Центр мира

Глава 1

Был далёкий мир, где люди правили людьми. И был далёкий мир разделен на два сословия: на тех, кого уважают и кто имеет власть и на тех, кто живёт в гетто. Какая рисуется картина мира? Одни жируют, пока другие умирают на войне, убивая таких же заложников системы? Одни имеют всё: золото, платину, драгоценности и прочие ресурсы, включая людские, — а другие — ничего: ни добротного крова, куда можно возвратиться после рабства в шахте за гроши, несмотря на то, что экономика мира и технологии процветают? Да… Но! На деле же и первые и вторые примерно равны. Примерно, потому что уважаемые имеют выход на политическую арену, а у геттоживущих есть более чем прекрасное образование и право голоса, собственно, избирать этих самых уважаемых (не в кавычках, ведь они и правда заслуживают уважение, создавая благоприятные условия для жизни).

Но что все о мире да о мире? Давайте обратимся к моей личности! Я — самый прекрасный цветочек моих родителе, у которых, помимо идеальнейшей меня, есть ещё два самых очаровательных цветочка-близнеца, мои младшие братья. И нет, это не сарказм, как можно было подумать, ха-ха.

Сейчас я сижу в школе и пишу это в личный дневник, помогающий мне упорядочить мысли. Как по полочкам.

Сегодня мой день рождения, сегодня мне исполняется ровно девятнадцать лет со дня моего вылезания из утробы и первого крика. Это так волнительно…

Вот закричал звонок и я, заранее собрав вещи, выбежала из класса, крича: «До встречи!» Я спешила, потому что именно сегодня решается моя судьба: стану я процветать в нашем прекрасном городе или… А в прочем не важно, результат и так известен: я стану прекрасным учёным.

Я уже давно, ещё с самого детского садика, тянулась к новым знаниям: то незаметно посмотрю телевизор, то в тайне запишусь в детскую библиотеку (кстати, мои родители только в мое четырнадцатилетие узнали, что я уже вписана в списки читателей, когда на именины хотели подарить читательский билет… Им тогда пришлось срочно придумывать другой подарок, м-да…)

Ой, немного забыла представиться. Итак… Играют фанфары… Мое имя — Ута. Нет, не утка. Ута. Просто Ута.

И сейчас я бегу на автобус. Оп-ля! Запрыгнула в почти ушедший транспорт.

Давайте я расскажу вам немного о мире? Так… С чего бы начать, хм… Этот мир плоский. Нет, не Земля, а именно весь мир. И нет, мы не живём в одномерном или двухмерном измерении и не находимся на краю вселенной (хотя в последнем я не очень уверена).

Вдали замаячило приземистое здание, где мне, как и всем детям (у нас совершеннолетними признаются только люди, закончившие школу, то есть имеющие базовые навыки жизни в современном мире. И это не привязано к возрасту, ведь глупым можно быть и в сто двадцать лет) предстоит сдать тест на это самое совершеннолетие.

Идя по коридорам, я разглядывала одинаковые, как под копирку, матово-прозрачные двери. Найдя нужную, обозначенную номером 104, зашла в светлый большой кабинет. Все уже сидели на местах. И я, взяв свой тест, отправилась туда же.

Я решала задания, писала теорию, когда вспомнился случай: Однажды в классе порядком пожилой учитель старой закалки заставил переделать домашнее задание, потому что ему, якобы, не понравился мой почерк. И да, пришлось переделать задание. Но я была бы не я, если бы его математические уравнения я не написала бы клинописью. Благо, там были очень маленькие величины под корнями.

Результаты теста, что интересно (особенно как они проверяют их), сообщат конкретному человеку через час после того, как этот самый конкретный человек закончит писать.

Так же произошло и со мной. Я подошла в нужный кабинет и… Черт!.. По результатам я не могу быть здесь… То есть…

Это сложно объяснить, но можно сказать так: ты или становишься официально взрослым, или остаёшься ребенком, или… При определенном решении этого теста может выпасть результат, что ты подходишь под категорию «избранных». И тебе придется распрощаться со спокойной жизнью и останется только ехать в неизведанный край в необжитое место, где нужно его будет заселять. То бишь ты становишься первооткрывателем новых земель.

Как бы это почётно не звучало, оттуда не возвращаются. Не знаю почему. И, хоть меня туда страсть как тянуло, я боялась, как младенец грозы, что не смогу помогать своему краю двигаться вперёд, развиваться. Но…

Ладно, дьявол бы вас побрал. Ладно! Я поеду туда и буду строить всё с нуля. А когда построю собственную цивилизацию, я стану супер-пупер президентом, которым будут восхищаться за то, что он превзошел по прогрессу отчую родину.

Сейчас мне необходимо посетить ещё один кабинет этого дьявольского здания, чтобы получить метку-пропуск для свободного пересечения границы цивилизации с абсолютно диким миром, где ещё бегают мамонты.

Спустя ещё один час я сидела на автобусе, двигающимся в направлении моего дома. Сидя на заднем сидении, разглядывала свежую татуировку, залеченную какой-то реально таинственной мазью. На левой руке, на тыльной стороне ладони, красовался небольшой, примерно три на три сантиметра, тонкий круг с тонким силуэтом посоха.

Насколько мне известно, посох значит, что человек в потенциале станет магом (даже несмотря на то, что у нас, как бы, сказать… Магии вроде как бы нет?); кинжал — шпион; секира — воин; шар — целитель.

Приехав, пулей залетела на последний этаж пятиэтажки. Мне не терпелось рассказать маме, что я стала избранной, что буду распространять людскую цивилизацию по всему нашему миру, по всем диким землям.

И я была права — она, осев, обняла меня, плача. Это радостная новость… Мне оставалось просто быть рядом в последние наши дни вместе, легонько улыбалась, поглаживая ее по голове. Да, я справлюсь. Я создам достойный уровень жизни в ранее необитаемых землях, привлеку туда инвестиции и первых учёных, мировых лидеров областей экономики, урбанистики, медицины…

И вот, настало утро первого дня следующей недели. Сегодня я отправлюсь в далёкий неродной край.

По будильнику бодро встала рано — предстояло собраться. Взяв старый из добротных материалов рюкзак, сложила туда вещи первой необходимости, включая комплект простой одежды, состоящий из портянок, ведь носки быстро порвутся, легких кофты и штанов и спортивные удобные кроссовки, ещё положила кремень, компас, немного долго хранящейся еды, типа батончиков, и пара бутылок воды (мне же обезвоживание не нужно?), бинты и обезболивающие, складной нож. Я, как и каждый, кто ехал туда, не знала что меня ждёт: буду ли на грани выживани или, наоборот, люди смогли прижиться и успели создать некоторое подобие цивилизации и выжить, развив край, будет гораздо проще.

Сейчас за окном стояла едва прохладная ранняя весна, голубое небо покрывали не тучи, а снующие туда сюда мелкие птицы, прилетевшие с южной стороны. Сейчас можно было смело носить шорты и не обморозиться, хотя комфортнее было надеть поверх них полушубок или утеплённые пальто.

Рассчитывая на скорое потепление и близящееся лето, я надела специально купленную для похода одежду: непромокаемый плащ, лёгкий вязаный свитер, вдвойне непромокаемые, но дышащие берцы, штаны с кучей карманов и темно-бордовый шарф.

Поскольку так вышло, что я, как многие получившие метку, жила совсем недалеко от отправной точки, то пошла на автобусную станцию лишь в двенадцатом часу. И спустя пять мину от закрывающего дверь щелчка и теплого прощания с мамой, была уже около нашего автобуса: новенького с белыми боками и тонированными окнами. Сердце неистово билось в груди. Дыхание было сбивчиво, а живот крутило. Я нервничала. Думала, что это чувство прошло, когда я окончательно попрощалась с мамой, но…

И, почти зайдя в автобус, резко развернулась назад, бросая рюкзак Толе, с которым познакомилась пятью минутами ранее, он должен будет занести мои вещи в транспорт, выбрав место. Я бежала к моему единственному родителю — маме. Я думала, что переросла детское нежелание уходить, но нет.

Но… Стоя у нашего дома, я осознала почему мама плакала: дом был пуст. Не просто одна наша квартира, а абсолютно все. Будто бы никто никогда здесь не жил, только бросил вещи, расставил мебель и ушел навсегда. Почему?

Дьявол! Мысль прошила голову: только люди из гетто проходят этот тест на «взрослость»; только мы получаем эти метки. Почему? Да просто потому, что мы — жертва диким землям. Это все одно большое жертвоприношение, потому-то и пропали все жители этого дома, ведь они больше не нужны. Вновь стоя у автобуса, заходя в него, я думала, что дикие земли от того и дикие, что они запросто поглотят человечество и глазом не моргнув. А мы их задабриваем, посылая обеденных пассивным избирательным правом.

Неужели на этом и кончится моя жизнь? В окне мелькали лес и трасса.

— Пришло время и вас отправили из переферии, где живёт человечество, — я насторожила слух: впервые слышу, чтобы наше место жительства, центр мира, называли переферией. Разве переферия — это не дикие земли? — ближе к центру, — погодите, вы хотите сказать, что я ошиблась и что мой дом оказался пустым просто потому что люди не знавшие жизни в гетто не хотят говорить о том нам, что на самом деле ждёт всех «ближе к центру»? Хотя…

Я хмыкнула. Звучит тоже логично. «Мы отправим вас ближе к центру мира, чтобы вы что-то. А вашу семью мы «переселим», ведь нам неудобно говорить о ожидаемых вас событиях. Ведь нас точно сочтут безумцами, говорящими, что мы живём на периферии, а не в центре мира. Так что держитесь тут, всего хорошего вам.»

Получается, откровенно говоря, запутанно и странно. Но ладно, строить теории ещё рано. Вначале нужно доехать до «перевала».

Мы остановились в придорожном отеле спустя несколько долгих и монотонных часов езды и объяснения, что «мы рады вас, избранных, приветствовать, ведь вы стали настоящими счастливцами, которые отправятся ближе к центру мира, чтобы человечество, то далёкое за перевалом, могло жить бок о бок с духами». И хотя я так и не поняла при чем тут вымышленные сказки о духах, я была рада размять ноги, а в самом ближайшем будущем спать не в позе эмбриона в автобусе, а на хоть какой-то кровати.

Теперь мы всем составом в тридцать человек стояли у стойки регистрации, где нас должны были заселить на ночь в комнаты.

А теперь, то есть спустя ещё час, мы, разделившись по четыре человека (очевидно потому что в одной комнате стабильно по четыре кровати) стояли каждый в своей на одну ночь комнатке. Откровенно если, коморки (уж точно не комнаты) были мелкими и затхлыми. Да как администрация вообще допустила такой порядок вещей?! Я очень-очень зла.

Но ладно. Я зашла в на удивление чистый туалет. Догадаетесь зачем? Нет. Просто припудрить носик. Но спустя пять минут я услышала очень мотивирующую фразу:

— Если ты не выйдешь прямо сейчас, то пропустишь ужин!

Я же, не пальцем, а сразу всей рукой деланная, крикнула в ответ:

— Да не буду я спать здесь, тут и так воняет! — орала я, любимая всеми Ута, наматывая бумагу на руку.

Как оказалось, у дверей безразлично стояла наша сопровождающая с кучей злобно смотрящих на меня взрослых. То есть просто избранных, мы же по результатам теста теперь не дети и не взрослые. Назрел вопрос: кто я?

Поднимаясь по лестнице, нам рассказывали о гигантских насекомых, живущих здесь. Неизвестно насколько гигантских, но явно больше обычных клопиков. Когда… Официально заявляю, что я, Ута, в здравом уме и твердой памяти испугалась какого-то искусственного кузнечика размером с мою голову. Так вот, я, увидев большого кузнечика (точно более сорока сантиметров) на стене и позвала парня, соседа в автобусе Толю, и показала это чудо ему. И да, вначале он вовсе ничего не заметил (как? Он что, слепой?). Но когда он разглядел зеленое чудовище на стене из растений, Толю передёрнуло, ахах.

Рано утром мы снова сидели в душном автобусе. Некоторые, большинство, пело какую-то популярную песню группы «Розовый диванчик», а кто-то, меньшинство, состоящее из меня и моего нового друга Толи, играли в города. Я ю, к сожалению, отчаянно проигрывала.

Но, вот, мы уже подъезжаем к перевалочному пункту. Или просто огромнейшей каменной стене с мизерной дверцей-проходом во внешний мир. Нам сказали разделиться на группы по четверо. Я оказалась среди… — сказала бы, если бы свободных людей осталось больше, чем один. Хотя… Я оказалась в компании То ли.

Так все и вышли из автобуса с огромными рюкзаками, а некоторые даже с чемоданами. Что ж, Пора начинать комплексовать.

Они приехали и все закрутилось в суете. По итогу которой мы с Толей выбрал из дорог, идущих от самых ворот стены, путь души.

Брали, кстати, по принципу «от меньшего зла». Среди всех были пути: сражений, войны, дипломатии, мира, разума и души. Толя выбрал путь души, обосновав это тем, что от этого зависит наше выживание и сила, соответственно: всегда будет кто-то сильнее, война поглотит тебя и тебя убьют, всегда будут идущие по пути сражения, твоей мягкостью будут пользоваться, есть непостижимые вещи, ты будешь импульсивен и наломаешь дров. Его прельщало ломать дрова. И первым поленом оказалась я, ибо согласилась.

С самого начала следованию пути души меня не покидало чувство неправильности. Будто что-то не так.

И было задуматься почему. Нас окружали коричневые высокие отвесные скалы, а впереди, удаляясь, как только мы постепенно подходили ближе, маячила, как свет в конце тоннеля, широкая, разливистая река насыщенного синего цвета. Но в какой-то момент мы остановились: чувство неправильности орало внутри громофоном.

И, снова взглянув на ни чуть не приблизившуюся воду, я тихо сказала:

- Мы слишком маленькие, это неправда - мы идём вперёд, но на самом деле вниз. Значит, нам нужно наверх.

- Так давай поднимемся, - также тихо ответил Толя.

Но стоило нам развернуться для старта назад, как и меня и его выбросило вверх. Мы оказались высоко в небе, но падать не спешили, потому что какая-то неведомая сила расстилалась стеклянная окном-потолком в то место, откуда нас выбросило.

Теперь в душе было благоговейное ощущение умиротворения, будто сейчас все хорошо, так, как и должно быть. Будто я на своем месте, или давно покинутом отчем доме.

Недалеко кто-то глухо засмеялся.

- Вы пришли из периферии? Вы, ха-ха, глупые люди! - в мгновение перешёл на крик темнокожий великан в оттеняющей его жёлтой, как пыльца, одежде.

- Толя, бежим! - в мгновение сообразила я и рванула в противоположную от великана сторону.

Но тот продолжил стоять, точно также глухо посмеиваясь. И совсем скоро я поняла почему: Толя, мой друг Малтоляин, остался сидеть на месте, даже не шелохнувшись от шока. Дьявол.

Быстро развернувшись, почти упав от инерции, я встала между Малтоляином и черным громилой в жёлтых штанах и рваной кофте. И вовремя: гигант занёс кулак для удара и под пронзительный вопль Толи выбил из меня весь воздух, откинув на добрые десять метров.

Пока я крючилась в позе эмбриона, молясь за целостность друга, Толя очнулся и хотел уже убегать, как его череп с ужасающей силой сдавил явно недобрых намерений незнакомец. Послышался предсмертный крик. По шее моего друга потекла кровь, а тело перестало трепыхаться. Я зажмурилась.

Повеял соленый бриз. Стоп! Бриз? Здесь же нет моря? Дьявол, о чем я думю! Нужно скорее вставать и спасать Малтоляина, пока не поздно! Но тело... Я даже вдохнуть или выдохнуть нормально не могу.

Эй, эй, эй, куда это смотрит черный гигант? Внезапно, как и все происходящее, он бросился в противоположную сторону от того, откуда дул бриз. Чего он так испугался?

Черт, кто-то идёт. Судя по шагам, это женщина или лёгкий парень. Но тот гигант же точно сильнее, так почему он сбежал? Хоть бы разделить глаза и взглянуть. Шаги прекратились рядом с Толей.

- Эй! - но из груди не вырвалось и кряка, только больное шипение.

И я увидела почему тот здоровяк сбежал: очень смуглая девушка с желтыми, как одежда того незнакомца, волосами держала в водяном коконе Толю. Готова поклясться, что вода соленая, ведь пахнет она как раз так. И... Она... Она просто вдохнула кокон с Толей через рот, выпивая, будто это был обычный воздух! Да что это за мир такой?! Куда я попала?

Теперь смуглянка шла ко мне. Так, дыхание вроде выравнялось, но бежать я точно не смогу, не пока в теле отдает болью от того удара. Она потянула ко мне руку, видимо чтобы сделать такой же кокон, как у Толи. Нет!

Я ударила ее по руке, отмахиваясь. Легкие снова сковал прислютуп.

- Не стоит, - нежно сказала она, - я забираю лишь мертвых.

Мертвых? Что она имеет ввиду? Дьявол... Я теряю сознание.

Но вскоре (на самом деле я без малейшего представления сколько пролежала так) я вздрогнула. Боль, что удивительно, полностью прошла. Но вставать я не спешила. Раскинувшись звездой, я слушала. Где-то вдали кричал ворон, бегали, топали звери. Ни намека на людей. Людей... Люди так не умеют. Здесь и правда есть магия. Так вот что имелось ввиду, когда давали мне метку. Но почему я тогда ничего не чувствую, даже сейчас, обращаясь то к себе, то во вне? Надо вставать.

Я до сих пор лежала на прозрачном потолке, похожем на одно большое окно. Встав, передо мной предстала картина: вдали лес, близко лес, напротив какая-то непонятная статуя, снова близко лес и далеко лес. Статуя? Я направилась к статуе, как раз по пути, ибо позади - ещё больше прозрачного "окна" вниз.

Вблизи это оказался какой-то высокий парень с длинными голубыми волосами и точно такого же цвета глазами. Он как будто тянулся к чему-то, или хотел что-то предотвратить. По крайней мере поза была именно такая: сильно наклоненная, открыт рот и широко распахнуты глаза. Он был как зверь. И говоря "как зверь", я об этом же и говорю. У него, помимо странной позы, были голубые прижатые к голове уши с темно-зеленой меховой каемкой и такой же длиннющий хвост, изящно запечатленный. Я коснулась его вытянутой руки. И сразу поняла почему в незнакомом месте нельзя ничего трогать: окружавший его поозрачный бледно-голубой лёд треснул. Я хотела бежать, но парень буквально сшиб меня, мягко валя на землю.

Я зажмурилась от страха за свою жизнь, но ощущая, что он меня не убивает, но и не отпускает, открыла глаза. Он, замерев, пристально смотрел на меня, изучая. Как только я попыталась что-то сказать, тот мгновенно закрыл мне рот рукой. Опасно приблизившись, зашипел:

- Первым должен начать говорить тот, кого спасли, - и, угрожающе проведя к уху и ткнув в него, продолжил: - а тот, кто спас должен внимательно слушать.

Я кивнула. И в момент он из положения лёжа поставил нас на ноги, но по прежнему не отпуская меня.

- Я Гримм. И я обязан тебе свободой и, следовательно, жизнью, - четко произносил некот, пристально смотря мне в глаза. - И я тебе отплачу сполна. Кто ты?

Видимо, сейчас я должна была представиться.

- Я Ута, - кратко сказала я.

Но Гримм продолжал молчать, будто для продолжения. Дьявол, я ж не знаю ни одного правила этого мира: ни этикета, ни их... Кодекса чести?

Пришлось импровизировать, основываясь на его словах: - И я спасла тебя. Я принимаю... Твою... Твое... Обещание, - неуверенно закончила я, плавясь под его твердым взглядом.

- Я дал тебе клятву.

- Я принимаю твою клятву, - быстро исправилась я, ещё сильнее пугаясь. Ё-маё, теперь мне точно конец...

- Ты не из этих мест? - неожиданно перейдя на более дружелюбный, хотя и агрессивный тон, поинтересовался Гримм.

Я лишь кивнула, не сводя с него глаз, пока он озирался по сторонам, явно принюхиваясь к чему-то.

Резко опустил свою когтистую руку мне на голову, поглаживая. Я сжалась. Боже, лишь бы не убил, а то... Толя... Я погрустнела. Видимо, он это заметил, потому что я никому иначе не объясню то, зачем он крепко прижал меня к себе.

- У меня тоже умер друг, - выдохнул Гримм, - но это не значит, что он мертв. Потому что они будут жить, пока мы помним о них.

Я кивнула ему в грудь.

- А теперь скажи, откуда ты? - не знаю почему, но его очень интересовал этот вопрос.

- Я от туда, - выходя из его объятий, указала вниз за стекло. Сильно удивился и, проворчав что-то о том, что снова появился путь души, Гримм резко положил руки на голову, закрывая глаза, уши и большую часть головы.

Внезапно перед глазами проносились яркие образы из, очевидно, его памяти, в которых мелькал он сам и много-много леса и его собственных мыслей: от того где найти пропитание, до настоящей философии. Дух. Он был и есть дух. Насколько я поняла, он - дух-покровитель кошачьих. И все воспоминания шли от его рождения в этом мире вплоть до момента, когда он сражался здесь с той смуглой женщиной и проиграл ей. Закончились воспоминания на моменте, когда я упала без сознания, а он, сказав, что вернётся ко мне, когда то будет нужно, ушел, оставив мне свои воспоминания и умения.

Я очнулась сразу же, как только кончились воспоминания. Нужно вернуться, чтобы рассказать о мире другим девятнадцатилетним пацанам и девчонкам как здесь выжить! Но стоило мне развернуться, как я впечаталась в прозрачную стену, больно ударившись лбом. Дьявол!

Ладно, хорошо. Не хотите, чтобы я помогала им, хорошо, я не буду помогать им. Я побежала вдоль стены, но ей не было ни конца ни края. Дьявол! Я же никак не смогу мюим помочь... Точно! Если я найду деревню, я могу взять у них бумаги и угля, чтобы написать и предупредить... Нет. Все же мне придется оставить их и надеятся, что им встретится какая-нибудь такая же статуя-сюрприз. И я ушла. В прочем, скиталась в поиске узкой реченки, способной вывести меня к ближайшей деревни, недолго. Вблизи замаячил источник. И я по-кошачья побежала к нему.

Но почти выйдя к нему, завопило шестое чувство. И оно оказалось право: там кто-то был. Если точнее, то три человека, танцующих вокруг старого, как тысячелетнее дерево, хотя м и с виду молодого, четвертого человека. Я спряталась за деревом. Если верить, а не верить причин у меня нет, памяти Гримма, то эти люди были друидами, проводниками между людьми и духами. Но что они делают? Гримм никогда не видел их обряды, только результат, хотя и многое знал о их проведении. Итак, если я правильно понимаю, это жертвоприношение. Но почему они приносят в жертву духам друида? Думай, Ута, думай.

Они пели песни, горели высокие костры и друиды вели по реке покрытого тканями человека. Встав на середину реки, они начали обматывать старого мужчину длинными шлейфами белой расписанной ткани. А когда окончательно обмотали, тот выглядел, как мумия. И под усилившиеся крики песен стал медленно опускаться под воду. Все в один голос закричали: "И вот, уходит один из нас, друидов, да направят духи к нам преемника его".

Друиды расстроились туманным миражом, а я из их слов поняла, что мне срочно надо бежать. Потому что если не сбегу, то меня...

- Да здравствует преемник нашего скромного дела, преемник ушедшего собрата, - мелодично пробасил бородатый друид и коснулся моего лба.

Глава 2

«Надо бежать!» — кричала мысль в голове. «Надо спать!» — перекрикивало тело. «Где я?» — задавало вопрос сознание.

Тело было словно свинцом налитое, конечности удобно лежали на мягком матрасе, набитом соломой. Голова равномерно гудела от вопящей мысли о побеге. Но разумом понимала, что меня как минимум сразу не убьют. Последнее, что помнилось, это то, как к голове один из растворившихся в тумане друидов оказался позади и усыпил меня. А дальше… Точно могу сказать только, что нахожусь в теплой темной комнате. В царящем полумраке в глазах будто песок насыпан, а открывая, они сразу закрываются.

Скрипнула дверь. Во свете дня появился мужчина лет сорока в одежде точно приличней деревенской и с коричнево-седой бородой. Он распахнул затворенное прежде окно, и свет упал на темный деревянный пол. Он что-то сказал себе под нос, не расслышала. Но в этом слове точно присутствовало то ли «кат», то ли «ход» — не разобрать. Осталось только прикрыть глаза и отвернуться к стене. Но бородатый друид не собирался уходить: он взял табурет из светлой древесины и сел напротив кровати.

Будучи на грани между обратно в сон и проснуться и петь, слышала его внезапно лёгкую, как трель соловья, речь. Он говорил, что попала не на жертвоприношение, а на проводы жизни. Он понял о чём это по выражению лица и потому и решил разъяснить. Ещё он сказал, что «согласно вековым, традициям тот, кто увидит проводы друида, или тот, кто будет избран провожавшими, станет следующим друидом, если духи не будут против». Что ж… Это неплохая перспектива — идти-то некуда, разве что торговать бог весть чем.

Кажется, он говорил ещё что-то о моем слабом к духовной магии теле или наоборот? Не знаю, провалилась в сон.

Который прервался утром под мысль, что на моей родине мне лгали. Нет, нам всем лгали, что мы просто так получим место в жизни. Просто так, чуток толкнув машину пальцем, у нас будет все, что пожелаем, но они лгали. И теперь это отчётливо ясно: нас разделили на власть имущих и тех, кто якобы их как-то избирает и на что-то влияет. На деле же нас ещё до рождения загнали в в загон, откуда выхода два: сразу умереть в чужом краю или родить/зачать тех, кто вместо родителей пойдет ценой своей жизни задабривать обитателей диких земель. Всля жизнь, все девятнадцать лет — ложь. Это ложно, потому что это мы в меньшинстве, это на нас всем плевать. И отправляем мы образованных, смелых, буквально взрослых уже не детей куда-то там просто ради того, чтобы о нас помнили, чтобы наш закуток не обделяло мироздание духовной энергией. Потому что эта самая энергия может куда-то просочиться, только если это где-то создаёт волны не своим присутствием, но контактом с эпицентром, концентрацией энергии.

И дала себе обет, что буду верить и доверять только себе, что никому более не будет позволено спать меня; буду поступать так, как считаю нужным.

В лачугу снова пришел усвоивший меня друид. Он, пожелав доброго дня и услышав ответное «доброе утро», сказал, что привели меня в деревню на двести человек, где он один и живёт. Собственно, в доме, где сейчас спалось мне. А один, потому что двое других приходили из соседних деревень. Таких же небольших…

А дальше пошло самое интересное: он начал доставать травы для обряда очищения души и сознания, чтобы можно было начать новую жизнь в качестве преемника друида. Вообще, не обязательно в качестве кого-то, таким образом можно просто начать новую жизнь.

Закрыв окно и дверь, в образовавшейся темноте он зажег и потушил сухие травы, чтобы от них шел густой дым, и зашелся в низком горловом пении. Дым и голос всё больше распространялись по небольшому теперь темному дому. Он пел на прекрасном языке, который я знала благодаря памяти Гримма. Звуки вводили в транс, а колоритный запах трав затуманивал сознание. В какой-то момент и вовсе потеряла счёт времени, просто наслаждаясь происходящим. Он пел о духах и о людях. Он давал клятву учить меня своему мастерству, быть рядом и помогать, пока сама не стану знающей, как он. Но пока находилась в сознании, пусть и неточно трезвом, мне мерещились в темноте картины рождения здесь духов и прихода в этот мир человека, создаваемые бело-серым дымом, похожим на смог.

Когда заснула не помнила вовсе, но отчётливо и ясно осознала свое пробуждение. Голова лежала на коленях этого друида, он тихо положил руки на плечо и макушку, продолжая свою заунывную песнь. Сейчас в доме было светло и свежо.

Потирая глаза, встала, на душе было легко, будто мне снова не было и года от рождения. Друид замолчал.

— Лёгкость и безмятежность, — первое, что ушло с языка и достигло его ушей спустя продолжительное молчание.

— Ты вступила в новую жизнь, — он был прав: больше не было мыслей о лжи теперь неродного края и все, что было важно ещё утром стало малозначимым. Отныне меня более ничего не волновало. — Ты должна отринуть и забыть все, что было до этого дня и принять новое имя.

— Но какое? — склонив голову, вглядываясь и улавливая все оттенки эмоций на его теплом лице.

— Лишь небо, лишь солнце и духи в праве давать имена рождённым второй раз. Тем, кто более не связан с прошлой жизнью, — мудро заключил он. — Ступай в лес.

И теперь путь лежал по реке, текущей не так далеко мимо деревни, в лес, где был конец моей жизни.

Под ногами склонялись к земле сочные зелёные травы, шелестели под ветром кроны берёз, а в небе стаей кружили пышноперые птицы. И всё говорило: «Духи ждут тебя». До того самого места реки, где были проводы жизни, оставалось всего ничего, но мне нужно было не в центр источника, а под широкую раскидистую крону лиственницы, куда и направилась.

Облокотившись о крепкий ствол стоял дух. Дух-покровитель кошачьих. С, как и прежде, длинными ушами, покрытыми синими мехом, у края превращающиеся в темно-зеленые полу кисточки. Он ждал меня. Но не за считанные метры, пока не дойду до него, Гримм направился ко мне.

Стоя рядом, смотря ему в глаза, видела ласковый ответ.

— Ты начала новую жизнь, и я, дух, должен наречь тебя вечным именем твоим, — понимающе сказал он, будто прочтя мои мысли. — Зачем ты пришла, — все равно, зная ответ, вопросил он.

— Вступив в новую жизнь, отринула и забыла всё, что было до этого дня, должна принять новое имя, — он слегка мотнул головой, явно прогоняя настигшие не вовремя мысли.

Он склонился над моим ухом, беря когтистыми лапами за мои плечи, шептал в момент таинства, чтобы никто не слышал: — Отныне и навсегда твое имя Этта.

— Отныне и навсегда я — Этта, — с благоговением я приняла свои новые имя и жизнь.

Но стоило мне открыть глаза, как и тень, и силуэт Гримма растаяли, словно свинцовые тучи по весеннему ветру.

Я не только свое имя узнала, но и о силе власти духов: чем ближе к центру мира, тем сильнее власть духов и тем слабее власть человека, живущего на перефирии. Гримм не мог дать мне имя, пока я не окажусь ещё ближе, где он всевластен и где я старая совсем незначительна.

Друид держал обещание и обучил меня медицине, травничеству, разучил со мной как читать звёзды и как говорить с духами. Он, этот вечно хмурый, но забавный друид научил меня законам мира духов. Я знала всё, но позабыла, отринув старую и приняв новую жизни. Много воды с того дня утекло. Сейчас мне, моим душе и сознанию, три года. Прошедших ни одним днём не свободным. И завтра я стану одной из таких как он. И он исполнит свою клятву.

А Гримм ни разу не приходил с момента моего наречения… Но это вполне нормально. Да и я новая не знаю почему он должен приходить. Потому и не должен.

Сегодня я стояла посреди поля, увенчанного маковками, в белом платье с красной вышивкой. Вокруг были трое бородатых друидов. Он пели горластую глухую песнь, раскуривали пучки трав и поливая меня брызжущей на ветру заговоренной родниковой водой. Ритуал подходил к концу, ветер резкими порывами завывал, издали за нами наблюдали благословляли десятки прозрачных глаз духов.

Мой учитель взял плетёный из перьев и пуха сов капюшон. Занёс над головой и замер не в силах более двинуться. Из лесу бежала голубая тень. Она стремительно приблизилась и одним точным ударом выбила капюшон из рук, который так и не коснулся головы. Тверь встала перед моими перед моими глазами, загораживая солнце.

Гримм прошел ко мне и, грубо схватив за лицо, касаясь когтями кожи, но не царапая, зашипел: — Для этого ты меня спасала, чтобы стать моим голосом?! Я хочу видеть тебя равной себе или вовсе превосходящей. Мне плевать, что это было в твоей забытой жизни, но я помню. И я, спустя хоть сотни твоих реинкарнаций, буду помнить.

Друиды что-то начали тихо напевать, но стоило Гримму взглянуть на каждого, как он замолкли. А он, наоборот, громко заговорил: — Она никогда не станет друидом. И сейчас она уходит со мной. И, взвалив меня, нанесённую им Эттой, на плечи, ушел на восток.

Судя по тяжелому дыханию, Гримм был то ли зол, то ли грустен. Но он не отпускал меня на протяжении всего пути. Стоит заметить, что шел он быстро, хотя даже это «быстро» не объяснит почему вокруг весь пейзаж был как один потерявший границы шлейф. Мы передвигались, будто помимо шага кто-то тянул и всю землю под ногами. Я закрыла глаза, отдаваясь чувству тяжести, которое испытывала из-за давления его плеча и руки в целом. Гримм держал крепко, будто боясь, что я сбегу от него или случайно упаду от неправильного маневра.

Стоит заметить, что моя одежда до сих пор оставалась пригодной к носке, хотя и стала немного затертой из-за непрерывного использования каждый день. Потому я до сих пор носила полюбившийся черный плащ. Но, вот, от шарфа-таки пришлось отказаться, он ещё в первый год цвет из темного был выведен в жухлый. Да и лето сейчас, по что носить жаркое?

Внезапно Гримм заговорил, увидя сквозь лес разросшийся город с узкими улицами и неприлично старыми домами, тем не менее сделанными из камня, а не дерева, как в деревне, где прежде жила и училась я. Гримм поставил меня на землю, но я пошатнулась и осела на земь — от долгой носки ноги совсем затекли. Парень, почесывая голову и отводя взгляд, застенчиво начал:

— Я, как понимаешь, не пойду дальше опушки, где мы стоим, — его передёрнуло, будто тот вспомнил неприятное чувство, которое точно возникло, ведь духам вне своего привычного места обитания бывает неуютно.

— Хорошо, дальше я пойду одна, — сказала, поняв его мысль.

— Так вот… — резко Гримм стал серьезен, отбросив всю прежнюю шутливость, — Ты будешь жить одна, потому проживи свою судьбу не подчиняясь никому.

Я кивнула, закрывая глаза. Дух на прощание взъерошил мои бледные волосы и ушел, скрываясь за стволами вековых деревьев и тонких кустов. Мне же оставалось только идти в город.

Город с самых первых домов казался мне приветливым и по-настоящему благоприятным для полноценной жизни, но войдя в него, все мечты и представления рухнули: не было в городе ни живой души на улице без клейма холодности на лице. Ни один ребенок не бежал сломя голову к друзьям, почти никто не улыбался, ну, может, кроме торговцев с их натянутой улыбкой. И чем дальше я заходила, тем отчётливей понимала что за причина кроется в их горестном безразличии. В этом городе есть деньги, этот город слишком дорог для жизни. И если в деревне, где прежде я жила, все обмены случались по бартеру, то в этом месте… И, насколько я поняла, каждый сам выбирал как именно получить товар: за собственный или за кровные. И это было не от того, что деньги появились недавно, нет, это место было развито, хоть и аутентично в своей моде на пиджаки, кюлоты и кафтаны. Нет, так случилось из-за банального удобства и соглашения беготни и перепродажи, порой уводящей в убыток. А у меня же… Не было вовсе ничего.

Осев на лавку в парке, я думала о своей нелегкой судьбе. Нужно что-нибудь придумать. Желательно до сумерек, то есть скоро. Но в голову отчаянно ничего не лезло. Разглядывая собственные руки и метку в частности… Я подняла глаза, устремляя ясный взгляд вперёд. Я увидела конопатую девочку в зелёном платьице в горошек. Она раздавала газеты возле какого-то широкого стенда.

Верно, выход есть всегда, нужно только немного поискать. Вероятно, на этом стенде висят объявления о работе. Я подошла к нему, ещё издалека завидя верность своего предположения.

На стенде, выкрашенном синей краской с комочками, были то тут, то там развешены листочки кто из чего мог, встречалась даже береста. Долго рассматривая, можно заметить закономерность, что здесь встречаются только непыльные задания, по типу «подай-принеси туда-сюда» или «продай сто газет — получи грош». Но мне в глаза ничего не бросалось, ничего, что я умела.

Интерес к объекту падал пропорционально возрастающей скуке. Развернувшись, я бы ушла, но случайно заметила мелкий, будто оборванный, клочок пожелтевшей старой бумажки, размером не более жука.

Оно гласило: «Мы ищем знакомых с перефирией, адрес — малый двор.» Интересно, кто вообще откликнется на такое… Хах, эту записульку даже нормальной заявкой не назвать.

И вот, я стояла у дверей в таверны «Малый двор». Да, я откликнулась на такую убогую «записульку»… Ладно, делать-то все равно нечего, а так я могу хотя бы получить пару монет за информацию о далёком крае. Скрипнула дверь.

Я разочарована… Эта таверна не то, что маленькая, она совершенно крошечная! И ладно бы крошечная, но она ещё и соответственно пустая! Ладно, спокойно, может быть я просто попала так, ровно между волн посетителей. Хм, но ведь должен… Или всё-таки ошиблась? За всеми семью столиками только три человека, и то, не рядом.

— Здравствуйте, — обратилась я к, наверное, владельцу, — ваша таверна была указана на стенде с поиском работ… Я же верно пришла?

Лысый крепкий мужчина, очевидно южной наружности, ничего не отвечая, махнул рукой кому-то… Из тех трёх человек. М-да…

Почти сразу же от того, как владелец подозвал кого-то, на мое плечо рухнула рука человека, очень смахивающего на сына этого человека: смуглый, с черными кудрявыми волосами и большим носом с горбинкой. Он, наклонившись почти вплотную, негромко попросил следовать за ним.

Мы долго петляли по переполненным улицам и узким дворам. Он не сказал куда мы идем и не представился, будто был лишь провожатым. Но через определенное время и кучу собранных переулков мы вышли к заброшенному дому, видимо, когда-то бывшему жилым. Он жёстко ударил по входной двери, удивительно не разлетевшейся на щепки от ее собственной старости и силы парня. Проскрежетал ржавый металлический засов. Мы вошли. Первое, что молодой мужчина сказал, было:

— Не беспокойся, это всего лишь место единичного сбора, больше мы люда не вернемся, — хмыкнул он. А после крикнул во все горло: — Встречайте нового ворона!

Он взял меня за руку, где была метка и показал мой посох на тыльной стороне ладони.

— Она — одна из нас! — в зале поднялся гомон, каждый аналогично мне показывал свою метку, подтверждая принадлежность воронам. И пригласил меня сесть в свободный угол, так вышло, за при низенький столик из каких-то сколоченных наспех досок.

— Ты тоже с переферии? — наконец задала я вопрос о далёком крае, ведь он не засветил метку, пока и вел, и держал мою руку.

Вместо ответа он закатал рукав, оголяя предплечье с такого же размера меткой, но не с посохом, а кинжалом. А спуская рукав обратно, он рассказывал о самих воронах и почему у них нет имён, и том, почему мы собрались именно в заброшенном здании.

— Понимаешь, даже такое мирное время, когда обычные люди никого не убивают, идёт война не на жизнь, а на смерть, — склонившись, говорил ворон. — За такими, как мы, ведут охоту приверженцы духов, друиды.

Необычно узнавать, что друиды убивают людей. Странно, я впервые об этом слышу… Хотя я и о деньгах-то не знала пока не оказалась в большом городе. Возможно, эта близость с природой и духами была только в моей деревне?

— Эта война идёт ещё с моего первого момента, — продолжал он, — прибытия людей из нашего края, из перефирии, в далёкий край, ближе к центру мира.

Далёкий край? Он моем родном крае? Они…

— Но никто из рождённых здесь достоверно не знет почему началась война, — заключил он в конце продолжительного монолога.

Рождённых здесь? И мне пришла в голову мысль, что вороны и есть причина, по которой идёт война. Что ты, ворон, хотел сказать, говоря, что рождённые в моем родном крае не знают причин войны? Агрессор всегда должен знать почему. Или, быть может, вороны — нападают на друидов? Но зачем? Чтобы что? Перетянуть функцию связи между духами и людьми с рождёнными в моем крае на рождённых в далёком? Нет. Будь так, он, осознав, что я явно не родилась там же, где и он, явно бы не повел сюда и не рассказывал бы о том, что друиды убивают людей. Друиды убивают людей? Я изучала лишь медицину, травологию, астрономию… Правила духов… Видимо, я не знаю ни одного людского закона.

Глава 3

Со дня моего вступления в отряд воронов прошел неровно год. Сейчас был последний лета, август. За окном сверкала молния и дождь барабанил в стекло. Я лежала в одной из гостевых комнат таверны, принадлежащей отцу того парня. Так что да, я была права, думая, что он — владелец этого маленького места. Новые друзья покинули меня. Я же продолжала осознавать. Вороны — это предвестники смерти. И если прежде я всего-то искала информацию о делах и локации наших…

«Врагов,» — звонко прошептала я в пустоту.

То сегодня ночью я впервые присутствовала при убийстве одного из тех, кем я почти стала. Этот старый мужчина с полностью седой бородой и рисунками на лице умер у меня на глазах. А я до сих пор сомневаюсь в себе. Друид был из деревни, глава которой был лоялен воронам, но сдерживался одним его существованием. И потому слил всё важное и малозначительное через меня… Через меня воронам.

Я никогда не была приверженцем насилия, всегда веря, что можно договориться или, на крайний случай, уступить. И мне сейчас, в этот день тяжело. Дыхание перехватывает, даже он малейшей крупицы…

Однако, что странным покажется любому узнавшему об этом, я не винила себя, нет. Мне было горько от смерти, а не от другого. Потому что, если такова судьба, о нем, если не через меня, то через другого, узнали бы всё равно. Это неизбежность.

Друид говорил, что вороны ошибаются, что духи благожелательны людям. — это обычные речи, как сказали мне старшие. На самом деле я уже давно поняла это. Но есть ещё кое-что, что я поняла: духи желают людям добра только пока люди им полезны, пока их можно использовать для подпитки своей жизненной энергии. Как человек дышит воздухом, дух слизывает оставшиеся волны, круги на воде, от движений людей.

Но те только духи пьют эту энергию. Круговоротом она идёт и к существу в центре мира, богу, который преобразует ее и, если не поглощает, перенаправляет обратно в мир, распределяя преимущественно в эпицентры возникновения ряби.

Итак, я думаю, что есть единый бог-создатель. И я скорее всего права, ведь не мог же так просто мой учитель рассказывать о центре мира с такими настороженностью и благоговением? Значит, если не бог, то что-то Высшее там точно есть.

О друидах… Точнее, об одном конкретном друиде. Уже несколько часов как мертвом. Этот человек знал обо мне.

Его загнали в угол, но он не задавался, просил дать ему высказаться. Но не успел — со спины его настиг нож смуглого предвестника смерти, сына владельца таверны. В миг зашатавшись, ослабев телом, он брел вперёд, к стволу дерева, где стояла я. И я двинулась единым порывом к нему. Держась за меня, друид словно в бреду говорил идти в лес подле поля, где меня хотели наречь друидом.

Я склонилась к его голове, слушая его осипший голос.

«Друиды поклоняются духам. И все духи точно едины тем, что хотят смерти бога в самом центре мира,» — шептал друид, пока его покидали последние отголоски жизни вместе с кровью.

Первыми предали не друиды, а вороны из желания использовать доброту мою и духов. Первыми были не друиды, а вороны, которых те сдерживали. Так ты мне хотел сказать? Дьявол!

Да, я, как ты, мертвец, сказал, пойду в лес подле памятной поляны. И я узнаю что есть истина.

Я рывком вскочила с кровати и, накинув плащ, спустилась вниз, где вороны пьянствовали, отмечая смерть очередного друида. Я быстро пересекла пространство, плотно заставленное обеденными столиками, и уже прикоснулась к ручке входной двери. Но ко мне подлетел ворон, тот, что был со мной на злосчастном задании.

— Куда ты идешь? — настороженно спросил он, ведь абсолютно все сейчас пили и ели, а я…

— Хочу прогуляться, — безмятежно улыбнулась ему, — и побыть наедине с собой.

Не более часа ушло, чтобы оказаться у леса. Я бы могла войти в лес просто так, но тогда бы никто не гарантировал, что доберусь мирно и меня не перекусит дикий зверь. Поэтому, стоя на границе леса я громко приветствовала духов:

— Здравствуйте, духи лесные, я пришла к вам с миром, — сквозь бледные волосы прошел теплый ветерок. — Мне нужно идти через лес к друидам, — и, закончив речь, я вошла в густой лес.

Путь, как оказалось, предстоял долгий. Я-то не умела бегать по лесу на четырех лапах, как Гримм. От того и перемещалась по лесу очень… Спокойно.

Под деревьями встречались голубые цветы, как глаза духа. Деревья всей своей статью шумели. Весь путь я наблюдала за природной красотой, подмечая ее, даже передвигаясь почти бегом. А спустя два дня я была на месте.

Вот поляна, горы и те же цветы, прорывающиеся сквозь почву к солнцу. На плечо легла рука, как в тот раз, это был мой учитель. Мы снова встретились. В груди что-то защемило.

Он вел меня в глухую часть леса, где был самый бурелом. Там были другие люди, те двое, которых я заметила, когда видела проводы жизни.

— Духам не нужно ничего от людей, — вместо приветствия сразу начал сидящий слева, у него были нарисованы слезы у глаз и блеклые полосы, расходящиеся по лбу, как морщины. — Духи, — глаголил он, — хотят мирной жизни без жёсткого бога, сидящего в центре мира.

Я была права! Значит, этот бог и правда есть, но неужели он настолько ужасен, как о нем говорят?

— Духи хотят, чтобы жестокий бог умер, — пояснил второй, с серыми усами и крестами-звездами на щеках.

— Я… — мне было неловко от того, что теперь я не могла верить никому. Я взглянула на учителя, — Я слышала в городе, что духам нужны люди, чтобы брать их излишки энергии, — иносказательно спрашивала я, боясь, что меня немедленно прогонят, — и, пока духи могут кушать эту энергию, всё хорошо?

— Эта дума ложна, — ответил учитель, окинув взглядом своих собратьев. — Если бы мы имели право тебя полноценно посвятить в друиды, ты бы могла бы поговорить с каждым духом. Ты могла бы лично спросить их, и каждый бы ответил тебе, что духи и люди связаны, но независимы между собой, — он замялся, будто вспоминая все разговоры. — И они непременно в конце добавили бы, что хотят помочь людям и убить жестокого бога, закончив войну все между всеми.

Воцарилось секундное молчание.

— Однако жаль, что войти в центр мира может только человек с чистым разумом и неомрачненной душой.

— Ясно, — я развернулась, было горько, — я, увы, не подхожу.

Трое человек, стоявших кругом, переглядывались между собой, пока один из них вдруг не сказал, подумав, что понял причину моей саморазочарованности:

— Гримм не позволил сделать тебя друидом, потому что убить может лишь чистый, как лист, человек — это ты.

— Почему?.. — начала говорить, но…

Со стороны чащи вышел Гримм, ухмыляясь. Он? Неужели, я до сих пор…

— Все, что говорят друиды — верно! Ты же ждала этого? Тогда от себя лично добавлю, что да, ты, чистый лист, до сих пор с незамутненным разумом и неомрачненной душой, — подойдя вплотную, он пристально разглядывал меня так, что я чувствовала его дыхание на коже. — А теперь возвращайся, — он перевел взгляд куда-то вдаль, морщась, — тебя ждут.

Вернулась я выбившаяся из сил, устало открыла дверь таверны. Я поначалу совершенно не обратила внимания, что зал был пуст, потому что так порой случается, когда вся группа уходит принимать новичка или на особенно трудное и многоступенчатое задание.

Но владелец молчал. Обычно он сообщает о пропущено собрании. Ладно, может, сильно занят. Я поднималась по скрипучей лестнице на второй этаж. Не успел щёлкнуть замок, как к моему горлу приставили нож.

— Ты, предательница, — с нескрываемой ненавистью шипел ворон, — променяла нас на друидов?! — взорвался он криком, — Отвечай!

— Я… Нет… — удивление сменилось шоком, — Я… — нужно было срочно что-нибудь придумывать, а то такими темпами меня и правда убьют. Свои же! — Я ходила к окну, где оказалась, впервые попав в этот край, — голос дрожал.

— Почему именно сейчас? — не унимался ворон, кажется, став ещё злее.

— Я впервые видела убийство кого-то своим другом, мне нужно было привести мысли в порядок, — постаралась улыбнуться, но встретила гримасу отвращения. Нет, они не должны знать, что я была…

— Ах, ясно, — странным тоном произнес он и опустил нож, отпуская меня.

— Да, я должна привести мысли в поря… — я развернулась, но не успела договорить, как ворон резким отточенным движением попытался перерезать мне горло.

— Лгунья!

— Послушайте, — выставив руки, пыталась уладить недоразумение, — я могу всё объяснить!

Он рывком отлепил нож от деревянной стены и вновь кинулся в приступе ярости. Я заваливалась назад, но, больно сжав мои плечи, отрешённо улыбнулся второй, которого я прежде не заметила.

Вырвавшись, ушла от атаки под руку и, сделав подножку, бежала, пока тот падал. Всё произошло менее, чем за три секунды. Времени думать нет. Ясно только одно — теперь я для всех жалкий предатель общей идеи. И меня необходимо убить.

Я кинулась к большому окну в противоположной стороне от лестницы, по короткому коридору. Почти добежала… В спину вонзился острой болью нож. Кровь выделилась и побежала, смачивая черный плащ.

Я вывалилась через витраж. Кувырок и болезненное приземление. Я продолжаю бежать, несмотря на острую боль и кровь. Кружится голова.

Что? Меня не преследуют? В ноже был какой-то яд? А переживу ли я эту ночь? Задавала вопросы, сидя под деревом глубоко в лесу. Кровь продолжала идти даже сквозь импровизированную давящую повязку.

Перед глазами плыли очертания деревьев. Щеки горели. Дышать было сложно. И через считанные мгновения я завалилась на бок, теряя сознание.

В голове была лишь одна фраза, брошенная в спину вместе с ножом: «Ты не понимаешь, друиды хотят отнять связь между людьми и духами, перетянув ее на себя. Духи, а не ты, помогут людям. Все ради людей! Духи хотят мира с людьми и мы тоже, поэтому нужно убить каждого друида!»

Из-за этого? Но ведь друиды тоже хотят всеобщего мира… А разве это не вы хотели отнять связь… Друиды… Вороны… Это глупое непонимание…

Очнулась я в том же месте, где и уснула. Значит, за мной не идут — думают, я уже мертва. Верно, мне некуда идти. Ясно только одно: пути назад нет.

Потому, осторожно встав, отправилась в священный лес сильно севернее места, где я сейчас была. Тот лес был на периферии меж двух миров: людей и духов.

Я шла уже третий день, опираясь ближние деревья. Я уже перешла в хвойную часть, значит, совсем скоро доберусь до священного леса, где меня никто никогда не найдет, пока я сама того не захочу.

Я шла не останавливаясь, но внезапно замерла: я совершенно точно зашла на абсолютную территорию духов. Всё рокотало лесными звуками, но стоило мне преступить невидимую грань, как воцарилась тишина, будто и не было ничего живого в лесу.

Я замерла, боясь пошевелиться, но что-то услышала. Словно стук копыт о крепкие корни тысячелетних деревьев. Навстречу мне идёт ярко, с росписью под хохлому, выписанный олень, точно вышедший из сказок. Подойдя и обнюхав меня, олень заговорил… Это был дух-покровитель оленей. Он сказал, что я — человек, и спросил зачем я сюда пришла.

— Я, — начало вышло хриплым — голос подрагивать от волнения, — ищу мира со своими мыслями, — не стоит лгать, только не сейчас и не ему. Я это чувствую всей безмятежной душой.

Дух рассмеялся. И поведал мне историю о боге, что родился первым в тогда ещё совсем пустом мире. Даже спустя миллионы лет тот бог был всего лишь ребенком, когда зло поглотило его… И с тех пор он убивал каждую жизнь, что видел перед собой. Но однажды собрались духи, рождённые до этой трагедии, и запечатали его в самом центре мира, откуда теперь нет выхода ему и куда не могут войти и сами духи. Но преступить эту границу может лишь чистый разумом человек. И видит олень, дух жизни, рожденный в то время, что могу сделать это лишь я.

— Как я могу помочь? — мое сердце дрогнуло, а лицо побледнело. Если я могу как-то помочь духам, я должно им помочь. Ведь только общими усилиями мы можем закончить войну.

На это дух в виде расписного оленя повел меня дальше в лес, к огромному древу, что было тем самым центром мира. И сказал олень, что я должна коснуться его и что, если оно меня примет, то я попаду в мир злого бога. Я должна буду окончить его зло.

И я сделала как сказал дух. Не из корысти, а из благих побуждений. Рука легла на широкий массивный ствол древа и всё залило белоснежным светом. Вначале пропали границы между дальними деревьями, а после и сам дух размылся белесой тенью с голубыми и жёлтым, как пыльца, витиеватыми рисунками на боках.

Но стоило рассеяться свету, как я поняла, что попала в мир злого, жестокого бога, как увидела я только бескрайний песок, пустошь и чёрное небо без звёзд — никого и ничего не было. Не было и намека на чье-либо присутствие.

И лишь в голове набатом звучала не моя мысль: «Познай себя».

Эпилог

Время неумолимо двигалось вперёд. Вороны продолжали убивать друидов, двигаясь к своей цели, но на самом же деле отдаляясь от нее.

А друиды... А что друиды? Они через время ушли в леса, но продолжая помогать людям. Да, люди продолжали тянуться к ним за жизненными советами или ответом на вопросы бытия.

Но даже так продолжалось недолго: через десятки лет о друидах не помнил никто. Лишь иногда замечая пропажи детей и подростков.

Яма между духами и людьми все росла, обрушая собственные края и тянущиеся с края до края мостки: они потеряли диалог.

Между людьми были воины, а духи с рабитым в дребезги сердцем смотрели за цивилизацией, что медленно уничтожала сама себя.

Но, когда, казалось, пройдена черта невозврата, сверкнуло в ночи древо в центре мира.

Прошла с того времени сотня лет и вышла из огромного древа девушка в лохмотьях, с длинными бледными до пят волосами. Одежда и руки ее были в сером песке. А лучилось от нее спокойствие, безмятежность и мудрость. Она была богом.

Шла эта ни чуть не постаревшая за долгие годы девушка из леса, а деревья и духи расступались перед ней. А под ногами ее проростали невиданные цветы, расписанные хохломой. Шла она к людям, ведя за собой каждого духа. Шла она, чтобы открыть правду, сказать, что война окончена, что теперь нет злого бога в центре мира, что теперь есть только добрый бог - она. У нее будет лишь одно имя во все века, ее настоящим именем навсегда останется Этта.

Она несла радостную весть. Она шла возродить цивилизацию

А в лесу, на периферии мира духов и людей, ее приветствовали друиды, склонившись. Этта и их вела за собой.

И пошла по миру рябь, что сулила возрождение, свободу и процветание.