Цензор стертого мира 2

Глава 1

Едва проводив Татьяну домой, я сразу же набрал майора Смирнова. Майор практически мгновенно снял трубку.

— Да? — не называя меня по имени, произнёс майор. Значит, был не один.

— Я знаю, куда делся Сюртук, — также кратко сказал я.

— Через полчаса на том же месте, где и в первый раз, — Смирнов положил трубку.

В кафе Валентин Иванович опоздал всего лишь на десять минут. Я к тому времени уже успел выпить кофе и заказать вторую чашку.

Смирнов с ходу перешёл к делу:

— Рассказывай.

Для начала я напомнил ему, что мы так никого и не обнаружили на записях — ни с городских камер, ни с камер ИСБ, — но помехи там всё-таки были.

— Ну да, человека в сюртуке мы на камерах не обнаружили. Это точно. И что дальше?

— Нет, Валентин Иванович. На записях с камер мы не обнаружили ещё одного человека.

— Какого?

— Я вам рассказывал. Того, у которого проверяли документы на посту, когда я зашёл в здание управления. Вспомните: на записях не было видно, как он подходил к зданию, как поднимался по ступенькам.

Когда майор услышал про толстяка, глаза у него расширились, а щека задергалась.

— Чёртов Грибов… а он тебя ещё за решётку посадить захотел! — прорычал майор.

Похоже, Валентин Иванович сильно перевозбудился, раз такое мне сообщил. Сначала он позвонил по телефону кому-то, к кому обращался «ваше высокопревосходительство». Спросил, ушёл ли Грибов, поблагодарил и повесил трубку, хотя из трубки донеслось недоумённое «что случилось?».

Потом он выскочил из-за стола, махнул мне следовать за собой. Мы молча и быстро сели в машину и на большой скорости помчались к зданию Имперской Службы Безопасности.

Мы как два сайгака взлетели по огромному крыльцу управления и только перед входом на мгновение задержались, чтобы перевести дух и чинно войти внутрь здания.

Сразу же двинулись в подвал, в зал с мониторами. Во время всего перемещения по этажам майор настороженно шарил взглядом по лестницам и коридорам. Явно надеялся где-нибудь встретить этого самого Грибова.

В зале наблюдения он опять потеснил с рабочего места того же офицера, и мы ещё раз посмотрели записи моего первого визита в управление и ближайшего к визиту времени. Толстяк был зафиксирован только в момент, когда он открывает внутреннюю дверь подъезда. На прилегающих к зданию улицах, около самого здания, на лестнице и в тамбуре между дверьми — ни человека в сюртуке, ни толстяка с зонтом — не было. Майор разочарованно закрыл запись.

Собрались было уходить, когда мне в голову пришла ещё одна мысль.

— Этого человека зовут Грибов, и он уже покинул управление? — спросил я у майора.

— Да. А что? — насторожился Смирнов.

— Да ничего. Просто давайте посмотрим, как он уходил. Может, так что-нибудь выясним? — предложил я.

Смирнов настороженно посмотрел на меня:

— Я ведь это должен был сам сообразить, а предложил ты. Старею, наверное, — произнёс майор, которому ещё до сорока жить и жить. — Ну давай смотреть.

На этих записях всё было в порядке. Грибов, как положено, предъявив документы на выходе, покинул здание, прошёл неспешным шагом два квартала по улице, завернул за угол жилого дома, скрылся в его подворотне. И всё. Дальше запись обрывалась, потому что в том дворе, куда свернул Грибов, камер не было. Правда, через некоторое время из этой подворотни выехала неприметная машинка и куда-то умчалась.

Вернувшись к первым записям, мы обнаружили, как эта же машинка въезжает в эту же подворотню. Правда, на обеих записях с разницей в десять минут через эту подворотню въехало и выехало не менее дюжины машин. А ведь был ещё и другой выезд с этого двора.

— Ну хоть что-то, — разочарованно произнёс майор. — А так — мистика какая-то или диверсия.

***

Закончив в очередной раз просматривать записи посещения управления, Смирнов задумался. Слишком много странностей в последнее время встречается на его служебном пути. И все они почему-то связаны именно с Володей Ковровым.

Но это всё — так, лирика. Сейчас же была более важная проблема. Да, именно проблема не задача. Потому что майор впервые за многие годы службы не знал, как подступиться к её решению. До сегодняшнего дня Валентин Иванович считал, что за время службы он накопил достаточно опыта, чтобы понимать, что необходимо предпринимать в любой ситуации, с которой он сталкивался по долгу службы.

После просмотра записей с исчезновением и появлением людей — и не где-нибудь, а в самом управлении Имперской Безопасности — он не знал, как к ним отнестись.

Первое, что пришло в голову, — неполадки с техникой. Однако тщательная проверка вместе с дежурной сменой техников не выявила неисправностей. Конечно, можно было бы отключить оборудование и отправить его на экспертизу. Но кто ж позволит оставить управление без видеопригляда? Только сам генерал Петренко.

Однако, как ни неприятно было майору это признавать, дело было не в технических неполадках, и идея с экспертизой выглядела как оттягивание признания неизбежного. Того, что один человек исчез, другой появился. Из ниоткуда в никуда. Другого объяснения Смирнов не находил.

Другой вопрос: как эти объяснения воспримет генерал? Майор улыбнулся: пределы человеческой фантазии не беспредельны. Особенно у начальства. Впрочем, какая разница. Идти надо. Но пойдёт он, пожалуй, не один. Прихватит с собой и Коврова. В конце концов, он это обнаружил, поэтому пусть поучаствует. Присутствие его светлой и рассудительной головы будет совсем не лишним.

И вот эта голова тоже была проблемой. Вот откуда у восемнадцатилетнего пацана столько рассудительности и знаний? Его способность делать выводы, общаться, — вообще манера мыслить характерна для взрослого, умудрённого опытом человека. Может, это как-то связано с его результатами теста крови? Непонятно. Так или иначе, но пора Нестору Тимофеевичу познакомиться с юношей.

Смирнов велел Коврову подождать, а сам вышел в соседнее помещение и позвонил в приёмную генерала. Его практически сразу соединили.

Нестор Тимофеевич с минуту слушал доклад Смирнова, потом, внутренне чертыхнувшись, переспросил:

— Чрезвычайные обстоятельства? Хорошо, веди! — и бросил трубку.

Вокруг этих тестов крови заваривалась какая-то нехорошая каша. И самое непонятное для генерала Петренко было — кто заваривает эту кашу. Чутьё опытного служаки подсказывало Нестору Тимофеевичу, что это был кто-то высокопоставленный, прямо вот небожитель. И меньше всего генералу Петренко хотелось быть сваренным в этой каше. А судя по тому, как с ним общались оба его начальника во время последнего визита в столицу, это было отнюдь не исключено.

Когда Смирнов привёл юношу к нему в кабинет, генерал почему-то сразу поверил, что незначительный возраст молодого человека — это всего лишь оболочка. Выдавали глаза. Многовато в них было даже не столько ума, сколько мудрости, которая приходит только с годами. Настолько, что Нестор Тимофеевич даже на секунду почувствовал себя неуютно.

Отметив это обстоятельство, начальник управления не стал его анализировать. Не до того было.

Впрочем, этот факт заставил генерала со всем вниманием выслушать то, что ему поведали Валентин Смирнов и Владимир Ковров.

Выслушав их, Нестор Тимофеевич ещё раз убедился, что история вырисовывалась пренеприятная. Прямо скажем, препаскудная история вырисовывалась. И стоило ли в неё лезть? Надо было очень крепко подумать.

— Значит, вы утверждаете, что не смогли отследить, куда делся человек в тёмном сюртуке, который точно заходил в парадное управления? — его превосходительство посмотрел на Смирнова из-под сдвинутых бровей взглядом, не обещавшим ничего хорошего.

Майор выдержал начальственный взгляд и ответил:

— Так точно, ваше превосходительство.

— И не смогли отследить, как попал в здание Евгений Юрьевич Грибов? — глаза генерала медленно наливались кровью, как у быка, распаляющего себя перед схваткой.

— Так точно, ваше превосходительство.

— Цензор Службы Высочайшего Надзора?

— Именно так он был мне представлен! — решил немного снахальничать майор. Произнося это, Смирнов вытянулся во фрунт и взглядом ел начальство. Всё строго по уставу. При этом он не стал уж совсем наглеть и уточнять, что представил ему Грибова именно генерал Петренко.

— Ну, ну, ты ври, да не завирайся! — генерал с ходу уловил каверзу подчинённого. Подошёл к майору и внимательно оглядел старательно тянущегося подчинённого. Потом перевёл взгляд на Коврова и отдал команду: — Подожди в приёмной.

Юноша кивнул и вышел из кабинета.

— Итак, Валентин Иванович, вы считаете, что Грибов не тот, за кого себя выдаёт? — генерал с прищуром взглянул на майора.

Майор знал, что нужно ответить генералу, но не понимал, как правильно это сделать. Слишком уж щекотливая была ситуация. Да и отношение к генералу у Смирнова было сложное. Он уважал Петренко как боевого генерала, имеющего огромный опыт в такой тонкой сфере, как имперская безопасность.

Более того, Нестор Тимофеевич благоволил майору настолько, что даже прощал ему некоторые выходки почище сегодняшней — в отношении представления Грибова. И майор был ему за это благодарен.

Тем не менее Валентин Иванович не мог не заметить, что последнее время генерал тяготился службой. Во всяком случае, очень было на то похоже. Иногда майор даже думал, что генерал просто отбывает номер, готовясь к переходу на более тёплую должность или, того хуже, на пенсию. Именно недовольство таким отношением к делу и толкало майора на такие не до конца взвешенные демонстрации.

Но сейчас ситуация требовала чёткого и однозначного ответа. Однако этот ответ порождал массу других вопросов. Майор глубоко вздохнул и произнёс:

— Человек в тёмном сюртуке и Грибов — одно и то же лицо.

***

Накрапывал дождь.

Князь Оболенский подъехал к большому запущенному парку. Парк был обнесён высокой каменной оградой, по верху которой тянулась колючая проволока под напряжением. Несмотря на такие строгие меры по охране периметра, ворота в парк были широко распахнуты.

Лимузин князя, провожаемый бесстрастным взглядом камеры, проехал через ворота и мягко зашуршал шинами по гравийной дорожке красивой центральной аллеи. Впрочем, центральная аллея, как и весь парк, была запущена. Даже сквозь гравий то там, то здесь пробивалась трава. Князь с грустью вспомнил, что когда-то это было одно из лучших мест столицы. И десяти лет не прошло.

Князь тяжело вздохнул и задернул шторку. Откинул дверку погребца, закреплённого перед ним, взял оттуда маленький пистолет, проверил его и сунул в карман. Налил себе стаканчик хереса и залпом, почти не ощущая вкуса, опрокинул в рот.

Разговор предстоял сложный. По-видимому, нужны будут решительные действия. Во всяком случае, князь собирался на них настаивать.

Машина остановилась около огромного дома, своей мрачностью похожего на Михайловский замок. Никто не спустился по широкой и высокой лестнице, чтобы провести князя мимо величественных, но слегка обшарпанных колонн, открыть дверь и проводить внутрь.

Впрочем, охранник князя за секунду выскочил из машины и помог князю выбраться. Держа над Оболенским открытый зонт, охранник проводил до уже открытой двери парадного входа.

Князь зашёл внутрь. Сам охранник пересекать порог не стал. Вместо этого он сложил зонт, развернулся спиной к открытой двери, тем самым преградив проход. Дверь парадного автоматически закрылась.

Князь Оболенский огляделся. Изнутри дом хотя и выглядел слегка неухоженным, но тем не менее обитаемым. Он был здесь не первый раз, но каждый раз здесь что-нибудь менялось.

В этот раз на ступенях широкой дубовой лестницы, ведущей на верхние этажи, были расставлены рыцарские доспехи разных времён и народов.

И впервые за многие посещения его встречал слуга, одетый так, как одеваются слуги в Англии. Был он стар, сухощав и молчалив. Приняв у князя плащ и жестом пригласив следовать за ним, слуга стал медленно подниматься наверх.

Слуга провёл в небольшой зал, где в высоком кресле у жарко пылающего камина сидел человек, выглядевший намного старше своего слуги.

Лоб его бороздили глубокие морщины. Бесцветные глаза глубоко запали. Волос на голове почти не было. Кожа, похожая на пергамент, была покрыта пигментными пятнами. Князь почему-то вспомнил, что такие пятна галлы называют маргаритками смерти.

При появлении князя хозяин с трудом поднялся из кресла. Когда он встал, Оболенский увидел, что красивый домашний халат, надетый поверх безупречно белой рубашки и домашних брюк, болтается на хозяине, как на вешалке.

Видимо, поняв, о чём подумал князь, хозяин дребезжащим голосом произнёс:

— Да, да, ваша светлость, старость никого не красит. Мне осталось не так много времени, поэтому я тороплюсь успеть сделать как можно больше для нашего дела. Именно поэтому я и пригласил вас, — старик посмотрел на замершего в дверях слугу и бросил только одно слово: — Неси.

Слуга согнулся в строго отмеренном поклоне и вышел.

— Присаживайтесь, князь, — старик указал на кресло по другую сторону столика у камина.

— Спасибо, Всеволод Борисович, — князь опустился в кресло и с наслаждением, вытянув ноги к огню, стал ждать, когда хозяин начнёт разговор.

Старик всегда вызывал живейший интерес князя. Всеволод Борисович сам был князем из древнего рода Изяславичей, но не любил, когда его титуловали. Предпочитал, чтобы к нему обращались по имени-отчеству. Утверждал, что титул важен как показатель успехов рода, но ещё важнее то, чего достиг сам носитель рода. Всеволод Борисович считал, что важны результаты в деле.

Князь был не робкого десятка, но тут почувствовал, как по телу пробежали мурашки. Дело, к которому он присоединился много лет назад и которого в том числе касался его сегодняшний визит, могло окончиться либо полной победой, либо смертью. Причём смерть в случае провала была ещё лёгким выходом.

В связи с этим князь, как и все причастные, даже про себя старался как можно меньше говорить о деле. При встрече с соратниками все также старались обходиться эзоповым языком.

Между тем слуга принёс коньяк и закуски к нему. Подождав, когда слуга выйдет, Всеволод Борисович продолжил:

— Видите ли, князь, я действительно скоро умру и точно не увижу венец нашего дела. А между тем я один из сильнейших… специалистов в Коронном роду. Нас всего там двое, — старик задумался. — Нет, пожалуй, всё-таки трое. Этот, скорее всего, тоже… надо проверить, — последние слова хозяин пробурчал почти неслышно, себе под нос. — Впрочем, это сейчас неважно. Важно другое.

Старик прервался, чтобы сладко, причмокивая, сделать глоток коньяку и кинуть в рот кусочек сыра.

— Знаете, что важно? — спросил старик назидательно, подняв указательный палец вверх.

— Что же? — князь даже подался к старику, хотя сделать это, сидя в кресле, было нелегко.

— Важно, что я единственный из Коронного рода поддержал наше дело — дело Самого. Меня не станет — и у вас не останется поддержки в Коронном роду среди специалистов.

— Да, ваш уход будет большой потерей для нашего общего дела. Но я надеюсь, он произойдёт ещё не скоро, — князь слегка отсалютовал бокалом коньяка старику.

— Я тоже на это надеюсь. Но не это сейчас главное, — досадливо пробрюзжал старик. — Главное, что я сейчас есть, а дело тем не менее стоит. И, насколько я знаю, из-за того, что какой-то цензор засунул свой любопытный нос глубже, чем следовало. Это так? — старик пытливо уставился слезящимися глазами на князя.

— Так, — несколько растянуто ответил князь, отводя глаза от собеседника, словно анализируя что-то в уме.

— Так! — эхом повторил старик за князем. — И как далеко он продвинулся?

— Не так глубоко, как мог бы, но гораздо глубже, чем нам хотелось бы. Но, насколько я знаю, он продолжает рыть. И поэтому я считаю, что необходимо…

— Правильно считаете, князь. Я тут переговорил с Самим, и мы пришли к неутешительному выводу, — старик снова отхлебнул коньяку.

Князь Оболенский сделал то же самое, втайне надеясь, что старик пришёл к тому же выводу, что и он, и поэтому ему не придётся уговаривать Всеволода Борисовича и самому произносить те слова, которые произносить ой как не хочется. Не княжье это дело.

Видимо, Всеволод Борисович опять догадался, о чём подумал князь Оболенский, потому что ехидно улыбнулся и прошамкал:

— Похоже, князь, мы втроём пришли к одному и тому же выводу. Но позвольте я его озвучу. Я уже стар, а вам ещё жить и жить, и если придётся где-то, не дай бог об этом говорить, вы вполне честно сможете заявить, что предложили не вы.

Князь снова благодарно отсалютовал старику бокалом.

Всеволод Борисович улыбнулся и произнёс:

— Цензор сделал своё дело, цензор должен уйти, — и громко, дребезжаще рассмеялся.

Глава 2

Александр Сергеевич собирался домой. Командировка подходила к концу. Осталось представить доклад на высочайшее имя — и можно будет отправляться к семье.

Аудиенцию обещали в ближайшие три дня. А пока оставалось раз за разом перечитывать доклад в поисках чего бы ещё улучшить да вспоминать родных.

Интересно, как там Володька, сдержал слово? Ещё полгода назад Ковров-старший, прежде чем дать себе ответ на этот вопрос, долго бы сомневался. Сын мог поступить и так и сяк.

Но последняя встреча перед отъездом убедила действительного статского советника, что сын становится мужчиной и выполнит данное обещание. Похоже, сын действительно вырос. И как он хорошо и грамотно действовал, когда напали эти липовые бандиты.

То, что они липовые, показало дальнейшее расследование. Молодчики явно были подосланы Блеклыми. И не абы какими, а самыми мощными. В целом все они находились под гласным и негласным надзором и поэтому старались держаться в тени.

Ещё бы! В Российской Империи не забалуешь. Стоит им только переступить высочайше дозволенные рамки, как вмиг расстанутся со своими никчёмными жизнями. Даже публичное объявление о роде своих занятий — прямой путь на плаху.

И тем не менее нити этого нападения тянутся к тем самым Блеклым, что в последнее время кучкуются вокруг князя Герсикского. И это не первое их преступление. Не то чтобы они совершали что-нибудь тяжкое. Нет. До этого нападения ничего подобного за ними не водилось.

Были в основном экономические преступления: использование инсайдерской информации при игре на бирже, незаконная торговля ресурсами — прежде всего энергоносителями и металлами, — и так, по мелочи.

Всё это в прежние времена могло и не привлечь внимание властей. Мало ли кто чем не очень законным балуется, особенно по мелочи. К каждому полицейского не приставишь. Но это если не выходить за рамки.

Когда же некая группа из лиц, которых власть пытается контролировать, начинает осуществлять непонятные махинации в немаленьких объёмах — это не может не вызвать тревогу.

В результате разбираться послали его, действительного статского советника, столбового дворянина Александра Сергеевича Коврова. И он в несколько заходов много чего накопал.

Как оказалось, многие из высокопоставленных лиц и даже особ, приближённых ко Двору, хорошо нажились на масштабных махинациях. Но в любом случае он не ожидал, что его расследование может привести к покушению.

Покушений на цензоров Службы Высочайшего Надзора не было очень давно, как бы не больше столетия. И тут такое. Похоже, он сам того не ведая, своим расследованием затронул чьи-то очень чувствительные интересы. Прямо-таки жизненные интересы. Настолько жизненные, что они решили лишить жизни имперского цензора.

Самое обидное, что действительный статский советник никак не мог увидеть в собранных им материалах ту мозоль, которую он оттоптал этим высокопоставленным деятелям. И поэтому раз за разом, снова и снова просматривал свой доклад: энергия, сделки по металлам, торговля земельными участками. Ага, вот оно, понятно.

Ковров отложил планшет и довольный откинулся на спинку кресла. Теперь надо с этим переспать, чтобы вся информация отложилась как нужно, а с утра ещё раз переписать доклад на высочайшее имя.

Но прежде чем лечь, почему бы не добраться до ближайшего заведения и не пропустить стаканчик-другой в связи с удачным завершением дела. Ковров глянул на часы. Было только полдевятого. Время ещё есть.

Александр Сергеевич убрал планшет во внутренний карман пиджака, надел пальто и вышел на улицу.

Трактир, который приметил Ковров, находился в четырёх кварталах от гостиницы, где он остановился. Однако Александр Сергеевич знал, как сократить путь. Надо в квартале отсюда свернуть в небольшой проулок — и через пару минут окажешься в облюбованном заведении.

Сказано — сделано. Александр Сергеевич свернул в нужном месте и быстрым шагом пошёл по едва освещённой дорожке.

До выхода из проулка оставалось буквально метров сто. Дорогу преградили четверо. Выглядели как откровенные бродяги, за исключением одного. Тот, кто остался позади троих бомжей, был самым высоким и был вполне прилично одет. Хотя и пытался не сильно выделяться среди остальных представителей шайки. Шляпа и плащ измазаны грязью, хотя и были не самыми дешёвыми.

— Ну что, любезный, дай закурить, — произнёс самый плюгавый из бродяг, перекидывая цигарку из одного угла рта в другой и то и дело сплёвывая.

— А я, как посмотрю, с фантазией у вас всё в порядке, милостивые государи, — Александр Сергеевич не стал разводить политесы и сразу выхватил пистолет.

Тройка бродяг замешкалась, стала оглядываться, перешёптываться, потом плюгавый повернулся к тому, что в шляпе:

— Слышь, уважаемый, мы так не договаривались. Ты обещал, что клиент — фраер, а у него волына, и он на ней вот-вот сыграет.

— Сыграю, сыграю, любезные. Можете не сомневаться. Одно ваше движение — и в каждом появится лишнее отверстие. Но вам будет уже всё равно, — Ковров демонстративно взвел курок.

— Не, не, мужик, мы без претензий. Мы просто мимо проходили, и вдруг так курить захотелось — аж в горле запершило. Так если у тебя нет, мы пойдём? — плюгавый и остальные двое начали пятиться.

— Я, вообще-то, почти не курю и другим не советую. Для здоровья вредно. Но вашего не жалко. Держи! И свободны! — статский советник сунул руку в карман пальто, выудил оттуда пачку дорогих сигарет и кинул плюгавому.

Плюгавый поймал пачку и покосился на длинного в шляпе.

Длинный, почти не разжимая губ, с досадой бросил:

— Валите.

Через мгновение от бродяг и след простыл.

Впрочем, Ковров не обратил на это никакого внимания. Он был сосредоточен на длинном:

— А вам, сударь, что — особое приглашение надо? Или вам что-то ещё нужно?

— Мне. Нужен. Ты. — отрывисто произнёс длинный и сунул руку во внутренний карман пальто.

Статский советник не стал дожидаться, что будет дальше, и нажал на спуск. Но ничего не произошло. Ковров жал и жал, но по-прежнему ничего не происходило. Он посмотрел на пистолет, потом глянул на противника.

Внезапно глаза длинного стали огромными. Молниеносно приблизились настолько, что Александр Сергеевич видел только их. Во взгляде длинного промелькнула смешинка, раздался выстрел — и для действительного статского советника наступила тьма.

***

Сегодня был очень напряжённый день. День городских соревнований. Турнир по единоборствам проходил во Дворце спорта. Я уже выиграл три схватки, победил в своей весовой категории и готовился к бою за звание абсолютного чемпиона турнира.

— Ну ты смотри, Ковров, не поубивай мне противника, — Сергей Петрович, разминая мышцы, строго посмотрел на меня. — Нам ещё в губернии участвовать, так что лишних проблем нам не надо.

— Не беспокойтесь, Сергей Петрович, постараюсь сделать всё аккуратно.

Впрочем, надо признать, некоторые основания для беспокойства у тренера были. Да и мне самому не очень понравилось, как я победил в предыдущих схватках.

За несколько месяцев я набрал изрядную форму. Не максимальную, но вполне достаточную, чтобы качественно заниматься специфическими техниками.

Теми самыми, которые, как я надеялся, в конце концов, позволят мне сначала начать чувствовать магический эфир, потом накапливать в теле магическую энергию, а со временем и применять её. Пусть даже это будут совсем не те возможности, которые обеспечивало наличие Дара. Но накопленная и рассеянная по всему телу магическая энергия тоже кое-что позволяла. Главное, чтобы она была. А вот с этим пока большие проблемы. Но лиха беда — начало.

В кармане у тренера зазвонил телефон. Он, хмурясь, внимательно выслушал, потом положил трубку и, повернувшись ко мне, произнёс:

— Меня тут срочно вызывают. А тебе я сейчас пришлю отличного специалиста. Он качественно тебя разомнёт. Ты же пока подумай, как правильно и с наименьшим ущербом для соперника выиграть схватку.

— Хорошо, Сергей Петрович.

Тренер набрал номер, что-то сказал, а потом вышел.

Через минуту в массажную вошёл специалист, глядя на которого я сразу почувствовал, что у меня здоровый организм восемнадцатилетнего парня и у него есть свои потребности.

Специалистом была молодая и очень красивая брюнетка. На вид ей было года двадцать три.

— Марина Сергеевна, — представилась она. — Укладывайтесь поудобнее. Сейчас я вам сделаю общий массаж, а потом отдельно займёмся конечностями.

Как только я почувствовал на себе первые движения её рук, мысли о неудовлетворённых потребностях ушли на задний план, и я расслабился, получая удовольствие от отличного массажа. Руки девушки находили каждую закаменевшую мышцу, каждый напряжённый узел и тщательно его разминали.

Я закрыл глаза и стал думать о важных вещах.

То, что магия в этом мире есть — пусть и в мизерных количествах, — я был практически убеждён. Уж слишком много тому свидетельств.

Во-первых, ощущения тела Володи в кабинете у Смирнова и в школе после визита туда человека в сюртуке. Уж очень они схожи с ощущениями, которые возникают, когда натыкаешься на место применения магии. Именно такими я их помню по прежней жизни. Конечно, с поправкой на непривычное к таким ощущениям тело Володи.

Кстати, сами эти ощущения свидетельствуют не только о том, что магия здесь, скорее всего, применяется. Наличие этих ощущений — значит, ещё и то, что я попал в тело, потенциально могущее использовать магию. Что само по себе немаловажное подтверждение наличия в этом мире магической энергии. Хотя, возможно, и в очень незначительных объёмах.

Во-вторых, эта история с воскрешением моего отца горской бабкой. То, что описал Танин отец, — это именно обряд воскрешения и ничто иное. Конечно, для полного подтверждения неплохо найти записи с тактических камер. Но в этом сможет помочь только отец. Благо ждать его возвращения осталось недолго. Разговаривал с ним недавно, порадовал своими успехами. Отец остался очень доволен.

Но если исходить, что горская бабка таки владела магией, то у её внучки и правнучки тоже может быть магический потенциал. А правнучка у нас — это Таня.

Ну и ещё эта история с Грибовым-перевёртышем. Тут правда Смирнов после того, как вышел от генерала, сказал, что всё выяснилось. Что Грибов никакой не человек в сюртуке, что ему надо было просто незаметно проникнуть в управление. Для этого он использовал экранирующую накидку. Последняя разработка. Грибов её даже Смирнову показывал по Сети.

Может, это, конечно, и так, но все эти накидки никак не объясняют то, что я видел человека в тёмном сюртуке, заходящим в управление.

Майор, правда, убеждал, что мне показалось. Даже продемонстрировал мне записи заходящего в здание очень высокого гражданина. Но нет — не убедил.

И эта история вокруг тестов крови. Было у меня стойкое ощущение, что эти тесты тоже как-то связаны с магией. К сожалению, почти ничем не подтверждённое. Разве тем, что такие подозрительные типы вроде Джеймса крутятся вокруг них.

И ещё одним аргументом в пользу того, что магия здесь была, стало само отношение к ней жителей этого мира. Они шарахались от любого упоминания магии, как чёрт от ладана, либо смеялись при упоминании о ней. Одни сказки их чего стоят. И это в высокоразвитой технологичной культуре, где наука и техника сама стала сродни магии.

Тут меня неожиданно накрыла мысль, от которой мне захотелось заорать в голос. До того она была очевидной и до того мне стало обидно, что она не пришла мне в голову раньше.

Ведь если Френсису удалось открыть туннель в этот мир, чтобы отправить сюда мою сущность, то значит, здесь должен был быть магический эфир. Хотя бы в количестве, достаточном для переброски одной сущности. Да, это мизер, но хоть что-то. А это значит…

Что это значит, додумать я не успел. Марина Сергеевна закончила массаж и поинтересовалась:

— Как вам, Владимир Александрович, массаж?

Как интересно. По имени-отчеству меня здесь никто не называл. Если не считать правоохранительных структур при опросе по делу о тесте крови.

— Выше всяких похвал, Марина Сергеевна. Как заново родился, — ответил я.

— Я очень рада, Владимир Александрович, — улыбнулась девушка. — Если ещё нужна будет моя помощь — звоните. И желаю победы! — Марина Сергеевна протянула мне визитку, ещё раз улыбнулась и, покачивая бёдрами, вышла из раздевалки.

И что это сейчас было? Со мной флиртовали или простая вежливость и общительность? Впрочем, какая разница. У меня уже есть девушка, да и вообще — не о том я думаю перед поединком, надо на бой сосредоточиться.

Тренер прав: надо побеждать аккуратно. Не так, как в первой схватке. Чуть не сломал сопернику руку. А с другой стороны — сам виноват. Нечего было выпендриваться перед моей девушкой.

Увидел, понимаешь ли, куда я посмотрел перед боем, а там как раз Таня сидела. Увидел и давай показывать Тане всякие неприличные жесты и то, как он меня сломает об колено. И делал гад так изощрённо.

Выбирал моменты, когда судьи не смотрели. Или не хотели смотреть — вопреки возмущённому реву моих одноклассников. Пришлось самому наказывать. Провёл один заковыристый бросок, в результате которого соперник очень удачно приземлился на кисть и дальше не смог продолжать бой.

В двух остальных схватках осторожничал. Ребята попались крепкие, но претензий к ним у меня не было. Калечить не хотел. Поэтому провозился дольше, чем планировал. Особенно в третьей схватке. Юркий попался паренёк, устал за ним бегать. Однако поймал его на противоходе и отправил в нокаут. Получилось — опять переборщил.

Тем не менее победы вызвали бурный восторг среди моих одноклассников. Это меня порадовало.

За последние месяцы мы сдружились. И с Железом, и с Абрамычем, и с другими. Ну а как иначе? Странно было бы, если бы умудрённый опытом мужик не смог найти общий язык с молодежью.

В начале, как и обещал, потратил весь выигранный в схватке с Железом гонорар на то, чтобы угостить класс мороженым, даже от себя чуть добавил. Потом как-то раз принял участие в драке «стенка на стенку».

Нас было меньшинство, и мы сражались за правое дело. Пацаны из параллельного класса вздумали грубо приставать к нашим девчонкам по дороге домой. Пришлось нам семерым встать против двенадцати. Ничего, одолели. Я троих положил.

А уж после того, как я разрулил пару ситуаций, где наши остались с серьёзным профитом, мой авторитет в классе взлетел до небес.

Меня считали крепким и жёстким, но справедливым. Даже те, с кем наш класс враждовал, иногда обращались ко мне за помощью в разрешении тех или иных ситуаций. И я помогал.

Но всё это было для меня фоном. Я готовился к возвращению отца. Мне предстоял с ним серьёзный разговор, в котором многое прояснится из того, что творится в этом мире.

То, что действительный статский советник Александр Сергеевич Ковров имеет какое-то отношение к магии, я стал подозревать после его реакции на мою попытку остановить пули бандитов.

Слишком серьёзно он к ней отнёсся, хотя и пытался тщательно это скрыть. Воскрешение и история с тактическими записями окончательно меня убедили, что отцу есть что сказать по этой теме. Главное, чтобы захотел.

Тут объявили мою схватку. Давая мне последние напутствия перед боем, Сергей Петрович как-то настороженно на меня смотрел. Лицо его было озабоченным, и он всё время отводил взгляд. Я сначала с тревогой посмотрел на него и решил, что после боя обязательно поинтересуюсь, что случилось. Может, неприятности у человека и помощь требуется.

Со мной в пару встал парень со знакомым лицом. Я его видел — он тёрся возле Сергея Петровича незадолго до боя, когда тот разговаривал по телефону.

Потом, когда он мне гнусно улыбнулся, я сразу сообразил, где видел это лицо. А когда объявили участников, всё вообще встало на свои места. Это был брат парня, которого я победил в первом бою. Он был килограмм на десять меня тяжелей и выглядел соответственно.

Как только судья просвистел, парень сразу попёр на меня и попытался нанести удар слева. Однако я был начеку и не давал ему подойти ко мне близко. Сам же искал возможность провести подсечку и уронить его. Но он успел первым. Провёл мне удар ногой по бедру. Я почувствовал, как моя нога онемела, и чуть начал прихрамывать. Соперник увидел это, обрадовался и попытался провести ещё несколько ударов. Но я, через «не хочу», сумел увернуться. Пацан разозлился и прошипел:

— Я всё равно тебя достану. И ты сдохнешь, как твой отец.

Что-то кольнуло у меня внутри. Я нанес резкий удар в голову и попал:

— Запомни, мой отец жив!

Пацан отскочил и, утирая нос, зло бросил:

— Сдох. Я сам слышал. И если одержу победу, может, даже скажу тебе, как.

Тут же я вспомнил тревожный разговор тренера по телефону и то, как он отводил глаза, и понял, что это правда.

Красная пелена на мгновение застила взор. Пара движений — и противник лежит на ковре, корчась от болевого приёма. Пелена спала, я услышал трель судейского свистка, призывающего меня прекратить приём. Я пару раз глубоко вздохнул и почти спокойным голосом произнёс:

— Хочешь уйти на своих двоих?

Парень через силу выдавил:

— Да.

— Тогда ты сейчас говоришь, как он скончался и уходишь отсюда относительно целым. Ну!

— Он покончил жизнь самоубийством.

Глава 3

Перед глазами всё заволокло туманом. Всё кругом превратилось в едва различимые контуры. Только иногда из вязкой зыби проступали знакомые лица. Звуки стали приглушёнными, будто доносящимися из-за толстого стекла.

Я отпустил соперника и направился вон с октагона. Одновременно раздался свисток, возвещающий окончание поединка.

У выхода из клетки меня перехватил Сергей Петрович:

— Володя, ты куда? Без команды судьи покидать место поединка нельзя. Засчитают поражение. Володя, нельзя покидать клетку!

Я обернулся на звук голоса тренера, но его самого почти не видел — так мелькнули перед глазами едва узнаваемые черты. Зато, видимо, он что-то разглядел в моём выражении лица, потому что положил мне руку на плечо, сжал его и спросил:

— Узнал?

— Да. Как это произошло?

— Сказали, что это самоубийство.

Я настороженно посмотрел на тренера:

— И вы этому верите?

— Какая разница, чему верю я. Важно, во что веришь ты.

Я внимательно прислушался к себе. В душе разливалась тоска. Фактически я видел этого человека только один раз в жизни, однако чувствовал, что отец Володи был и моим отцом. И мне будет его не хватать. И тот человек, с которым я общался, которого я видел в деле, не мог покончить с собой. Не того склада был. Не той закалки.

— Нет, я не верю.

— Вот и хорошо! — Сергей Петрович посмотрел мне за спину. — А теперь иди на объявление результатов боя. Дело надо доводить до конца. Заодно и успокоишься, возьмёшь себя в руки.

— Я абсолютно спокоен, — медленно проговорил я и направился к судье.

— Это-то и пугает, — произнёс Сергей Петрович мне в спину на грани слышимости, явно не для моих ушей.

По результатам соревнований я стал абсолютным чемпионом, однако вся церемония награждения прошла мимо меня. Я механически выполнял, что скажут, а сам отстранённо наблюдал, как внутри меня разрастается огромная пропасть отчаяния. Смотрел и удивлялся своему состоянию, точнее — состоянию своего тела и тому, как это состояние передаётся мне.

Когда я понял, что отчаяние уже парализует мою волю, я собрался и будто засунул горечь утраты глубоко, глубоко. Так, чтобы она не мешала действовать. И правда, чего переживать? Надо разобраться, что там произошло с отцом. Это будет лучшая память о нем.

Из спортивного зала я вышел совсем другим человеком. Меня окружили одноклассники и много других ребят. Как оказалось, у меня была масса болельщиков. Однако мне было не до купания в лучах славы.

В первую очередь надо узнать, как там мать. Набирать её по телефону не стал. В такой ситуации — это не нужно. Сославшись на то, что надо срочно сообщить новости близким, вежливо, но непреклонно распрощался с ребятами и побежал домой. Одноклассники остались в недоумении, но уверен, когда они узнают, в чём дело, они поймут.

Сейчас же я, что есть мочи, мчался по улице, почти ничего не замечая вокруг. Несмотря на одолевавшие меня переживания по поводу матери, мне всё-таки хватило ума остановиться перед домом, отдышаться и уже спокойно открыть входную дверь.

Мама сидела на пуфике у тумбочки с домашним телефоном. Её голова была низко опущена, волосы скрывали выражение лица. Рука с зажатой телефонной трубкой подпирала голову где-то в районе губ.

Она никак не отреагировала на открывающуюся дверь. Я тихонько бросил спортивную сумку у входа, молча подошёл к матери и тихонько погладил её по голове.

Мать подняла на меня полные слёз глаза и сказала:

— Папы больше нет.

— Я знаю, — тихо ответил я, продолжая гладить её по голове.

— Они позвонили и сказали, что он покончил жизнь самоубийством, — несмотря на залитое слезами лицо, голос её был глух и спокоен. — Но ты знаешь, Володя, я не верю. Он не мог. Он никогда бы так не поступил. Ты слышишь, Володька? Твой отец никогда бы так не поступил! Он был сильный! — её голос был по-прежнему спокоен, но в нём стали проскакивать звуки рыданий.

Я опустился перед матерью на корточки, мягко забрал у неё телефонную трубку, аккуратно взял её за кисти рук и, глядя в заплаканные глаза, произнёс:

— Я слышу, мама. И я знаю, что он не мог так поступить. Я тоже не верю. Обещаю: я во всём разберусь, узнаю правду.

Мама улыбнулась сквозь слёзы, вытерла глаза, потрепала меня по голове и произнесла:

— Ты стал совсем взрослый, Володя.

— Скажи, мама, кто тебе об этом сообщил? — спросил я, протягивая маме платок.

Она глянула на часы, висящие в прихожей:

— Они сейчас будут здесь.

В подтверждение её слов раздался звонок в дверь. Я пошёл открывать. Мама вскочила с пуфика, поправила домашнее платье, собрала волосы в хвост и промокнула лицо платком.

В дверях стояли трое. Один впереди, двое сзади. Те, что стояли сзади, были военными, но, судя по форме, — непростыми военными. Оба под два метра. Одеты в повседневную форму, но выглядела она почти как парадная.

Неожиданно опять всплыли познания Володи Коврова. Это были гренадеры Георгиевской гренадерской роты. Личной гвардии Императора.

Тот, что стоял впереди, хоть и был ниже гренадер, но ненамного. Этот был одет в тёмно-зелёный вицмундир с красными обшлагами, на лацкане которого красовался вензель Его Императорского Величества Константина Третьего.

— Разрешите представиться. Камергер Собственной Его Императорского Величества канцелярии Гофман Карл Юзефович. Прибыл с печальным поручением. Вы молодой человек, как я понимаю — Владимир Александрович Ковров? Я не ошибся?

Я молча кивнул и сделал шаг в сторону. Гофман вошёл в дом, гвардейцы остались снаружи. Увидев маму, камергер низко поклонился, открыл огромную чёрную папку с золотым двуглавым орлом и произнёс:

— Сударыня! Я по поручению статс-секретаря Собственной Его Императорского Величества канцелярии с прискорбием вынужден сообщить, что ваш супруг, его превосходительство действительный статский советник Ковров Александр Сергеевич, скоропостижно скончался третьего дня. Похороны состоятся через три дня в указанном вами месте за счёт Собственной Его Императорского Величества канцелярии, с отданием воинского салюта. Приносим свои искренние соболезнования.

Произнеся всё это с лёгким немецким акцентом, камергер closed the папку, несмотря на почтенный возраст, склонился в глубоком поклоне, протягивая папку двумя руками матери.

Мама взяла папку и, еле сдерживая рыдания, ушла в дом. Я же внимательно посмотрел на камергера:

— Скажите… — я замешкался, не зная, как обратиться к камергеру.

Старик понял моё затруднение, благосклонно посмотрел на меня:

— Обращайся ко мне «ваше превосходительство», как к отцу.

Это «как к отцу» мне не понравилось. Что это за семья была у камергера, если он вынужден был обращаться к своему отцу «ваше превосходительство»? Впрочем, в каждой избушке свои погремушки. Может, в немецких семьях так принято. Надо потом поинтересоваться, из каких он немцев: прусских, остзейских или вообще из Рейха приехал. Отбросив ненужные сейчас домыслы, спросил:

— Ваше превосходительство, а в чём причина смерти отца?

Камергер изобразил на лице хорошо отрепетированную печаль и произнёс:

— Юноша, обстоятельства смерти вашего отца столь печальны, что мы посчитали нецелесообразным указывать их в документах.

— И всё же, ваше превосходительство.

Старик-камергер недовольно сдвинул брови, тяжело вздохнул и произнёс:

— Ваш отец покончил счёты с жизнью.

— Откуда это стало известно?

— Юноша, было проведено соответствующее расследование. И смею вас заверить, что проведено оно было со всем тщанием. Или вы думаете, что у нас генералы регулярно кончают жизнь самоубийством?

Было видно, что старика заставляет сдерживать возмущение моей недоверчивостью только уважение к печальным обстоятельствам.

— И всё же, ваше превосходительство, могу я ознакомиться с результатами расследования?

— Нет, вы не можете. Ваш отец находился на особой государевой службе, поэтому просто так никто вам, юноша, не позволит интересоваться государственными секретами, — Гофман покраснел от возмущения.

Ещё немного — и он сорвётся. Несмотря на это, я не собирался отступать. Что такое гнев высокопоставленного чиновника по сравнению с тем, что мне предстоит сделать?

— А если не просто так, ваше превосходительство? — я шагнул навстречу камергеру.

— А если не просто так, милостивый государь, то вам придётся подать прошение на высочайшее имя в Собственную Его Императорского Величества канцелярию, — язвительно проговорил старик.

— Понятно. Будем подавать.

— Что тебе понятно… — казалось, ещё секунда — и камергер не сдержится и назовёт меня сопляком или кем-то ещё в этом роде.

Интересно, что будет, если я вызову на дуэль камергера двора Его Величества при исполнении? Он примет вызов?

У нас, если выполняющий поручение монарха довёл дело до вызова на дуэль во время выполнения воли властелина, его немедленно наказывали. Потому что он в этот момент не какой-то там представитель рода, пусть и самого древнего, а прежде всего — воля монарха. Впрочем, вызвавшего на дуэль тоже наказывали. После отбытия наказания за потенциальными дуэлянтами тоже внимательно следили, чтобы они не сцепились по поводу, возникшему во время исполнения государевой воли. Ибо мухи отдельно, котлеты отдельно.

Но камергер сдержался. Хотя я отлично видел, как его корёжит от того, что какой-то юнец решил не поверить вердикту государства.

— … милостивый государь. Когда я говорю «вам», я не имею в виду только вас, юноша. Я говорю обо всей семье, а значит — и о вашей матушке тоже. Вашу же матушку я немного знаю. Она не согласится подписать прошение. Она не позволит вам заниматься ерундой, пока ваш отец лежит непогребённый.

— Я согласна! — раздался у меня за спиной полный горечи, но твёрдый голос матери.

Я обернулся. Мама стояла одетая в чёрный брючный костюм. Волосы убраны в высокую строгую причёску. Я невольно залюбовался матерью. Ничто не выдавало в неё то, что она несколько минут назад плакала навзрыд. Разве что покрасневшие глаза. Заметил, что и на камергера она произвела впечатление. Он несколько секунд молчал, потом всплеснул руками:

— Милостивая государыня, побойтесь Бога! Зачем вам влезать в это крючкотворство и сутяжничество? Пока вы будете этим заниматься, ваш достойнейший супруг будет оставаться непогребённым.

— Это ещё почему? — ни один мускул не дрогнул на мраморном лице матери. Только поднятая бровь выражала крайнюю степень неприятного удивления.

— Вдруг вам захочется провести какую-нибудь экспертизу — или, наоборот, государству понадобится это сделать, чтобы вас окончательно убедить.

Пока камергер говорил, я быстренько залез в телефон и зашёл на пару сайтов. Полезная у них тут эта штука всё-таки. Надо — раз, и нашёл нужную информацию. Вот я и нашёл.

Не понравилось мне то, что говорил Гофман. Ещё больше не понравилось, как он это говорил. Сложилось стойкое впечатление, что он всячески хочет отвадить меня от идеи знакомства с документами об обстоятельствах смерти отца. Причём делал это так, будто имел какую-то личную заинтересованность.

— Мама, его превосходительство камергер двора Его Величества несколько заблуждается. Подача прошения никак не влияет на погребение.

— Откуда вы это взяли, молодой человек? — камергер недовольно сжал губы.

— Ну, знаете, ваше превосходительство, в нашем мире есть такое прекрасное изобретение, как Сеть. В ней много чего найти можно. Так или иначе, но мы будем подавать прошение, — я жёстко посмотрел Гофману в глаза.

— Ну, воля ваша, господа! Но поверьте, это решение вызовет ещё много неприятных последствий, — камергер повернулся ко мне и добавил: — и прежде всего для вас, юноша.

— Вы мне угрожаете, ваше превосходительство? — мой взгляд не обещал ничего хорошего.

— Нет, что вы, милостивый государь, просто информирую. Засим, с вашего позволения, откланяюсь.

***

Похороны, как и планировалось, состоялись на третий день. День предстоял тяжёлый.

И опять, как уже бывало, проявились последствия неожиданного перемещения в неподготовленное к переносу тело. У меня произошло некоторое разделение моих чувств и ощущений восемнадцатилетнего организма. Как Володя, я сильно переживал потерю отца. Как Первый Бессмертный, я несколько отстранённо наблюдал за всем происходящим.

Шёл дождь. Падающая с неба вода почему-то вызвала в памяти где-то вычитанные банальные строки о том, что потеря была настолько невосполнима, что о его уходе плакала даже природа. Эта пафосная банальщина прочно застряла у меня в голове и сильно мешала. Чёрт его знает, почему она всплыла. Может, оттого, что я плохо знал отца, а может, это защитный механизм. Не знаю.

Отпевание прошло в Троицком соборе. Присутствовало всё городское начальство и все, кто относил себя к местному обществу.

Было произнесено множество подобающих случаю речей, из которых я узнал много интересного об отце.

Как оказалось, мой отец был известным в городе человеком, хотя и служившим в закрытом ведомстве в чине действительного статского советника. Впрочем, для меня место службы отца уже не составляло секрета. Накануне мама подтвердила мою уверенность, что отец служил в Службе Высочайшего Надзора на должности цензора по особым поручениям.

Что такое особые поручения, она хоть и имела представление, но довольно смутное. Времени же выяснять подробности особо не было. Надо было активно готовиться к траурной церемонии. И это несмотря на то, что основные хлопоты, как и сообщил нам камергер, взяла на себя Собственная Его Императорского Величества канцелярия.

Среди пришедших на отпевание и похороны местных высокопоставленных чинов я почти никого не знал. Разве что генерала Петренко и майора Смирнова.

Среди важных персон я узнал ещё Вассу Капитоновну Железнову. Она после того, как отошла от гроба, подошла к матери и слегка пожала ей руки. Мне она едва заметно кивнула. Зато её сын Павел Железнов, с которым мы неожиданно сблизились после той драки в первый день моего пребывания в этом мире, всё время стоял рядом и шёпотом называл мне тех лиц, что подходили выразить нам соболезнования.

Он знал всю губернскую элиту, что при связях его матушки, в общем-то, было не удивительно. Здесь был и городской голова, и вице-губернатор, и начальник местного управления полицией. Был и директор нашей гимназии Иванов. Что он тут делал, мне было непонятно. Но присутствие его и промышленницы Железновой мне было неприятно.

Среди посетивших церемонию было несколько человек, которых трудно было отнести к власть имущим. Все они были какие-то невзрачные. У всех не запоминающиеся лица, однако по их глазам было заметно, что им не привыкать принимать серьёзные решения и отдавать приказы. Скорее всего, это были сослуживцы отца.

Была и Таня с отцом. Все эти дни я её не видел. Сейчас она подошла ко мне одной из последних. В строгом тёмном платье, на бледном лице — вуаль. Танюша подошла, взяла в руки мою руку. Глаза не поднимала. Выглядело, будто она внимательно рассматривает мою руку, а по щекам бегут слёзы. Мать заметила это, подошла и обняла Таню. Так, они простояли несколько минут, пряча лица друг у друга на груди, пока не подошёл отец Тани, взял её за плечи и не увёл.

Когда мы шли вслед за гробом к месту захоронения, я заметил в толпе Грибова. Тот перехватил мой взгляд и вежливо приподнял шляпу. И тут же затерялся среди других, шедших за гробом.

Когда всё закончилось, и прощавшиеся стали разъезжаться по домам, ко мне подошли генерал Петренко и майор Смирнов.

— Ты как? Держишься? — положив мне руку на плечо, спросил генерал Петренко.

Странный вопрос, но я молча кивнул.

— Вот и отлично! Держись и не волнуйся, мы тебе поможем. В обиду не дадим.

Сказав это, его превосходительство ободряюще сжал моё плечо и ушёл. Валентин Иванович задержался и спросил:

— Грибова видел?

Я кивнул:

— Что он тут делает? Я его не звал.

— Под тебя роет. Для этого ему приглашение не надо, — зло ощерился майор.

— И зачем ему это надо?

— Эх, Володька, если бы мы знали, было бы гораздо проще. А так он того и гляди нас всех туда утащит.

— Куда — туда?

— Вот и узнаем вместе, куда. Одно могу сказать: будет непросто.

Глава 4

Нестор Тимофеевич Петренко опять думал. И то, что ему приходилось думать, ему не нравилось. Не то чтобы он не любил это занятие. Наоборот, разгадывать всяческого рода загадки было его страстью. Особенно те, что загадывали преступники разного калибра.

Именно поэтому он с удовольствием и тянул лямку в Имперской Службе Безопасности. И готов был её тянуть и дальше — сколько сможет или сколько потребуется Отечеству. Так что разгадывать загадки он любил. Главное, чтобы он сам не являлся частью этих загадок.

А дело о тестах крови и убийстве его сотрудника было именно таким случаем. Здесь загадкой было всё. Начиная с мотивов, исполнителей, соучастников, свидетелей и самих следователей. По крайней мере, некоторых. Так что ему не нравилось то, о чём он думал.

Генерал усмехнулся сквозь прокуренные кавалерийские усы. Похоже, это как раз тот случай, когда в ходе следствия придётся выйти на самих следователей. Слава богу, не из его ведомства.

Единственным в этой истории, кто вызывал у Петренко более или менее положительные эмоции, был Ковров-младший. Талантливый юноша. Причём у него именно тот талант, который очень пригодился бы в их ведомстве. Уж очень хорошо парень умел связывать концы с концами. А в этой истории, в которую он угодил явно не по своей вине, это очень сложно сделать. А он ничего держится. Ладно, даст Бог, поможет ему выкрутиться, если самому выбраться удастся.

— Хорошо, Валентин Иванович, допустим, что, как и вы считаете, человек в тёмном, убивший нашего сотрудника, и цензор Службы Высочайшего Надзора Грибов — одно и то же лицо. То, что из этого следует?

Майор Смирнов молчал, поедая начальство преданным взглядом.

Для себя он уже давно всё решил. Он во что бы то ни стало докопается до истины тем или иным способом.

Валентин Иванович, несмотря на уже солидный срок расследования, мало ещё что понимал в этом деле, однако чувствовал, что дело сложное, действительно касается безопасности Империи и уж точно затронет многих — и, может, даже на самом верху.

Но пока он не собирался первым выдвигать никаких идей. Хотя они у него были. Майор решил оставить эту привилегию руководству. В конце концов, оно именно за это жалование получает. За ответственность.

Нет, если генерал ничего внятного не произнесёт, Валентин Иванович готов был взять инициативу на себя. Однако в этом случае его превосходительство генерал Петренко окончательно потеряет уважение в его глазах, и в дальнейшем майору, по-видимому, придётся что-то решать с дальнейшим местом службы. И всё это несмотря на то что за все эти годы генерал для него сделал.

Но всё это мелочи по сравнению с тем, что действия по собственной инициативе и исполнение соответствующего приказа в сложившейся тяжелой ситуации потребуют разных усилий, и результат, соответственно, может быть разным.

Нестор Тимофеевич взглянул на майора, оценил то, как он смотрит на него. Заметил даже глубоко спрятанный в преданном взгляде вызов и подумал, что он воспитал отличного офицера — как говорится, преданного царю и Отечеству, ну и ему, конечно. Куда ж без этого.

Но самое главное — он воспитал отличного человека: умного, надёжного, с твёрдым характером и хорошо разбирающегося в людях. А ещё он, паршивец, чувствует, что я испытываю к нему отеческие чувства, и иногда пользуется этим, — думал генерал, глядя на майора. Вот как сейчас, например, — прикинулся тупым служакой и позволяет себе молчать на прямо заданный вопрос начальства. Ну да ладно, и вправду, ставки таковы, что решать только мне.

Генерал тяжело вздохнул и произнёс:

— Не утруждайте себя ответом, Валентин Иванович. Вопрос пока был риторическим. Но только пока. Пригласили Грибова?

— Так точно, ваше превосходительство, — ответил майор.

— Хорошо. По прибытии взять под стражу. Но чтобы аккуратно и надёжно. Если он способен так быстро перевоплощаться, значит, он спец высокого уровня, и спектр его навыков может быть очень широк.

— Он уже здесь, ваше превосходительство, в приёмной.

— Тогда зовите.

— И сразу берём?

— Да. Разговаривать потом будем. Внизу. Там он от нас никуда не денется, — генерал заметил, как после его слов поменялся взгляд майора Смирнова. В его глазах Нестор Тимофеевич увидел глубокую степень удивления, смешанную с уважением. И ещё желание что-то сказать.

— Вы что-то хотите сказать, Валентин Иванович?

Майор слегка помялся, но потом спросил:

— Нестор Тимофеевич, а вы разве не хотите прежде с вышестоящим начальством посоветоваться? Всё-таки Грибов — сотрудник не нашего ведомства, да ещё из центрального аппарата. Да и ведомство весьма специфическое. Как бы не посильнее нашего.

— Вы правы, майор. Обязательно посоветуюсь и даже спрошу о наших дальнейших действиях. Но потом. После того, как он будет сидеть у нас в подвале и даст первые показания. Хотя бы пояснит эту историю с подменой людей, а заодно и по убийству расскажет. Ведь расскажет? Справитесь?

— Справлюсь, ваше превосходительство.

— Вот и хорошо, — генерал удовлетворённо ткнул в сторону майора мундштуком уже много месяцев неиспользуемой трубки.

Открывая дверь в кабинет Грибову, Валентин Иванович подумал, что Нестор Тимофеевич прав. Если спросить у начальства сейчас, то есть все шансы такого разрешения не получить. А ещё можно долго ждать этого разрешения. Достаточно долго для того, чтобы информация о предполагаемом задержании дошла до самого Грибова и он бы неожиданно скрылся. Так что прав генерал: раз решили, надо сначала сделать, а потом докладывать.

Когда Грибов вошёл в кабинет со словами «Здравствуйте, ваше превосходительство», генерал Петренко только едва заметно кивнул. И было не очень понятно: то ли сухо поздоровался с вошедшим, то ли дал сигнал Смирнову действовать.

— Коллежский асессор, цензор Службы Высочайшего Надзора Грибов Евгений Юрьевич? — сухо спросил майор Смирнов, строго смотря на вошедшего.

— Бросьте, Валентин Иванович, мы же уже представлены, — Грибов широко улыбнулся, но под двумя суровыми взглядами улыбка быстро увяла.

— Это вы? — переспросил Смирнов.

— Ну я. А что, собственно… — уже с каменным лицом проговорил Грибов, но недоговорил и попытался выскочить из кабинета.

Но, открыв дверь, он обнаружил за ней двух крепких офицеров из охраны управления, поигрывающих электрическими дубинками. Позади них маячили ещё двое.

— Вы задержаны, господин Грибов — или как там вас на самом деле, — по подозрению в убийстве сотрудника Имперской Службы Безопасности и незаконном проникновении на охраняемый объект Империи.

***

Валентин Иванович не спеша спускался в цокольный этаж губернского управления Имперской Службы Безопасности. В так называемые подвалы серого дома. Вспомнив это неофициальное название камер предварительного задержания, Смирнов невольно улыбнулся.

Какие только досужие слухи не ходят об управлении Имперской Службы Безопасности по губернии. Крестьяне на базарах и горожане в кафе и на светских раутах рассказывают множество историй о «серых кровавых застенках». И ни одна из них не соответствует действительности.

Весь мрачный антураж этих «застенков», описываемый в сплетнях, если и соответствовал в какой-то степени правде, то правде далёкого позапрошлого века. Сейчас камеры скорее напоминали собой номера дешёвого отеля с их минимализмом. Койка, откидной стол, привинченная к полу табуретка. Единственное, что отличало камеру от этих номеров, — это раковина и отхожее место за перегородкой, отсутствие окон и внешне запираемые двери.

Впрочем, наличие этих слухов, по мнению Смирнова, во многом облегчало работу сотрудников. Однако не в этом случае. Смирнов кивнул дежурному, и тот включил экран на двери камеры.

Грибов сидел на табуретке и смотрел прямо перед собой. Казалось, он смотрит прямо на Смирнова. Лицо его ничего не выражало.

— В допросную его, — отдал приказ Смирнов, а сам направился осматривать вещи, изъятые у задержанного.

Однако ничего особенного в вещах Грибова он не обнаружил. Содержимое карманов и портфеля Евгения Юрьевича было нарочито обычным.

Удостоверение цензора, водительские права, пачка чистой писчей бумаги, комплект сменного белья, связка ключей, мыльно-рыльные принадлежности, ну и планшет с телефоном. Естественно, запароленные. Захватив телефон и планшет с собой, Смирнов направился в допросную.

Грибов сидел за металлическим столом, привинченным к полу. Цепь от ручных кандалов была пропущена через кольцо, вмонтированное в стол.

Смирнов сел напротив и, пожалуй, впервые внимательно рассмотрел Грибова. Казавшийся толстячком, Грибов при ближайшем рассмотрении оказался весьма крепко сбитым. Лишний жир лишь прикрывал достаточно объёмные мышцы.

Смирнов помолчал, прикидывая вероятность того, что задержанный первым начнёт суетиться и говорить. Однако этого не произошло. Тот, кто выдавал себя за Грибова, чувствовал себя уверенно и сидел на стуле даже несколько расслабленно, почти прикрыв глаза. У майора даже сложилось ощущение, что если бы позволяла длина цепи кандалов, Грибов бы вообще откинулся на спинку стула, вытянул ноги и задремал.

— Господин Грибов, вам понятно, почему вы здесь? — спросил майор, глядя на толстяка.

Грибов, словно нехотя, посмотрел на майора и произнёс:

— Ваше высокоблагородие, — и замолчал.

— К чему это вы? — не понял майор.

— У меня чин коллежского асессора, и ко мне надо обращаться «ваше высокоблагородие».

— Может быть. Но у нас нет уверенности, что вы тот, за кого себя выдаёте, — Смирнов жёстко посмотрел на Грибова. — Поэтому побудете под тем именем, под каким вы нам представились. А с титулованием подождём.

Грибов молча пожал плечами.

Майор продолжал изучать лицо Грибова. Сейчас, с расстояния двух шагов, при холодном свете люминесцентных ламп, лицо задержанного очень напоминало маску. Причём маску немолодого человека.

Грибов продолжал молчать. Молчал и Смирнов. Он пока не решил, как будет строить разговор. Когда он шёл сюда, он рассчитывал, что похожий на мелкого чиновника Грибов испытает потрясение от внезапного задержания и начнёт сотрудничать, даже несмотря на спецподготовку, которая несомненно у него была.

То, что подобный расчёт был ошибкой, он понял, когда внимательно рассмотрел Грибова. Перед ним был матёрый волчище, прятавшийся за обликом толстяка-чинуши, как за ширмой.

Эх, вот что значит — сидеть на должности уполномоченного при городской управе и одёргивать зарвавшихся, но трусоватых чиновников. Совсем хватку потерял.

Поэтому причиной этой ошибки было то, что он, хоть мысленно и допустил, что Грибов и человек в тёмном сюртуке могут быть одним и тем же лицом, но до конца в это не поверил.

В результате не получится просто направлять в нужное русло поток сознания задержанного, находящегося в шоке и готового выложить всё, что знает и не знает. Придётся самому вспоминать, с чего начинал, и играть первым номером — и колоть, колоть.

Тяжело вздохнув про себя, Смирнов спросил:

— Вас не смущают те обвинения, по которым вас задержали?

Грибов опять пожал плечами и равнодушным тоном произнёс:

— Какая разница, что меня смущает. Раз задержали — значит, наверное, были основания. Разбирайтесь.

— Ну что ж, давайте разбираться вместе.

— Нет уж, майор, увольте. Это ваше дело. Меня оно не касается.

— На что вы рассчитываете? — Смирнов вскочил и нервно заходил из угла в угол.

Грибов слегка улыбнулся:

— Майор, но это же очевидно. Рано или поздно меня хватятся в Службе Высочайшего Надзора и начнут искать. И, конечно, найдут у вас. Потом начнётся разбирательство, и у вас полетят звёзды с погон. Так что мне торопиться некуда. Я подожду.

— И вам совсем неинтересно, на основании чего мы вас задержали?

— По-моему, это тот же самый вопрос, что вы задавали перед этим, только вы его другими словами озвучили. Вижу, вам не терпится поделиться. Ну давайте, рассказывайте, раз уж хотите.

Но Смирнов не стал спрашивать у Грибова про то, как он попал в здание управления. Эту тему он считал своим основным козырем. На ней он планировал поймать Грибова на нестыковках в деталях и, опираясь на них, вытянуть хоть что-то похожее на правду.

Сейчас же он готов был задать Грибову вопрос, касающийся аргументов цензора в пользу виновности Коврова-младшего в убийстве лейтенанта ИСБ. Здесь он тоже рассчитывал в решающий момент поинтересоваться мнением Грибова относительно фото сюртука с телом лейтенанта у ног.

Но пока он собирался задавать эти вопросы, его словно озарило. Если Грибов и сюртук — одно и то же лицо, то, может, обличие Грибова как раз не настоящее.

Мысль была настолько вдохновляющая, что майор даже подошёл почти вплотную к Грибову, наклонился и стал пристально разглядывать его лицо.

Неожиданно до этого спокойный, как удав, Грибов занервничал. Даже попытался вскочить со стула, но кандалы не дали. Однако оттолкнуть от себя Смирнова ему удалось.

— Что вам надо? Отстаньте от меня! Я не буду с вами общаться без сотрудника Службы. Отведите меня в камеру.

***

Наконец, мы остались с мамой дома одни. До этого было несколько дней неприятных хлопот. Но вот, вроде, всё закончилось. За исключением одного. Тот самый камергер двора Его Величества весь день находил поводы, чтобы так или иначе снова и снова донести до нас с мамой мысль о бесперспективности подачи прошения об ознакомлении с делом о смерти отца.

Когда все разошлись после поминок, он подошёл к матери и настоятельно попросил ничего не трогать в кабинете отца, так как там могут находиться документы, содержащие государственную тайну. Мол, завтра прибудут специальные люди и всё посмотрят на этот счёт.

— Муж никогда не хранил секретные бумаги дома. Вообще, рабочие документы домой старался не брать.

— Вот и хорошо. Но проверить мы обязаны. Вы поняли меня, сударыня?

Мать едва заметно кивнула. Я же посчитал своим долгом поинтересоваться:

— Надеюсь, у них будет соответствующий документ с полномочиями?

Камергер смерил меня взглядом и, проигнорировав мой вопрос, ушёл.

Мама без сил опустилась на банкетку в прихожей.

— Мама, пойдём, я отведу тебя отдохнуть, — я приобнял мать за плечи, заставил встать и повёл её в родительскую спальню.

— Нет, туда не надо. Там всё напоминает о нём. Лучше в гостевую, — едва слышно прошептала мать.

— Хорошо. А я пока посмотрю, что там осталось от отца в кабинете.

— Ну нам же сказали ничего не трогать.

— Ну нам сказали, а мы не согласились. Не думаю, что нам это чем-нибудь грозит. Скорее всего, это инициатива конкретно этого камергера. Опасается, что у отца могут найтись доказательства, подтверждающие неслучайность его гибели.

— Делай, как считаешь нужным. Ты уже взрослый.

Естественно, первым делом я стал искать в кабинете отца сейф. Если и были какие-то ценные бумаги, то они наверняка хранились именно в нём. К сожалению, мне не было известно, где он находился. Во всяком случае, на виду его не было. Володькина память молчала, а маму я тревожить не стал.

На то, чтобы осмотреть кабинет, ушёл добрый час, но в конце концов я его нашёл. Сейф располагался за дубовой резной панелью, поверх которой висела странная картина — по мне, так просто кусок холста, заляпанный красками.

«Абстракция» — подсказала очень вовремя и очень важные сведения память прежнего хозяина тела. Уж лучше бы где сейф подсказала.

Так, сейф нашёлся. Осталось найти ключи.

Пошёл внимательно осматривать отцовский стол. В хрустальном блюдце, стоящем между письменным прибором и подставкой для планшета, заполненном всякой канцелярской мелочью, обнаружил странного вида кольцо. Оно напоминало шестерёнку с приделанным к нему вытянутым камнем зелёного цвета.

«Ключ» — неожиданно подсказала память Володи. Наверное, реабилитироваться хотела.

Подошёл к сейфу, вставил кольцо в горизонтальную замочную скважину. Провалиться внутрь двери кольцу не дал вертикальный камень. По-видимому, он служил головкой ключа, за которую надо вращать, чтобы дверь открылась. Неудобно, но всё же…

Повернул — дверь открылась. Внутри лежала пачка бумаг, придавленная пистолетом. Когда я всё это вытаскивал, то поранил палец о что-то в глубине сейфа. Мне пришлось подсветить себе телефоном, чтобы в дальнем нижнем углу сейфа обнаружить тонкий, едва заметный рычажок, похожий скорее на отслоившуюся полоску краски или металлическую заусеницу. Аккуратно потянул её — задняя стенка сейфа отошла. В неглубокой нише лежали две тактические камеры. У каждой под крышкой был небольшой дисплей.

Достал одну из них и сразу же решил посмотреть последнюю запись. На маленьком экране замелькали чьи-то ноги, одетые в камуфляжные штаны, тяжело ступавшие по каменистому плато. Было слышно тяжёлое, хриплое дыхание. Явно тот, на ком была закреплена камера, тащил что-то тяжёлое.

Перемотал запись чуть назад. С экрана ударила зелёная вспышка. Я отбросил камеру и свалился на пол, больно ударившись затылком. Перед глазами всё поплыло.

Глава 5

Зрение возвращалось медленно. Или совсем не возвращалось. Сразу не понял. Сначала с большим трудом открыл глаза. Нет, даже не открыл — приоткрыл. Но кругом стоял серый туман. Поднёс руки к глазам, чтобы протереть, но в правой руке что-то мешало это сделать.

Сфокусировал взгляд и увидел, что рука сжимает тактическую камеру. Приблизил её и попытался внимательно рассмотреть. Она была выключена, больше ничего толком увидеть не удалось. Кругом всё было каким-то серым и едва различимым.

Зато волной нахлынули воспоминания. Вспомнил, что перед тем, как упасть и потерять сознание, я просматривал запись на камере. И было это в кабинете отца.

Повертел головой и понял, что лежу на ковре в этом самом кабинете отца, а кругом всё серо, потому что наступил вечер. Несмотря на то что мутило, я довольно бодро поднялся и аккуратно положил камеру на стол.

Вышел из кабинета, чтобы посмотреть, что делает мама. Дом был погружён во тьму. Подошёл на цыпочках к приоткрытой двери гостевой комнаты и заглянул. Мама спала, не раздевшись поверх неразобранной постели. Судя по тому, как она обхватила плечи руками, ей было зябко. Я тихонько взял плед и накрыл её.

Хорошо, что в доме толстые стены и двери — мама не услышала моего падения.

Вернулся в кабинет, зажёг свет и в задумчивости опустился в отцовское рабочее кресло. Скорее всего, это именно те тактические камеры, которые принадлежали моему отцу и отцу Татьяны. И на них, судя по всему, записан именно ритуал воскрешения — ритуал Дара Жизни. Но тот эффект, который на меня произвела эта запись, мне не понравился.

Валяться в беспамятстве и не понимать, что происходит вокруг, пусть и непродолжительное время — так себе история. Конечно, в том, что произошло со мной, а точнее с моим телом, были и положительные стороны. Как ни удивительно, организм Володи реагировал на эту запись странным образом.

Причём это было уже не первый раз. Несколько месяцев назад моё нынешнее тело похожим образом, правда, с меньшим эффектом, прореагировало на следы магической деятельности сюртука. Но это было в первые дни моего пребывания в этом мире.

Тогда я был уверен, что это прежде всего результат моих магических навыков. Однако сейчас я не спешил со столь однозначными выводами. Несмотря на непрерывные тренировки по возобновлению навыков распознания магии, мне так и не удалось больше нигде не то что обнаружить магический эфир, но даже почувствовать где-либо следы применения магии.

И тут — такой эффект. Такая реакция всего лишь не на саму магию, а на демонстрацию записи её применения с маленького экрана тактической камеры.

Обычный организм вряд ли бы так отреагировал на проявление магии. Только если бы она была направлена непосредственно на него. А тут — реакция всего лишь на изображение ритуала, пусть и подвижное.

Значит, я не просто так попал в это тело. Скорее всего, оно действительно было наиболее подходящим для перемещения в него мага. И это было ещё одним аргументом в пользу того, что магия в этом мире присутствовала. И уже далеко не первым аргументом.

Здесь и сам факт моего попадания в этот мир, и магия человека в тёмном сюртуке, то бишь Грибова, и самый убойный аргумент — запись ритуала воскрешения и реакция моего тела на неё.

Вот только обитатели этого мира, даже те, кому положено по должности, почему-то не просто её не замечают, но упорно и даже настойчиво отрицают её существование. И с этим ещё предстоит разобраться.

Также, как и с усиленной борьбой за обладание тестами крови как минимум рода Ковровых. Наверняка эта борьба связана с чудесными способностями организма Коврова-младшего, а значит, и Коврова-старшего. Наследственность ведь никто не отменял.

Но это были хоть и ближайшие задачи, но не сиюминутные.

Сейчас же нужно было подумать, как посмотреть эти записи без особого ущерба для себя. Не хотелось в очередной раз грохнуться в обморок.

Мозг усиленно заработал, и после некоторого размышления я решил попробовать глянуть записи не на самой камере, а переписать их на другое устройство.

Но прежде чем заняться этим, решил для начала взглянуть, что там за бумаги хранятся у отца в сейфе. Тем более времени до прибытия камергера Канцелярии Его Императорского Величества оставалось не так много. Надо было решить, что с ними делать. Можно ли оставить бумаги камергеру или спрятать до лучших времён.

Отодвинув пистолет в сторону, я разложил документы на столе и стал внимательно их просматривать. Большей частью это были экономические отчёты по различным отраслям добывающей промышленности. Преобладали раскладки по добыче полезных ископаемых и металлов.

Тут же были биржевые сводки о колебании курса акций некоторых предприятий за последние два-три года. В основном российских предприятий, но встречались названия на английском и других языках. Впрочем, сейчас разбираться с этим было некогда.

Хотя, возможно, эти черновики и были причиной убийства отца. Поэтому я решил оставить бумаги камергеру. Может, соизволят провести нормальное расследование. Однако руководствуясь максимой «хочешь сделать дело хорошо — сделай его сам», решил сохранить для себя копию.

Возиться со сканированием было совершенно некогда. Поэтому я просто зарядил пачку в копировальный аппарат, стоявший тут же в углу, и переключил своё внимание на тактические камеры. Отдавать их безусловно было нельзя, иначе отец уже давно сделал бы это. Видимо, Александр Сергеевич Ковров тоже считал, что передача камер в руки официальных властей может пойти не на пользу как самим властям, так и им с Крыловым.

Попытка подключить телефон к тактическим камерам не удалась. Провозившись минут пятнадцать, я понял, что только теряю время. Какие-то несовместимые интерфейсы у старых армейских тактических камер и современных телефонов. Во всяком случае, это первое, что я подумал. И тут же сам себе снисходительно улыбнулся.

Я прекрасно знал, что любой результат достижим, даже соединение старого военного оборудования с современным импортным телефоном. Главное, чтобы позволяли время и ресурсы. Причём если одного из этих двух компонентов было меньше, то второго должно быть больше. К сожалению, времени у меня не было совсем. Ресурсов в виде знаний и умений, как это сделать, — тоже. Ни Володькиных, потому что он, по-видимому, был шалопай и в свои восемнадцать ничем особым не увлекался, ни моих — по причине недолгого времени пребывания здесь и отсутствия необходимости.

Ну что ж, если нельзя сделать напрямую, пойдём обходным путём. Ведь нормальные герои всегда идут в обход.

Произнеся про себя эту фразу, я снова улыбнулся. Очень уж мне понравился местный детский фильм, где пираты гонялись по Африке за русским ветеринаром, напевая песенку с этими словами.

В общем, присоединить камеры к отцовскому компьютеру умения у меня хватило.

Поставив камеры на перезапись, я сел в отцовское кресло и задумался. Чем же отец так не угодил местным власть имущим, что было принято решение его уничтожить?

Надо понимать, что это было непростое решение. Ликвидировать генерала, пусть и гражданского, — это надо не один раз подумать. Тем более явно выполняющего какие-то специфические поручения высокопоставленных особ.

Вывод насчёт того, что отец погиб при выполнении поручений высокопоставленных особ, был сделан мной в качестве предположения. Прямых доказательств тому не было. Но это предположение основывалось на железной логике. Вряд ли человек в чине действительного статского советника, находясь в многомесячной командировке, неизвестно где, будет заниматься какой-то мелочью.

Впрочем, подтверждение моим выводам, пусть и косвенное, я обнаружил почти сразу. Размышляя, я продолжал просматривать информацию, хранящуюся на компьютере отца, в надежде наткнуться на что-нибудь полезное. И такое полезное нашлось. Это оказалась папка с личными фотографиями, спрятанная где-то глубоко в недрах машинной памяти.

Несмотря на ограниченность во времени, я всё-таки позволил себе полюбоваться домашними фотографиями. Само собой, не просто так.

Я уже довольно давно находился в этом мире, но до сих пор ничего не знал о прошлом своей семьи. Времени особо не было интересоваться. Да и странно бы это выглядело, если бы ни с того ни с сего сын стал интересоваться своим прошлым, о котором он и так по идее должен знать.

Нет, конечно, есть дети, интересующиеся прошлым родителей и любящие, уютно устроившись под боком у мамочки, начать расспрашивать о том, как они жили до появления маминого пирожка. Но не в восемнадцать же лет. И такое поведение точно не в характере Володьки Коврова. Так что я даже не пытался поднять эту тему.

Передо мной на экране мелькали фотографии. Мои детские, и ещё детские фотографии отца, матери. Все они были отсканированы со старых карточек ещё до цифровой эпохи и тщательно распределены по папочкам.

Рассмотрев детские фотографии родителей, я в одной из папок нашёл их более поздние снимки. Это были фотографии начала семейной жизни.

Я увидел свадьбу родителей, которая проходила в огромных помпезных залах при невероятном количестве гостей. Публика на свадьбе отца и матери собралась весьма представительная. Было много роскошно одетых дам, увешанных бриллиантами, и офицеров в парадных мундирах всех возможных цветов и фасонов. От золотого шитья рябило в глазах.

Среди гостей на свадьбе выделялась фигура молодого, подтянутого офицера в особо вычурном мундире, украшенном множеством орденов. Лицо его мне показалось смутно знакомым.

Я точно где-то его видел! Но где? Сразу сообразить не мог. Одно ясно — видел его совсем недавно. Буквально несколько дней назад. Приглядевшись, я вдруг сообразил, кто это.

Однако, чтобы убедиться, я полез на сайты официальной хроники. И действительно. Судя по всему, на свадьбе отца был сам государь-император.

Конечно, тогда он, возможно, ещё не был императором. Даже наверняка. Но сам факт присутствия на свадьбе представителей не самых знатных родов лица из Коронного рода говорил о многом.

Вот только о чём? Это мне тоже предстояло выяснить. Вдруг промелькнула мысль; чтобы её проверить, я вернулся к папке с моими детскими фотографиями.

Среди детских фотографий присутствовало много снимков младенца, перевязанного, как положено, синей ленточкой.

Среди прочих были фотографии из какого-то величественного собора, где мои ещё молодые родители сверкали в кадр улыбками. Рядом с ними, держа на руках кулёк с младенцем, стоял его величество Константин. Рядом с Константином, держа его под руку, стояла молодая, красивая дама. На следующей фотографии уже она держала меня на руках.

Да, неисповедимы пути Господни. Как выяснилось, мой отец был достаточно близок к государю-императору. И, видимо, не как с государем, а как с человеком. Даже, скорее всего, семьями дружили. Вон как на одном из фото заразительно смеются мать и императрица, а Константин и отец стоят, смущённо, потупив взор. Интересно, что у них там случилось. И что стало поводом для сближения представителя, пусть древнего, но не особо знатного рода и главы Империи, пусть и будущего. И может быть, именно в этой близости и кроется причина убийства отца.

Может быть, и так. Впрочем, время уже поджимало, поэтому я быстро скопировал домашний архив себе на телефон и туда же перекинул видео с тактических камер. Следы того, что я скачивал и переписывал, я тщательно уничтожил. Только сделав это, я понял, какую ошибку допустил.

Саму запись на компьютере я тщательно уничтожил. В том, что их невозможно восстановить, я был совершенно спокоен. Абрамыч показал мне пару фишек, а он был ещё тем хакером. Стучать по клавиатуре начал едва ли раньше, чем ходить.

Но вот сами следы того, что на машине недавно производилась перезапись чего-то, что потом удалили, установить можно. При особом старании, конечно. Здесь, в доме такое особое старание им вряд ли удастся проявить. Для этого придётся вести компьютер отца к себе.

Следовательно, моя задача — не дать им это сделать.

Ладно, поживём — увидим. Пока же я всё аккуратно сложил и убрал назад в сейф бумаги, которые скопировал. Туда же, тщательно протерев рукоятку платком, положил и пистолет.

Тактические камеры и копии отцовских черновиков аккуратно спустил к себе в комнату. Стал думать, куда же всё это спрятать, но потом вспомнил, что листья деревьев надо прятать в лесу. Засунул копии в ящик со старыми моими учебными черновиками, стоявший рядом с моим письменным столом чуть ли не посередине комнаты. Тактические камеры бросил на полку, где валялись наушники, веб-камеры, джойстики и прочие провода, которых много у каждого любящего поиграть в игрушки. Слегка прикрыл всяким хламом.

Взглянул на часы и понял, что уже практически утро. Пять утра.

Было очевидно, что представители канцелярии или спецслужб заявятся, как только им позволят приличия. Скорее всего, часов в восемь утра. Ну, в крайнем случае, в девять. Таким образом, осталось три-четыре часа.

Это время я решил провести с толком, с расстановкой. Попросту завалился спать.

Ровно в девять утра раздалась трель дверного звонка. Я спустился в холл и посмотрел на экран домофона.

У входа стоял камергер Собственной Его Императорского Величества канцелярии Гофман Карл Юзефович. Собственной персоной. Позади него топтались те же самые сопровождающие, что приходили в прошлый раз.

— Доброе утро, ваше превосходительство. Вам придётся немного подождать.

Я отчётливо видел, что мои слова не понравились камергеру, однако ему некуда деваться — придётся обождать.

Не спеша направился посмотреть, как там мама. В спальне её не было — значит, услышала звонок и отправилась собираться. Сам тоже направился в ванную и слегка умылся. Бриться не стал. У меня траур, а у многих народов, например, горных, бриться в знак траура не принято.

Когда я через несколько минут вышел в холл, мать была уже там. На этот раз она была в строгом черном платье.

— Готова, мама? — спросил я.

Мама молча кивнула. Я подошёл к двери и открыл её:

— Входите, господа.

Гофман вместе с сопровождающими вошёл в холл. Сегодня он был одет в строгий деловой костюм. Его принадлежность к Канцелярии Его Императорского Величества выдавала только маленькая золотая корона в петлице пиджака. В отличие от вчерашнего дня, лицо его не выражало ни капли сочувствия. В глазах — профессиональная надменность. Перед нами стоял не человек, а государственная функция. Едва переступив порог, его превосходительство церемонно поклонился. Один из сопровождающих подал ему объёмистую папку с золотым державным орлом.

— Сударыня и вы, милостивый государь, являетесь ли вы представителями дворянского рода?

Мы синхронно кивнули.

— Представьтесь, пожалуйста.

Мы назвали себя.

— Всё верно! — старик-камергер торжественно посмотрел на меня. — Согласно действующему внутреннему уложению, я уполномочен Собственной Его Императорского Величества канцелярией осмотреть документы, хранящиеся в кабинете ныне покойного его превосходительства действительного статского советника Коврова Александра Сергеевича, числившегося до своей смерти по ведомству… — тут камергер слегка запнулся, но потом продолжил: — Службы Высочайшего Надзора.

Я почувствовал, как закипаю:

— Числился? Да он жизнь отдал, служа в этой службе! И с какой стати я должен позволять вам осматривать личные документы моего отца?

— Я уже сказал, милостивый государь, согласно внутреннему уложению! — Гофман повысил голос, но это ещё не был крик.

— Так это ваше внутреннее уложение! При чём тут я и моя семья? — я тоже повысил голос.

— Молодой человек, вы собираетесь выполнять указание?

— Нет!

Гофман повернул голову в сторону, и вперёд выступили сопровождавшие его гренадеры.

Глава 6

— И всё же я настоятельно рекомендую вам, милостивый государь, выполнить предписание! — произнёс один из гренадеров в чине лейтенанта, демонстративно положив руку на кобуру.

С двумя вооружёнными военными мне, пожалуй, не справиться. Однако мне надо понимать их полномочия, чтобы сделать всё возможное для отстаивания интересов рода.

— Нет! — я поднял руку в останавливающем жесте, увидев, как синхронно дёрнулись в мою сторону гренадеры. — Я не собираюсь выполнять предписание, пока не ознакомлюсь с ним и не пойму ваши полномочия.

Гренадеры замерли и вопросительно посмотрели на камергера.

Старому чиновнику это не понравилось. Он недовольно скривил рот, однако посмотрел на мои сжатые кулаки, встретился с решительным взглядом матери и нехотя кивнул.

— Что ж, милостивые государи, это требование я, пожалуй, могу удовлетворить, — он демонстративно, проигнорировав меня, протянул папку с предписанием матери. Однако она даже не пошевелилась, чтобы принять её. Стояла с гордо поднятой головой и гневно сверкала глазами.

Постояв несколько секунд с папкой в вытянутой руке, камергер вынужден был повернуться и отдать папку мне.

Пригласив камергера и господ гренадеров, присесть на диванчик в холле, я уткнулся в документ. Внимательно прочитав бумагу, я довольно хмыкнул. Оказывается, предписание было адресовано не мне и вообще никому из рода Ковровых.

Оно было адресовано всем подразделениям и сотрудникам Собственной Его Императорского Величества канцелярии. Как было сказано в бумаге: «всем должностным лицам во взаимодействии со всеми причастными лицами обеспечить сохранность документов его превосходительства действительного статского советника А. С. Коврова».

Также бумага предупреждала, что причастные лица в случае письменного отказа от сотрудничества несут полную ответственность, предусмотренную законом.

— Милостивый государь, — обратился я к Гофману, и тут молодая часть меня получила удовольствие от того, как перекосило камергера от такого не соответствующего его статусу обращения.

Ну сам начал. Мы тоже не «милостивые государи», мы ваши сиятельства. Княжеский род как никак. Может, и мальчишество, хотя как сказать. На дуэль его вызывать пока рано.

— Как я понял из этой бумаги, я имею право отказать вам в доступе в отцовский кабинет?

— Имеете. В письменном виде. Но тогда вся ответственность за хранящиеся там секретные документы, если с ними что-то случится или, не дай бог, они попадут в чужие руки, ляжет на вас, — Гофман внимательно посмотрел на меня. На этот раз его эмоции мне понять не удалось.

— Понятно.

— Будете писать отказ?

— Всё зависит от того, что вы сочтёте секретными бумагами. Я хочу присутствовать при осмотре кабинета отца.

— Извольте. Тогда, милостивый государь, подпишите, пожалуйста, бумагу о неразглашении, — Гофман лёгким движением выудил из папки бланк.

После соблюдения всех церемоний мы наконец добрались до кабинета отца. Я демонстративно выдвинул все ящики отцовского стола и распахнул перед Гофманом сейф.

Не найдя ничего интересного в столе, Гофман плавно переместился к сейфу. И первым делом стал просматривать отцовские черновики, содержащие экономический отчёт. На всё про всё ушло полчаса. Некоторые страницы он быстро пролистывал, на других задерживался подольше. В одном месте он читал целых минут десять.

Потом аккуратно отложил отчёт в сторону и произнёс:

— Это я забираю. Возражать будете?

Я индифферентно пожал плечами.

— Видели уже эти бумаги? — не на шутку встревожился старый камергер.

— Да. Какие-то экономические отчёты и графики, — я опять пожал плечами.

Похоже, моя реакция удовлетворила старого служаку. Он, уже подобравшийся и готовый задать мне несколько каверзных вопросов, вдруг, где-то в глубине души, словно махнул на меня рукой и выдохнул. И сразу из собранного чиновника превратился в уставшего старика. Но эта метаморфоза длилась всего несколько мгновений.

Отложив отчёты, он достал из сейфа пистолет, внимательно его осмотрел и спросил:

— Наградной?

Я молча кивнул.

Гофман открыл коробочку с патронами и тоже очень внимательно её осмотрел. Вынул пару патронов из дальнего ряда и особенно пристально их осмотрел. Кинул взгляд на меня:

— Поскольку оружие наградное, забирать я его не буду, но опечатаю.

Он убрал пистолет и коробку с патронами в маленькое отделение сейфа, запер отделение и наложил сверху сургучную печать.

Потом камергер направился к компьютеру. Я напрягся. Посидев несколько минут за ним, поклацав по клавиатуре и повозив мышкой, Карл Юзефович тяжело вздохнул и произнес:

— Всё это, конечно, хорошо, но электронно-вычислительную машину я забираю.

— С чего это вдруг? Не из-за семейного архива ли? — поинтересовался я.

— Нет, архив мы вам вернём. Нам надо проверить машину на наличие скрытых файлов.

— Хорошо, я только перепишу оттуда семейный архив.

— Нет, это вы сможете сделать только после того, как мы убедимся, что после смерти вашего отца никто не пользовался его машиной. Кстати, из вашей семьи кто-нибудь…?

Вот и что ему ответить? Обманывать не хотелось. Я на секунду задумался. И тут нашу увлекательную беседу-допрос прервала трель дверного замка.

— Вы кого-нибудь ждёте? — насторожился его превосходительство камергер Собственной Его Императорского Величества канцелярии.

— Нет, — ответил я и пошёл открывать.

***

Вчера после того, как Смирнов стал пристально разглядывать лицо Грибова, тот после не то нервного припадка, не то вспышки ярости больше не произнёс ни слова.

Майор потратил ещё часа полтора в попытке раскачать Грибова на показания, отправил того в камеру.

Сегодня рано утром, часы ещё не пробили семь, Валентин Иванович был на работе. Ровно в восемь Грибова отконвоировали в допросную.

Смирнов начал с того, чем закончил вчера. Он почти вплотную подошёл к Грибову и стал пристально разглядывать его лицо. Лицо было как лицо. Чуть одутловатое, с носом-картошкой и маленькими умными глазками. Слегка землистого цвета, выдававшего в его обладателе человека, которого часто беспокоит пищеварительная система.

Сегодня Грибов реагировал на эскапады майора спокойно. Настолько, что Смирнов уже успел пожалеть, что отложил допрос на следующий день. Хотя ведение допроса в ночное время строго запрещено, но сейчас майор подумал, что если бы вчера был результат, это нарушение начальство ему простило бы.

Валентин уже был готов вернуться за стол и начать обычную допросную рутину, чтобы, выполняя формальности, подумать, как дальше вести допрос.

Внезапно глаза Грибова начали расти на лице. Сначала они заняли четверть лица, потом треть, потом половину, потом Валентин Иванович вообще перестал видеть что-либо, кроме зрачков цензора.

Смирнов попытался отстраниться, но у него не получилось. Зрачки словно втягивали его в себя. Майор попытался с силой отстраниться от Грибова, но не вышло. Сначала в голове, а потом по всему телу стало разливаться тепло. Он вернулся на своё место и потерял сознание.

Очнулся он от того, что до его слуха, приглушённо, словно сквозь вату, донёсся стук, сопровождаемый голосами.

С трудом разлепив глаза, он обнаружил, что в допросной он один. Грибова не было. Смирнов с трудом развернул голову в сторону шума. Стук и голоса стали резче и доносились из-за двери допросной. Стук был такой силы, что Валентин отчётливо видел, как тяжёлая металлическая дверь сотрясается под ударами.

Преодолевая разлитую по всему телу слабость, Смирнов с усилием поднялся и доковылял до двери. Открыл её. В помещение тут же ввалился первый заместитель начальника губернского управления Имперской Службы Безопасности полковник Енукидзе. За ним — двое дежурных.

— Так, майор, похоже, ты допрыгался! — Енукидзе остановился практически вплотную к Валентину Ивановичу и грозно уставился на него. — Признавайся, куда дел задержанного? Куда ты его выпустил?

Смирнов сделал шаг назад, устало достал из кармана платок и демонстративно протёр лицо:

— Господин полковник, никуда я не девал задержанного. По предварительным данным, на меня было совершено нападение, в результате которого так называемому Грибову удалось скрыться.

— Нападение, говорите? А ну-ка следуйте за мной! — полковник вылетел из допросной и, не снижая скорости, помчался в сторону дежурки.

В дежурке он развернул монитор видеонаблюдения к майору:

— Смотри! — и тут же дежурному: — Покажи последние полчаса.

Дежурный настороженно посмотрел на полковника, потом сочувственно на майора и включил запись.

Запись начиналась практически с того момента, с которого Смирнов перестал что-либо помнить.

Вот он пытается вблизи рассмотреть Грибова. Вот майор пытается отодвинуться от цензора, но делает это как-то медленно, неуверенно. Потом также неуверенно освобождает Грибова от кандалов, приковывавших его к столу, медленно открывает дверь допросной, пропускает цензора вперёд, затем выходит сам.

— Хватит!

Дежурный остановил запись.

— Ну и как, майор? Ты всё это можешь объяснить? Как ты дошёл до пособничества задержанному и содействия ему в побеге? Рассказывай! Но сначала сдай оружие! Ты арестован! — полковник распалялся всё больше.

Майор посмотрел на Енукидзе, как смотрят на нездорового человека, потом медленно расстегнул кобуру, взялся за пистолет и задумался.

Ему очень не хотелось под арест и очень хотелось разобраться в том, что произошло. Уж очень странное творилось вокруг. Ну не мог он вот так, по собственной воле, выпустить задержанного. Ясно, что на него воздействовали. Вот только надо разобраться, кто и как. И он бы разобрался. Времени-то немного на это надо. Только этот Енукидзе мешает своим криком. Орёт и орёт, ерунду всякую требует. Вон арестовать меня собрался, а сам даже на оружие не достал на случай моего сопротивления.

— На каком основании, ваше высокоблагородие? — Смирнов, не спеша, достал пистолет, передёрнул затвор, демонстративно его осмотрел и оставил держать в опущенной руке. — Предлагаю сначала посмотреть, что там было дальше. Евсеич, ну-ка пусти запись, давайте посмотрим, что там дальше.

Пожилой дежурный вытянулся во фрунт:

— Никак нет, ваше высокоблагородие, без разрешения его высокоблагородия господина полковника никак не могу! Вот ведь какая петрушка! — дежурный сокрушённо развёл руками и, опуская их, неожиданно, вроде бы случайно, задел кнопку воспроизведения записи. При этом Смирнову показалось, что ветеран едва заметно подмигнул. Майор ухмыльнулся и уставился на монитор.

На записи он проводил Грибова до выхода из коридора с камерами предварительного заключения, где Грибов попрощался с майором за руку. После этого начало происходить что-то невообразимое. Лицо у Грибова начало стекать на грудь. На месте лица цензора Грибова стало постепенно появляться другое лицо, потом третье. Последним появилось и стало стекать лицо человека в тёмном сюртуке. На его месте уже ничего не было. Всё это выглядело, будто человек лишается головы. Да что там головы — за головой настал черёд остального тела, и меньше чем через минуту на месте Грибова уже ничего и никого не было. Всё это время Смирнов на записи стоял, уставившись перед собой. После того как Грибов стёк в никуда, майор строго, по-уставному, развернулся через левое плечо и строевым шагом вернулся в допросную, где и заперся.

— И всё это вы, полковник, хотели повесить на меня? — Смирнов очень недобро посмотрел на Енукидзе.

***

Прежде чем открыть дверь, я посмотрел на экран домофона. На пороге стояла Татьяна. Вся какая-то встревоженная. Открыл дверь, впустил.

— У тебя всё в порядке? Я тут видела, как к тебе… — девушка осеклась, увидев что-то позади меня.

Повернув слегка голову, я увидел стоящего в двух шагах Гофмана.

— Девушка, не беспокойтесь. У Владимира Александровича всё в порядке. Просто в отношении него и его семьи осуществляются некоторые формальности, связанные со смертью его отца. Поэтому предлагаю вам покинуть помещение и зайти в другой раз, — камергер состроил выражение лица, не допускающее возражений.

Таня посмотрела на Карла Юзефовича и перевела взгляд на меня.

— Карл Юзефович, давайте с моими гостями буду общаться всё-таки я. Таня, проходи в гостиную, а мы с господином Гофманом покинем тебя на некоторое время.

Таня кивнула и прошла к гостиной. У входа её встретила мать, приобняла за плечи и увела вглубь комнаты. Мы же с камергером вернулись в кабинет.

— Итак, Владимир, вернёмся к нашим баранам, то бишь к электронно-вычислительной машине вашего отца. Я заберу её, а потом верну через некоторое время.

Я некоторое время подумал. Пожалуй, отдам ему компьютер, пусть изучает. Даже если и поймёт, что я пользовался машиной накануне, ничем мне это не грозит. Ничего он сделать мне не сможет. Во всяком случае, официально. Все остальные проблемы будем решать по мере их поступления.

— Забирайте. Только опись составьте имеющихся там файлов.

Карл Юзефович внимательно посмотрел на меня, крякнул и уселся составлять опись наличествующих файлов.

Я же пошёл посмотреть, чем там заняты мама с Татьяной. Лучшая половина человечества пила чай и о чём-то тихо беседовала.

Уже собирался вернуться в кабинет, как вновь раздался звонок в дверь. Из кабинета опять вышел камергер:

— Ещё один неожиданный гость?

Я пожал плечами и пошёл открывать дверь. Посмотрел на экран домофона: за дверью никого не было. Ну нет и нет. Тешить своё любопытство не стал. Мне такие игры не по нутру. Не хотят показываться — открывать не буду.

Только собрался отойти от двери, как снова прозвенел звонок. И снова на экране никого.

— Кто там? — спросил Гофман.

— Не знаю, на экране никого нет.

Гофман вернулся в кабинет и позвал обоих гренадеров.

Одного поставил слева, другого — справа от двери, но так, чтобы входящий их не увидел. Сам встал посредине холла и скомандовал:

— Открываешь и сразу за дверь. Дальше мы сами.

Я кивнул. Когда в очередной раз раздалась трель звонка, я резко распахнул дверь, а сам нырнул в сторону. Входящий, кто бы он ни был, увидел перед собой только Гофмана с наведённым пистолетом в руке.

— Здравствуйте, уважаемый. А что здесь происходит? — услышал я знакомый голос, но выходить из-за двери не торопился. Потому что это был голос сюртука.

— Для начала, милостивый государь, представьтесь. Вы всё-таки в чужой дом пришли. Кстати, по какому делу? — Карл Юзефович сделал несколько шагов назад и махнул пистолетом, предлагая сюртуку пройти.

— Вот мои документы. И, кстати, мы знакомы с Володей Ковровым, — сюртук говорил медленно, с расстановкой.

Мне было видно, как Гофман посмотрел документы и протянул их назад сюртуку.

— Владимир Александрович, вы знаете этого господина?

Я вышел из-за дверь:

— Знаю. Даже знаю, как его зовут. То ли Джеймс, то ли Джон. И он разыскивается Службой Имперской Безопасности за убийство её сотрудника. И судя по всему, скоро найдут.

Сюртук действительно выглядел не как обычно. С первого взгляда этого не заметить, но его тёмный сюртук был в мелких дырках, словно по нему стреляли дробью. Да и трости, без которой я его уже не представлял, на этот раз у него не было.

— Вот как? Тогда, милостивый государь, я попрошу вас аккуратно вынуть руки из карманов и спокойно посидеть вот на этой банкетке, пока мы не вызовем соответствующие службы. Вы ведь не возражаете? — Гофман стволом показал на банкетку.

— Вы знаете, милостивый государь, — начал сюртук весьма любезным тоном. — Несмотря на моё глубочайшее уважение к вам и к тому, по-видимому, очень ответственному делу, которым вы тут заняты, я как раз очень даже возражаю против вашего весьма любезного предложения. И отнюдь не только потому, что не хочу отвлекать вас от ваших занятий.

В следующее мгновение сюртук выхватил из-под полы сюртука сразу два пистолета и открыл огонь.

Глава 7

Я упал на пол и откатился с линии огня. Чёрт, как всё нехорошо пошло. Главное, чтобы мама с Таней на звуки стрельбы не выбежали. Всё остальное я видел, как в замедленной съёмке.

Несколько пуль вонзились в Карла Юзефовича. Он сломался пополам и рухнул. Гренадеры выхватили короткие автоматы, и наша входная дверь превратилась в дуршлаг. Впрочем, сюртуку тоже досталось. Свинцовый ураган выбросил его на улицу.

Гренадеры опустили автоматы и почти синхронно перевели дух. Один из них склонился над Гофманом. Второй, перезарядив оружие, пошёл на улицу. Пахло жжёным порохом и раскалённым металлом.

Я метнулся в гостиную и увидел своих женщин, забившихся в дальний угол между массивным буфетом и оконным проёмом. Не знаю, чья из них была инициатива, но сделали они всё правильно. И выглядели не особенно испуганными.

Нет, на лице мамы было, конечно, тревожное выражение, но оно то и дело сменялось решительным. Опустив взгляд, я увидел, как её тонкие побелевшие пальцы сжимают маленький пистолет. Вот что значит настоящая аристократия.

Таня, конечно, выглядела более испуганной, но слёз не было. Ободряюще улыбнувшись, я жестом показал, чтобы женщины оставались на месте, а сам вернулся в гостиную и подошёл к Гофману.

Старик чувствовал себя плохо. В него попало не меньше четырёх пуль, и две из них — в грудь. Однако он был в сознании и всё время порывался что-то мне сказать. Однако из груди вырывались только клёкот и бульканье. Гренадер уже вызвал скорую. Мы наскоро перевязали раны.

В дом вошёл второй гренадер и произнёс:

— Тот, в сюртуке, — всё.

Одновременно с этими словами из его груди брызнули красные фонтанчики, и он, как стоял, так и не сгибаясь, упал лицом вперёд.

Тот гренадер, что перевязывал Гофмана, открыл ответный огонь, но вонзившаяся в плечо пуля заставила его выронить автомат.

Я в одном движении подхватил с пола оружие, пальнул в дверной проём и закрыл то, что осталось от входной двери. Какая-никакая, а защита. По крайней мере, обзор стрелявшему закрыл и выиграл немного времени. Зная, что в доме есть тот, кто ещё ведёт огонь, сюртук не станет лезть на рожон. А вот через окна — может.

— Тащи Гофмана в кабинет, — крикнул я раненому, а сам метнулся в гостиную и вывел в кабинет мать и Татьяну.

Едва успел спрятать всех в кабинете, как входная дверь сорвалась с петель и, поливая всё вокруг из двух пистолетов, в дом ворвался сюртук.

Я встретил его огнём из пистолета. Одна из пуль пробила грудь противника слева. Сюртук упал навзничь. Я, держа пистолет на изготовку, медленно подошёл к телу.

Он был ещё жив. Он лежал, раскинув руки, но не выпустив из них пистолеты. Веки его слабо дрожали. Когда я подошёл, сюртук приоткрыл глаза и едва заметно улыбнулся. Его рука дёрнулась в попытке поднять пистолет, но нет — не получилось. По длинному худощавому телу прошла судорога, и сюртук затих.

Я ещё некоторое время постоял над ним разглядывая. Выглядел тот паршиво. Бледный до синевы. Костюм во многих местах изорван и прошит пулями. Я насчитал не менее семи отверстий, а добила, получается, моя. Даже в руки пули попали. Левая кисть была практически полностью раздроблена. Как он ею оружие удерживал — непонятно.

Я уже собирался уходить, как заметил странность. Рана на той самой раздробленной кисти стала на глазах затягиваться. Да и голова сюртука едва заметно дёрнулась. Я присел и стал внимательнее разглядывать кисть.

Она действительно восстанавливалась. Правда, крайне медленно, но с каждой секундой всё быстрее. Краем глаза в районе груди трупа заметил лёгкое зеленоватое свечение, однако, когда повернул голову, ничего уже не было. Зато отчётливо зашевелилась правая рука. Сжала пистолет и задрожала.

Я не стал ждать, пока он воскреснет и в меня выстрелит. Всадил в тело весь остаток последней обоймы. Сюртук на время затих. Но точно — ненадолго. Отбросив бесполезный автомат, я вернулся в кабинет.

— Зачем ты на него патроны тратил? Он же уже труп, — спросил меня оставшийся в живых гренадер.

— Не думаю, — ответил я.

— Это как? — гренадер оторвался от перевязки Гофмана и недоумённо посмотрел на меня.

— А вот дальше и увидим, как это, — я подошёл к маме с Таней и попросил их спрятаться за массивным письменным столом отца.

Осталось придумать, куда спрятать раненого Гофмана. К сожалению, особого выбора не было, поэтому я просто посадил камергера в кресло так, чтобы он хотя бы не сразу оказался на линии огня. Потом подумал и ещё развернул кресло спинкой к двери, положив между спинкой кресла и камергером металлический поднос и пару томов потолще. Какая-никакая, а всё же дополнительная преграда для пули. Главное — продержаться до прибытия полиции. Стрельба в центре города не могла долго оставаться незамеченной.

Я пошёл к сейфу и, сорвав пломбу, вытащил отцовский пистолет и зарядил его. Гофман, постанывая, следил за мной, но ничего не сказал.

В это время дверь в кабинет с треском распахнулась, и на пороге появился сюртук.

Выглядел он страшно. Когда-то элегантный костюм превратился в лохмотья. С лица у него тоже свисали лохмотья — не так давно бывшие бледной кожей. На их месте лицо было покрыто тонкой розовой плёнкой, из которой сочилась сукровица.

Ворвавшись в кабинет, сюртук нацелил на меня пистолеты и синхронно нажал на спусковые крючки. Две пули разорвали пространство, однако за мгновение до этого я упал ничком на пол. Это единственное, что я успел сделать, хотя прекрасно понимал, что от следующих пуль меня уже ничто не спасёт.

И Сюртук снова одновременно нажал на спусковые крючки.

Я услышал, как клацнули затворы. Похоже, у кого-то кончились патроны.

Я рывком вскочил и стал разряжать в сюртука отцовский пистолет. Первая пуля вошла ему в плечо — он даже не вздрогнул. Вторая — вбок. Третья пробила щеку. Сюртук зарычал, отбросил пистолеты и, не обращая внимания на разрывающие его плоть пули, буром попёр на меня.

Он двигался тяжело, но неумолимо. Каждый шаг отдавался глухим ударом по паркету. Пули, которые я выпустил, не останавливали его — раны стягивались, плоть срасталась, оставляя на коже бледные рубцы. Я видел, как это происходило: края рваной раны на щеке сближались, словно кто-то невидимый стягивал их нитками. Мышцы под дёргались, восстанавливая форму. Чужеродное тело — пуля — выталкивалось наружу и со звоном падало на пол.

Я не стал ждать, пока он доберётся до меня. Сделал шаг навстречу, резко согнулся и атаковал головой в живот.

Ощущение — будто врезался в стену. Не в живот живого человека, а в каменную кладку. Дыхание перехватило, перед глазами поплыли тёмные круги. Сюртук даже не качнулся. Он молниеносно схватил меня за шиворот, приподнял над полом и легко, как тряпичную куклу, отбросил в сторону.

Я влетел в кресло. Хорошо, что не в то, где сидел раненый камергер. Тяжёлое, резное, с высокой спинкой — оно опрокинулось с грохотом, и я рухнул на пол, больно ударившись затылком. В ушах зашумело. В висках запульсировало. Комната поплыла, но я заставил себя сфокусировать взгляд.

Краем глаза увидел маму и Таню. Они замерли за массивным письменным столом. Мать держала маленький пистолет — пальцы побелели. Таня прижималась к ней, не поднимая головы. Рядом опрокинутое кресло, в которое я усадил Карла Юзефовича. Гофман лежал на боку, привалившись спиной к стене, и тяжело дышал. Грудь его ходила ходуном. Кровь пропитала повязку, но старик был в сознании.

Сюртук навис надо мной.

Он стоял, широко расставив ноги, и смотрел сверху вниз. Лицо его, израненное, с лоскутами свисающей кожи, почти не выражало эмоций. Только уголки губ чуть подрагивали.

— Тратишь время, — сказал он. Голос был низким, ровным, без той надрывной хрипоты, что я слышал раньше. — Неужто до тебя так медленно доходит. Обычное оружие не причинит мне вреда. Ты уже должен был понять.

Я откатился в сторону, одновременно нашаривая на полу какое-нибудь оружие. Пальцы ничего не нашли. Патроны кончились.

Сюртук шагнул следом. Медленно не торопясь. Судя по всему, ему нравилось это чувство превосходства, нравилось контролировать ситуацию. Хотя и контролировать особо было нечего. Я безоружен, мать и Таня не стрелки, а Гофман едва дышит.

— Ты умрёшь первым, — произнёс он, глядя на меня.

Я отрицательно мотнул головой:

— Не дождешься.

Сюртук словно не слышал:

— Потом женщины. Потом старик. По очереди.

Он сделал ещё шаг.

В этот момент раздался слабый голос Гофмана:

— Сейф… в малом отделении… там… возьми…

Я скосил глаза. Камергер лежал на полу, привалившись к стене, и с трудом вытягивал дрожащую руку в сторону отцовского стола. В его пальцах была маленькая коробочка. Я узнал её — когда Гофман опечатывал сейф, он достал оттуда три патрона и долго их рассматривал. Тогда я не придал этому значения — мало ли что рассматривает старый чиновник. Теперь понял: он искал что-то особенное.

Сюртук тоже заметил коробочку. Его лицо, до этого спокойное, чуть напряглось.

— Не давай ему, — бросил он.

Но я уже скользнул по полу, подхватил коробку и откатился в сторону. Сюртук рванул следом, но на секунду замешкался — его правая нога подвернулась на свежей луже крови. Этой секунды мне хватило.

Я выбил пустой магазин. Загнал в рукоять три патрона с незнакомыми тёмными набалдашниками — они были тяжелее обычных, и металл казался холоднее. Дослал затвор.

Сюртук уже выпрямился и шагнул ко мне, протягивая руку. Я выстрелил. В грудь.

Пуля вошла, и сюртук замер. Он замер как вкопанный. Не просто остановился — его тело словно потеряло связь с волей. Рука, уже тянувшаяся к моему горлу, задрожала и опустилась. Вокруг раны начали расходиться тонкие тёмные трещины — не на коже, а глубже. Словно что-то внутри него ломалось не выдерживая.

Ни света. Ни вспышки. Только эти трещины, расходящиеся от места попадания, как паутина.

— Что это? — спросил он. Голос изменился — стал тише, как будто доносился издалека.

Я не ответил.

Выстрелил второй раз. В живот.

Сюртук рухнул на колени. Тело его дёрнулось, трещины побежали быстрее — от груди к шее, к рукам, к ногам. Кожа стала серой, как старая зола. Пальцы на руках начали осыпаться — не отваливаться кусками, а именно осыпаться, превращаясь в мелкую пыль.

Он смотрел на свои руки, потом на меня. Глаза его — мутные, уже не живые — замерли.

— Откуда они здесь? — прошептал он.

Третий выстрел. В голову.

И снова выстрел был почти бесшумным. Сюртук просто осел на пол грудой серого пепла. Пыль оседала на паркет, смешиваясь с кровью и пороховой гарью. Через минуту от него не осталось ничего — только два никелированных пистолета, валяющихся на полу, да лёгкий налёт серого на паркете.

Я опустил отцовский пистолет.

В комнате было тихо. Мать сидела, прижимая к себе Таню. Её лицо было спокойным — слишком спокойным для женщины, которая только что видела, как человек рассыпается в пыль. Таня не поднимала глаз.

Гофман потерял сознание. Его голова свесилась набок, грудь едва вздымалась.

Я подошёл к окну. На улице уже выли сирены. Полиция, скорая — неважно. Я смотрел на серый пепел на полу и думал.

Три патрона. Особые. Гофман знал о них — значит, знал и отец. Знал и хранил в сейфе, почти отдельно от остальных. И наверняка отец знал, что обычное оружие бесполезно против таких, как сюртук. Знал, что однажды эти патроны могут пригодиться.

В отличие от отца я точно не знал, что это за патроны, хотя догадывался. Но главное — я не знал, сколько ещё таких, как сюртук, придут за мной.

Я повернулся к матери:

— Сейчас приедет полиция. Они будут задавать вопросы. Вам с Таней нужно уйти к тебе, чтобы к вам было меньше вопросов.

Мать кивнула. Таня подняла голову, посмотрела на меня. В её глазах не было страха. Только усталость. Я взял её за руку и повёл в комнату к матери.

Скорая уехала первой — забрала Гофмана и раненого гренадера. Полиция задержалась дольше. Следователи прошли по всему дому, задавали вопросы, фотографировали кабинет отца. Я отвечал коротко: пришёл неизвестный, открыл стрельбу, я защищался. Мать подтвердила. Таня молчала.

Пепел в кабинете они забрали. Сказали, что проведут экспертизу. Я не стал объяснять, что это было. Всё равно не поверили бы.

Когда последняя машина отъехала, я вернулся в кабинет. Смотреть на паркет, где ещё виднелись тёмные разводы — следы того, что осталось от сюртука, — не хотелось. Я прошёл в свою комнату, сел на кровать. От напряжения последних часов тело ломило.

В дверь тихо постучали.

— Войдите.

Это была Таня. Под глазами тени. Села рядом, помолчала.

— Как ты? — спросил я.

— Не очень, — сказала она. — Но это не важно.

Я ждал.

— Тот старик, — сказала Таня. — Гофман. Зачем он приходил?

— Это представитель Императора. Проверял, нет ли у отца секретных бумаг.

— И нашёл?

— По его мнению, нашёл кое-что. Экономические отчёты. Забрал.

— А то, из чего ты стрелял? Эти патроны? — Таня посмотрела на меня. — Они тоже были в сейфе?

— Да. Гофман их заметил, когда опечатывал оружие. Не знаю, почему он их не забрал. Может, посчитал, что опечатать их будет достаточно. Может, оставил специально.

Таня кивнула. Мне показалось, что патроны её не слишком интересуют. Она помолчала, потом спросила:

— Что-нибудь ещё интересное было у отца? То, что может быть важно?

Я понял, о чём она.

— Да.

— Записи тактических камер?

— Да.

— Где они?

— На компьютере.

Таня встала. Прошла к столу, остановилась перед монитором.

— Покажи.

Я подошёл, включил компьютер. Нашёл папку, открыл видеофайл.

— Сядь, — сказал я.

Таня села у стола. Я встал рядом, так, чтобы смотреть на экран чуть сбоку и не сразу попасть под воздействие.

— Что там? — спросила она.

— Смотри сама.

Я нажал «воспроизведение».

На экране — горы. Каменистая тропа, тяжёлое дыхание того, на ком была закреплена камера. Картинка дёргалась, иногда сбивалась рябью — так же, как на записях в управлении, когда мимо камер проходил сюртук.

Таня вглядывалась в экран не отрываясь:

— Это отец нёс камеру. Я узнаю его дыхание.

Камера приблизилась к той самой сакле. Низкая дверь, сколоченная из грубых досок. И дальше всё, что я уже видел.

Экран вспыхнул на том же месте, что и в прошлый раз. На этот раз зелёный свет ударил очень резко и ярко. На секунду комната осветилась, будто за окном ударила молния.

Таня дёрнулась, её тело выгнуло, руки вцепились в подлокотники кресла.

— Таня!

Она не ответила. Глаза её были открыты, но взгляд отсутствовал. Дышала часто, тяжело. Я нажал пробел — видео остановилось.

Через несколько секунд Таня медленно повернула голову. Посмотрела на меня, словно не узнавая.

— Что… — голос у неё был хриплый, чужой. — Что это было?

— Воздействие, — сказал я. — Такое бывает, когда сталкиваешься с чем-то, что не вписывается в привычный мир.

Таня молчала. Потом закрыла глаза, несколько раз глубоко вздохнула.

— Включи снова, — сказала она.

— Таня… Это опасно.

— Включи. Мне надо досмотреть. Я хочу знать всё.

Я посмотрел на неё. Лицо бледное, но решительное. Я нажал «воспроизведение» с того же места.

Таня не отводила взгляда от экрана. Её лицо побелело. Глаза расширились, зрачки сузились. Она смотрела прямо в зелёное свечение, не моргая.

— Таня…

Она не ответила. Её тело напряглось — спина выпрямилась, плечи замерли, кулаки сжались. Губы дрожали. Я видел, как по её рукам пробежала дрожь — не сильная, но заметная, будто сквозь тело проходил слабый электрический разряд.

На экране старуха подняла руки. Зелёный свет стал ярче, пульсирующим. Таня дёрнулась — всем телом, как от удара. Её голова откинулась назад, глаза закатились.

— Таня!

Я схватил её за плечо. Она не реагировала. Дышала часто, поверхностно. Тело её стало тяжёлым, словно мышцы потеряли тонус. Я успел подхватить её под спину, чтобы она не сползла с кресла.

На экране всё ещё шла запись. Зелёный свет заливал саклю, пульсировал в такт сердцебиению. Я резко нажал пробел — видео остановилось.

Я смотрел на потухший экран, на чёрный квадрат, где ещё минуту назад пульсировал зелёный свет. Таня потеряла сознание. Её тело отреагировало так же, как моё. Значит, её тело тоже восприимчиво к магической энергии.

Это многое объясняло, но и многое меняло.

Глава 8

Дмитрий Петрович Бутурлин, глава Службы Высочайшего Надзора, сидел в своём кабинете на верхнем этаже здания, которое официально числилось штаб-квартирой страховой компании «Российское страховое от огня общество». Каждый раз, когда представлялась минута, он любил окинуть внутренним взором пройденный путь и заслуженно погордиться организацией, которую возглавлял и которую довёл до совершенства. Даже в мелочах. Даже в оформлении прикрытия.

Вывеска на фасаде, отдел кадров, бухгалтерия, даже несколько реально работающих страховых агентов — всё это было ширмой. Но ширмой очень качественной. Настолько, что истинное назначение здания знали меньше сотни человек во всей Империи. Имена тех, кто здесь работал, вообще не фигурировали ни в каких открытых реестрах.

Да и сам Глава Службы Высочайшего Надзора был фигурой почти мифической. В высших кругах ходили слухи, что такой человек существует, но никто не мог сказать точно, как он выглядит. Фотографий не существовало. В свете он не появлялся. Даже министры, получавшие от него указания, не всегда были уверены, что общаются именно с Главой СВН, а не с кем-нибудь ещё. Впрочем, пытавшимся на этом основании игнорировать указания быстро внушали, что они были не правы. Больше такого не повторялось.

Председатель же «Российского страхового от огня общества» Дмитрий Петрович Бутурлин, наоборот, был хорошо известен в высших кругах, хотя и не любим. Он знал, что его терпят, потому что страховщики нужны всем, но сам светского общества тоже не любил.

Ему было шестьдесят два года. Высокий, худощавый, с резкими чертами лица, он больше напоминал учёного-аскета, чем страхового агента и тем более главу самой могущественной спецслужбы Империи. Глубоко посаженные серые глаза смотрели холодно и цепко. Волосы, когда-то чёрные как смоль, теперь были густо тронуты сединой, но он не красил их — считал это ниже своего достоинства.

На нём был строгий тёмно-синий костюм, белая рубашка, галстук без рисунка — ничего, что могло бы привлечь внимание. В кармане пиджака — маленький пистолет, с которым он не расставался даже в собственном кабинете. Привычка, выработанная за десятилетия работы в службе, где враги могли оказаться где угодно.

Бутурлин размышлял. Сегодня повода гордиться своим делом не было. Да и разговор предстоял непростой.

Ещё бы — лучший цензор Ковров-старший убит. А ещё он имел специфические гены. Те самые, с которыми человек не то что не мог быть цензором — он вообще не имел права получить государственный чин и сохранить дворянство. Тем более родовое, потомственное.

Однако с благословения Бутурлина, всё это Александр Сергеевич Ковров имел — именно потому что был лучшим цензором службы. И ещё близким другом Бутурлина. Хотя всё это противоречило всем возможным устоям Империи: законным, общественным и прочим. Так что, если правда выплывет наружу, система, которую выстраивали веками, рухнет.

Доверие не только Императора, но всего Коронного рода к цензорам рухнет. А без доверия они станут всего лишь ещё одной спецслужбой, а не теми, кто держит на своих плечах не только Империю, но и весь мир, спасая его от хаоса.

Но самое плохое, что Ковров был не один. Был и другой. По крайней мере…

Этот Грибов устроил в Калуге такое, что теперь расхлёбывать придётся долго. Тоже был на хорошем счету в СВН, однако повёл какую-то свою игру.

Интересно, Оракул в курсе. И сколько ещё таких Блеклых у Бутурлина на службе числятся. О ком он ещё не знает.

До сегодняшнего дня глава СВН не знал, что Грибов был из тех, кого опекает Оракул. Узнал только час назад из спецдонесения, которое пришло по каналу, известному лишь ему одному.

«Что ещё Оракул скрывает?» — думал Бутурлин.

Он не доверял Оракулу, но был вынужден с ним сотрудничать. Оракул был тем, кто контролировал вторую чашу весов. Тех, кем когда-то матери пугали непослушных детей. Тех, кого люди подспудно боялись тысячелетиями. Тех, кто без Оракула затаились бы окончательно, чтобы возродиться и нанести удар.

Так что доверял или не доверял он Оракулу — было неважно. Важно, что они с Оракулом были единственными, кто поддерживал хрупкое равновесие, на котором держался мир и которое обеспечивало его защиту. Но это равновесие начинало трещать.

«Это надо закрыть, — подумал Бутурлин. — Закрыть и забыть».

За окнами кабинета уже темнело. Осенние сумерки опускались на Санкт-Петербург рано — к четырём часам дня город погружался в серую мглу, а к пяти зажигались фонари. В кабинете давно следовало включить свет, но Цензор предпочитал полумрак. Он сидел в высоком кожаном кресле, положив руки на подлокотники, и смотрел на монитор, где горела надпись: «Соединение с Оракулом...»

Он ждал соединения уже несколько минут. Обычно Оракул отвечал быстрее.

Экран мигнул.

Бутурлин выпрямился, поправил галстук, сцепил пальцы замком на столе. Лицо его приняло обычное выражение — спокойное, бесстрастное.

Экран ещё раз мигнул, и вместо заставки появилось ровное, холодное лицо — идеальная компьютерная графика, которую Оракул использовал для общения не только с Верховным Цензором, но вообще со всеми. Даже с теми, кого называл своей паствой.

Однако цензору это представлялось детской забавой, производящей впечатление на романтиков, неровно дышащих перед тайными обществами и подпольными партиями позапрошлого и прошлого веков. Бутурлин знал, что за этим изображением стоит реальный человек, и даже знал кто, но за двадцать лет работы так ни разу и не видел его настоящего лица вживую. Только голос. И этот экран.

— Добрый вечер, Дмитрий Петрович.

— Вечер, как выясняется, не самый спокойный. Вы уже в курсе новостей из Калуги?

— Видел.

— И что скажете о поведении вашего человека?

На лице Оракула — идеальной компьютерной графике — не дрогнул ни один мускул.

— Моего человека? — голос оставался ровным, бесцветным. — Дмитрий Петрович, позвольте поинтересоваться, на каком основании вы приписываете Грибова к моей пастве? Он служил в СВН. Его личное дело — в ваших архивах. Он проходил ваши проверки, сдавал нормативы, получал допуски. В вашей системе, не в моей.

Бутурлин откинулся в кресле, сложил руки на подлокотниках. В полумраке кабинета его серые глаза холодно поблёскивали:

— Не надо. Мы оба знаем, что личное дело — это бумажка. А реальность — это то, что Грибов делал в Калуге. И кого и что он там искал.

— Не знаю. Наверное, он выполнял свою работу. У СВН есть свои задачи, о которых я не всегда осведомлён.

— Вы не осведомлены? — Бутурлин усмехнулся. — Вы Оракул. Вы должны знать всё, что происходит среди вашей паствы. Если вы не знали о действиях Грибова, значит, он действовал по чьему-то другому приказу. Или по собственной инициативе. Что из этого, по-вашему, более вероятно?

Оракул молчал. Бутурлин дал ему несколько секунд.

— Вы думаете, это всё прошло бы мимо нас? Пули, которые не брали его. Убитый лейтенант — и почти никаких следов. Исчезновения с камер наблюдения.

— Вы же не будете отрицать, что Грибов был хорошо подготовлен. Высокий уровень физической выносливости, психологическая устойчивость, навыки рукопашного боя. Всё это достижимо тренировками.

— Тренировками? — Бутурлин наклонился вперёд. — Я видел досье. Он не проходил спецподготовку такого уровня. Ни в нашей системе, ни в какой другой. Его нормативы были средними. Так почему же на деле он оказался неуязвим для обычного оружия?

Оракул снова не ответил.

— Я жду, — сказал Бутурлин. — Вы утверждаете, что Грибов не ваш человек. Тогда объясните мне, откуда у сотрудника СВН, числящегося как обычный оперативник, способность выдерживать множественные огнестрельные ранения? Откуда способность моментально менять внешность до неузнаваемости? Откуда, наконец, его тело, которое, по словам экспертов, вело себя неестественно даже после смерти?

Оракул молчал достаточно долго. Когда он заговорил, голос его стал чуть ниже — возможно, Бутурлину показалось, что в нём проскользнули нотки, которых раньше не было.

— Грибов был… особенным, — сказал он.

— Особым? Это всё, что вы можете сказать?

— Он обладал способностями, которые не фиксируются стандартными тестами. Регенерация тканей. Высокая устойчивость к повреждениям. Возможность искажать восприятие — камеры, свидетели. Всё, что не вписывается в обычные представления о человеческих возможностях.

— И где он приобрёл такие способности?

— Он родился с ними. Это нельзя приобрести. Это можно только унаследовать.

— Унаследовать, — повторил Бутурлин. — То есть вы подтверждаете, что Грибов был…

— Блеклым, — договорил Оракул. — Да. Он был одним из тех, кого вы называете Блеклыми. Носителем остаточной магии. Потомком тех, кого не затронуло Стирание.

Бутурлин откинулся в кресле. Молчал несколько секунд. Пальцы его барабанили по подлокотнику — нервная привычка, от которой он не мог избавиться.

— Блеклый, — произнёс он наконец. — В моей Службе. С допуском к секретным материалам. С правом на оружие. На задания. Вы понимаете, что это значит?

— Понимаю.

— Если это выйдет вовне, система рухнет. Не просто трещина — полное разрушение. Император узнает, что Цензоры не могут контролировать даже свою собственную структуру. Что Блеклые работают в СВН. Что они были там… годами? Десятилетиями?

— Поэтому я и не афишировал его происхождение. Никто не знал. Только я. И теперь вы.

— Вы ввели в мою Службу Блеклого. Без моего ведома. Без согласования. Вы использовали мою структуру для своих целей.

— Грибов был нужен. Для дел, с которыми обычные ваши сотрудники не справились бы. Он был эффективен. Он выполнил десятки заданий, о которых вы даже не знаете.

— О которых я не знаю, потому что вы скрывали их от меня.

— Потому что они не требовали вашего вмешательства. Они были… рутинными. Наблюдение. Сбор информации. Иногда — устранение.

— Устранение кого?

— Тех, кто начинал слишком много знать. Тех, кто приближался к правде о магии.

— Вы пользовались моей Службой как инструментом для сокрытия следов.

— Мы пользовались ею для сохранения равновесия. Грибов был нашим, но работал на СВН. Это было удобно — и для вас, и для меня.

— Для меня? — Бутурлин усмехнулся. — Вы считаете, что наличие в моей Службе неуязвимого Блеклого, который действует по вашим приказам, — это удобно для меня?

— Вы не знали о нём — и не мешали ему работать. Это было удобно для всех.

— А теперь? Теперь его нет. Но следы остались.

— Следы можно убрать.

Бутурлин помолчал. Потом задал вопрос, который мучил его с того момента, как он начал подозревать правду:

— Сколько их?

— Сколько?

— Блеклых. В СВН. Сколько ещё ваших людей работают в моей системе?

Оракул не ответил сразу. Пауза затянулась.

— Я не знаю точно, — сказал он наконец. — Грибов был одним из тех, кого я контролировал лично. Другие… они могут быть, а могут и не быть. Моя паства не централизована. Я не всегда знаю, кого рекомендуют мои люди на местах.

— Не знаете, — Бутурлин покачал головой. — Или не хотите говорить.

— Я говорю, что знаю. Грибов был особенным даже среди Блеклых. Его способности были выше среднего. Такие, как он, редки.

— Но они есть.

— Да.

— И они могут быть в СВН.

— Теоретически — да.

— Это не ответ.

— Это единственный ответ, который у меня есть. Я не веду реестр. Я не провожу инвентаризацию. Мои люди приходят и уходят. Некоторые из них — Блеклые. Другие — нет. Грибов был одним из лучших. Поэтому я знал о нём.

— А о других — не знаете?

— Догадываюсь. Но не знаю точно.

— И сколько, по вашим догадкам, их может быть?

Оракул снова замолчал.

— До десятка, — сказал он после долгой паузы. — Возможно, больше. Возможно, меньше. Блеклые не афишируют свою природу. Они выживают скрываясь. Это их главный инстинкт.

— И вы допускаете, что в моей Службе работают до десятка Блеклых, о которых я ничего не знаю?

— Да.

— И вы считаете это нормальным?

— Я считаю это неизбежным. Блеклые стремятся туда, где власть, где информация. Они хотят быть в центре, чтобы контролировать. Чтобы их не уничтожили. Это инстинкт самосохранения.

— Самосохранения? Вы — угроза! — Бутурлин сжал подлокотники кресла.

— Мы — наследие. Не всегда враждебное. Грибов был предан СВН. Он выполнял ваши приказы. Да, иногда он действовал в наших интересах, но эти интересы редко расходились с вашими.

— А когда расходились?

— Тогда, как в Калуге, возникали проблемы.

Бутурлин наклонился вперёд, вглядываясь в экран, словно надеялся увидеть за графикой живое лицо.

— Я хочу, чтобы вы поняли, — сказал он. — Если я найду ещё одного Блеклого в СВН — любого, на любой должности, — это будет иметь последствия. И для него. Для вас. Для вас персонально и для всей вашей структуры. Я уничтожу вас.

— Вы не сделаете этого, — сказал Оракул. — Вы нуждаетесь в нас.

— Люди, Империя нуждаются в безопасности. Поэтому я нуждаюсь в информации. А информацию можно получать из разных источников. Может быть, менее качественную. Может быть, неполную. Но если я пойму, что вы подвели меня, я готов пожертвовать качеством ради безопасности. И вы это знаете.

— Я это знаю, — сказал Оракул после паузы.

— Поэтому вы будете искать. Узнаете, есть ли ещё Блеклые в СВН. И доложите мне.

— Это займёт время.

— У нас его нет. Дело нужно закрывать сейчас. Но о других — вы узнаете потом. И сообщите.

— Сообщу.

— Лично. Без посредников.

— Лично.

Бутурлин помолчал. В кабинете стало совсем тихо — только тикали старинные напольные часы в углу.

— Значит, Грибов был вашим человеком, — сказал он. — Блеклым. Вы признаёте это?

— Да, — сказал Оракул. — Грибов был из моей паствы. И он был Блеклым.

— Почему вы не сказали сразу?

— Потому что это ставит под удар меня. И вас. И всю систему.

— Теперь это всё равно поставит. Вопрос только в том, успеем ли мы убрать последствия.

— Успеем, — сказал Оракул. — Если будем действовать вместе.

— Вместе, — повторил Бутурлин. — Вы ввели в мою Службу Блеклого. Вы использовали мои структуры для своих целей. Вы скрывали это от меня годами. И теперь вы предлагаете действовать вместе?

— У вас нет выбора, Дмитрий Петрович. Как и у меня.

Бутурлин усмехнулся. В этой усмешке не было веселья.

— Вы правы, — сказал он. — Выбора нет. Но это не значит, что я доверяю вам.

— Взаимно.

Бутурлин откинулся в кресле. В кабинете снова повисла тишина.

— Признание принято, — сказал он. — Теперь будем разбираться с последствиями.

Оракул снова склонил голову на экране:

— Насколько я понимаю, Грибов мёртв. Угрозы больше нет.

— Угрозы — нет. Вопросы — есть.

— И один из них меня интересует особенно, — сказал Бутурлин, глядя на экран. — Как ваш человек вообще попал в Службу? Как ему удалось пройти тест крови? Вы знаете, о чём я. Грибов не мог сдать его чисто. Не с такими данными.

Оракул молчал несколько секунд. На идеальном компьютерном изображении лица ничего не изменилось. Но Бутурлин знал, что скрывающийся за этим изображением живой человек сейчас бешено просчитывает варианты. Что сказать. Что скрыть. Чем пожертвовать.

— Ваши фильтры отбора сотрудников работают, — сказал наконец Оракул. — Они работают так, как задумано, но как всегда слабое звено — человек. Тот, который может получить доступ к процессу или результатам.

— Технические специалисты, — медленно произнёс Бутурлин. — Те, кто обрабатывают анализы.

— Да.

Бутурлин откинулся в кресле. Мысль была неприятной. Если Блеклый прошёл отбор, значит, фильтры не работают. Именно потому, что кто-то сделал так, чтобы они не работали. Второе было хуже. Оно означало, что у Оракула есть люди внутри системы СВН. Не просто агенты — люди, которые могут влиять. Люди, которые могут скрывать Блеклых.

— И как вам удалось на них выйти? — спросил он. — Это не те люди, с которыми легко познакомиться. У них допуск выше, чем у большинства генералов, и охрана соответствующая.

— Выход на них был… опосредованным, — ответил Оракул. — Один из наших. Тот, кто знал, где искать.

— Кто?

— Бывший соратник. Тот, кто знал многих. Тех, кого не должно было быть. Скрытых Блеклых среди древних родов Империи.

Бутурлин замер. Среди древних родов. Это меняло всё. Блеклые не просто прятались в тени — они были среди тех, кто управлял Империей. Они были среди тех, кто принимал решения. Кто контролировал ресурсы. Кто имел доступ к секретам, многие из которых даже Бутурлин не знал.

— И этот ваш бывший соратник знал их, — сказал он. — Знал поименно.

— Он знал многих. Тех, кто скрывался. Тех, кто помнил. Тех, кто хотел забыть, но не мог.

— И он помог вам выйти на технических специалистов? — еле сдерживаясь, спросил Бутурлин.

— Не напрямую. Он помог выйти на тех, кто имел доступ к этим специалистам. На вассалов. На клиентов. На тех, кто был обязан некоторым представителям древних родов и готов был оказать услугу в обмен на их расположение.

— Расположение великих в обмен на доступ к нашим секретам! — скрежетнул зубами Бутурлин.

— Я предлагал им то, что они хотели. А они давали мне то, что нужно было мне.

— И кто конкретно занимался этим? Кто выходил на вассалов, на клиентов, на технических специалистов? Вы лично?

Оракул помедлил.

— Нет. Мой сподвижник сам этим занимался. Ведь он знал сеть лучше меня. Он мог отличить Блеклого от обычного человека по одному взгляду. Он был… преданным нашему делу. Пожалуй, слишком.

— Слишком? — переспросил Бутурлин.

— Он считал, что Блеклые должны занять своё место. Что они должны вернуть то, что у них отняли. Он был нетерпелив. Более нетерпелив, чем я.

Бутурлин представил этого человека. Того, кто видел в Блеклых не жертв системы, а её будущих хозяев. Кто считал, что люди — всего лишь временные сосуды, которые нужно убрать, чтобы освободить место для истинных наследников мира. Такие люди опасны. Они не ищут компромиссов. Они не верят в равновесие. Они верят только в победу.

— И где он сейчас? — спросил Бутурлин.

Оракул снова помедлил. Пауза затягивалась.

— Он погиб. Много лет назад.

— Погиб? Это точно? — Бутурлин не скрывал сомнения.

— Я не видел тела. Он исчез во время одной из операций. Я посчитал это… удобным. Он был слишком рьяным. Слишком нетерпеливым. Он считал, что людей нужно уничтожить. Что только так Блеклые смогут возродиться и вернуть магию в мир. Я с ним не соглашался. Когда он пропал, я не стал его искать.

— Вы скрыли от меня, что ваш ближайший сподвижник — человек, который призывал к уничтожению людей? — голос Бутурлина стал тише, но твёрже.

— Он был моим сподвижником, пока был жив. Я не вижу причин докладывать вам о погибших.

Бутурлин промолчал, но внутри всё кипело. Оракул не просто скрыл информацию — он сознательно устранил из своей истории человека, который мог быть опасен. И теперь этот человек, возможно, жив. Возможно, он где-то там, в тени, продолжает свою работу. Вербует новых сторонников. Плетёт сети, о которых Бутурлин ничего не знает.

— Причины есть, — сказал он после паузы. — Если он был настолько нетерпелив, он мог оставить после себя следы. Людей, которые разделяли его взгляды. Тех, кто продолжает его дело.

— Возможно.

— И Грибов? Он был из таких?

Оракул молчал. Бутурлин ждал.

— Они работали вместе. Несколько лет, — сказал наконец Оракул. — Грибов был его протеже. А потом мой сподвижник исчез, и Грибов перешёл в моё прямое подчинение.

— И вы не задавались вопросом, почему он так легко перешёл? Почему не попытался продолжить дело своего учителя?

— Задавался. Но он убедил меня, что его взгляды изменились.

— Убедил, — повторил Бутурлин. — Или сделал вид.

— Возможно.

— Тогда возникает вопрос, — произнёс Бутурлин, подаваясь вперёд. — Чьи указания выполнял Грибов в последнее время? Ваши? Или своего исчезнувшего учителя, который, возможно, не так уж и исчез?

Оракул не ответил.

— Вы знаете, о чём он пытался узнать? — продолжил Бутурлин.

— Грибов мог действовать по собственной инициативе, — сказал Оракул. — Мог выполнять указания своего учителя, если тот жив. Я не знаю.

— А должны.

— Я не могу знать всё. Я не ясновидящий.

Бутурлин откинулся в кресле. Он думал о том, чего Оракул не сказал. О том, что гибель — хороший способ исчезнуть. О том, как удобно было Грибову перейти под крыло Оракула сразу после исчезновения учителя.

— Если ваш сподвижник жив, — сказал он, — где он может быть?

— Не знаю. Он умел исчезать и ждать.

— Ищите. Если он в игре, мы должны знать.

— Я попытаюсь.

— Не пытайтесь. Сделайте.

Бутурлин замолчал. В кабинете стало тихо — только тикали старинные напольные часы в углу. Он смотрел на экран, на идеальное лицо Оракула, и думал о том, что этот разговор ничего не решил.

Оракул признал, что Грибов был его человеком. Признал, что Грибов был Блеклым. Даже рассказал, что его ближайший сподвижник, возможно, жив — и что Грибов был его протеже.

Но он не сказал главного.

Чьи указания выполнял Грибов, пытаясь получить доступ к тестам крови? Работал ли он на Оракула? На своего исчезнувшего учителя? Или на кого-то ещё, о ком Бутурлин даже не догадывается?

И что ещё скрывает Оракул? Сколько ещё его людей проникли в систему под видом обычных сотрудников? Сколько ещё Блеклых действуют внутри СВН?

— Мы ещё вернёмся к этому разговору, — сказал Бутурлин.

— Я понял.

Экран погас.

Бутурлин остался сидеть в темноте, глядя на своё отражение в чёрном стекле.

Сподвижник Оракула, который, возможно, жив. Грибов, выполнявший его указания. И один конкретный тест. Тот, который Грибов хотел получить любой ценой.

Бутурлин знал чей.

Он не знал зачем.

И это беспокоило его больше всего.

Глава 9

Таня лежала на кровати, привалившись спиной к высокому изголовью. Глаза закрыты, дыхание частое, поверхностное. Я опустился рядом, придерживая её за плечо, чтобы не упала набок.

— Таня.

Она не отвечала. Веки её дрожали, губы шевелились, словно она пыталась что-то сказать, но голос не слушался. Я потянулся к стакану с водой на столе — успел принести перед просмотром, на всякий случай. Несколько капель брызнули ей на лицо.

— Таня. Очнись.

Она дёрнулась. Глаза распахнулись, но взгляд был мутным, расфокусированным. Она смотрела сквозь меня, на потолок, на стену — не понимая, где находится.

— Володя? — голос хриплый, чужой.

— Я здесь. Ты в моей комнате. Всё в порядке.

Она попыталась сесть, но руки не слушались. Я помог ей, подсунул подушку под спину. Таня опёрлась о подушку, закрыла глаза на несколько секунд, потом открыла снова — взгляд стал осмысленнее.

— Что это было? — спросила она. Голос уже твёрже, но ещё с хрипотцой.

— Воздействие. Я же предупреждал — это не просто запись.

— Ты сказал «необычно». Ты не предупредил, что я потеряю сознание.

— Я не знал, как именно отреагирует твой организм. У меня было также в первый раз. Только дольше.

Таня молчала. Смотрела на свои руки, лежащие на коленях. Пальцы дрожали — мелкая, едва заметная дрожь.

— Я видела свет, зелёный. Он был везде. И я… я не могла дышать. Не то чтобы воздух кончился, просто лёгкие не слушались.

— Это пройдёт. Через несколько минут всё вернётся в норму.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что у меня было так же. Я потерял сознание, когда первый раз смотрел эту запись. Очнулся через несколько часов.

Таня подняла голову, посмотрела на меня. В её глазах не было страха. Скорее растерянность, смешанная с чем-то, что я не мог сразу определить.

— Неужто все это взаправду? Ты говорил, это запись того, как твоего отца… воскрешали.

— Да.

— И я поверила тебе. Не сразу, но поверила.

— А теперь?

— Теперь я не знаю. Живешь вот так. Кажется, что в жизни все понятно. Тебе ясно, как устроен мир. Ты знаешь, что ничего сверхъестественного не существует. Все можно постичь с помощью науки. Это объясняют с детства. Учат в школе. А тут! Я видела все собственными глазами. Видела этот свет. Чувствовала его. Он был… живым. Не как на экране — как будто он был внутри меня. Как это может быть? Владимир, что происходит?

Я не стал ничего объяснять. Она сама должна будет принять новое мировоззрение, а для этого необходимо время.

— Ты считаешь, что это была магия? — спросила она тихо.

— А ты что думаешь?

— Я уже сказала. Думаю, что магии не существует. Меня так учили. Всех так учат.

— И что теперь?

Таня молчала. Долго. Я не торопил её. Потом посмотрела на меня. В глазах уже не было растерянности. Наоборот, во взгляде появилась некая твердость.

— Пока я еще не знаю, чему верить. Мой отец рассказывал про эту старуху, про свет, про то, как твоего отца вернули с того света. Я думала, он бредит. Врачи говорили: последствия ранения. Комиссия подтвердила.

— Комиссия, которую организовала СВН, — напомнил я.

— Какая разница, кто её организовал. Они сказали, что мой отец болен. Я хотела верить, что он здоров. Что он просто… фантазирует.

Она замолчала. Я ждал, что она скажет дальше, и она продолжила.

— Трудно отрицать, то, что видела своими глазами. — Таня посмотрела на экран, где застыл чёрный квадрат. — Я не хотела в это верить. Но я не могу сказать, что ничего не было. Потому что вот оно.

Таня встала с кровати и хотела снова запустить видео. Я успел вовремя, перехватил руку, готовую нажать клавишу.

Девушка с тревогой и сочувствием посмотрела на меня:

— Как ты живёшь с этим? — спросила она. — С тем, что знаешь то, чего не должно быть?

— Пока никак, — сказал я. — Просто знаю и пытаюсь понять, что с этим делать.

— А если ничего не получится?

— Тогда будем жить дальше. Знание не обязывает к действию. Хотя дает новые возможности, поэтому я предпочитаю использовать эти новые возможности.

Таня усмехнулась. В этой усмешке не было веселья.

— Ты так спокойно об этом говоришь. Как будто для тебя это не в новинку.

Я промолчал. Не стал объяснять, что для меня магия — не открытие, а утрата. Что я привык к ней тысячелетия назад и теперь учусь жить без неё.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил я.

— Непонятно, — сказала Таня. — Очень непонятно. Но я же не одна. Ты со мной. Ты же поможешь разобраться?

Она посмотрела на меня. Взгляд стал спокойнее.

- Да, конечно.

— Что там дальше на записи? — спросила Таня.

— Не сейчас. Ты и так уже достаточно увидела. Потом.

— Я хочу досмотреть.

— Таня…

— Я хочу знать правду, Володя. Всю. Не частями.

Я помолчал раздумывая. Её лицо было бледным, но решительным. Глаза уже не блуждали — смотрели прямо.

— Хорошо. Но не сегодня. Отдохни. Завтра, если захочешь, продолжим.

Таня кивнула. Я помог ей подняться.

— Я отведу тебя в гостевую. Мама уже спит, не будем её будить.

Она сделала шаг, остановилась. Видно, что ее никак не отпускало.

— Володя.

— Да.

— Ты веришь, что это правда? Что твоего отца воскресили?

— Верю.

— Почему?

— Потому что иначе его бы не было. И меня бы не было.

Таня ничего не сказала. Взяла меня за руку, и мы вышли из комнаты.

Но девушка все равно не ушла.

Она остановилась в коридоре, прислонившись спиной к стене, и посмотрела на меня. Взгляд уже был сосредоточенным. В нём появилось что-то другое. Требовательное.

— Ты сказал, что твой отец спрятал записи.

— Да.

— От всех?

— От всех.

— И от моего отца тоже.

Я промолчал. Но она ждала, не отводя взгляда.

— Твой отец знал, что камеры всё зафиксировали, — продолжала Таня. — Он знал, что есть доказательства. Что мой отец не сумасшедший. Что он действительно вытащил его с того света. И он спрятал эти доказательства.

— Спрятал, — подтвердил я.

— На двадцать лет.

— Да.

— А мой отец всё это время жил с мыслью, что он… что он выдумал всё. Что он болен. Что ему нельзя верить.

Голос её дрогнул, но она взяла себя в руки.

— Ты понимаешь, что это с ним сделало? Он же верил в это. Он знал, что видел. А потом пришли какие-то люди, сказали, что он ранен в голову, и всё, что он помнит, — это галлюцинации. И твой отец… твой отец смолчал, не поддержал его.

Похоже, у Тани начиналась истерика. В таких случаях лучше не спорить с женщинами. Поэтому я как можно мягче сказал:

— Он молчал, потому что не мог говорить.

— Не мог или не хотел?

— И то и другое. Если бы он заговорил, если бы показал записи, вас уничтожили.

Таня замерла.

— Что значит — уничтожили?

— Именно то, что я сказал. Ты же видела, что происходит. Люди, общество, власть почему-то не хотят признавать наличие магии. Почему я пока не понимаю. Но разберусь. В любом случае все факты о магии и те, кто был им свидетелем уничтожались. А то, что записано на камерах, — это слишком много. Это то, чего не должно быть. Чего, по их мнению, никогда не было.

— И все это вокруг какой-то непонятной магии, которой совсем недавно не существовало, — сказала Таня тихо.

— Да. Твой отец никогда в не сомневался в ее существовании.

Таня молчала. Я видел, как она переваривает эту мысль.

— Да, он знал, — сказала она. — Всегда знал. Даже когда ему говорили, что он болен. Даже когда комиссия признала его невменяемым. Он не сомневался.

— Потому что видел. Своими глазами.

— А твой отец? Он тоже видел. Но он спрятал доказательства.

— Чтобы защитить.

— Защитить кого?

— Тебя. Твоего отца. Твою мать. Себя. Всех, кто был причастен.

— От кого?

— От тех, кто не хочет, чтобы правда всплыла.

Таня оттолкнулась от стены, сделала шаг ко мне. Глаза её сузились.

— Ты говоришь загадками. Что за люди? Кто они?

— Я не знаю точно, — сказал я. — Но я знаю, что они есть. И что они могут всё. У них связи, власть, ресурсы. И если бы они узнали, что существует запись воскрешения, они бы сделали всё, чтобы её уничтожить. И всех, кто о ней знает.

— Ты хочешь сказать, что мой отец должен благодарить твоего за то, что он жив?

— Я хочу сказать, что у твоего отца было два варианта. Либо он живёт с клеймом сумасшедшего, либо его нет вообще. Твой отец выбрал первый. Нет, не так. Мой отец выбрал для него. А твой согласился. Почти. Это был трудный выбор. Для всех них.

— А ты откуда знаешь?

— Догадываюсь. И ещё я знаю, что мой отец не был жестоким человеком. Наоборот он очень ценил твоего отца. Если он спрятал записи, значит, у него была причина.

— Причина, — повторила Таня с горечью. — Он испортил жизнь моему отцу. Моей семье. Моей матери, которая умерла, так и не добившись правды. И ты говоришь — причина.

— Я говорю — защита. Он спасал ваши жизни.

— Спасал? — она почти выкрикнула это слово, но тут же взяла себя в руки, оглянулась на дверь гостевой, где спала моя мать. — Он сделал моего отца изгоем. Он сделал его посмешищем. Все эти годы люди смотрели на него как на сумасшедшего. Даже я… даже я иногда думала, что он болен. И все ради карьеры цензора.

— Таня, не говори то, о чем потом будешь жалеть.

— Извини, я не знаю, что теперь думать обо всем этом.

Таня отвернулась, прошла к окну в конце коридора. Встала, глядя на улицу. За окном уже светало — первые серые полосы на востоке.

— Твой отец был цензором и работал в каком-то закрытом ведомстве.

— Да.

— Он знал, что делает. Знал, что будет, если записи всплывут.

— Думаю, да.

— И он всё равно их спрятал.

— Чтобы защитить.

— Чтобы защитить, — повторила она. — Меня? Мою семью? Себя?

— Всех.

Таня повернулась. Глаза её были сухими, но лицо — бледным, как у больной.

— Я хочу их увидеть, — сказала она.

— Кого?

— Записи. Все. Которые ты нашёл. Я хочу знать, что именно он спрятал.

— Ты их видела. Одну.

— Ту, где свет. Я хочу увидеть остальные.

— Таня, ты едва пришла в себя после одной. Если ты посмотришь всё сразу…

— Я не маленькая. Я справлюсь.

Я посмотрел на неё. В её глазах была не только боль — была злость. На меня. На моего отца. На всё, что произошло.

— Хорошо, — сказал я. — Но не сейчас. Сейчас тебе нужно отдохнуть.

— Я не устала.

— Ты упала в обморок.

— И пришла в себя.

— Таня.

Она помолчала. Потом кивнула.

— Ладно. Но завтра. С утра.

— Хорошо.

Она направилась к гостевой, но у двери остановилась.

— Володя.

— Да.

— Я не знаю, прощу ли я когда-нибудь твоего отца. И тебя. За то, что ты скрывал это от меня.

— Я не скрывал. Я сам узнал недавно.

— Ты мог сказать раньше.

— Мог. Но не знал, как ты отреагируешь.

— А теперь знаешь?

— Теперь — да.

Таня посмотрела на меня долгим взглядом. Потом открыла дверь и вошла.

Я остался в коридоре один.

Смотрел на закрытую дверь и думал, что Таня права. Мой отец спрятал правду. Может быть, ради защиты. Может быть, из страха. Может быть, потому, что ему приказали.

Я не знал. И теперь уже не узнаю никогда.

Вопрос был не в том, почему он это сделал. Вопрос был в том, что делать мне с тем, что осталось после него.

И с Таней, которая теперь смотрела на меня иначе.

За окном в конце коридора серые полосы на востоке становились шире, разгорались, вытесняя ночную тьму. Где-то за деревьями уже просыпались птицы — сначала одна, потом вторая, потом весь сад наполнился их голосами.

Я не двигался.

Но сейчас меня беспокоило другое.

Я поднял руку, посмотрел на ладонь. Пальцы не дрожали. Кожа обычная, бледная, с мелкими царапинами от сегодняшней возни. Ничего необычного. И всё же…

Я закрыл глаза.

Внутри было пусто. То место в районе солнечного сплетения, где когда-то пульсировал Дар, молчало. Ни тепла, ни холода, ни привычного гула силы. Только тишина.

Но не полная.

Я прислушался к себе внимательнее. Не к груди, где раньше бился центр Силы, а к телу целиком — к рукам, к ногам, к спине, к кончикам пальцев. К тому, что я чувствовал, когда смотрел на зелёный свет на экране.

Тогда, в первый раз, я упал в обморок. Тело не выдержало — слишком слабое, слишком непривычное. А сегодня, когда я показывал запись Тане, я стоял рядом, смотрел на тот же свет и чувствовал… иначе.

Не страх и не боль.

Тепло.

То же тепло, что разливалось по телу во время тренировок, когда я заставлял мышцы работать на пределе. Но сейчас это тепло было другим. Оно не поднималось от напряжения, не рождалось в усталых суставах. Оно приходило откуда-то изнутри, из глубины, оттуда, где, казалось, ничего не было.

Я разжал кулак, потом снова сжал. Пальцы слушались. Но между ними, в промежутках, в суставах, в связках — что-то было. Что-то, чего я не замечал раньше.

Не Дар. Не центр силы под сердцем, с которым я родился в прошлой жизни и который вырвали при перемещении. Это было что-то другое. Растворённое. Разлитое. Как вода, которая пропитывает сухую землю, не собираясь в лужи, но делая её мягкой и податливой.

Я открыл глаза. Прошёл на кухню.

На столе лежала коробка спичек — мама всегда держала её около плиты. Я достал одну, положил на стол перед собой. Чиркнул другой о коробок, зажёг. Потушил.

Обычная спичка. Деревянная, с серной головкой. Ничего особенного.

Я сел на табурет, положил руки на стол, закрыл глаза. Попытался сосредоточиться на том тепле, что разливалось по телу. На том поле, которое, как мне казалось, начинало просыпаться.

В Империуме я мог зажечь взглядом целый город — достаточно было направить поток магии из Дара в нужную точку. Сила подчинялась мгновенно, как рука. Сейчас здесь не было Дара. Не было центра, откуда можно было черпать. Было только это поле — разлитое, неощутимое, почти мёртвое.

Я представил, как тепло собирается в правой руке. Как оно перетекает из кончиков пальцев к запястью, от запястья к локтю, не слушаясь, не подчиняясь. Потом — в кончики пальцев. К спичке.

Тепло было. Оно было там, я чувствовал его. Но оно не двигалось по моей воле — оно просто было как есть. Как температура тела. Как пульс.

Я открыл глаза.

Спичка лежала на месте. Не зажглась. Не сдвинулась. Но когда я протянул руку и коснулся её, она была тёплой. Не горячей — чуть тёплой, на пару градусов выше комнатной температуры.

Я убрал руку. Посмотрел на спичку. Потом снова закрыл глаза и попытался ещё раз. Собрать тепло. Направить. Заставить слушаться.

Ничего.

Спичка не шелохнулась. Головка не засветилась. Опять ни искры, ни дыма.

Но тепло осталось. И когда я снова коснулся спички, она была тёплой. Чуть теплее, чем в прошлый раз.

Я не знал, можно ли это назвать магией. Не знал, хватит ли этого разлитого поля когда-нибудь на то, чтобы зажечь спичку или сдвинуть её с места. И я не хотел загадывать, смогу ли я управлять этим теплом так, как управлял Даром.

Но я знал одно.

Это начало.

Не провал. Не неудача. Первый шаг. В Империуме я учился управлять. Даром годами. Сначала чувствовал его, как нечто инородное внутри. Потом научился слушать. Потом — приказывать. Это заняло десятилетия.

Здесь прошло всего несколько месяцев. Тело было слабым, непривычным. Магия не была врождённой — она возвращалась урывками, после стресса, после смерти отца, после того как организм получил встряску.

То, что спичка нагрелась, — уже знак. Знак того, что поле существует. Что оно реагирует. Что оно не мёртво.

Я убрал спичку в коробок. Встал.

Надо было идти. Таня спала в гостевой. Мать — тоже. В доме тихо. У меня было время подумать.

Я вышел на крыльцо. Утренний воздух был холодным, влажным. Осень. Сырость. Деревья мокрые от росы.

Я сжал кулак, потом разжал. Тепло внутри чуть усилилось, словно откликаясь на движение.

И в этот момент я заметил.

В глубине сада, у самой калитки, стояла фигура. Не двигалась. Просто стояла, глядя на дом.

Я напряг зрение — рассвет только начинался, света было мало. Фигура была высокой, худощавой, в длинном плаще. Лица не разобрать — скрыто тенью.

Я замер. Тепло внутри вдруг стало холодным.

Фигура не шевелилась. Секунда, две, три.

Потом она развернулась и медленно пошла прочь, скрывшись за деревьями.

Я стоял на крыльце, глядя на пустую калитку.

Кто это был? Сосед? Случайный прохожий? Или тот, кто следил за домом?

Я не знал. Но холод в груди не проходил.

Кто-то здесь был. И смотрел на нас.

Глава 10

Утро встретило меня серым небом и мокрым асфальтом. Ночью прошёл дождь, но к рассвету стих, оставив после себя лужи и запах мокрых листьев. Я шёл в школу, не замечая ни сырости, ни людей на тротуаре. Ноги сами двигались по привычному маршруту, который я протоптал за эти месяцы. Голова была занята другим.

Таня ушла еще затемно. Ушла молча не обернувшись. Я смотрел ей вслед, пока она не скрылась за поворотом.

Сегодня утром надеялся увидеть её на обычном месте — у ворот гимназии, с книгами в руках. Но её не было. Ни у входа, ни на скамейке, ни в коридоре гимназии.

Я вошёл в класс за пару минут до звонка. Парта Тани была пуста. Кто-то из ребят уже сидел, готовясь к первому уроку. На меня почти не смотрели. Я сел на своё место, достал учебники и ручку. Всё как обычно. Но это «как обычно» было чужим.

Уроки начались. Преподаватели что-то объясняли, записывали на доске, задавали вопросы. Я отвечал: чётко, по делу, но голова была занята другим. Смерть отца не отменила моего обещания. Я обещал ему, что окончу гимназию на «хорошо» и «отлично», и я делал это. Даже когда мысли были далеко. Даже когда перед глазами всё ещё стояла зелёная вспышка с экрана тактической камеры.

Обещание было простым и чётким: я беру на себя ответственность за свою жизнь, за учёбу, за то, чтобы не подвести род. Отец тогда смотрел на меня с сомнением, но я видел, как это сомнение сменилось чем-то другим, похожим на надежду. И теперь, когда его не было, это обещание стало той чуть ли не единственной нитью, которая связывала меня с ним. Была еще одна нить, связывающая меня с человеком, который был в этом мире мне отцом. Не менее важная. Эта нить – его смерть и то, что я мог сделать, чтобы установить истину.

Мысли о нём возвращались снова и снова. Я постоянно думал, где собрать факты, о том, что произошло. Кому могло быть выгодно убрать цензора такого уровня? Кто мог отдать приказ и иметь доступ к нужным людям? Ответов не было, но они не могли не существовать.

Я знал только одно: если отец погиб из-за того, что знал слишком много, значит, я должен был узнать это «слишком много». Не ради мести. Просто чтобы понять, во что я ввязался, и кто стоит за всем этим.

Все эти мысли не мешали мне учиться. Я видел, как преподаватели удивлённо поглядывали на меня. Мне казалось, будто они проверяли не мои знания, а то, не дрогну ли, не сдам ли назад. И я держался и делал.

На перемене я стоял у окна, глядя на пустую площадку, где обычно собиралась наша компания после уроков. Кто-то прошёл мимо, хлопнул по плечу — я ответил, не помня кому. Голоса звучали как сквозь толстую стену.

Вира пару раз подходил ко мне, открывал рот, но так и не решался заговорить. Я чувствовал его взгляд спиной — он хотел спросить о чём-то, наверное, о вчерашнем, или просто подбодрить. Но Абрамыч перехватил его за локоть и что-то тихо сказал. Вира кивнул и отошёл. А Железнов, стоявший чуть поодаль, просто показал ему кулак — без злобы, скорее, как знак: «Не лезь, не сейчас».

После уроков я направился в зал. Ноги сами вынесли меня к знакомой двери, за которой пахло потом, кожей и старым ковром. Раздевалка была пуста — все уже разминались на матах.

Сергей Петрович стоял у края ковра, скрестив руки на груди. Увидев меня, он не удивился. Скорее наоборот — смотрел так, будто ждал, что я приду. Но взгляд его был тяжёлым, оценивающим.

— Ты уверен, что тебе сейчас сюда? — спросил он без предисловий. — Я понимаю, что хочется чем-то занять голову. Но это не тот случай.

— Именно тот, лучше быть здесь, чем сидеть и смотреть в стену.

Он помолчал, разглядывая меня. Я выдержал его взгляд. Наверное, он увидел что-то, что убедило его.

— Ладно. Разминайся. Работаем.

Я разделся, вышел на ковёр. Первые минуты тело двигалось по привычке, автоматически, без усилия. Приседания, выпады, растяжка. Мышцы просыпались медленно, с неохотой, будто тоже не понимали, зачем я здесь.

Но чем дольше я двигался, тем глубже уходил в процесс. Через двадцать минут я уже не думал об отце, о зелёном свете и тени у калитки. Осталось только тело и его движения.

И тогда пришла боль.

Сначала физическая — тупая, но настойчивая. Мышцы, которые я заставлял работать через силу, начали отвечать. Сначала лёгкая пульсация в плечах, потом резь в предплечьях, потом глухое напряжение в спине. Это было нормально. Я загонял себя на тренировках и раньше. Но сейчас боль была несколько другой. Она не исчезала после того, как я переключался на другое упражнение. Она копилась, нарастала, словно что-то внутри меня пыталось прорваться наружу.

Но я не остановился. Боль — это просто сигнал, надо просто за ним следить.

Но дальше добавилось что-то другое. Каждое движение вдруг стало отдаваться не только в мышцах, но и где-то глубже, там, где я старался держать себя в руках. Там, где обещание отцу и желание докопаться до правды было тем, что цементировало и направляло меня. Теперь оно начало трещать. Не явно, не громко — просто я чувствовал, как тонкая струна внутри натягивается до предела. И вместе с болью начала нарастать сила. Та самая, разлитая по телу, которую я уловил ещё утром.

Сейчас оно не было просто тёплым. Оно стало плотным, почти ощутимым.

Мы работали в парах. Мне достался парень из старшей группы — выше меня на голову, шире в плечах. Мы отрабатывали броски, как делали это раньше. Я не планировал ничего особенного. Просто выполнял то, что знал.

Но когда он пошёл на меня, я среагировал быстрее, чем должен был. Рывок, захват, заворот. Всё правильно, технично — я это делал сотни раз. Только сейчас сила, пришедшая откуда-то изнутри, не дала мне остановиться вовремя. Я бросил его не на мат, а в сторону — он ударился плечом о стойку, и глухой стук разнёсся по залу.

Он не поднялся сразу. Я уже шагнул к нему, намереваясь продолжить, но моё тело не слушалось. Оно двигалось само, словно не я им управлял. Я видел, как моя рука заносится для удара, и не мог её остановить.

— Стоп! — голос тренера ударил по ушам.

Я очнулся. Рука замерла в воздухе. Партнёр лежал на боку, глядя на меня испуганными глазами. Вокруг уже собирались ребята, кто-то оттаскивал меня назад. Сергей Петрович стоял между нами — я не заметил, когда он подошёл.

Он смотрел на меня так, как смотрел в начале тренировки. Только теперь в его взгляде не было скепсиса.

— Всё, — сказал он коротко. — Тренировка закончена.

— Я могу продолжить, — начал я.

— Нет. Иди в раздевалку. Завтра придёшь, поговорим.

Я открыл рот, чтобы возразить, но он снова перебил:

— Я сказал — завтра.

Я пошёл в раздевалку, хотя тело требовало движения. Мышцы горели, пальцы подрагивали. Я сел на скамью и уставился в стену.

Когда я остыл, разум вернулся. И с ним — мысль, которая сидела где-то на заднем плане: отец знал Сергея Петровича. Не просто как тренера. Я помнил ту нашу беседу, когда отец сказал, что тренер — из его прошлого. Что он был его сослуживцем? Что-то вроде этого. Может, он знал больше, чем показывал. Может, он мог сказать что-то, что не говорил раньше.

Я медленно оделся и вышел. В коридоре было пусто.

Надо было возвращаться домой. Но я знал, что завтра обязательно приду.

Домой я возвращался уже в сумерках. Осенний день кончился быстро — солнце село за тучи ещё до того, как я вышел из гимназии. Улицы опустели, фонари зажглись не все, и тени между домами стали гуще, длиннее. Воздух был влажным, тяжёлым, пахло мокрым асфальтом и прелыми листьями. Где-то вдалеке лаяла собака, но звук был глухим, словно доносился из другого мира.

Мне надо было подумать и пошел наиболее подходящим для этого маршрутом — мимо старой аптеки, через сквер. Этот путь я уже знал наизусть. Каждый камень, каждую трещину в асфальте. Здесь всегда было тихо, даже днём, и никто не отвлекал от раздумий. Сейчас в сумерках, тишина стала плотной, почти осязаемой. Шаги отдавались от стен с глухим эхом. Но сегодня я слышал не только свои. Где-то позади, шагах в двадцати, кто-то шёл с той же скоростью, что и я. И шел уже довольно давно.

Я не стал оборачиваться. Мало ли. Вечер, город, люди. Но через минуту шаги не отстали. Я свернул за угол — они свернули тоже. Я ускорился — они ускорились. Тогда я остановился и повернулся.

Из-за поворота вышли трое. Не спеша, без суеты. Один — впереди. Двое — чуть сзади, полукольцом. Они не смотрели на меня. Вернее, смотрели, но так, как смотрят на случайного прохожего. Взгляды нарочито были направлены не на меня, а как бы вскользь.

Сразу стало понятно: просто так это не закончится.

- Господа, вам что-нибудь нужно?

Тот, что стоял ближе, повернул голову в мою сторону. Под козырьком кепки блеснули светлые, почти белые глаза. Я видел такие глаза у Сюртука, когда тот ворвался в дом отца. Пустые. Спокойные. Без страха и, без сомнений.

Он не улыбнулся. Лицо его было худым, с резкими скулами и тонкими губами. Одежда — дешёвая, неброская, но сидела на нём так, как сидит форма на человеке, который привык носить её каждый день.

— Нам нужно поговорить, — сказал он ровно, почти без интонаций.

Я остановился. Оглянулся — двое уже подошли ближе и окружили сзади, сузили коридор. Один из них был выше, шире в плечах, с короткой шеей и руками, которые явно знали, что такое работа. Второй — худой, с длинными руками, пальцы сжаты в кулаки, но без напряжения. Они не держали оружия на виду, но по тому, как стояли, я понял: это неслучайная встреча.

— О чём? — спросил я.

— О твоём отце, — сказал первый.

Я ждал продолжения. Он молчал, разглядывая меня. Взгляд его был пустым, как у человека, который не привык объяснять свои действия. Не потому, что не хотел, просто ему было все равно. За его спиной уже совсем стемнело, и свет единственного фонаря падал на нас косо, выхватывая из темноты лица.

— Слушайте господа, — сказал я, — если вы хотите поговорить, давайте сядем где-нибудь. Не здесь.

— Нет, — ответил он. — Мы поговорим здесь.

Теперь я был уверен. Это неслучайность. Они знали, кто я, знали, где я буду, и ждали именно меня. Слишком точно. Слишком аккуратно. Они не вышли из подворотни, не налетели с криками — они вышли из тени и встали так, чтобы я не мог уйти.

Первый сделал шаг ближе. Двое сзади приблизились ещё на полшага. Я оказался в центре треугольника. Они не торопились. Они двигались без лишних движений, без суеты, так как делали это раньше. Много раз. Тот, что стоял впереди, чуть развернул корпус — левая нога вперёд, центр тяжести смещён. Он был готов к нападению.

В руках у него блеснула труба, обмотанная тряпкой. У второго — короткий нож, лезвие в ладони, рукоять сжата. Третий стоял с пустыми руками, но его пальцы были сжаты в кулаки, и он чуть развернул плечи — приготовился к броску.

— Ты не похож на тех, кто боится, — сказал первый. — Это хорошо.

— Я не боюсь, — ответил я. — Но я не понимаю, чего вы хотите.

— Узнаешь, — сказал он.

И двинулся первым. Труба описала дугу — не широкую, не размашистую, а точную по наиболее короткой траектории. Я ушёл в сторону, но не потому, что успел подумать. Тело среагировало раньше головы. Удар пришёлся в стену. Глухой звук отдался волной воздуха.

Второй зашёл сбоку. Лезвие прошло в нескольких сантиметрах от плеча — я почувствовал, как ветер скользнул по куртке. Перехватил его руку, сжал запястье, дёрнул на себя. Он вывернулся — легко, почти без усилия. Слишком легко для обычного человека. Слишком профессионально. Еще одно подтверждение тому, что он не просто уличный хулиган.

Первый зашёл снова. Труба свистнула — я пригнулся, и металл пронёсся над головой, задев волосы. Удары сыпались один за другим — я уклонялся, откатывался, но они не давали мне пространства. Двое работали как одно целое, словно знали, как я буду двигаться. Каждый мой шаг перекрывался, каждое движение наталкивалось на встречное.

Третий не вступал в бой. Он стоял чуть в стороне, наблюдал. В его позе не было напряжения. Он ждал. Как судья, который смотрит на бой и решает, когда вмешаться.

Боль приходила волнами. Сначала в плече, куда я неудачно принял удар — тупая, пульсирующая. Потом в рёбрах, где я не успел уйти от второго удара — острая, режущая. Я чувствовал, как тяжелеют руки, как воздух начинает обжигать горло. Но внутри, где-то в глубине, где что-то просыпалось, то другое, что появилось ещё утром.

Тепло.

Сначала оно было слабым. Едва заметное покалывание в кончиках пальцев. Потом оно начало подниматься выше, к запястьям, к предплечьям. Я чувствовал, как сила растекается по телу, как заполняет мышцы, как входит в каждую клетку. Теперь оно не было болью — оно было чем-то другим. Силой которая ждала, когда её отпустят.

Второй снова пошёл в атаку. Я перехватил его руку — на этот раз не просто сжал запястье, а выпустил силу, что копилось внутри. Тепло выплеснулось из меня, прошло через пальцы, через кожу и врезалось в бандита. Нападающий замер на мгновение, его рука дрогнула, нож выпал на асфальт. Он отшатнулся, и я увидел, как побелела его кожа, как дёрнулся угол рта. Он не сказал ни слова. Просто отступил на шаг, прижимая руку к груди, словно пытался согреться. Его глаза расширились, и я впервые увидел в них что-то, кроме пустоты. Страх.

Первый снова замахнулся. Я ушёл в сторону, но труба задела плечо — боль была острой, но на этот раз я почти не почувствовал её. Внутри всё горело. Тело двигалось быстрее, чем я мог планировать. Каждое движение рождалось не из мысли — из ощущения. Я перехватил трубу, когда он попытался ударить снова, и дёрнул на себя. Он пошатнулся, но не упал.

Третий наконец двинулся. Он был быстрее всех. Удары посыпались градом — в корпус, в голову, в рёбра. Я блокировал, отступал, снова блокировал — но он был слишком быстр. Его кулаки находили щели в моей защите, и я чувствовал, как трещит моя оборона, как тело уже не успевает. Я отступал, и он преследовал меня, не давая передышки. Каждый удар приближал меня к стене, к углу, откуда не было выхода.

И тогда я перестал сдерживаться.

Тепло выплеснулось наружу. Не контролируемо, не целенаправленно — я просто отпустил его, позволил ему идти туда, куда оно хотело. Оно вырвалось из груди, из рук, из кончиков пальцев. Я не видел его, но чувствовал — оно коснулось третьего, проникло в него, свернулось где-то внутри. Он остановился. Его глаза расширились, он открыл рот, но не издал ни звука. Его тело выгнулось, пальцы разжались, и он упал.

Я стоял над ним. Внутри всё ещё горело, но уже слабее. Я чувствовал, как поле успокаивается, возвращается вглубь, оставляя после себя пустоту и тяжесть. Мои руки дрожали. Ноги подкашивались. Воздух был холодным, но я не чувствовал холода.

Первый подошёл ближе. Он смотрел на упавшего, потом на меня. Его лицо не выражало ничего — ни страха, ни удивления.

— Это сделал ты, — констатировал он.

— Он напал, — ответил я. — У меня не было выбора.

— Я не спрашиваю, кто виноват.

Он нагнулся, прикоснулся к шее упавшего, проверил пульс. Я видел, как его пальцы на мгновение замерли, потом он выпрямился.

— Мёртв, — сказал он.

Я не ответил. Внутри было пусто.

Второй — тот, у кого был нож, — стоял в нескольких шагах, прижимая руку к груди. Он не смотрел на меня. Он смотрел на тело, которое лежало на асфальте, и в его глазах я не видел ничего — только то же отсутствие, что и у первого. Но я заметил, как дрожали его пальцы, как он сжимал их в кулаки, пытаясь унять дрожь.

Первый повернулся ко мне. Его голос был низким, почти беззвучным:

— Ты не знаешь, что сделал.

— Знаю, он хотел меня убить.

— Он хотел проверить тебя, — сказал первый. — И ты не прошёл проверку.

- Ничего себе проверка. Куда это так проверяют?

Он промолчал. Посмотрел на тело, потом на меня. В его взгляде появилось что-то, чего я не мог понять. Уважение? Страх? Или то и другое вместе. Он шагнул назад, развернулся и пошёл в темноту. Второй, не оборачиваясь, последовал за ним.

Я остался один.

Тело болело. Ушибы, ссадины, пульсирующая боль в плече. Но тело было ничем. Внутри меня боролся холод и тепло. И от этого меня будто разрывало изнутри.

Внезапно мертвец дернулся. По его телу прошла судорога. Глаза открылись. Нижняя челюсть отпала. Раздались едва слышные слова, хотя губы не шевелились:

- Оракул был прав…Пришёл. Нарушил равновесие теперь откроется то, что было закрыто, то, что должно было быть закрыто.

Тело выгнулось и снова затихло.

Я смотрел на мертвеца, лежащего на асфальте. Свет фонаря падал на него косо, и тени скрывали лицо. Оно больше не двигалось.

Нужно было уходить.

Глава 11

Глава 11.

Стоять здесь было бессмысленно. Тело не заговорит, а те двое ушли. Я мог бы развернуться и уйти. Но я стоял и смотрел на тело. Не потому, что боялся, не потому, что жалел. Просто пытался понять, что это было. Трое.

Не хулиганы и уж точно не грабители. Хулиганы орут, а для грабителей восемнадцатилетний пацан мало интересен. У этих был план и поэтому не одного лишнего движения. Ни одного выкрика вышли из темноты молча, встали так, чтобы мне некуда было деваться.

Они не напали сразу. Сказали, что хотят поговорить. Я не поверил, но и они не врали — они действительно хотели поговорить. Только их разговор был не словами. Им была важна моя реакция. Испугаюсь ли, побегу ли, начну ли звать на помощь. Или дам сдачи. Когда я стал огрызаться — они стали усиливать нажим — с каждым ударом, каждым движением. Решили проверять дальше? Хотели понять, что я умею, чего не умею, на что способен? Возможно.

Тем более что сначала работали только двое, третий ждал. Знали ли они, что у меня могут быть необычные способности? Непонятно. Но, возможно, предполагали. Возможно, не они, а их заказчик. Кто-то поставил им цель — выяснить, на что я способен.

Я не знал, кто за этим стоит. Имена не всплыли. Лица — ни одного знакомого. Единственный след — тот, кто лежал на асфальте, и его слова об Оракуле. Но мертвец уже не заговорит. Хотя у тех, что ушли, тоже могла быть связь с заказчиком.

Так, или иначе тот, кто послал их, теперь знает, что я не просто пацан. Значит, следующий раз будет по-другому. Уже не трое. И не с трубой и ножами. Что-то более серьёзное.

Но одно я понимал: стоять здесь дальше — не лучшая идея. Тело нужно было оставить. Те, кто ушёл, могли вернуться с другими. Или привести тех, кто задаёт вопросы, на которые у меня нет ответов.

Я ещё раз посмотрел на мертвеца. Он лежал неподвижно. Всё, что я мог сделать, — уйти.

Я повернулся и пошёл к выходу из переулка. Сзади послышались шаги. Быстрые, ровные, явно неслучайные. И я уже знал, кто это мог быть.

— Стой, — сказал голос за спиной.

Я остановился. Повернулся.

В трёх шагах от меня стоял Смирнов. Он смотрел на тело, потом на меня. На его лице не было удивления.

— Опять ты, — сказал он.

— Опять я, — ответил я.

— И опять кто-то мёртв.

— Он напал.

— Наверное. — Смирнов перевёл взгляд на меня. — Я ждал, когда ты уйдёшь. Ты стоял слишком долго. Я подумал, что ты растерялся. Ошибся.

Я промолчал.

— Рассказывай, — сказал он, вытаскивая блокнот. — Что здесь произошло?

Смирнов махнул рукой в сторону входа в переулок, и оттуда появились люди в тёмной форме, без знаков различия. Один из них был с металлическим кейсом. Все, не глядя по сторонам, быстро прошли к месту нападения.

— Из специального криминалистического подразделения. Занимаются делами, которые проходят через городское управление в особом порядке, — сказал Смирнов.

Я молча смотрел, как они работают. Один снимал, второй обводил мелом следы на асфальте, собирал что-то в пакеты. Они не задавали вопросов. Просто делали своё дело.

Смирнов стоял рядом, сложив руки на груди.

— Рассказывай, — сказал он без нажима.

Я коротко описал всё, что видел: как они вышли, как встали, как начали с разговора, а потом перешли к делу. Говорил без лишних деталей и без оценок. Просто сообщал факты. Если что нужно, майор уточнит. Валентин Иванович слушал внимательно и не перебивал. Пару раз хмыкнул, когда я упомянул, что третий стоял в стороне и не вмешивался до самого конца.

— Значит, один наблюдал, — сказал он, когда я закончил. — Это не уличная гопота. Это работа профессионалов.

— Мне тоже так показалось, — скромно заметил я.

Смирнов посмотрел на тело. — То, что ты сделал с ним. Как тебе удалось?

— Я просто отбивался. Не думал, что так получится.

— Обычный человек не смог бы так. У него сломана шея, и следов удара почти нет. Ты понимаешь, о чём я?

— Понимаю. Но я не знаю, как это объяснить.

Смирнов кивнул. Взгляд его был спокойным. Он не давил, не требовал ответа. Просто принял информацию.

— Я не буду спрашивать сейчас. Но если у тебя есть что рассказать — позже, может быть, придётся. Потому что такие вещи не остаются незамеченными. Что-то ещё было?

Я помолчал вспоминая.

— Сегодня утром я видел кого-то у калитки. Стоял и смотрел на дом. Я не разглядел лица — он ушёл, когда я вышел. В плаще или длинном пальто. Худой.

Смирнов нахмурился.

— Ты уверен, что он смотрел именно на твой дом?

— Я вышел на крыльцо — он стоял прямо напротив калитки. Развернулся и ушёл, когда увидел меня. Не думаю, что это был случайный прохожий.

— Когда это было?

— Рано утром. Ещё только начинало рассветать.

Смирнов кивнул, что-то пометил в блокноте.

— Это может быть связано, — он поднял голову. — С Грибовым.

— Я знаю, что он исчез.

— Но ты не знаешь как. — Смирнов помолчал, потом всё же добавил: — Это было странно. Он был под охраной, в камере. А потом просто… исчез. Это необычный побег. Камеры показали что-то странное. Охрана тоже говорит мало вразумительного. Впрочем, подробностей сообщить не могу. Сам понимаешь идет следствие.

— И вы думаете, что те трое с ним связаны?

— Не знаю. Но я знаю, что Грибов точно работал не один. У него были люди, связи, прикрытие. И если он исчез, значит, кто-то помог ему. А если кто-то помог ему, значит, у этого человека есть ресурсы и планы. Возможно, ты часть этих планов.

— Зачем я им? — спросил я.

— Я не знаю, — честно ответил Смирнов. — Может, ты что-то знаешь? Может, они думают, что знаешь. Возможно, твой отец докопался до то, чего не должны были знать посторонние. И они думают, что он передал это тебе. Может, ты просто мешаешь.

Я молчал. Он был прав. Отец передал мне то, чего не должен был знать никто. Камеры. Записи.

— У тебя есть идеи?

Я покачал головой.

— Нет, я точно не знаю, чем я им интересен. И гадать без фактов не хочу.

Смирнов посмотрел на меня внимательно, но не стал давить. Вместо этого он убрал блокнот и спросил:

— У тебя есть что добавить? Что-то, что могло бы прояснить ситуацию?

— Есть. — Я поднял на него глаза. — Когда тот, третий, умирал, он сказал: «Оракул был прав». И всё. Ни имён, ни пояснений. Только это.

Смирнов задумался. Видно было, что слово ему незнакомо.

— Оракул? — переспросил он. — Ты раньше слышал это?

— Нет.

— Я тоже. — Он потёр переносицу. — Но раз умирающий это сказал, значит, это не пустое слово. Может быть, имя. Может быть, кличка. Организация. Я попробую выяснить, что это такое. Если найду что-то, дам знать. В рамках допустимого, конечно.

— Хорошо.

— И ещё. — Смирнов подошёл ближе. — Если те трое были проверкой, то это только начало. Тот, кто послал их, теперь знает о тебе больше, чем знал раньше. Следующий раз все будет не гораздо серьезней. Ты должен быть готов.

— Я понимаю. Что мне делать сейчас?

— По идее я должен тебя арестовать. Но ты ведь никуда не денешься?

- Нет!

- Тогда иди домой и пока не высовывайся. Я поставлю наблюдение за твоим домом и гимназией. Если они появятся, я узнаю об этом раньше, чем они начнут действовать. Но ты должен быть готов к тому, что они могут появиться в любое время.

***

Известие пришло вечером, когда Всеволод Борисович уже собирался отойти ко сну. Он не любил, когда его тревожили после десяти, но курьер из столицы имел допуск, который позволял нарушать этот порядок. Князь принял пакет в кабинете. Вскрыл конверт, достал несколько листов, прочитал. Отложил в сторону. Прочитал ещё раз. Потом откинулся в кресле и долго смотрел на огонь в камине.

Он сидел и переваривал информацию. Он ждал этих сведений почти полгода. Работа велась кропотливая и долгая. Требовалось не только найти надежный источник, не просто найти данные, а проверить их, перепроверить и убедиться, что они не подделка.

Ковров-старший действительно мог быть носителем генов. Не просто предположительно — были данные, которые указывали на это с высокой вероятностью.

Князь знал Коврова-старшего как отличного цензора. Тот Работал чисто, без сбоев, без лишних вопросов. Всеволод Борисович даже думал о нём как о возможном союзнике — но не был уверен. Ковров казался слишком правильным, слишком привязанным к присяге. Теперь, когда информация подтвердилась, князь сожалел, что не попытался раньше. Если бы это известие пришло несколько раньше, он мог бы попробовать перетащить Коврова на свою сторону. Объяснить, что его дар может послужить их общему благу. Что он может быть полезен в другом качестве, кроме цензора. Что у них общие цели, даже если пути разные.

Он перечитал донесение третий раз. Источник был надёжным. Человек, который передал информацию, работал в архивах СВН и имел доступ к старым делам, которые официально считались уничтоженными. Согласно его данным, Ковров-старший проходил дополнительные проверки в начале карьеры. Их результаты не попали в основное дело, но сохранились в отдельном файле с грифом «не подлежит уничтожению». В файле было указано, что его показатели выходят за рамки стандартных для цензоров. Специалист, проводившие проверку, предположили, что это может быть результатом наследственности. Дальше шли грифы и пометки, которые не давали понять, продолжили ли они расследование. Но сам факт был зафиксирован.

Князь не знал, жив ли тот специалист, который проводил проверку. Наверное, нет. Прошло много лет. Но информация осталась. И теперь она лежала перед ним.

Да, человек с таким потенциалом мог бы стать полезным. Очень полезным. Но теперь его не было.

К сожалению Ковров сунул нос слишком глубоко в их дела. Пришлось убирать. И теперь, когда стало ясно, что он был носителем, потеря казалась ещё более ощутимой. Не просто хороший цензор. Ценный экземпляр. Тот, кто мог бы стать опорой в их планах.

Он поднялся, подошёл к окну. За стеклом была темнота — ни огней, ни фонарей, только чёрное небо и редкие звёзды. Всеволод Борисович стоял и думал. Ковров-старший был мёртв. Его убрали с подачи князя. И оправдание, что информация поступила слишком поздно было слабым утешением. В любом случае — потеря была серьёзной.

Что оставалось? Сын. Тот, кто носит ту же фамилию. Тот, кто, возможно, унаследовал его гены. Всеволод Борисович вернулся к столу, сел, взял чистый лист бумаги и начал писать. Коротко, без лишних слов. Он всегда так делал, когда нужно было принять важное решение. Сначала факты. Потом варианты. Потом вывод.

Факты: Ковров-старший был носителем. Его сын может быть носителем, а может и нет. У него есть доступ к вещам, которые остались после отца — возможно, к записям, к документам, к тому, что могло бы пролить свет на события двадцатилетней давности. Те самые события, информация о которых попала к князю случайно и с которых началось его расследование. Тогда он наткнулся на упоминание о необычном случае в горном ауле, потом потянул нить, и она привела к Коврову-старшему, как носителю нужных генов. Но было поздно — Ковров уже был мёртв, а вот сын жив и на свободе. Его никто не контролирует. Во всяком случае таких сведений у князя не было. Единственное князь недавно получил информацию, что на сына Коврова кто-то покушался. Непонятно кто. Может, те же люди, что убрали отца. Может, другие. Но сам факт настораживал. Кто-то тоже заинтересовался мальчишкой. Или хотел убрать его, пока он не стал проблемой. Надо выяснить, кто стоял за нападением. И каков результат. Пока известно только, что он жив, но это всё равно что ничего.

В любом случае силовые методы — это не всегда лучший выход. В результате покушения парень мог быть напуган, мог замкнуться, мог уйти в глухую оборону. Он не знал, как тот отреагирует на новое давление. Возможно, разговор сработал бы лучше. Возможно, нет. Он не был уверен и не спешил с выводами. Ему просто нужно убедиться в одном: есть ли у Ковровых гены на самом деле. И если да — то как это можно использовать.

Но для этого надо выйти на сына. А для этого нужен кто-то, кто сможет с ним поговорить. Кто знает его, его окружение, его слабые места. Кто сможет подойти к нему без угроз и давления. И сделать это нужно быстро — пока кто-то другой не опередил.

Князь отложил лист. Надо было приглашать князя Оболенского. И переговорить лично. Он многое сможет прояснить. Но только при личной встрече. Встреча — всегда безопаснее.

Князь Оболенский ехал в усадьбу и гадал, зачем его вызвали. За последние недели накопилось слишком много неприятных новостей, и каждая из них могла стать поводом для разговора. Грибов провалил задание, а потом и вовсе исчез — сначала его взяли, потом он каким-то образом оказался на свободе, а затем его нашли мёртвым в доме Ковровых. Андрей Петрович до сих пор не выяснил, кто его убил — то ли гвардейцы, то ли камергер Гофман, то ли сам Ковров-младший. Но факт оставался фактом: Грибов, который должен был добыть тесты крови, не только не выполнил задание, но и создал лишние проблемы. И теперь Всеволод Борисович, скорее всего, узнал об этом гораздо больше, чем хотел бы показать ему Андрей Петрович.

Светлейший князь не любил такие разговоры. Каждый раз, когда он приезжал в усадьбу, он чувствовал себя провинившимся школьником перед строгим даже не учителем – директором. Каждый раз Андрею Петровичу стоило больших усилий держать лицо перед Всеволодом Борисовичем. Он знал, что Всеволод Борисович старше, опытнее и, что важнее, имеет доступ к таким кругам и к такой информации, к которым у князя Оболенского доступа не было и, возможно, нескоро будет. Это создавало дисбаланс, который трудно было игнорировать. И это несмотря на то, что Всеволод Борисович был хоть и из очень древнего, но менее знатного рода.

Усадьба встретила его привычной тишиной. Парк был тёмен, дорожки почти не освещены, и только старый дом в глубине выделялся слабыми огнями в окнах. Оболенский поднялся на крыльцо, вошёл в холл. Слуга, который обычно встречал его у дверей, на этот раз отсутствовал — дверь была открыта, и он прошёл внутрь без провожатого. Это было необычно, но Оболенский не придал этому значения. Возможно, у Всеволода Борисовича были свои причины.

В кабинете, как всегда, горел камин. Всеволод Борисович сидел в своём кресле, лицо его было спокойным, но Оболенский знал, что это спокойствие может быть обманчивым.

— Садитесь, — сказал князь, не поднимая головы.

Оболенский сел. Молчал, ожидая, пока его собеседник начнёт разговор.

Всеволод Борисович взял со стола лист бумаги, посмотрел на него, потом отложил.

— Я получил информацию о Коврове-старшем. У него были гены. Настоящие. Не предположительные, а подтверждённые архивными данными.

Оболенский не сразу отреагировал. Информация была неожиданной, но он быстро перестроился.

— Откуда?

— Из одного архива. Детали излишни. Тогда была проверка, которую проводили в начале его карьеры. Она была скрыта, но не уничтожена. Кое-кто сохранил данные.

Оболенский помолчал:

— Это многое объясняет.

— Да. — Всеволод Борисович посмотрел на него внимательно. — Но не всё. Расскажите мне о Грибове.

Князь Оболенский внутренне напрягся, но внешне остался спокоен.

— Что именно вас интересует?

— Всё. Как он получил задание, что делал, как провалился. И почему я узнаю об этом от вас только сейчас. Все это ваша светлость, знаете ли, наводит меня на печальные мысли о целесообразности нашего дальнейшего сотрудничества.

— Грибов действовал самостоятельно. Он должен был добыть тесты, но вместо этого он ввязался в перестрелку в доме Коврова. В результате он был убит. Я узнал об этом постфактум.

— Постфактум? — Всеволод Борисович приподнял бровь. — Вы хотите сказать, что не знали о его действиях?

— Я знал о его задании. Я не знал, как он его выполняет. Он был слишком инициативен. Возможно, у него были свои цели.

— Свои цели. — Князь повторил эти слова с лёгкой усмешкой. — И кто теперь ответит за то, что Коврова-старшего уже нет? И что мы потеряли возможность получить его анализы?

Оболенский промолчал. Он знал, что оправдания здесь не помогут. Хотя в прошлую их встречу Всеволод Борисович чуть ли не прямо приказал ликвидировать Коврова – старшего.

— Я займусь этим, — сказал он. — Я выясню, кто убил Грибова. И кто стоит за нападением на Коврова — младшего.

— Вы уже должны были это сделать, — сказал Всеволод Борисович. — Но не сделали. Не соблаговолите ли пояснить, почему?

Оболенский сжал челюсти.

— Потому что я не знал, что это так важно. Теперь я знаю.

— Хорошо. — Всеволод Борисович откинулся в кресле. — Тогда слушайте. Мы будем работать с Ковровым-младшим. Через посредника. Без давления, без угроз. Он должен сам прийти к нам.

— А если он не придёт?

— Тогда мы будем искать другие способы. Но сначала — попробуем по-хорошему.

Оболенский кивнул, поднялся, попрощался и направился к выходу. У двери он остановился и обернулся.

— Князь, а если он окажется сильнее, чем мы думаем?

Всеволод Борисович поморщился, словно съел лимон, посмотрел на него долгим взглядом.

— С чего вдруг? Или я опять чего-то не знаю?

- Я просто привык иметь в виду все варианты.

- Тогда мы будем действовать по обстоятельствам. Но сначала — дадим ему шанс.

Глава 12

Светлейший князь Андрей Петрович Оболенский вернулся от князя Герсикского в дурном расположении духа.

Еще ни разу за все долгие годы их сотрудничества Всеволод Борисович не позволял себе так резко говорить с ним. Как с мальчишкой.

Только врожденные, а местами и вколоченные представления об аристократическом поведении не позволили Оболенскому по прибытии домой хлопнуть дверью лимузина, вбежать по ступенькам родового гнезда и сорвать злость на первом попавшемся слуге как минимум отхлестав того по щекам перчатками.

Вместо этого он аккуратно, привычно строго контролируя каждое движение, прошел к себе в кабинет и распорядился никого к себе не пускать.

Впрочем, несмотря на всю сдержанность князя, прислуга вмиг поняла, что глава рода не в духе. Чай не первый год в услужении и даже не первое поколение.

Пройдя к себе в кабинет, Андрей Петрович плеснул в бокал коньяка на два пальца, упал в кресло и задумался. При зрелом размышлении он вынужден был признать, что критика со стороны старшего товарища была вполне справедливой.

Более того, если бы на месте Всеволода Борисовича был сам Андрей Петрович, он, возможно, обошелся с визави гораздо жёстче. Что ни говори, а провал Грибова был действительно грандиозен. Он не только не добыл тесты крови Коврова – старшего, но еще умудрился загреметь в подвалы ИСБ, сбежать оттуда и потом погибнуть в перестрелке в доме Ковровых. Одни сплошные неудачи. А ведь был сигнал.

То самое первое неудачное покушение, когда Александр Сергеевич только собрался отправиться в свою последнюю командировку. Уже тогда надо было брать все под личный контроль. Ну да что уж теперь, назад не отыграешь. Кстати, был в этом покушении момент, который привлек его внимание. Надо будет все-таки вернуться к этому делу и еще раз поподробнее изучить материалы.

Единственное, что, пожалуй, можно занести в плюс, так это ликвидация Коврова – старшего. И то еще вопрос. Он пока не знал, как продвигается следствие по делу.

К нему пока еще не поступили ни как официальные дела от следствия, ни те документы, которые должны были добыть нападающие. Возможно, все это было пустышка и были зря потрачены время и ресурсы. И человек, может быть, зря окончил свои дни.

Неплохо было бы также выяснить, чего это Грибов полез к Коврову в дом. Может быть, как раз потому, что не удалось найти ничего интересного при нем самом? Наверняка решил проверить, что у него есть дома. Ну и нарвался. И еще камергера, Его Величества Собственной Канцелярии подстрелил.

Мало того, сам был убит, причем каким-то странным способом. В общем, надо разбираться.

Внезапно в дверь тихонько постучали. Князь Оболенский раздраженно дернулся. Черт, он же просил не беспокоить. Хотел послать куда подальше, однако, сделав большой глоток, чуть хриплого, произнес: «Войдите».

В дверях появился личный помощник, Олаф.

Князь Оболенский хотел ему высказать все, что он думает о тех, кто не выполняет его личное распоряжение, однако, взглянув на выражение лица Олафа, решил сменить гнев на милость.

Подумал, что на ловца, и зверь бежит. Как раз пусть расскажет, что нового известно об этом деле. Впрочем, сначала надо выслушаем, с чем сам Олаф пожаловал. Ведь не просто так тот его побеспокоил.

Андрей Петрович отставил бокал в сторону и вопросительно посмотрел на помощника.

- Ваша светлость. Вам несколько пакетов.

- И что там? Что-то срочное?

Помощник слегка замялся:

- Да, ваша светлость. И, боюсь, не очень приятное.

- Давайте уже посмотрим, - князь нетерпеливо протянул руку.

Взяв с подноса первое письмо и начал читать. Как оказалось, только что на Коврова — младшего было совершено покушение.

- И каков результат? – князь не стал читать дальше и непосредственно спросил помощника.

- Один убитый и двое скрылись.

- Кто убит? Ковров-младший? — еле сдерживая охватившее его предательское волнение, спросил Андрей Петрович.

Если убили этого юношу, то все дело могло пойти псу под хвост. Подымится знатная буря. Убийство главы рода можно было еще как-то замять. Род хоть и древний, но не очень знатный и не богатый. Убийство цензора Службы Высочайшего Надзора, замять, конечно, не удастся. Следствие обязательно будет. И не за страх, а за совесть. Все-таки самая мощная и самая закрытая спецслужба, пользующуюся личным доверием Императора и Коронного рода. Однако следствие будет максимально тайным, будет вовлечено всего несколько человек. Именно потому, что самая закрытая служба.

Обществу вообще ничего не сообщат, а для тех, кому нельзя ничего не сообщить, родственникам, например, назовут какую-нибудь естественную причину смерти. Уже назвали. И это, конечно же, самоубийство.

Другое дело, когда вслед за главой рода, погибает и наследник рода. Это уже тянет на попытку изничтожить один из древних родов столбовых дворян. Извести под корень, так сказать. Это скрыть не удастся. И уже не важно так это на самом деле или нет. Среди столбовых дворян подымится такая буча, что Коронный род вынужден будет реагировать. Да и государь император не останется в стороне. Меры будут предприняты жесткие и массовые. И не известно кто и что попадет под карающую руку Империи. Может и все дело погибнуть.

Предавшись скорбным мыслям, Андрей Петрович едва не пропустил ответ своего помощника:

- Убит один из нападавших.

- И кто его убил?

- Сам Ковров-младший.

- Очень интересно, - слова князя были похожи на вздох облегчения. - И как он это сделал? Как он его сделал?

- Подробности мне неизвестны, ваша светлость. Идет следствие.

- Хм. Плохо. Выясни! Наверняка какая-нибудь случайность. – князь Оболенский снова внутренне собрался.

Он очень надеялся, что это была случайность, а ни что-нибудь… Андрей Петрович даже думать побоялся, что это могло быть. В принципе ничего удивительного, что восемнадцатилетний юноша, обороняясь от хулиганов в состоянии аффекта, убивает одного из хулиганов. Если это, конечно, были простые хулиганы, а не профессионалы. К сожалению, это знает тот, кто их нанял.

Интересно, кто это? Наверняка Грибов успел перед смертью намутить. Но что-то подсказывало князю, что все было не так просто и скорей всего это были непростые хулиганы. В общим день был окончательно испорчен.

- Еще какие-нибудь новости?

Помощник снова замялся.

- Еще Владимир Ковров решил подать прошение на высочайшее имя об ознакомлении родственников со всеми обстоятельствами смерти главы рода. - Сейчас же официальная версия — это самоубийство?

- Да, ваша светлость.

- Понятно – произнес князь и снова задумался. События приобретают скверный оборот. Если сейчас сын Коврова получит допуск к обстоятельствам смерти отца, то, что предпримет дальше, одному богу известно. Вероятность того, что Владимир, если будет настойчив, получит этот допуск, была высока. Со всеми грифами о неразглашении, но получит. То, что Ковров младший будет настойчив, князь почти не сомневался. Отец-то был настойчив, раз до такого докопался, а яблоко от яблони недалеко падает.

Тем более что Владимир, конечно, ни разу не поверил в официальную версию о самоубийстве. Он же все-таки знал отца. И наверняка знал, где тот служит и чем занимается. Так что надо предпринять все возможное, чтобы Ковров не получил это разрешение или в крайнем случае ему выдали какую-нибудь смягченную версию.

- Что-нибудь еще, Олаф?

- Да, Ваша Светлость. Стали известны детали убийства Грибова.

- Ну, давай уже сообщай мне эти детали.

- Грибова убил Владимир Ковров.

- Олаф! Это детали и не мелочи. Это то, что необходимо было сообщить мне в первую очередь!

Князь Оболенский опять задумался. События понеслись вскачь. Если Ковров-младший смог убить Грибова, то не исключено, что произошло самое худшее и Ковров-младший все-таки стал Блеклым.

- Как он его убил?

- Единственное, что пока известно, — он его застрелил, ваша светлость. Какими-то необычными пулями.

- Необычными, говоришь? Выясни мне, пожалуйста, все, что возможно о том, как он его убил. Возможно, все не так плохо, как я думаю.

***

Странные дела все-таки стали происходить вокруг меня. Майор Имперской службы безопасности, заставший на месте убийства, отпускает домой. Даже не допросив. Следователь, ведущий дело даже не возражает. Интересно, с чем это связано. Без ложной скромности подумал, что действительно заслужил некое доверие ИСБ. По крайней мере, некоторых ее сотрудников. Вот только хорошо это или плохо – время покажет.

В любом случае надо понять, как отвечать, когда мне начнут задавать вопросы о том, как я убил нападавшего. В том, что рано или поздно спросят сомнений не было. Обязательно спросят.

Но самое главное, что мне удалось получить магическую энергию. Причем достаточно быстро. Скорей получить, но не контролировать. Иначе тот нападавший был бы сейчас жив, уж я бы позаботился. В любом случае я должен научиться управлять этим. Иначе в следующий раз все может быть гораздо хуже.

Пока же займемся, чем должно. Расследованием смерти отца и выяснением того, что происходит с Таней.

Для начала я решил зайти к Тане.

Дом Тани встретил меня тишиной. Калитка была закрыта, но не заперта. Я вошёл во двор, поднялся на крыльцо, постучал. Никто не открыл. Постучал громче. За дверью послышались шаги. Тяжёлые и неспешные. Дверь открылась, и на пороге появился Павел Тарасович.

Он выглядел неважно. Под глазами тени, лицо бледное. Он смотрел на меня так, будто я был последним человеком, которого он ожидал увидеть у себя на пороге. Но не зло, скорее устало.

— А, Володя, — сказал он без приветствия. — Заходи, если хочешь.

Я переступил порог. В доме было темно, шторы задернуты. Пахло чем-то лекарственным, но нерезким — скорее травами.

— Как Таня? — спросил я.

Павел Тарасович остановился в коридоре, повернулся ко мне. Взгляд был устремлен куда-то мимо меня.

— Плохо. Вчера вечером температура поднялась. Говорит, что болит голова, ничего не ест. Врача вызывать не даёт. Наотрез. Говорит, что всё само пройдёт. А я вижу — не проходит.

— Может, нужно…

— Я говорил с ней, — перебил он. — Она сказала, что не хочет. И тебя видеть не хочет.

Я промолчал. Он смотрел на меня, и я видел, что он ждёт объяснений.

— Что произошло вчера?

Я понимал, что этот вопрос рано или поздно прозвучит. Я готовился к этому разговору, но всё равно почувствовал, как внутри что-то сжалось.

— Я показал ей записи. Те самые, с тактических камер.

Павел Тарасович замер. Его лицо не изменилось, но я видел, как побелели костяшки пальцев, сжимающих край стола.

— Ты их нашёл?

— Да. В сейфе отца. Он долго молчал. Я не торопил его.

— И что она видела? — спросил он наконец.

— Всё. Она увидела, как бабушка проводила обряд. Как он работал. И тот самый зелёный свет.

Павел Тарасович опустил голову. Когда он поднял её, в его глазах не было злости. Была усталость и что-то похожее на облегчение.

— Значит, вот как.

— Да. И она не считает вас сумасшедшим. Никогда не считала. Просто не могла принять это.

Он усмехнулся. Усмешка вышла горькой.

— Знаешь, Володя, я ведь давно её такой не видел. Она всю жизнь жила с противоречием. С одной стороны — я, её отец. Человек, которого она любила и доверяла. Я рассказывал ей, что видел магию воскрешения собственными глазами. Что моего командира, твоего отца, вернули к жизни. С другой стороны, было всё, то, чему её учили. В школе говорили, что магии, волшебства и даже сказок не существует. Врачи объясняли, что мои воспоминания — это последствия контузии. Что я болен. Что ко всему, что я говорю надо относиться осторожно. Ну и комиссия, проводившая расследование, сделала все, чтобы подтвердить, медицинский диагноз: галлюцинации как следствие контузии.

- Да, Таня рассказывала мне и даже заключение комиссии показывала.

Но Павел Тарасович словно не услышал меня:

— И вот теперь ты показываешь ей эту запись. Она убеждается в том, что я рассказывал ей правду. И весь мир, в котором она жила до этого, пусть и очень непросто, рассыпается в прах. Может быть в этом причина её болезни? Не в простуде, а в том, что ее мир рухнул и поэтому у неё внутри что-то надломилось?

— Я уверен, что она должна была узнать правду. Тем более она сама этого хотела.

— Может быть, — сказал Павел Тарасович. — Но правда — это тяжёлый груз. Не всякий готов ее вынести. И вот теперь…

Он недоговорил.

— Мне жаль, Павел Тарасович, — сказал я. — Жаль, что вам пришлось так долго ждать. И что вам пришлось пережить всё это в одиночку.

Он посмотрел на меня изучающим взглядом. И этот взгляд словно подтолкнул меня продолжить.

— Я уверен, что отец, пряча записи, хотел сделать так, чтобы вы оба смогли жить дальше. Если бы эти записи попали к кому-то постороннему — к тем, кто не должен был их видеть или наоборот должен был по службе, — последствия могли быть гораздо серьёзнее.

Лицо Павла Тарасовича не изменилось, но в глазах мелькнуло что-то тёплое:

- Я рад, что ты пришел к таким выводам. В первые годы после войны я этого не понимал. Злился. Думал, что командир предал меня. Что он мог бы выступить, сказать правду, и это бы всё изменило. Но не сделал этого. И я жил с этой обидой. Но потом я стал старше. Я понял, что если бы записи тогда обнаружили, я бы не отделался диагнозом. Мы оба получили бы приговор. Но он нашёл способ сделать так, чтобы правда не разрушила нашу жизнь. Мою и его. И хотя это, возможно, не было идеальным выходом, сейчас, спустя годы, я понял, что иного способа не было. Во всяком случае я другого не придумал бы, хотя много размышлял над этим бессонными ночами.

Он посмотрел на меня, и в его взгляде не было горечи, только принятие того, что случилось:

- Так что твой отец, Володя, был прав. Не переживай, я понимаю это. И я благодарен ему. За то, что он выбрал не лёгкий путь, а тот, что позволил нам сохранить нас. Во всех смыслах.

Павел Тарасович замолчал и глядел на меня, будто что-то взвешивал

— Иди. Посмотри на неё. Может быть, она тебя и не прогонит.

Я кивнул и направился к комнате Тани. Тихо постучал, никто не ответил. Приоткрыл дверь и заглянул.

Таня лежала на кровати лицом к стене. В комнате было почти темно. Шторы задернуты, только узкая полоска света падала на пол. Я сделал шаг. Она не повернулась, не отозвалась. Подошёл ближе и увидел, что она не спит. Она лежала с открытыми глазами, глядя в стену, и её плечи слегка вздрагивали.

Присел на край кровати. Таня вздрогнула, но не отстранилась. Её рука, лежавшая на подушке, была горячей. Слишком горячей для обычной температуры.

— Володя? Ты здесь? — голос её был хриплым

— Да. Я здесь.

Я протянул руку, чтобы коснуться её плеча, и в этот момент она резко дёрнулась. Её глаза широко раскрылись, и в них появилось что-то чужое, пустое и вместе с тем наполненное странным, почти светящимся холодом. Зрачки сузились, взгляд потерял фокус, но при этом стали невероятно узкими.

В следующее мгновение она поднялась. Но не так, как это делает тяжелобольной. Таня сделала это так, словно её тело подняла невидимая сила. Плечи расправились, спина выпрямилась и в этом движении не было ничего человеческого.

Она стояла на кровати, босая, в лёгкой ночной рубашке. Ее фигура казалась неестественно прямой, почти застывшей. Волосы, растрёпанные и влажные от пота, шевелились, хотя ветра не было. Лицо, бледное и осунувшееся, не выражало ничего: ни узнавания, ни страха, ни злости. Во взгляде — пустота.

В следующее мгновение без всякой подготовки она сорвалась с места. Только что стояла неподвижно и уже летит на меня. Стремительно и бесшумно, будто её толкнула невидимая волна. Её рука, вытянутая вперёд сжалась в кулак.

Во всех ее движениях не было ни напряжения, ни расчёта. Только нечеловеческая, физически ощутимая на расстоянии, потусторонняя сила.

Я прикрылся, но её кулак пробил защиту и врезался мне в грудь. Воздух вышибло из лёгких.

Меня отбросило к стене. Плечо хрустнуло, ударившись о косяк, и я рухнул на пол, больно приложившись затылком.

В глазах потемнело.

Глава 13

Странно, но я пришел в себя оттого, что не мог вздохнуть. Горло сдавило так, будто на него положили тяжелую плиту и придавили сверху. Видимо, организм устал самостоятельно бороться с такой тяжестью и решил подключить сознание.

С трудом разлепил глаза — передо мной было лицо Тани. Но оно почти не походило на её собственное. Черты заострились, глаза смотрели не узнавая. Душила она меня в полной тишине. Губы плотно сжаты, так что ни одного звука не вырывалось из горла.

Её фигура тоже изменилась. Плечи казались шире, спина выпрямлена до неестественной ровности. Мышцы рук, сжимавших моё горло, проступили сквозь кожу — так явственно, будто были отлиты из чего-то более твердого, чем человеческая плоть.

Кисти побелели от напряжения Пальцы впились в шею с силой, свойственной тискам. Я чувствовал, как каждый палец давит на горло с точностью, несвойственной человеку.

При этом Танино тело было абсолютно неподвижным, будто застывшим. Никакой лишней суеты, никаких резких движений. Только этот медленный, целенаправленный нажим.

Я чувствовал, как с каждой секундой воздух уходит из лёгких. В глазах снова потемнело. Я перестал дёргаться. Понял, что попытки сбросить её только отнимают силы.

. Надо было действовать по-другому. Я перестал сопротивляться и пытаться сбросить её с себя. Сосредоточился на том, что осталось внутри меня. На той магии, которую едва начал чувствовать.

Тепло, разлитое по телу, отозвалось, но слабо — слишком слабо, чтобы применить её в качестве силы. Тогда я попробовал иначе. Не давить, не отталкивать, а успокаивать. Я закрыл глаза и представил, что это тепло струится из моих рук в неё, мягко и медленно, не борясь, а обтекая.

В голове прояснилось, а Таня замерла на мгновение. Её руки дрогнули, но не отпустили. Я повторил: и на этот раз она ослабила хватку. Ещё раз — и она медленно убрала руки, села рядом на кровати и уставилась в одну точку. Задышала тяжело и часто, но уже не пыталась напасть. Тело только что напряжённое, обмякло и стало снова похоже на прежнее. Плечи опустились, спина сгорбилась. Лицо, ещё минуту назад заострённое и чужое, постепенно возвращало обычные черты. Мышцы расслабились, скулы сгладились.

Я сел, потирая горло. Голова кружилась, в глазах плыло. Но нужно было привести её в чувство и успокоить. Налил воды из графина, стоявшего на тумбочке, и протянул ей. Таня взяла стакан, но пить не стала. Держала в руках, глядя на воду. Налил воды себе, прополоскал горло и выпил несколько глотков, стараясь не кашлять. Потом отыскал мокрое полотенце в ванной и приложил ко лбу девушки. Она вздрогнула, но не отстранилась. Подождал немного, потом убрал полотенце и приложил заново.

Таня медленно перевела взгляд на меня. В нём уже не было пустоты, только растерянность.

— Володя? — голос её дрожал.

— Я здесь.

Она посмотрела на свои руки, потом на меня. Губы её дрожали.

— Я… я тебя душила.

— Было дело.

— Я могла тебя убить.

— Но не убила же.

Она опустила голову. Я не стал её трогать. Не стал ничего говорить. Просто сидел рядом и ждал, пока она сама справится.

Таня легла, а я продолжал сидеть рядом с ней, слушая, как её дыхание становится глубже и ровнее. Она долго не могла заснуть. Лежала с открытыми глазами, глядя в потолок. Потом медленно прикрыла глаза, ее дыхание выровнялось. Я ещё минуту сидел неподвижно, прислушиваясь, готовый в любой момент остановить новый приступ. Но она заснула.

Я встал и вышел в коридор. Павел Тарасович стоял у двери, прислонившись к стене, и смотрел на меня так, будто читал по лицу.

— Уснула, только что – сказал я.

— Значит, полегчало, — сказал он, но в голосе не было уверенности. Он видел, что я не говорю всей правды, но не стал настаивать. Вместо этого спросил:

— Что с ней?

— Я не знаю точно. Но это не просто болезнь. Температура, слабость — это только внешнее. Она сейчас внутри вся натянута, как струна. Если она снова начнёт бредить или говорить что-то странное, не ждите, пока пройдёт. Вызывайте врача. Даже если она будет отказываться.

— Она всегда отказывается, — сказал он тихо, скорее для себя.

— Я знаю. Но это не тот случай, когда её нужно слушать. Если она не сможет сказать, что с ней, будет поздно.

Я не стал говорить о том, что случилось в комнате. Не потому, что не доверял, а потому, что не хотел пугать его раньше времени. Павел Тарасович — человек, который и так пережил слишком много. Он и сам знал, что с Таней происходит что-то странное. Я видел это по тому, как он смотрел на неё, когда я зашёл в дом.

— Я присмотрю, — сказал он. — Не волнуйся. Если что-то случится, позвоню.

— Хорошо.

Я задержался на мгновение, раздумывая, не сказать ли ещё что-то, но понял, что лишних слов сейчас не нужно. Павел Тарасович и так был человеком, который знал, что такое ждать, надеяться и бояться за близких.

Вышел на улицу, закрыл за собой калитку и пошёл, не торопясь. Домой. В голове было пусто.

***

Палата в Центральном госпитале была просторной, но неуютной. Богатая, но казённая обстановка: белые стены, высокие окна с плотными дорогими шторами.

Карл Юзефович Гофман лежал на кровати, приподняв голову на подушках. Правое плечо было туго перевязано, левая рука лежала поверх одеяла неподвижно. Он смотрел в потолок и перебирал в памяти события последних дней.

Он не мог понять, как всё так вышло. Задание было простым: проверить документы в доме Коврова и изъять все, что может представлять угрозу интересам Отечества. Обычная процедура, которую он выполнял десятки раз за свою карьеру. Но вместо бумаг он получил пулю. Четыре пули, если быть точным. И если бы не этот мальчишка, Ковров-младший, он бы не выжил. Гофман не любил быть обязанным хоть в чем-то, хоть кому-то. Тем более жизнью и тем более восемнадцатилетнему парню. Но факт оставался фактом.

Он закрыл глаза и попытался восстановить картину. Сюртук. Тот человек в чёрном, который ворвался в дом, стрелял как профессионал и двигался с неестественной скоростью. Гофман видел многое за свою службу, но такого — никогда. Он слышал, что этого человека убили. Что его уничтожил Ковров-младший. Специальными пулями, которые нашёл в сейфе отца.

Гофман открыл глаза и посмотрел на свою перевязанную руку. Он с трудом мог пошевелить пальцами. Врачи говорили, что восстановление займёт месяцы. Но он думал не о руке. Он думал, что знает теперь. О том, что этот парень — не простой гимназист. И о том, что его отец, Александр Сергеевич Ковров, был не просто цензором.

Гофман знал, что Ковров-старший служил в СВН. Догадывался, что он был близок к императору. Абы к кому из личной Его Величества канцелярии не посылают. Но камергер не предполагал, что Александр Сергеевич хранил в своём сейфе. И теперь, когда он лежал в госпитале, у него было время подумать о том, чем могло быть то, что он обнаружил в документах Коврова.

Он перевёл взгляд на столик у кровати, где лежала папка с документами. В ней была распечатка его разговора с Ковровым — младшим. Гофман прочитал его вчера и понял, что парень не отступится от решения докопаться до истины. Он будет добиваться правды, чего бы это ни стоило. И Гофман понимал, что если он не поможет, то это сделает кто-то другой.

Камергер подумал, что есть возможность использовать стремление парня в своих целях. Если он поможет Коврову — младшему получить доступ к материалам, то сможет привязать его к структурам Канцелярии. Взять подписки о неразглашении, все оформить. Это даст рычаги влияния. И если парень действительно обладает какими-то способностями, то может быть полезно.

Но для этого нужна была поддержка. Нужен был кто-то, кто мог бы одобрить это. И Гофман знал такого человека.

Гофман лежал и думал, как лучше подойти к этому разговору. Он не мог просто позвонить Крутову и сказать: «Приезжайте, мне нужно обсудить Коврова». Это было бы нарушением субординации и даже где-то этикета. Даже несмотря на то, что они с Крутовым были давние приятели. Надо было найти повод, который выглядел бы естественно и в то же время давал возможность перевести разговор в нужное русло.

Он перебрал в голове несколько вариантов. Сказать, что ему нужно сдать какие-то документы? Нет, это слишком мелко. Сказать, что он хочет обсудить своё возвращение к службе? Это могло бы сработать, но он не был уверен, что Крутов заинтересуется. И наконец, он решил, что лучший способ — сказать правду, но не всю. Сказать, что он хочет обсудить дело Коврова, но как служебный вопрос, который требует внимания Канцелярии. Это звучало достаточно официально и в то же время не вызывало подозрений.

Гофман взял телефон с тумбочки и набрал номер Секретаря Канцелярии. Он знал, что Крутов обычно был на месте в это время.

— Соедините меня с Виктором Андреевичем, — сказал он помощнику, ответившему на звонок.

Через несколько секунд в трубке раздался сухой голос Крутова.

— Карл Юзефович? Вы меня удивляете. Я слышал, что вы ещё в госпитале.

— Так и есть, Виктор Андреевич, — ответил Гофман. — Но у меня есть вопрос, который я хотел бы обсудить с вами лично. Он касается дела Коврова-старшего. Я думаю, это может быть важно для Канцелярии.

Крутов помолчал. Гофман знал, что он взвешивает все за и против. Он понимал, что Крутов не любит, когда его дёргают по пустякам, но он также понимал, что дело Коврова — это не пустяк. Да и камергера все-таки репутация.

— Хорошо, — сказал наконец Крутов. — Я приеду.

Вскоре дверь палаты открылась, и вошёл Виктор Андреевич Крутов. Он был одет в строгий тёмно-синий костюм и держал в руках портфель. Он прошёл к кровати, поздоровался и сел на стул, рядом с кроватью Гофмана.

— Итак, Карл Юзефович, вы сказали, что у вас есть что сообщить о Коврове. Я слушаю.

Гофман помедлил. Он хотел начать издалека, но решил, что лучше говорить прямо.

— Ковров-младший подал прошение об ознакомлении с делом отца, — сказал он. — Я думаю, что ему нужно дать такой доступ.

Крутов поднял брови, но промолчал. Гофман видел, что он ждёт продолжения.

— Это даст нам контроль, — продолжил Гофман. — Если мы оформим его как доверенное лицо, возьмём подписки о неразглашении, он будет привязан к Канцелярии или к любой другой службе по нашему выбору. Мы сможем отслеживать его действия. И если у него есть что-то интересное, мы сможем использовать это.

Крутов внимательно слушал. Он не задавал вопросов, но Гофман видел, что он просчитывает возможные риски и выгоды.

— Это нестандартный шаг. Что вы конкретно предлагаете? — сказал наконец Крутов.

— Я предлагаю дать ему доступ, но с условием, что он будет жить и работать под нашим контролем. Мы можем дать ему часть материалов, но с пометками «для служебного пользования». Он будет считать, что получил всё, но мы сохраним контроль над тем, что ему действительно нужно знать.

Крутов задумался. Гофман видел, что он рассматривает этот вариант.

— А если он потребует полный доступ? — спросил Крутов.

— Тогда мы скажем, что это возможно только после подписания дополнительных документов. Это даст нам время и новые рычаги давления.

Крутов кивнул. Он явно размышлял.

— Есть ещё одна вещь, — добавил Гофман. — Ковров-младший показал себя как человек, способный действовать в сложных ситуациях. Он может быть полезен для Канцелярии или, например, для Службы Высочайшего Надзора. Пойдет, так сказать, по стопам отца. Если мы сможем его контролировать, это будет выгодно для всех.

Крутов покачал головой.

— Это может быть опасно, — сказал он. — Если он узнает что-нибудь лишнее, это может создать проблемы.

— Поэтому мы будем контролировать его. Нет, даже не так. Мы станем провожатыми на его жизненном пути. Мы откроем ему ровно столько, сколько нужно, чтобы он чувствовал себя посвящённым и приобщенным к государственным секретам, но не столько, чтобы он мог навредить.

Крутов медленно кивнул.

— Хорошо. Я подумаю над вашим предложением. Но мне нужна схема — как именно мы будем это делать.

— Я подготовлю её, — сказал Гофман. — Дайте мне время до конца недели.

Крутов поднялся.

— Хорошо. Жду ваш план.

Гофман кивнул. Он понял, что только что ему удалось получить шанс на восстановление пошатнувшейся репутации. И он не мог позволить себе его упустить.

Карл Юзефович смотрел на закрывшуюся дверь. Крутов ушёл, оставив после себя запах дорогого одеколона и тишину. Камергер перевёл взгляд на свою перевязанную руку и подумал о том, что ему предстоит сделать.

Да, что после того, как его ранили в доме Ковровых, его репутация пошатнулась. Он не выполнил задание до конца, допустил нападение на себя, и, что хуже, позволил Грибову проникнуть в дом и устроить перестрелку. Крутов, конечно, не сказал этого прямо, но Гофман чувствовал: его начальник ждёт от него не просто плана, а действий. Таких, которые восстановят доверие.

Таких, которые не просто вернут расположение начальства, но и позволят укрепить положение не только его самого, но и всей Канцелярии. Если все получится, он сможет не просто привязать Коврова-младшего к Канцелярии, но и станет связующим звеном между этой семьёй и структурой. Это даст ему новые рычаги влияние и покажет Крутову, что Гофман, как и раньше, способен превратить провал в возможность.

Карл Юзефович закрыл глаза и начал мысленно составлять план. Времени у него было немного — до конца недели. Но этого должно было хватить, чтобы предложить схему, которая устроит и Канцелярию, и Коврова, и его самого.

***

Я зашёл в дом, закрыл дверь и остановился в прихожей. В доме было тихо. Только часы на стене мерно отсчитывали секунды. Мать сидела в гостиной, в том же кресле, где я оставил её утром. Перед ней на столике стояла чашка с остывшим чаем. Она даже не притронулась к ней. Просто держала руки на коленях и смотрела в стену.

— Ты поздно, — сказала она, не поворачивая головы.

— Был у Тани.

— Как она?

— Плохо. Но уснула.

Я сел напротив, положил руки на стол. Некоторое время мы молчали.

— Мам, мне нужно поговорить с тобой.

Она повернулась ко мне. Взгляд был спокойным, но настороженным.

— О чём?

— Об отце. О том, что осталось после него.

Она не ответила, только сцепила пальцы.

— Как и договаривались, я собираюсь подать прошение об ознакомлении с делом. Со всеми материалами, которые касаются его смерти.

Мать подняла брови, но промолчала.

— Если мы этого не сделаем, никто нам ничего не скажет. Официальная версия — самоубийство. Её примут, закроют, и всё. А я не верю, что наш отец мог свести счеты с жизнью.

- Я тоже, — безжизненным тоном, не отводя глаз от стены, сказала мама.

- Там произошло, что-то другое. Возможно еще одно покушение. На этот раз удачное. Но если правда выплывет, это может задеть многих. Поэтому те, кто заинтересован в том, чтобы мы остались в неведении, сделают всё возможное, чтобы так и было.

- Почему ты так решил? – мать медленно перевела взгляд на меня.

- Слишком многое на это указывает. Но что конкретно послужило причиной я и хочу выяснить.

- Что указывает?

- Его работа, например, или покушение, когда он уезжал в командировку. Или то, что вы были близки к императору.

— Откуда ты… — начала она, но осеклась.

— Я видел архив на его компьютере. Фотографии. Свадьба, крестины. Вы с императором и императрицей стояли рядом. Не просто в одном кадре. Вы разговаривали, смеялись. Я не знаю, что между вами было, но это неслучайное знакомство.

Мать опустила глаза. Пальцы её сжались ещё сильнее.

— Да, — сказала она тихо. — Он хранил это там. Чтобы никто не увидел. Чтобы это не ушло на сторону. Он всегда говорил, что некоторые вещи должны оставаться только в семье. И он держал их при себе. Годами.

Я ждал, пока она продолжит. Она молчала, глядя в одну точку.

— Мам, расскажи, как они познакомились.

Она долго молчала. Я не торопил.

— Твой отец служил на Кавказе, — начала она медленно. — Константин тогда ещё не был императором, только наследником. Они встретились на учениях. Отец никогда не рассказывал подробностей — говорил только, что Константин запомнил его. А потом началась эта история… с воскрешением. И он стал осторожен

Я слушал не перебивая.

— Я не понимаю, чего именно он опасался, — продолжала мать. — Но я поняла одно: он боялся, что это разрушит всё. Нашу семью, его карьеру, лишит его друзей. Но ничего мне не рассказывал. Он хранил это молчание не из страха — из осторожности. Он видел, что происходит вокруг, и понимал, что некоторые вещи лучше оставлять при себе.

Она перевела дыхание и посмотрела на меня.

— Ты прав, Володя. Если мы не узнаем правду, мы никогда не сможем жить спокойно. Но я боюсь, что, узнав её, мы уже не сможем жить, как прежде.

— Я готов, — сказал я.

Она вздохнула, но ничего не ответила.

— Я составлю прошение.

— Хорошо. Я подпишу.

Она поднялась, подошла к окну и долго смотрела на тёмную улицу.

— Ты уверен, что хочешь этого? — спросила она, не оборачиваясь, еще раз.

— Да.

Она кивнула, но не сказала больше ни слова. Я понимал, что разговор не закончен — она просто взяла паузу, чтобы подумать. Наконец, мама собралась с мыслями:

- Тогда ты должен знать еще…

В этот момент раздался звонок в дверь. Мать вздрогнула, повернулась к входу. Я поднялся, пошёл открывать.

На пороге стоял фельдъегерь в форме, с конвертом в руках. Протянул его мне, козырнул и ушёл, не сказав ни слова.

Я развернул бумагу. Короткая записка на дорогой гербовой бумаге: «Приглашаю вас явиться ко мне в Центральный госпиталь. Вопросы, касающиеся вашего отца. И подпись с кучей вензелей: Гофман».

Я перечитал дважды. Я примерно предполагал, что ему может быть нужно. И мне это не нравилось. Но отказываться от приглашения такой высокопоставленной особы не стоило.

Глава 14

Глава 14

Центральный госпиталь располагался в старом здании с высокими потолками и лепниной на стенах. В коридорах пахло старым деревом и воском, которым натирали полы. Тишина стояла такая, что шаги отдавались эхом. Попадавшиеся изредка медсёстры, в идеально накрахмаленных халатах, двигались бесшумно.

Палата, в которую меня провели, больше напоминала гостиную: кожаная мебель, тяжёлые шторы, приглушённый свет.

Камергер лежал на широкой кровати с приподнятым изголовьем. Правое плечо и левая рука были забинтованы, но сам он выглядел собранным. Чисто выбрит, волосы причёсаны.

На прикроватном столике рядом со стаканом воды лежала папка с бумагами. Почему-то мне подумалось, что в папке мое дело.

На стуле рядом сидел молодой человек в форме. Наверняка, адъютант. Увидев вошедшего, Гофман сделал едва заметное движение пальцами, и адъютант поднялся, и вышел, бесшумно прикрыв за собой дверь.

— Садитесь, Владимир Александрович.

Старик указал на кресло, стоящее напротив кровати. Я сел и положил руки на колени. Камергер выдержал паузу, разглядывая меня. Взгляд был внимательным, но без навязчивости.

— Я просил вас прийти, чтобы выразить свою признательность. Вы спасли мне жизнь. Не каждый решился бы на то, что вы сделали. Я помню тот вечер, и знаю, что без вас меня бы здесь не было. Говорю это без лишних слов. Понимаете, о чём я.

— Я делал то, что считал нужным. Он напал на нас. Другого выхода не было.

— Возможно. Неважно по каким причинам, но вы не убежали.

Его превосходительство снова замолчал, давая мне время зафиксировать его оценку. Потом продолжил:

— Тот человек. Тот, кто ворвался в дом. Я правильно понимаю: вы знали его раньше?

Я помедлил. Вопрос был прямым, и ответить на него «нет» было бы ложью. Но и говорить всё — значило раскрывать то, что пока лучше оставить при себе.

— Я видел его несколько раз до того вечера, но не был с ним близко знаком. Но он искал общения со мной. Более того, он меня преследовал.

— Преследовал?

— Да. Он появлялся в разных местах, следил за мной. Я не знал, кто он и зачем. Возможно, только в тот вечер, когда он ворвался в дом, я понял, что он хотел добраться до отца. Или до того, что осталось после него.

— Он что-нибудь говорил? Может быть, объяснял, зачем пришёл?

— Он говорил про отца. Про какие-то записи. Я не вникал, что именно он имел в виду. Всё произошло слишком быстро, и я, естественно, не успел расспросить его.

Гофман и не подумал отреагировать на мою легкую подначку. Только кивнул, обдумывая услышанное.

— Значит, вы не знаете, зачем он приходил? – снова спросил он.

— Я же уже сказал. Больше мне ничего не известно.

Гофман несколько секунд молчал, разглядывая меня.

— Я понимаю вас, Владимир Александрович. Вы не хотите говорить то, в чём не уверены. Это достойно уважения. И вы не обманываете, хотя, может, и не договариваете. Но думаю, не лжете. И, надеюсь, у меня нет причин думать иначе.

Он помолчал, очень пристально глядя на меня. Я выдержал его взгляд.

Камергер продолжил:

— Итак, я в долгу перед вами. Владимир Александрович, я хочу, чтобы вы знали: я не забываю тех, кому обязан. Если могу вам чем-то помочь в ваших делах, связанных с отцом, скажите. Если у вас возникнут вопросы — приходите. Всегда готов выслушать.

Я кивнул:

— Я запомню это. Спасибо.

Дальше мы оба замолчали. Тишина затянулась, но камергер не торопился ее нарушать. Ждал, когда я осмыслю предложенное.

Его превосходительство явно привык к тому, что его слова не остаются без ответа, но сейчас он давал мне время. Я смотрел на папку с бумагами на столике и думал.

Итак, мне предложили помощь. Но это явно непросто благодарность. Люди такого положения привыкли просчитывать шаги. Слова о признательности скорей всего были искренними, но за ними стояло и что-то ещё. То, что пока не было названо. Пока.

И неясно, чего он потребует. Но если откажусь, то скорей всего могу потерять возможность получить доступ к материалам. Гофман был тем человеком, который мог открыть нужные двери, а мог их и закрыть. Вопрос в том, какую цену он назовет. И потребует не деньгами, конечно. Скорее — обязательствами. Я не был уверен, что мне это выгодно, но понимал, что не могу упустить шанс. По крайней мере, пока.

— Я понимаю, Владимир Александрович, что вы не из тех, кто просит о помощи, — сказал Гофман, нарушая тишину. — Но я хочу подчеркнуть: если вам что-то понадобится — скажите. Я в долгу перед вами и готов помочь.

— Благодарю вас, ваше превосходительство, я ценю ваше предложение. Но пока мне ничего не нужно.

Гофман чуть приподнял бровь, но промолчал. Его лицо осталось спокойным, хотя то, что он услышал, ему явно не понравилось.

— Вы уверены? Насколько я помню, вы собираетесь подавать прошение об ознакомлении с делом вашего отца. Это непростое дело.

— Возможно. Но я привык решать свои проблемы сам.

— Понимаю. Однако надеюсь, вы отдаете себе отчёт, что такое прошение рассматривается на самом высоком уровне. Даже если вы его подадите, это не значит, что оно будет удовлетворено. Секретность знаете ли. Канцелярия может затянуть рассмотрение, может сослаться на государственную тайну. Да мало ли может найтись препятствий, знаете ли.

Он помолчал, давая мне обдумать сказанное. Я смотрел на него, ожидая продолжения.

— Еще раз. Я предлагаю помощь, — сказал он несколько поспешно. — Официальную. Я могу провести ваше прошение через Канцелярию так, чтобы оно не застряло в бюрократических лабиринтах.

Я все-таки решил ему помочь, а то мне показалось, что он вот-вот скатится до угроз:

- И что потребуется от меня.

- Собственно, ничего, пустяк. Мне нужно будет всего лишь оформить вас как доверенное лицо. Это стандартная процедура для тех, кто получает доступ к материалам подобного уровня. Вы подпишете несколько документов о неразглашении — и всё. После этого вы сможете получить доступ к тому, что вас интересует.

— Вы предлагаете мне подписать документы о неразглашении, — медленно сказал я, обдумывая его слова. — И тогда вы поможете мне с прошением?

— Именно так.

Я задумался, делая вид, что взвешиваю все за и против. На самом деле я понимал: Гофман предлагает мне не просто помощь, а обязательства. Документы о неразглашении — это не формальность. Это способ привязать меня, если не к какой-нибудь службе, то уж к самому камергеру точно.

Тем не менее отказываться сейчас нельзя. Значит, нужно согласиться, но так, чтобы сохранить свободу маневра.

— Я понимаю, что речь идёт о государственной тайне. И я готов соблюдать условия, которые будут необходимы для получения доступа. Если для этого нужно подписать какие-то бумаги — я подпишу.

Гофман слегка наклонил голову, но выражение его лица осталось прежним — спокойным, без тени торжества или разочарования. Он просто смотрел на меня, оценивая сказанное.

— Хорошо, я подготовлю документы. Мы свяжемся с вами в ближайшее время.

Я кивнул, поднялся и направился к выходу. Я не знал, сколько времени это займёт. Может, он и не успеет, но я готов ждать. Пока мне оставалось только набраться терпения и надеяться, что я всё делаю правильно.

***

Князь Андрей Петрович Оболенский уже несколько дней размышлял над тем, как лучше подойти к делу Ковровых.

С одной стороны, ему необходимо было убедиться, что скандал вокруг проникновения в клинику для столбовых дворян не получит дальнейшего развития.

С другой — он не хотел выглядеть слишком заинтересованным в судьбе незначительного, в общем-то, юноши. Прямой разговор с Левашовым был бы слишком откровенным, а косвенные запросы через третьих лиц могли привлечь ненужное внимание.

Поэтому он решил использовать старый и проверенный способ — встретиться с главой ИСБ в светской обстановке, сославшись на общее знакомство и давнюю традицию совместных обедов.

Благовидный предлог нашёлся быстро: его старая знакомая, графиня Воронцова, устраивала небольшой приём в честь возвращения сына из заграничного путешествия. Оболенский знал, что Левашов тоже получил приглашение. Встретиться там было удобно и естественно.

Графиня Елизавета Павловна Воронцова принадлежала к тому редкому типу людей, которые умели делать светскую жизнь искусством. Её приёмы давно перестали быть просто собраниями. Это было место, где решались судьбы, заключались союзы и гасились скандалы.

В её гостиной можно было встретить и министра, и мелкого чиновника, и генерала, и начинающего поэта — и все они чувствовали себя одинаково желанными гостями.

Графиня почти не делала различий между знатными и не очень, между богатыми и теми, кто только начинал свой путь.

Главным критерием для неё был ум. Конечно, с учетом званий и титулов, но все же ум. Умный человек всегда мог быть полезен, а глупый — опасен, считала Воронцова. Поэтому она тщательно отбирала гостей, следя за тем, чтобы среди них не было случайных людей.

Её дом на Английской набережной был известен всей столице. Просторные залы с высокими потолками, старинная мебель, картины, которые собирало не одно поколение графского рода, — всё это создавало атмосферу уюта и величия одновременно.

Но главное, что привлекало гостей, — это сама графиня.

Она умела слушать, умела задавать вопросы и, что самое важное, умела молчать. Никто никогда не слышал от неё сплетен или пересудов. Если кто-то доверял ей секрет, он мог быть уверен, что он останется при ней или попадет только в нужные уши. Эта репутация делала её приёмы не просто светскими мероприятиями, а местом, где можно было обсудить дела, не опасаясь, что они станут достоянием общества.

Именно поэтому на её приёмы стремились попасть не столько те, кто искал развлечений, сколько те, кто искал влияния и информации.

Оболенский знал, что Левашов, как и он сам, был постоянным гостем этих приемов. Андрей Петрович давно понял, за что глава ИСБ ценил эти рауты. Прежде всего за возможность встретиться с нужными людьми в неформальной обстановке.

Впрочем, и сам Оболенский ценил графиню за умение создавать атмосферу, в которой можно было обсудить самые деликатные темы.

Её дом был нейтральной территорией, где можно было говорить о том, о чём не принято или даже чревато говорить в других местах.

В этот вечер графиня встретила Оболенского в дверях и немного задержала его у входа.

— Андрей Петрович, — сказала она, слегка касаясь его руки, — я так рада, что вы пришли. У меня сегодня будет несколько человек, которые, возможно, вас заинтересуют. Я знаю, что вы интересуетесь не только светскими новостями.

— Вы, как всегда, проницательны, Елизавета Павловна, — улыбнулся Оболенский.

Графиня улыбнулась и жестом пригласила его в зал, где уже собирались гости.

Проходя в зал, Андрей Петрович заметил, что с князем Левашовым Воронцова была более внимательна. Она подошла к нему почти сразу, как он вошёл, и тихо произнесла:

— Пётр Сергеевич, я прошу вас уделить мне немного времени после приёма. У меня есть к вам разговор.

Левашов удивлённо поднял бровь, но не стал задавать вопросов. Графиня никогда не делала таких предложений без причины. Он кивнул, и она отошла, оставив его одного.

Оболенский заметил этот короткий разговор и задумался. Что могло понадобиться Воронцовой от Левашова? Он знал, что графиня поддерживала тесные связи со многими влиятельными домами, но её интерес к Левашову был необычен. Она редко выделяла кого-то из гостей так явно. Возможно, она хотела получить от него какие-то сведения. Или, наоборот, поделиться своими. В любом случае это было важно.

В зале уже собралось около полусотни человек. Гости разбились на небольшие группы: в одной обсуждали последние новости с театральных подмостков, в другой — новую книгу известного историка, в третьей — политические события. Графиня умело переходила от одной группы к другой, вставляя короткие реплики, которые всегда были уместны и точны. Она нигде не задерживалась надолго, но каждому успевала уделить внимание. Этот талант она оттачивала годами, и сейчас он был доведён до совершенства.

Оболенский отошёл к окну, где было немного потише. Он взял бокал с шампанским и стал наблюдать за гостями. Среди них он заметил несколько знакомых лиц: генерал-губернатор, несколько дипломатов, министр.

Все они были здесь не просто так — каждый из них что-то искал. Одни — новых связей, другие — информации, третьи — просто отдыха от официальных приёмов. Оболенский понимал, что сам он тоже ищет. И надеялся, что вечер принесёт ему нужные ответы.

Левашов тем временем стоял в другой части зала, разговаривая с каким-то офицером. Он выглядел спокойным и уверенным, но Оболенский точно знал, что это всего лишь внешняя оболочка.

Левашов всегда был настороже, даже в самой безопасной обстановке. Это человек, привык контролировать всё вокруг себя. И его присутствие здесь было частью этого контроля.

Графиня снова подошла к Левашову и что-то сказала ему на ухо. Тот кивнул и направился к выходу из зала. Оболенский проводил его взглядом и задумался. Что за разговор мог быть настолько важным, что Левашов покинул зал? Наверняка графиня хотела поделиться с ним какой-то информацией. Или, наоборот, получить от него. В любом случае это было интересно.

Через полчаса Левашов вернулся в зал. Лицо его не изменилось, но Оболенский заметил, что он стал чуть более напряжённым. Он подошёл к графине и коротко ей кивнул. Она улыбнулась в ответ и отошла к другим гостям. Оболенский решил, что подойдёт к Левашову попозже — когда тот будет чуть более расслаблен.

Когда обоим князьям, наконец, удалось выполнить весь полагающийся на приемах ритуал общения с другими гостями, они обменялись обычными в таких случаях приветствиями и отошли к окну, подальше от остальных гостей.

Левашов держался непринуждённо. Сам Оболенский тоже был спокоен. Он привык к такого рода беседам: говорить вроде бы ни о чём, но при этом получать нужную информацию. Светская жизнь давала для этого прекрасные возможности.

— Пётр Сергеевич, — начал Оболенский, беря с подноса бокал с шампанским, — вы, как всегда, в центре внимания. Графиня явно рада вашему присутствию.

— Графиня всегда рада гостям, — уклончиво ответил Левашов, принимая бокал. — Особенно тем, кто не злоупотребляет её гостеприимством.

— Разумный подход. Я слышал, у вас сейчас много дел. Какая-то история с проникновением в клинику для столбовых дворян — Оболенский слегка улыбнулся и сделал глоток.

— Да, была такая история, — подтвердил Левашов, не меняя выражения лица.

Оболенский промолчал, лишь вопросительно глянув на князя, предлагая тому продолжить.

Начальник ИСБ едва заметно недовольно свел брови:

— Это уже почти закрытый вопрос. Мальчик, который туда проник, оказался сыном недавно погибшего человека. Вы, наверное, слышали о его отце.

— Конечно, — Оболенский чуть наклонил голову. — Трагическая история. Говорят, он покончил с собой.

— Поговаривают, — кивнул Левашов. — Но слухи — они ведь такие. Не всегда отражают истинное положение дел.

Оболенский сделал ещё один глоток, давая собеседнику время продолжить. Он понимал: Левашов не станет подтверждать или опровергать информацию прямо. Но он мог высказать предположение.

— Удивительно, как много слухов ходит вокруг этого молодого человека. Я слышал, что он оказался замешан в какой-то опасной истории. Чуть ли не убил кого-то, обороняясь от нападения.

— Слухи часто преувеличивают. Но в данном случае, говорят, юноша действительно проявил себя достойно. Не каждый способен защитить себя в подобных обстоятельствах — князь Левашов слегка отсалютовал бокалом.

— И что теперь с ним будет? — как бы невзначай поинтересовался Оболенский. — Такая репутация может сослужить ему плохую службу. Молодой человек, убивший кого-то, пусть и чтобы самообороны, всегда будет на подозрении.

Левашов чуть заметно прищурился, но голос его остался ровным.

— Всё зависит от того, как посмотреть. Если юноша действовал вынуждено, и его действия были оправданы, то никаких оснований для претензий нет. Думаю, со временем эта история забудется, и он сможет жить спокойно. Если, конечно, не будет сам искать новых приключений.

Оболенский уловил в его словах то, что хотел услышать. Левашов не собирался раздувать эту историю. Более того — он явно был заинтересован в том, чтобы она поскорее сошла на нет. Это было именно то, чего он и добивался. Мальчишка не представлял угрозы для их планов. По крайней мере, пока.

— Будем надеяться, что всё обойдётся, — сказал Оболенский, поднимая бокал.

— Будем надеяться, — повторил Левашов.

Разговор перешёл на другие темы, но каждый из них сохранил в памяти сказанное.

Левашов проводил Оболенского взглядом и задумался.

Ему было не по себе оттого, что Оболенский, хоть и в общих чертах, был осведомлён о побеге того самого человека, который затем напал на Коврова. Левашов не знал, насколько глубоко уходит осведомлённость бывшего военного, но сам факт, что слухи дошли до него, вызывал беспокойство. Одно дело — если бы это осталось в узком кругу сотрудников ИСБ. Другое — когда подобные истории начинают обсуждаться в светских гостиных.

Вот и графиня Воронцова словно между прочим, обронила несколько фраз, которые заставили его насторожиться. Она говорила о странных событиях в лаборатории в закрытой клинике для дворян, где проводились тесты крови. Левашов не уточнял, что именно она имела в виду, потому что и так было ясно, что графиня, как всегда, была осведомлена лучше, чем хотелось бы князю. Она упомянула, что в последнее время в городе участились слухи о неких покушениях и даже убийствах, связанных с высокопоставленными семьями. При этом она не называла имён, но Левашов понимал: речь шла о деле Грибова и о том, что произошло в доме Ковровых.

Графиня не спрашивала прямо, она просто сообщала факты и наблюдала за реакцией. Сегодня она явно дала ему понять, что информация о деле Ковровых уже начинала становиться достоянием общественности. И если он не примет мер, слухи только разрастутся.

Князь взвешивал варианты. С одной стороны, он понимал, что история с побегом из-под стражи — это не та информация, которую стоит распространять. С другой — если Оболенский уже знает об этом, Воронцова тоже знает, то рано или поздно об этом узнают и другие. А это могло подорвать доверие к его ведомству.

Поэтому он принял решение: нужно как можно скорее закрыть дело об убийстве лейтенанта ИСБ и снять все обвинения с Коврова — младшего. Это позволит снизить интерес к случившемуся и не дать слухам расползаться дальше.

Однако во всей этой истории его беспокоила позиция Бутурлина. Глава СВН наверняка захочет знать, почему следствие по убийству его сотрудника сворачивают. Левашов понимал, что Бутурлин не будет в восторге от такого решения. Но и оставлять всё как есть было нельзя. Он решил, что вызовет Петренко и поручит ему завершить дело, а сам переговорит с Бутурлиным, чтобы объяснить своё решение. Как отреагирует глава СВН — покажет время. Но выбора у него, в сущности, не было.

Глава 15

Князь Пётр Сергеевич Левашов и Дмитрий Петрович Бутурлин встретились в Малой гостиной Зимнего дворца — месте нейтральном и достаточно публичном, чтобы их разговор не выглядел тайным, но при этом позволяющем говорить без лишних ушей.

Оба ведомства, Имперская Служба Безопасности и Служба Высочайшего Надзора, давно и прочно соперничали между собой. Негласно, конечно. Цели и задачи у них были во многом схожими, а вот методы, порой слишком разными. Поэтому оба руководителя понимали: любое слово, сказанное друг другу, может быть использовано как оружие.

Бутурлин, как всегда, был сух и собран. Он не удивился, когда князь Левашов сам попросил о встрече. В их отношениях это случалось нечасто, но достаточно регулярно. Глава ИСБ иногда, чтобы не вызывать излишнего напряжения, обращался к СВН, когда речь заходила о делах, выходящих за рамки его компетенции.

Служба Высочайшего Надзора была старше, мощнее и обладала ресурсами, которых у ИСБ не было. Князь Левашов знал это и не стеснялся обращаться за помощью, когда ситуация требовала вмешательства на более высоком уровне. Однако Бутурлин не всегда соглашался. Он предпочитал, чтобы его ведомство не ввязывалось в чужие разборки, если это не касалось напрямую интересов его или возглавляемой им службы.

Но сейчас он был готов выслушать. Левашов начал разговор издалека. О погоде, о последних событиях при дворе, о том, как непросто стало поддерживать порядок в столице. Бутурлин слушал, вежливо кивал в нужных местах, иногда даже поддакивал, но ждал того главного, ради чего князь затеял этот разговор. И, наконец, услышал.

— Дмитрий Петрович, я слышал, у вас были некоторые сложности в последнее время. Потери среди сотрудников. Я понимаю, что это чувствительная тема, но я хотел бы заверить вас: мы приложим все усилия, чтобы расследование этих дел не создало дополнительных проблем для вашей службы.

Бутурлин чуть приподнял бровь. Он мгновенно оценил сказанное: Петр Сергеевич говорил осторожно, избегая прямых формулировок, но суть его слов была ясна. Князь не предлагал закрыть дело, но и не говорил, что будет его продолжать. Он просто обозначил направление, в котором готов двигаться, если Бутурлин не станет препятствовать. Это была не просьба и не предложение, а скорее зондаж — проверка реакции. Левашов хотел понять, насколько глубоко Бутурлин заинтересован в сохранении текущего хода расследования и готов ли он к тому, чтобы его свернули без лишнего шума.

Дмитрий Петрович мгновенно оценил тактику собеседника: Левашов не просил одобрения, он искал молчаливого согласия, которое позволило бы ему действовать без риска нарваться на недовольство СВН. Это был обычный ход для человека, привыкшего к кабинетным играм и весьма в них преуспевшем. Бутурлин знал: иногда несказанное говорит громче, чем слова.

- Я ценю ваше внимание к этому вопросу, — ответил Бутурлин, делая вид, что не понимает скрытого смысла. — Но я не вижу причин для беспокойства. У вас ведь следствие идёт своим чередом? Без происшествий?

— Разумеется, — легко согласился князь Левашов. Однако по тому как на долю секунды по лицу князя промелькнула тень, Бутурлин понял, что визави воспринял этот вопрос весьма болезненно.

- Или что-то не так? – Бутурлин решил чуть усилить нажим.

— Нет, что вы. Просто я подумал, что в ваших интересах может быть… как бы это сказать… более деликатное завершение этой истории. Чтобы она не привлекла лишнего внимания.

Бутурлин смотрел на него и думал. Левашов явно хотел свернуть дело, но боялся, что это будет воспринято как слабость или попытка скрыть следы. Он искал его одобрения, но не мог попросить об этом прямо. И Бутурлин решил, что это отличный шанс. Если Левашов готов закрыть дело, это избавит его от необходимости разбираться с последствиями, которые могли бы затронуть его собственную службу. Ему было выгодно, чтобы расследование прекратилось. Но он не мог показать этого.

— Пётр Сергеевич, я понимаю вашу озабоченность. Но я не вижу причин вмешиваться в ваши внутренние процедуры. Вы в своей епархии, как говорят в народе, сами решаете, как вести дела. Меня это не касается, — сказал он после паузы.

Князь кивнул. Он услышал то, что хотел. Бутурлин не будет возражать, если следствие свернут.

— Благодарю за понимание. Я ценю вашу позицию.

Они обменялись ещё несколькими ничего не значащими фразами и разошлись. Но каждый из них остаток дня думал о своём.

Дмитрий Петрович Бутурлин, сидя в кресле, удовлетворенно потер руки. Безусловно, Левашов дал ему то, что было нужно, — возможность, не привлекая внимания к своему ведомству, замять историю. Да еще так, что князь остался ему должен. Однозначно этот разговор можно записать себе в актив.

Но главное, что теперь Дмитрий Петрович мог спокойно разобраться в произошедшем, не опасаясь, что кто-то посторонний вмешается в его дела. Слишком много нитей сходилось в этой истории, слишком много имён всплывало в донесениях. И все они требовали осторожного обращения.

Единственное, что беспокоило Бутурлина, — судьба Коврова — младшего. Юноша, сам того не ведая, оказался в центре событий, которые могут уничтожить его.

Его отец уже заплатил за своё любопытство, пуст и профессиональное. И теперь сын рисковал пойти по тому же пути. Бутурлин не хотел, чтобы мальчик привлекал к себе внимание, становился мишенью для тех, кто искал или, наоборот, прятал концы.

Жаль, но в идеале он должен был исчезнуть любым способом. Если для этого потребуется повлиять на его жизнь, Бутурлин был готов пойти на такие меры. Даже если это будет означать, что Ковров-младший повторит путь отца. Не потому, что он желал ему зла, а потому, что считал это единственным способом сохранить порядок и то дело которому служил всю жизнь.

Князь Левашов тоже испытывал удовлетворение от разговора. Он получил то, что хотел, — молчаливое согласие Бутурлина.

Это означало, что дальше он может действовать без оглядки на СВН. По крайней мере, в этом деле. Тем не менее в глубине души этот разговор оставил неприятный осадок. Бутурлин не был тем человеком, который забывает услуги. В будущем он мог использовать этот разговор, чтобы получить ответную услугу. И какой она будет, одному богу известно. Однако слишком многое стояло на карте, чтобы рисковать из-за этих расследований.

В конце концов, он глава Имперской Службы Безопасности, и его задача — обеспечивать эту самую безопасность для Империи, для ее институтов, одним из которых была сама ИСБ.

***

Генерал Нестор Тимофеевич Петренко в последнее время пребывал в мрачном расположении духа. За несколько месяцев его ведомство увязло в делах, которые он поначалу считал перспективными.

Теми самыми, что могли бы стать ярким аккордом в его карьере. Однако всё пошло не так. Вместо чётких решений и громких успехов — сплошные тупики и неясности. От каждого дела за версту несло чем-то политическим, а то и вовсе загадочным. И почти каждое, так или иначе, упиралось в Службу Высочайшего Надзора. Генерал Петренко не любил это ведомство — слишком закрытое, слишком независимое, слишком неуязвимое.

Он поручил эти дела майору Смирнову, который считался одним из лучших его сотрудников. И тот провалился. Сначала не смог предотвратить побег опасного преступника, который, по слухам, исчез из камеры при обстоятельствах, не поддающихся логике.

Потом застопорилось расследование по убийству лейтенанта. А теперь ещё и эта история с нападением на сына Коврова. Она вообще грозила вылиться в нечто большее и неприятное. Валентин Смирнов был хорошим офицером, но даже он не мог справиться с тем, что само по себе не поддавалось контролю.

В общем, генерал Петренко сидел у себя в кабинете, перебирал бумаги и всем нутром ощущал, как его карьера буксует. Он готов был уже смириться с тем, что эти дела останутся незакрытыми, но тут его неожиданно вызвал к себе князь Левашов.

Глава Имперской Службы Безопасности принял его в своём рабочем кабинете — строгом, без излишеств, с высокими окнами и тяжёлыми шторами. Левашов смотрел на него спокойно, но Петренко знал: этот разговор будет непростым.

— Нестор Тимофеевич, — начал Левашов, жестом приглашая сесть, — я слышал, у вас возникли сложности с некоторыми делами.

— Есть небольшие трудности, — осторожно ответил Петренко, опускаясь на стул.

— Я понимаю, что это непросто. Но я считаю, что пора поставить точку в этих историях.

Петренко поднял взгляд. Левашов говорил спокойно, даже почти дружелюбно, но в его голосе чувствовалась сталь, которую невозможно было не заметить. Генерал понял, что это не предложение.

Генералу внезапно стало не хватать воздуха, он расстегнул крючки на вороте мундира.

— Что вы имеете в виду, ваше сиятельство? — переспросил он, хотя и так все было ясно.

— Я имею в виду, что эти дела не должны больше отнимать у вас время и ресурсы. Они зашли в тупик, и дальнейшее затягивание расследования может привести к нежелательным последствиям. Для всех. Вы же знаете, как иногда бывает: копнёшь глубже, а вылезет то, что лучше было оставить в покое, так как оно неопраданно затягивает следствие.

Петренко не перебивал. Он чувствовал, что Левашов не просит — он ставит перед фактом.

— Я понимаю, — сказал генерал. — Но некоторые из них… они слишком связаны с другими структурами.

— Я знаю. И я готов взять на себя ответственность за это решение. Нестор Тимофеевич: чем дольше эти дела остаются открытыми, тем больше внимания они привлекают. А внимание, как вы знаете, порождает вопросы. Вопросы — порождают расследования. А расследования… — он развёл руками, словно демонстрируя неизбежность, — могут привести к тому, что никто не хочет.

Петренко сидел молча, обдумывая сказанное. Князь редко говорил так прямо. Обычно он ограничивался полунамёками и недоговорённостями, оставляя подчинённым пространство для манёвра. Но сейчас он был предельно ясен. Левашов, который всегда требовал от него чётких результатов, вдруг предлагал прекратить дело. Это было неожиданно, и это настораживало.

— Если дела будут быстро доведены до логического конца, — продолжил Левашов, — я думаю, мы сможем найти способ отметить вашу работу. И работу майора Смирнова.

Петренко чуть приподнял бровь. Повышение? Это было больше, чем он ожидал. Но он не показывал эмоций.

— Я ценю ваше доверие, ваше сиятельство, — сказал он. — Но что делать с мальчиком? С сыном Коврова?

Левашов поморщился, словно вопрос был неприятным, и на мгновение задержал взгляд на генерале, и в этом взгляде читалось лёгкое раздражение.

— Мальчик? Какой мальчик? — переспросил он с лёгкой иронией.

Петренко понял и не стал уточнять.

— Придётся ускорить вынесение решений по этим делам.

— Разумеется, — согласился Левашов. — Но при этом решения должны быть правильными. Они должны быть обоснованными и не вызывать лишних подозрений. Вы же понимаете, о чём я. Если кто-то решит проверить, у него не должно быть причин сомневаться.

— Да, — кивнул Петренко. — я точно знаю, что в этих делах просматривается отсутствие состава преступления и невооруженным взглядом видна недостаточность улик.

— Вам виднее, — сказал Левашов. — Вы профессионал. Я знаю, что вы сможете довести эти дела очень аккуратно. Мы оба знаем, что эти дела не должны больше отнимать наше время.

Они обменялись ещё несколькими словами, но суть разговора была ясна: дела закрываются, мальчик исчезает, и никаких вопросов не остаётся. Петренко понял, что выбора у него нет.

Он не знал, что именно заставило Левашова принять такое решение, но даже был где-то благодарен ему. Теперь он мог спокойно закрыть дела, о которых уже не хотел вспоминать. И повышение — это было приятным бонусом. Правда, вопрос о мальчике остался открытым, но Левашов ясно дал понять, что его не существует. И Петренко был готов принять и это.

Он не любил проигрывать, но в этой ситуации надо было закрыть глаза на неудачи, если это означало сохранение карьерного роста и спокойствие. Правда, со спокойствием были проблемы, но не все всегда бывает гладко.

Петренко вышел из кабинета с тяжёлым сердцем и с чётким пониманием того, что делать дальше. В конце концов, Левашов был прав: иногда лучше вовремя остановиться, чем идти до конца и потерять всё.

Дела будут закрыты, карьера спасена, а мальчик — если он вообще существовал — не будет больше создавать проблем. Петренко даже позволил себе мысленно поблагодарить Смирнова за то, что тот, сам того не зная, помог завершить это дело.

***

После визита в госпиталь я вернулся домой и некоторое время сидел в своей комнате, перебирая в голове события дня. Разговор с Гофманом оставил странное чувство. Он говорил вежливо, даже благодарно, но за его словами сквозила осторожность человека, который привык взвешивать каждое слово. Я не был уверен, что ему нужна моя помощь — скорее, он хотел, чтобы я думал, будто нужна.

Я подошёл к окну, чтобы проветрить комнату, и увидел, что на улице что-то происходит. Сначала к нашему дому подъехал чёрный экипаж. Он остановился напротив калитки, и из него вышли несколько человек. Все в штатском, но держались они так, как держатся люди, привыкшие к форме. Движения быстрые, но без суеты — они явно знали, куда идут.

Один из них, тот, что стоял чуть впереди, обернулся к остальным и что-то сказал. Слов я, конечно, не услышал. Он махнул рукой в сторону моего дома, и все трое направились к калитке.

В сумерках я не мог разглядеть лица, но мне показалось, что среди них был Валентин Иванович Смирнов. Знакомая фигура, походка, которую я запомнил ещё по нашему первому разговору. Но я не был уверен — света было мало, и они двигались быстро.

Я уже хотел отойти от окна, чтобы спуститься, как услышал скрип тормозов. Выглянув в окно, увидел, как дорогу идущим ко мне преградила другая машина. Она вылетела из-за поворота резко, с визгом шин, и остановилась прямо перед этой группой. Из машины также быстро вышли трое. Они не выглядели как случайные прохожие. В каждом движении читалась уверенность людей, которые не привыкли ждать или уступать.

Между двумя группами завязалась короткая потасовка. Я видел, как один из них схватил другого за плечо и что-то сказал, но слов опять не было слышно. Потом второй резко вырвался и толкнул первого. Движения были резкими, но не было криков. Всё происходило в почти полной тишине. Это выглядело не как уличная драка, а скорее, как разборка между теми, кто привык решать вопросы без лишнего шума.

Я стоял у окна, не зная, что делать. Выйти? Остаться? Позвать полицию? Хорошо, что мать была в другой комнате и, скорее всего, ничего не слышала. Я решил пока не вмешиваться и просто наблюдать.

Через минуту трое из второй группы показали какие-то удостоверения первым. Я не видел, что это были за удостоверения — корочки быстро мелькнули в темноте. Естественно, я не успел разглядеть ни герба, ни тем более подписи. Но те, кто приехал на первой машине, сразу остановились. Один из них сделал шаг назад, другой поднял руки, показывая, что не намерен продолжать. Они переглянулись, и, судя по их движениям, приняли решение не спорить. Через несколько секунд первая группа развернулась и направилась обратно к своей машине. Вторая группа двинулась к моему дому.

Я отошёл от окна, понимая, что сейчас они позвонят в дверь. Кто они я не знал, но был уверен, что их появление не случайно. Через минуту раздался звонок в дверь. Я открыл.

На пороге стояли трое — те самые, что приехали на второй машине. Они были одеты в тёмное, без форменных знаков, но держались так, будто привыкли, чтобы их слушались без лишних вопросов. Один из них, тот, что стоял чуть впереди, широко улыбнулся, но улыбка не коснулась глаз. Они не представились. Вместо приветствия последовал короткий вопрос:

— Владимир Александрович? Пройдите, пожалуйста, с нами.

Я перевёл взгляд на улицу. Первая группа уже уезжала. Смирнова среди них не было — или я его просто не узнал. Я посмотрел на троих, стоящих передо мной. Они ждали. Улыбка того, кто стоял впереди, не предвещала ничего хорошего.

Хотя я не понимал, что им нужно, но догадывался, что отказываться, наверное, было бы и глупо, они всё равно не ушли бы. Но уж очень мне не понравилась эта улыбка.