Цензор стертого мира 3

Глава 1

Семён Ильич Топорков уже третью неделю сидел на хвосте у Коврова — младшего. И чем дальше, тем больше это ему не нравилось.

Не нравилось с самого начала. Ещё, когда Васса Капитоновна Железнова вызвала его к себе и, не предлагая сесть, с ходу выложила задачу: последить за сынком действительного статского советника.

Казалось бы, ничего особенного — куда ходит, с кем общается, чем дышит. Обычное дело.

Топорков отработал на Железнову уже восемь лет. Служил верой и правдой, с тех пор как уволился из полиции по ранению. И за эти годы научился не задавать лишних вопросов. Платят хорошо, работа непыльная, начальство ценит. До пенсии оставалось всего ничего — пять лет. А там — домик на юге, море, виноград. Жена уже который год пилила: когда да, когда. Он и сам хотел. Но пока — служба.

Однако это задание вскоре стало попахивать чем-то не тем.

Топорков был профессионалом. Двадцать два года в полиции, из них восемь — в уголовном розыске. Он отлично умел понимать мотивы и предугадывать действия тех, за кем следил. Но этот мальчишка не укладывался ни в одну привычную схему.

Сначала всё шло как обычно и объект был ничем не примечателен. Сынок высокопоставленного чиновника проводил время как все в его возрасте: гимназия, тренировки, прогулки с девушкой. Начальник охраны Железновой, в качестве причины слежки назвал — драку с сыном хозяйки. Хотя чего тут странного: мальчишки есть мальчишки. Однако вскоре начались настоящие странности.

Ковров вдруг начал носиться по городу как угорелый. Непросто гулять или спешить по делам — именно метаться. От оврага к стройке, от стройки к дренажным трубам, оттуда — на окраину, потом к заброшенному складу. Топорков едва поспевал за ним на своей старой «Волге», а когда не поспевал — матерился сквозь зубы и молился, чтобы пацан не заметил слежки.

Но тот, казалось, вообще ничего вокруг не замечал. Он искал. И судя по напряжённому лицу и тому, как он временами замирал, прислушиваясь к чему-то, чего Топорков не мог ни слышать, ни понимать, — искал он кого-то очень важного. Искал вместе с каким-то мужиком.

Из случайных обрывков фраз, из подслушанного разговора парня с мужиком, стало ясно, что они ищут девушку. Ту самую, с которой Володя гулял. Топоркову она понравилась: симпатичная, тёмные волосы, стройная. Дочь соседа-ветерана. И вот она пропала, а Ковров сходил с ума.

Топорков это понимал. У него у самого была дочь, правда, давно выросшая и уехавшая в столицу. Если бы с ней что-то случилось, он бы тоже землю рыл. Но мужик, с которым Володя искал Татьяну, не был ее отцом. Тогда кто он? И чего так колотится вместе с парнем из-за этой девушки? С каждым днем вопросов прибавлялось.

Но то, что он увидел потом, не лезло ни в какие ворота.

Цирк. Какой-то бродячий балаган за городом, у старого карьера.

Ковров с тем мужиком, что всюду его сопровождал — Топорков, наконец, выяснил, что это школьный тренер, примчались туда уже в сумерках. Топорков едва успел припарковаться за деревьями, чтобы не светиться.

Он видел, как Ковров залез в один из фургонов, как потом от дороги к цирку побежали люди в форме — полиция, не меньше десятка. А за ними, не спеша, словно на прогулке, шли двое в тёмных сюртуках.

Топорков за свою жизнь повидал многое — и бандитов, и чиновников, и военных. Но эти двое, в сюртуках с серебряными пуговицами были чем-то особенным. От них веяло чем-то таким отчего у него, старого опера, похолодело в груди. Он не знал, кто они. Но сразу понял: это не полиция. И не ИСБ. И тех и других он научился узнавать за версту ещё во время службы. Нет, это было что-то другое. Что-то, о чём он никогда не слышал и, возможно, никогда больше не увидит и не услышит.

Когда началась суматоха, дым, крики, выстрелы в воздух, Топорков увидел, как тренер вытащил из фургона ту самую девушку и потащил её к откосу карьера. Она была почти без сознания. Передвигалась как тряпичная кукла. Тренер почти тащил ее на себе. Двигался он быстро и умело, пригибался на открытых участках и использовал для укрытия каждую складку местности.

На мгновение Топорков заколебался. Может, рвануть за ними? Девушка явно была не в себе — он видел это даже с такого расстояния. И то, что случилось с ней, было как-то связано с тем, что произошло в доме Ковровых несколькими днями раньше. Он тогда тоже наблюдал — издалека, как было велено. Видел разрушенный второй этаж. Видел пожар. Видел, как девушку выносили из дома, а потом снова заносили — уже в дом, напротив. Видел, как Ковров-младший выходил оттуда с лицом, которое Топорков слишком хорошо знал. У него было лицо человека, только что потерявшего кого-то очень важного или что-то важное.

Все эти события были плотно связаны друг с другом. И все вертелись вокруг девушки. Если бы он поехал за ней сейчас, возможно, узнал бы больше. Возможно, даже получил бы ответ на главный вопрос, который не давал ему покоя последние дни: что, чёрт возьми, происходит?

Но Железнова приказала следить за Ковровым, а не за девушкой.

Топорков выругался, завёл двигатель и устремился за двумя чёрными автомобилями, увозившими Володю и фокусника.

Слежка оказалась сложной. Машины были мощные, явно специально подготовленные, с форсированными двигателями. Его старенькая «Волга», хоть и ухоженная, с трудом держалась у них на хвосте, соблюдая достаточную дистанцию, чтобы пытаться оставаться незамеченной. Но водители тех машин явно знали своё дело. Они то и дело меняли скорость, петляли, выбирали маршруты, где трудно было оставаться незамеченным.

Сначала Топорков был уверен, что они направляются в городское управление полиции. Или, может быть, в губернское управление ИСБ. Он знал, где оно находится, и даже прикинул кратчайший маршрут. Но машины проехали мимо обоих зданий. Тогда он подумал, что, возможно, это какой-то особый отдел, о котором он не знал. Но и это предположение не оправдалось. Машины выехали на окраины Калуги и направились на северо-восток, в сторону лесов.

Дорога становилась всё хуже. «Волга» стонала и чихала, подвеска жалобно скрипела на ухабах. Топорков стиснул зубы и продолжал гнать. Он уже понял, что долго не протянет — фары впереди удалялись, а его машина не была приспособлена для такой гонки почти по бездорожью.

Через двадцать минут он окончательно потерял их.

Остановился на обочине, заглушил двигатель и долго сидел в тишине, глядя на деревья за лобовым стеклом. В голове крутились вопросы — один неприятнее другого.

Куда они его повезли? Кто эти люди в сюртуках? Почему полиция их слушалась? И что теперь будет с Ковровым?

Последний вопрос волновал его больше всего. Не потому, что Топорков испытывал к парню какую-то особую симпатию — хотя, положа руку на сердце, за эти недели он начал его уважать. Парень был не промах. Смелый и решительный. Но дело было не в симпатии.

Дело было в том, что Топорков должен был доложить о результатах Железновой, а результаты были так себе. То, что он сейчас упустил объект, было серьёзным провалом.

Он представил, как будет докладывать Вассе Капитоновне. Представил её лицо — холодное, оценивающее, с тем особым выражением, от которого у него каждый раз сводило живот. Она не будет кричать. Она никогда не кричала. Она просто посмотрит на него и этого взгляда будет достаточно, чтобы понять, что его карьера повисла на волоске.

А ведь до пенсии — пять лет. Пять лет, и он свободен. И будет у него тот самый домик на юге у моря и с виноградом, который так ждёт жена. Он уже и место присмотрел — небольшой участок под Анапой, недорогой, но с видом на море. Да, ещё пять лет — и он сможет его выкупить. Если, конечно, всё пойдёт по плану.

Но что-то подсказывало Топоркову, что его план спокойной старости сегодня затрещал по швам.

Он думал о том, что видел за эти недели. Разрушенный дом. Пожар. Девушку, которую выносили без сознания. Цирк. Людей в сюртуках. И мальчишку, который метался по городу, словно загнанный зверь.

Всё это не укладывалось в привычную картину. Топорков был опытным сыщиком и чуял, что здесь пахнет не просто семейными дрязгами или служебными интригами. Здесь пахнет чем-то большим. Чем-то, о чём ему, возможно, лучше было бы и не знать.

Но он уже влез. И теперь ему предстояло решить, что с этим знанием делать.

Он завёл двигатель и медленно развернулся в сторону города. Ехать к Железновой сейчас, посреди ночи, было бессмысленно. Да и не примет она его в такой час. Значит, сначала к начальнику её службы безопасности. Доложить о результате. Пусть сам решает, как преподнести это хозяйке.

Топорков тяжело вздохнул и нажал на газ. Впереди была долгая дорога и неприятный разговор. И где-то в глубине души он понимал: эта ночь ещё далеко не закончена.

***

Машина остановилась. Хлопнули дверцы. Меня вывели наружу, и я впервые смог оглядеться.

Меня привезли в какой-то особняк, и на первый взгляд он был невелик. Два этажа, может, три, если считать мансарду под высокой крышей.

Архитектура строгая, без излишеств: серый камень, прямоугольные окна с частыми переплётами. Вход преграждала массивная дубовая дверь с коваными петлями. Никаких вывесок, никаких табличек. Только почти незаметная камера над входом. Она была врезана в козырёк так, что увидеть её можно было, либо случайно, либо зная, куда смотреть. Я заметил ее случайно. Ну как случайно. Помогла многовековая привычка тщательно осматриваться на новом месте.

Вокруг дома высокая каменная ограда, поверху которой шла колючая проволока. Я заметил, как в темноте блеснули изоляторы, проволока явно была под напряжением.

Пока мы ехали, старший пытался меня разговорить. Он сидел рядом, развернувшись вполоборота, и говорил — много, плавно, перетекая с темы на тему.

Сначала посочувствовал: «Понимаю, юноша, вы попали в сложную ситуацию. Ваш отец был уважаемым человеком, и его гибель — трагедия для всех нас».

Потом, не меняя тона, добавил: «Но вы должны понимать, что укрывательство государственных секретов — это не шутка. Это может кончиться очень плохо. Для всех».

Потом, выдержав короткую паузу, произнёс: «Ваш отец тоже молчал. И чем это кончилось?» — и отвернулся к окну, давая мне самому додумать ответ.

Я молчал. Он продолжал вкрадчиво говорить о долге перед Империей, о том, что сотрудничество со следствием — единственный способ очистить имя отца, о том, что «некоторые молодые люди» слишком много о себе воображают и потом жалеют.

Потом снова — мягко, почти заботливо: «Девушку вашу мы тоже найдём. Рано или поздно. Лучше бы вам помочь нам до того, как это случится».

Он говорил всё это так, что каждая фраза могла означать и дружеский совет, и прямую угрозу, в зависимости от того, как её повернуть. Я не поддавался. Смотрел в окно на мелькающие деревья и молчал, пока не приехали.

Внутри особняк оказался странной помесью жилого дома и казённого учреждения. Парадная лестница с ковровой дорожкой вела на второй этаж, но меня повели не туда.

Мы миновали холл с камином, в котором ещё тлели угли, и, открыв неприметную дверь, попали в узкий коридор. Здесь уже не было ни ковров, ни картин — только голые стены, выкрашенные казённой зелёной краской, и лампы под проволочными сетками.

Коридор уходил вниз, ступени становились всё более стёртыми, воздух — всё более сырым. В конце коридора была дверь, обитая по краям войлоком. Когда её открыли, по ногам потянуло холодом — резко, как из погреба. Запахло плесенью и старым камнем.

Подвал оказался древним, гораздо старше самого особняка. Кирпичная кладка сводов была грубой, неровной, с потолка падали капли конденсата. Где-то мерно капала вода, размеренно и неотвратимо, как метроном.

Меня втолкнули в небольшое помещение без окон, с голыми каменными стенами и единственной лампой под потолком. Посредине стояли два стула и стол. На столе — графин с водой и пепельница. Больше ничего.

Допрос начался сразу.

Старший сел напротив, закурил и начал задавать вопросы. Второй — тот, что помоложе, — стоял у двери, скрестив руки на груди.

Общались без протокола, но старший обращался ко мне — с подчёркнутой официальностью, называя по имени-отчеству. Ни разу не назвал меня просто «Ковров» или «Володя» — словно боялся перейти черту, за которой допрос превратился бы в откровенное выбивание показаний. Все это в сыром подвале звучало откровенно фальшиво.

Старший спрашивал о разном, перескакивая с темы на тему, явно надеясь застать врасплох.

Что мне известно о деятельности отца? Где его документы? Кто ещё из семьи знал о его работе? Что мне известно об обстоятельствах его смерти? Как я сумел одолеть тех, кто напал на меня? Что они говорили перед смертью?

На столе стоял графин с водой. Старший предложил мне налить, но сам не сделал ни глотка, хотя много курил и явно испытывал сухость во рту. Он нервничал.

Я слушал и молчал. Давал ему выговориться. Когда он сделал паузу, чтобы прикурить новую сигарету, я спросил:

— Скажите, а вы сотрудничаете с Имперской Службой Безопасности?

Старший переглянулся со вторым. После короткой паузы сообщил:

— Разумеется. Мы работаем в тесном контакте со всеми правоохранительными органами Империи.

— Вот и отлично. Тогда вы должны знать, что я уже всё рассказал майору Смирнову из губернского управления ИСБ. Можете запросить у него протоколы.

Старший не изменился в лице, но пальцы, державшие сигарету, чуть напряглись. Он явно не ожидал, что я назову конкретное имя и должность. Более того — он явно не знал, как на это реагировать. Второй, тот, что у двери, едва заметно перенес вес с ноги на ногу.

Я смотрел на них, ожидая реакции и продолжая в голове лихорадочно прокручивать ситуацию.

На здании никаких вывесок. Допрос ведётся в подвале, без предъявления ордера, без разъяснения прав и прочих принятых здесь процедур. Разговор без протокола и даже без диктофона на столе. Старший нервничает. Не явно, но заметно по тому, как он мял сигарету в пальцах и как часто затягивался.

Всё это наводило на мысль, что мой арест — не вполне официальный. Возможно, эти люди действуют на свой страх и риск. Возможно, их начальство вообще не в курсе. А возможно, они из тех, кто предпочитает сначала получить информацию, а потом уже оформлять бумаги, если вообще будут оформлять.

— Хорошо, — сказал я, откидываясь на спинку стула. — Я понимаю, что вы делаете свою работу. Я готов сотрудничать. Но сейчас я плохо соображаю. Сказалась бессонная ночь и всё, что ей предшествовало. Давайте продолжим утром, когда я приду в себя. Обещаю, что расскажу всё, что знаю.

Говорить, конечно, я ничего не собирался. Но нужно было время для того, чтобы придумать, как отсюда выбраться. И прежде всего, чтобы понять, где я и кто меня держит. И ещё была смутная надежда, что Сергей Петрович уже поднял тревогу.

Старший долго смотрел на меня, потом перевёл взгляд на второго. Тот едва заметно пожал плечами. Старший поморщился, затушил сигарету и встал.

— Хорошо. Утром так утром. Но не советую тянуть время. Это в ваших же интересах.

Меня отвели в камеру — такую же сырую и мрачную, как и допросная. Койка, привинченная к полу, ведро в углу, лампа под потолком, которую не погасили. И опять эти капли, падающие с потолка на каменный пол с ритмичностью часового механизма. Я лёг на койку, закрыл глаза и стал думать. И не заметил, как провалился в сон.

Разбудили меня внезапно. Дверь открылась, и в камеру вошёл старший. На этот раз он был один. Выглядел иначе. Был чисто выбрит, в свежей рубашке, и держался с уверенностью человека, который только что получил приказ, снявший с него груз ответственности. Никакой суеты или нервозности. Он прислонился к косяку и некоторое время молча разглядывал меня.

— Ну что, Ковров, допрыгались, — произнёс он наконец. Голос его звучал почти добродушно, но в этом добродушии было что-то нехорошее. Не дождавшись моей реакции, он продолжил:

— Ваша информация никому не нужна.

Я сел на койке, разминая затёкшую шею:

— В каком смысле?

— В прямом. Мы проверили, что вы сказали. И знаете, что? Вы нам не нужны. Никто больше не будет задавать вам вопросов. Но и искать вас никто не будет. Вы пустое место. Вас попросту нет.

Он говорил это без злорадства, почти буднично, и от этого становилось ещё тревожнее.

Через несколько минут в камеру вошли ещё двое. Мне завязали глаза плотной чёрной повязкой, надели наручники и повели по коридору. Шаги отдавались гулким эхом — мы шли куда-то вглубь подвала. Пол был неровным, под ногами хрустела каменная крошка. Воздух стал ещё холоднее, запах плесени усилился. Капли воды всё так же мерно падали где-то впереди, ритмично, как метроном, отсчитывающий последние секунды.

Меня остановили. Развернули. Поставили лицом к стене. Холодный камень коснулся лба.

За спиной — шаги. Несколько человек. Остановились.

И тогда капли перестали падать. Или мне показалось. Но звук исчез. В наступившей тишине я услышал, как кто-то переступил с ноги на ногу, как скрипнула кожаная кобура — и как один за другим передёрнулись затворы.

Глава 2

Начальник службы безопасности Василий Захарович Рябой и Семен Ильич Топорков стояли перед Вассой Капитоновной Железновой в её загородном имении. За окнами ещё не рассвело. Час был ранний, скорее даже ночной, и в высокие стрельчатые окна приёмной сочился лишь жидкий, размытый моросью свет луны.

Железнова построила это имение десять лет назад, когда дела пошли в гору. Это был роскошный трёхэтажный особняк в неоклассическом стиле с колоннадой по фасаду и широкой парадной лестницей.

Архитектор был столичный, денег не жалели. Внутри — мраморные полы, хрустальные люстры, золочёная лепнина. Всё добротное, дорогое, но без той крикливой роскоши, что выдают нуворишей. Железнова умела одеваться и обставлять дом — сказывались годы общения с людьми куда выше её по происхождению и положению в обществе.

Приёмная, где их приняли, располагалась на первом этаже, сразу за парадным холлом. Комната была обставлена с расчётом на деловые встречи. Массивный письменный стол красного дерева, за ним хозяйское кресло с высокой спинкой. Напротив, два стула для посетителей, жёсткие, с прямыми спинками, на которых долго не рассидишься. В углу — камин, сейчас не топленный. На стенах — пара картин в тяжёлых рамах и портрет покойного мужа, написанный маслом в полный рост.

Сама Васса Капитоновна, несмотря на неурочный час, встретила их полностью и безупречно одетой: тёмно-синее платье с глухим воротом, волосы убраны в высокую причёску, на пальцах — несколько колец с крупными камнями.

Она сидела в кресле прямо, положив руки на подлокотники, и смотрела на вошедших с тем самым выражением, от которого у Семена Ильича всякий раз сводило живот. Это была не злость — пока. Скорее, холодное, оценивающее внимание. Так смотрят на весы, ожидая, в какую сторону качнётся чаша.

Топорков знал, что это ожидание — обманчиво. Он достаточно изучил хозяйку, чтобы понимать, чем спокойнее она выглядит, тем хуже для того, кто стоит перед ней.

Рябой, впрочем, нервничал куда больше. И тому были причины.

Три часа. Именно столько прошло с того момента, как Семен Ильич, вернувшись в город, разбудил его посреди ночи и доложил о случившемся. Три часа начальник службы безопасности решал, стоит ли беспокоить хозяйку.

С одной стороны, случай был из ряда вон. Объект, за которым следили по прямому приказу Железновой, упущен. Да не просто упущен. Исчез в компании людей, чью принадлежность не смог определить даже опытный оперативник. Это пахло не просто провалом — это пахло опасностью. И если бы завтра выяснилось, что Коврова похитили или убили, а Железнова узнала бы об этом не от своих людей, а из полицейской сводки, — Рябому не сносить головы.

С другой стороны, поднимать хозяйку среди ночи было тоже себе дороже. Василий Захарович служил у Железновой двенадцать лет и хорошо знал: внезапных ночных визитов она не прощала. Даже если новости были важные — лучше дождаться утра. Но в этом случае утра можно было и не дождаться.

Рябой метался между страхом немедленного гнева и страхом гнева отложенного, взвешивая, который из них страшнее. В конце концов, он решил, что упущенный объект — это такое дело, за которое можно ответить и должностью, и свободой, а то и жизнью. И лучше пусть хозяйка накричит сейчас, чем завтра спросит: «Почему молчали?» — и от этого вопроса повеет такими последствиями, от которых не оправиться.

В имение они приехали далеко за полночь, даже под утро. Еще немного и прокричат первые петухи.

Железнова, узнав о ночных гостях, не стала торопиться. Она никогда не торопилась, когда речь шла о том, в каком виде предстать перед кем-либо. В конце концов, встречают по одежке.

Она приняла ванну, оделась, привела в порядок лицо и волосы, выпила чашку кофе. На всё про всё ушло полчаса — ровно столько, сколько требовалось, чтобы дать понять визитерам, её время принадлежит ей, и даже самые срочные дела не заставят её жертвовать тем, что она считала должным. Лишь приведя себя в порядок, она спустилась в приёмную и велела впустить посетителей.

Когда они вошли, Железнова окинула взглядом обоих, но задержала его на Рябом. Тот, не выдержав, чуть отвёл глаза.

— Докладывайте, — произнесла она ровно.

Рябой кашлянул в кулак и, стараясь не встречаться с хозяйкой взглядом, произнёс:

— Васса Капитоновна, ситуация нестандартная. Я попрошу Семёна Ильича изложить всё как было. Он непосредственно осуществлял наблюдение.

Топорков мысленно выругался, но виду не подал. Он ожидал чего-то подобного. Рябой всегда умел вовремя отойти в сторону, когда пахло жареным.

Семен Ильич выпрямился и начал доклад. Говорил он связно, чётко, стараясь не выпячивать неудачи, а если уж не удавалось их скрыть, искал им объективные причины.

Объект вёл себя предсказуемо, пока не случилось непредвиденное — исчезновение девушки, с которой объект проводил время. С этого момента объект стал перемещаться хаотично, что затруднило наблюдение. Топорков перечислил места, где побывал Ковров, упомянул тренера, с которым тот искал девушку. Описал сцену у цирка — полицию, людей в тёмных сюртуках, арест Коврова, бегство тренера с девушкой.

— Почему не последовали за девушкой? — перебила Железнова. Голос её был по-прежнему ровным, но Топорков заметил, как пальцы её правой руки чуть сжали подлокотник.

— Вы приказали следить за Ковровым, Васса Капитоновна. Я следовал приказу.

Она чуть склонила голову, не то, принимая ответ, не то, оценивая его. Топорков продолжил.

Он рассказал, как преследовал две чёрные машины, увозившие Коврова и фокусника. Описал маршрут — мимо полицейского управления, мимо губернского управления ИСБ, потом на окраину, в сторону лесов. Объяснил, что машины были мощнее его старой «Волги», а дорога становилась всё хуже, и в какой-то момент он их потерял.

— Иными словами, — произнесла Железнова, и голос её стал тише на полтона, — вы упустили объект.

Топорков почувствовал, как по спине пробежал холодок.

— Дорога была практически непроходимой для моей машины, Васса Капитоновна. Те автомобили явно были специально подготовлены для таких маневров. Я сделал всё, что мог в данных обстоятельствах.

— В данных обстоятельствах, — повторила она, пробуя слово на вкус. — А что за люди были в этих машинах? Вы выяснили?

— Нет, Васса Капитоновна. Они не были похожи ни на полицейских, ни на сотрудников ИСБ. Я никогда раньше их не видел.

Железнова медленно поднялась из кресла. Она была высока, а сейчас, стоя над ними продолжавшими сидеть, казалось, придавливала обоих своим ростом.

— Значит, вы упустили объект. Вы не знаете, кто его забрал. Вы не знаете, куда его повезли. И вы не последовали за единственным человеком, который мог бы привести вас к ответам на эти вопросы — за девушкой. Это всё, что я должна знать?

Топорков молчал. Рябой, сидевший рядом, казалось, вжался в стул.

Железнова обошла стол и остановилась перед ними. Лицо её уже не было спокойным — на скулах проступил румянец, а глаза сузились так, что превратились в две ледяные щёлочки.

— Я плачу вам деньги не за «объективные причины», Семён Ильич. Я плачу вам за результат. А результата нет. Ковров исчез. И вы даже не можете сказать, жив он или мёртв, арестован или похищен. Это провал.

Последнее слово она произнесла почти шёпотом, но от этого шёпота у Топоркова похолодели руки. Он сидел неподвижно, глядя прямо перед собой, и думал о том, что домик под Анапой, кажется, отодвинулся куда-то в несбыточную даль. Может быть, даже навсегда.

***

Отпустив докладчиков, Васса Капитоновна осталась в приёмной одна. Она не стала садиться, хотя кресло было в двух шагах. Подошла к окну, за которым всё так же моросил дождь, и замерла, глядя на своё отражение в тёмном стекле.

Ковров-младший исчез. Исчез в сопровождении людей, о которых она кое-что знала. Но её знания больше походили на слухи. Даже не слухи — обрывки или осколки, случайно долетевшие до неё за те годы, что она вращалась в высших кругах. Нет, не вращалась, была там терпима. Допущена. Иногда — полезна.

Она прекрасно понимала своё положение. Столбовые дворяне, древние рода, те, чьи имена значились в Бархатной книге, — они не видели в ней ровню. Для них она была выскочкой даже без личного дворянства. Всего лишь та, которой, они позволили чуть-чуть приподняться над остальными. Промышленницей с тугим кошельком, которую можно использовать — для пожертвований, для организации охоты, для решения хозяйственных вопросов, — но не более. Её терпели за полезность и за умение не задавать лишних вопросов. Она это знала. И принимала.

Но в своих мечтах она видела иное. Не себя — это было бы слишком смело. Себя она в этих кругах не видела вообще. Она видела сына. Павлушу — пусть сейчас он был неуклюжим второгодником с сомнительными манерами, но со временем, получив дворянство, обтёсанный, обученный, он мог бы занять место, которого она сама никогда не займёт. А может быть, и внуки туда попадут. Для них путь был бы уже точно открыт, если она все успеет. Жаль, жизнь коротка.

Эта мечта стала целью её жизни. Ради неё она строила империю. Ради неё терпела унижения и холодность этих титулованных снобов. Ради неё собирала информацию — самую разную, от биржевых сводок до семейных тайн. И ради неё же она когда-то приняла покровительство человека, которого даже про себя называла только Покровителем.

Именно от Покровителя она впервые услышала о них. О людях в тёмных сюртуках.

Это было много лет назад, на одном из приёмов, куда её пригласили скорее, как интересный экспонат, чем как гостью. Как же, вдова мультимиллионера, сумевшая не только, не растратить мужние миллионы, а даже приумножить их, да так, что состояние стало почти миллиардным и продолжало расти как на дрожжах.

Покровитель тогда был в благодушном настроении, редкий случай и за бокалом вина обронил несколько фраз.

Она не сразу поняла, о чём речь. Подумала — какая-то особая канцелярия, может быть, дворцовое ведомство. Но потом, много позже, она ещё дважды слышала упоминания о людях в тёмном. Один раз — от старого графа, который, выпив лишнего на её же охоте, пробормотал что-то о «цензорах, что следят за кровью». Второй раз — от жены одного министра, которая вполголоса рассказывала подруге о том, как её племянника «забрали на проверку» и вернули через неделю бледным и молчаливым. «Он теперь слова лишнего не скажет, — прошептала она. — Они не полиция и даже не ИСБ. Они хуже».

В общем, слухи, обрывки фраз. Но достаточно, чтобы понять: люди в тёмных сюртуках — это не миф. И с ними лучше не пересекаться.

А теперь они забрали Коврова. Или сделали вид, что забрали.

Эта мысль заставила её замереть. А что, если это действительно имитация? Что, если мальчишку не арестовали, а инсценировали арест? Но зачем? Чтобы выманить кого-то? Чтобы посмотреть, кто начнёт его искать? Чтобы проверить её реакцию?

Она не знала. И это незнание было опаснее любого знания.

Васса Капитоновна отошла от окна и медленно опустилась в кресло. Рука сама потянулась к телефону, лежащему на столе. Она смотрела на трубку и думала.

Сообщать Покровителю или нет?

С одной стороны, он велел ей следить за Ковровым. Она следила. То, что объект исчез, — не её вина, она сделала всё, что могла. Но Покровитель не любил, когда его беспокоили по пустякам. А то, что она могла сообщить сейчас, — это именно пустяк. Объект пропал. Кто его забрал — неизвестно. Куда увезли — неизвестно. Жив ли он — неизвестно. Доклад, состоящий из одних «неизвестно», Покровитель бы не оценил.

С другой стороны, если она промолчит, а завтра выяснится, что Коврова убили или, хуже того, что его исчезновение было частью какой-то большой игры, о которой Покровитель узнает из других источников, — тогда он спросит с неё. И этих вопросов она боялась больше, чем его раздражения.

Лучше сообщить. Пусть даже новости неполные. Пусть даже он будет недоволен. Но она хотя бы останется в его глазах тем, чем была всегда: полезным инструментом, который приносит нужную информацию.

Она взяла трубку. Набрала заветный номер — тот, что не доверяла даже личной записной книжке, а хранила в памяти.

Гудок. Второй. Третий.

Щелчок.

— Слушаю, — произнёс голос в трубке. Суховатый, с лёгким немецким акцентом.

Железнова на мгновение замерла. Она ожидала услышать Покровителя. Но голос был другой. Незнакомый. И в то же время — она не могла бы объяснить, почему — от него веяло той же властностью, что и от самого Покровителя. Даже больше.

— Мне нужен... — начала она, но запнулась. Она не знала, как обратиться к этому человеку.

— Вы звоните по номеру, который дан ограниченному кругу лиц, — перебил голос. — Представьтесь.

— Васса Капитоновна Железнова. У меня информация для...

— Я знаю, для кого. Можете говорить со мной. Я камергер Собственной Его Императорского Величества канцелярии. Я уполномочен принять ваш доклад.

Железнова почувствовала, как пересохло во рту. Камергер. Собственной Его Императорского Величества канцелярии. Это было выше, чем она могла себе представить. Выше, чем кто бы то ни было из тех, с кем она когда-либо говорила. Во всяком случае по должности. Разве что кроме самого Покровителя.

Она собралась и заговорила — коротко, чётко, без лишних деталей. Ковров-младший, за которым ей было поручено наблюдать, исчез. Его забрали люди в тёмных сюртуках. Кто они — неизвестно. Куда увезли — неизвестно. Девушка, с которой он был связан, скрылась.

На том конце провода молчали. Потом Гофман произнёс:

— Благодарю вас, Васса Капитоновна. Это всё, что вы хотели сообщить?

— Да.

— Хорошо. Ваша информация принята к сведению. Дальнейших указаний пока не будет. Продолжайте наблюдение в прежнем режиме. Если объект объявится — немедленно докладывайте.

Короткие гудки. Железнова ещё несколько секунд держала трубку в руке, потом аккуратно положила её на стол. Руки не дрожали, она слишком хорошо владела собой. Но где-то глубоко внутри поселилось новое чувство. Не страх. Скорее, осознание того, что игра, в которую она ввязалась, гораздо масштабнее, чем она предполагала. И ставки в ней — не деньги, не титулы и даже не жизнь. Что-то другое. Что-то, чего она пока не могла понять. Но чувствовала, Ковровы — лишь верхушка. И те, кто роет под ними, роют глубоко. Очень глубоко.

***

Гофман положил трубку и несколько секунд сидел неподвижно, глядя на телефонный аппарат, будто тот мог сообщить ему что-то ещё. Затем поднялся, одёрнул домашний сюртук, он и сам ещё не ложился, и быстрым шагом направился к лестнице.

Секретарь Собственной Его Императорского Величества канцелярии князь Дмитрий Сергеевич Муравьёв часто ночевал на службе. Не потому, что ему некуда было идти — родовая усадьба Муравьёвых находилась в получасе езды от столицы, а городская квартира и того ближе. Но дела редко отпускали его раньше полуночи и начинались раньше рассвета, и он давно пришёл к выводу, что тратить время на дорогу туда-сюда — непозволительная роскошь.

Поэтому ещё лет двадцать назад он распорядился оборудовать рядом с кабинетом небольшие, но удобные покои: спальня, ванная, гардеробная. Всё строго, без излишеств — Муравьёв не любил роскоши, считая её проявлением слабости.

Гофман постучал в дверь покоев и, услышав короткое «Войдите», переступил порог. Князь уже не спал. Сидел за маленьким письменным столом у окна в наброшенном на плечи халате и просматривал какие-то бумаги. На столе стояла лампа под зелёным абажуром и чашка остывшего чая.

— Карл Юзефович, судя по вашему лицу, новости не из приятных — произнёс Муравьёв, не поднимая головы от бумаг.

— Звонила Железнова, — сказал Гофман, присаживаясь на стул, напротив. — Ковров-младший исчез.

Муравьёв отложил бумаги и поднял глаза. Взгляд его был спокойным, но Гофман знал: за этим спокойствием скрывается стремительный, как горная река, ум, привыкший просчитывать варианты на десять ходов вперёд.

— Подробности, — коротко бросил он.

Гофман пересказал доклад Железновой. Люди в тёмных сюртуках, чёрные автомобили, полиция, которая явно действовала по их указке, девушка, скрывшаяся с тренером. Муравьёв слушал молча, лишь однажды чуть нахмурился — когда речь зашла о том, что машины направились не в полицейское управление и не в ИСБ, а за город, в сторону лесов.

Когда Гофман закончил, Муравьёв некоторое время молчал, постукивая пальцами по столешнице. Потом произнёс — скорее риторически, чем вопросительно:

— Интересно, Бутурлин в курсе?

Гофман чуть склонил голову набок, ожидая продолжения. Оба знали: если бы операция проводилась с санкции главы СВН, она выглядела бы иначе. Вряд ли официально и с уведомлением смежных ведомств. Но во всяком случае очень аккуратно. И уж точно не так, как действовали сейчас, сначала нарочито демонстративно, а потом судорожно заметая следы, стараясь оторваться от наблюдения.

— Скорее всего, — продолжил Муравьёв, — это чья-то частная инициатива. Кто-то внутри СВН действует на свой страх и риск. Либо, что более вероятно — кто-то, имеющий доступ к ресурсам СВН, но не подчиняющийся Бутурлину напрямую.

— Оракул, — негромко не то предположил, не то констатировал Гофман.

Муравьёв остро и укоризненно глянул на камергера, поднялся и прошёлся по комнате:

— Не все надо произносить вслух, Карл Юзефович. В любом случае нам это на руку.

— Каким образом? – казалось, камергер не обратил никакого внимания на слова князя.

— Если мы вытащим оттуда парня, мы получим не только его благодарность, но и неопровержимое доказательство того, что внутри СВН творится неладное. Что существуют структуры, неподконтрольные Бутурлину. И тогда при следующем разговоре с ним у нас будет чем крыть.

Муравьёв остановился и посмотрел на Гофмана в упор.

— Но для этого нам надо поспешить. Очень поспешить.

— Вы полагаете, его могут убрать?

— Я полагаю, что те, кто его забрал, не намерены оставлять свидетелей. — Муравьёв помолчал.

— Вытащить парня живым — идеальный вариант. Но если не успеем — сгодится и тело. Мёртвый Ковров-младший, убранный без санкции Бутурлина, — это такой козырь, который может на многое повлиять. Его смерть станет оружием. Оружием, которое мы сможем направить против тех, кто её допустил.

Гофман кивнул. Ему не нужно было объяснять дважды.

— Я задействую наших людей. Тех, что в Калуге. И тех, что поблизости.

— Задействуйте. И поторопитесь. У нас очень мало времени. Что-то мне подсказывает, что мы скорей всего уже опоздали.

Глава 3

Сергей Петрович довез Таню до своего дома на попутке, стареньком грузовичке, что развозил молочные бидоны по окраинам. Водитель, пожилой мужик с обветренным лицом, согласился подбросить их без лишних расспросов — то ли принял за отца с дочерью, то ли просто привык не лезть в чужие дела.

Всю дорогу Таня просидела, уронив голову Сергею на плечо. Дышала ровно, но глаз не открывала и естественно на вопросы не отвечала. Сергей Петрович придерживал её, чтобы не сползла, и смотрел на мелькающие за окном тёмные улицы.

Дома он уложил её на старый диван в гостиной и укрыл пледом. Девушка по-прежнему была без сознания. Дышала по-прежнему ровно, но лицо оставалось бледным, а на запястьях, там, где ещё недавно краснели следы от ремня, снова проступило слабое голубоватое свечение.

Сергей Петрович постоял над ней минуту, проверяя пульс, потом заметил, что рукав его куртки порван на плече, а ладони до сих пор в грязи после того как они ползли по откосу карьера. Вымыл руки на кухне, плеснул в лицо холодной водой и только тогда позволил себе сесть и подумать.

Однако думать надо было быстро. С каждой минутой шансы найти Коврова стремительно таяли. Пока вез Таня он уже прикинул варианты. Сейчас же осталось четко сформулировать задачу. Поэтому несмотря на цейтнот он и позволил спокойно сосредоточиться на том как найти парня.

Володя остался там, у цирка. Его взяли люди в тёмных сюртуках. Похоже те самые, что приходили к дому после пожара.

Кто они, Сергей Петрович понимал лучше, чем хотел бы. Он достаточно послужил и достаточно повидал, чтобы знать, что у государства есть структуры, куда лучше не попадать ни живым, ни мёртвым. И если Володю забрала одна из них, то времени на то, чтобы его вытащить, почти не остается.

Он еще раз перебрал в уме тех, к кому можно было обратиться. Смирнов? Майор ИСБ, конечно, мог бы помочь, но влезать в дела СВН ему себе дороже. К тому же Смирнова, Сергей Петрович лично не знал. Только по рассказам Володи и то полных недоговоренностей.

Крылов? Отец Тани сейчас не в состоянии даже с собой совладать — куда ему вытаскивать Володю. Значит, нужен кто-то ещё. Кто-то с ресурсами, кто-то, кто знает, как работают эти люди, и кто-то, кому Сергей Петрович мог доверять без оговорок.

Такой человек у него был. Звали его Игорь Андреевич Зимин, и двадцать лет назад они вместе служили в одном полку.

Правда, с тех пор их дороги разошлись. Зимин после ранения ушёл не в отставку и перевёлся в какое-то особое подразделение, о котором никогда не рассказывал.

Связи они не теряли. Изредка встречались, выпивали, говорили о прошлом, старательно обходя настоящее. Сергей Петрович знал, что Игорь всё ещё при деле. И Сергей вполне допускал, что работа Зимина вполне может быть связана и с теми самыми людьми в тёмных сюртуках. А значит, он мог если не знать или хотя бы догадываться куда увезли Володю. И может быть сможет помочь выяснить где сейчас Ковров.

Он достал телефон, нашёл в списке контактов давно не набиравшийся номер и нажал вызов. Гудок. Второй. Третий. На четвёртом — щелчок.

— Серёжа? — голос в трубке звучал удивлённо, но без раздражения. — Ты знаешь, который час?

— Знаю. Извини. Дело срочное. Я у тебя через пятнадцать минут.

Зимин помолчал, потом ответил коротко:

— Жду.

Жил Игорь Андреевич на окраине, в старом многоквартирном доме, в квартире, доставшейся от родителей. Сергей Петрович знал туда дорогу наизусть. Когда он подъехал, свет в окнах уже горел — хозяин не лёг спать, хотя было далеко за полночь.

Зимин открыл дверь сам — высокий, сухой, с коротко стриженной седой головой и внимательными, ничего не упускающими глазами. Он был в при полном параде. Брюки, рубашка, даже туфли свидетельствовали о том, что Зимин то ли не ложился, то ли оделся, пока Сергей Петрович ехал. Скорее второе — Игорь всегда был аккуратен до педантизма.

— Проходи, — сказал он, отступая вглубь дома. — Выпьешь?

— Нет. Разговор серьёзный.

Они прошли в гостиную — небольшую, обставленную просто и функционально. Никаких излишеств: диван, пара кресел, стол с лампой, книжный шкаф, забитый справочниками и какими-то папками. На стене — карта губернии, старая, ещё бумажная, с отметками карандашом. Сергей Петрович мельком глянул на неё и отметил, что отметки свежие.

— Рассказывай, — сказал Зимин, усаживаясь в кресло и жестом приглашая гостя сесть, напротив.

Сергей Петрович опустился на диван и несколько секунд собирался с мыслями. Потом заговорил — коротко, без лишних подробностей:

— Сегодня вечером в городе, у старого карьера полиция проводила операцию в бродячем цирке. Я был там с одним парнем, Владимиром Ковровым, сыном Александра Сергеевича Коврова. Мы искали девушку, дочь Павла Тарасовича Крылова. Нашли. Но почти сразу на цирк нагрянула полиция и с ней люди в тёмных сюртуках.

Зимин, до этого слушавший с бесстрастным лицом, чуть прищурился. Этого движения было достаточно, чтобы Сергей Петрович понял: Игорь знает, о ком речь.

— Коврова и одного из циркачей забрали. Девушку я вытащил, она сейчас у меня, без сознания. А парень остался у них. И я должен его вытащить.

Зимин слушал молча, не перебивая. Только когда Сергей Петрович упомянул людей в тёмных сюртуках, взгляд его стал ещё более цепким.

— Почему не обратился в полицию? — спросил он, хотя по тону было ясно, что ответ он уже знает.

— Потому что полиция была с ними заодно. Эти люди отдавали приказы. И полицейские их беспрекословно выполняли.

Зимин кивнул, не столько соглашаясь, сколько подтверждая, что услышал.

— Ты знаешь, кто они?

— Догадываюсь. Поэтому и пришёл к тебе.

Он не стал уточнять. Зимин тоже не стал спрашивать. Они оба понимали: чем меньше сказано вслух, тем лучше. Для всех.

Игорь Андреевич поднялся, прошёлся по комнате, остановился у окна. Молчал несколько минут. Пауза затянулась, но Сергей Петрович ждал.

Он понимал, что Зимин сейчас не раздумывает над ответом — он просчитывает. С кем связаться, кого поднять, как далеко может зайти, не переступая черту, за которой может все кончится. В том числе и жизни

— Я не могу обещать, что у меня получится, — произнёс он наконец.

Сергей напряженно молчал ожидая продолжения.

— Ты понимаешь, о чём я. Если его забрали те, о ком ты думаешь, то мои возможности там ограничены. Очень ограничены.

— Понимаю, но других вариантов у меня пока нет, — ответил Сергей Петрович.

Зимин отвернулся от окна и посмотрел на него долгим, оценивающим взглядом.

— Скажи честно: почему ты в это влез? Разве это твоя война, Серёжа? Ты просто тренируешь пацанов в гимназии. Зачем тебе это?

— Я не мог спасти его отца, но я могу попытаться спасти его, — произнес Сергей Петрович, глядя Зимину прямо в глаза.

Зимин выдержал его взгляд, потом коротко кивнул.

— Хорошо. Я попробую. Но ничего не обещаю.

— Этого достаточно.

Игорь Андреевич сел обратно в кресло и задумчиво потёр переносицу.

— Расскажи подробнее про цирк. Что ты видел своими глазами?

И Сергей Петрович рассказал. Про фургон, про Таню, про фокусника, который пытался привести её в чувство. Про то, как появилась полиция, а за ней люди в тёмных сюртуках. Как Володя попросил его уходить и вытаскивать девушку, а сам остался прикрывать. Как фокусник бросил дымовую шашку, и в этом дыму они ушли через откос карьера.

— Фокусника тоже забрали? — уточнил Зимин.

— Да. Его и Коврова. Обоих.

Зимин хмыкнул и что-то записал в блокноте, лежащем на столе. Потом поднял глаза и спросил:

— А что с девушкой? Ты сказал, она у тебя. Что с ней? Почему без сознания?

Сергей Петрович замялся лишь на мгновение:

— Переутомление. Она попала под замес, много пережила за последние дни. Сейчас спит.

Зимин пристально посмотрел на него, но развивать тему не стал. Задал ещё несколько вопросов. О маршруте, которым они шли, о количестве полицейских, о том, куда направились машины. Сергей Петрович отвечал коротко и по делу.

Внезапно в кармане у Зимина запищал зуммер, короткий, отрывистый сигнал, совсем не похожий на обычный телефонный звонок. Игорь Андреевич замер на полуслове. Его рука метнулась к карману быстрее, чем он успел осознать движение, так реагируют на сигнал, которого ждали. Он вытащил устройство, глянул на экран, прочитал сообщение и лицо его мгновенно изменилось. Он подобрался, как перед прыжком, даже встал.

— Извини, Серёжа, мне нужно срочно выдвигаться.

Сергей Петрович тоже поднялся.

Он ещё не знал, что именно получил Зимин, но почему-то уже связал это с Володей. Чутье похоже, а чутью он привык доверять. В конце концов, Игорь только что услышал о похищении Коврова людьми в тёмных сюртуках, а теперь, посреди ночи, получает экстренный вызов — слишком большое совпадение, чтобы в него поверить.

— Это связано с Ковровым? — спросил он напрямую.

Зимин секунду поколебался, потом сухо ответил:

— Не знаю. Но сигнал вполне может проходить по тому самому ведомству.

— Тогда возьми меня с собой.

Зимин замер на полпути к двери. Обернулся. В его взгляде читалось явное сомнение.

— Это плохая идея.

— Я не буду мешать. Но если там Володя, я хочу быть рядом. В конце концов Ковров никого из вас не знает. Вам нужен человек которому он может доверять, иначе шансы завалить дело далеко не нулевые.

Игорь Андреевич помолчал, что-то прикидывая в уме.

— Если с тобой там что случится, я даже не смогу тебя похоронить как следует. Ты это понимаешь?

— Это детали. Время уходит.

Зимин посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Потом коротко кивнул:

— Хорошо. Только делай, что я скажу, и не лезь поперек батьки в пекло. Понял?

— Понял.

Через пять минут они уже сидели в машине Зимина, неприметном сером внедорожнике с усиленным двигателем, и выезжали на трассу, ведущую загород. Зимин молчал, сосредоточенно глядя на дорогу. Сергей Петрович смотрел в окно и думал о том, что где-то там, впереди, за этими деревьями, решается судьба парня, которому он обещал помочь. И о том, что времени почти не осталось.

***

Звук передёрнутых затворов как удар хлыста вывел меня из ступора. Срывая повязку с глаз я бросился на того, кто стоял ближе всех.

Им оказался Соколов. Тот, что всю ночь простоял у двери допросной. Он не ожидал нападения ведь мои руки были надежно скованы наручниками. И тем не менее мой лоб врезался ему в переносицу. Он вскрикнул и отшатнулся, роняя оружие. Пистолет загрохотал по каменному полу.

Я упал на Соколова сверху, вдавил коленом в грудь и уже замахнулся для удара, когда сбоку налетел Круглов.

Он был силён, гораздо сильнее, чем можно было предположить для его возраста. Оторвал меня от напарника одним рывком и швырнул к стене. Я ударился спиной о камень. Холод обжёг даже через рубашку, воздух вышибло из лёгких. Под ногами хрустнула каменная крошка, смешанная с пылью.

Круглов навис надо мной, заслоняя тусклый свет лампы. В руке у него был пистолет.

— Ты ответишь за все выкормыш Блеклого, — процедил он.

В его голосе не было ни злости, ни торжества — только холодная, непоколебимая убеждённость.

Я попытался дернуться, но Круглов вдавил меня в стену:

— Такие, как ты, не должны жить. Вы приносите только зло. Вы отрава.

Он говорил это не для меня. Он говорил это для себя. И звучало это ни как приговор, а как оправдание того, что собирался сделать.

Его палец уже лёг на спусковой крючок, но выстрелить он не успел.

Бородин, стоявший чуть поодаль и до сих пор не вмешивавшийся шагнул вперёд и резко перехватив руку Круглова, отвел ствол вверх.

Выстрел грохнул в потолок, посыпалась каменная крошка. Эхо заметалось по подвалу, а когда оно стихло, наступила странная, неестественная тишина, ни звуков борьбы, ни шагов. Только мерная капель где-то в глубине подвала.

И в этой тишине откуда-то сверху донёсся первый глухой удар.

Звук не было похож взрыв, скорее на тяжёлый хлопок. Как будто чем-то массивным ударили в дверь. За ним — второй, третий. Потом, короткая, сухая очередь, почти неслышная сквозь толщу каменных сводов. Ещё одна. Кто-то крикнул. Голос был приглушённый, слов не разобрать. И снова тишина.

Похоже наверху начался штурм. Вот только кто штурмовал дом и зачем? Увидим если доживем. «Не если», а «когда». Это намерение крепло во мне с каждым доносящимся сверху звуком

— Евгений Павлович, остановитесь, — произнёс Бородин негромко, но твёрдо, продолжая удерживать руку Круглова.

Он не боролся со старшим. Он просто не давал ему снова навести ствол:

— Вы не можете этого сделать!

— Не могу? — Круглов рванулся, но Бородин держал крепко.

Сверху снова донеслись звуки. На этот раз несколько коротких хлопков один за другим, потом тишина, потом опять очередь, длиннее первой.

— Ты знаешь не хуже меня: если он Блеклый — он должен быть уничтожен!

— Знаю, — ответил Бородин. — Но ваша внутренняя убеждённость — это ещё не доказательство. Те косвенные факты, которыми мы располагаем, — их недостаточно. Вы сами это понимаете.

— Я видел его дело! Я видел записи! Этого достаточно!

— Этого недостаточно для приговора, — голос Бородина стал жёстче. — Вы хотите застрелить сына действительного статского советника на основании косвенных улик и собственных подозрений? Без приказа? Без санкции? Вы понимаете, чем это кончится? Не только для вас — для всех нас. Карьера, свобода, жизнь, всё псу под хвост. И ради чего? Ради того, чтобы вы успокоили свою совесть?

Круглов замер. Тяжело дышал, но руку не опускал. Я видел, как на его скулах ходят желваки. Он не сдался, он всё ещё боролся внутри себя.

Где-то наверху снова ударило. На этот раз сильнее, так что лампа под потолком мигнула. Послышался и резко оборвался быстрый, приглушённый топот. Кто-то явно продвигался по первому этажу.

— Мы должны разобраться, — продолжил Бородин уже мягче.

— Должны провести полноценное расследование, а не устраивать самосуд в подвале. Если он Блеклый, это будет доказано. И тогда его будет судить трибунал, а не вы. Но сейчас — отпустите его. Иначе вы станете убийцей, а не цензором.

Круглов перевёл взгляд с Бородина на меня, потом на дверь, за которой тянулся коридор к лестнице. Что-то в его лице дрогнуло. Сверху, приглушённый толщей стен, донёсся чей-то короткий вскрик — и снова тишина. Он резко выдохнул и опустил пистолет.

— Уходи, — бросил Бородин, поворачиваясь ко мне и снимая наручники. Его разбитое лицо было спокойным, но в движениях читалась спешка.

— Там, в конце коридора, лестница наверх. Не через главный вход, там чужие. Ищи боковой проход. Давай!

Я не стал ждать второго приглашения. Рванулся в темноту коридора, туда, куда он указал. За спиной снова загрохотало, то ли выстрел, то ли упало что-то тяжёлое. Я не оборачивался.

Коридор был узким и тёмным, но я уже не выставлял руки вперёд — глаза привыкли к полумраку. Стены здесь были грубее, кладка старее, воздух — затхлый, с едва уловимой примесью дыма, который тянуло откуда-то сверху.

Звуки боя то доносились отчётливее, когда я проходил под вентиляционными отдушинами или щелями в кладке, то стихали почти до полной тишины. Один раз я услышал, как где-то прямо над головой простучали быстрые шаги. Похоже несколько человек пробежали по коридору первого этажа. И снова наступила тишина. Ещё один хлопок, далёкий, приглушённый. И опять тихо.

Я остановился у подножия лестницы, переводя дыхание. Мысль, которая мелькнула ещё раньше, теперь вернулась: Может сдаться тем, кто прорывается сюда? Они явно ни заодно с Кругловым. Тот не стал бы штурмовать самого себя. Но тогда кто они? И главное, что они намерены делать со мной, когда возьмут?

Может это Сергей Петрович? Маловероятно. Он, конечно, будет меня искать, но собрать за несколько часов группу, способную на штурм охраняемого особняка, наверняка это выше его возможностей.

Смирнов? Может быть. Но ИСБ не станет действовать против СВН так открыто.

Я не знал, кто там, наверху. И это незнание было опаснее любого врага. Потому что если те, кто штурмует особняк, — это ещё одна группировка, которой я нужен для своих целей, то я просто поменяю одну клетку на другую. Из огня да в полымя.

Решение пришло мгновенно. Я не стану сдаваться ни тем, ни другим. Я выберусь сам. А для этого надо понять, где я, и найти выход, который не ведёт через главный вход.

Свернул с лестницы в узкий и затхлый боковой проход и двинулся вдоль стены, прислушиваясь. Наверху снова коротко простучала очередь и стихла. Запах дыма стал заметнее. Где-то рядом, за стеной, раздались шаги. Я замер. Шаги стихли. Потом — снова, уже дальше.

Я пошёл на дуновение свежего воздуха. Слабый сквозняк тянул откуда-то слева. Через несколько десятков шагов коридор упёрся в дверь. Я толкнул её. Заперто. Но замок был старый, расшатанный. Я навалился плечом, раз, другой. На четвертом ударе дверь подалась, и в лицо ударил холодный ночной воздух.

Я выбрался наружу и оказался в узкой полоске двора между особняком и оградой. Позади, в здании, всё ещё раздавались редкие хлопки. Несколько окон на втором этаже были разбиты, но огня не было, только тёмные провалы. Я пригнулся и, прижимаясь к стене, двинулся к ограде.

Ограда была высокая, метра три, не меньше. Каменная кладка, поверху — колючая проволока в несколько рядов. Я заметил изоляторы, блеснувшие в лунном свете, значит проволока под напряжением. Никаких деревьев рядом, никаких построек, на которые можно было бы забраться. Только относительно гладкий камень и смертоносное серебро наверху.

Я остановился, тяжело дыша. Руки дрожали. То ли от холода, то ли от выброса адреналина. Кровь на разбитых костяшках уже запеклась, но ладони саднило. Где-то в особняке снова хлопнуло и опять тишина.

Я огляделся. Проволока под током. Особняк за спиной занят чужими. Ворота заперты и наверняка под наблюдением. Выхода не было.

Глава 4

Оставаться на месте было нельзя. Шум в особняке начал стихать. Перестрелка стала реже, голоса звучали глуше.

Похоже, штурмующие зачищали помещения, методично, этаж за этажом. Рано или поздно они доберутся до подвала, а оттуда во двор. У меня, может быть, оставалось минут пять.

Я двинулся вдоль ограды, пригибаясь и стараясь держаться в тени. Ночью прошёл дождь, и кладка ограды блестела в лунном свете. Камень был холодным и влажным.

Метров через двадцать ограда сворачивала под прямым углом, образуя угол двора. Там в этом углу, я заметил то, что искал. Водосточную трубу. Старую, чугунную, с расшатанными креплениями, но всё ещё державшуюся на стене особняка. Она шла от крыши до самой земли, и в том месте, где она проходила рядом с оградой, расстояние между трубой и каменной кладкой было не больше метра.

Я подёргал трубу. Крепления скрипнули, но выдержали. Полез вверх, цепляясь за скобы и выступы кладки. Труба холодила ладони, ржавчина крошилась под пальцами. На полпути один из хомутов, державших трубу, с треском вырвался из стены. Труба угрожающе качнулась. Я замер, прижавшись к ней всем телом. Где-то внизу, во дворе, послышались шаги. Кто-то вышел из особняка. Судя по тяжёлой поступи, не один. Я не стал смотреть вниз. Подтянулся ещё на полметра, потом ещё.

Когда я оказался на уровне проволоки, я увидел то, что заметил еще снизу, когда осматривал ограду. В одном месте, ближе к углу, изолятор был повреждён. Но это вряд ли была пуля, слишком ровным был скол. Проволока здесь провисала чуть ниже и не искрила. Если бы не эта деталь, прыгать пришлось бы вслепую. А так появился шанс, хоть и мизерный.

Я оттолкнулся от трубы изо всех сил и прыгнул.

На мгновение тело стало невесомым, как когда-то в детстве, когда, спасаясь от соседского пса, в мгновение перелетаешь через забор. Только сейчас на кону была не разбитая коленка или укус, а жизнь.

Увидел под собой проволоку. На фоне лунного неба она отливала тёмным серебром. Едва успел заметить, как она дёрнулась от порыва ветра и уже падал.

Приземлился я плохо. Плечо приняло на себя весь вес. В глазах потемнело. Несколько секунд я просто лежал на мокрой траве, пытаясь понять, целы ли кости. Плечо саднило, но, кажется, обошлось без перелома.

Поднялся и огляделся. Отлично, я снаружи. Впереди темнел лес. Дорога должна была быть где-то левее.

Я двинулся к деревьям. До леса оставалось метров тридцать, когда из-за угла ограды выскочили двое. Похоже, из охраны цензоров. Из тех, что оборонялись. Один тащил второго. Тот был ранен. Его нога волочилась по земле. Заметив меня, оба замерли. Раненый вскинул пистолет. Его рука дрожала, и ствол ходил ходуном.

— Стоять! Руки! — выкрикнул он.

Было видно, что он цепляется за оружие из последних сил. Его товарищ, тот, что тащил его, смотрел не на меня, а куда-то за мою спину, в сторону особняка. И в этот момент оттуда ударила автоматная очередь. Пули взбили землю у самых ног беглецов. Тот, что тащил раненого, выругался, бросил товарища и рванул в лес. Раненый упал, пистолет отлетел в сторону. Я не стал ждать, пока появятся стрелявшие, и бросился к деревьям.

Лес встретил меня тишиной и запахом прелой листвы. Я углубился на несколько десятков шагов и остановился перевести дух. Затем двинулся влево, туда, где, по моим прикидкам, должна была проходить дорога. Под ногами хлюпала мокрая трава, ветки цеплялись за одежду. Один раз поскользнулся на глинистом склоне и скатился в неглубокий овраг. Выбрался, весь в грязи, и пошёл дальше.

Минут через пятнадцать я услышал шум мотора. Приглушённый, низкий. Так гудит мощный двигатель на холостых оборотах. Я замер. Звук доносился откуда-то справа, со стороны дороги. Осторожно двинулся туда и вскоре увидел сквозь деревья тусклый свет фар.

На обочине, метрах в ста от ворот особняка, стоял серый внедорожник. Двигатель работал, фары были притушены. За рулём сидел человек. Рядом, на пассажирском сиденье, — ещё один.

Я остановился за деревом и стал наблюдать. Кто это? Люди из Службы Высочайшего Надзора? Может быть. Штурмовавшие? Тоже может быть. А может кто-то ещё? Так или иначе, но выходить к ним без подготовки рискованно. А может, и вообще не стоит.

Подумав, решил, что не стоит. Я уже собирался обойти машину стороной, когда пассажирская дверь открылась и из машины вышел человек. Высокий, широкоплечий. Он шагнул вперёд, попал в свет фар, и я узнал его.

Сергей Петрович, мой тренер.

Он стоял, вглядываясь в темноту, словно ждал кого-то. Я вышел из-за дерева и тихо окликнул его. Тренер резко обернулся, вгляделся, узнал. Лицо его на мгновение дрогнуло — то ли от облегчения, то ли от удивления. Он шагнул ко мне и сжал плечо — крепче, чем нужно, проверяя, не ранен ли я, и одновременно словно подтверждая для себя, что я действительно здесь.

— Живой, — сказал он негромко и, указав на машину, бросил: — Садись.

Я нырнул в салон, на роскошный задний диван. Внутри было тепло, пахло кожей и чем-то солидным и успокаивающим. Весь интерьер будто говорил: здесь надежно и безопасно, все тревоги остались там, снаружи.

Сергей Петрович сел на переднее пассажирское сиденье.

Водитель — высокий с седой головой даже не обернулся. Он смотрел на меня в зеркало заднего вида, и взгляд его был тяжёлым, оценивающим.

— Это Володя. Тот самый. Гони — сказал тренер.

Но водитель не шевельнулся, и машина не тронулась. Он продолжал смотреть на меня в зеркало, и в этом взгляде не было ни грамма сочувствия. Только холодный расчёт.

— В чём дело? — спросил Сергей Петрович.

— В том, что у меня приказ, — ответил водитель не оборачиваясь. Голос у него был сухой, как осенние листья.

— Поясни, — напрягся тренер

— Мы должны были взять особняк, найти объект и доставить его. Объект — он. Я должен его забрать.

В салоне повисла тишина.

— Ты же не сделаешь этого, — произнёс Сергей Петрович. И это не был вопрос.

Водитель, наконец, обернулся. Теперь я видел его лицо — жёсткое, с резкими складками у рта и глазами, которые, казалось, ничего не упускали.

— Ты понимаешь, о чём просишь? — посмотрев на меня, а потом переведя взгляд на Сергея Петровича, спросил водитель.

Тренер промолчал.

— Если я его не доставлю, мне придётся объяснять, почему. А объяснять мне будет нечего. Кроме того, что я решил помочь старому другу. Сам понимаешь, это так себе аргумент для моего начальства.

— А если бы его убили? — спросил Сергей Петрович.

— Что?

— Ты же слышал выстрелы в подвале. Его едва не застрелили. Те, кто его держал, действовали без санкции. Если бы они его убили, и ты обнаружил труп, твой доклад выглядел бы совсем иначе. «Объект ликвидирован до прибытия группы».

Водитель молчал.

— Ты сам сказал, что сигнал проходил по ведомству СВН. И те, кто его держал точно из того же ведомства. Ты же сам видел. И они явно собирались его убить. Игорь, ты же точно знаешь, что это несанкционированная операция. Очевидно же, что это какие-то разборки, которые затронули и СВН, и твой отряд, и куда случайно попал этот пацан. Сын моего и, между прочим, и твоего бывшего командира. И только от тебя зависит, что делать дальше, — Сергей Петрович замолчал.

Игорь, теперь я знал его имя, медленно перевёл взгляд с Сергея Петровича на меня. Что-то в его лице изменилось. Оно не стало мягче. Просто из взгляда пропала внутренняя пружина, державшая его в напряжении.

— Я действительно некоторое время служил под началом твоего отца, его превосходительства полковника Александра Сергеевича Коврова. Не так долго, как Сергей, но служил

И могу сказать, что он был хорошим офицером и хорошим человеком. И я знаю, как он много сделал для Сергея. И я помогу Сергею вернуть ему долг чести. Он отвернулся, взялся за руль, и внедорожник плавно тронулся с места.

— Пристегнись, — бросил он не оборачиваясь.

Сергей Петрович выдохнул и откинулся на спинку сиденья. Я почувствовал, как и меня отпускает напряжение.

Машина мягко качалась на ухабах, унося нас прочь от особняка. За окнами проплывал тёмный лес.

— Куда? — спросил Зимин.

— Ко мне, пока, — ответил Сергей Петрович и, обернувшись ко мне, добавил: — Таня у меня. С ней всё в порядке. Спит.

Я закрыл глаза и позволил себе выдохнуть. Впереди была неизвестность. И ещё многое предстояло сделать, чтобы эта неизвестность не превратилась в катастрофу для всех нас.

***

База встретила его тишиной. Не той, что бывает в пустых зданиях — мёртвой и пыльной. Это была рабочая тишина, плотная и даже технологичная. Такая стоит в хорошо изолированных помещениях, куда не проникает даже случайный звук.

Только где-то под потолком мерно гудела вентиляция, и от этого гула чуть заметно вибрировал пол под ногами. Воздух был сухим, спёртым, с лёгким запахом озона. Так пахнет работающая аппаратура, которую никогда не выключают.

Располагалась база в самом центре Калуги, под одним из неприметных административных зданий, какие в изобилии теснились вокруг губернской управы. Сверху — бухгалтерия какого-то второстепенного департамента: коридоры, пахнущие казённой краской, стрекот пишущих машинок, скучающие чиновники. Ниже в подвале, который по документам числился складом списанной мебели, начиналась другая реальность.

Бетонные стены без окон, лампы дневного света под металлическими сетками и двери с электролампами.

Коридор уходил вглубь, разветвлялся, и за одной из дверей, ничем не примечательной, располагался оперативный центр спецгруппы Канцелярии.

Зимин вошёл в зал, когда группа уже заканчивала разбор операции.

За длинным столом сидело ядро штурмовой группы. Четыре человека, ещё не успевшие сменить тактическую форму.

Вид у них был уставший, но не измотанный. Так выглядят профессионалы после хорошо сделанной работы. Командир группы, немолодой капитан с фамилией Рогов на нашивке, стоял у карты и делал пометки.

В углу, за отдельным пультом с мониторами, расположился камергер Гофман. Он прибыл на базу двадцатью минутами ранее.

Этого времени оказалось достаточно, чтобы ознакомиться с предварительными данными, но недостаточно, чтобы сделать выводы. Сейчас он молча наблюдал за происходящим, и никто из присутствующих не решался заговорить с ним без приглашения.

— Зимин, — констатировал Рогов, подняв голову. — Ты опоздал.

— Задержался, — ответил Зимин ровно. Он чувствовал, как капля пота сползает по виску, и молился, чтобы Рогов не обратил на это внимания.

— В чем причина?

— Подобрал одного из охранников цензоров. Раненый. Пытался допросить. Умер до того, как я смог что-то узнать.

Рогов кивнул, принимая объяснение, и жестом указал на свободный стул. Взгляд его задержался на Зимине на секунду дольше обычного. Или Игорю это показалось?

Зимин сел, стараясь не встречаться взглядом с Гофманом. Он не понимал, насколько его опоздание важно для этой шишки, прибывшей из столицы. И, соответственно, будет ли оно иметь какие-нибудь последствия, если вдруг кто-нибудь зафиксировал его машину на лесной дороге.

— Докладывай, — приказал Рогов.

Зимин изложил то, что было известно всем: особняк взят, сопротивление подавлено. Несомненным плюсом было то, что удалось захватить троих цензоров. Круглова, Соколова и ещё одного, фамилию которого пока не установили. Также был захвачен гражданский — фокусник из бродячего цирка. Все четверо содержатся в изолированных камерах. Основная цель операции — Владимир Ковров — не обнаружена.

— Не обнаружена? Это как? — впервые подал голос Гофман. Он говорил негромко, но в зале мгновенно стихли все звуки.

— Ни тела, ни живого, — ответил Рогов. — Подвал, где его держали, был пуст. Следы борьбы есть, но куда он делся — неясно. Возможно, бежал во время штурма. Возможно, его перевели в другое место до нашего прибытия.

— Возможно, — повторил Гофман. В его устах это слово прозвучало как приговор. — Что с цензорами? Говорят?

— Молчат. Ждали вас.

Гофман медленно поднялся. Прошёлся вдоль стола, остановился за спиной у Зимина.

— Нам нужно знать две вещи. Первое: по чьему поручению они действовали. Второе: зачем им Ковров. Остальное — детали. Приступайте. Капитан, организуйте допрос. Зимин, вы его проведёте.

Зимин чуть не вздрогнул, но сдержался. Он ожидал, что его отстранят — хотя бы из-за опоздания. Но приказ есть приказ.

— Слушаюсь, — произнёс он и направился к камерам.

Гофман остался в операционном зале. Он стоял перед монитором, на который транслировалась картинка из допросной, и ждал.

Допрос начали с Круглова. Старший из троицы держался спокойно, даже расслабленно. Так держатся люди, которые знают, что их не сломать. И не потому, что они какие-то суперстойкие, хотя и такая подготовка имелась, а потому что за ними стояла мощная организация. Пожалуй, самая мощная в Империи. Да что там, Зимин подозревал, что цензоры уверены, что они и есть Империя. Иначе не действовали так нагло.

— По чьему поручению вы действовали? — спросил Зимин.

Круглов внимательно посмотрел на него. И в его взгляде Игорь не увидел ни ненависти, не презрения. Только холодное спокойствие человека, который не видит в собеседнике равного.

— Вы не того уровня, чтобы задавать этот вопрос, — произнёс он.

И замолчал. На все последующие вопросы он отвечал коротко и однообразно. Действовал по приказу, какого-либо конкретного поручения не имел, зачем им Ковров — не знает.

Зимин знал, что это ложь. Он сидел напротив, задавал вопросы — спокойно и методично и понимал, что ничего не добьётся.

Не потому, что Круглов был силён, а потому, что он сам не мог давить так, как требовалось. Потому что в случае перехода к допросу с пристрастием, Игорь не был уверен, что сможет контролировать себя, и не поддастся эмоциям. Перед глазами то и дело всплывало лицо Володи, загнанного, но не сломленного пацана со взглядом умудренного жизнью старика. И еще звучали слова Сергея: «Его едва не застрелили». Вот этот человек, напротив собирался расстрелять пацана только ради того, чтобы выбить из него показания. И где-то в глубине души Зимин был на стороне Володи, а не этого холёного убийцы в тёмном сюртуке.

Соколов оказался более нервным. Он явно не привык быть по ту сторону допроса — ёрзал, отводил глаза, но тоже молчал. Третий цензор, фамилию которого Зимин так и не запомнил, вообще отказывался говорить.

Фокусника Зимин допрашивал последним. Тот сидел на стуле, сгорбившись, и выглядел потерянным.

— Я же говорю, она сама залезла, — повторял он, то и дело облизывая пересохшие губы. — Я только помог. Воды можно?

Зимин кивнул конвойному.

Фокусник выпил, вытер рот рукавом и снова забормотал про цирк, про фургон, про то, что он ничего не знает. Правда это или нет, сейчас не имело значения. Фокусник был пешкой в этой игре.

Через три часа Зимин вернулся в операционный зал. Гофман всё так же стоял у монитора.

— Ничего, — доложил Зимин. — Круглов молчит, ссылается на приказ. Соколов нервничает, но тоже молчит. Третий требует адвоката. Фокусник не в курсе.

— Я видел. Вы свободны, капитан. А вас Зимин я попрошу остаться — ответил Гофман не оборачиваясь.

Рогов, чуть помедлив, бросил на Зимина короткий понимающий взгляд, от которого Зимину почему-то стало не по себе, и вышел.

В зале повисла тишина. Только гул вентиляции стал вдруг отчётливее.

Гофман медленно повернулся. Лицо его было бесстрастным, но Зимин заметил, как побелели костяшки пальцев, сжимавших планшет. За этим спокойствием скрывалось напряжение сжатой до предела стальной пружины.

— Зимин, вы сказали, что задержались, потому что нашли раненого охранника. Это правда? — спросил камергер.

— Да.

— И вы пытались его допросить. Но он умер. Это тоже правда?

— Да.

Гофман помолчал. Потом медленно, почти церемонно, снял перчатку с правой руки, палец за пальцем, не сводя глаз с Зимина, и лишь после этого достал из внутреннего кармана небольшой планшет. Положил на стол и подтолкнул к Зимину.

На экране был стоп-кадр. На нем, притушенные фары внедорожника на ночной дороге, и человек, садящийся на заднее сиденье. Лицо человека было видно плохо, но достаточно, чтобы узнать.

— Наши дроны зафиксировали, как Ковров-младший садился в вашу машину. Вы мне солгали. Я хочу знать, почему. И я хочу знать, где он сейчас.

Игорь почувствовал, как кровь отливает от лица. Пальцы непроизвольно сжались в кулак, но он заставил себя разжать их. В зале по-прежнему гудела вентиляция, и этот ровный, бездушный звук вдруг показался ему самым оглушительным из всех, что он слышал в жизни.

Глава 5

Зимин молчал. Не потому, что ему нечего было сказать. Сказать, как раз можно было многое, но ни одно из возможных слов не сулило ничего хорошего. Он стоял перед камергером, чувствуя, как секунды тишины растягиваются в минуты, которые прерываются только всё так же ровно и бездушно гудящей под потолком вентиляцией.

Он мог бы сказать, что машину угнали. Что он сам не знает, как Ковров оказался в автомобиле.

История звучала бы скверно и зияла бы огромными дырами, но была бы не хуже многих других историй, которые рассказывают в подобных случаях.

Однако Игорь отбросил эти варианты почти сразу. Он не знал, какие ещё у Гофмана есть снимки и видео. Если дрон заснял, как Владимир Ковров садится в машину, он мог заснять и все последующие их совместные движения. Вплоть до дома Сергея. Любая ложь рухнула бы мгновенно, и цена лжи стала бы значительно выше цены самого проступка.

Поэтому он продолжал молчать. И чем дольше он молчал, тем отчётливее проявлялась перед ним одна, как оказалась важная деталь происходящего. Камергер Гофман не арестовал его при свидетелях. Даже не то что не приказал сразу сдать оружие, а наоборот, отослал капитана Рогова. И остался с глазу на глаз.

Человек его положения не стал бы делать это просто из праздного любопытства или ради удовольствия, лично сообщить подчинённому о его провале. Значит, камергеру что-то нужно. Что-то, что он не может или не хочет получить официальным путём.

— Я мог бы спросить вас о причинах задержания ещё раз, — произнёс Гофман, и тон, которым он это сказал, ровный, почти ленивый, подтвердил догадку Зимина лучше самих слов. Камергер не собирался угрожать. Наоборот, он приглашал к разговору. — Но, полагаю, вы уже поняли, что я не склонен довольствоваться повторением одной и той же версии.

Игорь вдруг почувствовал, как отпускает спазм, всё это время сжимавший желудок. Он поймал себя на том, что до сих пор стоял, чуть втянув голову в плечи, как человек, ожидающий удара. Теперь он медленно выпрямился и впервые за всё время разговора поднял глаза и посмотрел на старика прямо. Настороженность никуда не делась, однако теперь рядом с ней появилось еще одно чувство. И этим чувством было — понимание. А вместе с ним и холодное, собранное спокойствие.

— Вы уже знаете мою версию, ваше превосходительство. Боюсь, мне нечего к ней добавить — ответил Зимин.

Гофман чуть склонил голову набок, разглядывая Игоря так, словно только сейчас увидел его по-настоящему. Не человека, допустившего грубую ошибку. И даже не офицера, попавшего под подозрение. А противника, который осознал свои позиции и не спешит их сдавать.

Пауза затянулась настолько, что Игорь уже начал сомневаться, что ответ вообще, когда-либо последует. Однако камергер медленно подошел к Зимину, почти демонстративно, сокращая расстояние между ними, и вкрадчиво заговорил:

— Тогда, возможно, нам стоит перейти к делу. Где Ковров?

— В безопасности.

— Это не ответ.

— Это единственный ответ, который я могу сейчас дать.

Гофман прошёлся вдоль пульта с мониторами, остановился, провёл ладонью по краю стола, медленно, почти задумчиво. Зимин заметил, как напряжены его плечи.

Камергер явно не привык к тому, чтобы ему отвечали уклончиво, люди ниже его по положению. Но он также и не привык давить на людей без подготовки. И сейчас он явно прикидывал, какой из имеющихся у него рычагов сработает быстрее.

— У вас интересная манера вести разговор, милостивый государь, — произнёс он не оборачиваясь.

— Вы не лжёте, но и не говорите правды. Вы оставляете собеседнику возможность самому сделать выводы. Это навык, который редко встречается у людей вашего положения.

— Возможно, именно поэтому вы до сих пор со мной и разговариваете, ваше превосходительство.

Гофман улыбнулся одними губами. Теперь в его глазах читался не гнев и не раздражение, скорее, оценивающий интерес. Так смотрят на партнёра по переговорам, который внезапно показал себя с неожиданной стороны.

— Хорошо, — сказал он. — Оставим вопрос о том, как Ковров оказался в вашей машине. Допустим, это была случайность. Допустим, вы действовали из лучших побуждений. Допустим даже, что при определённых условиях я готов закрыть на это глаза.

— Каких именно?

— Мне нужно с ним встретиться.

— Зачем?

Не волнуйтесь, не для того, чтобы его арестовать. Мне нужно кое-что с ним обсудить без протокола и свидетелей.

Зимин выдержал паузу.

— Что именно?

— Боюсь, милостивый государь, это вас не касается.

— В таком случае я ничем не смогу вам помочь, ваше превосходительство. Потому что именно меня Ковров спросит, что вы от него хотите.

Камергер чуть заметно усмехнулся, одними уголками губ, и усмешка эта исчезла так же быстро, как и появилась. Он явно не ожидал, что разговор пойдёт именно так. Но он оценил ход Зимина.

— Скажем так: это касается его будущего. Некоторых обстоятельств, о которых ему, возможно, неизвестно. И о которых ему лучше узнать от меня, а не из других источников.

— Почему я должен вам верить?

— Потому что я до сих пор не отдал приказ о вашем аресте, — произнёс Гофман спокойно, и в его голосе не было угрозы, только констатация факта. — А мог бы. Сами посудите: у меня есть достаточно оснований, чтобы передать вас капитану Рогову прямо сейчас. А заодно и жесткий диск с дрона, на котором отчетливо видно, где вы высадили Коврова и его тренера. Но я этого не делаю. Значит, либо я проявляю необъяснимую снисходительность, либо у меня к нему возникло, для которого лучше, чтобы он был на свободе, а не под следствием. Что из этого, по-вашему, более вероятно? И я так понимаю, что вы тоже считаете, что парню лучше на свободе. И в этом наши интересы схожи.

Зимин молчал. Он понимал, что камергер прав — не в том, что у них общие интересы, а в том, что он мог бы Володю арестовать. Ну и его до кучи. Но не арестовал. И это действительно требовало объяснения.

— Допустим, — произнёс он наконец. — Только допустим, я спрошу у Коврова, согласен ли он на встречу. Что я должен ему передать?

— Я же уже сказал. Передайте, что это в его интересах. Что я не собираюсь ему угрожать или принуждать к чему-либо. И что разговор будет коротким.

— Этого недостаточно.

— Этого достаточно, если вы передадите это правильно.

Они смотрели друг на друга, два человека, каждый из которых понимал, что другой не так прост, как казалось поначалу. Гофман — потому что столкнулся с упрямством там, где ожидал покорности. Зимин — потому что осознал: перед ним не просто начальник, а игрок, который просчитывает ходы быстрее, чем ему хотелось бы.

— Я подумаю, — сказал Зимин.

— Думайте, — кивнул Гофман. — Только не слишком долго. Время сейчас непозволительная роскошь. Для всех нас.

Зимин коротко кивнул и вышел. Дверь за ним закрылась с глухим стуком. В коридоре было тихо, только мерно гудела вентиляция, точно так же как в операционном зале. Он прислонился к стене и несколько секунд стоял неподвижно, переводя дыхание. Дверь, за которой остался Гофман, закрылась неплотно — из щели падала узкая полоска света. И оттуда, из-за этой двери, донёсся приглушённый голос камергера, спокойный, будничный, словно ничего не произошло:

— Да, он согласился подумать. Нет, пока ничего.

Игорь оттолкнулся от стены и зашагал к выходу. Значит, за камергером стоит кто-то ещё. Кто-то, кому Гофман докладывает немедленно. Кто-то, для кого весь этот разговор был лишь частью более крупной игры. Игры, в которую Зимин уже ввязался. И обратного пути не было. Ну, спасибо тебе, Сергей Петрович, удружил.

***

Сергей Петрович заварил чай. Я сидел у окна и молча глядел на серое утро. Таня по-прежнему спала в гостиной на диване. Дыхание ровное, лицо бледное. На запястьях по прежнему заметное голубоватое свечение, которое то угасало, то разгоралось вновь.

— Что с ней делать, Володь? — спросил Сергей Петрович негромко, ставя чашку на стол. В его голосе не было ни упрёка, ни растерянности. Только усталая забота. Этот человек привык решать проблемы по мере их поступления, а не тратить силы на лишние переживания.

Я не ответил. Потому что думал о том же. Оставлять Таню здесь было нельзя. Риск, что её обнаружат, рос с каждой минутой. Вести в больницу тоже безумие. Там сразу поймут, что случай не медицинский. Прятать дома у Крыловых, тоже не вариант. Павел Тарасович сам едва держится, а при одной мысли, что дочь снова может выйти из-под контроля, в его глазах появлялась обреченность, которую мне не хотелось видеть больше никогда. Вариантов было мало, и все они вели в никуда.

Звонок раздался неожиданно. Сергей Петрович взял трубку, глянул на экран и озадаченно нахмурился.

— Софья Павловна, — произнёс он негромко, и я обернулся.

— Она ищет тебя, — сказал тренер, прикрыв трубку ладонью. — Не может дозвониться. Волнуется. Я сказал, что ты у меня. И Таня у меня.

— Про задержание надеюсь не рассказали?

— Нет, конечно. Сказал — пришли поздно, остались ночевать. Ты хочешь?

Покачал головой:

— Не надо маме знать. По крайней мере, пока.

Сергей Петрович кивнул и что-то коротко, успокаивающе ответил в трубку, дескать, всё в порядке, приезжайте, ждём. Через полчаса мать была у нас.

Софья Павловна вошла стремительно. Как всегда, собранная, прямая, в тёмном пальто, с которого ещё не успели стечь капли дождя. Но я заметил, что она не накрашена, а волосы убраны наспех.

Для неё это было из ряда вон и говорило о степени тревоги больше, чем любые слова. Она обняла меня, крепко, но быстро, будто проверяя, цел ли. Потом отстранила, внимательно оглядела с головы до ног и, кажется, осталась не вполне довольна увиденным. Но ничего не сказала. Только вздохнула и перевела взгляд на дверь гостиной.

— Таня там?

— Мам, ей нужно отдохнуть. Она переутомилась, правда. Несколько дней без сна, потом этот цирк...

— Володенька, — она посмотрела на меня тем самым взглядом, под которым в детстве я всегда понимал, что врать бесполезно, — я не спрашиваю разрешения. Я хочу её видеть.

Пришлось отступить.

В гостиной был полумрак. Шторы задёрнуты, только узкая полоска утреннего света пробивалась сквозь щель. Таня лежала на диване, укрытая пледом. Голубоватое свечение на запястьях пульсировало медленно в такт биению сердца.

Софья Павловна остановилась в двух шагах от дивана. Смотрела долго. И что меня удивило, смотрела не с изумлением, а с каким-то печальным, почти нежным пониманием. Потом повернулась к мне:

— Так, я и думала.

— Мам, я...

— Ты зря мне не рассказал, — произнесла она ровно, без укоризны, но с той особенной интонацией, от которой стало не по себе.

— Но я…

— Зря скрывал. Я бы поняла, родной. Правда, поняла бы.

— Я не знал, что ты в курсе. Я думал, ты...

— Что я — кто? — она чуть приподняла бровь, и в этом движении была даже не обида, а лёгкая, почти неуловимая горечь. Я даже залюбовался ею.

— Ты думал, что я не в курсе того, что происходит с дочерью Павла Тарасовича? С внучкой Мадины? Володя, мы двадцать лет идём по жизни рядом. Ты думаешь, я не знала, что у Тани может проснуться то же, что было у её бабки и матери?

Я молчал. Я действительно об этом не думал. Вернее, думал, но как-то иначе, в плоскости магии, угроз, комбинаций. А мать говорила о семье. О людях, с которыми прожила бок о бок десятилетия.

Софья Павловна перевела взгляд на Таню, потом снова на меня.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила она тихо.

Вопрос был простой, даже будничный, но интонация, с которой он был задан, заставила меня замереть. Она спрашивала не о моей усталости. Не о синяках и ссадинах. Она спрашивала о том, что могло происходить внутри меня, а до меня в самом Володе. О том, чего она, возможно, ждала и боялась годами. И теперь этот простой вопрос — «как ты себя чувствуешь» — прозвучал как напоминание обо всех разах, когда она готова была услышать от сына, то, что его тревожило, но он молчал. Я молчал.

Вдруг вспомнил, как после драки с Железновым мать посмотрела на меня тогда, в прихожей. Оценивающе, будто ждала, что я скажу что-то важное. А я не сказал. И как после покушения на отца она спросила: «Ты в порядке?», и я ответил «да», хотя видел, что она не верит. И как потом, после моего первого разговора со Смирновым, она долго сидела на кухне, не зажигая свет, и я прошёл мимо, сделав вид, что не заметил. Все эти моменты, когда она была рядом и ждала, а я не приходил, — они вдруг сложились в одну картину, ясную и горькую.

— Нет, мама, сейчас я в полном порядке, а вот Таня не подождёт.

— Да, надо срочно ей заняться — согласилась она и вдруг добавила: — Я тоже должна была сказать тебе раньше. Прости. Ждала, что ты сам придёшь. А ты всё не шёл.

Она помолчала, потом решительно выпрямилась.

— Сейчас нужно решить, что делать с Таней.

— Мы думали...

— Я уже подумала, — перебила она, но мягко, почти ласково. — Я помогу её спрятать. У меня есть давняя подруга. Она найдет, где приютить Таню на время. У неё безопасно.

Сергей Петрович, всё это время стоявший в дверях, кашлянул. Он слушал молча, но теперь шагнул вперёд и заговорил — без вызова и скепсиса, а с той спокойной основательностью, какая бывает у людей, привыкших оценивать риски:

— Софья Павловна, вы уж простите, что встреваю. Но я кое-что понимаю в том, как работают люди из ведомств вроде СВН. Чтобы спрятать человека от таких, нужны не просто добрые намерения. Нужны ресурсы. Нужна подготовка. Много чего нужно. Наконец, нужно понимать, как они мыслят, где ищут и кого опрашивают в первую очередь. Обычный человек, даже самый надёжный, может просто не знать, как правильно замести следы. И тогда не со зла, а по неопытности он оставит зацепку. И они ее не упустят. И одного такого прокола хватит, чтобы всё рухнуло.

— Я, пожалуй, соглашусь с Сергеем Петровичем. Слишком рискованно, мам. Если с Таней что-то случится...

Софья Павловна выслушала нас не перебивая. Потом едва заметно улыбнулась с тем особым выражением, каким бывает у людей, знающих то, чего не знают другие.

— Эта подруга сможет. И не разболтает. И ресурсы у неё есть, и подготовка, и понимание.

Сергей Петрович нахмурился, но все так же с сомнением.

— Кто она? Что за женщина?

— Ее зовут, Мария. Мы дружим много лет. Но видимся редко, а в последние годы и вовсе не общались.

— Почему? — спросил я.

— Так было нужно, сын. — Мама чуть помедлила, подбирая слова.

— Мы договорились: без крайней нужды — никаких контактов. Ради безопасности. Но сейчас, совсем другая ситуация. Я свяжусь с ней. Она не откажет.

Сергей Петрович перевёл взгляд с неё на меня, потом обратно. Было видно, что он всё ещё сомневается — но не потому, что не доверяет, просто привык всё проверять до конца:

— Вы сказали «ради безопасности», что это значит?

— Я расскажу потом. И вам, и тебе, Володя. Всё, что смогу. Но сейчас время не ждёт— мягко, но твёрдо ответила мама.

— Кто она, что у нее так много возможностей? — продолжал сомневаться тренер.

— Просто жена, — сказала мама.

— Чья? — спросил он наконец.

Она открыла сумочку и достала оттуда маленький предмет. Положила на стол. Это был золотой червонец. Монета мягко звякнула о столешницу и легла профилем вверх.

Сергей Петрович переводил взгляд с монеты на маму и обратно.

Мама улыбнулась, взяла червонец со стола, и молча протянула Сергею Петровичу. Тот взял монету, поднёс к свету, вгляделся.

Понимание пришло мгновенно — он замер, медленно поднял глаза на маму, потом перевёл взгляд на меня. Я смотрел на монету в руках тренера и молчал. Я знал, что мать не простой человек. Столбовая дворянка, жена цензора не могла быть простым человеком. За последние дни он понял это отчётливо. Но одно дело знать, и совсем другое — увидеть в её руках доказательство связи с теми, кто стоял на самой вершине этого мира.

— Вот оно что, — произнёс Сергей Петрович тихо. И положил монету на стол. В комнате повисла тишина.

Глава 6

Гофман вошёл в кабинет князя Муравьёва, когда за окнами уже смеркалось. Князь, как обычно, в этот час, сидел за столом, просматривая бумаги. Лампа под казенным зелёным абажуром горела ровно, в камине дотлевали угли, и в комнате было тепло. Однако Гофман чувствовал холод. Тот самый, что всегда появлялся, когда разговор предстоял не из приятных.

— Докладывайте, Карл Юзефович, — произнёс Муравьёв, не поднимая головы.

Камергер изложил все коротко и сухо. Особняк взят. Захвачено трое сотрудников СВН: Круглов, Соколов и некто третий, фамилию которого пока не установили. Также взят гражданский, фокусник из бродячего цирка. Основной объект, Владимир Александрович Ковров, не обнаружен.

— Не обнаружен, — повторил Муравьёв, откладывая бумаги.

— Живым или мёртвым?

— Ни тем ни другим, ваше сиятельство. Подвал, где его держали, пуст. Остались следы борьбы. Вероятно, объект бежал во время штурма.

— Вероятно, — князь произнёс это слово так же, как и сам Гофман несколькими часами ранее: как приговор, который пока не приведён в исполнение.

— Что ж, оставим пока Коврова. Напомните мне, Карл Юзефович, с чего всё началось? Зачем цензоры вообще полезли к нему?

Гофман ожидал этого вопроса.

— Первоначально они явились к нему с предложением о зачислении в спецшколу Службы Высочайшего Надзора. Это было вскоре после пожара в доме Ковровых, того самого, где я получил ранение.

— Да, я помню, дело Грибова — кивнул князь Муравьёв.

— Так точно. Но по-настоящему плотный интерес цензоров к Коврову возник позже. Спустя несколько дней после этого случая в доме Ковровых произошло разрушение. По нашим данным — некое неконтролируемое воздействие, природу которого установить пока не удалось. Именно тогда цензоры впервые прибыли на место в полном оснащении. У них был с собой прибор, как мы предполагаем, детектор остаточных магических эманаций. Прибор показал наличие фона. Источник — сам Ковров или кто-то другой, находившийся в доме, им, судя по всему, определить не удалось. Но подозрение пало на Владимира Александровича.

— Кто-то другой, — повторил Муравьёв задумчиво.

— Вы имеете в виду девушку?

— Так точно, ваше сиятельство. Татьяна Павловна Крылова. Дочь ветерана, соседа Ковровых. В ту же ночь, когда произошло разрушение, она находилась в доме Ковровых. И впоследствии именно её исчезновение заставило Коврова — младшего метаться по городу. Он искал её везде.

Мы полагаем, что Служба высочайшего надзора следила за ним и таким образом вышла на бродячий цирк, где Ковров надеялся найти девушку.

Там они его и взяли. Но саму девушку взять не удалось. Её вывел тренер Коврова, Сергей Петрович. Где она сейчас нам не известно.

Муравьёв помолчал, постукивая пальцами по столешнице:

— Значит, у нас есть двое — Ковров и Крылова. Оба под подозрением. Оба представляют интерес. И ни одного из них у нас нет. Я правильно понимаю, Карл Юзефович?

— Так точно, ваше сиятельство. Но у нас есть задержанные цензоры. И у нас есть выход на Коврова.

— Выход? — князь поднял на него взгляд.

— Да, выход! – эхом отозвался камергер.

— До меня дошли слухи, что этот выход обеспечил один из ваших людей. Некто Зимин. Это правда?

Гофман внутренне подобрался. «Уши у него повсюду, — подумал он. — Кто доложил? Рогов? Или, может быть, сам Зимин у него на крючке, а я об этом даже не знаю? Надо быть осторожнее. Гораздо осторожнее».

— Правда, ваше сиятельство. Это был Игорь Андреевич Зимин, старший офицер группы. Но есть нюанс. В ходе операции допустил нарушение приказа. Вместо того чтобы доставить объект, он помог ему скрыться.

— И с чего бы офицеру помогать тому, кого он должен был задержать?

— Там был замешан его старый, еще армейский, друг, ваше сиятельство. Зимин вместе с ним некоторое время служил под началом Коврова-старшего Тот самый тренер, Сергей Петрович. Тот попросил. Зимин не отказал. Я бы пока не смотрел на это как на измену. Скорее, минутная слабость, повлекшая неисполнение приказа.

— Слабость, — повторил Муравьёв, пробуя слово на вкус. В этом коротком слове Гофману послышались ноты недовольства.

— Вы поручили ему допрос цензоров. ОЗимин справился? – между тем поинтересовался князь.

— Вполне, ваше сиятельство. Я наблюдал за ним лично. Допрос проводил жёстко, но в рамках. Никаких попыток сгладить углы или, наоборот, свести счёты с Кругловым, а ведь именно Круглов едва не застрелил Коврова в подвале. Зимин наверняка это знал. И тем не менее — ничего личного. Только служба. Уверен, дальше он будет лоялен. Даже этот его проступок, при правильном подходе, может быть использован.

— Каким образом?

— Зимин теперь стал уязвим. Он нарушил приказ, и он знает, что доказательства его преступления у нас есть. Если мы не станем его наказывать — более того, если дадим понять, что его проступок может быть забыт в обмен на сотрудничество, — он станет тем мостом, через который мы сможем выйти на Владимира Коврова. Но, считаю, что только при условии, что не давить, не принуждать ни того ни другого мы не будем. Мы должны просто предложить разговор. Возможно, Ковров сейчас до определенной степени доверяет Зимину и прислушается к нему.

Князь медленно кивнул. Потом поднялся, прошёлся к камину и некоторое время смотрел на угли.

— Разумно, — произнёс он наконец. — Но есть одно но, Карл Юзефович. И от Зимина, и от Коврова, обоих впоследствии придётся избавиться. Когда они перестанут быть полезны.

Гофман ожидал и этого. Он не стал спорить — не потому, что был согласен, а потому, что знал, князь не из тех, кто меняет решения под влиянием эмоций. Если он счёл это необходимым это озвучить, значит, у него сейчас были на то основания. И обсуждать их сейчас было бессмысленно.

— Я понимаю, ваше сиятельство, когда придёт время.

— Когда придёт время, — подтвердил Муравьёв. — А сейчас — о том, что у нас уже есть.

Он вернулся к столу, достал из ящика тонкую папку, Гофман успел заметить герб СВН на обложке и положил перед собой не открывая.

— Задержанные цензоры — это не просто трое пленных. Это инструмент. Я бы даже сказал, Карл Юзефович — это рычаг.

Служба Высочайшего Надзора до сих пор была слишком закрыта, Карл Юзефович. Даже от нас. Хотя, как вы знаете, формально она входит в структуру Канцелярии, но на деле дражайший Дмитрий Петрович Бутурлин не считает возможным отчитываться ни перед кем, кроме Его Величества.

И у нас не было возможности влиять на внутреннюю политику СВН. А теперь надеюсь появиться.

Трое сотрудников СВН, взятые при попытке похищения сына действительного статского советника. Без официальной санкции или ордера, да еще с применением оружия. Это не просто нарушение. Это превышение полномочий, за которое можно дорого спросить.

— Граф Бутурлин может сказать, что они действовали по собственной инициативе, — заметил Гофман.

— Может, — согласился Муравьёв. — Но тогда он признает, что не контролирует собственных людей. А это ещё хуже.

Князь помолчал, словно прикидывая варианты:

— Если он выберет первое — мы потребуем официального расследования. Если второе — кадровых перестановок. В любом случае мы получаем то, чего у нас не было раньше, — позицию для торга. Что именно мы запросим — доступ к их архивам, право участвовать в расследованиях, отставку кого-то из их руководства, это решится позже. Главное — у нас теперь есть чем крыть.

Муравьев взял со стола колокольчик и коротко позвонил. В дверях появился секретарь.

— Свяжитесь с главой СВН, — распорядился Муравьёв. — Передайте, что я хотел бы видеть его завтра. Скажем, в полдень.

Секретарь поклонился и исчез. Гофман стоял, ожидая, что его отпустят. Но Муравьёв не торопился. Он смотрел на закрытую дверь, и лицо его было задумчивым.

— Что-то ещё, ваше сиятельство? — спросил Гофман.

Князь перевёл взгляд на него

— Да, девушка Крылова. Вы сказали, они ее спрятали. Где именно?

Гофман на мгновение замялся.

— Этого я пока не знаю, ваше сиятельство. Но я работаю над этим.

Муравьёв кивнул.

— Работайте. И держите меня в курсе. Эта девушка может оказаться не менее важной, чем сам Ковров. Возможно — даже более.

Камергер поклонился и вышел. В коридоре он на секунду остановился, переводя дыхание. Разговор прошёл лучше, чем он ожидал. Хотя теперь, когда в игру вступал Бутурлин, ставки становились ещё выше. Гофман поправил перчатку и зашагал к выходу. Ему предстояло многое успеть до завтрашнего полудня.

***

С матерью мы распрощались у крыльца. Она сказала, что не станет звонить Марии, такие разговоры не ведут по телефону. Она поедет лично. На мой вопрос, сколько это займёт времени, мать ответила коротко: «Сколько потребуется». Мы проводили её взглядом, и Сергей Петрович, закрывая дверь, заметил:

— Женщина, которая возит в сумочке деньги с изображением мужа подруги, найдёт способ быстро добраться до столицы и обратно. Не переживай.

Я и не переживал. Я думал. Думал о том, что делать дальше. Но думать пришлось недолго. Из гостиной послышался шорох, и мы оба обернулись.

Таня стояла в дверях, придерживаясь за косяк. Бледная, с растрёпанными волосами, в мятой кофте с разорванным плечом — но глаза были ясные, и смотрела она осмысленно.

— Ты как? — я шагнул к ней.

— Пить хочу, — ответила она хрипло, и Сергей Петрович молча протянул ей стакан. Таня выпила, сделала несколько глотков, потом подняла на нас взгляд.

— Я помню не всё… Но то, что еще помню… Оно как будто уходит. Сейчас ещё помню, а через час — не знаю. Я хочу рассказать, пока не забыла.

Я помог ей сесть в кресло. Сергей Петрович отошёл к окну.

Таня начала говорить. Сначала медленно, подбирая слова, потом всё быстрее, словно боялась, что воспоминания ускользнут.

Она рассказала, как смотрела запись. Зелёный свет, который ударил с экрана. Она не поняла сначала, что это. Подумала, что блик или помеха. Но потом свет стал… другим. Гуще. И будто он сочился сквозь экран. Нет, не так. Будто экран исчез, а свет остался живой и плотный, но текучий, как вода.

Свет коснулся её, и Таня почувствовала его не лицом или там телом, а как-то иначе.

Девушка запнулась, пытаясь подобрать слово.

«Внутри», — сказала она наконец. Свет проник внутрь. Не через глаза — через что-то другое. Через душу? Она не знала, как это назвать.

И там, внутри, что-то открылось. Она сказала: «как дверь». Маленькая, незаметная дверь, которую Таня никогда раньше не ощущала. Просто потому, что та всегда была закрыта. А теперь распахнулась. И оттуда, из этой двери, хлынуло тепло.

Сначала оно было хорошим. Как в детстве, когда болеешь, а мама сидит рядом и гладит по голове, и ты знаешь, что всё будет хорошо. Она даже улыбнулась вспомнив. Но потом тепло изменилось. Оно стало двигаться внутри по каким-то каналам, которых она раньше не чувствовала. И тепло становилось всё горячее.

Таня рассказывала сбивчиво, то и дело останавливаясь: «Нет, не горячее… Не как огонь. Скорее… как будто кровь закипает. Но не больно. Почти не больно. Только страшно».

Когда она засыпала, тепло затихало. Когда просыпалась — возвращалось. И каждый раз — сильнее. А потом, уже в доме отца, оно перестало быть теплом. Оно стало силой. Чужой. Таня чувствовала, как эта сила движется в ней, совсем ей не подчиняясь. И однажды девушка поняла, что даже уже не управляет собой. Тело двигалось само. Голос звучал отдельно. Она слышала его будто со стороны, и это был не её голос.

«Как будто кто-то другой говорил моими губами. Я хотела остановиться — и не могла. Хотела закричать — и не могла. Я только смотрела. Изнутри. Как в окно».

Она помнила свечение на запястьях, то самое, что видели и мы. Голубоватое, пульсирующее. И помнила холод.

- Он обжигал, — сказала она и посмотрела на свои руки, словно проверяя, не осталось ли следов. — Но не как огонь. Как… Не знаю. Как железо на морозе. Прикоснёшься — и кожа прилипает. Вот такой холод. Только внутри.

Когда она закончила, в комнате повисла тишина. Таня сидела, опустив голову, и по её щекам текли слёзы не горькие, скорее усталые.

— Я не сумасшедшая? — спросила она тихо.

— Да что ты, Танюша, конечно, нет, — ответил я и аккуратно притянул ее к себе.

Сергей Петрович ничего не сказал. Он смотрел на Таню, и лицо его было спокойным. Слишком спокойным для человека, который только что услышал подтверждение того, о чём, возможно, догадывался. Но когда Таня упомянула запись с тактической камеры и воскрешение моего отца, я заметил, как его пальцы, лежавшие на подоконнике, чуть сжались. Единственное движение. Больше — ничего. Он не задал ни одного вопроса. Только снова отошёл к окну, повернулся спиной и долго молчал, глядя на серое небо.

— Надо спрятать её, — произнёс он наконец, и голос его прозвучал глуше обычного.

— Прямо сейчас?

— Прямо сейчас. Пока она в сознании и может идти.

— Куда?

— У меня есть старая дача. За городом, у озера. Там никто не живёт уже лет десять. Я иногда порыбачить езжу. Место тихое, соседей нет, дорога туда — одна, и ту почти не чистят. Никто не сунется.

Через час мы были на месте.

Дача оказалась неказистой, но крепкой — деревянный сруб с заколоченными окнами и проржавевшей трубой. Внутри пахло сухим деревом, старыми книгами и ещё чем-то, кажется, сушёными травами, которые когда-то висели под потолком. Мебель была старая, но добротная: стол, пара стульев, железная кровать с панцирной сеткой, небольшой камин, в углу — керосиновая лампа.

На подоконнике я заметил вырезанные ножом инициалы — «С.П.В.», кривоватые, явно детские. Сергей Петрович перехватил мой взгляд и ничего не сказал, только чуть усмехнулся уголком губ. Он растопил камин, принёс из погреба несколько банок консервов и пару одеял. Мы застелили кровать, проверили, не дует ли от окон, оставили Тане фонарь и спички.

— Неделю можно жить спокойно, — сказал тренер. — А там видно будет.

Таня, уже закутанная в одеяло, слабо улыбнулась:

— Спасибо. Я постараюсь не сжечь тут всё.

Мы запирали дверь, когда она уже спала.

Обратно ехали молча.

Сергей Петрович смотрел на дорогу, я — на мелькающие за окном деревья. Мысли крутились вокруг одного: что дальше? Таня в безопасности, но надолго ли? Я в розыске у СВН, и неизвестно, как быстро они выйдут на след. А главное — я всё ещё не понимал до конца, что происходит в этом мире с магией и как мне вернуться домой.

На подъезде к городу дорогу нам преградил серый внедорожник Зимина. Тот вышел из-за руля и, не здороваясь, подошёл к нам.

— Хорошо, что вы вместе. Разговор есть. Серьёзный — произнёс он, глядя на меня.

Мы отошли к обочине.

Зимин изложил все коротко. После штурма они вернулись на базу в Калугу. Туда же прибыл Гофман. Зимина вызвали на допрос — вернее, на допрос, который оказался вовсе не допросом. Гофман показал ему запись с дрона о том, как я сажусь в машину. И предложил сделку: Зимин организует встречу, а Гофман забывает о его проступке.

— Он хочет поговорить с тобой, без свидетелей. Что именно ему нужно, он не сказал. Сказал только, что это касается твоего будущего и что он не собирается тебя арестовывать.

Я молчал. Потом спросил:

— Что думаете?

Сергей Петрович заговорил первым:

— Я мельком видел этого Гофмана. Старик показался мне жёстким, но не беспринципным. Думаю, если он хотел бы тебя арестовать — арестовал бы. Раз предлагает встречу, значит, ему что-то нужно. И это что-то — не ты в наручниках. Возможно, он хочет договориться. Или предложить сделку. В любом случае пока он предлагает, у тебя есть пространство для манёвра. Я бы встретился.

Зимин, напротив, нахмурился:

— А я бы не советовал. Володя, ты парень крепкий, спору нет. Но Гофман — это другой уровень. Я видел, как он работает. Он за час довёл Круглова до того, что тот начал огрызаться, а Круглов профессионал, его на понт не возьмёшь. И Гофман сделал это без угроз, и почти без давления. Ты думаешь, тебе будет проще? Он из тех, кто считает людей расходным материалом. Если он решит, что ты ему больше не нужен, уберёт. Не своими руками, конечно. Но уберёт. И тебя, и тех, кто рядом. Ты видел, что стало с особняком цензоров? Это его приказ. Он не колебался ни секунды.

Я слушал обоих. Оба были правы — каждый по-своему. Но решение предстояло принять мне.

Риск был очевиден.

Камергер действительно мог вытянуть из меня всё, что ему нужно, а потом избавиться. Но у меня был другой расчёт.

До сих пор я метался по этому миру, реагируя на удары, уворачиваясь от ловушек, пытаясь выжить. Я собирал информацию по крупицам откуда только можно. От Крылова, от отца, от сотрудников ИСБ из обрывочных записей и случайных встреч, от Сюртука, наконец. Но всё это были крохи. Чтобы понять, что в этом мире произошло с магией, мне нужен был выход на другой уровень. На тех, кто знал больше. На тех, кто принимал решения. Гофман был именно таким человеком. Да, возможно он сам не поделиться знаниями, но он может обеспечить мне доступ в необходимые мне круги.

Конечно, на этом пути один неверный шаг может лишить всего, включая жизнь. Но если я не сделаю этот шаг, я рискую навсегда остаться в неведении о том, что здесь происходит. А неведение для меня в этом мире означало смерть. Не сейчас — так позже. Встреча с Гофманом была риском — но риском, на который я должен был пройти.

— Я пойду на встречу, — сказал я.

Зимин покачал головой, но спорить не стал. Сергей Петрович кивнул.

— Когда? — спросил я.

— Он ждёт ответа здесь, в Калуге. Так что как решишь. Скажешь — завтра, значит, завтра. Скажешь послезавтра, значит, послезавтра.

— Чем быстрее, тем лучше. Давай завтра.

Зимин сел в машину и уехал. Мы с Сергеем Петровичем остались на обочине. Ветер гнал по асфальту сухие листья, и где-то вдалеке, над лесом, собирались тучи, которые обещали дождь к ночи. Тренер достал пачку, выбил сигарету, повертел в пальцах, но закуривать не стал, просто сунул обратно.

— Завтра так завтра, — сказал он. — Я с тобой.

Я кивнул. Мы сели в машину и поехали в город.

Глава 7

Валентин Иванович Смирнов приехал к особняку часов в десять утра. За полчаса до этого дежурный сообщил, что какой-то бдительный подданный, проезжая по просёлочной дороге, заметил над лесом дым и, проявив похвальную гражданскую сознательность, позвонил в полицию.

Те, конечно, вместе с пожарными выехали на место, но разобравшись, что горит не лес, а здание, передали сигнал в ИСБ. Так, на всякий случай, поскольку особняк находился в глухом месте и явно не был обычной дачей.

Смирнов вышел из машины, поёжился от утреннего холода и оглядел фасад. Особняк как особняк. Два этажа, серый камень, колючая проволока поверх ограды. Никаких вывесок и прочих табличек, указывающих хозяина. Такие места он чуял за версту. Именно в подобных местах что-то скрывали те, кто мог себе это позволить. Или кого-то.

Подходя к дому, Валентин Иванович думал, что последние недели дались ему нелегко. После провала дела Грибова, а никак иначе результаты своей работы он оценить не мог, Смирнов подал рапорт с просьбой перевести его с должности уполномоченного при городском голове на оперативную работу.

Хватит. Насиделся в кабинете. Генерал Петренко, к его удивлению, рапорт подписал без возражений. Видимо, тоже считал, что майору полезно будет сменить обстановку и заодно реабилитироваться.

Реабилитироваться. Вот что ему действительно было нужно. Не перед начальством — перед самим собой.

Он до сих пор помнил, как очнулся в допросной, а напротив стояло пустое кресло, в котором только что сидел Грибов. Помнил, как испытывал глубочайший стыд, когда смотрел запись с камер.

Собственное лицо, безвольное и отсутствующее вызывало чувство брезгливости. Он не мог понять, что за сила заставила его открыть дверь и выпустить задержанного. И пусть официально его вина была минимальной. Пусть генерал ограничился выговором. Сам Валентин Иванович знал, он допустил грубую ошибку. Он недооценил противника. И теперь каждое новое дело было для него не просто службой, а шансом доказать, что он ещё на что-то годен.

Поэтому, когда дежурный сообщил о подозрительном особняке, Смирнов не стал отсиживаться — выехал лично.

Пожарные уже сворачивали рукава. Начальник караула, немолодой усатый старшина, доложил:

— Ничего страшного, ваше высокоблагородие. Горело в подвале. Бумаги какие-то жгли, диски жёсткие. Кто — неизвестно. Когда мы приехали, никого уже не было. Мы только пролили, чтобы не разгорелось.

— Бумаги? — переспросил Смирнов. — И диски?

— Так точно. Куча целая. Почти всё в золу, но кое-что уцелело. Мы не трогали как положено.

Майор кивнул и направился внутрь.

Ни души. Особняк был пуст. Но не так, как бывают пусты заброшенные дома — покрытые пылью и паутиной. Здесь чувствовался недавний уход. Спешный. Даже бегство.

В камине ещё тлели угли, на кухне стояла недопитая чашка кофе. В одной из комнат валялся забытый планшет. Смирнов прошёлся по этажам, отмечая детали интерьера. Добротная мебель, дорогая отделка. Однако все строго, без излишеств. И никаких личных вещей или там, фотографий. И, конечно, никаких имён или табличек на дверях. Так выглядят не дома — так выглядят конспиративные квартиры. Или базы.

В подвал он спустился один. И то, что он там увидел, заставило его остановиться на пороге и несколько секунд молча водить фонарём по стенам.

Камеры. Несколько. С кандалами, привинченными к стенам. Койки, привинченные к полу. Вёдра в углах.

И еще одна отдельная и очень узнаваемая по обстановке, комната. Стол, графин с водой, пепельница с окурками и два стула. А, да, еще зеркальная стена. Допросная.

На стене — тёмные пятна, похожие на кровь. Смирнов присел на корточки, провёл пальцем по пятну. Засохло недавно.

Луч фонаря выхватил из темноты обрывок верёвки, валявшийся у ножки стула. Смирнов наклонился, поднял. Верёвка была не фабричная — скрученная из полосы ткани, явно оторванной от простыни. На одном конце — бурое пятно. Кровь. Он повертел обрывок в пальцах, не понимая, что именно его насторожило, и сунул в пакет для улик.

Достал телефон и набрал генерала Петренко.

Нестор Тимофеевич примчался через сорок минут. Смирнов ещё не видел начальника в таком состоянии. Глаза у генерала были выпучены, он тяжело дышал и поминутно промакивал пот со лба.

Генерал быстрым шагом обошёл особняк, спустился в подвал, молча осмотрел камеры и допросную, потом поднялся и ещё минут десять ходил по двору, с кем-то разговаривая по телефону.

Смирнов стоял в стороне и слушал. До него долетали обрывки фраз: «…нет, не знаю, чьё…», «…не могу сказать, но похоже на…», потом — пауза, потом — повышенный тон: «А вы мне не указывайте, я на месте!» — и снова тишина.

Наконец, Петренко убрал трубку, подошёл к Смирнову и резко, не глядя в глаза, бросил:

— Сворачивайтесь. Здесь ничего особого не произошло. Нечего раздувать из мухи слона.

— Ваше превосходительство, — начал Смирнов, — камеры в подвале, кровь на стене, сожжённые документы…

— Я сказал — сворачивайтесь! — отрезал Петренко. Потом, чуть понизив голос, добавил почти сквозь зубы, так, чтобы слышал только майор: — Не лезь туда, Валентин. Целее будешь.

Смирнов вытянулся.

— Так точно.

— Исполняйте.

Смирнов выполнил приказ. Следственная бригада собрала оборудование, упаковала немногие уцелевшие улики и погрузилась в машины. Но сам Валентин Иванович уезжать не торопился. Он стоял у ворот, глядя на особняк, и думал. Приказ приказом, но дело он пока сворачивать не собирался. По крайней мере, для себя.

Он нашёл того самого бдительного подданного, что сообщил о дыме. Тот сидел в полицейской машине и заметно нервничал, то и дело облизывал пересохшие губы и оглядывался на особняк, словно боялся, что оттуда кто-то выйдет.

— Ваше имя? — спросил Смирнов, присаживаясь рядом.

— Топорков. Семён Ильич Топорков, — ответил тот, избегая встречаться с майором взглядом.

— Расскажите, как вы здесь оказались.

Топорков заюлил. Он ехал, видите ли, по делам. Но каким именно предпочел сначала не озвучивать. Потом правда, неохотно сообщил, что навещал родственника. Еще через некоторое время из него удалось выудить, что родственник живёт в соседней деревне.

На вопрос, как он здесь оказался Топорков сообщил, кажется, перепутал поворот. Руки его при этом дрожали, и он то и дело сплетал пальцы в замок, чтобы унять эту дрожь. Майор слушал, не перебивая, и с каждым новым уточнением версия Топоркова становилась всё более шаткой.

— Вы сказали — перепутали поворот, — произнёс Смирнов, когда Топорков замолчал. — Но дорога здесь одна. И она упирается прямо в ворота особняка. Мимо не проедешь.

Топорков осёкся. Потом, явно пытаясь сменить тему, проговорил:

— Я же не просто так, я при исполнении. Служба у меня такая — наблюдать. Я в охранной фирме работаю.

— В какой именно?

Топорков назвал. Смирнов нахмурился. Эта фирма была ему известна. И была у нее одна особенность. Через цепочку посредников она была связана с промышленницей Железновой. Той самой Вассой Капитоновной, что уже не раз всплывала в его расследованиях.

Он вспомнил, как она караулила его у кабинета в городской управе — дорогая, властная, с холодной улыбкой. Как потом пыталась пробиться к нему в больницу. Как генерал Петренко однажды обмолвился, что Железнова ищет с ним встречи. И каждый раз она всплывала неожиданно, а потом уходила, как вода сквозь пальцы. Вроде бы ничего незаконного, но осадок оставался. И вот теперь — снова.

— Значит, вы охранник. И вы случайно оказались у особняка, из которого всю ночь вывозили людей и жгли документы. И вы ничего об этом не знаете. — медленно произнёс Смирнов.

— Так точно, ваше высокоблагородие, — Топорков попытался изобразить улыбку. Получилось плохо.

Смирнов посмотрел на него долгим взглядом. Потом захлопнул блокнот.

— Я вас вызову повесткой, Семён Ильич. Для официального допроса. А пока — свободны. Но из города не уезжайте.

Топорков кивнул и почти бегом направился к своей машине. Валентин Иванович проводил его взглядом. В голове уже складывалась картинка, пока нечёткая, но достаточно тревожная. Неизвестно кому принадлежащий особняк. Камеры. Сожжённые бумаги. И Железнова снова, в который раз, где-то на периферии.

Он сел в машину и ещё раз посмотрел на особняк. Дело только начиналось.

***

Встречу назначили в том же особняке, где я когда-то знакомился с делом отца. Гофман не стал менять место — то ли из соображений конспирации, то ли потому, что хотел, чтобы я чувствовал себя на знакомой территории. Или наоборот — чтобы помнил, кто здесь хозяин.

Сергей Петрович остался в машине у ворот. Мы договорились: если через два часа я не выйду, он поднимает тревогу. Я вошёл один.

В библиотеке ничего не изменилось. Те же стеллажи до потолка, тот же низкий стол, покрытый сукном, те же два кресла. Лампа под неизменным зелёным абажуром. Карл Юзефович уже ждал. Он сидел в том же кресле, что и в прошлый раз, и держал в руках чашку с кофе. Напротив, стояла вторая чашка, по-видимому для меня.

— Садитесь, Владимир Александрович. Благодарю, что приняли приглашение. Разговор предстоит долгий — произнёс он не поднимаясь.

Я сел. Взял чашку. Сделал глоток. Кофе был горячим и крепким. Похоже, здесь помнили, какой я пил в прошлый раз. Или просто Гофман заказал на свой вкус.

Я не торопился начинать разговор. Раз камергер пригласил, значит, ему и говорить первым.

Пауза была уже неприлично длинной, когда Гофман, слегка улыбнувшись, соизволил начать разговор:

— Когда мы виделись в последний раз, вы отказались от предложения Канцелярии работать с нами. Вы выбрали спецшколу Службы Высочайшего Надзора. И я тогда был… скажем так, раздосадован. Мне казалось, что вы совершаете ошибку.

Он сделал паузу, словно давая мне возможность возразить. Я не возражал. Он продолжил:

— А теперь я думаю, что вы были правы. Не в том смысле, что СВН — подходящее для вас место. А в том, что ваш выбор позволил проявиться тому, что иначе осталось бы скрытым.

И знаете, я думаю, то, что Круглов и его подельники сделали с вами, — это не просто превышение полномочий. Это доказательство того, что внутри Службы Высочайшего Надзора существует группировка, которая действует в обход официального руководства. Возможно — в обход Бутурлина. А возможно — с его молчаливого согласия. Мы пока не знаем.

— Мы? — переспросил я.

— Канцелярия. И вы — если, согласитесь.

Я сделал ещё глоток. Кофе остывал.

— Я признателен вам за откровенность, Карл Юзефович. И за то, что ваши люди оказались у особняка вовремя — тоже. Но позвольте спросить прямо: чего вы хотите от меня?

Гофман опять чуть улыбнулся — одними уголками губ.

— Прямота — хорошее качество. Я хочу предложить вам временный союз. Не вассалитет.

Я помню, что вы отвергли это предложение, и я его не повторяю. Речь о другом. Вы помогаете нам понять, что происходит внутри СВН. Мы помогаем вам защитой, информацией и, возможно, ответами на те вопросы, которые вас мучают.

— Какие именно вопросы?

— Например, кто убил вашего отца. И почему.

В комнате стало тихо. Только часы на каминной полке, как и в прошлый раз, мерно отсчитывали секунды.

— Вы говорите о союзе. Но союз предполагает взаимное доверие. А у нас с вами его пока нет. Вы камергер Канцелярии Его Величества. Я гимназист, которого последнюю неделю допрашивают, арестовывают и пытаются убить. С чего бы вам мне доверять? И с чего бы мне доверять вам?

— Я и не прошу вас доверять мне безоговорочно. Я прошу вас выслушать. А доверие… Оно либо возникает по ходу дела, либо нет. Это процесс.

— Хорошо! Тогда начнём с простого. По-моему, сам факт, что я здесь, на вашей территории, — это уже проявление доверия с моей стороны. Я пришёл без оружия и без охраны, и при отсутствии всяких гарантий с вашей стороны. Я сижу в вашем кресле и пью ваш кофе. Это же чего-то стоит? — спросил я.

Гофман посмотрел на меня с тем особым выражением, какое бывает у людей, которые только что увидели в собеседнике нечто неожиданное:

— Безусловно стоит. И я это ценю.

— Тогда, может быть, вы объясните мне то, чего я пока не понимаю. Я слышал слово «Блеклые». От Круглова, в том числе. Но до конца не понимаю, что оно означает. Для него это звучало как приговор мне. Для меня это был всего лишь непонятный ярлык. Но что стоит за этим словом на самом деле?

Гофман отставил чашку.

— Хороший вопрос. Блеклые — это потомки древних носителей магической энергии, живших еще до легендарного Стирания. Они тоже несут в себе остатки магической энергии. Иногда она проявляется. Иногда — нет. Иногда — проявляется у их детей или внуков. Это непредсказуемо.

— И СВН за ними охотится?

— Не совсем. Официально — нет. Официально магии не существует, а значит, не существует и Блеклых. Но на практике… — он развёл руками. — Вы сами испытали это на себе.

— Круглов считал Блеклым меня. А вы? Вы тоже так считаете?

Гофман помолчал.

— У меня пока нет доказательств, — ответил он наконец. — И я не склонен вешать ярлыки без оснований. Но девушка — Татьяна Крылова — по нашим данным, может принадлежать к этой категории. По косвенным данным её бабка, Мадина, была носителем ярко выраженных способностей. Возможно, однозначные доказательства были у вашего отца. И, возможно, они стали одной из причин его гибели.

Но так или иначе, то, что проявилось у Тани, — слишком похоже на пробуждение способностей. Вы это видели не хуже меня.

Я не стал отрицать.

— Если это так, то ей нужна защита. Просто защита. Никакого шантажа или вербовки. Я хочу, чтобы Канцелярия гарантировала ей безопасность — сказал я.

Гофман чуть наклонил голову.

— Это сложно. СВН будет охотиться за ней с не меньшим усердием, чем за вами. Возможно — с большим.

— Именно поэтому я прошу гарантий.

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

— Хорошо. Я сделаю что смогу. Официально — статус свидетеля, находящегося под защитой Канцелярии. Никакой вербовки и никакого наблюдения сверхнеобходимого для её безопасности. Идёт?

— Идёт.

— Тогда, — Гофман взял чашку и сделал глоток, — кажется, у нас намечается союз. Осталось обсудить детали.

— Прежде чем мы перейдём к деталям, — произнёс я, — есть ещё один вопрос.

— Слушаю.

— Вы сказали, что не будете поднимать вопросы о моих тестах крови. Но я знаю, что эти вопросы существуют. И знаю, что они могут всплыть в любой момент. Что вы намерены с этим делать?

Гофман кивнул, словно ожидал этого вопроса.

— Формально результаты ваших тестов — это внутреннее дело СВН. Но Канцелярия имеет право накладывать вето на использование некоторых материалов в официальных расследованиях. Я позабочусь о том, чтобы эта тема больше не всплывала. Ни в суде, ни в чьих-либо отчётах ни где-либо еще. Вас это устроит?

— Вполне.

— Тогда, полагаю, мы договорились. Осталось обсудить последнее.

Он поставил чашку на стол и посмотрел на меня с новым выражением, более жёстким и сосредоточенным.

— Вы хотите попасть в спецшколу СВН, — произнёс он. — Я это знаю. И я понимаю, зачем вам это нужно. Но вы должны понимать: если Канцелярия прямо и официально потребует вашего включения в списки курсантов, вас туда, конечно, возьмут. Но доверять не будут.

Школа СВН — это не просто учебное заведение. Это закрытая структура с многолетними традициями и жёсткой внутренней дисциплиной. Чужак, да ещё и тот, кого подозревали в принадлежности к Блеклым, будет под постоянным наблюдением. И при любом удобном случае от вас постараются избавиться. Вы это понимаете?

— Понимаю, но другого пути у меня нет.

— Есть! Если вы позволите мне сделать так, чтобы они считали, что держат вас на крючке, тогда они поверят. И тогда они перестанут вас опасаться. А заодно и я получу информацию, которая мне нужна.

Я напрягся.

— Что вы имеете в виду?

Гофман посмотрел на меня долгим взглядом. Потом отвёл глаза — впервые за весь разговор. Его пальцы легли на край стола, рядом с неприметной кнопкой, врезанной в столешницу.

— Возможно, вам это не понравится. И уж точно потребует от вас определённой выдержки. Но другого способа заставить их поверить я не вижу.

Он помедлил. Его пальцы замерли над кнопкой.

— Простите, — сказал он.

И нажал.

Дверь библиотеки распахнулась. На пороге стояли двое. Те самые гренадеры, что сопровождали камергера в прошлый визит.

Они двигались с неестественной, почти механической синхронностью, как люди, всегда привыкшие действовать парой. Один держал правую руку за спиной, словно прятал оружие. Взгляды пустые, на лице ноль эмоций. Гофман поднялся, впервые за весь разговор и заговорил голосом, в котором не было и намёка на недавний союз:

— Арестовать его. И вытрясти из него всё, что он знает.

Я замер с чашкой в руке. В висках запульсировало. Мысль заработала быстрее: предательство? Часть плана? Он предупредил: «возможно, вам это не понравится». Но предупредил за секунду до того, как нажать кнопку. Я смотрел на Гофмана, пытаясь прочесть в его лице хоть что-то. Увидеть какой-нибудь намёк или знак. Но Гофман смотрел поверх моей головы, и в его глазах не было ничего.