Цена забвения

Глава 1

— …Таким образом, тридцать первая функция — «обличение» — не просто финальная точка. Это момент, когда волшебная сказка, пройдя через весь набор испытаний, возвращает героя в состояние нового социального и личностного равновесия. Пепел Змея Горыныча развеян над водой, царевна вернула свой настоящий облик, ложный герой наказан.

Вея сделала небольшую паузу, перевела дух. Лекцию она читала монотонно, как инструкцию. Бесстрастный анализ структуры, где чудеса и ужасы были разложены по полочкам, как коллекция бабочек. Глаза бегали между рядами погруженной в темноту аудитории, выискивая того, ради кого ее сегодня пригласили.

— Но обратите внимание на интересный парадокс: чем строже следует сказка морфологии, чем точнее выполняет набор функций, тем острее мы ощущаем ту самую «недостачу», с которой всё и началось. Исчезновение отца, похищение царевны. Эта изначальная трещина в мире никогда не затягивается до конца. Равновесие восстановлено, но оно… — она задумалась, подбирая подходящее слово, — шрамировано.

Вея переключила слайд. Перед аудиторией возникла итоговая схема, идеальный круг с тридцатью одним сегментом.

— Морфология волшебной сказки, в конечном счете, это не история о победе. Это история о залечивании раны. Условном, временном. Сказка знает, что любая «недостача» может повториться. Новый Змей прилетит за новой царевной, и колесо функций провернется снова. Спасибо за внимание.

Нашла. Здоровенная, затаившаяся в темноте пташка. Вея чуть не окосела, вглядываясь в полутьму зала, пока выискивала ее, и тихо бубнила ругательства на организаторов лекции, не давшим ей провести ее при свете. Впрочем, в этом имелись и свои плюсы. В темноте не видно топор.

Она быстро извлекла его из недр своей сумки и спрятала под полами свободного пиджака. Свет в зале включился, дезориентированные студенты быстро моргали и терли глаза, потихоньку вставая с мест и двигаясь на выход.

Уродливая птица потянулась вместе с ними. Она хмурой тучей нависла над бледной, явно изможденной беременной девушкой, которая даже по ступенькам лекционного зала передвигалась с трудом. Вея, отводя глаза во избежание лишних вопросов, поплелась за ней.

Девушка вошла в кабинку женского туалета. Птица устроилась на перегородке, отбрасывая чернильную тень, поглощающую даже пробивающиеся в окно солнечные лучи, и злобно, маниакально клевала девушку в макушку.

Вея пробормотала заговор, и двум также находившимся в туалете девушкам срочно куда-то понадобилось. Дверь закрылась. Вея уколола палец, мазнула каплей крови по замку. Никто не войдет. Достала из кармана тканевый мешочек, отсыпала в ладонь немного сушеной травы, сдула ее под одну из кабинок. Тишина. Уснула.

Вея прицелилась…

И метким, отточенным движением метнула в птицу топор, прочертив в полутьме серебристую черту. Она целилась в спину, прямо в хребет, но в последний момент алый глаз пернатой нечисти уловил движение. Птица дернулась, пытаясь увернуться, и лезвие впилось в мякоть крыла. Черная туша с вопящим клекотом упала на пол, из раны полилась вязкая вонючая жижа. Лезвие топора зашипело и задымилось, будто раскаленную сталь окунули в ледяную воду.

Вея прижала извивающуюся птицу тяжелой подошвой ботинка. Услышала хруст костей, в нос ударил запах горелой плоти. Кожа ее обуви была перешита конопляными нитками, как раз на такой случай. Она дернула на себя топор, и тот с чавкающими звуками вырвался из-под крыла. Птица взметнулась, здоровое крыло хлестнуло Вею по груди, отбрасывая к стене. Воздух вырвался из легких с хрипом, в глазах помутнело. Но она уже катилась в сторону, уворачиваясь от клюва, который с глухим стуком вонзился в кафель там, где только что была ее голова, оставив после себя звезду трещин.

Она вскочила на ноги, увернулась от очередного клевка и, используя инерцию, раскрутила топор за древко. Теперь в ее руке блеснула вторая смерть — заточенное осиновое острие. Она сделала обманное движение топором, птица рванулась в сторону, подставив бок, и в этот миг Вея, изменив траекторию, вонзила кол меж ребер твари. Звук был таким, будто рвали бархат. Глухо, влажно, и навсегда.

«Лишаю, лишаю, я тэбэ з прахом змишаю»

Птица замерла, ее тело затряслось в немой судороге. Из клюва хлынула черная пена. Вея, не выпуская древка, прижала тварь к полу и, глядя в ее безумные, полные ненависти глаза, начала нашептывать заклятье.

«Земля тэбэ маты, до неи повертаю.

Час тоби вже засыхаты,

Час тоби вже пропадаты.»

С каждым словом тело птицы начинало терять форму. Перья превращались в клубящийся дым, кости — в труху. Она билась в ее руках, пыталась клюнуть в последний раз, но была уже не страшной тварью, а лишь сгустком отчаяния и злобы.

«...Пух—земля — одна семья».

С последним словом то, что осталось от птицы, — черное, липкое пятно — с шипением стало втягиваться в холодный кафель. И в тот миг, когда последняя капля тьмы исчезла, Вею обдало чужими злыми, больными воспоминаниями.

Навий. Заложный покойник. Полгода назад этот мужчина работал здесь преподавателем, вел риторику. Закрутил роман с молоденькой студенточкой, та от него забеременела, что очень не понравилось ее папе-прокурору. Угрозы, шантаж, требование жениться, возможность лишиться преподавательской лицензии с легкой руки несостоявшегося зятя — и немолодой отец наложил на себя руки. Перед смертью почему-то обиду таил именно на девушку, винил ее во всех своих неудачах, вот и прицепился к ней посмертно, потихоньку выклевывая жизнь как из нее, так и из еще не родившегося малыша

Благо зять суеверный попался.

Вея спрятала топорик обратно под пиджак, в специально пришитый внутренний кармашек, и, убедившись напоследок, что с девушкой все хорошо и она скоро проснется, вышла из женского туалета.

Набрала номер заказчика.

— Да, Алексей Викторович. Все прошло хорошо, Дарье больше ничего не угрожает. Да, реквизиты те же. Хорошо, спасибо, вам того же.

На выходе из университета девушка поморщилась, прикрыв ладонью глаза — яркое полуденное солнце больно по ним било. Обернулась на здание, отворачиваясь от яростного ярила, и на секунду замерла. В этом огромном здании кипела жизнь и молодость, бурлила, текла, как могучая полноводная река. Но это течение всегда обтекало Вею стороной, врезаясь в нее, как в камень.

Это была ее собственная, тридцать вторая функция. Та, которой не было у Проппа. Функция сбоя.

Сапоги Веи тяжело и бесконечно устало обрушивались на асфальт, пока не остановились у машины. Она села, завела мотор. Привычная дорога к дому так же привычно колебалась, извивалась и бледнела, просвечивая сквозь себя совсем другие пейзажи, и приходилось щуриться, чтобы сосредоточиться на новой автостраде среди ухабистого старого тракта. Девушка не знала, было ли это видение плодом ее собственного старого воспаленного сознания, или реальность действительно искажалась. Но другие люди проблем с вождением не испытывали, а значит, и ей не стоит на этом зацикливаться.

Она проехала мимо комиссионного ларька, кинув на него взгляд, и плотнее сжала руль. Перед ларьком, то уплотняясь, то растворяясь, стоял мальчик. Лет девять, босой, в грязной длинной рубахе. Он держал в руках веревку, другой конец которой был обмотан вокруг его собственной шеи. Мальчик проводил Вею пустыми белками глаз, исчезая в зеркале заднего вида.

Машина с визгом поруганных шин остановилась у ворот частного дома. Вея толкнула их плечом, вваливаясь внутрь двора, и только там смогла спокойно, глубоко вздохнуть, прислонившись к железному заслону. Никто не сможет навредить ведьме на ее территории.

Успокоив дыхание, вошла в дом. Она жила в нем уже десять лет, старательно отводя глаза соседям, чтобы жители частного сектора не задавались вопросом, почему хозяйка дома номер восемь не стареет. Гостей тоже принимала крайне редко, и никого, кто был несведущ в ее работе. Вея — приверженца «старой школы», и убранство ее дома слишком хорошо вписывалось в понятие «ведьмина избушка», только с вездесущим налетом современности.

Первое, что видел пришедший гость — массивную дубовую дверь с двумя замками: один, щеколдный, отлитый еще при царе-батюшке, и второй — современный кодовый, с тихим синим свечением. На двери висел венок из зверобоя и чертополоха, перевитый красной нитью, а на дубовой вешалке рядом с потертым плащом болталась ключница в виде фигурки домового, держащего в лапах брелок от подержанной японской иномарки. Феня был от нее в восторге.

В кухне-горнице, тоже увитой пучками трав, старая расписная печь соседствовала с современным кухонным гарнитуром и всякой бытовой техникой. Только ящики и полочки, помимо специй и круп, также хранили скляночки с настоями, мешочки с миксом трав, ступку и много чего еще. На большом дубовом столе, исчирканного ножом и чернильными кляксами, лежал планшет, в котором она отслеживала заказы. Верея давно не бралась за выполнение каких-то поручений, для этого в городе предостаточно умелых людей, но иногда возникали разные щепетильные ситуации, за решение которых предлагали хорошенькую сумму.

В гостиной — старинные сундуки и скрипучие поставцы, набитые свитками, фолиантами, гербарием, и прочими скарбами. Марта как-то пошутила, что в этих сундуках Вея хранит приданное. Вея не посмеялась.

Среди хаоса на письменном столе, сделанном из отполированной плахи, стоял мощный ноутбук с двумя мониторами. На одном мог быть открыт оцифрованный старославянский манускрипт, на другом — мессенджер с чатом «Ведьмы мегаполиса». На полках среди сушеных воронок и мешочков с костями лежали power bank`и и зарядные устройства.

В мастерской, куда она не пускала категорически никого, на стальном верстаке, под которым были аккуратно сложены дрова, лежали ее инструменты: набор старинных ножей для резьбы по оберегам, тиски и наждак с электроприводом. На стене висел щит из липы, а рядом — огнетушитель и аптечка. На полках баночки с гвоздями и шурупами соседствовали с черепками животных.

Вея неряшливо скинула ботинки, прошла на кухню. Чайник на плите стоял больше для красоты — вода вскипела за мгновение, стоило ей посмотреть на него. Она залила кипятком собственный специальный травяной сбор. Формально успокоительный, по факту больше напоминающий транквилизатор. Села за стол, грея вечно холодные ладони о горячую кружку. В голове каруселью крутились воспоминания сегодняшнего дня. Ничего особенного в них по сути не было. Кроме бесконечной череды точно таких же.

У Вереи не было души. Она это точно знала, иначе бы не прожила так долго. Но почему-то иногда, в совершенно случайный момент, что-то внутри начинало так сильно ныть и болеть, что хотелось голыми руками вспороть ребра и выдернуть то, чего нет. Но не поможет. Она пыталась.

Привычным движением Вея обхватила себя горячей ладонью за горло. Не сдавливая, а чуть впиваясь ногтями в кожу, растирая ее. Это был бессознательный, старательно искореняемый ей жест, помогающий отвлечься от назойливых мыслей. Когда живешь слишком долго, голова перестает усваивать информацию, дабы не перегружать сознание. Но Вея помнила все. Каждый год, каждого человека, каждое временное пристанище. И ей казалось, что она сходит от этого с ума.

Дубовый кухонный стол завибрировал, в темноте опущенных жалюзей вспыхнул экран телефона. Вея вздрогнула и провела по экрану, принимая вызов.

—Вея, привет! Мы вечером с девочками в лес собираемся, перед Покровом лешего задобрить. Ты с нами?

Вея взглянула на часы.

—Да, давай, — ответила она, — Как раз успею хлеб испечь.

Марта — одна из молодых ведьмочек этого города. Она получила дар совсем недавно, от умирающей бабушки, а потому просто-таки пылала энтузиазмом и, как казалось Вее, некоторым фанатизмом к своей новой жизни. Но Вея не винила ее. Иногда энергичность Марты очень к месту напоминали самой Вее, что она все еще жива. Как, например, сейчас.

Вея неспешно встала, замесила тесто, а пока оно поднималось, налила в стеклянную бутыль собственноручно сделанное прошлым летом вино. Огляделась, нахмурилась, вспоминая.

—Феня, а где мешки с кормом, которые я привезла на прошлой неделе?

—Так в подвале, где ж еще, — из угла вылез маленький лохматый дедушка с большими горящими глазами, — Ты ж приехала, побросала все в горнице, да спать уволилась. А я, значица, ходи да спотыкайся. Благодарствую, хозяюшка, — дедушка отвесил низкий издевательский поклон.

Вея виновато поморщилась.

—Не серчай, Феня. Я пока их из машины дотащила, думала, сердце выплюну. Достань, пожалуйста, я к Вычу поеду.

—О, это ты добре придумала, — домовой потер руки, — Я мигом, передашь ему кой-чего.

Он исчез на некоторое время, за которое Вея успела поставить тесто в печь, а вернулся уже с двумя мешками корма, держа их так, будто те ничего не весили, и бутылочкой с мутной жидкостью.

—Вот, настоечка, сам делал, — он любовно погладил бутылочку, — Натур—продукт!

—Так я же ему вино везу, — бултыхнула она бутылку.

—Ой ты! Твое вино ему — как молоко матери! А это бодрит, с ним зиму легче пережить.

Вея пожала плечами, забрала склянку, и заметила мимоходом:

—А мне не предлагал.

—Ты сопьёш-си! — последовал незамедлительный ответ.

Возразить Вее было нечем. В последнее время она действительно пристрастилась.

Через пол часа хлеб был готов. Она ухватом достала его из печи, завернула в вышитый рушник. Надела теплые вещи, из категории «не жалко», накинула телогрейку, и с помощью Фени загрузила все в машину.

Дорога в лес была не из приятных. Осенняя слякоть разбила грунтовку в жирную кашу, и даже полный привод ее старенькой японки буксовал на особенно коварных участках. Но дело было не только в дороге. Чем глубже Вея уезжала от города, тем сильнее сжималось непонятное напряжение в воздухе. Не магия, не угроза — скорее, тихая паника, будто сама земля затаила дыхание в ожидании чего-то неотвратимого. Птиц не было слышно, и это красноречивее любых слов.

Марта и две ее подруги — юные, яркие, в современных мембранных куртках поверх шерстяных платков — уже ждали ее на опушке. Рядом с ними, почтительно поодаль, стоял сам Выча. Леший выглядел, как и подобает хозяину леса: одежда из коры и мха, глаза — как два уголька, а в руке — суковатая клюка. Увидев Вею, он выпрямился и тронул пальцами лба — старый жест уважения.

— Верея-сестрица, — проговорил он голосом, похожим на скрип столетних сосен. — Добрэ, шо пожаловала.

— Вея! — обрадовалась Марта. — А мы уж думали, ты по уши в грязи увязла!

— Не без того, — фыркнула Вея, вылезая из машины. — Феня передал, — она протянула лешему бутылочку с мутной жидкостью, — А это от меня, — и отдала вино.

Тот принял дар, бережно прижал к груди.

— Ще тот хрыч, а настойку зело искусну варит. А от вина твое спишь, как у бога за пазухой. Благодарствую, сестрица. Зима ныне чуется лихая, в костях ломота.

Работа закипела. Девушки, под чутким руководством Вычи, принялись «уговаривать» зверье — рассовывали по дуплам и норам орехи и сушеные ягоды, шептали успокоительные заговоры, помогали белкам и ежам утеплять последние пристанища. Вея наблюдала за этим с привычной, чуть отстраненной нежностью. Суета. Милая, но суета.

В последние пару лет Вычу требовалась помощь в простой, казалось бы, и привычной задаче. Еще в прошлом году он жаловался,что зверье совсем безмозглое стало: про собственные норы забывает, схрон с ягодами теряет, на уговоры и угрозы не реагирует, будто не понимая, чего от них хотят.

Когда дары были розданы, а последняя сонная мышка уплыла в свою норку, Марта с подругами, довольные, помахали на прощание и отправились греться в кафе на трассе. Вея осталась наедине с лешим.

Выча облокотился на клюку, и его лицо, обычно хитроватое, стало серьезным,даже каким-то скорбным. Он молча указал клюкой вглубь чащи.

— Ну шо, господарка, — проговорил он. — Потолкуем по-старчески? Не до веселий мне ноне.

— Говори, — Вея прислонилась к стволу, скрестив руки на груди. — У тебя вид, будто тебя самого по осени метлой прогнали.

— Так воно и е, — леший мотнул головой в сторону чащи. — Неспокойно у меня. Не по сезону, не по правилам.

— В чем дело?

— Да во всем! — он развел руками, и с его мохнатых рукавов посыпался иней. — С прошлого круговорота только хуже стало. Птицы перелетные сбились с пути, вторую неделю кружат, будто слепые. Звери в спячку ложатся, да вскакивают посреди ночи — чуют что-то, чего я постичь не могу. А уж про деревья и говорить нечего.

Он повернулся и ткнул клюкой в могучий дуб на опушке. Вея присмотрелась. Кора на нем местами темнела, будто подгнивала изнутри, а листья, еще не успевшие облететь, висели скрученные, бурые.

— Гниль? — уточнила она.

— Не гниль, — отмахнулся леший. — Тишина. Они… пустеют. Слушаю я их, а в ответ молчание. Будто сок по жилам не бежит, а песок сыплется.

Он подошел ближе, и от него запахло мокрой землей и прелыми листьями.

— И это ще не все. Тени в лесу стали… густыми. Наступаешь — не проваливаешься, а будто в студень вязнешь. И шепот оттуда идеть. Не моей мовой. Холодный.

Сильный, древний дух леса был напуган.

Он посмотрел на Вею, и в его взгляде читалась отчаянная надежда.

— Ты, сестрица, сильна. Мудрая. Старше нас всех. Скажи, шо творится? Не гоже лес в беде оставлять, да только страху иногда так наводет, шо хоть в нору ховайся.

В его словах не было лести, лишь констатация факта и отчаянная вера в то, что она знает ответ. Вот только Вея не знала. Сколько ни искала, сколько сама с деревьями да лесным народом не разговаривала — ответ так и не нашла. И хуже всего было то, что подобные инциденты встречались отнюдь не только в пределах Вычиного леса, нет, весь город будто потихоньку сходил с ума.

— Не ведаю я, Выча, — честно призналась Вея, и это признание далось ей нелегко. — Ищу сама.

Леший тяжело вздохнул, с бороды осыпался иней.

— Так шукай швыдше, господарка. Ибо если так продлится… к весне лес мой станет грудой дерева, без памяти да без голоса.

Он сделал шаг назад, в тень, и его фигура начала расплываться.

— И бач, сестрица… оберегайся. Мир с оси соскакивает.

И с этими словами он растворился между стволами, оставив Вею одну на промозглой опушке. Она постояла немного, невидящим взглядом сверля больной дуб, а потом встряхнулась.

—Нагнал страха, — буркнула она и побрела к машине. Старый леший понятия не имел, насколько прав.

Последние десять лет реальность трещала по швам, нарушая все законы физики и колдовства, рвалась, как дешевая материя. То, что происходит в лесу — цветочки по сравнению с аномалиями, способными изменить саму реальность, отринуть ее, пережевать и выплюнуть. Что там сбившиеся с пути птицы, когда весь город мигает и искажается, как телепередача на старом экране, привычные дороги ведут не туда,куда вели раньше, открывшиеся двери показывают нутро чужого дома, а люди, живущие вместе много лет, в один день перестают друг друга узнавать?

Вея приехала домой и рухнула на кровать. Голова просто раскалывалась, в виски будто ввинчивались стальные спицы. Она ворочалась с бока на бок, пытаясь успокоиться и не нервничать, но никакие доводы собственного разума не помогали.

Феня какое-то время молча наблюдал за ее метаниями, а потом она услышала ворчание и шарканье старых тапочек. Нудный голос сначала раздражал, но, понимая, что заставить его замолчать она не сможет, Вея прислушалась.

— Уж как сон ходил по лавке, Дрема по полу брела, — скрежетал Феня где-то в углу, — Дрема по полу брела, в кроватку к детке забрела. К ней в кроватку забрела, на подушечку легла. На подушечку легла, детку ручкой обняла.

Вея улыбнулась. Этот старый дед, на несколько веков младше нее, пел ей детскую колыбельную. Сон накатил сразу, густой и неотвратимый, как смола.

Видимо, Дрема Феню не услышала. Вее снился сон. Самый ненавистный и непонятный, преследующий ее последние десять лет.

Все всегда началось с солнца. Оно было жирным и желтым, разливаясь по деревянным срубам, заливая светом грядь улиц. Село гудело, как улей: женщины у колодцев, сбившиеся в позвякивающие стайки, мужики с телегами, от которых пахло дегтем и потом, ребятня, с визгом носящаяся меж кур. Дым из печей стлался по ветру, пахнущий свежим хлебом и щами. Смех. Крики. Жизнь.

А потом солнце погасло.

Не зашло за тучи. Не померкло. Его будто кто-то задушил, одним движением. Свет сменился молочным и непроглядным мраком. Он хлынул с окраин, с леса, что всегда сторожем стоял на пригорке, и накрыл село за один миг.

Тишина, что пришла на смену гулу, была оглушительнее любого грома.

Вея стояла на том же месте, но мир вокруг изменился. Сквозь струящийся туман, холодный и влажный, как саван, проступали очертания домов. Но они были другие. Дерево почернело, сгнило, крыши провалились внутрь. Окна зияли пустотой, словно вырванные глаза. Ни дыма, ни запаха еды — только смрад сырости, гнили и чего-то медного, неуловимо знакомого и ужасного.

Люди… Они висели повсюду. На кривых ветках яблонь, что еще утром были усыпаны цветом. На воротах своих же домов. На центральном столбе, где только что торговали скоморохи.

Все.

Мужчина. Его багровое, распухшее лицо исказила немая гримаса укора. Молодая женщина, что несла воду, — ее косы бессильно свисали вниз, а ведра лежали опрокинутыми у ее босых ног. Дети... мальчишка качался на низкой жерди, его глаза, широко раскрытые, смотрели прямо на Вею, застекленевшие от вечного ужаса.

Глаза всех жителей деревни, выпученные и белые, смотрели на нее.

Вея отвернулась, и вдалеке, поодаль ото всех остальных домов, увидела свой. На резной балке призывно раскачивалась связанная в узел веревка. Вея делает шаг навстречу, не в силах оторвать от нее взгляд, всей душой, всем своим естеством стремясь к ней, но поперек талии ее обхватывают чьи-то руки, не давая двигаться. Она не видит его лица, но узнает. Пальцы, запах, прижатая к ее спине грудь. И она обмякла в его руках, повисла сломанной куклой. Вея не признает его право распоряжаться ее жизнью, препятствовать ее выбору, но сил двигаться просто нет.

Вея распахивает глаза и заходиться в кашле. Трет горло, чувствуя на коже лунки собственных ногтей.

На часах четыре утра. Даже солнце еще не проснулось.

Вея встала с кровати, закуталась в теплый махровый халат, прошла на кухню. Подсвеченная синими лампочками закипающего чайника, смотрела в окно на свой погруженный в темноту сад. Следы с шеи исчезли достаточно быстро, и ничего больше не напоминало про ночной кошмар, кроме мелко подрагивающих пальцев.

Вздохнув, Вея отпила последний глоток кофе, покрутила кружку и всмотрелась в оставшуюся гущу. Ничего хорошего гуща ей не сказала. А так хотелось.

Внутри навязчиво скреблось странное, тревожное предчувствие, заставляющее нервно вздрагивать на резкие звуки с улицы, неуемно дергать ногой под столом и озираться в поисках опасности, которая совершенно точно должна была проявить себя вот прямо сейчас. Но ничего не происходило, спальный район только-только начинал шевелиться, и плевать ему было на одну конкретную нервную ведьму. Вея пыталась успокоиться, глубоко дышать и думать о хорошем, но подскочивший в крови адреналин требовал действий.

Она поставила кружку в раковину. Подмела старым веником полы, с грустью глядя на новенький робот-пылесос. Зажгла пучок, в котором смешались полынь, зверобой и чабрец, окурила каждый уголок дома. Фене это не понравилось. Намешала в ступке соль и вычищенный из печки уголь, посыпала порог, проверила иглы в косяках.

Сегодня хотелось соблюсти все условности и обвешаться всеми имеющимися амулетами, как ворона.

Вея вошла в мастерскую. Взглянула на электропривод, и взяла с полки точильный камень, нож и свечу. Обдала лезвие огнем из горелки, раскаляя.

«Сварожеч—кузнец, небесный отец, раздуй горн, разожги угли, в пламени праведном скверну сожги.»

Окунула раскаленное лезвие в чан.

«Боги мои, Перун—Свароги мои. Защитите дочь, прогоните тьму.»

Достала нож, начала четкими, методичными движениями водить по камню.

«Моя воля — ваша воля. Мое слово — ваше слово. Мой огонь — ваш огонь. Да будет так.»

Лобзиком вырезала защитные знаки. Покрутила нож в руках, привыкая к весу. Провела кончиком по краю стола — на дереве осталась черная выжженная полоса. Порылась в ящиках, нашла кожаные ножны, крепящиеся к поясу.

—Как к войне готовлюсь, — задумчиво пробормотала Вея.

В этот момент зазвонил телефон. Полседьмого утра, не подписанный, но знакомый номер. Вея взяла трубку.

—Верея, это подполковник Стрельцов, — послышался мужской голос, — В районе химзавода обнаружена аномалия класса «Тишь», движущаяся. Требуется ваша помощь.

Вея вздохнула и сжала только что заговоренный нож.

—Скиньте данные на почту, буду в течение получаса.

Она сбросила вызов, прицепила ножны к джинсам из плотной ткани, надела вышитую оберегами рубашку, куртку накидывала на ходу. Из сейфа, замаскированного под старую кладовую, достала не амулеты, а практичный тактический фонарь и пачку черной, липкой от времени соли.

Феня, наблюдавший за сборами из-за печки, мрачно хмыкнул.

— Опять на подмогу государевым людям? Льстят тебе, панночка, больно.

— Не льстят, а платят, — отрезала Вея, проверяя заряд фонаря, — Неприкосновенностью. И это дороже любой их бумажной купюры.

— Тьфу! Неприкосновенность… Лучше бы мешок картошки оплатили, пользы больше, — проворчал домовой, но исчез, чтобы вернуться с её старой кожаной перчаткой, на ладони которой была выжжен огненный знак.

Вея кивком поблагодарила, натянула перчатку. Неприкосновенность… Она усмехнулась. Отчасти Феня был прав — для самой Веи мешок картошки был бы полезнее в каком-то смысле. Но если сильным мира сего хочется думать, что они не трогают ее только потому, что у них заключен договор… что ж, пусть. Она же не дура, чтобы самолично наживать себе врагов, задевая их самолюбие.

Отдел «К.» — часть очень старого негласного договора. Когда десять лет назад в колдовском сообществе начали расползаться слухи, что в этом городе происходит что-то странное, Вея, как бы ей этого не хотелось, не смогла просто пройти мимо. Допустим, странное поведение нечисти или изменение климатических условий она еще могла как-то оправдать, но так называемые “аномалии”, являющие собой просто разрыв реальности и изменение привычных порядков и законов, игнорировать было сложнее. Когда живешь долго, начинаешь скучать. Дни протекают однообразно, остается все меньше вещей, которые могли бы удивить или хотя бы заинтересовать, поэтому соблазн был велик.

Она столкнулась с ней сразу по приезде в город, прямо на вокзале, который должен был выглядеть как типичный вокзал 21го века. Но вместо него Вея видела три разные версии одновременно.

На левой периферии зрения станция была выстроена из красного кирпича, с высокими арочными окнами, закопчёнными дымом паровозов. Впереди — привычный бетонный бункер с неоновыми табло и эскалаторами. А справа здание и вовсе представляло собой груду ржавых металлических конструкций, словно недостроенный ангар, затянутый колючей проволокой.

И самое странное: люди. Они двигались сквозь эти наложенные друг на друга реальности, сами постоянно меняясь. Бизнесмен в костюме, сделав три шага, на мгновение становился солдатом в шинели, а затем — техно-бродягой с кибернетическим имплантом на виске. Старушка с сумкой-тележкой то и дело превращалась в девушку с портфелем, а та — в измождённую женщину в платке, несущую узел.

Сначала Вее показалось, что у нее наконец-то окончательно поехала крыша.Когда-нибудь это должно было случиться. Она ходила туда-сюда сквозь невидимые границы, ловила на себе заинтересованные и осуждающие взгляды, но ее внешность не менялась. Что в предполагаемом прошлом, что в кибер-фэнтезийном будущем ее одежда и чемодан оставались точно такими же, с какими она приехала.

И не только она. Спустя пару минут Вея заметила несколько человек, на которых также не действовал новый иррациональный порядок: группа мужчин сновала на трех версиях вокзала, не меняясь внешне. Кто-то пытался расспросить прохожих, кто-то измерял какие-то данные при помощи странных аппаратов, несколько женщин, в которых она сразу узнала ведьм, хором читали заговоры и окуривали пространство. Но ничего не помогало.

Ей пришлось изрядно повозиться, чтобы помочь тогда еще не знакомым людям вернуть помещению его привычный вид. Это была ее первая аномалия, а значит нет ни представления о том,с чем имеет дело, ни выстроенных паттернов работы, ни подручных материалов. Тогда нужно было найти что-то стабильное, хоть что-то, одинаково характерное для всех граней реальности. Сквозь гул толпы, запах кофе, бензина и угольной пыли она услышала глухой, ритмичный стук. Это были… водопроводные трубы. Где-то глубоко под полом, вне зависимости от эпохи, по ним текла вода. Они были общими для всех трёх наложенных реальностей.

Вея пробилась к колонне, мигающей, как неисправная лампочка, и острым концом заколки нацарапала на ней круг с тремя пересекающимися линиями внутри. Ни в одном учебнике такого знака не было — чистый экспромт. Дальше нужен был какой-то закрепитель. Из своего чемодана Вея вытащила флакон — настойка из мандрагоры, полыни и голубики, заговоренный на порядок и спокойствие, вылила на знак. Нужно было притянуть… как-то скрепить все пласты реальности в один. Взяв за основу те самые трубы, закрепив их образ в сознании, она начала медленно натягивать их на колонну, будто натягивает холст на раму. Один на один, медленно,слыша, как трещит порванными нитями пространство вокруг. Но этого было мало. Нужен был «клей». Вея, стиснув зубы, провела той же заколкой по ладони, глубоко разрезая кожу. Её кровь, кровь древней сущности, для которой эти временные аномалии были лишь рябью на воде, стала катализатором. Она втерла её в символ на колонне, приказывая: «Замри. Будь одним. Здесь и сейчас». И все стихло.

И тогда ее заметили те самые, не менявшиеся люди. Так родился Договор. Отдел «К» — «Контроля» сделал ей деловое предложение, в котором сквозил хорошо скрытый страх. Они, что столкнулись с чем-то, чего не понимают, а значит — не могут контролировать. А что нельзя контролировать, то проще… легализовать. Приручить. Назначить ответственного. Он брал на себя обязанность скрывать её деятельность от любопытных глаз и предоставлять оперативную информацию, подчищать и не лезть. Взамен Вея становилась их козырем в рукаве на случай, когда все остальные методы оказывались бессильны. Её не вызывали на каждую пропавшую корову или испорченный урожай. Её номер был последней инстанцией, когда речь шла об угрозах, способных изменить саму карту города или выкосить его население.

Вея прибыла на место в точно указанный срок. У проходной заброшенного химкомбината её уже ждал строгий мужчина в штатском, с лицом, выточенным из гранита служебных инструкций и лишений. Рядом — молодой капитан, не умеющий скрывать любопытство в глазах.

— Верея, — кивнул Стрельцов, отдавая ей пропуск. — Обстановка не меняется. «Тишь» держит радиус.

— Пошли, — коротко бросила она, окидывая территорию взглядом. Её пальцы непроизвольно сжали рукоять ножа под курткой.

Молодой офицер робко протянул планшет.

— Тут тепловизор, карта зоны...

— Не надо, — она даже не взглянула на экран. — Мои приборы надёжнее.

Она закрыла глаза, Воздух здесь был густым и мёртвым, словно в гигантском склепе. Птиц не было слышно, и даже ветер, пробивавшийся сквозь дыры в заборе, не шелестел листьями — он просто дул, беззвучно и беспричинно.

— Здесь, — она ткнула пальцем в сторону главного корпуса. — Эпицентр смещается к старой котельной.

Стрельцов что-то сказал в рацию, отдавая распоряжения по усилению периметра, а Вея уже шла вперёд. Её шаги были бесшумны, а взгляд прикован к тёмному проёму в стене, за которым начиналась та самая «Тишь», грозящая поглотить всё на своём пути.

Она вошла в здание, и звук шагов за спиной стих, словно дверь в мир захлопнулась. Здесь царила не просто тишина — это был вакуум, высасывающий саму возможность звука. Воздух был тяжелым и холодным, пахнущим остывшим металлом и пылью, простоявшей не годы, а века.

Стены котельной покрывал иней, серый и зернистый, словно пепел. Он хрустел под ногами, и этот хруст был единственным звуком, плоским и безэмоциональным, как сигнал метронома в пустой комнате. Вея провела рукой в перчатке по стене — иней не таял. Он был статичным, застывшим явлением.

Она шла по коридору, и ее внутренний компас, тот самый, что вел ее сквозь века, здесь беспомощно вращался. Это место было слепым пятном в теле мира. Ее взгляд скользнул по свисающим с потолка трубам — они изгибались под невозможными углами, словно их вылепили из пластилина, а не выковали из металла. Окна, закопченные грязью, пропускали тусклый свет, но он не освещал, а лишь подчеркивал неестественную серость пространства.

И тут она их увидела. Пострадавшие. Двое рабочих в застывших позах, словно их застали врасплох. Они не были мертвы, но их глаза были открыты и пусты, как полированные камни. Из чуть приоткрытых ртов не доносилось ни звука, ни дыхания. Они были просто… выключены.

Вея поднесла руку к лицу одного из них, не касаясь кожи. От него не исходило ни тепла, ни холода. Ничего. И в этот миг что-то внутри нее дернулось в сторону тревожным импульсом.

Она подняла взгляд и увидела его.

В дальнем конце цеха, у основания массивного котла, стоял мужчина. Высокий, в длинном темном пальто, он был повернут к ней спиной. Его фигура казалась неестественно неподвижной, но не застывшей, а собранной, как пружина. От него исходила та же ледяная пустота, что и от этого места, но сгущенная, кристаллизованная.

Он медленно обернулся. Вея прищурилась. Ей будто отводили глаза — сколько ни приглядывалась, она никак не могла понять его внешность. Та будто рябила, как и все это место, лицо вроде и было, но будто и нет. Пройди он мимо нее в толпе, она бы и не заметила, не вспомнила бы, не смогла опознать. Единственное, что хоть как-то считывалось — глаза: желтые, звериные, но совершенно мертвые.

— Ты, — произнесла она, и ее голос, тихий, но отчетливый, был первым живым звуком в этой гробнице за долгие часы. Она выхватила нож, крепко сжала в руке. Мужчина лишь равнодушно проводил его глазами.

—Верея, это свой, — ее руку сжали пальцы Стрельцова, — Такой же независимый эксперт.

—Уж ли такой же? — язвительно спросила она.

—Абсолютно.

А это уже было странно. Вея вырвала руку из мужской хватки. В груди пылало, будто отвечая на ледяное безмолвие, исходившее от незнакомца. Он стоял, все так же неподвижно, и в его пустом взгляде не отражалось ничего, кроме беспросветной, вековой скуки. Голос Стрельцова прозвучал как из-под толстого слоя льда:

— Деян. Он здесь по тому же договору, что и ты.

И в этот момент аномалия взорвалась.

Глава 2

Это был даже не звук: взорвалась сама тишина. Безмолвная ударная волна, вышибающая из сознания все мысли, оставляя лишь животный ужас. Стены цеха закачались, расслаиваясь, словно плохая голограмма. Сквозь них проступили другие стены из истлевшего дерева, будто сквозь время проглядывал слой прошлого этого места. Вея как обычно прищурилась, стараясь сконцентрироваться только на образах «настоящего». Пол под ногами поплыл, плитка превратилась в зыбучий песок.

— Черт! — прорычал Стрельцов, хватаясь за косяк двери, которая вот-вот должна была перестать существовать.

Обычно Вея одергивала такие высказывания чем-то вроде «Не поминай нечистого всуе!», но сейчас было не до этого. Ее взгляд был прикован к Деяну. Вспышка аномалии, казалось, впервые вывела его из оцепенения. Его тело напряглось, и по лицу, словно молнии, пробежали тени чего-то живого. Он резко повернулся к эпицентру, к тому месту у котла, где пространство теперь рвалось и клубилось черной пеной.

Их взгляды встретились на долю секунды. Ноль понимания причины, но общий, какой-то интуитивный, вывод — времени мало. В горле пересохло и пульсировало. Если сейчас же что-то не сделать, эта штука проглотит завод со всеми потрохами и трубами. Ну и с работниками заодно.

Вея, превозмогая тошнотворную дезориентацию, сделала шаг вперед, вытаскивая мешочек с черной солью. Пальцы обжигало.

— Не сможешь одна, — его голос врезался в грохот рушащейся реальности. Он не кричал, но слова резали шум, как нож — плоть.

— Мешаешь! — прошипела Вея, с размаху рассыпая соль туда, откуда шли волны. Крупные минералы увязли в густом киселе, не долетев до пола. Они задымились, плавя сам воздух, будто раскаленные металлические шарики кинули в глыбу льда.

Вея достала нож. Лезвие, заговоренное утром, угольком вспыхнуло в окружающем их пепле. Она вонзила его в пространство перед собой, представляя, что рвет туго натянутую ткань. Послышался звук, которого не могло быть — скрежет разрываемой пустоты, противный и стеклянно-звонкий.

Аномалия взревела. Стены запрыгали в лихорадочном танце, показывая то цех XIX века, то бетонную коробку совдепа, то голые, промерзшие балки. Из черной пены у котла вырвались щупальца густого мрака, поползли к неподвижным рабочим.

— Держи периметр! — крикнул Деян. Его голос был низким и властным, без толики просьбы или сомнения: он знал, что Вея послушается. Это бесило и настораживало.

Мужчина не стал читать заклинаний и сыпать соль. Он просто... упёрся. Его неподвижность, до этого казавшаяся оцепенением, обрела вдруг гранитную, неумолимую плотность. Он вытянул руку, и пространство вокруг него застыло. Дрожь пола прекратилась, расслаивающиеся стены на мгновение обрели четкость. Он создавал островок стабильности в бушующем хаосе, сдерживая распространение «Тиши» чистой силой воли.

Это был ее шанс.

Вея рванулась вперед. Ее нож, оставляя в воздухе дымящийся багровый шлейф, рассекал щупальца тьмы. Те коченели и рассыпались в серую пыль, похожую на стенной иней.

Они не сговаривались, не искали друг у друга поддержки. Их действия были идеально дополняющими, как будто они годами оттачивали этот танец. Ее яростная, почти дикая магия, уходящая корнями в землю и кровь, и его холодная, абстрактная сила, замораживающая саму реальность.

Она добралась до котла. Эпицентр пульсировал, как черное сердце. Здесь «Тишь» была гуще, тяжелее. Воздух стал желеобразным, каждый шаг давался с нечеловеческим усилием. Вея почувствовала, как аномалия пытается вытянуть из нее не только силы, но и память, сами мысли. В глазах поплыли тени забытых лиц, обрывки давно отшумевших разговоров.

— Не сейчас... — проскрежетала она себе под нос, вонзая нож в основание черной пульсации.

Раздался оглушительный хлопок. Полная противоположность звука, абсолютный вакуум, вышибивший ее назад. Она ударилась спиной о что-то твердое и податливое одновременно. Это был Деян. Он принял ее удар, не сдвинувшись с места, продолжая удерживать барьер.

— Еще! — его команда прозвучала у самого ее уха.

Вея оттолкнулась от него, снова ринулась в атаку. Она выхватила из кармана оставшуюся черную соль и, смешав ее с собственной кровью из протертой ладони, швырнула в эпицентр.

— Соль на погребение, кровь на забвение! Печать!

Соль, заряженная ее кровью и словом, сработала иначе, вспыхнув ослепительно-белым пламенем. «Тишь» сжалась, издавая предсмертный визг, неслышимый, но от этого не менее жуткий. Черная пена стала скукоживаться, темнеть еще больше и оседать на пол тяжелым пеплом.

Давление ослабло, дрожь прекратилась. Расслоение реальности медленно затухало, оставляя после себя лишь полуразрушенный цех химического завода.

Вея, тяжело дыша, опустилась на одно колено. Рука с ножом дрожала от перенапряжения, перед глазами плыли круги.

Она подняла взгляд. Деян стоял на том же месте, его пальто было покрыто слоем серой пыли. Он смотрел на то место, где был эпицентр, а потом медленно перевел этот пустой, аномального цвета взгляд на нее. От него пахло остывшим пеплом и старыми камнями. Его лицо было так близко, и всё так же размыто, будто её собственное зрение отказывалось его фокусировать.

— Эпично, — прокомментировал Стрельцов, подходя к ним. Он был бледен, но собран, а рядом семенил явно перепуганный капитан, — Пострадавших эвакуируем. Объяснять журналистам будем утечкой хладагента.

Стрельцов перевел взгляд с Веи на Деяна, и в его глазах читалась непростая смесь благодарности и глубокой неприязни.

— Работа сделана, можете расходиться. Благодарю за помощь.

Деян молча развернулся и направился к выходу, даже не кивнув на прощание. Его длинное пальто скрывало очертания фигуры, делая его безликой тенью, растворяющейся в полумраке.

Вея смотрела ему вслед, все еще чувствуя на коже ледяной отпечаток его пальцев. Ее внутренний архив, эта бесконечная картотека памяти, лихорадочно искал зацепку, ярлык, хоть что-то, что могло бы объяснить, кто он и почему ей так отчаянно хочется догнать его и… ударить. Но папка с его именем была пуста. И от этой пустоты становилось еще тревожнее.

— Кто он? — тихо спросила она Стрельцова, не отрывая взгляда от дверного проема, в котором исчез Деян.

— Независимый эксперт, как и вы, — ответил подполковник, доставая пачку сигарет. Его руки чуть заметно дрожали. — С ним свой договор. И его методы... отличаются. Больше вопросов нет?

Вопросов было много. Слишком много. Но все они упирались в одно — в абсолютную пустоту, которую она чувствовала, глядя ему вслед, и ноющую боль в груди. И в осознание, что этот жук Стрельцов ничегошеньки ей не расскажет, а если и расскажет, то грош цена будет его словам

— Нет, — сказала Вея, поворачиваясь к выходу. — Вопросов нет.

Она уже сделала несколько шагов, когда молодой капитан, нервно покусывая губу, догнал её.

— Вея, извините... — он сунул руку в карман и протянул ей чёрную, чуть мятую визитку. — Просто... на всякий случай. Вдруг пригодится.

На картонке значилось: «Черненко Деян Иванович. Кризис-эксперт».

Капитан стоял, краснея, будто совершил что-то запретное. Вея молча взяла визитку, сунула её в карман куртки и, не оборачиваясь, пошла к своей машине, чувствуя, как от этого кусочка картона исходит тот же ледяной холод, что и от его рук.

—Если что, мою ему не давайте, — не оборачиваясь, бросила она.

Дверь машины захлопнулась, отсекая мир. Тишина салона была уже своей, привычной. Вея запустила двигатель, долго сидела, глядя перед собой на покорёженные ворота завода. Потом достала из кармана смятую визитку.

«Черненко Деян Иванович. Кризис-эксперт».

Почему она в первый раз слышит это имя? Вея знает всех и каждого одаренного человека как минимум в этом городе. Как ведун, равный ей по силе, прошел мимо?

Она провела пальцем по шрифту, пытаясь «прочесть» картон, ощутить его историю. Но карточка была новая, чистая, без намёка на память. Словно его и не существовало вовсе до этого дня.

Положив визитку в бардачок, она тронула с места. В голове, поверх усталости, уже выстраивался новый план. Нужно было проверить имя. Проследить связи. Найти щель, через которую можно было бы разглядеть хоть что-то за завесой угрюмого молчания этого странного мужчины и Стрельцова.

Дорога домой промелькнула как калейдоскоп — тротуары, знаки, светофоры, пешеходы. Она торопилась, но причина спешки вязла в голове, как в паутине.

— Ну шо, панночка? — Феня встретил её на пороге, сверкая глазами-угольками. — Показала этим псам армейским, кто тут настоящая ведьма? Рассказывай, не томи!

Вея скинула куртку, повесила её на вешалку и потянулась к чайнику.

— Да ничего особенного, — начала она, заваривая ромашку. — «Тишь» на химзаводе. Пространство плавилось, люди в ступоре. Стрельцов вызвал. Пришлось очаг гасить... — Она сделала глоток, пытаясь упорядочить расплывающиеся воспоминания. — Вместе справились.

— С кем вместе? — уточнил Феня, потирая мохнатые руки. — Наш кто-то? Из отдела?

— Нет... — Вея нахмурилась, пытаясь выцепить из тумана детали. — Стрельцов сказал, эксперт. Высокий. В пальто... — Она замолчала, вглядываясь в пар, поднимающийся из кружки. Лицо. Какое у него было лицо? Имя... Ей дали визитку. Она сунула её в карман.

Она резко потянулась к куртке, запустила руку в карман. Пусто.

Вея застыла, стискивая пустые кулаки. Лёд пробежал по спине.

— Феня, — голос её сорвался. — Я... я не помню. Не помню, как он выглядел. Как его звали.

Она обернулась к домовому. В её глазах, всегда таких уверенных и знающих, плескался настоящий ужас.

— Я забыла.

Феня перестал ухмыляться. Его бородатая морщинистая физиономия скукожилась, морщась. Он подошёл ближе, принюхался к воздуху вокруг неё.

— Чужого не чую, панночка, — проговорил он. — Это... не наведённое.

Вея смотрела на домового и осознавала, что больше не могла полагаться на самое стабильное, самое важное, что было в ее жизни — свою память.

***

Лида Тихонова выступала под псевдонимом «Морена». В свои двадцать шесть лет она являлась достаточно известной фолк-исполнительницей с большим фан клубом и хорошим послужным списком выпущенных песен и приглашений на различные концерты и фесты. Свое дело она любила, и жанр музыки был выбран неспроста: с детства Лиду тянуло ко всему оккультному и сакральному. Было очень приятно чувствовать себя частью чего-то древнего, неизведанного, непонятного обычным людям. Поэтому бумажное письмо, стилизованное под старину, с приглашением на личное выступление в настоящем древнем замке, повергло ее просто в щенячий восторг.

Письмо было не просто бумажным — густо испещренное витиеватым готическим шрифтом, а вместо обычной подписи внизу красовалась странная печать: стилизованное солнце, опутанное корнями мертвого дерева. Сумасшедший гонорар, который в три раза превышал ее стандартные расценки, был указан почти небрежно, будто дело было в мелочи. Лида проигнорировала легкий укол тревоги где-то глубоко внутри. Деньги и аура мистики оказались сильнее.

Начало было назначено на одиннадцать часов вечера. Они с командой отправились за несколько часов — замок располагался за городом, практически на границе леса, где вокруг на десятки километров не было никакой инфраструктуры. Как Лида узнала уже перед самым выездом — и самого замка на карте не было.

Их микроавтобус плутал по разбитым проселочным дорогам, пока за окном не стемнело окончательно. Внутри царила гнетущая, напряженная тишина — чем ближе они подъезжали, тем больше каждому члену команды хотелось развернуться и на максимальной скорости поехать обратно. Лида практически всю дорогу комкала салфетки и бубнила под нос тексты песен, как мантру. Грудь гудела от безотчетного страха и напряжения, но она упорно винила в этом предвыступательный мандраж.

Микроавтобус вяз в расквашенной мокрой земли, и остановился, не доезжая до места пару сотен метров. Пришлось идти пешком, таща за собой чемоданы с влажным чавкающим звуком, вжимая голову в плечи и озираясь. И вот, наконец, в разрыве деревьев показался он — замок. Как на открытке — романтичный, отреставрированный, сказочный. Лида слегка приободрилась.

У главного входа их ждала девушка. Высокая, какая-то болезненно худая, в закрытом наглухо платье. Она монотонно поприветствовала их, представившись Эльгой, пожала руки и повела внутрь.

Лида не могла отделаться от какой-то назойливой зудящей мысли, и после второго лестничного пролета ее озарило, — на улице конец сентября, практически ночь, температура около нуля. Вся ее команда, как и она сама, закутаны в теплые куртки. Эльга стояла на улице в одном платье, будто совсем не замечая холода, ее руки были ледяными, а изо рта во время разговора не вышло ни единого облачка пара.

Их разместили в каком-то подвале, похожем на склеп. Другого описания просто не подобрать. В отличие от того, каким замок казался снаружи, внутри становилось понятно, что он давным-давно заброшен, и его поддержанием и обустройством никто не занимается. Могильный холод, исходивший от каменных стен, пробирал до самых костей. Никакого электричества, только старые, чадящие свечи и факелы. В каждом углу, если хорошо присмотреться, можно рассмотреть плантации плесени.

—Лид, может, ну его? — стуча зубами, спросил Стас, их басист, — Стрёмно что-то…

—Гонорар уже поступил, — без особой уверенности ответила Лида. В душе она была согласна со Стасом — нужно бежать, как можно дальше и быстрее, но неустойка сильно ударит по карману.

Они переоделись, содрогаясь от холода и отвращения, стараясь не прикасаться к холодным и липким стенам, и Эльга проводила их в главный зал. Народу было не так много, как ожидала Лада — человек пятнадцать максимум, включая Эльгу. Все в таких же закрытых старомодных нарядах, в полутьме зала казавшиеся мертвецки бледными.

С трудом настроив аппаратуру без света и электричества, они начали выступление. Первая песня — спокойная, настраивающая на нужную атмосферу баллада. Гости завороженно слушали, не двигаясь с места и слегка покачиваясь. Но с каждой новой песней, ритм которой все ускорялся, настроение в зале менялось.

«Лихая, пьяная жизнь, эй!

Расскажи мне, как тебя потрепало!

Сегодня священная ночь, эй!

Танцуй, пока солнце не встало!»

Гости танцевали. Дерганые, рваные, первобытные движения сопровождались повизгиванием и маниакальным хохотом.

«Танцуй же, танцуй, не жалея подошвы,

Сегодня все можно, ночь так длинна!

Завтра не будет. Оно не наступит,

Кровь этой ночью так горяча и пьяна!»

Голос Лиды сорвался на последней строчке. Факелы на стенах вспыхнули, сами по себе, будто на них плеснули бензином, и она увидела настоящих гостей. Истлевшие от времени нарядные платья и фраки, из-под которых проглядывала серая, иссохшая кожа. В некоторых местах обнажались кости. У парочки кавалеров отсутствовали конечности. Почти у всех на голове вместо волос — путанные колтуны или голый череп.

Это были ходячие трупы.

Они смеялись, отплясывали, отражая от пустых стен бряцанье костей и зубов. Тот сладковато-гнилостный запах, что витал в замке, здесь, в зале, ударил в нос настоящей волной — теперь в нем явственно читались ноты разложения и старой, запекшейся крови. Один из кавалеров, лихо выписывая пируэт, оставил на полу три своих пальца, даже не заметив этого. Его дама, с лицом, наполовину скрытым порвавшейся кожей, весело хохотала, и ее челюсть от этого смеха опасно перекашивалась, грозя отвалиться.

Музыка, которую играли ее музыканты, превратилась в хаотичный, сбивчивый вой. Флейта Ирины выла на одной ноте, а Степан, бледный как полотно, тыкал в струны бас-гитары дрожащими пальцами, издавая глухие, бессвязные булькающие звуки.

Она обернулась к ним, не прерывая песни, переглянулась. Не останавливаться. Не показывать страха. Не дать им понять, что они видят.

И тут взгляд Лиды упал на бокалы в руках у гостей. То, что она приняла за вино, было густой, почти черной жидкостью, в которой копошились личинки. Одна из «дам», сидевшая в первом ряду, с изяществом поднесла бокал к тому месту, где когда-то были губы, и сделала глоток. Темная жидкость вылилась ей на истлевший лиф платья, оставляя расползавшийся кровавый след.

Степан не выдержал. Боковым зрением Лида увидела, как он судорожно дернулся, глаза закатились, и парень будто замертво упал на каменный пол. Ирина взвизгнула, Лида замолчала.

Танец прекратился. Все гости разом замерли и повернули головы в сторону сцены, десятки пар пустых глазниц уставились на Лиду. В наступившей тишине был слышен лишь треск факелов и противный, влажный хруст — это один из гостей, у которого отвалилась челюсть, пытался руками «поправить» ее.

Ирина и Лида, не сговариваясь, бросились со сцены. Они оставили там все —дорогое оборудование, собственные вещи в подвале, бессознательного Степана. В голове набатом стучало «Бежать. Бежать!»

Вся любовь Лиды к оккультному, все ее романтичные фантазии о древних тайнах в тот миг испарились, оставив после себя лишь леденящий, животный ужас. Она бежала и молилась всем богам, чтобы те позволили ей выжить.

«Я никогда больше в это не сунусь. Только бы сбежать, только бы не поймали!»

Но погони не было. Они выскочили из замка, запыхавшиеся, мокрые, и, утопая в грязи, помчали к автобусу. Впереди, освещенная лунным светом, показалась фигура.

Девушки замерли. Нашли? Догнали?

Фигура приближалась. Это был не труп. Молодая девушка, с головы до ног обвешанная какими-то подвесками и амулетами, с топором в руке и портупеей для ножа. Черные кудрявые волосы будто поглощали свет, облаком рассыпались по плечам. Сверкающие в темноте, как у кошки, зеленые глаза смотрели удивленно и настороженно.

—Вы что тут делаете? — спросила она.

—М-м-м-музыкан-ты, — с трудом проговорила Лида, а потом схватила девушку за руку. Кожа у той была мягкой и горячей, и Лида немного успокоилась, — Там, там! — тыкала она пальцем в сторону замка, — Трупы! Много! Ходят! Живые!

—Да, живые трупы бывают очень подвижны, — согласилась девушка, мягко отцепляя от себя оцепеневшие Лидины пальцы.

Покопалась в карманах, достала оттуда какой-то холщовый мешочек. Вгляделась в этикетку, с сомнением перевела глаза на Лиду и Ирину, и спрятала мешочек обратно.

—Девочки, все хорошо, все уже закончилось, — успокаивающе проговорила она, — Вы на чем приехали?

—Микроавтобус… — заторможено ответила Ирина, — Где-то там стоит…. Степа! — она в ужасе распахнула глаза, повисла на Лиде, — Мы оставили там Степу! Они его сожрут!

—Подавятся, — со вздохом ответила девушка, а потом опустила голову и что-то забормотала.

Стало вдруг так спокойно. Лида с Ириной непонимающе переглянулись. Что они делают возле леса? Почему такие уставшие?

—Сейчас вы пойдете в свой автобус, дождетесь вашего Степу, поедете по домам и навсегда забудете о том, что сегодня произошло. Поняли?

Девушки кивнули и побрели дальше по дороге.

Вея проводила их глазами и пошла дальше. С ноги выбила дверь в замок.

—Жмурики, вы чё, совсем ополоумели?! — заорала она, — С вами, значит, по-хорошему, не упокаиваешь, даешь нагуляться перед зимовкой, а вы бунтовать?! Чья идея была?

Вперед робко, гремя костями, вышел полуразложившийся мужчина в старинном фраке.

— Не серчай, хозяюшка, — неловко улыбнулся он, и его нижняя челюсть опасно перекосилась. — Со скуки всё... Века лежим, а тут девки с гудением веселым... Подумали, гости.

— Ну да, прям сами пришли, без приглашения, больно им сарай этот понравился! — Вея ткнула пальцем в его разлагающуюся грудь. — Договор помните? Вам — покой и уважение, вам курганы не раскапывают. Вы — тишина и порядок. А не... это! — она с возмущением обвела рукой зал, где прочие покойники робко жались по углам, пытаясь придать своим останкам подобие приличного вида.

— Да мы ничего... — заныл фрачник.

— Молчать! — её голос прокатился по залу, и свечи на мгновение погасли. — Все. На места. До следующего равноденствия — ни чиха. Поняли? И чтоб этот... — она указала на бесчувственного Степу, которого пара скелетов почтительно подхватила под мышки, — …был у автобуса через пять минут. Живой и невредимый. Без единого намёка на укус.

Покойники закивали с такой энергией, что у одного отвалилась голова и покатилась по полу с глухим стуком.

Вея, ворча себе под нос о безответственности неупокоенных, проследила, чтобы музыканта вынесли, и, бросив последний грозный взгляд на притихшую публику, вышла на задний двор.

Упыри поплелись за ней. Вея подождала, пока все попрощаются друг с другом и разлягутся по склепам и гробам. Заскрежетали крышки. Наступила тишина, полная ожидания.

«Лягайте, косточки, спати,

Земля пухом, песок — перина.»

Она прошлась вдоль могилок, посыпая на каждую травы и очерчивая ножиком символы.

«До самои весны дриматы,

Сомкнуть усталые личины.»

На каждый земляной бугорок капля воска, кусочек хлеба и чуть-чуть вина.

«Забудьте пляски, забудьте мовы,

В жилах стукла вже вся кров.

Ваш сон бережу я словом,

Моею силою, моею любовью.

Спите. Поки не прыйде пора.

Спите. До нового року.

Мир вашому праху. Тихо.»

Напев лился спокойно и властно, как течение самой смерти. Последнее напряжение покидало древние кости. В её бесстрастных словах была вековая магия этой земли — и обещание покоя, и неотвратимость забвения.

Это были не плохие люди. Она знала их — не убийцы, не проклятийники или душегубы. Просто погибшие нечестной смертью, жертвы чужих амбиций, не удостоенные даже правильного погребения. Гости последнего бала.

Загородная усадьба купеческого рода, построенная с претензией на столичную роскошь, отсюда и прозвание «замок». Последний её хозяин, честолюбивый наследник, обрёк своих гостей на мучительную смерть. Он пригласил чужеземных кочевников для выступления, а те привезли с собой лихорадку, от которой люди сгорали за ночь. Чтобы паника не расползлась по губернии, усадьбу заперли на засов, обнесли частоколом и бросили умирать вместе с хозяином, его гордыней и его музыкой.

Буйного наследника она упокоила навеки еще много лет назад. А его гостей, застывший в воспоминаниях той ночи, пожалела.

Вея до самого рассвета просила на земле, прислонившись к стволу старого ясеня. Смерть для нее была непозволительной роскошью. Она не завидовала этим покойникам, но иногда задумывалась — доведется ли и ей когда-нибудь разложить свои косточки в деревянном ложе? Или не деревянном. Вековая ведьма без души — из нее выйдет крайне проблемный покойник. Даже Стрельцов со всей своей спецгруппой вряд ли справится с ней. Будут ли у нее в посмертье те, на кого она будет обижена, кому захочет мстить? Вея помнила каждого человека, встреченного ей в жизни, его лицо и историю, но ни на кого не держала зла по одной простой причине — все эти люди и сущности были чем-то мимолетным в ее жизни, как бабочки-однодневки. Как можно злиться на бабочек?

Эти мысли навевали перманентную тоску. Всегда одна, всегда поодаль. Наверно, эта судьба, предопределенная с рождения — даже ее родной дом находился в отдалении от изб других сельчан. Причины она не знала — родителей, которые могли бы объяснить, не было, а Пряха не слишком отягощала себя разъяснениями.

Когда из-за горизонта показались первые робкие лучи, а конечности окончательно продрогли, Вея поднялась. Домой почему-то не хотелось — это спокойное, тихое место с вечной печатью чего-то навеки утраченного действовало на нее странным образом умиротворяюще. Да, грустно, но хотя бы не страшно или тревожно. Меньшее из двух зол, как говориться.

Она бесцельно бродила по заросшей рощи вокруг усадьбы, жмурясь, когда солнечные лучи пробивались сквозь плотную завесу веток и били по глазам. Поэтому, когда впереди показалось что-то расплывчатое и переливающееся, как мыльный пузырь, она подумала,что зрение не успело сфокусироваться и ей просто мерещится. Но пузырь двигался, плыл между деревьями, приближаясь к месту захоронения мертвецов, и, сколько бы Вея не моргала и не щурилась, не исчезал. Существо не издавало звуков, от него ничем не пахло, не чувствовалось ни холода, ни тепла. Просто огромный мыльный пузырь в форме человеческого тела. На Вею оно сперва не реагировало, кочевало от одного дерева к другому, и там, где коры касались полупрозрачные пальцы,она чернела, сочилась какой-то жижей,а затем осыпалась трухой.

Вея затаилась, молча наблюдая и стараясь не издавать ни звука. Это была не нечисть, не дух, и вообще ничего, что она когда-либо видела и знала. Ощущать себя неосведомленной, столкнувшейся с чем-то,для чего у тебя нет даже названия, ярлыка, было непривычно и до одури жутко.

По мере того, как существо приближалось к ней, по его очертаниям начала идти рябь.Сначала мелкая, едва различимая, затем больше, шире,как круги на воде. Наконец, оно тоже это заметило. Резко остановилось и быстро, безошибочно повернуло голову в ее сторону. Ни лица, ни рта не было, но существо завизжало. Не угрожающе, а, скорее… радостно? Как скулит пес, увидев хозяина после долгой разлуки.

Существо начало приближаться, протянуло руку, и Вея оцепенела. Она увидела, как прямо из ее груди выплетается прочная, полупрозрачная нить, и тянется к существу.

— Не подходи… — сдавленно прошептала она, — Не подходи, не трогай!

Вот тебе и вековая могучая ведьма — в момент опасности выпалить не какой-нибудь древний заговор, а просто завопить, как девчонка при виде дворовой псины. Но Вея знала — никакой заговор, никакое заклинание не поможет ей. От этого существа чувствовалось то же, что и ото всех аномалий, которые она встречала — абсолютная, иррациональная пустота и какая-то коренная неправильность. И ее крик был отражением этой неправильности, она отталкивала саму идею приближения этой твари.

Нить оборвалась, растворившись в воздухе. Существо не остановилось,но замедлилось. Его конечности двигались плавно, тягуче,будто застревая в воздухе, как в меде. Вея оглянулась по сторонам в хаотичном поиске хоть какой-то лазейки, идеи, как его остановить. Взгляд зацепился за дерево, мимо которого проходила тварь. Осыпавшаяся кора открывала не древесное нутро, а булькающую вязкую жидкость, как если бы опилки очень долго гнили в земле, разложившись до клейкого состояния. Вею передернуло.

“Дерево забывает, что оно — дерево” — вспомнила она слова Вычи. “Значит, это тварь как бы крадет суть?”

Она бросила взгляд на существо, все еще двигающееся, как в замедленной съемке.

— Земля под ногами — твердь, — крикнула Вея, топнув ногой. Рыхлая от дождей почва стала твердой, упругой. Надежной.

— Воздух в груди — жизнь, — выдохнула она, и вокруг завибрировало, — Я здесь. Я есть.

Тварь снова завизжала, но теперь в звуке слышалось раздражение, непонимание. Оно упёрлось в пространство вокруг Веи, не в силах пройти дальше, его полупрозрачные руки делали плавающие движения, будто пытаясь «стереть» саму Вею.

Она не стала ждать. Отступала, продолжая шептать, уже не крича, а вплетая в каждый шаг утверждение: —Корни глубоки. Стволы крепки. Тень падает вот здесь, и она — моя. — Она указывала на свою тень, и та, казалось, на миг стала гуще. —Имя мне…— она чуть запнулась, но все же уверенно закончила, — Верея. Я — есть.

Это был единственный способ, который пришел ей в голову. Если что-то крадет суть, то надо эту суть констатировать, укрепить: её присутствие в этом месте, в этот момент — неоспоримо.

Существо, наконец, отпрянуло. Не от страха, а словно от досады. Оно поплыло прочь, к гниющим деревьям, к чему-то более податливому, что можно было легко превратить в абстракцию, что не перечило и не топало ногами.

Вея упала на землю, обхватив горло рукой и тяжело дыша. Что это было? Откуда эта тварь вылезла?

— Пустопряд какой-то, — выдохнула Вея и захихикала от собственного каламбура. Она легла на сырую землю, сквозь ветки рассматривая окончательно посветлевшее небо. — Что ж, дело сдвинулось с мертвой точки.

Накатила смертельная усталость. Голова гудела, тело ныло,и как никогда хотелось напиться и просто уснуть. Вея со стоном поднялась и медленно направилась к машине.

Погруженные в предрассветное спокойствие пейзажи ставших знакомыми улиц пролетали за окнами. Она свернула с грунтовки на асфальтированную дорогу, и мир за окном поплыл, накладываясь сам на себя. Это не была аномалия — Вея специально вспоминала каждый знакомый угол, убеждаясь, что Пустопряд не вынул ничего из ее воспоминаний.

Вот тут, где сейчас стоял безликий жилой комплекс из стекла и бетона, когда-то шумела луговина. Она, семилетняя, бежала по ней босиком, чувствуя, как влажная трава бьет по щиколоткам, а в руке зажат букет из иван-да-марья для Пряхи. Воздух тогда пах дымком и медом. Теперь — выхлопами и пылью.

Светофор заморгал красным. Она остановилась, и сквозь фасад круглосуточного супермаркета проступили контуры старой кузницы.

Она видела его — широкоплечего Кузьму, с лицом, черным от сажи и пота. Он не просто подковывал лошадей. Он ковал обережные гвозди для дверей, обрядовые серпы. Однажды он выковал для нее маленький ножик, «чтоб нечисть боялась». Она провела пальцами по рукояти настоящего ножа на поясе. Того кузнеца и его потомков давно стерло с лица земли время, а его изделие всё еще было с ней. Умели же раньше делать. Светофор переключился на зеленый. Супермаркет снова стал просто супермаркетом.

Она проезжала мимо нового парка с аккуратными дорожками и фонарями, и сквозь него, как сквозь кальку, проступала старая березовая роща.

Там, где сейчас асфальтированная площадка для выгула собак, стоял огромный пень-ветеран. Местные мужики, придя с покоса, садились на него, передавая по кругу деревянную кружку с чем-то кислым и терпким. А старики шептались, что под тем пнем спит дух, хранящий село от лихорадки. Теперь духа, скорее всего, не было. Как и пня. Как и села.

Она свернула на свою улицу, и вот он — ее дом. Островок старины, застрявший между двумя новостройками. Но и он не был неизменным.

Она припарковалась и, выходя из машины, на секунду увидела его другим. Не каменным, а бревенчатым, с резными наличниками, которые ее руки помнили на ощупь. Во дворе не стояла ее японская «иномарка», а была привязана к колышку коза, и дым из печной трубы был гуще и пах не просто углем, а горящей лучинкой и щами в горшке.

Она толкнула калитку, и видение исчезло. Перед ней был ее крепкий, старый, но все же не тот дом. Что случилось с тем, она не знала. Сгнил, наверно.

Вея ненавидела этот город, поэтому так не хотела сюда возвращаться, даже услышав про происходящие здесь странности.. Ни в одном другом у нее не возникало столько больных воспоминаний, как в этом. Городе, в котором она родилась.

—Феня, ты не поверишь… — начала Вея, вешая куртку.

Глава 3

Утром Верея пошла на штурм отдела «К.» с лицом, на котором бессонная ночь написала свою собственную, многословную повесть. Не выспавшаяся, раздраженная, взбудораженная, всю ночь она перерывала собственные архивы, пытаясь найти там описание чего-то,хоть отдаленно похожего на существо возле усадьбы, но тщетно. Теперь единственное, что она может сделать прямо здесь и сейчас — выяснить, знает ли об их существовании еще кто-то.

Вея ворвалась в кабинет Стрельцова чуть ли не с ноги. Какое-то предчувствие, неприятная догадка тянула ее вперед, не оставляя время на подумать.

Она упёрлась руками в его стол, едва не опрокинув подставку с ручками.

—Новая нечисть, — на полузадушенном от быстрой ходьбы выдохе сказала она вместо приветствия, — Что вы знаете о полупрозрачных тварях, крадущих воспоминания?

Стрельцов повернулся к ней с разинутым ртом, будто прерванный на полуслове. Осуждающе прошелся по всей ее фигуре, а потом перевел взгляд вправо, к окну. Чувствуя, к чему это идет, Вея обреченно повернулась.

Там, опираясь на подоконник,стоял мужчина. Вея раздраженно протерла глаза — из-за бессонной ночи они жгли, слезились, и она не могла четко разглядеть лица незнакомца.

— Это она тебя так покусала, что ты врываешься в чужой кабинет, снося дверь? — иронично спросил Стрельцов, откидываясь на спинку опасно накренившегося стула.

— Это приватный разговор, — чуть не прорычала Вея, — Ссылаясь на третий пункт договора, прошу обеспечить нераглашение информации.

— Так приходи позже, я сейчас занят, — ничуть не впечатлившись, предложил полковник.

— Это срочно! — Вея повысила голос, поражаясь его спокойствию. Речь об аномалиях, а он гонит ее, чтобы побеседовать с каким-то расплывающимся мужиком в пальто?

“Мужик в пальто” так и не обрел лица. Вея все всматривалась и всматривалась, уже наплевав на Стрельцова и Пустопряда, пока голова не начала гудеть. Желтые глаза, единственное, что читалось на лице, смотрели в ответ прямо и открыто, но совершенно равнодушно, несмотря на ее недавний спич.

— Раз срочно, то говори, чего булки мять, — проворчал Стрельцов, нормально усаживаясь в кресле. И, предвосхищая ее протест, добавил, — При нем можешь, он свой.

—Уверен? — тихо переспросила Вея, — Этот “свой” глаза мне с самого начала отводит, и голоса даже не подает. Странновато, нет?

— А я не пес,чтобы по команде голос подавать, — ответил вместо полковника мужчина, — Либо говорите, с чем пришли, либо будьте любезны дать нам закончить разговор. Тоже, между прочим, приватный.

Вея захлопнула рот и уставилась на Стрельцова с лицом, выражающем крайнюю степеть удивления и негодования. Тот лишь со вздохом покачал головой, но незнакомца никак не осадил.

— Что ж, так и быть, — так и не дождавшись реакции, процедила Вея, — Я любезно дам вам возможность договорить, а сама уберусь восвояси с единственной за десять лет зацепкой по делу с аномалиями. Продуктивной беседы.

И она развернулась, намереваясь уйти и тихонько, исключительно вежливо прикрыть за собой дверь.

— Деян, Верея, ну богов ради, — простонал Стрельцов, — Что ж вы собачитесь постоянно, спокойно работать религия не позволяет?

— Мы первый раз видимся, о каком постоянстве идет речь? — ровно уточнила Вея.

— Что там у тебя с нечистью? — махнув рукой, вопросом на вопрос ответил Стрельцов.

Постоянно косясь на мужчину у окна, Вея вздохнула, и рассказала о Пустопряде. О своих впечатлениях, его внешнем виде и том, как смогла его прогнать. С каждым ее словом полковник становился все мрачнее, но незнакомец у окна вообще никак не реагировал. Без выражения лица конечно сложно было определить реакцию, но он стоял, застыв, словно каменный, не дышал даже, будто мимикрируя под мебель.

— Ты знал? — спустя несколько долгих секунд угрюмого молчания, спросил Стрельцов у мужчины. полковник сверлил его мрачным, неприязненным взглядом, каким обычно не смотрят на ”своих”.

Вея насторожилась. Мужчина ничего не ответил, лишь скосил взгляд в ее сторону. Очень красноречиво скосил. Она в ответ смотрела на него. Все ещё щурясь, но прямо, с вызовом. Что, опять попросит удалиться? Этого она уж точно не потерпит.

Видимо, поняв это по ее взгляду, мужчина нехотя кивнул. Вее сначала показалось, что сам себе, но Стрельцов вдруг хлопнул ладонями по столу и заорал:

— Да бесы вас пожри! Вы на меня работаете, не забыли? — нутро Веи запротестовало против такого заявления, мужчина у окна тоже едва заметно скривился, — Что за тайны? Или что, в один день окажется, что это вы вдвоем бегаете по городу и устраиваете мне такие перформансы?!

— Дмитрий! Напоминаю, мы первый раз видимся, — возразила Вея, — Что вы нас все под одну гребёнку гребете?

полковник устало рухнул на кресло, с которого вскочил, пока орал, и сокрушенно покачал головой.

— Можешь идти, — устало сказал он Вее, — Спасибо, что сообщила, мы примем это в работу. Ты, — зыркнул он на мужчину, — Доклад мне обо всем, что знаешь по поводу этой твари. Как там Верея ее назвала? Пустопряд? Отлично, оставим как рабочее название.

—Подождите, — запротестовала Вея, — Что значит идти? Если есть ещё какая-то дополнительная информация…

— Ничего нового, о чем бы вы не знали, я полковнику не сообщу, — перебил ее мужчина.

Вея сжала кулаки от накатившего раздражения.

— Как вас зовут то хоть? — спросила она, — Раз уж предстоит работать вместе, не лишним было бы и представиться. Ещё в начале диалога, — едко добавила она, — И, ради богов, хватит отводить мне глаза!

Мужчина ответил не сразу. Он просто стоял и разглядывал ее, над чем-то раздумывая и не спеша выполнять просьбу.

— Деян, — наконец ответил он.

— Вот и познакомились, — хлопнул в ладоши Стрельцов, — А теперь пора работать.

Штаб Вея покидала в крайне разрозненных чувствах. Голова гудела, в груди жгло. Она упала на сиденье машины, массируя виски и тупо уставившись в лобовое стекло. Во дворе туда сюда сновали молодые и не очень офицеры, кто-то в форме, кто-то в штатском. Они сбывались в стайки, что-то обсуждали, а потом расходились по своим делам.

Вея потянулась к бардачку в поисках обезболивающего, но вытянула смятый кусок картона.

“Черненко Деян Иванович. Кризис-эксперт”. Кто это? Чья визитка и откуда?

Неважно. Голова раскалывалась так, что темнело в глазах. Она сунула визитку в карман джинс, нашла таблетки и проглотила сразу три штуки. Уперевшись лбом в руль, сидела с закрытыми глазами в ожидании, пока они подействуют, и в раздумьях, что делать дальше.

Доверия к Стрельцову и отделу у неё больше не было. Нужно разузнать, кто этот… этот… Про кого она хотела узнать?

Голова заболела сильнее, ее как будто сдавливали со всех сторон разом. Вея стиснула зубы, поморщилась, плотнее вжимаясь в руль. От резкого звука клаксона она вздрогнула, резко вскинула голову, успев заметить, как два испуганных звуком воробья вспархивают с капота ее машины, но, не поднявшись и на метр, вдруг разом складывают крылья, камнем падая вниз. Два глухих стука, и тушки, прокатившись по металлу капота, падают на землю, тут же вскакивая и обескураженного озираясь.

Вея проводила их почти-полет мрачным взглядом. К ним тоже прикасалось то существо? Они забывают, как летать? Или как быть птицами?

— Нужно найти способ изгнать его… — пробормотала Вея, — Развеять… или хотя бы понять, что оно такое и откуда взялось…

Кто бы мог подумать, что “оно” окажется “ими”?

Вечером того же дня, поспав недолго и так и не найдя информацию, Верея решила ловить тварь “на живца”. Выча говорил, у него деревья с ума сходят? Значит, именно там искать и стоит.

Припарковав машину на обочине трассы, она шла вглубь леса, подсвечивая путь фонарем и всматриваясь в каждую кочку и норку с целью разглядеть переливы мыльного пузыря, но так ничего и не увидела. Лес жил своей жизнью: шуршала опавшая к зиме листва под ногами, где-то вдалеке остервенело долбил дерево дятел, квакали лягушки у какой-то лужи. Вея досадливо пнула ботинком камешек. И зачем только ехала сюда на ночь глядя?

Совсем рядом зашуршало. Вея вскинулась, резко направив фонарь в сторону звука, и столкнулась с подслеповато щурищемся Вычей.

— Каким ветром, Веюшка? — улыбнулся леший, прикрывая рукой глаза от бьющего в них света.

Вея торопливо отвела фонарь в сторону.

— Прости, что разбудила, дедушка, — извиняюще сказала Вея, — Ищу кое-кого. Думаю, в лесу твоем паразит завелся, надобно вытравить.

— Нету у меня нияких паразитов! — тут же яро запротестовал он, — Я тщательно слежу за лесовой… как ее там… гигиеной, во! Чисто у меня во владениях!

Посмеиваясь, Вея присела на поваленный ствол дерева, водя фонариком туда-сюда по земле.

— Да не про это я, — наблюдая, как луч освещает то ее ботинки, по пожухлые коричневые листья вокруг, ответила она, — Сам же говорил, что лес твой забывается, деревья да зверье себя странно ведут. Вот я и пришла разобраться. Знаешь, — доверительно прошептала Вея, — Я тут нынче чудище такое встретила… На тень человечью похоже, только переливается, как… — она задумалась. Старый отшельник Выча вряд ли знает, как переливаются мыльные пузыри или бензин, — Вот как если русалке хвост прищемить, вот так же. И от прикосновения его природа саму себя теряет. Думаю, именно он у тебя в лесу бродит…

Она замолчала, а в голове пронеслась пугающая мысль. От леса Вычи до усадьбы два часа ехать, а Пустопряд не показался ей особо быстрым. Конечно, дела свои он не за один день делает, но есть ли вероятность, что он не один?

— Ох, не знаю, сестрица, — тем временем покачал головой леший, — Не видал я тута похожего. Авось старый стал совсем, зёнки не те уже, однако, думается,запомнил бы такое.

“Или нет”, — с грустью подумала Вея.

— Но я услышал тебя, Веюшка. Буду бдить, приглядываться, искать ворога, — Выча переминался с ноги на ногу, покряхтывая и зевая. Все же потревожила его Вея, разбудила, а перед зимой лесные совсем вялыми становятся, им покой нужен.

— Да, спасибо. Извини еще раз, что взбудоражила, — поднимаясь, сказала Вея, — Пойду я, и ты спать иди. Если случиться что, или помощь нужна будет, зови.

— Позову-позову, куда же денусь.

Вея пошла к машине, прислушиваясь к ковылянию маленьких ног за спиной. Что-то было не так. Каждый шаг давался сложнее, ее будто что-то тянуло назад, не давало уйти, вопило внутри грудной клетки.

— Слушай, Выча, а ты… — она не договорила.

Над головой повернувшегося к ней лешего висели ножницы. По крайней мере, так казалось на первый взгляд: такой же около-человеческий силуэт, как и у Пустопряда, только он не переливался, а рябил, как телевизор с помехами. Вместо рук — два длинных, до самой земли, лезвия, которые сейчас, в эту самую минуту, скрестились над головой Вычи.

“Щелк”.

Тихий, частотный звук. Глаза Вычи опустели, он сгорбился, замерев на месте и вперив немигающий взгляд в землю. Между ним и существом блеснула толстая, прочная нить, в одночасье разошедшаяся на две половинки, как разрубленный червяк.

— Хватай, — бесстрастно шепнул ей кто-то в ухо.

Вея не раздумывала. По мере расхождения две половинки истончались, исчезали, действовать нужно было мгновенно. В один прыжок преодолев разделяющее их расстояние, она схватила расползающиеся в разные стороны нитки, и тут же осознала свою ошибку: теперь она была абсолютно беззащитна перед существом с руками-ножницами. Она стояла перед ним с распростертыми руками, открыв всю себя, и не могла отпустить. Вея не знала точно, что произойдет, если нити окончательно растворяться, но, само собой, ничего хорошего. А в ее руках они оставались целыми, прочными, хоть и все еще разрезанными.

Существо стояло неподвижно, склонив голову и рассматривая ее.

— Что, и ты обидишься, что мешаю? — прохрипела Вея.

Тварь взревела, бросилась вперед, острые конечности вспороли рыхлую землю. Вея не успела и вскрикнуть, как из-за спины наперерез твари метнулся силуэт. Абсолютно человеческий.

— Сшивай, — услышала она прежде, чем две фигуры столкнулись.

Незнакомец толкнул воздух перед собой, и существо отлетело, врезавшись в дерево с жутким визгом. Тут же подскочило, занесло вмиг удлинившееся лезвие над головой мужчины,но тот поднял руку, и конечность твари врезалась в нее, не рассекая. Раздался противный скрежет, как металлом о камень, в глаза Вее брызнули серые искры.

Она отвернулась, подтягия ладони с зажатыми в них нитями друг к другу.

“Сшивай.. Легко сказать. Я кто, портниха?”

Но делать что-то надо было. Она свела разрезанные концы вместе, зашептала:

— Сок течет по древу, речь течет по роду, память стынет в венах. Не

прервется слово, не покинет мысль, не порвет покровы… Сок течет по древу…

Концы нитки распушились, Вея свела их вместе, не прекращая шептать и наблюдая, как те переплетаются, образовывая большой, несуразный узел, через который в неё хлынула целая волна. Смутные образы: вековые корни, шепот листьев, память о каждом звере, рождённом в этом лесу, и о каждом, кто в нём умер, мысль каждого живого существа, хаотичный, громкий гул. Головокружительный, всепоглощающий поток бытия Вычи. Она едва удержалась на ногах, стиснув зубы, чтобы не закричать от перегрузки и не сбить выдуманный на ходу речитатив.

Леший отмер, встрепенулся.

— Мать сыра земля… — рассеянно пробурчал он, — Совсем что-ли мозги утекли… Зима суровая, да, продуло… Надобно лисов закликать, погреться… Лисов… Лисы!

Выча заметался, закружился на месте. Нить, все ещё натянутая между ними и существом, опасно задрожала. Ни Вею, ни сражающихся он будто не замечал, просто бегал в панике, бормоча что-то под нос.

— Не слышу… не чую… оглох, ослеп… не леший боле… Что ж творится…

Слишком топорный узел, слишком неуклюжий. Леший очнулся, но его суть, его природа и способности застряли на полпути, не в силах преодолеть преграду. Что делают с нестабильными узелками? Прижигают.

Вея кинула взгляд на неожиданного заступника и обомлела. Тот стоял, облокотившись на согнутое колено, ботинком прижимая извивающуюся тварь к земле, и скучающие наблюдал за ней и Вычей. Тварь дергалась, по телу непрерывно пробегали рябящие всполохи, острые руки-лезвия кромсали чужую ногу на собственной груди, но, как и раньше, не могли навредить. Мужчина, казалось, и вовсе не замечал его потуг.

— Ну, — спокойно произнес он, будто они вели светскую беседу где-то в парке, — Поняла же уже, что делать. Ждешь одобрения?

— С тобой мы поговорим отдельно, — прошипела Вея и сосредоточилась на узле, — Огонь-Сварожич, поможи….

От ее плечей побежали искры, распаляясь с каждым мигом, и по ладоням уже текло чистое пламя. Жаркие языки хлынули в две стороны. Лешего они мягко обняли, не причиняя никакого вреда, а к твари рванули, как из огнемета. Та завизжала, и тот конец нити, который тянулся к ней, с тихим треском опал на землю. Существо отчаянно рванулось, и в этот момент незнакомец перестал ее удерживать и просто отступил. Вея хотела возмутиться, но тело твари почти тут же начало истончаться, таять, и вот уже на земле ничего нет, кроме примятых черных листьев.

Огонь побежал по нити, сжигая ее полностью, и, столкнувшись посередине, на узле, вспыхнул синим огнивом и затух.

Выча, до этого пытавшийся в буквальном смысле достучаться до ближайшего дерева, колотя по нему маленькими кулачками, замер.

— Не ори, — скривился он, — Не ори, говорю. Прощеньица прошу, вспылил… — он с улыбкой повернулся к Вее, открыл рот, чтобы что-то сказать, но тут заметил мужчину и улыбка спала, — Камень… Сестрица, бачишь? Камень, а дышит….

Оставив Вычу без ответа, Вея повернулась к мужчине.

— Спасибо за помощь, — сказала она, — А теперь пора знакомиться. Кто ты?

Мужчина на вопрос не ответил. Развернулся и бросил через плечо:

— Не ищи с ними встречи. Этот сдох, на него месте где-то только что появился новый. Они тянуться к тебе, так что, если не хочешь подвергать опасности близких, забудь и живи, будто ничего не случилось, — он начал уходить, но Вея услышала тихое: — Впрочем, как ты делала всегда.

Мужская фигура ступила в тень дерева и растворилась в ней. Он просто исчез, совсем как то существо недавно.

Вея молча смотрела на то место, где только что стоял человек, которого она видела впервые в жизни, который помог ей спасти друга, обругал, просверлил странным желтыми глазами и просто исчез без объяснений.

— Эту тварь Стригуном назову, — наконец тихо сказала она лешему.

— Да какой Стригун, — досадливо махнул он рукой, и с мшистого рукава посыпался иней, — Говорю же тебе: каменюка! Жить не живёт, а разговаривает.

— Да я не про него. Я про то существо, которое напало на нас.

— Какое существо?

Стригуна Выча не видел.

***

Феня песочил ее долго и со вкусом. По всему прошелся: и по интеллектуальным способностям, и по характеру, и по старческому маразму, который Вея после его получасовой проповеди начала сама у себя подозревать.

— Вроде столько годков землю топчешь, почитай, поболе меня! А разуму то, разуму, как у дитёнка, — сокрушался он после того, как Вея рассказала ему про Пустопряда и Стригуна, — На кой лезешь, кто тебе медаль даст за это? Целый отряд за это монету с наших налогов получает, но нет, нашлась альт…альт… альтруистка, задарма на рожон лезешь!

— Ты не платишь налоги, — между делом заметила Вея.

— И что? — не сдавался домовой, — Ты платишь, из своего кармана, да ещё и работу за них делаешь. Удобно устроились, дармоеды!

Спич этот Вея слушала с флегматичным спокойствием. Сегодня, сражаясь со Стригуном за Вычу, она кое-что поняла: эти твари тянуться именно к ней, и, похоже, считают за свою, совершенно непонятно, почему. А значит, пока она их намеренное выискивание приостановит. Но ненадолго. Понять бы, что они и откуда взялись, проанализировать силу и поведение, и можно снова в бой.

За много лет “топтания земли”, как удачно заметил Выча, она успела изрядно заскучать. Возможно, прозвучит эгоистично, но недавние события как будто снова разбудили в ней азарт и тягу к жизни.

В этот момент зазвонил телефон. Не Стрельцов. Голос в трубке был старческим, дребезжащим, но твёрдым, как морёный дуб.

— Верея? Это Ульяна, с Пятой улицы. У меня к тебе дело. Не по аномалиям твоим, по своему, бабьему. Придёшь?

Ульяна — одна из немногих старух-знахарок в городе, кто помнил ещё свечные заводы и конку. Не ведьма, нет. Сила её была тише, домашнее — в травах, в шепоте над хлебной закваской, в умении договориться с мелкой нечистью, что ютится за печками. Вея уважала её за это молчаливое, многовековое упорство.

Дом Ульяны пах сушеной мятой, печным дымом и покоем. Сама старуха, сморщенная, как печёное яблоко, сидела за столом и с нескрываемой досадой разминала в пальцах комок теста.

— Спасибо, что пришла, панночка, — кивнула она, указывая Вее на лавку. — Извини за беспокойство. Да дело вышло, с которым мне одной не совладать. С моим-то стариком беда приключилася.

— С домовым? — уточнила Вея. Для таких, как Ульяна, «старик» мог быть только один.

— С ним самым, — вздохнула старуха. — Обиделся на меня да и сбежал. И не куда-нибудь, а к соседям молодым. К тем, что с ремонтом своим, с блестящими шкафами да с коробками, что по ночам голосами говорят.

Вея сдержанно кивнула, представляя картину. Типичная история. Но на лице Ульяны читалась не просто досада, а настоящая, глубокая обида.

— А причина? Домовые просто так не уходят.

— Причина... — Ульяна с силой шлёпнула тесто о стол. — Был у меня сундук старый, дубовый. В нём и рушники мои венчальные, и прядь волос первенца, и землицы с могилки матери... Всю жизнь он в красном углу стоял. А эти... эти прогрессивные соседи уговорили меня его на помойку вынести. Говорят, «бабка, зачем тебе этот хлам, место пылит». Я и сдуру послушала... Не знаю, что нашло, бес попутал… А потом в окошко смотрю — тащат, ироды, до хаты своей! А старик-то с тем сундуком, выходит, душой сроднился. Посчитал, что я его прошлое, нашу общую память, предала. Вот и ушёл. Теперь у них порядок идеальный, техника не ломается, а у меня — сквозняк по ногам гуляет да каша пригорает.

Вея напряглась. Чтоб старая знахарка, что больше полувека с тем домовым прожила, да сундук со всеми дорогими скарбами столько хранила, вот так просто взяла и выкинула? Странно.

Скользнула мысль — а не тот ли Эдвард руки-ножница постарался? Вдруг он может не только как с Вычей, радикально обрезать суть, но и нарезать что-то мелкое, по чуть-чуть отстраняя от всего, что дорого.

— И что же ты хочешь от меня, Ульяна? Сама бы могла его вернуть, кашей попотчевав.

— Не пойдёт он на мою кашу теперь, — горько покачала головой старуха. — Обида в нём глубокая, как трещина в дереве. Он тебя знает, твою силу уважает. Может, твоим словом, чужим, но весомым, его уговорить удастся. Объяснишь ему, что старуха я глупая, раскаиваюсь... Что без него мне тут одной —как без рук.

Вея смотрела на Ульяну и видела в её глазах человека, потерявшего единственное ценное, что у нее было. Детей-то да мужа Ульяна похоронила, вот и повелась, наверно, на уговоры соседей — чтоб на душе легче стало, и без Стригунов всяких. Не смотреть на сундук, не вспоминать, убрать с глаз долой.

В этот момент из складок её собственной куртки высунулась мохнатая морда Фени.

— Слышь, а ты чего расшумелась? — проворчал он, обращаясь к Ульяне, но его взгляд был полон не ворчливости, а странного понимания. — Мужика своего довела, а теперь чужими руками помощи ждешь?

— Феня, — строго предупредила Вея.

Но Ульяна вместо обиды грустно улыбнулась.

— Везёт тебе, панночка. Твой-то хоть с тобой, на новоселье не ворчит. А мой... мой, видно, совсем отчаялся.

Феня фыркнул, но юркнул обратно в карман, будто смущённый. И Вея поймала себя на мысли, что в этой истории видела отражение чего-то очень личного. Она тоже таскает за собой свой «сундук» — в виде вечно ворчащего, но преданного духа, который был её единственным постоянным спутником сквозь века и переезды. Сейчас он ютился в кармане, цепляясь за веточку из ее веника — с Фомой, домовым Ульяны, он подружился сразу, как они переехали в этот город. Хотел навестить, а тут вот как получилось.

— Хорошо, Ульяна, — сказала Вея, поднимаясь. — Попробую поговорить с твоим стариком. А тесто ты брось. Извести соседей не изведешь, только себе хуже сделаешь.

Ульяна стыдливо откинула от себя импровизированную куклу вуду.

Вея стояла на пороге соседской квартиры, и её охватывало странное чувство дежавю. Не в смысле обстановки — здесь всё было стерильно, ново и пахло синтетическим «альпийским лугом». Нет. Это чувство возникало каждый раз, когда она входила в пространство, где старый дух пытался прижиться на новой почве. Так было с Феней на первых порах в её каменном доме, так было с банником в её первой городской квартире с газовой колонкой.

Дверь открыла молодая женщина в ярком спортивном костюме. За её спиной мелькала фигура мужчины, что-то уверенно рассказывающего умной колонке.

— Здравствуйте, — начала Вея, ловя на себе лучистый, но ничего не значащий взгляд. — Я от Ульяны, вашей соседки.

— А, баба Уля! — лицо женщины озарилось ещё большей улыбкой. — Мы ей тот старый шкаф ещё на прошлой неделе вынесли! Что, опять что-то нужно передвинуть?

«Шкаф», — с горькой усмешкой подумала Вея.

— Нет, — Вея шагнула вперёд, заставляя хозяйку инстинктивно отступить. — Я по другому делу. К вашему новому жильцу.

— К какому ещё жильцу? — женщина нервно обернулась к мужу, который уже подошёл из гостиной. — У нас никто не живёт, кроме нас!

Вея не стала отвечать. Она прошла в гостиную, её взгляд сразу упал на массивный дубовый сундук, стоявший в углу на белоснежном ковре, как чужеродный артефакт.

— Эй, а это что за самодеятельность? — возмутился мужчина. — Вы кто вообще такая? Я сейчас полицию вызову!

— Вызовите, — равнодушно бросила Вея, опускаясь на корточки перед диваном. Она вытащила из кармана маленький горшочек с густой сметаной. — Но сначала вам придётся объяснить, как вещь, выброшенная на помойку, оказалась у вас в гостиной. И почему вы собираетесь её продать, не поставив в известность владелицу.

По лицам пары пробежала виноватая судорога. Их уверенность пошатнулась.

— Мы... мы просто нашли... — начала женщина, но Вея её перебила.

— У вас тут… очень уютно, — произнесла Вея, подбирая слова. — И всё так ладно работает. Нигде не скрипит, не ломается.

— О, да! — рассеяно подтвердил мужчина. — Я же говорил, Людочка, тут какая-то положительная аура! С тех пор как заехали, даже кофеварка перестала капризничать!

«Не аура, а дедушка на побегушках», — тихо поправил его Феня, высунувшись из кармана Веи и с презрением осматривая блестящий пол.

— Старик, — тихо, почти шёпотом, позвала Вея. — Выходи. Поговорить надо.

Воздух в комнате сгустился. Лампочки на умной гирлянде мигнули. Мужчина потянулся за телефоном, но рука его дрогнула.

— Что она делает? — прошептала его жена, вжимаясь в дверной косяк.

Из темноты под диваном медленно выплыла полупрозрачная фигурка.

— Чего пришла? — проскрипел домовой, игнорируя новых хозяев. — Неужто та, что память нашу за гроши продала, подослала?

— Она не продавала, — с укором отрезала Вея. — Там сложно все, не время и не место объяснять. Может, обманули старуху,а ты,вместо того, чтобы поговорить, сразу в обиду, да уходишь, не попрощавшись.

Домовой фыркнул, но в его глазах мелькнуло что-то вроде сомнения или вины.

— Слова... все слова. А сундук тут. Я столько лет в щелочки его дух впускал, а они... на продажу выставили. Я слышал, как они по телефону говорили.

— Значит, ты точно должен к ней вернуться, — не отступала Вея. — Чтобы помочь ей это исправить. Она одна, старая. А ты — её сила, память. Защитник, в конце концов.

Из кармана донеслось одобрительное кряхтение Фени.

Хозяева перешёптывались у двери, глядя на то, как незнакомка разговаривает с пустотой.

— А тут что? — Вея обвела рукой комнату. — Лучше что ли? Пусто, стерильно. А ты как очередная умная колонка. Или система “умный дом”, — Вея тихо хихикнула.

Домовой потупился. Он провёл ладонью по идеально гладкому ламинату, и под его пальцем на секунду проступил призрак старой, шершавой половицы из дома Ульяны.

— Сундук вернёт? — тихо спросил он.

— Обещает, — сказала Вея. — И будет каждый вечер у порога миску с молоком ставить. Как раньше. Ты же помнишь тот запах? Настоящий дом, не этот... консервный бокс.

Он долго молчал, глядя в пол, а потом наконец вздохнул. Звук, похожий на шелест осенних листьев.

— Ладно, — сдался он. — Уговариваешь. Пойду к старухе.

Когда домовой окончательно растворился в воздухе, с кухни донёсся полный ужаса визг.

— Всё сломалось! Тёрка, наушники... кофеварка дымится!

Мужчина, бледный как полотно, тыкал пальцем в экран телефона, но тот не реагировал.

Вея встала и посмотрела на них тяжелым, полным неодобрения взглядом.

— Ваша «положительная аура», кажется, закончилась, — холодно констатировала она. — И, думаю, надолго. Духи обиды не прощают. А вам теперь есть о чём подумать. Баба Ульяна скоро сама к вам зайдёт, и вам будет очень выгодно вернуть ей сундук. Очень.

Не дожидаясь ответа, она вышла в подъезд, оставив за спиной пару в состоянии, близком к истерике. Теперь они не просто столкнулись с чем-то необъяснимым — они поняли, что эта необъяснимая сила на стороне той, кого они обманули.

В кармане её куртки Феня довольно потирал мохнатые лапки.

— Глядь, панночка, как их потрясло! — радостно бубнил он. — Теперь, поди, до утра отходить будут. Помнишь, как я в первые годы у тебя лампочки щёлками пугал?

Вея провела рукой по шершавой стене подъезда.

— Помню, Феня. Помню. Иногда нужно напомнить людям, что за их блестящими игрушками скрываются старые, как мир, правила.

Вея вернулась домой со странным настроением. К Ульяне заходить не стала — Фома сам ей все расскажет, а что делать, она и так знает. Не маленькая, разберется. Она усмехнулась: помогать другим хранить их прошлое и восстанавливать справедливость было проще, чем разбираться в собственном.

Рука сама собой потянулась к верхнему ящику кухонного гарнитура, на полках которого стояла начатая бутылка вина. Вея покрутила ей, вглядываясь в густой алый водоворот, и достала кружку. Налила вино, секунда — и кружка запотела, зашлась паром. Вея кинула туда кориандр, гвоздику, корицу, пару ложек тертого имбиря и дольку апельсина. Идеальный осенний напиток.

Чашка со стуком опустилась на стол, вторя неожиданной телефонной трели. Вея посмотрела на экран, преодолевая желания не глядя отключить мобильник.

«Вея, привет! Я тут пирогов с капустой напекла, бабушкин рецепт. Не прогонишь, если заскочу? Мне бы твоего мнения по одному амулету...»

Вея глянула на остывающий напиток, вздохнула, и достала вторую чашку.

“Какая я сегодня популярная”

«Не прогоню», — набрала она ответ.

Все же Марта хорошая девушка. Они познакомились четыре года назад, когда старая умирающая ведьма попросила Вею приглядеть за своей внучкой. С Еленой, бабушкой Марты, они были знакомы уже лет шестьдесят. Вея помнила, как Елена рассказывала ей о рождении дочери, и как у самой Веи сжималось от этого сердце в смешанном порыве радости и зависти. Потом родилась Марта. А потом Елены не стало.

Вскоре дом наполнился звонким голосом Марты, запахом сдобного теста и той особой энергией, которую вносят с собой молодые и увлечённые. Они сидели на кухне: Вея с вином, Марта с чаем, а на столе красовался румяный пирог, на который из угла алчно поглядывал Феня. Вея отрезала кусок и поставила на тарелку рядом с собой, домовой шустро забрался на свободный стул.

Марта смотрела на это с немым вопросом. Где это видано — домовой, да за столом хозяйским? Вея понимающе улыбнулась.

—Так что там у тебя с амулетом? — спросила она.

— Ах да! — Марта всплеснула руками, откладывая в сторону кусок пирога. — Чуть не забыла. — Она покосилась на Феню, который, устроившись на стуле, с важным видом уплетал угощение. — В общем, представляешь, я прочитала, что для усиления связи с городом можно использовать энергию коммуникаций. Ну, там, Wi-Fi волны, сотовые сигналы… Чтобы чутье прокачать. Находишься дома, и обо всех событиях в курсе!

Вея медленно поставила кружку на стол, глаза сузились. Марта же понимает, что вместе с информацией получит и ощущения? Прибьет малую отдачей от заклинания, и пискнуть не успеет.

— Марта. Ты что сделала?

— Ну я... — девушка заерзала на стуле. — Я взяла обычный обережный камень, заряженный на защиту, и... положила его на роутер. В чате одном заговор нашла…

Воцарилась тишина, нарушаемая лишь довольным чавканьем Фени.

— И? — с ледяным спокойствием спросила Вея.

— И он... — Марта вытащила из кармана небольшой черный камень, обвязанный красной нитью. — Он теперь не защищает, а спамит, — она горько вздохнула.

— Как «спамит»? — Вея почувствовала, как у нее начинает пульсировать висок.

— Не знаю, как объяснить, — Марта сглотнула. — Я как будто весь чужой негатив собираю. Голова болит постоянно, перепады настроения, злость какая-то необъяснимая, тревожность…

— Понятно, — произнесла Вея с обреченным достоинством. — Ты пыталась скрестить лапоть с микросхемой. Энергия городских сетей — это хаос, шум, тысячи чужих мыслей и желаний. И ты по сути свою защиту от оберега натянула на радиус работы твоего роутера, вот он и посылает всю эту метафизическую шелуху тебе.

— Я думала, это будет круто... —— пролепетала Марта, разглядывая злополучный камень.

— Ладно, — Вея отпила глинтвейна, чувствуя, как тёплая волна разливается по телу, смягчая острые углы раздражения. — Придется его основательно чистить. Заваривай себе чай покрепче, сейчас будем откачивать твой «спам-фильтр».

Марта с надеждой ухватилась за эту соломинку. Разговор плавно перетек на другие темы — на сплетни из общего чата, на подготовку к зиме, последние новости. Вея рассказала про домового Ульяны, вроде как в назидание, но Марта возмутилась.

— Столько лет вместе, а он из-за вещи чуть не ушел навсегда!

— Домовые — существа привычки, — пожала плечами Вея. — Для них вещь — это не предмет, а сосуд памяти. Выбросить сундук — всё равно что вырвать страницу из их собственной биографии.

— Да уж... — Марта покачала головой, а потом её взгляд упал на Феню, который, насытившись, умывался в углу, по-кошачьи проводя лапой за ухом. — Эх, Вея, вот вам с Феней повезло. Вы же, кажется, всегда вместе. Он ни разу не сбегал? А как вы вообще познакомились? Он же должен был остаться в твоём родовом доме, да?

Феня фыркнул, откладывая в сторону крошки от пирога.

— А кто сказал, что я из её деревни? Я домовой городской. Приличный.

Вея улыбнулась, глядя в свою кружку. Её взгляд стал отстранённым, словно она разглядывала в густом вине не специи, а призраки прошлого.

— Не было в моей избе домового. Не знаю, почему — у всех порядочных людей был, даже в палатах княжеских, а у меня нет. Мы встретились в голодные двадцатые, — начала она тихо. — Я тогда в городе уже обосновалась, снимала комнату в старом купеческом особняке, который под общежитие приспособили. Революция, атеизм, все дела. Заказов никаких не было, перебивалась чем могла. Холодно, голодно, сыро... и тихо. Слишком тихо. В таких домах всегда есть домовой, а в том — мёртвая тишина. Как в гробу.

Марта замерла, забыв про пирог.

— Хозяйка, бабка одна старая, плакалась, что всё из рук валится, последнюю кастрюлю прожгла. Говорит, раньше домовой был, дед Федот, а как революция грянула, хозяев повыгоняли, он и исчез. Обиделся, видно. А без него дом стремительно разрушался.

— И что ты сделала? — прошептала Марта.

— Что делает ведьма, когда в доме нет духа? — Вея пожала плечами. — Особенно когда ей обещают за это заплатить. Идет его искать. Хозяйка сказала, что последние владельцы, те купцы, бежали в спешке, едва ли не в чём стояли. Я нашла их бывшего кучеря, повезло, парень чувствительным оказался, сказал, что видел, как из ворот в ту ночь вышел старичок в рваном зипуне и пропал в переулке. Долго я его искала. Оказалось, он в самом тёмном и грязном подвале на окраине сидел, в бывшей каретнике, и просто... ждал, когда всё кончится.

Вея сделала глоток вина, давая Марте представить эту картину: могущественная ведьма, спускающаяся в затхлый подвал, чтобы найти забившегося в угол духа-хранителя. Феня тоже молчал, даже чавкать перестал.

— Он был похож на выброшенную старую вещь, — голос Веи стал ещё тише. — Почти прозрачный. Я ему говорю: «Дед Федот, дом без тебя умирает. Хочешь назад?» А он на меня посмотрел пустыми глазами и такой: «А к кому

назад? Хозяев нет. Дела нет. Незачем».

Феня кивнул, и в его глазах-угольках вспыхнуло старое, позабытое отчаяние.

— Я сказала,что у меня тоже дома своего нет, — Вея перевела взгляд на домового, — И вряд ли будет. Но мест, которым нужен порядок и покой, много. Будем наводить его вместе.

— И он согласился? — не выдержала Марта.

— Согласился? — Вея усмехнулась. — Нет. Сначала он меня обозвал выжившей из ума девицей. Потом сказал, что у него характер скверный и терпеть меня он не станет. А потом... потом он спросил, есть ли у меня что-то от моего прежнего дома.

— И что ты ему дала?

— У меня была иголка из отчего порога. Затупившаяся, ржавая, я ее на веревочке на шее таскала. Дала ему, он подул на неё... и она превратилась в тот самый веник, с которым он теперь не расстаётся.: «Ладно, уговорила. Но при первой же твоей глупости сбегу!», — передразнила она его старые слова.

— И ведь не сбежал, — с гордостью проскрипел Феня, поглаживая свою метёлку. — Потому что глупостей этих за сто лет было — хоть отбавляй! Кто-то же должен был за тобой прибирать!

—Подожди, так Федот — это Феня? — удивленно воскликнула Марта.

Тот самый Феня—Федот посмотрел на нее очень красноречиво, и Марта потупилась.

— Имя новое хотел, как символ, но и кардинально менять жалко было, — посмеиваясь, объяснила Вея, —Нашли компромисс.

—Тяжело тебе было? — вдруг спросила Марта, и Вея непонимающе подняла на нее глаза от чашки, — Мне бабушка, конечно, говорила, что ты долго уже живешь, сильная, мудрая, и все такое. Но я как-то… Сложно это представить. Баба Лена то старая, морщинистая была. Она рассказывала про революцию, и веришь ей. Веришь, что она жила тогда, видела все это. А ты… Не вяжется как-то, — девушка неловко улыбнулась, не зная, как донести мысль, но Вея поняла.

От других “знающих” она не скрывала особо ни своего прошлого, ни возраста. Захотела бы — смогла,только зачем?

— Тяжело? — она задумалась, медленно поворачивая чашку в руках. Её взгляд снова ушёл куда-то вглубь себя. — Не знаю. Представь, что все, кого ты знала, все, с кем росла, смеялся, ссорился... все они стали фотографиями в старом альбоме. Сначала ты перелистываешь страницы и плачешь. Потом — просто перелистываешь. А потом... альбом становится таким толстым и тяжёлым, что ты боишься к нему прикасаться.

Она отпила глинтвейна, и её лицо на мгновение исказила гримаса, в которой было больше усталости, чем горечи.

— Сложно не от того, что время идёт, а от того, что оно накапливается, как пыль на полках. Иногда кажется, что если я чихну, то подниму вихрь из забытых имён и лиц, и он меня просто захлестнёт.

Феня, слушавший молча, тихо хмыкнул.

— А я вот не жалуюсь, — проворчал он, но без привычной ехидцы. — Мне проще, я к месту привязан, к дому. А если дома нет — так к венику. А она... — он кивнул на Вею, — она ко всему привязана. И ни к чему. Вот и таскает на себе этот свой... альбом.

Вея поежилась. Она уже и забыла, каково это — вот так открывать перед кем-то душу, признаваться в слабостях.

— А как... — Марта осторожно подбирала слова, — А каково это было... при князе? Я читала летописи, конечно, но... ты же помнишь. Ты там была.

Феня, дожевывавший последние крошки, фыркнул.

— О, при князе! — проворчал он. — Грязи, замечу, было поболе, чем сейчас. И холоду.

— Тебе то откуда знать? — поморщилась Марта.

— А я, по твоему совсем зеленый? — в ответ возмутился он, — Или у меня бабушек-дедушек не было?

— А были? — удивилась Марта.

Но Вея уже не слышала их. Вопрос Марты бросил её сознание назад, глаза остекленели, комната поплыла, и её голос прозвучал отстранённо, будто доносясь из глубокого колодца.

Стояла поземка, мелкая, колючая, секла лицо, словно песья морда. Небо — низкое, свинцовое, налитое тяжестью грядущего снега. Вея, тогда ещё не Вея, а Вешня, шла по краю села, подоткнув полы свитки, а в горсти зажата была ветвь можжевельца — для окури, от лихомесия ночного.

Из—за угла крайней избы, крытой дранью, на дорогу вывалилась кучка ребятни. Старшой, парнишка лет десяти, с лицом, вымазанным в саже и соплях, тыкал в неё грязным пальцем.

— Ведьма! Ведьма лесная! — залихватски кричал он. — Носу в село не кажи, а то попам сдадим!

Младшие, семи—восьми лет, подхватывали, дразнясь и показывая кукиши:

— Ведьма! Ведьма! У—лю—лю!

Вешня остановилась. Не из страха. Из привычной, горькой усталости. Она глянула на старшого, и взгляд её на миг вспыхнул.

— А тятька твой, Мирон, почётся с пятницы на субботу? — тихо спросила она. Голос был молодой, но уже с той металлической прожилкой, что режет слух. — И щёку свою правую чешет, небось, до крови?

Лицо парнишки вытянулось. Он отступил на шаг. Он—то знал, что батя его вторую неделю в лихорадке бьётся, и знахариха шептала, что это порча. А тут ведьма... да она всё видит.

— Ты... ты... — залепетал он.

— Я, — коротко кивнула Вешня. — А ты, Ванька, беги да матери скажи, пусть на перекрёстке горшок с молочивом ночь проставит. А не то тятька твой до весны не дотянет. Ишь, уж и дух от него пахнет, словно с того света.

Она не ждала благодарности. Прошла мимо онемевшей ватаги, оставив за спиной гробовую тишину. Её дело было не в спасении Мирона. Её дело было — чтобы не мешали. Чтобы боялись на расстоянии, а не кидались камнями. Страх был её единственной защитой.

На краю села, у развилки, где старая берёза склонилась над дорогой, её ждал дед Степан, отец Миронов. Старик, высохший, как гриб—дождевик, в выцветшей шапке и лаптях. В руках он сжимал тот самый глиняный горшок, завёрнутый в тряпицу.

Увидев её, он не перекрестился, не отпрянул. Лицо его было серым от бессонницы и горя.

— Внученька... — просипел он, и в голосе его не было страха, только отчаяние. — Принял... Сделай, как знаешь... Молви, чего за труды…

Вешня молча взяла у него горшок. Внутри плескалось парное молоко, пахнущее дымком и теплом хлева.

— Ничего не надобно, дедко, — сказала она, уже отходя к берёзе. — Ступай. Да смотри, чтобы до петухов никто не смел на перекрёсток глаз катить.

Она поставила горшок в развилку корней, обошла берёзу трижды посолонь, шепча старые слова, что круче и старше любой поповской молитвы. Воздух звенел, иней на ветвях трещал. Она была здесь проводником, шептуньей, тем, кто знает цену и жизни, и смерти. Одинокая. Всегда одна.

Вея моргнула. Комната, Марта, пирог... Всё вернулось на свои места. Она была снова здесь. Веку спустя.

— По-разному было, — её голос был хриплым, будто она на самом деле только что вернулась с того зимнего ветра. — Кто уважал да помощи просил, кто камни бросал. Людская суть неизменна, Марта. Что тогда, что сейчас — люди остаются заложниками своих страхов перед неизвестным.

Марта сидела, заворожённая, с открытым ртом. Таких историй в летописях не пишут.

—А почему Вешня? — тихо спросила она, — Ты имя сменила, чтобы звучало привычней?

— Нет, не меняла, — ответила Вея и нахмурилась, её пальцы замерли на ободке кружки. — Меня Вешней сельские назвали, за то, что по весне родилась, когда первые ручьи побежали. А Вереей... — она замолчала, и в её глазах промелькнула та самая знакомая пустота, будто она вновь пыталась разглядеть что-то в густом тумане. — Вереей... кто-то... назвал. Не помню.

Она обвела пальцем ободок холодной пустой кружки. Это имя, это ласковое, певучее «Верея»... оно звучало не как деревенское прозвище. Оно звучало как обращение. Как имя, данное одним человеком — другому. Тому, с кем говорили наедине. Тому, кого любили.

И это осознание ударило прямо в грудь. Кто ее так назвал? Не Пряха точно, но кто тогда мог взять на себя смелость крестить ее новым именем? И кому она могла это позволить, принять, и использовать до сих пор? Почему она раньше об этом не задумывалась?

Феня, сидевший на своём стуле, перестал жевать. Его мохнатая морда выразила нечто сложное, не то вину, не то смущение.

— Имена... — вдруг проскрипел он, заставляя обеих женщин вздрогнуть. Его голос был тихим и лишённым привычного ворчания. — Они не с неба падают. Их даруют. Чаще всего — те, кому ты небезразличен. Чтобы привязать к себе, или... чтобы отпустить с частичкой себя.

Он не смотрел на Вею. Уставился в стену, рассматривая что-то, видимое только ему одному.

— А когда дарящий уходит... имя становится как чужой тулуп. И носить его холодно, и скинуть — себя потерять.

Вея резко встала из-за стола.

— Марта,извини, у меня дел еще много… Было очень приятно пообщаться, правда, надо будет повторить, — она не лукавила. После этого разговора, казалось бы, тяжелого и гнетущего, на душе стало легче.

Девушка понимающе кивнула и, попрощавшись, выпорхнула за дверь.

А Вея стала перерывать шкафы и сундуки. Что-то в словах Фени, с невозмутимым видом убиравшем со стола, заставило ее напрячься. Тулуп, тулуп… Почему она не помнит?

Глава 4

Перерывая очередной сундук, Вея зависла на несколько минут, вертя в руках неожиданную находку. Нож. Не ее, чужой. Тяжелый, под мужскую руку, с оплетенным медной проволокой рукоятью. Свои она предпочитала заговаривать на Сварога, в этом же явно чувствовалась сила Велеса. От ножа пахло лесом и камнем.

Очередная вещь, которую она не помнит.

Вея осторожно провела по лезвию кончиками пальцев, чувствуя, как холод металла отзывается на прикосновение.

«Батюшка седой, с белой бородой, с ясными очами, с грозными бровями, не гневись, улыбнись, добрым делом объявись. Покажи, что скрыто, расскажи, что забыто.»

Но вместо воспоминаний будто оплеуху получила. Голова мотнулась, Вея вскрикнула от неожиданности. Рука запылала, нож выпал из нее, со стуком ударившись о деревянный пол.

—Ты чаво визжишь? — из кухни выскочил Феня, запнулся о нож, пнул его с досады, — Чужое барахло по сундукам копишь? Или опять забыла, откуда он?

—Что значит опять? — прохрипела Верея.

—Ты к ты ж его третий раз туда-сюда суешь, панночка, последнее время будто сквозь сито памятью просеиваешь.

—В смысле… третий? — Вея похолодела, с ужасом уставившись на нож, — Почему ты мне раньше не говорил?

—А чего я тебя пытать буду? — удивился домовой, — Ты и так нервная, а опосля зубочистки этой вообще бешеная становишься. Я пытался перепрятать, да только в руки не дается, зараза, как прирос к этому сундуку.

Верея с трудом встала. Пустопряд? Стригун?

“Нет”, — она покачала головой. Не то, что-то не то. Стригун не крадет память, он скорее отрезает интерес, важность. А у Пустопряда в прошлый раз так и не получилось ей навредить, так ведь?

—Что еще ты тактично от меня умалчиваешь? — угрожающе сощурилась Вея.

Феня задумался. Серьезно так, по-честному. Верея потянулась к ножу…

—Ну, на днях вот, например, — сразу вспомнил он, — Помнишь, як справилась на химзаводе?

—Помню, — ответила она, — Аномалия, тишина, искривления.

—А допомог тоби кто? — уточнил Феня.

—Кто? Стрельцов?

Домовой грустно покачал головой.

—Ще один был. Эксперт. Без имени да без лица.

Верея ничего не ответила. Она взяла со стола планшет, открыла новый документ, и, стуча пальцами по экрану, внесла запись: «Двадцать второе сентября. В доме найден нож, чужой. Заговор на Велеса, память не считывается. Феня утверждает, что я забываю события. Эксперт на химзаводе, неизвестный, память вычеркивает связанные с ним события.»

Она вышла из документа и устало упала на стул. Бедро кольнуло. Верея достала из кармана смятый прямоугольник картона, всмотрелась в него и снова открыла записи.

«Визитка на имя Черненко Деяна Ивановича. Кризис-эксперт. Нашла в кармане, откуда она не помню».

Интернет выдавал ей вполне успешную фирму, специализирующуюся на необъяснимых бизнес-проблемах. «В офисе происходит какая-то чертовщина? Заказов нет, а сотрудники постоянно на больничном? Вам кажется, что вы прокляты? Звоните по номеру, и наш эксперт решит все ваши проблемы! Гарантия качества, в случае неудовлетворительного результата вернем деньги.» — гласил сайт.

—Деян… — вслух проговаривает Вея, чувствуя тупую боль в голове и груди.

Внесла всю информацию в документ и набирала номер по памяти. Смутная догадка, молнией прошившая мозг, требовала подтверждения.

—полковник Стрельцов слушает, — после пары гудков последовал голос.

—Кто такой Черненко Деян? — спрашивает Верея, не представляясь и не приветствуя. Он прекрасно знает, кто ему звонит, а она торопилась.

В трубке молчание. Долгое, густое, застигнутое врасплох.

—Предприниматель какой-то вроде, — после паузы непринужденно отвечает мужчина, — Слышал про его контору, бизнесу помогает. А что? Ты только за этим позвонила?

—Хотела кое-что проверить, — глухо отвечает Вея, — Спасибо, до свидания, — и сбросила вызов.

Он лгал. Нагло, легко, уверенно. Она задокументировала его ложь в планшете.

—Через час спроси у меня, кто такой Черненко Деян, — просит она Феню.

Через час Вея не вспомнила. Названное домовым имя совершенно ни о чем ей не сказало, в голове плыло густое марево. На столе мигнул планшет — пришло уведомление о запланированном напоминании. Вея увидела текст документа, написанного ей час назад. Она читала строки, и холодная волна прокатилась по спине. Она не просто что-то забыла. Она забыла, что проводила расследование. Забыла саму попытку зацепиться за ускользающую истину. Память её предала, аккуратно вырезав целый пласт собственной воли.

Это было уже по-настоящему страшно.

Верея знала много ритуалов и заговоров, с помощью которых можно стереть память. Одним из них она пользовалась совсем недавно, когда столкнулась у поместья с приглашенными нежитью музыкантами. Но все они работали точечно, вырезая конкретные события. А здесь... здесь память фильтровалась сама, упорно и последовательно, словно в её сознании был встроен некий страж, безжалостно вычеркивающий всё, что связано с этим человеком.

И нет в этом мире силы, способной навязать ей такое против её воли, даже Пустопряд не справился. Опуская ложную скромность, она знала лишь одно существо, чья мощь и понимание устройства души превосходили её собственные.

Пряха.

Её учительница. Наставница. Та, что вела её с самых первых, робких шагов в мире, где трава шепчет, а камни помнят. Та, в чьих руках пучки сушёных трав становились сильнее клинков, а старые слова обретали власть над течением рек. Именно она, Пряха, вплетала основы мироздания в ещё гибкое, восприимчивое сознание юной Веи. Она открывала двери, указывала тропы, учила слышать голоса ветра и понимать язык теней. И ради этого обучения, ради передачи знаний, которые нельзя доверить бумаге, она имела полный, ничем не ограниченный доступ в самые потаённые уголки её формирующегося духа. Она закладывала фундамент, на котором Вея выстроила свою многовековую мощь, и потому знала каждую её трещинку, каждый скрытый ход в лабиринте её сознания лучше, чем сама Вея.

Чтобы найти ответы, ей нужно было найти её. Только связь давно потеряна, сейчас Верея даже предположить не могла, как отыскать бывшую учительницу.

Она посмотрела на смятую визитку в руке. «Кризис-эксперт».

Что ж. У неё как раз назрел кризис, требовавший экспертного решения. И она знала, к кому обратиться. Даже если он был частью проблемы. А может, именно поэтому.

Но сначала нужно придумать выход. Странно то, что вопросы про собственное сознание возникли у нее только сейчас. Почему она раньше не озаботилась собственной амнезией, не начала копать? Или начинала, но потом забывала?

Стрельцов что-то знает. Он понял, о ком речь, и умышленно это скрыл. Мог ли этот эксперт быть тем самым экспертом, что помог ей на химзаводе? И впервые ли это произошло? Есть ли вариант, что раньше они также сталкивались, но Стрельцов никогда не напоминал ей об этом?

Она зафиксировала все свои размышления в планшете. А потом сделала единственное, что сейчас было ей под силу.

Вея не могла отменить наложенные Пряхой чары. Но в каждом заклинании можно найти лазейку.

Она забывала все, связанное с одним конкретным человеком. Значит, нужно лишить его этого статуса, статуса человека, личности. Он не должен быть "им". Он должен стать "оно". Объект, феномен, требующий изучения. Проблема, которую нужно решить. Её сознание, отточенное веками систематизации, могло удерживать категории и классификации там, где имена и лица были бессильны.

Нужно было придумать якорь… Что-то, за что её сознание сможет зацепиться.

Верея отыскала в закромах пучок евшан-травы, привезенной ей когда-то в подарок одной донской ведьмой. Высыпала в ступку, начала молоть, прокручивая в голове все записи с планшета.

«Як воды глубокие память хранят,

Я солнце восходыть з горизонту опять,

Як маты тоскуе по своему дитя,

Так и мени завжды треба помнить тебя.

Нарекаю тэбэ…»

Верея запнулась. С чем у нее ассоциируется этот мужчина? Не с лицом, не с голосом — их не было. Тогда пусть будет…

«...Нарекаю тэбэ Тишью.

Як каминь лежить, не шелохнется,

Так и имя твое в голове остается.

Да будет так.»

Она выдохнула в ступку, а затем высыпала труху в маленький мешочек. Всё. Ритуал завершён. Теперь он для неё не человек, не Деян. Он — Тишь. Явление. Аномалия. И этот ярлык, лишённый всей человеческой теплоты, должен был пройти сквозь сито заклятья Пряхи и закрепиться в её сознании как рабочий термин, а не как личное воспоминание. Теперь оставалось только проверить, сработала ли её маленькая диверсия.

Верея затянула шнурок холщового мешочка, и он лег в ее ладонь неестественно тяжелым, будто наполненный не травяной трухой, а свинцовой стружкой. Тишина в доме после произнесения заклятья стала иной — прислушивающейся, затаившей дыхание. Даже Феня не появлялся, затихнув где-то в своих углах.

Она положила мешочек в карман джинс, ощущая его холодную, отстраненную тяжесть у бедра.

«Проверка».

Она открыла планшет. Текст, написанный ею час назад, все еще был на экране. Строчки о ноже, о Фене, о химзаводе, о визитке. Имя «Черненко Деян Иванович» резало глаза своей чужеродной конкретностью. Она прочла его вслух, медленно, по слогам:

— Чер-нен-ко Де-ян И-ва-но-вич.

В голове — ни единой вспышки, ни тени образа. Пустота, ровная и бездонная, как ночное небо в безлунную ночь. Но теперь эта пустота помечена. Она не была слепым пятном, провалом.

Она могла думать о «Тиши» как о проблеме, как о задаче. Она помнила, что есть некий Х, связанный с аномалиями, с ложью Стрельцова, с пробелами в ее памяти. Она помнила, что сама только что провела ритуал, чтобы этот Х зафиксировать. Цепочка логики не рвалась.

Облегчение, холодное и острое, коснулось ее на мгновение. Вея не победила чары Пряхи — это было бы дерзостью и безумием. Но она нашла щель. Лазейку для собственного разума.

Планшет мягко пропищал, сообщая о низком заряде батареи. Вея отнесла его к розетке, и тут ее взгляд упал на нож, все еще лежавший на полу. Тот самый, чужой, с силой Велеса.

Он был проблемой.

Она подняла нож. Рука не запылала, в голове не стучало. Лишь смутное, фоновое неодобрение, исходящее от самого металла. Он не признавал в ней свою хозяйку. Вея крутила его в руках, пока ее не прострельнуло догадкой — это оборотнический кинжал. Тот, который ведуны втыкают в землю, чтобы обратиться зверем или птицей.

Новый создать не проблема, но обычно колдуны очень тщательно за ними следят. Выдерни нож из земли, когда он находиться в зверином обличье, и самостоятельно обратно не вернешься, да и наслать по такому хорошему проводнику на хозяина много чего можно. Как же он к ней попал?

Вея еще долго вглядывалась в нож, все же пытаясь понять, кто его хозяин, но в итоге просто положила обратно в сундук и закрыла крышку. Предположения у нее были, но пока беспочвенные. Теперь она про него не забудет, нож прочно зафиксировался как элемент ее расследования.

Осталось разобраться с Тишью и собственной памятью.

Такая возможность представилась на удивление быстро. Утром поступил новый вызов от Стрельцова.

— Вея. — Его голос в трубке был сжат, как пружина, готовый сорваться. Фоном слышались невнятные крики, металлический скрежет и нарастающий гул, похожий на вой. — Нужна помощь. Площадь Льва Толстого. Явление класса «Отзвук». — Он замолчал, и в паузе ясно донесся звук бьющегося стекла. — Мы не справляемся. Тут пиз**ц.

Он бросил трубку, не дав ей задать вопросы. Это было многое говорило. Стрельцов очень редко ругался матом.

Этот звонок принес хорошие и плохие новости. Хорошие — ее лазейка сработала. Верея сжала мешочек с евшан-травой, висевший на веревочке на ее шее. Она помнила Тишь, помнила амнезию и то, что с ней надо бороться. Плохая — это вторая аномалия за месяц. Слишком часто, раньше такого не было. Они обращались к ней только в самых экстренных, а значит, редких ситуациях.

Дорогу к площади перекрыли ещё на подъезде. За оцеплением клубилась толпа зевак, подняв телефоны. Но Вея видела не это. Она видела, как воздух над площадью плыл, искажаясь, словно над раскалённым асфальтом. А звук... Звук был самым жутким. Многоголосый, пронзительный вой, в котором угадывались голоса людей, рёв машин, лай собак и что-то ещё, древнее и нечеловеческое.

Она проскочила за кордон по спецпропуску и замерла, пытаясь осмыслить картину. Площадь была похожа на кадр из сломанного фильма. Фонарные столбы изгибались неестественными дугами, асфальт вздыбливался волнами. И по этому хаосу метались, сталкиваясь и расплываясь друг в друге, полупрозрачные фигуры — призраки всех, кто когда-либо был на этом месте. Ямщики, советские пионеры, современные бизнесмены — все они, обезумев от временного коллапса, носились в панике, создавая тот самый леденящий душу хор. Среди них взгляд Веи на секунду споткнулся на одной девушке: она стояла у памятника, и ее голубой сарафан ярким пятном выделялся на общем фоне. Девушка не переставая вертела головой, словно выискивая кого-то и совершенно не замечая творящегося вокруг беспорядка.

Вея быстро отвела от нее глаза и заставила себя дышать ровно, прогоняя первый шок. Это был не разлом между мирами, как «Тишь». Не та, которая человек, а та, которая аномалияю Это было что-то иное. Временной сбой. Место, где прошлое прорвалось в настоящее, смешавшись в один безумный, звучащий кошмар. «Отзвук» — название было точным.

Она увидела Стрельцова. Он стоял за импровизированным баррикадным щитом из перевернутого грузовика, его лицо было залито потом, а в руках он сжимал какой-то прибор, напоминающий геодезический теодолит, который яростно мигал красными лампочками. Рядом с ним метались солдаты в защитных костюмах, беспомощные против призрачной паники.

Стрельцов заметил ее, и в его глазах вспыхнула надежда.

— Верея! Эпицентр — в центре площади, у памятника! — закричал он, перекрывая вой. — Он пульсирует! Каждые несколько минут выброс становится сильнее!

Она кивнула, оценивая ситуацию. Прямой путь сквозь рой призраков был самоубийством. Это было не просто видение: призраки обладали силой, вырывая плиты и круша все на своем пути в своей вневременной панике. Нужен был другой путь.

Ее взгляд упал на изогнутый фонарный столб, который почти касался края крыши одного из уцелевших зданий. Это был риск. Но другого выбора не было.

— Прикройте меня! — крикнула она Стрельцову и, не дожидаясь ответа, рванула в сторону здания.

Она двигалась как тень, прижимаясь к стенам, ныряя под вывески. Призраки проносились сквозь нее, и каждый раз ее пронизывал ледяной холод, в ушах взрывался какофония чужих мыслей и эмоций — страх ямщика перед тройкой, понесшей в кювет, восторг пионера на первой демонстрации, ужас женщины, попавшей под трамвай. Это было невыносимо.

Верея карабкалась по водосточной трубе, пальцы скользили по холодному металлу. С крыши открывалась жуткая панорама. В центре площади, у подножия памятника Льву Толстому, пространство действительно пульсировало, как гигантское невидимое сердце. С каждым ударом волна искажения расходилась наружу, выплескивая новые порции призраков.

Именно тогда она его увидела: вторую фигуру на другой стороне площади. Высокую, в темном пальто, неподвижную среди хаоса. Незнакомую, подозрительно спокойную. Не гражданский и не из отдела.

Тишь?

Он стоял, наблюдая, его безликий взгляд был направлен на эпицентр. Он не пытался приблизиться, просто ждал.

Ярость, острая и внезапная, ударила Верее в голову. «Он просто стоит и ждет?! Тоже мне эксперт! Пока надумает, весь бизнес коту под хвост пустит!»

Она перевела дух, сосредоточившись на пульсирующем сердце «Отзвука». Ей нужен был якорь. Что-то, что могло бы стабилизировать временной поток. Обычные заговоры здесь были бесполезны — они работали с духами, а не с самой тканью времени.

И тут ее осенило. Память. Не ее собственная, а память самого места. Хаос рождался от смешения тысяч чужих воспоминаний. Нужно было найти одно. Сильное. Яркое. Способное перекричать все остальные.

Она закрыла глаза, отсекая визуальный хаос, и погрузилась в звук, в этот многоголосый вой. Крики ужаса, топот, распоряжения и выкрики людей Стрельцова — все это сбивало с мысли, ввинчивалось в мозг, мешая состредоточиться, и среди всего этого нужно было услышать а нечто совершенно иное. Молитву? Песню? Шепот влюбленных? Хоть что-то, достаточно стабильное и значимое для этого места.

И она нашла. Слабый, но четкий ритм. Стук. Ровный, методичный. Стук колес поезда по рельсам.

Память о движении, о пути, о порядке. Железная дорога, проложенная когда-то недалеко отсюда. Ритм, который не менялся десятилетиями.

Верея выхватила из сумки горсть черной соли, но на этот раз не стала рассыпать ее для запечатывания, а сжала в кулаке, вонзив ногти в ладонь, пока не выступила кровь.

Начала шептать, тихо, даже не стараясь перекричать весь творящийся беспорядок, но четко, выговаривая каждое слово.

«Рельс к рельсу,

стук к стуку,

Век к веку,

звук к звуку.

У всего свой путь,

Всем голосам — свой ход.»

Она пыталась настроить “Отзвук”, как расстроенный инструмент.

Ритм в ее шепоте усиливался, подстраиваясь под стук колес в ее голове. Он начал гасить хаотичные вибрации. Призраки замедляли свой бег, их формы становились четче, а вой начал распадаться на отдельные, понятные звуки: цокот копыт, гудок паровоза, детский смех, чтение стихов с импровизированной трибуны.

И тогда Тишь пошевелился.

Он сделал шаг, другой. Мужчина в черном пальто шел сквозь утихающий хаос, и призраки расступались перед ним, не касаясь, словно он был скользким камнем в бурном потоке. Тишь направлялся к эпицентру.

Верея наконец поняла, почему он не двигался раньше: она была камертоном. Навела порядок в хаосе, и теперь он мог сделать свою работу — устранить саму причину, стабилизировать временную воронку.

Он подошел к пульсирующему центру, поднял руку в перчатке. Не произнося ни слова, просто коснулся пустоты перед памятником, и все замерло.

Звук оборвался на полуслове. Движение прекратилось. Призраки застыли на месте, как фигуры из воска, и начали медленно таять, растворяться в воздухе, возвращаясь в свои временные пласты.

И в тот миг, когда казалось, что все вернулось на круги своя, реальность снова дрогнула.

Мир раздвоился.

Сквозь дергающиеся фасады зданий проступили бревенчатые срубы, сквозь асфальт — утоптанная грунтовая дорога. Памятник Льву Толстому замерцал, и на его месте на мгновение возник колодец.

Они стояли в двух эпохах одновременно. Больше не было мельтешащих вокруг призраков, звуки современного мира отошли на второй план, как белая стена за проектором.

И в этом двойном мире, у того самого колодца, Вея увидела их.

Она сама — молодая, с длинной косой, в простом расшитом платье, заливисто смеётся, запрокинув голову. Мужчина — такой же юный, смотрит на неё с обожанием и протягивает только что сорванный полевой цветок.

— ...и я тебе говорил, что у меня получится! — его голос, доносящийся до Веи будто через старое-старое радио, сочился довольством.

— Хвастун! — она толкает его в плечо, а потом любовно, так трепетно гладит лепестки цветка, что у настоящей Вереи сжимается сердце.

Она смотрела на них, и в памяти не было ни имени, ни лица этого парня. Но она видела место. Тот же изгиб тропинки. Тот же склон холма на горизонте. Тот же угол, под которым падал свет. Она не помнила себя и его, но досконально помнила место, на котором они стояли.

Мир с грохотом вернулся в своё обычное состояние. Воронка схлопнулась, стати растаяли. Тишину снова заполнил городской гул.

Вея стояла у подножия памятника, оглушенная. У нее кто-то был. Кто-то, смотрящий на нее так, тот, за кем, видимо, все эти века тосковало ее сердце.

Она медленно, со скрипом повернула голову. Тишь стоял, с абсолютным безразличием смотря туда, где только что был колодец. Он тоже это видел. Не ушел. Стоял и смотрел, и не было в глазах ни удивления, ни вопроса.

Вея рассматривала его лицо, которое теперь не плыло и не искажалось перед глазами. Видела высокие скулы, густые брови, небрежную щетину на обветренных щеках и маленький шрам на нижней губе. Ритуал сработал даже лучше, чем она думала.

«Такой же эксперт, как и вы» — пронеслись у нее в голове слова Стрельцова. Вея перевела взгляд на его руки. Он стянул одну из перчаток, и теперь тер ладонь, будто пытаясь продавить ее до кости. Вея увидела мозоли. Рудименты, которые больше не встречались у современных людей — зачерствевшие участки рук, привыкших к тяжелой физической работе. Привыкших к мечу.

—Ты знаешь… — ее собственный голос был свистящим шепотом в городской суете, но он его услышал. Обернулся, равнодушно заглядывая в глаза.

Верея и сама не могла понять, в чем его обвиняет. Мысль, догадка, кружила в черепной коробке, и ей никак не удавалось ее ухватить.

—Да, и много чего, — с легкой усмешкой ответил мужчина.

—Ты знаешь, что там произошло, — упрямо продолжила Вея, махнув рукой в сторону исчезнувшего колодца, — Знаешь, что я не помню, и знаешь, почему.

Он помолчал, оглядывая улицу за ее спиной, будто раздумывая. Слишком долго. Когда Вея уже начала закипать, все же сказал:

—Ты сама приняла решение забыть. Так зачем сейчас пытаешься вспомнить?

И, не дожидаясь ответа, направился прочь. Вея успела заметить, как он трет грудь, вдавливает в нее кулаком, будто у него болит сердце. Она не стала его останавливать, стояла, пытаясь уместить в сознании новую информацию.

Она сама решила стереть воспоминания? Сама попросила об этом Пряху? Зачем? Что тогда произошло?

Вея перевела взгляд на Стрельцова. полковник отдавал распоряжения, но его взгляд постоянно возвращался к ней, настороженный и оценивающий. Не так, как смотрят на ценного специалиста. Так смотрят на мину замедленного действия.

Он знал. Знал, что она забывает второго эксперта.

На химзаводе была не первая их встреча.

Мысль ударила с такой силой, что её на мгновение затошнило. Она забывала. Забывала его, забывала их совместные вызовы. И Стрельцов покрывал это. Он в курсе её проклятия и использует их обоих, как живые инструменты, зная, что её память будет чиста к следующему разу.

Она медленно, как лунатик, направилась к нему. полковник закончил разговор по рации и повернулся к ней, приняв свой обычный, расслабленный вид. Но было поздно — она уже увидела трещину в его броне.

— Дмитрий, — её голос прозвучал глухо, почти беззвучно. — Это ведь повторяется, да?

Он замер. Слишком долгая пауза была красноречивее любого ответа.

— Что именно? — осторожно спросил он.

— Я и этот ваш второй эксперт. Мы уже работали вместе. Аномалия на химзаводе — не первая наша совместная операция. И ты знал, что я ничего не вспомню. Ты на это рассчитывал.

Мужчина смотрел на нее несколько тяжелых секунд, а потом вздохнул, будто сдавшись. Прислонился к обшарпанной и потрескавшейся в стене, достал из кармана пачку сигарет и закурил, глядя куда-то мимо нее.

—Не первая, — согласился он, выпуская изо рта клуб дыма, — Но раньше ты об этом забывала. Почему сейчас вспомнила?

—Не переводите тему, — отрезала Вея.

Мужчина хохотнул.

—А и действительно, какая разница, — он сделал новую долгую затяжку, — Это восьмой.

—Что?

—Восьмой раз, когда вы с Деяном сталкиваетесь.

—Не называйте его по имени, — спешно предупредила Вея, — Просто «он».

Стрельцов пожал плечами.

—Почему вы не рассказывали мне? — спросила Вея, — Неужели вам не показалось странным, что я не помню того, с кем работала?

—Мне, лично, немного все равно, — ответил мужчина, — Даже иногда забавляло, что ты каждый обвиняешь его во всех смертных грехах и подозреваешь.

Вея подобные забавы не разделяла.

—Сначала я пытался объяснить тебе, — продолжил полковник и затушил окурок о проступившую сквозь отделку кирпичную кладку. — Но ты каждый раз так морщилась, будто я тебе квантовую физику объясняю и у тебя сейчас мозг из ушей течь начнет. А на третий раз Де… Он подошел и сказал, что в этом нет смысла и попросил больше так не делать, — Стрельцов достал новую сигарету и рылся в карманах в поисках зажигалки, — Знаешь, у меня от этого типа мурашки. Способный мужик, спору нет, чаще всего и один справляется. Но как в глаза посмотришь — будто в каменную глыбу заглядываешь. Ни эмоций, ни настроения. Вообще пустой.

—Что значит «и один справляется»? — Вея щелкнула пальцами, и кончик сигареты заалел. Стрельцов благодарно кивнул и затянулся.

—Ну так подобная фигня часто происходит, — он указал рукой с зажатой сигаретой на полуразвалившийся дом, — То в лесу деревья гниют, то в речке мелководной водовороты людей утягивают. Сама знаешь. Кстати, та нечисть, про которую ты говорила в прошлый раз, Пустопряд. Наши их не видят. Этот… тоже ничего нового не рассказал.

— Он был с нами во время того разговора? — ужаснулась Вея.

Тошнота стремительно нарастала.

— Ага, — как ни в чем не бывало продолжил Стрельцов, — Наши ребята, знаешь ли, тоже не лыком шиты, но на такие задания их бесполезно отправлять. Вышли как-то на этого… кризис-менеджера. Он сдюжил. Ну а когда и от него проку нет, то и тебя вызываем.

—Понятно.

Ничего ей не было понятно.

Вея попрощалась и села в машину. На всякий случай записала все события в планшет.

«Уже дневники на старости лет вести начала» — хмыкнула она про себя.

Кожа на горле начала гореть, и Вея поняла, что уже некоторое время остервенело раздирает его руками. Раздраженно одернула ладони, постаралась медленно выдохнуть.

Она не знает про этого «Тишь» ничего. Кто он, где живет, зачем сотрудничает с «К.». Хотя, наверно, по тем же причинам, что и Вея. Если он и правда ее ровесник, то не удивительно, что к нему тоже возникли вопросы.

В интернете есть его сайт, но, чтобы получить именно его консультацию, нужно пройти через фильтр обычных сотрудников. Не каждый же бизнес провал обусловлен проклятием?

Нужно его как-то выловить, допытать. Он знает, что с ней происходит. И Вея была практически уверена, что они были знакомы до ее потери памяти. Слишком уверенно он заявил, что это было ее собственное решение. И тот парень из фрагмента забытых воспоминаний… Вея на секунду прикрыла глаза. Может ли быть?..

Аномалии происходят чаще, чем она думала. Минимум восемь раз настолько сильные, что пришлось приобщить их обоих. И только у них это получается. Почему? Почему только они вдвоем способны с этим справиться? И в чем причина их возникновения? Этот вопрос не раз всплывал в их разговоре с полковником, но ни он, ни она не могли найти ответа. Десять лет назад они просто появились — и все. Не было предшествующих катастроф, не было ничего. Только с каждым разом аномалии будто прогрессируют, а они могут только разбираться с последствиями, тыкаясь в вопросы, как слепые котята.

А теперь еще и новые твари, о которых Тишь, разумеется, в курсе. И, не смотря на его уверения полковнику, Вея чувствовала, что ему известно гораздо больше,чем ей. Возможно, Стрельцов тоже это чувствовал, но доказать или вытянуть информацию не мог по своим причинам.

А у нее таких причин нет.

Глава 5

Вешня. Мужчина у колодца. Тишь. Пряха. Город. Аномалии. Пустопряд.Стригун. Вешня, мужчина у колодца, Тишь, Пряха, город, аномалии, Пустопряд, Стригун. Вешня, мужчина…

Эти слова кружили в черепной коробке бешеным хороводом, мигали, вспыхивали, сменяли одно другое, но никак не собирались в общую картину. Сплошной пласт неизвестности, сшитый, как лоскутное одеяло.

Вея была уверена, что все связано. То, что она не помнит фрагменты прошлого, то, что спустя несколько сотен прожитых лет вновь оказалась в городе, в котором родилась, и что именно в этом городе происходят необъяснимые вещи, и то, что Пряха тоже как-то в этом замешана.

Стригун, Пустопряд, нити, разрывы — это же именно по ее части, верно?

В детстве Вея особо не задумывалась, кем на самом деле являлась Пряха. Просто странная старая ведьма, живущая в отдалении от остальной деревни, уважаемая сельчанами и самой княжеской семьей. Ее боялись, но всегда обращались за помощью, сторонились, но в час острой нужды неизменно оказывались на пороге ее избы.

Она учила Вею жить, дышать, чувствовать. Казалось бы, самые базовые, инстинктивные, подвластные с рождения навыки, но ее подход и методы были другими. Не просто существовать — находиться везде и нигде одновременно, вместе с дыханием впитывать воспоминания и суть места, чувствовать всех и всё, что ее окружает.

«Не смотри на вещь, дитятко. Смотри на то, что её держит. На пустоту вокруг да внутри. Потому что вещь — это дырка в воздухе, обведённая краем. И если дырку эту вынуть, что останется?»

Редко когда Вее в полной мере удавалось осознать, о чем именно говорила ее наставница, но Пряха никогда и не требовала этого. Но сейчас это вышло боком; чувства и ощущения, сны, порывы, слова и догадки, вертящиеся на кончике языка, но вызывающие головную боль при попытке их обличить, натыкающиеся на прочный, несокрушимый барьер в ее сознании,выстроенный самой Пряхой.

Для чего?

Если верить словам Тиши, Вея сама попросила ее об этом. Зачем? Что вынудило ее отказаться от части самой себя, добровольно отдать воспоминания, и, видимо, оборвать всякую связь с человеком, который, судя по видению на площади, был ей дорог?

Она всю сознательную жизнь прожила с ощущением чего-то утраченного. Марта, никогда не отличающаяся излишней тактичностью, часто сокрушалась, что где-то в прожитых годах Вея по пути потеряла свое сердце.

Она пыталась вспомнить, когда это началось. Не тогда ли, когда Марта попыталась ее с кем-то познакомить?

Та история всплыла в памяти с неприятной четкостью. Какой-то ведун из соседнего города, «очень перспективный, с сильной родовой линией». Марта знала, что Вея переживет и ее, и ведуна этого. Но юная неопытная ведьмочка отчаянно верила, что любовь превозмогает любые преграды.

Он был… приятным. Знающим, с хорошими манерами. Но все ее существо молчало. Нет, хуже — оно скучало. Когда он попытался продемонстрировать свое искусство, укрощая ветер, она машинально заметила про себя неточность в формулировке, какую-то показную презентацию. Когда он заговорил о будущем, ее мысли витали где-то далеко. Она ловила себя на том, что ищет в его глазах какую-то другую глубину, в его голосе — иные обертоны. Ждет, что вот-вот случится щелчок, вспышка узнавания. Но ничего не происходило. Только тихий, методичный стук капель дождя по крыше и растущее ощущение, что все это — не то. Не так.

Она вежливо отказалась от второй встречи. Марта потом неделю ходила расстроенная, приговаривая: «Ну что тебе не понравилось? Он же такой сильный! Красивый! Тебе вообще кто-нибудь нужен?» Вея отмалчивалась. Как объяснить, что проблема не в том, что он был плох, а в том, что на его фоне острее ощущалась та самая пустота внутри? Будто в ее душе было вырезано по лекалу идеально подходящее место для чего-то — определенной формы, определенного размера. И все претенденты в это гнездо не помещались. Слишком велики, слишком малы, не той формы.

Вея чувствовала эту потерю каждой клеткой. Не могла назвать ее по имени, не могла вспомнить ни лица, ни голоса. Но казалось, что когда-то это гнездо в ее душе не было пустым. И от этой уверенности, лишенной всяких доказательств, становилось тяжело и одиноко.

И вот сейчас, после недавнего прорыва собственной памяти, у нее наконец появился призрачный, хрупкий шанс дорваться до истины и залатать эту дыру. Нужно было всего лишь найти Пряху, которая наверняка,совершенно точно знала ответы на все ее вопросы. В конце концов, кому еще знать об этом, если не той, кто прядет судьбу?

Она перепробовала кучу поисковый ритуалов — от древних, забытых всеми, до тех, что придумала сама в отчаянии. Пожгла все свечи в доме, превратив мастерскую в погребальную часовню, несколько часов к ряду вглядывалась в мутную гладь воды, чуть не перебила все зеркала — бестолку. Ни ответа, ни привета. Под вечер она уже не выдержала — просто заорала в воздух, не столько надеясь на взаимность, сколько просто давая волю чувствам:

— Карга ты старая! — надрывалась Верея под испуганные причитания разбуженного Фени, — Думаешь, сделала дело — гуляй смело? А с последствиями кто разбираться будет? У тебя тут мир по швам трещит, а ты и ухом не ведешь! Не меня, так хоть Стрельцова пожалей — надрывается мужик, поседеет скоро!

Разумеется, Пряха не ответила. Она и во времена совместной жизни никогда не реагировала на провокации Веи, так с чего бы сейчас начинать?

Сделав пару глубоких вдохов и смирившись с осознанием, что сегодня она Пряху не найдет, Вея погрузилась в размышления о дальнейших действиях.

Надо разговорить Тишь. Пока что он единственный из этой странной цепочки, кто умеет разговаривать и находиться не непонятно где.

А где он находиться?

Она достала визитку. «Черненко Деян. Кризис-эксперт».

Поисковая выдача сразу предложила ссылку на сайт. Он был выполнен в строгом, корпоративном стиле: тёмно-синий фон, лаконичные шрифты, фото стеклянного офисного здания. Ни намёка на мистику.

«Центр стратегического анализа и управления рисками «Гранит»» — гласил заголовок.

Вея подняла бровь. «Управление рисками». Звучало так скучно и правдоподобно.

Она пролистала раздел «Услуги».

Диагностика и устранение кадровых конфликтов, снижающих эффективность труда.

«В коллективе появился «токсичный» сотрудник, после прихода которого команда разваливается, а проекты проваливаются? Наши специалисты найдут корень проблемы и нейтрализуют его.»

«То есть, кто-то наслал порчу на отдел кадров, а ты пришёл и снял. Понятно.»

Восстановление репутации бизнеса после необъяснимых кризисов.

«Вашу компанию преследует череда неудач: срываются выгодные контракты, ломается оборудование, ключевые клиенты уходят к конкурентам без видимых причин? Мы выявим источник негативного воздействия и вернём вам устойчивость на рынке.»

«Сглаз, родовое проклятие на предпринимателе... Классика.»

Оптимизация бизнес-процессов и повышение лояльности персонала.

«Наши уникальные методики позволяют выявить скрытые психологические блоки в коллективе и создать атмосферу продуктивного сотрудничества.»

«Закладки с гармонизирующими рунами под офисными столами и зелье из зверобоя в кулере.»

В разделе «Отзывы» восторженные клиенты с фотографиями и должностями благодарили за «нестандартный системный подход» и «возвращение уверенности в завтрашнем дне». Никто не писал «спасибо, что отвадил от моего завода кикимору» или «перебил порчу на безденежье». Всё было упаковано в безупречный корпоративный язык.

Вея откинулась на спинку стула, представляя Тишь в строгом костюме, с планшетом в руках, беседующего с каким-нибудь напуганным директором о «скрытых психологических блоках», пока его холодный взгляд ищет в углах офиса следы тёмной магии. Уголки её губ дрогнули.

«А ведь умно, — подумала она. — Хорошо интегрировался. Может, тоже сайт свой создать? “Упокою буйную тещу и сделаю отворот от мудаков”. А,звучит же?»

На сайте также был указан и адрес. Поразмыслив совсем немного, Вея собрала вещи и выехала навстречу своему прошлому.

Здание «Гранита» оказалось именно таким, как на фотографии: стерильно-стеклянное, отражающее серое небо. Воздух внутри был прохладным и пахло кофе, чистящим средством и деньгами — стандартный набор для любой уважающей себя фирмы. Но Вея чувствовала не только это. Под поверхностным слоем цивилизации вибрировал слабый, но различимый гул — энергия, смешанная и упорядоченная, как пчелиный улей.

Как и следовало догадаться, тут работали не только обычные люди.

Вея подошла к ресепшену. За стойкой сидела девушка с идеальной укладкой и улыбкой, отточенной до бездушного автоматизма.

—Добрый день. Чем могу помочь?

—Добрый. Мне к Черненко Деяну Ивановичу, — Вея постоянно перечитывала визитку на пути сюда, и все равно произнесенное имя отдавалось тупой болью в висках.Она силой заставила себя не поморщиться.

Улыбка на лице администратора не дрогнула, но в её глазах что-то щёлкнуло — лёгкое, профессиональное сканирование.

— У вас назначена встреча?

— Он сам попросил меня зайти. По личному вопросу.

— К сожалению, господин Черненко сегодня крайне занят. Все его встречи расписаны, — голос был сладким, как сироп, и таким же липким и непреодолимым. — Если вы оставите свои контакты и суть вопроса, я передам его ассистенту. С вами свяжутся для согласования времени.

Вея и не думала, что ее так запросто пустят к начальнику, но вот чего она не ожидала,так это наглого, грубого, совершенно топорного отвода. Самый простой приём: «тебе здесь неинтересно, ты хочешь уйти».

Девушке на ресепшене явно не хватало врожденного таланта или навыков. Слабенькая ведьма, но при должном упорстве можно было сделать так, что бы посетитель,хоть сколько-нибудь сведущий в истинных делах фирмы, не заметил, как ему в голову пытаются залезть.

Вея сделала вид, что покорно вздохнула и опустила голову, якобы разочарованная.

— Витер-витрюк, Стрибогов внук… — пара слов, произнесенных шепотом, и с кипы бумаг на столе девушки упал верхний листочек. Не настолько масштабно, чтобы заподозрить в чем-то Вею, но достаточно, чтобы на долю секунды отвлечь от себя внимание.

Пока девушка провожала колыхающийся лист взглядом, Вея отвела от себя глаза, заодно накинув покров, чтобы остальные,более одаренные сотрудники лишний раз не обращали на нее внимания.

Мимо прошла пара женщин, оживлённо обсуждающих «энергетический дренаж в проектном отделе» — явно не о финансах. Одна из них мельком взглянула на Вею, и в её глазах мелькнуло лёгкое узнавание коллеги по цеху, но без интереса. Здесь все были чем-то заняты, поглощены своими «кейсами».

Вея влилась в толпу и прошла к лифту. Где находиться кабинет Тиши она понятия не имела, но откуда-то сверху так отчетливо и неприкрыто тянуло холодом, что было понятно: ей наверх.

В душной стеклянной кабинке помимо нее и тех двух ведьмочек ехал ещё кое-кто. Вея про себя уважительно присвистнула: сколько же нужно платить, чтобы затащить перевёртыша в офисную конуру? Молодой парень явно чувствовал себя не в своей тарелке. Неестественно прямая, напряжения спина, трепещущие крылья носа и явно контролируемое, глубокое дыхание. Оборотни не переносили тесных помещений и вообще любых рамок, особенно волки, к которым явно принадлежал паренёк, но держался юный вовкулака очень достойно.

Вея вспомнила про найденный нож. Спросить у Тиши и про него? Нож она таскала с собой, на всякий случай, чтобы опять не забыть.

Лифт остановился на восьмом этаже. Девушки вышли ещё на четвертом, парень с явным облегчением выскочил на шестом, а Вея все дрейфовала вверх, прислушиваясь к ощущениям, пока в голове, наконец, не щёлкнуло.

Пустой этаж. Не сновали туда сюда сотрудники, не было видно уборщиков. Тотальное одиночество и уединение, и все же мощный пролог тишины на двери офиса, откуда сильнее всего тянуло холодом.

Вея приложила ладонь к дереву, невольно морщась. Пустое, мертвое, без памяти и души. Она на секунду сосредоточилась, намереваясь найти переплетение нитей силы, но вдруг в голову пришла хулиганская, совершенно бесполезная шалость. Она сняла защиту по-другому: резким разрезом образа лесного ручья, крика птицы, чего-то абсолютно чужого этой стерильной атмосфере. В этом не было никакой практической необходимости, просто маленький дебош против стерильного корпоративного гроба.

Завеса расползалась, замок щелкнул. Она вошла.

Тишь стоял у окна, спиной к двери, глядя на городскую панораму. При ее приближении даже не обернулся.

— Использование ментальных триггеров для нейтрализации корпоративных протоколов, — произнёс он ровным, лишённым интонации голосом, — считается неэтичным и влечёт за собой санкции.

— Зато эффективно, — парировала Вея, закрывая дверь. Звук щёлкнувшего замка прозвучал глухо, поглощённый восстановившимся завесом. — Мы должны поговорить. Без твоих протоколов.

Наконец он повернулся. Его золотистые глаза в сером свете пасмурного дня казались плоскими, как монеты на глазах мертвеца.

— Я вам ничего не должен. У нас нет тем для разговора, выходящих за рамки рабочих задач, Верея. Лесной инцидент исчерпан.

— Какой лесной инцидент?

— С лешим, — будто нехотя, через заминку ответил Тишь.

“Он был там, когда на Вычу напал Стригун? — ужаснулись Вея, — Записать, записать в планшет…”

Тишь медленно прошёл к своему креслу, но не сел. Стоял, как столб, выжидающе глядя на неё.

“С чего начать? — мельтешило в голове Веи, — Аномалии, твари, прошлое…” На мгновение ее захлестнула паника, все уверенность слетела, словно ее окатили водой. Зачем она сюда пришла? Какие вопросы задать, и главное — как добиться на них ответа?

И вдруг, совершенно неожиданно для самой себя, Вея вытащила из-за пояса чужой нож, со стуком положила на стол. Тишь проводил его безразличным взглядом, но на миг, на жалкую долю секунды, Вея заметила, как дрогнули его ресницы.

— Твой? — без прелюдий спросила она.

— Мой.

— Так забирай. Но сначала расскажи, как он оказался у меня.

Тишь молчал. Он сверлил нечитаемым взглядом клинок, не предпринимая попытки прикоснуться. Воздух вокруг металла тревожно вибрировал, и это было странно. Нож чувствовал хозяина, но отторгл его, протестовал.

— Как ты меня запомнила? — вместо ответа вдруг спросил Тишь. Он поднял на нее глаза, но, вопреки важности заданного вопроса, в них не отображалось ничего: ни интереса, ни удивления.

— Есть свои методы, — по коже Веи побежал холодок. Эта его отстранённость, несокрушимое безразличие и пустота были инородным, неестественными, заставляющими все внутри вопить о неправильности происходящего. Даже в камне было больше жизни, чем в стоящем перед ней мужчине. Это не была напускная серьезность и строгость, — у Тиши как будто вовсе не было ничего человеческого.

“Может, он один из этих тварей? Принял человеческий облик, и ждёт удобного шанса напасть”.

Она подобралась, готовая к атаке. Тишь это заметил. Улыбнулся едва заметно, но так снисходительно, что у Веи заскрипели зубы.

— Я не один из тех клубков комплексов, и не собираюсь на тебя нападать.

— Отличная новость. Тогда мы можем нормально поговорить.

— Верея, — вздохнул Тишь, усаживаясь в кресло, — Я не буду с тобой разговаривать, и отвечать на твои вопросы тоже не буду. Но дам совет: не лезь в это.

— Во что не лезть?

— Да ни во что не лезь. Живи спокойно, как все столетия до этого, наслаждайся свободой и силой. Возникает аномалия или ещё какая неурядица — разбирайся, а затем продолжай жить.

— Прекрасный план, — саркастично ответила Вея, — А когда солнце забудет, как вращаться, когда деревья забудут, зачем им листву сбрасывать, а звери охотиться разучаться — тогда мне что делать?

— Создать новых, — продал он плечами, вводя Вею в ступор.

— Что, прости? Я бог по-твоему?

— Который? — усмехнулся он и прикрыл глаза, будто утомленный разговором.

Вея кипела. Ее раздражало все: его холодность, безразличие, эти жёлтые пустые глаза, необходимость вытягивать каждое слово, и полное непонимание серьезности ситуации.

— Хорошо, я поняла. Говорить о настоящем ты не хочешь. Тогда поговорим о прошлом, — Вея с намеренно громким скрипом отодвинула клиентский стул и села, упрямо сложив ногу на ногу. Она пришла сюда за ответами, хоть за какими-нибудь, и она их получит, — Ты ведь не отрицаешь, что мы были знакомы в прошлом?

— С чего ты взяла? — он проследил за ее движениями, медленно поднял взгляд.

— Ой, да брось, — она усмехнулась, — Ножик твой у меня, фразы неоднозначные бросаешь, и то видение у колодца... Ты его тоже видел. Ни Стрельцов, ни другие офицеры, ни гражданские, но ты. Как и тех тварей, только ты. И я. Знаешь, как с ними бороться, и наверняка много чего ещё. Наталкивает на мысли, нет?

— Нет, — равнодушно ответил он.

— Ну а меня — да. А знаешь, на какие именно? — Вея наклонилась к нему, понизив голос, — Тот парень у колодца — ты. Ты не всегда был такой отбитой дохлой рыбой, когда-то человеческое не было тебе чуждо. Но что-то изменилось. Кто-то забрал у тебя это, как у меня — память. Поэтому нож тебя не признает: ты не можешь им воспользоваться, эмоций не хватает для оборота. Кто же это мог сделать? Лично я знаю только одного умельца: Пряху. А ты? — она откинулась на спинку стула, барабаня пальцами по подлокотнику и наблюдая за реакцией на свои слова, — Зачем? Судя по твоим словам, я попросила об этом сама. За тебя тоже словечко замолвила? Ты поэтому на меня зуб точишь?

Тишь поднял руки в сдающемся жесте.

— Вот это дедукция, — притворно восхитился он, — Что ещё расскажешь?

“Он знает Пряху.” — Вея сдержалась, чтобы победно не улыбнуться.

— Ты любил меня, — твердо припечатал Вея, надеясь, что вот тут то он даст слабину, покажет хоть что-то, хоть как-то отреагирует. Но Тишь остался абсолютно безразличен к ее выводу.

Тем не менее, никак его не оспаривая.

— Ещё что-то? — уточнил он. Где-то на фоне тихо-тихо, на грани слышимости, послышался короткий, надрывный треск.

— У тебя есть какие-то свои причины мешать мне. Потому что если я вспомню… что тогда будет, Тишь? Чего в моих воспоминаниях ты так отчаянно боишься?

— Тишь? — он приподнял брови, — Ты даже не можешь назвать меня по имени, и дала кличку в честь погнутых труб на старом химзаводе. Как меня зовут, Верея?

Вея болезненно поморщилась. Она не помнила. Рылась в глубинах собственной памяти, но так и не смогла выловить оттуда его имя.

— Понятно, — ей показалось, он разочарованно выдохнул, — На этом все, полагаю. Больше у тебя никаких выводов и догадок нет?

Вея не ответила. Она взяла со стола нож, некоторое время крутила его в руках, вглядываясь в резьбу на рукояти, узнавая почерк того самого кузнеца, а потом одним резким движением воткнула его в стол. Лезвие легко вспороло деревянную поверхность, по лакированному дубу пошли трещины, витиеватыми шрамами пересекли весь стол и пошли дальше, прямо по воздуху, за спину Тиши, к окну.

Воздух наполнился запахом нагретой солнцем хвои, мёда и речной воды. И звуком — оглушительным, радостным смехом.

Они мчались сквозь лес — она за ним, он от неё, оба — за чем-то безудержно весёлым и общим. Солнечные зайцы прыгали по стволам, и казалось, это не свет, а сама лесная магия радуется вместе с ними.

Он, Деян, обернулся на бегу — не пустой взгляд, не холодный анализ. Его глаза сияли озорным, беззаботным вызовом, а на лице расплывалась такая широкая, бесстыдная ухмылка, что заразиться ею мог даже камень.

— Не догонишь, мавка лесная! — крикнул он, и голос его звенел, как ключевая вода, полный дерзости и жизни.

Она, Вея, отчаянно хохотала, спотыкаясь о корни, с лицом, раскрасневшимся от бега и восторга. В её руке пылал комок собранного солнечного света — просто шалость, которой она швырнула ему вслед.

— Догоню и накормлю крапивой, княжич одуревший!

Солнечный зайчик угодил ему точно между лопаток, рассыпавшись золотой пылью. Он фальшиво вскрикнул, сделал вид, что падает, и повалился в высокую траву у ручья. Она, не сбавляя хода, прыгнула следом, и они оба, сплетясь в клубок из смеха, локтей и листьев, скатились к самой воде.

На миг воцарилась тишина, нарушаемая лишь их тяжёлым, счастливым дыханием. Они лежали на спине, плечом к плечу, глядя сквозь кружево листвы на ослепительно синее небо. Его рука нашла её, мизинцы переплелись. Тихо, по-детски.

Вее хотелось застыть в этом моменте навсегда. Раствориться, чтобы в ее жизни был только этот миг — счастливый, теплый, пахнущий водой, лесом и им.

Но вот в отделении послышался всплеск и несколько звонких, дурашливых смешков — деревенские парни пришли купаться. Вея нахмурилась, чувствуя, как её идеальный, отгороженный от остального мирок рушится.

Деян почувствовал её напряжение. Он привстал, в глазах вспыхнул озорной огонёк.

— Хочешь, они сами отсюда сбегут?

— Деян, не надо…

— Надо. Смотри.

Он выхватил из-за пояса нож — тот самый, с резьбой. Отступил на два шага и, игриво подмигнув Вее, с силой вонзил его в землю перед собой. Взяв пару шагов разгона, Деян прыгнул через торчащую рукоять, и на землю приземлился уже огромный дымчато-серый волк. Только глаза остались человеческими — золотистыми, умными, полными той же самой озорной, неукротимой ярости. Он повернул могучую голову в сторону оцепеневших парней и зарычал, и в этом рыке вибрировала сама власть над этим местом, древняя и неоспоримая.

Парни, как по команде, развернулись и бросились бежать, спотыкаясь и падая, оставляя на берегу одежду и недоеденные ягоды. Они не кричали — зачем привлекать к себе внимание других хищников? Привычно, четко и методично улепетывали от лесного зверя.

Волк проводил их взглядом, потом фыркнул, как бы смеясь. Развернулся и легкой, пружинистой рысью, подбежал к Вее. Огромный вблизи, пахнущий травой и мокрой шерстью, он опустил морду, ткнулся холодным, влажным носом ей в ладонь, а потом, сверкнув золотым глазом, отпрыгнул назад к воткнутому в землю ножу.

И снова прыжок. На этот раз — через нож к ней. В воздухе силуэт сжался, шерсть растворилась, и на траву перед ней опустился уже Деян, на коленях, с мальчишеской ликующей ухмылкой на лице. Он выдернул нож из земли и вложил его обратно в ножны.

— Вот видишь, — сказал он чуть хрипло, — Тишина.

Вея с улыбкой покачала головой.

— Дурной ты, княжич. Как дитя малое.

Она протянула руку, и потрепала мужчину по волосам, как шелудивого пса. Деян рассмеялся, прильнул к ее руке, а потом подло, коварно и совершенно нечестно утащил обратно на влажную траву.

Видение схлопнулось. В кабинете повисло гнетущее, ошеломление молчание. Расколотый пополам стол, нож в руке Веи, на рукояти которого под её пальцами всё ещё отдавался рваный пульс дикого, свободного зверя.

— Княжич, значит, — тихо проговорила Вея, переводя взгляд с клинка на мужчину.

Тишь сидел в кресле совершенно неподвижный. На его безупречно пустом лице не дрогнул ни мускул, и только пальцы сжимали край стола до белизны.

— Это становиться… навязчивым, — спокойно посетовал он.

Вея всматривались в застывшее лицо в поисках той самой безудержной, мальчишеской искры, но не находила ее. Ничего в этом курсе камня не напоминало того юного, живого, беззаботного юношу из видения.

— Это правда было? — неуверенно спросила она.

— Какая разница? Так уже не будет.

Вея покачала головой, встала из-за стола. Бросив последний грустный взгляд на торчащий из столешницы нож, выдохнула короткое “До встречи” и вышла из кабинета.

***

Когда за девушкой закрылась дверь, Деян встал, развернулся лицом к окну, рассматривая лежащий под ногами город. Рука сама потянулась к груди, к тому месту, где когда-то билось живое сердце, а теперь лежал холодный гранитный осколок.

Он смотрел на автостраду, змеёй вьющуюся вокруг здания, и не видел ее. Раньше, много лет назад, не было ни машин, ни асфальта. Была только природа, стихии… и она. Больше для него в мире ничего не существовало.

В отличие от Веи, он помнил все. Ту самую весну, когда она, смеясь, пыталась научить его плести венки из одуванчиков, а у него, могучего колдуна, ничего не получалось, и она злилась, а потом смеялась ещё громче. Помнил, как она, уже могущая одним словом усмирить бурю, боялась обычных лягушек. Помнил, как пахли её волосы после дождя — не травами и не маслами, а просто... ей.

И от того, что сейчас эти воспоминания мельтешили перед глазами не обезличенными образами, а горячими, жгучими лезвиями, Деян хотел выжечь этот город к чертям.

Она узнала его. Криво, косо, не полностью, но запомнила. Почему, как смогла, кто надоумил — все эти вопросы меркли перед выжигающей все изнутри болью в груди.

Он злился на Вею. Не сейчас — тогда, очень-очень давно, когда подошел к ней на рынке, чтобы помириться после какой-то пустяковой ссоры, а она отшатнулась от него, как от прокаженного. Он ожидал, что она будет дуться, капризничать, может, упрямиться, но в ее глазах не было обиды или злости — было абсолютное, всепоглощающее ничего. Она не помнила его, не узнавала.

Конечно, он понял, что произошло. Пряха — единственное существо, способное на подобное. Но она бы не посмела сделать этого без ее согласия, в этом не было необходимости. Значит, Верея сама этого захотела. Отказаться от их общих воспоминаний, от любви, от него самого.

Весь его гнев сейчас вспоминался с флегматичным упреком. Он действительно сошел с ума. В ту пору пара окрестных рек пересохла в одну ночь, ближняя гора развалилась на огромные валуны. Нынешний Деян с усмешкой отметил, что его княжеский чин тогда сыграл с челядью очень злую шутку — развязанная им в попытке отвлечься война унесла с собой много невинного народа. Он не гордился собой за этот поступок. Но тогда казалось, если не дать волю эмоциям, вместо вражеских отрядов поляжет весь дворец и прилегающие к нему территории.

Он пришел к старухе с намерением попросить того же, но не смог себя заставить. Он не хотел от нее отказываться, забывать. Сама мысль об этом доставляла больше боли, чем ее безразличный взгляд. Но и жить с этим было невыносимо. Видеть, чувствовать, но не иметь возможности быть рядом. И тогда он решил лишиться не причины, а последствия. Просто сделать так, чтобы при взгляде на нее ему не хотелось рвать и метать.

Первое время магия Пряхи была совершенна. Ему было плевать на все вокруг, он действовал исключительно со свежей головой и здравым рассудком. Но постепенно, год за годом, гранит трескался, и каждый раз, когда Деян ее видел, в груди что-то щемило. Он пытался бежать, пытался уйти от нее как можно дальше, но сама судьба будто постоянно сталкивала их нос к носу.

Деян винил в этом старуху и не понимал ее. Она прядет нити судьбы, она решает, кто, кого и где повстречает. Так за что она так жестоко над ним шутит?

Возможно, сейчас он тоже немного злился на Вею, если, конечно, ещё не разучился это делать. За то, что она снова бередит старые раны, за то, что пытается вернуть то, от чего сама когда-то отказалась, упрямо лезет на рожон. За то, что пустота, долгие годы служившая ему защитой, трескается, и он, забывший, каково это — быть живым, был обречён заново научиться страдать.

Глава 6

Вея стояла перед огромной пробковой доской у себя в кабинете. От кучи переплетённых красных нитей рябило в глазах, самодельные схематичные изображения Пустопряда и Стригуна выглядели нелепо. Но ещё более нелепо было то, что под ними на бумажке для краткой характеристики этой самой характеристики было так мало, что хотелось плакать и смеяться одновременно.

Пустопряд: Искаженонное марево, как оптическая иллюзия. Призрачная просвечивающаяся оболочка. Способность: !предположительно! красть воспоминания. Имеет власть над всем, имеющим память: люди, растения, нечисть, покойники.

Стригун: рябящая, мутная оболочка, верхние конечности могут удлиняться, имеют схожую с лезвием форму. Способность: !предположительно! резать суть, способность, судьбу. Имеет власть над: люди, растения(?), нечисть, покойники(?).

В других частях доски были пришпилены фото Стрельцова, визитка Тиши, просто написанное на бумажке имя Пряхи, слово “Аномалии”.

Красные верёвочки тянулись от одной ключевой фигуры к другой, соединяя всех действующих лиц, но между ней, Веей, Пряхой и Тишью обмоток было слишком много.

На визитку она смотрела особенно долго. Недавно увиденное воспоминание сворачивалось в животе тугим комком, а потом медленно ползло вверх, к горлу, перекрывая дыхание. В первый раз та сцена у колодца не вызвала у нее таких эмоций. Больше преобладал страх и гнев от осознания, что у нее украли воспоминания, сам этот факт. Мужчина в том видении был чем-то абстрактным, незнакомым, не вызывающим какого-то личного отклика. Но сейчас, зная, кто там был, кто был рядом с ней, кто смотрел на нее с таким обожанием… Было больно. Как будто у нее нагло украли что-то очень важное, ценное, а потом нещадно это растоптали и дали посмотреть.

Тишь… То, во что он превратился, было ужасно и неправильно. Сам он этого захотел или нет, но у него отняли жизнь, выкорчевали суть. Он больше не был человеком в привычном понимании и,даже если отбросить личный мотив, сама эта ситуация вызывала внутри Веи какой-то протест.

Она устало упала на стул, растеряла виски ладонями. Все, абсолютно все ниточки вели к одному существу: Пряхе.

Это было больно и странно. Да, бабка со странностями, но что это? Разве это не ее прямая задача — сохранять мир и порядок, прясти судьбу четко и равномерно? Тогда что за инсталляция в стиле “и так сойдёт” перед ней на доске?! Откуда все эти бреши, откуда существа, выполняющее за Пряху ее работу направо и налево, без разбора?

Ответов у Веи не было. Она пыталась найти учительницу по заклинаниями, но ничего не вышло. Ей нужна была хоть какая-нибудь, хоть малюсенький подсказка…

Вея замерла. А что, если Пряха и так давала ей эти подсказки? Старуха всегда любила ребусы и загадки, вот и сейчас вместо того, чтобы просто прийти нормально поговорить, лишь кидает намеки?

Аномалии происходят каждый раз в новом месте, их проявление различается, хотя и есть что-то схожее, реже — неизменное. Если систематизировать, упорядочить все происшествия, выявить их схожести и различия, места возникновения, поможет ли это?

Вея набрала сообщение Стрельцову: “Мне нужен полный архив по всем инцидентам, классифицированным как 'аномалия'. Все отчёты, все свидетельства, все гипотезы специалистов, даже самые бредовые. Буду через двадцать минут.”

И, не дожидаясь ответа, поехала в штаб.

Даже если это не даст тех ответов,которые она ищет,взглянуть на всю ситуацию разом, с уже почти ясным сознанием, не помешает. Может, она заметит упоминания Пустопряда или Стригуна, которых раньше не замечала или забывала, или еще что угодно.

Полковник удивил ее несвойственным ему умиротворенным выражением лица. Это словно был он и не он одновременно: даже морщины на лбу разгладились, скидывая мужчине добрый десяток лет. Уголки губ расслабленно приподняты, из движений исчезла нервозность, и даже голос утратил привычные ворчливо-ироничные интонации.

— О, Верея, здравствуй, — кинув лишь мимолётный взгляд, он помахал ей рукой, подзывая, и снова уткнулся в какие-то бумажки, — Я тут подобрал, что ты просила, но, конечно, не все… О таких просьбах заранее надо предупреждать, знаешь ли, — без особого упрека улыбнулся полковник.

“ЛжеДмитрий… опять?” — обескураженно подумала Вея, присаживаясь за стол.

— Вы быстро справились, — осторожно заметила она.

— Дело то серьезное, вдруг действительно найдешь что-то. Я еще маякнул Де… ну,тому второму эксперту, думаю, вдвоем быстрее разберетесь. Наши-то вдоль и поперек эти материалы изучили, но свежий взгляд, опыт, все дела… Да… Подождать надо еще минут десять, там Серый архивы поднимает,скоро принесет. Чай будешь?

— Нет, спасибо.

Вея барабанила пальцами по подлокотнику, размышляя. Значит, Тишь уже в курсе. Неприятно, ну и пусть.Помощи она от него не ждет,главное, чтобы не мешал. Гораздо сильнее ее сейчас интересовало поведение Стрельцова.

Они не были близки. Сталкивались только на вызовах, никогда не обсуждали ничего, кроме работы, не лезли в дела друг друга, и Вею это полностью устраивало. Но за десять лет волей-неволей ты привыкаешь к человеку, к его интонациям, паттернам поведения, ходу мыслей, характеру в конце концов. И вот сейчас перед ней сидел тот же самый Дмитрий, но что-то в нем было…

Физически это точно был он. Она чувствовала его энергию, то же тепло, что от него исходило, тот же запах, вибрации. Но его маленькие привычки, мимика, и даже движения изменились, как будто тот же человек прожил совершенно другую жизнь, другой опыт…

За дверью послышалась какая-то возня, а потом она распахнулась, являя Вее того самого Серого, знакомого офицера из штаба, и слабо упирающуюся молодую женщину.

— Вот, — Серый с грохотом уронил на стол коробку с документами, кивнул Вее, — Что просили. А это, представляете, шеф, иду, а Софья стоит, мнется, говорит, гости у вас, помешать боится. Но я-то знаю, что не помешает, — парень щербато улыбнулся, подмигнул Стрельцову, — Так что разбирайтесь тут, а я пошел, не отвлекаю.

Он выскользнул за дверь, мимо переминающейся с ноги на ногу женщины. В руках у той был пакет, из которого явно чувствовался запах домашней еды.

— Сонечка, ну чего ты в дверях замерла, — Вея потрясенно смотрела на Стрельцова: тот улыбался так тепло и искренне, как она никогда до этого не видела, — Ты мне покушать принесла? Спасибо, родная. Я скоро освобожусь, подожди пару минут.

Девушка пискнула что-то в ответ, не поднимая глаз, присела на край диванчика. Вея старалась на нее сильно не глазеть, невежливо же, но то и дело украдкой бросала взгляды. Что-то в этой Соне было… Вот как в Тиши раньше: плывущие очертания, сложно сфокусироваться.

— Родственница? — тихо спросила она у Стрельцова. Тот посмотрел на нее странно.

— Какая родственница, Вея? Это же Соня, жена моя. Не узнала? Вроде ж недавно виделись. Ты давай, память лечи свою, а то мы так никогда с делом не разберемся.

Вея заторможенно кивнула, рассматривая женщину уже не скрываясь, заставляя ту буквально сжаться на диване.

Не было у Стрельцова никогда жены. Даже бывшей.

— Напомни, а давно вы вместе?

— Шестнадцатый год пошел, — не отрываясь от бумаг, ответил мужчина.

На секунду у Веи промелькнула мысль — может, эта Соня действительно такая же, как Тишь? Кто-то, кого она не может запомнить?

Но нет, кое-что не сходилось. Имя Тиши она до сих пор не может назвать, и помнит его только потому, что обесчеловечела в собственном сознании с помощью ритуала. С Соней таких проблем не было. И о том, что она его забывает, знали все. А сейчас Стрельцов уверен, что она знает Соню и должна ее помнить.

К тому же лица Тиши до ритуала она даже увидеть толком не могла, будто ей отводят глаза. А с этой женщиной было немного по-другому: Вея ее видела, но черты будто плыли, искажались едва заметно. То родинка с места на место скачет, то прядь волос у лица неестественно колыхнется, то пальцев, до побеления сжимающих пакет, становиться одиннадцать. На одной руке.

Да и к тому же это странное поведение. Судя по словам Дмитрия, Вея с этой Соней должна быть в неплохих отношениях, так с чего ей так нервничать?

Вдруг за спиной женщины что-то колыхнулось. Вея сощурилась: полупрозрачная, чуть-чуть отливающая голубизной толстая нить. За ней еще одна. И еще. Еще.

Нити оплетали фигуру женщины, как кокон.

— Вея, что такое? — послышался рядом настороженный голос Стрельцова, но Вея не обратила на него внимания.

Нет, не кокон. Вся женщина — это один сплошной клубок ниток. И несколько из них тянуться от ее фигуры к Стрельцову, прямо к груди.

Знакомая картина. Третья тварь.

Но что она делает?

— Как и когда вы познакомились?

— Да лет семнадцать назад, в парке, — растерянно ответил мужчина, — Что происходит?

— И как, за семнадцать лет брака ни разу не пожалел? Ссоры там, недопонимания.

— В браке мы пятнадцать лет, — поправил Стрельцов, и в его голосе явственно слышалось нарастающее раздражение, — Нет, не ссорились. Все у нас прекрасно. Верея, что за допрос? Сонечка, иди сюда. Мы закончили.

— Сидеть! — резко рявкнула Вея. Только начавшая подниматься тварь рухнула обратно, вскинула злые, сузившиеся глаза. Вея тоже не отводила от нее взгляда. Следила за каждой ниточкой, обвивающей фигуру женщины и тянущуюся к мужчине, за каждым ее движением.

“Подменяет воспоминания? Существовала ли когда-нибудь реальная Соня, или это выдуманный, навязанный персонаж? Семнадцать лет… Тогда аномалий еще не было.”

Вея вскинула руку и ухватилась за связывающую их нить. Та горела под пальцами, жглась, обдавая Вею волной чужих сожалений и ностальгии.

— Что ты делаешь? — приподнимаясь со стула, вкрадчиво спросил мужчина. Краем глаза Вея заметила,как напряглось его тело.

Не отвечая,она дернула нить на себя. Та не порвалась, но по всему телу “Сони” пробежала судорога: черты лица поплыли с удвоенной скоростью, на миг обнажив под маской жуткую, безликую основу — сплетение серых волокон. Раздался тихий визг рвущейся ткани.

— Дим, что происходит? Она меня пугает! — всхлипнула женщина.

На плечо Веи легла тяжелая рука, потянула на себя. Она дернула плечом, от запястий пошли всполохи, пламя поднялось выше.

— Да что за черт! — закричал Стрельцов, отдергивая обожженную руку.

— Дим, это не человек, — попыталась вразумить его Вея, — Это такая же тварь,как и Пустопряд! Дай мне пару минут, я…

— Прекрати! — полковник уже не пытался оттянуть Вею, — Прекрати, иначе мне придется применить силу!

— Дима! Послушай…

— Гость с порогу, тень с дороги, — Стрельцов указал на нее пальцем, — нет прохода ни живому, ни мертвому, стой!

Вея только головой покачала. Не подействует на нее этот заговор — она и так ни живая, ни мертвая. Точнее надо быть, полковник!

Мужчина, поняв, что его речитатив не возымел действия, потянулся к поясной кобуре. Там, рядом с пистолетом, покоился заранее вымоченный в царь-траве маленький осиновый кол.

— Стрельцов, я не вурдалак! — уже раздраженно напомнила Вея, — Или ты меня им просто проткнуть хочешь, не заморачиваясь?!

Она схватилась за нить обеими руками. Мужчина колебался, и это дало ей пару мгновений.

— Чего не было лишись, что не случилось — порвись. День не прожит, шанс отложен, судьбу заклинаю, на место повертаю. Чего не было — лишись!

Стрельцов схватился за голову, согнулся почти пополам. “Соня” заверещала уже не скрываясь, очертания тела поплыли, и с дивана на Вею уже бросился не человек, а огромная кукла-мотанка из серых ниток.

Вея дернула еще раз. Связывающая их нить натянулась, впилась в кожу, разрезая ее. Пара капель крови повисли на ней красными бусинками, зашипели, разъедая, как кислота. Звонкий треск, и Стрельцов рухнул на пол.

— Смотри! — закричала на него Вея, — Не отводи глаза!

Мужчина с усилием поднял голову. Кукла расползалась, нитки топорщились из разных сторон, вились вокруг, сплетались и снова рвались. Она утратила всякое подобие человека, превратившись в огромный извивающийся клубок, в центре которого мигал тусклый бледно-голубой огонек. Вея отпустила тут же исчезнувшую нить и сделала шаг вперёд, к бьющемуся в предсмертных судорогах сгустку. Её голос упал до шёпота.

— Тень выбора. Пыль с дороги, по которой не пошли. У тебя нет права на плоть. Нет права на чужую память.

Она обращалась к самой природе этого существа, к закону, по которому оно должно существовать. И, точно так же, как с Пустопрядом, отрицала его право на бытие.

Бледно-голубая точка в центре клубка вспыхнула ослепительно ярко — последняя, отчаянная попытка удержаться. А потом погасла.

Вея обернулась к Стрельцову. Он сидел на полу, прислонившись к стене, и смотрел на пустое место на диване. Ничего не выражающий, мертвый взгляд, учащенное хриплое дыхание. Он пару раз сжал и разжал кулаки, впился пальцами в ткань брюк.

— Ее… вообще никогда не было?

Вея устало вздохнула и опустилась на пол рядом.

— Была. Когда-то. Лет семнадцать назад точно.

Они молчали. Мужчина, скорее всего, заново вспоминал все прошедшие пятнадцать лет, пытаясь свыкнуться с мыслью, что Сони в них не было. А Вея просто не знала, что сказать или сделать. Было неловко — они не настолько близки, чтобы она взялась его утешать, но и уйти сейчас, оставив его в таком состоянии, она не могла.

— Знаешь, а я ведь недавно видел ее, — вдруг сказал Стрельцов. Он смотрел куда-то в пол, разглядывая деревянный узор, и будто разговаривал сам с собой, — Ну, не совсем ее… В тот раз, на площади,где “Отзвук” появился. Там же со временем какая-то дичь произошла, видения всякие, эпохи другие… И она стояла. Прямо у памятника. Такая молодая... Меня ждала.

— Почему тебя? — аккуратно спросила Вея.

— Мы должны были встретиться там пятнадцать лет назад. Ее ведь на самом деле там не было, я потом понял, что это просто воспоминания места, — мужчина вытер лицо ладонью, будто стирая невидимую паутину с кожи. Голос его стал тихим, монотонным, лишённым привычной иронии.

— Она тогда на журналистике училась. Обычный человек, не из наших. Всё время куда-то бежала, во всё лезла, всё хотела узнать, исправить. А я уже тогда был… как сейчас. Молодой колдун, только поступивший на службу, окунувшийся в изнанку мира. Она не знала, конечно, ничего, нельзя же рассказывать было. Будь я гражданским, там проще, а при звании всех осведомленных на учет ставить надо, договор подписывать… Ну, ты знаешь. Мне казалось это слишком геморройно, не до того было, думал, потом при случае расскажу.

Он замолчал, собираясь с мыслями.

— Мы договорились встретиться у того памятника. Я кольцо купил, хотел все рассказать. Но за день до этого… Клятийники снимать умеешь?

Вея посмотрела на него укоряюще. “Клятийник” от слова “клятва” — ритуал, накладывающий запрет на разглашение информации. Частая практика в спецслужбах для сохранения федеральных секретов.

— Да брось, — заметив ее реакцию, скривился мужчина, — Уж кто-кто, а ты прекрасно осведомлена, какие люди на самом деле,и что они творят. Вряд ли я раскрою тебе мировую тайну.

Вея вздохнула и протянула руку. Стрельцов в ответ протянул свою, ладонью вверх. Она повела пальцем по его коже, и на запястье мужчины вспыхнул и тут же погас причудливый символ.

— Мастерица. Посмотри на нее, что ни попросишь — все может, — усмехнулся он, — И полог накинь. Твой сильнее.

Она повела рукой — над их головами сомкнулся купол мощного полога тишины.

— Так вот, — прислонившись обратно к стене и прикрыв глаза, продолжил мужчина, — Я тогда был под руководством майора Грезина, ты его не застала. Жесткий мужик, мы были единственным отделом с дедовщиной. За день до назначенной встречи нас с группой вызвали к нему домой. Не объясняя причин, не дав абсолютно никакой информации вплоть до момента приезда, но взяв клятийник. И только добравшись до его дома, мы поняли, почему…

Стрельцов ненадолго замолчал,между бровей появилась знакомая глубокая морщина. Вея видела, как он не хотел вспоминать этот эпизод, как он грыз его изнутри. Но,видимо, сейчас полковнику действительно было необходимо высказаться.

— Он валялся на кухне с простреленной головой, а вокруг ползало… нечто. Вот знаешь, как столетний заложник, только хуже. Тело все в язвах, уже полуразложившееся, лица не разобрать, язык сгнил. Но вот мозги… Мозги сохранились. К несчастью.

Вея сжала кулаки. Она уже предполагала, что там произошло, но слышать историю от того, кто там находился, все видел, и, главное, был знаком с этими людьми…

Глаза щипало.

— Грезин дорогу кому-то перешел. Сейчас не вспомню деталей, кто-то из проклятийников. Мы его задержали потом,конечно, но… Он подлог под дом заложил, на изведение. Майор дома почти не бывал, а вот Анна, жена его, домохозяйкой была. Сначала молчала, не хотела мужа беспокоить. Ну, простуда какая-то, кашель, кровь носом. Стресс, наверно. А потом, когда спохватились, поздно было. Грезин подлог-то нашел, обезвредил, но толку? Сам проклятие снять не смог. А по протоколу таких упокаивают, гуманность, видишь ли. Вот так он и жил несколько месяцев, под одной с ней крышей, наблюдая, не в силах помочь. А потом сдался.

Стрельцов откинул голову, заново прокручивая в голове события того дня.

— И вот как я после этого… Как мог попросить ее стать частью этого дерьма? — с надрывом спросил он.

— И ты не пришёл, — тихо заключила она.

— Не пришёл. Отключил телефон. Сказал начальству, что готов на любые дежурства, любые командировки. Через месяц у неё закончился срок сдачи диплома, и она уехала в другой город. Я слышал, что вышла замуж. Родила детей. А я остался тут. С этой работой.

Он посмотрел на пустой диван.

— Я не знаю, что за существо это было. Тварь, не тварь, нечисть, хоть сам дьявол. Но, Верея, это… Я ведь помню, как было, — он протяжно выдохнул, впился пальцами в волосы, опустив голову к согнутым коленям, — Я помню две жизни: с ней и без нее. И прямо сейчас… Прости, но я тебя ненавижу.

Вея ничего не ответила. Ее не задели эти слова, она не обиделась и не разозлилась на Стрельцова. Нет, ей были абсолютно понятны и знакомы его чувства. Иллюзия, пусть и ложная, но такая сладкая, против мучительной, горькой правды.

Он поднял на Вею воспаленные, влажные глаза.

— Зачем ты это сделала?

Вея не сразу нашлась, что ответить. Она сидела рядом с ним на полу, чувствуя тяжесть его боли, и понимала, что никакие слова «ради твоего же блага» сейчас не работают.

— Потому что это была не она, — наконец выдохнула Вея. — А твоя многолетняя тоска, которая рано или поздно съела бы всё, что в тебе ещё оставалось живого. Оставила бы только оболочку, которая ходит на работу и целует на ночь куклу из ниток. Ты бы перестал быть собой. Может, умер бы, может, нет.

— В любом случае было бы лучше, чем сейчас, — горько заключил мужчина, — Жить счастливо или умереть счастливым — разве это зло? Кому от этого было бы хуже?

Вея резко отвернулась. Вот сейчас почему-то его слова злили: она всю жизнь живет с этим чувством, чувством утраченного, помня все и всех, и не ноет, а он…

Она резко одернула себя. Нельзя их сравнивать. Её жизнь — это вечность, где боль со временем тускнеет. Его — короткая вспышка, где один слом мог означать всё.

— А что было бы дальше? — твердо спросила она, — Дима, ты больше не молодой рядовой. Ты полковник, человек, от решения которого зависят чужие жизни. Ты себя видел вообще со стороны? Эта тварь взяла над тобой тотальный контроль. Ты меня чуть не зарезал! — напомнила она, и мужчина уязвлено опустил глаза, — Представь: тебя вызвали на очередное задание, а “Сонечка” плачет и просит тебя остаться. Поехал бы?

Мужчина побелел.

— Вот именно. К тому же, — Вея вздохнула, ее тон стал мягче, — это было неуважение к той, настоящей. К женщине, у которой сейчас своя жизнь, муж, дети. Которая, может, и вспоминает иногда того странного, замкнутого парня из университета, но живёт своей судьбой. Не твоей выдумкой. А эта тварь украла ее личность, превращала живого человека — в реквизит для твоего личного театра утешения. Разве та Соня, которую ты когда-то любил, заслуживала такого?

Стрельцов сжался, будто её слова были физическими ударами.

— Я не богиня, Дмитрий, — голос Веи вновь обрел твердость. — Я не знаю, что для человека лучше — сладкая ложь или горькая правда. Но я знаю, что такое долг. И знаю, что такое уважение к чужой судьбе. Твой долг — быть трезвым, чтобы люди под твоим началом могли доверять твоим решениям. А уважение… его ты должен был проявить сам, ещё пятнадцать лет назад. Не получилось. Но позволить твари довершить это надругательство над памятью о ней — это уже было бы настоящей трусостью.

Она встала, отряхивая колени. Боль в его глазах была невыносимой, но она не могла позволить себе дрогнуть.

Сгребая в принесенную Серым коробку лежащие на Стрельцовом столе документы, Вея, поколебавшись, предложила:

— Я могу помочь забыть. Стереть воспоминания. Искусственные, которые создало существо, ты сам вскоре потеряешь, но я могу избавить тебя от настоящих.

— Не надо, — хрипло ответил мужчина, тоже поднимаясь на ноги, — Это мое прошлое. Пусть оно останется таким.

Вея кивнула и, все же похлопав его по плечу, вышла из кабинета. Ему потребуется время, чтобы прийти в себя, но он справится. А ей нужно сделать так,чтобы подобные истории не повторялись.

***

“Ликовор” — появилась на доске новая бумажка, а вместе с ней новые красные нитки.

Вея растерла лицо ладонями, преодолевая нестерпимое желание просто биться головой о стол. Но стола не было видно, и это сильно осложняло задачу: он весь был завален бумагами, отчетами, показаниями, поверх которых стояло три ноутбука и планшет с запечатленными на камеру проявлениями аномалий.

Феня наблюдал за всей этой оперативной вакханалией из своего самого надежного укрытия — глубины кармана её старой куртки, висевшей на спинке стула. Он сидел там, свернувшись калачиком, и изредка, когда тишина затягивалась слишком долго, издавал недовольное фырканье.

Правильно она сделала,что запросила материалы. Там было все: отчеты о их совместной с Тишью работе, детальная “раскадровка” их действий, характеристики каждого проявления и пояснение к классификации. На многих записях она видела себя вместе с мужчиной, видела, как они справляются с очередным сбоем мироустройства и ничего, ни-че-го не помнила о них вплоть до химзавода, а ведь их была целая куча!

Более того, в отчетах об опросе местных жителей было очень много “звоночков” по поводу тех новых тварей, на которые все раньше просто закрывали глаза или списывали на малые проявления аномалий. Вот, например, ребенок рассказывает, как бросил камешек в реку, а тот не утонул, а просто завис в полуметре над водой, плюхнувшись в нее только через десять минут.

А еще множество общений из самых разный муниципальных ведомств:

Случай № 17-Б/3 (лесопарк «Дубки»): Пожилая женщина, ежедневно гулявшая с собакой по одному маршруту 20 лет, внезапно заблудилась в 200 метрах от дома. «Деревья стали чужими, тропинка вела не туда. Я стояла и плакала, потому что забыла, как выглядит мой подъезд». Диагноз: «Временная пространственная дезориентация на фоне стресса».

Случай № 21-Е/7 (строительная бригада): Полная утрата групповой слаженности и способности к кооперации у сплочённой рабочей бригады Не могут передать друг другу инструмент без конфликта, чертежи читают по-разному, давно отработанные движения стали мешать друг другу. Проект встал. Объяснение: «Накопленный межличностный конфликт, вышедший наружу».

Случай № 22-Г/8 (национальная библиотека): Реставратор, работавший с церковными книгами XVI века, сообщил, что пергаментные страницы на глазах превращаются в «серую труху, похожую на пепел». При этом соседние, менее ценные книги XIX века были не тронуты. Запись в отчёте: «Возможное воздействие агрессивной микрофлоры или кислотности кожи. Рекомендовано использовать перчатки».

Случай № 20-А/5: Восходящая звезда-скрипачка, лауреат конкурсов, сорвала выступление регионального концерта. «Пальцы не слушались, смычок был чужим. Я смотрела на ноты и не понимала, что эти знаки значат». Диагностика не выявила ни физических, ни психических нарушений. Спустя месяц наблюдений навыки признаны полностью утраченными. Вердикт: «Сценическая блокада, профессиональное выгорание».

Случай № 16-З/9: Одинокий пожилой ветеран утверждает, что получает письма от внука. Соцработник обнаружил только отправленные самим подопечным письма с несуществующим адресом. Подопечный непримиримо доказывает наличие родственника, делиться воспоминаниями о совместно проведенном времени. По данными расследования, внуков у мужчины не обнаружено. Объяснение: «Одиночество, компенсаторное фантазирование, признаки начинающейся деменции».

Случай № 19-В/1 (частный сектор): Мужчина утверждает, что его яблоня, плодоносившая 30 лет, «за ночь стала пластиковой». Листья не шелестели, кора не пахла, яблоки на вкус были как воск. На следующий день дерево рассыпалось в пыль. Заключение: «Неизвестный фитопатоген. Дерево утилизировано, почва дезинфицирована».

И еще множество подобный случаев. С каждым новым делом Вея становилась всё мрачнее.

Знал ли об этом Стрельцов? Это не его фронт работы, поэтому,возможно, до него подобные дела просто не доходили. Либо же он не счел нужным рассказывать об этом Вее, но это еще более странно. Зачем умалчивать?

Она было собиралась его набрать,но,вспомнив, в каком состоянии оставила его в кабинете, отложила телефон. Нормального разговора у них все равно не выйдет.

Был еще один человек, который теоретически мог бы дать ей ответы. Но проблема в том, что если в осведомленности полковника она сомневалась, то по поводу второго было все предельно ясно — знает, но не скажет.

Вея раз за разом прокручивала записи их с Тишью совместной работы. Разговоров на них не было слышно, что очень позитивно складывалось на ее эго — несколько раз слушать, как она переспрашивает его имя, было бы чересчур. К своему неудовольствию Вея обнаружила,что даже в самый первый раз ее столкновения с аномалией, тогда, десять лет назад на вокзале, он тоже присутствовал. Именно он с точно таким же бесстрастным выражением нацарапал знак на колонне и, скорее всего, подсказал, как можно устранить временной разрыв.

Вопрос — как он сам это понял?

Это была вторая зафиксированная аномалия за все время. Был ли он все это время в городе,или приехал вместе с ней? Боги,она даже не знает, сколько он работает на “К.”!

Она вообще ничего полезного о нем не знает. Он ее ровесник, урожденный княжеский сын, колдун, был знаком с Пряхой. Кстати по поводу колдуна — Вея ни разу не видела, чтобы он работал по правилам. Все колдуны используют заговоры, зелья, травы, артефакты, да и в принципе, что под руку попадется.От него же она ни разу не слышала обращения к богам. Вся его сила была такой же,как аномалии — нелогичной, не поддающейся привычным порядкам.

Да и по поводу возраста. Причину своего долголетия она перестала искать лет двести назад, просто потому что сдалась. Ну не стареешь ты, раны заживают,как на собаке — подумаешь. Голову ей рубить еще никто не разу не пытался (а если и пытался, у него не получилось),поэтому что будет в таком случае для нее загадка. Было предположение, которое так и осталось на этапе предположения за невозможностью его подтвердить или опровергнуть — это работа Пряхи, ее воля. Она хочет, чтобы Вея что-то сделала, но понятных инструкций никогда не поступало, поэтому все эти столетия Вея просто жила.

Но что по поводу Тиши? У него тоже какая-то супер важная роль в ее спектакле?

В этот момент её телефон пропищал короткой тревожной трелью. Вея взглянула на экран: Сообщение от пожилого архивариуса из чата местных историков-краеведов, бывших коллег, за которым она иногда подсматривала из профессионального любопытства.

«Верея Михайловна, здравствуйте! Мы кое-что нашли на стройке у Сивцева Вражка,чего не должно быть в культурном слое XVIII века.. мне кажется, это по вашей части. Без вас боимся трогать. Кажется, оно... живое».

Сивцев Вражек в её личных архивах было помечено как «бывшее урочище», а до того, еще во времена ее юности, — как капище. Место силы, придавленное сначала церковью, потом доходными домами, а теперь — элитной новостройкой.

Вея быстро набрала ответное сообщение и выехала. По пути она старалась выцепить из окружающей обстановки все детали, какие только могла, что было ей совсем не характерно. Обычно Вея наоборот старательно концентрировалась исключительно на дороге, стараясь не глазеть по сторонам, но сейчас ей было важно понять — действительно ли те существа работают так масштабно и оперативно?

К сожалению, да.

Она натыкалась взглядом на скачущих по земле птиц, на мясной магазинчик, на витрине которого красовались исключительно экзотические фрукты, а на светофоре заметила мужчину в соседней машине, с беспомощным видом рассматривающего свои наручные часы, как будто забыл, как понимать по ним время.

Хотя, возможно, он просто куда-то опаздывал.

Стройплощадка у Сивцева Вражка встретила ее неестественной тишиной, нарушаемой лишь воем ветра в лесах да робким писком сигнализации на проезжающей машине. Работы были заморожены. В свете аварийных прожекторов яма под будущий фундамент зияла чёрным провалом, похожим на свежую рану.

Она захлопнула дверь автомобиля… и вперилась носом в черное пальто, пахнущее травой и камнем.

— Что ты здесь делаешь? — ошеломленно спросила она у Тиши.

— Видимо, то же, что и ты, — спокойно ответил он, глядя на нее сверху вниз, — Верея, у тебя связи по всему городу?

— Только по некоторым его районам, — ответила Вея, — И все же, как? В отдел поступил запрос, и тебя прислали одного?

От этого предположения у нее резко испортилось и так не слишком радостное настроение.

— Нет. Расценивай это как мою подработку.

— Не надорвешься? Я думала, ты кризис-эксперт, бизнесмен.

— А чем тебе не кризис?

Вея хотела продолжить допрос, но к ним уже подходил бледный Борис Игнатьевич,тот самый архивариус, который ей писал.

— Верея Михайловна, спасибо, что приехали. Это ваш… эм… коллега? — он кивнул Тиши с опаской.

— Да, можно и так сказать, — сдалась Вея. Она как раз хотела с ним поговорить, так что повод подвернулся удачно, — Так что у вас случилось?

— Вон там... Смотрите сами.

Он повёл их к краю котлована. В его глубине, среди глины и обломков кирпича от более поздних построек, зияло неестественно ровное, тёмное отверстие. Оно было сложено из громадных, почерневших от времени камней, подогнанных друг к другу без единой щели. Техника, которая пыталась его вскрыть, стояла рядом с перекошенным ковшом.

— Георадар показывает пустоту, уходящую глубоко вниз, — бормотал Борис Игнатьевич. — Но это не склеп и не подземный ход. Это...

Вея не слушала. Она спустилась по скользкой грунтовой осыпи и замерла в нескольких шагах от каменного портала. От него веяло сухим холодом, словно из открытого холодильника, похожим на тот, что шла от её спутника.

— Чувствуешь? — не оборачиваясь, спросила она.

Тишь стоял наверху, его фигура была напряжена. Он кивнул, коротко и резко.

— Похоже на печать.

Вея сделала шаг ближе, протянула руку, но не коснулась камня. Её пальцы ощутили в воздухе лёгкую, едва уловимую вибрацию.

Поляна. Усыпанное звёздами ночное небо. Трое. Они, молодые, полные сил, и Пряха. Она стоит у грубо сколоченного каменного алтаря, её лицо серьёзно. В её руках — клубок из светящихся нитей, который она вплетает в камень перед собой.

— Больше так нельзя, — голос Пряхи звучит без осуждения, но с непререкаемой твёрдостью. — Ваши ссоры рвут ткань мира здесь, в этом месте, вы оскорбляете богов своими выходками. Я ставлю печать. Пока вы не научитесь владеть собой, сила этого урочища будет заперта.

Молодой Деян мрачно смотрит под ноги. Молодая Вея сжимает кулаки, в её глазах — ярость и обида. Их гнев, их боль — всё это Пряха вплетает в нити и замуровывает в камне.

Видение исчезло. Вея отшатнулась, будто получив пощёчину.

— Что? — спросил Деян сверху, уловив её реакцию.

— А то ты не помнишь, — язвительно ответила Вея. Он не мог забыть или по крайней мере не понять, что было здесь раньше.

В этот момент из чёрного провала между камнями вырвался едва уловимый звук. Не стон, не шёпот, который ожидаешь от этого, будто вырезанного из фильмов ужасов, провала. Детский смех. Весёлый, беззаботный, до жути не к месту в этом ледяном мраке.

Борис Игнатьевич перекрестился.

— Оно живое, я же говорил, — прошептал он.

Тишь спустился вниз и встал рядом с Веей. Он смотрел в тёмный проём, и на его каменном лице на мгновение проступила тень чего-то древнего и узнавшего себя.

— Печать треснула.

Он повернулся к ней.

— Похоже, Пряха оставила нам письмо.

— Зачем? — глухо спросила Вея, - Я надрываюсь, ищу ее, а она нам открыточки шлет. Этакая бабка-скоромох.

Деян зыркнул на нее почти осуждающе.

— Запечатать сами не сможем. Нужно обезвредить.

— Каким образом?

— Вот сейчас и узнаем, — и он нагло, совершенно подло, подтолкнул ее в спину. Не сильно, но обидно.

Чернота обняла Вею своими ледяными руками, звуки стройки стихли. Она стояла в абсолютном «ничто».

— Тишь? — позвала она. Ничего. Даже эха не было слышно, как будто ее голос потонул в глубокой воде.

Она пошарила руками вокруг — пусто. Походила взад-вперед — пусто. Позвала еще раз — тихо.

Это начало раздражать.

— Свароже-Сворожечу, огнем повэрны — як скажу, так и замры! — От ее ладони отделился огненный шарик, вспорхнул в полуметре от головы. Но это помогло так же, как если бы Вея зажгла спичку в космосе.

«Що в тимни дрогнэ — наружу ползы. Що в сердци кыпыть — на язык кладысь»

Тихий, злорадный голос слоился по пространству, будто доносясь отовсюду сразу. Абсолютно незнакомый Вее голос.

«Огонь не простыть, душа не забудэ… А страх твий сам сэбэ выдаст — забудышь и хто ты.»

Вея напряглась. Это был заговор на выявление самых потаенных страхов, о которых человек даже не подозревал. Огонёк Сварожича погас, не встретив сопротивления — ему просто нечего было жечь в этой пустоте, в которой даже воздух был ненастоящим.

«Забудэшь и хто ты…»

Вея заставила себя дышать ровно, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони.

“Чего я боюсь?”

Страх одиночества? Она с ним сжилась. Страх смерти? Сомнительно. Страх боли? Пережила столько, что это стало фоном.

— Ох, как же много у тебя страхов, — прошептал голос прямо в ухо. Тьма перед Веей расползлась, и сквозь нее стали просвечиваться качающиеся над землей силуэты.

В груди горело так, будто в этот самый момент в Вею медленно втыкают раскаленный нож. Дыхание перехватывало, она схватилась ледяными руками за горло, будто пытаясь его расширить.

— Чур меня, чур! — выдавила она.

Происходящее перед глазами слишком сильно походило на ее давний кошмар.

— Ты боишься вспомнить, — голос зазвучал уже из уст самой Веи, но искажённым, полным ненависти. — Потому что знаешь — если всё вернётся, тебе снова придётся выбирать и нести ответственность. А ты не уверена, что выберешь иначе.

Вокруг поплыли образы. Она видела себя — вечно одну, наблюдающую, как другие заводят семьи, стареют, умирают. Вечное одиночество, которое она так тщательно культивировала, вдруг предстало самым вопиющим трусливым бегством.

— Ты боишься, что твоя память окажется ничтожной перед тем, что ты потеряла.

Вокруг Веи на полной скорости неслась карусель забытых лиц и голосов. И — его лицо. Деяна. Не каменного Тиши, а живого, с глазами, полными боли и вопроса, на который у неё тогда не нашлось ответа.

— Ты выбрала удобное забвение. Как трусливый ребёнок, который прячет разбитую вазу в шкаф.

Голос стал звенящим, металлическим. Он бил прямо в самое уязвимое — не в страх страдания, а в стыд за свою слабость, за то, что она, древняя и могущественная, предпочла отрезать часть себя, лишь бы не чувствовать этой раскалывающей боли.

Карусель ускорялась. Вот она отворачивается от протянутой руки. Вот она говорит Пряхе холодным, чужим голосом: «Сотри всё. Я не хочу это помнить». Вот она смотрит в зеркало и видит в своих глазах не решимость, а панический, животный ужас перед тем, что её собственная любовь может причинить ей и другим.

— Ты не боишься монстров, Верея, — шипели голоса, сплетаясь в один ледяной хор. — Ты боишься себя. Той, какой ты была. Той, что может вернуться, если память хлынет назад.

Вея упала на колени. Давление в груди стало невыносимым, она не могла дышать. Это было хуже любой физической пытки — быть разорванной в клочья собственным вытесненным презрением к себе.

Всё это время она старательно избегала мысли об этом, точно так же, как избегала взглядов по сторонам на улице. Гнала прочь вопросы “Почему я так поступила, почему попросила, что произошло тогда, почему он не хочет, чтобы я вспоминала, что я наделала, что это за кошмар, что случилось с деревней”, и еще сотню разнообразных “что” и “почему”.

Внезапно в этом хаосе раздался резкий, отчетливый треск, будто лёд под ногой.

Карусель споткнулась, и сквозь нее Вея увидела Тишь. Он стоял в своей собственной тьме, вцепившись руками в голову, а из его груди, там, где должно быть сердце, пробивался красный зловещий свет. Ей показалось, что его грудь исходит трещинами, как на камне, и медленно, крупинка за крупинкой, осыпается.

— Он тоже боится, что ты вспомнишь, — прошептал голос, но теперь в нём слышалась жадная, издевательская усмешка. — Что посмотришь как тогда, и примешь такое же решение.

Почему-то эти слова и вид такого сломленного, уязвленного Тиши подействовали отрезвляюще. Как тот самый абсурдный фрагмент из сна,после которого понимаешь,что все происходящее не настоящее.

— Подленько, — хрипло укорила Вея, — Негоже в чужое личное пространство без спроса лезть. Эй! — крикнула она клонившемуся к земле мужчине, — Эй, песочный человек! Подметай,что просыпал, сейчас драться будем.

Он поднял на нее невидящий взгляд, и Вея мысленно присвистнула. Такого коктейля эмоций она у него никогда не видела. Правда, сейчас он состоял из боли, страха и отчаяния, но ничего, Москва тоже не сразу строилась.

Она медленно, с кряхтением поднялась с колен.

— Зачем пытаться? — тут же прошелестел на ухо голос, — Все уже случилось. Ты уже сделала это, причинила ему боль, и исправить ничего не сможешь. Ты уже допустила ошибку…

— Так и что теперь, лечь и сдохнуть? — Вея сделала первый шаг навстречу Тиши, вязкий и тяжелый, как под водой.

Он увидел это. Сжал челюсть, кулаки, на шее набухла вена, и Тишь медленно выпрямился, протягивая ей руку.

— Надо же, как мары прокачались, — слабо усмехнулся он, — Уже не только во снах кошмарят.

— А может, мы и спим, — крепко хватаясь за протянутую руку, с такой же усмешкой ответила Вея, — Я за столом уснула, и ты мне снишься.

— Странные сны у тебя…

Ладонь у мужчины была горячей и слегка влажной. Вея вцепилась в нее, как в спасательный круг, чувствуя, как тепло переходит и к ней, согревая околевшие конечности.

— Сворожич… — прошептала Вея, свободная ладонь вспыхнула, — Кругом огненным, дланью вольной обвожу, маре милость окажу, — она обвела рукой над головой, и вокруг них замкнулся огненный круг, — Дыханья ее за кругом не слышу. Спится нам, Деяну и Верее, в покое, в добром здоровье. Вон со двора!

— Со сна, — тихо поправил Деян.

— Вон со сна! — послушно исправилась Вея.

Огненный круг вспыхнул, невидимый голос пронзительно завизжал, и мир вокруг поплыл, закачался. Под щекой неожиданно обнаружилась твердая земля.

— …овна… Верея Михайловна! Господи, кажется очнулись! Сюда,сюда!

Вея поморщилась, с трудом разлепила глаза. Они лежали на земле, в той самой скважине. Маленькие камешки больно впивались в кожу, пыль попадала в глаза, все тело затекло и покалывало. Рядом почудилось движение — Деян тоже пришел в себя и потихоньку поднимался.

— Что произошло? — с трудом принимая вертикальное положение, риторически спросила Вея. Борис Игоревич в панике бегал туда-сюда, но сунуться в скважину не осмеливался. Старый опытный архивариус чуть ли не плакал от облегчения.

— Вы только зашли туда, и сразу свалились! Слава богу, в себя пришли, мы думали, вас карачун хватил, — вместо него ответил рослый детина из рабочих, протягивая Вее руку, чтобы помочь вылезти.

— Не Карачун, — Деян встал, заслоняя собой чужую руку, и сам, не спрашивая, помог Вее подняться и вылезти наружу.

— Что же там было, Верея Михайловна? — тут же оказался рядом архивариус, — Мы все так перепугались… Вы ничком рухнули, у меня мысли уже…

Она слегка отстранила руку помогающего ей Деяна. Его пальцы на мгновение задержались на её локте — не цепляясь, а скорее проверяя устойчивость, — а затем разжались.

— Все хорошо, не волнуйтесь так, — подтвердила Вея, отряхивая глину с куртки, — Просто... тяжёлая энергетика места, старый слой вышиб. Но объект очень нестабилен. Категорически запретить доступ, оформить как аварийный из-за риска обрушения древних конструкций и необъяснимых газовых выделений.

Архивариус закивал, уже доставая блокнот и рацию, чтобы тут же зафиксировать инструкции. Вея повернулась к Деяну.

— И что дальше?

— Нужно нормально перекроить шов, — он сел на траву, расслабленно откинулся на огромное колесо рабочей машины и прикрыл глаза.

Вея обомлела.

— Каким образом? Самой Пряхи здесь нет.

— Здесь есть ты. Распори, зашей заново, аккуратно, и поедем.

Вея молчала. Смутная догадка, та самая теория,подтверждения которой она давно перестала искать, вдруг обрела некоторые аргументы.

Она встала лицом к бывшему капищу, прикрыла глаза. Сейчас зрение ей было ни к чему. Подобным навыкам Пряха ее не учила, но наблюдать за ней столько лет и не вынести никакого урока было бы для Веи позором.

Она не Пряха. Она не умеет создавать новые нити. Но это было и не нужно: они уже были здесь, повсюду, в воздухе, в траве, в каждом человеке. И в этом месте, разумеется, тоже.

Старые, почерневшие от времени и закостенелых обид, притрушенные пылью и как будто тем самым тленом, что сейчас разъедал город. Вея провела по шву ребром ладони. Сейчас это была не ее рука, не ладонь, то было лезвие,легко и с облегчением вспарывающее старый уродливый шов. Затем, когда края разошлись, Вея подхватила ближайшую нить и медленно повела ей по лоскутам. Стежок за стежком, не торопясь, прочно и навсегда. Она не запечатывала это место,как Пряха, не замыкала его, а лечила, восстанавливала утраченный когда-то из-за них самих порядок.

Так, как было. Так, как должно было быть.

Рабочие и архивариус наблюдали за ее действиями не встревая, как будто ничего и не происходило, как будто они и не видели, что она делает. Когда Вея закончила, Деян,будто почувствовав, открыл глаза и поднялся. Стройка тут же пришла в движение: засновали туда-сюда рабочие, что-то убедительно вещал в рацию Борис Игоревич.

— Поговорим? — тихо спросила Вея уже возле машин.

— Не сейчас, — так же тихо ответил Деян.

Его имя больше не вызывало у Веи приступы мигрени, внутри ничего не протестовало. Память не вернулась вся разом, но хотя бы перестала блокироваться.

— Давай потом. Я наберу, — бросил он и запрыгнул в машину.

“Он не сказал нет”.

Вея видела, как подрагивают его руки, видела капли пота, стекающие по вискам. И совершенно не видела прежнего холода. Возможно, теперь он сможет использовать свой нож.

Она запоздало вспомнила, что не давала ему свой номер, но решила не заострять на этом внимания. Если что, Стрельцов поделиться.

Глава 7

Проснулась Вея в непривычно хорошем настроении. Никаких кошмаров, спокойный и непрерывный глубокий сон. Что еще нужно для счастья? Забулькал чайник, зашипела сковородка. Тостер звонким «дзынь!» оповестил ее, что хлеб подрумянился и готов к употреблению.

Вея сидела за столом, пождав под себя ноги и грея руки о дымящуюся кружку, и наблюдала за пробивающимися сквозь облака солнечными лучами. Как крестоносцы, они храбро разрубали пушистые препятствия, стремясь одарить землю последним мимолетным теплом.

Мысли лениво водили хороводы, зацикливаясь в круг, плавно перетекая от одной к другой, а от нее — к первой. Верея снова и снова прокручивала в голове весь вчерашний день, но его окончание — особенно часто. Это было странно, но с лица не сходила легкая, слегка придурковатая улыбка.

“Деян, Деян, Деян, Деян…..” — повторяла она про себя, и — ничего. Голова не болела, мысли не путались, сознание оставалось ясным и чистым, любезно подкидывая ей четкий образ мужчины.

На душе почему-то было так легко. Твари уже не казались непобедимым злом, аномалии не пугали своей непредсказуемостью и масштабами, и в целом мир как-будто стал на толику понятнее. Она чувствовала силу, впервые за многие года чувствовала уверенность и почву под ногами. Казалось, сейчас ей по плечу абсолютно все.

И тем не менее, маленький, крохотный червячок ворочался где-то в груди, отвлекая и портя этот чудесный день.

“Ты боишься, что выберешь то же самое”.

Вея не знала причин поступка «прошлой» себя. Та личность оставалась для нее загадкой, неодухотворенной, непричастной. И сейчас она испытывала к этой личности какую-то презрительную неприязнь, слишком трусливым с высоты прожитых лет ей казался тот поступок. Просто забыть, просто сбежать, малодушно очистив совесть.

Но ведь должны на то были быть причины? Что, если, вспомнив о них, она поймет, что другого выбора нет?

С другой стороны был Деян. Судя по воспоминаниям, такой же ученик Пряхи, который помнит о тех событиях все и даже больше, но нашедший в себе смелость не убегать от ответственности. Хотя стирание чувств тоже можно к этому приплести, и все же, все же…

Вчера она увидела Деяна с совершенно другой, неизвестной до этого стороны. Не непоколебимого и равнодушного древнего колдуна, а вспыльчивого, горделивого мальчишку. Это отчасти было даже… мило. Хотя и очень глупо. Но и она в ту пору умом не блистала, так чего бубнить то.

Червячок в груди снова поднял голову: “Так, может, и не стоит вспоминать?”

Вея нахмурилась. Не червяк, а целый змий!

Нельзя так, нельзя. Ты не решишь сложное уравнение, не зная таблицы умножения. Все, что строиться на неизвестности — хрупкое, его легко разрушить.

Где-то на задворках зрела старая обида на Пряху, детская и капризная. За недосказанность, за уход. Вея чувствовала себя котенком, которого бросили в воду, чтобы научить плавать, а потом сказали спасти этот пруд от засухи. Ты только-только разобрался с управлением, а тебя, не спросив, уже назначают главным пилотом.

Но это — пыль. Тысячу раз пережеванные и переваренные мысли и обиды, которые сейчас не имеют никакого значения. Совсем недавно она о том же говорила Стрельцову, а теперь сама оказалась на его месте. Он, Марта, Феня, Выча, Ульяна и все жители города ни в чем не виноваты, и, как бы не старались, сами справиться не смогут. А значит, выбора у нее как такового и нет.

Она отодвинула кружку и уронила голову на сложенные на столе руки. Солнечный луч, добравшийся до стола, пригревал её щёку. Рядом пиликнул мобильник, пуская по деревянному столу вибрирующую трель. Не отнимая от него головы, Вея взяла телефон и вчиталась в выплывшее сообщение незнакомого номера.

«Сегодня занят, запланированная работа. Не аномалии, бизнес. Позвоню вечером».

Сурово и лаконично. Вея перечитала второе предложение и усмехнулась — оправдывается.

Это было непривычно, так не похоже на бесстрастного и равнодушного Тишь,что против воли вызывало шальную, победную улыбку.

Вея отправила короткое «Ок», подписала контакт, и уронила телефон экраном вниз. У нее, в отличие от некоторых, работы сегодня не было, ни магической, ни архивной. А занять себя чем-то надо.

Вея ещё несколько минут сидела за столом, наблюдая, как солнечный луч медленно ползёт по деревянной столешнице. Ожидание звонка, которое должно было быть тревожным, оказалось на удивление... приятным. В нём была интрига. Но сидеть сложа руки она не умела.

Промелькнула мысль прокатиться по городу в поисках тварей, но она с усилием отогнала ее. Это будет просто имитация бурной деятельности. Дерево нужно выкорчевать с корнем, а не обрезать ветки.

Ветки, ветки…

Вея надела старые, прочные джинсы и потертую куртку, натянула перчатки и вышла в сад. В углу участка, подальше от дома, уже лежала аккуратная кура сухих стеблей, обрезков малины и опавшей листвы — её сегодняшняя мишень.

Она чиркнула зажигалкой, и через мгновение костёр весело затрещал, вылизывая сухую траву длинными, жадными языками. Вея встала поодаль, наблюдая, как пламя пожирает хаос, оставляя после себя чистый пепел. В этом был свой ритм, своя магия. Огонь не строил, не лелеял — он очищал. Была в этом некоторая завуалированная метафора.

«Интересно, — думала Вея, подбрасывая в огонь ветку, — а он сейчас где-то в своём стеклянном офисе, гасит чей-то «внутренний пожар»? Превращает чью-то ярость в ледяные отчёты?»

Пока огонь пожирал последние сухие веточки, Вея взяла секатор и принялась обрезать отмершие стебли многолетников. Движения были отработанными, медитативными. Металл щёлкал, сухие ветки падали под ноги.

«А у него есть сад? — вилы с малой входили в землю, выкорчевывая луковицы гладиолусов, — Каменный дворик с одним кактусом? Или он живёт в стерильном лофте с панорамными окнами, где даже пыли не позволено скапливаться?»

Мысли текли плавно, под мерный скрежет лопаты о камни. Она представляла его не в битве с тварью, а в обыденной, смешной человеческой ситуации. Вот он стоит в гипермаркете перед полкой с чаем, его пустые жёлтые глаза изучают упаковки, будто пытаясь понять скрытый в них код. Вот он пытается объяснить баристе, как сварить кофе “не менее девяноста шести градусов, но без кипячения”, а та смотрит исподлобья, как на самого вредного клиента, но его это никак не трогает.

Уголки её губ дрогнули в улыбке. Глупо. Но от этого мысленного Деяна — сурово-беспомощного перед бытом — веяло какой-то странной теплотой.

Она выпрямилась, потирая поясницу, и бросила взгляд на дом. Из трубы кухни вился тонкий столбик дыма — Феня, наверное, грел себе борщ. Городской он, ага. А все одно вместо электрической плиты предпочел печь.

Тут её взгляд упал на старую яблоню в дальнем углу сада. Она стояла там с тех пор, как Вея купила этот дом. Каждую весну цвела, каждую осень роняла десяток мелких, кислых яблок. И сейчас, в конце сентября, на ней должно было висеть несколько последних плодов.

Но их не было.

Вея нахмурилась, подошла ближе. Кора была на месте, листья ещё держались, но они не шелестели на ветру. Просто висели, как тряпки, безжизненные и плоские. Она протянула руку, коснулась листа, но под пальцами ощущался не живой шершавый упругий материал, а что-то, больше похожее на пластмассу.

Она резко дёрнула. Лист оторвался без привычного хруста, а на месте черешка не выступил сок — там была сухая, серая пыль.

Вея замерла, сжимая в перчатке безжизненную пластинку.

Пустопряд. Здесь. У неё в саду.

Он проник в самое защищённое место — в её дом, на её территорию, которую она годами пропитывала оберегами.

Где-то сзади скрипнула калитка. Вея вскинулась, резко разворачиваясь на звук, но вместо мыльного силуэта увидела слегка приподневшего брови Деяна. Он стоял у ее ворот, прислонившись к капоту поддержанной «бэхи». Не новой, лоснящейся, кричащей о своей заоблачной цене, а проверенной и надежной. На нём не было чёрного пальто, только тёмная водолазка и простые штаны, а в руках — два картонных стаканчика с чем-то дымящимся.

— Я сказал “позвоню”, — проговорил он, бросая взгляд на труху в ее руке. — Но работа закончилась раньше. Решил... заехать.

Он поднял стаканчики, словно предлагая белый флаг.

— Липовый чай.

Вея смотрела на него: на чуть растрёпанные ветром волосы, на непривычно обыденную одежду, на эти два стаканчика. И на лицо, с которого наконец-то сошла маска гранитного безразличия.

— Он проник в мой дом, — она просеяла яблоневую пыль сквозь пальцы, и Деян проводил ее глазами, — Извини, но без ответов ты отсюда не уйдешь. А за чай спасибо. Проходи.

Он на секунду прикрыл глаза, как если бы собирался с мыслями, а затем кивнул и перешагнул границу ее калитки.

Вея отвернулась, с какой-то мрачной настороженностью осознав, что ему вовсе не требовалось ее разрешения, чтобы войти. Он мог спокойно это сделать и пока ее не было дома: калитку же он как-то сам открыл.

Дом как будто принимал его за своего.

Но не успел Деян переступить порог, как наперерез ему выскочил ее настоящий и самый верный страж — Феня.

— Ты кого в дом приволокла? — прошипел он, — Опять сизых да убогих по закоулкам выискивала?

— Не начинай, — Вея повесила куртку на вешалку, проходя в горницу и освобождая место для гостя.

— Да тут ужо заканчивать нужно! — Феня выскочил наперерез, раскинув руки, преграждая путь остановившемуся на пороге Деяну, — Я тут ночами не сплю, охраняю,а она сама, своими руками мертвячину в дом тащит! Совсем не ценишь меня, не уважаешь?

— От кого охраняешь, от собак бродячих? — Вея присела на корточки, кинув неловкий взгляд на мужчину, и понизила голос до угрожающего шепота, — Феня, хватит. Это гость,я действительно сама его пригласила. Ты чего так взбеленился?

Она никогда не видела своего домового таким взвинченным. Пушок на загривке Фени встал дыбом, спина чуть выгнулась, и он стал похож на дикую шипящую кошку. Маленькие черные глазки на мохнатом лице бешено вращались от Веи к Деяну.

“Интересно, на него вся нечисть так реагирует?” — подумала Вея.

— Ты саму Недолю на порог пустила, неужто не разумеешь? — пропищал он.

Вея вздохнула. Феню нужно было чем-то отвлечь, успокоить, но в голову, как назло, ничего не приходило.

— Кхм-кхм… — послышалось сверху. Вея подняла глаза, и увидела старающегося не улыбаться Деяна. Он послушно стоял, не предпринимая попыток пересечь порог, — А что у вас там капает, уважаемый?

Вея не поняла, о чем речь, но вот Феня, по всей видимости, — прекрасно. Он застыл на несколько секунд, прямо в своей нелепой позе, а потом медленно выпрямил спину и уничижительно посмотрел на Деяна снизу-вверх:

— Стыдить меня вздумал? — процедил домовой.

Деян приподнял руки в защитном жесте.

— И в мыслях не было, — честно сказал он, — Продукт у вас первоклассный выходит, отсюда чую. Что же там? Тмин, перец душистый, живица кедровая, да… О, зверобой и полынь? Необычное сочетание. Не горчит?

Феня не ответил. Он замер посреди коридора маленькой мохнатой статуей, пока до Веи постепенно доходило, о чем говорит Деян.

— Ты тыришь мои травы для своего самогона? — неверяще уточнила она.

Феня вздрогнул, бросил на нее беглый взгляд через плечо.

— Да чутка, малость же совсем, — забубнил он, — Ты ж и не приметила даже… А ты, — он обратил весь свой гнев и смущение на мужчину, — С темы то не сходи! Мы с хозяйкой сами разберем-си, а ты прочь из дому!

— С хозяйкой-то да, она простит, — задумчиво покивал Деян, — А соседи?

Вея встала.

— Так вот откуда у тебя ягоды, — покачала она головой, — Феня, можно же было у меня попросить, я бы купила. Зачем воровать?

— Да кто ворует, кто ворует-то?! — заверещал домовой, — Честный обмен! Я Игнатию, домовому ихнему, настоечку, а он мне крыжовник да смородинку.

— А хозяева Игнатьевы в курсе? — прищурилась Вея, — Или им ты тоже — настоечку?

Феня потупился, поскреб пол маленькой ножкой.

— Мне-то почем знать, — мотнул он головой, — Пусть сам со своими…

— Федот, вы знаете, а я ведь тоже ценитель, — неожиданно встрял Деян. Он чуть прикрыл глаза и потянул носом воздух, — Вы, судя по всему, большой умелец, мне до вас далеко. Но у меня в огороде, думаю, растет поболе, чем у ваших соседей. Для меня было бы честью, если бы вы взглянули на мои запасы. Мята перечная, мелисса, душица... Есть даже редкий иссоп, сам выращивал. И, — он сделал театральную паузу, чуть склонив голову набок, — бочонок прошлогодней медовухи, которую решительно некому оценить.

Феня медленно, очень медленно повернулся к нему всем корпусом. Глаза-угольки вспыхнули и погасли, вспыхнули и снова погасли — домовой явно боролся с собой.

— Подкупить меня удумал? — просипел он, но уже без прежнего яда. — Мзду суёшь, каменюка?

— Исключительно дань уважения, — развёл руками Деян. — От одного практика другому.

Повисла пауза. Феня переводил взгляд с Веи на Деяна и обратно, на его мохнатом лице отражалась сложная работа мысли. Вея молчала, скрестив руки на груди. Ей было до крайности любопытно, чем закончится этот торг.

— Медовуха, говоришь... — наконец протянул домовой. — Прошлогодняя?

— Выдержанная. На липовом мёде.

Феня шумно выдохнул, выпустив из ноздрей две струйки пара, и нехотя посторонился.

— Ладно. Заходь. Но я за тобой слежу! — он наставил на Деяна кривой мохнатый палец. — И травы мои не трожь, понял?

— Твои? — тихо прошипела Вея, но голос мужчины заглушил ее.

— Разумеется, — Деян наконец перешагнул порог, бросил на нее лукавый взгляд, в котором читалась лёгкая удовлетворенная улыбка справившегося с важным заданием человека.

Вея замерла на мгновение: такая резкая перемена в мужчине дезориентировала, заставляла задуматься: а точно ли перед нет тот самый Деян, и ухом не поведший, когда она расколола его офисный стол его же клинком?

— Кухня там, — кивнула она головой в указанном направлении, — Садись, я сейчас.

Вея ушла переодеваться, на ходу раздумывая, что больше поразило ее в сегодняшнем дне: следы твари в собственном дворе, посмеивающийся Деян или Феня, продавший свои принципы за самогон?

А может, то, что у мужчины и правда был свой огород?

Желание увидеть его даже затмило на секунду прежнюю решимость докопаться до правды прошлого. Лишь на секунду.

Вернувшись, она перелила принесенный Деяном чай в нормальные кружки, и из них тут же повалил легкий пар. Вея придвинула одну к мужчине и села напротив, разглядывая собственные пальцы на ободке. Смотреть на Деяна, которого она теперь видела до безобразия четко, было немного неловко.

— Спрашивай уже, — первым нарушил молчание мужчина, и Вея вздрогнула от звука его голоса, таким непривычно тихим и уязвимым он сейчас казался.

— Как ты?

Она хотела спросить совершенно не это. У нее была целая куча других, более важных тем для обсуждения, куча животрепещущих и необходимых вопросов, и этот совершенно не входил в их перечень. Но она почему-то все равно задала именно его.

Деян медлил с ответом, и Вея оторвала глаза от кружки и украдкой глянула на него. Он смотрел куда-то в сторону окна, и свет мягко, по-осеннему падал на его лицо, подсвечивая золотистость глаз. Щетина на щеках, которую Вея раньше воспринимала как часть его сурового образа, теперь выглядела просто… человеческой. Словно он забыл побриться не из пренебрежения к миру, а потому что был слишком занят или слишком вымотан.

— Не знаю, — наконец ответил он, — После вчерашнего всё как-то… Некстати.

Вея невольно хмыкнула.

— Это ты так чувства называешь? «Некстати»?

— А у тебя есть вариант получше?

В кухне повисла тишина, нарушаемая только мерным тиканьем старых ходиков на стене да вознёй Фени в углу. Домовой делал вид, что перебирает какие-то тряпки, но Вея спиной чувствовала, как он ловит каждое слово.

— Неужели настолько неприятно? — предположила она.

Деян резко повернул к ней голову, и Вея поджала губы.

— Поняла.

Мужчина был похож на Вычу после нападения Стригуна — растерянный и слегка взъерошенный. Синяки под глазами явно свидетельствовали о бессонной ночи, а сами чуть покрасневшие глаза смотрели на Вею возмущенно.

— Винишь меня? — с вызовом спросила Вея, — Опять скажешь, что нужно было все оставить как есть?

Деян пожал плечами и, скрестив руки, опять отвернулся к окну. К чаю даже не притронулся.

Вея выдохнула. Не нужно было даже поднимать эту тему.

— Ты знаешь причину,по которой я решила все забыть? — спросила она ровным тоном. Деян молча покачал головой, и Вея удивленно приподняла брови.

— Что, даже не спрашивал ни разу?

— А зачем? — равнодушно спросил Деян тем же тоном, что и раньше, до вчерашних событий. Вея нахмурилась.

— Ну, если бы с кем-то встречалась, а потом в один день этот человек перестал бы меня узнавать, я бы пару вопросов все же задала, — намеренно язвительно ответила она, чтобы хоть как-то растормошить опять запершегося в своей раковине мужчину.

— Мы не “встречались”, — он выплюнул это слово, как ругательство, — В те времена вообще таких понятий не было.

Вея вцепилась в кружку, чувствуя, как румянец заливает лицо. Действительно, не было.

— Тем более… — тихо пробормотала она.

Деян наконец повернулся к ней. В его взгляде читалась смесь вызова и чего-то очень похожего на боль.

— А когда мне было задавать эти вопросы? — спросил он ровно. — В первый раз, когда ты посмотрела на меня как на пустое место? Во второй, когда попыталась проклясть? Или в восьмой, когда ты уже даже не спрашивала моего имени, потому что забывала его через минуту после того, как тебе его называли?

Вея вздрогнула.

— Ты не можешь не знать, почему я так поступила, — упрямо сказала она, — Хотя бы предположения, хоть что-то. Может, мы поругались накануне, или что-то случилось..

— Мы постоянно ругались, — спокойно ответил Деян, — Не думаю, что это стало причиной. Верея… — он вдруг устало вздохнул, его плечи чуть сгорбились, — Я за сотни лет так и не смог понять твоего решения, и сейчас уж точно не смогу. Я пытался расспросить Пряху, но разве она когда-нибудь давала четкий ответ? “Так нужно”, “это было правильно”, “смирись”... И я смирился. Перестал искать, перестал пытать тебя...

— И чувствовать тоже перестал, — закончила Вея.

— С этим мне помогла как раз Пряха, — невесело улыбнулся он, — Забывать я ничего не хотел, но вот чувствовать было… сложно. И не только для меня. Поэтому в моем случае ее милость заключалась как раз в спокойствии. Помнить все, но не чувствовать прежней боли — я считаю, вполне приемлемая сделка.

Он говорил это уверенно,привычно, и, по всей видимости, сам в это верил. Вот только у Веи все внутри скручивалось от того, как грустно и неправильно это звучало. Чувство вины накрыло по уши, злость и непонимание прошлой себя пронизывали до костей.

— И до вчерашнего дня все работало, — не замечая, что твориться у нее внутри, продолжил Деян, — Но теперь прошлые методы устарели, и нужно искать что-то новое.

— Подожди, — Вея вскинула руку, — После починки алтаря к тебе… вернулись чувства?

— Ну, не полностью, конечно, — мужчина смел со стола невидимые крошки, избегая ее взгляда, — Но ты ведь и сама заметила, что что-то изменилось? По взгляду вижу, узнаешь. Магия Пряхи дала трещину, и это… может создать проблемы. Так что теперь и я не могу оставаться в стороне, и…

Он говорил что-то еще, но Вея его не слышала. Ей отчаянно захотелось дать себе пощечину.

Она так старалась растормошить его, докопаться до правды, вынуть из него слова и признания, но сейчас сидела и, как выброшенная на берег рыба, хватала ртом воздух. До этого ей и в голову не приходило, что отказ от чувств может быть спасением от той боли, что она сама когда-то причинила.

Он помнил их любовь, но не чувствовал. Много лет только это позволяло ему сохранить волю и стойкость. Но сейчас эта возможность утекала, и старые незажившие раны кровоточили и ныли. Пока еще тупо, терпимо. Но если так пойдет и дальше, сможет ли он с этим справиться?

— Ты… — прошептала она, чувствуя, как раздирает горло, — …снова чувствуешь что-то ко мне?

Он посмотрел на нее прямо, открыто, ничего не ответив. Но этого и не требовалось, Вея и так все поняла.

Когда-то он смог от этого избавиться, прижечь нанесенную ей рану. Но сейчас Пряхи рядом не было. И что теперь с ним будет?

Вею накрыла ледяная, мокрая паника. Какой ответ он от нее ждет? Что ей следует сказать, что сделать?

На кухне запахло зажженными благовониями. Пучки трав под потолком затлели, и маленькие хлопушки сгоревшего гербария посыпались в чашки с липовым чаем. В чашки с кипящим чаем.

— Даян, я… — прохрипела Вея, не заметив, как вздрогнул мужчина от прозвучавшего имени. Ее мысли лихорадочно носились в голове, силясь выдать хоть какое-то оправдание, но все они звучали плоско и неубедительно.

Он несколько сотен лет был рядом, не вмешивался напрямую,но помогал, несмотря на то, как она поступила с ним. И вместо благодарности что она сейчас делает? Опять предает, опять заставляет страдать?

— Верея, — голос мужчины разрезал кокон ее мыслей. Вея вскинула на него глаза, — Мы оба когда-то приняли решения, последствия которых сейчас разгребаем. Я пришел именно для этого. Я перестал в чем-либо винить тебя еще очень давно, так что и ты не страдай ерундой.

Вея резким движением растерла лицо, давая себе маленькую передышку и собираясь с мыслями.

— Тогда начнем с начала, — предложила она. — С яблони и существ, которые почему-то делают за Пряху ее работу.

— Давай начнем, — кивнул Деян. — Только…

— Что?

— У тебя в волосах пепел от благовоний. И на носу сажа. Просто чтобы ты знала.

Вея моргнула раз, другой.Это он так шутить пытается?

Она молча встала, подошла к раковине под пристальным насмешливым взглядом и умыла лицо холодной водой. Также молча села обратно.

— Так лучше? — показательно серьезно спросила Вея.

— А я и не говорил, что меня до этого что-то не устраивало. Итак, существа…

Девушка почувствовала, как дергается глаз.

— …пустопряды, стригуны и ликоворы, так? Забавно, я и не думал их как-то обзывать.

— Когда ты заметил их появление? — чуть нервно спросила Тея.

— Недавно, пару лет назад, — ответил Деян. От недавней игривости не осталось и следа — он снова был собран и деловит, хотя теперь в этой деловитости не чувствовалось прежнего холода, — Пустопряды и стригуны не могут мне навредить, поэтому и я редко обращал на них внимания. Ликоворы… не уверен. Что конкретно они делают?

— Подменяют воспоминания, — Вея помрачнела. — Недавно один из них поработал над Стрельцовым: он был уверен, что счастливо женат уже пятнадцать лет. Эта тварь приняла облик его первой любви, и даже его окружения подвоха не заметило.

Деян присвистнул — тихо, почти неслышно.

— Широкий радиус воздействия. И что ты сделала?

— Разорвала связь. Он меня за это чуть не пристрелил.

— Дмитрий? — в его голосе прозвучало искреннее удивление. — Стрельцов?

— Представь себе, даже осиновый кол достал. Наверное, это был самый эмоциональный его поступок за все десять лет нашего знакомства.

Деян покачал головой, и Вея заметила, как на его лице промелькнуло что-то похожее на сочувствие — не к ней, к Стрельцову.

— Действительно похоже на то, что должна делать Пряха, — задумчиво проговорил он, — Или кто-то на ее должности. Тот, кто по каким-то причинам не может выполнять свои обязанности, и, осознанно или нет, перекладывает их на не слишком толковых сотрудников.

Его пальцы рассеянно вычерчивали на столешнице невидимый узор — Вее показалось, что она узнает очертания того самого знака с колонны на вокзале, десять лет назад.

— Есть одна мысль, — медленно проговорил он. — Но она тебе не понравится.

— Валяй.

— Возвращаясь к теме твоего забвения… Что, если Пряха защищала не нас? Что, если она защищала от нас всех остальных?

Вея замерла.

— Поясни.

— Мы были молоды, сильны и совершенно не умели контролировать ни свою магию, ни свои эмоции, — Деян говорил тихо, но отчетливо, словно выстраивал давно готовую, но ни разу не озвученную теорию. — Когда мы ссорились, страдала погода. Когда мирились — сходили с ума реки. А когда ты в ярости швырнула в меня солнечным светом… помнишь тот лесной ручей? Он до сих пор течет в обратную сторону. Я проверял.

Вея сделала судорожный, прерывистый вдох. Пальцы закоченели, она схватилась за чашку, но та уже остыла.

— Ты хочешь сказать, — медленно, не веря в собственные слова, произнесла она, — Что мы сами их создали?

— Честно говоря, не думаю, что имею к этому отношение, — Деян испытующе посмотрел на нее, — Ее ученицей изначально была ты, а я — так, пес приблудный. И ставки она явно больше на тебя делала. Первое время меня вообще метлой поганой гнали, причем вы обе, но... не получилось, — он легко улыбнулся собственному отражению в кружке. Видимо, для Деяна эти воспоминания были приятными, а вот к Вее опять стучалась только недавно прошедшая паника.

— Но почему они выглядят как... как существа? Почему у них есть своя воля, свои методы?

Деян откинулся на спинку стула и задумчиво посмотрел в потолок, где под балками все еще висели пучки сухих трав.

— Помнишь, чему учила Пряха? «Не смотри на вещь. Смотри на то, что ее держит». Мы всегда думали, что она говорит о магии. Но что, если она говорила о нас? О том, что наши эмоции, желания и страхи обретают собственную форму? Особенно если их носитель достаточно силен.

— То есть Пустопряд — это мой страх забвения? — медленно проговорила Вея. — А Стригун — моя привычка обрывать связи, отрезать прошлое?

— А Ликовор... — Деян помедлил, — Ликовор, вероятно, твое желание, чтобы все было иначе. Чтобы можно было переписать реальность, создать идеальную версию жизни и жить в ней, не зная боли. Так сказать, нереализованный потенциал.

Вея уронила голову на сложенные на столе руки, преодолевая неистовое желание вписаться лбом в столешницу. Если Деян прав, то все, что происходит в городе — ее вина? Но почему Пряха бездействует? Почему она бросила ее, Вею, как щенка в озеро — плыви или утони? А заодно затопи и всю деревню?

— Слушай, наверняка у всего этого есть смысл, — Вея почувствовала, как ее холодных пальцев касается горячая ладонь, — Пряха была бабулькой не только с приветами, но и с досвиданиями, но не думаю, что она могла бы оставить мир кому-то на растерзание без плана.

— А что, если нет? — простонала Вея, — Если это какое-то испытание на прочность, то я сдаюсь заочно. А аномалии? — она резко вскинула голову, наткнувшись на обеспокоенный взгляд, — Это тоже моя вина? Как ты там сказал: “клубок комплексов”? Из-за моей несостоятельности страдают другие люди?

Она была на грани того, чтобы просто позорно разрыдаться на собственной кухне.

Деян молчал. Его ладонь все еще лежала поверх её пальцев, и это простое прикосновение каким-то чудом удерживало Вею от того, чтобы окончательно скатиться в истерику.

— Верея, — произнес он наконец, и его голос прозвучал непривычно мягко, — посмотри на меня.

Она не шевельнулась. Тогда он вздохнул, убрал руку — и через мгновение Вея почувствовала, как его пальцы осторожно касаются её подбородка, заставляя поднять голову.

— Во-первых, — сказал он, глядя ей прямо в глаза, — «клубок комплексов» я сказал про тех тварей, а не про тебя. Вечно ты переиначиваешь мои слова. Во-вторых, если твоя сила действительно создала этих тварей — значит, она же способна их и уничтожить.

— Но как? — Вея все же всхлипнула.

— Понятия не имею, — мужчина улыбнулся совершенно беззаботно, — Разберемся по ходу дела, нас в шею никто не гонит. Только на этот раз вместе.

Из угла донесся сдавленный смешок. Феня, делавший вид, что его здесь нет, не выдержал.

— Вот честное слово, — прошамкал он, не оборачиваясь, — Как два петуха на насесте: то клюетесь, то воркуете. Вы уж определитесь, а то у меня от вас в голове звон стоит.

— Федот, — Деян повернулся к домовому, — а ваш самогон случайно не от головной боли помогает?

Феня замер. Медленно, очень медленно повернулся.

— Ты на что это намекаешь, каменюка?

— Исключительно на то, что нам всем троим не помешало бы по глотку. Чисто в медицинских целях.

Домовой подозрительно прищурился, переводя взгляд с Деяна на Вею. Та сидела с совершенно потерянным видом, с красными глазами и пеплом в волосах.

— Ладно, — буркнул Феня и слез со своего стула. — Но только по чуть-чуть. И ты, — он ткнул пальцем в Деяна, — завтра приносишь медовуху. Две бутылки.

— Три.

— ... три. И ягоду.

— Договорились.

Феня удалился в кладовку, довольно потирая лапки, а Деян снова повернулся к Вее.

— Вот видишь, — сказал он. — Полчаса назад он грозился меня проклясть, а теперь угощает. Прогресс налицо. А что касается аномалий… Я думаю, это не твоя вина, а просто мир, который пытается приспособиться к нам. И когда-нибудь у него это получится также, как у меня с твоим домовым.

Вернулся Феня с запотевшей бутылкой мутного стекла. Он торжественно водрузил ее на стол, достал три крошечные рюмочки и разлил содержимое. По кухне поплыл густой, пряный запах.

— За что пьем? — спросил Деян, поднимая свою рюмку.

— За то, чтобы вселенная наконец разобралась, что с нами делать, — мрачно предложила Вея.

Глава 8

Тишина в доме после ухода Деяна была обманчивой. Вея прибралась на кухне, убрала садовые инструменты, приняла душ, легла в постель. Монотонные, на автопилоте, действия, когда голова занята совсем другим.

Вея крутилась на кровати, как волчок, не в силах перестать думать или хотя бы собрать мысли в кучу. В голове стоял гул, словно в улье, где каждая пчела — это обрывок фразы, взгляда, ощущения.

«Это не твоя вина.»

Легко ему говорить! Она жила налегке, как бабочка, порхая от века к веку, не зная, что за ней тянется несмываемый шлейф из чужой верности и её собственного предательства, а на пятки наступают твари, которые из-за ее собственной безответственности и трусости направо и налево вершат судьбы людей.

Еще хуже было от того, что сейчас ее мысли больше занимал мужчина, а не сотни пострадавших из-за нее людей.

«Он смотрел на меня все эти годы. Видел, как я забыла. И ничего не говорил.»

От этой мысли по коже бежали мурашки. Это было похоже на то, как если бы всё это время за ней следила каменная статуя, и только сейчас она обнаружила в её глазах бездну немого вопроса.

Она злилась. На себя. На него. На всю эту несправедливую ситуацию. Злость была проще, чем та сдавливающая жалость и чувство вины, что подступали комом к горлу.

“А что, если я не смогу?” — этот вопрос прозвучал в тишине её сознания оглушительно громко. — “Я не могу взять под контроль собственные эмоции, так как должна убедить целый мир в своей значимости? И Деян… он ничего не сказал, и словом не упрекнул. Но все эти годы… Боги, что же я натворила, зачем втянула во все это? Был ли другой путь, другое решение?”

Она представила его лицо — не то, что было сегодня, живое и уязвимое, а то, каким она его знала до вчерашнего дня. Каменное. Безразличное. И вдруг с абсолютной ясностью поняла: его окаменелость была для неё щитом. Пока он был «Тишью», с ним было безопасно. Он не требовал ничего, не ждал, не мог ранить. А теперь щит треснул, и за ним оказался живой, кровоточащий человек. И этот человек был её единственной зацепкой в прошлом и самой большой угрозой в настоящем.

Она с силой потянула одеяло на себя, закутавшись с головой, как в детстве, пытаясь спрятаться от неудобных вопросов. Но они звучали внутри.

Все эти «Тиши», «Отзвуки», гниющие деревья… Это были вырвавшиеся на волю, не прожитые и не переработанные эмоции. Их с Деяном эмоции. Его окаменевшая боль, вырвавшаяся наружу как «Тишь». Их яростные ссоры, отголоском которых был тот кошмар на площади. Гниль в лесу Вычи — это ведь тоже своего рода разложение, тление. А что, как не заблокированная, невысказанная обида, может так тихо и незаметно уничтожать жизнь изнутри?

Вея перевернулась на спину и уставилась в потолок. Тени от веток за окном плясали на побелке — луна была яркой, почти полной. Где-то вдалеке, за несколько кварталов, взвыла собака. Или не собака. В этом городе теперь трудно было сказать наверняка.

Ей вдруг отчаянно захотелось, чтобы Пряха оказалась здесь. Не для того, чтобы дать ответы, — нет, этого от старухи не дождешься. А просто чтобы посидела рядом, как раньше, когда Вея была маленькой и напуганной, и сказала что-нибудь вроде: «Не боись, девка. Всё идет как надо.»

Но Пряхи не было. Был только холодный осенний ветер за окном, вой не-собаки вдалеке и тихое посапывание Фени в его углу за печкой.

Вея рывком встала с кровати, скинув на пол тяжелое одеяло. Сколько не лежи, заснуть не сможет. Из всей этой ситуации она видела только один выход — самой найти Пряху. Ту, которая заварила эту кашу и оставила их разбираться, ту, кто знает все ответы. Плевать, если это действительно было ее успытание. Вея уже не справилась, и ставки были слишком высоки, чтобы и дальше барахтаться вслепую.

Вея до утра просидела, роясь то в старых, рассыпающийся фолиантах, то в общем колдовском «облаке». Она искала хоть что-то, что сможет помочь, хоть какую-то зацепку.

Ближе к утру она нашла. Старое, почти забытое заклинание, требующее чудовищных затрат сил, но и самое действенное. Четыре стихии, кровь, и что-то, принадлежащее тому, кого ищут, или олицетворяющее его.

Вея растеряно перечитала условия и слова заговора, устало откинулась на спинку стула. У нее совершенно точно не было ничего, что принадлежало бы Пряхе. Прошло слишком много лет, да и старуха предпочитала не оставлять после себя следов, сжигая или закапывая все ненужные вещи.

Взгляд Веи бездумно скользил по кухне, пока не уперся в открытую полку верхнего шкафа. Там, на видном месте, сидела сделанная ей пару лет назад кукла-мотанка.

Вея никак не могла оторвать от нее взгляд. Вещь, олицетворяющая того, кого ищут?

Это была странная, интуитивная догадка, но больше зацепок у нее не было. В конце концов, худшее, что может случиться – она выйдет в поиске на саму себя, так?

Вышла на террасу, ежась от холода, зачерпнула горсть земли в деревянную плошку и спустилась в мастерскую.

Может, для Деяна это действительно было «нормально» и “не срочно”. Но не для нее. Его раскалённая ладонь будто навсегда оставила отпечаток на её коже, жгучее напоминание о том, что его «спокойствие» куплено ценой, которую она заставила его заплатить. Дело не только в чувстве вины, но и в ее собственных, таких эгоистичных желаниях. Вея потеряла что-то важное. Часть себя, своей памяти и своей личности. И если есть шанс, что, вернув их, она прекратит появление аномалий и поможет Деяну, Вея им воспользуется.

Мастерская встретила её привычными запахами деревянных опилок, сушёных трав и металла, но сегодня этот знакомый аромат казался ей запахом предстоящей битвы. Вея выключила весь основной свет, погрузив комнату в густые, подвижные тени, которые плясали от единственного источника — толстой восковой свечи, чадившей чёрным дымком на стальном верстаке. Она стала центром, алтарём в этом импровизированном святилище.

Она расставила элементы с ритуальной точностью: прозрачный противень с чистой водой, деревянную плошку с влажной, тёмной землей, принесённой с её же участка. Рядом легла тонкая серебряная игла, холодно блеснувшая в свете пламени. Напротив себя, прислонив к старому, в пятнах, зеркалу, она поставила куклу-мотанку.

Глубокий вдох. Выдох. Воздух в мастерской застыл, стал густым и тяжёлым, как сироп.

«Огонь пылае, вода стынэ. Земля мовчыть, а витэр стогнэ. Стою я меж свитив: дэ та Пряха, що без слидив? »

Её голос, сначала шёпот, набирал силу, врезаясь в тишину. Она держала ладони над чадящим пламенем свечи. Жар обжигал кожу, но это была не боль, а ключ, отпирающий первую дверь. Огонь. Затем она провела мокрыми от земли пальцами по кромке противня с водой. Вода остыла мгновенно, покрываясь тонкой плёнкой инея. Земля и Вода. Она дунула на свечу, и пламя отклонилось, вытянувшись в её сторону, будто живое. Воздух.

«В зиркале — ночь, за зиркалом — явь. Игла сэрэбрыста, вэды мэнэ в жар.»

Четыре стихии были призваны, чтобы у той, кого она ищет, не осталось ни единой щели, чтобы спрятаться. Руки её горели, по ним, до самых плеч, поползла волна обжигающего онемения, будто по жилам текла не кровь, а расплавленный металл. Но Вея не сбилась. Её взгляд был прикован к зеркалу, в котором сейчас, по ту сторону дыма и тени, должно было начаться волшебство.

«В мэнэ твоя памьять, в мэнэ дух и тело..»

Пламя свечи взметнулось, затрещало, выбросив сноп искр. Тени на стенах забились в судорожном танце. Воздух загудел, наполнившись напряжением, готовым разрядиться молнией.

«Тело твое и душу, кровь и разум твои, Пряха, огнем, воздухом, водою и землею заклинаю!»

Каждое слово било по реальности, как молот по наковальне. Стекла в мастерской задребезжали. Вея чувствовала, как её собственная сила вытягивается из неё, как жила, опустошаясь с головокружительной скоростью. Это было похоже на то, как если бы она пыталась вычерпать океан чайной ложкой.

«Нэ ховайся, подывляйся. Моя кров прыйде, тэбэ с собою унэсэ!»

Она схватила серебряную иглу. Металл был обжигающе холодным. Без колебаний, с отчаянной решимостью, она вонзила её в ладонь. Боль, острая и ясная, на миг перекрыла мистическое напряжение. Но это была лишь цена. Тягучие алые капли, тёплые и живые, упали в ледяную воду противня.

Шш-ш-ш-ш!

Вода вскипела мгновенно, не от жара, а от силы, влитой в неё с кровью. Она забурлила, окрашиваясь в мутный, грязно-розовый цвет. Не дожидаясь ни секунды, Вея с рывком опрокинула противень на зеркало.

Будто не водой плеснула, а мазутом. Стекло зеркала заволокло густой черной пеленой. Она впитывалась в поверхность, а в отражении Вея начала видеть образы.

Сначала — птицы. Не стая, а целые реки пернатых. Кукушки, грачи, ласточки, зяблики. Они летели по небу, застилая его, а потом, с неестественной, пугающей решимостью, складывали крылья и камнем, один за другим, врезались в спокойную морскую гладь. Не ради добычи. Ради гибели. Или прохода? Они ввинчивались в воду, оставляя на её поверхности лишь расходящиеся круги, будто прорубая невидимый барьер между мирами.

Затем — змеи. Разноцветные ленты, шурша чешуёй, стелились по лесной подстилке. Одни, отбившись, оплетали ствол могучего дуба, скрываясь в его кроне, словно вливаясь в само древо. Другие, сплочённым клубком, исчезали в сплетениях корней, уходя глубоко в землю.

Изображение поплыло, зарябило. Тьма в зеркале рассеялась, открыв бескрайнее, необъятное море. И посреди него, уходящее вершиной в небеса и корнями в пучину, стоял Он.

Огромный настолько, что взгляд не мог охватить его целиком – отец всех деревьев, Мировое Древо. Опоясанный, как цепями у Пушника, красными слабо пульсирующими нитями.

В этот миг боль в пронзённой ладони достигла апогея, став белой, ослепляющей агонией. Вея вскрикнула, инстинктивно обхватив раненую руку здоровой и зажмурившись от невыносимого ощущения. Её собственная сила, вывернутая наизнанку, рвала её изнутри.

Когда она с трудом разлепила веки, зеркало было обычным. Оно показывало бледное, искажённое болью и ужасом лицо, её мастерскую и стекающие по стеклу грязные капли. Заклинание окончилось.

Но ответ был получен. Место, которое она увидела, было Ирием. Райским садом, небесным пристанищем для душ умерших и нерожденных. И он был болен. Те самые алые нити, опутавшие Мировое Древо… она узнала в них магию Пряхи. Это было похоже на систему жизнеобеспечения: искусственный источник, призванный поддержать жизнь в умирающем теле.

Вея стояла, тяжело дыша, глядя на своё окровавленное отражение. Пряха никогда и не пряталась от них. Она была там, в самом сердце, и пыталась удержать нити мироздания от распада. Что послужило причиной? Была ли тому виной Вея, или Деян, или кто-то третий? И не за этим ли Пряха оставила Вею одну: для помощи, когда это будет необходимо? Столько лет жить, набирать знаний и опыта, чтобы в нужный момент она смогла заменить ее?

Вея смотрела на куклу-мотанку, олицетворение Макоши, и на тонкую полупрозрачную нить, что шла от куклы к ней. Она не справилась. Сделала только хуже.

***

Деяну это категорически не понравилось. Ему не понравилось вообще все — от совершенного Веей ритуала до открывшегося ей знания.

Вея позвонила ему сразу после того, как немного пришла в себя. Хранить в себе такой секрет было выше ее сил, хотелось сразу, немедленно, в ту же секунду рассказать ему и поделиться. Мало что поняв по сбивчивому речитативу по телефону, Деян переступил порог ее дома через полчаса, когда солнце полностью показалось из-за горизонта, и застал изможденную, обессиленную и окровавленную Вею в темной мастерской.

Он замер на ступеньках, оглядывая ее с ног до головы, пока наконец тихо не произнес:

— Что ты натворила?

Вея нахмурилась. Она не ожидала такой реакции. Таким она его голос раньше не слышала — будто скрежет метала о камень. Тихий, сдержанный, но до звона наполненный яростью.

— Я нашла Пряху, — повторила она то, что пыталась донести по телефону, — Она в Ирии.

— И ради этого ты чуть не сожгла остатки своей души? — уточнил он, — Ты себя видела вообще?

Вея медленно, почти со скрипом повернула голову к зеркалу. Сейчас она выглядела еще хуже, чем сразу после ритуала — лицо осунулось, будто она разом скинула килограмм пять, под глазами залегли темные тени, на щеках кровавые разводы от пальцев.

— Какие остатки? Там нечего сжигать, — упрямо проговорила она своему отражению и повернулась к Деяну, — Теперь мы можем придумать способ, как найти ее, как все исправить!

— Вея… — начал мужчина, но она его перебила.

— Ты что, не понимаешь? Все эти твари и аномалии! Мы можем это прекратить, вернуть мои воспоминания и твои чувства!

— Зачем? — спросил Деян, не глядя на нее.

Вея не нашлась, что ответить. Это был глупый, совершенно бессмысленный вопрос. Зачем встает солнце? Зачем течет вода? Зачем звери едят других зверей?

— Чтобы все исправить, — наконец выдавила она. — Чтобы больше никто не страдал. Чтобы ты снова мог чувствовать, а я — помнить. Чтобы аномалии прекратились, чтобы твари исчезли, чтобы город перестал сходить с ума. Это же очевидно.

— Очевидно, — горько повторил он. — Ты чуть не убила себя ради «очевидно».

— Я не чуть не убила себя. Я знала, что делаю.

— Знала? — он наконец поднял на нее глаза, и Вея внутренне сжалась. В них не было холода — было что-то гораздо хуже. Страх. Самый настоящий, неприкрытый, животный страх. — Ты выжгла себя почти дотла, Верея, я чувствую это отсюда.

Он спустился по ступенькам в мастерскую, подошел к ней и схватил за руку, вздергивая.

— Посмотри на это, — он кивнул на ее ладонь. — Ты проткнула себя серебряной иглой, залила кровью половину мастерской и провела ритуал, который не использовался уже лет двести, потому что большинство колдунов после него не выживали. И ради чего? Ради адреса?

— Ради того, чтобы найти ее, — упрямо повторила Вея. — Ты не понимаешь. Я должна была это сделать.

— Почему? — он все еще держал ее руку, и Вея чувствовала, как от его пальцев идет успокаивающий холод. — Почему ты должна? Кто тебе это сказал? Кто решил, что ты обязана в одиночку решить проблему, которую создала не ты одна?

— Но я…

— Ты, — перебил он, — считаешь себя виноватой во всем, что происходит в этом городе. В аномалиях, в тварях, в моих чувствах или их отсутствии, в том, что Пряха исчезла, в том, что мир трещит по швам. Я сказал тебе, что помогу, но ты как всегда проигнорировала. Ради чего это все было, Вея? Ради чего ты пыталась меня вспомнить, расспрашивала, допытывала, если мои слова опять ничего не значат для тебя?

Эта фраза ударила ее по лицу. Она выдернула руку, и Деян не стал ее удерживать. Вея смотрела вниз, на свои подрагивающие колени, сжимая зубы от гнева и обиды. «Опять».

Деян отошел, оперся о край верстака.

— Но ведь ты такой же, - упрямо проговорила Вея, - Вечно пытаешься все решить сам: уйти, разобраться с аномалией, ничего мне не сказать. Держишь в неведении, прикрываясь своей «принесенной жертвой». Из тебя клещами приходиться вытягивать информацию. А что я должна делать? Просто наблюдать, снедаемая чувством вины?

Он провел рукой по лицу. Внезапно его ярость испарилась, оставив после себя горькую затаенную усталость.

— Каждый раз, — проговорил он глухо, глядя куда-то мимо неё, — Сегодня… мне показалось, что что-то изменилось. Что мы повзрослели, помудрели, и теперь сможем это решить. Вместе. Но, видимо, это действительно невозможно.

— Какой ты взрослый и мудрый, — язвительно проговорила Вея, вскидывая голову и заглядывая ему в глаза, - Все понимаешь, анализируешь, учишься на ошибках. А я не понимаю, Деян! Не понимаю ничего совершенно, тыкаюсь носом в темноту, как слепой котенок! Для меня нет никакого «опять», есть только то, что происходит сейчас. А сейчас происходит какая-то хрень.

Она замолчала, чтобы отдышаться. Деян смотрел в стену, ничего не отвечая и никак не реагируя на ее отповедь. Сейчас он напоминал Вее самого себя до событий на алтаре — равнодушный, холодный, безразличный. Это злило и распаляло ее еще больше.

— Пока что мы единственные, кто может это остановить, — уже спокойнее сказала Вея, — Пряха может только поддерживать текущий хаос, не давая ему скатиться в окончательную яму, и у меня… у нас!.. нет времени раздумывать и взвешивать. Или ты боишься, что я узнаю, что произошло тогда? Не хочешь, чтобы я вспоминала?

— В мире всегда был хаос, — также безэмоционально ответил Деян, — Люди сами этому способствуют и сами когда-нибудь добьются своего. Что касается твоего вопроса… Я действительно предпочел бы, чтобы ты не вспоминала, но не потому, что боюсь или стыжусь. А потому что, если ты приняла это решение, значит, не могла вынести того, что было. Уверена, что сможешь сейчас?

Он повернулся и вышел из мастерской, оставив её одну среди разгромленного ритуала, с гудящей болью в груди и с новым, ещё более тяжёлым камнем на душе. Прогоревшая и почерневшая свеча испускала легкий полупрозрачный дымок, откуда-то из-за стен слышались сигналы машин и звуки просыпающегося города. Вея баюкала больную руку и чувствовала, как злость и боль вырываются из нее горячими, крупными слезами.

Это была ее ответственность. Последствие принятого ей решения. Она все сделала правильно, не могла иначе, не могла просто «смотреть, как дальше пойдет», ведь так? Но почему тогда на душе так погано?

Из темноты донёсся скрип. Негромкий, осторожный. Дверь в мастерскую приоткрылась, впуская узкую полоску света из прихожей. В проёме стоял Феня. Он не ворчал и не брюзжал: молча смотрел на неё, его глаза-угольки светились в полумраке приглушённым печальным огоньком.

— Ушёл, — коротко проскрипел домовой. — Хлопнул дверью так, что щепки полетели. И настоечку даже мою не взял.

В его голосе не было упрёка, но Вея отчетливо его услышала, и от этого стало еще горше.

— Я… — начала Вея, но голос снова подвёл её.

— Знаю, знаю, — Феня махнул мохнатой лапой и, шаркая, пробился сквозь темноту к столу. Он потрогал почерневшую свечу, фыркнул на залитое зеркало. — Всё знаю. Умная ты у нас. Сильная. Всё сама можешь. — Он поднял на неё взгляд. — А счастья нет. И не будет, пока будешь таскать всё на своём горбу.

Он повернулся и поплёлся к двери, бросив на прощание:

— Лекарство для руки в левом ящике, где свёрла лежат. А для души… для души у меня ничего нет. Сама знаешь, где искать.

Дверь закрылась. Вея осталась одна. Слова Фени висели в воздухе, находя болезненный отклик. «Умная. Сильная. Всё сама могу». И что? К чему это привело? К одиночеству в тёмной мастерской, к дрожащим рукам и к человеку, который снова ушёл, хлопнув дверью.

Она медленно поднялась, нашла в ящике заветную склянку с зелёной мазью и стала втирать её в онемевшее запястье. Прохладная трава притупила боль, но не смогла достать до той, что сидела глубже.

Она посмотрела на своё отражение в залитом зеркале — искажённое, размытое, уродливое. Отражение того, кем она становилась: упрямой, одинокой, готовой сжечь себя ради цели, не замечая, как обжигает тех, кто рядом.

«Сама знаешь, где искать».

Она не знала.

Глава 9

Вея свалилась в кровать через пару часов. И, видят боги, лучше бы она этого не делала.

Вея стоит у себя в мастерской. Все точно так же, как после ритуала – на столе догоревшая свеча, пустой противень с водой и плошка земли. Только зеркало треснуло. Не рассыпалось, но покрылось паутиной глубоких, кровоточащих трещин. Они сочились черной густой жижей, капли падали на деревянный стол, разъедая его, стекали через появившиеся дыры на пол, и дальше вниз, сквозь щели под пол.

Она подходит к верстаку. На нем рука. Ее собственная, правая, та, которую она проткнула на ритуале. Только кисть не ее – сильные, большие пальцы Деяна держат казавшуюся совсем крохотной и незаметной иглу. Сквозь нее проходят красные волокна из ее запястья, шевелятся, как щупальца, и что-то ткут в воздухе. И там, где стежки ложатся рваным строем, потихоньку проскальзывает остальное тело. Шов за швом, она вышивает саму себя, заново, рукой Деяна. Но нити рвутся, путаются. Она пытается взять, распутать, но ее собственные пальцы не слушаются.

Она пытается закричать его имя, позвать. Горло горит, но вместо заветного слова она слышит свой голос, произносящий совсем другое: «Я сама! Не лезь, я справлюсь!». В нем столько гордости и непримиримости, что Вея отшатывается от верстака, делает шаг назад, в черный угол мастерской.

Там, из угла, она слышит хрип. Оборачивается и видит себя, с распахнутыми от ужаса глазами и разинутым, искривленным ртом. Ее голова каменная, и порода потихоньку завладевает всем остальным телом, перетекает на плечи, простирнутые в поиске помощи руки, грудь. Вея пытает подойти ближе, ударить по камню, расколоть, но не может сделать и шага – ее ноги приросли к полу, корнями впились в доски, тянулись куда-то под него, в подвал.

Она смотрит вниз, сквозь щели в полу, и видит Деяна. Он стоит по колено в чёрной, вязкой жидкости, той самой, что сочится из зеркала. Он смотрит на неё снизу вверх, и его лицо — это её отражение в том самом залитом зеркале: измученное, с тёмными кругами под глазами. Он молча протягивает к ней руку, но вместо пальцев у него — пучок таких же алых, пульсирующих нитей.

И тут всё вокруг начинает рассыпаться в серую, беззвучную пыль. Стены, потолок, верстак. Рассыпается он внизу. Рассыпается она, стоящая в углу. Рассыпаются её собственные ноги-корни. Последнее, что она видит, — это его глаза, полные немого укора, прежде чем они тоже превращаются в прах.

Вея просыпается рывком, мокрая, дрожащая. Рядом на кровати надрывается мобильник.

— Макова, быстро в центр! — орет он голосом Стрельцова, — Это категория «Тлен»!

***

Старенькая «бэха» ревела, будто вторя чувствам своего хозяина. Она неслась по трассе, как преследуемый хищником зверь, рывками, выжимая из себя последние силы.

Деян остановил машину на обочине пустынной трассы где-то за городом. Заглушил двигатель, и после его рева тишина навалилась густая и давящая. Он вглядывался в редкую зеленую полосу вдоль дороги, и яростно, до побелевших костяшек сжимал руль. В груди горело, хотелось орать, распугивая ранних птиц, и биться головой о приборную панель.

Сейчас он злился, наверно, даже больше, чем тогда, когда понял, что она его не узнает, там, на рынке. Хорошо, что машина заговорена им самим – иначе от нее бы осталась сплющенная груда металла. Деян кинул взгляд на пассажирское сиденье, и сжал зубы до боли в челюсти – словно насмехаясь над ним, там лежал Велесов клинок.

Он же поверил. Действительно поверил, что они смогут начать все сначала, что они изменились. Но это был самообман – ни она, ни он так ничего и не поняли. И если у Веи было хоть призрачное, шаткое оправдание – она не помнила прошлых ошибок, – то от самого себя его воротило.

Хотя, чего таить, на нее он тоже был зол до чертиков. Опять не доверилась, не посоветовалась, решила все сама, почти покалечилась. Пойди что не так, не сработай кукла в качестве привязки, попадись трупик какого насекомого в земле – все могло закончиться гораздо хуже. Плевал он на эту Пряху, плевал на Ирий, плевал на ее амнезию, тварей и разрушающийся город.

Но, вторя эти мыслям, росло и его отвращение к самому себе. «С чего бы ей доверять тебе? Она не доверилась тогда, когда знала тебя всю жизнь, а что ты хочешь сейчас? Ты ничего для нее не сделал. Ты для нее незнакомец, неизвестное в уравнении. Жалкий щенок, которого она пожалела. Оставил там, одну, зная ее характер. На что рассчитывал?»

Эти мысли крутились и крутились в голове, по кругу, не смолкая, становясь только громче. С какого-то момента она стали орать так, что Деян не слышал собственного дыхания.

И его тело напомнило о себе.

Сердце — или то, что было на его месте — заколотилось как отбойный молоток, вдалбливаясь в ребра, ломая их. Воздух в салоне стал густым, как сироп. Он сделал вдох, но грудь не расправилась, осталась сжатой тугой, невидимой удавкой. В висках стучало, перебивая даже насмехающийся мысленный голос. Он слышал, как по его венам течет кровь, сначала буйным яростным потоком, а потом все замедляясь, будто кран перекрывали. Треск камня.

Недостаточно.

Мысль пронеслась обрывком. Он снова попытался вдохнуть глубже, но лёгкие будто онемели и не слушались. Тело дрожало мелкой, противной дрожью, которую нельзя было контролировать. Ладони вспотели и похолодели, соскальзывая с руля.

«Задыхаюсь».

Это было иррационально, но оттого не менее реально. Он с силой упёрся руками в руль, пытаясь хоть как-то обрести опору, заземлиться. Но мир плыл. Облака за лобовым стеклом расплывались в мутные пятна, все вращалось. Его замутило, а вдохнуть так и не получалось.

Он сжал кулаки и с силой ударил ими по рулю. Один раз, другой. Глухой, бессильный стук, надрывающийся гудок машины. Это не принесло облегчения, только боль в суставах, которая на секунду отвлекла от нарастающего ужаса. Он чувствовал себя ребёнком, зверем в капкане — ослеплённым паникой, неспособным её выразить, неспособным её контролировать.

Деян опустил голову на руль, пытаясь поймать хоть глоток воздуха. Дыхание сбивалось, стало частым и поверхностным, голова кружилась. В горле стоял ком, а в ушах — нарастающий звон. Это было... что это было? Не плач. Нечто более примитивное и пугающее. Удушающее отчаяние, смешанное с полным бессилием.

Страх. Деян не мог вспомнить, когда так сильно чего-то боялся. Пару часов назад в мастерской – да, но тогда он знал, что все уже закончилось и Вее ничего не угрожает. Это был инстинктивный, рефлекторный страх. А сейчас ему казалось, что он умирает.

Он вспомнил ее. Бледную, изможденную, с повисшей вдоль тела рукой. Потускневшие зеленые глаза, посеревшая кожа. Она сейчас там. Одна. И ей, возможно, так же хреново.

Деян оставил попытки вдохнуть. Он сидел, прижавшись мокрым лбом к рулю, и вслушивался в окружающие звуки, концентрировался на физических ощущениях, запахах, металлическому привкусу во рту. Медленно, начиная с головы, старался почувствовать каждую часть своего тела.

Постепенно дрожь отпускала. Он смог сделать первый глубокий вдох, аккуратно, не торопясь, не жадничая. Почувствовал, как затекли и онемели сжатые пальцы. Холодная капля пота, сбежавшая по затылку за воротник. И резкий, наэлектризованный запах. Он устало повернул голову – на пассажирском сиденье, в рваном выжженном кругу обивки, потрескивал нож.

«Теперь так будет постоянно?» — рассеянно думал Деян, разглядывая крохотные искры от лежащего клинка, –- «Вот, что значит чувствовать?»

Тишину в салоне «бэхи» разрезал визгливый, многотональный звонок: спецсигнал, вшитый в его телефон для экстренных вызовов от «К.».

Деян медленно поднял голову. Дрожь в руках почти утихла, но в глазах стояла свинцовая усталость. Он потянулся к телефону, движение было тяжелым, будто он двигался под водой.

— Что, — его голос прозвучал хрипло и глухо, без приветствий.

— Черненко, чтоб тебя бесы пожрали! — в трубке орал не свойственный Стрельцову голос. Отчаяние, паника, и малая толика облегчения. — Пулей в центр, это «Тлен»! Я… Чёрт, я не знаю, что это! Просто… смотри.

На телефон Деяна пришло сообщение — короткое видео, снятое, судя по ракурсу, с камеры наблюдения. На нём была улица в центре города. Люди, машины. И посреди этого — медленно расползающееся пятно. Не тень, не свет. Отсутствие. Всё, что попадало в его границы, не разрушалось и не горело. Оно просто… превращалось в серую, беззвучную пыль. Асфальт, машина, женщина с коляской — всё растворялось, не оставляя следов. Без взрыва и крика: тихий, методичный апокалипсис.

— Радиус расширяется, — голос Стрельцова снова прорвался в трубку, сдавленный. — Ничего не работает. Ни техника, ни… ваши методы. Это конец, Деян. Если вы не…

Связь прервалась.

Деян сидел, глядя на потухший экран. Внутри не было ни ярости, ни страха. Только та же самая, знакомая теперь пустота, но на сей раз — спокойная и решительная. Он посмотрел на нож на пассажирском сиденье. Искры по-прежнему потрескивали вокруг него, будто он чувствовал то же, что и его хозяин.

Он ожидал чего-то подобного. Когда-нибудь дамбу должно было прорвать. Единственный вопрос – смогут ли они с этим справиться, или это конец?

Деян завел машину с полным ощущением надвигающегося пиздеца.

***

Он втиснул машину в переулок за два квартала от эпицентра. Дальше проехать было нельзя — улицу перекрыл хаос.

Он вышел из машины, и первое, что его ударило, — звук. Его не было. Царившая вокруг паника, снующие люди, машины МЧС и пожарных, крики, сирена – все эти кадры как из немого черно-белого кино. Люди разевали рты, но их голос, преодолев минимальное расстояние, упирался в глухую серую стену безмолвия. Все вокруг в принципе было блеклым и серым, будто пропущенным через фильтр. Как если бы сам мир и пространство вдруг разом лишились голоса и жизни.

И запах. Стрельцов, бегающий между командами и старающийся если не голосом, то хоть жестами отдать бесполезные распоряжения, очень точно назвал категорию этой аномалии – «Тлен». Именно им и пахло. Пеплом, смертью, полной безнадегой. Когда ты из чистого упрямства стараешься что-то сделать, хотя прекрасно понимаешь, что все напрасно.

Он двинулся вперёд, к кордону, где метались фигуры в форме. Полиция, МЧС. Они не тушили пожар и не разбирали завал, а просто стояли и смотрели в одну точку с застывшими масками ужаса на лицах. Кто-то молодой, зелёный, упёрся взглядом в асфальт и рвал.

Деян проследовал за их взглядом.

На площади, где ещё вчера кипела жизнь, теперь зияло пятно, чуть более серое и плотное, чем все окружающее пространство. Цвет абсолютного безразличия. Оно не искривляло воздух, не мерцало, просто было — плоское, безглубинное окно в Ничто.

И это Ничто медленно, неумолимо поедало мир.

Он увидел, как край пятна накрыл припаркованный внедорожник. Машина рассыпалась. Сначала исчез бампер, затем капот, затем стёкла, оставив после себя пустой каркас сидений, который через мгновение тоже обратился в мелкую, невесомую пыль и исчез. Весь процесс занял несколько секунд.

Потом он увидел людей, тех, кто не успел убежать. Женщину, застывшую в полушаге, её протянутая рука коснулась серой пелены. Руки не стало. Плеча. Части туловища. Не было крови, не было крика. Лишь на её лице застыла гримаса непонимающего ужаса, прежде чем и оно растворилось в серой мгле. Она исчезла, не оставив после себя ничего, будто ее никогда и не существовало.

От этого зрелища по спине Деяна пробежал ледяной холод.

Вея стояла метров за пятьдесят, у самого края кордона, спиной к нему. Её фигура, обычно такая собранная, была сгорблена, будто под невидимым грузом. Она смотрела на расползающуюся пустоту, и даже со спины он видел дрожь в её плечах. Почувствовав взгляд, она обернулась, и глаза ее были точно такими же, как и все вокруг — серыми, пустыми и безжизненными. На секунду сердце пропустило удар, замерев от ужасающей догадки. Но нет — это та же Вея. Уставшая, изможденная, но живая.

Стрельцов, увидев Деяна, бросился к нему. Его лицо было землистым, глаза выцвели от бессилия. Он пытался что-то сказать, кричал, его рот искривлялся и распахивался, но оттуда не доносилось ни звука. Деян видел весь ужас мужчины – тот тряс его за рубашку, впивался пальцами в ткань.

Деян отстранил его, взгляд был прикован к Вее. Она уже стояла в боевой стойке, её ладони были обращены к пустоте. От неё исходила знакомая вибрация — густая, жаркая, как воздух над раскалённым асфальтом. Она пыталась прожечь дыру в самой ткани аномалии, прижечь её, как рану.

Но рана была не из плоти. Её огонь, обычно яростный и всепоглощающий, гас, едва коснувшись серой пелены. Не встречая сопротивления, не отражаясь — просто переставая существовать. Он видел, как от усилия на её висках выступил пот, как дрожали руки. Она вкладывала всю свою мощь, а на выходе был ноль. Пустота пожирала сам принцип горения.

Деян шагнул вперёд. Холод, исходивший от аномалии, вымораживал саму волю. Он сосредоточился, пытаясь сделать то, что у него получалось всегда — утрамбовать пространство, сжать его в непроницаемый барьер. Представлял себе невидимую, невероятной плотности стену, встающую на пути «Тлена».

Он почувствовал, как реальность сгущается перед ним, послушная его воле. И в тот же миг ощутил, как эта самая реальность проваливается в никуда. Его барьер, не успев сформироваться, был аккуратно вырезан из бытия. Резкая, пустая боль отшатнула его, из носа брызнула кровь.

Они обменялись взглядом. В её глазах он прочёл то же самое: «бесполезно». Они бились не с врагом, а с концепцией Небытия.

Но они не могли остановиться.

Она пробовала другие подходы — не жечь, а стабилизировать, создать точку опоры в самом хаосе. Её сила утекала в бездонный колодец. Он пытался не блокировать, а оттолкнуть, применить чистую силу воли, как рычаг. «Тлен» был невесом и не имел точки приложения. Их методы были созданы для мира, где есть материя, энергия, связь. Здесь же не было ничего.

Это была пытка. Медленная, унизительная. Они, два самых могущественных существа в городе, были бессильны перед лицом собственного, материализовавшегося распада. Они стояли и смотрели, как мир рассыпается из-за их внутренней пустоты, и не могли сделать ничего.

С каждой неудачной попыткой Вея бледнела, её дыхание сбивалось. Деян чувствовал, как его собственная воля, его сущность, истощается, бесследно утекая в эту бездонную прорву.

Они не боролись с аномалией: они кормили её собой. И от этого она лишь росла.

Они отступили, когда серая пелена вплотную подобралась к оцеплению, и несколько солдат, не успевших отскочить, растворились, не издать ни звука. Бессилие висело в воздухе гуще смога. Деян видел, как спина Веи напряглась до дрожи. Она обернулась, и её взгляд, полный ярости и отчаяния, впился в него.

Её губы шевельнулись. Он прочёл по ним, как по книге: «Доволен?»

Его собственная ярость, приглушённая шоком, вспыхнула с новой силой. Это он виноват? Он лишь пытался остановить её саморазрушительный ритуал! Его пальцы сжались в кулаки. Он шагнул к ней, его взгляд ответил ей с той же свирепостью: «Ты снова всё сделала сама!»

Они стояли в метре друг от друга, два острова ярости в океане безмолвного ужаса. Вся их боль, все обиды последних дней — его паническая атака в машине, её одинокий кошмар, это жуткое чувство вины — всё это вырвалось наружу в немой перепалке. Она ткнула пальцем в его грудь, её лицо исказил беззвучный крик. Он схватил её за запястье, не больно, но жёстко, пытаясь не то остановить, не то встряхнуть.

И в этот миг что-то щёлкнуло. Резонанс их столкнувшихся, яростных энергий ударил в сердцевину «Тлена».

Серая пелена вздыбилась, разорвалась. В её центре, там, где секунду назад была лишь пустота, возникла трещина цвета старой, запёкшейся крови, окаймлённая ядовито-зелёным сиянием. Из неё повалил смрад гнили, и послышался далёкий, леденящий душу вой — первый звук, который сумел пробиться сквозь тишину «Тлена».

Вея застыла, уставившись в разлом. Он видел, как по её лицу пробежала целая буря эмоций — шок, страх, а потом... странное, фатальное понимание. Её взгляд метнулся к нему, отчаянный и… прощальный?

Она резко дёрнула запястье, вырвалась из его хватки, и шагнула вперёд. Один чёткий, необратимый шаг в кровавую глотку разлома.

У Деяна остановилось сердце. Мыслей не было, лишь слепой, животный ужас и рефлекс, вбитый в плоть веками. Его тело рванулось вперёд само, прежде чем сознание успело осмыслить её самоубийственный поступок. Рука протянулась, чтобы схватить её, удержать, но успела лишь зацепить край куртки.

Их взгляды встретились на пороге небытия. Её глаза были пусты и полны решимости, его — дики от непонимания и ярости.

И мир провалился у них под ногами.

***

Запах влажного речного ила, прохлада, стелющаяся от воды, и огромная, усыпанная звёздами чаша неба. Они сбежали скучных посиделок у Пряхи, прихватив кувшин пива, и нашли себе уголок поуютнее — старую, полуразвалившуюся рыбацкую пристань.

Пиво было тёплым и горьким, но они пили его большими глотками, смеясь над чем-то незначительным. Деян откинул голову назад, глядя на Млечный Путь.

— Скучно, — провозгласил он, выдыхая облако пара в ночной воздух.

— Тебе всегда скучно, — Вея толкнула его плечом, но в её глазах плескалось такое же озорное беспокойство. — Сила у нас невероятная, а толку? Только Пряхе подметать да травы сушить.

— А чего ты хочешь? — он повернулся к ней, и в его взгляде вспыхнула знакомая искра вызова.

— Хочу… чтоб искры были, — она выдержала его взгляд, и на её губах играла улыбка. — Чтобы танцевали.

Он понял её без слов. Это было их общей чертой — умение понимать намёки, полунамётки желаний, которые ещё даже не оформились в мысли.

— Дерзаешь? — её голос прозвучал как шепот, но в нём был стальной стержень.

В ответ он лишь широко, по-волчьи ухмыльнулся. В этой ухмылке была вся его суть — безрассудная отвага и безграничная вера в неё, в себя, в то, что они вместе могут всё.

Вея подняла руки, ладонями к небу. Сначала ничего не произошло. Потом от кончиков её пальцев отделились первые, робкие искорки. Они не погасли, упав в воду, а замерли в воздухе, пульсируя тёплым золотистым светом. Их стало больше. Десятки, сотни. Они клубились вокруг её рук, как рои послушных светлячков.

Деян не произнёс ни единого заговора. Он не стал петь. Он просто… вдохнул. Его грудь расширилась, и ночной ветерок, игравший до этого с камышами, замер, а потом ринулся к нему, послушный и плотный. Он не делал резких движений, лишь плавно повёл раскрытой ладонью.

И ветер подхватил рои искр.

Он закрутил их в гигантскую, сияющую спираль над самой тёмной гладью реки. Затем спираль распалась на тысячи отдельных огоньков, и они, повинуясь едва заметному движению его пальцев, выстроились в сложнейшее кружево — словно гигантский паук сплёл из света ажурную паутину между небом и водой.

Вея заливисто рассмеялась, и от её смеха искры вспыхнули ярче, замигали, как новогодние гирлянды. Она сделала новый жест — и светящееся кружево собралось в огромный шар, который медленно покатился над водой.

— Лови! — крикнула она.

Деян щёлкнул пальцами. Ветер подхватил шар, подбросил его высоко в небо, где он лопнул, осыпав их с головы до ног золотым дождём из безвредных, тёплых искр.

Они стояли, запрокинув головы, смеясь, покрытые этим сиянием. Их колдовство не боролось и не спорило: оно играло. Они были двумя половинками одного целого, творящего чистое, беспричинное чудо. В этом единстве не было ни гордыни, ни страха, ни боли: только абсолютное, пьянящее счастье и головокружительная свобода. Они были божествами, на мгновение сошедшими с небес, чтобы пошалить.

— Видишь? — прошептала она, всё ещё смеясь, глядя на него сияющими глазами. - Мы можем.

— Всё можем, — серьёзно ответил он, ловя её взгляд. И в эту секунду это была не похвальба, а простая, безоговорочная правда.

***

— А Елисей-то Марфу засватал, — будто вскользь упомянул Деян, — Наступной весной свадьба.

— Молодец парень, — не отвлекаясь от своего занятия, ответила Вея, — Сколько можно пороги обивать – пора и в горницу зайти.

Они тренировались недалеко от избы Пряхи, на лугу у опушки. Самое начало зимы, — встреченная с почестями, Морена уже вовсю властвовала на земле. С неба падали редкие, но крупные снежинки, прямо на подернутую инеем землю. Вея бубнила заговор, стремясь управлять снежным потоком. Деян с легкой ленцой наблюдал за ее потугами, чем сильно раздражал девушку.

— Пора, — эхом отозвался он, запрокидывая голову и обращаясь к хмурому небу, — А они ведь без году седмицу знакомы, — будто намекая, сказал он.

— К чему ты? — сбилась Вея, зло глянув на него.

— К тому, что я уж десять лет пороги обиваю, — ухмыльнулся он, подходя ближе. — И в горницу-то меня пускают, — его голос стал тише, с бархатной усмешкой, — а до красного угла всё как-то не дойдёт.

Он провёл рукой по её разгорячённой от такого намека щеке, смахивая иней.

— Боишься, что рубаху мою в сундук придётся положить? Или печь общую делить? — его дыхание коснулось её уха. — Я и так твой, Вея. И ты моя. Чего ещё ждать-то?

Она отшатнулась, в глазах вспыхнула знакомая упрямая тревога.

— В сундук положить — это навсегда, Деян, — выдохнула она, глядя куда-то за его плечо. — А у нас... у нас всё горит. И в печи, и между нами. Как поделишь это «навсегда», когда мы сами как порох? Лучше уж... чтоб порог оставался. Чтобы ты приходил, когда захочешь, а не потому что должен.

Это был не отказ, но голос дрожал. Это была дрожь перед тем, чтобы скрепить судьбой тот самый огонь, что уже не раз опалял их обоих. И он понимал это, терпел, но всякому когда-то наступает предел.

— А у тебя выбор есть, ведьма? — беря ее лицо в ладони, сурово спросил он, — Горит-не горит, а только никого иного я на тот порог не пущу.

–-Ты же князь, Деян, — отстраняясь, вздохнула Вея, –- А я из сельских. Что мне в палатах твоих делать, кур гонять?

— Ты сама то слышишь, что мелишь? Иль отговорки закончились? — начал закипать он, — К лешему палаты, одно слово твое – откажусь от них. Дворец оставлю, княжество, Пряху – всей оставлю, только скажи.

— Не шути так, — со смехом щелкнула она его по носу и, сглаживая ситуацию, звонко чмокнула в щеку, — Всему свое время, Деян. Коль придет пора – и до угла красного допущу. А покамест давай, напомни, как там дальше? «Стрибогов внучок, родный витэрок….»

— «бурю кружи, нам допоможи», — сквозь зубы закончил Деян. Хоровод снежинок закружил его раздражение и понес по лугу.

***

Они стоят на вершине холма – молодые, разгоряченные, и злые.

Оползень. Надвигается на селение. Люди внизу мечутся, как муравьи – кто-то слепо бежит, кто-то ищет родных, кто-то силиться собрать дорогие сердцу пожитки, пока их не похоронило под завалами. Они могут это остановить, у них есть все для этого – знания, сила, мастерство. Но нет согласия.

— Отвести можем! — кричит она ему в лицо, — Подсечь подошву, бокам тягу придать! Поток мимо села уйдёт, словно река мимо камня!

— Часу у нас в обрез! — в его словах — сталь и нетерпение. –- Не на пиру тонкости раздавать! Сожму пясть — и воздвигну стену. Ни камушка нашей земли не коснётся!

— А иным сёлам что? Ударится твоя стена — лавина вбок рванет, соседей сметёт! Неужто не видишь?

— Чужие пусть о своих головах радеют! Наш долг — своих укрыть. Не мешай!

— Вязь мою не рви! Дай ход — справлюсь!

— Отойди! Своей силой задавлю!

Их силы, не найдя согласия, встретились не в гармонии, а в яростном столкновении.

Его сила, грубая и несокрушимая, ударила в землю, создавая барьер. Её мощь, гибкая и точная, рванулась навстречу, стремясь обвить каменную грязь невидимыми нитями и отвести в сторону.

Две стихии, не желавшие уступать, столкнулись прямо над головами тех, кого они пытались спасти.

Воздух застонал, и в этот миг всё замерло.

Оползень остановился в паре десятков саженей от первых хат, будто упёрся в невидимую стену. Взрыв так и не прогремел. Над селением повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь детским плачем и тяжёлым дыханием двух колдунов на холме.

Из воздуха между ними, словно из ниоткуда, вышла Пряха. Не старая и не молодая. Её лицо было лишено выражения, а глаза смотрели на них так, будто видели не их, а все их будущие слёзы и ошибки.

— Наигрались? — её голос был тихим, но он резал слух острее любого крика. Она обвела рукой застывшее месиво земли и камня. — Бачете? Селение цело. А могли бы обратить в пепел. Из-за чего? Из-за того, кто из вас прав?

Она поочередно обвела их взглядами.

– Пока вы не научитесь согласию, вы — чума на эту землю. Не благо.

Они молчали, зло и раздосадовано буравя взглядом землю. Пряха оглядела их в последний раз, потом развернулась, чтобы уйти.

– Пойдите помогите разгрести, пока они вас на вилы не подняли, — напоследок бросила она.

Глава 10

Их выбросило куда-то в чащу. Пространство будто выплюнуло Деяна и Вею, глухо стукнув ими о землю. Благо почва мягкая да трава густая – не то, что об асфальт шарахнуться, потерпеть можно. Они лежали на спине, а вверху, далеко-далеко над их головами, небо. Сейчас в городе такого не увидишь, - это небо было бескрайним живым существом. Оно бесстрастно наблюдало за тем, что происходит внизу, не вмешиваясь, просто сопровождая души незримым спутником.

А еще был запах. Незнакомый, чарующий, щекочущий нос. И Деян, и Вея были хорошими травниками, но в тот момент каждый из них понимал, что понятия не имеет, какие растения да цветы могут так пахнуть.

Деян скосил глаза на Вею, обшарил ее сканирующим взглядом с ног до головы. Дышит. Глубоко, запыханно, невидящим взглядом сверлит небо. Он отвернулся, полежал еще немного, привыкая к новому незнакомому воздуху, такому густому и сладкому, что кружилась голова, а потом аккуратно, не спеша, встал. Протянул ей руку.

Она пару секунд медлила, но потом приняла помощь, и, пошатываясь, поднялась на ноги. Руку Деян тут же убрал, и даже отступил на полшага. Смотреть на нее было сложно.

— Мы… Умерли? — хрипло спросила она.

Мужчина передернул плечами. Они в Ирии, и живым здесь делать нечего, так что вполне возможно. К смерти он, как и любой колдун, относился спокойно. Особенно учитывая, сколько лет он топтал землю, можно сказать, в аванс. Когда-нибудь это должно было случиться, и, если сейчас, то пусть.

Вот только обстоятельства предполагаемой смерти его категорически не устраивали.

Он оглянулся, рассматривая место, куда они попали. Каких-то конкретных ожиданий у него не было, но возникшая картина все равно как будто им не соответствовала.

Лес. Самый обычный, какой был в их юношестве – яркий, густой, живой. Казалось, даже чересчур живой. В нем обитали не только животные – даже деревья и трава вздыхали, перешептывались и покачивались, обсуждая незваных гостей.

— Деян? — тихо позвала Вея.

Он молча обернулся на нее, стараясь не смотреть в глаза.

— Ты злишься на меня? –– в ответ он лишь усмехнулся, она поджала губы. — Но зачем тогда шагнул следом?

Вопрос прозвучал до того странно и неуместно, что мужчина даже растерялся. Все равно что если бы она спросила его, зачем он живет. Какой тут может быть ответ, как еще он мог поступить? Это было само собой разумеющимся.

— А что, ты предпочла бы, чтобы я остался там разбираться со всем один? Созерцал, как твой благородный порыв поглотила пустота? Нет уж. Если уж ты решила сжечь наши души в одном костре, я хотя бы последнее слово скажу. — саркастично ответил он.

Вея зажмурилась, покачала головой. Он прекрасно понял, о чем она, но слишком злился, чтобы ответить прямо.

— Так говори, — раздраженно выдохнула она, — А то насупился, как барсук, только глазами сверкаешь.

Деян глубоко вздохнул, посмотрел на нее устало.

— Если я сейчас начну говорить, мы разругаемся окончательно. Раз уж мы все равно здесь, — продолжил он, — то пошли искать.

Он отвернулся от нее, и уперся взглядом в желтые вертикальные зрачки. От неожиданности отшатнулся, вскинул руку, прикрывая Вею, но, разглядев, успокоился. Женщина наблюдала за ними, умиленно сложив руки и склонив косматую голову.

— А кудый-то вы намылились? — сладко прощебетала она, — Вы только побачте, шукать они когось вздумали. А фейс-контроль пройти? — и тут, отбросив наигранную вежливость, гаркнула, — Это шо за диверсия?! Я вас спрашиваю, вонючки человеческие! Вас кто пускал сюда?!

Вея за спиной Деяна шумно и облегченно вздохнула. Они не умерли. Иначе бы их не называли вонючками. Яга, как пограничник мира мертвых, разделяет их неприязнь к «духу людскому да живому». Вея поравнялась с мужчиной и глубоко, в пол поклонилась, ткнув Деяна в бок, призывая последовать своему примеру.

— Не серчай, Яга Змиинишка, — не поднимая головы, примирительно начала Вея, — Не по прихоти, а по нужде мы тебя побеспокоили. Пряху мы ищем, ответы запросить.

Деян молчал. Он, отвесив короткий формальный поклон, с интересом разглядывал бабу Ягу.

Примерно такой он ее и представлял. Таможенник «того» мира, самая первая ведьма, мать всех змеев. Ее седые, нечесаные волосы дыбам торчали во все стороны, желтые глаза со змеиным зрачком на сморщенном, испещрённым морщинками и чешуйками лице, зорко оглядывали незнакомцев. Длинный крючковатый нос дергался и морщился, вдыхая неприятный для нее запах живых. Плотное платье укутывало сгорбленную фигуру до пола, придавая ей беззащитный и неопасный вид. Но все это было обманом.

Баба Яга скосила свои жёлтые зрачки на Вею, прикидывая, сейчас сожрать или на потом оставить. Сладкая улыбка сползла с её лица, обнажая что-то древнее и далеко не сладкое.

— Пряху? –- она растянула слово, обдавая их запахом мёда, хвои и чего-то горького, вроде полыни. — А я шо, по-вашему, на проходной сижу? Записываю, кто, куда и зачим? — Она сделала шаг вперёд, и трава под её босыми ногами завяла. — Вы, милаха, не в канцелярию приперлись. Вы на мой порог встали. А на моём пороге свои порядки.

Она обвела Вею медленным, тяжёлым взглядом, перевела его на Деяна.

— Недалеко вы от местных отошли, бачу. Одна с дырой в душе, как молью поеденная, да с раздраем в голове. И второй, то ли живой, то ли мертвый, на границе застрял да выхода не ищет.

Яга плюнула через плечо, и плевок, шипя, прожёг в земле аккуратную дырку.

— Ваша Пряха вас, ясное дело, не ждёт. А коли не ждёт, значит, и пропуска вам нет. –- Она скрестила руки на груди, и из-за её спины донеслось угрожающее поскрёбывание — будто избушка на курьих ножках нетерпеливо перебирала лапами. –- Проваливайте, покуда целы, обратно в свою дыру. Или вам, супостаты, маршрут указать?

Вея поджала губы. Боковым зрением Деян заметил, как она сжимает кулаки в бессилье, отчаянно перебирает в голове аргументы, слова, чтобы убедить Ягу. Вздохнул.

— А ты не прогоняй нас, старая, — глядя прямо в глаза древнему существу, нагло сказал он, — Сначала напои, накорми, спать уложи, а потом уже метлой гони поганой. А то не по-людски как-то — с порога да за дверь сразу.

Яга потрясенно замолчала, Вея тоже. Они обе во все глаза смотрели на мужчину, который твердо, уверенно стоял на своем. А потом старуха расхохоталась.

— Ишь, царевич выискался, –- сквозь булькающий смех выдавила она, –- Вспомнил поди, чья кровь в венах застыла. У пращуров твоих тоже гонора немерено было, понимаю…

Она отсмеялась, а потом махнула сухой, костлявой рукой вглубь леса.

— Так и быть, иномирцы. Уважу вас, обогрею. Только дальше все равно не пущу, знайте. Свой мир испоганили, неча на наш зариться.

И они пошли. Лес казался каким-то гиперреальным. Каждый лист, каждая травинка пульсировала сочным, почти ядовитым изумрудным светом, будто хлорофилл здесь был не пигментом, а самой жизнью. Воздух низкочастотно гудел — не от насекомых, а от самого дыхания чащи. Он входил в лёгкие густым, сладковатым нектаром, от которого слегка кружилась голова,.

Деревья с любопытством шептались. Ветви старых дубов-великанов медленно поворачивались, провожая их задумчивым скрипом. Под ногами пушистый мох испускал лёгкое серебристое сияние при каждом шаге, а незнакомые цветы со стеблями цвета червонного золота поворачивали свои бутоны, следя за чужаками.

Вея шла, почти прижимаясь к спине Деяна. Её плечо периодически касалось его локтя, и она не отстранялась, а, наоборот, будто искала эту точку контакта — твёрдую, знакомую, единственное, что не подчинялось безумной, прекрасной логике этого леса. Она чувствовала себя истощённой до дна: «Тлен» высосал из неё всё, оставив лишь лёгкую дрожь в пальцах и тяжёлую вату в голове.

Деян шёл впереди, его спина была напряжённым щитом. Он не оглядывался, но чувствовал каждое её движение, невесомые неосознанные прикосновения. Его собственная сила тоже была на исходе, но упрямство и гордость не давала это показать. Он впитывал в себя её немой запрос на защиту, принимая его как должное.

Впереди, в разрыве между исполинскими стволами, показалась избушка.

Она была именно такой, как в сказках — кривая, заросшая мхом и грибами, на гигантских куриных ногах. Но ноги эти не были костяными. Они были живыми, покрытыми чешуйчатой кожей, с мощными когтистыми лапами, глубоко врывшимися в почву. Избушка тихо и ритмично покачивалась, словно дремля, и от неё пахло тёплой печной золой, сушёными грибами и старой, мудрой древесиной.

Яга, не оборачиваясь, щёлкнула пальцами. Избушка с лёгким скрипом развернулась, и дверь с резным косяком бесшумно отворилась, выпустив наружу волну жара и запаха свежеиспечённого хлеба.

–- Ну, входите, незваные гости, — бросила она через плечо и скрылась внутри.

Деян на секунду замер на пороге, его взгляд скользнул по тёмному проёму, ища опасность, а потом вернулся к Вее. Он молча отступил, пропуская её вперёд.

Внутри избушки было неожиданно просторно и... уютно. Низкие мощёные своды, гигантская печь, занимающая половину стены, с тлеющими в ней углями. Полки, ломящиеся от склянок с непонятными зельями, пучков сушёных трав и странных усохших корешков. В воздухе витал тот же сложный коктейль — дым, хлеб, лекарственная горечь. Посреди горницы стоял массивный дубовый стол, накрытый грубой, но чистой скатертью. На нём уже дымился глиняный кувшин и лежала краюха тёмного хлеба.

Вея устало рухнула на лавку у печи, прислонившись спиной к кирпичной кладке. Яга сновала туда-сюда по избе: нашла медный таз, поставила его на табуретку, вылила воды. Вея повела рукой, собираясь по привычке согреть воду, но сил не осталось, и ладонь безвольно упала на колени. Деян даже пытаться не стал – молча сел рядом, согнув спину и упершись локтями в колени. Время они оттянули, осталось придумать, как уговорить старуху пропустить их.

— Не намагайся, деточка, — бросила старуха взгляд на Вею, — Сил-то крохи остались, как бы последнее не выжечь. А ты, милок, — указала она на Деяна скрюченным пальцем, — поди-ка дров со двора принеси, печь будем топить.

Деян пошел. На пороге бросил внутрь настороженный взгляд и скрылся за скрипучей дверью.

— Ну, а пока он ищет то, чего в моем дворе и в помине нет, подь сюды, — поманила она Вею с хитрой ухмылкой. Девушка виновато-сочувственно посмотрела на выход и подошла к табуретке, на которой в тазу вода уже исходила паром.

— Скидывай лохмотья свои да обмойся нормально, — продолжала старуха, роясь в поставце, — Изба не пустит его, пока я дозволения не дам. Пущай посидит на пеньке, подумоет, приоритеты, так сказать, расставит.

Вея оглядела свой грязный серый свитер. Пыль, пот, капли крови из носа, дыры в нескольких местах. Джинсы выглядели не лучше. Кинула взгляд на Ягу и, отбросив неуместную скромность, разделась. Взяла лежавшую рядом с тазом чистую грубую ткань, кусок мыла, и начала оттирать и смывать с тела груз прошедших дней.

Яга достала сарафан. Красивый, чистый, отдающий знакомыми привычным запахом трав. По подолу, на рукавах и воротнике он был исшит красными нитями. Обережные узоры оплетали его причудливым хороводом, обещая спокойствие и защиту.

— А покамест он там думам предается, побалакаем и мы с тобой. По-девичьи, — улыбнулась она желтыми кривыми зубами.

Вея несмело улыбнулась в ответ. Она молча обмывала тело, смывая с кожи липкий ужас «Тлена». Горячая вода и грубая ткань казались величайшей роскошью.

— Спасибо, бабушка, — тихо сказала она, растирая спину.

— Не за што, дитятко, — Яга деловито перебирала травы на полке. — А только скажи мне, интереса ради … Он всегда такой упёртый?

Вея замерла с мокрой тряпкой в руке. Внезапно она действительно почувствовала себя обнаженной, как телом, так и душой.

— Кто?

— Да тот, што за дверью на пеньке остывает, — Яга усмехнулась. — Рыцарь на час. Лицо у него, как у моего аспида, когда тот кашу без мёда ест. Таким взглядом и посуду бить можно, и стены ломать. Часто у вас стены страдают?

— Мы… не ломаем стены, — начиная раздражаться, выдохнула Вея.

— То-то и оно, — хмыкнула старуха. — У вас масштаб покрупнее будет… Всё внутрь копите. А потом бац — и по миру трещина. У нас тут, в Ирии, такое не прокатывает, тут каждое невысказанное слово прорастает ядовитой травой. Испортите мне весь ландшафт.

Она протянула Вее просторный сарафан.

— На, оденься. И гляди на узоры: видишь, как ниточка с ниточкой сплетается, ни одна не рвётся, не дёргается? Вот и вы учитесь. А то что вы — огонь да камень. Искры да трещины одни.

Надевая его, девушка думала о том, как ловко и органично Змеинишна сочетает в речи старый говор и современные термины.

За дверью Деян действительно сидел на пеньке, прислушиваясь к каждому их брошенному слову, прекрасно понимая, что, не будь на то воля Яги, шиш бы он что услышал. Слова предназначались им двоим. Только легко сказать – примиритесь. Они пробовали тогда, много веков назад, пробовали сейчас. «Не сходятся характерами» - так, вроде, сейчас говорят? Только как исправить это? Как научиться доверять, искать компромиссы, когда каждый уверен, что действует во благо?

Он сгрёб в охапку несколько валявшихся сухих веток и, откашлявшись для приличия, толкнул дверь.

— Дрова принёс, — коротко бросил он, останавливаясь на пороге. Оглядел Вею в сарафане, и внутри что-то болезненно сжалось. Перед ним будто опять стояла та самая девчонка, что ворчала на Пряху, разучивала заговоры и заливисто смеялась, танцуя у костра на ярмарке.

Яга бросила взгляд на него, на палки, что он принес, усмехнулась и отослала Вею во двор.

— Поди-ка пока травки нарви. Токмо у меня растет, белый цветок, красная ножка. Без корней рви, не то потравимся.

Вея вышла, кинув на Деяна долгий, задумчивый взгляд.

— Ну, а ты раздевайся да мойся, покуда вода не остыла. Небось, вся скверна мирская на тебе, — старуха фыркнула, отворачиваясь и начиная толочь в ступке какие-то коренья, — Не смущайся, стара я, мне твои прелести не интересны, и не такое видала. А вот камень на душе — это интересно. Знакомый почерк.

Деян, стиснув зубы, быстро скинул с себя запачканную одежду, аккуратно положил рядом нож. Он чувствовал себя уязвимым и злым, но знал, что ритуал очищения здесь — не просто формальность. Он омылся так же быстро и энергично, как и Вея, смывая с себя не только грязь, но и остатки леденящего прикосновения «Тлена». Когда вытерся и оделся в чистую, грубую рубаху и портки, что лежали для него на лавке, Яга повернулась к нему.

«Все видит в тереме этом», — понял Деян, — «Отвернулась чисто из вежливости».

— А тебе я вот что скажу, милок, — серьезно глядя на него, начала она, — Не в передачу, в отличие от тебя, девка твоя нас не слышит. Корит она себя безмерно, да беспочвенно. Нет ее вины ни в чем.

— Оба виноваты, знаю, — кивнул Деян, но старуха махнула на него рукой.

— Не о том речь. Всего не скажу, мне на старости лет проблемы не нужны. Да только видит да ведает Пряха поболе вашего, и распоряжается этим знанием по своему разумению. Коль найдете, обо всем спрашивайте, до всего допытывайтесь. Авось расскажет.

— Так вы пропустите нас? — зацепился Деян за главное. Он услышал Ягу. Не сказать, что понял, но на заметку взял.

Она хитро блеснула желтыми глазами.

— А тут уж от вас зависит. Пыл поумерите – авось и пущу. Края то у нас дивные, грех не полюбоваться.

Вея блуждала глазами по поляне, не слишком увлеченно разыскивая те самые цветы, которые без корней нужны. Но мысли все возвращались к мужчине. Больно отчаянным он выглядел с ветками наперевес. И тот момент, когда она увидела в щели разлома очертания Ирия и приняла решение… Она никак не могла забыть его глаза, столько страха, какого-то животного ужаса она не видела ни у кого. Будто его на живую режут. И из машины выскочил такой измученный, мокрый, взъерошенный… Видимо, тоже ночью несладко пришлось, переживал. В тот момент, когда их выбросило в чащу, когда она поняла, что он пошел за ней… Слепо, не раздумывая. Он ведь не знал, что у нее в голове, что она пытается и сделать, и что ждет по ту сторону разлома. И все равно шагнул.

Она хотела с ним помириться, правда. Объяснить, поговорить. Но Вея видела, как отчаянно он сдерживается, чтобы не поругаться. Как не смотрит на нее, не прикасается, весь такой равнодушно-отрешенный, как в первые дни знакомства. Решила не спешить. Дать остыть, выплеснуть пар. Они оба были уставшие и изможденные, эмоции на пределе. И что бы она ему сказала? «Прости, я чуть не угробила нас обоих, но я же хотела как лучше»?

Он сейчас там, в избе. Моется, отряхивает с себя прах их общего провала. И, наверное, снова возводит внутри ту самую каменную стену, за которой так удобно прятаться. Стена эта была ей знакома — холодная, гладкая, без единой зацепки. В первые дни после химзавода она сама билась об неё головой, пытаясь что-то вспомнить, что-то понять. А теперь эта стена защищала его от неё. Снова.

С тяжелым вздохом Вея направилась обратно к избе. Цветки она так и не нашла, но, помня, за чем Яга посылала Деяна, не сильно расстроилась. Ноги были ватными, веки отяжелели от усталости и пережитого. Но внутри, под слоем измождения, копошилось что-то новое — не надежда, нет. Скорее, упрямое, несгибаемое понимание. Он пошёл за ней. Значит, не всё потеряно. Значит, где-то под треснувшим камнем ещё тлеет тот самый огонь, что когда-то заставлял их вдвоём вышивать искрами по ночному небу.

Вея не могла пока ответить на его чувства, какими бы они не были. Но это понимание щекоткой разливалось по телу, придавая сил сделать новый шаг.

Она толкнула скрипучую дверь. В избе пахло дымом, травами и — новым, незнакомым, но до тошноты родным запахом — густым, наваристым грибным супом. Деян сидел за столом, уже в чистой простой рубахе. На поясе нож висит, волосы слегка влажные, лицо — застывшая маска, но хотя бы не та ледяная глыба, что была до этого. Он не смотрел на неё, уставившись в деревянную кружку перед собой, но напряжение вокруг него чуть ослабло, сменившись тяжёлой осязаемой усталостью.

Яга, похаживая у печи, бросила на Вею короткий взгляд.

— Ну что, нашла? Иль так, зря ноги промочила?

— Без корней не попадались, бабушка, — тихо ответила Вея, чувствуя себя неловко.

— То-то же, — фыркнула старуха. — Садись, харчи остывают. Небось, забыла, какая горячая еда на вкус.

Вея молча опустилась на лавку напротив Деяна. Она поймала его взгляд — быстрый, скользящий, — и тут же отвела глаза. Стол был простым, но еда на нём пахла раем. Дымящаяся миска супа, кусок тёмного, ещё тёплого хлеба, глиняный кувшин с чем-то, что отдавало мёдом и лесными травами.

Они ели молча. Тишину нарушало лишь потрескивание поленьев в печи да звон ложек о глину. Это молчание было иным, усталым и мирным. Напряжение понемногу таяло, вытесняемое простым человеческим теплом еды и кровом над головой. Вея чувствовала, как тепло супа разливается по телу, оттаивая окоченевшую от страха и ужаса душу. Она украдкой наблюдала за Деяном. Он ел методично, без аппетита, но до конца.

Примерно через пол часа Яга, поставив в печь чугунок с остатками ужина, обтерла руки о фартук и окинула их оценивающим взглядом.

— Ну, милушки, нагулялись, наелись, — проскрипела она. — Пора и честь знать. Места у меня, сами видите, небогатые. — Она ткнула кривым пальцем в сторону широкой, застеленной овчиной полатей в дальнем углу горницы. — Вот ваша постель. И не чирикайте, что вам не сподручно. В моей избе воробьиных нежностей не водится. Место одно – и спите там, нечего тут.

Вея почувствовала, как по щекам разливается краска. Она бросила взгляд на Деяна. Тот, сжав губы, смотрел куда-то в стену, но по напряжённой линии его плеч было видно – ему этот расклад тоже не по нраву.

— Я и на полу могу… — начал Деян, но Яга тут же оборвала его.

— Можешь, да не будешь. Пол тут не простой, а живой: пролежишь до утра — все кости выдует, дурень. А тепло овчины кости лечит. Не перечь, ложись.

Деян молча поднялся и направился к полатям. Движения его были собранными и немного скованными. Он скинул сапоги, забрался на овчину и улёгся у стены, спиной к комнате, демонстративно заняв как можно меньше места.

Вея, постанывая от усталости в мышцах, последовала его примеру. Овчина была тёплой и грубой. Она легла на краю, стараясь сохранить хотя бы иллюзию дистанции. Между ними оставался промежуток, но он казался оголённым нервом – небольшим, но кричащим о несказанном.

Яга, удовлетворённо хмыкнув, задула свечу на столе. В избе расползалась вязкая тьма, нарушаемая лишь тусклым отсветом тлеющих углей в печи. Старуха еще с секунду постояла, а потом… Просто вышла за дверь. Вее сделалось не по себе. Не от страха – она знала, что Деян никак ей не навредит. Скорее от невысказанного… благословления постороннего, по сути, существа?

Дышать стало трудно. Тишина давила на уши, а тепло от тела Деяна доносилось сквозь холодный воздух, словно упрёк. Вея лежала на спине, уставившись в непроглядный потолок, и чувствовала, как каждое её движение, каждый вздох отзываются в этом молчании.

— Ты спишь? — её шёпот прозвучал громче выстрела.

Сначала – только тишина. Потом – едва уловимое движение, скрип кожи под ним.

— Нет, — его голос в темноте был низким и глухим.

— Я… — она сглотнула, подбирая слова, которые разлетались, как пыль. – Я не хотела, чтобы ты шёл за мной.

Она выпалила это и тут же скривилась от того, как это прозвучало. Деян резко перевернулся на спину, и его возмущение было отчетливо видно даже в полумраке.

— Извини, что нарушил твои планы? — со смесью иронии и раздражения уточнил он.

— Нет! То есть… — она сжала кулаки под грубым одеялом. — Я не то хотела сказать, ты же понял.

— Да, - согласился он, — Я действительно понял, что ты опять решила все одна.

— Да что ты заладил-то?! — её шёпот сорвался, в нём зазвенели слёзы и ярость. — Что мне еще оставалось? Я увидела единственную возможность в том разломе, времени и возможности объяснять не было. Мне жаль, что так получилось, но какие были варианты? Или ты хочешь сказать, что мы смогли бы остановить разложение мира?

Она повернулась на бок, в упор разглядывая его смутный силуэт.

— Не смогли бы, — согласился Деян.

Они молчали, думая о пережитом дне и о том, что еще предстоит сделать.

— Как думаешь, — тихо начала Вея, — что сейчас происходит там? Что… с городом?

Ей было страшно. Они ушли оттуда, оставив Стрельцова и обычных людей одних. По сути, бросили.

— Время в Ирии течет иначе, — попытался ее успокоить Деян, — Как ты и сказала, мы бы все равно не смогли тогда помочь.

На глазах Веи навернулись слезы, она судорожно сжала грубую ткань овчины.

— Я знаю, — прошептала она, голос дрогнул. — Но от этого не легче. Мы… мы просто сбежали. Оставили их. Марту, Феню… всех. И я… я почти угробила тебя вместе с собой. Опять.

Днян не ответил сразу. В темноте послышалось движение — он перевернулся на бок, чтобы лицом к ней. Его дыхание стало чуть слышнее.

— Я сам сделал свой выбор, Вея, — его голос прозвучал устало, но без упрёка. — Никто не тащил меня за собой. Здесь и сейчас, услышь и пойми меня – за свои поступки я ответственен сам. И за боль, и за ошибки. Ты просто не в праве чувствовать за них вину или ответственность.

Эти слова, тихо сказанные в темноте, обожгли её сильнее любой ярости. Вея почувствовала, как по щеке скатывается горячая слеза и впитывается в шерсть овчины.

— Ты слишком много на себя берешь, Верея.

Вея тихо всхлипнула, но в тесной тишине избы этот звук прозвучал унизительно-оглушительно.

— Я такая дура, — прошептала она, когда ком в горле немного отпустил. — Всю жизнь жила без последствий, привыкла, что мои решения касаются только меня. Ошиблась — сама расхлебываю, победила — сама пожинаю плоды. А теперь… теперь каждый мой шаг, каждое слово, каждый порыв задевает столько людей... И я не знаю, как с этим быть. Я не умею оглядываться на кого-то еще.

Его рука в темноте снова нашла её запястье. На этот раз не мимолётным касанием, а твёрдым, уверенным жестом. Его большой палец провёл по её коже, там, где не осталось даже шрама от проткнутой иглы.

Вея потихоньку успокаивалась. Лежала, чувствуя его обжигающее прикосновение, и перед глазами стояли обрывки воспоминаний, нахлынувших на нее при переходе.

— Ты не одна такая, — вдруг тихо сказал Деян. В тишине было слышно, как он собирает слова, копаясь в пластах памяти, к которым давно не прикасался. — Знаешь, княжеская кровь как таковая не давала особой силы, зато давала право. Право приказывать, требовать, и самое страшное – право не слышать возражений. – Его голос стал глуше, уходя в себя. – Я рос с уверенностью, что мир должен подстраиваться под мою волю, а магия лишь укрепляла эту уверенность. Ветер слушался, земля подчинялась. Почему люди должны были быть другими?

Вея лежала, не дыша, боясь спугнуть хрупкую нить его откровения. Его пальцы всё так же лежали на её запястье, но теперь она чувствовала в них не только поддержку, но и тяжесть того, о чём он говорил.

— Ты была первой, — он выдохнул, и в этом выдохе была целая жизнь. – Кто посмел сказать мне «нет». Твоя воля была столь же огненной и несгибаемой, как моя, ты была… равной. И я не знал, что с этим делать. Я пытался подчинить тебя, приручить… А ты просто горела, и я сгорал рядом с тобой, не в силах ни потушить этот огонь, ни отойти от него.

Вея почувствовала, как к глазам опять подступают только недавно высохшие слезы. Не ее чувства, не ее воспоминания, но почему сердце так сжимается?

— При переходе я видела еще несколько отрывков, — призналась она на полузадушенном шепоте, — Про искры у берега, красный угол и… оползень.

— Прям в этой последовательности? — хмыкнул Деян. Вея кивнула. В темноте ее движения не должно было быть видно, но мужчина уловил его. Сжал руку чуть крепче, — Эти эпизоды постоянно чередовались друг с другом. У нас никогда не было длительного единодушия: постоянные споры, примирения, счастливые и не очень моменты. Но… Я почему-то наивно полагал, что все в порядке. Меня все устраивало, я не собирался ничего менять. И когда однажды утром понял, что потерял тебя…

— Хватит, — прошептала Вея, — Не надо. Ты сейчас звучишь так, будто один во всем виноват, но так не бывает. Говоришь, что был эгоистом, но чем я лучше? Тот ритуал, поиски Пряхи… Это ведь не только ради города было, — признание давалось ей тяжело, каждое слово приходилось силой выталкивать из горла, но ей было просто необходимо признаться, — Меня просто бесил собственный трусливый поступок. Я тоже эгоистка, которая поставила на кон слишком много только для того, чтобы почувствовать себя чуть менее виноватой.

— А я ради этого обменял собственное сердце на кусок гранита, — усмехнулся Деян, — Если подумать, мы тогда совсем детьми были. Я не вижу причин возвращаться к тому времени и по новой рефлексировать. Сейчас мы другие, и… Вея, правда я не хотел, чтобы ты вспоминала. Пряха, забирая твою память, сделала тебе одолжение: избавила от воспоминаний о человеке, которого и я-то вспоминать без стыда не могу. Но мы уже здесь, и слишком поздно что-то менять и давать попятную, так что я пройду этот путь с тобой до конца. Только пообещай мне… Пожалуйста, пообещай, что впредь будешь оглядываться на меня, прежде чем прыгнуть в бездну.

Вея хихикнула, утирая лицо свободной рукой.

— Обещаю.

Она закрыла глаза, чувствуя под пальцами биение его пульса, такое же ровное и тяжёлое, как её собственное. Когда-то они были именно такими – горячими, неопытными, верящими, что мир обязан лечь к их ногам. Но все эти века, в течении которых этот самый мир наотмашь бил по лицу, заставляя подчиняться, расти, действовать по правилам и преодолевать преграды, стали самым лучшим уроком. Может, именно этого и хотела Пряха? Она же богиня судьбы, как-никак.

Уже засыпая, Вея думала о том, как все это странно. Она не помнила его. Не помнила ни дерзкого княжича, ни пылкого возлюбленного. Её память о нём начиналась с холодного, безразличного «Тиши», который вызывал у неё лишь раздражение и настороженность.

Но когда, с какого момента все изменилось?

С этого тихого, усталого голоса, признавшегося в своих ошибках? С этой твёрдой руки, что не отпускала её? Или с этого невероятного, слепого доверия, с которым он шагнул за ней в небытие?

А может быть, гораздо раньше. Его присутствие ощущалось совершенно естественно, единственно правильно. Как будто он всегда был вот тут, рядом, держал ее за руку. Как будто все эти года она была не одна – он незаметной тенью шел рядом, не показываясь на глаза, но и не отставая ни на шаг.

Вея улыбнулась – скорее всего, именно так и было. Они сталкивались, она каждый раз знакомилась с ним заново, а он каждый раз молча это принимал.

И это осознание принесло странное, щемящее спокойствие. Почти грусть. Потому что ее собственное новое чувство было хрупким, как первый ледок, и бесконечно дорогим. Теперь ей было что терять.

Глава 11

Просыпаться было немного боязно. Вея из-под полуопущенных ресниц наблюдала, как мерно взымается чужая широкая грудь, как трепещут крылья носа и чуть подрагивают ресницы. Рука затекла, колола тысячами маленьких иголочек, но она не смела и пошевелить ею – ее ладонь все еще была заключена в крепкую, горячую хватку.

Вея все лежала и лежала, даже дышала через раз. Просыпаться рядом с кем-то было чем-то новым, непривычным, дико смущающим. И в то же время неуловимо знакомым.

— У меня скоро волосы задымятся, — хриплым ото сна голосом прошептал Деян.

Вея почувствовала, как запылали уши. Отвернулась, попыталась вырвать руку. Именно попыталась – никто ее не отпустил. Она возмущенно скосила глаза на мужчину, и увидела легкую довольную улыбку. Не открывая глаз, он сгреб ее в охапку, притянул к себе, уткнувшись носом в волосы, и засопел. Вея замерла, боясь даже моргнуть, все тело будто окоченело. Такое быстрое, привычное движение…

Прошла, как ей показалось, целая вечность, прежде чем Деян открыл глаза. Они сверкнули синевой под бьющим солнечным лучом, а затем она увидела в них растерянность и… смущение?

Деян отпустил ее, сел на овчине. С минуту просверлил взглядом входную дверь, затем выдохнул тихое «Прости», встал, и вышел из избы. А Вея осталась лежать красная и почему-то глупо улыбающаяся.

Когда она наконец нашла в себе силы подняться и выйти из-за занавески, её ждала уже привычная картина: Яга, ворча, помешивала что-то в котле, а Деян, стоя у притолоки, с невозмутимым видом пил чай из глиняной кружки. Увидев её, он лишь на секунду задержал на ней взгляд, быстрый и оценивающий, и тут же уставился в свою кружку, но уголок его рта дёрнулся в едва заметной усмешке.

За завтраком царило то же самое, странное и прекрасное спокойствие. Они ели молча, но теперь это молчание было наполнено тёплыми, красноречивыми взглядами, быстрыми, украдкой, улыбками и почти случайными прикосновениями — он передавал ей хлеб, их пальцы встречались; она подливала ему чаю, и её рука на мгновение задерживалась на его.

Яга, наблюдая за этой немой пантомимой, лишь фыркнула и пробурчало что-то про «Ряженый-суженый — на голову контуженный».

Вея прыснула.

— Шож я бачу, — склоняя голову к плечу, пропела Яга под конец их трапезы, — Думы в порядок привели, поели-выспались, так хоч на людын похожи стали, а не на упырей с погоста. Придумали уже, где Пряху вашу искать-то?

— Она должна быть у Мирового Древа, - вспомнила Вея.

— А до нёго як добираться будете? — вкрадчиво уточнила Яга.

Вея приуныла. В Ирий то они прорвались, и даже дозволение пройтись по нему, вроде как, получили. А дальше то как?

Деян молча смотрел на старуху, будто ожидая от нее подсказок. И дождался.

— Ладно, подсоблю, дело то молодое, — щербато улыбнулась старая ведьма, — Сама-то сказать не могу, гостайна, так сказать. А вот тот, кто все дороги ведает, и все думы людские, и все песни, что ветром по свету летят, - тот скаже. Коли заслужите.

— Баюн, — заключил Деян, ставя кружку на стол.

— Он, мохнатый, — кивнула Яга, — Сидит на столбе железном, к которому три пути ведут. Правильну дорожку выберите – дойдете. Тилькы помъятайтэ, — она заговорщески понизила голос, — шо слово ёго – мед, а воля – яд. Слушайте, да не слушайтесь. Убаюкает – век проспите, счастливые да глупые.

Вея вздохнула. Перспектива не то чтобы ужасала, скорее заманчиво манила.

Проводив их до порога, Яга, когда они уже вышли, крикнула вдогонку:

— Помрете – обратно не пущу!

Дверь захлопнулась с таким скрипом, будто избушка смеялась им вслед.

— Куда не пустит? — не поняла Вея, оглядывая опушку. Отсюда вели несколько тропинок, терявшихся в сумраке между деревьями, – В явь или избу?

Деян хмыкнул. Он закрыл глаза, замерев, и Вея почувствовала, как от него исходит лёгкая вибрация — он слушал не ушами, а самой землёй под ногами.

— Ничего, — наконец расстроено сказал он, — Не тот же лес, что у нас. Живой, не слушается, перечет. Издевается даже.

Вея оглядела покачивающиеся деревья, стелящуюся волнами траву ядерно-зеленого цвета, пестрые, ярки мелкие цветочки. Ей показалось, что она смотрит на лес сквозь объектив камеры с выкрученными настройками резкости – до того все было непривычно ярким и цветастым.

— Тогда остается идти наугад, — заключила она, — Какая-нибудь тропинка да выведет.

Тропинки не просто не поддавались логике — они жили собственной, непостижимой жизнью. Земля под ногами была упругой и теплой, словно кожа какого-то исполинского спящего существа. Казалось, стоит прислушаться, и можно услышать его медленное, мощное дыхание. Деревья стояли не просто старые — они были ветхомирными. Их кора была испещрена письменами, которые проступали изнутри, словно прожилки на коже. Одни узоры напоминали созвездия, другие — карту несуществующих рек, третьи — застывшие в дереве молнии.

Воздух был густым, тягучим, им невозможно было надышаться. Насыщенный запахами, которые обоняние не могло распознать по отдельности: озон после бури, сладость перезрелых, неизвестных плодов, горьковатая пыльца цветов, пахнущих медью, и под всем этим — устойчивый, глубокий запах старой, мудрой земли, которой миллионы лет.

Солнца не было видно, но всё было залито ровным, без теней, сиянием, исходящим отовсюду сразу — от неба, от листьев, от самой травы. Цвета до неестественности яркие и ядовитые: изумруд мхов горел так интенсивно, что, казалось, вот-вот потечёт жидким светом; грибы, похожие на алебастровые чаши, излучали фосфоресцирующее сияние, а с ветвей свисали лианы, усыпанные ягодами, переливающимися, как капли ртути.

И всё в этом лесу было внимательным. Не просто живым, а наблюдающим. Стволы старых дубов, помимо узоров, были испещрены причудливыми наплывами, в угасающем свете напоминавшими лики. Не злыми и не добрыми: чужими. И их безмятежность была страшнее любой открытой угрозы. Казалось, лес позволяет им идти, терпеливо изучая, как букашки ползут по ладони, которую в любой момент можно перевернуть.

— Он играет с нами, — спустя несколько часов абсолютно бессмысленных скитаний сквозь зубы проговорил Деян, остановившись. Его плечи были напряжены, а пальцы сжаты в кулаки.

Выданные Ягой лапти больно впивались в кожу. «За годы удобной обуви и мягких стелек совсем изнежилась» — подумала Вея, устало привалившись к дереву. Дерево ее ужалило.

Она вскрикнула, отскочила, потирая ткань платья на плече. Пригляделась, рассчитывая увидеть какое-нибудь насекомое, которого случайно придавила, но на коре не было никого. Только сочащаяся из глубины ствола ядовито-розовая жижа.

— Не очень гостеприимно, — заметила Вея. Кожа на обожжённом участке немела, как если бы к ней прислонили кусок льда. Или окунули в жидкий азот, - Отвернись, пожалуйста.

Деян, кинув на нее обеспокоенный взгляд, выполнил просьбу. Вея оголила плечо, стянув платье. По ее коже пробежали маленькие всполохи синего пламени, выжигая чужеродный яд.

В этот миг из-за гигантского папоротника, чьи листья были усеяны хрустальными каплями, бесшумно выплыло Существо.

Оно было сложено из противоречий. Тело, похожее на оленя, но покрытое перламутровой чешуёй. Шея змеиная, гибкая, увенчанная клубком спутанных, светящихся веточек, словно на голове рос свой собственный, миниатюрный и безумный лес. Глаза — две лужицы расплавленного золота с тонким вертикальным зрачком.

— Надо же, прям ходячий ботанический сад, — заметила Вея, аккуратно натягивая платье обратно.

— Стой сзади, — тихо скомандовал Деян, загораживая ее от зверя.

Тот остановился в паре метров, сморщил нос и... чихнул. Из ноздрей вырвалось облако искрящейся пыльцы.

— А-а-апчху! — эхом отозвался Деян.

В лесу воцарилась звенящая, ироничная тишина.

Почти-олень заинтересованно разглядывал Деяна, Деян примерно с таким же взглядом рассматривал почти-оленя. Вея смотрела на них обоих в немом ошеломлении.

Зверь скосил золотые глаза, переведя свое внимание на выглядывающую из-за чужого плеча Вею. И в этом взгляде явно сквозило ожидание.

— Апчхи? — не слишком уверенно попыталась оправдать его девушка.

Зверь оскалился. Вместо зубов в его пасти были острые, похожие на сталактиты, кристаллы. Он сделал шаг вперёд, и на этот раз в его движениях не было ничего дружелюбного — лишь холодное, хищное любопытство. Ветви на его голове зашевелились, вытягиваясь в их сторону, словно щупальца.

Деян выставил вперёд руки в примирительном жесте.

— Могла и поубедительней, — заметил он.

— Учту, — сквозь зубы ответила Вея, выглядывая из-за его плеча.

Она прищурилась, внимательно разглядывая существо. Зверь не нападал, но и не уходил. Он переминался с ноги на ногу, и его копыта, раздвоенные и покрытые той же перламутровой чешуей, что и тело, оставляли в мягкой земле глубокие следы, из которых тут же начинали пробиваться бледные, дрожащие ростки.

— Кажется, он чего-то ждёт, — прошептала Вея, не сводя глаз с шевелящихся веточек на голове зверя.

— Не «чего-то», а «чего-то от нас», — поправил Деян, не опуская рук. — И судя по зубам, если мы не угадаем, чем его угостить, угощением станем мы.

Зверь снова чихнул, и на этот раз облако пыльцы накрыло их обоих. Вея закашлялась, чувствуя, как нос и горло наполняет приторный, почти тошнотворный аромат гниющих райских яблок. На Деяна этот дождь из блесток, напротив, не возымел никакого эффекта.

— Может, у тебя есть какой-нибудь универсальный заговор? Типа «чур меня, лесная животина»? — тихо спросил он.

— У меня есть заговор от сглаза, от кикиморы и от зубной боли, — также тихо ответила Вея, лихорадочно перебирая в памяти возможные варианты. — Ещё от бесплодия и от неверности мужа. Боюсь, оленю это не актуально. И я бы не назвала его “животиной”, а в формулировках нужно быть предельно точным.

— А как бы назвала?

Почти-олень, видя их замешательство, издал низкий вибрирующий звук, похожий на гудение гигантского шмеля. Ветви на его голове вытянулись вперёд, и с них, словно диковинные плоды, свисали крошечные, светящиеся шарики. Один из шариков сорвался, упал на землю и тут же пророс кустом, усыпанным алыми, неестественно яркими ягодами.

Вея и Деян переглянулись.

— Как думаешь, если мы откажемся, он обидится? — тихо спросила Вея.

Зверь перестал гудеть. Его золотые глаза медленно моргнули, и в них промелькнуло что-то, отдалённо похожее на раздражение. Куст с алыми ягодами начал стремительно вянуть, плоды чернели и осыпались на землю, прожигая в ней маленькие дымящиеся дырочки.

— Думаю, да, — прокомментировал Деян.

Существо сделало шаг.

— Заговоры тут не помогут, — в панике быстро зашептала Вея, — Он — сторож Ирия, существо эфемерное и не поддающееся логике обычного мира. Если его задача — не пустить нас к Баюну, нужно просто как-то попытаться убедить его, или притвориться местными,с ландшафтом слиться…

— С ландшафтом, говоришь… — Деян вдруг замер, — А он — тоже часть ландшафта?

Вея уверенно кивнула.

— Он — часть странной экосистемы этого мира, и воспринимает нас, как чужаков. Но не напал сразу, а как будто… не знаю, мне кажется, теми ягодами он давал нам шанс показать, что мы местные. А мы его профукали. Надо было есть.

— Да, и обзавестись рогами и ветками в неприятных местах.

Деян вдруг сделал шаг вперед. Он смотрел зверю прямо в глаза, не отрываясь, и вертикальные зрачки расширились, отвечая на этот взгляд. Мужчина медленно повел все еще поднятыми руками в сторону, описывая полукруг, и зверь повторил это движение головой, как загипнотизированный. И не только он — деревья, кусты, вся растительность вокруг плавно качнулась вслед за его руками.

А Деян... Деян менялся.

Вея заметила это не сразу. Сперва ей показалось, что виной тому рябь в глазах — всё-таки воздух Ирия был густым и странным, он искажал восприятие. Очертания мужчины рядом с ней стали зыбкими, неуловимыми, как мираж над раскалённым песком.

Она моргнула, пытаясь сфокусироваться, и на одно жуткое мгновение увидела вместо него сгусток чистой, переливающейся пустоты — того самого «ничто», каким был «Тлен». Моргнула снова — и Деян снова стал собой.

Вея прищурилась: нет, не совсем собой. Все то же самое: тот же мужчина, та же фигура, одежда, запах, но теперь она смотрела на него, и видела перед собой то же существо, что и почти-олень, только выглядящее, как человек. Как если бы он был не пришедшим в Ирий, а частью его изначального замысла.

Зверь тоже это почувствовал. Он моргнул, какое-то время вглядываясь своими невозможными золотыми глазами на замершего мужчину, а затем едва заметно склонил вниз голову в уважении. Так одно живое существо признаёт другое, равное себе, не враждебное и не подчинённое.

Пространство вокруг Деяна затихало, успокаивалось, как вода в пруду, а Вея смотрела на него и чувствовала, как по спине бежит холодок. Она уже видела эту способность. Там, на химзаводе, когда «Тишь» клубилась чёрной пеной. Там, на площади, когда «Отзвук» рвал время в клочья. Он всегда делал это — держал периметр, стабилизировал пространство, заставляя хаос замирать. Но здесь, в Ирии, эта сила обнажилась до самого своего корня.

Деян никогда не удерживал реальность. Он заменял её собой.

Почти-олень издал долгий гул, тронул копытом землю. Мох расступился, обнажив на мгновение тропинку, которой секунду назад не было. Она вела вглубь чащи, туда, где воздух казался чуть темнее и звенел на другой, низкой ноте.

Он качнул головой, увенчанной клубком светящихся веточек, и медленно, бесшумно попятился в чащу, не сводя с Деяна глаз. Лес за его спиной расступился, принимая его обратно, и сомкнулся вновь. Лишь дрожащие ростки на месте его следов да открывшаяся тропинка напоминали о том, что он здесь был.

Тишина, наступившая после его ухода, звенела в ушах.

Вея шумно выдохнула, сверля взглядом мужскую спину.

— И что, все местные такие... коммуникабельные? — непонятным ей самой тоном поинтересовалась Вея, с опаской переводя взгляд на исчезающую тропинку.

— Вот и проверим, — чуть заторможенно ответил Деян. Он повернулся и, не глядя на девушку, сделал первый шаг на тропу.

***

Тропинка плутала по чаще, и, чем ближе невидимое солнце катилось к горизонту, тем сильнее накапливалось раздражение, злость на этого недо-оленя и ощущение, что их просто сбивают с панталыка и водят кругами. Нескончаемая череда деревьев, вздыхающих разными голосами, кажущихся все более аппетитными ягод и ярких цветов разных размеров. Приторно-сладкий запах кружил голову, плетенные веточки лаптей впивались в ноги, а дыхание сбивалось.

— Не могу больше, — устало выдохнула Вея и села на траву, предварительно осмотрев ее на наличие подозрительной живности и жидкости.

— Совсем осовременилась, — беззлобно поддел Деян, но сел рядом, скрестив ноги.

— Дело не в современности, — Вея провела рукой по траве, и та дёрнулась, уползая от её пальцев. — Может, не стоило все же доверять тому оленю? Может, он просто решил замочить нас чужими руками. Или ветками. Или просто подождать, пока мы с голоду сдохнем.

Она обвела взглядом чащу, и её взгляд остановился на старом, скрюченном дереве, один корень которого причудливо изгибался, указывая в сторону, куда они ещё не заходили. Деян поднял бровь, проследив за ее взглядом. Помедлил немного, а затем вставал, протягивая ей руку.

— Ладно, профессор. Проверим твою теорию. Пойдём туда, где скучнее всего.

Они свернули с набившей оскомину тропки, шагнув в, казалось бы, глухую, ничем не примечательную чащу. Воздух здесь был гуще, звуки приглушённей. Они шли молча, уже не ожидая чуда, просто поддаваясь едва уловимому чувству, что нужно идти вниз и в тень.

И лес отозвался.

Деревья внезапно расступились, образовав перед ними чёткий, недвусмысленный проход. Он вёл на небольшую круглую площадку, с которой расходились три абсолютно одинаковые тропы.

Никаких стрелок. Никаких подсказок.

“Чтоб тот гербарий на ножках поляница утащила.” — злобно подумала Вея.

Тропы были как близнецы: одна уходила в туманную дымку, от которой щекотало в носу запахом мёда и праздности. Вторая ныряла в тёмный тоннель из сплетённых кроваво-красных лиан. Третья петляла между серебристыми, звенящими на ветру стеблями, и её воздух искрился, как шампанское, обещая праздник и головокружение.

Посреди площадки, прямо на развилке, стоял древний, покрытый мхом камень. И на нём, высеченная кем-то давным-давно, была короткая надпись на старом языке:

«Одна ведёт к дарам, что усыпляют разум.

Другая — к ясности, что хоронит надежду.

Третья — к восторгу, что крадёт волю.

Выбирай, путник, своё одиночество.»

Вея и Деян обреченно переглянулись.

— Ну что ж, — тихо сказал Деян, скользя взглядом по трём входам в никуда. — Дело за малым.

Он примерно понимал, какая дорога им нужна. Классика «Налево пойдешь – богатым будешь. Направо пойдешь – женатым будешь. Прямо пойдешь – смерть сыщешь». Даже этот мир подчинялся древним, незыблемым традициям. И, казалось бы, все очевидно – иди прямо да найдешь кота. А дальше опять испытания, опять что-то доказывать, искать Пряху, кому-то помогать, ворошить старые раны, спасать мир…

Деян поддался всего на мгновение. Чуть-чуть, совсем малость, скосил глаза направо, в искристое серебро. Больше даже инстинктивно, чем обдуманно.

Тишина леса взорвалась громким радостным гомоном. Он стоял не на поляне, а на краю широкого луга у священной рощи. Воздух гудел от пчел, пах дымом огромного ритуального костра, мёдом и свежеиспечённым обрядовым хлебом.

Перед ним, наряженная в беленую обережную рубаху и алый понёвный комплекс, сверкающий бронзовыми подвесками-лунницами, стояла Вея. Не Верея-ведьма, а Вешня-невеста. Её волосы, заплетённые в сложную брачную косу, были увенчаны венком из живых цветов и злаков — символом жизни и плодородия. Лицо её было серьёзно, но в глазах горели те самые знакомые ему искры — смущённые, гордые и счастливые.

Её рука лежала на его руке. Сам Деян был одет в белую княжещую рубаху, подпоясанную узорным поясом, а через плечо на него была надета волчья шкура — знак его рода и воинской доблести. Вокруг шумело всё селение — старейшины в длинных свитах, дружинники с боевыми топориками за поясом, женщины в пестрых намитках. Все кричали: «Сладко! Горько!» — и бросали под ноги зёрна и хмель.

Их подводили к старому, могучему дубу, где ждал сам Волхв, жрец Перунов, в белых одеждах, с ритуальным топором в руках. Рядом на вышитом рушнике лежали каравай, мёд в глиняной братине и пучок спелых колосьев.

Это была искаженная, насмехающаяся, несостоявшаяся память, похожая на ту, которую навязывал Ликовор. То, как могло бы быть, если бы они усмирили гордость, нашли компромиссы. Если бы он сумел тогда подарить ей ту уверенность, в которой она так нуждалась.

Он чувствовал тепло её руки. Видел, как смотрят на них люди — не со страхом, а с почтением. Видел их общую судьбу: тёплые, пропахшие дымом и травами сени в его тереме, где её обереги висели бы рядом с его оружием; их дети, сильные и здоровые, в чьих жилах текла бы кровь князей и лесных ведунов; он — вершащий суд и собирающий дружину, она — заговаривающая раны и общающаяся с духами земли. Их сила, не растраченная в гордыне и ссорах, а переплетённая, как нити в обрядовом поясе.

Их ненастоящее венчание перед лицом богов и предков, которого в жестокой реальности так и не случилось.

Искушение было в этой ясной, прочной, несостоявшейся правде. В том, чтобы обернуться и сказать ей: «Смотри. Видишь? Мы могли бы стать не просто мужем и женой. Мы могли бы стать легендой. Столпом, на котором держится земля наша».

Он на миг закрыл глаза, впитывая запах дыма и хмеля, слыша звенящий смех несуществующих гостей.

А потом открыл. И снова увидел перед собой три тусклые тропы в сумраке Ирия, каменную плиту с пророчеством и Вею — настоящую, уставшую, в простом платье, с лицом, испачканным в пыли и следах усталости. Не невесту. Но самую красивую и нужную женщину в мире.

Видение растаяло, оставив в груди странную, ледяную пустоту.

— Пошли, — тихо, но чётко сказал Деян, глядя на тропу, что вела в чёрный тоннель из лиан.

Вея положила руку ему на плечо, соглашаясь и подбадривая. Она не видела того, что видит он, и ей не нужно было заглядывать в глаза, чтобы понять, что он чувствует. Но для нее это был пример самого решительного и волевого поступка, который она когда-либо видела.

И в душе назревал маленький, гаденький вопрос: а сможет ли она поступить также? Отказаться от видения того, чего жаждешь всем существом?

Они вступили в темный тоннель и окружающие звуки затихли. Лес, такой живой и говорливый, замолчал, и от неожиданной перемены звенело в ушах. Даже звук их шагов тонул в этом вакууме. Воздух стал густым и безвкусным, словно они шли сквозь облако пепла. Свет сзади медленно угасал, пока не превратился в блеклое пятно, а впереди не было ничего, кроме непроглядной тьмы.

Они шли молча, плечом к плечу, в живой, внимательной, давящей тишине. Казалось, сама тьма впитывала каждый их вздох, биение сердца, изучая и взвешивая.

И тогда внезапно, не спереди и не сзади, а будто изнутри их собственных черепов прозвучал Голос. Тихий, бархатный и до ужаса знакомый каждому — он звучал как их собственные, самые заветные мысли.

«Зачем?» — прошептал голос, и эхо разнеслось по костям. «Зачем идти туда, где нет ни света, ни надежды? Можно было выбрать радость. Можно было выбрать забвение.»

«Ты ведь однажды уже сделала выбор, — услышала Вея, — Ты знала его, и приняла единственно верное решение. И Пряха, одно из самых могучих существ этого мира, согласилась с тобой.»

«Зачем ты идешь искать ту, что оставила тебя, когда ты так сильно в ней нуждалась? Еще и рядом с тем, кто заставил тебя отказаться от своей души, от личности? Смотреть в его глаза, полные ожидания и надежды, не в силах дать ответ, то, чего он так ждет. Забудь о них. Они предали тебя. Ты никогда не станешь счастливой, если дойдешь до конца. Навсегда останешься чужачкой Вешей, непризнанной и неприкаянной. Без семьи, без друзей и без счастья»

И тьма перед ней расступилась, не открывая туннель, но уступив место ослепительному летнему солнцу, пахнущему свежескошенной травой и пирогами. Вея стояла на краю поляны, где шумел праздник. И всё здесь было иным.

— Веюшка, а ты чего в стороне? Иди к нам!

К ней бежала, смеясь, румяная девушка с добрыми глазами — не Марта, а Арина, дочь соседа. Та самая, что в настоящей жизни, боясь, швыряла в неё комьями грязи. А здесь — хватала за руку и тащила в хоровод.

И Вея шла. Её ноги сами путались в знакомых движениях давно забытого танца. Кругом — лица. Не искажённые страхом или недоверием, а светящиеся радостью. Она знала их всех. Кузьма, что всегда подковывал соседских лошадей. Малаша, с которой они вместе бегали на речку. Она скрывала это от деревенских, звала ее украдкой, просила никому не рассказывать, но Вея все равно была ей всегда благодарна за эти скрытные, украденные моменты счастья. Все они были здесь. Её люди. Её село.

— Дочка, не заиграйся, иди есть! — окликнул её низкий, спокойный голос.

Вея обернулась. К ней шёл высокий, плечистый мужчина с сединой в бороде. У нее никогда не было отца, но сейчас она с кристальной четкостью поняла, что это именно он. А сзади, угощая детей с плетёного подноса, улыбалась круглолицая женщина. «Мать». Она никогда их не видела, но представляла именно так. Все вокруг, включая Пряху, прятали тайну ее рождения под семью печатями. Вея родилась в пустом доме, и таким же пустым покинула его, но вот они стояли перед ней, живые, теплые, с такими чистыми и любящими глазами. Родные руки, родные запахи. Дом, в который можно вернуться ,в котором тебя ждут.

Чья-то рука легла ей на талию. Молодой парень с ясными глазами и открытым лицом. Гридя. Он не был колдуном или княжичем. Он был просто сыном богатого смерда, который с детства таскал ей в подоле яблоки из своего сада и с тех пор не отходил ни на шаг.

— Танцуешь, моя ненаглядная, — улыбнулся он, и во взгляде не было ничего, кроме обожания и простой, человеческой нежности.

И Вея чувствовала это. Чувствовала лёгкость в груди, где в реальности веками лежал камень. Здесь не было силы, не было проклятой памяти, тянущейся сквозь века, не было страшных решений и расплат или постоянной давящей ответственности, одиночества. Была простая, ясная жизнь: работа в поле, праздники, вечерние посиделки, крепкая семья, верный муж, соседи, которые придут на помощь. Прожить, родить детей, состариться и умереть в кругу любящих людей. Быть не ведьмой, а просто Веей.

Это была целая жизнь, развёрнутая перед ней за одно мгновение, как свиток. Вея стояла, ошеломлённая этой простой, совершенной картиной, и часть её души, та самая, вечно ноющая девочка-сирота, рванулась к этому свету, к этим призрачным объятиям.

Она могла остаться тут навсегда. В том лесу, среди красный лиан и странных оленей. Забыться сладким сном, сбежать от ответов и вопросов. Прожить спокойную, мирную, полную жизнь.

Вея почувствовала, как по руке течет что-то вязкое и горячее. Медленно, с невероятным усилием опустила голову. Ее ногти впивались в плоть, раздирая ее до мяса.

— Веечка, ну чего ты? — такие нежные, мягкие руки утерли слезинку с ее лица, — Ты чего так растрогалась, деточка?

Мама смотрела на нее и улыбалась. Это была улыбка самой чистой и безусловной любви. Вея никогда прежде не видела таких улыбок.

И никогда больше не увидит.

Она заорала в голос, зверем, не сдерживаясь. Рванула руку, полосуя кожу. Вместе с этим криком выходила ее печать, боль, зависть, злость. По руке стекали тягучие красные ручейки, и она всматривалась в них, не моргая, не отводя взгляд. Если хоть на секунду прервет зрительный контакт, если засомневается – этот тоннель станет ее могилой. И она смотрела, как алые капли падают, разбиваются о землю, а вместе с ними разбивается и ее несуществующая жизнь.

***

«Зачем ты идешь за ней? — спрашивал голос в голове Деяна, — За той, что предала тебя, бросила. Отринула и растоптала все, что было между вами. Забыла. И забывала каждый раз, как вы встречались. Ты для нее пустое место. С пустотой не считаются, ее мнением не интересуются, ее не бояться задеть.»

Тьма перед Деяном расступилась, и он услышал лошадиное ржанье и звон оружия. Он стоял на тренировочном плацу своего родового городища. Солнце палило, пахло пылью, конским потом и деревом.

— Княжич! Смотри не зевай! — кто-то хлопнул его по плечу. Святогор, друг-дружинник. Деян помнил, как он погиб на его глазах в первой стычке с варягами, захлебываясь кровью. Его бездыханное тело, перепачканное лицо. Здесь он был живой, румяный, с насмешливыми глазами.

Рядом стоял его отец. Не тот, что в жизни с презрением отвернулся от сына-изувера, погубившего половину дружины в пьяной резне. Этот отец смотрел на него с тихой гордостью.

— Вижу, головой мыслить научился, — отец кивнул на группу подростков, отрабатывающих приёмы. — Не бросаешь людей в огонь сломя голову. Умение ждать — лучшая доблесть.

И Деян чувствовал разницу. В этой реальности не было того года, когда он, обезумев от горя, утопил в вине и крови всё, что имел. Не было сожжённых деревень соседей. Не было звена пленных, которых он велел утопить в озере, чтобы их крики заглушили голос в его голове, твердивший: «Она не помнит тебя».

Не было Веи. Никогда.

У края плаца, прислонившись к частоколу, стоял его младший брат, Родька. В реальности он бросился под коня, пытаясь остановить обезумевшего Деяна, когда тот вёл дружину на верную гибель. Здесь Родька был цел, но в его глазах застыл немой укор — не за собственную смерть, а за ту яму горя, в которую Деян столкнул их род.

Здесь он был мудрым князем, тем, кем должен был стать. Он не хоронил друзей, а растил их детей, не жег леса, а договаривался с лешими, не топился в вине — он пил мёд на пиру, глядя, как танцует его верная, простая жена, дочь союзного князя. Жизнь без того пятна чудовищного греха, что он навсегда оставил на своей душе.

Искушение в возможности смотреть в зеркало, не видя в нём лица убийцы и тирана.

Здесь он был князем. Сыном. Другом. Защищал своих людей магией, мечом и умом,женился, завел наследников, умер в седине, окружённый детьми и внуками, оставив после себя крепкий, процветающий род.

Это была жизнь без векового одиночества, без Веи, без этой вечной боли и ответственности за весь хрупкий мир. Жизнь по простым, ясным правилам. Жизнь, в которой он был бы своим.

Совершенно дикий, отчаянный, разрывающий сердце крик. Деян инстинктивно дернулся в сторону голоса, видение перед глазами поплыло и зарябило.

Она стояла, согнувшись, ухватившись за окровавленную руку. Красные капли смешивались солеными слезами, капающими из ее глаз, и разбавленной горько-соленой рекой стекали на землю.

В груди что-то сломалось. Он услышал, как треснул последний гранитный осколок, впившись в плоть. На непослушных ватных ногах Деян сделал два шага, и навалился на Вею, обнимая ее так крепко, что уже не мог различать, что трещит – его камень или ее кости.

Сделанного не воротишь. Он не может отречься от того, что сделал. Все эти люди, их смерти и поломанные жизни, его собственные одинокие пьяные вечера в пустых покоях – он будет их помнить. Он будет искуплять свою вину до тех пор, пока их души не обретут покой.

Они стояли, замерев и оплакивая несостоявшуюся судьбу. Молча, вдвоем, разделяя боль и сожаления. И стояли бы, наверно, еще очень и очень долго, но тут из темноты послышался довольный мурлыкающий голос:

— Как др-р-рамаутично-о….

Глава 12

Это был кот размером со слона. Вея сквозь мутную пелену слез различала лишь огромное черное пятно, но Деян видел все: темно-серую, будто сотканную из дыма шерсть, увенчанные беличьими хвостиками уши, усы, похожие на шпаги, лениво прикрытые изумрудные глаза с вертикальным зрачком, и выглядывающие из могучих лап кончики стальных когтей. Баюн лежал, кольцом обвившись вокруг железного столба размером с многоэтажку, склоненная набок голова покоилась на лапах. Он разглядывал их с хитрой чеширской улыбкой, шевеля усами, а потом протяжно зевнул, демонстрируя огромные острые клыки.

Деян почувствовал, как напряглось тело Веи – девушка готовилась сражаться. Но они оба понимали – это было бесполезно. Если сейчас это существо нападет, у них не будет ни единого шанса.

Кот чуть скосил глаза в ее сторону, дернулся кончик хвоста. Рана на ее руке начала затягиваться с тихим шипением, будто кожу прижигали раскаленным железом, но Вея и не пикнула. Запекшаяся кровь коркой покрывала предплечье, а потом начала трескаться и опадать на траву. Под ней была совершенно чистая кожа, без намека на шрам.

— На-адо ли было-у идти на такие крайно-усти, — растягивая слова, покачал головой Баюн. Он встал, кругом обошел столб, потираясь о него спиной, и сел напротив них, обернув лапы хвостом.

— Ну и чего-у вы припе-урлись? — неожиданно устало и даже немного раздраженно вздохнул он.

Деян с Веей переглянулись, и мужчина ободряюще улыбнулся в ответ на возмущенный взгляд девушки. Да, им тут никто не рад, пора привыкнуть.

— Пряху ищем, — спокойно ответил он, — Укажешь путь?

— А еще-у вам что указать? — скучающе уточнил кот. Он показательно медленно поднял переднюю лапу, пару раз размашисто провел по ней шершавым языком и принялся умываться, совершенно не обращая на них внимания.

Вея начала злиться.

— Не серчай, Баюн, только с испытанием мы твоим справились, — угрожающе спокойно начала она, — а потому должен и ты помочь нам, указать дорогу.

— Каким еще-у испытанием? — он сощурил зеленые глаза и хитро улыбнулся, — За то, что-у соблазну не уступили, я все недуги ваши вылечил. А теперь ступайте про-учь, целые и здоровые, — и он самым наглым образом повернулся к ним мохнатым задом и лег, давая понять, что разговор окончен.

Вея сжала зубы, и пара мелких искорок сверкнули в опасной близости от кошачьего филея. Баюн не глядя смахнул их хвостом.

— Так назови цену, — беря ладони Веи в свои руки, предложил Деян.

— Зачем мне это-у? — послышалось откуда-то, где должна была находиться голова, — Что-у с вас брать? Пришли тут, по-унимаешь ли, сизые да обездоленные. Знаете, сколько таких к моему порогу приходит? Я ж не Ко-ущей, со всех дать взимать, и не Го-урыныч, чтобы бока на злате отлеживать.

Вея со стоном вздохнула. Осмотрела серую тушу, перевела взгляд на Деяна, на их сцепленные руки, а потом, будто поняв что-то, села на траву, потянув мужчину за собой.

— Тогда рассказывай, — тоном смирившегося человека попросила она.

Кончик хвоста заинтересованно дернулся.

— Что-у?

— Сказки. Истории, — предложила девушка, — Ты же это любишь. А мы послушаем.

Кот повернул к ним голову, увенчанные кисточками уши насторожились. В его изумрудных глазах вспыхнул холодный, хищный огонёк. Он медленно, словно раздумывая, перевернулся, укладывая свою громадную голову на лапы прямо перед ними. Его дыхание стало тише, а голос приобрёл бархатисто-ядовитые нотки.

— Что-уж, — мурлыкнул он, — Раз настаиваете… Расскажу я вам сказку. Все персонажи выдуманы, любое совпадение с реальными людьми случайны, - он хохотнул, и усы-шпаги задрожали.

Деян почувствовал, как вздрогнула и напряглась Вея, и крепче сжал ее руки, придвинулся чуть ближе. Это не ускользнуло от острого взгляда, и Баюн расплылся в хищной улыбке.

— Когда-то давным-давно, во времена, когда еще не было ни меня, ни тем более вас, текла великая могучая река, — начал Баюн свой рассказ. Мяукающие нотки исчезли из его речи, уступив место тягучему глубокому бархату, — У реки той было два берега, две ее опоры. Правый – крутой, каменистый, неприступный. Путники разбивали в кровь ноги, пытаясь покорить его, разбивались об острые выступы и гибли в пенистых водах. Но был у этого берега свой секрет, — голос кота зазвучал так, будто он вглядывается в самую глубь веков. — Под грубой, испещрённой шрамами поверхностью скрывалась неслыханная твердость. Он был стержнем всей речной долины. Он знал, что любая его уступка, малейшая трещина – и могучие воды размоют его, сметут, превратят в пыль. И потому он стоял, в одиночку принимая на себя всю ярость течения. Он видел, как на том берегу распускаются невиданной красоты цветы, как он полон жизни и цвета. Ему тоже хотелось тепла, зелени, жизни… но он мог позволить себе лишь колючий можжевельник, цепляющийся за его утёсы, да одинокого орла, свившего гнездо в его расщелине. Его сила была его проклятием. Неприступная крепость, в которой никто не мог жить, даже он сам. Он был опорой для всего мира, но у него не было опоры для самого себя.

Баюн ненадолго замолчал, осматривая их из-под полуопущенных век, явно наслаждаясь произведенным эффектом. Деян сидел неподвижной статуей, вперив взгляд прямо перед собой, дыша ровно и тяжело. Вея, чувствуя себя воришкой, подсматривающей в щель чужой души без одобрения хозяина, поерзала на траве.

— Левый же берег, — продолжил кот, — был пологим, плодородным, цветущим. К нему ласково лизались воды, на его песках грелись ящерицы, а в тени ив куковала кукушка. Каждую весну его заливали разливы, оставляя плодородный ил, и земля эта рождала такие густые травы, что в них можно было утонуть. Казалось, сама жизнь обожала этот берег, щедро одаривая его всем, чего тот ни пожелает.

Баюн сделал паузу, давая им представить эту идиллию.

— Но была у этой щедрости своя цена, — его голос снова стал многослойным, ядовитым. — Чтобы принять дар, нужно быть готовым его отдать. Левый берег принадлежал всем. Всякому зверю, любой травинке, каждому путнику, решившему утолить у него жажду. Он не мог отказать, не мог огородиться, не мог сказать «нет». Его мягкость и гостеприимство не знали границ, а значит – не было и его самого. Он был всем для всех, и ничем – для себя. Его душа, как тот песок, была постоянно влажной, плодородной, но такой зыбкой, что на ней невозможно было возвести ничего прочного: ни дома, ни крепости, ни даже собственного имени. Он тонул в чужих нуждах, в чужих жизнях, раздавая себя по крупицам, пока от него не осталась лишь прекрасная, ухоженная, пустая равнина.

Кот перевёл на них тяжёлый, понимающий взгляд.

— И вот, однажды, эти два берега, такие разные, возжелали невозможного: не просто видеть друг друга, не соседствовать, а стать единым целым. Слиться. Можете ли вы, с высоты своих человечьих сущностей и прожитых лет представить, к чему это привело? – иронично спросил кот.

Деян и Вея молчали. Баюн не ждал от них ответа, только красочную, но ужасающую картинку в головах.

— Это была катастрофа. — бархатный голос Баюна стал резким, как скрежет камня по стеклу. — Каменистый берег, в своём желании достичь другого, начал осыпаться. Глыбы, веками составлявшие его основу, с грохотом падали в воду, пытаясь создать дамбу, мост, хоть какую-то переправу. Он жертвовал своей целостностью, своей сутью – своей неприступностью – ради этой безумной цели.

Он повернул голову к Вее, вперился в нее своим пронзительным взглядом.

– А пологий берег, тронутый этой жертвой, в ответ начал наступать. Он отдавал свою землю, свою плодородную почву, засыпая ею бурлящий поток между ними. Он размывал свои собственные границы, становясь всё более расплывчатым, неузнаваемым. Он переставал быть берегом, превращаясь в грязевую жижу, лишь бы сократить эту проклятую дистанцию.

Баюн горько усмехнулся, обнажив клыки.

– И что же осталось от великой реки? Не стало ни мощи, ни плодородия — лишь мелкое, грязное болото, заваленное обломками скал и илом. Там, где кипела жизнь и сила, воцарились тина и гниение. Их стремление к единству уничтожило сам источник их силы – течение, что разделяло и питало обоих.

Он откинулся назад, его фигура в неведомо откуда взявшемся сумраке казалась воплощением беспристрастного и жестокого рока.

— Вы спрашиваете дорогу к Пряхе? Она там, — он мотнул головой в сторону. — Пытается очистить то самое болото, что вы когда-то создали. Вплетая себя в корни, пытается вернуть миру утраченное равновесие. И единственное, чем вы можете ей помочь... это не мешать. Разойтись. Прекратить эту вечную, разрушительную борьбу, которую вы по глупости называете любовью.

Воцарилась тишина, и даже ветер в кронах задержал дыхание.

— Очень… наглядная аналогия, — выдохнула Вея.

Слова кота упали на нее, вышибая всю волю и воздух, не давая и шанса что-либо возразить.

Деян сидел неподвижно, как каменное изваяние. Его взгляд был устремлен куда-то вдаль, мимо кота, пустой и отрешенной.

— Так вот, в чем была проблема… — внезапно произнес он, а потом вдруг встрепенулся, тряхнул головой, — Спасибо за сказку, нам пора.

Он начал подниматься, потянув за собой ошеломненную Вею.

Баюн моргнул. Его уши раздраженно припали к голове.

— Куда-у? — прошипел он, — Вы мня-у вообще не слу-ушали?

— Отнюдь, — спешно отряхивая подол несопротивляющейся Веи, весело хмыкнул Деян, — Слушали, и очень внимательно. Спасибо за разъяснения, очень признательны.

Кошачий хвост описал в воздухе широкую дугу, с грохотом упав на землю и загораживая им проход. Деян выпрямился и вздохнул.

— Знаешь, однажды в детстве мне мне сказали, что я рожден с даром отвергать судьбу, — сказал он, глядя на Вею, — Что все, что предначертано, для меня — лишь совет. Я тогда подумал, что это просто подбадривающие слова в стиле “не сдавайся, борись” и все такое, но спустя много лет понял, о чем речь. При не слишком приятных обстоятельствах, но все же.

— Но судьбу нельзя просто отринуть, — нахмурилась Вея, не понимая, — Она все равно найдет себе путь, пусть и иной.

— Вот именно, — кивнул Деян, — Два берега не могут стать одним, а если попытаются, случится катастрофа. Но ведь тогда получается, что у реки уже две судьбы: течь дальше или быть засыпанной, так? В таком случае, почему их не может быть больше? У реки есть русло, так что мешает ей течь дальше, просто в другую сторону? Или, может, в той стороне гораздо больше нуждающихся в ней, и судьба реки как раз и состояла в том, чтобы изменить течение?

— Судьбу и реки, и берегов определяет как раз Пряха, — подхватывая его мысль, продолжила Вея, — Она сделала их такими, она дала реке течь между берегов, что так стремятся соединиться. Возможно, в этом и был весь замысел: напитать влагой сначала одно место, а позже, когда берега сольются, перенаправить ее в другое?

Баюн слушал их размышления, не перебивая. Лишь мохнатая голова чуть склонилась к плечам, да усы подергивались. Внимательные острые зрачки слонялись от Деяна к Вее и обратно, словно кот следил за чем-то невидимым, плетущимся между ними в воздухе — за самой тканью их общего рассуждения.

Когда Вея закончила, он долго молчал. Потом моргнул — медленно, церемонно, будто ставя невидимую точку.

— Русло… — промурлыкал Баюн, — Надо же. Что-у ж, коли уверены – так ступайте. А я по-угляжу.

Он вытянулся во весь свой исполинский рост, а затем свернулся клубком у столба, поглядывая на них поверх обернутого вокруг тела хвоста. В его позе сквозило самое настоящее, кошачье благодушие: дескать, какое счастье, что есть такие упрямые дурачки, готовые устроить представление исключительно для твоего развлечения.

Вея вдруг поняла – все это действительно было просто представление. Проверка их решимости и убеждений. На самом деле Баюн не пытался их остановить – лишь удостовериться, что они дойдут до конца.

— Ушлый мохнатый засранец, — сквозь зубы проворчала она, делая вместе с Деяном шаг по единственной видимой тропе. Сзади послышался утробный мурлыкающий смех, а потом все стихло. И погасло.

Не осталось ни света, ни звука. Только почва под ногами и тепло человека рядом. Вея повела рукой, и, наткнувшись на большую, крепкую ладонь, сжала ее. Они шагнули в темноту вместе, как марширующий отряд, и от этой мысли она усмехнулась.

Они шли в темноте, наощупь, слушая дыхание друг друга и скрип пыли под ногами. Чувство времени отступило, и невозможно было сказать, сколько они идут – минуту или час. А может, день. Или целую вечность. И только откуда-то далеко-далеко, словно из конца нескончаемого туннеля, к ним пробиралась крохотная точка света. Она приближалась с каждым шагом, разрасталась, наполняла все своим сиянием, пока не превратилась в ослепительную вспышку, вынуждая остановиться и зажмуриться.

Когда свет притих, Вея решилась приоткрыть глаза. Оглянувшись назад, она не увидела ни кота, ни железного столба, ни туннеля — только бескрайнюю густую зеленую поляну, накрытую огромной тенью. Они и сами стояли в ней – тени самого могучего и древнего из всех деревьев.

Стук. Стук. Стук.

Его незримое сердце билось неровно, в странном тревожном ритме, и их собственные сердца подстраивались под этот ритм.

Древо по величине больше походило на скалу – чтобы обойти его, не хватит и их ненормально долгой жизни. Оно было увито алыми пульсирующими нитями, будто артериями, по которым бежала кровь. И эта кровь с едва различимым шумом полноводной реки текла по жилам этого места, и непонятно было, то ли сдерживая его, то ли подпитывая.

Вее и Деяну почему-то казалось, что Пряха встретит их где-то у корней. Что стоит им только подойти ближе, и они увидят ее, она сама покажется, где бы не находилась до этого. Не может же старуха всерьез полагать, что они потратят еще сотни лет, чтобы обойти этот немыслимый радиус в ее поисках? Не может же?

Но вот они подошли вплотную, почувствовав, как их собственное сердцебиение полностью синхронизировалось с ритмом дерева – единый трехтональный темп. Нити казались раскаленными, от них исходил жар, а воздух вокруг плыл, так что прикасаться к нему они не осмелились. От коры пахло… корой. Это немного удивило и насторожило – в этом безумном мире все пахло не так, как должно было. А тут кора.

— И… что дальше? — приподняв брови, вслух высказал Деян их общий вопрос.

Вея поежилась. Все было как-то неправильно. Не так, как она представляла. Они выполнили задачу, дошли до дерева. Преодолели столько препятствий, уже несколько раз совершили скачок веры, пришли к кульминации. Сейчас по всем канонам жанра, по Проппу, их должен встретить мудрый и всезнающий наставник, который даст ответы на все вопросы и замкнет цикл.

Но тут не было никого.

Или почти никого.

Из-за дерева, оттуда, куда глаза уже не доставали, все же вышла фигура. Но не та, которую они ждали. Худое, чуть сгорбленное тело, тут и там покрытое мелкими чешуйками. Длинный, до полу, балахон из мха и спутанной шерсти. И знакомые жёлтые, вертикальные зрачки, которые смотрели на них со странной смесью жалости и надежды.

Яга Змиинишна остановилась в паре шагов, скрестив костлявые руки на груди. Она молча смотрела на них, без удивления, без приветствия. Без объяснений.

— Ну, – проскрипела она наконец. — Доперли. Молодцы. Значит, не так уж она и ошибалась, как мы думали.

— Где Пряха? — настороженно спросила Вея, чувствуя, как в груди замирает что-то холодное и тяжёлое.

Яга медленно, кость за костью, повернула голову к исполинскому стволу, к пульсирующим алым нитям.

— А вы куда смотрите? — её голос был плоским, лишённым привычной ехидны. — Вся она – тут.

Вея смотрела на дубовую кору, на обвивающие ее змейки и чувствовала, как немеют пальцы и подкашиваются ноги от леденящего понимания.

— Что вы имеете в виду? — с какой-то отчаянной надеждой спросил Деян. Он тоже все понял, но не хотел признавать.

С другой стороны медленной, вальяжной походкой выплыл кот. Его огромный рост мерк по сравнению с размера древа, делая почти приемлемым. Он сел на задние лапы, обвив их хвостом, и вперил в них немигающие зеленые глаза, в которых не было ни намека на прежнюю хитринку и лукавость. Оба этих могучих, многовековых существа сейчас выглядели уставшими и разбитыми.

— То и имеем, — ответил Баюн, — Сейчас вы видите все, что осталось от нашей Пряхи, нашей матери Макоши.

Деян стоял, бессильно сжимая и разжимая кулаки, буровя злыми глазами попеременно то дерево, то Ягу, то кота.

— Почему? — тихо выдохнула Вея, — Когда?

— Да кто ж ее знает, — пожала костлявыми плечами Яга и слишком резко отвернулась от дерева, — Долго мучилась она, терзало что-то, да только с нами не делилась. Молчала да пряла, а нити все тоньше становились, рвались все чаще. Годков десять назад и она истончилась.

— Десять… — едва ли не простонала Вея, закрывая лицо руками, — Десять… Аномалии…

— И что, она вам вообще ничего не рассказала? — яростно спросил Деян, — Ни вам, ни кому-нибудь другому? Просто молча умирала, оставляя мир на погибель?

— Ну отчего-у же, — большая кошачья голова склонилась набок, — Кому-у-то да рассказала, да… Но тебе о-уб этом известноу по-улучше…

Вея медленно отняла от лица руки и повернулась к застывшему мужчине.

— Деян? О чем это он?

Деян молчал. Стоял истуканом, избегая ее взгляда, и с ненавистью прожигал кота глазами. Тот лишь хвостом покачивал, и явно не чувствовал себя виноватым.

— Деян! — снова позвала Вея, подходя ближе и хватаясь за мужские плечи, — О чем он говорит? Ты что-то знаешь? С самого начала знал?

— Это было решение Пряхи… — твердо ответил мужчина, смотря, все же, исключительно себе под ноги, — Я не мог вмешиваться, да и не хотел. Это было ради тебя, так что…

— Ради меня?! — Вея отступила от него, загнанным зверем оборачиваясь то к Яге с Котом, то к дереву, то к мужчине, — Прекрасно! Вы оба делали что-то ради меня, при этом даже не поставив меня в известность, а теперь я во всем виновата!

— Никто тебя ни в чем не винит… — начал мужчина, но Вея перебила его.

— Я! — она ткнула себя пальцем в грудь, чувствуя, как глаза щиплет от подступающих слез, — Я виню, и имею на это полное право! Что прикажешь делать теперь? Пряхи нет, ты молчишь, и выходит, что весь этот путь был бессмысленным с самого начала!

— Ты сама можешь все узнать и сделать собственный выбор, — вдруг сказала Яга. Вея повернулась к ней так резко, что кончик косы хлестнул ее по лицу, — Пряхи нет, но память твоя никуда не делась, как и ее сила. Прикоснись к тому, что осталось от нашей матери, и узнаешь. Но, прежде чем сделать это, знай: вернется память — вернется и ответственность. До этого решали за тебя, но теперь выбор предстоить сделать только тебе самой. И выбор безвозвратный, дитё.

Вея замерла. Слова Яги повисли в воздухе, густом и тяжёлом, как предгрозовая тишина. Ответственность. Выбор. Безвозвратный. Она смотрела на пульсирующие алые нити, обвивающие ствол Мирового Древа, и чувствовала, как внутри неё борются два противоположных порыва. Один — древний, инстинктивный — тянул её прочь, подальше от этой неподъёмной ноши. Второй — не менее древний, но куда более упрямый — требовал шагнуть вперёд и наконец узнать правду.

Деян стоял рядом, не пытаясь её удержать. Не уговаривал, не отговаривал. Просто ждал. И это молчание — уважительное, полное, наконец, доверия к её решению, — перевесило чашу весов.

Она глубоко вздохнула и сделала шаг к Древу.

Кора была тёплой, как кожа живого существа. Алые нити под её пальцами дрогнули, и в этот миг мир вокруг исчез. Не стало ни поляны, ни исполинского ствола, ни Яги с Баюном, ни даже Деяна. Она провалилась куда-то глубоко, под самые корни, туда, где не было уже ничего, и было все.

***

Вешня как будто родилась в пустом доме. Даже ее имя больше походило на уличную кличку, данную собаке, которая слишком часто мелькает у порога, чтобы ее игнорировать. Она всегда уходила из пустых стен и возвращалась в них же – никто не ждал, никто не разговаривал и ни о чем не спрашивал. Эти стены в принципе редко слышали звуки живого голоса – привычки разговаривать сама с собой у Вешни не было.

В детстве она совсем по этому поводу не горевала, воспринимая этот деревянный гроб как некое подобие огромной кровати – что-то, что тебе требуется только чтобы поспать. Большую часть своей короткой пока еще жизни она проводила совсем в другом доме – живом, дышащим, наполненным разными запахами и, конечно, голосами.

Сначала двумя: ее собственным, детским и немного писклявым, и глубоким, бархатистым, текучим и вязким, как мед. Второй принадлежал Пряхе – местной ведьме, которая была для Вешни всем – родителем, наставницей, другом, и просто теплым и живым существом, знакомым и привычным. В юной голове не возникало вопроса, почему та, к кому с почтением и почти шепотом обращались местные мужики, похожие на медведей, и на кого не лаяли собаки, взяла ее под свое крыло. Пряха была в жизни Вешни с того момента, как она открыла глаза, и казалось, что будет до того момента, как она закроет их навсегда.

Дом Пряхи был полон жизни. Он гудел, как улей, но тихо, по-особенному. Шуршали засушенные травы, свисавшие с потолочных балок. Поскрипывали половицы, будто сами по себе. Шептался огонь в печи. И голос Пряхи вплетался в эту симфонию, становясь её главной мелодией.

— Не тяни его за хвост, дитятко, он тебе этого не простит, — говорила она, и Вешня послушно отпускала рыжего домового, который тут же растворялся в тени. — Смотри, как полынь сушить – стебель к стеблю, не абы как. Иначе сила уйдёт.

Она учила её не заклинаниям, а самому миру. Как слушать ветер, чтобы узнать, что он принесёт. Как по вкусу дождевой воды определить, будет ли он затяжным. Как по поведению муравьёв понять, куда ушла дичь. Мир для Вешни был огромной, сложной, но понятной книгой, а Пряха – терпеливым учителем, водящим её пальцем по буквам.

Потом голосов стало три.

Он ворвался внезапно, в суровый зимний день, распахнув двери избы и обдав Вешню колючим промозглым ветром. Бледный мальчишка упал на порог, испачкав его багрово-черными разводами — смесью крови и грязного талого снега.

— Помоги… — едва слышно простонал он, прежде чем голова с мокрыми, спутанными волосами гулко ударилась о деревянный пол.

Вешня, взвизгнув, подбежала к нему, но остановилась в полушаге, беспомощно вращая головой. Пряхи дома не было, и где она и когда вернется, Вешня не знала никогда.

Выдохнув, девочка с натугой подхватила незваного гостя подмышки и поволокла в дом. Он был тяжелым, тяжелее всего, что она когда-либо поднимала, пах снегом, кровью и чужим, горьким потом. Втащив его на лавку, она отскочила назад, заметавшись по комнате. Что делать дальше? Пряха говорила: раны надо промывать, останавливать кровь. Но с чего начать, когда он весь – одна сплошная рана?

Руки сами потянулись к знакомым пучкам трав, висевшим над столом. Зверобой для заживления, подорожник от крови… Она срывала их, не глядя, и бросала в деревянную ступку. Движения были резкими, отрывистыми, полными страха сделать что-то не так. Когда травяная пыль смешалась с водой в густую, липкую кашицу, Вешня замерла с чашкой в руках, глядя на бледное, безжизненное лицо незнакомца.

— Просто представь, что это дерево, — прошептала она себе, вспомнив, как Пряха учила ее лечить сломанную ветку яблони. - Ему больно, и ты должна помочь.

Она принялась за работу, стиснув зубы. Кое-как сняв рубаху, стирала грязь и запекшуюся кровь тряпкой, смоченной в талой воде, накладывала теплую травяную массу на рваные раны на его спине и руках. Пальцы дрожали, но были удивительно точны. Она не знала заговоров, не шептала слов силы. Она просто очень сильно хотела, чтобы он не умер здесь, на ее руках, в этом единственном по-настоящему живом месте.

Когда Пряха вернулась, уже в сумерках, пахнущая морозом и дымом далеких изб, она замерла на пороге. Ее взгляд скользнул по спящему на лавке мальчику, по Вешне, сгорбившейся на полу с окровавленной тряпкой в руках, по разбросанным травам.

— Вот оно как, значит… — прошептала Пряха, глядя куда-то в пустоту, — Отвергаешь, притягивая. — Она вздохнула и подошла к лавке, присела рядом с Вешней, — Ну что, целительница, будет мальчонка жить?

Девочка судорожно кивнула. Ее пальцы, мертвой хваткой вцепившиеся в грязный обрывок ткани, мелко подрагивали. Она шмыгала носом, неотрывно следя за спокойно вздымающейся грудью.

— Молодец, — старая ведьма потрепала ее по волосам и поднялась, — Ты хорошо постаралась.

С этого дня в ее жизни и в этой избе появился Деян. Юный княжич, надменный и невыносимый, он привносил в спокойную и размеренную жизнь Вешни какой-то хаос и сумбур.

— Знаешь, когда ты полудохлым валялся на лавке, нравился мне больше, — однажды со злостью выпаливает Вешня после его глупых издевок над ее именем.

Мальчишка смотрит на нее с гневом и супится, как барсук – тот день он воспринимал как ничем не прикрытый личный позор. Где это видано, чтобы обученный с детства мечу, и закаленный в уличных драках княжич да чуть не помер от какой-то тощей псины? И почему в лес полез, вопреки отцовскому наказу – тоже непонятно. Будто манило что-то, кликало, тянуло.

— Морок навели, — отговаривался он сам перед собой. Кто и зачем – загадка. Явно не эта деревенщина с дурацким именем и глазами раненого оленя. И явно не старуха, всеми правдами и кривдами пытающаяся выпереть его из избы.

Да только не тут-то было. Деян горделиво улыбнулся: боги явно ему благоволили и избрали любимчиком. Как иначе объяснить, что помимо великого рода, недюжей силы, острого ума и сокрушительного очарования они даровали ему власть над природой и зверьем? Свои преимущества он осознал еще давно, когда посреди глухого леса вдруг возникла тропа, которой явно тут раньше не было, ведущая прямо к отчему дому. Или когда самый упрямый из отцовских жеребцов вдруг склонил перед ним голову и позволил оседлать себя. Когда ветер дует туда, куда он, Деян, пожелает, и раны исчезают без следа на следующий день.

Поэтому да, старая карга так просто от него не отделается. Она научит его всему, что знает сама, а остальному он научится сам. Ведь если эта вечно перепуганная деревенщина может, то у него, поцелованного богами княжича, получиться еще лучше и быстрее.

У него не получалось. Из раза в раз, он с упрямством вихрастого барана повторял странные, абсолютно бессмысленные слова, которые должны были заставить тучи расступиться и открыть взору небо, но они столь же упрямо висели над его головой, обещая обрушиться проливным назидательным ливнем. Еще паршивее было от насмешливого взгляда зеленых глаз, выглядывающих из-за черных волос, как мох из кустов.

Эта дурость деревенская над ним издевалась. Да, все было именно так – старуха заставляла его делать какую-то чушь, чтобы у него ничего путного не вышло и он сдался, а девчонка шарахается по углам и глумится над его тщетными попытками.

Это бесило, унижало, и подстегивало стараться еще сильнее. Уже не столько ради себя, сколько в доказательство некоторым.

И в конечном счете тучи отступили. Возможно, им просто надоело слушать странные заклинания, перемешанные с лихими уличными ругательствами, и они уплыли сами по себе, но это было неважно. Деян, взъерошенный и мокрый от усилий, как воробей, посмотрел на ненавистую девчонку с видом победителя. Посмотрел и застыл.

Она стояла, запрокинув голову, и вглядывалась в чистое небо с каким-то непонятным для него отчаянием, будто вместе с тучами ушла и ее душа.

— Седмица, — спокойно сказала она небу.

— Чего? — не понял Деян.

— У меня ушла седмица, чтобы научиться это делать, — Вешня повернулась к нему, — Похоже, Пряха была права – Перун признает только силу.

В ее словах не было злости или обиды. Деян нахмурился – если бы на его глазах кто-то за час сумел сделать то, на что у него самого ушло несколько дней, он был бы в ярости. Но она смотрела на него, как щенок из отцовской псарни – как на самое огромное и сильное существо в своей жизни. И столько восхищения, столько неприкрытого восторга было в ее мшистых зеленых глазах, что на секунду Деян даже устыдился своего мастерства. Совершенно глупо и неуместно.

— Да чего там, — он пнул носком сапога камешек, засунул руки в карманы холщовых брюк, — Ори погромче да ногами топай, делов то.

И она заорала, затопала. От неожиданности мальчик вздрогнул, подскочил к ней, зажимая рот рукой.

— Ты что, совсем блаженная? — зашипел он.

— Сам же сказал… ой.

Они подняли глаза наверх – небо заволокло чернильными грозовыми облаками.

Вешня и Деян очень долго друг к другу притирались. Вешня боялась его. Он был похож на деревенских мальчишек ростом и взлохмаченной головой. Но стоило ему открыть рот, как неукротимая лавина бахвальства и высокомерия выбивала из нее весь воздух и мысли. Деревенские так не умели. Они дразнились, обзывали, иногда, когда было такое настроение, могли бросить камень, но тут же убегали сами. Вешня знала, ей Пряха объяснила, – они боялись ее. Человек всегда боится того, чего не поминает.

Но Деян ее не боялся. Он и камнями не швырялся, но иногда его слова били больнее.

После той гневной исповеди по “полудохлого” Вешня никогда ему не отвечала. Она не ругалась ни на «собаку», ни на «сиротку», ни на «мавку лохматую». Молча сжимала губы и кулаки, потому что возразить было нечем. Она была как тихая заводь, в которую он швырял свои острые камешки и ждал всплеска, но получал лишь расходящиеся по воде круги да собственное отражение — дерзкое, недовольное, не понимающее, почему нет отпора. А она лишь крепче смыкала пальцы, впиваясь ногтями в ладони, пока боль не становилась острее его слов. Боль была проще. Она знала её причину.

Так продолжалось несколько месяцев. Пряха старательно отводила его от избы – Деян судачил, что старуха боится гнева княжеского. Вешня же знала, что Пряха не боится никого и ничего. Просто негоже княжескому сыночку с ведьмами лесными водиться – слава дурная, народ не поймет.

Только Деян чхать на это хотел. Народ много чего не понимает, так что теперь, под каждого стелиться, у каждого разрешения спрашивать? Он изо дня в день приходил в лес, стоял на пороге, пока его не пустят – и в дождь, и в ветер, и в солнцепек. В конце концов Пряха сдалась.

Вешня молчала. Это был не ее дом, не ее Пряха, не ее правила. Что она могла возразить, когда воочию видела то упорство, перед которым не устояла даже ее великая и непоколебимая наставница? Она лишь научилась быть ещё тише, ещё незаметнее, словно пытаясь раствориться в запахе сушёных трав и скрипе половиц, стать ещё одной деталью этого гудевшего, живого улья, в который так настойчиво лез чужой, громкий шершень. Она надеялась, что, не находя отклика, он в конце концов улетит.

Он не улетел. Вместо этого он сменил тактику. Перестал кидать слова. И однажды, после особенно долгого дня молчаливого противостояния, когда Вешня, не поднимая глаз, мыла у печи коренья, а Деян просто сидел на лавке и смотрел, как угасает день в оконце, в воздухе повисло нечто новое. Не привычные враждебность и вызов, а скорее усталое недоумение. Как будто он, наконец, утомился от собственной осады и не знал, что делать дальше. Эта тишина была иной, она зыбилась и натягивалась, как паутина после дождя. И, возможно, именно эта новая, неловкая тишина и привела к тому, что случилось потом.

Потом он начал приносить ей вещи.

Совершенно нелепые, ненужные. Первый раз он молча швырнул на стол перед ней кусок горного хрусталя, обточенного водой в идеальную, холодную слезу.

— На, — буркнул Деян, уже отворачиваясь. — По деревенским хлевом, говорят, такие блестяшки на счастье вешают.

Она не знала, что сказать. Просто смотрела на этот камень, чувствуя, как в груди что- то ёкает — от неловкости, от этой дурацкой, неумной доброты. Она не взяла его, оставила лежать. Через день он исчез, и Вешня подумала, что он передумал, забрал свою подачку.

Но на следующей неделе на подоконнике, где она сушила ромашку, появилось обломанное, но яростно-оранжевое перо сойки. Потом - странная шишка, похожая на маленькую деревянную розу. Он никогда не говорил, что это для нее, не смотрел в ее сторону, когда она находила эти вещи. Просто оставлял их там, где она точно увидит. Как будто не человек, а какой- то странный лесной дух пакостил, подбрасывая необъяснимые дары.

Глава 13

Однажды, когда Пряха ушла, а с неба лился бесконечный тоскливый дождь, Деян встал посреди избы и сказал:

— Скучно.

Вешня не ответила, продолжая перебирать крупу.

— Вешня, давай что- нибудь сделаем.

— Что? - выдохнула она, не оборачиваясь.

— Не знаю. Научи меня… как ты это делаешь.

— Что «это»?

— Всё, — Вешня услышала, как он начал раздражаться, но Деян сделал вдох и сказал спокойно, — Сидишь и молчишь, и не сходишь с ума.

Она обернулась. Он стоял, прислонившись к косяку, мокрый от дождя, настоящий, живой и несчастный в своем всемогуществе. И в тот момент он был не княжичем, а просто мальчишкой, запертым в четырёх стенах с другой запертой душой.

Она медленно отложила крупу.

— Садись, — сказала она, указывая на пол у печки.

Деян сел, скрестив ноги. Вешня взяла горсть сухой полыни, размяла её в ладонях и поднесла к его лицу.

— Закрой глаза и просто… дыши. И скажи, что чувствуешь.

Он фыркнул, но послушался. Секунду молчал.

— Горько. Пахнет… печалью.

— Это полынь, — сказала она. — Она от дурных снов. А теперь этот. — Она дала ему щепотку чабреца.

— Тепло, — пробормотал он, не открывая глаз. — Как… как солнце на брёвнах летом.

— Это чабрец. Он от тоски.

Она давала ему нюхать мяту, зверобой, душицу. Он говорил: «свежо, как ветер», «травянисто, как сон». Он не знал названий, но чувствовал суть. Точно так же, как чувствовал ветер и тучи. Просто раньше он пытался приказывать им, а сейчас… слушал.

Когда трава в её руках кончилась, он открыл глаза. Дождь за окном стучал уже не так безнадежно.

— И что? — спросил он тихо.

— И всё. Ты просто должен знать, что мир не делится на «моё» и «не моё». Он просто есть, такой же, как эти травы: горький, тёплый, свежий. И ты в нём есть. Не хозяин — часть.

Деян передернул плечами, подтянул ноги к коленям.

— Хозяин, — возразил он, — Может, и не всего мира, но какой-то его части. И совершенно точно есть то, что принадлежит только мне, и то, чего у меня пока нет.

Вешня вздохнула и с тоской посмотрела на пламя. А все так хорошо начиналось.

С тех пор она стала говорить больше. С ним, с Пряхой, даже с деревенскими. Постепенно начала огрызаться на его подначивания – сначала робко, тихо, потом все увереннее. Потому что внутри было четкое ощущение – ей это можно. Он не разозлиться по-настоящему, не уйдет, не ударит и не обидит. По крайней мере, намеренно.

Иногда они действительно дрались. Много позже, став постарше, когда Деян стал воспринимать Вешню как равного себе по силе соперника, а она поняла, что не всегда можно решить все миром и словами, и иногда нужно применить силу.

Деян атаковал прямой, грубой силой, усмиряя ветер в кулак, чтобы оглушить порывом, или заставляя землю под ногами Вешни вздыбиться. Он мыслил категориями завоевания, подавления. А она… уворачивалась. Не в страхе, а с какой-то лесной, звериной грацией. Она стелилась под его бурей, как трава, или обтекала её, как вода вокруг камня. Её магия в этих стычках была оборонительной, хитроумной: внезапно выраставшая из земли сеть корней, опутывавшая его ногу; ослепляющая вспышка собранного в ладонях солнечного зайчика; густой, непроглядный туман, в котором терялись все звуки, кроме её собственного тихого дыхания.

Он ругался, ломал её хитроумные силки силой, рассеивал туман яростным вихрем. Но каждый раз, когда ему наконец удавалось настичь её, схватить за руку или прижать к дереву, в его глазах уже не было злости, только азартное, уважительное изумление.

— Опять нечестно! — кричал он, отряхивая с лица липкую паутину какого-то её заклинания, но в голосе звенел вызов. — Давай лицом к лицу! Огонь на огонь!

— Мой огонь не для драк, — отзывалась она, уже стоя на другой ветке старой сосны, чуть запыхавшаяся, но с блестящими глазами. — Он для очага.

— Трусиха!

— Умная! — спорила Вешня, научившись, наконец, не бояться его слов. Они стали их игрой.

После таких стычек он, хмурый и помятый, молча сидел на брёвнышке у избы, а она выносила ему миску с прохладным тыквенным отваром и тряпку, смоченную в настое арники.

— На, — говорила она так же коротко, как когда-то он, бросая ей камень. — Чтобы синяк не разошёлся.

Он брал, ворча что-то невнятное, и пил, косясь на неё. А на следующий день на крыльце появляется то плетёный из лыка конь с ягодными глазами-бусинами, то странной формы камень, в котором при определённом свете угадывался профиль птицы. Дары становились сложнее. Уже не просто «блестяшки», а вещи, требовавшие внимания, находчивости, чтобы разгадать их суть. Как будто он, не умея сказать иначе, пытался рассказать ей о мире, который видел сам: диком, причудливом, полном скрытых образов.

Они росли, и странное невысказанное напряжение росло вместе с ними. Его плечи стали шире, голос – твёрже, но в глазах, когда он смотрел на неё, поселилась не прежняя насмешка, а сложная, внимательная глубина. Её худоба сменилась гибкой стройностью, а тишина – спокойной, уверенной силой. Соперничество не исчезло – оно переплавилось. Их стычки уже не походили на детскую возню. Это был танец, диалог, где магия стала языком, на котором они спорили, мирились и признавались.

Хотя признаний, как таковых, и не было. Были взгляды, нарочито случайные прикосновения, слова, которые не произносились, но читались. Это было так странно и нелепо: они ругались всегда и всюду, перекрикивали друг друга, но, когда дело доходило до самого важного и, по сути, очевидного, замолкали оба.

К Вешне сокрушающее осознание пришло на шестнадцатом году жизни. Сначала неприятные и неясные чувства: почему девчонки на него засматриваются, и почему он улыбается им в ответ. Это неправильно, так не должно быть!

Потом пришли вопросы. А почему неправильно? А почему меня это волнует? А почему Деян стал таким красивым и сильным? Почему он раздражает уже не так сильно, и его дурацкие нелепые шутки стали смешнее? Почему сердце сжимается, когда смотришь, и плакать хочеться тоже почему?

Она не говорила об этом ни с кем, даже с Пряхой. Вешне казалось, что ее засмеют, не поймут, все это странно и скоро пройдет. У нее не было взрослых подружек, которые могли бы объяснить, подсказать, поддержать. Вообще никаких не было. Поэтому все эти неясные, удушающие чувства она хранила глубоко в себе, не решаясь даже мысленно предположить, что они могут значить.

Разумеется, это не могло укрыться от внимания вездесущего Деяна. Для него, выросшего в окружении самых разных людей, слышавшего много самых разных историй, все было просто и понятно. Вешня — девчонка. Красивая, храбрая, сильная. Конечно, в подростковые годы поганый характер не давал ему признать всю серьезность и вообще возможность подобного исхода. Ну, девчонка. Не дурнушка. Но он-то княжич, у него же..! И вообще. Но потом это все резко и совершенно естественно стало неважно. Вокруг было полно таких же “не дурнушек”, и одновременно не было никого. Он замечал ее темную макушку в базарной толпе, слышал ее голос среди гула, чувствовал ее запах в пустой Пряхиной избе, и однажды просто понял. Принятие было быстрым, легким и естественным. Оно все объясняло, наполняло голову и сердце спокойствием и уверенностью.

Но с Вешней происходило все ровно противоположное. Он замечал, как она избегает взглядов, прикосновений, шарахается от него, как от прокаженного, и выглядит какой-то особенно несчастной. Деян мужественно терпел. Ждал, пока сама довериться, откроется, будет готова. Но каждый раз, слыша “Все в порядке. Тебе кажется” и видя эти опущенные до долу глазки внутри все сворачивалось в тугой узел обиды и негодования. Она же прекрасно все понимает, так чего мнется, чего боиться? Это превратилось в очередное соревнование: кто сможет продержаться дольше.

Оно длилось и длилось. Но в поведении Вешни ничего не менялось, и это выводило из себя, жрало все внутренние силы и терпение.

Деян сдался первым. В этом сражении он проиграл.

— Ну и? — просил он однажды у колодца, стоя с ведром наготове и наблюдая, как девушка сосредоточенно шепчет что-то полену, будто уговаривая его загореться, — Долго это еще будет продолжаться?

Она подняла на него сердитый взгляд

— Не нравиться – я тебя тут не держу, — вскинула голову. — Оставь ведро и иди по своим делам.

Деян ведро на землю поставил, но с места не сдвинулся. Стоял, опершись на колодец, скрестив руки, и вглядывался в ее лицо, улавливая каждую эмоцию.

— Я не про это, — сказал он спокойно, — Я про эту чехарду между нами. Долго я за тобой гоняться буду, как кот за мышью?

Вешня вспыхнула, осознав, о чем он. Глаза забегали, она поднялась с земли, спрятав руки за спину.

— Не понимаю, о чем…

— Хватит. — отрезал Деян. Он оттолкнулся от колодца и подошел вплотную к ней, взял за подбородок, вынуждая смотреть в глаза, — Я ждал, но у всякого ожидания есть предел. Особенно, когда осознаешь, насколько оно бессмысленное. Так реши для себя здесь сейчас, чего ты боишься больше: что я уйду, или что останусь?

И не успела Вешня ни ответить, ни понять смысл его ультиматума, как сухие, горячие губы примкнули к ее собственным. Но, вопреки угрожающему тону, прикосновение было мягким, трепетным, даже осторожным. Она застыла, пораженная его чувствами и его наглостью.

— Если ты против, толкни меня изо всех сил, — прошептал Деян ей в губы.

Вешня не толкнула. В груди разливалось что-то незнакомое, согревающее нутро, щекотное и мягкое. В голове пронеслись сотни мыслей, но среди них не было ни одной о том, чтобы толкнуть его и остановить это. А потом все они пропали разом.

Деян, не почувствовав сопротивления, начал действовать более решительно. Он обхватил девушку поперек талии, прижал теснее к себе, и мир сузился до точек их соприкосновения. До жара его ладоней сквозь тонкую ткань рубахи, до стука его сердца, отдававшегося в её груди, до смешанного дыхания, ставшего общим. Осторожность сменилась уверенностью, но не грубой, а твёрдой, как течение реки, которое уже не остановить.

Вешня не знала, что делать руками. Они повисли в воздухе, беспомощные, а потом сами собой поднялись и легли ему на плечи - сначала неуверенно, а потом вцепились в складки холщовой рубахи, будто боясь, что её оторвёт и унесёт неведомым потоком. Голова кружилась, в ушах звенело, а внутри всё пело одну странную, немудрёную песню: не уходи, не уходи, не уходи.

Деян оторвался на миг, чтобы взглянуть ей в лицо. Его глаза, обычно такие ясные и дерзкие, были затуманены, губы - чуть влажными. Он искал в её взгляде отвращение, страх, хоть каплю сопротивления, но нашёл только растерянность, такую глубокую и чистую, что у него перехватило дыхание. И тихое, невероятное доверие, которого он так долго ждал.

— Вот видишь, — прошептал он, и голос дрогнул. — Ничего страшного. Солнце не погасло.

Ему самому было до одури страшно, но Вешня об этом не узнает никогда.

Деян снова прильнул к её губам, уже не спрашивая разрешения. На этот раз поцелуй был глубже, медленнее. Он исследовал, пробовал на вкус её смятение и свою победу. Она ответила не сразу – она училась. Её губы были неумелыми, скованными, но откликались на его движение с какой-то трогательной, полной самоотдачи серьезностью. Как будто это было самое важное заклинание, которое ей предстояло освоить.

Он проводил рукой по её спине, ощущая под пальцами каждый позвонок, каждый мускул, и чувствовал, как она постепенно тает, оседает в его объятиях, теряя остатки скованности. Её дыхание стало прерывистым, и когда он наконец отпустил её губы, чтобы перевести дух, она не отпрянула, а лишь приоткрыла глаза, смотря на него так, будто впервые видела.

Они стояли, прижавшись лбами, дыша в унисон. Между ними не было больше ни княжича, ни сиротки-ведьмы. Были просто он и она. И тишина, которая была наполненной гулом собственной крови и чужим, таким желанным теплом.

— Я остаюсь, — сказал Деян тихо.

Вешня кивнула. Ей нечего было сказать. Все слова, все страхи и все запреты сгорели в этом коротком, бесконечном поцелуе. Она просто стояла, держась за него, и чувствовала крепкие, живые руки, которые держали её. И это было так страшно, и так хорошо, что слёзы снова навернулись на глаза.

Он увидел их, стёр одну слезинку большим пальцем, грубовато и неловко.

— Ну вот, — пробормотал он. — Всё, больше не буду торопить. Буду ждать.

И он действительно больше не торопился. Еще ближе они стали много позже, и Вешня явно не уступала в инициативности.

А потом был ночной берег и медовуха, оползень над деревней, обсуждение красного угла в яркий снежный день, тысячи сцен ревности, ссор и примирений, и сакральное “Верея”.

То был тихий весенний вечер. Вешня никому не рассказывала, но самое первое ее воспоминание как раз приходилось на него – на первый день прилета грачей и первые ручейки после зимних заморозков, поэтому она тихо считала его своим днем рождения. Настоящий то все равно никто не помнит или не знает. И каждый год в этот день было как-то грустно и тоскливо, до семи лет особенно. Потом появился Деян, и скучать особо не приходилось. Он находил ее, где бы она не попыталась скрыться, упиваясь жалостью к себе, выводил на спор или проказу, и из головы вылетели все мысли про собственное одиночество. Вешня казалось, что он уже давно догадался про ее маленькую слабость к этому дню, но ничего не говорил. До этого вечера.

— Помнишь ту заброшенную мельницу на Черновом ручье? — спросил он не глядя на нее, ковыряя пальцем бревно, на котором сидел, пока Вешня собирала травы.

— Помню, конечно, — запыханно и чуть удивленно ответила она, поднимая на него глаза.

Разваленные брёвна, заросшие папоротником, и огромное, сломанное колесо, которое уже век не вращалось.

— Там, у входа, — продолжил Деян, — стоит столб. Кривой такой, замшелый, весь в трещинах. На него когда-то навешивались ворота. Их давно нет, а он – стоит. Держит память о том, что здесь был дом, был порог, было разделение между «своим» и «чужим». Он один, а делает работу целой стены.

— К чему ты?

— Как тебе имя Верея?

Вопрос был таким неожиданным и неуместным, что Вешня выпрямилась во весь рост, грязной рукой провела по лицу, убирая налипшие волосы, наверняка оставляя разводы.

— Ты… хочешь назвать меня… в честь калитки? — раздельно уточнила она.

— Да причем тут калитка? — Деян вскочил, нервно прошелся взад вперед, а потом подошел к ней, взял за руки.

— Ты не хочешь за меня замуж, — он вскинул ладонь, не давая ей возразить. — Боишься, медлишь, неважно. Я подожду. Но я хочу, чтобы все вокруг, и ты сама в первую очередь, знали: ты больше не “никому не принадлежащая, чужая Вешня”, не девочка, которой дали имя коллективно, как собаке. Ты моя Верея. Опора, на которую я могу возложить свое доверие и свою силу. Могучая и цельная сама по себе, но любимая и нужная.

Девушка зажмурилась, кивнула, и спрятала лицо у него на груди. Теперь это был не просто день, когда прилетели грачи и зазвенели ручьи. Это действительно был день ее рождения. Рождения Вереи.

Пряха смотрела на все это с грустной улыбкой и тревожным сердцем. Не должно его тут быть. Не рядом с ней, не рядом с ее Вешней. Этот крепкий, тугой узел, который ей так и не удалось распустить, выбивается из ее полотна, перетягивает на себя внимание. Она так долго ткала Вешню, стежок за стежком создавала свою ученицу и преемницу… Но все же создала человека. Человека со своими страхами и слабостями, амбициями и соблазнами. Не будь рядом этого княжича, не поселись в Вешне это новое эгоистичное чувство, она была бы идеальной преемницей — любящей всех, но никого больше, принадлежащая всем, и никому конкретно.

Но вот теперь Пряха стоит и наблюдает, как ее усилия и старания гаснут перед обжигающим пламенем эгоистичного, совершенно людского чувства. Это больше не ее Вешня. Там, у колодца, стоит уже Верея. Принадлежащая, отдавшая свои сердце и душу одному человеку. И пусть любовь их пагубна, пусть они рвут друг друга в клочья, мечутся, как звери одичалые, да только из раза в раз притягиваются, ни в силах ни отшатнуться, ни примириться.

Есть вещи, неподвластные богине судьбы – людские сердца. Есть судьбы, которые она может направить, переткать, разорвать и пришить обратно, а есть узоры, которые будут на полотне в любом случае — сколько ты ни старайся, не переплетай, ни вшивай других ниток, они будут там, и без них полотно будет неправильным, незавершенным, дырявым.

Узел вырвал из полотна первую нитку, когда гордость и жадность Деяна взяли верх над разумом и любовью. За ним вторая нитка, лопнувшая под упрямством и страхами Веи. По одной, незаметно, но неумолимо, они рвали ткань, слишком сильные, чтобы для мира их ссоры прошли бесследно, и слишком юные, чтобы осознать свою за это ответственность.

И в один день все нити лопнули разом, расползаясь в огромную уродливую дыру.

Деревенские никогда не любили Вешню. Странная девочка, непонятно откуда взявшаяся в пустом доме, непонятно как выжившая в нем же. Видевшая то, чего не должна была, ходившая там, где ворон пера не уронит, и говорившая так, будто ей известны все тайны мира разом. Она ходила по деревне как тень, как заложник, как предзнаменование чего- то дурного. Поговаривали, что она с младенчества воровала молоко у соседских коров – как иначе мог выжить грудничок в пустом доме без надзора? А потом она зашла еще дальше, украла сердце старшего княжича. Приворожила, обманула, привязала к себе силой чертовой, нечистой. А о том, что сила эта всякий раз спасала сына-мать- брата-бабку каждого из деревни…. Что ж, об этом предпочитали не думать.

С княжича то все и началось. Не выдержали девки местные, что жених лакомый с чертовкой спутался. Терпели, пока тихо все было, незримо, да только как стала она бесстрашно под ручку с ним на людях появляться, по ярмаркам да базарам разгуливать, не таясь, так и не выдержали.

Давно по деревне молву пустили, что же такого ведьма в ложе умеет, что княжич к ней так прикипел. Вея показательно эту молву игнорировала, ходя по округе с гордо поднятой головой, а внутри все в узел закручивалось от стыда и обиды, да от оценивающих взглядов местных парней, провожающих ее спину.

«Едва ли не облизываются, кошаки мартовские», — со злостью и отвращением думала она.

Одним на ведьму идти было боязно. А ну как жабой обратит, али хворь какую нашлет? Посему было решено хлопцев взять с собой, для устрашения. О причине неприязни умолчали, мол, по-девичьи поболтать надо.

Парни Вею у дома подкараулили да под белы ручки к подружкам на край деревни привели. Вея и не сопротивлялась – любопытно же, в чем на этот раз обвинять станут. Парни то вон как нахохлились, важные такие. Жаль было спесь сбивать.

— Ну что, давай потолкуем, нечисть лесная, — с угрожающей улыбкой подходя к Вее, начала Ариша, первая девка на деревне, — Сама признаешь, как княжича околдовала, али…

— Али что? — спокойно спросила Вея.

— Не ерничай. Ты не в том положении, чтобы характер показывать.

— А в каком я положении? — не меняя тон, уточнила Вея, — Что вы можете мне сделать?

— Ты одна, — присоединилась к красавице коренастая дочь купца Мыра, — А нас трое. За пригорком еще парни наши стоят, не сбежишь.

— Так коли у вас парни есть, на кой вам княжич? — с улыбкой полюбопытствовала Вея.

— Зубы не заговаривай, дрянь безродная, — вперед вышла Злата, старастова дочка. В отличие от своих подружек, злобой она не пыхала и ядом плеваться не пыталась. Стояла спокойно и сосредоточенно, скрестив руки, и сверлила Вею изучающим взглядом.

— Слушай внимательно, повторять не буду. Мы терпели тебя двадцать лет, пока ты удавкой крапивной висела на нашей шее. Но хотя бы вела себя прилично, место свое знала. А в последнее время совсем осмелела? Власть да покровительство голову задурманили?

Вея прикрыла глаза, сделала маленький осторожны вдох. Понятно. Это должно было когда-нибудь случиться – зависть, что увели из-под носа того, на кото и так шансов не было, отобрали возможность облизываться и грезить о несбыточном. Сейчас начнется исповедь, что она никто и звать ее никак, и что никакого права на господаревого сына она не имеет.

Но они не могли сказать ничего, о чем Вея сама бы не думала тысячу раз, не прокручивала в голове и не обсуждала с Деяном. Не могло в их головах родиться ни единой новой причины, из-за которой бы она не спала ночами, не ссорилась с ним и не искала решения.

— Знаешь, мы не виним тебя, и зла не желаем, — три пары удивленных глаз – Веи, Мыры и Аришки – ус

Глава 14

Пряха отдернула руку от печи, в её глазах отразились последние сине-зелёные всполохи. Миры ветвились, как нити на её забытом стане. В одном — тот самый скрип, пустота и сломанная девочка на пыльной улице. В другом… В другом нужно было действовать сейчас.

Огонь в печи с шипением погас, будто его задавили невидимой рукой. В избе воцарилась густая, тяжёлая тишина.

Вещница. Хранительница узлов. Макошь… сколько имён она носила, пока не стала просто Пряхой в этой лесной глуши. Она создала Вею не из плоти и крови, а из тишины пустого дома, из шепота трав, из самой своей тоски по преемнице. Дитя судьбы, девочка-прядка, призванная однажды взять в руки невидимые нити мира и продолжить узор.

Но узор порвался. В него ворвалась золотая, шумная, яростная нить – Деян. И вместо того чтобы вплестись в общую гармонию, он увлëк за собой прядь Веи, закрутил еë в чуждый, земной, страстный и такой хрупкий узел. Вея перестала быть чистым инструментом судьбы. Она полюбила. Возненавидела. Забоялась. Захотела. Стала человечной. И эта человечность, эта милая, уязвимая слабость, грозила теперь не просто разорвать еë саму, но и выжечь всё вокруг.

Пряха медленно подошла к старому сундуку у стены, открыла его. Внутри лежал клубок тусклых, как пепел, ниток и маленькая, отполированная временем пряслица из кости.

Дверь скрипнула.

В избу вошла Вея. Ступая бесшумно, как призрак, с бледным лицом и мокрыми глазами, в которых плескалась буря обидных слов, непонимания, страха и той самой, едкой, чёрной обиды на весь мир. Она пахла ночным ветром и солью высохших слëз. Ничего из того, что Пряха увидела в печи, еще не произошло, но не ровен час, как эта обида сгубит всю деревню и саму Вею.

— Пряха… — её голос был тихим, надтреснутым. Она искала утешения, мудрости, ответа. Искала мать.

Пряха сжала в кулаке холодную кость пряслицы. Сердце, которого у неë вроде бы и не было, сжалось от боли. Это было самое жестокое из всех её деяний.

— Иди сюда, дитятко, — сказала Пряха голосом, в котором не дрогнуло ни одной ноты. Она указала на пол у своих ног. — Садись. Голова болит?

Вея, покорная, как в детстве, опустилась на колени, прислонилась лбом к Пряхиным старческим коленям, вздрагивая мелкой дрожью.

— Всё… всё не так, — прошептала она. — Всё идёт не так. И я… я так боюсь, что сама всё испорчу.

— Знаю, — тихо отозвалась Пряха. Её рука с костяным пряслицем поднялась, нависла над тёмными растрёпанными волосами. — Устала, шуму в голове богато,думать не дает.

— Я не хочу его терять, — призналась Вея, всхлипнув. — Но я не могу…

— Спи, — выдохнула Пряха, коснувшись пряслицем темени Веи. Слово, выкованное из тишины веков, из власти над нитями сознания — и Вея обмякла, дыхание её стало глубоким и ровным. Слёзы на ресницах ещё не высохли.

Пряха начала движение. Левой рукой она как будто вытягивала из головы девушки тончайшие, светящиеся золотом и чернотой нити - воспоминания о дерзкой улыбке, о спорах у колодца, о первом поцелуе, горьком, как полынь, о чувстве его руки, о страхе его потерять, о ярости, об обиде. Правая рука с пряслицем наматывала эти нити, уплотняя их в маленький, тугой, мерцающий клубочек. Он пульсировал, как живой, в её ладони — целый мир, целая вселенная боли и любви.

Работа была тонкой, страшной. Она стирала не всё. Оставляла ощущения: смутное чувство потери, необъяснимую тоску при виде старого колодца, мимолётный образ желтых глаз, которые тут же ускользали, как сон. Она оставляла навыки, знания, даже изменения в характере — ту самую «человечность». Но вынимала суть, причину.

Когда Пряха закончила, в её руке лежал теплый, трепещущий клубок, а на полу, у ног, спала просто Верея. Не девочка-прядка, а обычная, хоть и все еще бессмертная ведьмочка. Её создание, её несостоявшаяся преемница. Лицо её было спокойным, безмятежным и пустым.

Пряха бережно сжала клубок в руке, и он расползся на сотни тонких мерцающих волокон, поплыл по воздуху, вплетаясь в общее полотно. Ниточка тут, ниточка там. Память не исчезла, но разбрелась по деревне, по княжеству, по миру.

Следующим днем была ярмарка, а за ней — год, который эти и соседние земли запомнило надолго. Одурманенный злостью и отчаянием Деян топил в своем горе все и всех, а Пряха наблюдала за этим молча, со стороны, чувствуя, как совершенным ритуалом, возможно, совершила самую страшную ошибку.

Он пришел к ней через год. Упал грузно на скамью, обхватил голову, будто не в силах больше держать ее.

Тишина обвивается вокруг плотным коконом. Пряха стоит над мальчишкой, только вчера обивавшем ее пороги, но видит сломленного, потерянного мужчину.

— Убери это, избавь, – хрипло просит Деян, – Я разума лишаюсь, не могу больше.

Воздух в избе становится густым, спиралью вьется вокруг сломленного тела, закручивается, давит, душит, прибивает к земле могучую спину.

— Да, слыхала, что творишь, —- перед мужчиной возникает чашка, он хватает ее, пьет залпом, обжигая горло и не замечая этого, — Войну развязал, в вине забываешься. Хоронишь себя сам, а вместе с собой и тех, кто зависит от тебя. Нехорошо это, кривой путь, неверный.

— Так сделай верный, — он со стуком ставит чашку, красными сухими глазами смотрит на ту, что обучила его всему, воспитала, — Ей милость оказала, и меня не обидь. Не справляюсь сам, душа рвется, ищет. Спать не могу, есть, все тленом отдает, всюду она мерещится. Где тень ее мелькнет – все выжгу, и сам не знаю, поймать хочу или убить.

Старуха смотрит на ученика, жалость сердце щемит. Не знает она точно, каков верный пусть, да нет иного. Не могут они любить, пагубна та любовь, сжирает их, как зверь одичалый.

— Сделаю, — по столу дубовому катится камешек гранитовый, — Забудешь ее, забудешь боль, станет сон безмятежным, а дни легкими. Только вместе с тем потеряешь и радость, и слезы. И как станет этот камешек в груди твоей расти, так с каждым оборотом небесного колеса сам каменным становится будешь.

— Рви, — его пальцы впиваются в ткань собственной рубахи, лоскуты с треском опадают на скамью, — Всё рви, до чего дотянешься, не жалко. Только избавь от этой боли, избавь от… нее.

И старуха калит гранит в огне, прижигает. Выдергивает из растревоженной груди саму жизнь. Миг – и нет у него сердца, нет чувств, только камень. И боли нет, и безумия. Огонь тухнет, Пряха падает на скамью. Новый огонек еле тлеет в печи, и не хватит его уже ни чтобы обогреть, ни чтобы накормить.

— Ответь только, — Деян сидит с закрытыми глазами, его грудь вздымается ровно и глубоко, и только кулаки стиснуты до побеления, — что она сказала тебе? Зачем ты это сделала? За что?

Пряха молчит. Причины… Их так много, они переплетены меж собой, как самый запутанный из клубков, и не видно уже ни начала его, ни конца. Сказать или не сказать?

— Догадался же, в чьем доме детство провел? — спросила старуха. Деян кривиться насмешливо.

— Не совсем уже дурак, понимаю.

— Понимаешь, молодец… И Веюшка тоже понимает, только не задумывается. А вот только ни ты, ни она, почему-то никогда не задавались вопросом — где же девочки мои? Почему одна живу, да пряду в одиночку?

Деян молчал мгновение, а потом резко распахнул глаза.

— Среча и Несреча… — прошептал он. Действительно,у Макоши должны быть помощницы — Доля и Недоля. Но за все годы, проведенные в этой избе, он ни разу не видел в ней кого-то еще, кроме них троих да редких, отважившихся просить помощи деревенских.

— То-то, — Пряха грустно улыбнулась и окинула его долгим взглядом, — А ведь были.

— И... куда делись? — спросил Деян. Магия уже начала действовать. Гранит приживался в груди, расползаясь по телу равнодушным холодом.

— Истончились. Отдали свою суть в обмен на чужую жизнь, — Пряха с кряхтением встала со скамьи, подошла к печи и кочергой пошерудила затухающие угли. На Деяна она больше не смотрела, — Ты не должен был жить, княжич. Судьба твоя была — умереть во младенчестве. Хворь тебя жрала изнутри, и никакие травы, никакие заговоры не могли её унять. Мать твоя, княгиня, на коленях приползла ко мне. В ноги кланялась, руки целовала, всё, что имела, предлагала. Просила спасти её дитя.

Она замолчала, глядя в тлеющие угли печи. Деян не шевелился, лишь блуждал по ее сгорбленной спине уже ставшим безразличным взглядом.

— Я отказала, — продолжила Пряха. — Судьба есть судьба. Я не вправе менять то, что спрядено. Если бы каждый, у кого хворый ребёнок, мог вымолить отсрочку — мир бы давно порвался в клочья. Я сказала ей: «Смирись».

— Но я жив, — ровно произнёс Деян.

— Жив, — кивнула Пряха. — Потому что они ослушались меня. Долюшка и Недолюшка, вопреки моему наказу, тайно переплели твою нить. Пытались сделать аккуратно, да только куда им до матери-то. Вплели в неё самих себя, свои силы, свою суть. Увлеклись, не рассчитали. И растворились, когда ты первые шаги делал.

Деян долго молчал, пытаясь осмыслить, что хотела донести до него Пряха.

— Обиду на меня за то держишь? — спросил она наконец, — Потому в ученики не брала – смотреть было тошно?

Пряха тихо рассмеялась, поворачиваясь к нему.

— Не держу, княжич. Ни злости, ни обид, ничего не держу. Твоей вины нет ни в чем, по своей воле действовали, за свои решения платили. Но то, что отваживала тебя из-за этого — то правда. Не место тебе рядом с преемницей моей было. Судьба твоя — сгинуть и никогда ее любви не ведать, но силы, которые в тебя дочери мои вплели, перечеркивают все. Теперь ты могущ отвергать любую судьбу, свою и чужую, навязывать волю да красть ее. И потому я не хотела, чтобы ты с Веей путался — знала же, чем закончиться.

— Чем закончится? — уточнил Деян. Пряха покачала головой.

— Силой своей ты, сам того не ведая, и ее судьбу исковеркал. Она не должна была быть человеком, и не была таковой до той поры, пока ты порог мой не переступил. И завертелось, заплелись узлы, и родились в Вее чувства, которых не должно было быть. Не должна та, что судьбами распоряжается, любить кого-то больше.

— А теперь сможет? — спросил Деян, — Она память свою тебе отдала, чтобы предназначение выполнить? Теперь, покуда меня рядом нет, она сможет быть той, кого ты создала?

Пряха хотела было сказать ему, что не по своей воле Верея забыла, но не стала. Ни к чему ему знать об этом, ни к чему душу бередить.

— Я никогда не говорила ей, как и для чего она на свет появилась, — вздохнула Пряха, — Не время еще, не сможет понять и в права вступить не сможет. Как придет час – сама все осознает, да выбор сделает – следовать по проложенной мною тропе, али человеком остаться, каким ты ее сделал. А до той поры…

— А до той поры будет скитаться, как всегда неприкаянная и неспокойная, — Деян поднялся с лавки, направляясь к выходу из избы. На пороге остановился, — Спасибо за милость. И за то, что правду рассказала, тоже.

Он вышел. Дверь притворилась с тихим скрипом, Пряхо устало опустилась обратно на скамью. По подствеченному тлеющими углями старческому лицу скатилась одинокая слезинка.

***

Видение закончилось, но смутные образы все еще мелькали перед глазами, и Вее пришлось проморгаться, стирая с глаз влагу и следы открывшегося прошлого. Она сделала судорожный вздох. Беспомощно обернулась, выискивая взглядом единственного нужного сейчас человека. Деян стоял в шаге от нее, буравя взглядом столб мирового дерева. Он не повернулся к ней, хотя наверняка заметил ее взгляд.

Вея подошла, осторожно взяла его за руку, не обращая внимания на наблюдавших за ними Ягу и кота.

От ее прикосновения мужчина вздрогнул и повернул голову. В его взгляде читался немой, отчаянный вопрос, и Вея улыбнулась от того, насколько уязвимым он сейчас выглядел.

— Ты же тоже это видел, да? — прошептала она, — Я не отказывалась, не просила…

— Видел, — со злостью выдохнул Деян, — У тебя забрали, а я пришел и отдал добровольно.

— А какие были варианты? — Вея сжала его пальцы, чувствуя, как они мелко подрагивают. Она и сама чувствовала себя сухим осенним листом, который вот-вот рассыплется в пыль от малейшего прикосновения. Столько веков непонимания, обид, боли — и всё это оказалось ошибкой. Не предательством, не трусостью, а всего лишь жестокой, но необходимой ложью.

— Что в итоге случилось с деревней и княжеством? — спросила она.

Деян скривился.

— То же, что и со всеми остальными. Мы разошлись, Пряхино видение не сбылось, и все прожили те судьбы, которые она для них приготовила.

— Понятно, — Вея сделала судорожный вдох, прикрыла на мгновение глаза, а потом, не отпуская рук Деяна, повернулась к Яге, — Вы все это знали с самого начала? Что я – преемница, а Деян — Доля и Недоля?

— Да уж догадывались, — хмыкнула старуха.

— Почему тогда отговаривали, препятствия чинили? Могли бы сразу к древу проводить, и время бы сэкономили…

— Что нам до-у вашего-у вре-емени, — презрительно передернул ушами кот, — Захоу-тели бы – еще век кругами водили, разницы нет.

— Вы сами много бед натворили, — покачала головой Яга, — Надо же было убедиться, что усвоили урок, выросли, поумнели. Что пришел тот час, которого Пряха ждала.

— И как, убедились? — сощурился Деян.

Яга прошила их обоих долгим, немигающим взглядом, под которым Вея почувствовала себя школьницей, которую отчитали, а теперь стоят и думают – принимать ли извинения.

— Вы сказали, что после увиденного у меня появится выбор, — глядя в ответ прямо в желтые змеиные глаза, сказала Вея, — Так между чем я могу выбрать?

Яга выдержала паузу, переглянулась с Баюном — кот лишь прикрыл изумрудные глаза в медленном, ленивом моргании, будто давая добро, — и снова повернулась к Вее.

— А выбор у тебя простой, дитятко. Стать, наконец, той, кого Пряха из тишины да из шепота трав спряла, и занять ее место. Стать у корней Мирового Древа, как полагается, отречься от человеческого, и держать равновесие дальше. Захочешь – одна, захочешь – с хлопцем твоим, коли согласится, — кивнула она на Деяна, — Сила дочерей Пряхиных вам в том поможет.

Вея почувствовала, как пальцы Деяна сжались на её ладони.

— А второй путь? — спросил он на удивление спокойно.

— А второй путь, — Яга перевела взгляд на него, — такой же безвозвратный. Она остается человеком, не принимает силу Пряхи, не встаёт у корней — и тогда древо умирает. Что будет после – никто не ведает. Справится ли Ирий, справится ли ваш мир – одно время да покажет. Но прогнозы, я бы сказала, неутешительные.

В наступившей тишине Баюн лениво потянулся, выпуская когти.

— Но-у есть и тре-етий, — промурлыкал он, обводя хвостом железный столб, — То-у, что вы са-ами предложили. Про русло.

Яга метнула в кота острый взгляд, но тот лишь повел кисточками на ушах, ничуть не смутившись.

— О чем ты? — резко спросила Вея, подаваясь вперёд.

— Вы же са-ами уже приду-умали, — кот сощурился, и в его голосе прорезалась ехидная ласковость, — Река может течь дальше, про-усто в другую сторону. Судьба не обязана быть та-акой, как её спряли. Если есть желающие спрясть иначе — отчего бы и нет? Вот ты, — он ткнул мордой в сторону Деяна, — отвергаешь судьбу. А ты, — морда повернулась к Вее, — та, кто должна прясть. Но вы у-уже не те, кем до-улжны были быть.

— И что ты предлагаешь? — прошипела Яга.

— Я-я? — Баюн распахнул глаза в показательном недоумении, — Ничего-у. Лишь говорю, что о-уни могут что-то предложить.

Кончик его хвоста указал на замерших Вею с Деяном.

— Вы – но-увое руководство, — клыкасто улыбнулся кот, — Задачи у вас есть, а вот как их выпо-улнять – решайте сами.

Повисла долгая, звенящая тишина. Вея смотрела на свои руки, всё ещё сжимающие ладонь Деяна. Она помнила его слова на пороге тоннеля: «У реки есть русло, так что мешает ей течь дальше, просто в другую сторону?» Он сказал это там, не зная ни про Пряху, ни про преемницу, ни про выбор. Просто потому что не хотел снова её терять. Просто потому что верил в то, что их любовь не проклятие. И именно его слова, оказывается, стали тем самым «третьим путём».

— Мы можем…делегировать обязанности, — медленно проговорила Вея, поднимая взгляд на Деяна, — Я, сама того не желая, создала тех существ. Сейчас они только вредят, но, может, если дать им задачу правильно и осознанно…

— Они смогут исполнять твою волю без твоего прямого вмешательства, — задумчиво закончил за нее Деян. Он несколько мгновений еще переваривал ее слова, докручивал и взвешивал в своей голове, а потом в его глазах, всё ещё хранящих остатки гранитного холода, мелькнуло что-то похожее на азарт — старый, знакомый азарт, с которым он когда-то принимал вызов Вешни на залитой солнцем поляне.

— Пустопряды, Стригуны и Ликоворы, — медленно проговорил он, будто пробуя мысль на вкус. — Необученный стажеры, кинутые в самое пекло без должных объяснений. Но если их обучить, дать цель…

— Именно. — Вея повернулась к Яге и Баюну, — Пустопряд может не красть память, а хранить её. Стригун — не отрезать судьбы, а распутывать узлы. Ликовор — не подменять воспоминания, а исцелять их.

— А я, — подхватил Деян, — я – тот, кто отвергает судьбу. Если твои твари — нити, которые можно спрясть в новый узор, то я могу не дать старому узору им помешать. Не приказывать реальности, а расчищать пространство для новой. Держать основу, пока ты прокладываешь уток.

Баюн замурлыкал — низко, утробно, одобрительно. Его хвост описывал в воздухе медленные, замысловатые фигуры, будто выписывая невидимый узор.

— Вот, — промурлыкал он, — уже что-то. Уже но-увое.

Яга, напротив, всё ещё хмурилась. Её костлявые пальцы нервно постукивали по клюке.

— Допустим, — проскрипела она, глядя на Вею исподлобья. — Допустим, ты и впрямь сможешь переделать этих тварей. Но для этого тебе нужна сила. Вся сила Пряхи, что ещё осталась в этом древе. А значит, тебе всё равно придётся принять её. Встать у корней.

— Принять – да, но не остаться, — покачала головой Вея, — Сама Пряха тоже иногда жила среди людей, но даже так совершила ошибку: не учла человеческий фактор при моем создании. Она забыла, каково это – быть человеком. Но я помню. Я жила среди людей сотни лет, и буду продолжать, чтобы не разглядывать узор со стороны, а быть его частью. Чувствовать, как он дышит, видеть, где он ослаблен, а где можно убавить натяжение. И вовремя вмешаться, если это потребуется.

Прежде, чем подойти к древу, Вея оглянулась на Деяна. Мужчина водил глазами по алым нитям, опоясывающим древо, чуть склонив голову. Потом повернулся к девушке и, не сказав ей ни слова, кивнул.

Вея сжала его руки в последний раз и отступила. Она под пристальным взглядом подошла к Мировому Древу и опустила ладонь на тёплую, пульсирующую кору — и оно отозвалось глубоким, изумлённым узнаванием. Словно Пряха, растворившаяся в корнях, наконец поняла то, чего не успела понять при жизни.

— Я принимаю твою силу, Пряха, — прошептала Вея, закрывая глаза. — Но не растворюсь в тебе. Я возьму то, чему ты меня учила, и спряду дальше — по-своему.

Ее ладонь мягко засияла, и вверх по запястью побежали золотистые искры, вплетаясь в пульсирующие алые нити на стволе. Древо дрогнуло от облегчения. Корни под землёй зашевелились, разглаживая вековые узлы, а ветви в кроне зашелестели так, будто по ним пробежал долгожданный дождь.

Яга и Баюн замерли. Кот даже открыл один глаз, провожая взглядом золотистые искры.

— Гляди-ка, — прошамкала Яга, изумленно наблюдая, как полыхающий свет из ладони Веи окутывает больной ствол, залечивает трещины, наполняет силой алые нити.

— Я же гово-урил, — промурлыкал Баюн и снова закрыл глаз. — Но-увое руководство.

Когда свечение утихло, Вея отняла руку от ствола. На её ладони не осталось ни ожога, ни метки — только пряслице, тёплое и своё, будто она держала его всю жизнь. А за её спиной, в мире живых, где-то далеко-далеко, Пустопряды на мгновение замерли, прислушиваясь к новому зову. Стригуны втянули лезвия-руки, озадаченные изменившейся волей хозяйки. Ликоворы, прятавшиеся в тенях чужих воспоминаний, насторожились, ожидая новых приказов. Они ещё не были переделаны, ещё не стали хранителями и целителями, но уже почуяли: что-то изменилось. Что-то началось.

— Как нам вернуться? — спросила Вея, любовно поглаживая испещренную трещинами, как вековой старик – морщинами, кору древа.

— Как и полагается – через Калинов мост, — Яга мотнула головой куда-то себе за спину, — Обойдете древо, и найдете. А коли соберетесь вернуться – не сигайте ни в какие дыры, а то ищи-свищи потом по всему Ирию. Пряльцем просто поведи – и откроется проход. А тебе, — она кивнула на Деяна, — вообще лишь воли достаточно. Она у тебя любые границы через колено переломит.

Вея мимолетно поморщилась от осознания, что все это время они могли пройти в Ирий без ее самоубийственных прыжков.

Она оглянулась, протягивая мужчине руку с легкой улыбкой. Деян, хмыкнул, преодолел разделяющие их расстояние в пару шагов и крепко сжал ее ладонь.

— Уда-учи, — кот на прощание широко махнул хвостом, Яга лишь кинула последний обеспокоенный взгляд и, вздохнув, начала уходить, кинув через костлявое плечо:

— Коли помереть умудритесь – обратно не пущу. Будете болтаться бестелесными духами в своей изгаженной песочнице.

Вея, тихо посмеиваясь от такой неумелой и острой на язык заботе, потянула Деяна вперед. Они шли вперед, держась за руки, как школьники на выгуле, и от этого щеки девушки невольно заливало румянцем. Только вдвоем, впервые за долгое время вдали от посторонних глаз, с вернувшимися воспоминаниями о бесчисленных проведенных вместе днях и ночах. Дыхание становилось мелким, поверхностным, а руки начинали чуть подрагивать. Ей хотелось сделать хоть что-то, прямо сейчас, пока они не ступили на мост и не вернулись туда, где снова ждет череда сложностей и решений. Сейчас, под сенью Мирового Древа, в уютном уединении колыхающейся кроны…

— Подожди секунду, — попросил Деян, останавливаясь.

Вея ощутила, как румянец потихоньку сползает и на шею.

— Да? — неожиданно робко пискнула она.

Деян не ответил сразу. Он стоял перед ней — высокий, всё ещё слегка взъерошенный после всего пережитого, с влажными после тумана волосами и странным, почти забытым выражением лица. Похожий сейчас больше на смущенного мальчишку, чем на вековое потустороннее существо.

— Я ждал этого разговора несколько столетий, — сказал он, и голос его, обычно низкий и сдержанный, дрогнул на грани слышимости. — Шел к этому моменту молча, один, не веря, что он когда-нибудь настанет. И теперь, когда мы наконец здесь, я не собираюсь переходить этот мост, пока не скажу то, что должен был сказать ещё тогда, у старой мельницы.

Он шагнул ближе — так близко, что Вея почувствовала тепло его дыхания и увидела, как в золотистых глазах отражаются алые отсветы от корней Мирового Древа.

— Я люблю тебя, Верея. Любил тогда, когда ты была Вешней — дикой, недоверчивой, колючей, как репей. Любил, когда ты забыла меня и смотрела сквозь. Любил, когда в моей груди не было ничего, кроме гранита, как бы я не пытался доказать обратное даже самому себе.

Вея стояла, не дыша. Румянец, ещё мгновение назад заливавший щёки и шею, отступил, оставив после себя бледность и влажный блеск в глазах. Она хотела ответить — легко, в их привычной манере, с подколкой, с иронией, — но слова рассыпались в пыль, не успев сложиться во что-то осмысленное.

Потому что она помнила.

К ней вернулись абсолютно все воспоминания. И каждое его «случайное» прикосновение за эти десять лет. Каждый раз, когда он, забытый ею к следующей встрече, всё равно приходил — без упрёка, без объяснений, просто потому что нужен был именно он. Каждый раз, когда его холодная, каменная маска давала трещину, а она даже не замечала этого — и забывала. Боги, она забывала его снова и снова, а он всё равно был рядом.

— Я так боялась этого момента, — наконец выдавила она, и голос её предательски сорвался. — С тех пор, как к тебе начали возвращаться чувства, я боялась ответственности перед ними, потому что не была уверена, что смогу дать тебе то,чего ты хочешь и заслуживаешь.

Она взяла его лицо в ладони — грубовато, неуклюже, как когда-то в юности, когда они только учились прикасаться друг к другу. Он склонил голову ближе, бессознательно стремясь продлить неумелую ласку, и горло сдавило.

— Я не помнила тебя, Деян. Не помнила ничего — ни имени, ни лица, ни того, кем ты был для меня. Но каждый раз, когда ты появлялся, меня трясло. Я злилась, психовала, хотела то ли ударить тебя, то ли... — она запнулась, — ...то ли никогда не отпускать. Моя голова была пуста, но что-то внутри помнило. Что-то сильнее Пряхиных чар, сильнее моего собственного страха. Столько лет я тосковала по кому-то, кого даже не помнила, так что сейчас я могу сказать, что, наверное, я тоже... тоже люблю тебя. И любила всегда.

Она замолчала, чувствуя, как последние слова повисают в воздухе между ними — неловкие, сбивчивые, совершенно не соответствующие величию момента. А потом Деян рассмеялся. Тихо, коротко, но так по-настоящему, что у Веи что-то ёкнуло в груди.

— «Наверное», — передразнил он, но в его голосе была бесконечная нежность. — Веками ждал — и дождался «наверное».

— Тогда давай скажу по-другому.

Вея, не давая себе времени передумать, встала на цыпочки и прижалась своими губами к его. Замерла в нерешительности, сгорая со стыда за своевольный порыв, но не в силах отстраниться.

Деян замер, парализованный этим простым, немыслимым жестом. Последние остатки ставшей привычной отрешённости и сдержанности рассыпались с тихим, чистым звоном, будто лёд на реке тронулся весной. Это была его собственная, личная весна, его Вешня. И сквозь образовавшуюся пустоту хлынуло… всё. Запах её волос — дым и полынь. Тепло её кожи сквозь грубую ткань платья. Учащённый стук её сердца, который он чувствовал, прижимаясь к ней.

Он не сразу осмелился ответить. Его руки застыли в воздухе, будто не веря, что им снова позволено это. Потом одна из них медленно, робко легла ей на талию, вторая — на лопатку, прижимая её к себе так, будто хотел вобрать в себя, спрятать от всего мира.

И тогда поцелуй изменился.

Из нежного обещания он превратился в бурю. Вспомнилось всё. Не памятью, а плотью. Ярость их ссор, нежность примирений, отчаяние разлуки и та безумная, пьянящая свобода, когда они вдвоём творили чудеса, вышивая искрами по ночному небу. Он снова был Деяном: голодным, яростным и живым.

Он глубже склонил голову, его губы стали требовательнее, а руки — твёрже. Они будто знакомились заново, сквозь столетия разлуки улавливая отзвуки привычных движений, ощущений, вкуса. Она ответила ему с той же силой, с тем же отчаянием и надеждой. В этом поцелуе не было искалеченного прошлого — только жгучее, невыносимое «сейчас».

Когда они наконец разомкнули губы, чтобы перевести дух, мир вокруг не изменился. Гигантское Древо всё так же простирало над ними свою тень, а в груди у них по-прежнему неровно и тревожно стучало его древнее сердце. Но что-то сдвинулось. Окончательно и бесповоротно.

Он прижал лоб к её лбу, вдыхая её дыхание, чувствуя, как её ресницы касаются его кожи.

— Я больше не отпущу твою руку, — выдохнул он, и это прозвучало почти как угроза, — Даже если ты сама попытаешься разжать ее. Даже если весь мир попытается.

— Мир уже пытался, — тихо ответила Вея, её пальцы сплелись с его пальцами, замыкая круг. — И он проиграл. Потому что ему не хватило сотен лет, чтобы понять, что мы значим друг для друга.

Глава 15

Они шли в тени Мирового Древа, и с каждым шагом доносящийся из-за невидимого горизонта воздух становился все жарче. Сначала будто теплые порывы летнего ветра ласково обрамляли лицо и играли в волосах. Потом знойные лучи припекали макушку, и, казалось, поджигали ее. Вея чувствовала, как горят щеки, шея, руки – будто они вышли на прогулку в самый солнцепек и вот-вот получат солнечный удар.

А потом впереди показался мост.

Он был сплетён из раскалённого докрасна металла, ажурного и хрупкого на вид, как кружево, выкованное в преисподней. От него исходил нестерпимый жар, воздух колыхался и дрожал. Под мостом, в бездонной чёрной пустоте, бушевала река: огненная лава, густая и медлительная, с ядовито-багровым пламенем, булькала и взрывалась маленькими гейзерами, капли которых с шипением стекали по металлу.

Калинов мост предстал перед ними во всей своей будоражащей мощи.

Смрад от реки исходил такой, что слезились глаза.

— Перед спасением мира я просто обязана буду принять душ, — прикрывая лицо рукавом сарафана, сказала Вея.

Деян, тоже прикрываясь сгибом локтя, тихо хмыкнул.

— Если время будет поджимать, попросишь Перуна. Он быстро организует ливень новой коллеге.

Они сделали первый несмелый шаг. Лапоть Веи задымился, но жар был не настолько сильным, чтобы вслед за ним начала плавиться и плоть.

— О боги, — выдохнула Вея и побелела, — Боги! Коллега…

Деян, уже протянувший руку, чтобы дотронуться до перила, быстро ее отдернул и с кривой улыбкой повернул к ней голову.

— Только осознала?

Вея старалась держаться ближе к середине моста, и они с Деяном шли буквально плечом к плечу, как солдаты.

— Еще не осознала, — честно призналась девушка, — Это какая-то странная шутка. Я обращалась к Сворогу, чтобы разжечь огонь, а теперь что? Мне достаточно по мобильнику ему набрать?

Деян притянул ее ближе к себе, чтобы брызги из очередного пламенного гейзера и попали на кожу.

— Не думаю, что остальные боги такие же современные, как ты. Вряд ли они пользуются местными операторами.

Они двигались по мосту медленно, осторожно, стараясь не смотреть вниз — туда, где бурлила и перекатывалась тяжёлыми багровыми волнами огненная река. Лапти тлели, подошвы сарафанов то и дело вспыхивали крохотными искорками, которые приходилось сбивать на ходу. Но боли не было — только нестерпимый, всепроникающий жар, от которого голова шла кругом, а мысли путались, как нитки в старом Пряхином клубке.

— Значит, у богов нет группового чата? — уточнила Вея, перешагивая через особенно раскалённый виток ажурного металла. — Никакой рассылки «Дорогие коллеги, у нас пополнение»? Меня что, даже не представят?

— Представят, — успокоил её Деян, хотя в его голосе слышалось скорее веселье, чем уверенность. — Скорее всего, в виде какого-нибудь испытания. Или знамения. Или внезапного визита кого-нибудь из старших, который заявится без предупреждения и будет сидеть на твоей кухне, пока ты в душе.

Вея поперхнулась воздухом.

— Ты сейчас выдумал самого страшного монстра за весь наш путь, — заявила она, на мгновение забывая о бурлящей внизу лаве. — Хуже Пустопряда. Хуже Стригуна. Представь: я выхожу из ванной в полотенце, а у меня на табуретке сидит Велес и требует чаю.

— С мёдом, — добавил Деян с непроницаемым лицом. — И с баранками. Не забывай про баранки.

— Ты невозможен.

— Я реалистичен. Ты теперь пряха, Верея. Тебе придётся учиться ладить не только с людьми, нечистью и аномалиями, но и с теми, кто был здесь задолго до нас. И да, некоторые из них очень любят чай. И баранки.

Она хотела ответить что-то едкое, но в этот момент очередной гейзер лавы взорвался особенно близко к мосту — и Деян, не раздумывая, развернулся, заслоняя её собой. Капли огня ударились о его плечо, оставляя на рубахе тлеющие дыры и тонкие струйки дыма. Он даже не поморщился.

— Ты цела? — цепко оглядывая ее, спросил Деян.

Вея смотрела на него — на прожжённую рубаху, на покрасневшую кожу под ней, на то, как он, не глядя, прижимает её ближе к себе, продолжая сканировать пространство в поисках новой опасности, — и чувствовала, как внутри что-то тает. Старое, замёрзшее, закаменевшее за столетия одиночества.

— В порядке, — тихо ответила она, кладя ладонь поверх его руки. — Ты не обязан каждый раз меня закрывать. Я, вообще-то, тоже кое-что могу.

— Знаю, — сказал он, чуть расслабляясь. — Просто привычка.

— Вековая привычка, — уточнила она. — Может, пора завести новую?

— Например?

— Например, закрывать друг друга по очереди. Будем как боевые товарищи.

Деян посмотрел на неё долгим, многозначительным взглядом. Огненная река внизу отражалась в его зрачках алым, но сами глаза были ясными — такими ясными, какими она не видела их с тех самых пор, как они детьми сидели у печки, а она учила его нюхать полынь.

— Ужасная мысль, — сказал он наконец. — Я готов быть для тебя кем угодно, но явно не “боевым товарищем”.Стрельцову предложи, он оценит.

Вея хихикнула. Они пошли дальше, плечом к плечу, по раскалённому кружеву Калинова моста — туда, где в дрожащем мареве уже проступали смутные очертания мира живых.

— Кстати, о баранках, — нарушила молчание Вея, когда жар начал понемногу спадать, а смрад от реки — истончаться. — Как думаешь, Феня нас уже потерял?

— Думаю, он уже успел три раза нас похоронить, два раза проклясть и один раз выгнать из дома. Заочно. И теперь сидит на пороге с веником и ждёт, чтобы лично повторить всё это нам в лицо.

— Значит, дома всё как обычно, — улыбнулась Вея.

— Значит, мы возвращаемся, — ответил Деян, и ступил на твердую землю.

***

Мир вокруг взорвался звуками.

После мёртвой, звенящей тишины «Тлена», после густого безмолвия Ирия, после тихого гудения Калинова моста — всё это обрушилось на них разом: крики, сирены, гул толпы, рёв двигателей, чей-то плач, чьи-то команды, треск раций и скрежет металла.

Они стояли ровно на том же месте, откуда Вея — кажется, целую вечность назад — шагнула в кровавый разлом. Та же площадь. Тот же перевёрнутый грузовик. Те же люди в форме, что метались за оцеплением.

Только «Тлена» больше не было.

Серая пелена, ещё недавно пожиравшая реальность, исчезла, не оставив после себя ничего — ни пыли, ни тумана, ни малейшего следа. Будто её и не было вовсе. На асфальте, там, где проходила граница аномалии, теперь чернела идеально ровная, будто выжженная лазером линия — всё, что напоминало о случившемся.

— Стоять! — рявкнул кто-то рядом, и Вея машинально вскинула руки, демонстрируя пустые ладони.

Из-за грузовика выскочило трое в полном боевом облачении — бронежилеты, шлемы, оружие, направленное точно на них. Вея узнала экипировку отдела «К.»: те самые костюмы, что были заговорены от низшей нечисти и слабых аномалий, те самые амулеты на поясах, те самые посеребрённые пули в магазинах — не убьют, так покалечат точно. Она аккуратно, очень медленно опустила руки и принялась отряхивать с себя дорожную пыль Ирия.

— Назовите себя! — потребовал старший, не опуская оружия. Его голос дрожал — то ли от страха, то ли от адреналина, то ли от того и другого разом. Вея его понимала: на их глазах только что схлопнулась аномалия, с которой никто не мог справиться, и из эпицентра вышли двое — в старомодных сарафанах, босые, прокопчённые, с безумными глазами и запахом гари.

— Верея Макова, — устало ответила она, — независимый эксперт отдела «К.». А это, — она кивнула на Деяна, — Черненко Деян Иванович. Тоже независимый эксперт. Позвоните полковнику Стрельцову, он подтвердит. И будьте добры, скажите ему, что мы вернулись. Скажите — «Тлен» нейтрализован. И что нам нужно поесть и помыться. Желательно в обратном порядке.

Старший группы, не опуская оружия, что-то быстро проговорил в рацию. Из динамика донёсся треск, а затем — срывающийся голос Стрельцова:

— Живые?! Оба?! Где?! Да пропустите вы их, мать вашу, это свои! Свои, я сказал!..

Через десять минут они уже сидели в штабной палатке. Деян молча пил воду большими жадными глотками, в то время как Вея, кутаясь в чей-то казённый бушлат поверх сарафана, заканчивала короткий, путаный доклад Стрельцову. Она опустила почти всё — про Ирий, про Ягу, про Калинов мост. Сказала только, что источник аномалий найден и что впредь ситуация будет улучшаться. Полковнику этого хватило. Он смотрел на неё красными, воспалёнными глазами, разом постаревший на добрый десяток лет, и молча кивал.

— Я, знаешь ли, — сказал он наконец, когда Вея замолчала, — двадцать часов сидел тут и думал, что вы оба трупы. А теперь ты мне рассказываешь, что всё под контролем. У меня седых волос прибавилось, Верея. Вот здесь, — он ткнул пальцем в висок.

— Прости, — искренне сказала Вея. — Правда, прости. Так вышло. А седина тебе даже к лицу.

— «К лицу», — передразнил Стрельцов и махнул рукой. — Посмотрел бы я на тебя… Ладно, идите. Машина за углом. Завтра жду подробный отчёт, а сейчас — с глаз моих долой.

— И тебе привет, — хмыкнул Деян, ставя пустой стакан на стол. — Рад, что ты тоже жив.

Стрельцов ничего не ответил, только как-то странно, коротко кивнул и отвернулся.

Они вышли из палатки в холодную осеннюю ночь. Обычный городской воздух после Ирия казался пресным и химозным, но родным и знакомым. Где-то вдалеке шумела автострада. Пахло бензином, мокрым асфальтом и опавшей листвой. Над головой горели оранжевые фонари.

Машина Деяна стояла там же, где он её оставил — перегородив переулок и собрав под дворниками целую коллекцию квитанций за неправильную парковку. Он молча смёл их на землю и открыл перед Веей пассажирскую дверь.

Но не успела она сесть, как воздух вокруг них вдруг сгустился, заточив их в плотный мыльный купол, а затем начал лопаться в разных местах. Тихий хлопок справа – и возле машины стоит человекоподобное рябящее существо с длинными конечностями-лезвиями и нечитаемым выражением безликой морды. Хлопок слева – и пустопряд переливается на тусклом солнце всеми оттенками растекшегося бензина. Хлопок прямо сзади, Вея вздрагивает и оборачивается, чтобы увидеть извивающийся клубок бесцетных ниток, в которых то и дело угадываются знакомые черты совершенно разных людей.

— Оперативно, — прокомментировал Деян, облокотившись на машину и спокойно разглядывая новоприбывших.

Существа не нападали. Они покорно стояли в ожидании, покачиваясь и, как казалось Вее, чуть поскуливая, как щенки при виде хозяина.

Вея медленно выдохнула и выпрямилась, всё ещё сжимая в кармане бушлата тёплое костяное пряслице. Сердце колотилось где-то в горле, но она заставила себя смотреть — прямо, спокойно, без страха. На Пустопряда, переливающегося бензиновой радугой. На Стригуна, чьи лезвия-руки сейчас были покорно прижаты к бокам, будто он боялся нечаянно кого-нибудь задеть. На Ликовора, в чьём клубке ниток мелькали лица — её собственное, Деяна, Марты, Стрельцова, — и все они смотрели выжидающе.

— Значит, почуяли, — тихо сказала она. — Наверно, ещё там, в Ирии, когда я коснулась Древа.

Деян кивнул, не сводя глаз со Стригуна. Тот, заметив его взгляд, вдруг втянул лезвия ещё глубже — почти что в себя, становясь похожим на обычную рябую тень.

— Неожиданное послушание, — проговорил Деян задумчиво.

Вея сделала шаг вперёд. Пустопряд качнулся навстречу, но замер, будто спрашивая разрешения. Ликовор тихо зажужжал, и в этом жужжании Вее послышалось что-то похожее на «мама». Она не знала, было ли это на самом деле или просто её воображение дорисовывало то, что не могло быть услышано, но от этого звука в груди что-то сжалось.

— Вы знаете, что от меня требуется, — сказала она негромко, обращаясь сразу ко всем троим. — Мир больше не может быть местом, где вы просто крадёте, режете и подменяете. Если вы хотите остаться — вам придётся помогать. Учиться, меняться, точно так же, как и мне самой.

Пустопряд медленно, плавно опустил свою полупрозрачную голову — не то поклон, не то согласие. Стригун издал тихий, скрежещущий звук, в котором Вея с трудом, но распознала подобие «да». Ликовор просто переплёл свои нити в подобие человеческой ладони и прижал её к тому месту, где у него могло бы быть сердце.

Деян, наблюдавший за этой сценой, вдруг хмыкнул.

— Если бы кто-нибудь сказал мне пару веков назад, что я буду стоять в переулке и смотреть, как моя жена принимает присягу у порождений собственной магии — я бы, наверное, сжёг этого человека.

Вея закашлялась. Медленно, очень медленно повернулась к нему.

— Ты сейчас сказал «жена»?

Деян моргнул. Выражение лица осталось абсолютно спокойным и непроницаемым, но на скулах выступил предательский румянец.

— Оговорился, — сказал он не совсем уверенно.

Пустопряд, Стригун и Ликовор стояли и смотрели. Ликовор, кажется, даже перестал жужжать — из чистого любопытства.

— Вернемся к этому разговору позже, — пообещала Вея, резко отворачиваясь, чувствуя ответный жар на щеках, — Что касается вас троих… Пока задача такая: остановить пакостную деятельность до получения дальнейших инструкций. Ходите по городу, наблюдайте, думайте, чем можете помочь, но не вмешивайтесь. Позже я сама вас соберу. Все, расход, — Вея замахала руками.

Когда за последним существом развеялся рябящий свет, Деян снова приглашающе открыл дверь машины.

— Домой? — с улыбкой спросил он.

— Домой, — подтвердила Вея, опускаясь на сиденье. — Только знаешь... я не уверена, что Феня нас пустит. Особенно тебя. Ты обещал ему три бутылки медовухи и до сих пор не принёс.

— Значит, заберем его и поедем за медовухой. У меня ее много, пусть сам выбирает, — спокойно ответил Деян, заводя мотор. — Я свои долги помню.

Машина тронулась, и в зеркале заднего вида растаяли огни оцепления, кордоны, люди в форме и тёмный, безмолвный рубец на асфальте — единственное, что осталось от «Тлена».

Вея откинулась на подголовник и закрыла глаза.

— Как думаешь, — спросила она тихо, — у нас получится?

— С чем именно? — уточнил Деян, не отрывая взгляда от дороги. — Переделать тварей? Спрясть новый узор? Наладить отношения с богами?

— Всё вместе. Просто... жить, как нормальные люди. Ну, или как почти нормальные древние сущности.

Деян помолчал.

— Как нормальные – точно не получится, — сказал он наконец. — А в остальном… будем пробовать, а если не сработает – попробуем снова. У нас теперь есть время.

— У нас всегда было время, — заметила Вея.

— Резонно, — согласился он. — Но теперь есть на что его тратить.

Фонари за окном мелькали, сменяя друг друга, и в их тёплом оранжевом свете город казался почти мирным. Забывшим о том, что несколько часов назад он стоял на пороге небытия.

Вея приоткрыла глаза и скосила взгляд на Деяна. Он вёл машину сосредоточенно, спокойно, отстукивая пальцем по рулю какую-то свою мелодию. Ничто в нем не выдавало ни хтонической сущности, ни бывшего княжича, ни того, кто своей волей мог отвергнуть судьбу и предназначение. Только желтые, звериные глаза выбивались из общей картины, делая весь облик загадочным и интуитивно опасным.

Вея вдруг подумала о том, что Пряха, наверное, всё же знала, чем всё закончится. Может, и не наверняка, но, если их с Деяном теория верна, и у будущего и судьбы все же множество вариаций и ответвлений, то уже тогда, когда Пряха пряла ее, и тогда, когда забирала память, она уповала именно на такой исход. Покалеченный, запоздавший, но все же в каком-то смысле счастливый.

Машина свернула на её улицу, и впереди показался дом. Вея взглянула на него по-новому: крепость, гнездо, неприступный оплот одиночества и древней магии, каким она считала его раньше, вдруг исчез, будто его подменила одна из ее воплощенных сущностей. Сейчас девушка видела лишь уютный каменный домик, с садом, который еще надлежало привести порядок, и с ворчливым домовым внутри, от которого они еще наверняка услышат развернутое нелицеприятное мнение о природе их совести и умственных способностей.

На подоконнике горел тусклый огонёк – Феня ждал.

— Приехали, — сказал Деян, паркуясь у ворот.

— Приехали, — эхом отозвалась Вея.

Выйдя из машины и помедлив лишь мгновение, она толкнула калитку.

А где-то на заднем сидении на мгновение ярко блеснул Велесов клинок.