыра разных сортов и такие же прозрачные ломтики жареного хлеба. Посреди всего этого великолепия возвышалась четверть сырной головы, густо изъеденной дырками.

Виктория изящно наколола сыр на вилку, положила на гренок и с улыбкой, царственным жестом протянула мне.

Я кивнул:

- Спасибо, дорогая. Сыра действительно не хватало.

Одним глотком допил кофе и, погружённый в свои мысли, пошёл одеваться.

И чуть не пропустил удар.

Лишь отточенная столетиями реакция позволила в последний момент прикрыться рукой. Кожа мгновенно уплотнилась, превратившись в непробиваемый панцирь. Принял удар меча на предплечье, перехватил лезвие ближе к гарде и дёрнул на себя.

Голем выпустил оружие и отскочил назад, укрывшись за щитом.

Неплохо. Совсем неплохо для голема. Я думал, он попытается силой выдернуть меч, а он оказался хитрее. Или обученнее. В любом случае — опаснее. И выглядел он иначе. Почти человек. Только закованный в латы и вдвое выше обычного. Умеющий нападать и убивать всеми возможными способами. Впрочем, сколько я таких нападений пережил на своём веку — переживу и это.

Пока я перекидывал меч из руки в руку, голем метнул магический заряд.

Я отбил его мечом. Лезвие сгорело. Я отбросил бесполезную рукоять и остался без оружия. Нападавший улыбнулся одними губами, закинул щит за спину, выхватил кинжал и принялся неторопливо доставать второй меч.

Я обшарил глазами зал, в котором меня подловили. Каминная кочерга. Пара зарядов магии — и в руках уже вполне сносный короткий дротик, плумбата. Я метнул ее в голема. Плумбата насквозь проткнула его, но не причинила никакого вреда.

Из кинжала нападавшей куклы вырвался сильнейший заряд магии. Настолько мощный, что через секунду он размазал бы меня по стене. Я успел лишь слегка искривить пространство. Тело закололо, всё вокруг дёрнулось — и большая часть энергии ушла в камин справа от меня. Но и мне досталось немало.

Меня развернуло и отбросило к стене. От удара затылком я на мгновение потерял сознание.

Очнувшись, увидел в шаге от себя изменившегося голема. Лицо превратилось в боевую маску со злобным оскалом, тело покрылось медленно раскачивающимися мясистыми шипами.

Шесть. У него было шесть рук. И каждая сжимала оружие. А перед ним я — без оружия и даже без одежды.

Похоже, это перестаёт быть обычной утренней тренировкой. Кто-то явно перестарался. И кто-то точно за это ответит. Разумеется, после того, как я разберусь с этой машиной для убийств.

Впрочем, для меня это не было проблемой. Досадно -времени и энергии уйдёт больше, чем я рассчитывал. А и то и другое мне сегодня очень понадобится.

Кровь прилила к груди. Дар в районе солнечного сплетения запульсировал. Пальцы чуть похолодели. Энергия со всего тела разом собралась в голове — и голем рассыпался на месте. Остался только шатающийся скелет из заговорённого дерева.

Скелет сделал шаг и замахнулся булавой. Я хотел добить надоевшую куклу — но внезапно свет в глазах померк.

***

Я очнулся на чём-то твёрдом и шершавом. Мелкие острые камни впивались в щёку. Пахло гарью и чем-то кислым — не то гнилыми овощами, не то мусором.

С трудом разлепил веки. Перед глазами была тёмно-серая поверхность с вкраплениями мелких камней.

Асфальт.

Слово всплыло откуда-то из глубин сознания, чужое и незнакомое. Я не знал, что оно означает, но почему-то понимал: это то, на чём я сейчас лежу.

Упершись ладонями в шершавую поверхность, медленно, превозмогая боль и слабость, поднялся на четвереньки. Голова кружилась так, будто я только что вышел из многодневного запоя. Хотя пил я последний раз…, впрочем, неважно.

Поднял голову и обомлел.

Вокруг возвышались здания невероятной, немыслимой высоты. Десятки этажей уходили в серое, затянутое дымкой небо.

Окна! Сотни, тысячи окон сверкали холодным стеклянным блеском.

Ни одно строение в моём Империуме, даже самая высокая башня замка Первого Бессмертного, не могло сравниться с этими каменными иглами, пронзающими облака.

Но было в них что-то неправильное. Здания не стояли твёрдо — они плыли. Дрожали и колебались, словно отражение в воде, потревоженной брошенным камнем. Мираж в пустыне. Мир вокруг меня был одновременно и реален, и призрачен.

Я слышал звуки. Гул уличной толпы. Сотни, нет, тысячи людей шли куда-то, переговариваясь на ходу. Шарканье подошв по камню. Где-то далеко что-то выло.

«Сирена», — всплыло в голове, и я машинально отметил новое, но опять почему-то знакомое слово.

Совсем рядом что-то взревело. Я вздрогнул, обернулся и увидел стремительно проносящуюся мимо железную повозку на больших колёсах. Автомобиль, — подсказало услужливое сознание. Чужое слово. Из другого мира.

Ноздри улавливали десятки запахов одновременно. Откуда-то из ближайшего здания тянуло горячей едой — жареным мясом и пряностями, напоминавшими восточные базары в мирах Эсфийской короны. С газона, засаженного чахлыми цветами, доносился слабый сладковатый аромат. Прелая опавшая листва пахла осенью и тленом. И поверх всего этого — едкая вонь горелого топлива, которую источали автомобили.

Люди проходили мимо. Много людей. Одетые странно, в основном в тёмные или серые одежды простого кроя. Некоторые держали у уха маленькие плоские коробочки и что-то говорили в них. Никто не смотрел на меня. Точнее, смотрели, но как на пустое место. Скользили взглядом и отводили глаза. Лишь один прохожий, пожилой мужчина с тяжёлой тростью, брезгливо поморщился и обошёл меня стороной.

Я медленно, цепляясь за непонятные ощущения, поднялся на ноги. Тело не слушалось. Руки дрожали. Я поднёс их к лицу и замер.

Это были не мои руки.

Широкие кисти с длинными пальцами. Кожа молодая, но уже огрубевшая — с въевшейся в складки грязью. Обломанные ногти. Отсутствие боевых шрамов и магических меток. На левом запястье — синяк, свежий, багрово-синий. Я сжал и разжал пальцы — они двигались с едва заметной задержкой, словно не до конца мне подчиняясь.

Сознание пронзила мысль: я в чужом теле.

Я опустил взгляд ниже. Одежда была мне незнакома. Какая-то серая хламида не по размеру, больше похожая на мешок с прорезями для рук. На ногах рваные башмаки неопределённого цвета. От всей этой рванины разило застарелым потом, мочой и чем-то кислым. И явно не моим.

Я попытался пробудить Дар — простое, рефлекторное движение, которое за столетия стало частью меня. Мысленно потянулся к солнечному сплетению, туда, где всегда жило тепло магической энергии.

Ничего.

Пустота.

Даже не пустота — хуже. Тупая, ноющая боль, как от давно атрофировавшейся мышцы, которую вдруг заставили работать.

Бродяга. Я вселился в тело бродяги. В чужом мире. Без магии. Без Дара. Без всего, что делало меня Верховным.

— Эй, алкаш! — раздался грубый окрик за спиной. — Ты чего тут раскорячился? С дороги!

Я хотел обернуться, но тело не успело. Тяжёлый удар пришёлся по рёбрам, сбивая дыхание и сгибая пополам. Я пошатнулся, попытался удержаться на ногах, и в этот момент второй удар, ногой в высоком чёрном ботинке со шнуровкой, прилетел мне в голову. Висок пронзила острая вспышка боли. Перед глазами всё поплыло, звуки улицы стали далёкими и глухими.

— Шагай давай отсюда, пьянь подзаборная! — презрительный голос раздался где-то над самым ухом.

Я попытался что-то ответить, поднять руку, защититься, но тело окончательно отказалось слушаться. Ноги подкосились. Асфальт стремительно надвинулся на лицо, и мир погас.

Последним, что я услышал, прежде чем провалиться во тьму, был чей-то далёкий, искажённый голос, прозвучавший будто сквозь толщу воды:

— Интересно, долго он так протянет?

Глава 2

Холод.

Первое, что я почувствовал — холод, пробирающий до костей. Не тот, что бывает на вершине горы или в ледяных пустошах, а сырой, подвальный, пропитанный запахом плесени и почему-то карболки. Я лежал на чём-то жёстком и деревянном. Каждая косточка в теле ныла, мышцы затекли так, будто меня долго били или я долго лежал в одной позе.

С трудом разлепил глаза. Потолок. Низкий, выкрашенный в грязно-белый цвет, со ржавыми потёками в углу. Люминесцентная лампа под самым потолком мерзко жужжала, издавая прерывистый, дёргающийся свет.

Медленно, очень медленно сел, превозмогая головокружение и тупую боль где-то в основании черепа. Огляделся.

Я находился в небольшом помещении. Стены, выкрашенные всё той же облупившейся зелёной краской. Окно под потолком, забранное частой решёткой, пропускало слабый серый свет. Судя по всему, то ли раннее утро, то ли пасмурный день. Жёсткая деревянная скамья, на которой я сидел, тянулась вдоль всей стены. Рядом, в двух шагах от меня, полулежал и негромко храпел какой-то мужик в грязной рваной куртке. От него разило перегаром и немытым телом.

Пахло здесь отвратительно. Хлорка, которой недавно мыли пол, смешивалась с запахом застарелого человеческого пота, мочи и чего-то ещё — кислого, больничного. Карболка. Слово снова всплыло в голове. Как и много других слов в этом проклятом месте.

Я перевёл взгляд на свои руки и вздрогнул. Это снова были не мои руки. Те, что я видел в прошлый раз, на асфальте. Все те же тонкие запястья и широкие ладони с длинными пальцами. На костяшках — свежие ссадины. Под ногтями — грязь. Я сжал и разжал кулак. Пальцы слушались лучше, чем в прошлый раз, но всё равно с какой-то задержкой, словно передаточный механизм был расшатан.

Я опустил взгляд на одежду и замер. Теперь на мне был синий пиджак с эмблемой на груди. Красный щит с золотой каймой. Двуглавый орёл. Под щитом — вышитая золотом надпись. Я наклонил голову, чтобы прочесть: «Российская империя, г. Калуга, муниципальная гимназия №…». Дальше, по-видимому, должен был идти номер, но цифры были стерты. Ну хорошо, что не те обноски, что при прошлом пробуждении.

Гимназия. Учебное заведение. Я ученик? В этом мире?

Я осторожно ощупал лицо, провёл ладонями по волосам. Короткая стрижка. Молодое лицо, ещё по-юношески угловатое. Никакой щетины. И опять никаких шрамов, и меток. Лет семнадцать, не больше.

Скрипнула дверь. Я резко повернул голову.

В помещение вошёл человек в синей форме. Высокий, подтянутый, с военной выправкой. На груди — такой же двуглавый орёл. На плечах какие-то знаки различия. Погоны – догнало меня чужое знание. Фуражка с лакированным козырьком низко надвинута на лоб. Тяжёлый взгляд из-под бровей. В руке — планшет с какими-то бумагами.

Он остановился напротив меня, смерил взглядом с головы до ног и обратно. Потом перевёл взгляд на храпящего мужика, поморщился и снова посмотрел на меня.

— Очухался, гимназист? — голос у него был глухой, усталый, без злобы, но и без капли сочувствия.

— Ну, давай, поднимайся. Пойдём, поговорим.

Он развернулся и, не оглядываясь, вышел в коридор. Я медленно, держась за стену, поднялся со скамьи. Ноги держали плохо. Тело было не просто уставшим, оно было битым. Каждое движение отдавалось болью где-то под рёбрами. Я ещё не знал, откуда эти синяки, но уже понимал, досталось этому телу крепко.

Коридор был длинный, узкий, с рядом дверей по обеим сторонам. Где-то далеко хлопнула дверь, послышался чей-то крик, быстро стихший. Человек в форме остановился у одной из дверей, открыл её и кивнул мне:

— Заходи.

Я вошёл в маленький кабинет. Стол, два стула, шкаф с папками. На стене — портрет мужчины в военном мундире с орденами. Император, — безразлично подсказала память. На соседней стене — карта Российской империи. Я скользнул по ней взглядом. Огромная территория от каких-то «западных губерний» до «Тихого океана».

— Садись, — человек в форме указал на стул напротив стола.

Я сел. Он устроился напротив, раскрыл планшет, достал ручку.

— Фамилия?

Я молчал. Память, которая только что услужливо подкинула мне слово «император» и название океана, на этот вопрос ответа не дала. Я знал, что я гимназист, знал, что это город Калуга, но фамилию, имя, адрес — ничего этого я не помнил. Точнее, помнил, но где-то глубоко, на уровне рефлексов, а вытащить на поверхность не мог.

— Фамилия, я спрашиваю. Ты что, язык проглотил? — повторил он с нажимом.

— Ковров, — сказал я первое, что всплыло в голове.

— Имя?

Я замялся. Память снова подвела.

— Владимир, — наконец выдавил я, надеясь, что не ошибся.

— Отчество?

Я молчал. Человек в форме оторвал взгляд от бумаг и пристально посмотрел на меня.

— Ты что, пьяный? — спросил он с лёгким удивлением. — Или обкуренный? Давай-ка, дыхни.

Он привстал, перегнулся через стол и приблизил лицо к моему. Я смотрел на него, не отводя глаз, и молчал. Дыхание моё, судя по всему, было чистым — по крайней мере, запаха алкоголя он не учуял.

— Не пьяный, — констатировал он, опускаясь обратно на стул.

— Тогда что? Может, по голове получил? Выглядишь, как будто тебя стадо мамонтов топтало.

— Не помню, — честно ответил я.

Это было правдой. Я действительно не помнил, что случилось с Ковровым до того, как я занял его тело.

Человек в форме вздохнул, отложил ручку и сложил руки на столе.

— Значит так, гимназист. Ты был задержан нарядом полиции вчера вечером в районе вокзала. Без документов. В грязной, рваной одежде. Спал на лавке в зале ожидания. На вопрос, кто ты и откуда, нёс какую-то ахинею про Империум, сопряжённые миры и Верховного мага. Дежурный решил, что ты либо пьяный, либо под наркотой, либо сбежал из психушки. Тебя доставили сюда. Всю ночь ты проспал в обезьяннике. Сейчас утро. Анализы ничего не показали. Даже если в тебе что-то и было, ты уже точно протрезвел. Так что я задаю тебе вопросы, а ты мне на них отвечаешь. Чётко. Ясно. Без фантазий. Понял?

Я кивнул, лихорадочно соображая. Вокзал. Ночлег. Ахинея про Империум. Значит, я был в этом теле ещё вчера и говорил что-то такое, чего местные не поняли. А потом сознание отключилось, и я очнулся уже сегодня.

— Адрес? — снова спросил человек в форме.

Я молчал. Память Коврова упорно не желала выдавать эту информацию.

— Адрес, Ковров. Где ты живёшь? Улица, дом, квартира.

— Не помню. Удар был… по голове. Я правда не помню. — снова повторил я, уже начиная злиться на собственную беспомощность.

Человек в форме долго смотрел на меня, барабаня пальцами по столу. Потом снова вздохнул и поднялся.

— Ладно. Посиди пока здесь. Я пробью тебя по базе. Если ты действительно гимназист, а не залётный гастролёр, — найдём твоих родителей, и они тебя заберут. А пока — в камеру.

Он взял меня за плечо, рывком поднял со стула и вывел обратно в коридор. Мы прошли мимо нескольких дверей, пока не остановились у одной — тяжёлой, обитой железом, с маленьким зарешечённым окошком.

— Заходи, — он открыл дверь и подтолкнул меня внутрь.

Камера была маленькая и пустая. Голые бетонные стены, исписанные какими-то каракулями. Узкая деревянная лавка у стены — и больше ничего. Тусклая лампочка без плафона свисала с потолка.

— Сиди тихо. Если будешь буянить — наденем наручники, — бросил он, закрывая дверь.

Дверь захлопнулась. Лязгнул замок. Шаги удалились по коридору и стихли.

Я остался один.

Медленно опустился на лавку, обхватил голову руками и закрыл глаза. Всё тело болело, голова гудела, мысли путались. Я Верховный маг Империума Сопряжённых миров, Первый Бессмертный, Владыка тысячи миров — сижу в полицейской камере какого-то провинциального города Российской империи, в которую никогда не слышал, в теле избитого подростка, и ничего не могу с этим сделать.

***

Ещё минуту назад кроме него в зале никого не было. Но тут пламя свечей едва колыхнулось, воздух у высокого, в несколько человеческих ростов, стрельчатого окна сгустился — и в помещении появился другой.

Невысокий, весь какой-то округлый гость расшаркался и, сдёрнув берет, согнулся в глубоком, почтительном поклоне. Берет, зажатый в руке, при этом почти подметал пол:

- Разрешите выразить вам глубочайшее уважение, Ваше Сия…

- Не надо имён и титулов, достопочтенный. Как это ни банально звучит, но мы с вами знаем: и у стен бывают уши. И пока мы не победили, эти уши, увы, скорее всего, принадлежат не нашим верным слугам.

Толстяк попытался скрыть иронию за удивлённым выражением лица:

- Как? И даже здесь, в оплоте нашего правого дела, нам следует опасаться врагов и шпионов?

Хозяин с нескрываемым презрением посмотрел на гостя:

- Не надо иронизировать, милейший. Пока мы не одержали победу, надлежит строжайше соблюдать меры предосторожности и чётко выполнять всё, что намечено.

- Так мы вроде и делаем, — толстяк с тревогой посмотрел на хозяина.

Хозяин — мужчина огромного роста, с жёстким, словно вырубленным из камня лицом человека, привыкшего повелевать, — встал с похожего на трон кресла и медленно зашагал из угла в угол.

Каждый раз, когда он проходил мимо толстяка, гость почтительно разворачивался в его сторону и всем своим видом изображал безмерную преданность.

Наконец великан остановился перед толстяком и, почти нависая над ним, посмотрел в его маленькие, но светящиеся глубоким умом глаза:

- Если бы всё делалось, как намечено, этого разговора бы не состоялось. Неужели не ясно?

Глаза великана вспыхнули красным огнём, из глотки донёсся приглушённый рык.

Округлый коротышка поёжился, на лице его промелькнул страх. Но он сразу как-то весь подобрался, отвёл взгляд, сделал шаг назад и оглянулся. Заметив недалеко от хозяйского трона небольшое кресло, он направился к нему. Удобно устроившись в кресле под удивлённым взглядом хозяина, коротышка произнёс:

— Глубокоуважаемый, мы с вами занятые люди. У нас осталось мало времени до решающей битвы, поэтому я готов вас внимательно выслушать.

Великан одним резким движением преодолел расстояние до кресла, схватил толстяка за грудки и поднёс его лицо к своему. Он очень старался сдержать ярость, чтобы не разорвать коротышку на месте. Толстяк был ему ещё нужен. Более того — он был одним из ключевых звеньев всех ближайших событий.

- Ты зачем хотел его убить до сражения? Ты же понимаешь: без него сражение не состоится, а значит, и нашей победы не будет. А без победы мы не обретём власть над всем Империумом.

Толстяк с ужасом взглянул на великана, весь сжался, втянул голову в плечи — и… через мгновение в руках у великана никого не было. А толстяк стоял у окна и, затравленно озираясь, пытался одёрнуть на себе задравшуюся куртку.

Хозяин замка удивлённо посмотрел на свои руки, усмехнулся, брезгливо отряхнул их и спокойно направился к трону.

Опустившись на трон, он взглядом указал толстяку на кресло, из которого только что его вытряхнул и произнёс только одно слово:

- Итак?

Толстяк, кланяясь на каждом шагу, бочком просочился на указанное место, уселся, вытер руки о штанины и выдавил:

- Никто не собирался его убивать.

Великан иронично приподнял бровь, но молча ждал продолжения.

- Я только хотел проверить, как сработает перенос.

- Перенос?

Видя, как выражение недоумения на лице хозяина сменяется пониманием, а потом яростью, коротышка, выставив руки ладонями вперёд, затараторил:

- Мне надо было только проверить. Ведь раньше такого никто не делал. А если не получится в решающий момент? Я должен был убедиться. Я лишь на мгновение его туда отправил — и тут же вернул. Опасности не было!

- Не было? А если бы в это время твоя магическая связь с его логовом прервалась? Его замок на скале защищён от внешней магии, как ни один другой. Я годы потратил на создание этого канала — чтобы знать, что творится внутри дома нашего врага. Этот проход тоньше волоса и мог прерваться в любую минуту. А ты через него опыты по переносу ставишь. А если бы его в это время голем добил?

Толстяк чувствовал, как в голосе хозяина вызревает новый приступ ярости.

- Но там же была она! Она спасла его.

- Повезло. И кстати, что это за нового голема ты поставил ему для тренировки? Ему пришлось изрядно потрудиться? — едва успокоившийся великан вновь стал заводиться.

- Чтобы совершить перенос, нужно, чтобы переносимый был достаточно возбуждён или, наоборот, ослаблен. Чуть более сильный, чем обычно, голем — идеальный возбудитель, — усмехнулся толстяк.

- И здесь тебе повезло, — толстяку показалось, великан тоже вот-вот ухмыльнётся в ответ, но тот любезным тоном, не обещающим ничего хорошего, продолжил: — Ты ведь знаешь, что я обещал важному для меня человеку: враг доживёт до битвы.

Толстяку, несмотря на страх, хотелось язвительно ответить: — знаем, мол, кто этот важный человек, — но он молча кивнул.

Не дождавшись ответа от толстяка, гигант спросил:

- Когда вернешь его на этот раз?

- В ближайший удобный момент, как только он будет на пике своей формы или, наоборот, на ее дне. Но точно до битвы успею.

- То-то же. Свободен пока. И чтобы без ошибок, — гигант величественным жестом отпустил толстяка.

***

На следующий день настроение допрашивавшего меня полицейского переменилось.

Страж порядка в очередной раз перелистнул бумаги в планшете, пробежал глазами по строчкам и захлопнул папку. Я видел, как желваки заходили под его скулами.

— Значит так, гимназист. Мне надоело. Ты мне сейчас чётко и ясно говоришь: что ты делал ночью на вокзале, почему без документов, и кто тебя так отделал. Или я оформляю тебя по всей строгости. Сопротивление при задержании, нападение на сотрудника полиции, подозрение в употреблении наркотических веществ. Понял, к чему это приведёт?

Я молчал. Не потому, что не хотел отвечать — я действительно не знал. Память Коврова, которая до этого услужливо подбрасывала обрывки знаний об этом мире, сейчас была молчалива как камень. Что он делал на вокзале? Кто его избил? Почему он оказался без документов? У меня не было ответов.

— Молчишь? Ну хорошо. По-другому поговорим. — страж поднялся со стула.

Он сунул руку к поясу и отстегнул с крепления странный чёрный предмет. Небольшой, умещающийся в ладони, с двумя металлическими выступами на конце.

Я не знал, что это такое. Никогда в жизни не видел ничего подобного. Но тело Коврова знало. Я почувствовал это мгновенно, по тому, как напряглись мышцы живота, как перехватило дыхание, как волна ледяного ужаса прокатилась от затылка до пят. Память тела среагировала быстрее, чем я успел что-либо сообразить. Это было оружие.

— Стойте, — сказал я, выставляя перед собой раскрытую ладонь. — Я правда не помню. У меня провал в памяти.

— Провал в памяти? Знаю я эти провалы. Вот сейчас у тебя будет провал, а потом ты быстренько всё вспомнишь, — хмыкнул страж, делая шаг ко мне.

Он нажал кнопку на рукояти. Раздался сухой треск, и между двумя металлическими выступами заплясала голубоватая дуга электрического разряда.

— Электрошокер в двести тысяч вольт. Больно, но не смертельно. Зато память прочищает отлично — произнёс страж, видя мой взгляд.

Я попытался отступить, но позади была стена. Страж надвигался, и я видел его лицо усталое и почти равнодушное, лишь с каплей злобы. Ему было всё равно. Просто работа. И тормозящий ее очередной задержанный, который почему-то заупрямился и не хочет говорить.

Я мог бы попытаться выбить шокер из его рук. В моей прошлой жизни такое движение заняло бы долю секунды. Но сейчас, в этом теле, с этими дрожащими, слабыми руками, я не был уверен даже в том, что смогу увернуться. А если промахнусь, он вызовет подмогу, и тогда точно навесят на меня нападение на сотрудника полиции. Черт, интересно, откуда я знаю про это «навесят».

Я не знал законов этого мира, но интуитивно понимал, гимназисту, напавшему на стража порядка при исполнении, ничего хорошего не светит.

— Послушайте, — заговорил я быстро, пытаясь найти выход, — у вас же есть мои данные. Вы пробили меня по базе. Я гимназист, учусь в муниципальной гимназии. Зачем вам проблемы? Просто свяжитесь с моими родителями, и они подтвердят...

— Это я уже сделал. Мамаша твоя, трубку не берёт. А ты мне нужен сейчас, а не через два часа.

Он снова шагнул вперёд, сокращая расстояние между нами до вытянутой руки.

— Так, что-либо говоришь правду, либо я применяю спецсредство. У тебя три секунды.

— Я говорю правду! — мой голос сорвался на крик.

— Раз.

Я лихорадочно перебирал варианты. Драться, заведомо проигрышный вариант. Бежать — некуда. Звать на помощь — бессмысленно.

— Два.

Пытаться прорваться к двери? Там коридор, другие полицейские. Меня скрутят за секунду. Притвориться, что начался припадок? Вдруг сработает?

— Три.

Я не успел.

Страж сделал резкий выпад. Два металлических выступа коснулись моей груди чуть ниже ключицы. Раздался треск и две раскалённые иглы пронзили тело. Мышцы скрутило судорогой, да такой силы, что я выгнулся дугой и рухнул со стула. Перед глазами — сплошная белая пелена. Зубы сжались сами собой, прикусывая язык. Во рту появился металлический привкус крови. Запахло палёной кожей — моей собственной.

Я лежал на полу, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой. Тело не слушалось. Дыхание стало частым и поверхностным. Сердце колотилось где-то в горле.

— Убери его пока в камеру, — Пусть проспится. Может, к утру заговорит — раздался откуда-то сверху равнодушный голос полицейского.

Шаги. Скрип двери. Ещё чьи-то руки — грубо подхватили под мышки и поволокли по коридору. Я пытался цепляться за реальность, но тело не слушалось, а сознание уплывало, затягиваясь туманом.

Меня втолкнули в ту самую камеру, где я был раньше. Бетонные стены, лавка, лампа под потолком. Я рухнул на пол, не в силах даже доползти до лавки. Дверь захлопнулась. Лязгнул замок.

Я лежал, прижавшись щекой к холодному бетону, и пытался восстановить дыхание. Мышцы всё ещё подёргивались от пережитого разряда, в груди саднило, а перед глазами плавали цветные пятна. Пахло палёным — горелой тканью рубашки и, кажется, моей собственной кожей.

Прошло несколько минут. Или несколько часов — я не знал. Время текло иначе. Сердце постепенно успокаивалось, дыхание выравнивалось. Я попытался сесть и не смог. Руки не держали, ноги были как ватные.

И тогда я услышал голоса. За дверью. Два человека — один из них мой давешний страж. Второй — незнакомый, более низкий, вкрадчивый.

— Слышь, Зинченко, — говорил незнакомый, — а ты уверен, что это тот самый пацан?

— По базе пробил — он, — голос моего стража звучал глухо, через дверь. — Ковров Владимир.

— Ну, смотри. А то сам знаешь — если не тот, у нас будут проблемы. Те люди спустят с нас шкуру.

— А с чего им интересоваться каким-то гимназистом?

— Не знаю, — голос понизился почти до шёпота, но я всё равно разбирал каждое слово, — но мне звонили. Спрашивали про ночных задержанных. Конкретно — про подростков, которые несли всякую чушь. Знаешь, кто это был?

— Нет, не знаю.

— И правильно. Тебе не положено. Одно скажу, звонили из самой столицы. Сказали: если такой появится — сразу докладывать. И ничего с ним не делать без их ведома. А ты его шокером.

Повисла пауза.

— Так я ж не знал. Он молчал, я решил... — голос Зинченко прозвучал растерянно.

— Решил он. Короче. Я им доложу. А ты сиди здесь и жди. И чтобы ни один волос с пацана не упал до их приезда. Понял?

Дверь хлопнула. Шаги стихли.

Я остался лежать на холодном бетонном полу, глядя в облупившийся потолок, и переваривал услышанное.

Похоже мне надо отсюда выбираться. Дверь камеры заперта. Тело парализовано после шокера. Бежать некуда. Помощи ждать неоткуда. Я Верховный маг, проживший почти две тысячи лет, лежу в полицейском участке, и через несколько часов за мной приедут люди, которые, судя по всему, либо убьют меня, либо сделают что-то похуже.

И я понятия не имею, как из этого выбраться. Я не успел додумать.

Тьма начала наплывать снова — на этот раз медленно, мягко, словно заботливо укутывая в чёрное покрывало. Последней мыслью, перед тем как сознание окончательно погасло, было: «Если это конец — то какой же глупый...».

И где-то уж на самой грани бытия кто-то произнес:

- Смотрите, в какой интересный переплет попал Верховный! Жаль его возвращать, но герцог прав, битву без него нам не выиграть.

Глава 3

Очнулся я от скрипа двери.

Звук был резкий, протяжный. Так скрипит давно не смазанное железо. Я с трудом разлепил веки. Тело всё ещё не слушалось после электрошокера, мышцы ныли, в груди саднило. Голова была тяжёлой, будто налитой свинцом. Я лежал на том же холодном бетонном полу, куда рухнул несколько часов — или минут? — назад.

Дверь камеры распахнулась, ударившись о стену, и в проём хлынул свет из коридора. Я зажмурился, а когда снова открыл глаза, увидел, как в камеру заталкивают человека.

Нет, не человека. Гору.

Он был огромен. На голову выше любого из полицейских, что пытались с ним справиться. Плечи — шире дверного проёма, так что его заталкивали боком, с усилием, словно протаскивали шкаф через узкий коридор. Одет он был в жуткие обноски. На нем было не то пальто, не то плащ, сшитый из десятка разных кусков материи, всевозможных оттенков серого и бурого. Ткань на спине лопнула по шву и топорщилась, обнажая засаленную нижнюю рубаху. На ногах — растоптанные ботинки без шнурков, из которых торчали пальцы, обмотанные грязными тряпками. Вокруг него плыл запах — густой, многослойный: застарелый пот, дым костра, моча, что-то прокисшее. Запах человека, который давно не видел мыла и ночует там, где застанет ночь.

Но не одежда и не запах приковывали внимание. А то, как он двигался.

Руки у него были скованы за спиной наручниками — я разглядел тусклый блеск металла на запястьях, но это его, казалось, нисколько не стесняло. Трое полицейских пытались запихнуть его в камеру, а он сопротивлялся. Не просто упирался — он воевал.

Одного стража он отшвырнул плечом. Просто повёл корпусом, и тот отлетел к стене коридора, громыхнув амуницией.

Второй попытался подтолкнуть его сзади дубинкой. Гигант лягнул ногой, не глядя, попал в бедро, и полицейский, охнув, согнулся.

Третий, тот самый Зинченко, матерился сквозь зубы и пытался ухватить великана за ворот, но тот крутился, изворачивался, рвал ткань собственной хламиды и орал.

Орал он густым, рокочущим басом, от которого закладывало уши. Голос его, казалось, проходил сквозь стены, отражался от бетона, проникал в самые кости. Речь его была несвязной, смесь брани, угроз и каких-то странных присловий.

— Руки убери, крючок канцелярский! — ревел он на Зинченко. — Ты на кого хвост поднял, падаль мундирная? Я тебя в узел завяжу и в унитаз спущу! Я сержант ВДВ, а не бомж подзаборный! У меня награды есть, а вы меня в обезьянник как скотину!

При этом он напирал грудью, и полицейские отступали, хотя их было трое, а он один, и руки у него были скованы. Но его напор, его физическая мощь и какой-то животный, неконтролируемый гнев заставляли стражей порядка пятиться.

— Да заткнись ты, сержант хренов, — прохрипел Зинченко, уворачиваясь от плевка. — В четвёртый раз тебя забираем, и каждый раз одно и то же. Какой ты сержант? Ты бомж, алкаш и дебошир!

— Я сержант ВДВ Сидорчук! — взревел гигант. — Пять командировок, две контузии, крест за мужество! А ты кто? Крыса тыловая! Я на твоей могиле спляшу, когда время придёт! Дай мне только руки освободить — я из тебя душу вытряхну!

Он рванулся с такой силой, что двое полицейских, державших его за плечи, пошатнулись. Зинченко выругался и махнул рукой кому-то в коридоре. Подбежал ещё один страж — уже вчетвером они навалились на гиганта, упёрлись, как грузчики в неподъёмный ящик, и с матом, криками и хрипом всё-таки втолкнули его в камеру.

Великан влетел внутрь, сделал два шага, споткнулся о собственную хламиду и рухнул на бетонный пол. Камера содрогнулась. Казалось, упала не человеческая туша, а мешок с камнями. Он тут же попытался встать, но руки, скованные за спиной, мешали. Он перекатился набок, потом на живот, подтянул колени к груди, извернулся, пропуская скованные руки под ногами — с удивительной для такого огромного тела гибкостью и сноровкой. Теперь руки у него были спереди. Он сел, прислонившись к стене, тяжело дыша, и оглядел камеру мутным, но цепким взглядом.

— Открой! — рявкнул он, и я не сразу понял, что он обращается не ко мне, а к полицейским.

Он просунул свои скованные руки в открытое окошко двери. С той стороны лязгнул ключ, и наручники упали на пол коридора. Зинченко подобрал их, буркнул что-то неразборчивое и захлопнул окошко.

— Сиди тихо, сержант. Проспись там. Завтра отпустим, как обычно, — донеслось из-за двери.

— Я тебе не сержант, — уже спокойнее, но всё ещё с угрозой произнёс гигант. — Я для тебя — господин сержант. Запомнил?

Ответа не последовало. Шаги удалились по коридору и стихли.

Великан остался сидеть, прислонившись спиной к стене. Он потёр запястья, на которых остались красные следы от наручников, сплюнул на пол и перевёл взгляд на меня. Глаза у него были светлые, почти прозрачные, но смотрели они тяжело, из-под набрякших век, с тем особым выражением, какое бывает у людей, повидавших такое, чего другим лучше не видеть.

— А ты чего разлёгся, гимназист? — прогудел он, разглядывая мою измятую синюю форму. — Побили, что ли?

Я с трудом сел, опираясь на дрожащие руки. Каждое движение отдавалось болью.

— Побили, — ответил я коротко.

Он хмыкнул, достал из складок своего бесформенного одеяния пачку мятых сигарет, повертел в пальцах и убрал обратно.

— За что?

— За правду.

Он посмотрел на меня долгим, оценивающим взглядом. Потом кивнул — не мне, а каким-то своим мыслям.

— За правду всегда бьют, — сказал он негромко, уже без прежнего рёва. — Я вот тоже за правду пострадал. Сержант ВДВ Сидорчук. Слышал про таких?

Я покачал головой. Он усмехнулся, показав щербатый рот.

— И правильно. Уже никто не слышал.

Он тяжело поднялся, сделал два шага до лавки и рухнул на неё всем своим огромным телом. Лавка жалобно скрипнула, но выдержала. Сидорчук повернулся лицом к стене, подтянул колени к груди, насколько позволяло его брюхо, и затих.

Я уже решил, что он заснул, когда он вдруг резко, одним движением перевернулся на спину и уставился на меня. Взгляд его из мутного стал острым, цепким. Он смотрел на моё лицо, на мою форму, на эмблему гимназии — и в его глазах загоралось что-то нехорошее. Узнавание. Сначала неуверенное, потом всё более явное.

— Погоди-ка. Погоди-ка, погоди-ка... — прогудел он, медленно садясь на лавке.

Он поднялся. Теперь он не казался пьяным или уставшим. Он двигался мягко, по-звериному, и в его светлых глазах плясали злые огоньки.

— Это ты. Ты. Вчера. У меня. Свистнул. Форму. — произнёс он, и голос его упал до шёпота, отчего стал только страшнее.

Я не успел ответить. Не успел даже осознать смысла его слов. Он бросился на меня.

Это был не удар — это был натиск. На меня обрушилась стена из мышц, костей и ярости. Огромные ручищи сгребли меня за грудки, рванули вверх и швырнули через всю камеру. Я пролетел метра два и врезался спиной в бетонную стену. Из лёгких вышибло воздух. Перед глазами поплыли круги.

— Я тебя, падаль, всю ночь искал! — ревел Сидорчук надвигаясь. — Ты у меня свою форму спёр, гнида гимназическая! Я её честно с тебя снял, а ты обратно нацепил!

Он снова схватил меня — на этот раз за плечо — и крутанул вокруг оси. Я попытался вывернуться, но тело не слушалось. Мышцы всё ещё помнили электрошокер — любое резкое движение отзывалось судорогой. Я не столько дрался, сколько уворачивался, и то плохо. Чужое, избитое, обессиленное тело реагировало на полсекунды позже чем нужно.

Сидорчук махнул кулаком, я упал на колени. Кулак просвистел над головой, врезавшись в стену. Он взвыл от боли, потряс рукой и снова пошёл на меня.

— Стой! Я ничего не помню! Я не знаю, что было вчера! — прохрипел я, отползая в угол.

— Не знаешь он! — он пнул меня ногой в рёбра. Я скрючился, захлёбываясь болью.

— А кто тогда мою добычу уволок? Кто форму свою назад стырил, пока я спал? Там, в подворотне, больше никого не было! Только ты и я! Вот же она на тебе. Как только умудрился.

Я перекатился вбок, уходя от следующего удара. Его ботинок грохнул по бетону в том месте, где только что была моя голова. Я попытался встать, но ноги подкосились, и я снова рухнул на пол. Сидорчук навис надо мной, перекрывая свет.

Вот, значит, как. Теперь понятно, почему вчера я был в обносках бродяги, а сегодня — в гимназической форме. Этот самый Сидорчук ограбил Коврова в подворотне, снял с него одежду, а потом, когда полиция нашла меня на асфальте, на мне было его рваньё или то, что он дал мне с барского плеча. А сегодня я снова в форме.

Значит, после первого переноса что-то произошло, и я каким-то образом вернулся к тому моменту, когда я её уже у него забрал.

Объяснить это сержанту ВДВ с двумя контузиями было решительно невозможно.

— Я... — начал я, но договорить не успел.

Огромный кулак врезался мне в нос. Хрустнуло. Лицо залило горячим. Перед глазами вспыхнуло красным, а потом всё завертелось и понеслось куда-то в сторону. Я падал — медленно, словно сквозь воду — и слышал, как где-то далеко лязгнула дверь.

— Сидорчук! — заорал голос Зинченко. — Ты что наделал, скотина! Тебе было сказано напугать пацана, чтобы он разговорился, а ты его угробил!

— Я не хотел! Он сам... я только разок... — растерянно прогудел сержант.

Голоса стали затихать, сливаясь в неразборчивый гул. А потом наступила тишина — глубокая, звенящая, какая бывает только на грани.

И в этой тишине прошелестел голос. Вкрадчивый, знакомый до дрожи, до ненависти, до скрежета зубов. Голос князя Френсиса:

— Вот теперь ты созрел, чтобы вернуть тебя домой. Надеюсь, в последний раз, а потом ты навсегда вернешься в низы этого занюханного мира.

Тьма.

***

Сражение шло уже несколько часов.

Пространство вокруг Мигидо пылало. Не огнём — чистой, дикой магией, выворачивающей мироздание наизнанку.

Магия, казалось, перестала быть бесплотной и превратилась в живую массу. Эфир буквально стонал от невозможности вместить энергию, выплеснутую бесчисленным количеством уничтоженных Даров.

Все заклятия, не достигшие цели, взрывали окружающий мир, разрывая его на части. Небо трескалось, как яичная скорлупа, обнажая клокочущую багровую пустоту. По полю гуляли смерчи, извергались водопады ливней, сыпались молнии. Потоки воздуха сметали людей и опрокидывали тяжёлые боевые машины.

В разрывах реальности время неслось вскачь, то и дело меняя направление — от прошлого к будущему и обратно. Если кто-то на мгновение попадал в такие разрывы, выходил оттуда глубоким стариком. Или не выходил вообще. Зато оттуда лезли мертвецы и чудовищные хищные сущности, не имеющие постоянной формы.

Мой передовой полк был разгромлен.

Но эта победа далась мятежникам нелегко. О мужество и стойкость воинов передового полка сточились отборные магические легионы противника. Пали десятки тысяч. Вместе с лучшими бойцами врага, их боевой магией и оружием, мой передовой полк уничтожил мысли и устремления вождей мятежников победить первым, обезоруживающим ударом. Но и сам пал почти полностью.

Потом был главный удар. Удар по основным силам. По моему левому флангу. Там у меня было сосредоточено чуть меньше воинов — они чуть меньше служили, чуть меньше были обучены. И оружие у них чуть проще. Самое слабое место моей армии.

Но я улыбнулся, потому что знал, куда будет нанесён удар врага.

И знал, что мятежники об этом знают. И они знали о том, что я знаю, что они знают. Но знания недостаточно.

Я с гвардией пришёл на помощь и возглавил оборону левого фланга. Чтобы у мятежников появился хотя бы призрачный шанс на победу, им пришлось задействовать все резервы.

И гвардии не стало.

От всех, кто был на левом фланге, осталась едва четверть. От врага — пятая часть. Но это в несколько раз больше, чем нас.

Весь окровавленный, едва держась на ногах, я сосредоточенно изучал надвигающегося противника. И думал.

Думал, что надо только выдержать этот последний удар, а дальше…

Впереди нёсся какой-то Изначальный. Ан нет… Не был он Изначальным. Давно потерявшим человеческий облик — да, но Изначальным — нет.

Предводитель мятежников, один из Основателей Первых Родов. Его звали…, впрочем, какая разница, как его когда-то звали. Сейчас он просто мятежник, называющий себя Восставшим.

Сгусток жуткой магической энергии, то и дело обретавший формы разных чудовищ, готовился размазать меня по земле.

Я с трудом поднял свой меч. Тот, почувствовав очередную схватку, запел Песнь Крови.

Пространство вокруг разверзлось, и на меня обрушилась лавина чужого ужаса. Вслед за ужасом накатили вялость и апатия. Но нет, врёшь — этим нас не возьмёшь.

Мой меч, описав полукруг, опустился на то, что когда-то было человеком. Нечто, бывшее сейчас помесью скорпиона и ехидны, развалилось пополам.

Меня обдало волной удивления и чего-то ещё… Я сосредоточился, направил остриё своего Дара внутрь сгустка враждебной энергии — и почувствовал ледяной страх мятежника.

Внезапно время замерло, и всё кругом пошло трещинами, словно разбитое стекло. Люди, сражающиеся с тварями, животные, механизмы, небо, деревья — всё превратилось в осколки. И сквозь эти осколки на меня стремительно летело скорпионье жало только что разрубленной твари.

Чёрт. Где же Бессмертные рода с подмогой? Где отец Вики с резервным полком? Могут ведь и не успеть.

Я поднял меч перед собой и протянул его лезвие сквозь все миры, готовясь принять на него это вневременное жало. Ещё мгновение — вот оно и…

Всё вокруг внезапно подёрнулось дымкой, в голове что-то разорвалось — и наступила тьма.

Когда я медленно открыл глаза — кругом был туман. Сквозь эту пелену проступали неясные контуры причудливых зданий. Тех самых, что я видел, когда потерял сознание, сражаясь с големом.

Бесчисленные огни расплывались бесформенными пятнами. Звуки улицы доносились так, будто уши у меня были чем-то забиты. Запахи, наоборот, были отчётливы. Сильнее всего пахло прелой листвой и почему-то отхожим местом.

Внезапно я почувствовал болезненный тычок в спину. Едва удержался на ногах. Помочь удержать равновесие руками не удалось, — руки были скованы за спиной. Железом, но каким-то лёгким.

— Давай! Шагай, шагай! А то ишь ты, дебоширить он собрался. Сейчас в обезьяннике посидишь, подумаешь над своим поведением.

— Чёрт, только как его, такого грязного, в машину сажать? Он ведь нам всю её уделает.

— Ничего, сержант, веди! Как уделает — так сам и отмоет. Куда денется!

Я покрутил головой. Рядом со мной шли двое в форме. На плече и на странного вида головном уборе у каждого были изображены двуглавые орлы. Фигуры стражей довольно ясно проступали сквозь туман. Лица же, наоборот, расплывались — словно туман специально их скрывал.

Тот, что шёл чуть позади и держал меня за скованные руки, сразу мне не понравился. Какой-то плюгавый и суетливый, он то и дело тыкал странно гибкой палкой мне в спину. Не ради дела, чтобы подогнать, а потому что ему нравилось. От него жутко воняло застарелым потом. Но не тем, что появляется у ремесленника или крестьянина после напряжённого трудового дня. От стража воняло так, что было ясно: ему просто лень мыться.

Второй был на целую голову выше первого. Хотя лица его видно не было, но фигура и походка сразу давали понять, кто здесь власть.

Хотя это место уже не вызывало такого удивления, как в первый раз, но почему нарушителей здесь сажают в обезьянник, мне было непонятно. И что я нарушил — тоже не известно. Но сидеть с обезьянами не очень хотелось. Уверен, здесь есть гораздо более интересные способы потратить время.

Так что начнём с первого. Я резко остановился. Идущий за мной страж налетел на меня сзади. Я резко опустил подбородок, потом также резко откинул голову назад. Удар получился смазанным, но сильным. Мелкий страж отпустил мои кандалы и схватился за нос.

Недолго думая, я со всей прыти налетел на второго стража. Тот отшатнулся в сторону. Не сбавляя скорости, я побежал по улице, рассчитывая скрыться за ближайшим поворотом.

Бежать в кандалах было очень неудобно. Но я старался изо всех сил. Однако чего-то мне не хватало. Наконец понял. Я уже трижды пытался сбросить кандалы. Они были обыкновенные. Без магии. Чтобы освободиться от них, достаточно капли Дара — по сути, желания. Но нет. Не получалось. Я не чувствовал Дара.

До угла дома оставались считаные шаги, когда две раскалённые иглы пронзили мне спину. Всё тело скрутило судорогой. Падая, я заметил, как от здорового стража ко мне тянутся две нити, похожие на молнии. И сознание опять погасло.

Я стоял на одном колене и, опираясь на сломанный меч, пытался встать. Не получалось. Глаза были залиты кровью. Левая рука висела безвольной плетью. Помятые доспехи покрывала какая-то мерзкая на ощупь слизь. Вонь от неё тоже соответствовала.

Передо мной лежало отрубленное жало скорпиона, почему-то похожее на кусок ржавого железа. Вокруг всё было усеяно следами недавней битвы. Изрубленные и искорёженные тела людей и чудовищ переплелись между собой в немыслимых сочетаниях. Остатки магических механизмов догорали, безбожно чадили, то и дело пытались встать, чтобы продолжить сражаться. Со всех сторон слышались стоны раненых и умирающих. И над всем этим с криком кружили вороны и почему-то крылатые ящеры. Хищные, наверное.

Наконец, мне с трудом удалось встать. Первым делом я проверил Дар. Тот был в наличии, но отозвался как-то вяло и неохотно. Устал от битвы, подрастратился. Впрочем, его энергии хватило бы, чтобы вернуть мне здоровье.

Я аккуратно попытался начать восстанавливаться. Не тут-то было. Удалось только снять боль. А дальше чьё-то внешнее воздействие мешало запустить регенерацию.

За спиной раздалось тревожное ржание.

Рукой, сжимающей меч, я откинул со лба пропитанную кровью прядь. Обернулся.

В десяти шагах от меня застыл небольшой конный отряд. Неполная сотня. Наша сотня. Впереди на конях сидели трое: Эйван, Виктория и князь Френсис.

— Ты едва не опоздал, Эйван, — я едва улыбнулся.

— Я пришёл вовремя.

— Ваша Светлость! — просипел я.

— Что? — герцог Аргенский слегка тронул коня и даже наклонился в седле, чтобы лучше слышать.

— Ты забыл добавить: «Ваша Светлость»! — сипло рыкнул я.

Конь герцога отпрянул, и тому потребовалось несколько мгновений, чтобы успокоить животное.

— Я пришёл вовремя, ваша Светлость! — процедил Эйван сквозь зубы.

— Милый, мы ударили вовремя и сражались изо всех сил! — Виктория с тревогой и состраданием смотрела на меня. — От засадного полка осталась едва тысяча бойцов.

— Так что, Ваша Светлость, Вы победили! — Эйван, сидя в седле, изобразил поклон.

— Мы победили, мой друг, — едва стоя на ногах, проговорил я.

— Мы? Ну что Вы, Ваша Светлость! Победили Вы! — князь Френсис тоже выехал чуть вперёд. На лице его играла ехидная улыбка. — Правда, остались один. Вся ваша гвардия полегла. Но, безусловно, победили Вы. Наша победа ещё впереди. Взять его!

Ко мне подъехали несколько воинов, спешились и надели на меня силовые кандалы. Я пытался сопротивляться, пробудить свой Дар, но он реагировал вяло.

Князь Френсис, видя мои потуги, лишь улыбнулся:

— Не стоит нервничать, Ваша Светлость. После перемещения в этот мир Дар почти умирает. А вы там побывали уже дважды. Так что не тратьте силы.

— Ты снова отправлял его туда? Да ещё во время битвы? Френсис, ты идиот! А если бы мы проиграли? — герцог Аргенский почти наехал конём на коня князя.

— Тише, Эйван, тише. Да, отправлял. А как бы я, по-твоему, с ним справился? — князь едва заметным движением поводьев заставил своего коня попятиться от напирающей громады Эйвана. — У него Дар сильнее всех Даров в Империуме. Ты получил, что хотел, так что хватит орать.

Князь Френсис снова посмотрел на меня и бросил:

— Вы арестованы, Ваше Сиятельство. И предстанете перед судом Основателей.

Глава 4

Я стоял посреди своего собственного зала для совещаний. Того самого, где собирал Совет Основателей перед сражением. Каменные своды, освещённые сотнями светильников, гобелены с изображениями побед минувших веков, огромный круглый стол из цельного мрамора — всё это теперь выглядело чужим. Как музейный экспонат, который больше не принадлежит тебе.

Суд шёл уже несколько часов. Все пятнадцать Глав Великих Родов Бессмертных занимали свои места. Моё место за столом не решился занять никто. Его просто убрали.

Я стоял, слушал речи Глав — от младшего к старшему — и думал, как выбраться из этой ситуации. И не находил выхода. Его просто не было.

Нет, меня не связывали кандалами и не пытали физически. Меня просто лишили Дара. Точнее — не давали восстановить его, накормив энергией из магического эфира.

Последние запасы магии я истратил на восстановление организма после битвы. Теперь стоял полностью здоровый, но с обессиленным и оттого ворчащим от недовольства Даром. Дар был настолько слаб, что его ворчание то и дело скатывалось в обиженное поскуливание. Этот скулёж мешал сосредоточиться.

С какой стороны ни посмотри на происходящее — выходило, что, сосредоточившись на внешнем враге, я недопустимо затянул решение по внутренним.

Увлёкся войной с мятежниками и пропустил, как зреет заговор в собственном доме. Старая, как мир, ошибка.

Хотя знал, видел, что происходит. Все Главы Великих Родов и, скорее всего, большинство Глав Новых Родов не хотят, чтобы инициация и Дар были доступны большинству людей. Не понимают, что чем больше инициированных одарённых, тем прочнее связи между мирами, тем мощнее Империум. Тем он стабильнее и тем динамичнее будет развиваться.

Они видят только угрозу своей власти. Для них Дар — это привилегия, а не право. Инструмент господства, а не благо. И я слишком долго закрывал на это глаза, убеждая себя, что после победы над Восставшими у меня будет время заняться внутренними делами.

Я думал, заняться этими Главами после уничтожения Восставшего, но не успел. Они занялись мной раньше.

Но ничего. Есть у меня умение, которое я приобрёл, изучая возможности Дара и магического эфира. Надо лишь время. Сколько они говорят? Уже более трёх часов.

Делая вид, что слушаю Глав, я проделывал огромную внутреннюю работу. Капля за каплей выкачивал магическую энергию из каждой клетки тела.

Тело постепенно становилось пустой оболочкой, и я чувствовал, как с каждой ушедшей каплей тяжелеют руки, немеют пальцы, тускнеет взгляд. Но Дар, наоборот, оживал. Постепенно, неохотно, но оживал.

Когда я накормлю свой Дар всей магической энергией, что содержит моё тело, появится шанс вырваться. Это будет непросто. Да, я потеряю выжатое до предела тело, но сознание обретёт свободу. Мне останется только найти новое тело.

Такие фокусы Бессмертные проворачивали, только имея сильный Дар и мощный приток энергии из магического эфира. Ну и подготовленное заранее тело. Это было обязательным условием.

Вне тела сознание Бессмертного могло существовать считаные мгновения. Я довёл этот показатель до часа. Столько у меня будет времени, чтобы найти только что умершего человека или схожее по размеру животное.

Но поиск тела — наименьшая из проблем. Битва только что закончилась, и лекарские, и похоронные команды только начали свою работу. Так что выбор свежих тел у меня будет. Нужно только ещё немного времени продержаться в этом теле — и продержать его вертикально.

Чтобы Бессмертные ничего не заметили. Хотя бы полчаса.

Начал говорить князь Френсис. Судя по всему, до конца судилища осталось совсем чуть-чуть. Я был почти готов.

- Итак, ты… - князь Френсис поднял глаза от свитка в руках, поймал мой взгляд, запнулся и поправился: — Итак, Ваша Светлость. Трибуналом Основателей и Глав Великих Родов, вы обвиняетесь в попытке узурпации власти в Империуме путём незаконного распространения искусства инициации Дара среди своих сторонников и неподготовленных подданных Империума. Есть ли у вас что сказать в своё оправдание?

Вот как они вывернули обвинение. Узурпация, неподготовленные подданные. Впрочем, всё это неважно. Всё это слова напуганных аристократов, боящихся потерять сакральное право на магию и бессмертие.

Мне сейчас важно вырваться.

Моё тело, потерявшее уже почти всю энергию, превратилось в неподъёмную ношу. Стоило огромных усилий удерживать его вертикально. Я выпрямился, обвёл почти уже ничего не видящим взглядом собравшихся. Ухмыльнулся.

Высказались все Бессмертные. Только Эйван и Виктория молчали. Что ж, промолчу и я. Это будет лучший ответ судилищу. Всё равно осталось немного.

Князь Френсис с минуту выжидательно смотрел на меня. Не дождавшись ответа, произнёс:

— Высокочтимое собрание, Его Светлость не желает ничего говорить в свою защиту. Таким образом, прошу проголосовать за то, чтобы считать Его Светлость виновным по всем пунктам обвинения.

Сказав это, князь Френсис первым поднял руку. За ним подняли руки все Бессмертные. Предпоследним поднял руку Эйван. Последней, мгновение поколебавшись, — Виктория.

Медленно поднимая руку, герцогиня всячески избегала смотреть на меня. И всё же я разглядел в её глазах затаённые боль, страх и… надежду. Надежда появлялась в её глазах, когда она смотрела на отца.

Её боль и страх понятны. Молодой девушке, живущей свою первую жизнь, тяжело в окружении Бессмертных. Среди проживших тысячелетия поневоле почувствуешь себя одинокой. Но вот интересно: на что надеется Виктория.

— Единогласно, — удовлетворённо произнёс князь Френсис. — Теперь прошу проголосовать за избрание меры наказания для осуждённого. Напоминаю уважаемому Собранию, что мера наказания должна быть также избрана единогласно.

Князь медленно обвёл Бессмертных суровым взглядом и остановил его на мне. Его глаза слегка сузились, ничего не выражавшее лицо на мгновение дрогнуло в приступе торжества и ненависти.

— Предлагаю приговорить к смертной казни. Кто за — прошу поднять руки.

Слова будто повисли в гробовой тишине. Казалось, само время замерло. Главы Родов напряглись в своих креслах. Даже светильники на стенах, казалось, притушили своё пламя.

И только хищный взгляд маленьких глаз Френсиса снова заскользил по Бессмертным. И Главы Великих Родов — эти бесстрашные, могучие воины, столетия, проведшие в битвах с Изначальными и только что разгромившие чудовищного врага, — ёжились и опускали глаза под взором князя. И медленно тянули руки вверх. Или они действительно верят, что я — угроза? Или просто устали от тысячелетнего правления одного Верховного?

Я с интересом и некоторым удивлением наблюдал за этой сценой. Неужели все настолько боятся князя, что готовы проголосовать за смертную казнь даже вопреки чувству самосохранения?

Да, я даже соглашусь: князь Френсис, конечно, великий маг. Пожалуй, величайший после меня.

Особенно в его пользу говорит моё попадание в неизвестный мне мир. То, что это были проделки князя, я не сомневался. И это меня тревожило.

Получалось, маленький, толстенький, тщательно скрывавший свою зависть ко мне, Френсис не терял времени зря.

Похоже, он тоже научился делать проходы между мирами. Правда, то, что он отправлял меня туда ненадолго и либо возбуждённого, либо ослабленного, несколько успокаивало. Судя по всему, открывать их он мог на мгновения. Но лиха беда начало. Магия его неимоверно возросла. И с этим надо будет что-то делать.

Сейчас же, после того как он захватил меня — пусть и истощённого битвой, — многие из Глав сочли его самым могущественным магом. Пусть. Но неужели страх перед его силой заставит их проголосовать за такой приговор?

Никто никогда не казнил Бессмертного. Даже в самые тёмные времена, даже во время войн с Изначальными, мы не переступали этой черты. Смерть Бессмертного от руки другого Бессмертного — это не просто убийство. Это уничтожение тысячелетней истории, знаний, опыта. Это прецедент.

Приговорят к смерти одного — и уже ничто не помешает в следующий раз приговорить второго, третьего… Это же понятно. Но под его взглядом руки одна за другой тянулись вверх.

Руки подняли все. Кроме Эйвана и Виктории.

— Все проголосовали кто хотел? — Френсис долго и выжидательно смотрел на герцога Аргенского.

Герцог молча поднялся со своего места. Рядом величественно встала Виктория.

На волевом, с квадратным подбородком лице Эйвана играли желваки. Он жёстко, но открыто посмотрел на меня, потом на князя и бросил:

— Я против казни, Френсис. Этим мы выроем могилу сами себе. Бессмертных нельзя приговаривать к смерти.

— Я тоже против, — тихо, но отчётливо произнесла Виктория. — Недостойно казнить Бессмертного, принёсшего нам победу в битве с Восставшим. Считаю, Верховный заслуживает снисхождения.

Я залюбовался Викторией. Царственная осанка, на щеках румянец. Взгляд устремлён одновременно и вдаль, и вглубь себя. В глазах пылает огонь бесстрашия. От недавней нерешительности и затравленности не осталось и следа. Она опять стала похожа на предводительницу амазонок — ту самую девушку, которую я полюбил десять лет назад.

Князь бросил на Викторию злобный взгляд. Но кроме злобы в нём таилось что-то ещё. Что — я не успел разобрать. Князь, поняв, что за ним наблюдают не только Главы, включая Эйвана, но и я, быстро состроил скорбную и удивлённую мину и поднялся с места:

— Прекрасно понимаю вас, герцог Аргенский. И полностью разделяю ваше мнение. Негоже казнить людей нашего круга. Так, чего доброго, дойти можно до чего угодно. Как вы видели, я и сам не поднял руку. Да и, как мне кажется, просто казнить — это слишком простое наказание для узурпатора. — Френсис хищно улыбнулся.

Хотя я и догадывался, какую участь готовил мне коварный толстяк, мне даже стало интересно, как он это сформулирует.

Однако, слушая князя, я не забывал готовиться к прорыву. Дар уже выжимал последние капли энергии из тела. И я ему всячески старался помочь. Руки, ноги и особенно голову пронзала жесточайшая боль. Будто их одновременно крутили и плющили, опуская на меня невидимый молот. Несмотря на все попытки держаться прямо, меня заметно шатало.

Настолько заметно, что Виктория стала украдкой кидать на меня встревоженные взгляды. Смешно. Она предала меня, хотя и вынужденно, но продолжала обо мне тревожиться.

Впрочем, то, что Виктория заметила моё состояние, — полбеды. Главное, чтобы это не заметили другие и особенно Френсис. Ещё не дай бог поймёт, что я делаю.

Впрочем, скорее всего, он сочтёт, что я не до конца восстановился после сражения и мне снова стало хуже.

Пока же, несмотря на всю боль, пронизывающую моё тело, я понял: мой Дар готов. Нет, он не был до конца заряжен магией — на это запасов моего тела всё равно не хватило бы, — но энергии было вполне достаточно для одной попытки прорыва.

Князь Френсис продолжал плести словесные кружева, пытаясь убедить собравшихся, и в первую очередь Эйвана, в необходимости моего уничтожения. Но Эйван, сложив на груди руки, продолжал слушать с непреклонным выражением лица. Виктория, взяв отца под руку, переводила взгляд с меня на Френсиса, на других Глав и обратно.

Когда герцогиня отводила взгляд от Френсиса, в его взгляде, устремлённом на Викторию, мелькало то самое непонятное мне выражение. Теперь я понял. Это было вожделение. Князь хотел обладать моей Викторией.

Поняв это, я едва смог сдержать рвущуюся наружу ярость. Какой-то толстый коварный старикашка хотел забрать мою Вику. Однако я вовремя остановился — иначе план побега мог пойти псу под хвост. Сначала надо выбраться отсюда, а всё остальное будем решать потом.

Судя по всему, Виктория тоже перехватила взгляд Френсиса. И не смогла сдержать брезгливого выражения. Герцогиня зябко передёрнула плечами и крепче сжала руку отца, но посмотрела на меня.

Её взгляд просил о помощи. Я успокаивающе кивнул. Она едва заметно, только краешками губ улыбнулась и будто потянулась ко мне.

Я решил попробовать установить с ней магическую связь сквозь силовую камеру, в которой меня запер князь. Всё равно пора было выбираться. Но до решительного прорыва надо аккуратно, так, чтобы Френсис не заметил, проверить возможности камеры. Магическая связь с герцогиней — хорошая возможность.

Тихонько, чтобы князь Френсис не почувствовал, я протянул тонкий, тоньше волоса луч от своего Дара к стенке энергетической камеры. Луч вплотную подошёл к стенке, но не коснулся её.

Луч стал моим магическим микроскопом. Я моментально увидел: магические стены камеры хоть и толстые, но пористые. Поры маленькие, но достаточные, чтобы между ними проник мой тончайший луч.

Я улыбнулся. Князь Френсис оказался сильным магом, но не настолько, чтобы удержать меня здесь. Или просто был небрежен. Я аккуратно стал протаскивать луч через пору — и всё-таки слегка задел стенку. Мой Дар тут же втянул луч назад.

Этого хватило, чтобы князь Френсис, продолжая вещать перед собранием Глав, бросил в мою сторону тревожный взгляд. По стенкам камеры заструилась сигнальная магия. Впрочем, ничего не обнаружив, сигналы затухли.

Однако князь быстро свернул свою речь и, обращаясь к Эйвану, спросил:

— Итак, Ваше Сиятельство, каково ваше предложение по наказанию узурпатора?

Герцог Аргенский бросил на меня короткий взгляд и произнёс:

— Вечное заточение в наименее заселённом и отдалённом мире, с закрытием всех выходов в другие сопряжённые миры.

— И всё? — по лицу князя Френсиса нельзя было понять, удовлетворён он предложением Эйвана или нет.

— Да, я считаю это наказание достаточным, — герцог метнул в князя гневный взгляд.

— Хорошо. Ваше слово, герцогиня? — князь масленым взглядом окинул Викторию.

Это заставило меня сжать кулаки, а Эйвана — положить руку на меч. Впрочем, через секунду взгляд князя уже ничего не выражал, кроме смиренного ожидания ответа.

На этот раз Виктория не заметила взглядов князя. Она пристально смотрела на меня. Я был занят тем, что аккуратно протаскивал часть своего Дара через поры камеры. Наконец, мне это удалось — и моя магическая энергия сплелась с Даром Виктории.

И я сразу узнал то, о чём не знал, но догадывался. Герцогиня рассказала: заговор против меня имел довольно долгую историю. Ему больше двадцати лет. И во главе его — мой лучший друг Эйван и князь Френсис.

Князь убедил Эйвана, что я хотел постепенно уничтожить всех Глав. Для этого я хотел создать многочисленную армию слабых магов. Для этого я хотел инициировать Дар любому жителю Империи, чтобы это море слабых магов захлестнуло и похоронило немногочисленных Глав Родов. Тогда бы я остался единственным Великим магом, возвышающимся над остальными.

Услышав это, я был поражён. Мне не приходило в голову, что мои идеи можно развернуть под таким углом.

Эйван настолько впечатлился рассказами князя, что готов был пожертвовать всем, даже дочерью, чтобы не допустить этого.

Тут я вспомнил, что да, действительно, нас с Викторией познакомил именно Эйван. Впрочем, Виктория и сама сначала верила в своё предназначение — спасти Великие и Новые Роды. Да что там — продолжала верить и сейчас. Только меньше, или не так однозначно. И любовь ко мне всё же преобладала. Я это понял, проникнув чуть глубже в её чувства.

В таких растрёпанных чувствах Виктория жила всё последнее время. Потом не выдержала, открылась отцу и взяла с него слово, что меня в любом случае не убьют. Впрочем, заговорщики и сами до поры до времени не хотели меня трогать. Понимали: без меня им Восставшего с его мятежниками не одолеть.

Мне оставалось только кусать локти, что не удосужился вовремя покопаться в её мыслях и чувствах. Тогда бы многих проблем удалось избежать.

Сейчас же Виктория хотела, как можно более мягкого приговора. Потом она рассчитывала помочь мне освободиться. Наивная девочка не понимала, что князь приложит все усилия, чтобы уничтожить меня. Не сейчас, так потом. Не здесь, так там, где меня запрут.

Впрочем, для этого ему надо ещё удержать меня здесь. И ещё, общаясь с Викторией, я узнал, что она о себе ещё и сама не знала. Но скоро узнает. Она была беременна. В ней зарождалась жизнь, данная мной перед самой битвой.

Наше общение продолжалось несколько мгновений, но князь стал нервно смотреть то на Викторию, то на меня. Перехватить или почувствовать нашу магическую связь он не мог — я её надёжно защитил. Видимо, Френсис и остальные Главы Родов устали ждать ответа.

— Я согласна с отцом, — вымолвила герцогиня.

Князь тут же провёл голосование. Все проголосовали единогласно.

Все Главы встали. Князь Френсис развернулся ко мне и торжественно провозгласил:

— Итак, Ваша Светлость, Трибуналом Основателей и Глав Великих Родов, вы приговариваетесь к заточению в изолированном мире. Уважаемое Собрание, каждый из присутствующих имеет право внести поправку в приговор, высказав Особое Мнение, не приводящее к немедленной смерти преступника. Есть желающие?

Все молчали.

Князь немного подождал и произнёс:

— Тогда у меня есть Особое Мнение. Осуждённый хотел, чтобы магические умения подданных Империума были на одном уровне с его владением магией. Мы выполним его желание. Он опустится до их уровня владения магией. Я требую учесть в приговоре моё Особое Мнение о необходимости лишения осуждённого Дара.

Напоминаю: Особое Мнение учитывается в приговоре, если за него проголосовало большинство.

По залу пронёсся возглас — не то удивления, не то ужаса. Главы Родов загалдели одновременно. Ещё бы: лишение Дара означает смерть. Правда, отложенную, которая произойдёт естественным путём, по мере старения и износа тела.

— Итак, голосуем! — Френсис обвёл собрание довольным взглядом.

Дальше события понеслись вскачь.

За принятие Особого Мнения Френсиса проголосовали все, кроме Виктории.

Френсис встал и объявил, что приговор вынесен, обжалованию не подлежит и будет приведён в исполнение немедленно.

Одновременно с Френсисом вскочила Виктория и властным голосом заявила, что у неё тоже есть Особое Мнение и Главы Великих Родов обязаны его учесть. Князь Френсис нехотя кивнул.

Я одним движением Дара разрушил камеру, сбросил тело, как ненужную тряпку, — и моё Сознание, окружённое Даром, устремилось на волю.

В следующее мгновение князь Френсис выпустил багровую молнию магической энергии. Я, расходуя последние запасы магии, предназначенные для переселения в другое тело, выставил свой Дар как поглощающий барьер.

Это был единственный шанс выполнить задуманное. Дар должен поглотить энергию магической атаки Френсиса и использовать её для выбора тела.

Но одновременно с князем меня атаковали ещё несколько Глав, в том числе и Эйван.

— Сгинь, тварь! — разнёсся по залу крик Френсиса.

Этот крик словно придал мне сил. За мгновение до того, как барьер пал, я отправил к Виктории частицу своего Дара.

Молнии — вот они!

Вспышка.

Хлёсткий удар. Один! Второй! Третий!.. Много.

Будто раскалённым кнутом стегают по глазам.

Тьма.

Только затухающая мысль:

- Сгинуть!... Как бы не так!... Не дождетесь!... Теперь мой Дар… будет жить в моем… наследнике… Глядишь, и я смогу...

И словно ответ на них, последнее, что я услышал, были слова князя Френсиса:

- Наконец-то ты покинешь наши миры уже навсегда!

Глава 5

Резкий звук щелчка оглушил. С трудом разомкнул слипшиеся глаза. Моя голова лежала на сложенных на столе руках. Рядом с локтем на покарябанную столешницу резко опустилась линейка, зажатая в пухлых пальцах с длинными ногтями. Снова звук щелчка.

Нехотя поднял голову и посмотрел на обладательницу пухлых пальцев и линейки.

Статная дама, чуть за сорок, с красивым, но неприятным лицом, стояла надо мной и равномерно лупила линейкой по столу:

— Ковров, сколько можно спать! Пара уже началась! Сядь прямо и слушай!

Кругом раздался едва сдерживаемый многоголосый смех.

Выпрямился, огляделся по сторонам.

Я сидел за столом в третьем ряду, в большой, залитой жёлтым светом аудитории. Один. Вокруг меня сидело ещё с три десятка молодых людей обоего пола. Лет по семнадцать — восемнадцать.

Все они либо смеялись, либо улыбались. И этот смех вряд ли можно было назвать добродушным.

На всех форма синего цвета, состоящая из пиджаков и брюк у парней и юбок с блузками у девушек. У каждого на груди был вышит щит и какая-то надпись.

Аудитория с высокими потолками, украшенными кое-где облупившейся лепниной. За большими окнами начинало смеркаться и шёл дождь. Пахло мелом и ещё чем-то, что я не мог определить.

«Линолеумом» — неожиданно всплыло слово, одновременно знакомое и незнакомое. Я мысленно повторил его, пытаясь понять, откуда оно взялось. Не из моей памяти. Значит, из его. Из Владимира Коврова.

— Ковров, хватит головой вертеть! Бестолочь! Хочешь, чтобы я тебя с занятий выставила! — перешла на визг дама.

Эти слова учительницы вызвали новую волну злого веселья у молодёжи. Кто-то хрюкнул, кто-то засвистел, кто-то просто заржал в голос. Я молча выдержал паузу, давая им выплеснуть эмоции.

— Нет, не хочу, Анна Васильевна!

Имя дамы само всплыло в голове. Как и то, что она была преподавателем географии. И отношения у меня, у Владимира Коврова, как с географией, так и с географичкой были так себе. На троечку. Образ «тройки» пришёл из памяти мальчишки — оценка, означающая «посредственно». Нехорошо, но и не провал.

Тут я с недоумением поймал себя на мысли, что почему-то считаю себя каким-то Владимиром Ковровым. Странно… Это было не моё имя. Не моё тело. Не моя жизнь. Но ощущение принадлежности к этому имени возникало само собой, стоило только кому-то обратиться ко мне.

— Ну раз не хочешь, тогда веди себя как следует, Ковров! — отвлекла меня Анна Васильевна.

— Не хочу! Но и бестолочью себя не считаю!

Мои последние слова прозвучали в абсолютной тишине. Шушукавшиеся и возившиеся до этого дети, как один, замерли и удивлённо уставились на нас с географичкой. Кто-то приоткрыл рот, кто-то замер с ручкой на полпути к тетради. Один парень на первой парте даже перестал жевать бутерброд, который до этого прятал под учебником.

Анна Васильевна замерла на вдохе, несколько раз молча открыла и закрыла ярко накрашенный рот. На её лице одно выражение сменяло другое: удивление, гнев, желание съязвить. Наконец, она выдохнула и, как-то устало улыбнувшись, заговорила, обращаясь то к классу, то ко мне:

— Смотрите-ка, Ковров заговорил. И даже достаточно ясно сформулировал. Значит, не зря мы тут в гимназии бьёмся над тобой. А для того чтобы не только не считать себя бестолочью, но и не быть ею, надо учиться как следует. И каждый день доказывать это знаниями. Себе и другим! Понятно, Володя?

— Понятно, Анна Васильевна! Начну прямо сейчас!

— Садись, Володя! — Анна Васильевна сопроводила свои слова лёгким нажатием на моё плечо. — Запишите тему сегодняшнего занятия: «Освоение Антарктиды»…

Под удивлённый шёпот молодёжи я опустился на место, открыл тетрадь, учебник и стал внимательно слушать. Изучение Антарктиды ничуть не мешало размышлять о том, что со мной произошло.

Итак, я куда-то попал. Куда — пока не ясно. Ясно, что в другой мир. И ясно, что этот мир я не знаю. Хотя повидал их не одну сотню. Относится он к Сопряжённым мирам или нет — ещё предстоит выяснить. Но не сейчас.

Сейчас есть более насущные проблемы. В первую очередь надо понять, как устроен этот мир. Только поняв это, можно начать строить планы по возвращению в Империум.

Начнём с себя. Похоже, я попал в тело какого-то не то ученика, не то студента. Я внимательно оглядел себя. Точнее, ту часть тела, которая была сейчас доступна для обзора, — руки. Да, руки были не мои. Широкие кисти с длинными пальцами принадлежали явно молодому организму.

Развернув их к себе ладонями, я убедился, что эти руки никогда не держали ни меч, ни какое-либо другое тяжёлое оружие. Да и тяжёлым трудом в поле и мастерской они тоже вряд ли занимались.

В этой мысли меня укрепили тонкие, явно слабые запястья, торчащие из-под манжет рубашки. Ты — ни воин, ни ремесленник, ни крестьянин. Чем же ты занимаешься, чему учишься, Владимир Ковров, семнадцати лет?

Память Владимира на мой вопрос никак не отозвалась. Понять бы ещё, как она работает. Вообще странно: тут помню, тут нет. Рефлекторные навыки и около того память Владимира воспроизводила на раз.

Когда Анна Васильевна сказала взять тетради и записать тему, я, не задумываясь, взял ручку и тетрадь и записал. Хотя никогда таких перьев и тетрадей не видел. Ну, тетрадь ещё ладно. Но насчёт ручки я вряд ли бы догадался, что так называется самопишущее перо. И по виду не сразу понял бы, что стеклянная трубка с синей сердцевиной — это она. Разве что когда попробовал.

Слова всплывают из этого мира. Некоторые. Вот откуда взялись «тройка», «рефлекторные навыки» опять же. Откуда это всё? Разбираться и разбираться с этой памятью.

За собственную память — память Верховного — я был спокоен. Там я помнил всё вплоть до последней угасающей мысли. И кое-кто ещё мне ответит за то, что мои последние воспоминания о той жизни не так приятны, как хотелось бы. Жизнью ответит!

Но детали? Тонкие настройки Дара? Ощущения, которые сопровождали каждое движение магии? Они ушли. Я помнил, что делал, но не помнил — как именно. Примерно так, как помнишь мелодию, но не можешь воспроизвести её на инструменте.

Тут я почувствовал толчок в спину. Несильный, в общем-то, тычок, но тело отреагировало взрывом боли. Где-то внутри, под рёбрами, словно лопнул нарыв. Я на мгновение перестал дышать.

Резко развернулся, готовый ответить действием, но обнаружил позади себя симпатичную девчонку. Глаза голубые, настороженные. В них — смесь любопытства и брезгливости.

Я вопросительно посмотрел на неё. Девушка, не отводя глаз от преподавателя, не разжимая губ, прошептала:

— Слышь, Ковер, возьми, — и дёрнула подбородком в сторону угла парты.

На углу парты обнаружил сложенный вчетверо клочок бумаги. Забрал. Развернул.

«Ты добавлен в групповой чат» — было написано на листке. Без подписи.

Тут же что-то блямкнуло в рюкзаке. «Телефон» — подсказала память Володи.

Сунул руку в рюкзак, нащупал плоскую коробочку и аккуратно, держа аппарат на коленке под партой, посмотрел сообщение.

«Ковер — ты себя крутым почувствовал? Захотел героем стать? Кто тебе позволил рот открыть? Да ещё на препода! Твоё дело — стелиться. Понял? Или тебе плохо объяснили? Тогда после пары повторю».

Этот набор невнятных вопросов и обвинений пришёл от какого-то Железа. Чем Ковров и когда успел не угодить этому Железе, я не знал и даже предполагать не стал. Были проблемы поважнее.

Только сейчас сообразил, что всё время в этом теле меня сопровождает ноющая боль. Особенно сильно болела голова. Такое возможно после перехода. Должно пройти некоторое время, пока тело свыкнется с новым сознанием и Даром.

Однако после тычка девушки боль усилилась. Я решил провести диагностику организма.

Сосредоточился, пытаясь почувствовать Дар. Собрался представить, как желание получить отклик преобразуется в поток энергии и течёт к Дару — и не смог. Воображение представило бурную горную реку, водопадом спускающуюся от мозга к сердцу, и всё.

То место в районе солнечного сплетения, где обычно был сосредоточен Дар, отозвалось тупой болью. Как мышца, которую долго не использовали, а потом резко заставили работать.

Так не должно было быть. Да, Главы Родов лишили меня Дара, но это всего лишь означало сведение до первоначального, данного каждому человеку от рождения, состояния. Сам Дар никуда не девался. Пока у мироздания есть магический эфир, у людей будет Дар. Так было, так будет.

Я попробовал ещё несколько способов обращения к Дару. Но даже самый простой, который преподают детям на начальном этапе освоения, не сработал.

Тихие, резонирующие с эфиром звуки, которые я начал произносить почти неслышным шёпотом, вызвали неподдельный интерес со стороны Анны Васильевны.

— Ковров, что ты там себе бубнишь под нос? Встань и ответь.

Что-то выдумывать счёл ниже своего достоинства. Я медленно поднялся, чувствуя, как каждый лишний сантиметр вертикального положения усиливает боль в рёбрах.

— Я пытаюсь пробудить свой Дар, Анна Васильевна. В классе повисла пауза. Кто-то хихикнул, но неуверенно. Учительница смотрела на меня с выражением, которое я не мог прочитать.

— Интересно, в чём он у тебя заключается. Если твой Дар — срывать занятия, то ты на верном пути. Но ещё одна попытка — и ты отправишься к директору. Сядь и займись делом!

Я опустился на место. Аудитория, услышав реплику географички, довольно весело и живо отреагировала. Я услышал в свой адрес множество подначек разной степени остроумия. Добрых среди них не было.

«Дар у него», «в сказки поверил», «может, он экстрасенс?» — обрывки фраз долетали до меня со всех сторон.

Похоже, Ковров, мягко говоря, не пользовался популярностью среди сверстников. Что ж, будем исправлять.

Сейчас же меня больше всего заботило другое. Я не смог чётко и без ошибок воспроизвести ни единого способа установления контакта с Даром.

Чёрт, похоже, я рано обрадовался, что полностью сохранил прежнюю память. События я помнил чётко. И что делал — помнил. Как делал — тоже помнил, но в общих чертах. Детали, ощущения, состояния помнил смутно и воспроизвести не мог.

Интересно, это последствия лишения Дара или насильственного переноса в другое тело? А может, на всё это ещё наложилась попытка побега? Чёрт его знает. Придётся разбираться. Но не здесь и не сейчас. Для всего этого надо уединиться, чтобы никто не мешал.

Пока же продолжил изучать себя. Расстегнул рукав и приподнял манжету. Чуть выше манжеты рука выглядела как сплошной синяк. Свежий. Сине-багровый, с жёлтыми краями. Не больше нескольких дней — судя по цвету.

Аккуратно расстегнул прикрытую галстуком пуговицу рубашки. Впалая грудь и живот тоже были одним большим синяком. Кожа болела от прикосновения собственных пальцев.

Тяжело вздохнул — знатно досталось Коврову. Глубокий вздох вызвал острую боль в ребрах. Судя по всему, несколько из них были повреждены, главное, чтобы не сломаны. Я осторожно ощупал левый бок. Три ребра. Надеюсь не переломы — трещины.

Скорее всего, Владимир Ковров после драки задремал на паре и во сне умер, не перенеся побоев. Или почти умер. И я занял его место. Но как-то странно.

До этого в течение почти двухсот вековой жизни у меня был не один десяток переходов в новое тело. И ни разу мне не доставались остатки памяти предыдущего хозяина, и я не терял свою.

Обычно я подготавливал тело заранее. Настраивал его. А здесь — чистое, нетронутое тело. Никакой подготовки. И при этом — остатки чужой памяти. Это либо грубый перенос, либо… либо этот мир устроен иначе.

Внимательно осмотрел свою форму. Пиджак, брюки и рубашка были пошиты из дешёвого материала.

На груди слева красовался красный щит с золотой каймой и с золотым же двуглавым орлом. Под щитом опять же золотом было вышито: «Российская империя, г. Калуга, муниципальная гимназия № 15». Тут же услужливая память Коврова подсказала, что я гимназист предпоследнего класса, семнадцати лет от роду.

Российская империя. Калуга. Никогда не слышал ни о том, ни о другом. Или я просто не дошёл до него за свои века странствий.

Прозвенел звонок. Ученики повскакали с мест, но учительница, оторвавшись от доски, бросила:

— Звонок звенит для учителя! Сели все! Записали домашнее задание.

Все на некоторое время угомонились, записывая или фотографируя домашнее задание.

Убедившись, что все записали, географичка объявила:

— Свободны!

Весь класс наперегонки бросился из аудитории.

Я тоже поднялся с места и стал не спеша собираться. Неожиданно получил удар по спине. Удар был гораздо сильнее того тычка, что я получил от девушки. Били чем-то тяжёлым. Спина буквально взорвалась болью, тут же отдавшейся во всём избитом теле. Перед глазами поплыли круги.

Медленно повернулся и увидел перед собой высокого парня, сжимавшего в руке рюкзак, только что побывавший на моей спине. На вид он был очень силён.

Фигурой напоминал молотобойца, бросившего своё дело и оттого заплывшего жиром и отрастившего пивной живот. Однако под слоем жира играли немаленькие мышцы, которые не могла скрыть сидевшая в обтяжку форма. На голове — не волосы, а торчащая в разные стороны пакля. Отсутствие нескольких зубов и сбитые кулаки говорили, что свою силу парень использовал по прямому назначению.

— Че возишься, слизняк? Пошли! Всё равно не отвертишься, — парень опустил свою лапищу мне на плечо и больно сдавил его.

Услужливая память Коврова подсказала, что это и есть Железо. Он же Павел Железнов. Двоечник и второгодник.

Я рукой взялся за запястье лежащей на моём плече лапы и резким движением одновременно освободил плечо и потянул его руку вниз. Железо пошатнулся, но на ногах устоял. Да, не с силёнками Коврова ронять Железо. Впрочем, это и не входило в мои планы. Просто счёл нужным показать, что Ковров перестал быть тупым бесхребетным слизняком.

Судя по тому, какие были лица у нескольких одноклассников, наблюдавших эту сцену, стоя в дверях аудитории, демонстрация удалась. Тут же в голову пришла мысль, что на мышление и поступки пожившего и добившегося всего человека стало влиять молодое тело. Энергия, юношеская горячность — всё это постепенно захлёстывало холодный расчёт старого воина. Я словно вернулся в родное племя, где начинал свой путь.

Я взял рюкзак и снисходительно спросил:

— Куда?

Железнов удивлённо посмотрел сначала на свою руку, потом на меня. Ошарашенное выражение лица постепенно сменялось яростью:

— За мной! — Железо схватил меня за шиворот и поволок за собой. Я еле успевал перебирать ногами. Мы в сопровождении толпы гимназистов пролетели по широкому коридору и стали спускаться вниз по узкой лестнице.

Весь путь мы проделали очень быстро и никого на пути не встретили. Всё это время Железо тащил меня за шиворот. Только внизу, в подвальном этаже, мы наткнулись на человека в чёрной униформе и с военной выправкой. На груди у него было написано «Охрана».

Он остановился, строго посмотрел на нас и спросил:

— Что здесь происходит?

Железнов затормозил, отпустил мой ворот и изобразил, будто одёргивает на мне пиджак, приводя его в должный вид. Потом сделал попытку пригладить пятерней свои патлы и, вытянувшись во фрунт, отрапортовал:

— Ничего, Сергей Петрович, закончились занятия, направляемся в раздевалку.

Сергей Петрович внимательно посмотрел на нас и проследовал дальше.

— Щас следить за нами будет! — произнёс кто-то из сопровождающих нас ребят.

— Ничего, пусть смотрит, ему же тоже интересно посмотреть, как я уделаю этого огрызка, — ответил Железо и одним движением швырнул меня в дверь под лестницей.

За дверью оказалось довольно просторное и почти пустое помещение с низкими потолками. Только в дальнем углу были сложены поломанные стулья. Свет лился через маленькие узкие окна. Пахло пылью и плесенью. Старый, затхлый запах давно не проветриваемого подвала.

— Вот здесь я тебя и добью! — Железнов вытолкнул меня на середину комнаты. — Вира, собирай ставки!

Из группы сопровождения вышел светловолосый юркий паренёк, подошёл к Железнову:

— Слышь, Железо, а на что ставки делать? И так понятно, что ты его уконтропупишь. Тем более ты вчера его уже отделал.

Железнов надолго завис. На его лице была видна усиленная работа мысли. И он не торопился огласить её результаты.

Наконец, когда прошло довольно много времени, из толпы одноклассников вышел крепкий парень, но в очках. Глаза его светились умом:

— Слышь, Вира, собирай на время.

Железо и Вира уставились на парня. Железо — с непониманием, Вира — с интересом:

— Поясни, Абрамыч!

— Че тут непонятного. Надо ставить на то, как быстро Железо уделает Ковра. Допустим, с первого удара, со второго, за тридцать секунд, за минуту или больше чем за минуту.

— Да он его с первого удара завалит. Неинтересно, — раздался голос из толпы.

Толпа издала одобрительный гул.

Я посмотрел на собравшихся одноклассников. У всех были разочарованные и недовольные лица. И не одного сочувствующего. Как же — деток лишили развлечения. Впрочем, я их понимал. Кому интересен слизняк, который и учится кое-как, и постоять за себя не может.

Разве что той симпатичной девчонке. Невысокая, стройная, голубоглазая. Роскошные пшеничные волосы собраны в тугой хвост. Нет, не просто симпатичная — красавица. Она стояла и кусала губы, то и дело поглядывая на меня с каким-то осторожным интересом. Её лицо выражало осуждение и озабоченность. Поймав на себе мой взгляд, девушка поморщилась и отвернулась.

Пока я разглядывал девушку, парень в очках отреагировал на разочарование одноклассников:

— Ещё перед географией я бы согласился с доводами уважаемого собрания. Я тоже думал, что Железо положит Ковра с первого удара. Но то, как Ковер выступил против географички, и то, как он повёл себя с Железом после пары, подсказало мне, что у Ковра есть ещё порох в пороховницах.

Абрамыч подошёл ко мне, похлопал меня по плечу и, обращаясь к одноклассникам, взревел:

— Он ещё не окончательно превратился в слизняка и ещё покажет, как надо достойно умирать! Согласны?

— Дааа! — взревели гимназисты.

Рёв продолжался не менее минуты. Всё это время Железо и Абрамыч ходили перед орущими, поднимали руки вверх и словно купались в восторженном реве.

Я стоял и молча наблюдал за происходящим. Когда рёв двух десятков глоток стих и Абрамыч собрался продолжить свою речь, я тихо, но отчётливо произнёс:

— Я не согласен.

— С чем? — опешил Абрамыч.

— Кто тебя спрашивает! — взревел Железо и попёр на меня.

Я отпрыгнул. Абрамыч встал между нами и вытянул руку в сторону Железнова в останавливающем жесте. Смотрел он при этом на меня:

— Да, Ковер, кто тебя спрашивает? Мнение слизняка никому не интересно.

— Хорошо. Тогда никакого боя не будет. Пусть Железнов бьёт. Я просто буду стоять и ничего не делать.

Говоря это, я сильно рисковал. Просто стоять и ждать, пока тебя размажут, — то ещё удовольствие. Естественно, делать так я не собирался. Рассчитывал, что подростки поведутся, и я, наконец, пойму, что это за вендетту против меня развязал Железо. Зная причину, будет проще разрешить ситуацию.

Абрамыч проникся и спросил:

— С чем ты не согласен, Ковров?

— С условиями.

— И чего ты хочешь?

— Я хочу знать, с чего ты взъелся на меня, Железнов.

— Из-за того, что ты заложил, что я списывал на экзамене по биологии. И я на второй год из-за тебя остался.

— Уверен, что это был я?

— Ты! Больше некому. Никого больше рядом не было, — насупился Железо.

— Неправда. Я там была. Биологичка сама догадалась, что ты списывал. Весь год не учился, а потом слово в слово учебник процитировал со своего листа. Только идиот не догадается, — выступила та самая голубоглазая девушка.

— Ну нет, Танька, это правда. Я сам видел, как Ковер что-то биологичке говорил, пока к экзамену готовился. Что ты ей говорил? — спросил Железо.

Таня выжидательно посмотрела на меня.

Чёрт, память Коврова молчала, а врать не хотелось.

— Не помню. Впрочем, какая разница? Ты ведь вчера меня за это отметелил. Я чуть не умер, — сказав это, увидел в глазах девушки непонимание и разочарование.

— Мало! — убеждённо сказал Железо.

— Ну мало — бей ещё, чего тотализатор устраивать?

— Хочу приятное с полезным совместить. Так что давай выкладывай, чего ты ещё хочешь, чтобы не сорвать нам праздник. Учти, не согласишься — будет хуже.

Этот недоросль зря сказал. Придётся немного проучить.

— Хорошо, допустим, я согласился. Что в таком случае я получу, если одержу победу?

— Ты-ы-ы? Победишь?! — казалось, Железнова сейчас разорвёт от возмущения моей наглостью.

— А почему бы и нет? Иначе мне нет смысла соглашаться, — я чувствовал, как молодая кровь юного тела берёт верх над моим умудрённым сознанием. «Гормоны играют» — всплыли из Володькиной памяти малопонятные слова.

Абрамыч пальцем поправил очки на переносице и глубокомысленно произнёс:

— Вообще-то, Ковер прав. С точки зрения справедливости мы должны предусмотреть все варианты, которые можем предусмотреть.

Железо на мгновение завис, переваривая смысл сказанного Абрамычем, потом решительно махнул рукой:

— Фиг с тобой. Если выиграешь — заберёшь всю кассу. Согласны? — Железнов обвёл взглядом всех собравшихся.

Гимназисты активно закивали. Судя по выражению лиц, ни один не верил в мою победу. Поэтому так легко и согласились.

— Хорошо, согласен. И в случае моей победы ты, Железо, перед всем классом признаешь, что был не прав, когда посчитал меня стукачом и слизняком.

Железнов хищно улыбнулся и бросил:

— Ну давай, помечтай. Будь по-твоему.

— И ещё одно, — добавил я задумчиво.

— Что ещё? Не до фига ли всего? — Железо начинал закипать.

— Не волнуйся. Последнее. Предупреждаю: я буду применять магию.

Железнов на секунду опять завис, а потом заржал во весь голос. Вслед за ним заржали все: Вира, Абрамыч, остальные гимназисты.

Давясь от смеха, Железнов прокричал:

— Что ты будешь применять? Магию? Ты что, волшебник из сказок? Какая магия? Это жизнь, а не сказка. Ты ещё больший дегенерат, чем я думал!

— Нет, он как его… Васильевна на прошлой паре рассказывала — шаман малых северных народов, — вторил ему Вира. — Ему только этой круглой молотилки не хватает, как его… А, вспомнил — бубна ему не хватает. Ребята, ни у кого бубна не завалялось? Нам сейчас Ковер станцует и наколдует…

Внезапно Железнов перестал смеяться:

— Ну хватит, заткнулись все. Пора кончать.

Через мгновение я увидел летящий мне в голову здоровенный кулак со сбитыми костяшками…

Глава 6

Еле успел развернуться корпусом вправо — и кулак пролетел мимо, едва не задев нос. Железо по инерции двинулся следом. Я обеими руками придал ему ускорение в спину.

Тот, едва не упав, пробежал мимо. Развернулся. Остановился, выравнивая дыхание.

Я не стал ждать повторной атаки. Сосредоточился. Сделал несколько движений, помогающих нащупать свой Дар. Но нет — всё бесполезно. Там, где должна была сосредотачиваться сила Дара, была…

Да ничего там не было. Даже чувства пустоты, которое я испытывал в первые минуты попадания в этот мир.

Похоже, Френсису удалось провернуть что-то новое с лишением Дара. Но с этим будем разбираться потом.

Сейчас меня больше волновало то, что я не чувствовал внешнего магического эфира.

Даже при отсутствии развитого Дара его воздействие ощущает любой человек. В виде тревожности, предчувствий, ощущений того, что какое-то событие с ним уже случалось. Здесь этого не было. Странно. Может, толстые стены подвала мешают чувствовать эфир? И с этим придётся разбираться.

Краем уха услышал громкие перешёптывания зрителей. Общее мнение наблюдавших схватку сводилось к тому, что налажали оба. Сначала Ковер грамотно ушёл от первого удара, но дальше стал заниматься ерундой.

Похоже, вчера Железо крепко настучал ему по голове, и Ковер реально двинулся. Иначе как можно объяснить все эти выкрутасы с магией и чародеями.

Впрочем, глубоко погружаться в общественное мнение времени не было. Железо перешёл в атаку.

На этот раз он не стал очертя голову бросаться в драку. Противник широко расставил руки и осторожно пошёл по кругу, выискивая, куда бы направить свой удар.

Я стоял в центре и медленно поворачивался вслед за движением Павла. Что ж, он быстро учится.

Подумал, что придётся физически выводить Железнова из строя. Однако, посмотрев на свои руки и ноги, понял, что силы бороться с Железом на равных, даже зная приёмы, не получится. Не приспособлено тело Коврова к боевым техникам. Сам скорее покалечусь.

Железо, наконец, решился. Он бросился на меня, схватил за пояс, приподнял и бросил на пол. Когда он меня поднял, мне удалось заехать ему рукой в глаз и ботинком по голени.

Удар в глаз не произвёл на него никакого впечатления. Он только дёрнул щекой. Удар в голень был болезненнее. Он оступился и практически рухнул на меня. Я успел чуть подвинуться в сторону, так что туша Железнова приземлилась в основном на мою левую сторону. И всё же всё моё избитое тщедушное тело пронзила жуткая боль. Я аж застонал сквозь зубы.

Железо довольно улыбнулся и тут же попытался ухватить за горло. Я прижал подбородок к груди и прикрыл шею и голову руками, не давая противнику сомкнуть руки на моей шее.

***

Следя за дракой, Татьяна думала, что для неё сегодня был день сюрпризов. И эти сюрпризы преподносил один человек – Володька Ковров.

Они с ним с пелёнок жили в соседних домах и всё детство играли в одной песочнице. Так продолжалось до тех пор, пока не пришло время идти в школу.

В школы они попали разные. Татьяна пошла в обыкновенную городскую гимназию, а Володька — в лучший лицей Калуги. С тех пор они виделись лишь мельком.

Ещё бы. У Татьяны родители были мелкими служащими в районной управе. Привилегий и связей особых не имели. Единственное, что удалось её отцу, герою Первой и Второй Кавказских войн, — это выхлопотать дом в приличном районе. Ему бывший командир полка помог, которого отец раненого вынес с поля боя.

Так они и оказались соседями с Володькой и росли вместе.

Со временем Таня узнала, что мало того, что отец Коврова работал где-то в столицах на немаленьком посту в каком-то имперском департаменте, так ещё, говорят, был дворянином. И это дворянство было не личное, а родовое. Получалось, что Володька тоже был дворянином. Хотя кому это в наше время интересно — непонятно. Во всяком случае тогда, в детстве, Тане было всё равно.

Так или иначе, но дома Ковров-старший бывал наездами по выходным. Почему не хотел забирать в столицу жену и сына, Таня не знала.

Но спустя шесть лет, в седьмом классе, Володька вдруг появился в их гимназии и, мало того, в её классе.

Таня жутко стеснялась этого. Тем более Володька, которого она увидела, разительно отличался от друга детства. И эта разница ей не понравилась.

Таня помнила задорного мальчишку, предводителя всех их детских игр. Тот, что пришёл в её класс, был каким-то забитым хлюпиком с потухшим взором, ничем не интересующимся и просто плывущим по течению. За почти три года в классе Володька ни с кем не сдружился. Даже с Таней он просто здоровался — и всё. Да и сама Таня не стремилась восстанавливать отношения. Так, переговорили пару раз — и всё. Тем более за короткое время у Володьки сложилась репутация вечно гонимого размазни, слизняка и козла отпущения.

В общем, всё закончилось тем, к чему и шло.

Железнов обвинил Коврова в своей несдаче экзамена. Хотя Таня точно слышала, что Володька не закладывал Железнова, а просто спросил у учительницы пару непонятных моментов.

Так или иначе, но вчера Ковров был сильно избит Железновым. Сегодня Володя еле приплёлся в школу и практически все пары проспал, уронив голову на руки, изредка постанывая во сне. Благо никому до него не было дела: ни учителям, ни одноклассникам.

На географии даже был момент, когда Тане показалось, что Ковров перестал дышать и умер. Таня даже хотела позвать кого-нибудь на помощь и уже десять раз пожалела, что не остановила вчерашнюю драку.

Но нет. Когда географичка привлекла внимание Коврова, тот проснулся, и вот тут начались сюрпризы.

Сначала он почти надерзил Анне Васильевне, но сделал это так, что вредная географичка дала ему пару благодушных советов и даже впервые назвала его по имени. Таня вообще не помнила, чтобы за все семь лет изучения предмета географичка не то что Коврова, а вообще кого-нибудь из учеников назвала по имени.

До этого, когда Коврова поднимали учителя, неважно по какому поводу, он либо молчал, опустив непричёсанную голову, либо что-то мямлил себе под нос. И это в без малого восемнадцать лет.

Второй раз удивил Ковров, когда общался с Железом. Было ощущение, что Володя не боится Железнова.

Следя за Ковровым, Таня несколько раз ловила себя на мысли, что Ковров как-то странно смотрит на неё и остальных ребят. Этот взгляд напомнил Тане взгляд отца, каким он смотрел на неё, когда она в детстве устраивала какую-нибудь проделку.

И этот строгий взгляд всё же согревал и давал надежду, что чтобы не происходило — всё будет хорошо. Он об этом позаботится.

Тане даже захотелось, чтобы Ковров, несмотря на то что это невозможно, всё же одолел Железнова и защитил её. Тем более Железо уже пару раз подкатывал к ней и пытался облапать своими потными ручищами. И своим ртом с давно нечищеными зубами лез ей в лицо.

Но нет — чего не может быть, того не может быть никогда. Во время драки Ковров устроил какое-то странное представление с маханием руками, и сейчас Железо вот-вот его убьёт. Неужели после вчерашней драки Володька действительно тронулся и поверил во всю эту чушь с магией? Надо спасать Коврова, а то жалко дурака, и совесть потом замучает.

Татьяна аккуратно выскользнула из складского помещения и побежала на пост охраны.

Сергей Петрович был на месте. Более того, он удобно устроился в кресле, с удовольствием следя на мониторе за дракой в подвале.

— Сергей Петрович, Сергей Петрович, надо остановить Железнова, иначе он убьёт Коврова! — Таня стала что есть силы стучать по стеклянной перегородке поста.

— Девочка, перестань хулиганить. Ничего с твоим Ковровым не случится. Подерутся и разойдутся, — охранник нехотя отвлёкся от интересного зрелища.

— Нет, вы ничего не понимаете. Он его вчера до полусмерти избил, а сегодня добьёт!

Видя, что охранник не проявляет особого желания идти спасать Володьку, Татьяна выхватила из сумки трубку и сказала:

— Если вы сейчас не пойдёте и не остановите драку, я вызову полицию, а потом ещё и заявление напишу о том, что вы ничего не делали.

Охранник с иронией посмотрел на неё и хотел что-то сказать, но Таня перебила:

— Не волнуйтесь, от меня примут и поверят, мне уже есть восемнадцать. Камеры опять же. — Таня махнула рукой в сторону монитора.

Охранник вздохнул, прихватил дубинку и нехотя направился в подвал.

***

На несколько мгновений мы с Железом зависли в неопределённости. Он лежал на мне, пытался сомкнуть руки на моей шее и одновременно сесть на мне верхом.

Я, в свою очередь, пытался не дать себя задушить и в то же время ногами не давал Железнову подтянуть свои ноги и сесть.

Но долго так продолжаться не могло. Чувствовал, как из хилого тела уходят силы. Пора что-то предпринять. Резко убрал руки от рук Железнова. Тот от неожиданности ткнулся мне в лицо и тут же сомкнул пальцы на моём горле. Но я успел быстрее. Нажал пару точек на шее Железа — и тот обмяк, придавив меня своей тушей.

Тут же послышались чьи-то крики:

— Вот он! Он сейчас задушит Коврова. Надо срочно его спасать.

Я из последних сил спихнул в сторону тело Железнова и с трудом поднялся. Железо остался на полу неподвижной грудой мяса. Ничего, четверть часа полежит и начнёт приходить в себя. Шуму будет, но, к сожалению, ничего другого я в этом бесполезном теле придумать не смог. Дара у меня нет, только и осталось применить некоторые умения восточных народов.

Передо мной стояли Таня и Сергей Петрович. Охранник хмурым взглядом окинул наше ристалище, подошёл к Железу, брезгливо потрогал носком ботинка и, посмотрев на меня с Таней, спросил:

— Ну и кого здесь надо спасать?

Таня, засмущавшись, сделала шаг назад и юркнула мне за спину. Я как истинный рыцарь тут же выпрямился, расправил плечи и, честно глядя в глаза Сергею Петровичу, произнёс:

— Уже никого. Сам справился. Этот минут через пятнадцать оклемается.

Охранник ещё раз внимательно посмотрел на меня. Его взгляд не обещал ничего хорошего:

— Ладно, пойду скорую вызову. А вы, как только она приедет, сразу к директору. — Сергей Петрович ещё раз окинул всех взглядом, словно запоминая, и вышел из помещения.

За ним потянулись и все остальные. Лица их выражали предвкушение больших неприятностей. И только шедшие последними Абрамыч и Вира меня удивили.

Вира озабоченно посмотрел на лежащего на полу Железнова, потом на меня. В глазах его явно читалось уважение и опаска. Он спросил:

— Я не понял, как ты его вырубил? С ним всё будет в порядке?

— Без вариантов, — ответил я. Первый вопрос я предпочёл проигнорировать.

Вира уже направился к выходу, как его окликнул Абрамыч:

— Стой, Вира, дело есть.

Вира остановился и через плечо вопросительно взглянул на Абрамыча.

Абрамыч подошёл ко мне, улыбнулся, протянул руку для пожатия:

— Я тоже не понял, как ты его одолел, но молодец! Достойно дрался. Забери выигрыш. Вира, отдай деньги.

Я пожал протянутую руку. Подошёл Вира, тоже пожал мне руку и протянул тонкую пачку купюр. Не глядя сунул их в карман. Что с ними делать — разберусь потом.

На полу завозился Железнов. Ничего не скажешь, силён — быстро пришёл в себя. Мы трое подошли, помогли Железнову принять вертикальное положение. Таня почему-то осталась стоять в сторонке.

Железнов обвел нас мутным взглядом, задержал его на мне. Его лицо исказила гримаса боли. Перемещаясь на пятой точке и помогая себе руками, он отодвинулся от меня:

— Что со мной было?

Я не стал нервировать его своим присутствием. Пусть ребята расскажут. Взял Таню за руку, и мы поднялись наверх — встречать докторов.

На первом этаже толпились свидетели нашего поединка. Шла оживлённая дискуссия на тему: что делать? Идти к директору или нет?

Увидев нас с Таней, одноклассники окружили нас.

— Ковров, что думаешь — идти нам к директору или нет? — спросил кто-то из ребят.

— Я думаю, что не надо. Я большой мальчик, вполне способен сам рассказать, что произошло.

Когда я это сказал, я прямо почувствовал, как среди ребят спадает напряжение. Лица одноклассников посветлели, появились улыбки. Желая ещё улучшить настроение одноклассникам, подмигнув, сообщил:

— Я тут немного денег выиграл, так что предлагаю завтра или послезавтра всем вместе пойти мороженого поесть или чего другого, на что хватит. Я угощаю.

Предложение вызвало бурю восторга, и одноклассники, гомоня, потянулись по домам. Осталась только Таня.

— А ты что, домой не идёшь?

— Тебя подожду, чтоб ты ещё чего-нибудь не выкинул. Всё равно нам по пути. Да и Сергей Петрович сказал к директору идти.

Куда идти к директору, я не знал — память Володи молчала, поэтому я сказал:

— Хорошо, пойдём вместе. Только договоримся, что сначала я зайду один, а потом, если надо будет, тебя позовут. Договорились?

— Да. Пойдём. — Таня потупила взгляд и взяла меня за руку.

Мы медленно стали подниматься по лестнице, болтая обо всём на свете.

В ходе разговора выяснилось, что директор гимназии у нас человек новый. Возглавил её несколько месяцев назад. Говорят, приехал откуда-то из столиц. Но откуда точно, Таня не знала. Мнения о нём среди гимназистов ходили разные. Кто-то считал его нормальным мужиком, кто-то — надменным гусем. Были и те, кто утверждал, что попал он к нам из стольного города после какого-то грандиозного скандала и теперь всячески замаливает грехи, лебезя перед начальством.

— Представляешь, он настолько редко бывает в гимназии, что до сих пор не то что всех выпускников — даже не всех преподавателей знает. Наверное, по высоким кабинетам бегает, — осуждающе сказала Таня.

Впрочем, как утверждала Таня, поиск следов скандала в Сети ничего не дал. Звали директора просто — Антон Павлович Иванов.

— А ещё, представляешь, Володя, говорят, он в столицах выслужил личное дворянство и чуть из-за скандала его не лишился, — сообщила Таня с распахнутыми от восторга глазами.

— Круто, конечно! — не мог я не поддержать настроение девочки. Но видимо, сказал недостаточно убедительно. Таня остановилась, посмотрела на меня и сказала:

— Конечно, круто, ведь нашу гимназию никогда не возглавлял дворянин. Она ведь для простых сословий, — произнеся это, девочка вдруг посмурнела. — Но тебе это всё, наверное, неинтересно.

— Что — всё? — не понял я.

— Ну это всё. Про дворянство, — сказала Таня.

— Это почему ещё? — удивился я.

— Ну ты же…

Что я — узнать мне не удалось. Таня посмотрела вверх по лестнице и прошептала:

— Вот он?

— Кто?

— Антон Павлович, директор.

Я посмотрел туда, куда смотрела Татьяна.

По лестнице в высоком темпе, чуть ли не бегом, спускался невысокий мужчина в костюме-тройке. Лет пятидесяти. Его лицо, украшенное аккуратной бородкой, выражало крайнюю степень тревоги и озабоченности.

Он уже почти промчался мимо нас, но внезапно остановился на площадке ниже. Посмотрел на нас и строго спросил:

— Из какого класса?

Я подумал, что до сих пор не удосужился выяснить, в каком классе учусь. Хотя учебный день уже закончился. Первый такой короткий и такой долгий день моей ссылки — в непонятном мире, в слабом, не приспособленном к жизни даже в родном мире теле.

— Из десятого «Б», — почти шёпотом ответила Таня.

Антон Павлович нахмурился и прищурил глаза, будто начал что-то подозревать:

— А такого Владимира Коврова знаете? — вкрадчивым, не обещающим ничего хорошего голосом спросил он.

— Знаем. Это я.

— Ааа! Вот ты мне как раз и нужен! — Иванов попытался ухватить меня за ухо.

Но я был начеку. Увернулся и поднялся на пару ступенек вверх. Уж больно мне с первого взгляда не понравился директор:

— Прекратите распускать руки, Антон Павлович!

— Поговори мне ещё. Наворотил дел и ещё выступает. Следуй за мной!

— Господин директор, вы же дворянин. Ведите себя как следует.

Услышав мою тираду, Иванов внезапно успокоился, одёрнул жилетку, поправил галстук, достал часы на цепочке, посмотрел время и зловеще произнёс:

— Хорошо! Гимназист Ковров, следуйте в мой кабинет. Там вам объяснят и покажут, как следует себя вести. А после этого я и ломаного гроша за ваше будущее не дам. Восемнадцать есть?

Я, насупившись, промолчал. Что я мог сказать? Ведь я не знал.

— Нет, нет, ему ещё восемнадцати только через два месяца будет, господин директор! — словно о чём-то прося директора, воскликнула Таня.

— Ну вот и хорошо. Следователю времени хватит. Так что готовься. В лучшем случае исправительным домом отделаешься, а нет, так «По тундре, по железной дороге…» — весело пропел Иванов и, схватив меня за локоть, потащил вверх по лестнице.

Глава 7

Мы поднялись на третий этаж и зашли в дверь с надписью «Приемная». Если снаружи эта дверь отличалась от других только чуть меньшей обшарпанностью, то внутри контраст с остальными помещениями гимназии был разителен.

За эти несколько часов в новом мире мне ещё не довелось выбраться за пределы гимназии. Да и изнутри её разглядывать особо было некогда. Но то, что я успел заметить, производило удручающее впечатление.

Гимназия располагалась в здании с высокими лепными потолками, большими окнами и массивными деревянными дверями с витыми бронзовыми ручками. Когда-то это выглядело очень солидно. Сейчас же везде были видны следы обветшания и неухоженности. Краска на стенах облуплена, лепнина кое-где отвалилась, когда-то отличный дубовый паркет истёрт до невозможности. Всё уже много лет требовало ремонта.

Приёмная директора сияла свежим ремонтом. У двери в кабинет располагалось рабочее место секретарши.

Сама секретарша, роскошная блондинка лет тридцати, при нашем появлении вскочила и замерла в ожидании.

Директор, не притормаживая, прошёл к себе в кабинет. Я — вслед за ним. Татьяне махнул рукой, чтобы оставалась в приёмной.

Кабинет был большой. Конечно, не чета любому залу в моём замке, но половину нашего класса он занял бы спокойно.

Посреди кабинета стоял монументальный резной стол. Перед столом — глубокое кресло, в котором удобно расположилась величественная дама. Одета она была во всё блестящее. На шее и в волосах — массивные украшения из золота. Пальцы унизаны большим количеством золотых колец с огромными камнями. От всего этого варварского великолепия рябило в глазах.

Глянув опытным взглядом, я убедился: первое впечатление меня не обмануло. Украшения были дорогими, но дороговизна эта шла от количества золота и камней, а не от качества изделий. Богато, но безвкусно. Так одеваются те, кто недавно разбогател и хочет, чтобы все об этом знали.

Дама пила кофе и нервно курила длинную папироску.

Антон Павлович мелкими шажочками, то и дело кланяясь, подошёл к даме и, показывая на меня, произнёс елейным тоном:

— Вот, Васса Капитоновна, привёл я того шкодника, что вашего Павлушу побил.

Васса Капитоновна отодвинула от себя чашку, окинула меня брезгливым взглядом. Положила свой двойной подбородок на ладонь с зажатой между двумя пальцами сигареткой, выпустила в меня кольцо дыма и недоверчиво переспросила:

— Этот? Моего Павлушу? Не может быть!

Я молча сделал шаг назад. Понятно — это мать Железнова. Посмотрим, что они дальше делать будут.

— Он — это, он. Сейчас Павлуша придёт, подтвердит, — залебезил Иванов.

— Чего молчишь, пацан? Ты или не ты побил? — спросила Железнова.

— Ну допустим, — не очень дружелюбно ответил я. — Да, я победил Железнова в честном поединке.

— Ну, честный или нет — не тебе, лапотному, решать. Не может быть честным поединок, в котором мой Павлуша связался с такой шантрапой. Ты себя в зеркало-то видел! — взъярилась Железнова.

Тут она, конечно, была права. В зеркало я себя в этом мире ещё не видел. Но в принципе это не её дело. Я счёл за лучшее промолчать.

— Что молчишь? — гневно спросила Железнова и, не дожидаясь ответа, повернулась к Иванову: — В общем так, дорогой мой Антон Павлович, считаю, что этого дебила надо выставить из вашей школы. Сегодня же соберите собрание учителей, как оно там… — Железнова пощёлкала в воздухе пальцами, ожидая подсказки от директора.

— Педсовет, — угодливо прошептал тот.

— Во-во, педсовет — и вышвыривайте его. Пусть идёт разнорабочим каким-нибудь. На кухню. Деньги ему понадобятся. Я на него заявление в полицию напишу. Пусть сядет. И в суд подам, пусть компенсирует ущерб. Мне и Павлуше.

— Но… — директор попытался вставить хоть слово.

— Никаких «но», Антон Павлович. Или вам новая техника в школу уже не нужна? Счётные машины всякие, ЭВМ. О чём мы ещё с вами там говорили в прошлый раз.

— Нужны! Нужны! — затараторил директор, выставив ладони вперёд.

Интересная у них тут торговля пошла. Нужно срочно вмешиваться. Иначе выгонят из гимназии в первый же день. Да ещё в острог посадят за нападение.

— Простите, Васса Капитоновна, я правильно понял, что вы входите в этот самый педсовет, раз вы так распоряжаетесь, когда его собрать и по какому поводу? — как можно вежливее спросил я.

Тут не выдержал директор:

— Да как ты смеешь, щенок! Ты разве не знаешь, с кем разговариваешь? Это же сама Васса Капитоновна Железнова, попечительница и благотворительница нашей гимназии. Известная в Империи промышленница, в первой гильдии состоит… А ты! А я ещё хотел… Вон отсюда немедленно!

Я не тронулся с места.

Лицо Железновой пошло пятнами. Она вскочила:

— Ну всё, щенок, голь перекатная. Я теперь тебя сгною в казённом доме. И за сыночка, и за оскорбление меня.

Внезапно дверь распахнулась, и в кабинет вошёл Железнов:

— Мама, прекрати. Не позорь меня. Поединок был действительно честным. Кстати, Володька, научишь меня этому приёму, которым ты меня вырубил?

— Сын, кто тебе разрешил войти и встревать в наш разговор? — переключила гнев с меня на сына Васса Капитоновна. — Даже если это и так, речь не о тебе. Этот люмпен оскорбил меня своими подозрениями, и он за это ответит.

— Мама, я уверен, Ковров не хотел никого оскорблять. И он никакой не люмпен. Он потомственный дворянин. Так что не надо на него орать.

Лица Железновой и директора вытянулись от удивления. Да и я тоже был ошарашен этой новостью.

— Ты откуда знаешь? — почти неслышно, одними губами спросил я у Павла.

— Танька в приёмной сказала.

К чести Иванова, он быстро оправился от шока. Вымученно улыбнувшись и засунув два пальца за ворот рубашки, директор произнёс:

— Ну, молодые люди, идите по домам.

— Павлуша, подожди меня в приёмной, — хрипло сказала Железнова.

***

Когда пацаны вышли, Иванов бросился к своему месту и открыл базу с личными делами учеников. Уж сколько он обещал себе хотя бы просмотреть дела гимназистов. Хотя бы выпускников. Да так и не удосужился. Всё некогда было. Хотя незнание своего контингента однажды уже вышло ему боком.

В результате он потерял тёплое местечко в столичном инженерном училище и теперь вынужден обретаться в провинции. Хорошо хоть недалеко от Москвы, в славном купеческом городе Калуга. Могли бы и на Камчатку отправить, детей оленеводов учить.

— Что, он действительно потомственный дворянин? — пришла в себя Васса Капитоновна.

— Вот смотрю! — несколько раздражённо ответил Антон Павлович.

За те четыре месяца, что Иванов возглавлял пятнадцатую гимназию, Железнова его порядком достала.

Да, она — одна из крупнейших представительниц купеческого сословия Российской Империи с состоянием, близким к миллиарду. Владелица фабрик, заводов, машин, пароходов. Да, очень ловко и с прибылью всем этим управляет. Но создала-то всё это не она, а её покойный муж. И сколько там действительно её активов, а сколько принадлежит какому-нибудь великому роду, который выпячивать своё богатство не хочет? Кто знает? Да и делу их семейному всего лет пятьдесят. Ещё столько же нужно, чтобы, может быть, государь пожаловал их род потомственным дворянством.

Вон даже сына её Павла в лицей не взяли — потому что происхождением не вышел. Да и в более солидные городские гимназии не взяли. Те уже из-за знаний, точнее, из-за практически полного их отсутствия. Ну не хотел Павлуша учиться — и всё.

Тогда по приезде сюда, мадам Железнова фактически просто купила себе гимназию при прошлом директоре, став главным попечителем и председателем родительского комитета.

Предыдущий директор, уходя на пенсию, передал её контакты Иванову по наследству.

Не то чтобы Антону Павловичу совсем было невмоготу переносить Вассу Капитоновну. Терпеть, конечно, можно. Особенно когда конверты пухлые получаешь к праздникам или когда пора экзаменов наступает. Ну и для школы многое делает, тут ничего не скажешь. Но её властность с каждым разом выносить всё труднее.

Вот и сегодня. Он даже ещё не знал, что произошло, а она уже примчалась. Как же — такого не было никогда — её сыночку обидели. Ага. Такой кого хочешь сам обидит.

Наконец, он нашёл в школьной базе данных личное дело Владимира Коврова. И то, что он в нём прочёл, ему очень не понравилось. А ещё больше ему не понравилось то, что он не смог прочесть.

Многие разделы личного дела этого гимназиста были помечены грифом ДСП и не открывались. Другие были просто закрыты для просмотра. Без всяких грифов.

Иванов сначала занервничал, а потом, когда прочитал всего лишь одну открытую строчку об отце Владимира, сразу успокоился и приуныл. Ему многое стало понятно.

— Ну, что там? Кто он? Покажи его дело! — Васса Капитоновна неожиданно резво для её лет и массы вскочила, обежала вокруг стола и встала за спиной у Иванова.

Иванов еле успел закрыть дело на экране:

— Не покажу, Васса Капитоновна. Нельзя.

— Даже мне? Всё настолько серьезно? — как-то задумчиво и спокойно спросила Железнова.

— Даже хуже. Сплошные грифы, — Иванов откинулся в кресле.

— Тогда Антон Павлович, расскажи, что можно.

— Да в том и дело, что почти ничего нельзя, — огорчённо произнёс Иванов.

Железнова со значением посмотрела на Антона Павловича. Иванов помялся, тяжело вздохнул:

— Ну, разве что исключительно для вас, дорогая моя Васса Капитоновна. В благодарность за всё, что вы сделали для нашей гимназии, и в надежде, что и в дальнейшем не оставите нас без своего внимания и помощи.

— Не оставлю, не оставлю, Антон Павлович. Вот прямо сегодня и не оставлю. Рассказывай уже! — в голосе Железновой проскользнули нотки раздражения и угрозы.

Антон Павлович зябко повёл плечами:

— Да рассказывать, собственно говоря, и нечего.

Владимир Ковров действительно потомок старинного рода Ковровых. Я проверил запись в Бархатной книге. Там всё честь по чести: старинные пергаменты, засвидетельствованные электронными «орлами» высшей защиты.

Васса Капитоновна внутренне напряглась. Видимо, значимость информации произвела на Иванова глубокое впечатление. Настолько глубокое, что он даже не заметил, как назвал имперские печати «орлами». И это человек, считающий свою речь образцом литературного языка. Хорошо, что хоть не «курицами».

Собственно, чему она удивляется? Одна высшая защита чего стоит. Имперская служба безопасности просто так сведения закрывать не будет.

— Но мало того, — продолжил директор и выжидательно уставился на Железнову.

Та досадливо поморщилась, но полезла в недра своей сумочки, выудила оттуда довольно пухлый конверт и, не скрывая брезгливости, бросила его на стол.

Антон Павлович одним движением смахнул конверт в ящик стола и продолжил:

— Мало того, что Ковров принадлежит к древнему роду, так его отец является действительным статским советником, — произнеся это, Иванов победно посмотрел на купчиху, будто это его отец был чиновником четвёртого класса.

— А вот это уже серьёзно. Отец — генерал, значит, — задумчиво произнесла Васса Капитоновна, теребя ручки дамской сумочки. — И по какому ведомству проходит его превосходительство?

— Его превосходительство Александр Сергеевич Ковров, — тут же пояснил Иванов. — Сведения о ведомстве закрыты. Ясно, что не в армии — иначе точно генералом назывался бы. Но известно, что в столицах служит. Здесь бывает наездами.

— А что он семью в столицы не заберёт? И почему его сын в простой гимназии учится, а не в дворянском лицее? Может, бойстрюк, а не родной? Что у него с анализами? — эти вопросы Железнова высыпала на Иванова, не скрывая азартного блеска в глазах.

— Ничего, я вам больше не скажу, Васса Капитоновна. Всё остальное — под грифами. Добавлю только, что до седьмого класса Владимир Ковров действительно учился в лицее. И с успеваемостью у него чуть получше, чем у… — директор замялся.

— Чем у моего сына? Это ты хотел сказать, Антон Павлович?

Иванов молча кивнул.

— Понятно, — разочарованно протянула Васса Железнова. — Ну ладно, до свидания, Антон Павлович. И смотри, давай осторожнее там, конверты собирай. Зачем тебе ещё одна история после инженерного училища, — с ехидством произнеся последнюю фразу, Васса Капитоновна уже собралась покинуть порядком осточертевший ей директорский кабинет, но на пороге остановилась.

Мгновение подумала. Вернулась. Почти вплотную подошла к Иванову и наклонилась к его уху. Настолько близко, что Антон Павлович едва не задохнулся от тяжёлого запаха её духов.

— Хотя вот ещё что, Антон Павлович. Ты давай-ка побольше внимания удели Коврову и его семье. Будешь стараться — появится шанс сотню «катенек» увидеть, — Железнова едва заметно подмигнула и вышла.

Когда за Железновой закрылась дверь, Иванов выдохнул от напряжения. Чертова баба. Вот как с ней дело иметь. Показала, что знает всё его прошлое, и одновременно предложила заработать десять тысяч рублей. Немаленькие деньги.

Из всех произведений искусства Иванову больше всего нравились портреты императрицы Екатерины Великой. И не абы какие, а именно те, что были изображены на сторублёвых купюрах. А тут есть возможность заработать их сразу сто. Очень большие деньги. Его жалованье за несколько лет.

Правда, и службу вредная купчиха заказала ещё ту. За сбор сведений о действительном статском советнике, который, не дай бог, в охранке может служить, отправят туда куда Макар телят не гонял. Камчатка с оленеводами раем покажется. Ну да ради десяти тысяч можно рискнуть. Только осторожно.

Выйдя из кабинета директора, Васса Капитоновна была настолько погружена в свои мысли, что не сразу вспомнила, что её сын ждёт в приёмной.

Увидев его, она лишь на секунду отвлеклась, чтобы поманить его за собой, и вернулась к своим размышлениям.

Она раз за разом анализировала сегодняшний разговор с Ивановым. Наличие отпрыска его превосходительства в одном классе с её сыном вызывало тревогу.

За долгие годы руководства своей гигантской торговой империей она чётко усвоила несколько уроков.

Один из них в том, что, только входя в состав какого-либо мощного клана, можно чего-то достичь в жизни. Отсюда все эти народные мудрости типа «один в поле не воин». Конечно, лучше быть главой клана. Но для этого надо быть представителем великого рода. У неё же пока не было даже личного дворянства, не то что родового. Но ничего. Она сделает всё, чтобы, если не у неё, так у сына это дворянство появилось. А там, как знать, может быть, удастся и с великим родом породниться. С дворянством да с её промышленной империей — почему бы и нет?

Но пока это только далёкая цель. Сейчас же важны дела повседневные, можно сказать, сиюминутные. Тут ей помог второй урок.

Второй усвоенный ею урок был не менее важен первого. Железнова чётко усвоила: в делах и в жизни надо как можно внимательнее относиться к случайным пересечениям с интересами великих родов и государства. Она точно знала: то, что выглядит случайным, таковым редко является.

Поэтому она похвалила себя за инициативу поощрить Иванова на сбор информации. Глядишь, и узнает что-нибудь полезное, и будет, с чем интересным потревожить своих высокородных покровителей.

***

Когда мы с Таней вышли из гимназии, стоял тёплый вечер. Пахло опавшими листьями и недавним дождём. Я оглянулся на здание гимназии. Как я и предполагал, выглядело оно сильно запущенным. Розовая краска на фасаде была покрыта грязными, мокрыми пятнами, а кое-где и вовсе отвалилась. Колонны центрального входа тоже были обшарпаны.

Мы шли по центральной аллее школьного парка к широко распахнутым кованым воротам. За воротами виднелась оживлённая улица, по которой с большой скоростью мелькали разноцветные пятна.

«Автомобили», — подсказала память Коврова.

Мне как можно быстрее хотелось, наконец, увидеть этот мир своими глазами. Сколько я ни пытался получить информацию из магического эфира — не получалось. Ничего. Ни почувствовать Дар, ни связаться с эфиром. Ничего.

Даже элементарные техники, которым для связи с эфиром обучают малолетних детей, не давали результатов.

Я не чувствовал Дар, не мог вспомнить до конца ни одной магической формулы. Моё тело — тело Коврова — не слушалось меня.

Нет, с обыкновенными, человеческими реакциями у тела было более чем нормально. Так как это может быть у молодого восемнадцатилетнего организма. Но как только дело доходило до упражнений для магических практик, мозг и тело словно прекращали понимать друг друга.

Так что приходилось пока рассчитывать на обыкновенные ощущения человеческого тела.

Я прибавил шагу, стремясь быстрее выйти на улицу. Однако Таня, опустив голову в красном берете, продолжала, не спеша идти по аллее, откидывая носками туфелек опавшие листья. То и дело она искоса, не поднимая головы, поглядывала на меня. Складывалось ощущение, что она хочет спросить меня о чём-то, но стесняется. Я не торопил её.

Мы вышли на улицу, и я посмотрел по сторонам. Это было то самое место, в которое я дважды попадал накануне и после битвы.

Широкая улица убегала вдаль — туда, к залитым светом небоскрёбам делового центра. И чем дальше от нашей гимназии и ближе к центру, тем роскошнее становились дома, тем ярче вывески над многочисленными магазинами и увеселительными заведениями.

Я обернулся. Наша школа была почти не видна за старым неухоженным парком. Только самый верхний край крыши выглядывал из-за деревьев.

— До сих пор не могу привыкнуть, что наша древняя гимназия находится в таком роскошном месте, — сказал я, чтобы как-то вывести Таню из молчания.

— Что тут удивительного? Это действительно старая школа. Когда её построили — лет сто, наверное, назад, — здесь ещё не было никакого центра. За это время город разросся. Настолько, что я слышала: это последний год существования школы. Когда мы выпустимся, её закроют и переведут куда-то ближе к окраине, в фабричные районы.

Мы, не сговариваясь, повернули в сторону центра.

Таня наконец собралась с духом и начала говорить. Видимо, пережитый стресс от общения с директором и мадам Железновой заставил слова литься потоком:

— Представляешь, Володя, я так испугалась, когда директор на тебя орал и Васса Капитоновна насела. Подумала, что он тебя действительно из школы выгонит.

Я с сомнением хмыкнул.

— И не хмыкай, пожалуйста. Вот что бы ты делал, если бы тебя действительно выгнали? — Таня с сияющими от возмущения глазами остановилась и потянула меня за рукав.

Пришлось остановиться:

— Работать пошёл бы. Нашёл бы дело по душе.

— Да это, конечно, вариант. Но тебя, скорее всего, никуда бы и не взяли. Разве что посуду мыть, как и обещала Железнова. Она бы уж позаботилась. Могущественная женщина.

Я с недоверием посмотрел на Таню.

— Вот ты не веришь, а зря. Мне Железнов рассказывал, что его мать владеет пароходством, железными дорогами и ещё у неё есть доля в космической программе и в электронных предприятиях. Ты же знаешь, что основной держатель космической программы — это Коронный род?

— Ну рассказать — и я много чего могу.

Теперь Татьяна уже возмущённо посмотрела на меня:

— Слушай, Ковров, ты что, с неба свалился? Ты что по Сети никогда не лазил? Ну полазь, убедись. Бог в помощь.

Таня обиженно надула свои прекрасные губки и молча прибавила шагу. Она ушла на несколько шагов вперёд и через плечо недовольно посмотрела на меня. Я не стал разочаровывать девушку, чуть ускорился и нагнал её:

— Тань, я верю, верю.

— Вот что ты за человек, Ковров, а? Вроде целый день вёл себя нормально. Впервые за много лет. Я даже подумала, что ты неплохой парень, а не размазня какая-то. И вот опять…

Произнеся это, Таня осеклась и с опаской посмотрела на меня. Я предпочёл внешне никак не реагировать на тираду девушки. В душе же посмеялся.

Первый день в новом мире — и сразу столько всего. Вот и сцена случилась, очень похожая на семейную. Хотя больше чем уверен, что ни я, ни тем более тот Ковров даже не целовались с Таней. Но безусловно, я мог поставить себе в заслугу то, что за день мне удалось поменять отношение Тани к Коврову с отрицательного на положительное. И не только Тани. Правда, и врагов себе в первый же день нажил могущественных.

Таня, убедившись, что я не обиделся на её неосторожное высказывание, продолжила:

— И правда, Володя, ты сегодня какой-то не такой.

— Как это? — настороженно спросил я.

Таня замялась, но, собравшись, продолжила:

— Тебя словно подменили. Ещё вчера, да даже сегодня с утра, ты был каким-то вялым, словно спал на ходу.

— Так это, скорее всего, из-за того, что меня вчера Железо отмутузил. До сих пор всё тело болит, — произнеся это, я стал лихорадочно соображать, как соскользнуть с опасной темы.

— Может быть, Володя, может быть. Но, скорее всего, нет. Ты извини меня, конечно, Володя, но и до драки с Железновым ты был таким. Все три последних года, с тех пор как я тебя увидела в нашем классе. Ты словно спал на ходу. Пока действительно не уснул на географии сегодня. И не проснулся каким-то другим.

— Да ну, Таня, ты так рассказала обо мне, я будто себя героем сказки почувствовал, — я изобразил смущение на лице. — На самом деле я просто устал от того, что меня бьют, и решил давать сдачи. И у меня кое-что получилось. А победы, знаешь, как вдохновляют. Сразу хочется радоваться. Посмотри, какой отличный день! Хочешь чего-нибудь? Пойдём, я угощу тебя мороженым.

Но Татьяна — умная девушка — не повелась на мою попытку сменить тему:

— Мороженое? Ну пойдём. Только ты мне скажи: откуда ты узнал все эти приёмы, которые применил против Железа? Ведь ты ни в какие секции не ходил.

— Да в книжке прочёл. Решил попробовать — получилось.

— Ты? Прочёл? Не рассказывай мне сказок. Последнее, что ты читал, наверняка был букварь! — моя репутация в глазах девушки опять начала таять.

— Ну тогда сама догадайся, — предложил я.

— Думаю, в какой-нибудь игрушке видел или в сериале сказочном. Судя по тому, как ты сегодня про магию задвигал, ты действительно очень любишь сказки, — Таня задорно улыбнулась.

— А что не так? — настороженно спросил я.

— Ну уж больно убеждённо ты про всё это волшебство вещал. Пассы какие-то стал делать необычные. Я даже на мгновение поверила, что сейчас действительно у тебя получится. Уж очень они необычные были. Правда, потом вспомнила, что такие же в кино про йогов или про Китай видела. Не помню. — Таня взглянула на меня и рассмеялась. — Не переживай. Я никому не скажу, что ты сказками и магией увлекаешься. Мало ли кто чем увлекается — спортом, играми, кино, рыбалкой. Это личное дело каждого.

- А что это плохо увлекаться волшебными сказками и магией? – спросил я.

- Ну ты прямо не от мира сего. Конечно, плохо, хотя и не запрещено, но в приличном обществе очень осуждается. Считается преступлением против нравственности. За которое можно поплатиться положением, а тем, кто попроще и лишится средств к существованию.

Таня некоторое время шла молча. Выражение её лица менялось с весёлого на задумчивое, а потом на грустное:

— Правда, я всего лишь второй раз в жизни встречаю человека, верящего во всякую магию и волшебство.

— Ну, вторым ты записала меня, — стараясь скрыть волнение, улыбнулся я. — А первый кто?

Таня не разделила моего веселья. Наоборот, она очень серьёзно и даже с тревогой посмотрела на меня и очень тихо произнесла:

— Мой отец.

Глава 8

— Отец? Он же у тебя…

— Да, в районной управе служит, больших высот не достиг, дворянства не выслужил. И может, даже у него крыша немного поехала. Зато он у меня герой войны! — запальчиво выкрикнула Таня и надолго замолчала.

Я не стал её тревожить. Боялся спугнуть. Чтобы выяснить, поехала у отца Тани крыша или нет, надо сначала встретиться с ним. Вдруг он действительно что-нибудь знает про магию. Посмотрим. Во всяком случае, другого варианта у меня пока нет.

Я медленно шёл рядом с Таней и молчал. Не доходя нескольких кварталов до причудливых небоскрёбов, мы свернули на неширокую улочку, усаженную липами.

— Вот и наша Липовая аллея. Скоро будем дома, — голос Тани прозвучал очень тихо.

Я осмотрелся по сторонам. Улица была застроена небольшими частными домами в два этажа. Перед каждым домом — небольшой палисадник, позади — большой двор или сад.

— Смотрю я на нашу улицу и думаю, что ты права, Таня, — с серьёзным видом сказал я, не забывая демонстрировать, как старательно сдерживаю улыбку.

— В чём? — с подозрением посмотрела на меня девушка.

— В том, что я как будто заново родился сегодня. Смотрю кругом и ничего не узнаю. Где твой дом? А главное — где мой?

Девушка с тревогой посмотрела на меня, однако, поймав мою еле сдерживаемую улыбку, рассмеялась:

— Значит, вы, Владимир Александрович, утверждаете, что вам господин Железо отшиб весь мозг и память вместе с ним? И вы теперь больной на голову и нуждаетесь в уходе?

Я с делано серьёзным видом интенсивно закивал.

— Хорошо, пострадавший, я помогу вам. Но потом. Пока же запоминайте. Если с вами станет хуже, то вы можете обратиться вот в этот дом. Я там живу и постараюсь вам помочь.

Таня указала на небольшой домишко, прятавшийся в глубине яблоневого сада. Пожалуй, это был самый маленький дом на улице.

Я снова интенсивно закивал.

— Но моя помощь будет зависеть от вашего поведения, — притворно строго проговорила Таня, покачивая перед собой указательным пальчиком. — Вам всё ясно, больной?

Я деланно огорчённо кивнул.

— А теперь запомните, — Таня взяла меня за плечи и настойчиво развернула на сто восемьдесят градусов. — Там через дорогу, ваш дом, больной. Так сказать, ваше родовое гнездо.

Я посмотрел туда, куда указывала Танина ручка.

За невысокой кованой изгородью, в глубине двора, стоял дом, отличавшийся от всех остальных. Это был местами застеклённый бетонный куб. Верхний угол его был срезан, образуя террасу на втором этаже.

Я внутренне довольно усмехнулся. План по выяснению места жительства удался полностью.

Развернулся лицом к Тане, приобнял за плечи, аккуратно притянул к себе и нежно поцеловал:

— Спасибо, доктор. Вы спасли меня.

Она не ответила, но и не отстранилась. Лишь подняла на меня полные удивления и надежды голубые глаза. Я успокаивающе улыбнулся и открыл калитку в её сад:

— Спасибо за сегодняшний день, Танюша.

Таня молча кивнула и пошла по тропинке к дому. Я стоял и ждал, пока она не поднялась на крыльцо, обернулась, улыбнулась, махнула рукой и скрылась в доме. Развернулся и направился к себе.

Подойдя к входной двери, я не обнаружил замочной скважины. Впрочем, пошарив по карманам, ключей я тоже не нашёл. Подергал дверь — заперто. Стал думать, что делать.

Ничего не придумал лучше, чем тщательно осмотреть дверь. Дверь как дверь. Металлическая, и больше никаких особенностей. Разве что справа от двери тускло-синим горела квадратная лампочка. На лампочке выдавлена рука, сжимающая прямоугольник. Как пользоваться — непонятно. С компьютерами и пультами от экранов я уже столкнулся в гимназии. Здесь — непонятно.

Только я сообразил, что надо делать, как дверь открылась.

На пороге стояла миловидная женщина лет сорока с копной роскошных каштановых волос:

— Здравствуй, Володя. Что стоишь перед дверью? Телефон потерял — так в камеру глянь. Опаздываешь же. Отец скоро уезжает. Уже обедать сел. Раздевайся, мой руки — и за стол.

Я прошёл внутрь. Женщина закрыла дверь и подставила мне щёку. Я слегка чмокнул её и стал раздеваться. Женщина внимательно посмотрела на меня. Потом пощупала лоб и спросила:

— А где «Здравствуй, мама»? Сын, с тобой всё в порядке? Ты часом не заболел?

— Здравствуй, мама. Со мной всё в порядке. Нет, не заболел.

Мама ещё раз пристально посмотрела на меня, тяжело вздохнула и ушла куда-то вглубь дома.

Я огляделся. Я стоял в небольшом холле с невысокими, как по мне, потолками. Холл был отделан каким-то камнем. Кроме небольшого диванчика и маленького столика, в нём было только пара банкеток.

Стал искать, где помыть руки. Начал одну за другой открывать двери по периметру холла, но везде попадал в гардеробные. Наконец, за одной из дверей обнаружил белую лохань. «Ванна» — подсказала память Коврова. В очередной раз неожиданно.

И тут мне пришла мысль. Собственно, чего я напрягаюсь? Надо перестать нервничать, расслабиться, думать о своём и позволить телу действовать самому. Так и сделал.

Переключился на мысли о том, как же мне выбраться отсюда. Туда в свой мир, где всё понятно, всё зависит от меня и где я Властелин.

Ни к чему конкретному я снова не пришёл, лишь убедился в правильности своего вывода: пока единственным шансом узнать о состоянии магии в этом мире остаётся только отец Тани.

Пока я размышлял над высокими материями, случилось две вещи.

Во-первых, тело Владимира вспомнило основные навыки, и мне таки удалось помыть руки. Хотя ничего трудного не было в том, чтобы поднести руки к крану — и вода сама полилась.

Во-вторых, мама устала ждать и постучалась в ванную комнату. Когда я вышел оттуда, она с укором посмотрела на меня, протянула полотенце и опять вздохнула:

— Иди уже ешь, горе моё луковое.

Я прошёл в немаленькую комнату, где, несмотря на тёплый осенний вечер, горел камин. Впрочем, камин был невелик, да и сама комната, хотя и была отделана со вкусом, выглядела аскетично.

Посреди комнаты стоял большой обеденный стол, за которым могли спокойно разместиться человек десять. Однако обед был накрыт на троих.

Во главе стола сидел высокий жилистый мужчина лет пятидесяти. Он внимательно посмотрел на меня.

— Здравствуй, сын. Опаздываешь, — сказал и продолжил есть.

Я поздоровался, прошёл на своё место с нетронутыми приборами. Мама открыла супницу и налила мне красного супу.

Я съел несколько ложек и поймал на себе вопросительный взгляд матери. Подумал, о чём она хочет спросить, и на всякий случай произнёс:

— Спасибо, мама, очень вкусно.

— Очень рада. Приготовила борщ, как вы с отцом любите, — расплылась в улыбке мама.

Меня неожиданно накрыла волна тёплых воспоминаний. Чужих. Володьки Коврова. Мама любила борщ цвета свеклы. Володька и его отец — более светлый, с разваренными овощами и обязательно с помидорами.

— Я тоже тебя люблю, мама, — постарался сказать как можно теплее.

Мать удивлённо посмотрела на меня, потрепала по голове и села на место.

Отец вопросительно глянул на меня, покачал головой и вернулся к обеду.

Ели молча, но мать и отец то и дело многозначительно смотрели то друг на друга, то на меня.

Наконец, я решил прервать этот немой диалог:

— Отец, ты что-то хочешь сказать?

Александр Сергеевич отложил ложку, убрал салфетку:

— Следуй за мной, сын, — встал и, не дожидаясь моей реакции, прошёл к себе в кабинет на второй этаж.

Я медленно поднялся и прошёл вслед за ним. Когда я вошёл, то увидел отца сидящим в глубоком кресле и с задумчивостью разглядывающим какие-то бумаги.

Александр Сергеевич положил бумаги текстом вниз и спросил:

— Что у тебя там в гимназии случилось, Владимир?

— Ничего. Вынужден был защитить свою честь.

В глазах отца мелькнуло что-то похожее на удивление. Он долго молча разглядывал меня, потом спросил:

— И как? Защитил?

— Защитил.

— Очень хорошо! — отец встал, заложил руки за спину и зашагал из угла в угол, о чём-то размышляя. — Скажи, Владимир, другого способа, кроме драки, не было?

— Это была не драка, это был поединок. И другого способа не было, — говоря это, я пытался понять, что известно отцу о конфликте с Железом. Знает ли он, что купеческий сын накануне меня как следует отделал. Если да, то будет очень сложно объяснить, как так получилось, что на следующий день я достаточно быстро одолел Железо.

Я попытался снова залезть в голову к Александру Сергеевичу. Начал мысленно проделывать все положенные процедуры, чтобы нащупать магический эфир и с его помощью раскрыть сознание отца для проникновения.

Причём каждый шаг проделывал акцентировано. Будто я не сильнейший маг Империума, а какой-нибудь студент магической академии.

Но нет. Ни Дара, ни магического эфира кругом не было. Единственное, чего я добился, — отец внезапно остановился и с тревогой посмотрел на меня:

— С тобой всё в порядке, сын?

Я интенсивно закивал и спросил:

— Папа, скажи, откуда ты узнал о поединке?

— Сергей Петрович рассказал.

Я не сразу сообразил, что речь идёт о школьном охраннике:

— Ты знаешь нашего охранника?

— Ну, охранник — он постольку-поскольку. Основная его профессия — тренер по единоборствам. Причём один из лучших, в нашем городе уж точно. Он, кстати, очень удивился твоей победе в том спарринге. Особенно тем приёмам, которыми ты победил. Интересно, откуда ты их взял?

Напрямую врать отцу не хотелось, поэтому ответил уклончиво:

— Ну, знаешь, источников много: игры, книги, кино, знающие люди показали. Попробовал первый раз — получилось.

Было видно, что отец мне не очень поверил:

— Знающие люди, говоришь? Так вот, Сергей Петрович в этой сфере — один из самых знающих. И он говорит, что это очень редкие приёмы. Впрочем, Володя, я понимаю, что мы с тобой не очень близки и ты не стремишься мне всё рассказывать, поэтому настаивать не буду. Но Сергей Петрович предложил ходить к нему тренироваться. Пойдёшь?

— Пойду.

— Вот и отлично. Я приеду — проверю, чему научился. И, да, как насчёт успеваемости? Что-то намерен делать? Выпускной класс не за горами, всё-таки.

То, что с успеваемостью у меня далеко не всё в порядке, я за сегодняшний день уже понял. Естественно, я собирался это поправить. Во-первых, не привык быть среди отстающих. Во-вторых, самому было интересно, до чего здесь человеческие знания дошли. Особенно если предположить, что магия, магический эфир здесь отсутствуют как факт.

От чудовищности этого предположения я внутренне содрогнулся. Почувствовал, как на меня накатывает какая-то тёмная волна. Было ощущение, что пол уходит из-под ног. С трудом подавил желание заорать во весь голос.

— Ты как себя чувствуешь? С тобой точно всё в порядке? — отец встревоженно шагнул ко мне.

Я глубоко вздохнул:

— Всё нормально, папа. Ты надолго уезжаешь?

— Не знаю. Месяца на три минимум. Тебе точно хватит времени хоть что-то исправить в своей жизни. Пора уже оправдывать высокую честь принадлежности к роду Ковровых.

— Я оправдаю, отец.

Александр Сергеевич снова удивлённо посмотрел на меня. Похоже, поведение моей версии Владимира Коврова сильно отличалось от оригинала.

— Что-нибудь не так, отец?

— Ты изменился, Володя. И с этой работой я не заметил, когда.

Я спокойно посмотрел на отца.

— Вот! Вот! Взгляд взрослый, уверенный. Мямлить перестал. Молодец, Володя, так держать. Я верю тебе. Приеду — увижу значимые результаты, у меня будет к тебе серьёзный разговор. Тем более тебе уже будет восемнадцать. Договорились? — отец протянул мне руку.

— Договорились, — я пожал отцу руку. Рука оказалась крепкая, с жёсткой ладонью, явно привыкшая к физическим нагрузкам.

— Вот и отлично, сын. Теперь иди к себе, мне надо собраться.

Моя комната мне не понравилась. Вроде обыкновенная комната парня с изрядной долей беспорядка. Но было в ней что-то инфантильное. Повсюду разбросаны бумажки от сладостей, банки из-под напитков, какие-то фигурки рыцарей с гипертрофированными мечами. На рабочем столе стояла мощная игровая консоль. В общем, комната ни в чём не нуждающегося подростка. Я к такому не привык. В восемнадцать я уже с Изначальными бился, а не в солдатики играл.

Первым делом я навёл порядок в комнате. Сам, потому что, судя по всему, пользоваться прислугой в этом мире было не принято. Ну да мне не привыкать. Надо — сделаем.

Потом вышел на балкон, стал наблюдать за улицей и анализировать своё положение.

Итак, что мы имеем? Похоже, мои враги реализовали свой приговор. Меня лишили Дара и отправили в неизвестный мир. Получается, без Дара я проживу столько, сколько проживёт тело Владимира Коврова. Это минусы.

Но осуществили враги свой приговор как-то криво. Я помню всю свою предыдущую жизнь, хотя не должен был. Это большой плюс. И чтобы этот плюс появился, в последние мгновения в Империуме мне пришлось изрядно попотеть. В частности, я успел частичку своего Дара оставить ещё не родившемуся наследнику. Рассчитывал, что это будет своего рода якорь, который поможет мне вернуться в свой мир.

На этом плюсы и минусы заканчивались. Дальше шли неопределённости, к которым я пока не понял, как относиться.

И главная из них — это мир, в который я попал. Мир, где магии вообще нет, ни в каком виде. Ни магического эфира, ни магов — ничего. Вроде бы выживать без Дара в мире без магии гораздо проще, чем в мире с магией. Но как раз остаться без Дара в магическом мире я как раз не боялся. Один раз я уже обретал Дар. А вот как вернуться к себе из мира без магического эфира — совершенно непонятно.

Интересно, как это получилось? И что теперь с этим делать?

Впрочем, с чего начинать, как раз более или менее понятно. Пойму, как устроен этот мир, и займу в нём положение, позволяющее действовать с максимальной свободой. А дальше посмотрим. Первый шаг тоже понятен.

Тут неожиданно в памяти всплыла фраза, сказанная сегодня одним из учителей какому-то двоечнику: «Ты главное учись хорошо, мальчик — и всё у тебя будет». Не бесспорное утверждение, но как руководство для первого шага — в самый раз.

А вот как я попал в мир без магии — было непонятно. Но разобраться в этом, я чувствовал, было крайне необходимо. Пока на этот вопрос у меня было несколько вариантов ответа.

Скорее всего, виноват Френсис, который первый раз осуществлял перенос в незнакомый мир и где-то накосячил.

Поймав себя на том, что использовал слово из местного молодёжного сленга, я улыбнулся — внедрение проходит успешно.

Возможно, Френсис не накосячил, а специально отправил меня в этот мир. И наконец, возможно, Виктория своим Особым Мнением поменяла миры для моей отправки. Что она хотела сделать этим Особым Мнением — облегчить мне жизнь или осложнить, — сейчас неважно. Важно другое…

Что именно важно, я додумать не успел, хотя мысль крутилась в голове. Меня отвлёк сигнал автомобиля, остановившегося у нашего дома.

Это было такси. Похоже, отец вызвал. Водитель вылез из машины и, опершись на дверь, стал внимательно разглядывать наш дом.

Я спустился вниз и увидел отца. Отец стоял в прихожей и обнимал мать. Мать подняла к отцу заплаканное лицо и что-то быстро-быстро говорила ему. Отец успокаивающе поглаживал её по волосам и что-то нежное шептал на ухо. Я замер, боясь потревожить их прощание.

Наконец, отец заметил меня, посмотрел матери в глаза и кивнул в мою сторону. Мама обернулась, тут же отстранилась от отца, утёрла слёзы и произнесла:

— Вот, Володя, отец уже уезжает. Иди попрощайся.

Я подошёл. Мы с отцом обнялись.

— Присядем на дорожку, — сказала мать.

Мы все сели и с минуту посидели. Потом отец встал, поцеловал мать, крепко пожал мне руку:

— За старшего, сын. Береги мать!

Я молча кивнул. Отец нагнулся, взял сначала лёгкое шерстяное пальто, лежащее на дорожной сумке, потом поднял саму сумку. Когда отец нагибался, я заметил под пиджаком рукоять пистолета, но быстро отвёл глаза. Отец вроде не заметил. Интересно, кем всё же работает мой отец?

Мы все вышли на крыльцо. Отец ещё раз попрощался и направился к машине.

Вдруг раздался оглушительный скрип тормозов. В нескольких метрах перед такси, поперёк улицы, остановился огромный чёрный автомобиль. Оттуда вывалились четверо здоровых парней и наставили на отца и водителя такси короткие автоматы.

Глава 9

Я одним движением втолкнул мать в дом и захлопнул дверь. Краем глаза увидел, как у налетчиков дёрнулись пальцы на спусковых крючках.

Всё происходящее в моём сознании распалось на отдельные картинки.

Вот водитель такси выхватил из-под мышки пистолет и открыл огонь по нападавшим.

С пассажирского места такси выскочил мужик, бросился к отцу. Он прикрыл отца собой и толкнул его на заднее сиденье такси.

Я попытался силой Дара заблокировать движение пуль нападавших. Но… ничего не произошло. Только отец удивлённо глянул из глубины салона такси на мою вытянутую со скрюченными пальцами руку.

В следующее мгновение он вывалился из машины, в перекате ушёл за машину, открыл огонь и закричал:

— Ложись, Володька!

Его крик и выстрелы с обеих сторон слились в неразличимую какофонию звуков. Я упал на тротуар и накрыл голову руками. Тут же у моей головы что-то чиркнуло об асфальт. В конце улицы раздался вой полицейских сирен. В воздухе запахло порохом и нагретым металлом.

Когда через секунду я поднял голову, всё уже было кончено. Трое нападавших валялись на спине около своей машины. Четвёртый лежал на животе — далеко в стороне. Видимо, пытался зайти к нам с тыла.

Я встал, отряхнулся, направился к отцу. Тот вместе с товарищами окружил вражеский автомобиль и внимательно разглядывал трупы, лежащие на спине. С нашей стороны потерь не было. Только водитель зажимал рану на правом предплечье.

Мать выглянула из-за двери, поймав меня и отца взглядом, убедилась, что мы целы. Увидела раненого, охнула и опять скрылась в доме. Почти тут же появилась снова и, сжимая в руках домашнюю аптечку, заспешила к раненому.

Полицейские, оставив машины метрах в тридцати от дома, растянувшись цепью, неспеша приближались к нам. Впереди шёл какой-то мужик в распахнутом плаще, держащий в одной руке мегафон, а в другой — пистолет:

— Всем бросить оружие на землю и оставаться на своих местах! — проорал он.

Отец и его люди послушно выполнили команду.

Тут я увидел, как нападавший, лежавший в стороне, очнулся, потянулся за пистолетом, сжал его в руке и нацелил на отца. Пистолет дрожал в его руке, поэтому он и не выстрелил сразу.

Во всяком случае, мне хватило времени, чтобы в два прыжка оказаться рядом с ним. Со всей силы наступил ему на руку с пистолетом. Тот вскрикнул и выпустил оружие. Я носком ботинка откинул его подальше.

— Молодец, пацан, чётко сработал, — услышал голос позади себя.

Обернулся. У калитки Таниного дома стоял здоровенный мужик. На его плече покоилось охотничье ружьё. Он слегка улыбался — одними губами. Взгляд выражал лёгкий интерес:

— Ты Владимир Ковров, одноклассник Татьяны? — он скорее утверждал, чем спрашивал.

Я кивнул.

— Зайди, когда всё закончится.

Тут подошёл мой отец, пожал руку отцу Татьяны:

— Спасибо, что помог.

— О чём речь, Сергеич. Мы же соседи. — Отец Татьяны развернулся и ушёл в дом.

Тут я только заметил, что у лежащего рядом со мной боевика сильно разворочен бок. Точно след от крупной дроби. Похоже, именно Татьянин родитель в недавней битве не дал атаковать нас с тыла.

— Пойдём, сын, поговорим, — отец положил мне руку на плечо и увлёк за собой.

Но сразу поговорить нам не дали. Только мы направились к своему дому, как навстречу с решительным видом направился человек в распахнутом плаще.

— Минуточку, господа. Я же сказал всем оставаться на своих местах. Почему не выполняете приказы? — человек в плаще выглядел очень злым. Он бросал гневные взгляды то на дверь дома Татьяны, то на отца. Меня он, казалось, не замечал вообще.

Отец остановился:

— Чем могу помочь, сударь? — взгляд отца стал отстранённым и выражал лёгкое недоумение.

Это был уже не отец. Это был крайне занятой человек, занимающий немалый пост. Во взгляде Александра Сергеевича ясно читалась досада на тех, кто отвлекает его неуместными просьбами от важных дел.

Судя по всему, полицейский чин в плаще всё это считал на раз, поскольку резко сбавил тон и поубавил злости во взгляде, но настроен был всё так же решительно.

— Ваше… — тут полицейский запнулся, но потом решительно продолжил: — Ваше благородие, мне надо составить протокол, а ваши люди отказываются не только отвечать на вопросы, но даже предъявлять документы. Воздействуйте на них, а то я вынужден буду применить силу.

Отец посмотрел туда, где стояли его товарищи. Они стояли в окружении полицейских, недвусмысленно направивших на них автоматы, и прикрывали собой мать. Все трое вопросительно смотрели на отца.

Отец нахмурился, посмотрел на часы, досадливо поморщился, снова перевёл взгляд на полицейского чина и спросил:

— С кем имею честь?

— Следователь по особо важным делам, подполковник полиции Кривошеев Олег Петрович, — представился полицейский и предъявил удостоверение.

— Минутку, подполковник, — отец полез во внутренний карман пиджака.

Кривошеев заметно напрягся. Его правая рука заметно дёрнулась в сторону оттопыренного кармана плаща. Но отец уже выудил из недр пиджака телефон и внимательно посмотрел на него. Несколько секунд покрутил трубку в руках и убрал назад. Глянул на меня и сказал:

— Олег Петрович, можно вас на минутку?

Полицейский недоумённо пожал плечами, но отошёл вместе с отцом шагов на десять в сторону. Там отец достал из кармана какой-то документ и показал его в развёрнутом виде следователю.

Помимо чтения документа, лицо Кривошеева вытягивалось от удивления, а фигура стала тянуться во фрунт. Заметив это, Александр Сергеевич что-то недовольно сказал Кривошееву, и тот моментально расслабился.

Они о чём-то долго говорили. Минут десять. Но из всей беседы до меня доносились лишь отдельные слова. Но даже так мне удалось уловить смысл беседы. Говорил в основном отец.

Ему было некогда возиться с полицейскими процедурами. Он опаздывал на важное задание. Поэтому теперь потерпевших было только двое. Ни матери, ни меня вообще тут не было. Сосед-герой помог отбиться. Отец — свидетель и то будет фигурировать под другим именем. Под каким — Кривошееву потом скажут. Показания отца ему передадут.

Все четверо нападавших убиты. Даже тот, кто ещё живой — раненный дробью. Их всех сейчас отвезут в морг. Экспертные заключения полиция получит.

Потерпевших — таксиста и пассажира — Кривошеев может спокойно допрашивать. С документами у тех всё в порядке, разрешения на оружие есть.

Кривошеев кивал в такт словам отца и не возражал. Отец закончил словами:

— Надеюсь, Олег Петрович, вы понимаете, что ваша судьба, ваша карьера будет напрямую зависеть от ваших дальнейших поступков.

— Понимаю. Всё сделаю, Ваше… — отец строго взглянул на полицейского, и тот поправился: — …Александр Сергеевич.

Отец коротко кивнул, потом посмотрел в сторону водителя такси и другого пассажира. Те ждали его взгляда. Отец снова молча кивнул, и я увидел, как оба облегчённо вздохнули и стали наперебой что-то активно рассказывать полицейским.

Отец посмотрел на мать и глазами указал на дом. Мама собрала аптечку, несколько нервно улыбнулась полицейским и не спеша направилась в дом. Мы с отцом тоже пошли домой.

Зайдя в дом, я подождал, пока мы все рассядемся за столом в гостиной, и спросил:

— Папа, что это сейчас было? Кто на тебя напал?

Отец, видимо, тоже хотел меня кое о чём спросить, и я даже догадывался, о чём. Именно поэтому спросил первым. Глаза Коврова-старшего превратились в две узкие щели, внимательно меня изучающие. Потом отец махнул рукой — мол, подожди, — вытащил трубку, набрал короткий номер и поднёс её к уху. Трубка молчала, но Александр Сергеевич удовлетворённо хмыкнул и сбросил номер.

— Итак, сын, ты хотел бы узнать, кто на меня напал?

Я промолчал.

— К сожалению, у нас не так много времени, и у меня к тебе тоже была пара вопросов. Но поскольку ты спросил первый — изволь. Что ты скажешь насчёт того, что я стал случайной жертвой уличной банды? — отец глянул на меня. Его взгляд был безмятежен.

— Скажу, что это не так.

— Не сомневался! Мне только интересно, почему ты так считаешь? — взгляд отца стал жестче.

— Они не были похожи на уличную банду. Слишком хорошо одеты, хорошо вооружены. Действовали слаженно и профессионально… — здесь я осекся и добавил: — Насколько я могу судить об этом.

Однако взгляд Коврова-старшего дал чётко понять, что от него не укрылась безапелляционность моего суждения. Тогда я решил обострить, воспользовавшись тем, что Володе Коврову едва восемнадцать:

— Что не так? Почему ты так смотришь на меня, отец? Какие ещё я мог сделать выводы, глядя на дорогую тачку нападавших и на то, что таксист вооружён, и второй пассажир тоже? Скажи, отец, откуда вообще в такси по вызову второй пассажир? Очевидно же, что это твоя охрана от возможного нападения. И точно не от уличных бандитов. И ещё, перед отъездом, я видел у тебя пистолет в наплечной кобуре. Папа, ты кто такой? Ты вообще чем занимаешься? Ты глава бандитского клана?

До этого молча сидевшая мать вскочила, подбежала ко мне, стала обнимать за голову и целовать в макушку приговаривая:

— Не волнуйся, сыночек, не переживай, Володенька! Никакой отец не глава клана! — при этом она бросала укоризненные взгляды на Александра Сергеевича.

И Ковров-старший проникся. Из взгляда ушла сталь. Он устало потёр виски:

— Да, Володя, ты сегодня действовал молодцом. И безусловно заслужил право знать, что происходит. Хотя я не могу рассказать всего. Ты уже повзрослел и должен понимать, что есть такие вещи, как долг, честь.

Я глубокомысленно кивнул.

— Должен признаться, Володя, ты меня сегодня удивляешь. Тебя как подменили. Ты стал похож не на мальчика, а на мужа. Стал как-то целостнее, — отец опять посмотрел на меня жестко-изучающе.

Надо было как-то уводить его от опасной темы:

— Ну, ты тоже скажешь, папа. Был бы я взрослым, стал бы я с Железом из-за пустяков драться? Мне, конечно, очень лестны твои слова, но, по-моему, мне до тебя ещё расти и расти. Но я приложу все усилия, отец.

Ковров-старший коротко взглянул на меня. Не знаю, повёлся он на мою почти грубую лесть или нет, но дальше тему моей мужественности развивать не стал. Взглянул на часы:

— В общем так, Володя. Единственное, что я могу сказать, — я действительный статский советник и служу Отечеству и Государю. Подробнее расскажу, когда можно будет, да и времени сейчас мало.

Александр Сергеевич встал, взял в руки сумку:

— Мне пора. Вы пока остаётесь здесь. Ничего не бойтесь. Вас прикроют. Живите как обычно, ждите меня, я скоро вернусь, — отец направился к выходу.

Я мысленно поблагодарил всех богов, что у Коврова-старшего не осталось времени задать мне вопросы. Вдруг отец остановился в дверях и спросил:

— Да, Володя, что ты там делал рукой, когда бандиты начали стрелять?

Я так и не придумал, что ответить отцу. Поэтому ответил правду. Было интересно, какой эффект она произведёт. Глядишь, и удастся выяснить, что у них в этом мире творится с магией:

— Я хотел остановить пули, отец.

— Рукой? — отец удивлённо посмотрел на меня.

Я молчал, не желая комментировать очевидное.

Отец постоял мгновение, ожидая ответа, нахмурился и произнёс:

— Ладно, с этим будем разбираться по возвращении.

Мы с матерью стояли у окна и смотрели, как отца увозит очередное такси. Полицейские ещё продолжали копошиться на улице, хотя самих нападавших и их машину уже увезли.

— Когда отец вернётся, мам?

— Как обычно, месяца через три. Точнее не знаю.

Мама после происшествия чувствовала себя неплохо. Даже бодрилась. Пережив столько за один день, так вести себя — сильная женщина. Мне долго не удавалось уговорить её отдохнуть. Наконец, она согласилась и ушла в спальню.

После того как всё утихло, я решил сходить в гости к Татьяне и её отцу. Тем более был повод, и они оба приглашали. С собой решил ничего не брать — не тот случай.

Дверь открыл Танин отец. Он по-прежнему держал в руках охотничье ружьё и, прежде чем пустить меня в дом, внимательно осмотрел улицу:

— Да, неспокойно стало на нашей Липовой аллее, — произнёс он. — Проходи, чего стоишь.

Внутри меня встретили Татьяна и девчушка лет шести. Оказалось, младшая сестра — Катя.

Таня сдержанно поздоровалась, но по её лицу было видно, что ей не терпится узнать, что там происходило на улице. Отец запретил девушке выходить, пока всё не закончится.

Не успели мы расположиться на диване в маленькой гостиной, как Таня тут же спросила:

— Ну, что там было на улице? Я видела, ты там был?

Я на некоторое время задумался. Вот что тут ответишь? Что было на самом деле, точно рассказывать не стоит. Но и про стрельбу и убийство минимум трёх человек впечатлительной восемнадцатилетней девушке тоже вряд ли нужно рассказывать. Да и неизвестно, как её отец к этому отнесётся.

Я посмотрел на отца Тани, желая понять, что он за человек. Таня перехватила мой взгляд и истолковала его по-своему:

— А, ты же давно моего отца не видел. С детства. Давайте я ещё раз вас перезнакомлю. Папа, это мой одноклассник — Володя Ковров. Володя, познакомься — это мой отец, Павел Тарасович Крылов.

Мы церемонно пожали руки.

— Ну так что там случилось, Володя?

Отец Татьяны усмехнулся:

— Дочь, ты сначала накорми, напои добра молодца, а потом уже опрос веди.

— Ой, и правда, что это я, — Таня всплеснула руками и умчалась на кухню.

Пока Таня гремела посудой, я напрямую спросил Павла Тарасовича, о чём бы он хотел, чтобы я рассказал Татьяне.

Отец Тани с хитрецой посмотрел на меня и сказал:

— Да о чём хочешь, о том и рассказывай. Только кровавых подробностей поменьше. А так она у меня стойкая девочка.

Через несколько минут вернулась Татьяна с различными разносолами и быстро накрыла на стол. Здесь было и запечённое мясо, и пирожки с разной начинкой. Последней, посреди стола, Таня водрузила бутылку вина.

— А это по какому случаю? — как будто удивился Крылов.

— Как по какому? Вы же бандитов победили. Это было первое бандитское нападение на нашей Липовой аллее. И после того, как их всех победили, наверняка последнее.

— А ты откуда знаешь? — спросил Крылов.

— Да все городские Сети об этом шумят. Тебя, папка, показывали с ружьём. И того водителя такси, и его пассажира, на которого бандиты напали. Вот только, Володя, тебя не показали. Хотя я сама видела, как ты пистолет у раненого бандита выбил, когда он в спину полицейским хотел выстрелить… Ой, — Татьяна посмотрела на отца и втянула голову в плечи.

Крылов смотрел на дочь, и его взгляд не предвещал ничего хорошего:

— Я же сказал быть с Катей и ни на шаг не приближаться к окнам.

— Я только в щёлочку между гардинами… Я почти ничего не видела… Только как ты стрелял и как Володя пистолет у бандита выбивал.

И хотя мне было жаль девушку, я понимал правоту отца и одновременно радовался, что она моего отца не видела. Значит, можно Тане рассказать версию без участия моих родителей. Но для начала надо выяснить, что там в Сети рассказывают. И заодно отвлечь отца Тани от праведного гнева. Я заметил на диване пульт от телевизора, вернулся за стол и включил канал с новостями. На моё самоуправство ни Крылов, ни Таня не обратили внимания. Они были заняты выяснением того, что значит «послушная дочь».

— О, смотрите, и правда нашу улицу показывают! — я сделал звук громче.

Увиденное меня порадовало.

Оказывается, уличные бандиты гнались за такси ещё с городских окраин, но смогли догнать машину только на Липовой аллее. Бандитов привлекла большая сумма наличности, оказавшаяся у пассажира такси. Таксиста и пассажира спасло счастливое сочетание нескольких обстоятельств.

Во-первых, пассажир был сотрудником частного охранного предприятия. Во-вторых, у таксиста тоже была лицензия на оружие. И в-третьих — своевременные действия полиции.

Ну и, конечно, помощь неравнодушных подданных Империи. Тут с близкого расстояния показали отца Тани, правда, с заретушированным лицом. В конце репортажа делался вывод, что, чтобы не попадать в подобные ситуации, лучше всего хранить деньги на счетах и пользоваться карточками.

В общем, удачный такой репортаж получился. Пока он шёл, я ещё покопался в Сети и убедился, что все публикации более или менее придерживаются этой версии.

От блуждания в Сети, что само по себе было увлекательно для человека, не имевшего о ней раньше представления, меня отвлекли окончание репортажа и возглас Татьяны:

— Володя, а про тебя в репортаже — ни слова. Это надо исправить. Я считаю, что о том, как ты спас полицейских, обезвредив бандита, должны знать все! — Татьяна схватила телефон и стала что-то быстро набирать на нём.

Вот что ты будешь делать с девушкой с чрезмерным чувством справедливости?

— Тань, пожалуйста, не надо. Я ничего особенного не сделал. Уверен, на моём месте так поступил бы каждый.

Татьяна прекратила набирать текст и посмотрела на меня:

— Я бы так не смогла. Я ужасная трусиха. А ты поступил как настоящий мужчина.

— Я поступил как нормальный мужчина. Поэтому, пожалуйста, не надо ничего публиковать.

Таня посмотрела на меня, на отца, вздохнула и с сожалением отложила телефон:

— Хорошо, Володя, как скажешь.

— Вот и отлично. Давайте праздновать, — Крылов потянулся к бутылке вина, открыл её, налил Тане. — Вот только вино, доченька, ты будешь пить одна. Мы с Володей, с твоего позволения, выпьем чего-нибудь покрепче.

Павел Тарасович встал, подошёл к буфету и достал оттуда графинчик. Таня восторга не выказала, но и особо возражать не стала.

В общем, посидели душевно. Вспоминали детство. Точнее, больше всего вспоминала Татьяна. Мы с её отцом больше поддакивали. Я — в силу того, что почти ничего не помнил из детства Володьки. Крылов — в силу того, что большую часть детства дочери провёл на службе. Вспомнили умершую от тяжёлой болезни Танину мать. То и дело возвращались к событиям сегодняшнего дня. По требованию Тани вспоминали всё больше подробностей. Конечно, таких, что не могли повлиять ни на официальную версию, ни на тонкую девичью душу.

Я много не пил. Не особо люблю это дело. Всё-таки крепкие напитки — не совсем моё. Бокала хорошего вина мне достаточно. Но сегодня я хотел сблизиться с Павлом Тарасовичем, поэтому поддержал его.

Всё-таки мне необходимо разобраться, что происходит с магией в этом мире. Точнее, почему с ней тут ничего не происходит, кроме её отсутствия. Я рассчитывал узнать, что произошло с отцом Тани на войне и почему он верит в волшебство.

Часам к десяти маленькая Катя стала капризничать, и Таня повела её укладываться спать.

— Павел Тарасович, Таня рассказывала, что вы были на войне и даже стали там героем.

Крылов положил мне руку на затылок, притянул мою голову поближе к своему лицу и посмотрел на меня долгим взглядом, словно хотел заглянуть в душу:

— Раз Таня тебе это рассказала, значит, ты и вправду хороший человек. И проявил себя отлично. Ладно, слушай, что со мной произошло, чтобы понимал: война — это не игрушки. Это грязь, пот и кровь. Но главное — смерть. И какой бы ты ни был весь из себя герой, порой только чудо может тебя спасти.

— Чудо? - насторожился я.

Глава 10

Крылов налил себе ещё, выпил и потом долго рассказывал мне про войну.

Русская армия долго и упорно наступала, стремясь оседлать все доступные перевалы. Горцы с остервенением оборонялись.

Рота, в которой служил Павел Крылов, была прикомандирована к штабу полка. Штаб полка располагался в небольшом ауле около одного из важных перевалов. Этот перевал считался глубоким тылом, а горцы, живущие в ауле, — давно замирёнными. Поэтому основные силы полка для выполнения боевых заданий то и дело перебрасывались на более опасные участки. Так продолжалось довольно долго.

— Что греха таить. Мы расслабились. Почувствовали себя у Христа за пазухой. И, конечно, поплатились за это. — Крылов посмотрел на меня абсолютно трезвым взглядом и продолжил рассказ.

Как-то их полк был рассредоточен по нескольким перевалам, далёким от места расположения штаба. Горцы воспользовались этим и пошли на штурм аула, где находился штаб. Их было несколько сотен. Перед атакой по штабу нанесла удар авиация османов. Рота Крылова и штабные держали оборону до тех пор, пока их не осталось меньше отделения. Тогда командир полка приказал идти на прорыв из окружённого аула.

Вырваться из окружения удалось только отцу Тани и командиру полка. Но и им не удалось уйти далеко. Горцы выслали группу преследования. Крылов и командир не знали, куда спрятаться, пока их не приютила древняя старуха. Она жила вместе с внучкой в заброшенном ауле.

— Почему она жила одна в ауле? — спросил я.

От ответа Павла Тарасовича зависело многое. Мне было известно, что у многих народов владеющие магией субъекты — шаманы, колдуны, ведуньи, знахарки — селились на отшибе, в стороне от других людей. По разным причинам.

Некоторые стремились сохранить в тайне свои магические знания. Другие подчёркивали свой статус, свою особость. Но чаще всего люди, не владеющие Даром, сами изгоняли таких уникумов. Они их боялись. Да что там говорить — я сам из такого рода-племени. Да и у нас в Сопряжённых мирах было то же самое, ещё до того, как они стали сопряжёнными, и я создал Империум.

Дальнейший рассказ Павла Тарасовича оправдал мои ожидания.

— Бабка сказала, что остальные члены её рода считают её ведьмой и потому изгнали из родового гнезда. Даже сын и невестка отвернулись от неё. Только младшая внучка пошла с бабкой. Но мы с командиром тогда не придали значения словам бабки. Мало ли суеверий у этих горцев. Главное, она согласилась нас спрятать, — сказал отец Тани.

— А почему она согласилась вас спрятать? Что было дальше? — еле сдерживая волнение, спросил я.

Как выяснилось, дальше было ещё интереснее.

Когда командир полка спросил, почему бабка решила их приютить, бабка сказала, что из двух зол лучше выбрать меньшее.

— Я старая. Мне недолго осталось, и я хочу прожить остаток дней как привыкла. Другое дело — моя внучка. Ей жить в другом мире. Но нам, маленьким горным народам, самим не выжить в нынешнем мире. Съедят — не те, так другие. Из всех великих царей, бьющихся за эти горы, только русский царь дает жить спокойно своим подданным. Глядишь, если я вам помогу, то и моей внучке будет легче в России. Вдруг кто-нибудь из вас позаботится о ней, — сказала бабка.

Внучка была красивой девушкой лет шестнадцати. Она во всём помогала бабушке.

Сутки у Крылова с командиром полка прошли спокойно. Но потом появились семеро боевиков. Двое против семерых — так себе расклад, тем более, когда один из них тяжело ранен и на двоих всего пол-обоймы. Поначалу Крылов с командиром притаились на чердаке.

Четверо из боевиков оказались иностранными наёмниками. Для горцев законы гостеприимства святы. Хозяева никогда не обидят гостя, гости — хозяев. Но наёмники почти сразу стали приставать к девушке. Она всячески отбивалась. Днём внучке с бабкой как-то удавалось сдерживать напор иностранцев. Тем более тех постоянно одёргивали местные братья по оружию.

Но под утро наёмники, зажав девушке рот, поволокли её куда-то. Крылов с раненым командиром потихоньку спустились с чердака и пошли за бандитами. Действовать надо было аккуратно.

— Я бы попросту их перестрелял, — сказал Павел Тарасович. — Но командир приказал действовать аккуратно, так как могли зацепить девушку. Мы подобрались к боевикам как можно ближе и бросились на них врукопашную. Как раз когда двое из них уже спустили штаны и готовились совершить своё чёрное дело. Это дало нам некоторую фору.

Как выяснилось, двоих — тех, что были без штанов, — Крылов и командир сразу взяли на ножи. Девушка воспользовалась шансом и убежала в горы. Дальше у наших бойцов дела пошли хуже. Двое оставшихся наёмников отбежали в сторону и стали обстреливать из-за камней.

— Благо нам удалось разжиться гранатой у тех, кого мы зарезали. Через минуту с этими боевиками тоже было покончено, — Крылов плеснул ещё в рюмки. — Однако на звуки пальбы и взрыва поспешили оставшиеся трое. Одного я срезал на подходе. Оставшиеся тоже залегли за камнями. Один метнул гранату. Его я тоже убил.

Отец Тани опрокинул рюмку и закрыл лицо руками. Потом резко убрал руки, глубоко вздохнул, будто перед поднятием тяжёлого груза, и продолжил рассказ.

Кинутая боевиком граната достигла цели. Но в последний момент Крылов успел откатиться за камень. Командир полка тоже попытался, но, поскольку был ранен, успел лишь слегка сместиться в сторону. Взрывом его отбросило.

— Понимаешь, он упал как сломанный. Володя, я должен был прикрыть командира, а я струсил, спрятался. А его могло убить. Да что я говорю — его и убило. — По щеке Крылова потекла одинокая слеза.

— Нет, Павел Тарасович. Уверен, вы не струсили. Вы просто очень хороший солдат. Вы сделали так, как вас учили.

— Может, ты и прав, Володька. Но в любом случае я сделал всё! Слышишь! Сделал всё, чтобы исправить то, что натворил! — каждое слово отец Тани сопровождал мерным ударом по столу огромного кулака.

С оставшимся боевиком Павел Крылов перестреливался ещё минут пятнадцать. Пока не обошёл его с тыла и не застрелил. Потом бесконечно долго тащил на себе раненого командира. Иногда останавливался, чтобы нащупать слабо бьющуюся жилку на шее. Когда притащил командира к бабке и положил на скамью, пульса уже не было. Павел понял, что остался один. Оставалось решить, куда спрятать тело и пробиваться к своим. Вот-вот могли нагрянуть другие боевики.

Он спросил у бабки, где можно схоронить командира так, чтобы до него не добрались ни животные, ни враги.

Бабка подошла к телу командира, нагнулась и внимательно осмотрела его с ног до головы, особенно внимательно разглядывая раны. Потом подошла к Павлу и, строго посмотрев на него, спросила:

— И с чего ты его закапывать удумал?

— Так умер же он?

Бабка ещё суровее посмотрела на Крылова, пошамкала беззубым ртом и сказала:

— Может, и нет. Жизненной силы дам, но с условием.

Павлу было всё равно, и он был на всё согласен, лишь бы командир жил. Бабка взяла с него слово, что он возьмёт внучку с собой и позаботится о ней и не будет рассказывать о том, что здесь произошло, десять лет.

— А потом? — спросил тогда Крылов.

— А потом мне всё равно будет, в могиле уже буду, — прошамкала бабка.

Бабка завесила скамейку с командиром какой-то тряпкой, снова наклонилась над ним и стала что-то шептать. Шёпот то и дело сменялся песнопениями и обращениями к богу горцев. Длилось это довольно долго. В один момент Павел аккуратно переместился так, чтобы хоть чуть-чуть видеть, что происходит за ширмой.

Закончив петь и шептать, бабка приложила руки к своей груди, а потом с трудом отняла их. По её лицу Крылов понял, что это простое движение стоило ей немалых усилий. Однако после этого в её ладонях затрепетал маленький огонёк.

Огонёк был необычного зелёного цвета. Бабка поднесла огонёк к груди комполка и с силой надавила на левую часть грудины. Небольшую горскую саклю неожиданно осветила яркая зелёная вспышка. На мгновение исчезли все звуки и запахи. Крылов почувствовал себя словно под водой. Перестало хватать воздуха, руки медленно поднялись.

— Нет, не поднялись, а словно поплыли. Мне показалось, что если я оттолкнусь от пола, то и сам поплыву. Понимаешь, в чём дело? — спросил Павел Тарасович.

Я осторожно кивнул.

— И что было дальше? — очень тихо спросил я.

— Ну слушай, — Крылов внимательно посмотрел на меня и продолжил.

Тело командира выгнуло дугой. Настолько крутой, что он касался скамейки только затылком и носками ботинок. Руки его при этом тянулись куда-то вверх. Так он пробыл долго. Крылову показалось — вечность.

Потом он всё же упал на скамью. Старухи рядом с ним не было. Через некоторое время она выползла из-за занавески.

— Именно, выползла, а не вышла. Она ползла по полу, подтягиваясь на руках и волоча за собой ноги, — уточнил Крылов.

Откуда ни возьмись появилась внучка, и Павел вместе с ней поднял старуху и усадил на скамейку, оперев на стол.

Бабка постарела лет на двадцать. Её тело скрючило в вопросительный знак, лицо стало похоже на обтянутый жёлтым пергаментом череп.

— Будет жить, но ему надо неделю, чтобы прийти в себя, и потом ещё раны залечить. Внучка сейчас ему повязки наложит. И уходить вам надо. Свет жизни далеко виден. Боюсь, скоро придут ваши враги.

— Ну а потом что было?

— Потом я долго, недели две, пробивался к своим, неся командира на себе. Мы с девчонкой в основном шли ранним утром и перед закатом, чтобы не попасться. Днём и ночью прятались. Внучка знахарки перевязывала раны командиру, а я добывал еду.

— А со старухой что было? — спросил я, еле сдерживая рвущийся наружу интерес.

Казалось, что вот сейчас я зацеплюсь за эту бабку, узнаю, где она живёт, найду её — и тогда будет понятно, что делать, чтобы восстановить свой Дар.

— Да померла, скорее всего. Это же больше двадцати лет назад было. А бабке той уже тогда за восемьдесят было. Да после воскрешения командира полка она резко постарела. Всё жаловалась тогда, что сила жизни у неё уже не та и до конца восстановить человека она не может. Придётся, мол, воину самому выкарабкиваться дальше, — Крылов с сожалением покрутил в руках пустую бутылку.

— Ну а командир ваш выкарабкался потом? — спросил я.

— А то! Мы потом с ним долго вместе служили. Вот и верь теперь в чудеса и в волшебство всякое. Понял?

Я интенсивно закивал.

— Только вот что, Володька. Ты вроде парень что надо и дочке вроде нравишься, — Павел Тарасович посмотрел на меня абсолютно трезвым взглядом. — Так вот, смотри. То, что я тебе здесь наболтал, ты дальше смотри никому не рассказывай. Иначе запрут тебя куда-нибудь, скажут — крыша поехала. И меня с тобой заодно. У нас, сам знаешь, таких разговоров не любят. Тем более доказательств никаких. Даже тактические записи…

Тут в комнату вернулась Таня.

— Хорошо, я понял, Павел Тарасович, — кивнул я, а сам мысленно пытался поймать вопрос, который крутился в голове и который надо бы задать, но который никак не мог сформулировать.

— Папа, ты опять свои истории рассказываешь. Володя, наверное, устал уже их слушать, — отвлекла меня от размышлений девушка.

— Да нет, очень интересно Павел Тарасович рассказывает.

Наш диалог был прерван появлением маленького заспанного чуда. Катя прошлёпала босыми ногами, обошла тянущие к ней руки Тани, забралась мне на колени и заявила:

— Сказку хочу!

— Я же тебе только что рассказывала! — опешила Таня. — Думала, она заснула, а она, оказывается, и не думала. Вот маленькая притворюшка. Ну пойдём, расскажу тебе ещё одну.

— Нет! Хочу, чтобы Володя рассказал! — заявило маленькое создание, у которого сна не было ни в одном глазу.

— Хорошо. Про Золушку хочешь? Только потом спать. Договорились? — Я встал с девочкой на руках и пошёл туда, где должна была находиться детская. Катя зевнула и охотно кивнула. Таня пошла вперёд, показывая дорогу.

Отец Тани с интересом понаблюдал за нами, попрощался и пошёл спать, велев заходить как можно чаще.

— Ты отличный собеседник, Володя, с тобой есть о чём поговорить, — сказал он.

Положив девочку в кроватку, я устроился рядом на табуретке и стал рассказывать сказку. Таня прилегла на небольшую софу и тоже стала слушать.

Всё шло нормально, пока я не дошёл до появления феи и её ученика и тех чудес, что они совершили для Золушки.

— Странные вещи ты рассказываешь, Володя, — подняла голову задремавшая было Татьяна. — Какие-то чудеса приплел, волшебство. Феи у тебя появились.

— Ну так ведь это же сказка? — недоумённо произнёс я. — Там всегда чудеса и волшебство. А то, что я рассказываю, — это классический вариант Шарля Перро. Мне так бабушка и мама рассказывали.

— А кто такая фея, Володя? Я не поняла. Что она делала? И что такое волшебная палочка? Расскажи! — потребовала Катя.

— Вот выдумал — «классический вариант» с волшебством. Даже ребёнок тебя не понял. Эх, Володя, хороший ты вроде парень, но много в тебе странного, — Таня огорчённо посмотрела на меня.

— Таня, ну объясни же, что не так?

— Да всё. Наслушался рассказов отца про бабку-знахарку, посмеялся про себя над больным отцом и давай сам сочинительством заниматься. И ещё ребёнку голову дурить, — Татьяна вскочила. Было видно, что из её глаз вот-вот брызнут слёзы.

Катя окончательно проснулась, встала в кроватке и переводила тревожный взгляд с меня на Таню. Но пока не плакала.

Я понимал, что я что-то сделал не так, но вот что — сообразить никак не мог. Может, тут не знают Шарля Перро? В Империуме последние лет триста произведения этого поэта и трубадура были широко известны. И многие бабушки, и мамы рассказывали его сказки детям. Но не мои, конечно.

Когда я был ребёнком, никакими сказками Перро ещё и не пахло. Да и до рождения самого Перро было этак полторы тысячи лет. Но нечто похожее мои родители в детстве мне тоже рассказывали.

Ладно, будем разбираться, что вызвало такую реакцию. Начнём с самого очевидного. Успокоим сначала Таню.

Я медленно подошёл к Тане и мягко взял её за плечи. Таня смотрела в сторону и повела плечами, словно пытаясь освободиться. Впрочем, сделала она это без особого пыла.

— Танюша, посмотри на меня, пожалуйста, — сказал я настойчиво, но со всей нежностью, на которую был способен.

Таня медленно подняла на меня наполненные слезами глаза.

— Поверь, Таня, у меня и в мыслях не было смеяться над рассказом твоего отца. Разве я могу? Человек… да не просто человек, а отец девушки, которая мне нравится, доверился мне, а я буду смеяться? Ну и кто я после этого?

Щёчки девушки порозовели, она опустила глаза и двумя пальчиками ухватила меня за пуговицу на пиджаке:

— Это правда?

— Что правда?

— Ну то, что…

— То, что ты мне нравишься? Ещё как! — Я аккуратно притянул девушку к себе и нежно поцеловал. Таня ответила.

— Телетелетесто, жених и невеста! — захлопала в ладоши Катька.

Таня тут же отстранилась от меня, слегка стукнула меня кулачком по груди:

— Дурак! Я имела в виду, это правда, что ты не думал смеяться над моим отцом?

— Ну конечно! Более того, считаю, что в рассказе твоего отца многое кажется правдоподобным. Странным, но правдоподобным. Например, то, что командира полка выходила какая-то горская бабка. Вот что только там за свечение такое было? Жизненная сила, опять же? — Я старался спрашивать как можно аккуратнее, в надежде, что девушка расскажет мне детали, которые не успел рассказать её отец.

— Да не было там никакого свечения. И жизненной силы не было, — Таня опять начала горячо стучать кулачком по моей груди. — Пойми ты, всё это рассказы раненого в голову солдата. Он тебе говорил, что когда тащил своего командира, был ранен в голову?

Я отрицательно помотал головой.

— Вот! А он был! Был! — девушка ещё яростнее застучала мне по груди.

— Успокойся, милая. Ну не было — значит, не было, — я поймал её кулачки и поцеловал каждый, а потом отпустил их.

Но Таня успокаиваться не желала. Видимо, история с отцовскими рассказами каждый раз стоила ей долгих душевных переживаний. Таня сделала шаг назад и с жаром заговорила:

— Да пойми же. Ему все эти свечения привиделись. Он тогда в голову ранен был. Да, его командира выходила бабка. Но это непростая бабка — знахарка. Она дипломированный врач-реаниматолог. У неё диплом университета Великой Порты. Это доподлинно установлено. Специальная комиссия собралась, съездила в тот аул. По настоянию того самого командира полка собралась, когда лет восемь-десять назад отец стал свою историю каждому встречному — поперечному рассказывать. У нас даже бумага, соответствующая есть. Эта же комиссия установила, что его рассказы — это последствия того ранения в голову. После этого его комиссовали.

— А старуху они видели? — спросил я, впрочем, догадываясь, каким будет ответ.

— Нет, конечно. Она к тому времени уже несколько лет как умерла.

У меня было ещё несколько вопросов, но было видно, что Тане неприятно разговаривать на эту тему. Интересно, что её так гнетёт?

— Теперь ты ответь, пожалуйста. Откуда ты взял все эти выдумки про фей и волшебников и зачем ты так сказку перевираешь? Ребёнка провоцируешь. Зачем тебе это надо? — Таня опять смотрела на меня выжидательно. Губы её дрожали.

Похоже, мы заходим на новый круг, только, с другой стороны. И опять это как-то связано с магией. Ну что ж. Будем разбираться теперь с этой стороны.

— Таня, поясни, пожалуйста, что ты имеешь в виду?

— Ну зачем ты выдумываешь в сказке всяких фей и волшебников вместо того, чтобы рассказать сказку так, как надо? Ты хочешь, чтобы Катя где-нибудь это рассказала и её наказали? Ты этого хочешь? — голос у Тани дрожал. Она была готова снова расплакаться.

Видимо, впечатления от событий сегодняшнего дня — драка в школе, вызов к директору, пальба на улице — всё-таки не прошли даром. И я ещё в чём-то накосячил. Понимать бы ещё в чём. Несмотря на серьёзность положения, я всё равно улыбнулся. Всё-таки поразительно легко входят в мой лексикон молодёжные словечки этого мира.

— Нет, ничего подобного, я не хотел. Просто объясни, как надо.

— Надо было рассказать, как написано. Что птицы и мыши, которые перебирали горох, были дрессированные. А крёстная Золушки ни какая не фея, а просто состоятельная владелица нескольких цирков и каретных дворов. И хрустальные туфельки Золушки подарил не выдуманный тобой ученик волшебника, а ученик мастера-стеклодува. Как это у Перро написано и в фильме показано. Понятно? — Таня выжидательно посмотрела на меня.

Услышав всё это, я не знал, что ответить. Действительно, всё выглядело естественно и логично. И в истории со спасением командира полка, в котором служил отец Татьяны, и в сказочной истории возвышения замарашки-Золушки. Действительно, чего это я про фей и волшебников нарассказывал?

И правда, никакая это не сказка, а реальная история о том, как несколько хороших трудолюбивых людей помогли одной не менее хорошей и не менее трудолюбивой девушке устроить своё счастье.

И если бы не специальная комиссия, то дочери так и не узнали бы, как на самом деле был спасён командир полка. И всю жизнь слушали бы россказни больного отца. И не дай бог, когда-нибудь поверили в них.

В общем, всё хорошо, всё чинно — благородно. Если бы не одна деталь, которая напрочь обрушивает заключения специальной комиссии.

Глава 11

Вопрос был только в одном. Стоило ли рассказывать об этой детали Татьяне или подождать? Нет, не так.

Когда можно будет рассказать о том, что напрочь обрушит версию комиссии — о том, что рассказ Павла Тарасовича не плод его больного воображения? Безусловно, не раньше, чем появятся убедительные доказательства. Причём убедительные не для меня — для других, и прежде всего для Татьяны. Похоже, воспоминания об отце — это главное, что гнетёт девушку и отравляет ей жизнь. Очень тяжело жить с мыслью, что самый близкий человек неизлечимо болен.

Доказательства помогут Татьяне восстановить душевное равновесие, а мне — не выглядеть в глазах окружающих ещё одним сумасшедшим.

Я сразу поверил отцу Татьяны. Уж слишком ритуал, который он описал, был похож на одно из древнейших заклинаний Сопряжённых миров. И результат тот же. И даже названия похожи. По-разному эту практику называли, но везде сходно: Свет Жизни, Огонь Жизни, Дар Жизни. Простой солдат - такое название, а главное — описание, сам бы не выдумал.

Итак, вывод очевиден.

По крайней мере, несколько десятилетий назад магия в этом мире присутствовала. Осталось выяснить, куда она подевалась. Куда делся магический эфир и как его вернуть. Без него мне не попасть домой. А домой хочется очень, потому что странный это какой-то мир. Что здесь вообще происходит? И сказки у них странные. И не сказки вовсе, а какие-то нравоучительные унылые рассказы. И ещё надо подумать, что с Таней делать. Может, с собой забрать. Ладно, будем решать проблемы по мере их поступления.

Я аккуратно притянул Таню к себе и обнял:

— Танюша, я сделаю всё, чтобы ты не переживала и была счастлива. Только не расстраивайся. Договорились?

Таня шмыгнула носиком и неуверенно кивнула.

— Вот и хорошо. А сейчас мне уже пора. До свидания.

— До свидания, — прошептала девушка.

Я вышел из спальни и, пройдя мимо уснувшего за столом Павла Тарасовича, вышел на улицу и вернулся домой. Дома было тихо. Мама спала.

Впрочем, это как раз не удивительно. День действительно был насыщенным и непростым. Даже для меня, ко многому привыкшего.

Но моё молодое тело как раз не привыкло к таким нагрузкам. Что ж, придётся вплотную им заняться, и это, пожалуй, одна из важнейших задач. В здоровом теле — здоровый Дар, иначе никак.

Было ещё несколько моментов, произошедших сегодня, на которые стоило обратить внимание, но в спешке я не успел их до конца зафиксировать.

Я поднялся к себе, улёгся на диван, хотел ещё подумать над сложившейся ситуацией, но незаметно уснул.

***

На следующий день, после разговора с Железновой, Антон Павлович Иванов направился в городской отдел народного образования. Был у него там один человечек. Не то чтобы они с ним прямо дружили, но крепкие деловые связи имели.

Это был тот человек, без которого возглавляемая Ивановым гимназия вряд ли бы получала выгодные контракты на ремонт и на технику. Выгодные для всех. Для гимназии, для самого Иванова, ну и, конечно, для этого человечка.

Звали его Борис Николаевич Артамонов, и был он заместителем начальника городского отдела народного образования Калуги.

Иванов подумал сначала обратиться к тому, кто после скандала помог ему мягко приземлиться в кресло директора местной гимназии, но при зрелом размышлении не стал.

Тот покровитель был в столице и сидел так высоко, что дёргать его по всяким мелочам не стоило. Себе дороже выйдет. Может обидеться и навсегда лишить благосклонности.

Хотя вопрос о том, кто такой Ковров на самом деле, да ещё заданный таким человеком, как Железнова, не казался такой уж мелочью. Но всё равно своего столичного покровителя Антон Павлович решил тревожить в самый последний момент. Только если у Артамонова ничего не получится.

Иванов уже было потянул на себя массивную дверь помпезного здания городской управы, где располагался отдел образования, намереваясь войти, но остановился.

Обсуждать такие щекотливые вопросы на рабочем месте было плохой идеей. Антон Павлович отпустил дверь. Дверь с протяжным визгом закрылась.

Директор остался на широком парадном крыльце. Он сделал несколько шагов в сторону, чтобы не мешать потоку людей входить и выходить, и потянулся за телефоном.

Борис Николаевич снял трубку на третьем гудке. Антон Павлович счёл это хорошим знаком. Договорились вместе пообедать в приличном ресторане, расположенном несколько поодаль от места работы Бориса Николаевича. И правда — лишнее внимание к их встрече обоим было ни к чему.

Борис Николаевич Артамонов, высокий худой мужчина с рыбьим взглядом за стёклами очков, опоздал не более чем на десять минут. Всё в рамках приличия.

Нет — не опоздал, задержался, мысленно поправил себя Иванов. Начальство не опаздывает, оно задерживается. Опять же встреча нужна была ему, Иванову. Поэтому Борис Николаевич мог себе позволить…

Впрочем, — Антон Павлович отбросил неприятные мысли и приветственно махнул рукой, показывая Артамонову, к какому столику ему надо пройти. Ресторан был популярен и переполнен.

Борис Николаевич безусловно увидел Иванова, однако вида не подал и предпочёл, чтобы к столику его проводил метрдотель.

Сначала не спеша и почти молча пообедали, лишь изредка обмениваясь фразами относительно достоинств того или иного блюда. Обед был восхитителен. И салат по-милански, и тройная уха, и пулярка на вертеле — всё было выше всяческих похвал. Лишь заказав кофе и десерт, перешли к делу.

Внимательно выслушав Антона Павловича, Борис Николаевич задумался. Какая-то нездоровая суета началась вокруг этого самого Коврова.

Не далее как сегодня утром из губернского департамента образования пришёл запрос на информацию о гимназисте Владимире Александровиче Коврове.

Впрочем, запрос пришёл от какого-то мелкого клерка, и Артамонов счёл возможным не спешить с ответом. Тем более что и повод мелкий. А тут вон он как. И директор гимназии заинтересовался. Интересно, к чему бы это?

Кто вообще такой этот Ковров?

Но как раз на этот вопрос Иванов ответил полностью. Во всяком случае, рассказал всё, что знал. Но попросил узнать больше. Правда, от ответа на вопрос, зачем ему это надо, Антон Павлович ушёл. Впрочем, какая разница. Если готовить информацию всё равно придётся, то почему бы не сделать это с прибылью?

— Хорошо, Антон Павлович, я помогу вам. Но вы же должны понимать, что мои усилия потребуют определённых расходов.

Услышав из уст Артамонова фразу, которую он только вчера произнёс в разговоре с Железновой, Иванов, сдерживая досаду, выдавил:

— Сколько?

Артамонов коротко взглянул на Иванова, осуждающе покачал головой — мол, а как вы хотели — взял салфетку и одним движением вывел на ней желаемое.

Бросив взгляд на салфетку, Иванов тут же порвал её на мелкие кусочки:

— Хорошо.

Сумма была внушительной — без малого треть от того, что удалось получить с Железновой. Однако Антон Павлович рассчитывал компенсировать потери за счёт промышленницы.

Договорились встретиться завтра же, на этом месте. Время согласуют дополнительно. Но Борис Николаевич сразу предупредил Иванова, что, скорее всего, это будет вторая половина дня или даже вечер.

Вернувшись к себе в кабинет, Артамонов полез в досье Владимира Коврова и обнаружил, что со своими правами доступа едва ли сможет узнать что-нибудь больше того, что уже и так узнал от Иванова.

Единственное, что ему удалось выяснить, — это причину, по которой Владимир Александрович Ковров был отчислен из губернского дворянского лицея.

Отчислен был из-за того, что не сдал тесты, которые в четырнадцать лет сдают все отпрыски дворянских родов. Поэтому его кровь не могла быть признана соответствующей стандартам, предъявляемым к крови потомственных дворян.

Борис Николаевич ещё раз перечитал раздел и задумался. Пожалуй, это был первый случай за долгие годы его службы в образовании, когда лицеиста отчисляют с такой формулировкой. Интересно, как этот случай вообще прошёл мимо него. Хотя не должен был.

Возможно, им занимался сам начальник городского отдела. Возможно. Случай-то уникальный. Кровь отпрыска дворянского рода не прошла второй тест. Интересно, что там с результатами первого анализа — того, что сдают в три года. Впрочем, эти результаты есть только у медиков.

Хотя, стоп… Что-то тут не так.

Борис Николаевич откинулся на спинку кресла, снял очки, потёр руками глаза, потом протёр салфеткой стёкла и снова нацепил их на нос. Потом резко склонился над клавиатурой и быстро нажал несколько клавиш. Перед ним развернулся список лицеистов одного года рождения с Ковровым. Он нажал сначала на одну фамилию — прочитал файл, потом ткнул в другую фамилию — снова пробежал файл глазами. Потом свернул список и открыл сразу два за разные года. Ткнул в каждом на несколько фамилий, внимательно прочитал открывшиеся файлы и удовлетворённо хмыкнул.

Во всех просмотренных им файлах, у всех лицеистов за разные годы, в разделе «анализы» была одна и та же формулировка: «тесты крови соответствуют стандартам, предъявляемым к крови потомственных дворян».

И только в деле Владимира Коврова в соответствующем разделе было написано: «тесты крови не сданы на соответствие стандартам, предъявляемым к крови потомственных дворян».

Интересно, почему вместо простого «не соответствует» написана какая-то странная, да ещё кривая фраза. Чтобы это значило? К начальству, что ли, сходить посоветоваться? Надо только найти запрос из губернского департамента.

***

Уполномоченный Имперской Службы Безопасности при городском голове Калуги майор Смирнов изучал материалы по вчерашней стрельбе на Липовой аллее.

Всё вроде бы было понятно. Какой-то разбогатевший на махинациях с казёнными заказами купчик возвращался со своими присными с какой-то вечеринки и не поделил дорогу с таксистом. Стал угрожать оружием.

Водитель такси — ветеран, имеющий право на ношение оружия — не испугался и дорогу не уступил. Тем более что купчик был не прав. Купец со товарищи открыли пальбу. Таксист ответил. Его поддержал пассажир — частный охранник, ехавший на смену, соответственно, тоже при оружии.

В результате — четыре трупа, и все со стороны нападавших. Одного, кстати, завалил местный житель, тоже ветеран. Он саданул дробью из охотничьего ружья. В целом всё было ясно.

Задачей Смирнова было просто проанализировать, насколько чётко и в рамках закона отработали в этой ситуации городские власти. Хотя при чём тут городские власти? Им там делать особо нечего. Разве что пострадавшим горожанам помочь. Так и пострадавших-то нет.

Да что там — даже свидетелей нет. На этой тихой улице живут в основном солидные горожане, чиновники да купцы средней руки, у которых магазины в центре. В общем, все на службе и работе были. И всех свидетелей — один какой-то турист, невесть каким образом забредший на эту аллею перед отъездом из города. Так, тот дал показания и уже уехал к себе. Смирнов заглянул в досье. Точно, уехал к себе в Иркутск.

И в этот момент сработал сторожок.

Майор глянул на экран и чуть не выругался. Метка горела на файле Коврова Владимира Александровича. Второй раз за два дня сторожок срабатывает на этом файле.

Само по себе это ничего не значило.

Отпрыски чиновников четвёртого класса и выше, как и сами чиновники, находились под наблюдением Имперской Службы Безопасности. Во избежание, так сказать. К каждому, конечно, сторожа и охранника не приставишь, но при нынешнем развитии техники к особо важным — выборочно — почему бы и нет. Для их же безопасности в первую очередь.

Похоже, кто-то опять полез в досье Коврова. Смирнов внимательно изучил источник сигнала и понял, что на этот раз тот, кто полез в досье Коврова, находится здесь, в здании городской управы. И это не кто иной, как замначальника городского отдела Артамонов.

Вчера — директор гимназии, сегодня — замначальника ГОРОНО. Чего им всем понадобилось от Коврова? Был бы конец года, тогда понятно: контрольные, зачёты, экзамены. Сейчас же что им понадобилось?

Да даже во время экзаменов вряд ли сам заместитель начальника отдела образования будет интересоваться отдельным учеником. Пусть и сыном высокопоставленного чиновника. Их у него вон сколько — целый дворянский лицей.

Смирнов полез в файл и присвистнул. Как он мог забыть.

Ковров был одним из немногих объектов, о необычных изменениях ситуации, с которыми надо было немедленно докладывать непосредственно начальнику губернского управления СБ.

Впрочем, неудивительно. До этого никаких необычных изменений в ситуации с Ковровым не было. Разве что три года назад, когда пацана неожиданно перевели из дворянского лицея в городскую гимназию. Понизили, так сказать.

Ну так это было ещё до того, как Смирнов занял свою нынешнюю должность. Неудивительно, что он забыл о каком-то мальчишке. Дел и без него хватало. Должность уполномоченного при городском главе была далеко не синекурой.

Так или иначе, но, судя по всему, надо было срочно информировать начальство. Смирнов уже снял трубку аппарата защищённой связи, но через мгновение положил её на место.

Нет, пожалуй, спешить он не будет. Надо прежде всего повнимательнее посмотреть, что же в деле Коврова возбудило интерес двух начальников от образования. Может, в школе чего натворил.

Смирнов внимательно изучил оба обращения к досье Коврова и пришёл к нескольким выводам. Иванов заходил в досье первым, но просматривал его не более пяти минут. А вот Артамонов — другое дело.

Тот не только внимательно изучал досье пацана, но ещё параллельно открывал досье лицеистов. Похоже, сравнивал что-то. Вот только что. Что необычного могло быть в досье Коврова? Конечно, кроме самого факта, что сын действительного статского советника переведён из лицея для дворян в простую гимназию. Интересно, из-за чего?

За те чуть больше, чем полтора года на должности уполномоченного майору ещё не приходилось сталкиваться в своей работе с детьми дворян и школьной проблематикой. Теперь, судя по всему, придётся.

Оценки у Коврова были так себе, но у многих лицеистов и похуже были. Значит, не в этом причина. Тогда что? Ещё несколько минут тщательного анализа досье позволили установить причину.

Похоже, кровь мальчишки не соответствовала стандартам дворянской крови. Получается, Владимир вовсе не сын действительного статского советника? Нет, что-то здесь не то. Что-то коробило Смирнова во всех его выкладках, что-то не давало покоя.

И он, наконец, понял. Чтобы установить, что Коврова выставили из-за того, что он бастард, не надо сравнивать его досье с файлами других лицеистов. А Артамонов это делал.

Просидев ещё некоторое время над файлами, майор, наконец, нашёл то, что опытный чиновник от образования Артамонов обнаружил за считаные минуты. В досье относительно крови Коврова не было написано, что она не соответствует нормам дворянской крови. Там было написано: «тесты крови не сданы». А это…

Смирнов испугался той мысли, которая пришла ему в голову. Но фразу из досье и правда можно толковать двояко — и как «не соответствует», и как то, что Ковров действительно не сдавал обязательный анализ в четырнадцать лет. Но кто решится оставить такую запись в досье? Хотя почему бы и нет.

Если действительно кто-то просто криво написал? Надо проверить, сколько человек вообще когда-либо отчислялись из дворянских лицеев по этой причине. По городу таких нет, а вот по губернии могут быть.

Впрочем, и в губернии таких, скорее всего, не будет. Лучший дворянский лицей в Калуге. Есть ещё парочка в других городах — в Обнинске и Козельске. И всё. Лучше бы, конечно, по Империи в целом посмотреть, но тут полномочий не хватит.

Пара кликов мыши — и вот список есть. За полвека. К сожалению, сравнить оказалось не с чем. За последние пятьдесят лет в Калужской губернии было лишено наследственного дворянства только семь человек, и не одного — на основании отсутствия анализа крови.

Но если вдруг он и вправду не сдавал? Как такое вообще могло произойти? Это просто немыслимо — обмануть всемогущую СВН и её медицинскую службу.

Эти три буквы вызывали трепет у любого, кто хоть что-то понимал в этой жизни. Хотя даже ему, майору Имперской Службы Безопасности, занимавшему немаленькую должность, было мало что известно о Службе Высочайшего Надзора.

Смирнов только знал, что именно эта самая могущественная и самая таинственная спецслужба фактически определяла в Империи, кто достоин, а кто недостоин. Всего! И прежде всего — власти!

Их ещё называли Цензоры, и по слухам они вели свою родословную от цензоров Римской империи. Хотя где Римская империя, а где Российская.

Так или иначе, но надо было идти докладывать генералу. Но прежде чем спуститься к машине и отправиться на приём, Смирнов ещё раз пробежался по досье Коврова. Было в нём что-то ещё, за что цеплялся взгляд. Только майор никак не мог понять — за что.

Наконец, прочитав файл в пятый или шестой раз, он увидел то, что не давало ему покоя. Не боясь ошибиться, а скорее по давней привычке всё перепроверять, Смирнов снова полез в дело по стрельбе на Липовой аллее, а потом ещё проверил себя по карте города. И точно. Всё подтвердилось. Вчерашняя стрельба произошла как раз рядом с домом, в котором проживал род Ковровых. Случайность? Может быть. Но скорее всего — вряд ли. Скорее всего, что-то за всем этим кроется. Осталось только понять — что.

Смирнов прямо почувствовал, как звание подполковника стало заметно ближе. Тем более и должность соответствует. С этой мыслью Смирнов быстро направился к генералу.

Глава 12

День в гимназии выдался напряжённым. Я сразу же стал выполнять данное отцу обещание. Ничего сложного в этом для меня не было. Многие из дисциплин в этом мире были похожи на те, что существовали и процветали в Сопряжённых мирах. Почти всё как у нас, только без магии. Некоторые вопросы вызвала география, но и в ней я, в конце концов, разобрался.

Мой особый интерес вызвала местная история. Особенно древняя. Она была проникнута какой-то прямо экзальтированной религиозностью и одновременно содержала много белых пятен и недоговорённостей.

Так, например, очень много страниц учебника по истории было уделено Армагеддону. Да, да — в этом мире была своя битва при деревне Мигиддо. Состоялась она больше двух тысяч лет назад. В учебнике был подробно разобран ход сражения и было сказано: силы добра победили, и с тех пор люди стали жить заметно лучше. Наступил если не рай на земле, то где-то близко. Вот только кто с кем сражался — совершенно не было ясно. Наши победили — и всё.

К концу учебного дня у меня по всем предметам были положительные оценки. Если не «отлично», то «хорошо». И никаких «посредственно».

После уроков я направился в борцовский зал. Оказывается, был у нас и такой. Как раз на цокольном этаже.

Большое помещение со сплошным борцовским ковром вместо пола и стенами, обитыми матами на высоту человеческого роста. Судя по изношенности покрытия, зал пользовался популярностью.

Сергей Петрович стоял посреди зала. Сегодня он был одет не в униформу, а в белую куртку без пуговиц, с поясом, завязанным узлом. На ногах — мягкие тапки.

Перед ним выстроились с десяток гимназистов старшего возраста. Была среди них и пара девчонок.

— А, Ковров, ну, проходи на ковёр, — улыбнулся тренер. — Иди только переоденься.

Я пошёл в гардеробную и переоделся в прихваченный из дома спортивный костюм и кеды. Сергей Петрович скептически оглядел меня и бросил:

— Встань в строй. На следующую тренировку вместо кед должны быть борцовки. Ясно?

— Ясно.

Как оказалось, я попал на одно из первых занятий. Сначала была разминка. Мы бегали, прыгали, отжимались, таскали друг друга на плечах. Половину всех упражнений мы проделали на коленях.

Потом была основная тренировка. Мы отрабатывали как ударную, так и борцовскую технику. В обоих случаях я постарался показать, на что способен. Уж очень сильно я рассчитывал на участие Сергея Петровича в доведении доставшегося мне тела до нужных кондиций. Судя по состоянию этого тела, работа предстояла долгая.

Сейчас моё нынешнее тело было очень неразвито, но потенциал в нём был огромный. И я старался его использовать. Прилагал массу усилий, чтобы, несмотря на слабые мышцы, чётко выполнять установки тренера.

Иногда я ловил на себе его взгляды. Что они выражали, понять было сложно, но было ясно, что в отношении меня Сергей Петрович затеял какой-то эксперимент. Он то и дело в хаотичном порядке менял мне партнёров, не давая передохнуть.

Только что я стоял в паре с огромным шкафом — и вот уже на меня наскакивает верткая девчонка, стараясь нанести удары по суставам. Ещё через полминуты её сменяет атлет с безупречной боксёрской техникой, и теперь уже я скачу по залу, стараясь не пропустить тот самый последний удар.

И так всю тренировку. В спарринге с более крупными и тяжёлыми я вертелся ужом, стараясь наносить удары по слабым местам. С более подвижными сковывал их подвижность, опять же проводя болевые приёмы по суставам. И это несмотря на хлипкость Володькиного тела.

Но тело телом, а в любом бою главное оружие — это голова. И с каждым партнёром мне приходилось успевать думать, каким должен быть итог схватки. Безусловно, главная цель любого сражения — победа. Победа над противником. Но противники бывают разные, и, следовательно, победы — тоже разные.

Сегодня противники — это не те, с кем я стоял в паре. Сегодня мой противник — внимание тренера. Да отец наверняка переговорил с Сергеем Петровичем, чтобы он уделил мне внимание. И тот не отказал.

Как я понял за то короткое время общения с отцом, ему вообще мало кто мог отказать в чём-либо. Вот и Сергей Петрович не отказал.

Но одно дело — заниматься со мной по просьбе отца, а другое — по собственному желанию.

Мне надо было, чтобы Сергей Петрович сам захотел заниматься со мной. Чтобы ему интересно было тренировать меня. Но при этом — чтобы у него не возникли подозрения насчёт моего боевого опыта. Хотя, судя по затеянному им эксперименту с каруселью из противников, такие подозрения у него уже зародились. Что ж, придётся гасить. Эх, зря я тогда против Железа приёмы восточных единоборств применил. Знал бы, что за мной следит такой боец, победил бы Железнова менее эффектным способом. Вот теперь расхлёбывать приходится. Ну да ладно, как говорят местные, «знал бы прикуп — жил бы в Сочи».

И тем не менее к концу тренировки мой план удался. Из десятка поединков я выстоял во всех, а в двух даже одержал победу. Правда, с большим трудом. Настолько большим, что в конце тренировки я без сил опустился на маты. Но, похоже, мне удалось сыграть роль слабосильного, но имеющего определённый потенциал парня.

Вон как тренер смотрит на меня. И на этот раз его эмоции вполне ясно читаются на лице. Там и сомнения, и некоторый интерес, и напряжённая работа мысли. И наконец улыбка — понимающая улыбка.

Отпустив после тренировки ребят, Сергей Петрович направился ко мне:

— Встань, Ковров.

Я медленно поднялся.

— Ну что тебе сказать, Ковров. Удивил ты меня сегодня, удивил.

Что-то мне не понравилось в интонации тренера. Какая-то ехидца проскользнула в его словах. И тем не менее я ответил:

— Я старался, Сергей Петрович.

— Чего ты старался? Скрыть от меня, что уже занимался единоборствами, старался? Да? Так это у тебя не очень получилось.

Да, похоже, мой план полетел псу под хвост. И я стал лихорадочно обдумывать, что мне теперь с этим делать.

— И что нам теперь с этим делать? — словно прочтя мои мысли, произнёс Сергей Петрович.

Я с независимым видом пожал плечами. Тренер в задумчивости прохаживался из угла в угол. Наконец, он остановился напротив меня, посмотрел строгим взглядом и сказал:

— Вот что, Володя, давай-ка ты мне расскажешь, где ты научился так вести поединок?

— Как так? — пробурчал, насупившись, я, продолжая изображать подростка, застуканного взрослыми на месте преступления.

Сергей Петрович поморщился. Ему явно не нравилось происходящее, но он ответил:

— Так. Видно, что у тебя это далеко не первая схватка и даже не сотая. Ты владеешь приёмами, которыми не каждый взрослый владеет. Ты настолько опытен, что считаешь возможным меня обманывать, изображая из себя неумеху. Как так получилось, что ты всем этим владеешь, но до вчерашнего дня нигде не проявил своего умения?

Проговорив это, Сергей Петрович замер в ожидании.

— Понимаете… — начал я, но тренер поднял руку в останавливающем жесте:

— Володя, только давай сразу договоримся, как говорится, «на берегу» — вранья на сегодня хватит. Не надо всех этих историй, про то, что смотрел ролики в сети и так всему и научился. Так не бывает. Я вижу, что ты пришёл заниматься, и вижу, что тебе это очень надо. Но не знаю, почему твоя физическая форма не соответствует твоим навыкам. Поэтому либо говори правду, либо уходи. Результата без доверия не бывает.

— Хорошо, Сергей Петрович, я расскажу правду. А верить в неё или нет — это вам решать.

— Да, это мне решать, — эхом повторил тренер.

— Правда, Сергей Петрович, заключается в том, что, как бы я ни хотел у вас заниматься — а я действительно этого очень хочу, — о том, где я приобрёл свои навыки, рассказать всё равно не смогу. Не имею права. По крайней мере, сейчас.

Тренер посмотрел на меня долгим взглядом и опять зашагал из стороны в сторону. Так продолжалось довольно долго. Наконец, он остановился и сказал:

— Буду откровенен. Вот сейчас, когда ты говорил, у меня было ощущение, будто это говорит не восемнадцатилетний пацан, а умудрённый опытом мужик. Даже странно.

Я внутренне передёрнулся. Если бы здесь был магический эфир, то у Сергея Петровича был бы мощный Дар. Причём специфический — видеть истинную сущность людей.

— Хорошо, я верю тебе. Расскажешь, когда сможешь. Работать начинаем завтра. — Сергей Петрович протянул свою огромную лапу.

Я пожал её:

— Договорились.

***

Майору Смирнову пришлось просидеть в приёмной Его превосходительства добрых полчаса. У того с самого утра шло какое-то важное совещание.

Но как только оно закончилось и высокие чины покинули кабинет генерала, адъютант первым пригласил к генералу именно майора. И это несмотря на то, что в приёмной начальника губернского департамента ИСБ сидели армейские чины повыше Смирнова. И ждали своей очереди гораздо дольше.

Майор был немало польщён и заинтригован таким вниманием, но счёл это хорошим знаком.

Открывая высокую, обитую кожей дверь в кабинет его превосходительства, адъютант, почти не разжимая губ и глядя куда-то мимо Смирнова, произнёс:

— Вам отведено пять минут.

Смирнов, также не глядя на адъютанта, молча кивнул.

Войдя в кабинет, он обнаружил генерала Имперской Службы Безопасности Петренко, стоящим у окна. Невысокий, кряжистый, с роскошными казацкими усами, генерал курил трубку и выпускал кольца дыма в открытую форточку.

Увидев вошедшего и вытянувшегося во фрунт майора, генерал раздражённо указал на один из стульев около стола для совещаний, примыкавшего к письменному столу генерала.

Каждый раз, попадая в кабинет своего начальника, Смирнов не переставал удивляться.

Эти резные стулья с высокими спинками, украшенные мечом и щитом с двуглавым орлом, этот массивный письменный стол с зелёным сукном, на нём столь же массивный чернильный прибор из какого-то камня, огромный, во весь рост, портрет Государя над столом — всё создавало впечатление, будто провалился в прошлое и оказался где-нибудь в веке девятнадцатом или на крайний случай в начале двадцатого.

Между тем генерал закрыл форточку, выбил трубку, занял своё место и, уставившись на Смирнова своими большими, слегка навыкате глазами, спросил:

— Вы, милостивый государь, наверное, удивлены, что я вас велел пропустить, так сказать, вне очереди?

Смирнов попытался вскочить, но генерал поморщился и опять, махнув трубкой, усадил того на место. Тогда майор попытался сесть, вытянувшись во фрунт, и отбарабанил:

— Так точно, ваше превосходительство, был удивлён.

Генерал опять поморщился:

— Да бросьте вы, майор, изображать из себя бравого служаку. Мы с вами не на плацу.

Убедившись, что майор более-менее пришёл в чувства от попадания в высокий кабинет, генерал продолжил:

— А между тем ничего удивительного нет. Само происшествие со стрельбой на Липовой аллее в силу известных вам причин не могло остаться вне нашего внимания. Естественно, как только вы сообщили о том, что у вас есть интересные факты, вы сразу же были приглашены. Так что излагайте, я вас внимательно слушаю.

Слушая доклад Смирнова, Нестор Тимофеевич Петренко думал о том, что можно получить от всей этой ситуации.

Первым делом надо, конечно, выяснить у Артамонова, какого рожна он полез в дело этого Володи Коврова. Это же, пожалуй, надо выяснить и у Иванова. Только осторожно, чтобы не пошла гулять информация. Может, даже припугнуть — взять подписку о неразглашении.

Потому что обман Цензоров — случай редкий, можно сказать, уникальный. Воспользовавшись таким компроматом, можно и плюшки получить, а можно и голову сложить.

В зависимости от того, как воспользоваться и против кого.

Хорошо, что Смирнов этого не сообразил. Сразу ко мне побежал, а мог ведь и через меня в столицу рвануть. Молод он ещё. Наши конторские игры освоил, а вот в политике слабоват. Прямо скажем — сосунок ещё. Но ещё одну звёздочку на погоны, если всё сложится, заслужил.

Так что дальше буду играть сам.

Тем более что по этому самому Коврову Александру Сергеевичу из самой столичной штаб-квартиры ИСБ пришло распоряжение о полном ему содействии. И пришло оно пятнадцать лет назад. Уже Государь сменился, а распоряжение не то что не отменили, а даже каждые три года подтверждать не забывают. Хотя, чем занимается этот действительный статский советник, ему, начальнику губернского департамента, сообщить за столько лет так и не сподобились. А ведь он тоже генерал и не простой, а от службы безопасности.

В общем, голова кругом от перспектив. Аж дух захватывает. Главное — шею не свернуть. Или чтобы не свернули.

В связи с этим, пожалуй, просто взять подписку с этих двух господ будет маловато. Надо, пожалуй, им кость какую-то кинуть и избавиться от них.

Вот это как раз и надо поручить Смирнову. С этим он справится.

Между тем майор закончил доклад и замер в ожидании.

— Ну что ж, господин майор, прекрасная работа, — Петренко благосклонно кивнул. — Прямо скажу, неожиданно прекрасная работа.

Увидев начавшее проявляться на лице подчинённого лёгкое недоумение, генерал улыбнулся:

— Это не в упрёк вам сказано, Валентин Иванович. В ваших способностях я никогда не сомневался. Просто должность ваша, хоть и весьма ответственная, прямо скажем, полковничья, но шансы для такого рода расследований нечасто предоставляет. Так что я рад, что вы полностью, так сказать, оправдали оказанное вам высокое доверие. Когда будут окончательные результаты, можно будет и о новых звёздочках подумать.

Увидев нужную реакцию со стороны Смирнова, генерал продолжил уже деловым тоном:

— А пока, господин майор, сделайте следующее…

Смирнов уходил от начальства с сугубо положительными эмоциями. И хотя многолетний опыт службы подсказывал, что посулы начальства так же легко забываются, как и даются, Валентин Иванович испытывал сдержанный оптимизм. Его инициатива оправдала себя. И сейчас дело было за малым: чёткими выверенными действиями не дать забыть руководству о своих обещаниях.

Смирнов на мгновение остановился. В голове промелькнула интересная мысль. Пожалуй, будет правильным проявить ещё немного инициативы и аккуратно прощупать самого Володю Коврова. Пацан молодой, неопытный, наверняка что-нибудь да расскажет. Только встретиться с ним надо не в гимназии и не дома. Зачем пугать? Наоборот, надо сыграть на патриотизме, на высоких чувствах любви к Империи. Нет. Лучше всего сделаем его участником серьёзного расследования по выявлению врагов Империи. Кто из пацанов не играл в разведчиков и не мечтал им быть?

Так, занятия в школе наверняка уже закончились или вот-вот закончатся, значит, Володя, скорее всего, направляется из школы домой. И, как все мальчишки, наверняка не торопится. Значит, будем ждать его недалеко от дома.

До поворота на Липовую аллею оставалось пара сотен метров, когда Смирнов увидел Коврова, провожающего какую-то красивую девчонку. Точнее, девчонка шла рядом с ним, что-то активно рассказывая и то и дело, заглядывая парню в глаза.

Отлично, на ловца и зверь бежит.

***

Мы с Таней возвращались из школы. Таня увлечённо рассказывала о том, как они с девочками обсуждали вчерашнее происшествие на Липовой аллее.

Я шёл и думал. Щебет Танюши не мешал. Наоборот, он каким-то образом настраивал мои мысли на нужный лад. Этого настроя мне не хватало с начала дня. Не было времени спокойно подумать, что произошло вчера. И больше всего меня, конечно, волновало не покушение на отца. Нет, оно, конечно, озаботило меня, и я понимал, что придётся вмешиваться и выяснять, что это вчера было. Потому что это всё же мой отец, хотя он и отец Володьки Коврова. Но Владимир Ковров — это теперь и я тоже. И многое во мне теперь от Владимира.

Это нормально, так и должно быть. Обыкновенный эффект при смене тела. Ты — это не только ты, но и твоё тело. И это накопительный эффект. Вот почему мы, Бессмертные, относились к переносу в новое тело очень тщательно. Как сказал один местный философ: «бытие определяет сознание» — и он даже не догадывался, насколько был прав.

Поэтому расследование покушения было для меня очень важно. Но я не то чтобы не понимал, а скорее чувствовал всем своим нутром — пока ещё бывшего мага, — что покушение как-то связано с рассказом отца Татьяны о спасении командира полка.

— Представляешь, я оказалась единственной из нашего класса, кто живёт на этой улице. Ну, кроме тебя, конечно. Естественно, все меня спрашивали, что я видела, — между тем рассказывала Таня. — Представляешь, как мне хотелось рассказать всё, что я видела: и про отца, и про тебя, и про твоего отца.

Последняя фраза девушки быстро вернула меня к реальности:

— Ну а ты что?

— Ничего не рассказала. Что я не понимаю? Это было серьёзное преступление. Поэтому каждая деталь важна, и каждое лишнее слово, сказанное не вовремя и не к месту, может помочь преступнику и затруднить расследование. Тем более и ты, и отец просили меня ничего не рассказывать. Поэтому я сказала девчонкам, что ничего не видела и не слышала, так как укладывала Катю спать в другой комнате, — Таня остановилась, потянула меня за рукав и спросила: — Ну как? Я у тебя молодец?

Я тут же остановился и повернулся к Тане. Однако быстро у нас всё развивается. Я бы сказал — молниеносно. Ещё вчера с утра меня едва замечали, а сегодня она молодец ни у кого-нибудь, а именно у меня.

— Да, Танюша, ты безусловно молодец… — мой ответ прервал скрип тормозов остановившейся рядом машины.

Из машины вылез мужчина в деловом костюме под распахнутым пальто. В руках он сжимал шляпу. Широко улыбаясь, он подошёл к нам.

— Здравствуй, ты случайно не Володя Ковров? — спросил он, внимательно разглядывая меня.

Я не стал отвечать, а вместо этого поинтересовался, с кем имею честь. На лице мужчины промелькнула гримаса. Видимо, разговор начался не по намеченному им плану. Впрочем, он с ходу перестроился:

— Да, молодой человек, вы совершенно правы. Прошу простить, забыл представиться. Смирнов Валентин Иванович. Мне надо с вами переговорить по одному крайне важному делу, — не давая мне вставить слово, мужик слегка развернулся к Тане. — Сударыня, простите, не знаю, как вас зовут. Не позволите ли мне на сегодня похитить вашего кавалера?

Таня нашла мою руку и растерянно посмотрела на меня.

Да, лихой наскок: уверенность и обаяние — и вуаля, собеседник растерян и не может отказать. Ну, мы и не будем отказывать. Надо же выяснить, что ему от меня нужно. Тем более я догадываюсь, откуда он.

— Хорошо, господин Смирнов, — нехотя произнёс я и слегка кивнул Танюше. Она моментально переменилась. Уверенно взяла меня под руку, слегка надменно посмотрела на мужика и, едва роняя слова, процедила:

— Моё имя вам ничего не скажет. Но если это так необходимо, то извольте, сударь, можете украсть у меня Владимира.

— Иди домой, я тебя наберу вечером, — сказал я Тане.

— Ну и куда мы с вами, господин Смирнов?

— Здесь, в квартале, есть отличное кафе, Володя. Давай поговорим там.

После того как мы устроились за столиком в дальнем углу и заказали по чашке кофе с десертом, Смирнов сразу перешёл к делу:

— Я, Володя, — майор Имперской Службы Безопасности. И я хотел у тебя кое-что уточнить.

Смирнов был сама серьёзность. Вся его поза, выражение лица свидетельствовали о важности того, о чём он хотел со мной поговорить.

Я решил ему немного подыграть. Осторожно посмотрел по сторонам, слегка наклонился к майору:

— Спрашивайте, ваше высокоблагородие, я всегда готов помочь Империи.

Майор слегка поморщился:

— Милостивый государь, ответьте мне, как вы сюда попали?

Глава 13

Я чуть кофе не поперхнулся. Вот это заход. Откуда он мог узнать? Значит, всё-таки у них существует какая-то магия.

Вопрос прозвучал так, будто местным безопасникам уже всё про меня известно и осталось лишь уточнить малозначащие детали. А дальше…

А что, собственно говоря, дальше? Ну узнали, что я из другого мира. Правда, непонятно каким способом. Ну допустим, узнали. Дальше-то что? Дара у меня нет. Магического эфира в этом мире тоже нет. По крайней мере, сейчас. Что они со мной будут делать? Непонятно. Во всяком случае — мне.

А может, не только мне? Может, и им тоже? Поэтому и не торопятся меня хватать и тащить, а хотят сначала поговорить. Может, договориться о чём-то хотят? Да, очень может быть.

Впрочем, не будем торопиться с выводами. Когда оказываешься на тонком льду, надо действовать очень осторожно.

Все эти мысли пронеслись в голове галопом, пока я ставил чашечку на блюдце. Смирнов следил за мной из-под слегка опущенных век.

— Не понял вас, ваше высокоблагородие. Что вы имеете в виду? — я честно посмотрел майору в глаза.

— Ну зачем же так официально, Володя? Меня, вообще-то, Валентином Ивановичем зовут. Я уже говорил. Разве ты забыл? — улыбка майора была добродушной, почти ласковой. Этакий папочка, снисходительно наблюдающий за попыткой нерадивого дитяти спрятать следы шкоды, о которой отец уже давно знает.

Я неожиданно для себя почувствовал злость. Видимо, молодое тело дало о себе знать. Но всё равно — очень он меня разозлил вот этим всем.

Хотя чего я злюсь? Смирнов же видит перед собой восемнадцатилетнего парнишку и ведёт соответственно. Что ж, продолжим.

— Конечно, помню, Валентин Иванович. Только не привык я ещё общаться с сотрудниками ИСБ, вот и растерялся. Первый раз, знаете ли.

— Да, конечно, я понимаю, Володя. И всё же ответь на вопрос, пожалуйста.

— Да я бы с удовольствием, Валентин Иванович. Только я не очень понимаю, чего вы от меня хотите, — я демонстративно пожал плечами. — Кстати, Валентин Иванович, пирожное ещё будете? Нет? А я вот себе ещё возьму. И кофе, пожалуй. Уж очень здесь всё вкусно.

Смирнов со всё более скучающей миной наблюдал, как я делаю заказ. Едва официантка принесла пирожное и кофе и отошла от столика, майор нагнулся ко мне и прошептал:

— Володя, ты что, не понимаешь? Каждый законопослушный подданный Империи должен оказывать содействие правоохранительным органам. Понимаешь?

— Конечно, понимаю, Валентин Иванович, и я готов. Поэтому и прошу поточнее сформулировать, что вы хотите узнать.

— Ну чего здесь непонятного, Володя? Я хочу, чтобы ты мне рассказал, как вы приехали в Калугу, кем служит твой отец и почему ты оказался в городской гимназии, а не продолжил учёбу в дворянском лицее.

Я мысленно вздохнул с облегчением. Всего-то. А я себе уже нафантазировал.

Быстренько откусил большой кусок пирожного и стал, чуть ли не давясь, тщательно пережёвывать. На лице Смирнова мелькнула и мгновенно исчезла гримаса брезгливости. Но мне это как раз и надо было. Теперь майор чисто рефлекторно быстрее свернёт разговор с неприятным типом. Хотя он к таким наверняка привык. Издержки профессии.

Я сделал вид, что задумался. В который раз убеждаюсь, что иногда полезно потянуть резину. Ха, опять даже в мыслях использовал местное выражение вместо того, чтобы сказать «подержать паузу». Вживаюсь, можно сказать, прорастаю в этот мир.

Впрочем, рано обрадовался, что Служба безопасности не обнаружила моё инопланетное происхождение.

Что ИСБ заинтересовалось моим отцом? Неужели и вправду они не знают, где он служит и чем занимается? Не поверю. А может, и правда не знают? Тогда кто такой мой отец, что даже ИСБ не знает, чем он занимается? Кто вы такой, действительный статский советник Александр Сергеевич Ковров?

Я глотнул обжигающего кофе и стал тщательно вытирать рот и руки салфеткой. Довольный, откинулся на спинку стула:

— Почему мы переехали в Калугу, я не помню. Давно было. Мне года три тогда было. Мама рассказывала, что это было как-то связано со службой отца. Отсюда ему вроде как удобнее в командировки ездить.

Всё это как-то само собой всплыло в памяти. Но это были не мои воспоминания.

— Володя, а откуда вы приехали? — спросил майор.

— Мама говорит, что из столицы.

— Володя, а почему ты всё время говоришь «мама, мама»? А папа тебе ничего не рассказывал? У тебя с ним плохие отношения? — майор изобразил сочувствие на лице.

— С чего вы взяли, Валентин Иванович? Нормальные у меня с отцом отношения. Просто он всё время в разъездах да командировках. Я его вижу от силы месяц в году.

— Понятно. Жаль, конечно, что у отца такая сложная работа. А нет, прости, ты говорил, что он у тебя служит? — Смирнов очень натурально смутился. — Не напомнишь где?

Что ж, правду говорить легко и приятно. И я сказал:

— Я не знаю, где он служит. — Дождавшись выражения недоверия на лице майора, я продолжил: — Хотя нет, постойте. Не далее как вчера перед отъездом в очередную командировку отец сказал, что он действительный статский советник и служит на благо Империи. Вот.

Произнеся это, я заметил, как майор подобрался. В глазах появился хищный блеск почуявшего добычу охотника:

— Володя, вспомни, пожалуйста, во сколько вчера отец уехал в командировку?

Чёрт, проболтался. Вот что значит — расслабился не вовремя. Хотя ещё рано рвать на себе волосы. Продолжим говорить правду.

— Отец уехал вечером. А до этого мы с ним разговаривали в кабинете, пока он собирал вещи.

В этой ситуации я неплохо выкрутился. Когда Смирнов вернётся к себе, то обязательно выяснит, что кабинет находится со стороны сада, а не улицы, а, следовательно, мы с отцом могли и не слышать стрельбы. Главное, чтобы напрямую про стрельбу не спросил. Но Смирнов спросил:

— Володя, а про вчерашнюю стрельбу на вашей улице ты слышал?

— Конечно, слышал. По всей Сети сюжеты крутят. Круто было. Четырёх бандитов положили. Если бы мне довелось там стрелять, я, наверное, тоже бы смог.

После моих слов майор заметно погрустнел. Это хорошо. Продолжим наши маневры.

— А скажите, Валентин Иванович, это правда, что согласно Табели о рангах действительный статский советник — это, если на армию перекладывать, генералу соответствует?

— Генерал-майору, — поправил меня Смирнов, думая о чём-то своём.

— О, круто — мой отец генерал!

— Да, это так, Володя. Вот только непонятно, почему сын дворянина и генерал-майора перешёл из дворянского лицея в обыкновенную гимназию? Не подскажешь?

Теперь я посуровел лицом. Этот вопрос мне тоже не давал покоя. Точнее, стал не давать покоя после того, как Таня вчера начала меня расспрашивать, как мне училось в этом, будь он неладен, дворянском лицее. Я не знал, что ответить. Ни вчера Тане, ни сегодня Смирнову. В голове всплыло только то, что рассказывала мать Володи.

— Ну, меня перевели, потому что учился я не очень и денег на взносы не было. Отец тогда сказал, что чем выбрасывать деньги на амбиции, лучше потратить их на хороших учителей. А лучшие, по его мнению, были как раз в гимназии.

— Странно. И что, ты стал лучше учиться?

— Сейчас уже да. Вон сегодня только «отлично» и «хорошо» получил.

— Скажи, Володя, а когда ты в лицее учился, ты в четырнадцать лет кровь на тест сдавал?

Чёрт. Что ещё за сдача крови на тест? И как она связана с дворянским лицеем и моим отцом? И связана ли? Самое главное — я не знаю, сдавал Володька или нет. Его память молчит.

— Все же должны сдавать, — полувопросительно, полуутвердительно сказал я.

Майор едва заметно качнул головой.

— Ну вот! — я развёл руками. — Валентин Иванович, можно я уже домой пойду? Меня мать заждалась.

— Да, да, конечно! — Валентин Иванович поднялся и расплатился. — Может, тебя подкинуть? На машине через пять минут дома будешь.

— Спасибо, я лучше прогуляюсь.

— Ну как хочешь, — майор был чуточку разочарован. Наверное, рассчитывал в машине что-нибудь ещё интересное из меня выудить. — Тогда до свидания. Запиши мой телефон на всякий случай, вдруг ещё захочешь поговорить или помощь какая-нибудь потребуется.

***

Борис Николаевич Артамонов так и не попал к своему начальнику. Сначала пришла куча каких-то важных и срочных циркуляров, которые надо было быстро распределить по отделам. Потом состоялось торжественное мероприятие, посвящённое очередной годовщине каких-то городских событий.

Артамонову удалось вернуться на своё рабочее место только ближе к концу рабочего дня. Едва он опустился в такое удобное рабочее кресло, как раздался звонок служебного телефона.

Строгий голос на том конце провода сообщил, что его высокоблагородие уполномоченный Имперской Службы Безопасности при городском голове ожидает господина Артамонова у себя. Положив трубку, Борис Николаевич слегка занервничал. Ещё бы. Уполномоченный Имперской Службы Безопасности не каждый день к себе приглашает. И даже не каждый год.

И приглашает вот так вот: когда его высокоблагородие уполномоченный ИСБ ожидает не его высокоблагородие коллежского асессора господина Артамонова, а просто господина Артамонова.

Тут поневоле занервничаешь.

Борис Николаевич быстрым шагом направился на два этажа вверх.

Войдя в кабинет уполномоченного, Борис Николаевич поклонился. Поклонился довольно низко.

Суровый мужчина с мало запоминающейся внешностью лишь через минуту оторвал взгляд от бумаг:

— Господин Артамонов?

Борис Николаевич поклонился ещё раз.

Уполномоченный кивнул и коротким жестом пригласил Артамонова садиться.

— Господин Артамонов, к нам поступила информация, что вы сегодня очень активно изучали досье учащихся нашего дворянского лицея. С чем это связано?

— Это связано с моими служебными обязанностями.

Уполномоченный кивнул и что-то у себя записал. Потом посмотрел на Бориса Николаевича взглядом, который был направлен и на Артамонова, и куда-то мимо него, но одновременно прожигал Бориса Николаевича насквозь:

— Потрудитесь объяснить, какими конкретно обязанностями.

Борис Николаевич заерзал на стуле и покрылся холодным потом. Вот дёрнул его чёрт связаться с Ивановым и этим Ковровым. Нужны ему будут эти три тысячи где-нибудь посреди тундры.

Борис Николаевич достал платок, резким нервным движением промокнул бисеринки пота на лбу. Потом стал комкать платок в руках и, смотря на него, продолжил:

— Видите ли, ваше высокоблагородие, сегодня утром пришёл запрос из губернского департамента образования на предоставление информации об одном бывшем ученике лицея, — здесь Артамонов запнулся и поднял глаза на уполномоченного.

Тот всё так же бесстрастно смотрел на Бориса Николаевича. Артамонов вздохнул и продолжил:

— Его зовут Владимир Александрович Ковров. Он был три года назад отчислен из лицея и переведён в гимназию.

— Запрос пришёл на одного лицеиста или на нескольких? — неожиданно прервал Артамонова уполномоченный.

— На одного.

— Тогда почему вы полезли в личные дела других лицеистов?

Борис Николаевич замялся. Он чувствовал, как пот уже холодным потоком сбегает по спине.

— Не молчите, Артамонов. В чём была необходимость лезть в другие дела? — уполномоченный встал и, казалось, уже нависал над съёжившимся Борисом Николаевичем. — Вы же знаете, что в лицее учатся дети потомственных дворян, чьи рода не одно столетие записаны в Бархатной книге. Вы же понимаете, что это столпы, это основа Российской Империи. Вторгаясь в их личную жизнь, вы вторгаетесь в ядро Империи. Вам не кажется, что пора говорить правду?

И Борис Николаевич рассказал всё.

Смирнов, слушая Артамонова, удовлетворённо откинулся в кресле. Похоже, дело сделано. Осталось отвести внимание Артамонова от того, кто больше всего интересовал ИСБ.

Уполномоченный улыбнулся:

— Ну вот и всё, ваше высокоблагородие господин коллежский асессор. Вы почти идеально прошли проверку.

— Прошёл проверку?

— Конечно! — уполномоченный улыбнулся во все тридцать два зуба.

— Какую проверку? — от волнения коллежский асессор во второй раз забыл обратиться к уполномоченному согласно этикету.

— А вот на этот вопрос, почтенный Борис Николаевич, я вам отвечу, как только вы поставите свой автограф на подписке о неразглашении, — с этими словами уполномоченный подтолкнул к Артамонову бланк и планшет.

К этому времени Артамонов понял, что никто не собирается его сажать, и почти успокоился.

Борис Николаевич пробежал глазами бланк. В нём не было ничего особенного. Стандартная форма, грозившая всеми карами земными и небесными за разглашение всего, что касалось этого дела. Он взял перо, повёл головой, словно пытаясь ослабить давление галстука на шею, и поставил на бланке размашистую подпись.

Потом подтянул к себе планшет и набрал комбинацию в окне электронной подписи. После чего подтолкнул и бланк, и планшет к сотруднику ИСБ и вопросительно посмотрел на него.

Смирнов бросил взгляд на подписи, удовлетворённо кивнул и, в очередной раз изобразив удовлетворённую улыбку, произнёс:

— Отлично. Вот теперь вы готовы услышать, что это была за проверка.

В течение следующего получаса Смирнов поведал Артамонову, что в губернском департаменте образования появилась вакансия заместителя начальника по международным контактам.

— Мы посчитали, ваше высокоблагородие, что ваша кандидатура, наиболее подходящая на эту вакансию. Как вы считаете, Борис Николаевич, мы не ошиблись?

У Артамонова перехватило дыхание. Формально это должность едва дотягивала до его нынешней. В городе он был вторым человеком в сфере образования, а в губернском департаменте будет одним из четырёх замов. Зато каким! Эта должность сулила не только поездки в наиболее цивилизованные страны, но и реальные перспективы стремительного карьерного роста. Довольно регулярные поездки за рубеж с высокопоставленными имперскими чиновниками рано или поздно дадут свой эффект. Ведь в любом деле главное — связи.

— Думаю, ваше высокоблагородие, я смог бы справиться с этими обязанностями, — потупив взгляд, сказал Артамонов.

— Вот и мы так подумали. Поэтому отправляйтесь домой и ожидайте предложения.

Вернувшись от уполномоченного, Борис Николаевич перевёл дух. Бывают в жизни удачи. Думал, что сейчас прихватят за взятку, а обернулось вон чем. Повышением. Но ясно одно — больше никаких сомнительных дел. И пошёл Иванов со своими тремя тысячами куда подальше. Не будет он звонить директору гимназии. И отвечать на его звонки не будет.

Какая разница — сдавал Ковров кровь или нет. Теперь это не его дело — светлое будущее дороже.

Когда Артамонов покинул кабинет, майор Смирнов удовлетворённо улыбнулся. Похоже, по этой линии дело сделано. Остался только директор Иванов. Но там всё должно быть просто. Наверняка какая-то внутренняя ситуация в школе. Это он выяснит завтра. Перед визитом к генералу заедет в гимназию и всё выяснит.

Смирнов выключил планшет и стал аккуратно подшивать бумаги в папку, не забывая ещё раз, ознакомиться с ними. Да, сегодня у майора был однозначно удачный день. Всё было сделано как надо, и, судя по личному делу, с Ивановым тоже не должно возникнуть проблем.

Валентин Иванович ещё раз пробежал глазами объективку на Иванова и подшил её в дело. В отличие от большинства следователей, майору нравилось, когда тот или иной этап работы завершён, тщательно и не спеша собрать материалов. Это успокаивало. Вот только…

Смирнов завис с очередным листом в руке, а потом чертыхнулся. Как он мог забыть? Был же ещё один фигурант, которого майор забыл отработать.

Это тот, кто послал запрос на Коврова из губернского департамента.

Валентин Иванович вздохнул и приступил к работе. Два часа корпения над базами губернского департамента образования позволили сделать вывод, что чиновника, отправившего запрос на Коврова Артамонову, не существует. Во всяком случае, в губернском департаменте образования.

Похоже, придётся ехать в губернское правление и разбираться. Майор кинул взгляд на часы. До окончания рабочего дня ещё оставалось время, он должен успеть. Смирнов встал и начал быстро складывать бумаги.

Внезапно дверь кабинета распахнулась, и на пороге возник человек, одетый в тёмный сюртук и оттого похожий на протестантского священника. Во всяком случае, именно такую ассоциацию вызвал у майора визитёр.

— Разрешите? — спросил вошедший и, не дожидаясь ответа, сразу прошёл к рабочему месту майора. Рукой, затянутой в лайковую перчатку, он подтянул к себе дело Коврова и с лёгкой небрежностью быстро пролистал его.

Смирнов в первую секунду чуть не задохнулся от такой наглости. Потом рука его дёрнулась к пистолету под мышкой и замерла там, придавленная через пиджак острым концом трости наглого незнакомца.

— Не советую, если хотите жить, — растянув в улыбке тонкие губы, произнёс незнакомец.

Майор был неробкого десятка и всё же рванул пистолет из наплечной кобуры. В следующее мгновение пистолет отлетел в сторону, сам майор оказался на полу и увидел, как к его горлу стремительно приближается острый конец трости.

Глава 14

Вернувшись домой, позвонил Тане. На её вопросы ответил, что это был следователь. Как раз по вчерашней стрельбе. Успокоил её, что ничего страшного, но подробностей рассказывать не стал, отговорился просьбой следователя.

Чтобы окончательно отвлечь её, напомнил, что завтра планировал отвести всех причастных поесть мороженого на выигранные деньги. В связи с этим поинтересовался у Тани, надо ли звать всех девчонок и если нет, то кого. Не могла бы Таня подсказать, как лучше сделать? Таня сказала, что подумает. Судя по тону, вопрос её действительно заинтересовал. Вот и хорошо.

Потом сел пообедать. Доел вчерашний борщ и вкуснейшие мамины котлеты с пюрешечкой. Мама сидела напротив и, подперев голову рукой, с умилением смотрела, как я ем. От такого пристального внимания я даже немного засмущался:

— Ты чего, мама?

— Ничего, сынок. Просто давно не видела, чтобы ты с таким аппетитом ел. Наверное, много энергии потратил сегодня? — мама ласково потрепала меня по голове.

— Да немало. К Сергею Петровичу сегодня на тренировку ходил. Хорошо позанимался. Кстати, всё хотел спросить: откуда отец Сергея Петровича знает?

— Ну, он вместе с отцом в армии служил.

— Когда это было, мама?

— Достаточно давно, ещё до твоего рождения.

— А кем и где служил отец, не расскажешь?

Мать принялась убирать со стола, потом снова погладила меня по голове:

— Ох, где и кем он только не служил. И полком на Кавказе командовал, и бригадой на западной границе. В общем, отважный у тебя папка, Володька. Вот только пусть он тебе сам расскажет, я с твоего позволения не буду.

— Почему, мама?

— Непростое это было время, сынок, не люблю я его вспоминать. И потом, о мужских делах взрослому сыну должен отец рассказывать. Ты ведь у меня взрослый сын? — спросила мать и, не дожидаясь моей реакции, сама же ответила: — Ты за последние дни повзрослел, Володька, даже возмужал.

Мать пристально посмотрела на меня и серьёзно сказала:

— Поговори с отцом, Владимир. Он тебе всё расскажет и лучше слова подберёт.

В общем, озадачила меня мать. Весь в раздумьях поднялся к себе в комнату. Уж очень много непонятного за пару дней моего пребывания в этом мире. И все вокруг меня либо недоговаривают чего-то, либо загадками говорят. Вот и мама туда же.

Впрочем, кое-что интересное из разговора с матерью узнать удалось. Оказывается, мой отец служил командиром полка на Кавказе. И тут меня, как громом поразило. Возможно, мой отец и есть тот самый командир полка, которого спас отец Тани. Такое может быть? Вполне. С этой мыслью я снова набрал Татьяну и спросил, дома ли её отец.

Татьяна сказала, что отец дома, но подойти к телефону не может и вряд ли сможет принять меня сегодня.

— Если хочешь, я наберу тебя, когда он отдохнёт, а потом мы с тобой пойдём погуляем, — предложила девушка.

Мне было, конечно, жаль, что я не увижу отца Тани сегодня: уж очень хотелось прояснить некоторые моменты. Ну на нет и суда нет. Человеку тоже отдохнуть надо.

Тогда я решил покопаться немного в Сети и подсобрать информацию по вопросу, касающемуся теста крови для лицея. Многовато стало людей, интересующихся этими самыми анализами, а я даже не понимаю, о чём речь.

Договорился с Татьяной, что отца тогда беспокоить не надо и что обязательно с ней погуляю, но чуть позже, как только разберусь с уроками и домашними делами. Говоря это, я ничуть не кривил душой. Уроки действительно надо было сделать — раз взялся за гуж, нельзя говорить, что не дюж. Иначе хорош я буду, если слово чести держать не буду.

На уроки у меня ушёл час. После них я, наконец, залез в Сеть, чтобы разобраться с анализами крови. Как оказалось, Сеть не очень богата на информацию о тестах крови, которые проходят лицеисты.

Оказывается, все отпрыски столбовых дворянских родов сдают так называемый тест крови дважды: когда им исполняется три года и четырнадцать лет. Эти тесты обеспечивают чистоту крови дворянства.

Тот, у кого оба возрастных анализа не соответствуют нормам, не признаётся не только наследником рода, но и сыном своего отца. Тот, у кого соответствует один тест, а второй нет, может быть признан сыном своего отца, но не может быть признан наследником рода.

Столбовые дворяне, у которых более чем у одного ребёнка тест крови не соответствует, лишаются дворянского звания. Естественно, дети, чьи анализы не соответствуют требуемым показателям, отчисляются из дворянских лицеев и переводятся в обыкновенные школы.

Ну что ж, теперь по крайней мере понятно, что я делаю в гимназии, а не в лицее. Жаль только, что родители мне об этом ничего не сказали. Ну что ж, почитаем ещё.

Спустя ещё полчаса стало понятно, что ничего интересного больше в Сети не найду. Хотя меня очень интересовало, какие показатели смотрели при таком анализе крови. Однако если что-то и было по интересующему меня вопросу, то оно было тщательно спрятано или закрыто для просмотра. И все закрытые материалы были помечены иконкой СВН. Кликнув раз по этой иконке, я попал на страницу, посередине которой было написано: «Служба Высочайшего Надзора — мы храним ваш покой!» — и всё.

О самой этой СВН вообще не было никакой информации. Все сайты, где хоть как-то она упоминалась, были заблокированы самой СВН. Чёрт, да они издеваются.

Решил пойти переговорить с мамой.

Мама сидела в гостиной и смотрела фильм.

— Мама, почему вы с отцом не сказали мне, что мой тест крови не соответствует дворянским стандартам?

Мама удивлённо посмотрела на меня:

— Ну потому что он соответствует.

— Хорошо, тогда почему меня перевели из лицея в гимназию?

— Ну тебе же отец назвал тогда причины. Разве нет?

— Плохая успеваемость и более хорошие преподаватели в гимназии? И это всё? — я стоял перед сидящей в кресле матерью и, не отводя взгляда, внимательно смотрел на неё. Она смотрела на меня снизу вверх. Согласен, не очень красиво было так нависать над матерью. Но другого способа воздействовать на мать и услышать хоть что-то я не видел.

Мама слегка потупилась и потом произнесла:

— Нет, была ещё одна причина, — решительно поднялась из кресла, слегка отодвинула меня в сторону и направилась вон из комнаты. — Но я тебе не скажу. Это может сделать только отец.

Видя, как я нахмурился, мама остановилась:

— Но поверь, Володя, это никак не связано с тестом на кровь!

— Хорошо, мама, я верю. А где хранятся результаты тестов?

Мама пожала плечами:

— Не знаю. Везде, где ведутся личные дела. В гимназии, например.

— Понял, мама, спасибо. Пойду прогуляюсь с Таней.

Мама улыбнулась:

— Танюша — хорошая девочка. Я так рада, что вы снова подружились. А то последние три года между вами словно кошка пробежала. Так, мы с отцом переживали. Очень неудобно нам было перед отцовским однополчанином.

***

Смирнов обеими руками ухватился за трость незнакомца и дёрнул её в сторону, надеясь вырвать из рук нападавшего или, на худой конец, воткнуть остриё в пол.

Однако незнакомец лишь слегка пошатнулся и, почти не прилагая усилий, выдернул трость из рук майора. Потом подцепил ею валявшийся в углу пистолет, взял в руку и осмотрел. Всё это он проделал так молниеносно, что Смирнов даже не успел подняться с пола.

Незнакомец, не спеша, подошёл к двери кабинета, быстро выглянул в коридор, потом запер дверь и спрятал ключ в карман.

Валентин Иванович уже поднялся на ноги, впрочем, сделать ничего не мог. Всё это время гость не выпускал майора из поля зрения и старался держать его на мушке.

Когда дверь оказалась заперта, незнакомец оттащил стул в дальний от окна угол, уселся на него и проговорил:

— Валентин Иванович, присаживайтесь и давайте поговорим. Если вы пообещаете не пытаться пускать оружие в ход, я, пожалуй, даже верну вам пистолет.

Смирнов угрюмо сел на своё место и, сузив глаза, посмотрел на незнакомца:

— Может, представитесь? Кто вы и откуда?

— Вы знаете, ваше высокоблагородие, рад бы, да не имею права, — сдержанно улыбнулся незнакомец. — Ну так что, поговорим? Только давайте без разных ваших глупостей. Попыток нажать тревожную кнопку — всё равно не сработает, достать второй пистолет из ящика стола — всё равно не получится.

Всё это незнакомец говорил, наблюдая, как майор сначала попытался нажать на эту самую тревожную кнопку, но она молчала. Тогда Смирнов ухватился за ручку верхнего ящика стола, но тут же с шипением отдёрнул руку и стал дуть на покрасневшие пальцы. Ручка оказалась раскалённой, и майор сильно обжёгся. И это притом, что она была деревянной.

— Ну как, убедились? Может, теперь поговорим?

— Не боитесь, что я подниму шум?

— Вас никто не услышит. Хотите — проверьте.

Смирнов решил не проверять:

— Итак, что вам надо?

— Вот это уже деловой разговор. Мне от вас нужен сущий пустяк. В докладе генералу не упоминайте, пожалуйста, про запрос из губернского департамента.

— И ради этого пустяка вы затеяли всё это представление?

— Согласен, может, несколько перестарался, — незнакомец улыбнулся. — Но знаете, люблю эффектные штуки. Не мог себе отказать. Но что поделать — слаб человек.

Смирнов поморщился:

— И зачем вам всё это надо?

— Заберите оружие, пожалуйста, — незнакомец разрядил пистолет, положил на стол и толкнул его в сторону майора, затем заходил по кабинету: — Если вы сообщите об этом вашему начальнику, то сорвёте крупную операцию, направленную на благо Империи и даже мира.

Смирнов скептически улыбнулся — на профессионально-патриотическую гордость его ещё никто взять не пытался.

— Послушайте, господин нехороший, если я не сообщу об этом генералу, то нарушу присягу и стану преступником. Неужели вы этого не понимаете? Ну, допустим, я пообещаю вам, что ничего не скажу генералу. Неужели вы мне поверите? Ведь стоит мне выйти отсюда, как ничто не будет удерживать меня от доклада.

— Так уж и ничто? А слово офицера? Для вас оно ведь не пустой звук. Я ведь справки наводил.

— Слово, данное под давлением? — Смирнов почти оправился и с иронией посмотрел на человека в сюртуке. — Справки он наводил.

Тот смотрел в окно долгим задумчивым взглядом:

— Ну, давить мы ещё не начинали. Когда начнём — это будет эффективно, но… — незнакомец перевёл взгляд на Смирнова, — несколько болезненно для вас и ваших близких. Так что давайте оставим эту тему.

Смирнов осекся. Он подозревал, откуда мог быть этот господин в сюртуке, но даже в мыслях боялся себе в этом, признаться. Но он решился:

— Послушайте, может, вам стоит просто прислать официальную бумагу? И мы всё сделаем.

— Майор, ты же знаешь, что любая официальная бумага оставляет след. А у нас дело такое. Малейшая ошибка — и крупная рыба уйдёт. А ты помочь не хочешь.

— Да пойми, я не могу умолчать об этом факте. Всплывёт ведь рано или поздно.

— Да вот нам и надо, чтобы не насовсем о ней забыть, а только на время. Чтобы позже о ней известно стало. Хотя бы послезавтра.

Смирнов задумался. Если он завтра не сообщит об этом запросе генералу, то, даже если генерал обратит на это внимание, всегда можно сослаться, что счёл эту бумажку второстепенной деталью, которая сейчас прорабатывается.

Конечно, придерживать такую информацию ради смежников — тоже так себе вариант. Но всё же лучше сделать это самому и иметь возможность попросить об ответной услуге, чем сделать насильно. И наверняка можно будет попросить о такой услуге, как, например, результаты анализов Коврова младшего. Если он, конечно, их сдавал.

— Хорошо, обещаю до завтра в губернский департамент не лезть и начальнику об этом до завтрашнего вечера не докладывать.

— Ну вот и отлично, что договорились, — господин в сюртуке поправил шляпу и направился к двери.

— Отлично-то отлично, но можно было бы меня по полу не валять, — пробубнил Смирнов.

— Ха, ты хотел, чтобы я тебя уговаривал под дулом твоего пистолета? Интересно, как ты себе это представляешь? Счастливо! — незнакомец приподнял шляпу и покинул кабинет.

Закрывая за ним дверь, Смирнов подумал, что зря он всё-таки у него документы не проверил.

***

Мы с Танюшей медленно двигались в сторону гимназии. Я шёл и думал об этих чёртовых тестах крови.

Неплохо они тут устроились. Если у тебя кровь соответствует, то ты на коне и перед тобой все двери открыты. Если же тебе не довелось родиться в нужной семье или, не дай бог, твой папаша согрешил где-то на стороне, то всё. Амба. Будешь всю жизнь отхожие места мыть, и ничего тебе не светит в этой жизни.

Я прекрасно понимал, что преувеличиваю и что здесь, в Российской Империи, всё было гораздо сложнее. И для тех, в ком не течёт голубая кровь, вполне хватало мест для реализации. Однако сам факт, что тебя признают высшим на основе теста крови, раздражал.

Аристократы недоделанные. И главное — совершенно непонятно, что там в этих анализах проверяют. Я шёл и кипятился. И прекрасно понимал, что стало причиной моего кипения.

Перед прогулкой я зашёл за Таней. Дверь открыл её отец. Павел Тарасович выглядел, прямо скажем, неважно. Какой-то помятый, волосы всклокочены. На щеке след от подушки.

— Тебе чего? — весьма недружелюбно спросил он.

— Здравствуйте, Павел Тарасович. Мне бы Татьяну, мы с ней на прогулку собрались, — я старался быть максимально вежливым.

— Ну, заходи тогда, — Павел Тарасович развернулся и побрёл вглубь дома.

В гостиной на столе стояло несколько яркоокрашенных металлических цилиндров.

— Садись, пиво будешь?

— Нет, спасибо.

— Ну как знаешь, — отец Тани взял один из цилиндров, зацепил за металлическую петельку и потянул. Раздалось шипение, и вместе с ним у меня в голове всплыло очередное Володькино знание: «банка пива». Про себя усмехнулся. Очень нужное и очень вовремя, надо сказать, всплыло. Мне без него прям жизни не было.

Я внутренне улыбнулся и спросил:

— А Таня где?

— Сейчас позову. — Павел Тарасович опрокинул банку в себя, встал и прошёл на второй этаж. Оттуда раздался его громкий голос: — Таня, к тебе Володька пришёл!

Раздался быстрый стук босых ног по лестнице, и сверху через перила свесилась красивая головка моей подружки:

— Я сейчас, Володя! — Таня улыбнулась и скрылась где-то на втором, мансардном этаже.

Сверху снова спустился Павел Тарасович. Он уже привёл себя в порядок и выглядел достаточно неплохо.

— Павел Тарасович, а можете ответить на мой вопрос?

— Смотря на какой.

— Скажите, пожалуйста, когда вы рассказывали, как тащили командира полка, — это вы про моего отца говорили?

Услышав вопрос, отец Татьяны поднял на меня слезящиеся глаза и спросил:

— А тебе зачем знать?

Я с недоумением уставился на него:

— Как это зачем? Ведь это же мой отец! Вы спасли ему жизнь, и я не понимаю, почему вы мне об этом прямо не сказали. И отец мой тоже не рассказывал.

— Ну и что? Какая разница, кого я спас: твоего отца или кого-то другого? Главное — войне отличного для Отечества воина спас. Да и не всё так однозначно тогда было. В общем, не хочу я об этом говорить. Всё.

Впрочем, по изменившемуся выражению лица было отчётливо видно, что речь, скорее всего, идёт именно о моём отце. Вот только почему он отказывается об этом разговаривать? Видимо, там что-то ещё скрывается. Ладно, попробуем зайти с другой стороны:

— Хорошо, тогда ответьте на другой вопрос, пожалуйста.

Отец Тани посмотрел на меня настороженно и отнюдь не дружелюбно:

— Ну?

— Скажите, а куда делась внучка той бабки, что спасла командиру полка жизнь?

Не успел я закончить вопрос, как глаза Таниного отца налились кровью. Он вскочил и закричал, размахивая руками:

— А вот этого трогать не смей! Слышишь? Не смей!

На крики сверху скатилась Татьяна. При появлении дочки Павел Тарасович сразу замолчал и как-то разом сник.

— Папа, ты чего нервничаешь? — Таня обняла отца за плечи и повела в его комнату.

Вернувшись, она спросила, о чём мы с ним говорили. Но я не стал ей ничего рассказывать, сославшись на то, что если отец посчитает нужным, он сам ей расскажет.

— С ним надо очень аккуратно разговаривать, он на некоторые темы очень нервно реагирует. Особенно связанные с войной.

— Хорошо, Танюша, я учту. Ну что, пойдём погуляем?

Мы уже почти миновали гимназию, когда мне пришла в голову идея, показавшаяся мне здравой.

Я посадил Таню в кафе недалеко от школы, а сам направился в гимназию. Несмотря на вечер, там было ещё довольно людно. Молодые люди играли в баскетбол в спортивном зале. Из некоторых классов тоже доносился шум. Видимо, шли какие-то факультативы.

Я поднялся в кабинет директора. Антон Павлович сидел за столом и что-то писал. Я постучался и вошёл.

Директор поднял голову и удивился:

— Ковров? Ну и какими судьбами ты здесь?

— Антон Павлович, можно мне ознакомиться со своим личным делом?

Иванов задумался. Не далее как полчаса назад появился странный человек, который сказал, что в ближайшее время к нему может зайти Ковров именно с этой просьбой.

Сказал и тут же дал чёткие инструкции, как Иванову стоит поступить в этом случае. Выглядел человек так, что директору даже в голову не пришло не то что документы проверить, но даже просто что-либо возразить. Настолько он был страшен.

И самое главное — Иванову даже мысль в голову не пришла ослушаться.

Директор только стоял и медленно кивал, соглашаясь, в душе надеясь, что этот Ковров никогда не придёт к нему с этой просьбой. Но это случилось, и случилось быстро — практически сразу после визита страшного человека. Что ж, придётся действовать согласно инструкции.

— Господин директор, вы меня слышите? — мне пришлось напомнить о себе, так как Иванов, похоже, унёсся куда-то далеко.

— Да, я прекрасно тебя слышу, Ковров. Нет, Ковров, я не могу тебе разрешить посмотреть личное дело. С личным делом могут ознакомиться только выпускники и только те, кому исполнилось восемнадцать лет. А ты пока не выпускник, и лет тебе сколько?

— Через два месяца будет восемнадцать.

— Отлично, вот тогда и приходи. Я сделаю для тебя исключение. А пока извини, не могу, — директор что-то пощелкал на клавиатуре, а потом развернул монитор вполоборота ко мне. — А пока можешь издали на него взглянуть, но ближе даже не проси.

Почти сразу зазвонил телефон директора. Он снял трубку, послушал пару минут, а потом отвернул от меня монитор и вышел.

Странное какое-то поведение. Очень похоже на желание спровоцировать меня на необдуманные поступки. По-другому я никак не мог интерпретировать поведение директора. Он, по-видимому, хочет, чтобы я без разрешения залез к нему в компьютер и посмотрел своё дело.

Непонятно только, зачем ему это.

Я встал со своего места и внимательно осмотрел кабинет директора. Так и есть — в дальнем левом углу под потолком висела камера. Ну конечно, если бы я полез к нему в компьютер, всё это моментально осталось бы на диске.

Только я собрался выйти из кабинета, как в комнату вошёл мужчина в сюртуке и с тростью в руке.

— Ну что, Владимир, вот вы и попались. Зачем вы лазили по компьютеру директора?

— Я этого не делал, и вы это прекрасно знаете, — я внимательно посмотрел на незнакомца.

— Это вы так думаете, молодой человек. Но у меня есть доказательства. — С этими словами незнакомец развернул ко мне монитор, нажал пару клавиш, и я увидел на экране самого себя. Я лазил в этом самом компьютере, и было отчётливо видно, что изучал я именно своё личное дело.

Глава 15

Да, интересно у них здесь получается. Ты ничего не делал, но если надо — всегда найдутся доказательства, что ты это сделал. Впрочем, чему я удивляюсь? Тайные службы во всех мирах действуют одинаково. И в моём Империуме тоже.

А то, что передо мной был представитель спецслужб, сомневаться не приходилось. Просчитали мои действия грамотно. Видимо, следили за мной. Но зачем им нужен пацан? Непонятно. И что это вообще за спецслужба? Может, коллеги Смирнова. А может, конкуренты, да ещё внешние. Впрочем, пока это всё гадание на кофейной гуще. Посмотрим, что будет дальше.

Я, не спеша, выдвинул ближайший к себе стул, удобно на нём устроился, закинул ногу на ногу и стал демонстративно разглядывать незнакомца.

Одет в чёрный сюртук. Высокий, сухопарый, но жилистый, с костистым продолговатым лицом под широкополой шляпой. Глаза какие-то бесцветные, но зато умные. Смотрит спокойно, слегка иронично. Чувствуется внутренняя сила. Большие руки сжимают трость, выглядевшую как опасное оружие.

Чем дольше я молча рассматривал незнакомца, тем сильнее в его взгляде проявлялось удивление. Я продолжал молча сидеть и разглядывать человека в чёрном. Когда я его полностью рассмотрел, стал внимательно, сантиметр за сантиметром, изучать кабинет директора.

— Ну хватит, — не выдержал незнакомец. — Вставай и отправимся в полицию.

— Зачем? — я недоумённо посмотрел на него.

— Полиция выяснит зачем. И прежде всего — зачем ты влез в компьютер директора.

— Ну хотите — вызывайте полицию. Я с вами никуда не пойду. Я с незнакомцами никуда не хожу. И вообще, Антон Павлович сказал никуда не уходить, — я демонстративно отвернулся от сюртука.

Краем глаза заметил, как на лице незнакомца промелькнуло недоумение, и в душе порадовался. Не ожидал он от восемнадцатилетнего юнца такого поведения. А что он хотел? Нынче молодёжь такая — авторитетов не признаёт.

Интересно, что сюртук будет делать дальше. Попытается утащить меня силой? Это вряд ли. Школа всё-таки. Пригласит сюда Иванова? Может, но не факт — зачем ему лишние разговоры?

Скорее всего, вызовет ряженных в полицейских коллег. Это сделать может, но тогда я скажу, что я сын действительного статского советника, и наберу… нет, не отца. Знаю кого.

— Ну что ж, тогда я вызываю полицию, — незнакомец демонстративно достал телефон и начал столь же демонстративно что-то на нём набирать.

— Давайте, давайте! — поддержал я его и достал свой телефон. — Тогда я тоже, пожалуй, позвоню в правоохранительные органы и скажу, что меня, несовершеннолетнего, в кабинете директора удерживает незнакомец и чёрте в чём обвиняет. — Я демонстративно навёл на него телефон и щёлкнул.

Это ему совсем не понравилось. Он одним прыжком оказался около меня и вырвал телефон у меня из рук. Моментально успокоился, хотя нет, вру — даже в прыжке его лицо оставалось беспристрастным.

Незнакомец, не спеша, отошёл с телефоном в руке и сел на стул напротив меня:

— Ты, я вижу, крепкий парень. Поговорим?

— Может, представитесь для начала?

— Зачем? Ты умный парень и наверняка понимаешь, откуда я. Я, конечно, могу озвучить это, но тогда пути назад не будет. Я вызову полицию, покажу им запись и скажу, что был сигнал, и ты был пойман с поличным.

— Запись фальшивая. И это быстро установят.

— Ну, для начала, небыстро. Запись качественная. И если до вопроса её подлинности доберутся, то потребуется много времени, чтобы доказать, что она не настоящая. И это если возникнет такой вопрос. Но до него ведь могут и не дойти. Все остальные записи — настоящие. И то, как ты входишь в гимназию, и как в кабинет директора — тоже. Но самое главное — мотив у тебя настоящий.

— И какой?

— Да какая разница? Вся твоя биография — один сплошной мотив. Сын столбового дворянина, действительного статского советника, переведённый из дворянского лицея в гимназию. Наверняка боишься лишиться статуса наследника, поэтому и полез анкету посмотреть, что там не так. Вполне достаточно, чтобы сесть надолго.

— Ну и посижу. Подожду, пока всё про фальшивую запись не выяснится.

— Не сомневаюсь. Тем более что парень ты действительно крепкий. Но подумай, как за время следствия изменится жизнь твоих близких: отца, матери, Тани, её отца. Даже по официальной линии. Но ведь в жизни и просто много случайностей происходит.

Чёрт, чёрт. Так и предполагал, что дело до близких дойдёт. Как не вовремя. Не готов я ещё обеспечить их безопасность. Сил нет, Дара нет, связей нет. Ничего нет. Ничего в этом мире не знаю и не понимаю. Ладно, будем делать что можем.

— И чего вы хотите? — я угрюмо посмотрел на незнакомца.

— Как ни странно, ровно того же, что и ты. Мне необходимо посмотреть результаты тестов крови.

О как, интересно. Это он хочет, чтобы я своими руками ему на себя информацию принёс. Сам себя сдал. Оригинально. Очень незамутнённый полёт сознания у этого агента — или кто он там.

Видимо, мои мысли отразились у меня на лице. Эх, не научился я ещё полностью контролировать порывы Володиного тела. Но так или иначе, сюртук поспешил меня успокоить:

— Не волнуйся, твои анкетные данные, в том числе и анализы, меня не интересуют. Меня интересуют данные других людей. Но дело в том, что база этих данных неразделима.

Видя моё недоверие, незнакомец усмехнулся:

— Нет, конечно, разделима. Но для этого надо приложить усилия нескольких профессионалов в течение долгого времени. И дистанционно это тоже сделать нереально. Поэтому только перекачать с компа либо физически унести диск или комп.

— Ну допустим, я сделаю это. А что я получу взамен?

— Спокойствие за себя и своих близких, — незнакомец плотоядно улыбнулся.

Я молча смотрел на него.

— Хорошо, я расскажу, что там у тебя с тестом крови.

Придётся соглашаться. Хотя обещать — не значит жениться, но других вариантов нет. Разве что отцу рассказать, но он в командировке, и с ним связь только односторонняя. Можно, конечно, Смирнову сказать, но что-то мне подсказывает, что хрен редьки не слаще. Ладно, подумаем, главное — не сегодня лезть:

— Ещё один вопрос.

Сюртук поморщился, но кивнул.

— Почему именно я?

Незнакомец улыбнулся:

— Я тебе уже сказал. Биография у тебя подходящая.

— Хорошо, я согласен.

— Вот и отлично. Инструкции получишь завтра. Я сам тебя найду, — агент толкнул тростью дверь и вышел из кабинета.

***

Майор Смирнов собирался направиться к генералу Петренко прямо с утра. Он не сомневался, что генерал его примет. Однако перед визитом к генералу ему надо было посетить директора городской гимназии Антона Павловича Иванова.

Антон Павлович, когда Смирнов вошёл в его кабинет, сразу понял, что пришёл человек не простой. И явно не с добрыми вестями. Такие люди добрых вестей не носят. Выправка у них не та.

Тем не менее Антон Павлович всячески пытался сохранить достоинство, соответствующее занимаемому им месту. Он радушно улыбнулся и широким жестом предложил визитёру присаживаться туда, куда тому будет удобно.

Предложил чаю. Чего покрепче предлагать не стал — всё-таки начало дня. Проделывая все эти манипуляции, Иванов непроизвольно хотел оттянуть начало разговора. Чувствовал, что будет он ему неприятен и может опять коснуться Коврова.

Действительно, что-то многовато в его жизни стало этого недоросля и людей, им активно интересующихся. Спровадить бы его куда-нибудь, да не получится. Генеральский сын. Так что придётся терпеть, хоть и страшно.

Один вчерашний визитёр чего стоит. Хорошо, что когда Антон Павлович устал гонять чаи с молодой и очень интересной лаборанткой Любой и решил, наконец, вернуться к себе в кабинет, то не застал там никого. Ни чёрного человека, ни Коврова.

Интересно, куда делся Ковров? Неужели его забрал этот с тростью? Всем своим нутром Антон Павлович желал этого, однако прекрасно понимал, что случись такое, хлопот не оберёшься. Сбегутся все. И первым прибежит папочка-генерал, и этих подтянет, что сейчас сидит напротив него. Людей с холодной головой, горячим сердцем и чистыми руками.

Дождавшись, когда визитёр сделает пару первых глотков чудеснейшего циньского чая, Антон Павлович любезно поинтересовался, с кем имеет честь и чем может быть полезен.

Смирнов, смакуя чай, поинтересовался, по какой надобности господин директор знакомился с делом гимназиста Коврова.

Антон Павлович со своим самым любезным выражением лица пояснил, что поскольку он в гимназии человек новый, ещё не со всеми учениками познакомился.

На замечание майора, что ни такой уж господин Иванов и новый человек на посту директора гимназии, Антон Павлович, потупив взор, заметил:

— Дела-с, знаете, всё некогда детям внимание уделить. Вот даже личные дела не всех учеников ещё изучил.

Майор Смирнов всецело посочувствовал занятости директора, однако не преминул поинтересоваться, что заставило уважаемого Антона Павловича, несмотря на занятость, встретиться за обедом с господином Артамоновым.

Глядя в спокойные глаза визитёра, который, как и предыдущий, не представился, Иванов понял: тот знает если не всё, то очень многое.

Тут Антон Павлович прямо физически почувствовал, что Служба безопасности крепко держит его за тестикулы. Он даже поерзал на кресле, чтобы убедиться, что это только ему кажется.

«Что ж они все такие невоспитанные, не представляются, будто я для них пустое место», — злая мысль промелькнула неожиданно и не к месту.

Одновременно директор понял, что придётся хоть что-то рассказать, но так, чтобы не взять на себя лишнего.

— Понимаете… — тут Антон Павлович замолк, в очередной раз ожидая, что гость всё же вставит в его речь своё имя, но тот в очередной раз предпочёл не заметить затруднений директора. Директор пожевал губами и продолжил: — Так вот, понимаете, мне надо было проконсультироваться у вышестоящего начальства, как относиться к такому ученику.

— А в чём проблема? — искренне удивился Смирнов.

— Ну как же, ну как же. Тест не пройден, из дворянского лицея отчислен. У меня, знаете, первый раз такой ученик.

— По-моему, это не ваше дело, откуда был отчислен ваш гимназист. Ваше дело — как он у вас учится. Разве не так? — майор посмотрел на директора с прищуром.

— Всё так, всё так, конечно. Но, понимаете, и с успеваемостью у нас, у него не всё гладко, — всплеснул руками Антон Павлович.

— Ну и что вам ответил господин Артамонов?

— А вы знаете, приблизительно то же самое и ответил.

— Ну и хорошо. Так и запишем, — майор встал и, едва кивнув, вышел.

Иванов откинулся на спинку кресла и глубоко вздохнул. В который уже раз за эти дни рубашка была насквозь мокрая.

«Хорошо, что не брюки», — горестно подумал директор.

***

Слушая майора Смирнова, генерал Петренко размышлял о том, что правильно сделал, поручив щекотливое дело Коврова этому молодому офицеру. Отдав его своему заместителю, он неизвестно сколько ждал бы результата. Майор же вон за сутки, сколько материала собрал.

Правда, и особого выбора не было. Чем меньше народу знает об этом деликатном деле, тем лучше. Всё-таки речь о его высокопревосходительстве действительном статском советнике идёт. Не хухры-мухры.

Правда, дослушав доклад майора до конца, Петренко понял, что дело о коррупции не очень-то, и просматривается. Ну подумаешь, кровь малец может, и не сдавал. Если не сдавал, так причастность отца к этому делу ещё доказать надо.

Мало ли ошибка какая-то в списках была, вот и не взяли? Хотя о возможности такой ошибки за свою долгую службу генерал слыхом не слыхивал. Но в принципе и понятно — эта зона ответственности не его ведомства.

С другой стороны, если парень кровь не сдавал, то почему, обнаружив это, её не взяли, а просто сделали отметку в деле, что не сдавал? А если сдавал, то опять же медики набедокурили, запись о результате исказив.

Эх, допросить бы тех медиков, да где их найдёшь, и кто разрешит? Непростые те врачи, по ведомству СВН числятся. А к этим только сунься — не посмотрят, что генерал ИСБ, вмиг на пенсию отправят. И это в лучшем случае.

Петренко выбил трубку-носогрейку, снова набил её. Окинул взглядом вытянувшегося во фрунт майора, махнул рукой, чтоб садился, а сам продолжал мерить кабинет шагами.

Да, возможностей, конечно, тут было немало, но и рисков достаточно. Ну очень уж велик был соблазн макнуть СВН в её ошибки. Можно благосклонность самого Государя заслужить. Вот только как потом сама СВН будет относиться к нему, генералу Петренко, да и к ИСБ в целом?

Необходимо найти весомый профит, стоящий подпорченных отношений со Службой Высочайшего Надзора. И это точно неблагосклонность… Словно испугавшись своих мыслей, Петренко взглянул на ростовой портрет, висящий над столом.

В общем, надо думать. Но похоже, наличие злого умысла или ошибки в заборе или оформлении теста крови — не самое главное. Похоже, вокруг всего этого начинается какая-то другая игра.

— Значит, Валентин Иванович, вы утверждаете, что знакомство Иванова с делом Коврова совпало по времени с визитом к нему промышленницы Железновой? — генерал остановился напротив майора.

— Так точно, ваше высокопревосходительство! — майор вскочил с места и снова встал по стойке смирно. — Я на всякий случай посмотрел школьные камеры за тот день.

— Садитесь, пожалуйста. А что по этому поводу говорит сам директор гимназии?

— Сам он, ваше высокопревосходительство, ничего не говорил. А сам я не стал спрашивать, побоялся спугнуть.

— Почему?

— Он потом, после встречи с Железновой, к Артамонову побежал и встречался с ним в кафе за обедом. После этого Артамонов активно полез в дела лицеистов. Если бы я спросил о Железновой, не исключено, это быстро стало бы ей известно.

— А как замначальника гороно обосновал свой интерес к этим делам? — Петренко снова зашагал по кабинету.

— Артамонов сказал, что к нему пришёл соответствующий запрос из губернского департамента на информацию о Коврове, — майор слегка помялся. — Ваше высокопревосходительство, поскольку дело касается губернского уровня, я не стал предпринимать шаги без вашего соизволения.

Услышав это, генерал коротко глянул на Смирнова и продолжил свой маршрут — от двери, мимо стола для заседаний, до высочайшего портрета. Он думал, что майор неплохо справился с заданием, вот только инициативы бы ему побольше.

— Хорошо, считайте, вы получили разрешение. Действуйте. Как выясните — докладывайте мне немедленно. И вот ещё: проверьте контакты господ Артамонова и Иванова за несколько дней до и после обращений к досье Коврова.

— А по Железновой?

— Нет, её пока не трогайте. Только если появятся новые обстоятельства в этом деле с её участием. И только с моего ведома. И помните: дело крайне серьёзное. Доклад не позже, чем завтра.

Отпустив Смирнова, генерал сел за стол, прикрыл глаза и вытянул уставшие ноги.

Похоже, действительно намечается что-то серьёзное. И надо срочно выдвигаться в столицу. Жаль только, что придётся дождаться окончания проверки Смирнова.

Оставалось только решить, к кому ехать и кому что докладывать. Пожалуй, всё-таки сначала — к начальнику Имперской Службы Безопасности. Безопасность Империи превыше всего. Пусть князь Левашов определяется, что со всем этим делать. Ему, конечно, прежде всего будет интересна сама история с тестом крови и ролью в ней Службы Высочайшего Надзора. Да и возможность поймать на коррупции статского генерала тоже может принести пользу. Потом уже доложу всё остальное.

Но после князя Левашова надо безусловно заглянуть к покровителю — к светлейшему князю Андрею Петровичу Оболенскому. Он безусловно порадуется, что можно будет прижать промышленницу Вассу Железнову, а через неё — и кое-кого повыше.

Безусловно, за такую услугу могущественный и древний род Оболенских может значительно расширить покровительство небольшому роду Петренко.

От открывающихся перспектив генерал аж зажмурился. Жизнь снова начинала играть яркими красками. Единственное, что не давало ему покоя, — это мысль о Ковровых. Но ничего, он выяснит, кто они такие и под кем ходят. Он найдёт способ прижать их к ногтю.

Глава 16

Проснувшись рано утром, когда солнце едва окрасило небо в розовый цвет, я быстро оделся и вышел на улицу. Пора было заняться своим телом. Надо было привести его в порядок.

Сначала хотя бы физическую форму, а потом постепенно и ментальную. Глядишь, довольно быстро дойду и до комплекса специальных упражнений. У нас в Империуме его знает каждый ребёнок, вставший на тропу развития Дара.

Но прежде чем начать развивать Дар, надо сначала его обнаружить. Для этого есть свой комплекс упражнений. С него начинают все, кто решил попробовать стать магом. С двух лет. Но чтобы начать применять этот комплекс, надо подготовить тело и дух.

То есть мне фактически надо будет пройти весь комплекс развития — начиная с начального и до тех пор, пока… Нет, обнаружить в себе Дар я не рассчитывал. Во всяком случае, пока не пойму, что здесь произошло с магией. То, что меня его лишили при отправке, сомнений не вызывало. Создать новый я себе мог, но для этого нужен магический эфир, а с ним почему-то проблема.

Однако подготовить тело к работе с магией без Дара, я должен. И тогда, если я обнаружу в этом мире хотя бы намёк на эфир, я смогу овладеть магией без Дара. Это, конечно, слабое подобие магии Дара, но хоть что-то.

Одна проблема — кроме рассказа Таниного отца нигде не было и намёка на магию. Иногда даже складывалось впечатление, что, наоборот, все в этом мире не просто отталкивали магию всеми доступными способами, а даже боролись с ней, стремясь искоренить саму память о ней. Никак иначе местные версии сказок истолковать я не мог.

Впрочем, это пока разговоры в пользу бедных. Есть гораздо более насущные задачи. Проделывая комплекс, я думал, что же мне делать с этими тестами крови. К концу тренировки я понял, что делать.

Не буду я дожидаться никаких инструкций от человека в сюртуке. Всё сделаю сам. Анализы брали в лицее, значит, там в первую очередь и надо искать базу с результатами. Всё-таки первое учреждение, где собираются высокородные детки. Потом у них по жизни будут и другие: всякие дворянские собрания, закрытые клубы для столбовых дворян, Госсовет наконец. Но пока — лицей.

Лицей оказался не просто отдельным зданием, а большой территорией, обнесённой красивым кованым забором. За забором были видны несколько корпусов. Ну и в какой мне?

Я встал недалеко от центральных ворот и стал наблюдать. Дети и молодые люди разных возрастов свободным потоком втягивались на территорию. Не похоже, чтобы у них спрашивали какие-то пропуска. И это в заведении, в котором обучаются отпрыски элиты, пусть и местной. Просто идиллия какая-то.

Впрочем, это мне как раз на руку. Я пристроился к одной из многочисленных групп детей и вместе с ними прошёл ворота. Стоявший на входе охранник равнодушно скользнул по мне взглядом и переключил внимание на ещё не вошедших.

Ну и куда теперь? Увидел недалеко от ворот огромный щит. На нём под довольно грязным стеклом висела сильно выцветшая схема лицея. Стараясь не привлекать внимания, я прошёл мимо, но как можно ближе к плохо различимому рисунку. На несколько секунд притормозил и успел заметить на одном из зданий, нарисованном чуть в стороне от остальных, когда-то синюю змею, обвивающую почти невидную иголку. Туда и направился.

Я старался идти не прямо к медпункту — или что у них тут, — а переходил от одной группы ребят к другой, постепенно приближаясь к цели.

Зашёл в медпункт, когда над лицеем прозвучал звонок на первый урок.

— Тебе чего? — в довольно просторном холле меня встретила миловидная сестра в безупречно накрахмаленном халате, едва доходящем до середины бедра прекрасных длинных загорелых ног.

Глядя на них, я едва не забыл, зачем пришёл. Впрочем, это оказалось на пользу. Медсестра, правильно истолковав моё замешательство, слегка улыбнулась:

— Что, язык проглотил?

Я интенсивно закивал.

— Ну садись, переведи дух. Я через пару минут вернусь.

Сестра развернулась и, стуча неимоверно высокими каблучками, скрылась в глубине медучреждения.

Я присел на банкетку и стал думать, как же мне найти место, где находится эта сама база личных дел. Взгляд мой блуждал по красиво отделанному холлу, пока не наткнулся на надпись «Регистратура».

Мысленно рассказав себе всё, что я о себе и о своей сообразительности, думаю, я быстро, но бесшумно направился к двери, над которой висела вывеска. Где-то в глубине снова застучали каблучки. Я замер. Каблучки сделали ещё несколько шагов и, словно забыв что-то, стали снова удаляться.

Я приоткрыл дверь в регистратуру — никого. Просочился в полутемный кабинет, аккуратно прикрыл за собой дверь и даже на всякий случай повернул барашек замка изнутри.

В кабинете стояло четыре компьютера. Включён был один. Посредине экрана горела поисковая строка. Я быстро ввёл в неё свою фамилию, имя и отчество. Компьютер тихо загудел и надолго задумался. Пока машина искала то, что мне нужно, я огляделся. Помимо компьютеров в помещении стояли стеллажи с какими-то папками, расставленными по алфавиту.

Компьютер продолжал урчать, не давая результата. Я подошёл к стеллажам, нашёл букву «К» и папку с фамилией Ковров и инициалами В. А. и ещё одну — с фамилией Коваленко. Неожиданно я вспомнил, что, когда я учился в лицее, мы с Юркой Коваленко дружили. Он тоже так себе учился. Мне было интересно, что написано в личном деле у такого же троечника, как и я. Захватив папки, я вернулся к столу.

Сначала пробежал глазами Юркину папку, убрал на место. В этот момент компьютер пискнул, сообщая, что он что-то там нашёл. Свою папку смотреть не стал, переключил внимание на компьютер. Передо мной на экране было моё личное дело.

Я хотел его скопировать, но, похлопав себя по карманам, обнаружил, что пришёл красть электронные дела, не взяв с собой никакого носителя. Хотя нет, почему это? Ничего я не забыл. Телефон-то есть. Я достал телефон и стал быстро фотографировать экран.

Внезапно дверь с треском распахнулась, и на пороге появился всё тот же человек в чёрном сюртуке и с тростью.

— Владимир, я же говорил вам дождаться инструкций. А вы сделали ровно то, что я от вас ожидал. То есть пошли в лицей. Что ж, теперь, как вы и хотели, у меня есть настоящие доказательства того, что вы занимаетесь похищением документов.

Мне оставалось только стоять и мысленно кусать локти. Мог ведь сообразить. Слишком уж гладко всё шло. Начиная с того, что этот чёрный господин практически без всяких проблем выпустил меня из кабинета директора. Да и проникновение и в лицей, и в медпункт, и в регистратуру прошло слишком гладко. В общем, я оказался идиотом.

— Чего вы от меня хотите?

— Пока ровно того же, что и раньше. Ты прослушаешь инструктаж и пойдёшь, куда я укажу, и вытащишь базу.

***

После разговора с генералом Смирнов сразу направился назад в гимназию, чтобы просмотреть записи с камер наблюдения. И этот просмотр дал результаты.

Оказывается, на следующий день после всех событий к директору гимназии приходил посетитель. Майор не сразу его разглядел.

Когда визитёр проходил под камерами, те начинали странно себя вести. Одни начинали дёргаться, на других изображение покрывалось такой рябью, что ничего не удавалось разглядеть, третьи вообще вырубались.

Однако майор довольно быстро нашёл решение этой проблемы. Он стал смотреть записи соседних камер. К сожалению, они тоже мало что показывали. Но, посмотрев камеры, расположенные чуть дальше по коридору, Смирнов увидел знакомую фигуру.

Это был тот самый человек в чёрном сюртуке, что приходил к нему накануне. Майор заметил, как гость одним плавным движением проскользнул в приёмную к Иванову. После того как вошедший скрылся в приёмной, все камеры заработали как ни в чём не бывало. Следующий раз они перестали работать, когда незнакомец уходил. Причём на этот раз перестали работать фактически все камеры гимназии. Валентину удалось зафиксировать незнакомца выходящим из школы только на записи регистратора грузовичка, привезшего еду в школьную столовую.

Кстати, регистраторы всех остальных машин, припаркованных у гимназии, тоже ничего не зафиксировали. Только этот разваливающийся грузовичок. Видимо, он приехал позже и не попал под раздачу помех, либо тот, кто блокировал камеры, не мог предположить, что такой старый рыдван может иметь регистратор.

Интересно, как он это делает. Блокировать столько камер без следов вмешательства — это надо постараться. А следов вмешательства не было: ни физических, ни программных. Это Смирнов проверил со всей тщательностью, аккуратно привлекая для этого лучших спецов, что имелись в конторе.

Главное оставалось непонятно: зачем городить такой огород вокруг визита к директору простой гимназии? Это само по себе в случае чего обязательно привлечёт внимание компетентных органов. Собственно, уже привлекло.

Впрочем, было ещё одно, что хоть как-то объясняло всю эту конспирацию. Вскоре после появления у директора незнакомца в сюртуке туда же проследовал и Ковров-младший.

Вышел он буквально сразу после того, как оттуда вышел незнакомец. При этом, что интересно, когда Ковров заходил к директору, камеры не работали, а когда выходил — всё работало отлично. И было ещё одно важное обстоятельство: судя по всему, некоторое время Ковров оставался наедине с незнакомцем.

Закончив работу с материалами, Валентин Иванович потянулся в кресле. Почувствовал удовлетворение от хорошо сделанной работы.

Осталось сделать только две вещи: выяснить, кто же направил запрос из губернского департамента, и в связи с вновь открывшимися обстоятельствами ещё раз переговорить с Володей Ковровым.

Смирнов рассчитывал, что довольно быстро справится с первым из оставшихся дел. Однако оно потребовало изрядно больше времени, чем он рассчитывал.

Когда он пробил по базам губернского правления, что чиновник, направивший запрос, не значится среди служащих губернского департамента образования, майор не насторожился — что-то такое он предполагал — и продолжил работать.

Не было такого чиновника и среди служащих всего губернского правления. И вообще, такого человека в Калужской губернии не было. Впрочем, и этого Смирнов ожидал.

Тогда он быстро переместился непосредственно в губернское правление и сразу направился в управление делами. Если нет человека, который подписал бумагу, всегда есть тот, кто её регистрировал и отправлял.

Однако молоденькая регистраторша документов клялась и божилась, что такую бумагу она в базу не вносила и не отправляла.

— Ну и кто это мог, по-вашему, сделать? — они сидели с девушкой в кафе. Майор всеми силами старался не привлекать внимания к этому делу.

— Не знаю я, — девушка готова была уже скатиться в истерику.

Майор протянул ей платок. Девушка промокнула глаза и уже более уверенным тоном продолжила:

— Поймите, если бы я видела это письмо, я бы его не пропустила. Там нет ни одного согласования. Так что я его не видела.

И Смирнов был склонен ей верить. Он, конечно, все её показания зафиксировал, взял подписку о неразглашении, запретил ей покидать город. Но всё это было необходимыми, но ритуальными танцами, никак не влияющими на общую картину. Картина вырисовывалась удручающая.

Запрос неизвестно кто подготовил и неизвестно, кто отправил.

Майор ещё посидел немного с чашечкой кофе и придумал. Вернувшись в свой кабинет, он довольно быстро выяснил, когда проходило обновление оборудования в департаменте образования.

Оказалось, не так давно, каких-то пару лет назад. Всё остальное было делом техники. Госконтракт тогда выиграла московская контора, среди учредителей которой значился крупный завод, контрольный пакет акций которого принадлежал госпоже Железновой.

— Попалась, сударыня, — улыбнулся Смирнов.

Это был не то что весомый аргумент, но хорошая такая зацепка. Что с этим делать, надо будет посоветоваться с Петренко. Теперь можно было отправляться на встречу с Ковровым.

***

Я сидел на уроке и думал, что же делать. Как-то наперекосяк всё пошло. Сразу после попадания вроде нормально так заявил о себе. Быстро, почти мгновенно завоевал авторитет среди одноклассников и учителей. Вон даже среди девушек претендентка на меня обозначилась.

И это несмотря на тщедушное тельце, которое мне досталось, рейтинг ниже плинтуса и неоднозначные морально-волевые качества реципиента.

Этот молниеносный результат меня и подвёл. Я расслабился, почувствовал себя всемогущим, а всех кругом — неопытными детьми из захолустного мира. Хотя с чего бы?

Подумаешь, произвёл впечатление на восемнадцатилетних подростков и слегка помог отцу в схватке с бандитами. Ага, это именно то, чем как раз стоит гордиться Бессмертному с восемнадцати вековым опытом, создавшему Империум Сопряжённых миров. Когда-то Бессмертному, когда-то создавшему.

А я расслабился и давай почивать на лаврах, хотя за три дня ни на шаг не приблизился к цели. Нет, кое-что, конечно, сделал, но это так, крохи. Даже как здесь обстоят дела с магической энергией, не выяснил. Да что там — даже тело не удосужился до конца взять под контроль. Вот оно мне и отомстило.

Можно, конечно, всё списать на стресс от переноса, но во всех моих действиях в этом мире было скорее больше юношеского задора и максимализма, чем взвешенных решений. Отсюда и результат — сижу на крючке у какого-то местного типа, явно из спецслужб, и пока не понимаю, как с него соскочить. Нет, в конце концов, я придумаю, но пора заканчивать с необдуманными решениями.

Мои размышления прервало лёгкое касание Тани. Я оглянулся — она протягивала мне записку.

«Ну что, за мороженым идём?» — было написано кривоватым пацанским почерком. Как можно незаметнее я посмотрел по сторонам. С задней парты мне весело подмигнул Вира. Я едва заметно кивнул, после чего показал записку Тане. Она прочла и под каракулями Виры аккуратным, почти каллиграфическим почерком вывела: «Девочек предупредила».

После уроков ко мне подскочил Вира и снова спросил:

— Так идём есть мороженое?

— Идём! — ответил я, потом вышел к доске и, обращаясь к классу, провозгласил: — Друзья, соратники и соратницы! В честь славного поединка двух достойнейших мужей приглашаю всех откушать вкуснейшего мороженого — этого бесценного дара богов.

Мои слова потонули в радостном реве молодых голосов, и одноклассники стали гурьбой вываливаться из класса. Когда мы уже почти вышли из гимназии, я обнаружил, что пошли далеко не все:

— А где Паша Железнов?

— Он сказал, что не хочет, но если что, Ковров, ты не волнуйся — я могу за него съесть, — радостно сообщил пухлый парень. В памяти всплыло имя — Миша по кличке Блин. Интересно, почему, Блин? На блин Миша был похож весьма отдалённо, разве что был таким же круглым. Фамилия у него — Блинов.

— Нет, так дело не пойдёт, господа, — я остановился, залез в карман, вытащил пачку разнокалиберных купюр и сунул её Абрамову. — Давайте двигайте в кафе, а я сейчас подтянусь.

Сам быстро вернулся в гимназию. Нашёл Пашку Железнова, отирающегося у гардероба.

— Паша, пошли мороженое есть.

— Нет, не пойду, не хочу, — насупился Железнов.

— Чего это вдруг?

— Не хочу — и всё! — Павел, нахмурив брови, посмотрел на меня.

— Ну тогда, и я не пойду. Что за праздник, когда одного из главных действующих лиц нет? Пусть уж ребята сами поедят.

— Я так и знал, что ты решил поглумиться надо мной и отпраздновать свою победу. Как же: Давид победил Голиафа — библейский случай номер два.

Я удивлённо посмотрел на него:

— Не знал, что ты Священным Писанием увлекаешься.

— Это не я. Это мама любит вслух читать, ну а я слушаю иногда. Кое-что даже у меня в голове оседает.

— Ну не прибедняйся. Не знаю, как там Давид с Голиафом, а я так рассчитывал отметить конец нашей вражды, а заодно поблагодарить, что матери всё честно сказал.

— Точно? — всё ещё недоверчиво спросил Железнов.

— Точно-точно. Пошли уже, а то все без нас съедят.

— Ты обещал приёму тому научить, которым ты меня победил.

— Раз обещал — значит, научу. Только не сразу. Сначала надо другим вещам научиться, определённый путь пройти.

— Вот видишь, — разочарованно протянул Железо, — я так и знал, что не научишь.

— Когда будешь готов — научу. Вместе будем заниматься. Идёт? — я протянул руку Железнову.

— Идёт, — Паша с удовольствием стиснул мою руку своей клешнёй. Я героически выдержал и даже не поморщился. Хотя чувствую — тренироваться придётся много.

Мы вышли из гимназии, и тут я обнаружил, что мой класс никуда без нас не пошёл.

— Ну наконец-то! Что так долго, Железо? — спросил, подлетая к нам, Вира. — Ну молодец, что всё же пришёл, — хлопнул Пашу по плечу. — А ты, Ковров, молодец, что его уломал, — мне тоже достался хлопок по спине.

— Что я, красна девица, чтобы меня уламывать? Просто надо было с Володей вопросы некоторые перетереть, вот и задержались, — солидно пробасил Железо и улыбнулся.

— Вот и молодцы. Тогда пошли уже, — это уже Абрамыч хлопнул обоих по плечам. Затем потянулись остальные парни — либо пожимая нам руки, либо дружески похлопывая по плечу.

Дальше мы всей гурьбой закатились в ближайшее кафе и съели там всё мороженое. Кое-кто предлагал взять что-нибудь из напитков покрепче, но я это решительно пресёк, и меня послушались. В общем, отлично провели время.

Потом мы вместе с Татьяной направились домой. Таня сначала шла молча, а потом спросила:

— Володя, а ты заметил, что ты перестал быть в классе изгоем?

— Изгоем был не я, — ответил я, думая о своём. Увидев недоумённый взгляд девушки, добавил: — Кто-то другой, так, мне кажется.

— Пусть этот другой никогда не возвращается, — улыбнулась Татьяна и стала рассказывать, как ей и девочкам понравился сегодняшний поход в кафе.

Я слушал и думал, когда же объявится человек в сюртуке. Но внезапно объявился другой. И он принес прямую и явную угрозу.