Цена свободы

Глава 1

Глава первая. В капсулу вошёл один

Сначала пришла боль — не резкая и даже не особенно острая, потому что подобными словами можно было описать лишь ощущение, исходившее из какой-то определённой точки тела, тогда как здесь таких точек больше не существовало. Боль заполняла его целиком, становилась единственной доступной формой восприятия, вытесняя звуки, мысли и само понимание того, что у человека должны быть отдельные руки, ноги, сердце, лёгкие и голова.

Казалось, его тело разом вспомнило обо всех болезнях, которыми страдало с рождения, а затем решило избавиться от них самым грубым из возможных способов — разорвать себя изнутри и собрать заново.

Он чувствовал, как натягиваются и лопаются прежде слабые мышечные волокна, как под кожей появляется новая плоть, которой ещё мгновение назад не существовало, как расширяется грудная клетка, освобождая место для лёгких, впервые способных принять полный вдох. Позвоночник словно вытягивали раскалёнными клещами, суставы выворачивало, а сердце то сбивалось на беспорядочную дрожь, то вдруг начинало биться с такой силой, что каждый толчок отдавался в металлической поверхности, к которой его прижимали ремни.

Попытка закричать закончилась сдавленным хрипом: воздух поступал в лёгкие, однако организм менялся быстрее, чем сознание успевало привыкнуть к новым ощущениям.

За пределами тесного металлического пространства кто-то говорил. Слова пробивались сквозь рёв оборудования, гул крови и собственный пульс, но сначала оставались бессмысленным шумом, потому что он не понимал ни языка, ни того, где находится.

Затем перед закрытыми глазами вспыхнуло первое воспоминание.

Круглый щит, раскрашенный в красный, белый и синий цвета, летел через зал, вращаясь настолько быстро, что края сливались в сверкающее кольцо. Ударившись о стену, он изменил направление и вернулся в протянутую руку.

Картина исчезла прежде, чем возник вопрос, откуда она взялась, однако следом появилась другая: высокая темноволосая женщина в военной форме стояла возле стола, сжимала пистолет и смотрела на него со смесью раздражения, тревоги и чего-то ещё, чему он не сразу сумел подобрать название.

Пегги.

Имя возникло само собой, будто всегда находилось в памяти, хотя вместе с ним не пришло никакого ясного объяснения.

Перед ним мелькнула та же женщина в красном платье, послышалась музыка, которой ещё не существовало, возникло сожаление о несостоявшемся танце, а в следующее мгновение она уже лежала на больничной кровати — глубокая старуха с потускневшими глазами, иногда узнававшая его, а иногда спрашивавшая, кто он такой.

Такого быть не могло.

Женщина не могла одновременно оставаться молодой и быть почти мёртвой от старости. Ещё невероятнее выглядело то, что она помнила его и забывала, тогда как он знал её имя, хотя видел впервые.

Новый приступ боли прошёл вдоль позвоночника, и поток образов оборвался. Ремни на запястьях натянулись, металл жалобно заскрипел под пальцами, которые до этого едва могли удержать тяжёлую сумку с продуктами.

До этого?

Ухватиться за мысль он не успел, потому что сквозь гул оборудования прорезался чей-то напряжённый голос:

— Пятьдесят процентов. Давление продолжает расти.

Другой мужчина что-то ответил, но слова потонули в усилившемся грохоте. Свет, пробивавшийся даже сквозь сомкнутые веки, стал ярче, и вместе с ним в сознание ворвалась новая сцена.

Поезд мчался между заснеженными горными склонами, рассекая метель чёрным металлическим корпусом. Ветер рвал одежду, холод обжигал лицо, а мужчина с длинными тёмными волосами висел над пропастью, удерживаясь одной рукой за край искорёженной двери.

Баки.

Это имя отозвалось болью, не имевшей отношения ни к сыворотке, ни к свету.

Он потянулся вперёд, почти коснулся чужих пальцев, однако расстояние между ними оказалось слишком велико. Ладонь сорвалась, и Баки исчез в белой бездне, которая проглотила его без звука.

Нет.

Этого ещё не было.

Почему-то он знал, что не было, хотя одновременно помнил падение так отчётливо, словно сам стоял в проёме вагона, чувствуя под ногами дрожь несущегося состава.

Воспоминание сменилось другим, уже не похожим на яркую сцену из чужой жизни. Теперь перед ним был сырой нью-йоркский переулок, пахнущий угольным дымом, мусором и застоявшейся водой. Худой светловолосый юноша лежал на земле, прикрывая голову руками, а крупный парень в мятой рубашке раз за разом бил его ногой в живот.

— Лежи уже, Роджерс. Целее будешь.

Юноша поднялся, опираясь ладонью о кирпичную стену. Из разбитого носа текла кровь, дыхание свистело, перед глазами плыло, но он всё равно выпрямился и сжал кулаки.

— Я могу так весь день.

Слова были знакомыми, однако произнесены они были не на фоне героической музыки и не перед восхищённой публикой. Голос дрожал, колени подгибались, а сам Стив прекрасно понимал, что через несколько секунд снова окажется на земле.

Тем не менее он поднялся, потому что не умел оставаться лежать, каждый раз верил, что следующий удар сумеет выдержать, и не желал признавать за более сильными людьми право делать всё, что им захочется.

Рядом с этим воспоминанием пришло другое.

Тот же переулок, только поздним вечером, когда снег у стен превратился в серую кашу, а из подворотни доносился запах дешёвого табака. Стива держали за воротник двое мужчин, пока третий неторопливо разгибал ему пальцы.

— Передай Долану, что деньги будут в пятницу, — выдавил Стив, пытаясь не кашлять.

— Ты говорил это и в прошлую пятницу.

Мужчина сильнее надавил на мизинец, и сустав пронзила острая боль.

— В следующий раз начнём не с предупреждений. Не сможешь рисовать без пальцев, зато и книги подделывать больше не станешь.

Лицо говорившего поплыло, кожа на нём покраснела и словно усохла, обнажая контуры черепа.

Перед Стивом стоял уже другой человек — высокий, в чёрной форме, с багровой головой, похожей на анатомическую модель, с которой зачем-то содрали кожу.

За его спиной сиял синий куб.

Тессеракт.

Слово возникло мгновенно и так же быстро повлекло за собой десятки образов: энергетическое оружие, летающий аппарат над океаном, портал в небе, армия чудовищ, обрушившаяся на Нью-Йорк, огромный зелёный человек, одним ударом останавливающий существо размером с дом.

Город тоже был Нью-Йорком, но не тем, который помнил Стив. Небоскрёбы стали выше, улицы заполнили машины странных обтекаемых форм, а люди держали в руках тонкие светящиеся пластинки, позволявшие разговаривать друг с другом на расстоянии, читать новости, смотреть фильмы и делать ещё сотни вещей, для которых в знакомом ему мире требовались отдельные устройства.

Телефоны.

Он знал, что это телефоны, хотя они ничем не напоминали тяжёлый аппарат в коридоре дома, где когда-то жила его мать.

Мать.

Сара сидела у окна и штопала рубашку, наклонив голову так низко, что прядь волос падала ей на лицо. В комнате было холодно, на стене темнело пятно сырости, а из кухни тянуло варёной капустой.

— Ты не обязан постоянно доказывать им, что сильный, Стивен.

— Я ничего им не доказываю.

— Тогда почему каждый раз возвращаешься избитым?

Он помнил, как пожал плечами, пытаясь сделать вид, что разговор его не касается.

— Потому что в следующий раз они могут выбрать кого-нибудь, кто не поднимется.

Воспоминание было слишком живым, чтобы принадлежать фильму. Он ощущал холод, проникавший через щели в окне, слышал шорох иглы, видел красноватые трещины на материнских пальцах и чувствовал то болезненное тепло, которое всегда появлялось в груди рядом с ней.

Это была его мать.

И всё же где-то поверх памяти Стива существовала другая жизнь, от которой не осталось почти ничего личного.

Комната без чётких очертаний. Экран телевизора. Мужчина, лица которого он не мог вспомнить, смотрел фильм о Капитане Америке, ел что-то из картонной коробки и усмехался, когда тщедушный Стив Роджерс в очередной раз пытался обмануть медицинскую комиссию.

Фильм.

Marvel.

Киновселенная.

Слова были знакомы и одновременно лишены смысла. Он знал, что всё происходящее должно быть выдуманной историей, созданной для развлечения, но не мог совместить это знание с ремнями, врезавшимися в запястья, запахом нагретого металла и болью, которая не оставляла места сомнениям в собственной реальности.

Если это был сон, его тело не знало об этом. В случае безумия оно оказалось слишком подробным.

Оставалась ещё одна возможность: мир действительно являлся той самой историей, которую кто-то когда-то смотрел на экране, а сам он находился внутри аппарата доктора Эрскина, проходил процедуру превращения в суперсолдата и через несколько минут должен был стать Капитаном Америкой.

Мысль была настолько нелепой, что сознание попыталось от неё отшатнуться, но новые воспоминания уже подтверждали догадку.

Доктор Абрахам Эрскин сидел в полутёмной комнате со стаканом в руке и объяснял, почему сильный человек, всю жизнь обладавший властью над окружающими, может утратить уважение к этой силе, тогда как слабый никогда не забудет её цену.

Затем тот же Эрскин лежал на полу лаборатории, прижимая ладонь к окровавленной груди.

Выстрел.

Разбитая ампула.

Человек в шляпе, бегущий к выходу.

Погоня по улице.

Мальчик, сброшенный в воду.

Небольшая подводная лодка.

Смерть убийцы, раскусившего капсулу с ядом.

Это должно было произойти почти сразу после завершения процедуры.

Он знал случившееся не так, как человек знает собственное прошлое, а скорее как зритель, помнящий основные сцены давно просмотренного фильма. Между отдельными эпизодами зияли провалы, реплики путались, последовательность событий оставалась приблизительной, но главное сомнений не вызывало: Эрскин скоро умрёт.

Стив попытался удержать эту мысль, однако свет усилился, заставив тело выгнуться под ремнями.

— Семьдесят процентов! — донеслось снаружи. — Сердечный ритм превышает расчётные показатели.

— Он выдержит, — ответил голос с немецким акцентом.

Эрскин.

Живой.

Совсем рядом.

Возможно, между ними находилось лишь несколько метров и металлическая стенка аппарата.

Следовало предупредить его, сказать об убийце, потребовать проверить людей в комнате, остановить агента Гидры и изменить ход событий.

Прежде чем Стив сумел сформулировать хотя бы одно слово, в голову ударил новый поток образов.

Баки стоял напротив него, однако теперь левую руку заменял металл, лицо почти ничего не выражало, а движения были быстрыми и безжалостными. Он бил Стива в живот, разбивал щитом лицо и смотрел сквозь него так, словно прежнего друга никогда не существовало.

Зимний солдат.

Баки выжил после падения.

Его нашли.

С ним что-то сделали.

Гидра.

Зола.

Подробности ускользали, потому что следом возник мужчина в красно-золотом доспехе, затем — старик с повязкой на глазу, женщина с рыжими волосами, бог с молотом и высокий фиолетовый великан, надевший золотую перчатку.

Щелчок пальцев.

Люди рассыпались пеплом.

Мальчишка в красно-синем костюме цеплялся за мужчину в броне и говорил, что не хочет умирать.

Тони Старк.

Сын Говарда.

Говард находился в лаборатории.

Позднее он найдёт Тессеракт.

Спустя много лет его убьёт Зимний солдат.

Нет, Баки.

Нет, это будет Баки, превращённый в Зимнего солдата, поэтому оба утверждения являлись правдой, хотя от такого объяснения легче не становилось.

Мысли наслаивались друг на друга, словно десятки киноплёнок одновременно прокручивали через один проектор. Стив уже не понимал, какие картины принадлежали будущему, какие — его собственной жизни, а какие являлись всего лишь чужими фантазиями, ошибками памяти или сценами из фильмов, не имевшими отношения к этому миру.

Разобраться во всём сейчас было невозможно.

Нужно было хотя бы выжить.

Он попытался сосредоточиться на настоящем, отделить шум оборудования от грохота далёких сражений, которые ещё не произошли, и почувствовать собственное тело.

Изменения продолжались.

Лёгкие, всю жизнь не позволявшие ему сделать полный вдох, теперь раздвигали грудную клетку с непривычной силой. Сердце работало ровно, мощно, без прежних болезненных перебоев. Каждая мышца ощущалась так, будто не просто подчинялась воле, а ожидала приказа, готовая мгновенно превратить намерение в движение.

Сыворотка исправляла его.

Но слово «исправляла» было слишком мягким.

Она переписывала организм, используя прежнего Стива как черновик.

Где-то за пределами аппарата Пегги сказала:

— Ему больно.

На этот раз он услышал её совершенно отчётливо.

— Это предусмотрено процедурой, — ответил Эрскин, однако уверенности в его голосе уже не было.

— Вы называете это предусмотренным?

Раздался новый сигнал, резкий и тревожный.

— Восемьдесят процентов. Температура продолжает расти.

Свет стал ещё ярче, а вместе с ним усилилась боль, хотя теперь она уже не подавляла сознание полностью. Возможно, менялась нервная система, позволяя воспринимать то, от чего прежний Стив потерял бы сознание или умер.

Воспоминания тоже становились яснее.

Перед глазами возникли страницы бухгалтерской книги Долана, причём настолько отчётливо, что можно было различить потёки чернил и неровности почерка. Он вспомнил условные пометки напротив фамилий должников, суммы, даты и адреса, а затем увидел, как Томми Вейл впервые предложил ему подменить один лист, обещая достаточно денег, чтобы купить матери лекарства и оплатить отопление хотя бы на месяц.

Тогда Стив отказался.

Через неделю согласился.

Потом заменил ещё одну страницу, исправив долг пожилой соседки, хотя Вейл этого не просил. Позднее начал оставлять себе копии, потому что понимал: рано или поздно кассир попытается свалить всю вину на болезненного курьера, которого никто не станет слушать.

Именно так и произошло.

Вейл исчез с деньгами, Долан потребовал вернуть недостачу, а люди конкурирующего букмекера обвинили Стива в продаже сведений. Настоящие записи всё ещё лежали в подвале старого дома, спрятанные за плохо закреплённым кирпичом.

Он помнил это так, будто сам вынул книгу из ящика, подделал подпись и спрятал листы.

Потому что это сделал он.

Не чужой Стив.

Не персонаж фильма.

Он.

И в то же время существовала другая память, принадлежавшая человеку, имени которого больше не было. Тот человек жил в будущем, знал о компьютерах, банках, спутниках, пластиковых картах, интернете и государствах, которые ещё не появились либо носили другие названия. Он понимал, что информация нередко ценнее оружия, а документы способны защитить лучше брони. Знал, что война заканчивается не тогда, когда перестают стрелять, а тогда, когда победители делят имущество, архивы, технологии и людей.

От него остались знания, привычки и недоверие, однако не сохранилось ничего, что позволило бы назвать его отдельной личностью.

Ни имени.

Ни лица.

Ни дома.

Ни человека, по которому стоило бы тосковать.

Была только уверенность, что мир не делится на героев и злодеев так аккуратно, как это показывают в кино.

Эрскин должен был быть добрым учёным, сбежавшим от нацистов и выбравшим Стива за чистоту души. Однако сыворотка не могла появиться из одних только расчётов и опытов на лабораторных животных. Кто-то должен был получить первые инъекции, кричать в похожей капсуле до него, умереть или, возможно, выжить.

Почему тогда выбрали болезненного юношу, который едва проходил несколько лестничных пролётов без приступа кашля?

В фильме ответ звучал красиво: слабый человек знает цену силе.

В реальности у выбора могли быть и другие причины.

У Стива не было родителей, влиятельных родственников или денег. В случае неудачи его смерть легко объяснили бы осложнениями от многочисленных заболеваний. При успешном исходе государство получит благодарного человека, которому подарили здоровье, будущее и возможность стать тем, кем он мечтал.

Человека, которому некуда идти.

Человека, обязанного всем проекту.

Управляемого суперсолдата.

Мысль была пока лишь догадкой, но она слишком хорошо сочеталась с тем, что он знал о людях и государствах.

— Девяносто процентов!

Голос оператора сорвался.

— Его давление…

— Остановите процедуру, — потребовала Пегги.

Несколько приборов одновременно изменили тон. Свет на мгновение побледнел, а боль не исчезла, а словно застыла внутри тела, оставив процесс незавершённым.

Стив попытался вдохнуть и почувствовал, что грудь не подчиняется ему полностью. Сердце сбилось, мышцы свело судорогой, а в голове вспыхнул совершенно новый страх — не воспоминание и не предчувствие, а простое животное понимание, что остановка сейчас может оказаться хуже продолжения.

Если клеточная перестройка прервётся, он может умереть либо выжить в теле, которое уже перестало быть прежним, но так и не стало новым. Возможно, останется парализованным или превратится в один из неудачных образцов, существование которого проще скрыть, чем объяснить.

Он находился не в обычной больнице, а в секретной военной лаборатории, где только что использовали единственный образец вещества, способного изменить ход войны. Никто не позволит испорченному результату спокойно вернуться домой, тем более что самого дома больше не существовало.

Стив не помнил точных параметров процедуры и не знал, действительно ли остановка погубит его. Возможно, Пегги была права. Канонический Стив мог потребовать продолжать из одного лишь упрямства, а чудесный результат, вероятно, наступил бы независимо от мощности аппарата.

Другого ориентира у него не было.

Он помнил сцену, знал, что Стив выдержал, и был уверен: машина должна дойти до конца.

Канон являлся плохой, ненадёжной и местами размытой картой, но никакой другой карты у него пока не существовало.

Механизмы начали стихать.

— Нет!

Собственный голос показался ему чужим — слишком глубоким, сильным и наполненным тем металлом, которого прежде в нём никогда не было.

Снаружи наступила короткая тишина.

— Продолжайте, — выговорил он уже отчётливее. — Я выдержу.

— Стив! — крикнула Пегги.

Её голос вызвал новый каскад образов: стрельбище, пробитый щит, красное платье, старую фотографию, радио в падающем самолёте и обещание встретиться на танцах.

На этот раз он не позволил воспоминаниям увлечь себя.

Пусть будущее подождёт.

Сначала требовалось дожить до него.

— Верните мощность, — произнёс Эрскин.

Оборудование взревело снова.

Теперь свет не просто проникал сквозь кожу — он словно растворял границу между телом и окружающим пространством. Боль стала настолько сильной, что перестала восприниматься как страдание и превратилась в бесконечный белый шум, на фоне которого организм завершал начатую перестройку.

Стив чувствовал, как исчезают рубцы в лёгких и выправляется позвоночник, как укрепляются кости, растягиваются сухожилия и формируется новая мышечная масса. Кровь разносила изменения по всему телу, а сердце, ещё недавно больное и слабое, поддерживало этот невозможный процесс с ровной мощью двигателя.

Страшнее всего менялся мозг.

Воспоминания не становились многочисленнее, но приобретали почти болезненную чёткость. Он мог восстановить каждую трещину в стене комнаты, где умерла мать, любую цифру в книге букмекера и все слова, которые Баки сказал перед отправкой в Европу. Одновременно с этим чужие знания, прежде похожие на хаотичный поток, начинали укладываться в отдельные смысловые островки.

Стива должны превратить в символ.

После смерти Эрскина формула будет утрачена.

Военные не станут рисковать единственным успешным образцом и отправят его продавать облигации, выступать перед публикой и разыгрывать на сцене победы над Гитлером.

Потом он узнает о пленении Баки, самовольно отправится на базу Гидры, освободит солдат, соберёт команду, будет сражаться, потеряет друга, остановит Красного Черепа и направит самолёт в арктические льды, где пролежит почти семьдесят лет.

Последнее ему особенно не нравилось.

Он не хотел засыпать в сороковых и просыпаться в мире, где все знакомые давно умерли. Не желал становиться музейным экспонатом, а затем снова государственным оружием, которое достают из хранилища при появлении достаточно серьёзной угрозы.

Однако до самолёта оставалось ещё много времени.

Сначала следовало выйти из капсулы, убедить окружающих, что эксперимент прошёл успешно, и не дать им понять, что внутри тела Стива Роджерса теперь находится человек, который помнит собственное будущее.

Память о будущем могла стать преимуществом, но лишь до тех пор, пока о ней никто не знал.

Стоило врачам заподозрить изменение личности, как его перестанут считать человеком. Для военных он превратится в неизвестный побочный эффект сыворотки, требующий изоляции, допросов и новых экспериментов.

Стив вспомнил белые комнаты, ремни на операционных столах и людей, задающих один и тот же вопрос снова и снова.

Были ли эти картины частью фильмов или фантазией сознания, он не знал, однако проверять не собирался.

Потому после выхода ему придётся улыбнуться так, как улыбнулся бы прежний Стив, посмотреть на Эрскина с благодарностью, смутиться под взглядом Пегги и вести себя так, будто внутри него по-прежнему живёт тот самый болезненный юноша, который до последнего верил в добрые намерения окружающих.

Проблема заключалась в том, что этот юноша действительно продолжал жить внутри него.

Стив всё ещё чувствовал благодарность к Эрскину. Он помнил, как доктор первым отнёсся к нему не как к надоедливому калеке, пытающемуся обмануть очередную комиссию, а как к человеку, способному стать солдатом. Ему хотелось увидеть восхищение на лице Пегги, а осознание того, что теперь можно стоять прямо, не задыхаясь и не чувствуя боли в спине, вызывало почти детскую радость.

Рядом с этими чувствами уже существовали другие: подозрение, осторожность и понимание, что за каждым добрым решением людей, управляющих проектом, скрывается расчёт.

Возможно, Эрскин действительно желал ему добра.

Вероятно, Пегги искренне пыталась спасти ему жизнь.

Не исключено, что полковник Филлипс видел в нём не только имущество правительства.

Однако доверять этим предположениям было слишком опасно.

Рёв аппарата достиг предела, после чего внезапно оборвался.

Несколько секунд Стив слышал только своё дыхание.

Оно было глубоким и ровным.

Никакого свиста.

Никакого кашля.

Никакой привычной тяжести в груди.

Замки сработали почти одновременно. Металлическая крышка разошлась, и внутрь ворвался прохладный воздух лаборатории, пахнущий электричеством, машинным маслом, потом и чем-то медицинским.

Свет снаружи казался тусклым после вита-лучей, но глаза приспособились почти мгновенно.

Над открытой капсулой склонились люди.

Первым он увидел Эрскина — бледного, напряжённого и одновременно почти счастливого. За ним стоял Говард Старк, молодой и непривычно серьёзный. Чуть дальше находился полковник Филлипс, чьё лицо сохраняло суровое выражение, хотя взгляд выдавал потрясение.

Пегги была ближе остальных.

Несколько выбившихся прядей прилипли ко лбу, губы оказались плотно сжаты, а в глазах смешались тревога и облегчение. Она смотрела на него так, словно ещё не решила, следует ли помочь подняться или сначала убедиться, что перед ней по-прежнему человек.

Стив пошевелил рукой.

Ремни уже расстегнули, и движение получилось слишком быстрым. Ладонь поднялась легче, чем раньше поднимался пустой лист бумаги. Пальцы выглядели крупнее, запястье стало широким, а под кожей проступали мышцы, которых он никогда прежде не имел.

— Как вы себя чувствуете? — спросил Эрскин.

Вопрос прозвучал просто, но Стив услышал в нём гораздо больше.

Сохранил ли он разум?

Понимает ли речь?

Способен ли выполнять команды?

Не превратился ли в очередную ошибку?

Он сел, стараясь двигаться медленнее, чем подсказывало тело. Мир вокруг изменился: слышалось тихое потрескивание проводов, запах духов Пегги различался среди машинного масла, а удары сердца стоявшего рядом техника можно было сосчитать.

Ноги коснулись пола.

Поднявшись, Стив едва не потерял равновесие, поскольку привычный центр тяжести больше не существовал. Пол оказался дальше, плечи — шире, руки — тяжелее, а рост увеличился настолько, что пришлось смотреть на Эрскина сверху вниз.

Он опустил взгляд на собственное тело.

Тонкая грудь исчезла. Вместо выступавших рёбер и узких плеч он увидел мощный торс, покрытый испариной, сильные руки и мышцы живота, словно принадлежавшие не человеку, который всю жизнь боролся с астмой и сердечной недостаточностью, а атлету, годами готовившемуся к Олимпийским играм.

В отражающей металлической поверхности аппарата мелькнуло лицо.

Оно оставалось узнаваемым, но стало другим. Исчезла болезненная худоба, челюсть сделалась шире, шея — мощнее, а взгляд выглядел старше, чем должен был у двадцатипятилетнего юноши.

Стив Роджерс смотрел на него из отражения, однако за знакомыми чертами уже находился кто-то ещё.

— Стив? — тихо позвала Пегги.

Он поднял голову.

Все присутствующие наблюдали за ним.

Эрскин ждал подтверждения успеха.

Филлипс оценивал результат вложенных ресурсов.

Старк пытался понять, что именно произошло внутри машины.

Пегги хотела увидеть того самого упрямого, застенчивого и честного юношу, который вошёл в капсулу несколько минут назад.

Им требовалась реакция прежнего Стива Роджерса: удивление, растерянность, благодарность и, возможно, неловкая шутка.

Он должен был дать им всё это, потому что любая другая реакция породит вопросы, на которые у него пока не было безопасных ответов.

Стив заставил плечи немного расслабиться, посмотрел на собственные руки и позволил себе улыбнуться — не слишком уверенно, почти смущённо, как улыбнулся бы человек, впервые в жизни ощутивший себя здоровым.

— Кажется, — произнёс он, прислушиваясь к новому голосу, — теперь мне гораздо лучше.

Напряжение в комнате начало спадать. Кто-то рассмеялся, техники заговорили одновременно, а Эрскин закрыл глаза и выдохнул с таким облегчением, будто только сейчас позволил себе поверить в успех.

Лишь Пегги продолжала внимательно смотреть на Стива.

Возможно, ей просто требовалось время, чтобы привыкнуть к произошедшей перемене.

Не исключено, что она уже заметила в его взгляде что-то, чего прежде не было.

Он не знал.

Зато понимал другое.

В капсулу положили больного мальчишку, который мечтал стать солдатом, хотел вырваться из нищеты и надеялся спрятаться на войне от долгов, преследовавших его по нью-йоркским переулкам.

Человек, вышедший наружу, уже понимал, что война станет лишь первым из его испытаний.

Примечание автора:

Поставьте лайк и оставьте комментарий, если нравится развитие истории, а если не нравится тем более оставьте комментарий. За каждые 25 лайков с меня внеплановое бонусное продолжение.

Вы хотите знать — больше? 𒙜h}v9

Глава 2

Единственный образец

Лаборатория, ещё несколько мгновений назад замершая в ожидании результата, постепенно наполнялась движением и голосами, однако происходящее вокруг Стива воспринималось словно через невидимую преграду. Техники выкрикивали показания приборов, врачи торопливо обсуждали состояние пациента, Говард Старк требовал сохранить каждую ленту самописцев, а представители военного командования уже пытались понять, кому первому следует сообщить об успехе, но сам человек, ради которого всё это происходило, пока не мог привыкнуть даже к собственному дыханию.

Воздух больше не приходилось вытягивать из пространства короткими болезненными глотками. Каждый вдох легко наполнял лёгкие до предела, не вызывая ни свиста, ни кашля, ни привычного давления в груди, и эта простая свобода казалась чудом, способным затмить увеличившийся рост, широкие плечи и силу, которую он пока не умел оценивать.

Вместе с облегчением пришло ощущение опасности.

На него смотрели все.

Одни видели человека, только что пережившего невозможное превращение, другие рассматривали удачный результат дорогостоящего проекта, а несколько человек, находившихся за стеклянной перегородкой, уже оценивали Стива так, как оценивают новое оружие перед постановкой на вооружение. Ни восхищение, ни тревога, ни даже искреннее участие Пегги не отменяли главного: теперь любое его слово, движение или выражение лица становилось частью наблюдения.

Подошедшая медсестра набросила ему на плечи длинный халат, который на прежнем Стиве напоминал бы бесформенную простыню, но теперь лишь немного прикрывал колени. Пояс девушка завязала не сразу, потому что пальцы у неё заметно дрожали, а взгляд, вопреки всем попыткам сохранить профессиональное спокойствие, постоянно возвращался к его груди и рукам.

— Благодарю, — произнёс он, стараясь говорить тише.

Собственный голос по-прежнему казался чужим: прежняя хрипотца исчезла, тембр стал глубже, а грудная клетка при каждом слове отзывалась непривычной вибрацией.

— Не за что, мистер Роджерс, — ответила медсестра почти шёпотом и поспешно отступила.

Слева стояла Пегги Картер, но, в отличие от большинства присутствующих, она изучала не изменившееся тело. Её внимание было сосредоточено на лице, взгляде и манере держаться, словно агент пыталась определить, ограничилось ли воздействие сыворотки исправлением физических недостатков или затронуло нечто более важное.

Прежний Стив наверняка смутился бы под таким пристальным взглядом, поэтому новая личность позволила знакомой реакции проявиться без сопротивления. Глаза сами опустились, ладонь поправила полы халата, а плечи чуть заметно напряглись, будто человеку действительно стало неловко из-за собственной полуобнажённости.

Уловка сработала.

Выражение Пегги смягчилось, хотя настороженность полностью не исчезла.

— Вы напугали нас, — сказала она.

— Простите.

— За то, что едва не умерли?

— Скорее за то, что заставил вас кричать на доктора Эрскина.

Стоявший рядом учёный тихо рассмеялся, причём в этом смехе слышалось столько облегчения, что Стив на секунду ощутил почти настоящую благодарность. Абрахам выглядел измученным: лицо побледнело, на лбу выступил пот, а рука, которой он поправлял очки, едва заметно подрагивала.

— Уверяю вас, Стив, агент Картер способна кричать значительно громче, — заметил Эрскин.

— Мне не пришлось бы повышать голос, если бы вы прислушивались к разумным приказам, — отозвалась Пегги, после чего снова посмотрела на Стива. — Как вы себя чувствуете на самом деле?

Ответ требовал осторожности, потому что обычное «хорошо» выглядело бы слишком простым после пережитого, а правду невозможно было выразить несколькими словами.

Физическое состояние оказалось почти пугающе безупречным. Исчезла боль, которая всю жизнь сопровождала любое серьёзное усилие, сердце билось ровно и мощно, зрение стало настолько острым, что он различал отдельные царапины на металлических креплениях противоположной стены. Даже слух не просто улучшился, а превратил помещение в сплетение звуков: шуршали бумаги, потрескивали перегретые провода, учащённо дышали люди, а где-то под панелью управления продолжал вращаться плохо закреплённый вентилятор.

Совсем иначе обстояли дела в сознании.

Чужое будущее не исчезло после открытия капсулы, оно лишь перестало обрушиваться бесконечным потоком, разделившись на разрозненные картины, имена и предчувствия. Собственные воспоминания Стива тоже стали яснее, чем прежде: стоило подумать о старой квартире, как память немедленно восстанавливала запах сырой штукатурки, рисунок трещин на подоконнике и голос матери, обращавшейся к нему из соседней комнаты.

Между этими двумя пластами существовал третий человек, которому предстояло убедить окружающих, что никакого внутреннего изменения не произошло.

— Непривычно, — наконец произнёс он. — Но ничего не болит.

Эрскин приблизился, поднял небольшой фонарик и посветил сначала в один глаз, затем в другой.

— Головокружение?

— Нет.

— Тошнота, двоение, посторонний шум?

— Кажется, наоборот.

Доктор задержал фонарь возле его лица.

— Что значит «наоборот»?

— Я вижу царапину на левой дужке ваших очков.

Сняв очки, учёный поднёс их ближе и обнаружил тонкую белую линию, которую с обычного расстояния едва ли заметил бы даже человек с хорошим зрением.

— Любопытно, — пробормотал Эрскин.

Именно в этот момент Стив понял, что сказал лишнее.

Для измученного врача улучшенное зрение являлось подтверждением успеха, тогда как для исследователя, не успевшего закончить работу, оно становилось поводом для новых тестов. Разница между этими двумя ролями была тонкой, но в нынешних обстоятельствах могла определить всю дальнейшую жизнь единственного подопытного.

Скрыть возможности полностью всё равно не получилось бы. Уже через несколько часов врачи начали бы проверять силу, скорость реакции, слух и регенерацию, а потому разумнее было не изображать обычного человека, а дозировать сведения, позволяя окружающим открывать способности постепенно.

Полковник Филлипс, до этого разговаривавший с Говардом, резко хлопнул папкой по ладони, привлекая внимание.

— Господа, поздравления можно оставить на потом. Сначала мы должны понять, способен ли наш единственный образец самостоятельно покинуть здание, не развалившись по дороге.

Слово прозвучало буднично, без намеренной жестокости, однако именно поэтому задело сильнее.

Филлипс уже перестал видеть в нём рядового, который прошёл отбор и добровольно согласился на эксперимент. Перед полковником стоял результат проекта, причём настолько ценный, что его человеческие желания неизбежно отойдут на второй план.

— Ему требуется полное обследование, — возразил Эрскин.

— Получит.

— Оно займёт несколько дней.

— Значит, начнёте сегодня.

Пока они спорили, Стив медленно осматривал наблюдательную галерею, стараясь не задерживать взгляд ни на одном человеке слишком долго. Большинство лиц ничего ему не говорило: военные, чиновники, научные консультанты и несколько представителей администрации, приглашённых засвидетельствовать успех проекта. Некоторые находились здесь ради будущих докладов, другие — ради влияния, которое даст причастность к созданию первого суперсолдата.

Среди них стоял убийца.

Узнавание не было мгновенным и ясным, потому что память предоставила не фотографию с подписью, а короткую последовательность образов: кожаный портфель, рука под крышкой, вспышка пистолета, кровь на рубашке Эрскина и человек в шляпе, бегущий к выходу.

Мужчина возле дальней стены выглядел совершенно непримечательно. Серый костюм хорошо сидел, шляпа лежала на подоконнике, а лицо выражало сдержанное удовлетворение чиновника, которому посчастливилось присутствовать при важном событии. Если не знать, что произойдёт через несколько секунд, заподозрить его было почти невозможно.

Имя всплыло позже.

Хайнц Крюгер.

Внутри портфеля находились оружие и взрывное устройство.

Пока Эрскин продолжал спорить с полковником, агент Гидры незаметно переместил ладонь к защёлке, и Стив почувствовал, как мир вокруг словно замедлился. Теперь оставалось лишь крикнуть, указать на подозрительного человека или броситься через помещение, пользуясь скоростью, предел которой ещё никто не успел определить.

Возможность спасти доктора была реальной.

Вместе с ней возникали последствия, которые невозможно было просчитать полностью.

Живой Эрскин продолжит работу, даже если последние ампулы сыворотки погибнут при взрыве. Правительство не позволит единственному учёному, способному восстановить формулу, спокойно уйти, а значит, рано или поздно появятся новые кандидаты — здоровые, подготовленные и значительно лучше подходящие для превращения в сверхлюдей.

Возможно, среди них окажутся достойные солдаты.

Вероятно, найдутся и те, кто станет выполнять любой приказ, не задавая вопросов.

Самого Стива при таком развитии событий перестанут считать незаменимым. Его тело исследуют, результаты сравнят, а затем найдут более сильную, быструю и удобную замену, для которой не придётся тратить потенциал сыворотки на исправление десятков врождённых заболеваний.

Подобные рассуждения выглядели слишком холодными рядом с человеком, который поверил в него и подарил здоровье, однако нравственные аргументы тоже не давали однозначного ответа. Создание сыворотки не могло обойтись исключительно опытами на животных, а значит, у Эрскина существовало прошлое, о котором он предпочёл не рассказывать добровольцу. Возможно, ранние эксперименты проводили на заключённых, солдатах или людях, чьё исчезновение никого не заинтересовало бы.

Учёный мог быть добрым человеком и одновременно участвовать в страшных вещах, убеждая себя, что конечная цель оправдывает цену.

Главный мотив Стив всё равно видел ясно: он не хотел рисковать собственной свободой ради спасения человека, которому не доверял полностью.

Эта правда была неприятнее любых рассуждений о будущих армиях суперсолдат.

Крюгер повернул защёлку портфеля.

Предупреждение всё ещё могло прозвучать.

Внутри Стива словно столкнулись две воли. Память больного мальчишки из Бруклина требовала вмешаться, потому что прежний Роджерс не умел спокойно смотреть на опасность, даже когда сам едва держался на ногах. Чужой жизненный опыт напоминал, что решения, принятые из красивого порыва, часто заканчиваются клеткой, лабораторным столом и пожизненной обязанностью служить людям, которые никогда не спросят согласия.

Он позволил пройти ещё одной секунде.

Потом стало поздно.

Крышка портфеля распахнулась, яркая вспышка ударила по глазам, а взрыв вышиб стёкла наблюдательной галереи. Ударная волна опрокинула нескольких техников, по помещению разлетелись осколки, погасла часть приборов, и среди поднявшегося дыма Крюгер выхватил пистолет.

Новое тело среагировало раньше сознания.

Стив шагнул к Пегги, обхватил её за плечо и увёл вниз, за массивный пульт управления. Движение получилось слишком быстрым и сильным, поэтому оба едва не врезались в металлическое основание, однако первый выстрел прошёл над их головами.

Следующая пуля предназначалась Эрскину.

Доктор дёрнулся, словно споткнулся на ровном месте, а затем начал медленно оседать на пол. На белой рубашке, чуть левее груди, расползалось тёмное пятно.

Пегги вырвалась из рук Стива, перекатилась на колено и открыла ответный огонь. Несколько пуль разбили остатки стеклянной перегородки, но убийца уже исчез за дверью, оставив после себя дымящийся портфель и раненых людей.

— Доктор! — выкрикнула она.

Подняться оказалось труднее, чем ожидалось, хотя причиной была не слабость. Ноги распрямились с такой силой, что Стив почти перелетел через пульт, и лишь ухватившись за край, сумел сохранить равновесие. Управлять новым телом предстояло учиться так же, как ребёнок учится ходить, только любая ошибка теперь могла сломать мебель, стену или человеческую кость.

Возле Эрскина уже стоял на коленях один из врачей, прижимавший к ране свёрнутую ткань. Кровь быстро пропитывала материал и проступала между пальцами, а лицо медика выражало ту беспомощность, которую профессионалы обычно прячут до последней возможности.

Стив приблизился и встретился с умирающим взглядом.

Доктор узнал его.

Губы Эрскина шевельнулись, но вместо слов вышел лишь влажный хрип. Подняв руку, он коснулся груди Стива примерно там, где под новой плотью билось сердце.

Жест был знакомым.

В фильме это прикосновение напоминало о том, что сила не должна изменить хорошего человека. Теперь оно ощущалось как обвинение, хотя сам Эрскин, вероятно, не вкладывал в него ничего подобного.

Стив знал о выстреле.

Он мог предупредить.

Возможность существовала до последней секунды, однако человек, обладавший этой возможностью, решил сохранить известный ход событий.

— Я… — начал он и замолчал.

Просить прощения было нельзя, поскольку пришлось бы объяснять вину. Обещать остаться хорошим человеком казалось лицемерием, а любые слова о необходимости случившегося прозвучали бы отвратительно даже для него самого.

Пальцы учёного соскользнули с груди и упали на пол.

Врач продолжал удерживать ткань ещё несколько секунд, после чего медленно убрал руки. Глаза Эрскина оставались открытыми, но уже ничего не видели.

Пегги стояла рядом, сжимая пистолет настолько сильно, что побелели костяшки. Слёз на её лице не было, потому что привычка агента требовала сначала закончить работу, а уже потом позволить себе пережить потерю.

Из коридора донёсся топот бегущего человека.

Усиленный слух без труда отделил его от общего шума и криков.

— Он уходит по северной лестнице, — произнёс Стив.

Картер резко повернулась.

— Вы его видели?

— Слышу шаги.

Формально это было правдой, хотя обычный человек не сумел бы определить направление через закрытые двери, дым и грохот повреждённого оборудования.

— Оставайтесь здесь, — приказала Пегги и бросилась к выходу.

Подчиниться выглядело разумным. Известная сцена уже произошла, Эрскин погиб, а преследование убийцы не обещало никаких существенных преимуществ, кроме подтверждения героического образа, которого Стив пока не хотел.

Снаружи прозвучали выстрелы.

Кто-то закричал, за стеной разбилось стекло, а затем послышался звук запущенного автомобильного двигателя.

Бездействие начинало выглядеть опаснее вмешательства.

Окружающие только что увидели, как новый суперсолдат двигался быстрее обычного человека и прикрыл собой Пегги. Если теперь он останется возле тела доктора, пока убийца спокойно уезжает, возникнут вопросы, на которые не получится ответить одной растерянностью.

Кроме того, желание настичь Крюгера было настоящим.

Пусть Стив сознательно допустил нападение, ответственность за выстрел всё равно лежала на человеке, который нажал на спуск. Возможность предотвратить преступление не превращала убийцу в невиновного.

Рванув к двери, он первым же движением едва не врезался в косяк. Плечо снесло деревянную накладку, боль оказалась слабой и быстро прошла, однако удар помог оценить разницу между намерением и результатом: прежнему телу требовалось усилие, чтобы набрать скорость, тогда как нынешнее мгновенно превращало любое желание двигаться в резкий рывок.

— Роджерс! — окликнул Филлипс.

Ответить Стив не успел.

Коридор заполнили дым, обломки и люди. Один охранник лежал возле стены с простреленной ногой, другой пытался остановить кровь на шее товарища, а несколько техников беспорядочно двигались к лестнице, мешая друг другу выбраться.

Крюгер уже скрылся за поворотом.

Пришлось намеренно сокращать шаг, иначе первое же столкновение закончилось бы тяжёлыми травмами для случайного человека. Даже при таком ограничении пространство воспринималось иначе: падающий лист бумаги успевал несколько раз перевернуться, прежде чем коснуться пола, а люди только начинали поворачивать головы, когда Стив уже оказывался рядом.

На лестничной площадке его встретил вооружённый мужчина, вероятно второй агент, оставленный прикрывать отход. Увидев приближающегося противника, тот вскинул пистолет, но новое тело оказалось быстрее.

Ладонь ударила по оружию, выбивая его из пальцев, после чего Стив толкнул нападавшего в грудь, рассчитывая лишь отстранить с дороги. Мужчину отбросило к перилам, спина тяжело ударилась о металл, а голова неестественно откинулась назад.

Остановившись на мгновение, Стив посмотрел на обмякшее тело.

Он не собирался убивать.

Вероятно, даже не приложил десятой части доступной силы, но этого оказалось достаточно, чтобы человек перестал двигаться.

Проверить пульс не позволил шум удаляющегося двигателя.

Погоня продолжилась, хотя внутри уже возникло холодное понимание: теперь любая драка потребует контроля, которого у него пока не было. Обычный удар мог сломать кость, привычный толчок — убить, а попытка вырвать оружие рисковала закончиться оторванной рукой.

На первом этаже царил хаос. Посетители антикварной лавки, скрывавшей вход в лабораторию, выбегали на улицу, не понимая причин взрыва, а за разбитой витриной удалялся чёрный автомобиль.

Пегги появилась спустя несколько секунд и, вскинув пистолет, потребовала у агентов машину, однако ожидание транспорта заняло бы слишком много времени.

Стив выбежал на дорогу.

Асфальт под босыми ногами ощущался непривычно твёрдым, но каждое отталкивание возвращало телу упругую силу. Скорость нарастала быстро, лёгкие свободно принимали воздух, а сердце поддерживало ритм без малейшего намёка на боль.

Прохожие шарахались в стороны, водители резко тормозили, кто-то выронил стопку газет, заметив почти обнажённого мужчину в больничном халате, преследующего автомобиль. Отдельные детали фиксировались сами собой: испуганное лицо женщины у витрины, ругань шофёра грузовика, мальчик, забывший закрыть рот от удивления.

Несмотря на обилие впечатлений, Крюгер оставался центром внимания.

Сначала автомобиль увеличивал расстояние, но на перекрёстке ему пришлось замедлиться из-за повозки. Стив перепрыгнул через капот стоявшей машины, приземлился на другую сторону улицы и почувствовал, как тело постепенно находит подходящий ритм.

С каждым шагом страх уступал восторгу.

Всю прежнюю жизнь короткая пробежка заканчивалась кашлем, головокружением и унизительной необходимостью опереться о стену. Сейчас же мышцы даже не начали уставать, дыхание сохраняло ровную глубину, а город впервые не ограничивал его слабостью.

Наслаждение силой оказалось опасно приятным.

Возможно, именно этого боялся Эрскин, говоря о том, что сыворотка усиливает внутренние качества человека. Проблема заключалась не в способности догнать автомобиль, а в том, насколько легко подобная способность могла породить уверенность, будто её обладателю позволено больше, чем остальным.

Крюгер высунул руку из окна и выстрелил.

Первая пуля ушла в сторону, вторая разбила стекло припаркованной машины, однако третий выстрел был направлен точно в преследователя. Стив увидел вспышку, уловил движение руки и инстинктивно сместился, позволив снаряду пройти рядом с плечом.

Подобная реакция не делала его неуязвимым. Один удачный выстрел, автоматная очередь или несколько стрелков могли закончить погоню, особенно пока он не умел пользоваться скоростью осознанно.

Улица спускалась к докам.

Память подсказывала дальнейшую последовательность: разбитая машина, ребёнок в заложниках, прыжок в воду и небольшая подводная лодка. Однако точность этих образов оставалась сомнительной, поскольку уже несколько деталей отличались от фильма, а любое вмешательство могло изменить последующие события.

Автомобиль резко свернул, снёс несколько ящиков и врезался в ограждение возле причала. Крюгер выбрался через боковую дверь, увидел женщину с мальчиком и, мгновенно оценив ситуацию, схватил ребёнка за куртку.

Пистолет прижался к виску заложника.

— Стой!

Стив остановился примерно в двадцати шагах.

Мальчик выглядел лет на восемь и пока не плакал, словно страх оказался настолько сильным, что вытеснил даже эту естественную реакцию. Убийца отступал к краю причала, понимая, что заложник нужен лишь на несколько секунд.

— Ещё шаг, и он умрёт.

Подняв руки, Стив постарался говорить спокойно:

— Отпустите ребёнка.

— Америка только что создала чудовище, а вы всё ещё пытаетесь изображать героя.

Этой реплики в памяти не было.

Возможно, фильм опустил разговор, а может, мир уже начал уходить от знакомой истории.

— Вы знали, какой будет результат? — спросил Стив, надеясь выиграть время.

— Мы знали достаточно.

— Кто такие «мы»?

Крюгер усмехнулся.

— Скоро узнаете.

Толкнув мальчика в воду, он прыгнул следом.

Можно было продолжить погоню и сразу броситься за убийцей, однако тело Стива приняло решение раньше сознания. Нырнув за ребёнком, он подхватил его одной рукой и вытолкнул на поверхность.

Вода оказалась холодной, но не вызвала привычного спазма. Лёгкие спокойно удерживали воздух, движения стали мощными и уверенными, хотя прежде Стив плавал посредственно.

— Держись за лестницу, — сказал он, подтолкнув мальчика к деревянной перекладине.

— Я умею плавать, — выдавил тот, стуча зубами.

— Тогда выбирайся сам и помоги мне не волноваться.

Убедившись, что ребёнок ухватился за опору, Стив снова ушёл под воду.

Под причалом было темно, но слух улавливал низкий гул двигателя. Между опорами двигалась небольшая машина, напоминавшая крупную торпеду с кабиной.

Несколько сильных гребков позволили приблизиться, после чего пальцы сомкнулись на металлической скобе. Крюгер заметил дополнительный вес, увеличил скорость и попытался прижать преследователя к опорам, однако хватка не ослабла.

Свободной рукой Стив нащупал край внешней панели и потянул.

Крышка выдержала первое усилие.

При второй попытке металл выгнулся.

Третий рывок вырвал крепление вместе с частью корпуса, и внутрь аппарата хлынула вода.

Крюгер выстрелил через образовавшееся отверстие.

Пуля прошла по касательной вдоль бока, оставив горячую полосу, от которой мышцы рефлекторно напряглись. Боль оказалась вполне настоящей, напоминая, что сыворотка не превратила тело в броню, хотя кровотечение почти сразу начало замедляться.

Пальцы ухватили убийцу за воротник и вытащили из кабины. Тот попытался выстрелить снова, но Стив перехватил запястье и сжал сильнее, чем собирался.

Под водой отчётливо хрустнула кость.

Пистолет ушёл на дно.

Они всплыли возле причала, и через несколько секунд Крюгер оказался прижат к мокрым доскам. Он сопротивлялся профессионально, бил свободной рукой, пытался достать что-то из внутреннего кармана, но рядом с силой суперсолдата его усилия выглядели почти беспомощными.

— Кто ещё участвовал в нападении? — спросил Стив.

В ответ убийца плюнул ему в лицо.

— Где остальные агенты?

Крюгер улыбнулся, и отсутствие страха подсказало дальнейшее прежде, чем память восстановила нужную сцену.

Скрытая капсула.

Яд.

Зубы агента уже сомкнулись.

Стив схватил его за челюсть, пытаясь заставить открыть рот, но внутри раздался хруст, а в воздухе появился слабый запах горького миндаля.

— Нет!

Тело Крюгера дёрнулось в судороге. Из уголка рта выступила пена, взгляд начал терять осмысленность, однако губы всё же попытались произнести последние слова.

— Отрубишь одну голову…

Продолжение утонуло в хрипе.

Через несколько секунд человек перестал двигаться.

Стив медленно разжал пальцы и выпрямился.

Вокруг уже собирались люди. Несколько полицейских держали оружие наготове, не решаясь приблизиться, кто-то помогал ребёнку выбраться из воды, а с дальнего конца причала бежали Пегги и агенты военной разведки.

Картер первым делом осмотрела захваченную лодку, распорядилась оцепить территорию и только потом подошла к Стиву. Её взгляд сразу остановился на повреждении, оставленном пулей.

— Вы ранены.

— Похоже на царапину.

— Пуля не оставляет царапин.

Проведя пальцами по боку, он обнаружил, что кровотечение почти прекратилось, а края раны уже начали стягиваться. Пегги тоже заметила необычную скорость заживления, но комментировать увиденное при свидетелях не стала.

— Нам необходимо вернуться, — сказала она.

— Эрскин?

Ответа не потребовалось.

Выражение её лица сообщило всё раньше слов.

— Доктор умер.

Утрата оказалась настоящей, несмотря на знание будущего и принятое решение. К скорби примешивались вина, облегчение и отвращение к собственному облегчению, образуя чувство, значительно более тяжёлое, чем простая печаль.

— Крюгер успел что-нибудь сказать? — спросила Пегги.

— Утверждал, что они знали о проекте больше меня.

— Кто именно?

— Он не объяснил.

Картер присела возле тела и начала осторожно осматривать карманы, воротник и руки. Под ногтем большого пальца обнаружилась тёмная краска, а на запястье — след от старой татуировки, выведенной настолько тщательно, насколько позволяли методы того времени.

Контур напоминал череп, окружённый щупальцами.

Символ Гидры.

— Вам знаком этот знак? — спросила Пегги, заметив его реакцию.

Вопрос прозвучал слишком быстро.

— Возможно, видел что-то похожее среди армейских эмблем.

— Где?

— Не помню. Может быть, на плакате или в одной из папок в лагере.

Ложь получилась неидеальной, и по взгляду Картер стало понятно, что она это почувствовала, однако при посторонних продолжать разговор не стала.

Подходящую одежду привезли лишь спустя четверть часа. Брюки нашли с трудом, рубашка теснила в плечах, ботинки оказались малы, а сверху пришлось набросить длинный плащ, чтобы скрыть нелепый вид.

До лаборатории ехали в закрытом автомобиле.

Стив сидел напротив Пегги, ощущая каждую неровность дороги и слыша разговор людей на переднем сиденье, хотя те старались говорить тихо. Рядом лежал обёрнутый брезентом портфель Крюгера, извлечённый из разрушенной галереи, и его содержимое могло многое рассказать о проникновении агента, но проявлять излишний интерес было опасно.

Некоторое время Картер молчала, глядя в окно, а затем произнесла:

— Вы спасли мальчика.

— Там не было особого выбора.

— Был. Вы могли продолжить преследование.

— Тогда ребёнок мог утонуть.

— Именно поэтому доктор оказался прав.

Стив поднял взгляд.

— В чём?

— Сыворотка не изменила вашу сущность.

Эти слова ударили сильнее пули, потому что женщина не знала о нескольких секундах молчания перед выстрелом. Человек, которого она считала неизменно хорошим, сознательно позволил Эрскину умереть, а затем бросился спасать ребёнка, не успев даже подумать.

— Вы слишком мало меня знаете, — ответил он.

— Возможно.

— Тогда почему так уверены?

— Получив силу, позволяющую догнать убийцу, вы всё равно выбрали того, кто нуждался в помощи.

Пегги говорила искренне, и от этого становилось только хуже.

— Один хороший поступок ещё не делает человека хорошим.

— Как и один плохой не обязательно превращает его в чудовище.

На мгновение Стиву показалось, что эта фраза относится не только к случившемуся на причале, однако выражение лица Картер не позволило понять, заметила ли она его колебание в лаборатории или просто пыталась поддержать после гибели доктора.

Возле входа их встретил Филлипс. Следователи уже работали внутри, тело Эрскина накрыли белой простынёй, а повреждённые приборы фотографировали и переносили в безопасное помещение.

— Вы ослушались прямого приказа, — сказал полковник.

— Да, сэр.

— Покинули охраняемый объект, преследовали неизвестного агента без оружия и позволили ему умереть прежде, чем разведка успела задать вопросы.

— Похоже на то.

Филлипс посмотрел на разорванную пулей рубашку, затем перевёл взгляд на босые ноги.

— При этом догнали автомобиль.

— На перекрёстках он ехал не особенно быстро.

Уголок рта полковника едва заметно дёрнулся, но выражение глаз осталось тяжёлым.

— Старк хочет разобрать лодку. Врачи собираются разобрать вас, хотя, надеюсь, только в переносном смысле. Разведка желает узнать, каким образом вы услышали убийцу через несколько стен, а половина присутствовавших чиновников требует немедленно отправить вас под круглосуточную охрану.

— Что хотите вы?

Вопрос на мгновение разрушил привычную дистанцию между рядовым и полковником.

— Чтобы Эрскин был жив, — ответил Филлипс.

В его голосе не было приказного металла, лишь усталость человека, потерявшего знакомого, которого он, возможно, уважал значительно сильнее, чем показывал во время постоянных споров.

— Я тоже, — произнёс Стив.

Ложь оказалась неполной. Ему действительно хотелось, чтобы Эрскин не умирал, но ещё сильнее он желал, чтобы формула не могла породить новых суперсолдат.

Получить одно без другого, вероятно, было невозможно.

— Последняя ампула уничтожена, — продолжил Филлипс. — Записи доктора неполны, а без него воспроизвести процедуру мы не сумеем.

Облегчение пришло настолько быстро, что Стив не успел скрыть его полностью. Полковник заметил перемену, однако истолковал по-своему, решив, что рядовой осознал уникальность собственного положения.

— Поздравляю, Роджерс. Теперь вы единственный в своём роде.

Фраза должна была звучать как признание успеха, но напоминала приговор.

— Что со мной будет?

— Сначала обследование.

— А потом?

— Решат люди, находящиеся значительно выше меня.

— Я солдат.

— Вы ещё не завершили подготовку.

— Теперь медицинскую комиссию наверняка пройду.

На этот раз Филлипс усмехнулся открыто, хотя взгляд сохранил настороженность.

— Медицинская комиссия стала наименьшей из ваших проблем.

Подошедший врач потребовал немедленно доставить Стива в обследовательную комнату, и полковник отпустил его коротким кивком, после чего повернулся к Пегги, отдавая распоряжения относительно допросов и охраны объекта.

Перед уходом Стив ещё раз посмотрел на тело Эрскина.

Из-под края простыни была видна рука, несколько часов назад державшая шприц с сывороткой, а перед смертью коснувшаяся груди единственного успешного подопытного.

Формула исчезла.

Её создатель умер.

Убийца тоже не пережил этот день.

Для правительства Стив Роджерс теперь представлял собой незаменимый результат многолетней работы, который нельзя повторить, заменить или потерять.

Первый этап ещё не существовавшего утром плана завершился именно так, как подсказывала память о фильме, однако никакого удовлетворения это не принесло.

Эрскина убил Хайнц Крюгер, но между человеком, нажавшим на спуск, и тем, кто заранее знал о выстреле, оказалось значительно меньше нравственного расстояния, чем Стиву хотелось бы признавать.

Свобода уже начала предъявлять счёт.

Первую строку в нём написали чужой кровью.

Примечание автора:

Поставьте лайк и оставьте комментарий, если нравится развитие истории, а если не нравится тем более оставьте комментарий. За каждые 25 лайков с меня внеплановое бонусное продолжение.

Вы хотите знать — больше? 𓩝:|';

Глава 3

Государственная собственность

Обследовательная комната находилась двумя этажами ниже основной лаборатории и до сегодняшнего дня, вероятно, предназначалась для обычных медицинских осмотров, однако после гибели Эрскина её успели превратить в подобие временного исследовательского центра. Вдоль стен стояли привезённые из соседних помещений приборы, возле двери дежурили два вооружённых солдата, а за матовым стеклом перегородки постоянно мелькали силуэты людей, которым было недостаточно получить доклад о состоянии единственного суперсолдата — каждый из них хотел хотя бы краем глаза увидеть результат эксперимента.

Стива усадили на узкую кушетку, рассчитанную на человека прежних размеров, поэтому колени оказались заметно выше края, а плечи почти касались стоявших рядом штативов. Рубашку пришлось снять сразу: ткань мешала врачам добраться до раны, оставленной пулей Крюгера, хотя повреждение уже выглядело так, словно было получено несколько дней назад, а не менее часа назад.

Доктор, представившийся Уильямом Макаллистером, сначала промыл кожу спиртом, затем долго разглядывал розовую полоску через увеличительное стекло и в конце концов осторожно провёл по ней кончиком металлического зонда.

— Чувствуете?

— Прикосновение чувствую, боли почти нет.

Макаллистер нахмурился, сверился с часами и что-то записал в лежавший на столике журнал. На открытой странице уже виднелись несколько колонок, заполненных цифрами, причём почерк врача становился всё менее разборчивым по мере того, как результаты переставали укладываться в привычные медицинские представления.

— Пуля прошла по касательной, — пояснил он, скорее обращаясь к двум коллегам, чем к пациенту. — Повреждены кожа и верхний слой мышечной ткани. При нормальном течении заживления кровотечение продолжалось бы дольше, выраженное воспаление появилось бы к вечеру, а закрытие раны заняло как минимум несколько суток.

— Сколько займёт сейчас? — спросил один из ассистентов.

— Если скорость не снизится, к утру останется только шрам. Возможно, даже он исчезнет.

Последние слова заставили всех троих снова посмотреть на Стива, и в этих взглядах уже не было ни радости от удачного эксперимента, ни простого медицинского любопытства. Перед ними сидел организм, нарушавший привычные правила, а люди науки редко спокойно воспринимали явление, которое не могли немедленно разложить на понятные составляющие.

Самому Стиву подобное внимание нравилось всё меньше. Врачи говорили о нём так, словно пациент не слышал разговора, хотя с новым слухом он различал даже тихое царапанье карандаша по бумаге, стук часов под халатом Макаллистера и шорох ткани за перегородкой, где кто-то стоял неподвижно уже несколько минут.

Находившийся там наблюдатель дышал медленно, почти бесшумно, однако иногда переносил вес с одной ноги на другую, из-за чего половица едва заметно скрипела. Судя по запаху табака, он недавно курил, а тяжёлый металлический предмет возле левой подмышки, ударявшийся о пряжку при каждом движении, скорее всего, являлся пистолетом в наплечной кобуре.

Возможно, военная разведка приставила человека следить за процедурой.

Не исключалось и то, что наблюдатель ожидал признаков психической нестабильности, после которых вместо комнаты для обследования Стива переведут в помещение с ремнями, решётками и достаточным количеством вооружённой охраны.

— Попробуйте сжать, — сказал Макаллистер, протягивая металлический динамометр.

Прибор напоминал две соединённые рукояти с круглой шкалой между ними. У прежнего Стива даже лучшие результаты вызвали бы разве что сочувственное покашливание врача, но теперь устройство выглядело настолько хрупким, что брать его в руки было страшнее, чем драться с Крюгером.

— Насколько сильно?

— Для начала примерно вполовину возможного.

Совет оказался бесполезным, поскольку Стив понятия не имел, где теперь находится половина его возможностей. Он осторожно сжал рукояти, наблюдая, как стрелка стремительно пересекает шкалу, упирается в ограничитель, а затем начинает дрожать под давлением, для которого механизм не был рассчитан.

Металл жалобно скрипнул.

Пальцы тут же разжались.

— Простите.

Ассистент забрал прибор обеими руками и обнаружил, что одна из рукоятей заметно выгнулась.

— Вы приложили максимум усилий? — спросил Макаллистер.

— Нет.

— Примерно сколько?

— Я старался не сломать его.

Врач посмотрел на повреждённый динамометр, потом снова на Стива и оставил вопрос без ответа. Следующим испытанием должна была стать проверка рефлексов, но обычный резиновый молоточек оказался почти бессмысленным: нога реагировала быстрее, чем доктор успевал убрать руку, а зрачки сужались сразу после включения фонаря, словно заранее знали, куда направят свет.

Пытаясь не демонстрировать слишком многого, Стив иногда намеренно задерживал реакцию, хотя вскоре понял, что подобная осторожность тоже может вызвать подозрения. Если приборы фиксировали скорость нервных импульсов, а поведение пациента ей не соответствовало, врачи решат, что он сознательно скрывает способности.

Приходилось балансировать между двумя опасностями. Полное сотрудничество превращало его в открытую книгу для людей, которые ещё не решили, каким образом использовать полученный результат, тогда как явный саботаж давал им основание усилить охрану и перейти к принудительным методам.

Новый организм, как выяснилось, почти не умел притворяться слабым. Сердечный ритм оставался спокойным, дыхание не учащалось, а мышцы реагировали на любую нагрузку настолько легко, что изображать усталость после нескольких упражнений выглядело бы нелепо.

Через два часа ему измерили объём лёгких, проверили зрение, слух, координацию и устойчивость к боли, после чего взяли столько крови, что прежний Стив наверняка потерял бы сознание. Теперь же организм восполнял потерю почти незаметно: лёгкий голод возник раньше слабости, а запах еды, принесённой кому-то в соседний кабинет, стал настолько отчётливым, что желудок болезненно сжался.

Макаллистер заметил его реакцию.

— Когда вы ели в последний раз?

— Перед процедурой.

— Что именно?

— Яйца, хлеб, немного каши.

— Этого недостаточно.

Доктор распорядился принести еду, и спустя несколько минут на столе появилась поднос, рассчитанный, судя по объёму, на троих взрослых мужчин. Стив намеревался есть медленно, сохраняя хотя бы видимость обычного аппетита, но после первых нескольких ложек тело словно потребовало немедленно вернуть всё, что было потрачено на перестройку.

Пища исчезала с пугающей скоростью. Когда на подносе ничего не осталось, голод уменьшился лишь наполовину, поэтому медсестре пришлось принести ещё хлеба, мясо и молоко.

— Усиленный обмен веществ был ожидаем, — заметил один из ассистентов, перелистывая бумаги. — Однако расчёты доктора Эрскина предполагали увеличение потребности максимум в три раза.

— Его расчёты предполагали массу тела на двадцать фунтов меньше нынешней, — ответил Макаллистер. — Фактический результат вышел за верхнюю границу прогноза.

Слова заинтересовали Стива сильнее, чем принесённое мясо.

— Верхнюю границу?

В комнате стало тише.

Ассистент опустил глаза, а Макаллистер на мгновение задержал руку над журналом, словно выбирал между прямым ответом и удобной ложью.

— Любая процедура имеет предполагаемый диапазон результата.

— Значит, вы заранее знали, что со мной произойдёт?

— Мы надеялись получить улучшение физических показателей.

— Насколько значительное?

Врач снял очки и протёр их краем халата, хотя стёкла оставались совершенно чистыми.

— Доктор Эрскин не делился всеми расчётами. Некоторые записи он держал при себе, поскольку опасался утечки информации.

Подобное объяснение звучало правдоподобно, но не отвечало на поставленный вопрос. Более того, за перегородкой наблюдатель едва заметно изменил позу, после чего тихий щелчок выдал включение неизвестного устройства, вероятно записывающего разговор.

Стив положил вилку.

— Вы назвали это верхней границей. Такое выражение используют, когда есть данные для сравнения.

Макаллистер не успел ответить: дверь открылась, и в комнату вошёл мужчина лет пятидесяти, одетый в тёмный гражданский костюм. Седина на висках и усталые складки возле глаз придавали ему доброжелательный вид, однако движения оставались слишком выверенными для обычного чиновника, а взгляд задерживался не на лице собеседника, а на руках, расстоянии до выхода и стоявших поблизости предметах.

— Доктору Макаллистеру следует продолжить обследование, рядовой Роджерс. Ответы на остальные вопросы вы получите позднее.

— От кого?

— От людей, уполномоченных обсуждать секретные сведения.

Мужчина не представился, зато без колебаний занял свободный стул, словно помещение принадлежало ему.

— Я думал, что теперь сам являюсь секретным сведением.

— Вы быстро приспосабливаетесь.

— Приходится.

На лице незнакомца мелькнуло нечто похожее на одобрение, хотя исчезло оно почти сразу.

— Закончите осмотр, доктор. После этого доставьте рядового в комнату для собеседований.

Макаллистер кивнул, а мужчина вышел, оставив после себя запах дорогого одеколона и табака той же марки, который Стив чувствовал за перегородкой. Значит, наблюдатель и новый посетитель были одним человеком; следовательно, он слушал обследование с самого начала, желая увидеть пациента до официального разговора.

— Кто это? — спросил Стив.

— Мистер Гаррисон, — ответил врач. — Представитель Управления стратегических служб.

— Он всегда слушает пациентов из-за стены?

Ассистент невольно улыбнулся, но быстро спрятал улыбку, заметив выражение лица Макаллистера.

— Сегодня необычный день, — осторожно произнёс доктор.

Необычным являлся не день, а сам Стив, однако спорить он не стал. За следующие полчаса врачи снова измерили пульс, осмотрели затянувшуюся рану и взяли несколько образцов тканей, причём последний прокол оказался настолько глубоким, что игла погнулась, не сумев сразу пройти через плотную мышечную оболочку.

Когда обследование закончилось, ему выдали новую форму, подобранную приблизительно по размеру. Рукава оказались коротковаты, воротник давил на шею, а ботинки всё ещё жали, зато одежда хотя бы не грозила разойтись по швам после первого движения.

До комнаты для собеседований его сопровождали четверо солдат.

Охрана старалась держаться спокойно, но двое положили ладони на кобуры ещё до выхода из медицинского блока. Остальные не отступали от Стива дальше чем на несколько шагов, словно любой неожиданный поворот мог стать началом побега.

Такая предосторожность выглядела одновременно разумной и бессмысленной. Если результаты испытаний хотя бы приблизительно отражали реальные возможности нового тела, пистолеты в тесном коридоре вряд ли остановят его раньше, чем он успеет добраться до ближайшего солдата. Вместе с тем пули всё ещё могли ранить, а стрельба в закрытом помещении сделала бы сопротивление слишком опасным для всех участников.

Применять силу он не собирался.

Пока государство считало Стива растерянным, благодарным и в целом управляемым солдатом, у него оставалось пространство для манёвра. Открытое неповиновение уничтожило бы это преимущество прежде, чем появится возможность использовать его.

Комната для беседы оказалась небольшим кабинетом без окон. В центре стоял стол, с одной стороны которого находился единственный стул, а с другой — сразу три; на стене висели часы, дверь открывалась только наружу, и даже вентиляционная решётка была закреплена винтами необычно большого размера.

Помещение предназначалось не для дружеских разговоров.

За столом уже сидели полковник Филлипс, мистер Гаррисон и женщина в форме медицинской службы, которую представили как капитана Элеонору Блейк. Последняя держала папку с результатами осмотра, однако по количеству чистых листов внутри было ясно, что её интересовало не только физическое состояние пациента.

— Садитесь, рядовой, — велел Филлипс.

Стул жалобно скрипнул под новым весом. Стив расположился осторожно, положив руки на стол так, чтобы никто не мог заподозрить попытку скрыть движение.

Первым заговорил Гаррисон:

— Нам необходимо восстановить последовательность событий, начиная с момента запуска установки. Расскажите всё, что помните.

Подобного вопроса Стив ожидал, поэтому ответ подготовил ещё во время обследования. Полной правды говорить было нельзя, чрезмерная путаница выглядела подозрительно, а идеальное воспроизведение событий заставило бы задуматься о влиянии сыворотки на память.

— Сначала я почувствовал жар, затем стало трудно дышать. Кто-то назвал процент мощности, но я не уверен, какой именно. Позже услышал голос агента Картер, когда она потребовала остановить процедуру.

— Почему вы отказались? — спросила Блейк.

— Мне показалось, что если остановить машину, станет хуже.

— На основании чего вы сделали такой вывод?

— Не знаю. Возможно, просто испугался.

Женщина сделала короткую запись.

— Вы сказали: «Я выдержу». Почему были в этом уверены?

— Не был. Хотел, чтобы остальные так подумали.

Филлипс хмыкнул, а Гаррисон слегка наклонился вперёд.

— После выхода из аппарата вы заметили мужчину, который позднее открыл огонь?

— Видел его среди наблюдателей.

— Что показалось подозрительным?

— Ничего, пока он не открыл портфель.

— Однако вы успели прикрыть агента Картер до первого выстрела.

Вопрос был задан спокойно, но именно поэтому прозвучал опаснее прямого обвинения.

Стив посмотрел на Пегги, хотя её в комнате не было, а лишь затем понял, что это движение тоже могут истолковать как попытку найти удобный ответ.

— Я увидел оружие.

— Свидетели утверждают, что между открытием портфеля и выстрелом прошло меньше секунды.

— Наверное, теперь мне хватает и меньшего времени.

— Почему вы двинулись к агенту Картер, а не к доктору Эрскину?

Вот он, настоящий вопрос.

Гаррисон не обвинял его в бездействии, поскольку не мог знать о воспоминаниях, однако пытался установить, как новый Стив выбирает приоритеты в опасной ситуации. Ответ должен был объяснить поступок и одновременно не создавать образ хладнокровного расчётливого человека.

— Она находилась ближе.

— Доктор стоял всего в нескольких шагах.

— Я не успел всё обдумать.

Это являлось правдой лишь отчасти, что делало ложь убедительнее.

Капитан Блейк наблюдала за его лицом, почти не моргая.

— Вы испытываете вину из-за смерти доктора?

— Да.

— Считаете, что могли его спасти?

Пальцы Стива едва заметно напряглись, но он тут же расслабил ладони.

— Не знаю.

— Представим, что ситуация повторится. Поступили бы иначе?

— Если бы знал, откуда стреляют, попытался бы остановить убийцу раньше.

Формулировка оставляла достаточно пространства для толкований и не требовала обещать жертву собой. Блейк всё равно что-то записала, после чего передала слово Филлипсу.

Полковник раскрыл лежавшую перед ним папку.

— На лестнице вы убили человека.

— Я толкнул его сильнее, чем собирался.

— В доках сломали руку Крюгеру.

— Он пытался выстрелить.

— Лодку разобрали голыми руками.

— Она была не слишком прочной.

На этот раз улыбнулся даже Гаррисон.

— Сталь толщиной почти четверть дюйма, рядовой.

— Значит, теперь я значительно сильнее, чем думал.

— Вот это нас и беспокоит, — произнёс Филлипс.

Откровенность полковника оказалась неожиданной. Большинство чиновников предпочли бы говорить о возможностях, перспективах и долге перед страной, скрывая страх за красивыми формулировками, тогда как Филлипс назвал проблему прямо.

— Меня тоже, сэр.

— Правда?

— Сегодня я, возможно, убил человека одним толчком. Не думаю, что к подобному легко привыкнуть.

Гаррисон обменялся взглядом с Блейк.

— Вы сожалеете о его смерти?

— Не знаю, кем он был. Возможно, убийцей, но убить его я не собирался.

— Это не ответ.

— Тогда да. Сожалею, что не сумел контролировать силу.

Подобная формулировка удовлетворила их больше, чем сожаление о самом агенте. Людям за столом требовался солдат, который примет необходимость убивать, однако останется достаточно управляемым, чтобы не применять силу без приказа.

— До завершения обследований вы останетесь на объекте, — сообщил Филлипс. — Контакты с посторонними запрещены. Все передвижения только под охраной.

— Я арестован?

— Нет.

— Значит, могу уйти?

Тишина, последовавшая за вопросом, оказалась красноречивее любого ответа.

Полковник закрыл папку.

— Вы военнослужащий и находитесь в распоряжении командования.

— К какой части я приписан?

— Этот вопрос решается.

— Кто мой непосредственный командир?

— Временно — я.

— Как долго продлится временный порядок?

Раздражение в глазах Филлипса усилилось, однако голос остался ровным.

— Пока мы не поймём, что именно создал доктор Эрскин.

— Он создал солдата.

— Это ещё предстоит доказать.

Гаррисон вмешался прежде, чем спор перерос в открытый конфликт:

— Рядовой Роджерс, никто не собирается причинять вам вред. Напротив, правительство заинтересовано в вашей безопасности сильнее, чем в безопасности любого человека в этом здании.

— Потому что я единственный образец.

— Потому что вы имеете стратегическое значение.

Разница существовала только в выборе слов.

— А если я откажусь от новых испытаний?

Блейк перестала писать.

Филлипс посмотрел на него так, словно ожидал этого вопроса с начала разговора, тогда как Гаррисон ответил после короткой паузы:

— Мы надеемся, что вы понимаете необходимость сотрудничества.

— Я понимаю необходимость. Интересует другое: у меня есть выбор?

— У каждого военнослужащего существует обязанность выполнять законные приказы.

— Взятие образцов тканей входит в обязанности рядового?

Гаррисон не улыбнулся.

— Обстоятельства беспрецедентны.

— Именно поэтому я спрашиваю.

За дверью кто-то сделал шаг ближе, и Стив услышал, как расстегнулась кожаная петля на кобуре. Похоже, охрана получила приказ вмешаться при первых признаках агрессии.

Сейчас достаточно было повысить голос или резко подняться, чтобы разговор закончился совсем иначе.

— Я буду сотрудничать, — сказал он, прежде чем напряжение достигло предела. — Но хочу знать, что именно со мной делают и зачем.

Филлипс откинулся на спинку стула.

— Разумное требование.

— Вы согласны?

— Я сказал, что оно разумное, а не что его выполнят.

По крайней мере, полковник не притворялся.

Разговор продолжался ещё почти час. Стива спрашивали о самочувствии, детстве, отношении к власти, религии, насилию и собственной силе, причём одни и те же темы возвращались в разных формулировках, чтобы выявить противоречия. Блейк интересовалась снами, слуховыми галлюцинациями и внезапными вспышками ярости, а Гаррисон несколько раз пытался выяснить, не возникли ли после процедуры незнакомые воспоминания.

Последний вопрос заставил Стива насторожиться.

— Почему вы спрашиваете именно о памяти?

Представитель разведки чуть заметно задержался с ответом.

— Изменение нервной системы могло вызвать спутанность сознания.

— У кого-нибудь раньше возникало нечто подобное?

Блейк подняла голову.

Филлипс бросил на Гаррисона предупреждающий взгляд, однако тот уже понял, что слишком точным вопросом выдал существование других данных.

— Экспериментальные препараты иногда влияют на психику, — осторожно произнёс он.

— Какие препараты?

— Различные.

— Сыворотка Эрскина?

В комнате снова стало тихо.

Ни один из троих не ответил прямо, но молчание окончательно подтвердило догадку. До Стива существовали другие подопытные, и последствия их процедур были достаточно серьёзными, чтобы разведка специально проверяла память, агрессию и наличие чужих образов.

— Доктор говорил, что процедура проводится впервые, — напомнил он.

— В нынешней форме — да, — произнесла Блейк, прежде чем Гаррисон успел её остановить.

Всего несколько слов, однако их хватило.

«В нынешней форме» означало другие варианты, иные дозировки, альтернативные методы облучения либо сыворотки, созданные на ранних стадиях работы. Кто-то получал их до него, хотя официальная история представляла сегодняшний эксперимент первым.

— Сколько было людей?

Филлипс резко захлопнул папку.

— Допрос окончен.

— Для вас, возможно.

— Рядовой, не забывайтесь.

— Я лежал в аппарате, который до меня испытывали на других, и никто не счёл нужным предупредить. Мне кажется, я имею право хотя бы узнать, чем всё закончилось.

Полковник поднялся.

— Права определяются не вашими ощущениями, а приказами и законом.

— Какой закон позволяет скрывать от человека риск эксперимента?

— Тот самый, по которому вы добровольно поступили на военную службу.

Стив тоже хотел встать, однако заставил себя остаться на месте. Любое резкое движение сейчас превратит спор в демонстрацию угрозы, а затем слова о добровольной службе уступят место наручникам, транквилизаторам и изоляции.

— Значит, добровольным был только вход в аппарат.

Филлипс задержался у двери.

— Вы хотели попасть на войну, Роджерс. Война редко спрашивает, нравится ли солдату цена приказа.

После его ухода Блейк собрала бумаги, избегая взгляда пациента, а Гаррисон остался сидеть, словно собирался продолжить разговор без свидетелей.

— Полковник не умеет смягчать формулировки, — произнёс он.

— Зато умеет говорить правду.

— Иногда это одно и то же.

— Были другие люди?

Разведчик вздохнул.

— Даже если бы я располагал подобными сведениями, раскрыть их не позволил бы уровень вашего допуска.

— Моё тело, выходит, имеет более высокий допуск, чем я сам.

— Ваше тело является результатом засекреченного проекта.

— А кому принадлежит результат?

Гаррисон посмотрел на него долгим оценивающим взглядом.

— Вопрос сформулирован неправильно.

— Тогда сформулируйте правильно.

— Следует спрашивать не кому вы принадлежите, а кому обязаны служить.

— Удобная разница.

— Государства существуют благодаря удобным различиям.

В этих словах слышалась усталость человека, давно переставшего верить в безупречность системы, которой продолжал служить. Возможно, Гаррисон понимал Стива лучше Филлипса, но оттого не становился союзником.

— Сотрудничайте, — посоветовал он. — Пока люди наверху не знают, что с вами делать, любое сопротивление будет истолковано как угроза.

— А послушание?

— Как доказательство управляемости.

— Звучит не слишком обнадёживающе.

— Зато оставляет вам время.

Гаррисон поднялся и направился к двери.

— Время для чего?

Мужчина остановился, не оборачиваясь.

— Чтобы понять новые правила раньше, чем их установят без вашего участия.

Совет был слишком полезным, чтобы считать его случайным. Возможно, разведчик предупреждал из сочувствия; не исключалось, что таким образом он проверял реакцию и надеялся подтолкнуть Стива к шагам, за которыми будет удобно наблюдать.

В мире спецслужб искренность и манипуляция прекрасно существовали одновременно.

После допроса его отвели в отдельную палату, расположенную в конце коридора. Внутри стояли кровать, стол, умывальник и шкаф с новой одеждой, тогда как отсутствие окон объясняли требованиями безопасности, хотя Стиву помещение больше напоминало камеру, обставленную так, чтобы заключённый не чувствовал себя заключённым.

Возле двери остались двое солдат.

Один из них попытался изобразить безразличие, другой открыто рассматривал нового постояльца, не скрывая смеси страха и любопытства.

— Мне разрешено выходить? — спросил Стив.

— Только с сопровождением, рядовой.

— Посетители?

— По утверждённому списку.

— Кто утверждает?

Солдат пожал плечами.

— Нам не сообщили.

Дверь закрылась.

Оставшись один, Стив сел на кровать и услышал, как пружины под его весом опасно прогнулись. Тело почти не чувствовало усталости, хотя разум требовал тишины после непрерывных вопросов, боли и чужих взглядов.

Вместо отдыха он прислушался.

За стеной располагался пустой кабинет, дальше находилась лестница, а этажом выше кто-то передвигал металлические ящики. По коридору прошла медсестра, шурша бумагами; один охранник негромко пожаловался другому, что дежурство продлится до утра.

Усиленный слух превращал здание в огромный живой механизм, где трубы гудели, провода потрескивали, двери открывались, а разговоры, прежде скрытые расстоянием и стенами, становились доступными, если сосредоточиться на нужном направлении.

Через несколько минут сверху донёсся голос Макаллистера.

— Образцы необходимо перенести в холодильное хранилище.

Другой мужчина ответил тише, поэтому первые слова разобрать не удалось.

— Нет, — повторил врач. — С серией «R» их объединять нельзя. Здесь совершенно иной результат.

Стив замер.

Серия «R».

Обозначение могло относиться к реактивам, крови или любым лабораторным материалам, однако последующие слова устранили сомнения.

— У прежних субъектов наблюдалось разрушение тканей, а у Роджерса, напротив, ускоренная стабилизация. Если смешаете записи, мы потеряем возможность сопоставить данные.

Прежние субъекты.

Не лабораторные животные.

Именно субъекты.

Разговор продолжался, но люди отошли от двери, поэтому отдельные фразы растворились в шуме вентиляции. Стив уловил лишь номер «четыре», упоминание пациента, пережившего сорок восемь часов, и требование не переносить старые материалы без письменного разрешения.

Значит, другие не просто существовали. По меньшей мере один из них прожил после процедуры двое суток, а документы до сих пор хранились в том же комплексе либо поблизости.

Слова Эрскина о первом испытании оказались ложью, возможно формально точной, но всё равно намеренно вводившей в заблуждение. Учёный мог считать предыдущие опыты недостаточно похожими на окончательную процедуру, однако люди, умершие от ранних вариантов сыворотки, вряд ли оценили бы подобное различие.

Гнев пришёл неожиданно.

Он не был яростным или ослепляющим, как предупреждали во время допроса; напротив, чувство оказалось холодным и ясным, заставляя мышцы напрячься, а мысли — выстроиться в строгую последовательность.

Его выбрали не только за доброту.

Слабое тело снижало ожидаемый результат и делало подопытного удобнее для контроля. Отсутствие семьи уменьшало риск скандала. Долги, бедность и отчаянное желание попасть в армию гарантировали добровольное согласие, полученное без необходимости рассказывать всю правду.

Возможно, Эрскин действительно видел в нём хорошего человека, однако военные видели идеальный расходный материал.

Стив встал и подошёл к двери.

Охрана сразу насторожилась.

— Мне нужно поговорить с агентом Картер.

— Сейчас это невозможно.

— Передайте ей просьбу.

— Нам приказано никого не вызывать без разрешения.

— Тогда вызовите того, кто может разрешить.

Солдат заметно нервничал, хотя старался держаться твёрдо.

— Возвращайтесь в комнату, рядовой.

Прежде подобный тон заставил бы Стива спорить, даже если спор не мог ничего изменить. Теперь он улыбнулся, сделал шаг назад и спокойно закрыл дверь.

Открытое сопротивление действительно было бессмысленным.

Государство располагало зданием, охраной, документами, врачами и правом определять, какие сведения разрешено знать человеку о собственном теле. Военные могли ограничить передвижения, прекратить контакты с внешним миром и назвать всё это защитой стратегического объекта.

Но у них существовала одна проблема.

Проект потерял Эрскина, сыворотка была уничтожена, а прежние попытки закончились смертью или безумием. Единственный удачный результат сидел в комнате, слышал разговоры через стены и уже понимал, насколько сильно люди наверху боялись его потерять.

Сила не делала Стива свободным.

Уникальность тоже не освобождала, превращая его в слишком ценную собственность, чтобы позволить самостоятельно распоряжаться жизнью.

Однако ценность можно было использовать.

Пока командование изучало нового солдата, он будет изучать командование; когда врачи попытаются определить пределы его организма, сам Стив выяснит границы их полномочий, страхов и взаимного недоверия. Послушание станет не капитуляцией, а маской, за которой можно накопить информацию, обзавестись связями и дождаться момента, когда государству понадобится его добровольное сотрудничество сильнее, чем ему — государственная защита.

За дверью сменились часовые.

В верхнем коридоре кто-то запер металлический шкаф, где, возможно, лежали записи о прежних подопытных. Ещё дальше переговаривались офицеры, обсуждавшие, как сообщить Вашингтону об утрате формулы и одновременно представить сегодняшний день победой.

Стив снова сел на кровать, медленно расслабил пальцы и посмотрел на ладони, способные гнуть сталь.

Выбить дверь он мог уже сейчас.

Значительно труднее было выйти из здания так, чтобы за ним не последовала вся государственная машина.

Поэтому больной мальчишка, привыкший выживать среди букмекеров, ростовщиков и людей, обладавших большей властью, выбрал знакомую тактику: внешне уступить, внимательно слушать и не показывать настоящих намерений прежде, чем появится возможность довести их до конца.

Пусть окружающие считают, что получили управляемого суперсолдата.

Пока они верили в эту удобную иллюзию, у Стива оставался шанс однажды перестать быть чьим-либо образцом.

Примечание автора:

Поставьте лайк и оставьте комментарий, если нравится развитие истории, а если не нравится тем более оставьте комментарий. За каждые 25 лайков с меня внеплановое бонусное продолжение.

Вы хотите знать — больше? 𑉳#0Q:

Глава 4

Человек в трико

За последующие девять дней Стив успел убедиться, что даже самая комфортабельная палата остаётся камерой, если дверь открывается только снаружи, а всякий выход в коридор сопровождают двое вооружённых солдат. Никто не называл происходящее заключением: врачи говорили о наблюдении, офицеры — о мерах безопасности, представители Управления стратегических служб предпочитали выражение «временное ограничение контактов», однако различия существовали лишь на бумаге, поскольку разрешения требовались для прогулки, разговора по телефону и даже получения вчерашней газеты.

Первоначальная осторожность постепенно сменилась у сотрудников проекта деловой уверенностью. Медики больше не ожидали, что организм внезапно разрушится изнутри, поэтому перестали подходить к Стиву так, словно любое прикосновение могло спровоцировать катастрофу, зато количество исследований только увеличилось. Каждое утро начиналось с забора крови, измерения давления и проверки рефлексов, после чего следовали упражнения на выносливость, силовые испытания и долгие психологические беседы, во время которых разные люди пытались задавать одни и те же вопросы, меняя слова и последовательность.

Сыворотка, насколько удавалось понять по разговорам врачей, продолжала действовать, хотя наиболее заметные изменения завершились ещё в лаборатории. Рана от пули исчезла к следующему утру, оставив тонкую розовую линию, которая через два дня тоже растворилась; сломанный при ударе о косяк участок кожи восстановился за несколько часов, а усталость после нагрузок уходила так быстро, что исследователи сперва решили проверить оборудование, не поверив результатам. Потребность в пище оставалась огромной, но после первых суток голод стал терпимее, словно организм завершил срочное строительство и перешёл к поддержанию уже созданного тела.

Собственные пределы Стив исследовал осторожнее врачей, потому что не доверял ни их методам, ни выводам. Динамометры ломались прежде, чем стрелка доходила до предполагаемого максимума, беговая дорожка не позволяла развить достаточную скорость, а мешки с песком, собранные в подвале, оказались настолько лёгкими, что измерять ими силу было всё равно что проверять грузовик коробками из-под обуви. Говард Старк обещал изготовить подходящие устройства, но пока ограничился набором металлических рам, рычагов и пружин, которые Стив должен был гнуть, поднимать и растягивать под внимательными взглядами инженеров.

Особенно неприятным оказалось не само обследование, а привычка окружающих обсуждать результаты в его присутствии так, будто речь шла о двигателе или новом сплаве. Сначала врачи хотя бы употребляли имя, затем всё чаще стали говорить «субъект», «организм» или «образец», а один из молодых специалистов, не заметив Стива за перегородкой, предложил провести трепанацию, чтобы изучить изменения мозговой ткани непосредственно.

После этого разговора доктор Макаллистер получил от пациента вежливый вопрос, предусмотрено ли в плане исследований вскрытие живого человека, и побледнел настолько заметно, что больше подобные предложения рядом с палатой не звучали. Возможно, врачи просто перенесли обсуждения туда, где усиленный слух не мог их достать, однако даже это означало, что существование личных границ им пришлось хотя бы признать.

Управление стратегических служб интересовалось совсем другим. Гаррисон приходил почти ежедневно, устраивался на стуле возле окна, которого в палате не было, и расспрашивал о том, как изменилось восприятие мира, не появляются ли странные желания и способен ли Стив намеренно причинить вред человеку. Капитан Блейк проверяла память, показывая фотографии, наборы чисел и короткие тексты, после чего требовала воспроизвести увиденное спустя несколько часов; результаты выходили пугающе хорошими, поэтому часть ответов приходилось намеренно искажать, хотя делать это следовало достаточно естественно, чтобы не вызвать подозрений в сознательном сокрытии возможностей.

Гораздо сложнее было скрывать знания, которых у Стива Роджерса не могло существовать в принципе. Случайно услышанное имя, знакомая эмблема или фотография на газетной странице иногда вызывали вспышки памяти настолько яркие, что на несколько мгновений настоящее исчезало. Именно так изображение Красного Черепа впервые возникло не как сцена из фильма, а почти как чужое воспоминание: багровое лицо, холодный взгляд и синий свет Тессеракта наложились на фотографию немецкого офицера, заставив Стива слишком долго смотреть на снимок.

Блейк заметила задержку.

— Вы узнаёте этого человека?

— Нет, — ответил он, заставив взгляд скользнуть дальше. — Просто показался знакомым.

— Где вы могли его видеть?

— Возможно, в газете.

Капитан несколько секунд изучала лицо пациента, затем перевернула карточку, не выдавая, поверила ли объяснению. Подобные эпизоды убеждали Стива, что знания будущего являются не преимуществом, которое можно свободно использовать, а оружием без предохранителя: любое случайное проявление способно привлечь внимание людей, привыкших искать тайны даже там, где их не существовало.

Единственным посетителем, не приносившим с собой папок и медицинских инструментов, оставалась Пегги. Приходила она нерегулярно, иногда поздно вечером, когда основная часть персонала уже расходилась, и всегда находила повод объяснить визит служебной необходимостью. То требовалось уточнить показания о Крюгере, то обнаруживалась новая фотография, то разведке внезапно становилось важно восстановить точный порядок событий у доков, хотя большинство ответов Стив дал ещё в первый день.

Ни один из них не говорил об Эрскине прямо. Пегги избегала имени учёного, словно опасалась, что вместе с ним наружу выйдут чувства, которые она пока удерживала под контролем, а Стив не решался первым затрагивать тему, потому что любое проявление скорби казалось ему лицемерием. Вместо этого они обсуждали расследование, отсутствие следов сообщников Крюгера и загадочную организацию, стоявшую за нападением.

— У него нашли несколько документов, — рассказала Пегги во время одного из визитов. — Большая часть была поддельной настолько хорошо, что человек мог пользоваться ими годами. Настоящее имя мы пока не подтвердили.

— А татуировка?

— Связана с немецким научным подразделением, которое называют «Гидрой». Формально оно подчиняется управлению вооружений, но, судя по нашим сведениям, руководитель давно перестал выполнять приказы Берлина.

Стив старался не проявить слишком сильного интереса.

— Кто руководитель?

— Иоганн Шмидт.

Имя отозвалось вспышкой синего света, кабиной огромного самолёта и лицом без кожи, однако на этот раз он оказался готов к наплыву образов и позволил себе лишь слегка нахмуриться.

— Немец?

— Был им когда-то. Теперь, насколько можно судить, он служит исключительно себе.

Пегги достала из папки фотографию, на которой мужчина в чёрной форме стоял рядом с группой офицеров. Лицо оставалось человеческим, но взгляд был тем же, что и в воспоминаниях, — спокойным, высокомерным и совершенно лишённым сомнений.

— Узнаёте?

— Нет.

Ответ прозвучал ровно.

Агент не стала настаивать, хотя чуть заметное движение бровей показало, что сомнение осталось. Между ними уже возникла странная договорённость: Пегги понимала, что после процедуры Стив что-то скрывает, однако пока не пыталась прижать его к стене, а он признавал её наблюдательность и старался не давать слишком много причин для расследования.

Возможно, она объясняла перемены новой уверенностью, появившейся вместе со здоровым телом. Прежний Стив был вынужден постоянно ожидать жалости, насмешки или очередного отказа, тогда как нынешний мог войти в комнату и не сомневаться, что присутствующие заметят его. Подобная разница сама по себе способна была изменить манеру говорить, смотреть и двигаться.

Настоящее объяснение всё равно оказалось бы безумнее любой догадки.

На десятый день режим изменился.

Утром вместо Макаллистера пришёл полковник Филлипс, приказал закончить обследование раньше обычного и велел Стиву надеть форму, которую портные успели подогнать по новым меркам. Куртка сидела почти идеально, хотя плечи всё ещё немного стесняло, зато ботинки наконец не жали, и впервые после процедуры он выглядел не пациентом, а солдатом.

— Куда мы едем? — спросил Стив, застёгивая воротник.

— Наверх.

— В смысле?

— В прямом. Там уже собрались люди, которые десять дней решали, что с вами делать, и наконец готовы поделиться результатом размышлений.

Никакого пояснения полковник не добавил, поэтому оставалось только последовать за ним. Вместо привычных охранников в коридоре ожидала Пегги, одетая в строгую форму, а возле выхода стоял Говард Старк, безуспешно пытавшийся закурить, несмотря на возражения дежурной медсестры.

— Я обещал вам оборудование, — сказал он, заметив Стива. — Построил две установки, вы сломали обе, а третью пришлось проектировать заново. Надеюсь, вы понимаете, что это уже становится личным.

— Могу попробовать быть слабее.

— Тогда мне придётся признать, что вы жульничаете, а подобное задевает инженерную гордость сильнее сломанной стали.

Разговор казался лёгким, однако Старк внимательно следил за тем, как Стив двигается в форме и реагирует на людей. Любопытство инженера не уступало интересу врачей, просто выражалось приятнее.

Наверху, за неприметной дверью антикварной лавки, ждал чёрный автомобиль. Водитель не назвал пункт назначения, окна были зашторены, а сопровождавшие агенты расселись так, чтобы контролировать обе двери.

Поначалу Стив решил, что его везут в военное ведомство, однако поездка закончилась возле высокого административного здания, где на верхнем этаже находился просторный кабинет с флагами, картами и портретом президента. За длинным столом сидели люди, которых он прежде видел лишь через стекло наблюдательной галереи: генералы, представители научного комитета, чиновники военного министерства и несколько гражданских, чьи должности никто не потрудился назвать.

Во главе расположился сенатор Брандт.

Память узнала его не по лицу, а по общей сцене — рукопожатию, улыбке перед камерой и предложению, которое превратит единственного суперсолдата в участника дешёвого патриотического представления. В фильме этот человек казался почти комической фигурой, но в действительности перед Стивом сидел опытный политик, способный одновременно улыбаться и оценивать собеседника с холодностью торговца.

— Рядовой Роджерс, — начал Брандт после короткого представления, — прежде всего позвольте от имени правительства Соединённых Штатов поблагодарить вас за мужество, проявленное во время эксперимента и последующего нападения.

— Благодарю, сэр.

— Ваш поступок на доках уже спас жизнь ребёнка, а захваченная техника может оказаться чрезвычайно полезной для разведки. Однако перед нами остаётся вопрос, каким образом лучше использовать ваши способности в интересах страны.

Филлипс стоял у стены и выглядел так, словно заранее не одобрял ни одного решения, которое собирался озвучить сенатор. Пегги сохраняла нейтральное выражение, хотя напряжение в плечах выдавало сходное отношение.

— Я хочу отправиться на фронт, — сказал Стив.

— Разумеется. Именно этого вы добивались с самого начала.

— Теперь медицинских препятствий не осталось.

— Медицинских — нет, зато появились стратегические.

Брандт положил ладонь на папку перед собой.

— Вы являетесь единственным успешным результатом проекта «Возрождение». Формула утрачена, доктор Эрскин погиб, воспроизведение процедуры в ближайшем будущем невозможно. Отправить вас в обычное подразделение означало бы рискнуть государственным активом, стоимость которого не поддаётся оценке.

Ни один человек за столом не возразил против слова «актив».

— Солдат всегда рискует, — заметил Стив.

— Солдат заменим.

Фраза прозвучала без жестокости, как очевидная истина, не нуждавшаяся в смягчении. Возможно, именно поэтому несколько офицеров отвели глаза.

— Вы же, рядовой Роджерс, незаменимы, — продолжил сенатор. — По крайней мере, пока наши специалисты не восстановят исследования.

Стив почувствовал, как внутри возникает холодное раздражение. Эрскин умер, последняя ампула была уничтожена, однако государство уже собиралось искать путь к продолжению программы, используя кровь, ткани и результаты обследований единственного выжившего.

— Что именно вы предлагаете?

Брандт улыбнулся, словно ждал этого вопроса.

— Америка ведёт войну не только на полях сражений. Нам необходимы деньги, промышленность, вера граждан и символ, который покажет, ради чего люди покупают облигации, работают сверх нормы и отправляют сыновей за океан.

Один из помощников положил перед Стивом папку, где находились наброски костюма, расписание поездок и несколько рекламных эскизов. На верхнем листе был изображён мужчина в синей форме со звездой на груди, поднявший щит над группой солдат, а под рисунком стояла надпись: «Капитан Америка призывает вас защитить свободу».

Воспоминание почти полностью совпадало с реальностью.

Отличались лишь детали костюма, шрифт и лицо нарисованного героя, подозрительно мало похожее на Стива. Художник сделал подбородок шире, взгляд суровее, а грудь настолько огромной, что даже сыворотка выглядела скромнее рекламного воображения.

— Вы хотите, чтобы я продавал облигации, — произнёс он.

— Не только. Вы будете выступать перед публикой, участвовать в киножурналах, посещать предприятия и военные лагеря. Ваш образ способен привлечь добровольцев и собрать средства, которых хватит на вооружение нескольких дивизий.

— Пока другие солдаты будут воевать.

— Именно благодаря собранным средствам они получат оружие, боеприпасы и транспорт.

Аргумент был сильнее, чем в фильме. На экране пропагандистский тур выглядел унизительным отвлечением от настоящей войны, но здесь Брандт не предлагал бессмысленный цирк. Продажа облигаций действительно могла приносить государству огромные суммы, а публичный образ сверхсолдата позволял правительству превратить неудачу проекта в политическую победу.

Тем не менее истинные причины оставались очевидными.

Военные не доверяли Стиву настолько, чтобы дать самостоятельность, и слишком боялись потерять его в бою. Пропагандистская кампания обеспечивала постоянное наблюдение, исключала контакт с секретными объектами и одновременно позволяла окупить проект, который больше не мог выполнить первоначальную задачу.

— А если я откажусь? — спросил он.

Сенатор не изменился в лице.

— Вы военнослужащий.

— Значит, это приказ?

— Предложение, которое при необходимости станет приказом.

Филлипс тихо выругался, но Брандт не обратил внимания.

— Почему тогда вы спрашиваете моего согласия?

— Потому что публика чувствует фальшь, рядовой. Угрюмый солдат, вынужденный читать патриотические речи, принесёт меньше пользы, чем герой, который верит в собственные слова.

— И вы считаете, что я поверю?

— Вы хотели служить своей стране. Я предлагаю именно это.

Несмотря на неприятие навязанной роли, Стив не мог отрицать логику сенатора. Прямой отказ не отправит его на фронт, а лишь докажет командованию, что единственный суперсолдат склонен к неповиновению. В лучшем случае последуют новые месяцы изоляции и обследований, в худшем — люди наверху решат, что управляемость важнее комфорта подопытного.

Пропагандистский тур, напротив, открывал двери.

Поездки позволят покинуть лабораторию, увидеть страну и познакомиться с людьми, до которых обычный рядовой никогда не доберётся. Газеты создадут известность, способную в будущем защитить от тихого исчезновения, а политики и промышленники станут пожимать руку человеку, которого сегодня считали лабораторным активом.

Даже унизительный костюм мог оказаться полезнее военной формы, если научиться использовать его правильно.

— Как долго продлится кампания? — спросил Стив.

Брандт мгновенно понял, что сопротивление ослабло.

— Несколько месяцев. Дальнейшее зависит от результатов и обстановки.

— Какой у меня будет статус?

— Почётное звание капитана для публичных выступлений. Формально вы останетесь в составе армии.

— Денежное содержание?

В кабинете возникла короткая пауза.

Похоже, никто не ожидал, что герой, мечтавший попасть на фронт, первым делом поинтересуется оплатой.

— Стандартное армейское жалованье, — ответил один из чиновников.

— В документах написано, что планируются выступления, съёмки и использование моего изображения в рекламе. Артисты, насколько мне известно, получают за это отдельно.

Брандт чуть прищурился.

— Вы рассматриваете предложение как коммерческий контракт?

— Вы сами сказали, что речь идёт о сборе денег. Было бы странно не обсудить финансовую сторону.

Филлипс отвернулся, скрывая усмешку, а Говард Старк уже не пытался скрыть откровенное веселье.

— Какую сумму вы считаете справедливой? — поинтересовался сенатор.

Точного ответа у Стива не было. Чужая память хранила общее понимание контрактов и стоимости публичного образа, но экономика сороковых годов оставалась слишком туманной, поэтому называть конкретную цифру было опасно.

— Сначала хотел бы увидеть полный договор.

— Военные приказы не оформляются договорами.

— Тогда моё изображение нельзя будет использовать для коммерческой рекламы, которая не относится напрямую к правительственной кампании.

Один из гражданских наклонился к соседу и что-то прошептал. Судя по выражению лица, они уже планировали производство игрушечных щитов, плакатов, комиксов и десятков других товаров, которые фильм показывал лишь коротким монтажом.

— Вы быстро учитесь, рядовой, — заметил Брандт.

— В Бруклине иначе трудно выжить.

Сенатор постучал пальцами по папке.

— Юристы подготовят условия. Уверяю, правительство не намерено вас обманывать.

Именно такие фразы чаще всего произносили люди, готовившиеся обмануть, но Стив ограничился кивком.

— Есть ещё несколько требований.

— Вы находитесь не в том положении, чтобы выдвигать множество требований.

— Тогда назовём их вопросами.

Брандт жестом позволил продолжить.

— Кто будет отвечать за мою безопасность и расписание?

— Управление стратегических служб совместно с армейской службой информации.

— Смогу ли я распоряжаться личным временем между выступлениями?

— В разумных пределах.

— Потребуется ли продолжать медицинские исследования?

— Да.

— Насколько часто?

На этот раз ответил доктор из научного комитета:

— Регулярные обследования необходимы для контроля состояния, но они не должны мешать кампании.

Стив посмотрел на него.

— Забор тканей тоже относится к регулярному обследованию?

— Иногда.

— Тогда все процедуры должны проводиться только с моего согласия.

Несколько человек одновременно заговорили, однако Брандт поднял руку, призывая к тишине.

— Этот вопрос обсудят отдельно.

— Значит, согласия пока нет.

— Значит, мы ещё не закончили переговоры.

Формально сенатор мог просто приказать, но публичная кампания требовала улыбающегося героя, а не человека, которого ежедневно доставляли на сцену под охраной. Именно здесь впервые проявилось преимущество уникальности: она делала Стива собственностью государства, однако одновременно давала возможность торговаться, потому что повреждённый или озлобленный актив терял значительную часть ценности.

Через час стороны пришли к предварительному соглашению. Медицинские исследования сокращались до одного обследования в неделю, болезненные процедуры требовали отдельного разрешения командования, а использование образа за пределами государственной кампании подлежало письменному согласованию. Денежное вознаграждение осталось неопределённым, но Брандт обещал пересмотреть вопрос после первых выступлений, если сборы оправдают ожидания.

Филлипс покинул кабинет вместе со Стивом и молчал до тех пор, пока двери лифта не закрылись.

— Торговаться с сенатором в первый день службы, — наконец произнёс он. — Эрскин выбрал вас за скромность?

— Возможно, после процедуры она не сохранилась.

— Не советую испытывать терпение людей, которые подписывают приказы.

— Они всё равно собирались использовать меня бесплатно.

— Вы солдат. Армия именно так и работает.

— Солдату хотя бы выдают оружие и отправляют сражаться.

Полковник повернул голову.

— Думаете, я одобряю этот балаган?

— По вашему лицу трудно предположить обратное.

— Мне нужен был отряд суперсолдат. Вместо него я получил одного человека, которого нельзя воспроизвести, потерять или нормально использовать, а теперь политики собираются нарядить его в флаг и заставить танцевать.

— В договоре танцев пока нет.

— Появятся.

Предсказание оказалось точным.

Первый костюм принесли через три дня.

Синий материал блестел под светом, кольчужная вставка была почти декоративной, красные сапоги доходили до колен, а маска с небольшими крыльями по бокам выглядела так, словно художник старательно соединил военную форму, цирковой наряд и детское представление. К комплекту прилагался треугольный щит, сделанный из окрашенной стали, слишком тяжёлый для обычного человека и слишком лёгкий, чтобы служить Стиву настоящей защитой.

Гримерная находилась за сценой театра, где вечером должно было пройти первое выступление. В соседних помещениях репетировали танцовщицы, рабочие устанавливали декорации, оркестр настраивал инструменты, а режиссёр по фамилии Мейер кричал так громко, что его было слышно через несколько стен.

Стив стоял перед зеркалом и рассматривал получившийся образ.

Человек в отражении походил на героя дешёвого журнала, созданного взрослыми, которые смутно представляли, что именно нравится детям. Звезда на груди была слишком крупной, пояс — слишком ярким, а маска делала лицо одновременно узнаваемым и нелепым.

— Можете смеяться, — сказал он Пегги, стоявшей возле двери.

— Я стараюсь сохранять уважение к форме Соединённых Штатов.

— Это не форма.

— Тогда мне значительно сложнее.

В уголках её губ появилась улыбка.

Стив взял треугольный щит и проверил крепления.

— Если немцы увидят меня таким, война может закончиться из жалости.

— Сенатор Брандт рассчитывает на противоположный эффект.

— Он сам это надевал?

— Не думаю, что костюм выдержит.

Шутка разрядила напряжение, однако Пегги быстро стала серьёзной.

— Вы действительно согласны на всё это?

— У меня был выбор?

— Небольшой.

— Значит, был не выбор, а возможность сделать отказ более болезненным.

Агент подошла ближе и поправила ремень щита.

— Можно было продолжать спорить.

— Тогда меня вернули бы в лабораторию.

— Вероятно.

— А теперь я хотя бы выйду наружу.

Пегги посмотрела на его отражение.

— Вас будут использовать.

— Меня использовали с того момента, когда показали первую медицинскую анкету Эрскину.

— Это несправедливо.

— Зато честно.

Ответ ей не понравился, но возражать она не стала. Возможно, Пегги тоже понимала, что проект никогда не рассматривал Стива как полностью свободного добровольца, хотя признать это означало поставить под сомнение собственное участие.

За стеной режиссёр потребовал привести Капитана Америку на сцену.

Имя прозвучало впервые не как часть воспоминаний или газетного заголовка, а как обращение к нему самому.

Стив надел маску.

— Как выгляжу?

— Словно очень рассерженный флаг.

— Для начала сойдёт.

Первые выступления оказались хуже, чем он ожидал. Текст состоял из громких фраз о долге, мужестве и покупке облигаций; танцовщицы в коротких костюмах изображали освобождённые страны, а актёр в карикатурных усах получал удар щитом под смех публики. После каждой сценки Стив должен был принять героическую позу, произнести лозунг и улыбнуться фотографам.

Сила, способная гнуть сталь, использовалась для того, чтобы эффектно разрывать бутафорские цепи.

Скорость, позволившая догнать автомобиль, требовалась для быстрого переодевания между номерами.

Человек, которого создавали ради изменения хода войны, выходил на сцену перед оркестром и бил переодетого актёра картонным щитом.

Унижение было настоящим, но вместе с ним существовало и другое.

Зал заполняли рабочие, семьи солдат, женщины с детьми и пожилые люди, отдававшие государству небольшие сбережения. После выступления они выстраивались у столов, покупая облигации не потому, что понимали экономику войны, а потому что хотели чувствовать себя участниками общей борьбы.

Когда Стив спустился со сцены и начал пожимать руки, к нему подошла женщина в поношенном пальто. Рядом стояли двое мальчиков, а на груди был приколот небольшой значок с фотографией солдата.

— Мой муж во Франции, — сказала она. — Если эти деньги помогут ему вернуться, значит, вы выступали не зря.

В ладони женщина держала облигацию на сумму, которая, судя по одежде семьи, была для неё значительной.

Стив не нашёл подходящего ответа.

Перед ним стояла не безликая публика, а человек, готовый пожертвовать частью скромного дохода ради мужчины за океаном. Отказаться от кампании лишь потому, что костюм выглядел нелепо, означало поставить собственную гордость выше надежд таких людей.

— Он вернётся, — произнёс Стив, хотя не мог этого обещать. — Мы сделаем всё возможное.

Женщина улыбнулась и попросила подписать программу.

К концу вечера было продано облигаций на сумму, превысившую ожидания организаторов почти вдвое. Брандт лично позвонил режиссёру, потребовал расширить маршрут и распорядился немедленно начать производство киножурналов.

Так возник Капитан Америка.

Не на поле боя, не во время спасения пленных и не в лаборатории под светом вита-лучей, а на театральной сцене среди бутафорских декораций, оркестровой музыки и людей, которые нуждались в понятном образе надежды.

После выступления Стив вернулся в пустую гримерную, снял маску и положил треугольный щит на стол. В зеркале снова появился Стив Роджерс, однако граница между ним и человеком со звездой на груди уже стала менее заметной.

На столике лежал первый официальный контракт, несколько писем от зрителей и конверт с авансом, который военные всё-таки согласились выплатить за публичные выступления. Сумма была небольшой по сравнению с собранными средствами, но для человека, ещё недавно задолжавшего букмекерам больше, чем мог заработать за год, она выглядела началом чего-то нового.

Деньги сами по себе не давали свободы, особенно когда каждую поездку контролировали агенты и офицеры, однако без них свобода оставалась лишь красивым словом, которое государство печатало на плакатах.

Стив убрал конверт во внутренний карман формы.

Пусть сенатор считает, что получил удобный символ, армия — безопасный способ использовать единственный образец, а публика — героя, сошедшего с рекламного плаката.

Под нелепой маской всё ещё находился человек, который внимательно слушал, запоминал имена, изучал маршруты и впервые в жизни начал получать деньги не для того, чтобы расплатиться с чужими долгами, а для будущего, которое собирался выбрать сам.

Примечание автора:

Поставьте лайк и оставьте комментарий, если нравится развитие истории, а если не нравится тем более оставьте комментарий. За каждые 25 лайков с меня внеплановое бонусное продолжение.

Вы хотите знать — больше? 𓘂2|':

Глава 5

Бонусная глава за 25 лайков.

Улыбайся, Капитан. Часть первая

Первые недели пропагандистского тура убедили Стива в том, что публичный герой создаётся почти так же, как суперсолдат: вместо сыворотки используются свет прожекторов, газетные заголовки и многократно повторённая ложь, а роль вита-лучей исполняет человеческая потребность верить во что-нибудь простое, понятное и достаточно яркое, чтобы на несколько часов забыть о списках погибших, карточках на продукты и страхе перед очередной телеграммой с фронта.

Программа каждого выступления оставалась практически неизменной, хотя режиссёры уверяли, что постоянно совершенствуют постановку. Сначала оркестр исполнял патриотический марш, затем на сцену выходили танцовщицы в костюмах, изображавших американские штаты, после чего появлялся Капитан Америка, одним ударом отправлял в декорации карикатурного Гитлера и призывал зрителей покупать военные облигации. Публика смеялась в заранее предусмотренных местах, дети тянули к сцене руки, фотографы ловили наиболее выгодные ракурсы, а помощники сенатора Брандта подсчитывали выручку с таким выражением, словно именно они только что одержали важную победу.

Поначалу происходящее казалось Стиву унизительным, причём дело заключалось не столько в нелепом костюме, сколько в чудовищной растрате возможностей. Пока где-то за океаном люди гибли от пуль, артиллерийского огня и холода, единственный существующий суперсолдат разрывал цепи из мягкого металла, запоминал новые танцевальные движения и учился поворачивать голову так, чтобы свет подчёркивал подбородок, но не создавал тени под маской. Подобная участь выглядела особенно издевательской после того, как врачи подтвердили, что он способен бежать быстрее олимпийского чемпиона, поднимать вес, для перемещения которого обычно требовалось несколько человек, и восстанавливаться после ранений за часы, а не за недели.

Однако уже после нескольких выступлений стало ясно, что презрение к собственной роли слишком удобно, потому что позволяло считать происходящее бессмысленным и не замечать тех преимуществ, которые давала сцена.

Во время первой поездки организаторы приставили к нему двух офицеров, трёх агентов службы безопасности, костюмера, помощника режиссёра и молодого лейтенанта из информационной службы, обязанного следить, чтобы Капитан Америка не отклонялся от утверждённого текста. К концу месяца количество сопровождающих уменьшилось почти вдвое, поскольку Стив не пытался бежать, не устраивал скандалов и неизменно выполнял программу, а уже на втором месяце ему позволяли самостоятельно выходить из гостиницы, если маршрут был заранее согласован.

Полученная свобода оставалась условной. Возле входа почти всегда стоял неприметный автомобиль, случайные посетители слишком часто оказывались сотрудниками разведки, а телефонные разговоры начинались с короткого щелчка, свидетельствовавшего о подключении дополнительной линии. Тем не менее даже иллюзия самостоятельности давала больше возможностей, чем палата без окон, где каждый шаг требовал разрешения.

Значительно полезнее оказался доступ к людям.

После выступлений устраивали приёмы для владельцев заводов, банковских служащих, издателей, политиков и представителей благотворительных организаций, стремившихся сфотографироваться рядом с новым национальным символом. Многие относились к Стиву как к хорошо обученному аттракциону, зато другие пытались разговаривать серьёзно, и среди них попадались люди, чьи имена через несколько лет будут определять послевоенную экономику страны.

Чужая память не предоставляла готового списка будущих миллиардеров, не подсказывала выигрышные инвестиции и не превращала человека в финансового гения, однако дала главное — понимание того, что связи, документы и репутация способны пережить даже тех, кто их создавал. Поэтому Стив старался запоминать не только известных промышленников, но и их секретарей, бухгалтеров, помощников и юристов, поскольку именно эти незаметные люди нередко знали, кто принимает реальные решения, где хранятся бумаги и каким образом официальное «невозможно» превращается в подписанное разрешение.

Особенно внимательно он относился к тем, кто не пытался немедленно получить фотографию или похвастаться знакомством. На приёме в Филадельфии пожилой банковский управляющий по имени Абрахам Левин после короткого рукопожатия спросил не о сыворотке, Гитлере или предполагаемой победе, а о том, кто распоряжается доходами от использования образа Капитана Америки.

— Правительство, насколько понимаю, — ответил Стив, заметив, что один из сопровождавших офицеров сразу прислушался к разговору.

— Правительство распоряжается кампанией, — уточнил Левин. — Меня интересуют плакаты, журналы, детские игрушки и сувениры, которые уже появились в магазинах. Ваше имя напечатано на каждом из них.

— Насколько мне известно, моё имя принадлежит мне.

— Прекрасная мысль. Советую повторить её юристам сенатора Брандта, потому что у них может оказаться иное мнение.

Управляющий говорил негромко, не пытаясь изобразить тайного союзника, однако его замечание подтвердило подозрения, возникшие ещё при первом знакомстве с контрактом. Военное ведомство согласилось платить Стиву за выступления, но условия использования образа были сформулированы настолько расплывчато, что фактически позволяли продавать всё — от комиксов до игрушечных щитов — без дополнительного согласования.

На следующий день Стив попросил предоставить полный отчёт о коммерческих соглашениях, заключённых от имени Капитана Америки, после чего информационная служба впервые за всё время тура вспомнила, что он является рядовым и должен выполнять приказы, а не изучать бухгалтерию. Спор продолжался почти неделю, пока угроза отказаться от нескольких рекламных съёмок не заставила организаторов изменить позицию.

Отказываться окончательно он не собирался. Слишком резкое неповиновение вернуло бы его под прямой контроль армии, зато тщательно выбранные возражения позволяли выяснять, насколько далеко можно зайти, прежде чем вежливые просьбы сменятся угрозами.

В результате Стив получил сокращённый отчёт, из которого следовало, что львиная доля доходов действительно уходила государственным подрядчикам, издателям и производителям сувениров, а самому человеку, чьё лицо использовали на упаковках, полагалось лишь армейское жалованье и установленная плата за выступления. Юристы объяснили такое положение военным временем, чрезвычайными обстоятельствами и необходимостью направлять прибыль на оборону, хотя некоторые частные компании почему-то не испытывали подобной необходимости и сохраняли вполне щедрую долю.

После второго разговора условия слегка пересмотрели. Получив право на небольшой процент от коммерческой продукции, Стив настоял, чтобы половина этих денег перечислялась в фонд помощи раненым солдатам, а остальная часть поступала на отдельный банковский счёт, к которому информационная служба не имела прямого доступа.

Решение оказалось выгодным сразу по нескольким причинам. Публично оно укрепляло образ бескорыстного героя, организаторам позволяло заявлять о благотворительности, а самому Стиву давало первые средства, существовавшие не в виде наличных конвертов или ведомственных обещаний, а на официальном счёте, защищённом банковскими документами.

Сумма пока не делала его богатым. Даже при успешных выступлениях доход оставался значительно меньше тех состояний, которыми распоряжались люди на приёмах, однако для юноши, недавно делившего последние доллары между оплатой комнаты и лекарствами, происходящее выглядело почти невероятным.

Вместе с деньгами появилась новая проблема: Стив Роджерс не имел привычки ими распоряжаться.

Прежняя жизнь научила его считать каждый цент, откладывать оплату одного долга ради другого и заранее решать, без чего можно обойтись до следующей недели, но между экономией от бедности и управлением капиталом существовала разница, которую чужие обрывочные знания не могли заполнить. Он понимал, что деньги не следует хранить в одном месте, слышал о ценных бумагах и представлял, как инфляция уничтожает сбережения, однако попытка рассуждать о конкретных вложениях быстро показала недостаток информации.

Поэтому Стив не изображал эксперта, а начал задавать вопросы.

У Левина он узнал, чем облигации отличаются от банковского вклада, у бухгалтера одного из промышленных концернов выяснил, почему компания может приносить прибыль и одновременно не иметь свободных денег, а молодой юрист из Бостона подробно объяснил, что право собственности на имя, фотографию и вымышленный образ способно существовать отдельно. Ни один разговор не давал готового пути к богатству, зато постепенно возникало понимание системы, в которой репутацию можно было превратить в актив, а правильно составленный договор иногда стоил дороже мешка наличных.

Информационная служба относилась к подобному интересу настороженно.

Через несколько дней после открытия счёта к Стиву пришёл Гаррисон. Представитель Управления стратегических служб появился вечером, когда закончилась очередная репетиция, отпустил находившегося в гримёрной помощника и без приглашения занял стул возле зеркала.

— Сенатор обеспокоен, — сообщил он, глядя, как Стив снимает крепления треугольного щита.

— Суммами сборов?

— Вашими разговорами о деньгах.

— Разве солдату запрещено знать размер жалованья?

— Рядовой обычно не спорит о правах на собственное изображение с тремя федеральными юристами.

— У обычного рядового его не печатают на коробках с хлопьями.

Гаррисон усмехнулся, но продолжил наблюдать за отражением собеседника, словно прямой взгляд мешал ему оценивать реакцию.

— В отчётах до процедуры вы описаны иначе.

— Ниже ростом?

— Менее расчётливым.

— Тогда мне редко предлагали контракты.

— Вы понимаете, что подобное поведение вызывает вопросы?

Положив щит на стол, Стив повернулся к разведчику.

— После процедуры врачи проверяли мою память, интеллект и способность принимать решения. Теперь, когда выяснилось, что я действительно способен думать, это считается подозрительным?

— Подозрительным является не ум, а перемена.

— Человек, который впервые за всю жизнь может свободно дышать и не ждёт смерти от ближайшей простуды, имеет право немного измениться.

Ответ был подготовлен заранее, поскольку подобный разговор рано или поздно должен был состояться. Он объяснял уверенность, осторожность и даже новый интерес к будущему, не требуя упоминать чужую память.

Гаррисон несколько секунд молчал.

— Агент Картер сказала почти то же самое.

— Вы обсуждали меня с Пегги?

— Мы обсуждаем вас со всеми, кто знал прежнего Стива Роджерса.

Фраза была произнесена намеренно спокойно, но за ней скрывалась угроза. Разведка проверяла прошлое, разговаривала со знакомыми, сравнивала прежнее поведение с нынешним и, вероятно, уже нашла сведения, которые официальная биография будущего героя предпочла бы не упоминать.

— С Баки тоже говорили?

— Сержант Барнс находится в Европе.

— Это не ответ.

— Письма читаются быстрее, чем пересекают океан.

Стив медленно снял маску и положил рядом со щитом, стараясь не показывать раздражения. Если Баки получит запрос о характере друга, он обязательно заметит несоответствия, хотя вряд ли сразу решит, что внутри знакомого тела находится другой человек. Гораздо вероятнее предположение о побочном воздействии сыворотки, травме или давлении военных.

Каждая из этих версий могла привести к новым обследованиям.

— Что именно вы пытаетесь выяснить?

— Остались ли вы тем человеком, которого выбрал доктор Эрскин.

— А если нет?

— Зависит от того, кем вы стали.

Прямота Гаррисона заслуживала уважения, хотя доверять ей не стоило.

— Тогда продолжайте наблюдать, — сказал Стив. — Полагаю, вы всё равно не остановитесь.

— Не остановимся.

Разведчик поднялся, поправил пиджак и уже возле двери добавил:

— Я бы не советовал вам считать популярность защитой. Публика быстро забывает героев.

— Но не всегда прощает тем, кто их уничтожает.

На мгновение выражение Гаррисона изменилось, и Стив понял, что попал в цель. Именно поэтому информационная служба стремилась одновременно прославлять Капитана Америку и сохранять контроль над масштабом известности. Символ должен был продавать облигации, но не превращаться в самостоятельную политическую силу, способную задавать неудобные вопросы или сопротивляться приказам.

После ухода разведчика Стив ещё долго сидел перед зеркалом, рассматривая лежавшую на столе маску. Капитан Америка действительно мог стать защитой, однако лишь в том случае, если публика видела за костюмом живого человека, а не взаимозаменяемого актёра. Чем больше людей знали имя Стива Роджерса, его происхождение и историю, тем труднее было бы однажды объявить его погибшим от осложнений или тайно перевести на закрытый объект.

Одновременно известность превращалась в новую клетку. Узнаваемое лицо исключало возможность обычной жизни, а постоянное внимание делало любые тайные действия значительно сложнее.

Получалось, что создаваемый государством образ одновременно защищал и связывал его, поэтому требовалось научиться управлять им прежде, чем маска окончательно прирастёт к лицу.

Помогли, как ни странно, сами постановщики.

Режиссёр Мейер, первое время относившийся к Стиву как к особенно дорогому реквизиту, вскоре обнаружил, что новый исполнитель способен запоминать текст после одного прочтения, замечает ошибки в расположении декораций и понимает реакцию публики лучше большинства профессиональных артистов. Причина заключалась не в театральном таланте, которого у прежнего Роджерса никогда не было, а в улучшенной памяти, наблюдательности и способности одновременно следить за десятками мелочей.

Во время выступления Стив слышал не общий шум зала, а отдельные реакции. По изменению дыхания можно было понять, когда публика утомилась, по шороху программ — где внимание начало рассеиваться, а детский смех возникал на долю секунды раньше, чем взрослые зрители решали, что сцена действительно забавна.

Используя эти сигналы, он постепенно изменял подачу. Громкие лозунги произносил короче, шутки делал менее вымученными, а в разговорах после представления всё чаще отходил от заготовленных фраз, спрашивая людей об их родственниках, работе и причинах покупки облигаций.

Организаторы сперва возражали, опасаясь непредсказуемости, но сборы росли, газетные статьи становились теплее, а зрители охотнее верили герою, который разговаривал с ними как с людьми, а не как с безликой массой. Через месяц Мейер перестал требовать буквального соблюдения сценария, ограничившись просьбой не затрагивать политику, потери и любые темы, способные расстроить публику.

Последнее требование оказалось почти невыполнимым.

В Чикаго к Стиву после выступления подошёл пожилой мужчина с пустым рукавом, аккуратно приколотым к плечу пиджака. Судя по возрасту, руку он потерял ещё в прошлую войну, а на груди носил несколько наград, потускневших от времени.

— Красиво рассказываешь, капитан, — произнёс ветеран, не протягивая руку для приветствия. — Только война не такая красивая.

Вокруг сразу появились сотрудники информационной службы, готовые оттеснить неудобного посетителя, однако Стив остановил их коротким жестом.

— Знаю.

— Откуда? На фронте не был.

— Поэтому и не пытаюсь спорить с вами.

Мужчина долго смотрел на него, словно искал заранее подготовленную ложь.

— Тогда зачем надеваешь этот маскарад?

Вопрос мог уничтожить всю тщательно выстроенную программу, если ответить неправильно. Организаторы ждали очередной речи о долге и патриотизме, журналисты приблизили блокноты, а сопровождавший офицер едва заметно покачал головой, предупреждая не отклоняться от безопасных формулировок.

— Потому что оружие, лекарства и еда стоят денег, — сказал Стив. — Если этот костюм помогает их собрать, я могу потерпеть насмешки. Только не стану говорить, что выступление делает меня равным тем, кто воюет.

Ветеран медленно кивнул.

— Такой ответ лучше.

Он достал из кармана сложенную облигацию, попросил поставить подпись и ушёл, не добавив ни слова.

На следующий день газеты напечатали разговор почти полностью. Заголовки различались, но общий смысл оказался выгоднее любого сценария: Капитан Америка признаёт, что сцена не заменяет фронт, и служит тем способом, который ему поручили.

Информационная служба была недовольна самовольством, зато сенатор Брандт оценил результат и распорядился включить похожую мысль в официальные речи.

Так искренний ответ превратился в новую часть пропаганды.

Стив наблюдал за этим с неприятным восхищением. Система умела поглощать даже критику, превращая её в доказательство собственной честности, и потому бороться с ней прямыми заявлениями было почти бессмысленно. Гораздо полезнее казалось использовать её механизмы, позволяя государству распространять образ, который однажды сможет защитить человека под костюмом.

Постепенно публичная роль становилась естественнее. Перед выходом на сцену больше не требовалось заставлять себя улыбаться, поскольку Стив научился находить среди зрителей тех, ради кого стоило говорить: подростка, мечтавшего попасть в авиацию; женщину, державшую фотографию мужа; рабочего с забинтованной рукой, пришедшего после ночной смены; ребёнка, который верил, что круглый щит действительно способен остановить любую пулю.

Их надежды не делали войну красивее, зато напоминали, что за денежными отчётами существуют настоящие люди.

Чем убедительнее становился Капитан Америка, тем сильнее менялся сам Стив. Прежний юноша избегал внимания, заранее ожидая насмешки или жалости, тогда как теперь умел войти в зал, выдержать сотни взглядов и заставить людей слушать. Часть перемены объяснялась телом, которое больше не выдавало слабость кашлем и дрожью, но основную роль играло понимание: публика видит не его самого, а то, что надеется увидеть.

Осознание давало власть.

Стоило расправить плечи, задержать паузу перед фразой и посмотреть в нужную часть зала, как несколько тысяч человек замолкали. Улыбка вызывала облегчение, поднятый щит — восторг, а серьёзное выражение заставляло родителей крепче прижимать детей.

Пугало не то, что эти приёмы работали, а насколько быстро Стив начал получать удовольствие от результата.

Однажды после выступления в Сент-Луисе Пегги застала его возле кулис, где он наблюдал за расходившейся публикой. Агент присоединилась к туру на несколько дней под предлогом проверки безопасности, хотя Стив подозревал, что её присутствие связано с продолжающимся расследованием Крюгера.

— Вам начинает нравиться, — заметила она.

— Что именно?

— Когда зал слушает.

— Людям приятно, если их слушают.

— Прежний Стив захотел бы спрятаться за декорациями после первой минуты.

Фраза прозвучала спокойно, но внутри неё скрывался вопрос, к которому они оба приближались с момента открытия капсулы.

— Прежний Стив не мог подняться на третий этаж без остановки, — ответил он. — Некоторые изменения неизбежны.

— Сила не учит управлять публикой.

— Зато избавляет от необходимости постоянно думать, не начнётся ли приступ кашля посреди фразы.

Пегги повернулась к нему, прислонившись плечом к стене.

— В лагере вы говорили быстрее, когда нервничали, избегали прямого взгляда и почти никогда не задавали вопросы о деньгах. Теперь торгуетесь с сенаторами, изучаете контракты и замечаете людей, которых профессиональная охрана пропускает мимо.

— Вы жалуетесь или делаете комплимент?

— Пытаюсь понять.

Ответить шуткой было легко, однако подобное уклонение только усилило бы подозрения.

— В аппарате я думал, что умру, — произнёс Стив после короткой паузы. — Потом вышел наружу и впервые понял, что могу прожить не несколько болезненных лет, а гораздо дольше. Когда человек внезапно получает будущее, он начинает относиться к нему серьёзнее.

Эта правда объясняла многое, хотя скрывала главное.

Примечание автора:

Поставьте лайк и оставьте комментарий, если нравится развитие истории, а если не нравится тем более оставьте комментарий. За каждые 25 лайков с меня внеплановое бонусное продолжение.

Вы хотите знать — больше? 𒈏;/s>

Глава 6

Улыбайся, Капитан. Часть вторая

Пегги некоторое время молчала.

— Во время процедуры вы кричали так, словно происходило нечто большее, чем изменение тела.

Внутри возникло напряжение, но лицо осталось спокойным.

— Мне ломало кости, полагаю, этого достаточно.

— Врачи утверждают, что большую часть времени вы произносили отдельные слова.

— Какие?

— Они не разобрали. Записи повреждены взрывом.

По тону было ясно, что Пегги не собиралась раскрывать всё известное. Возможно, несколько слов всё же удалось восстановить, и сейчас она проверяла реакцию.

— Я ничего не помню, — сказал Стив.

Ложь прозвучала уверенно.

Слишком уверенно.

Агент заметила это, но продолжать разговор не стала, потому что в коридоре появился помощник режиссёра и сообщил о приёме, где уже ждали представители городских властей.

— Когда-нибудь вы всё-таки расскажете, что произошло в капсуле, — произнесла Пегги перед уходом.

— Уверены?

— Нет. Просто надеюсь, что к тому времени мне не придётся вытаскивать правду силой.

Улыбка смягчила угрозу, но не отменила её.

На приёме Стив снова пожимал руки, слушал поздравления и отвечал на вопросы, одновременно возвращаясь мыслями к разговору. Пегги становилась опаснее остальных наблюдателей, потому что знала прежнего Роджерса, замечала перемены и не удовлетворялась удобными объяснениями. Вместе с тем именно ей хотелось доверять больше всего, что делало ситуацию ещё сложнее.

Открытая правда была невозможна. Рассказ о другой жизни, фильмах и будущем либо привёл бы к лаборатории, либо разрушил известную последовательность событий раньше, чем Стив успеет подготовиться. Даже если Пегги поверит и решит помочь, она останется сотрудником государства, для которого сведения о грядущей войне, Тессеракте и проникновении Гидры в будущие структуры окажутся слишком важными, чтобы хранить их в тайне.

Поэтому симпатия требовала большей осторожности, чем враждебность.

Тур продолжался, приближаясь к Нью-Йорку.

Сам город вызывал противоречивые чувства. Здесь находились знакомые улицы, могила матери, квартира, из которой Стив ушёл в армию, и люди, считавшие, что он задолжал им достаточно денег, чтобы интерес не исчез после нескольких месяцев отсутствия.

Официальная биография нового героя уже распространялась газетами: сирота из Бруклина, многократно пытавшийся поступить на службу, добровольно согласившийся на опасный эксперимент и спасший ребёнка сразу после превращения. Долги, букмекерские книги и поддельные документы в эту версию не входили.

Стив надеялся, что резкое изменение внешности позволит пройти мимо старых знакомых незамеченным, однако имя и фотографии уничтожали это преимущество. Люди Долана могли не узнать высокого мужчину в форме, зато прекрасно понимали, кем был Стив Роджерс до появления мышц и национальной славы.

За два дня до нью-йоркского выступления Гаррисон принёс папку и положил на стол гостиничного номера.

— Информационная служба завершает проверку биографии, — сообщил он. — Возникли некоторые расхождения.

На первой странице лежала копия анкеты из призывного пункта. Следом находились ещё три документа, поданные под разными адресами, а ниже — полицейская справка о драке в переулке и долговая расписка с подписью Стива.

— Вы уже знали об этом, — заметил он.

— О повторных попытках поступить в армию знали. Остальное оказалось интереснее.

Гаррисон раскрыл папку на фотографии Майкла Долана. Букмекер выглядел респектабельным владельцем небольшой транспортной фирмы, хотя люди из бедных кварталов хорошо понимали, чем на самом деле обеспечивается подобная респектабельность.

— Знаком?

— Видел несколько раз.

— Он утверждает, что вы украли у него деньги.

— Долан много чего утверждает.

— Сколько?

— Больше, чем я когда-либо держал в руках.

Разведчик сел в кресло.

— Что произошло?

Скрывать всё было бессмысленно: проверка уже добралась до букмекера, а значит, рано или поздно появятся показания остальных участников. Оставалось рассказать версию, в которой правда присутствовала достаточно часто, чтобы выдержать проверку.

— Я разносил записи и платежи, — сказал Стив. — Один из кассиров подменял страницы в книге, оставляя себе часть денег. Когда я заметил, он предложил долю за молчание.

— Вы согласились?

— Сначала нет.

— А потом?

— Матери требовались лекарства.

Гаррисон не выразил ни сочувствия, ни осуждения.

— После её смерти вы продолжили?

— Несколько раз. Потом попытался выйти, но кассир исчез, а Долан решил, что деньги у меня.

— Были?

— Нет.

Это было почти правдой. Небольшую часть выплат Стив получил, однако она ушла на врача, отопление и долги матери, а основную сумму действительно забрал Вейл.

— Настоящие записи сохранились? — спросил разведчик.

Вопрос показал, что расследование продвинулось дальше, чем хотелось.

— Не знаю.

— Вы плохо лжёте, Роджерс.

— Мне говорили обратное.

— На сцене вы лжёте убедительно, потому что верите в половину сказанного. Сейчас слишком тщательно выбираете слова.

Стив ничего не ответил.

— Где книга? — повторил Гаррисон.

— У меня её нет.

— Это не то, о чём я спросил.

Продолжать отрицание означало подтвердить существование тайника. Признание могло передать разведке сведения, способные уничтожить Долана или, напротив, сделать его полезным информатором.

— Часть страниц спрятана в старом доме, — сказал Стив. — По крайней мере, была до моего отъезда.

— Что на них?

— Имена должников, суммы, платежи и несколько полицейских, получавших деньги.

Гаррисон впервые проявил искренний интерес.

— Адрес?

— Сначала хочу знать, что будет с моей официальной биографией.

— Вы торгуетесь государственными сведениями?

— Своими сведениями.

— Документы относятся к преступной деятельности.

— Тогда можете арестовать меня и объяснить газетам, почему Капитан Америка вышел на сцену в наручниках.

Разговор приблизился к опасной границе, но Стив уже понимал, что публичный образ действительно ограничивает действия службы. Гаррисон мог изолировать его, однако скандал разрушил бы дорогостоящую кампанию и заставил сенатора Брандта вмешаться.

— Вы быстро научились использовать собственную известность, — произнёс разведчик.

— У меня хорошие учителя.

После долгой паузы они договорились, что история долгов не попадёт в официальные материалы, если Стив передаст страницы, подтверждающие коррупционные связи Долана. Остальные документы, касавшиеся мелких должников, должны были остаться закрытыми, поскольку их публикация разрушила бы жизни людей, виновных главным образом в бедности и неосторожности.

Соглашение не гарантировало честности разведки, однако создавало взаимную заинтересованность. Гаррисон получал ценную информацию, а Стив — возможность избавиться от наиболее опасной части прошлого без прямого столкновения с букмекером.

Отдельный вопрос касался самого долга.

— Долан всё ещё считает, что деньги у вас, — предупредил разведчик. — Известность не заставит его забыть о сумме.

— Зато заставит действовать осторожнее.

— Подобные люди редко отличаются осторожностью, когда чувствуют себя униженными.

Слова подтвердились раньше, чем ожидалось.

Нью-йоркское выступление проходило в огромном зале, заполненном семьями солдат, рабочими оборонных предприятий и журналистами. На улицах висели плакаты с лицом Капитана Америки, дети носили картонные щиты, а продавцы возле входа предлагали значки, программки и дешёвые маски.

Для публики возвращение героя в родной город выглядело идеальной историей. Стив рассказывал о Бруклине, упоминал мать, говорил о людях, которые помогали друг другу пережить трудные годы, и почти не лгал, хотя наиболее тёмные эпизоды оставались за пределами речи.

После финального номера за кулисы начали пропускать заранее отобранных гостей. Среди них оказались политики, военные, владельцы заводов и несколько знакомых по прежней жизни, которых информационная служба нашла ради фотографий.

Пожилая соседка плакала, увидев его, и несколько раз повторяла, что Сара гордилась бы сыном. Бывший хозяин квартиры не сразу поверил, что перед ним тот самый болезненный юноша, регулярно задерживавший плату, а аптекарь, отпускавший лекарства в долг, лишь покачал головой и попросил не забывать, откуда он вышел.

Стив разговаривал с каждым, позволяя фотографам запечатлеть трогательное возвращение домой, но продолжал следить за людьми возле служебного входа.

Одного из них он узнал.

Патрик Келли когда-то собирал платежи для Долана и присутствовал при втором избиении, когда Стиву обещали сломать пальцы. Теперь мужчина стоял в тени, одетый значительно лучше прежнего, и наблюдал за очередью гостей, не пытаясь приблизиться.

Их взгляды встретились.

Келли едва заметно кивнул, словно приветствовал старого знакомого, после чего исчез за дверью прежде, чем охрана успела обратить на него внимание.

Стив не стал подавать сигнал. Арест одного посыльного не решал проблему, зато немедленно показал бы Долану, насколько сильно его появление напугало бывшего должника.

В гримёрной на столе лежал конверт без марки.

Внутри находилась старая долговая расписка, а на обороте кто-то написал: «Мышцы не меняют счёт».

Записка не содержала прямой угрозы, однако смысл был очевиден. Долан хотел напомнить, что знает прошлое героя и при необходимости способен рассказать его газетам.

— Что это? — спросила Пегги от двери.

Стив не слышал её приближения, потому что слишком сосредоточился на почерке. Подобная ошибка раздражала сильнее самой записки.

— Привет из Бруклина.

Пегги подошла и протянула руку.

Несколько секунд он колебался, затем передал бумагу. Скрывать угрозу от агента было бессмысленно, особенно если служба безопасности уже проверяла всех посетителей.

Прочитав надпись, она подняла взгляд.

— Вам угрожают?

— Напоминают о долге.

— Каком именно?

— Длинная история.

— У нас ещё час до приёма.

Стив сел перед зеркалом и снял маску.

— До армии я выполнял поручения для букмекера. Один из его людей украл деньги, а виноватым сделали меня.

— Только поэтому?

— Не только.

Пегги ждала продолжения, не перебивая.

— Я помогал менять записи, — признался он. — Сначала ради лекарств для матери, потом потому, что уже оказался слишком глубоко. Когда попытался выйти, было поздно.

В её лице не появилось того разочарования, которого он ожидал.

— Вы украли деньги?

— Часть получил.

— Насколько большую?

— Недостаточную, чтобы оправдать всё остальное.

Агент положила расписку на стол.

— Почему вы не рассказали раньше?

— Кому? Врачам, решавшим, достаточно ли я хорош для армии? Эрскину, выбравшему меня за моральные качества? Сенатору, который продаёт публике историю идеального героя?

— Мне.

Одно слово оказалось опаснее длинного обвинения.

— Мы не настолько хорошо знакомы, — ответил Стив.

— Зато достаточно хорошо, чтобы вы позволили мне считать прошлое именно таким, каким его печатают в газетах.

— Вы правда в это верили?

— Я верила, что вы не святой. Однако не ожидала букмекерских книг и людей, передающих угрозы за кулисы.

Несмотря на резкость, в её голосе слышалась скорее обида из-за недоверия, чем осуждение поступков.

— Прежний Стив хотел попасть в армию не только ради войны, — произнёс он. — Долан собирался сломать мне руки, а форма казалась хорошим способом исчезнуть.

Пегги отвернулась к зеркалу.

— Эрскин знал?

— Возможно, часть. Он задавал вопросы о долгах, но не о деталях.

— И всё равно выбрал вас.

— Или именно поэтому.

Она резко посмотрела на него.

— Что вы имеете в виду?

Стив понял, что почти произнёс слишком много.

— У меня не было семьи, денег или человека, который поднял бы шум после неудачного эксперимента. Если бы я умер, списать всё на болезни было бы нетрудно.

— Доктор не рассуждал так.

— Откуда вы знаете?

— Потому что знала его.

— А я лежал в его аппарате, не зная о прежних испытаниях.

Тишина стала тяжёлой.

Пегги медленно положила перчатки на стол.

— Кто рассказал вам о прежних испытаниях?

— Услышал врачей.

— Когда?

— Во время наблюдения. Они упоминали других субъектов и серию, с которой сравнивали мои образцы.

Агент несколько мгновений не двигалась, и по её реакции стало понятно, что сведения не являлись для неё полностью новыми.

— Вы знали, — сказал Стив.

— Знала, что до окончательной сыворотки существовали ранние препараты.

— На ком их испытывали?

— У меня не было доступа ко всем материалам.

— Это не ответ.

— Другого не дам.

Теперь они смотрели друг на друга уже не как мужчина и женщина, между которыми постепенно возникала симпатия, а как подопытный и представитель организации, скрывшей существенную часть правды.

— Поэтому вы проверяете, изменился ли я, — произнёс Стив. — Предыдущие изменились.

— Некоторые испытания закончились плохо.

— Насколько плохо?

Пегги покачала головой.

— Не здесь.

— Значит, всё-таки расскажете?

— Когда смогу говорить без нарушения приказа.

— Удобное обещание.

Её лицо стало холоднее.

— Мне тоже не нравится то, как с вами поступили, но вы ошибаетесь, если считаете всех вокруг участниками заговора. Эрскин пытался не создать оружие, а исправить то, что уже сделал Шмидт.

— Возможно. Только цену исправления платили другие.

— Включая вас?

— Особенно меня.

Спор мог продолжаться, но за дверью появился помощник, напомнивший о приёме. Стив спрятал долговую расписку во внутренний карман, надел маску и направился к выходу.

— Вы собираетесь выйти на сцену после этого? — спросила Пегги.

— Именно этого от меня ждут.

— Долан может предпринять ещё одну попытку.

— При нескольких сотнях свидетелей?

— Подобные люди не всегда мыслят разумно.

Стив остановился возле двери.

— Тогда останьтесь рядом.

Просьба прозвучала проще, чем их предыдущий разговор, и потому на мгновение разрушила возникшую стену.

— Это приказ Капитана Америки?

— Скорее просьба Стива Роджерса.

Пегги взяла со стола пистолет и последовала за ним.

Вечерний приём проходил в зале гостиницы, украшенном флагами и огромным плакатом с изображением щита. Оркестр играл негромкую музыку, официанты разносили напитки, а гости по очереди подходили к национальному герою, не подозревая, что во внутреннем кармане его формы лежит напоминание о поддельных книгах и старых долгах.

Стив улыбался, пожимал руки и разговаривал с людьми, одновременно отмечая входы, окна и незнакомые лица. Пегги находилась неподалёку, формально беседуя с представителями командования, но ни на секунду не выпускала его из поля зрения.

Долан больше не напоминал о себе в тот вечер.

Зато ближе к концу приёма сенатор Брандт подвёл Стива к группе журналистов и попросил сказать несколько слов о возвращении в родной город.

Перед глазами вспыхнули старый переулок, руки матери, долговая книга и лицо Келли у служебного входа. Официальная речь предлагала рассказать о честности, труде и мечте служить Америке, однако произнести всё это без изменений Стив уже не мог.

— Люди любят истории, в которых герой с самого начала знает правильный путь, — сказал он, глядя на собравшихся. — В жизни так бывает редко. Мы ошибаемся, принимаем плохие решения, боимся и иногда пытаемся убежать от последствий. Важнее не то, насколько безупречным человек был вчера, а кем он решит стать сегодня, когда получит возможность поступить иначе.

Журналисты сразу начали записывать.

Брандт улыбался, хотя в его глазах появилось недовольство из-за незапланированной речи. Пегги, стоявшая за спинами репортёров, смотрела на Стива значительно внимательнее остальных.

— Вы говорите о себе, капитан? — спросил кто-то.

— Я говорю обо всех нас.

Ответ вызвал одобрительный шум, потому что каждый услышал в нём нечто своё. Для публики это была речь о стране, поднимающейся после трудных лет; для солдат — о страхе перед боем; для людей с тёмным прошлым — обещание второго шанса.

Сам Стив думал об Эрскине, которому позволил умереть, о прежних подопытных и о человеке из будущего, занявшем место внутри чужой жизни.

Газеты на следующий день назвали выступление искренним и вдохновляющим. Информационная служба включила отдельные фразы в новую официальную речь, а сенатор Брандт распорядился чаще упоминать несовершенство героя, поскольку публика, по мнению советников, лучше доверяла человеку, признававшему ошибки.

Система снова забрала личное признание и превратила его в часть рекламы.

Однако на этот раз Стив не чувствовал прежнего раздражения, потому что понимал: использование происходило в обе стороны. Правительство превращало его слова в пропаганду, тогда как он с помощью той же пропаганды создавал образ живого человека, а не безмолвного государственного имущества.

Каждое выступление, газетная статья и рукопожатие увеличивали количество людей, которые знали его имя и верили, что под маской существует Стив Роджерс со своими страхами, ошибками и надеждами. Подобная известность усложняла будущий побег, но одновременно делала тайное исчезновение почти невозможным.

Вернувшись поздно вечером в номер, он обнаружил, что Пегги ждёт возле двери.

— Охрана проверила этаж, — сообщила она. — Следов Долана нет.

— Благодарю.

— Гаррисон уже знает о записке.

— Не сомневался.

Агент протянула конверт.

— Мы сняли отпечатки. Можете оставить себе.

Стив убрал бумагу в чемодан.

— Вы всё ещё злитесь?

— Я не злилась.

— Тогда что это было?

— Разочарование.

— Звучит хуже.

Пегги вздохнула и прислонилась к дверному косяку.

— Я не ожидала, что вы окажетесь идеальным. Просто прежний Стив был ужасно прямолинейным и почти не умел скрывать чувства. Теперь вы рассказываете правду только тогда, когда она уже стала безопаснее лжи.

Точное наблюдение заставило его замолчать.

— Может быть, сыворотка усилила осторожность.

— Или внутри аппарата произошло что-то ещё.

Она снова вернулась к главному вопросу, но теперь в голосе не было угрозы.

— Я не готов об этом говорить, — ответил Стив.

— Значит, есть о чём?

Ошибка была очевидной, однако исправлять её поздно.

— У каждого человека остаются вещи, которые он не может объяснить даже самому себе.

— Когда сможете, найдите меня раньше, чем это сделает Гаррисон.

Пегги отступила от двери и пошла по коридору, но через несколько шагов остановилась.

— И ещё одно.

— Да?

— Не пытайтесь разбираться с Доланом самостоятельно.

— Почему?

— Потому что теперь любой ваш удар может закончиться похоронами, а газеты не станут разбираться, насколько неприятным человеком был покойник.

После её ухода Стив долго стоял в дверях, прислушиваясь к удаляющимся шагам.

Совет был разумным. Новая сила делала привычные способы уличного решения проблем слишком опасными, а публичность превращала любую драку в политический скандал. Долана нельзя было просто запугать, избить или заставить исчезнуть, даже если подобная возможность появится.

Следовательно, придётся действовать иначе: использовать документы, связи и интерес государства к коррупционным записям. Прежний Стив выживал среди преступников благодаря упрямству и способности подниматься после ударов, тогда как нынешнему предстояло научиться побеждать, не вступая в драку.

Подойдя к окну, он посмотрел на ночной Нью-Йорк. Где-то среди знакомых кварталов лежали спрятанные страницы бухгалтерской книги, способные уничтожить нескольких людей или купить расположение тех, кто получит их первым. Ещё дальше находились улицы, по которым когда-то ходил больной мальчишка, мечтавший лишь вырваться из долгов и поступить на службу.

Теперь его лицо висело на фасадах, имя печатали миллионными тиражами, а люди, способные без следа убрать обычного должника, вынуждены были передавать угрозы на клочке бумаги.

Капитан Америка всё ещё оставался костюмом, придуманным политиками, однако этот костюм постепенно превращался в настоящий щит.

Чем сильнее страна верила в героя, тем осторожнее государству, разведке и людям вроде Долана приходилось обращаться с человеком под маской.

Примечание автора:

Поставьте лайк и оставьте комментарий, если нравится развитие истории, а если не нравится тем более оставьте комментарий. За каждые 25 лайков с меня внеплановое бонусное продолжение.

Вы хотите знать — больше? 𓈏l(vc

Глава 7

За линией фронта

Переезд пропагандистической труппы в Европу организаторы представляли как естественное развитие кампании, хотя Стив сразу понял, что решение было принято не только из-за успеха выступлений. Американская публика уже привыкла к человеку в синем костюме, продажи облигаций держались на высоком уровне, а снятые с его участием киножурналы показывали перед каждым крупным сеансом, поэтому сенатору Брандту требовались новые кадры, способные поддержать интерес: Капитан Америка должен был появиться среди настоящих солдат, пожать им руки, произнести несколько ободряющих речей и тем самым доказать, что созданный правительством символ существует не только на театральных подмостках.

Для Стива поездка означала значительно больше, потому что за океаном находились Баки, полковник Филлипс, основные силы Стратегического научного резерва и та часть войны, которую до сих пор показывали ему лишь на картах, в газетных сводках и тщательно отобранных военными кинолентах. Вместе с фронтом приближалась точка, после которой знакомая история должна была развернуться в заранее известном направлении: разгром подразделения, пленение солдат, отказ командования от спасательной операции и самовольный поход на базу Гидры.

Общие события он помнил достаточно хорошо, но память по-прежнему не давала подробной инструкции. В сознании оставались отдельные кадры — мотоцикл, лесная дорога, огромный заводской комплекс, человек с красным лицом, Баки на металлическом столе, освобождённые пленные, — однако расстояния, численность охраны, расположение зданий и даже порядок многих сцен расплывались, словно кто-то вырезал из плёнки большую часть эпизодов, сохранив только наиболее зрелищные моменты.

Полагаться на канон как на точную карту было невозможно, зато полностью игнорировать его Стив тоже не собирался. Уже сам факт того, что известная последовательность продолжала сбываться, означал существование определённой инерции событий, хотя каждое принятое им решение понемногу меняло детали. На лестнице лаборатории оказался дополнительный агент, Крюгер успел произнести несколько слов о проекте, а расследование прошлого Стива привлекло внимание разведки к Майклу Долану раньше, чем это могло произойти в исходной истории. Пока изменения оставались небольшими, но никто не мог гарантировать, что в решающий момент знакомая сцена не превратится в совершенно другую.

Морской переход дал достаточно времени, чтобы подготовиться хотя бы физически. Днём труппа репетировала новые номера и выступала перед экипажем, вечером Стив запирался в грузовом отсеке, где под предлогом проверки реквизита учился обращаться с новым телом, используя ящики, цепи и закреплённые на палубе металлические конструкции. После нескольких недель осторожных упражнений движения перестали напоминать попытки управлять слишком мощной машиной: он научился распределять усилие, не раздавливая предметы в руках, рассчитывать прыжок и останавливаться без столкновения со стеной, хотя до настоящего боевого мастерства было ещё далеко.

Прежний Роджерс дрался часто, но плохо, компенсируя отсутствие техники упрямством и готовностью вставать после очередного удара. Чужая память давала общее понимание того, насколько важны стойка, дистанция и контроль равновесия, однако знания без практики оставались только теорией. Сыворотка ускоряла обучение, позволяла запомнить движение после одного показа и немедленно заметить ошибку, но не могла заменить месяцы работы с опытным инструктором, поэтому Стив старался не обманываться лёгкостью, с которой теперь справлялся с обычными людьми.

Большинство потенциальных противников не обладало его силой, зато у них имелись автоматы, гранаты, пулемёты и привычка убивать без предупреждения. Гидра, кроме того, использовала оружие, созданное на основе Тессеракта, а оно могло превратить человека в голубую вспышку независимо от плотности мышц и скорости регенерации.

Приближаясь к Европе, Стив всё чаще ловил себя на том, что думает не о предстоящем спасении Баки, а о возможностях, которые откроет первая встреча с Гидрой. На базе находились технологии, опережавшие своё время на десятилетия, документы, сведения о других объектах и люди, способные объяснить устройство организации лучше любых отчётов разведки. Даже один небольшой прибор, несколько чертежей или список поставщиков могли в будущем оказаться ценнее денег, однако подобные мысли приходилось немедленно ограничивать, потому что он ещё не проник на объект и даже не знал, сумеет ли выбраться оттуда живым.

Планы, построенные на предположении о собственной неуязвимости, обычно заканчивались могилой.

Европа встретила их серым небом, холодным дождём и запахом топлива, мокрой земли и дыма, который невозможно было спутать с театральными машинами. Уже на аэродроме становилось ясно, что война находилась рядом: техники латали повреждённые самолёты прямо под открытым небом, грузовики уходили на восток с боеприпасами и возвращались с ранеными, а солдаты смотрели на прибывших артистов без того восторга, к которому привыкла американская труппа.

Для людей, ежедневно видевших смерть, Капитан Америка оставался не символом надежды, а рослым актёром в ярком костюме, приехавшим объяснять им значение мужества.

Первое выступление прошло на итальянской базе, где за несколько часов до приезда труппы закончился дождь. Сцену собрали из грузовых платформ, декорации закрепили проволокой, а перед ними разместились несколько сотен солдат, вернувшихся с передовой либо ожидавших отправки. Их форма была покрыта грязью, лица выглядели усталыми, и даже самые молодые держались не так, как добровольцы, приходившие на американские представления с семьями.

Оркестр начал привычный марш, танцовщицы вышли под одобрительный свист, после чего на сцене появился Капитан Америка, подняв треугольный щит и произнеся отрепетированное приветствие. Ответом стали редкие хлопки, несколько насмешливых возгласов и просьба прислать девушек обратно, поскольку они, по мнению зрителей, представляли значительно большую ценность для победы.

Стив продолжил номер, хотя уже после первых фраз понял, что прежняя программа здесь не сработает. Шутки тонули в равнодушном шуме, карикатурный Гитлер вызывал не смех, а раздражение, а речь о покупке облигаций была бессмысленна перед людьми, которые расплачивались за войну собственной кровью.

Когда из толпы полетел помидор и разорвался возле сапога, помощник режиссёра за кулисами отчаянно замахал рукой, требуя продолжать по сценарию. Раньше Стив, возможно, подчинился бы, опасаясь нового конфликта с информационной службой, но теперь достаточно хорошо понимал публику, чтобы не усугублять унижение ни для себя, ни для сидевших перед ним солдат.

Подняв помидор, он посмотрел на красное пятно на перчатке и отбросил остатки за сцену.

— В Америке за такие места берут плату в первом ряду, — произнёс Стив, дождавшись, пока шум немного стихнет. — Полагаю, здесь правила отличаются.

Несколько человек рассмеялись, однако большинство продолжало смотреть враждебно.

— Нам нужен не балаган! — выкрикнул солдат из средней части толпы. — Пришлите медсестёр или боеприпасы!

— Согласен, — ответил Стив.

Этого слова не было в сценарии, и оркестр за его спиной окончательно замолчал.

— Если бы от меня зависело распределение грузов, вместо декораций сюда привезли бы патроны, лекарства и сухие носки. К сожалению, правительство пока считает, что наибольшая польза от меня заключается в этом костюме.

По рядам прошёл гул, уже менее враждебный, но помощник режиссёра выглядел так, словно собирался потерять сознание.

— Тогда сними его и иди воевать! — посоветовал кто-то.

Простой ответ напрашивался сам собой, но Стив понимал, что жалоба на командование превратит выступление в скандал, а попытка оправдаться будет выглядеть ещё хуже.

— Именно этого я и хочу, — сказал он. — Однако до сегодняшнего дня моим главным противником оставался актёр ростом пять футов и семь дюймов, получающий доплату за каждое падение.

На этот раз засмеялись громче.

— Поэтому я не стану рассказывать вам, что знаю войну, — продолжил Стив, уже не повышая голос, потому что солдаты начали слушать. — Вы знаете её лучше. Не буду обещать, что скоро все вернутся домой, поскольку подобные обещания дают люди, которые не читают списки потерь. Могу сказать только одно: если мне позволят принести больше пользы, чем этот спектакль, я постараюсь не упустить возможность.

Речь получилась короткой, не особенно героической и совершенно непригодной для официального киножурнала, зато после неё никто больше не бросал овощи. Солдаты по-прежнему не считали Капитана Америку равным себе, однако теперь хотя бы понимали, что человек под костюмом не пытается поставить сценические подвиги рядом с настоящими боями.

Представление завершили раньше обычного. Танцовщицы вернулись на сцену, оркестр сыграл последний номер, после чего труппа поспешно отправилась за кулисы, где режиссёр Мейер уже готовился объяснять Стиву последствия самодеятельности. Разговор не успел начаться, потому что с восточной дороги послышался гул двигателей, и на территорию лагеря начали въезжать грузовики с ранеными.

Веселье исчезло почти мгновенно.

Солдаты, ещё несколько минут назад насмехавшиеся над представлением, поднялись и направились помогать медикам, свободные площадки заполнили носилками, а музыка сменилась криками санитаров. Некоторые раненые могли идти самостоятельно, другие лежали под окровавленными одеялами, причём нескольких даже не пытались нести к госпиталю, оставляя в стороне до тех пор, пока не освободятся люди для мёртвых.

Стив снял маску и спрыгнул со сцены.

— Куда вы собрались? — спросил сопровождавший капитан.

— Помогать.

— У вас через сорок минут встреча с командованием.

— Значит, командованию придётся подождать.

Возражать офицер не решился, хотя явно собирался составить доклад. Подойдя к ближайшему грузовику, Стив осторожно поднял носилки с раненым и понёс их к медицинской палатке, стараясь не смотреть на человека как на часть знакомого военного пейзажа. На сцене кровь рисовали краской, актёр после удара вставал за кулисами, а декорации восстанавливали к следующему вечеру; здесь же молодой солдат с обожжённой половиной лица судорожно держался за край носилок и просил позвать мать, находившуюся за тысячи миль.

За последующие полчаса Стив перенёс больше раненых, чем четверо санитаров вместе, однако даже его сила не могла изменить исход для тех, кого доставили слишком поздно. Постепенно на ярком костюме появились грязь и кровь, красные сапоги покрылись серой глиной, а звезда на груди перестала выглядеть частью театрального представления.

Возле последнего грузовика он услышал знакомое обозначение подразделения.

— Сто седьмой понёс самые большие потери, — сказал один из медиков другому. — Остальные отступили, но их рота почти не вернулась.

Стив остановился, всё ещё удерживая носилки.

Сто седьмой полк.

Подразделение Баки.

Хотя этот момент ожидался с самого пробуждения в капсуле, услышанные слова вызвали совсем не то спокойное узнавание, которое он представлял. Чужая память подсказывала, что Баки жив, находится в плену и будет найден на базе Гидры, но эмоциональная часть Стива не доверяла размытым картинам будущего, потому что в реальности даже небольшое отклонение могло закончиться телом под одним из серых одеял.

— Что произошло со сто седьмым? — спросил он.

Медик посмотрел на испачканный костюм, узнал Капитана Америку и ответил не сразу.

— Они столкнулись с новым немецким оружием. Большинство погибло или пропало.

— Пленных брали?

— Возможно. Те, кто вернулся, говорят, что часть людей увезли грузовиками.

Передав носилки санитарам, Стив направился к командному пункту, не обращая внимания на помощника режиссёра, который пытался напомнить о необходимости переодеться. Пройти внутрь оказалось сложнее, чем ожидалось: часовой потребовал пропуск, дежурный офицер не хотел отвлекать командование, а появление человека в грязном сценическом костюме вызвало скорее раздражение, чем уважение.

Проблему решила Пегги.

Она вышла из штабной палатки прежде, чем спор успел перерасти в конфликт, и по выражению её лица Стив понял, что сведения о разгроме уже подтверждены.

— Я искала вас.

— Что случилось со сто седьмым?

Пегги посмотрела на стоявших рядом солдат и жестом предложила отойти в сторону.

— Полк попал в засаду примерно в сорока километрах отсюда. Против них использовали оружие, которое разведка связывает с Гидрой. Точное число потерь неизвестно, но несколько сотен человек не вернулись.

— Джеймс Барнс?

— В списке пропавших.

Услышанное не стало неожиданностью, однако внутри всё равно что-то болезненно сжалось. Баки, которого Стив помнил одновременно живым другом и человеком с металлической рукой, теперь находился где-то за линией фронта, причём никакая сцена из фильма не гарантировала, что он доживёт до спасения именно в этой версии событий.

— Где полковник?

— Внутри, но сейчас не лучшее время.

— Для Баки оно тоже не лучшее.

В палатке Филлипс стоял над картой вместе с несколькими офицерами. На столе лежали фотографии местности, донесения и перечни потерь, а в дальнем углу радист безуспешно пытался восстановить связь с одним из подразделений.

Появление Капитана Америки вызвало недовольные взгляды, хотя полковник ограничился коротким вопросом:

— Что вам нужно, Роджерс?

— Разрешение отправиться за пленными.

Офицеры перестали говорить.

— Нет, — ответил Филлипс после паузы.

— Вы даже не спросили, каким образом.

— Потому что никакого разумного способа нет. Район контролируется противником, силы Гидры располагают неизвестным вооружением, а место содержания пленных мы не установили.

— Значит, установите.

— Разведка работает.

— Пока она работает, людей могут вывезти или убить.

Филлипс выпрямился, и усталость на его лице уступила раздражению.

— Думаете, я этого не понимаю? За последние сутки погибло больше солдат, чем вы видели за всю жизнь, а мои люди пытаются выяснить, что именно ударило по полку. Мне не нужен ещё один пропавший, особенно если его потерю придётся объяснять Вашингтону.

— Я могу пройти туда один.

— Именно поэтому вы никуда не пойдёте. Один успешный эксперимент не превращает вас в армию.

Стив посмотрел на карту, где красным карандашом отмечалось предполагаемое направление отхода противника. Часть линий совпадала с воспоминанием о лесах возле базы, но точность оставалась недостаточной.

— Они брали пленных, — сказал он. — Следовательно, база находится не слишком далеко, иначе перевозка раненых и охрана колонны станут бессмысленными.

Один из офицеров нахмурился.

— Откуда вы знаете, что раненых тоже увезли?

Ошибка была небольшой, но опасной.

— Медики сказали, что часть людей видела грузовики. Если Гидре нужны рабочие или материал для допросов, они могли забрать не только тех, кто способен идти.

Объяснение удовлетворило не всех, однако Филлипс не стал цепляться за формулировку.

— Даже если объект расположен рядом, у нас нет сил для операции. После засады линия фронта нестабильна, авиация не получила точных координат, а отправлять новую роту вслепую означает подарить противнику ещё сотню пленных.

— Тогда не отправляйте роту.

— Разговор окончен.

Полковник вернулся к карте, показывая, что дальнейшие доводы не изменят решения. Прежний Стив, вероятно, продолжал бы спорить, пока его не вывели из палатки, однако новый понимал, что разрешение изначально невозможно: командование не станет рисковать единственным суперсолдатом ради людей, которых уже внесли в графу предполагаемых потерь.

Оставалось сделать именно то, чего ожидала известная история.

— Да, сэр, — произнёс он.

Слишком быстрое согласие заставило Филлипса поднять взгляд.

— Роджерс.

— Вы сказали, что разговор окончен.

— Даже не думайте совершать глупость.

— До сегодняшнего дня моим служебным заданием было выступление перед солдатами. Полагаю, теперь я должен вернуться к труппе.

Филлипс ещё несколько секунд смотрел на него, затем приказал двум агентам проследить, чтобы Капитан Америка не покидал территорию лагеря. Решение было ожидаемым, поэтому Стив не возражал, а спокойно вышел, позволив сопровождающим убедиться в его внешней покорности.

Пегги догнала его возле сцены.

— Вы собираетесь идти без разрешения.

Это прозвучало не как вопрос.

— Если отвечу «нет», вы поверите?

— Нет.

— Тогда зачем спрашивать?

— Хочу понять, насколько плох ваш план.

Стив оглянулся на агентов, остававшихся в нескольких десятках шагов, и снизил голос.

— Пока плана нет.

— Прекрасное начало.

— Известно направление, в котором увезли пленных. Если получить транспорт и высадиться ближе к лесу, следы колонны можно найти с воздуха или на дороге.

— После чего вы в одиночку нападёте на укреплённый объект Гидры, численность гарнизона которого неизвестна.

— Предпочтительнее сначала осмотреться.

— Рада, что сыворотка не уничтожила способность к осторожности.

Несмотря на сарказм, Пегги уже обдумывала задачу. Её взгляд невольно переместился к аэродрому, где возле одного из ангаров находился Говард Старк.

— Самолёт вам никто официально не даст, — произнесла она.

— Поэтому мне потребуется неофициальный.

— Даже если мы доставим вас к предполагаемому району, назад придётся добираться самостоятельно.

— На это и рассчитываю.

— Разумеется.

В голосе Пегги слышалось раздражение, но направлено оно было скорее на невозможность предложить безопасный вариант, чем на самого Стива. Она знала, что попытка остановить его приведёт лишь к одиночному побегу без транспорта, связи и точных сведений, поэтому участие становилось способом хотя бы уменьшить риск.

— Вылет возможен после наступления темноты, — сказала она. — Старк сможет провести самолёт над линией фронта, если получит разрешение на испытательный полёт.

— Филлипс не подпишет.

— Я не говорила, что разрешение будет настоящим.

Подобной готовности нарушить приказ от Пегги он не ожидал, хотя фильм подсказывал, что именно она вместе с Говардом доставит его к базе. Реальный человек, в отличие от экранного образа, должен был принять решение осознанно, понимая, что в случае провала потеряет должность или окажется под судом.

— Почему вы помогаете?

— Потому что среди пропавших находятся наши люди.

— Только поэтому?

Пегги задержала взгляд на его лице.

— Не заставляйте меня сожалеть о решении.

Подготовка заняла меньше двух часов. Старк выслушал просьбу, задал несколько практических вопросов и согласился почти сразу, словно возможность испытать самолёт под огнём противника казалась ему скорее интересной, чем безрассудной. Из складов удалось получить автомат, пистолет, нож, несколько гранат, моток верёвки, карту и полевой комплект первой помощи, хотя ни один предмет не был официально выдан Капитану Америке.

Сценический костюм Стив решил оставить под тёмной курткой. Броская форма плохо подходила для скрытного проникновения, зато была прочнее обычной ткани, а символ на груди мог помочь пленным сразу понять, что перед ними американец. Треугольный щит также пришлось взять, поскольку другого пока не существовало, хотя его сталь не выдержала бы оружие Гидры и даже обычная винтовочная пуля при удачном попадании могла пробить металл.

Перед выходом из ангара появился режиссёр Мейер, державший в руках папку с вечерним сценарием.

— Через двадцать минут выступление.

— Сегодня отменяется.

— У нас полный лагерь солдат и утверждённая программа.

Застёгивая куртку поверх синего костюма, Стив посмотрел на человека, который несколько месяцев учил его правильно улыбаться публике.

— Скажите им, что Капитан Америка отправился проверять, соответствует ли реклама действительности.

Мейер сначала решил, что это очередная импровизация, но, увидев оружие и парашют, потерял способность возражать.

Самолёт поднялся незадолго до наступления темноты. Говард сидел за штурвалом, Пегги рядом с ним следила за картой, а Стив находился в грузовом отсеке, где ветер проникал через неплотно закрытый люк и пах дождём, маслом и далёкими пожарами.

Внизу постепенно исчезали огни союзного лагеря.

После пересечения линии фронта самолёт несколько раз попал под зенитный огонь, и корпус задрожал от близких разрывов. Старк изменил высоту, уходя в облака, однако Пегги всё равно потребовала развернуться, поскольку дальнейший полёт угрожал машине и экипажу.

— Высадите меня здесь, — сказал Стив.

— До предполагаемого объекта ещё несколько миль, — возразила она.

— Пройду пешком.

— В темноте, по незнакомому лесу?

— У меня хорошее зрение.

— Это не заменяет карту.

Подойдя ближе, он забрал сложенный лист и убрал во внутренний карман.

— Теперь карта есть.

Пегги хотела сказать что-то ещё, но очередной разрыв заставил самолёт резко накрениться. Стив удержался за металлическую раму, тогда как незакреплённый ящик пролетел через отсек и разбился о стену.

— Мы больше не сможем держать курс! — крикнул Говард.

Открывая люк, Стив почувствовал, как внутрь ворвался холодный поток воздуха. Внизу тянулся почти сплошной лес, между деревьями местами виднелись дороги и редкие огни, один из которых мог принадлежать базе Гидры, а мог оказаться обычным немецким постом.

— Когда найдёте пленных, как собираетесь их вывести? — спросила Пегги.

— По возможности на транспорте противника.

— А если транспорта не окажется?

— Тогда будем решать на месте.

— Это не план.

— Другого всё равно нет.

Несколько секунд она смотрела на него, словно пыталась запомнить лицо перед прыжком.

— Вернитесь, Стив.

Фраза прозвучала без приказного тона и потому задела сильнее, чем любые распоряжения.

— Постараюсь.

Он шагнул к краю люка, но Пегги удержала его за руку.

— Постараться недостаточно.

Стив мог ответить привычной шуткой, однако сейчас она выглядела бы способом избежать обещания.

— Я вернусь, — сказал он.

После этих слов оставалось только прыгнуть.

Воздух ударил в лицо, самолёт мгновенно ушёл вверх, а тёмная масса леса начала стремительно приближаться. Раскрыв парашют, Стив почувствовал резкий рывок и на несколько секунд завис над деревьями, пока ветер относил его в сторону от дороги.

Приземление получилось хуже, чем на тренировке. Стропы зацепились за ветви, тело пробило густую крону и ударилось о землю с высоты, которая сломала бы обычному человеку несколько костей. Поднявшись почти сразу, Стив прислушался к лесу и убедился, что шум самолёта уже удаляется, а ближайшие человеческие голоса доносятся с востока.

Там проходила дорога.

Срезав стропы, он спрятал парашют под кустами и проверил оружие. Тело не пострадало, если не считать нескольких быстро исчезавших ушибов, зато сценический костюм под курткой напоминал о том, насколько нелепо выглядит вся операция: национальный символ, созданный ради продажи облигаций, незаконно пересёк линию фронта, чтобы в одиночку искать секретную базу организации, существование которой командование ещё недавно считало преувеличением.

Страх присутствовал, но не мешал думать.

Кроме Баки на базе находились сотни людей, каждый из которых имел семью, друзей и собственное право не становиться списанной потерей. Даже без знания канона попытка спасти их оставалась оправданной, хотя Стив не стал бы лгать самому себе, будто руководствовался исключительно благородством. Успешная операция даст ему боевую репутацию, докажет ценность за пределами сцены и заставит командование иначе относиться к единственному суперсолдату.

Среди документов Гидры могли найтись сведения о прежних опытах Эрскина, Шмидте и природе Тессеракта. Захваченные технологии заинтересуют Старка, списки объектов понадобятся разведке, а освобождённые солдаты станут свидетелями, которых уже невозможно будет убедить, что Капитан Америка является лишь театральным персонажем.

Спасение людей и личный расчёт не противоречили друг другу.

Прежний Стив, возможно, стыдился бы самой мысли о выгоде, но человек, вышедший из капсулы, уже понимал, что чистых мотивов почти не существует. Главное заключалось не в отсутствии собственных интересов, а в том, какую цену за них придётся заплатить окружающим.

Добравшись до дороги, он заметил свежие следы тяжёлых машин. Колея уходила на северо-восток, где между деревьями иногда появлялось слабое электрическое свечение, слишком ровное и яркое для обычного военного лагеря.

Стив двинулся следом, держась в нескольких метрах от обочины. Через некоторое время впереди послышался двигатель, и из-за поворота показался грузовик с эмблемой Гидры на двери. В кузове сидели вооружённые солдаты, а рядом с водителем находился офицер в чёрной форме.

Пропустив машину, Стив дождался, пока звук мотора начнёт удаляться, после чего ускорился. Колонна оставляла достаточно следов, чтобы найти объект даже без точной карты, а редкие патрули подтверждали, что база находится совсем рядом.

Спустя ещё полчаса лес расступился.

За несколькими рядами ограждений возвышался огромный промышленный комплекс, освещённый прожекторами и синими вспышками неизвестной энергии. По башням двигались часовые, вдоль внутренних дорог проезжали грузовики, а из высоких труб поднимался дым, закрывавший часть звёздного неба.

Воспоминание совпало с реальностью лишь в общих чертах.

На экране база выглядела декорацией для приключения, где герой мог пробраться внутрь, оглушить нескольких охранников и освободить пленников. Теперь перед Стивом находился настоящий укреплённый объект с пулемётными точками, собаками, прожекторами и гарнизоном, численность которого могла измеряться сотнями.

Один человек не способен был захватить подобное место.

Зато ему не требовалось захватывать базу.

Достаточно найти пленных, открыть камеры, нарушить управление объектом и дать нескольким сотням вооружённых солдат возможность спасти себя самостоятельно. Если одновременно уничтожить связь, склады и энергетические установки, гарнизон окажется слишком занят собственными проблемами, чтобы организовать преследование.

План оставался рискованным, неполным и зависел от десятков неизвестных факторов, однако впервые с момента получения силы Стив чувствовал, что использует её для задачи, достойной риска.

Спрятав щит под тёмным чехлом, он начал спускаться к ограждению.

На сцене Капитан Америка всегда входил под музыку, в свете прожекторов и перед публикой, заранее готовой аплодировать. Настоящее первое появление героя происходило иначе: без зрителей, в мокром лесу, за линией фронта, куда он отправился вопреки приказу и без уверенности, что знакомое будущее позволит вернуться.

Впереди вращался прожектор, медленно выхватывая из темноты деревья и колючую проволоку.

Дождавшись, когда луч уйдёт в сторону, Стив пересёк последнюю полосу леса и приблизился к базе Гидры.

Примечание автора:

Поставьте лайк и оставьте комментарий, если нравится развитие истории, а если не нравится тем более оставьте комментарий. За каждые 25 лайков с меня внеплановое бонусное продолжение.

Вы хотите знать — больше? 𯙳<rq8

Глава 8

Бонусная за 50 лайков

Производственная экскурсия. Часть первая

Снаружи база Гидры выглядела значительно менее гостеприимно, чем в воспоминаниях о фильме, где расстояние между колючей проволокой и главным зданием герой преодолевал за несколько эффектных кадров, не сталкиваясь ни с собаками, ни с минами, ни с часовыми, способными поднять тревогу раньше, чем нарушитель успеет придумать убедительное оправдание. В действительности вокруг промышленного комплекса тянулись три линии ограждений, пространство между ними освещали прожекторы, а вдоль внутренней дороги непрерывно перемещались патрули, чья пунктуальность свидетельствовала о том, что дежурный офицер либо прекрасно знал своё дело, либо очень боялся человека, которому предстояло объяснять любое происшествие.

Наблюдая за сменой часовых из мокрых кустов, Стив постепенно отказался от первоначального намерения перелезть через ограждение, поскольку даже его скорость не позволяла одновременно уклониться от света, не задеть сигнальную проволоку и не привлечь внимание сторожевых собак, метавшихся возле небольшого караульного помещения. Возможность прорваться силой существовала, но поднятая на внешнем периметре тревога превратила бы спасательную операцию в короткую и поучительную демонстрацию того, почему один человек, пусть даже усиленный сывороткой, не должен в одиночку штурмовать военный завод.

Гораздо перспективнее выглядела дорога, по которой на территорию прибывали грузовики. Машины замедлялись перед шлагбаумом, водитель показывал бумаги, охранник проверял кузов, после чего транспорт пропускали внутрь; процедура занимала не больше минуты и выполнялась с той расслабленной тщательностью, которая возникает там, где строгий порядок соблюдается уже настолько долго, что все перестают верить в возможность настоящего нарушения.

Следующий грузовик появился примерно через десять минут. В кабине находились двое, кузов был закрыт брезентом, а по тяжёлому ходу машины Стив предположил, что она везёт боеприпасы или детали оборудования, поэтому нападать на водителя посреди дороги не хотелось: случайный выстрел мог превратить тайное проникновение в весьма заметный фейерверк, после которого даже самые неторопливые охранники догадались бы, что происходит нечто необычное.

Когда транспорт поравнялся с участком, где дорога проходила рядом с густыми деревьями, Стив выскочил из темноты, догнал машину и, ухватившись за металлическую скобу под кузовом, подтянулся между задними колёсами. Подобное положение нельзя было назвать удобным, поскольку горячие детали двигателя обжигали плечо, грязь летела прямо в лицо, а дорожные камни проходили настолько близко, что любое неосторожное движение закончилось бы весьма унизительной смертью человека, пережившего экспериментальную сыворотку, пулю и прыжок с самолёта, но проигравшего грузовику на скорости пятнадцать миль в час.

На контрольно-пропускном пункте машина остановилась. Стив слышал шаги охранника, короткий разговор на немецком и скрип откинутого края брезента, причём собаки находились достаточно близко, чтобы одна из них настороженно зарычала, уловив незнакомый запах. Дежурный лениво прикрикнул на животное, после чего бумаги вернули водителю, шлагбаум поднялся, а грузовик снова тронулся, увозя незваного пассажира вглубь объекта.

Спрыгнуть удалось возле длинного склада, где свет прожекторов не достигал узкого пространства между стеной и штабелями металлических контейнеров. Машина продолжила путь к разгрузочной площадке, тогда как Стив остался в тени, проверяя оружие и пытаясь составить хотя бы приблизительное представление о расположении базы.

Главный комплекс состоял из нескольких производственных корпусов, соединённых переходами и железнодорожными ветками, по которым перемещали платформы с техникой. Центральное здание возвышалось над остальными, напоминая одновременно завод, крепость и памятник человеку, не способному выбрать один архитектурный стиль, поэтому решившему использовать все сразу. Над входом сиял огромный знак Гидры, хорошо заметный даже ночью, словно руководство организации опасалось, что сотрудники забудут, на кого работают, если эмблема не будет сопровождать их на каждом шагу.

Слева находились казармы и гаражи, справа — энергетические установки, откуда периодически вырывались голубые вспышки, заставлявшие воздух дрожать. Пленных логичнее было держать ближе к производственным цехам, если Гидра собиралась использовать их как рабочую силу, однако Баки, судя по памяти, находился отдельно, в лабораторной части главного здания, где Арним Зола проводил какие-то опыты.

Первым делом следовало узнать расположение камер, а для этого требовался человек, имевший доступ к внутренним помещениям и достаточно низкое звание, чтобы его отсутствие не заметили немедленно. Подходящий кандидат появился возле склада спустя несколько минут: молодой солдат в чёрной форме вышел покурить, прислонился к стене и с таким облегчением затянулся, будто сигарета являлась единственной причиной, по которой служба в террористической научной организации ещё имела смысл.

Стив приблизился сзади, зажал ему рот и коротким ударом отправил в бессознательное состояние, на этот раз заранее рассчитав силу. Солдат обмяк, но продолжал дышать, что уже можно было считать значительным прогрессом по сравнению с человеком на лестнице лаборатории.

Форма оказалась слишком мала.

Куртка не сходилась на груди, рукава заканчивались выше запястий, а брюки грозили разорваться при первом же широком шаге. Натянув одежду поверх сценического костюма, Стив посмотрел на себя в тёмное стекло складской двери и решил, что похож не столько на солдата Гидры, сколько на человека, который съел солдата Гидры и по ошибке надел оставшуюся одежду.

Шлем немного спасал положение, скрывая лицо, но избежать внимательного осмотра всё равно не получилось бы. Поэтому маскировка годилась лишь для короткого перехода между зданиями, где люди не ожидают встретить врага и обычно замечают форму раньше, чем человека внутри неё.

Обыскав пленного, Стив нашёл пропуск, связку ключей, складной нож и пачку сигарет. Последнюю он положил обратно в карман солдата, решив, что после пробуждения тому понадобится хоть какое-то утешение, особенно когда выяснится, что униформа исчезла, а объяснить это начальству придётся в нижнем белье.

Производственный корпус встретил грохотом механизмов и запахом горячего металла. По цеху двигались рабочие, техники и вооружённые охранники, однако никто не обращал внимания на ещё одного человека в чёрной форме, пока тот шёл уверенно и не пытался вступать в разговор. Усиленный слух позволял заранее замечать приближение патрулей, а память мгновенно запоминала повороты, двери и надписи, хотя большая часть указателей была на немецком.

Знание языка сохранилось в странной, неполной форме. Прежний Стив почти не говорил по-немецки, человек из будущего помнил отдельные слова и общие выражения, а новая память словно вытаскивала смысл из контекста, позволяя читать простые таблички, но не гарантируя, что при разговоре он не попросит охранника принести железнодорожную станцию вместо ключей от камеры.

Возле внутреннего поста двое солдат проверяли пропуска. Обойти их было невозможно, а возвращаться означало потерять время, поэтому Стив подошёл вместе с группой рабочих, протянул найденную карточку и постарался выглядеть раздражённым человеком, которого вынуждают выполнять бессмысленную формальность в конце длинной смены.

Охранник взглянул на фотографию, затем поднял глаза.

Разница между владельцем документа и человеком перед ним была настолько очевидной, что даже плохое освещение не могло её скрыть.

— Это не вы, — произнёс солдат.

— Сегодня тяжёлый день, — ответил Стив на английском и ударил его головой о край стола.

Второй успел потянуться к автомату, но получил локтем в грудь, отлетел к стене и сполз на пол, тяжело хватая воздух. Рабочие замерли, не решаясь ни бежать, ни вмешиваться, а затем один из них медленно поднял руки.

— Я не собираюсь причинять вам вред, — сказал Стив, понимая, что большинство всё равно не понимает английского.

По выражениям лиц стало ясно, что успокоить людей не удалось.

Он указал на лежавших охранников, затем на дверь и жестом велел рабочим уходить. Те воспользовались предложением с такой скоростью, будто ожидали его всю жизнь, причём один на прощание подобрал со стола пачку еды, очевидно решив, что падение режима следует начинать с возвращения незаконно удерживаемого ужина.

За постом располагался грузовой лифт. На стене висела схема комплекса, где помещения обозначались кодами, а отдельный уровень ниже производственных цехов был отмечен как зона содержания рабочей силы. Даже Гидра избегала слова «пленные», предпочитая бюрократическую формулировку, которая, вероятно, позволяла руководству спать значительно спокойнее.

Стив спустился на нижний этаж, вырубил ещё двух охранников и оказался в длинном бетонном коридоре, по обе стороны которого тянулись камеры. За решётками находились мужчины в форме разных армий, измученные, грязные и настолько худые, что часть из них едва поднялась при появлении человека в форме Гидры.

В ближайшей камере сидели американцы.

Один из них — крупный мужчина с густыми усами и котелком, который каким-то чудом сохранился даже в плену, — поднялся первым и подошёл к решётке. Лицо выглядело избитым, но взгляд оставался достаточно бодрым, чтобы оценить нелепо растянутую форму незнакомца.

— Если вас прислали на допрос, — сказал он, — предупреждаю: я уже рассказал предыдущему парню всё, что знаю о рецепте яблочного пирога моей тётки. Он ушёл очень расстроенным.

— Возможно, потому что рецепт был плохим, — ответил Стив.

Мужчина прищурился.

— Американец?

Сняв шлем, Стив открыл лицо.

Несколько секунд в коридоре стояла тишина, после чего кто-то из глубины камеры произнёс:

— Чёрт возьми, они всё-таки прислали танцора.

— Я предпочитаю выражение «специалист по военным облигациям», — сказал Стив, подбирая ключ. — Оно звучит опаснее.

Усатый мужчина посмотрел на растянутую форму Гидры, выступавший из-под неё синий материал и треугольный щит за спиной, после чего медленно улыбнулся.

— Дум-Дум Дуган, сто седьмой. И, капитан, без обид, но ваше появление выглядит так, словно цирк проиграл войну и решил отомстить.

— Позже сможете написать жалобу костюмеру. Сейчас лучше скажите, сколько здесь людей и кто способен драться.

Ключи не подошли, поэтому замок пришлось вырвать вместе с металлической пластиной. Дверь открылась, вызвав у пленных значительно больше уважения, чем костюм.

По словам Дугана, в комплексе держали несколько сотен солдат: американцев, британцев, французов и представителей других союзных подразделений. Большинство ещё могло передвигаться, хотя часть была ранена или слишком ослаблена, а оружие хранилось в отдельном помещении возле караульной комнаты.

Пока Стив открывал соседние камеры, освобождённые передавали информацию дальше, помогали раненым и собирались возле лестницы. Первоначальное недоверие быстро исчезло, уступив место тому опасному воодушевлению, которое возникает у людей, уже приготовившихся умереть в плену и внезапно получивших возможность умереть при попытке побега, что в военное время считалось несомненным улучшением условий.

— План есть? — спросил темнокожий солдат в порванной куртке, представившийся Гейбом Джонсом.

— Есть общее направление.

— То есть плана нет.

— Именно поэтому противник его не предугадает.

Дуган одобрительно хмыкнул.

— Хорошая военная школа. Наш майор обычно называл это инициативой, когда заранее знал, кого потом назначить виноватым.

Раздав несколько ключей, Стив повёл небольшую группу к оружейной. Охранников там оказалось шестеро, однако внезапность и тесное пространство лишили их преимущества: первого сбил треугольный щит, второго Дуган ударил подобранной дубинкой, а остальные не успели организовать сопротивление, когда освобождённые солдаты навалились сразу с нескольких сторон.

Через несколько минут автоматы, винтовки и гранаты распределили между теми, кто умел ими пользоваться. На складе обнаружилось также энергетическое оружие Гидры, но брать незнакомые устройства без понимания принципа действия было рискованно, поэтому Гейб ограничился одним образцом, заявив, что в худшем случае выяснит назначение методом, который инженеры почему-то называют испытанием, а пехота — несчастным случаем.

Основная задача заключалась не в том, чтобы вывести несколько сотен человек через главный вход, где их встретит весь гарнизон, а в создании такого количества одновременных проблем, при котором командование базы перестанет понимать, что именно следует спасать первым. Стив разделил освобождённых на группы: одна должна была захватить гаражи и подготовить транспорт, другая — отключить связь, третья — освободить оставшиеся камеры и собрать раненых. Несколько солдат, знакомых с взрывчаткой, направились к энергетическим установкам, получив приказ уничтожать только то, назначение чего они понимали хотя бы приблизительно.

— А если мы ничего здесь не понимаем? — спросил молодой сапёр.

— Тогда выбирайте самое дорогое на вид, — ответил Дуган. — Немцы очень обижаются, когда ломают что-нибудь блестящее.

Сам Стив собирался подняться в лабораторный корпус, найти Баки и по возможности добраться до документов, прежде чем база превратится в горящий памятник коллективной импровизации. Времени оставалось мало: исчезновение охранников уже должны были заметить, а работники, которых он отпустил, наверняка сообщили о нападении, как только нашли человека, способного понять их возбуждённые объяснения.

Тревога началась прежде, чем группа покинула нижний уровень.

По коридорам завыли сирены, двери начали автоматически закрываться, а из громкоговорителей донёсся приказ всему персоналу оставаться на местах. Синее аварийное освещение залило бетонные стены, придав освобождённым пленным вид людей, которых уже посмертно раскрасили для особенно дешёвого фильма ужасов.

— Вот теперь всё официально, — заметил Дуган. — До сирены это могло считаться недоразумением.

Первый серьёзный бой произошёл возле грузового лифта, куда Гидра направила два отделения охраны. Стив встал впереди, прикрываясь щитом, хотя быстро понял, что треугольная стальная пластина пригодна скорее для сцены, чем для настоящей перестрелки. Винтовочные пули оставляли глубокие вмятины, а один выстрел пробил край, едва не задев руку.

Ответный бросок отправил щит в ближайшего стрелка, но вместо красивого возвращения, привычного по будущим воспоминаниям, тот ударился о стену и упал на пол. Пришлось добежать до него, попутно сбив ещё одного противника, после чего Стив решил, что круглую модель Старку следует заказать при первой возможности, желательно из металла, способного не превращаться в дуршлаг после знакомства с немецкой винтовкой.

Освобождённые солдаты действовали слаженнее, чем ожидалось. Плен и истощение замедляли движения, зато опыт боёв позволял использовать укрытия, распределять цели и не стрелять друг другу в спины, что уже выгодно отличало их от большинства людей, участвовавших в первой общей попытке побега.

Когда путь наверх расчистили, Дуган предложил сопровождение, однако Стив отказался. Чем меньше людей окажется в лабораторной части, тем проще будет двигаться незаметно, а пленные нуждались в командирах, способных организовать захват транспорта.

— Если не вернусь через двадцать минут, выводите людей без меня.

— А если вернётесь через двадцать одну?

— Тогда постарайтесь выглядеть виноватыми.

— Это мы умеем, капитан. Мы же пехота.

Поднявшись на верхний уровень, Стив оказался в административном крыле, где тревога вызвала совсем иной вид паники. Учёные собирали бумаги, офицеры пытались одновременно отдавать противоречивые приказы, служащие бежали к запасным выходам, а несколько особенно преданных сотрудников прежде всего спасали личные вещи, демонстрируя вполне здоровое понимание приоритетов.

Перехватив техника, Стив прижал его к стене и потребовал показать лабораторию доктора Золы. Фамилия оказалась понятна без перевода: мужчина побледнел, указал на лестницу и с готовностью сообщил номер помещения, вероятно решив, что верность Гидре не стоит сломанной шеи.

По дороге Стив заглянул в архивную комнату. Стеллажи были заполнены папками, плёнками и чертежами, а возле нескольких сейфов сотрудники торопливо укладывали документы в металлические ящики для эвакуации. Забрать всё было невозможно, поэтому он ограничился тем, что оглушил двух архивистов, просмотрел маркировку контейнеров и выбрал небольшой портфель с обозначением проекта, где среди немецких слов различил фамилию Эрскина.

Замок поддался после лёгкого усилия.

Внутри находились фотографии, медицинские таблицы и несколько папок, на первых страницах которых повторялись обозначения «R», номера субъектов и имя Иоганна Шмидта. Быстро изучить материалы не представлялось возможным, но одного взгляда хватило, чтобы понять: ранние эксперименты действительно проводились на людях, причём некоторые фотографии изображали заключённых в полосатой одежде, а рядом стояли специалисты в форме Гидры.

Портфель был слишком заметным, зато отдельные документы можно было спрятать под курткой. Стив выбрал несколько тонких папок, медицинские снимки и список фамилий, не пытаясь оценить их полную ценность, после чего оставшиеся бумаги вернул в контейнер. Если удастся выбраться, полученные сведения станут доказательством; в случае гибели они хотя бы сгорят вместе с человеком, который слишком поздно решил заняться архивной работой.

Лабораторию Золы он нашёл по запаху химикатов и крикам, доносившимся из-за массивной двери. Внутри стояли медицинские столы, электрические установки и несколько стеклянных камер, большая часть которых была пуста, хотя следы на ремнях и засохшая кровь не оставляли сомнений в прежнем назначении.

Баки находился в дальнем помещении.

Он сидел на металлическом столе, пристёгнутый за запястья, и выглядел хуже, чем в воспоминании. Лицо было покрыто синяками, губы потрескались, волосы прилипли ко лбу, а взгляд оставался мутным, словно сознание ещё не вернулось после введённых препаратов.

Рядом лежала раскрытая карта наблюдений, где фамилия Барнса соседствовала с цифрами и пометками, одна из которых повторяла обозначение серии «R».

Стив почувствовал, как внутри поднимается холодная ярость.

В фильме Баки выглядел пленником, пережившим допрос или начало эксперимента, однако реальная лаборатория показывала больше. Зола не ограничивался вопросами: у друга брали кровь, вводили неизвестные вещества и сравнивали результаты с предыдущими испытуемыми. Вероятно, именно здесь начинался путь, который позднее приведёт к Зимнему солдату, хотя окончательное превращение произойдёт после падения с поезда.

Если известное будущее всё ещё сохраняло силу, организм Баки уже мог быть изменён.

— Баки, — позвал Стив, разрывая ремни.

Мужчина медленно поднял голову.

Несколько секунд он смотрел без узнавания, затем нахмурился, словно пытался совместить знакомый голос с человеком, который был почти вдвое шире прежнего друга и к тому же носил под немецкой формой синий костюм.

— Стив?

— Рад, что ты не спросил, кто я. Пришлось бы объяснять слишком долго.

— Ты стал выше.

— Армия наконец нашла врача, который не советовал больше отдыхать.

Примечание автора:

Поставьте лайк и оставьте комментарий, если нравится развитие истории, а если не нравится тем более оставьте комментарий. За каждые 25 лайков с меня внеплановое бонусное продолжение.

Вы хотите знать — больше? 𧹜

Глава 9

Производственная экскурсия. Часть вторая

Баки попытался подняться, но ноги не удержали, поэтому Стив подхватил его за плечи и помог сесть. Даже в полубессознательном состоянии друг продолжал разглядывать новое лицо, грудь и руки, а затем перевёл взгляд на выступавшую из-под куртки белую звезду.

— Господи, тебя одели флагом.

— Это временно.

— Надеюсь, война тоже.

Чёрный юмор прозвучал слабым голосом, но сам факт, что Баки шутит, немного ослабил тревогу. Воспоминания Стива откликнулись знакомым теплом: сколько бы раз прежнего Роджерса ни избивали, именно Баки обычно появлялся в конце, помогал подняться и сообщал, что однажды друг всё-таки выберет драку с человеком, которого сможет победить, хотя оба понимали, что такого дня может не наступить.

Теперь положение изменилось настолько резко, что смеяться хотелось уже над самой нелепостью происходящего.

— Ходить можешь?

— Если немцы не забрали ноги для опытов.

— Они на месте.

— Тогда вопрос в качестве.

Пока Баки осторожно вставал, Стив взял карту наблюдений и спрятал её вместе с остальными документами. Несколько ампул на столе имели то же обозначение серии, но брать неизвестные препараты не хотелось: стекло могло разбиться, жидкость оказаться ядом, а объяснение Пегги, зачем Капитан Америка пронёс через линию фронта карманы экспериментальных веществ, обещало стать отдельным видом пытки.

Из коридора донеслись шаги.

Стив успел отвести Баки за массивную установку прежде, чем дверь открылась. В лабораторию вошёл невысокий мужчина в очках, сопровождаемый двумя охранниками, и при первом же взгляде память подсказала имя.

Арним Зола.

Учёный остановился, заметив разорванные ремни, после чего медленно повернулся к выходу, но Стив уже оказался между ним и дверью.

— Доктор Зола, полагаю.

— Вы говорите по-немецки? — спросил тот на английском, стараясь сохранить достоинство человека, чьи охранники всё ещё держали оружие.

— Достаточно, чтобы понять, что табличка на двери не обещает бесплатный обед.

Один из солдат выстрелил. Стив поднял щит, принял пулю в центр и одновременно бросился вперёд, сбив стрелка плечом. Второго оглушил Баки, который, воспользовавшись замешательством, ударил его металлическим лотком по голове.

— Качество ног удовлетворительное, — сообщил он, опираясь на стол.

Зола остался один.

— Вы не понимаете, во что вмешались, — произнёс учёный, отступая к стене. — Эта база является лишь малой частью системы.

— Прекрасно. Значит, на остальных экскурсия будет короче.

— Шмидт создаёт новый мир.

— Люди, создающие новый мир, почему-то всегда начинают с подвала для заключённых.

Лицо Золы дрогнуло, но страх не превратился в панику. Учёный слишком быстро оценивал ситуацию, искал возможность выиграть время и, вероятно, рассчитывал на прибытие охраны.

— Ваш организм, — сказал он, рассматривая Стива с почти профессиональным интересом, — превзошёл ожидания Эрскина.

— Откуда вы знаете его ожидания?

— Мы работали с одними материалами.

— На одних людях?

Учёный промолчал, и этого оказалось достаточно.

Стив подошёл ближе.

— Сколько было испытуемых до меня?

— Я не располагаю точными сведениями.

— Неудачный ответ.

— Даже если убьёте меня, вы ничего не измените. Исследования продолжатся.

— Убивать вас сейчас невыгодно.

Облегчение в глазах Золы появилось слишком явно.

— Однако это не означает, что разговор окончен.

Вместо дальнейшего допроса Стив ударил учёного ровно настолько сильно, чтобы тот потерял сознание, но не получил серьёзной травмы. Зола ещё понадобится: в известном будущем его захватят, используют в американских программах, а затем он поможет Гидре проникнуть в создаваемую структуру, из которой вырастет Щ.И.Т. Сохранение канона здесь выглядело опасным, но убить человека на основании будущих преступлений Стив пока не был готов, тем более что знания учёного могли оказаться полезны союзникам.

— Ты всегда так разговариваешь перед тем, как ударить? — спросил Баки.

— Только с учёными. Они любят предварительные объяснения.

Грохот взрыва прокатился по зданию, заставив стеклянные камеры задрожать. Свет мигнул, аварийная сирена изменила тон, а из громкоговорителя посыпались обрывки приказов, среди которых чаще всего повторялись слова об эвакуации и нападении пленных.

Побег развивался успешно, что, с учётом качества первоначального плана, почти наверняка означало приближение особенно крупной неприятности.

Они вышли из лаборатории и направились к лестнице, но возле центральной галереи путь преградил отряд солдат Гидры. Стив спрятал Баки за колонной, бросил гранату в противоположный коридор, вынудив противника отвернуться, а затем атаковал до того, как дым успел рассеяться.

В тесном пространстве сила становилась не только преимуществом, но и угрозой для самого здания. Один удар отправил солдата через деревянное ограждение, другой выбил оружие вместе с частью перил, а щит после столкновения с энергетическим разрядом нагрелся настолько, что перчатка начала дымиться.

Оружие Тессеракта оказалось хуже, чем он представлял. Синие импульсы не оставляли обычных ран: человек, попавший под луч, исчезал во вспышке, словно его никогда не существовало, и от этого зрелища даже опытные пленные на нижних уровнях должны были понять, что привычные правила войны здесь больше не действуют.

Стив сумел захватить один из энергетических карабинов, но устройство было слишком тяжёлым и неудобным для переноски вместе с Баки. Вытащив из корпуса небольшой цилиндрический блок, вероятно источник питания, он спрятал его в сумку с документами, после чего вывел оружие из строя ударом о стену.

— Ты теперь коллекционируешь немецкие запчасти? — спросил Баки.

— Думаю открыть мастерскую.

— Хороший план. Особенно если нас расстреляют за шпионаж раньше, чем понадобится аренда.

Наверху находился центральный командный зал, откуда через огромные окна открывался вид на производственный комплекс. Часть сооружений уже горела, возле гаражей шла перестрелка, а несколько грузовиков с пленными прорвались через внутренние ворота, разгоняя охрану.

У дальней стены стоял Иоганн Шмидт.

На этот раз лицо оставалось человеческим, но Стив сразу узнал осанку, холодное высокомерие и взгляд человека, искренне считавшего всех окружающих промежуточными ступенями собственной эволюции. Рядом находились несколько офицеров, однако Красный Череп жестом остановил их, когда увидел вошедшего противника.

— Значит, Эрскину всё-таки удалось, — произнёс Шмидт на английском. — Любопытно. Я ожидал меньшего.

— Многие так говорят после встречи.

— Вы не солдат. Вы доказательство его трусости.

Фраза могла быть попыткой вывести противника из равновесия, но Стив услышал в ней возможность получить сведения.

— Потому что он сбежал от вас?

— Потому что испугался результата. Сыворотка раскрыла мою истинную природу, а затем он потратил годы, пытаясь создать более слабую версию, удобную для тех, кто боится настоящей силы.

— И выбрал больного человека, чтобы не повторить ошибку.

Улыбка Шмидта подтвердила догадку.

— Вы уже понимаете больше, чем он хотел рассказать. Ваше тело было ограничителем, мистер Роджерс. Болезни, слабые органы, недостаточная масса — всё это должно было поглотить часть потенциала и оставить правительству послушного солдата, который будет благодарен за возможность дышать.

Баки бросил на Стива быстрый взгляд.

Скрывать прошлые сомнения теперь стало труднее, но разговор нельзя было прерывать.

— А прежние испытуемые? — спросил он.

— Расходный материал. Эрскин называл их трагедией, хотя продолжал изучать результаты.

Шмидт говорил с удовольствием, превращая правду в оружие, и именно поэтому доверять каждому слову было опасно. Однако документы под курткой подтверждали хотя бы часть рассказа.

— Вы хотите, чтобы я поверил, будто отличаетесь от него честностью?

— Я отличаюсь отсутствием стыда.

— Не самое редкое качество среди массовых убийц.

Внизу прогремел новый взрыв. Пол под ногами дрогнул, из потолка посыпалась пыль, а офицеры возле Шмидта начали переглядываться, явно предпочитая философскому спору организованную эвакуацию.

Красный Череп снял фуражку.

— Вам дали силу, но оставили мораль раба. Вы будете служить людям, которые боятся вас, пока они не найдут способ создать замену.

— Возможно.

— И вас это устраивает?

— Нет.

Честный ответ на мгновение удивил даже Шмидта.

— Тогда присоединяйтесь ко мне. Соединённые Штаты используют вас как плакат, заставляют танцевать перед солдатами и называют собственностью. Я предложу армию, технологии и свободу от тех, кто считает вас экспериментом.

Предложение было абсурдным только на поверхности. Шмидт действительно располагал ресурсами, знаниями и независимостью, которой Стив пока не имел. Если забыть о концлагерях, казнях, захватнических планах и привычке испарять подчинённых за плохие новости, условия могли показаться почти привлекательными.

— У вашей организации есть медицинская страховка? — спросил Стив.

Баки тихо рассмеялся, а Шмидт нахмурился.

— Вы считаете это шуткой?

— Нет. Просто после знакомства с лабораторией Золы начинаешь интересоваться условиями заранее.

Переговоры закончились.

Шмидт выхватил энергетический пистолет, однако Стив уже бросил щит. Металлическая пластина ударила по руке, сбивая выстрел, после чего Красный Череп рванулся вперёд с быстротой, которой обычный человек не мог обладать.

Первое столкновение едва не опрокинуло Стива.

Шмидт был сильнее любого противника, встреченного после процедуры, и обладал значительно большим опытом управления собственным телом. Его удары не выглядели особенно широкими или зрелищными, зато каждый приходился точно в уязвимое место, заставляя отступать и защищаться.

Сыворотка Эрскина создала не равных людей.

Организм Шмидта, изначально здоровый и подготовленный, получил почти весь потенциал ранней формулы, тогда как тело Стива действительно потратило значительную часть преобразования на исправление болезней. Он не уступал настолько, чтобы бой был безнадёжным, но впервые почувствовал себя не самым сильным человеком в комнате.

Пришедшая из будущего память подсказывала, что Красный Череп привык считать себя выше остальных и потому недооценивает сопротивление. Прежний Стив умел терпеть удары, которые не мог остановить, а новый уже научился использовать скорость, поэтому вместо попытки превзойти противника силой он позволил тому наступать, постепенно отступая к повреждённому ограждению.

Шмидт ударил в грудь.

Стив принял удар, ухватил его за руку и, используя собственное движение противника, перебросил через плечо. Красный Череп врезался в металлическую конструкцию, однако сразу поднялся, сорвав с лица повреждённую маску из искусственной кожи.

Под ней показалась багровая голова без волос и носа, настолько похожая на обнажённый череп, что Баки на мгновение забыл о стрельбе вокруг.

— Ну, — произнёс он, — теперь хотя бы понятно, почему у них такая эмблема.

Шмидт взревел и снова атаковал.

Продолжить бой не позволила обстановка. Пламя добралось до соседнего помещения, начались вторичные взрывы, а один из офицеров сообщил, что транспорт готов к эвакуации. Красный Череп отступил, понимая, что уничтожение базы не стоит риска погибнуть вместе с ней, и направился к скрытому подъёмнику.

Стив мог броситься следом, но рядом находился едва державшийся на ногах Баки, внизу ждали пленные, а документы под курткой представляли большую ценность, чем сомнительная возможность закончить войну одним удачным ударом. Кроме того, память уверяла, что Шмидт ещё сыграет важную роль в событиях с Тессерактом, а слишком ранняя смерть могла изменить будущее непредсказуемым образом.

Позволив врагу уйти, он поднял щит.

— Ты всегда отпускаешь красных безносых психопатов? — спросил Баки.

— Только по четвергам.

— Сегодня среда.

— Значит, придётся исправить расписание.

К гаражам они добрались через производственный цех, где освобождённые солдаты уже захватили несколько машин и образовали колонну. Часть людей стреляла с платформ, остальные размещали раненых, а Дуган стоял на крыше броневика и размахивал пулемётом с выражением человека, который наконец нашёл работу по душе.

— Капитан! — крикнул он. — Мы собирались уехать без вас, но решили, что объяснять потерю национального символа будет слишком много бумажной работы.

— Разумное решение.

— Кто ваш друг?

— Сержант Джеймс Барнс.

Баки с трудом поднял руку.

— Обычно я выгляжу лучше.

— Обычно все так говорят после плена, — отозвался Дуган. — Ни разу не верил.

Последние ворота ещё удерживала охрана Гидры, поэтому Стив забрался на головную машину, прикрыл водителя щитом и приказал разгоняться. Створки были рассчитаны на остановку обычного транспорта, но тяжёлый броневик на полной скорости, усиленный выстрелами из захваченного энергетического оружия, превратил их в облако металла и щепок.

Колонна вырвалась на дорогу.

За спиной горела база, над лесом поднимался дым, а отдельные взрывы освещали небо голубыми вспышками. Несколько машин Гидры попытались организовать преследование, но сапёры подорвали мост через небольшую реку, оставив противника на другой стороне и одновременно лишив беглецов возможности передумать.

Дорога к линии фронта заняла несколько часов. Раненые стонали в кузовах, двигатели перегревались, топлива оставалось мало, а карта оказалась не слишком точной, поэтому колонна дважды сворачивала не туда и едва не въехала на немецкую позицию.

Несмотря на опасность, настроение освобождённых постепенно становилось почти праздничным. Люди, ещё утром считавшие себя обречёнными, теперь ехали домой на захваченной технике, вооружённые немецкими винтовками и экспериментальными пушками, а впереди колонны сидел человек в разорванной форме Гидры, из-под которой виднелось синее трико со звездой.

Через некоторое время Дуган не выдержал:

— Капитан, только один вопрос. Вы действительно выступаете в этом перед детьми?

— Обычно сверху нет немецкой куртки.

— Тогда всё значительно хуже, чем я думал.

Гейб Джонс, сидевший рядом с энергетическим карабином, осмотрел оплавленный ствол.

— Думаю, после сегодняшнего дня дети будут довольны.

— После сегодняшнего дня, — заметил Баки, — правительство запретит детям смотреть на него без письменного разрешения.

Стив слушал их шутки и понимал, что именно так люди возвращают себе ощущение нормальности после ужаса: превращают почти пережитую смерть в историю, над которой можно смеяться, пока память ещё не успела сделать её слишком тяжёлой. Чёрный юмор не отрицал страха и боли, а позволял отложить их до времени, когда появится безопасное место для слабости.

Линию союзников они пересекли на рассвете.

Первые американские посты едва не открыли огонь по колонне немецкой техники, однако поднятые белые ткани, крики и появление Капитана Америки на броне заставили пулемётчиков дождаться объяснений. Весть распространилась быстрее машин, поэтому к лагерю их уже встречали солдаты, медики и офицеры, не верившие собственным глазам.

Полковник Филлипс стоял возле командного пункта.

По выражению его лица нельзя было понять, хочет ли он поздравить Стива, арестовать его или сначала сделать одно, а затем другое. Пегги находилась рядом и, увидев Баки, заметно расслабилась, хотя почти сразу вернула привычную сдержанность.

Колонна остановилась.

Освобождённые начали спрыгивать на землю, помогая раненым, а вокруг раздались радостные крики людей, узнававших друзей и сослуживцев. Кто-то смеялся, несколько человек плакали, один офицер просто стоял посреди дороги, обнимая солдата, которого уже внёс в список погибших.

Стив спустился последним.

Филлипс подошёл к нему, окинул взглядом порванную немецкую форму, оплавленный щит и кровь на лице.

— Вы ослушались прямого приказа, угнали самолёт, незаконно пересекли линию фронта и самостоятельно начали операцию, о которой не уведомили командование.

— Самолёт я не угонял, сэр.

— Очень рад, что из перечисленного вы решили оспорить именно это.

Позади проходили сотни освобождённых пленных, и каждый из них являлся аргументом, который невозможно было поместить в дисциплинарный рапорт.

— Сколько? — спросил полковник, уже тише.

— Не считал. Несколько сотен.

— Четыреста двадцать семь, — сообщил Дуган, проходя мимо. — Возможно, четыреста двадцать восемь, если тот британец в последнем грузовике всё-таки жив. Он сам пока не определился.

Филлипс закрыл глаза, медленно выдохнул и снова посмотрел на Стива.

— В мою палатку. После медосмотра.

— Да, сэр.

— И Роджерс…

— Сэр?

— Если ещё раз решите в одиночку вторгнуться на секретную базу, хотя бы оставьте записку.

— Постараюсь.

— Не старайтесь. У информационной службы уже нет подходящего сценария, чтобы объяснить вашу смерть публике.

Полковник ушёл к освобождённым офицерам, а Пегги осталась.

Несколько мгновений она молча смотрела на Стива, словно проверяла, действительно ли он вернулся целым, после чего перевела взгляд на сумку, которую тот не выпускал из рук.

— Что там?

— Документы, несколько фотографий и часть оружия Гидры.

— Вы нашли время ограбить архив?

— Термин «изъятие в интересах военной разведки» звучит значительно патриотичнее.

— Разумеется.

— Кроме того, там могут быть сведения о прежних испытаниях Эрскина.

Улыбка исчезла с лица Пегги.

— Кто-нибудь ещё видел бумаги?

— Пока нет.

— Не отдавайте их никому, кроме меня или Филлипса.

— Даже Гаррисону?

— Особенно Гаррисону.

Ответ был слишком быстрым, чтобы считать его обычной ведомственной осторожностью. Стив собирался спросить почему, но к ним подошли санитары, требуя осмотреть раны, а Баки позвал друга, прежде чем его увезли в госпитальную палатку.

— Стив.

Он обернулся.

Баки сидел на носилках и выглядел измученным, но сознание уже прояснилось.

— Спасибо.

Простое слово оказалось тяжелее всех поздравлений, которые ещё предстояло услышать. Стив знал, что спасение друга было одновременно искренним поступком, исполнением канона и частью расчёта, призванного доказать командованию боевую ценность единственного суперсолдата, однако для Баки всё сводилось к тому, что знакомый худой парень из Бруклина пришёл за ним через линию фронта.

— В следующий раз постарайся попасть в плен поближе, — ответил Стив. — Добираться неудобно.

— Учту.

Санитары понесли Баки дальше.

Вокруг продолжалось ликование, фотографы уже снимали освобождённых, а режиссёр Мейер, прибывший вместе с информационной службой, стоял возле дороги и смотрел на испачканный костюм с таким выражением, словно впервые понял, что реквизит может вернуться со спектакля простреленным.

К вечеру фотографии разойдутся по штабам, через несколько дней попадут в газеты, а затем страна увидит не актёра, бьющего картонного Гитлера, а человека, выведшего из плена сотни солдат. Пропагандистский образ, который правительство создало ради продажи облигаций, только что получил настоящую историю, после чего отделить Капитана Америку от Стива Роджерса станет значительно труднее.

Победа имела и другую сторону.

В сумке лежали документы, способные подтвердить участие Эрскина в опытах на людях. Шмидт знал о проекте больше американского командования, Зола уже экспериментировал над Баки, а оружие Гидры показало, насколько быстро привычная война может превратиться во что-то, к чему союзники не готовы.

Кроме того, Красный Череп оказался сильнее.

Стив выиграл несколько секунд, но не бой, и теперь понимал, что сыворотка не сделала его вершиной человеческих возможностей. Где-то существовали более опасные противники, а государство, получив доказательство эффективности суперсолдата, наверняка с удвоенной настойчивостью попытается восстановить формулу.

На дороге появился фотограф и попросил поднять щит.

Стив посмотрел на пробитую, оплавленную стальную пластину, которая едва пережила первую настоящую операцию, затем встал рядом с освобождёнными солдатами и позволил сделать снимок.

Улыбаться не пришлось.

Лицо человека, только что вернувшегося с базы Гидры, выглядело достаточно героическим без помощи режиссёра.

Примечание автора:

Поставьте лайк и оставьте комментарий, если нравится развитие истории, а если не нравится тем более оставьте комментарий. За каждые 25 лайков с меня внеплановое бонусное продолжение.

Вы хотите знать — больше? 𒈊8{&4

Глава 10

Победа по ведомости. Часть первая

Возвращение нескольких сотен пленных создало в лагере тот редкий вид беспорядка, который командование одновременно ненавидит и стремится немедленно превратить в доказательство собственной предусмотрительности. Медицинские палатки переполнились, связисты передавали сообщения в штаб едва ли не быстрее, чем успевали записывать ответы, офицеры сверяли списки спасённых, а сотрудники информационной службы уже искали фотографа с достаточно исправной камерой, чтобы запечатлеть исторический момент прежде, чем его участники отмоются, переоденутся и утратят живописный вид людей, только что вернувшихся из ада.

Стива вывели из общей толпы почти сразу, хотя слово «вывели» не вполне отражало происходящее: трое военных врачей, двое агентов и чрезвычайно недовольный полковник Филлипс окружили его с такой плотностью, словно опасались, что национальный символ способен раствориться в воздухе, если хотя бы на секунду останется без надзора. Возражать он не стал, поскольку сумку с документами передал Пегги ещё возле дороги, а наиболее важные листы заранее переложил под внутреннюю подкладку куртки, где их нельзя было обнаружить без весьма тщательного обыска и предварительного объяснения, почему героя дня внезапно решили раздеть перед строем освобождённых солдат.

Подобная предосторожность могла показаться излишней, однако опыт последних месяцев убедил его, что документы, переданные государству целиком, перестают существовать для того, кто их нашёл. Сначала бумаги забирали на экспертизу, затем засекречивали, после чего на любой вопрос отвечали, что нужные сведения относятся к уровню допуска, которого у Стива Роджерса не было и, судя по общей логике системы, никогда не должно было появиться. Его кровь, ткани и воспоминания могли представлять государственную тайну высшей степени, тогда как сам человек оставался рядовым, которому полагалось благодарно выполнять распоряжения и не интересоваться содержимым собственного организма.

В медицинской палатке с него срезали остатки немецкой куртки, сняли оплавленный сценический костюм и попытались уложить на койку, но та оказалась слишком короткой, поэтому врачу пришлось придвинуть к изножью деревянный ящик. Выглядело это так, словно армия создала сверхчеловека, а затем обнаружила, что бюджет на мебель не предусматривал подобного стратегического успеха.

— Лежать необходимо спокойно, — произнёс пожилой хирург, рассматривая синяк на боку.

— Я уже лежу.

— Полностью.

— Ноги не помещаются.

— Тогда согните.

— После сегодняшнего дня я надеялся хотя бы несколько минут не получать тактических инструкций относительно собственных конечностей.

Врач поднял на него усталый взгляд, однако спорить не стал, ограничившись тем, что приложил стетоскоп к груди и велел глубоко вдохнуть. За последующие двадцать минут Стива осмотрели на предмет переломов, ожогов, пулевых ранений и внутренних повреждений, причём ни один из специалистов не хотел верить, что большая часть следов от драки уже начала исчезать. Даже опалённая кожа на ладони, которой он держал нагретый щит, покрылась тонким розовым слоем, а глубокий порез возле плеча выглядел старше на несколько суток, чем был в действительности.

Осмотр постепенно превращался из медицинской помощи в исследование, и остановить этот процесс удалось лишь появлением Филлипса, который вошёл в палатку, выгнал всех, кроме главного врача, после чего поставил возле койки складной стул и сел с выражением человека, вынужденного проводить воспитательную беседу с артиллерийским снарядом.

— Начнём с простого, Роджерс. Вы понимаете, что нарушили приказ?

— Да, сэр.

— Осознаёте, что агент Картер и Старк использовали самолёт без разрешения?

— Насколько я понял, мистер Старк проводил испытательный полёт, а я случайно выпал над территорией противника.

Хирург тихо кашлянул, скрывая смех, но полковник даже не повернул головы.

— Если продолжите в том же духе, я внесу в рапорт, что вы случайно уничтожили базу, случайно освободили четыреста двадцать семь человек и по дороге совершенно случайно ограбили архив.

— Последнее называется захватом разведывательных материалов.

— Именно поэтому сумку уже изучают мои люди.

— Надеюсь, аккуратно. Там находился небольшой энергетический блок, способный, вероятно, обеспечить электричеством город или превратить штаб в голубое облако. Инструкция, к сожалению, была на немецком.

Филлипс некоторое время молчал, пытаясь определить, шутит собеседник или сообщает о реальной угрозе, затем резко поднялся и высунулся наружу, потребовав немедленно передать Старку, чтобы тот не подключал захваченное устройство ни к чему ценнее пустого поля. Вернувшись, полковник посмотрел на Стива с ещё большей неприязнью, хотя теперь в ней присутствовала вынужденная осторожность человека, внезапно узнавшего, что на его письменном столе могла лежать компактная версия конца света.

— Вы могли предупредить раньше.

— Я собирался, но сначала меня окружили врачи. Они очень расстраиваются, когда пациент начинает говорить о взрывчатке до измерения давления.

— Это не взрывчатка.

— Прекрасно. Значит, если она взорвётся, мы сможем утешиться правильной терминологией.

Главный врач снова закашлялся, после чего сделал вид, что чрезвычайно занят записями. Филлипс же подался вперёд и, положив локти на колени, впервые заговорил не как командир, оформляющий нарушение, а как человек, пытающийся понять, что именно вернулось из-за линии фронта.

— Сколько солдат было на базе?

— Не считал. Несколько сотен, возможно больше, если учитывать рабочих и технический персонал.

— Вооружение?

— Обычное немецкое, энергетические винтовки, тяжёлые установки и техника, которую я не успел рассмотреть. Комплекс использовался одновременно как завод, тюрьма, исследовательский центр и памятник плохому вкусу.

— Шмидт находился там?

Стив задержался с ответом всего на мгновение, но полковник заметил паузу.

— Да.

— Вы видели его лично?

— Разговаривал и немного подрался.

— Немного?

— Здание начало взрываться раньше, чем мы успели прийти к взаимопониманию.

Присутствовавший врач окончательно отказался изображать безразличие и посмотрел на пациента с откровенным любопытством. Для него Красный Череп пока оставался немецким офицером, руководившим загадочным научным подразделением, тогда как Филлипс, судя по изменившемуся лицу, знал значительно больше.

— Почему не захватили его? — спросил полковник.

— Потому что рядом находился Барнс, внизу ждали пленные, а вокруг горел завод. Кроме того, Шмидт сильнее обычного человека и не особенно склонен добровольно следовать за победителем.

— Насколько сильнее?

— Достаточно, чтобы пережить несколько ударов, которые убили бы другого.

Услышав это, Филлипс нахмурился ещё сильнее.

— Он использовал сыворотку Эрскина.

— Раннюю версию. Судя по словам Шмидта, мой вариант создавался с учётом его результата.

— Он мог лгать.

— Безусловно. Злодеи вообще редко проходят проверку благонадёжности, прежде чем начинают объяснять устройство мира. Однако документы подтверждают, что Шмидт был первым успешным субъектом, а между его процедурой и моей существовала серия испытаний на других людях.

Главный врач перестал писать.

Полковник коротко взглянул на него, и этого оказалось достаточно, чтобы медик собрал инструменты, сообщил о превосходном состоянии пациента и покинул палатку быстрее, чем позволяла профессиональная неторопливость. Когда полог закрылся, Филлипс заговорил тише:

— Какие именно документы вы видели?

— Медицинские таблицы, фотографии испытуемых, отчёты с обозначением серии «R» и папку Барнса. Зола вводил ему какие-то препараты.

— Где эти бумаги?

— В сумке.

— Все?

Вопрос прозвучал слишком быстро.

Стив посмотрел на полковника с выражением вежливого недоумения.

— Я находился на взрывающейся базе, сэр. Сомневаюсь, что кто-нибудь ожидал от меня точной инвентаризации архива.

Филлипс понял уклонение, но обвинить спасителя четырёх сотен солдат в сокрытии документов без доказательств не мог. Вместо этого он прошёлся по палатке, остановился возле небольшого столика и налил воду в эмалированную кружку, будто обычное действие позволяло хотя бы на время вернуть разговор в рамки привычной действительности.

— О ранних опытах знали немногие, — произнёс полковник. — Некоторые проводились ещё до того, как проект передали под мой контроль.

— На заключённых?

— Не все люди были заключёнными.

— Какая обнадёживающая формулировка.

— Война началась задолго до того, как Америка официально в неё вступила. Мы пытались понять, что создают немцы.

— Поэтому решили создавать то же самое.

— Поэтому пытались не позволить Шмидту получить армию людей, подобных ему.

Стив поднялся с койки, заставив деревянный ящик отодвинуться под ногами. Разница в росте не превращала его в собеседника, равного полковнику по власти, однако теперь Филлипсу приходилось смотреть вверх, и это невольно меняло характер разговора.

— Сколько человек погибло?

— Не знаю точного числа.

— Гаррисон спрашивал о чужих воспоминаниях и изменениях психики, значит, кто-то выжил достаточно долго, чтобы их заметили.

Полковник не отрицал.

— Были нестабильные результаты.

— Удобное выражение для людей, которых сломали экспериментами.

— Думаете, мне это нравилось?

— Не знаю. Пока все участники объясняют происходившее необходимостью, а необходимость, судя по всему, прекрасно заменяет совесть и не требует хранения в холодильнике.

Несколько секунд Филлипс молчал, затем поставил кружку на стол, так и не сделав ни глотка.

— Доктор Эрскин пытался остановить испытания после первых неудач.

— Но использовал полученные данные.

— Да.

Признание прозвучало без оправданий, и именно поэтому Стив не нашёл немедленного ответа. Он ожидал отрицания, ссылок на секретность или попытки представить учёного невиновным, однако полковник не собирался создавать из погибшего святого.

— Эрскин считал, что если бросит работу, Шмидт останется единственным результатом, — продолжил Филлипс. — Ему пришлось выбирать между отказом от проекта и попыткой исправить формулу. Возможно, он ошибся. Возможно, мы все ошиблись. Только ошибки во время войны обычно считают не по количеству бессонных ночей, а по числу могил.

— Это должно меня успокоить?

— Нет. Я не ваш священник.

— Хорошо, потому что исповедь обещала затянуться.

Филлипс устало усмехнулся, после чего вернулся к служебному тону, словно позволил разговору стать личным лишь на несколько минут и теперь сожалел о слабости.

— До завершения расследования сведения о ранних испытаниях не покинут этот лагерь. Документы будут засекречены, Барнса обследуют, а всех, кто находился в лабораторной части, опросят отдельно.

— Баки не должен оказаться на месте прежних субъектов.

— Он солдат и получит медицинскую помощь.

— В моём случае медицинская помощь закончилась девятью днями под охраной и предложением вскрыть голову.

— Предложение отклонили.

— Как великодушно.

Полковник поднял папку с предварительным рапортом.

— Барнса никто не станет разбирать на части. По крайней мере, пока я командую этим подразделением.

Формулировка была неидеальной, зато прозвучала честно. Стив кивнул, понимая, что большего обещания сейчас не получит.

— Что будет со мной?

— Сначала вы поспите. Затем напишете отчёт, ответите на вопросы разведки и объясните сенатору Брандту, почему его национальный символ выглядит как человек, которого несколько часов били собственным реквизитом.

— С этим легко. Реквизит проиграл первым.

— После чего мы решим, в каком качестве вас использовать дальше.

— Решение уже принято.

Филлипс остановился у выхода.

— Правда?

— Вы не сможете вернуть меня на сцену после того, как фотографии освобождённых попадут в газеты. Публика решит, что Капитан Америка действительно воюет, а попытка снова заставить его бить актёра в усах вызовет вопросы даже у людей, которые покупают хлопья из-за рисунка на коробке.

Полковник смотрел на него достаточно долго, чтобы подтвердить точность расчёта.

— Именно поэтому информационная служба сейчас пытается выяснить, как превратить ваше нарушение приказа в заранее утверждённую операцию.

— Желаю им удачи.

— Не беспокойтесь. К утру они докажут, что я лично разработал план, Пегги действовала по инструкции, Старк летел с официальным разрешением, а вы героически выполнили приказ, которого никогда не получали.

— Значит, армия всё-таки способна на чудеса.

— В основном на бумаге.

После ухода Филлипса Стив попытался заснуть, однако лагерь был слишком шумным даже для человека с обычным слухом, а усиленные чувства превращали окружающее пространство в непрерывный поток голосов, шагов и далёких двигателей. Из медицинских палаток доносились стоны раненых, возле штаба спорили офицеры, за стеной санитар рассказывал товарищу, что собственными глазами видел Капитана Америку, который якобы нёс на одном плече пулемёт, на другом — двух пленных, а зубами держал немецкий танк.

История росла быстрее, чем успевала остыть реальность.

В следующем пересказе танков наверняка станет два, а пленные будут стрелять из пулемёта, сидя на плечах. К концу недели кто-нибудь обязательно вспомнит, что Стив в одиночку съел гарнизон, после чего надел форму одного из противников, потому что собственная испачкалась.

От сна его окончательно отвлёк голос Баки, донёсшийся из соседней части госпиталя. Друг спорил с врачом, отказываясь принимать успокоительное, поскольку после лаборатории Золы испытывал понятное недоверие к людям, приближавшимся с иглами. Стив поднялся, надел выданные брюки и рубашку, а затем вышел через задний проход палатки, не спрашивая разрешения у охранника, который временно отсутствовал, вероятно выясняя, каким образом следует охранять человека, способного уйти вместе с дверью.

Баки находился в отдельном отсеке, отделённом от остальных пациентов тканевой ширмой. Возле койки стояли двое врачей и капитан Блейк, появление которой окончательно подтверждало, что обследование друга не ограничится лечением последствий плена.

— Я не против медицины, — говорил Барнс, прижимая спину к изголовью. — Просто предпочитаю, когда врач сначала представляется, а потом уже пытается выяснить, сколько жидкости помещается в моём теле.

— Нам необходим образец крови, — объясняла Блейк.

— Немцам тоже был необходим. Вы могли бы обменяться результатами и сэкономить мне несколько дырок.

Стив остановился возле входа.

— Проблемы?

Капитан повернулась, скрыв раздражение за профессиональным спокойствием.

— Рядовому Роджерсу предписан отдых.

— Я капитан только на плакатах, но даже рядовой способен заметить, когда его другу собираются что-то ввести без согласия.

— Это обычное успокоительное.

— Тогда пусть доктор сначала выпьет половину.

Один из медиков возмущённо поднял голову, зато Баки улыбнулся.

— Вот теперь я узнаю Стива. Раньше он тоже предлагал людям делать с собой то, что они собирались сделать с ним, только обычно речь шла об ударах по лицу.

Блейк отпустила врачей, оставив на столике пустые пробирки, после чего закрыла полог и понизила голос:

— Мы должны установить, какие препараты вводил Зола. На руках сержанта следы нескольких инъекций, температура остаётся повышенной, а показатели крови отличаются от нормы.

— Насколько отличаются? — спросил Стив.

— Результаты ещё проверяют.

— Значит, вы уже взяли кровь.

Баки поднял перевязанную руку.

— Пока я был без сознания. Очень удобно: пациент не задаёт вопросов и хуже пишет жалобы.

Капитан проигнорировала замечание.

— Повторный образец позволит определить динамику.

— Возьмите, — сказал Стив. — Без успокоительного и после того, как объясните каждое действие.

Блейк посмотрела на него так, словно хотела напомнить, кто именно отдаёт распоряжения медицинскому персоналу, однако присутствие спасённого сержанта и национального героя делало прямой приказ неразумным.

— Хорошо.

Когда врачи вернулись, процедура прошла спокойно. Баки следил за иглой с выражением человека, готового при первом подозрительном движении превратить столик в оружие, а Стив наблюдал за капитаном Блейк, которая наблюдала за ними обоими, вследствие чего медицинская палатка на несколько минут стала местом чрезвычайно вежливого взаимного недоверия.

Оставшись наедине, друзья некоторое время молчали. Баки выглядел измождённым, но за последние часы лицо приобрело больше цвета, взгляд стал яснее, а руки почти перестали дрожать. Учитывая пережитое, восстановление шло подозрительно быстро, хотя говорить об этом вслух Стив не хотел.

— Итак, — наконец произнёс Барнс, — ты стал двухметровым, научился ломать стальные двери и теперь носишь флаг вместо нижнего белья.

— Костюм состоит из нескольких частей.

— Спасибо. Эта подробность спасёт мой сон.

— Расскажешь, что с тобой делали?

Улыбка исчезла.

Примечание автора:

Поставьте лайк и оставьте комментарий, если нравится развитие истории, а если не нравится тем более оставьте комментарий. За каждые 25 лайков с меня внеплановое бонусное продолжение.

Вы хотите знать — больше? 𧸉0o

Глава 11

Победа по ведомости. Часть вторая

Баки посмотрел на собственное предплечье, где под повязкой скрывались следы уколов.

— Первые несколько дней допрашивали. Спрашивали о части, снабжении и командирах, хотя, судя по вопросам, половину ответов уже знали. Потом появился маленький человек в очках и решил, что разговоры занимают слишком много времени.

— Зола.

— Если так его зовут. Он брал кровь, проверял реакцию на какие-то лекарства и однажды сказал помощнику, что у меня подходящий профиль.

— Для чего?

— Не объяснил. Вежливость у них вообще была развита слабо.

Стив достал карту наблюдений, которую успел спрятать отдельно от основной сумки, и развернул на одеяле. Большая часть текста была на немецком, но обозначение серии «R», дозировки и несколько медицинских терминов повторялись достаточно часто, чтобы понять главное: Зола использовал производные ранней формулы Эрскина, пытаясь вызвать усиление организма без вита-лучей.

— Это лежало рядом с тобой.

Баки просмотрел страницы и поднял взгляд.

— Понимаешь, что здесь написано?

— Не полностью. Похоже, тебе вводили экспериментальный препарат, связанный с сывороткой.

— Значит, стану таким же большим?

— Судя по аппетиту, который у тебя был до войны, эксперимент начался значительно раньше.

Шутка вызвала короткий смешок, но не сняла тревогу.

— Что теперь?

— Не позволим им превратить тебя в очередной лабораторный образец.

— Ты говоришь так, словно уже знаешь, каково это.

Стив не ответил сразу.

Баки всегда замечал больше, чем окружающие, хотя раньше использовал наблюдательность главным образом для того, чтобы вовремя вытащить друга из драки или понять, когда тот снова врёт о самочувствии. Теперь перед ним находился человек с тем же лицом, голосом и общими воспоминаниями, но иначе смотревший на власть, деньги и опасность.

— Сыворотка изменила не только тело, — сказал Стив.

— Насколько?

— Память стала чётче, мысли быстрее. Иногда вспоминаю вещи, которых не должен знать.

Это была наиболее опасная часть правды, которую он до сих пор произносил вслух.

Баки не засмеялся и не решил, что друг сошёл с ума. Вместо этого он немного отодвинулся, позволяя видеть лицо целиком.

— Например?

— Шмидта. Золу. Некоторые события, которые ещё не произошли.

— Ты видел их раньше?

— Скорее помнил, хотя они не могли быть частью моей жизни.

— Это началось в аппарате?

— Да.

Снаружи прошли санитары, и разговор пришлось прервать, пока шаги не удалились. Баки выглядел так, словно пытался составить из услышанного картину, не имея половины деталей.

— Поэтому ты нашёл базу?

— Частично.

— И знал, что я жив?

— Надеялся.

— Не уходи от ответа, Стив.

Привычный тон друга заставил на мгновение забыть о форме, секретных проектах и чужом будущем. Когда-то Баки тем же голосом требовал признаться, почему у Стива снова разбита губа и кому тот задолжал деньги.

— Я видел тебя там ещё до того, как узнал о разгроме полка, — признался он. — Не саму базу целиком, а отдельные моменты: лабораторию, стол, дорогу через лес.

— Что ещё видел обо мне?

Перед глазами возникло падение с поезда, металлическая рука, маска Зимнего солдата и старый Говард Старк, погибающий на зимней дороге. Рассказывать это человеку, только что выбравшемуся из лаборатории, означало либо сломать его, либо запустить попытку избежать будущего, которая сама приведёт к нужному исходу.

— Пока не могу сказать.

— Не можешь или не хочешь?

— И то и другое.

Баки отвернулся. В молчании чувствовалось не столько недоверие к невероятному рассказу, сколько обида из-за очередной тайны.

— Ты всё ещё Стив Роджерс?

Вопрос оказался ожидаемым, но готового ответа не существовало.

— Я помню нашу квартиру, драки, твою мать и тот вечер, когда ты украл бутылку у сержанта на призывном пункте.

— Не украл, а временно перераспределил.

— Помню похороны Сары и то, как ты две недели приносил еду, делая вид, будто случайно приготовил слишком много. Знаю, что шрам у тебя под подбородком появился не в драке, как ты рассказываешь девушкам, а после падения с забора.

— Забор был настроен враждебно.

— Всё это часть меня. Вместе с тем внутри существует память другого человека, от которого не осталось имени, лица или семьи. Он знал мир, где наша жизнь была историей, показанной на экране.

Баки медленно повернулся.

— То есть кто-то смотрел фильм о том, как меня пытали?

— В основном этот эпизод был значительно короче.

— Уже легче. Ненавижу затянутые сцены.

Стив ожидал испуга, обвинений или хотя бы требования немедленно позвать психиатра, но друг ограничился тем, что провёл ладонью по лицу и несколько секунд рассматривал потолок.

— Допустим, я поверю, потому что после летающих пушек и человека без носа мои требования к правдоподобию сильно снизились. Что этот другой человек делал внутри тебя?

— Не знаю. Возможно, умер в своём мире и оказался здесь. Может быть, сыворотка создала его из обрывков знаний. Я не помню момента до аппарата, поэтому не могу отделить его от себя.

— Тогда кто решил не рассказывать мне всё сразу?

— Я.

Ответ прозвучал без колебаний.

Баки кивнул, словно именно это хотел услышать.

— Значит, с тобой можно работать.

— Ты слишком спокойно реагируешь.

— Меня несколько дней кололи неизвестной дрянью, потом появился лучший друг ростом со шкаф, одетый как особенно патриотичный акробат, и вывел четыреста человек с секретной базы. На этом фоне разговор о чужих воспоминаниях выглядит почти обычным вторником.

Чёрный юмор снова позволил им отступить от края, хотя Стив понимал, что вопрос не исчез. Баки потребуется время, чтобы принять изменившегося друга, а некоторые будущие события лучше было оставить скрытыми до появления реального способа их предотвратить.

— Никому не рассказывай, — попросил он.

— Пегги знает?

— Подозревает.

— Тогда она узнает.

— Почему?

— Потому что ты всегда начинал выглядеть особенно честным именно тогда, когда врал. Теперь у тебя лучше лицо и больше практики, но принцип сохранился.

За пологом послышались шаги, и карта исчезла под одеялом за секунду до того, как внутрь вошла Пегги. В руках она держала папку, а выражение лица сообщало, что содержимое не понравилось ей ещё до прочтения.

— Рада видеть, что пациент отдыхает, — сказала она, заметив сидящего рядом Стива.

— Мы обсуждаем лечебные свойства армейской формы, — ответил Баки. — Оказалось, если надеть её на достаточно большого человека, врачи начинают спрашивать разрешения.

Пегги бросила на обоих подозрительный взгляд, но развивать тему не стала.

— Предварительный анализ крови сержанта показывает ускоренное восстановление тканей и необычную реакцию на адреналин. Изменения слабее, чем у вас, однако они существуют.

Баки посмотрел на Стива.

— Плохая новость?

— Пока неизвестно.

— В армии это обычно означает, что плохую новость ещё не успели красиво напечатать.

Пегги положила папку на край койки.

— Шмидт пытался воспроизвести эффект сыворотки без полного преобразования организма. Вероятно, препарат не завершил действие либо оказался нестабильным.

— Можно удалить его из крови? — спросил Стив.

— Это не яд, который достаточно отфильтровать. Если изменения уже затронули клетки, обратного процесса может не существовать.

— Значит, будем наблюдать, — подытожил Баки. — Желательно снаружи, а не изнутри.

Агент проигнорировала замечание и перевела взгляд на Стива.

— Филлипс ждёт вас в штабе. Там Брандт, представители разведки и люди из научного комитета.

— Как быстро они прибыли.

— Сенатор находился на пути в Лондон. После сообщения об операции маршрут изменился.

— Удивительно, как легко политики находят дорогу к победе, когда стрельба уже закончилась.

— Постарайтесь не говорить это в первые пять минут.

— А после?

— После можете выбрать выражение, которое не заставит меня составлять дополнительный рапорт.

Штабную палатку подготовили для совещания, хотя внешне она по-прежнему напоминала место, где несколько человек пытались разложить слишком много карт на слишком маленьком столе. Филлипс стоял у стены, Старк рассматривал захваченный энергетический блок, сенатор Брандт разговаривал с двумя генералами, а Гаррисон перелистывал документы с базы, делая карандашные пометки на отдельных страницах.

Увидев вошедшего Стива, сенатор поднялся с искренней или прекрасно отрепетированной улыбкой.

— Капитан Роджерс, вся страна будет гордиться вашим подвигом.

— Ещё утром полковник называл меня рядовым.

— Обстоятельства изменились.

— Звание тоже?

Брандт чуть заметно замешкался, поскольку, вероятно, рассчитывал начать разговор с благодарности и плавно перейти к использованию победы в пропаганде, а не обсуждать формальную сторону обещанного ранее сценического титула.

— Именно это мы собирались обсудить.

— Рад, что освобождение четырёхсот человек наконец помогло разобраться с кадровыми документами.

Старк спрятал улыбку за энергетическим цилиндром, а Филлипс демонстративно занялся картой.

Сенатор пригласил всех сесть, после чего изложил официальную версию произошедшего. Согласно будущему сообщению для прессы, Капитан Америка, получив сведения о местонахождении пленных, добровольно вызвался участвовать в разведывательной операции, проник на объект Гидры, организовал восстание и вывел солдат к союзным позициям. Нарушение приказа, незаконный перелёт и отсутствие утверждённого плана в эту историю не входили, поскольку снижали воспитательную ценность подвига и могли подтолкнуть других военнослужащих к ошибочному выводу, будто успешное неповиновение перестаёт быть неповиновением.

— Разумно, — сказал Стив. — Иначе каждый рядовой решит, что имеет право угнать самолёт, если собирается вернуться с собственной армией.

— Именно поэтому мы должны подчеркнуть, что операция проводилась с ведома командования, — ответил Брандт.

Филлипс поднял бровь.

— Моего ведома там было значительно меньше, чем вы собираетесь сообщить газетам.

— Полковник, война требует определённой гибкости в трактовке событий.

— Особенно после победы.

— Поражение, уверяю вас, трактовали бы значительно строже.

Гаррисон закрыл папку и вмешался прежде, чем спор успел стать слишком откровенным:

— Публичная часть не является главной. Захваченные документы содержат сведения о нескольких объектах Гидры, производственных цепочках и экспериментальных программах. Нам потребуется подразделение, способное действовать против подобных целей быстрее обычных частей.

— Стратегический научный резерв займётся анализом, — сказал Филлипс. — После чего мы подготовим операции.

— Капитан Роджерс должен их возглавить, — произнёс Брандт.

Вот оно.

Предложение звучало как награда, но одновременно решало сразу несколько проблем правительства. Возвращать Стива на сцену было уже невозможно, прикреплять к обычному подразделению — неразумно, а создание специальной группы позволяло использовать боевую ценность суперсолдата, сохраняя над ним отдельный контроль.

— Почему капитан? — спросил один из генералов. — У него нет офицерской подготовки.

— Потому что публика уже знает его под этим званием, — ответил сенатор. — Объяснять, почему Капитан Америка является рядовым, сложнее, чем оформить повышение.

— Прекрасная основа для военной карьеры, — заметил Стив. — Главное, чтобы противник тоже читал газеты.

Брандт предпочёл не услышать насмешку.

— Подразделение будет подчиняться полковнику Филлипсу, оперативное планирование обеспечит Управление стратегических служб, техническую поддержку — Старк. Личный состав вы сможете подобрать из освобождённых солдат и специалистов резерва.

Условия почти совпадали с известной историей, однако теперь они возникали не как естественное признание героя, а как компромисс между армией, разведкой и политиками. Каждая сторона хотела использовать Капитана Америку, но ни одна не желала передавать его другой полностью, поэтому специальная группа становилась удобной общей собственностью.

— Мне понадобится право отклонить операцию, если сведения недостаточны, — сказал Стив.

Генерал недовольно посмотрел на него.

— Офицер не выбирает приказы.

— Тогда получаете не командира, а усиленного курьера. Я уже видел, что происходит, когда подразделение отправляют против Гидры без сведений об оружии и численности.

— Вы ставите условия?

— Я пытаюсь не привезти следующую группу людей в тех же грузовиках, только под белыми простынями.

Филлипс поддержал неожиданно:

— Он прав. Стандартные приказы против объектов Шмидта не работают. Каждая операция должна готовиться отдельно, а полевой командир обязан иметь возможность изменить план на месте.

После короткого спора решили, что Стив получает ограниченную оперативную самостоятельность при условии обязательного доклада и согласования целей. Формулировка оставляла командованию достаточно власти, а ему — пространство, которое можно было расширять каждым новым успехом.

Разговор перешёл к составу группы.

— Дуган, Джонс, Морита, Фолсворт и Дернье, — назвал Стив. — Барнс после восстановления.

Гаррисон сделал отметку.

— Почему именно они?

— Уже сражались вместе во время побега, знают оружие Гидры и способны выполнять задачу без подробного объяснения, если объяснение внезапно взорвётся.

— Последнее качество официально называется инициативой, — сухо уточнил Филлипс.

— Тогда у них исключительно высокая инициатива.

Старк наконец отложил энергетический блок.

— Прежде чем отправлять вашего капитана на следующую базу, желательно заменить щит. Треугольная пластина после нескольких попаданий выглядит так, будто её использовали для проверки немецкого пулемёта.

— Именно так и было.

— Удивительно, что испытания совпали с моими расчётами.

— Они совпали с отверстиями.

Говард предложил пройти в техническую мастерскую после совещания, где уже подготовил несколько вариантов защитного снаряжения. Судя по довольному выражению инженера, возможность оснастить живого суперсолдата интересовала его значительно сильнее обсуждения званий и ведомственных полномочий.

Главный конфликт начался, когда Гаррисон заявил, что все документы с базы должны быть переданы Управлению стратегических служб. Филлипс возразил, потребовав оставить медицинские материалы в распоряжении резерва, тогда как научный комитет претендовал на чертежи и образцы оружия. Несколько минут взрослые образованные люди делили захваченный архив с таким ожесточением, будто база Гидры была уничтожена специально ради пополнения их картотек.

— В сумке находился список объектов, — напомнил Стив. — Возможно, сначала стоит использовать его против общего противника, а уже потом решить, в каком шкафу он будет особенно секретно лежать.

— Материалы требуют проверки, — ответил Гаррисон.

— Пока вы проверяете, Шмидт эвакуирует базы.

— Неподтверждённые сведения могут оказаться дезинформацией.

— Поэтому предлагаю проверить их разведкой, а не печатями.

Представитель Управления не оценил формулировку, однако Пегги, стоявшая у входа, едва заметно кивнула. В конце концов документы решили копировать, оригиналы распределить по направлениям, а сводную карту объектов оставить в штабе Филлипса.

Стив не сообщил, что часть материалов уже находится в другом месте.

По завершении совещания сенатор задержал его возле выхода и попросил уделить несколько минут фотографам, ожидавшим снаружи. Отказ выглядел бы неблагодарностью, поэтому пришлось снова надеть очищенную маску, взять пробитый щит и встать рядом с освобождёнными солдатами, которых успели переодеть, но не успели убедить выглядеть торжественно.

Дуган при виде фотографов поправил котелок.

— Нам улыбаться или изображать людей, которым нравится армия?

— Попробуйте совместить, — посоветовал Стив.

— Не обучен.

Гейб Джонс встал с другой стороны и тихо заметил, что после недели в клетке даже строевой смотрится как санаторий, хотя питание по-прежнему вызывает вопросы о том, не продолжает ли Гидра операцию через армейских поваров.

Фотограф потребовал поднять щит выше, затем попросил Стива смотреть в сторону горизонта, где не происходило ничего интересного. Съёмка продлилась почти четверть часа, и всё это время неподалёку разгружали раненых, над лагерем кружил санитарный самолёт, а врачи решали, кого удастся спасти.

Контраст был настолько привычен для войны, что почти никого не смущал. Государству требовалась фотография победы, следовательно, кровь следовало оставить за краем кадра, а людей, не способных стоять, временно убрать в палатки.

Когда работа закончилась, Старк увёл Стива к мастерской, расположенной в переоборудованном ангаре. На длинном столе лежали броневые пластины, шлемы, несколько видов ткани и пять щитов разной формы, от массивного прямоугольного до круглого, окрашенного пока только грунтовкой.

Воспоминание узнало нужный предмет раньше, чем разум успел оценить детали.

Круглый щит был сделан из вибраниума.

Примечание автора:

Поставьте лайк и оставьте комментарий, если нравится развитие истории, а если не нравится тем более оставьте комментарий. За каждые 25 лайков с меня внеплановое бонусное продолжение.

Вы хотите знать — больше? 𯘕#^r>

Глава 12

Победа по ведомости. Часть третья

Вернее, из сплава, который в этом времени считали редким экспериментальным металлом, происхождение которого Старк, вероятно, представлял весьма приблизительно. Будущее знало о Ваканде, залежах метеоритного вещества и технологиях, опережавших внешний мир, однако сообщать подобное сейчас означало привлечь внимание к стране, веками скрывавшейся именно для того, чтобы люди вроде Шмидта, Старка и американских генералов не начали делить её ресурсы во имя безопасности.

— Этот выглядит удобнее, — сказал Стив, поднимая круглый щит.

— Разумеется, — отозвался Говард. — Вы выбрали самый дорогой.

— Значит, вкус после сыворотки не пострадал.

— Весь доступный запас экспериментального металла. Почти невесомый, поглощает удар и каким-то образом распределяет энергию по поверхности. Я собирался использовать его в защитной обшивке самолёта, но материала не хватит даже на приличную дверь.

— Зато хватило на щит.

— Потому что кому-то проще защитить одного большого патриота, чем целый самолёт.

Стив взвесил предмет в руке, проверил ремни и сделал пробный замах. Баланс оказался почти идеальным, словно форма действительно предназначалась не только для защиты, но и для броска.

— Можно испытать?

— В отличие от армии, я предпочитаю проводить испытания до отправки оборудования в бой.

В дальнем конце ангара установили деревянные мишени и стальные пластины. Первый бросок вышел слишком осторожным: щит ударил в край мишени, отскочил к потолочной балке и вернулся под неожиданным углом, заставив Старка пригнуться.

— Отлично, — сказал Говард, поднимаясь. — Оружие умеет атаковать союзников. Армия одобрит.

— Нужна практика.

— Особенно мне.

Следующие попытки оказались точнее. Улучшенная координация позволяла запоминать каждую траекторию, а вибраниум возвращал щит почти без потери энергии, хотя поймать его было сложнее, чем показывали фильмы. Один раз край ударил Стива по предплечью, оставив глубокий синяк; в другой попытке щит разбил лампу, после чего мастерская погрузилась в полумрак и Говард предложил добавить стоимость освещения к военному бюджету проекта.

Через полчаса броски уже стали предсказуемее. Стив научился использовать стены и металлические балки для изменения направления, а Старк записывал наблюдения, одновременно размышляя о креплениях, форме рукоятей и возможности наносить на поверхность краску, которая не отлетит после первого столкновения с немецким шлемом.

— Звезда останется? — спросил инженер.

— Публика расстроится без неё.

— Я спрашивал не публику.

Стив посмотрел на неокрашенный металл. За несколько месяцев звезда превратилась из детали нелепого костюма в знак, который узнавали солдаты, дети и враги. Отказаться от символа означало бы попытаться снова стать просто Стивом Роджерсом, но такой возможности уже не существовало.

— Останется.

— Красный, белый и синий?

— Желательно без блёсток.

— Тогда сенатор будет разочарован.

Работу над окраской отложили до утра. Покидая мастерскую, Стив заметил у входа Пегги, державшую в руках одну из медицинских папок.

— Барнс уснул, — сообщила она. — Температура снизилась.

— Хорошо.

— Он рассказал вам, что происходило в лаборатории?

— Часть.

— А вы рассказали ему, что произошло в капсуле?

Вопрос прозвучал неожиданно, но её взгляд сразу показал, что это не случайная догадка. Возможно, охрана слышала разговор; вероятнее, Пегги просто увидела разницу между прежним напряжением Баки и тем состоянием, в котором он остался после беседы.

— Почему решили, что рассказал?

— Потому что он спросил врача, могут ли чужие воспоминания передаваться через кровь.

Стив закрыл глаза.

— Баки никогда не умел задавать незаметные вопросы.

— Напротив, вопрос был достаточно незаметным. Врач теперь уверен, что сержант страдает от воздействия препаратов, а капитан Блейк готовит отдельное психиатрическое обследование.

— Прекрасно. Значит, тайна пока в безопасности, а Баки получит ещё несколько часов беседы о матери и детстве.

— Какая тайна, Стив?

Ангар уже опустел, но он всё равно прислушался. За тонкой стеной работали двое механиков, возле входа дежурил солдат, а в нескольких десятках шагов кто-то заводил грузовик. Разговор нельзя было считать полностью безопасным, однако продолжать отрицание после признания Баки становилось бессмысленно.

— Не здесь.

Пегги изучала его лицо, затем кивнула и повела к небольшому складу, где хранились инструменты и запасные детали. Заперев дверь, она поставила папку на ящик и скрестила руки.

— Теперь говорите.

Вместо полного рассказа Стив изложил ту же сокращённую версию, которую услышал Баки: во время процедуры возникли воспоминания о будущем, событиях, людях и технологиях, которых он не мог знать. О другой жизни упомянул лишь общими словами, не называя фильмы и не объясняя, насколько далеко простирается известная история.

Пегги слушала молча, и с каждой фразой её лицо становилось всё менее проницаемым.

— Вы знали о нападении Крюгера? — спросила она, когда он закончил.

Именно этого вопроса Стив боялся с момента первого разговора о капсуле.

— Видел отдельные образы. Не понимал, что реально, а что является бредом.

— Вы узнали его до выстрела?

Ложь могла сохранить отношения ещё ненадолго, но после признания Баки и найденных документов она стала слишком опасной. Пегги умела сопоставлять факты, а однажды обнаруженное противоречие превратило бы все прежние слова в доказательства намеренного обмана.

— Да.

Агент отступила на полшага, словно получила удар.

— Вы могли предупредить.

— Мог.

— Почему не сделали этого?

В помещении стало трудно дышать, хотя новые лёгкие работали безупречно. Стив посмотрел на металлическую полку, инструменты и тёмное окно под потолком, избегая её глаз не из-за желания придумать удобную ложь, а потому что правда выглядела слишком отвратительно, когда произносилась вслух.

— Если бы Эрскин выжил, программа продолжилась бы. Появились бы новые суперсолдаты, а я перестал бы быть единственным результатом.

— Поэтому вы позволили ему умереть?

— Не только поэтому. Я не доверял ему, знал о возможных опытах и не понимал, приведёт ли вмешательство к худшему будущему. Воспоминания были неполными, процедура ещё не закончилась, а на решение оставалось несколько секунд.

— Но решающим стало то, что его смерть делала вас незаменимым.

Стив не ответил.

Пегги ударила его ладонью по лицу.

Для обычного человека пощёчина могла бы причинить боль, но сейчас он почувствовал главным образом сам жест. Агент смотрела на него с яростью и разочарованием, а в глазах уже появились слёзы, которые она упрямо не позволяла себе пролить.

— Он верил вам.

— Знаю.

— Вы стояли рядом, когда он умирал.

— Знаю.

— И всё это время позволяли мне считать Крюгера единственным виновным.

— Он нажал на спуск.

— Не смейте прятаться за этим.

Голос Пегги сорвался, однако она быстро взяла себя в руки.

— Что ещё вы знаете о будущем?

— Многое фрагментами. Не всему можно доверять.

— О войне?

— Да.

— О Баки?

Стив задержался слишком долго.

Она поняла.

— Что с ним произойдёт?

— Пока не скажу.

— Вы уже однажды решили, что имеете право молчать и позволить событию произойти.

— Именно поэтому сейчас пытаюсь понять, как его избежать.

— В одиночку?

— Чем больше людей узнают, тем быстрее будущее изменится так, что мои сведения станут бесполезны.

— Удобное оправдание для человека, желающего единолично решать, кто должен жить.

Слова попали точно. Стив мог бы возразить, что любая передача информации государству приведёт к попыткам использовать её для получения преимуществ, но это не отменяло главного: он действительно присвоил себе право выбирать, какие события предотвращать, а какие сохранять ради собственной безопасности.

— Я не прошу вас простить, — произнёс он.

— Тогда чего хотите?

— Чтобы вы не докладывали Гаррисону.

Пегги горько рассмеялась.

— После такого признания вы прежде всего думаете о секретности.

— Если разведка узнает, меня изолируют, а сведения попытаются извлечь любыми способами. Будущее превратят в список военных целей, политических убийств и выгодных сделок. Возможно, это спасёт людей, но с такой же вероятностью создаст мир хуже прежнего.

— А вы, разумеется, единственный человек, способный использовать знания правильно.

— Нет. Просто я единственный, кто видел последствия хотя бы одной версии событий.

Она подошла к двери, но не открыла её.

— Я не стану докладывать сегодня.

— Почему?

— Не ради вас. Сначала хочу понять, что произошло с Баки и насколько правдивы документы. Однако если снова узнаю, что вы позволили человеку умереть ради сохранения удобного будущего, разговор закончится иначе.

— Справедливо.

— Не произносите это так спокойно.

— Другого ответа у меня нет.

Пегги забрала папку и вышла, оставив его одного среди ящиков и металлических полок. Признание должно было принести облегчение, но вместо него появилось ощущение, что одна из немногих связей с прежней жизнью Стива дала трещину, которую нельзя исправить ни правильными словами, ни героическими поступками.

Через некоторое время снаружи раздался голос Дугана, требовавшего объяснить, где находится новый командир и почему ему до сих пор не сообщили, положено ли специальному подразделению дополнительное питание. Стив вышел из склада и увидел возле ангара пятерых солдат, которых назвал на совещании.

Дум-Дум Дуган стоял впереди, сохранив котелок и пулемёт; Гейб Джонс держал футляр от трубы, хотя музыкальный инструмент, вероятно, остался в плену; Джим Морита изучал снятый с грузовика радиопередатчик; француз Жак Дернье уже спорил с британцем Джеймсом Фолсвортом о том, кто именно неправильно подорвал мост во время побега.

— Полковник сообщил, что вы собираете группу, — сказал Дуган. — Мы пришли убедиться, что слухи не являются особенно жестокой формой благодарности.

— Работа будет связана с Гидрой.

— После их тюрьмы это звучит почти лично.

— Операции за линией фронта, диверсии, захват документов и уничтожение объектов. Вероятность погибнуть выше обычной.

Фолсворт поправил воротник потрёпанной формы.

— Обычная вероятность уже привела нас в клетку. Хотелось бы попробовать более престижный вариант.

— Жалованье? — спросил Морита.

— Армейское.

— Тогда престиж окажется единственной прибавкой.

Дернье пожал плечами.

— Если выдадут взрывчатку, я согласен.

— Ему нельзя выдавать взрывчатку, — заметил Дуган. — На базе он заминировал дверь, через которую мы собирались выходить.

— Зато враг тоже не вышел.

— Потому что дверь исчезла вместе со стеной.

— Следовательно, задача выполнена.

Слушая их спор, Стив впервые за день почувствовал, что напряжение немного отступает. Перед ним стояли не идеальные бойцы и не безликие исполнители приказов, а люди, уже доказавшие способность действовать в хаосе, смеяться после плена и не терять голову, даже когда план разваливался быстрее, чем подрываемое здание.

— Названия у подразделения пока нет, — сказал он.

— «Люди, которых командование не сумело вовремя остановить», — предложил Джонс.

— Слишком длинно для рапорта, — возразил Морита.

— Зато точно.

Дуган почесал усы.

— После базы нас называли воющими, потому что кто-то орал всю дорогу.

— Это был раненый британец, — сообщил Фолсворт.

— Он утверждает, что пел.

— Тогда Британии следует пересмотреть музыкальное образование.

Так родилось название, которое ещё никто не воспринимал всерьёз, однако уже к вечеру несколько солдат начали называть новую группу «Воющими коммандос». Филлипс, услышав выражение, сообщил, что оно звучит как диагноз, но запрещать не стал, вероятно понимая, что любое официальное название всё равно проиграет прозвищу, придуманному самими бойцами.

Первую тренировку назначили через два дня, когда врачи позволят Барнсу вставать, а Старк закончит щит и новое снаряжение. До тех пор группе предстояло отдыхать, проходить обследования и давать показания, что для людей, недавно захвативших базу, казалось значительно более суровым испытанием.

Поздним вечером Стив вернулся к своей палатке и обнаружил на койке аккуратно сложенную форму капитана. Рядом лежали приказ о повышении, перечень полномочий и текст заявления для прессы, где операция описывалась как образец взаимодействия командования, разведки и героической инициативы.

Ни одного упоминания о нарушенном приказе, украденном полёте или первоначальном отказе спасать пленных в документе не было.

Перечитав текст, он усмехнулся. Государство не просто умело переписывать историю — оно делало это быстрее, чем высыхала кровь участников, и при необходимости превращало любую катастрофу в подтверждение правильно выбранного курса.

Под приказом стояла подпись Филлипса, а на полях полковник от руки добавил: «В следующий раз сообщить план до начала взрывов».

Стив взял карандаш и написал ниже: «План желательно иметь».

Форму он оставил на койке, а спрятанные документы достал из подкладки куртки и разложил на столе. Среди медицинских отчётов находились фотографии прежних испытуемых, сведения о сериях препаратов и список организаций, через которые Гидра закупала оборудование, переводила деньги и перевозила специалистов. Некоторые названия принадлежали банкам в нейтральных странах, другие — промышленным компаниям, внешне не связанным с Германией.

Именно эти страницы представляли особую ценность.

Заводы можно уничтожить, гарнизоны разгромить, а лаборатории сжечь, но организация, способная сохранять счета, посредников и людей, переживёт военное поражение. Чужая память уже знала, что Гидра не исчезнет вместе со Шмидтом, а проникнет в структуры победителей, продолжая работу под новыми вывесками.

Документы давали возможность увидеть начало этого процесса.

Передавать всё Гаррисону было опасно: если в Управлении уже находились агенты Гидры, материалы либо исчезнут, либо помогут им зачистить следы. Доверить их одному Филлипсу тоже нельзя, потому что полковник являлся солдатом и неизбежно отправил бы сведения по официальным каналам.

Оставалось создать собственный архив.

Для этого требовались копии, безопасное место хранения и человек, не связанный напрямую с военным командованием. Старые знакомства в Бруклине не подходили, Пегги после сегодняшнего разговора едва ли согласилась бы участвовать, а Баки пока нуждался в защите сам.

В памяти всплыл Абрахам Левин, банковский управляющий, однажды объяснивший, что документ ценен лишь до тех пор, пока существует в нескольких местах и ни один владелец не способен уничтожить все экземпляры. Связаться с ним из фронтового лагеря было почти невозможно, зато тур оставил адреса, счета и официальную переписку, которую можно использовать после возвращения в Лондон.

План формировался медленно и не обещал немедленной выгоды. Сначала следовало фотографировать наиболее важные листы, затем распределить копии, зашифровать часть сведений и создать условия, при которых исчезновение Стива не приведёт к исчезновению архива.

Подобная работа выглядела менее героической, чем штурм базы, но, возможно, именно она однажды позволит пережить людей, которые привыкли решать проблемы выстрелом, секретным приказом или удобной авиакатастрофой.

За стенкой палатки Дуган громко объяснял кому-то, что новое подразделение нуждается в собственном грузовике, отдельном складе боеприпасов и поваре, не состоящем в тайном союзе с немецким командованием. Ближе к госпиталю Баки спорил с медсестрой, требовавшей выпить лекарство, а возле мастерской Старк снова включил оборудование, несмотря на позднее время.

Жизнь лагеря продолжалась, не обращая внимания на моральные кризисы отдельного капитана.

Стив собрал бумаги, спрятал их в новом месте и лёг, хотя сон по-прежнему не приходил. Победа над базой принесла звание, подразделение, щит и право участвовать в войне, но вместе с ними появились люди, за которых теперь придётся отвечать, сведения, способные изменить будущее, и два человека, знавших часть правды о его памяти.

Баки пока оставался другом.

Пегги больше не доверяла.

Филлипс признавал полезность, но видел угрозу.

Гаррисон подозревал достаточно, чтобы продолжать расследование.

На сцене всё было значительно проще: картонный Гитлер падал после удара, оркестр играл победный марш, а публика расходилась уверенной, что добро снова выиграло за установленное расписанием время.

Настоящая победа оказалась менее аккуратной. Она пахла кровью, требовала десятков подписей и немедленно превращалась в повод для нового сражения между людьми, решавшими, кому принадлежат её результаты.

Засыпая под далёкий грохот мастерской, Стив подумал, что война, вероятно, является единственным предприятием, где после уничтожения вражеского завода первым делом создают комитет, чтобы определить, кто именно имеет право считать его уничтоженным.

Примечание автора:

Поставьте лайк и оставьте комментарий, если нравится развитие истории, а если не нравится тем более оставьте комментарий. За каждые 25 лайков с меня внеплановое бонусное продолжение.

Вы хотите знать — больше? 𓈋<-z3

Глава 13

Бухгалтерия войны. Часть первая

Официальное создание подразделения, которому предстояло охотиться за объектами Гидры, началось не с торжественного построения, вручения знамени или хотя бы внятного приказа, а с трёхдневного спора между армией, разведкой и научным резервом о том, кто именно обязан снабжать людей боеприпасами, оплачивать горючее и отвечать за имущество, уничтоженное в ходе операций. Пока полковник Филлипс доказывал, что специальная группа не может существовать без собственного транспорта, чиновники из Лондона требовали заполнять отдельную ведомость на каждую гранату, а представитель финансовой службы с искренней обидой объяснял, что потеря грузовика на территории противника всё равно должна подтверждаться подписью ответственного водителя, даже если тот погиб вместе с машиной и, следовательно, временно затруднялся поставить подпись в положенном месте.

Дуган, прослушав часть обсуждения возле штабной палатки, предложил заранее заготовить несколько расписок от имени покойников, поскольку людям, уже отдавшим жизнь за страну, не составит труда пожертвовать ещё и почерком. Морита заметил, что подделка армейских документов карается военным судом, на что Дернье возразил: если документы сгорят вместе со штабом, суду придётся сначала доказать их существование, а для этого понадобится отдельная комиссия, которая, скорее всего, завершит работу уже после войны.

Стив слушал их спор, проверяя крепления нового щита, и с неприятным чувством узнавал систему, знакомую по другой жизни, хотя конкретных воспоминаний о службе в ней у него не сохранилось. Государства меняли флаги, названия ведомств и форму печатей, но перед лицом неизвестности действовали одинаково: сначала создавали оружие, затем несколько недель выясняли, на какой счёт списать масло для его обслуживания.

Круглый щит, изготовленный Старком из экспериментального металла, успели окрасить за одну ночь, причём красные и белые кольца выглядели настолько ярко, что о скрытном приближении к противнику теперь можно было забыть, если только Гидра не страдала внезапной слепотой или чрезмерным уважением к американской символике. Зато в руке он лежал почти невесомо, выдерживал выстрелы без заметных повреждений и возвращался после удачного рикошета, хотя последняя способность зависела не столько от металла, сколько от точности броска, поэтому первые тренировки закончились разбитой лампой, двумя повреждёнными окнами и лёгким сотрясением у Дугана, который попытался поймать щит котелком.

— Я хотел проверить качество армейского имущества, — объяснил он врачу, пока тот осматривал рассечённый лоб.

— И как результат?

— Котелок хуже.

После этого случая команда договорилась не входить в помещение, где Стив отрабатывал броски, без предварительного крика, хотя Фолсворт настаивал, что настоящему британскому джентльмену достаточно предупредительно кашлянуть. Дернье предложил прикрепить к щиту колокольчик, а Морита, наблюдавший за траекториями, всерьёз начал составлять таблицу углов отскока, пока не выяснилось, что поверхность стен, тип материала и даже влажность воздуха меняют результат достаточно сильно, чтобы математическая точность уступала практике.

За неделю тренировок они постепенно перестали быть группой людей, случайно оказавшихся рядом во время побега. Дуган привык идти первым после Стива и отвечал за тяжёлое оружие, с которым обращался почти нежно, чего нельзя было сказать о людях, пытавшихся забрать у него пулемёт для чистки. Джонс лучше остальных стрелял на дальних дистанциях и обладал неприятной способностью замечать цель раньше, чем она понимала, что стала целью. Морита разбирался в связи, немецких радиостанциях и проводах, которые, по мнению Дернье, существовали исключительно затем, чтобы их перерезать или подсоединить к взрывателю. Сам француз одинаково охотно подрывал мосты, склады и собственные планы эвакуации, тогда как Фолсворт сохранял достоинство даже в грязи, объясняя это тем, что Британская империя может потерять колонии, но не право смотреть неодобрительно.

Баки присоединился к ним на шестой день, хотя врачи настаивали ещё как минимум на неделе отдыха. Формально его выписали после нормализации температуры и анализов, неформально же госпиталь просто признал поражение, поскольку удерживать сержанта, способного самостоятельно читать медицинские записи и задавать вопросы о каждой ампуле, оказалось труднее, чем лечить.

Изменения в организме Барнса были слабее, чем у Стива, но уже не вызывали сомнений. Синяки исчезали слишком быстро, зрение стало лучше, а после нескольких часов нагрузки пульс возвращался к норме почти сразу, хотя сам Баки предпочитал объяснять это отличным здоровьем, правильным питанием и страхом врачей перед повторной встречей.

— Если тебе тоже понадобится сценический костюм, — сказал Стив во время первой совместной тренировки, — у информационной службы остались запасные крылья для маски.

— Лучше снова к Золе. Он хотя бы не заставлял танцевать.

Несмотря на шутки, друг относился к новым возможностям настороженно. Силы обычного человека он пока не превосходил настолько явно, чтобы это замечали окружающие, однако точность движений, выносливость и скорость реакции изменились, и Баки, в отличие от самого Стива после капсулы, сразу понимал, чем грозит отсутствие контроля. На тренировках он намеренно сдерживался, избегал медицинских разговоров и каждый вечер проверял руки, словно ожидал увидеть на месте левой конечности металл из чужого будущего, о котором ещё не знал.

Рассказать о падении с поезда Стив по-прежнему не решался. Любая попытка предотвратить событие могла изменить обстоятельства, но молчание уже однажды привело к смерти Эрскина, поэтому теперь он хотя бы настоял, чтобы Баки носил страховочный трос при операциях на высоте, получил усиленную экипировку и не оставался один после ранения. Объяснение про опыт Гидры выглядело достаточно убедительно, хотя друг несколько раз замечал, что забота напоминает подготовку к похоронам, на которых покойник ещё не согласился присутствовать.

Отношения с Пегги после разговора в мастерской стали вежливыми настолько, что почти превратились во враждебные. Она передавала разведывательные данные, участвовала в планировании и неизменно отвечала на вопросы, однако личные разговоры исчезли, а всякая попытка Стива пошутить наталкивалась на короткий взгляд, напоминавший о человеке, которому он позволил умереть. Доклада Гаррисону, судя по отсутствию наручников и психиатров, Пегги действительно не сделала, но доверие теперь существовало лишь в пределах конкретной операции, где ошибка одного могла убить остальных.

Такое положение было неприятным, зато честным.

Первое задание новое подразделение получило после того, как разведка сопоставила документы с уничтоженной базы, перехваченные радиограммы и сведения от местного сопротивления. В предгорьях Альп Гидра использовала небольшой железнодорожный узел, через который проходили боеприпасы, детали энергетического оружия и специалисты, направлявшиеся на другие объекты. Сам по себе узел не имел стратегической ценности, но в административном здании находился региональный архив снабжения, способный вывести союзников сразу на несколько лабораторий.

На карте место выглядело скромно: две железнодорожные ветки, складской комплекс, казарма и ремонтные мастерские возле небольшого городка. Аэрофотосъёмка показывала несколько зенитных позиций и не больше сотни человек охраны, поэтому в штабе операцию считали подходящей для первого испытания команды, хотя формулировка «подходящая операция» в военном языке обычно означала, что потери заранее признаны приемлемыми, но людям, которым предстояло стать потерями, об этом решили не сообщать.

— Основная задача — захватить архив, — объясняла Пегги, стоя у карты. — После изъятия документов Морита передаёт условный сигнал, авиация уничтожает склады и пути. На всё отводится сорок минут.

— В городе есть гражданские? — спросил Стив.

— Около двух тысяч человек. Большинство живёт к югу от станции, поэтому удар нанесут по северной части.

— Рабочие на складах?

Пегги развернула папку.

— По данным сопротивления, часть персонала набрана принудительно. Кроме того, возле ремонтных мастерских находится лагерь для заключённых.

Филлипс, присутствовавший на совещании, сразу понял направление разговора.

— Освобождение лагеря не входит в задачу.

— После налёта охрана либо расстреляет заключённых, либо увезёт их на другой объект.

— Если начнёте вытаскивать всех, не успеете забрать документы.

— Тогда скорректируем время удара.

— Авиация не будет кружить над Альпами, ожидая, пока вы решите спасти каждого встречного.

Стив посмотрел на карту, оценивая расстояние между архивом, лагерем и железнодорожными путями. Разделение группы увеличивало риск, но оставлять людей под бомбами было невозможно не только по моральным причинам: освобождённые рабочие могли знать, куда отправлялись грузы, кто руководил объектом и какие компании поставляли оборудование.

— Дуган, Джонс и Фолсворт берут лагерь, — сказал он. — Морита и Дернье выводят связь, минируют пути и готовят транспорт. Мы с Баки идём за архивом.

— Вы только что получили звание капитана, — заметил Филлипс. — Не спешите доказывать, что повышение было административной ошибкой.

— Если архив существует в одном экземпляре, Гидра уничтожит его при тревоге. Если существует в нескольких, нам хватит части документов и человека, знающего систему.

Пегги перевела взгляд на схему зданий.

— Начальник снабжения живёт в отдельном доме возле станции. По сведениям сопротивления, он редко покидает объект.

— Значит, нужен живым.

— Желательно.

Дуган, сидевший на ящике у входа, поднял руку.

— В армейской терминологии «желательно живым» означает, что мёртвый тоже принимается, но без премии?

— Премий не будет, — ответил Филлипс.

— Тогда формулировка лишена мотивации.

План изменили после получаса споров. Авиационный удар переносился на двадцать минут, если группа успевала захватить радиостанцию и подтвердить контроль над объектом; при отсутствии сигнала самолёты должны были атаковать по первоначальному расписанию, поскольку командование считало уничтожение грузов важнее судьбы семи человек, уже находившихся на территории противника. Данное решение всем казалось разумным, пока каждый мысленно представлял в роли этих семерых кого-нибудь другого.

На операцию вылетели ночью. Транспортный самолёт дрожал в потоках холодного воздуха, внутри пахло маслом, металлом и тем особым армейским потом, который возникает, когда несколько вооружённых людей стараются не показывать страх друг перед другом. Дуган спал, обняв пулемёт, Морита в который раз проверял радиостанцию, а Дернье перебирал взрыватели с видом человека, выбирающего конфеты для детей.

Стив сидел возле открытого ящика со снаряжением и просматривал фотографии станции, хотя улучшенная память уже сохранила каждую деталь. Перечитывание помогало сосредоточиться на настоящем, не позволяя чужим образам будущего превращать операцию в заранее известную сцену. Этого рейда в фильме не было, а значит, канон больше не подсказывал, где появится противник, кто выживет и какое решение окажется правильным.

Рядом устроился Баки, пристегнув страховочный ремень, который носил исключительно под давлением Стива и теперь демонстративно проверял всякий раз, когда друг смотрел в его сторону.

— Если я упаду с поезда, — сказал он, — обещаю сначала заполнить форму о порче армейского имущества.

— Поезда сегодня стоят.

— Тогда твой план впервые учитывает мою безопасность.

— Не привыкай.

Самолёт пересёк линию фронта без происшествий, однако возле точки высадки попал под зенитный огонь, поэтому пилот отказался снижаться до безопасной высоты. Прыгать пришлось над лесом, где снег скрывал камни и делал каждое приземление лотереей, главным призом в которой являлась возможность сразу продолжить войну, а утешительным — быстрая смерть без заполнения рапорта.

Группа собралась через семь минут. Фолсворт повредил лодыжку, но после короткого осмотра заявил, что британские офицеры не хромают, а лишь выбирают асимметричный способ передвижения. Остальные отделались ушибами, тогда как Стив, приземлившийся на молодую сосну и сломавший её почти у основания, окончательно убедился, что парашютная подготовка не учитывает пассажиров, способных пережить падение лучше деревьев.

До станции оставалось около пяти миль. Снег приглушал шаги, облачность скрывала луну, а редкие огни городка помогали держать направление, поэтому первые два часа прошли спокойно. Трудности начались возле внешнего патруля, который появился раньше, чем ожидалось, и двигался не по указанному сопротивлением маршруту.

Трое солдат Гидры шли вдоль лесной дороги с собакой. Обойти их означало потерять время, стрелять — поднять тревогу, поэтому Стив подождал, пока патруль приблизится, после чего вышел из-за деревьев в форме, сшитой Старком специально для операций и всё ещё слишком узнаваемой для скрытного подхода.

Собака зарычала первой.

— Добрый вечер, — сказал Стив по-английски.

Один солдат потянулся к автомату, но щит ударил его в грудь раньше, чем оружие поднялось. Баки снял второго, Джонс бесшумно уложил третьего, а Дуган перехватил собаку за поводок и несколько секунд боролся с ней, не решаясь причинить вред животному.

— Кто-нибудь знает немецкие команды? — спросил он, удерживая ошейник двумя руками.

— Попробуй объяснить про капитуляцию, — предложил Морита.

— Она не похожа на офицера.

Дернье произнёс несколько слов, после чего собака перестала рваться и села возле дороги.

— Что ты сказал? — поинтересовался Стив.

— Что хозяева мертвы и теперь кормить будет толстый американец.

Дуган посмотрел на француза.

— Надеюсь, первая часть была убедительнее второй.

Собаку привязали в лесу, оставив ей часть сухого пайка. Патрульных спрятали под ветвями, причём один из них ещё дышал, поэтому Фолсворт перевязал рану и заметил, что проявление гуманности прекрасно сочетается с намерением через час разбомбить его место службы.

К станции подошли с западной стороны, где ремонтные мастерские отделяли железную дорогу от лагеря заключённых. В реальности объект оказался крупнее, чем на снимках: к старым складам пристроили несколько новых корпусов, возле путей стояли платформы с закрытыми контейнерами, а по территории ходило не меньше двух сотен солдат и рабочих. Аэрофотография, как обычно, сообщала правду в той мере, в какой правда не мешала утвердить операцию.

Разделившись, они договорились встретиться возле грузовой площадки через тридцать минут. Дуган повёл свою группу к лагерю, Морита и Дернье исчезли среди ремонтных сараев, а Стив вместе с Баки направился к административному зданию, где, согласно документам, находились архив и кабинет начальника снабжения.

Проникнуть внутрь удалось через крышу соседнего склада. Баки натянул трос, Стив перенёс их через промежуток между зданиями, после чего оба спустились к окну второго этажа. Стекло пришлось вырезать, хотя суперсолдат мог просто вырвать раму; осторожность занимала лишние минуты, но зато не требовала объяснять противнику, почему часть стены внезапно решила покинуть службу.

Внутри оказалось тихо. Несколько дежурных работали на первом этаже, наверху находились архивные комнаты и кабинеты, запертые на обычные замки. Стив открывал их тонким инструментом, полученным от Пегги, пока Баки наблюдал за коридором и постепенно начинал улыбаться.

— Что?

— Раньше ты открывал замки хуже.

— Раньше у меня не было подготовки.

— Подготовку выдали вместе со щитом?

— Пегги показала.

— Теперь понятно, почему вы смотрите друг на друга так, словно решаете, кому достанется пистолет после развода.

Стив промолчал, и Баки перестал улыбаться. О разговоре возле мастерской он знал лишь часть, однако достаточно понимал людей, чтобы заметить перемену.

Архив занимал три комнаты. На полках стояли папки, накладные, маршрутные листы и счета, большая часть которых относилась к обычным поставкам угля, стали и продовольствия. Найти среди них сведения о секретных объектах за двадцать минут было невозможно, если только Гидра не использовала отдельный шкаф с надписью «важные доказательства для противника».

К счастью, любая крупная организация страдала любовью к учёту. Секретные грузы скрывали под кодами, но отправления всё равно требовали вагонов, топлива, подписей и людей, поэтому нужные сведения существовали не в одной папке, а в связях между десятками документов.

Стив быстро просматривал страницы, позволяя улучшенной памяти фиксировать номера поездов, даты и повторяющиеся обозначения. Баки тем временем вскрыл сейф в кабинете начальника снабжения, воспользовавшись небольшим зарядом Дернье, который сработал тише ожидаемого и разрушил только дверцу, стену, часть письменного стола и портрет Шмидта.

— Француз сказал, что заряд рассчитан точно, — заметил Баки, отряхивая штукатурку.

— Видимо, не уточнил, на что.

В сейфе лежали деньги, золотые монеты, несколько запечатанных конвертов и бухгалтерская книга в кожаном переплёте. Наличные относились к разным валютам, включая швейцарские франки и американские доллары, а среди бумаг обнаружились сертификаты на предъявителя, банковские письма и списки счетов в нейтральных странах.

Эти документы не имели прямого отношения к военной логистике.

Зато могли пережить войну.

Стив перелистывал книгу, ощущая, как отдельные строки складываются в более опасную картину. Гидра оплачивала услуги через посредников, хранила золото в банках, покупала оборудование у компаний, официально не торговавших с Германией, и переводила средства на имена людей, которые продолжат жить после падения режима. Подобные сети нельзя было уничтожить бомбардировкой, потому что они существовали в договорах, доверенностях и тайных счетах, готовых перейти к новому владельцу вместе с правильным кодом.

— Это важнее маршрутных листов, — сказал Баки.

— Намного.

— Отдадим разведке?

Ответ задержался.

В сумке под формой уже лежали копии документов с первой базы, спрятанные от Гаррисона. Теперь перед Стивом находилось не только доказательство финансовой сети Гидры, но и возможность создать собственный резерв, который не зависел от армейского жалованья, популярности или доброй воли государства.

Деньги в сейфе принадлежали преступной организации, хотя часть золота, вероятно, была отобрана у убитых и заключённых. Забрать всё означало превратить освобождение в грабёж, оставить — передать средства следующему офицеру Гидры либо позволить им сгореть при налёте.

— Книгу и основную часть документов передадим, — произнёс Стив. — Сначала сделаем копии кодов и счетов.

Примечание автора:

Поставьте лайк и оставьте комментарий, если нравится развитие истории, а если не нравится тем более оставьте комментарий. За каждые 25 лайков с меня внеплановое бонусное продолжение.

Вы хотите знать — больше? 𑘇mzx7

Глава 14

Бухгалтерия войны. Часть вторая

Баки посмотрел на него внимательнее.

— Для чего?

— Страховка.

— От немцев?

— От всех.

В коридоре послышались шаги, поэтому разговор пришлось прервать. Два офицера поднялись по лестнице, обсуждая тревогу на западном периметре, и остановились возле повреждённого кабинета прежде, чем успели заметить американцев. Баки оглушил первого рукоятью пистолета, Стив перехватил второго и прижал к стене, закрыв рот ладонью.

Начальником снабжения оказался именно он.

Карл Хольцман выглядел не воином, а пожилым бухгалтером, которому по ошибке выдали форму и слишком много власти. Его пальцы были ухоженными, ботинки — чистыми, а взгляд мгновенно переместился с оружия на раскрытый сейф, словно даже перед угрозой смерти главным оставался вопрос сохранности отчётности.

— Вы говорите по-английски? — спросил Стив.

Хольцман кивнул.

— Где находятся оригиналы списков объектов?

— Не понимаю.

Стив показал бухгалтерскую книгу.

— Тогда начнём с более простого. Какие счета принадлежат Гидре, а какие лично вам?

Лицо пленного побледнело.

— Все средства используются в интересах организации.

— Значит, золотые часы тоже военные.

— Подарок.

— От благодарного фронта?

Баки закрыл дверь и занял место возле коридора.

— Стив, у нас меньше двадцати минут.

— Господин Хольцман как раз собирается сэкономить время.

Бухгалтер сопротивлялся недолго. Люди, строившие карьеру на бумагах, редко были готовы умереть ради идеологии, особенно если идеология заранее обеспечила им счета в Швейцарии. За обещание не оставлять его на станции во время бомбардировки Хольцман открыл скрытый шкаф, передал шифровальную таблицу и указал папки с маршрутами секретных грузов.

— Здесь не всё, — сказал Стив, просматривая перечень.

— Остальное хранится у регионального директора.

— Имя?

— Отто Крюгер.

На мгновение Стив решил, что ослышался.

— Родственник Хайнца Крюгера?

— Брат.

Мир продолжал сохранять знакомую историю, одновременно обрастая деталями, которых никогда не показывали на экране. У погибшего убийцы Эрскина существовал брат, управлявший финансовыми потоками Гидры, а значит, молчание в лаборатории уже имело последствия, выходившие далеко за пределы одного выстрела.

— Где он?

— Перемещается между Цюрихом, Веной и объектами Шмидта. Я не знаю точного адреса.

Хольцман лгал, но времени на полноценный допрос не оставалось. Снизу донеслись выстрелы, затем сработала тревога, и тишина станции за несколько секунд сменилась криками, сиренами и грохотом тяжёлых дверей.

По радио раздался голос Мориты:

— Связь перерезана. Дернье закончил с путями, хотя слово «закончил» может означать слишком многое.

На заднем плане прогремел взрыв.

— Теперь означает именно это, — добавил связист.

Стив собрал нужные папки, приказал Хольцману нести бухгалтерскую книгу и вывел пленного в коридор. Баки задержался возле сейфа, затем быстро переложил несколько пачек денег и два небольших конверта в отдельную сумку.

— Что делаешь?

— Страхую страховку. Если всё заберёт разведка, у нас хотя бы останется возможность купить обед без разрешения сенатора.

Возражать было поздно, да и лицемерно. Стив уже решил сохранить коды, поэтому изображать нравственное возмущение из-за денег выглядело бы так, словно кража становилась преступлением только после появления второго участника.

На первом этаже их встретил отряд охраны. Щит принял первые выстрелы, Баки открыл огонь из-за колонны, а Хольцман немедленно лёг на пол и накрыл голову бухгалтерской книгой, впервые используя финансовую отчётность как средство физической защиты.

Стив двигался вперёд, отражая пули и сокращая расстояние, пока противники не лишились преимущества оружия. Теперь контроль силы стал лучше: удары ломали автоматы, выбивали людей из боя, но не превращали каждого столкнувшегося с ним солдата в медицинскую загадку. Однако щадить удавалось не всех. Один из стрелков выхватил энергетический пистолет и направил его на Баки; бросок щита опоздал на долю секунды, поэтому Стив ударил человека в грудь с полной силой, отбросив через стеклянную дверь.

Тело осталось лежать неподвижно.

Раньше подобная смерть заставила бы остановиться. Сейчас сознание лишь отметило угрозу, результат и необходимость двигаться дальше, а нравственная оценка была отложена до времени, когда вокруг перестанут стрелять. Возможно, именно так люди привыкали к войне: не переставали понимать цену смерти, а учились переносить расчёт на потом, рискуя однажды обнаружить, что потом никогда не наступило.

Снаружи горели ремонтные мастерские. Дернье заложил заряды под рельсы, и одна из платформ сошла с пути, перекрыв движение. Возле лагеря заключённых шёл бой; Дуган стрелял с вышки из захваченного пулемёта, Джонс прикрывал ворота, а Фолсворт выводил людей к грузовикам, заметно хромая и продолжая называть это особенностью походки.

— Архив взяли? — крикнул Дуган, когда Стив приблизился.

Хольцман поднял книгу, словно предъявлял пропуск.

— Даже с бухгалтером, — ответил Баки.

— Зачем он нам?

— Чтобы цифры не чувствовали себя одиноко.

Освобождённых оказалось больше ста пятидесяти, среди них были местные жители, польские рабочие и несколько военнопленных. Часть едва могла идти, поэтому подготовленных грузовиков не хватало, а до авиационного удара оставалось меньше десяти минут.

Стив связался с Пегги по захваченной радиостанции.

— Архив у нас, лагерь освобождён, но эвакуация не завершена. Нужна отсрочка.

Несколько секунд слышался только треск помех.

— Самолёты уже в воздухе, — ответила она. — Могу дать вам двенадцать минут, после чего они ударят независимо от положения группы.

— Двадцать.

— Невозможно.

— На станции гражданские.

— Именно поэтому удар ограничен северными складами.

Стив посмотрел на горящие пути. Если авиация промахнётся хотя бы на несколько сотен ярдов, под бомбами окажутся люди, которых они только что вывели из лагеря.

— Пятнадцать минут и обозначение нашей колонны.

— Четырнадцать. Используйте зелёные ракеты.

Тон оставался служебным, но она всё-таки добавила почти шёпотом:

— Не заставляйте меня снова объяснять командованию, почему вы не вернулись.

Связь оборвалась.

Дуган распределил людей по машинам, Морита подогнал грузовик со средствами связи, а Дернье обнаружил небольшой состав, в котором два вагона были загружены техникой, а локомотив всё ещё находился под паром. Железнодорожный путь на юг оставался целым, поэтому большую часть освобождённых решили вывезти поездом.

— Ты умеешь управлять локомотивом? — спросил Стив.

— Нет, — ответил француз. — Но машинист умеет.

Рядом стоял испуганный пожилой мужчина в рабочей одежде, которого Дернье держал за плечо.

— Он согласен помочь?

— Теперь да.

— Что ты ему сказал?

— Что первый вариант — вести поезд, второй — остаться рядом со складами, которые скоро разбомбят. Демократический выбор очень ускоряет переговоры.

Колонна двинулась через девять минут. Грузовики ушли первыми, за ними медленно набрал ход локомотив, тащивший вагоны с заключёнными и частью захваченного оборудования. Команда оставалась на станции до последнего, прикрывая отступление и устанавливая зелёные сигнальные огни на крышах машин.

Гидра попыталась вернуть объект силами гарнизона из соседнего городка. Несколько бронемашин появились на восточной дороге, когда поезд уже покидал станцию, и открыли огонь по последнему грузовику. Щит отражал обычные пули, но тяжёлый снаряд мог перевернуть машину, поэтому Стив спрыгнул на дорогу и побежал навстречу первой бронемашине.

Подобный поступок выглядел значительно разумнее в воспоминаниях о фильмах, где герои сталкивались с техникой под подходящую музыку. В реальности двигатель ревел, пулемёт поливал дорогу свинцом, снег взрывался вокруг ног, а водитель не собирался останавливаться из уважения к звезде на груди.

Дождавшись последнего момента, Стив ушёл в сторону, ударил щитом по переднему колесу и позволил скорости машины сделать остальное. Броневик развернуло, он врезался в дерево и перекрыл дорогу второму, после чего Дернье привёл в действие последний заряд.

Взрыв поднял снег, землю и часть дороги, окончательно остановив преследование.

— Этот заряд тоже был рассчитан? — спросил Стив, забираясь в грузовик.

— Разумеется.

— На что?

Француз посмотрел на исчезнувший участок дороги.

— На достаточное количество.

Самолёты появились над станцией, когда колонна вошла в лес. Зелёные ракеты обозначили направление движения, после чего небо наполнилось гулом, а за спиной поднялись огненные столбы. Бомбы разорвали склады, мастерские и железнодорожные пути, уничтожая объект вместе с оставшимися документами, оружием и телами людей, которых не успели вывести.

Ударная волна догнала машины через несколько секунд. Стёкла задрожали, с деревьев посыпался снег, а Хольцман, сидевший между Дуганом и Джонсом, прижал бухгалтерскую книгу к груди с такой нежностью, будто она являлась единственным родственником, которого он успел спасти.

— Ваша станция больше не нуждается в отчётности, — сообщил Дуган.

— Там были документы за три года, — потрясённо произнёс немец.

— Тогда радуйтесь, что проверка тоже сгорела.

До союзных позиций добрались к вечеру следующего дня, потеряв один грузовик из-за поломки и двух освобождённых, умерших от ран по дороге. Ещё семерых пришлось оставить в полевом госпитале сопротивления, а несколько человек пропали во время эвакуации, и никто не знал, сумели ли они уйти самостоятельно или остались под бомбами.

Операцию назвали успешной.

Эта формулировка не была ложью: железнодорожный узел уничтожили, архив захватили, более ста человек спасли, а собственная группа вернулась без погибших. Однако успех не отменял двух тел в кузове, неизвестной судьбы пропавших и солдат Гидры, оставшихся на станции после ударов Стива.

Война вообще обладала удивительной способностью превращать человеческие судьбы в строку итоговой ведомости, где достаточно было, чтобы колонка приобретений выглядела длиннее колонки потерь.

Филлипс встретил их возле штаба и первым делом потребовал архив. Хольцман передал книгу с выражением человека, подписывающего собственный смертный приговор, после чего его увели на допрос, а документы отправились к аналитикам.

Деньги и конверты остались в сумке Баки.

Когда они наконец оказались в выделенной подразделению палатке, друг выложил содержимое на стол: несколько тысяч долларов и франков, золотые монеты, два сертификата на предъявителя и лист с номерами счетов, переписанный рукой Стива ещё в кабинете.

— Это много? — спросил Баки.

— Для нас — да. Для Гидры — мелочь.

— Для военного суда?

— Достаточно.

Оба некоторое время молча смотрели на деньги. Отдать их сейчас означало избавиться от риска и одновременно лишиться первого независимого резерва. Оставить — сделать следующий шаг от тайного копирования документов к прямому присвоению имущества, пусть и принадлежавшего врагу.

— Часть золота могла быть украдена у заключённых, — сказал Стив.

— Наверняка была.

— Тогда мы не имеем права считать его своим.

— А государство имеет?

Вопрос не предполагал простого ответа. После официальной передачи ценности растворятся в военных фондах, следственных архивах или карманах людей, чьи подписи окажутся достаточно высоко. Найти прежних владельцев по монетам было невозможно, но хотя бы часть средств можно было использовать для помощи освобождённым, лечения Баки и создания собственного архива.

— Половину передадим в фонд для пленных через анонимный источник, — решил Стив. — Остальное разделим: часть на расходы группы, часть — в резерв.

— Официальные расходы?

— Официальные расходы оплачивает армия.

— Значит, наши расходы будут значительно полезнее.

Баки взял один сертификат и повертел в пальцах.

— Ты действительно собираешься однажды исчезнуть?

Стив поднял взгляд.

— Почему спрашиваешь?

— Сначала тайные документы, теперь деньги в нейтральных банках. Это не похоже на подготовку к долгой карьере в армии.

Лгать человеку, уже знавшему о памяти будущего, становилось бессмысленно.

— В известной мне истории после войны я не получаю свободу. Происходит авария, затем очень долгий сон, а после пробуждения государство снова использует меня как оружие.

— Насколько долгий?

— Почти семьдесят лет.

Баки тихо присвистнул.

— И как там будущее?

— Телефоны без проводов, самолёты быстрее звука, люди на Луне.

— Нормальная еда?

— Не всегда.

— Тогда прогресс переоценён.

Шутка не скрыла потрясения полностью. Баки сел на ящик, продолжая держать сертификат.

— Ты хочешь избежать аварии.

— Да.

— И уйти после войны.

— Если получится.

— Куда?

— Пока не знаю. Южная Америка, Азия, нейтральная Европа — место, где можно получить документы и не встретить плакат с собственным лицом на каждом вокзале.

— Ты понимаешь, что после всех выступлений тебя узнает половина мира?

— Поэтому нужны деньги, связи и время, чтобы подготовить другое имя.

Баки положил сертификат обратно.

— А я в твоём будущем?

Стив снова увидел заснеженный поезд, срыв руки и металлический блеск чужой конечности.

— Ты падаешь во время операции.

— Насмерть?

— Нет. Хуже.

Некоторое время друг молчал.

— Поэтому трос.

— Поэтому трос.

— И врачи.

— Да.

Баки кивнул медленно, без прежней обиды.

— Тогда договоримся. Ты не позволяешь мне упасть, я не позволяю тебе проспать семьдесят лет. Если оба справимся, подумаем, куда бежать.

Предложение оказалось одновременно серьёзным и абсурдным, как большинство решений, принимаемых людьми на войне.

— Ты готов бросить армию?

— Я готов сначала дожить до момента, когда появится выбор. До сих пор эта часть плана у нас получалась не всегда.

Они разделили деньги, завернули золото в промасленную ткань и спрятали внутри двойного дна ящика с личным снаряжением. Сертификаты и номера счетов Стив оставил среди копий архивных документов, которые собирался отправить Левину при первой безопасной возможности.

Именно тогда он окончательно понял, что первый тайный резерв создан.

Пока речь шла лишь о сумме, которой не хватило бы даже на небольшой дом в хорошем районе, однако значение имели не цифры, а сам факт существования денег, неподконтрольных армии, разведке и сенатору Брандту. Они могли стать взяткой, билетом, поддельным паспортом или оплатой молчания, а в случае необходимости — способом вытащить человека из больницы прежде, чем государство объявит его особо ценным медицинским материалом.

На следующее утро Пегги принесла предварительный анализ захваченной книги. Финансовая сеть Гидры действительно проходила через несколько швейцарских банков, промышленные компании и подставные фирмы, причём имя Отто Крюгера встречалось в документах чаще остальных.

— Хольцман подтвердил, что он руководит переводами и эвакуацией специалистов, — сказала она. — Вероятно, Крюгер готовит запасные маршруты на случай поражения Германии.

— Гаррисон получил список счетов?

— Да.

— Тогда часть из них исчезнет раньше, чем начнётся проверка.

Пегги закрыла папку.

— Вы подозреваете Управление в сотрудничестве с Гидрой?

— Пока подозреваю, что организация, умеющая внедрять агентов в лабораторию под охраной, не ограничилась одним человеком с портфелем.

— Это разумно.

— Гаррисону вы так не говорили.

— Гаррисон не знает всего.

Ответ означал, что после признания в мастерской Пегги начала по крайней мере допускать реальность будущей Гидры, хотя доверие к Стиву не восстановилось. Теперь между ними существовало более сложное соглашение: она не прощала смерть Эрскина, но считала сведения достаточно серьёзными, чтобы проверять их независимо от официальных структур.

— Что будет с финансами? — спросил он.

— Счета заморозят, если банки согласятся сотрудничать.

— Не согласятся без доказательств, которые можно предъявить публично.

— Тогда придётся получить доказательства.

Стив посмотрел на фотографию Отто Крюгера в папке. Мужчина оказался старше Хайнца, носил дорогой костюм и больше походил на адвоката, чем на руководителя снабжения террористической организации.

— Значит, следующая операция будет связана с ним.

— Возможно.

— И с Цюрихом?

— Швейцария нейтральна. Мы не можем отправить туда вооружённую группу.

— Тем более человека со щитом, раскрашенным как американский флаг.

— Особенно его.

— Тогда придётся действовать иначе.

Пегги внимательно посмотрела на него.

— Вы что-то уже придумали?

— Только общее направление.

— То есть плана нет.

Фраза прозвучала почти так же, как несколько недель назад перед штурмом первой базы, но теперь в голосе не было прежней мягкости, зато появилась едва заметная усталость человека, начавшего привыкать к чужой манере превращать отсутствие плана в рабочий метод.

— Именно поэтому Крюгер его не предугадает, — ответил Стив.

За стеной Дуган спорил с кладовщиком, отказывавшимся выдать подразделению дополнительный пулемёт без подписанного требования. Кладовщик ссылался на правила, Дуган — на войну, а Дернье предлагал компромисс: взять оружие сейчас, после чего оставить на складе взрывчатку равного веса.

Стив слушал их и думал о том, что новый отряд уже получил первую победу, первую тайну и первые деньги, украденные у врага ради будущего, которого ещё не существовало. Каждый подобный шаг увеличивал независимость, одновременно делая возвращение к образу безупречного героя всё менее возможным.

Капитан Америка мог отчитаться о разрушенном узле, спасённых заключённых и захваченных документах.

Стив Роджерс тем временем создавал тайный архив, искал счета Гидры и откладывал средства на собственное исчезновение.

Пока обе личности двигались в одном направлении, противоречие оставалось незаметным. Настоящая проблема начнётся в тот день, когда стране понадобится очередной подвиг Капитана Америки, а человеку под маской придётся выбирать между чужой победой и собственной свободой.

На стол легла новая карта с отмеченными маршрутами Отто Крюгера.

Война постепенно превращалась из череды боёв в сеть имён, банковских переводов, складских кодов и долгов, переживавших людей, которые их создавали. Гидра понимала это раньше союзников и потому готовилась к поражению так же тщательно, как к победе, заранее покупая себе будущее за золото тех, кому никакого будущего не оставила.

Стив собирался забрать у неё не только это золото.

Он хотел забрать саму возможность пережить войну.

Примечание автора:

Поставьте лайк и оставьте комментарий, если нравится развитие истории, а если не нравится тем более оставьте комментарий. За каждые 25 лайков с меня внеплановое бонусное продолжение.

Вы хотите знать — больше? 𯘕#Xt:

Глава 15

Нейтральная территория. Часть первая

Подготовка операции в Швейцарии началась с того, что все присутствующие согласились: вооружённое вторжение на территорию нейтрального государства является плохой идеей, способной создать международный скандал, испортить отношения с банками и, что для некоторых участников совещания выглядело особенно страшным, потребовать от дипломатов нескольких месяцев напряжённой работы. После этого следующие два часа были потрачены на обсуждение того, как именно организовать вооружённое вторжение, чтобы оно не считалось вторжением, а люди с автоматами, поддельными документами и приказом похитить иностранного гражданина могли при необходимости представиться туристами, случайно заблудившимися по дороге к достопримечательностям.

Отто Крюгер, старший брат погибшего агента, появился в Цюрихе четыре дня назад, зарегистрировавшись в гостинице под именем австрийского промышленника Фридриха Келлера. За ним наблюдали сотрудники британской разведки, однако задержать человека, который формально не совершал преступлений на швейцарской территории, они не могли, а местная полиция отказывалась действовать без доказательств, пригодных для предъявления в суде. Те документы, что удалось вывезти с железнодорожного узла, подтверждали связь нескольких счетов с Гидрой, но не позволяли установить личность владельца, поскольку подписи ставились кодовыми обозначениями, а свидетельские показания Хольцмана могли быть объявлены результатом давления во время плена.

Поэтому союзникам требовалось получить оригиналы банковских доверенностей, шифровальные таблицы и, желательно, самого Крюгера, готового объяснить, кому именно предназначались деньги. Последнее условие выглядело наименее реалистичным: человек, много лет обеспечивавший финансирование тайной организации, едва ли добровольно согласится отправиться в Лондон, чтобы облегчить работу следователей, хотя Дуган считал, что при правильном выборе транспортного ящика добровольность становится вопросом терминологии.

— Если в крышке будут отверстия, — объяснил он, стоя у карты Цюриха, — это уже не похищение, а перевозка пассажира с ограниченным обзором.

— А если он задохнётся? — спросил Морита.

— Тогда перевозка станет грузовой, и документы придётся оформить заново.

Пегги, руководившая разведывательной частью операции, выслушала предложение без заметного раздражения, поскольку за последние недели успела понять: попытки запретить коммандос чёрный юмор приводят лишь к появлению ещё более мрачных шуток, произнесённых шёпотом и записанных на полях официальных приказов. Вместо ответа она разложила на столе фотографии гостиницы, банка, железнодорожного вокзала и особняка, принадлежавшего юридической фирме «Вайсс и Хофман», через которую Крюгер управлял частью счетов.

— Швейцарская полиция следит за гостиницей, — сказала Пегги. — Британцы наблюдают за вокзалом и аэропортом, а возле банка работают люди Гаррисона. Если появится Капитан Америка со щитом, операция закончится раньше, чем кто-нибудь успеет объяснить, что звезда на груди является традиционным элементом делового костюма.

Стив посмотрел на лежавшую рядом фотографию Отто. Старший Крюгер почти не походил на брата: более тяжёлое лицо, аккуратные седые виски, дорогая одежда и выражение спокойного человека, привыкшего решать проблемы с помощью подписей, а не пистолета. Хайнц проник в лабораторию, открыл огонь и погиб, раскусив капсулу с ядом; Отто, судя по документам, предпочитал оставаться в нескольких сотнях миль от людей, чья смерть приносила ему прибыль.

— Следовательно, мне потребуется другое имя, — произнёс Стив.

— И другое лицо, — добавила Пегги. — Ваши фотографии печатают даже в нейтральных странах.

— Неужели банковские служащие тоже покупают хлопья?

— Особенно банковские служащие. Им нравится знать, кто собирает деньги, прежде чем они помогают их спрятать.

Старк подготовил комплект гражданской одежды, где свободное пальто скрывало ширину плеч, шляпа меняла очертания головы, а очки с простыми стёклами должны были сделать Стива похожим на служащего или сопровождающего состоятельного клиента. Иллюзия работала лишь издали: рост и телосложение всё равно привлекали внимание, поэтому официальной легендой стал шведский промышленник Эрик Нюстрём, переживший тяжёлую болезнь и теперь изучавший возможности вложения капитала в послевоенное восстановление Европы.

— Почему шведский? — спросил Баки, рассматривая документы.

— Потому что вы говорите по-английски с американским акцентом, по-немецки — с акцентом человека, который угрожает железнодорожной станции, а шведского никто из нас не знает, — ответила Пегги. — При необходимости скажете, что предпочитаете французский.

— Французского я тоже не знаю.

— Это значительно упростит разговор.

Самого Баки записали секретарём Нюстрёма, хотя его поведение, привычка садиться спиной к стене и постоянно проверять входы скорее подходили телохранителю. Пегги получила документы швейцарской переводчицы Маргарет Хейл, работавшей с промышленными делегациями, тогда как Морита должен был остаться в безопасном доме с радиостанцией и поддельными телефонными линиями. Остальные коммандос находились по другую сторону границы, готовые вмешаться лишь в том случае, если дипломатическая катастрофа уже станет неизбежной и дополнительная стрельба не сумеет заметно ухудшить положение.

Филлипс утвердил план с таким выражением, словно подписывал собственное признание в государственной измене, после чего отдельно предупредил Стива, что любое открытое применение силы позволит Швейцарии интернировать всю группу до конца войны.

— Учитывая ваши размеры, — добавил полковник, — местные власти могут решить, что Америка перебрасывает через их территорию тяжёлую технику.

— Тогда нужно оформить меня как груз.

— Дуган уже предлагал.

— С отверстиями в крышке?

— Он проявляет удивительное постоянство.

В Цюрих они прибыли поездом через Францию, используя гражданские документы и отдельные маршруты. Стив ехал в первом классе вместе с Пегги, Баки расположился в соседнем вагоне, а двое британских агентов, имён которых никто не назвал, появлялись на станциях достаточно часто, чтобы можно было не сомневаться в сопровождении. За окном постепенно исчезали следы войны: разрушенные здания сменялись целыми деревнями, на полях работали люди, а железнодорожные станции не были забиты ранеными и военным имуществом. Переход оказался настолько резким, что нейтральная страна выглядела не частью того же мира, а тщательно огороженным островом, где война существовала главным образом в газетных заголовках и колебаниях банковских счетов.

На пограничной проверке швейцарский офицер долго сравнивал лицо Стива с фотографией в паспорте, затем попросил снять очки и поинтересовался целью визита. Ответ о промышленном сотрудничестве прозвучал убедительно, однако взгляд задержался на руках, которые никакое пальто не могло сделать похожими на руки кабинетного предпринимателя.

— Вы занимались спортом, господин Нюстрём?

— В молодости, — ответил Стив по-немецки.

— Каким именно?

— В основном избегал людей, пытавшихся меня догнать.

Пегги едва заметно наступила ему на ногу, хотя офицер воспринял слова как попытку пошутить и поставил штамп. Когда поезд снова тронулся, она продолжала смотреть в окно, не поворачивая головы.

— Наша легенда не включает криминальное прошлое шведского промышленника.

— Зато объясняет хорошую физическую форму.

— Следующий вопрос может касаться судимости.

— Тогда скажу, что бегал быстрее следователей.

— Именно поэтому я иду переводчицей: чтобы своевременно переводить ваши ответы во что-нибудь менее самоубийственное.

Гостиницу выбрали недалеко от озера, но не ту, где жил Крюгер. Стив и Пегги зарегистрировались как деловые партнёры, Баки поселился этажом ниже под собственным вымышленным именем, а безопасный дом Мориты находился в квартире над часовой мастерской, хозяин которой сотрудничал с британцами и, судя по количеству скрытых дверей, относился к ремонту механизмов как к удобному прикрытию для шпионажа.

Первые два дня ушли на наблюдение. Отто покидал гостиницу утром, проводил несколько часов в юридической фирме, обедал в одном и том же ресторане, после чего направлялся либо в банк, либо на встречи с людьми, которых союзники пока не установили. Охрана состояла из двух мужчин, действовавших профессионально и не носивших форму Гидры, а водитель автомобиля каждый вечер менял маршрут, проверяя возможное преследование.

Крюгер не выглядел человеком, готовящимся бежать. Он спокойно появлялся в публичных местах, встречался с банкирами и даже посетил благотворительный вечер в пользу беженцев, где пожертвовал сумму, достаточную для содержания нескольких семей. Пегги, изучая фотографию с мероприятия, заметила, что война создаёт удивительные нравственные возможности: можно сначала отнять у людей дома, а затем пожертвовать часть украденных денег на помощь тем, кто сумел выжить.

— Возможно, он считает себя благотворителем, — сказал Баки. — Если убить достаточно людей, любой оставшийся в живых начинает выглядеть спасённым лично тобой.

Стив не ответил. В другом времени подобные люди называли себя инвесторами, филантропами или государственными деятелями, причём переход от преступника к уважаемому члену общества часто зависел не от изменения характера, а от победы нужной стороны и своевременно уничтоженных документов.

На третий день Пегги получила сведения, что Крюгер готовит перевод значительной суммы на три новых счёта, после чего намеревается покинуть страну. Подтверждение хранилось в офисе «Вайсс и Хофман», где вечером должна была состояться встреча с представителем банка. Захватить документы во время передачи было проще, чем искать их в хранилищах, однако любое вмешательство требовало оказаться внутри здания, не подняв тревоги и не привлекая местную полицию.

Юридическая фирма занимала три этажа старого особняка. На первом находились приёмная и архив, второй использовали для переговоров, а третий, судя по планам, служил квартирой старшего партнёра. Здание имело два входа, внутренний двор и подземный переход к соседнему дому, о существовании которого официальные чертежи не упоминали, но Морита обнаружил его по телефонным кабелям и странно расположенной вентиляции.

— Банкиры тоже строят пути отступления, — заметил он, показывая схему. — Наверное, на случай внезапного появления владельцев денег.

Операцию назначили на девять вечера. Пегги должна была войти через парадную дверь под видом переводчицы, сопровождающей Нюстрёма на незапланированную встречу по вопросу инвестиций; пока сотрудники будут выяснять, кто допустил ошибку в расписании, Баки проникнет через внутренний двор, а Стив получит несколько минут, чтобы добраться до второго этажа и установить, где находятся Крюгер и документы.

Щит пришлось оставить в безопасном доме. Вместо него Старк изготовил тонкую складную пластину из обычной стали, которую можно было носить под пальто и использовать для защиты от пистолетного огня, хотя против энергетического оружия она обеспечивала примерно ту же безопасность, что и молитва, произнесённая достаточно убедительным голосом.

Перед выходом Пегги проверила спрятанный пистолет и посмотрела на Стива.

— Никаких разбитых стен.

— Только при крайней необходимости.

— В прошлый раз крайней необходимостью оказался закрытый шкаф.

— Внутри находились документы.

— Сегодня документы тоже будут внутри.

— Тогда вы слишком сильно ограничиваете доступные методы.

Баки поправил галстук, который уже дважды пытался снять.

— Давайте договоримся: стены ломает Стив, двери — я, а Пегги потом объясняет хозяевам, что здание таким и было.

— Я начинаю понимать, почему Филлипс предпочёл остаться за границей.

— Он боится архитектурной ответственности, — сказал Стив.

В фирму они вошли без сопротивления. Служащий у двери проверил фамилию в журнале, не нашёл её и отправился звонить старшему партнёру, после чего Пегги начала возмущённо объяснять, что господин Нюстрём прибыл из Стокгольма специально ради встречи и не намерен терпеть непрофессиональное отношение. Пока она говорила, Стив слушал здание.

Наверху находилось не меньше восьми человек. Двое разговаривали во втором кабинете, трое перемещались возле лестницы, ещё несколько голосов доносились из дальней комнаты, где кто-то диктовал номера счетов. Под полом гудела вентиляция подземного прохода, а во внутреннем дворе скрипнула металлическая рама — условный сигнал, что Баки занял позицию.

— Я желаю немедленно увидеть господина Вайсса, — потребовала Пегги.

Служащий попытался возразить, но Стив уже услышал, как наверху изменился ритм шагов. Кто-то подошёл к лестнице, остановился и тихо произнёс по-немецки:

— Это он.

Не Нюстрём.

Капитан Америка.

Легенда была раскрыта до входа в здание.

Стив схватил Пегги за руку и потянул в сторону за секунду до того, как из-за балюстрады открыли огонь. Пули разбили стойку приёмной, служащий упал на пол, а вооружённый мужчина начал спускаться, стреляя короткими очередями.

Складная пластина под пальто выдержала первые попадания, хотя удар отбросил Стива к стене. Пегги перекатилась за массивный стол и ответила из пистолета, заставив стрелка отступить, а затем из внутреннего двора донёсся звон стекла: Баки, поняв, что скрытность уже похоронили без торжественной церемонии, вошёл через окно.

— Хорошая встреча? — крикнул он.

— Нас узнали.

— Значит, реклама всё-таки работает.

Двое охранников появились из бокового коридора. Стив выбил оружие у первого и толкнул его в книжный шкаф, стараясь не повторить судьбу человека на лестнице лаборатории, а второго обезоружила Пегги, ударив рукоятью по запястью и коленом в живот. Стрельба прекратилась так же быстро, как началась, однако наверху уже хлопали двери, а со стороны улицы доносился свисток полицейского.

— Через пять минут здесь будет половина Цюриха, — сказала Пегги.

— Надеюсь, вторая половина достаточно благоразумна.

Они поднялись на второй этаж. Кабинет, где раньше диктовали номера, оказался пуст, но на столе лежали раскрытые папки, пепельница с ещё дымящейся сигаретой и обрывок телеграммы, сообщавшей о прибытии человека под кодовым именем «Красный бухгалтер». Похоже, Крюгер знал об операции заранее и использовал встречу как приманку.

Откуда произошла утечка, можно было выяснить позднее, если они переживут ближайшие минуты.

Подземный ход находился за книжным шкафом в кабинете старшего партнёра. Механизм открывания был спрятан в декоративной панели, но искать его времени не оставалось, поэтому Баки отступил на шаг и посмотрел на Стива.

— Пегги запретила ломать стены.

— Это шкаф.

— Юридически безупречно.

Шкаф вырвали вместе с частью деревянной обшивки. За ним обнаружилась узкая лестница, ведущая вниз, где уже слышались удаляющиеся шаги и звук закрываемой металлической двери. Пегги коротко выругалась, приказала Баки собрать документы со стола, а сама пошла следом за Стивом.

Подземный переход тянулся к соседнему зданию и был значительно старше юридической фирмы. Каменные стены отсырели, электрические лампы горели через одну, а проход оказался настолько узким, что Стив едва не задевал плечами обе стороны одновременно. Впереди мелькнул свет фонаря, затем раздались выстрелы; пули рикошетили от камня, превращая коридор в место, где смерть могла прийти не только от противника, но и от собственного неудачного угла.

Стив прикрылся стальной пластиной и двинулся вперёд, позволяя Пегги стрелять из-за плеча. Первый охранник отступал, продолжая вести огонь, второй пытался открыть тяжёлую дверь у конца туннеля, а между ними стоял Отто Крюгер с кожаным портфелем в руке.

Увидев приближающегося противника, Крюгер не испугался. Он передал портфель второму охраннику и спокойно произнёс:

— Мой брат говорил, что вы слишком упрямы, чтобы умереть вовремя.

— Он ошибался во многих вещах.

— Но погиб из-за вас.

Фраза заставила Стива на мгновение замедлиться.

Отто усмехнулся.

— Вы знали о нападении. Иначе не смогли бы двинуться раньше выстрела.

Значит, Хайнц успел передать брату наблюдения или Крюгер получил отчёт от другого агента в лаборатории. Возможность утечки становилась ещё опаснее, потому что Гидра уже подозревала Стива в знании будущего, пусть и не понимала его природы.

— Ваш брат погиб, выполняя приказ Шмидта, — сказала Пегги.

— Мой брат погиб, потому что этот человек позволил ему убить Эрскина, а затем устроил погоню, чтобы выглядеть героем.

Слова ударили точнее пуль. Пегги замерла всего на долю секунды, но Крюгер заметил реакцию и понял, что попал в открытую рану.

— Вы уже знаете, агент Картер, — продолжил он. — Интересно, сообщили ли начальству или решили сохранить чудовище для личного пользования?

— Он пытается выиграть время, — сказал Стив.

— Разумеется. Времени всегда не хватает, особенно людям, которые однажды обнаруживают, что служили не герою, а человеку, вычисляющему полезность чужой смерти.

Первый охранник сменил магазин, и разговор закончился. Стив бросил пластину, сбив оружие, после чего преодолел оставшееся расстояние несколькими шагами. Удар пришёлся в плечо, достаточно сильный, чтобы вывести стрелка из боя, но не убить, тогда как Пегги ранила второго в ногу прежде, чем тот успел уйти с портфелем.

Крюгер оказался безоружным.

По крайней мере, так выглядело до тех пор, пока он не нажал скрытую кнопку на рукояти трости. Из наконечника вырвался тонкий энергетический разряд, прошивший стальную пластину и опаливший бок Стива, который успел отклониться лишь благодаря вспышке знакомого синего света.

Ответный удар выбил трость и впечатал Отто в дверь.

— У вашего брата был яд, — произнёс Стив, удерживая его за воротник. — Что приготовили вы?

— Банк.

Сначала ответ показался бессмысленным, затем сверху донёсся глухой взрыв, от которого с потолка посыпалась пыль. Морита передал по скрытому передатчику, что сигнализация в банке сработала одновременно с нападением на фирму, а несколько человек начали уничтожать документы и вывозить ячейки через подземный гараж.

Крюгер подготовил две цели. Пока союзники занимались им, финансовую сеть зачищали в другом месте.

— Портфель, — сказал Стив.

Пегги подняла его, но внутри находились лишь пустые бланки, старая бухгалтерская книга и несколько пачек газет, нарезанных по размеру банкнот.

Отто улыбнулся разбитыми губами.

— Поздравляю. Вы похитили отчётность за прошлый год. Она почти настолько же опасна, как выглядит.

С улицы уже приближались полицейские. Оставалось либо уйти с пленным через противоположный выход, либо позволить местным властям задержать всех и объяснять, почему американский военный герой участвует в перестрелке под центром Цюриха.

— Выводим его, — решил Стив.

Примечание автора:

Поставьте лайк и оставьте комментарий, если нравится развитие истории, а если не нравится тем более оставьте комментарий. За каждые 25 лайков с меня внеплановое бонусное продолжение.

Вы хотите знать — больше? 𓸋7#s9

Глава 16

Бонусная глава за 100 лайков. Нейтральная территория. Часть вторая

Пегги покачала головой.

— Если нас поймают с Крюгером, это будет похищением.

— Если оставим, его отпустят.

— Не обязательно. У нас есть оружие и свидетели нападения.

— И никакого доказательства финансовой сети.

Отто слушал спор с явным удовольствием.

— Прошу продолжать. Нейтральная тюрьма значительно удобнее вашего лондонского подвала.

Пегги посмотрела на Стива, и в её взгляде снова возникло то же недоверие, которое появилось после признания об Эрскине. Решение похитить Крюгера соответствовало задаче, но одновременно давало человеку с памятью будущего возможность самостоятельно распоряжаться судьбой ещё одного противника.

— Он идёт с нами, — сказала она наконец. — Но живым.

— Разочарован вашей верой в мои методы.

— Это не вера.

Дверь в конце туннеля вывела в винный погреб соседнего дома. Баки уже ждал там, удерживая двоих работников фирмы и изучая бутылку с выражением человека, пытавшегося определить, достаточно ли дорог напиток, чтобы оправдать его спасение во время эвакуации.

— Документы были приманкой, — сказал он. — Зато нашёл список телефонных номеров и три паспорта с фотографией Крюгера.

— Он путешествует чаще, чем некоторые армии.

— И лучше одевается.

Морита сообщил по радио, что полиция перекрывает квартал, поэтому выйти обычным путём не удастся. Запасной маршрут проходил через канализационный коллектор, ведущий к реке, где британский агент ожидал на грузовом автомобиле службы водоснабжения. Изначально этот вариант предназначался на случай провала, хотя никто не объяснил, почему провал в разведывательных планах почти всегда пахнет хуже успеха.

Крюгер шёл самостоятельно, связанный под пальто, а Пегги держалась рядом, изображая заботливую спутницу. На улице уже звучали сирены, но до люка добрались незамеченными, после чего вся группа спустилась в коллектор, где Отто впервые утратил спокойствие.

— Вы не можете вести меня через канализацию.

— Можем, — ответил Баки. — Дипломатические соглашения пока не запрещают.

— Я гражданин Австрии и нахожусь под защитой Швейцарии.

— Сейчас вы главным образом человек, стоящий по колено в том, чем Швейцария предпочитает не хвастаться перед туристами.

Стив шёл последним, слушая звуки преследования. Полицейские обнаружили вход в тоннель, но пока не понимали, куда он ведёт, а люди Крюгера, вероятно, уже сообщили в банк, что отвлекающая операция выполнила задачу.

До выхода оставалось несколько сотен метров, когда впереди раздался взрыв. Ударная волна прошла по коллектору, погасив лампы и обрушив часть кирпичной кладки. В темноте поднялась вода, Баки выругался, Пегги потеряла равновесие, а Крюгер попытался использовать суматоху и бросился к боковому проходу.

Стив догнал его за несколько секунд, но Отто успел открыть металлическую решётку и оказаться на узкой технической галерее над бурным потоком. Под ногами дрожал старый настил, часть креплений уже сорвало взрывом, а впереди виднелся выход к реке.

Крюгер поднял небольшой пистолет, спрятанный в пряжке ремня.

— Не подходите.

— Ваш брат тоже выбрал плохое место для последнего разговора.

— Хайнц был солдатом. Я — человек, который понимает, что произойдёт после войны.

— Гидра проиграет.

— Германия, возможно. Шмидт, вероятно. Но деньги, учёные и структуры останутся, потому что победители всегда нуждаются в оружии побеждённых. Ваше правительство заберёт Золу, инженеров, архивы и назовёт это необходимостью. Через двадцать лет люди Гидры будут работать в американских кабинетах, носить ваши костюмы и подписывать ваши приказы.

Стив уже знал это.

Именно поэтому слова звучали не как пустая угроза, а как описание будущего, которое он собирался изменить.

— Назовите имена.

— Зачем? Чтобы вы передали список тому самому ведомству, куда мы их внедрим?

— Значит, внедрение уже началось.

Крюгер понял, что сказал лишнее, и выстрелил. Пуля прошла рядом с головой, после чего Стив рванулся вперёд, однако старый настил не выдержал двух мужчин. Металл треснул, Крюгер провалился вниз и успел ухватиться одной рукой за край, тогда как пистолет исчез в потоке.

Стив лёг на галерею и протянул руку.

Отто посмотрел вверх.

— Спасёте меня?

Вопрос напоминал момент в лаборатории, когда достаточно было одного движения, чтобы изменить будущее. Тогда Стив позволил Эрскину умереть, объясняя решение риском, формулой и собственной безопасностью; теперь перед ним висел человек, связанный с Гидрой, знавший имена будущих агентов и виновный в финансировании экспериментов, убийств и лагерей.

Смерть Крюгера решала часть проблем.

Живой пленник создавал новые.

Пегги появилась позади и остановилась, ничего не говоря. Она понимала выбор и намеренно не вмешивалась, заставляя Стива принять решение без возможности позднее сослаться на приказ.

Он схватил Отто за запястье и вытащил на галерею.

— Почему? — выдохнул Крюгер.

— Потому что однажды уже решил, что полезное будущее важнее человека.

— И раскаялись?

— Нет. Просто не хочу превращать привычку в характер.

Пегги на мгновение закрыла глаза, но её лицо осталось непроницаемым.

Баки и Морита добрались до выхода первыми. Британский грузовик ждал у набережной, хотя водитель, увидев мокрую группу с пленным, заявил, что соглашался перевозить технических специалистов, а не похищенных финансистов.

— Он очень технический, — сказал Баки, заталкивая Крюгера внутрь. — Особенно в вопросах денег.

Они покинули город прежде, чем полиция перекрыла мосты, но границу пересечь обычным путём уже не могли. Крюгера спрятали в отсеке под оборудованием, документы разделили между машинами, а оружие утопили в реке, оставив только несколько пистолетов с чистыми номерами.

Переход организовало французское сопротивление через горный маршрут, которым обычно переправляли беженцев. Два дня группа шла пешком, избегая дорог и постов, причём Крюгер переносил лишения хуже остальных, постоянно требовал врача, чистую одежду и соблюдение международных правил.

Дуган, встретивший их на французской стороне, выслушал жалобы и сообщил, что международные правила находятся в следующем грузовике, который, к сожалению, подорвался неделю назад.

Филлипс встретил пленного без восторга.

— Вы похитили человека из нейтральной страны.

— Он первым открыл огонь, — сказала Пегги.

— На территории юридической фирмы.

— Юристы бывают опасны.

— Именно поэтому их обычно обезвреживают гонорарами, а не перестрелкой.

Гаррисон потребовал немедленно передать Крюгера Управлению, однако Пегги настояла, чтобы допрос проводился совместно с военной разведкой и Стратегическим научным резервом. Возник новый ведомственный спор, во время которого пленник сидел в соседней комнате, пил кофе и, вероятно, впервые осознал, что его дальнейшая судьба зависит не от доказательств, а от того, чья печать окажется крупнее.

Уничтожение банковских документов стало серьёзным поражением. Большинство счетов очистили в течение нескольких часов, часть средств перевели на новые направления, а несколько швейцарских сотрудников исчезли вместе с архивами. Тем не менее Баки вынес телефонный список, Морита перехватил две передачи, а в паспортах Крюгера сохранились визы, отметки и фотографии, позволявшие восстановить часть маршрутов.

Главным результатом оставался сам Отто.

На первом допросе он отказался отвечать, потребовал адвоката и заявил, что является жертвой американской провокации. На втором ему показали свидетельства Хольцмана и копии бухгалтерской книги, после чего Крюгер признал участие в финансовых операциях, но назвал их обычной коммерческой деятельностью. На третьем Гаррисон принёс фотографии лагерей и погибших испытуемых, однако даже это не изменило позицию.

Сломался Отто не из-за угроз, а после известия, что один из тайных счетов заблокирован самим Шмидтом. Красный Череп решил, что пленённый финансист скомпрометирован, и начал переводить активы без него.

Крюгер, посвятивший Гидре годы, внезапно обнаружил, что организация оценивает верность по той же шкале, что и любой другой ресурс: пока приносит прибыль — полезна, после потери — подлежит списанию.

— Он оставил меня без защиты, — произнёс Отто, глядя на фотографию банковской телеграммы.

— Вы удивлены? — спросила Пегги.

— Я создал эти каналы.

— Значит, должны были понимать правила лучше остальных.

На четвёртом допросе Крюгер назвал первые имена.

Среди них находились немецкие промышленники, швейцарские банкиры, чиновники в оккупированных странах и несколько людей, работавших с союзниками. Одно имя Пегги сразу закрыла ладонью, не позволяя находившемуся рядом стенографисту продолжать запись, после чего потребовала очистить комнату.

— Кто это? — спросил Стив.

Она дождалась, пока дверь закроется.

— Сотрудник лондонского отдела Управления стратегических служб. Имеет доступ к сводкам по нашим операциям.

Утечка объяснялась.

Крюгер знал о легенде Нюстрёма, потому что детали передали из Лондона. Значит, Гидра действительно проникла в союзную разведку задолго до конца войны, а известное будущее уже начиналось.

— Гаррисон знает? — спросил Стив.

— Пока нет.

— Почему?

Пегги посмотрела на зеркало, за которым могли находиться наблюдатели.

— Потому что этот человек назначен Гаррисоном.

Подозрение больше не являлось общей тревогой. Оно получило имя, должность и цепочку доступа, а вместе с ними — возможность проверить, куда уходят документы и кто предупреждает цели перед операциями.

— Крюгер может лгать, — сказал Филлипс, когда ему сообщили.

— Может, — согласился Стив. — Поэтому передадим разным людям разные сведения и посмотрим, какая версия попадёт Гидре.

Полковник хмуро кивнул.

— Ловушка.

— Бухгалтерская.

— Самые опасные.

В течение следующих дней трём сотрудникам Управления сообщили о подготовке рейдов на разные объекты. Гаррисон получил общую информацию, но не конкретные координаты, тогда как подозреваемому передали сведения о якобы планируемой высадке возле оружейного склада в Бельгии. Через двенадцать часов радиоразведка перехватила приказ Гидры усилить именно этот объект.

Доказательство оказалось почти полным.

Агента задержали в Лондоне, однако во время перевозки он покончил с собой тем же способом, что и Хайнц Крюгер: раскусил капсулу, спрятанную в зубе. Гаррисон воспринял происшествие тяжело, поскольку человек работал рядом с ним больше двух лет и имел доступ к сотням документов, включая отчёты о сыворотке, наблюдениях за Стивом и операциях коммандос.

— Теперь Шмидт знает обо мне почти всё, — сказал Стив.

— Не всё, — ответила Пегги.

Она имела в виду воспоминания о будущем, которые пока оставались тайной для Управления, но Крюгер уже подозревал достаточно, чтобы Гидра могла сделать собственные выводы.

Отто перевели на закрытый объект, где его собирались использовать для выявления оставшихся финансовых каналов. Формально он считался военнопленным, хотя официально никто его не захватывал, Швейцария не признавала исчезновение, а правительство Соединённых Штатов при необходимости могло честно заявить, что не располагает сведениями о человеке с таким именем.

Перед отправкой Крюгер попросил поговорить со Стивом.

Их встретили в небольшой комнате без окон, где стол и два стула крепились к полу, словно архитекторы заранее знали, что беседа может перейти в более активную форму.

— Вы спасли меня, — сказал Отто. — Теперь передаёте людям, которые будут держать в заключении до конца войны.

— Это лучше реки.

— Не уверен.

— Тогда следовало выбирать менее глубокий участок.

Крюгер улыбнулся.

— Вы становитесь похожи на Шмидта.

— Он тоже вытаскивает финансистов из канализации?

— Он понимает, что мораль является роскошью людей, не несущих ответственности за будущее.

Стив вспомнил Эрскина, письма о погибших субъектах и собственный тайный резерв.

— Удобная мысль. Особенно если будущее всегда принадлежит вам.

— Именно так действует власть. Вы уже крадёте документы у собственного командования, скрываете деньги и создаёте личную сеть. Думаете, я не заметил, каких страниц не хватает в книге Хольцмана?

Стив не изменился в лице, но Крюгер понял реакцию.

— Вы готовите путь отступления, капитан. Собираетесь исчезнуть после войны, пока страна ожидает от своего героя новых подвигов.

— Богатое воображение.

— Профессиональный опыт. Все люди, служащие крупной организации, рано или поздно создают запасной выход. Разница лишь в том, называют ли они его предательством, пенсией или патриотизмом.

— Чего вы хотите?

— Сделки. Я дам вам доступ к части счетов, которые Шмидт ещё не успел обнаружить. В обмен вы обеспечите моё освобождение после войны.

— У меня нет таких полномочий.

— Пока нет.

Отто наклонился вперёд.

— Но будут. К концу войны вы станете человеком, которому государство не сможет отказать публично. Если, конечно, не погибнете в заранее подготовленной катастрофе.

Фраза заставила Стива насторожиться.

— Какой катастрофе?

— Шмидт изучал вас. Он знает, что прямой бой не гарантирует успеха, поэтому постарается использовать вашу потребность спасать людей. Самолёт, поезд, город под угрозой — выберите любую форму. Герой добровольно зайдёт в ловушку, если цена отказа окажется достаточно высокой.

Крюгер мог говорить на основании общей логики, но описание слишком хорошо совпадало с будущим: самолёт с оружием массового поражения, направленный к американским городам, и Стив, вынужденный посадить его в океан.

— Где строят самолёт?

— Я не знаю точного объекта, но видел финансовые заявки на компоненты. Проект называется «Валькирия».

Вот оно.

Событие из фильма превратилось в документально подтверждённую угрозу раньше, чем должно было стать известно союзникам. Знание давало возможность изменить финал, но любое действие могло заставить Шмидта ускорить проект или перенести его в другое место.

— Доступ к счетам, — повторил Отто. — И координаты предприятий, связанных с «Валькирией». За письменную гарантию.

— Вы финансировали лагеря и эксперименты.

— Я финансировал организацию. Решения принимали другие.

— Бухгалтеры всегда невиновны. Они лишь аккуратно подсчитывают, сколько стоит чужая смерть, а потом жалуются, что цифры использовали без согласия.

— Вы делаете то же самое, когда решаете, кого спасать ради будущего.

Разговор снова вернулся к Эрскину.

Крюгер понимал, что эта вина является лучшим рычагом, и использовал её с профессиональной точностью.

— Координаты сначала, — сказал Стив.

— Гарантии сначала.

— Тогда отправляйтесь в камеру.

— И потеряете шанс избежать своей ледяной могилы?

Пегги, наблюдавшая из соседнего помещения, вошла прежде, чем Стив успел ответить.

— Разговор окончен.

Крюгер откинулся на спинку стула.

— Вы всё ещё защищаете его, агент Картер?

— Сейчас защищаю вас. Ещё несколько минут, и капитан может решить, что река была удачнее.

Охрана увела пленного.

Пегги осталась у двери, держа папку с протоколами.

— Он лжёт о счетах?

— Не полностью.

— А о «Валькирии»?

— Проект существует.

— Вы знали.

Это не было вопросом.

— Да.

— И снова не собирались рассказывать?

— Собирался, когда появится способ действовать, не заставляя Шмидта изменить план.

— Удобный момент всё никак не наступает.

— Теперь наступил.

Пегги подошла к столу и положила перед ним лист с названием нескольких заводов.

— Мы нашли часть заявок ещё до допроса. Старк считает, что речь идёт о тяжёлом самолёте с дальностью, достаточной для удара по Америке. Энергетические боеприпасы могут уничтожить несколько городов.

— Нью-Йорк будет одной из целей.

— Откуда знаете?

— Помню карту в кабине.

Она медленно выдохнула.

— Значит, нам нужно найти объект до завершения сборки.

— И не позволить Шмидту понять, что мы знаем конечный план.

— Для этого пригодится Крюгер.

— Он потребует свободу.

— Обещание можно сформулировать так, чтобы каждая сторона поняла его по-своему.

Стив посмотрел на неё.

— Не ожидал услышать это от вас.

— Вы плохо на меня влияете.

— Утешает, что влияние взаимное.

Впервые после разговора об Эрскине уголки её губ едва заметно дрогнули, хотя улыбка исчезла прежде, чем успела стать настоящей.

На следующий день Отто получил документ, обещавший пересмотр его статуса после окончания войны при условии полного сотрудничества. Ни освобождение, ни страна проживания, ни сроки рассмотрения не указывались, зато формулировка выглядела достаточно официально, чтобы человек, привыкший работать с договорами, понял: ему предложили надежду, не предоставив никаких гарантий.

Крюгер подписал.

Переданные им сведения вывели союзников на три предприятия, два исследовательских центра и горный комплекс, где собирали компоненты «Валькирии». Основной завод по-прежнему оставался неизвестен, однако сеть начинала сжиматься.

Вместе с координатами Отто сообщил коды двух счетов, о которых Гидра пока не знала. На них находились деньги, золото и ценные бумаги, предназначенные для эвакуации руководства после войны.

Официально эти активы должны были перейти союзникам.

Неофициально Стив переписал коды и спрятал копию в личный архив.

Наблюдавший за этим Баки не стал задавать вопросов, лишь заметил, что их пенсионный фонд становится всё больше похож на бюджет небольшого государственного переворота.

— Для переворота мало людей, — ответил Стив.

— Зато есть бухгалтер.

— Бухгалтер пока на стороне Гидры.

— Значит, достаточно государственный.

Через неделю «Воющие коммандос» получили новую задачу: уничтожить один из заводов, связанных с «Валькирией», захватить техническую документацию и по возможности взять живым главного инженера. Операция должна была пройти быстро, тихо и без привлечения внимания Шмидта к утечке.

Дуган, прочитав приказ, спросил, почему командование продолжает употреблять слово «тихо», отправляя вместе с группой француза, который оценивает успех по высоте огненного столба.

Дернье обиделся и заявил, что способен устраивать совершенно бесшумные взрывы, если никто не останется в живых, чтобы их услышать.

Стив сложил карту, проверил новый щит и посмотрел на отмеченный в горах объект. С каждым рейдом они приближались к знакомой развязке, однако теперь будущее уже не являлось неизменной сценой: Крюгер был пленён, финансовая сеть раскрыта, Пегги знала правду, Баки носил страховочный трос, а проект «Валькирия» обнаружили раньше.

Изменений становилось достаточно много, чтобы канон перестал служить картой и превратился в предупреждение, где сохранялись лишь наиболее опасные направления.

Шмидт всё ещё строил самолёт.

Баки всё ещё мог упасть.

Стив всё ещё видел лёд, закрывающий кабину.

Но теперь рядом находились люди, которые знали хотя бы часть угрозы, тайный архив, независимые средства и возможность подготовить иной исход.

Цена свободы продолжала расти, однако впервые он не просто платил по чужому счёту.

Он начал переписывать условия сделки.

Примечание автора:

Поставьте лайк и оставьте комментарий, если нравится развитие истории, а если не нравится тем более оставьте комментарий. За каждые 25 лайков с меня внеплановое бонусное продолжение.

Вы хотите знать — больше? 𧹐1&9

Глава 17

Инструкция по технике безопасности. Часть первая

Предприятие, которое в документах Отто Крюгера значилось как завод высокоточных измерительных приборов, располагалось в горной долине неподалёку от австрийской границы и принадлежало компании с безупречной довоенной репутацией. До прихода Гидры там выпускали оборудование для электростанций и железных дорог, затем производство закрыли для посторонних, рабочих перевели на казарменное положение, а окружающие дороги объявили военной зоной, хотя официальные отчёты по-прежнему утверждали, что предприятие изготавливает манометры, компасы и другие предметы, ради которых обычно не строят зенитные батареи, подземные хранилища и площадку для посадки тяжёлых самолётов.

Сведения Крюгера указывали на связь завода с проектом «Валькирия», однако точное назначение продукции оставалось неизвестным, поскольку финансист разбирался в суммах, сроках и маршрутах значительно лучше, чем в устройстве машин. По его словам, предприятие получало компоненты сразу от четырёх подрядчиков, расходовало редкие металлы в объёмах, достаточных для небольшого авиационного завода, а готовые изделия отправляло только по ночам, причём каждый состав сопровождали сотрудники службы безопасности Шмидта, не подчинявшиеся местному командованию.

На совещании Филлипс назвал подобную информацию недостаточной для полноценной операции, после чего Гаррисон предложил провести дополнительную воздушную разведку, Старк потребовал получить хотя бы один образец продукции, а представитель авиации сообщил, что любой снимок горной долины зимой будет состоять преимущественно из облаков, снега и объяснений, почему самолёт не вернулся. В результате все пришли к привычному военному решению: поскольку сведений не хватало, их должны были добыть люди, которым предстояло проникнуть на объект именно без сведений.

— Радует последовательность, — заметил Баки, изучая план долины. — Когда командование ничего не знает, оно всегда уверено, кто обязан это исправить.

— Возможно, секрет заключается в звании, — ответил Стив. — Чем меньше информации, тем выше должен быть человек, который говорит, что её достаточно.

— Тогда генералы, вероятно, вообще не нуждаются в картах.

План Филлипса предполагал ночное проникновение через старый водоотводный тоннель, проложенный ещё при строительстве гидроэлектростанции. Группа местного сопротивления обнаружила его несколько месяцев назад, но не смогла пройти дальше ржавой решётки и затопленного участка, тогда как для Стива сочетание металла и воды давно перестало считаться непреодолимым препятствием, превратившись скорее в разновидность неудобной двери. После выхода внутрь комплекса коммандос должны были отключить связь, захватить руководителя проекта и определить назначение продукции, а затем установить заряды на основных производственных линиях, освободить принудительных рабочих и покинуть долину прежде, чем авиация уничтожит оставшиеся сооружения.

Особое внимание уделили поезду, который, согласно перехваченным сообщениям, должен был уйти с завода примерно через два часа после начала операции. Его груз не значился ни в одной накладной, зато Отто Крюгер вспомнил, что для перевозки заказали усиленные платформы, бронированный вагон и отдельную охрану, поэтому Филлипс считал состав возможным резервным маршрутом эвакуации. Старк, внимательно изучив спецификации железнодорожных креплений, предположил, что на платформах собираются перевозить крупные авиационные элементы либо энергетическое оборудование, хотя Дернье предложил более простое объяснение: немецкие инженеры наконец создали бухгалтерский шкаф, достаточно тяжёлый, чтобы ни один финансист не сумел его украсть.

После провала в Цюрихе детали операции распределили между участниками так, чтобы ни один отдел не располагал всей картиной. Пилоты знали лишь координаты условного сигнала, сопротивление получило время встречи без конечной цели, а маршрут до тоннеля сообщили коммандос уже после вылета. Даже Гаррисон увидел окончательный план меньше чем за час до начала, что вызвало у него раздражение, скрытое за рассуждениями о необходимости межведомственного доверия.

— Человек, назначенный вами, передавал наши планы Гидре, — напомнила Пегги.

— Именно поэтому внутренние процедуры пересматриваются.

— Вы заменили замки на шкафах.

— Начинать следует с доступных мер.

— Предатель носил документы в голове.

— Значит, в следующий раз придётся усовершенствовать процедуру хранения сотрудников.

Присутствовавший при разговоре Дуган позднее выразил надежду, что процедура не потребует шкафов человеческого размера, поскольку финансовая служба всё равно потребует расписку от каждого помещённого внутрь агента. Чёрный юмор стал для отряда почти официальным способом борьбы с тем, что вокруг происходило: одни солдаты молились перед операцией, другие проверяли оружие, а коммандос обсуждали, кому достанется новая форма погибшего товарища, если она окажется подходящего размера.

Стив не пытался это запрещать. Люди, ежедневно видевшие изуродованные тела, горящие здания и списки потерь, либо учились смеяться над смертью, либо начинали ждать её слишком внимательно, а из этих двух состояний первое хотя бы не мешало стрелять.

Самолёт высадил группу на заснеженном плато за десять миль от завода. Вместе с коммандос прыгнули двое связных сопротивления — пожилой учитель Леопольд Краус и его племянница Анна, работавшая до войны инженером на той самой электростанции, через тоннель которой предстояло попасть внутрь комплекса. Оба говорили по-английски, однако Краус предпочитал немецкий, объясняя это тем, что язык американцев прекрасно подходит для джаза, торговли и угроз, но совершенно непригоден для описания горных троп, где одно неправильно понятое слово способно отправить собеседника вниз значительно быстрее любой пули.

Путь занял почти пять часов. Снег местами доходил до колен, ветер заметал следы, а температура падала настолько быстро, что дыхание замерзало на шарфах. Стив переносил холод легче остальных, хотя организм всё равно расходовал огромное количество энергии, поэтому к середине маршрута он успел съесть два сухих пайка и начал присматриваться к третьему, принадлежавшему Баки.

— Даже не думай, — предупредил тот.

— Я только проверяю, надёжно ли упаковано.

— В прошлый раз после такой проверки исчезла половина шоколада.

— Упаковка оказалась неудовлетворительной.

— Полагаю, армия не предусмотрела защиту от голодного сверхчеловека.

Дуган, шедший позади, сообщил, что в случае нехватки продовольствия команда может съесть Дернье, поскольку француз меньше всех и наверняка лучше приготовлен, но тот возразил, что первым следует использовать Фолсворта: британцы веками утверждали, будто готовы пожертвовать собой ради Европы, и наконец получат возможность доказать это без парламентских дебатов.

Несмотря на шутки, передвигались осторожно. Дважды над долиной проходили патрульные самолёты, на одном из перевалов обнаружились свежие следы военной колонны, а возле заброшенной фермы Краус заметил сигнальную проволоку, соединённую с замаскированной ракетницей. Гидра явно усилила внешний периметр, хотя не могла знать точный маршрут группы, и это означало либо общую тревогу после захвата Крюгера, либо очередную утечку, источник которой пока оставался неизвестным.

До тоннеля добрались незадолго до полуночи. Вход находился в ущелье, где поток уходил под скалу, а ледяная корка скрывала большую часть каменной арки. Решётка, установленная на несколько футов в глубине, действительно проржавела, но за последние месяцы её усилили стальными балками и электрическим сигналом, поэтому простое разрушение подняло бы тревогу в диспетчерской.

Морита отключил провод, Анна показала старый служебный канал, а Стив разогнул центральное крепление настолько медленно, насколько позволяла сила, стараясь не устроить звуковое сопровождение, которое Дернье назвал бы достойным началом концерта. Когда проход освободился, выяснилось, что вода поднялась выше уровня, указанного на довоенных чертежах, и значительную часть пути придётся преодолеть вплавь.

— Насколько холодная? — спросил Дуган.

Анна опустила в поток руку и почти сразу вытащила.

— Достаточно.

— Очень точное инженерное измерение.

— Можете уточнить собственным телом.

— Предпочитаю доверять специалистам.

Первым пошёл Стив, привязав к поясу трос. Вода оказалась настолько холодной, что даже усиленный организм на несколько секунд свело спазмом, однако течение не представляло серьёзной опасности, а затопленный участок закончился примерно через двести ярдов. После этого он закрепил верёвку, помог переправиться остальным и обнаружил, что котелок Дугана каким-то образом снова остался на голове, хотя сам владелец потерял перчатку, нож и большую часть хорошего отношения к гидротехническим сооружениям.

Тоннель вывел их в нижнюю часть электростанции, где старые турбины работали рядом с новыми преобразователями Гидры. Защитные кожухи последних светились мягким голубым светом, по трубам проходила энергия Тессеракта, а возле контрольных панелей дежурили техники в защитных очках и тяжёлых перчатках, словно даже создатели оборудования не доверяли собственной конструкции настолько, чтобы приближаться к ней без возможности заранее объяснить ожоги нарушением инструкции.

Анна остановилась перед первым преобразователем, рассматривая его почти с профессиональным восхищением.

— Это невозможно.

— Сегодня это слово уже занято расписанием операции, — сказал Баки. — Выберите другое.

— Такая установка должна расплавить проводники.

— Возможно, она именно этим и занимается, просто постепенно.

Энергетический блок Старк требовал захватить в целости, поэтому уничтожать станцию сразу не стали. Морита подключился к внутренней линии связи, Дернье заложил заряды с задержкой, а сопротивленцы направились к помещению управления, где должны были отключить аварийную блокировку шлюзов. Коммандос тем временем поднялись по технической лестнице к производственным корпусам, пользуясь тем, что ночная смена ещё не получила сообщения о проникновении.

Завод оказался значительно больше, чем предполагалось по снимкам. Под горой располагались несколько уровней, соединённых грузовыми подъёмниками, а центральный цех занимала сборочная линия, где рабочие монтировали цилиндрические устройства длиной около десяти футов. Внешне они напоминали авиационные бомбы, однако внутри находились гироскопы, проводка и энергетические ячейки, что заставило Старка, слушавшего передачу через Мориту, почти забыть о радиодисциплине.

— Подойдите ближе к третьему столу, — потребовал он. — Покажите крепления.

— Мы не можем показывать по радио, Говард, — напомнила Пегги из командного пункта.

— Тогда пусть Морита описывает.

— Вокруг охрана.

— Наука требует жертв.

— Предпочтительно не наших.

Дуган наклонился к передатчику и сообщил Старку, что крепления выглядят металлическими, круглыми и чрезвычайно техническими, после чего инженер несколько секунд молчал, вероятно размышляя, возможно ли расстрелять человека по радиосвязи.

Стив тем временем понял назначение изделий. Перед ним находились не сами боеприпасы, а автономные системы наведения для «Валькирии», способные после сброса корректировать курс энергетических зарядов. В известном будущем самолёт Шмидта нёс несколько аппаратов, направленных на американские города, и память показывала карту целей, рычаги сброса и отдельные отсеки, но не объясняла, каким образом бомбы должны были преодолеть оставшееся расстояние. Теперь ответ находился перед глазами: каждая система представляла собой небольшой беспилотный планёр, рассчитанный на самостоятельный полёт после отделения от носителя.

Если завод продолжит работу, уничтожение одного самолёта не остановит проект. Гидра сможет устанавливать такие устройства на другие машины, корабли или наземные пусковые системы, и тогда известная Стиву развязка перестанет иметь значение.

Главным инженером оказался доктор Конрад Вайс, бывший специалист по авиационной навигации, официально погибший два года назад во время бомбардировки. Его кабинет находился над сборочным цехом, а рядом располагался архив технических чертежей, защищённый стальной дверью и двумя вооружёнными постами. Попасть туда незаметно было невозможно, поэтому группа разделилась: Баки и Джонс должны были снять часовых, Морита — заблокировать сигнал тревоги, тогда как Стив с Дуганом проникали в кабинет и брали Вайса живым.

Синхронность продержалась примерно девять секунд.

Джонс убрал первого охранника бесшумно, Баки перехватил второго, но дверь архива открылась раньше ожидаемого, выпустив офицера Гидры и двух солдат. Завязалась короткая перестрелка, во время которой Дуган пробил пулемётной очередью стеклянную стену кабинета, Стив ворвался внутрь через образовавшийся проход, а доктор Вайс попытался защищаться большим циркулем, вероятно рассчитывая доказать, что инженерное образование полезно в рукопашном бою хотя бы один раз в жизни.

Стив забрал инструмент и прижал учёного к столу.

— Конрад Вайс?

— Вы не понимаете, что уничтожаете.

— Обычно это объясняют уже после того, как всё взорвалось, поэтому решили начать раньше.

Вайс оказался невысоким человеком с седыми волосами и ожогами на обеих руках. Он говорил спокойно, хотя взгляд постоянно возвращался к двери, где стрельба становилась всё громче.

— Эти системы могут закончить войну.

— Уничтожив города.

— Заставив противника капитулировать.

— Мёртвые вообще редко спорят с условиями мира.

Учёный попытался возразить, но в этот момент Морита сообщил, что сигнал тревоги всё-таки ушёл: внутреннюю сеть удалось заблокировать, однако завод располагал отдельным передатчиком в железнодорожном депо, откуда уже вызвали подкрепление. Кроме того, поезд, который должен был отправиться через два часа, начал движение значительно раньше расписания.

— Что в составе? — спросил Стив, усиливая давление на плечо Вайса.

— Ничего важного.

Из цеха донёсся тяжёлый грохот, после чего один из подъёмников пришёл в движение, поднимая к уровню путей контейнеры с маркировкой проекта «Валькирия».

— У вас удивительно крупное ничего.

Вайс молчал до тех пор, пока Дуган не положил на стол пулемёт и не поинтересовался, способен ли инженер рассчитать, сколько частей человеческого тела помещается в стандартную транспортную накладную. Угроза прозвучала настолько деловито, что учёный предпочёл поверить.

В поезде находились четыре готовые системы наведения, запас энергетических ячеек, технические документы и главный блок управления, который должен был отправиться на окончательную сборку «Валькирии». Без него Шмидт не смог бы одновременно навести все аппараты на разные цели, хотя отдельные заряды по-прежнему можно было использовать вручную.

— Если состав уйдёт, где его разгрузят? — спросил Стив.

— Я не знаю.

Дуган слегка сдвинул пулемёт.

— В горном комплексе к востоку от перевала, — быстро продолжил Вайс. — Координаты знает начальник транспорта.

— Где он?

— В поезде.

Ответ объяснял досрочное отправление. Начальство завода получило предупреждение о нападении и решило спасать наиболее ценное оборудование, оставив рабочих, охрану и инженеров прикрывать эвакуацию, что полностью соответствовало управленческому принципу Гидры: при пожаре прежде всего выносить имущество, способное доказать, кто виноват.

Пока Баки собирал чертежи, Стив связался с Пегги и сообщил о составе. Авиация не могла атаковать его в горном ущелье без риска вызвать обвал, который накроет ближайшие деревни, а наземные части находились слишком далеко, поэтому остановить поезд могла только группа на заводе.

— Основную задачу вы уже выполнили, — напомнила Пегги. — Берите Вайса и уходите.

— Если блок доберётся до Шмидта, «Валькирия» останется боеспособной.

— Мы найдём конечный объект.

— Возможно, после первого запуска.

В эфире возникла короткая пауза.

— Стив, не пытайтесь решить всю войну за одну ночь.

— Только её особенно неприятную часть.

Филлипс вмешался в разговор и потребовал оценить силы охраны, состояние команды и возможность отступления. Узнав, что поезд сопровождают не меньше сорока солдат, два энергетических орудия и бронированный вагон, полковник назвал преследование безумием, а затем, вероятно вспомнив прежние результаты подобных оценок, уточнил, насколько именно безумным его считает сам Стив.

— План существует, — ответил тот.

— Уже плохой признак.

Примечание автора:

Поставьте лайк и оставьте комментарий, если нравится развитие истории, а если не нравится тем более оставьте комментарий. За каждые 25 лайков с меня внеплановое бонусное продолжение.

Вы хотите знать — больше? 𓨉L0oJ

Глава 18

Инструкция по технике безопасности. Часть вторая

На самом деле план состоял из нескольких предположений, одного железнодорожного расписания и надежды, что Гидра не успела заминировать путь перед собственным составом. Морита должен был направить поезд на западную ветку, где дорога делала широкий поворот и шла по открытому склону, Дернье — повредить стрелочный механизм так, чтобы состав не смог уйти в защищённый тоннель, а Стив, Баки и Джонс собирались перехватить транспорт на участке, где скорость снижалась перед мостом. Дуган с Фолсвортом оставались на заводе, прикрывая рабочих и выводя пленного инженера к водоотводному тоннелю.

— Тебе не обязательно ехать, — сказал Стив Баки, когда они спускались к путям.

— Потому что ты видел, как я падаю с поезда?

Прямой вопрос прозвучал среди сирен, выстрелов и грохота станков почти буднично.

— Да.

— С этого?

— Не знаю. В воспоминании был снег, горы и вооружённый состав Гидры.

Баки проверил страховочный трос, закреплённый на поясе и соединённый с карабином на груди.

— Тогда вероятность высока.

— Именно поэтому можешь остаться.

— Если останусь, событие изменится?

— Возможно.

— Или поезд уйдёт, «Валькирия» доберётся до Нью-Йорка, а ты потом будешь объяснять миллиону покойников, что спас друга.

Стив хотел возразить, но Баки продолжил:

— Ты не обязан выбирать за меня только потому, что видел одну версию будущего. Предупредил — хорошо. Дал трос — ещё лучше. Теперь решение моё.

В этом заключалась проблема, которую память будущего не учитывала. Люди, чьи судьбы Стив собирался спасать, не являлись фигурами на доске и могли предпочесть риск безопасной жизни, особенно если цена осторожности ложилась на других. Запретить Баки участвовать означало повторить логику государства, считавшего единственного суперсолдата слишком ценным для самостоятельных решений.

— Держись подальше от внешнего края вагона, — сказал он.

— Разумеется. Ещё не хватало испортить тебе красивое предсказание неправильным падением.

Внутренняя охрана завода уже пыталась вернуть контроль над цехами, поэтому до железнодорожной площадки пришлось пробиваться через ремонтный корпус. Рабочие, услышавшие о нападении, прятались между станками или пытались выбраться наружу, охранники стреляли по каждому движущемуся силуэту, а над сборочной линией продолжали перемещаться подвесные краны, потому что автоматика не получила распоряжения прекратить работу и, в отличие от людей, добросовестно выполняла обязанности даже во время разрушения предприятия.

Один из энергетических выстрелов попал в несущую конструкцию, и тяжёлая балка начала падать на группу рабочих. Стив успел подхватить её, но металл весил несколько тонн, а положение не позволяло отбросить конструкцию, не раздавив людей рядом. Баки помогал выводить их из-под балки, причём справлялся слишком легко для обычного человека: поднял застрявший край станка, оторвал деформированное крепление и вытащил раненого рабочего одной рукой.

Сыворотка Золы продолжала действовать.

Баки заметил взгляд друга.

— Позже.

— Обязательно.

— После того как перестанешь держать потолок.

Последний рабочий выбрался, Стив отбросил балку в сторону, и они продолжили путь. За спиной Дернье привёл в действие первые заряды; производственная линия остановилась, свет погас, а голубое сияние энергетических систем стало ещё ярче, словно Гидра решила компенсировать отсутствие электричества приближением к особенно эффектной смерти.

Поезд уже уходил с площадки. Впереди находился бронированный локомотив, за ним — два вагона охраны, платформы с контейнерами и закрытый штабной вагон, где, вероятно, ехал начальник транспорта. Последнюю платформу защищало энергетическое орудие, и его расчёт открыл огонь сразу, как только заметил преследователей.

Щит выдержал первый разряд, но энергия разошлась по поверхности настолько мощным ударом, что Стива отбросило на несколько ярдов. Металл остался цел, тогда как руки онемели до плеч, а снег вокруг оплавился, превратившись в стекловидную корку.

— Старку понравится, — сказал Баки, помогая подняться.

— Особенно часть, где испытание проводилось без него.

Они догнали поезд на служебном автомобиле, который Джонс нашёл возле мастерской и завёл с помощью проводов, ножа и нескольких слов, не входивших в армейский устав. Машина шла параллельно путям, подпрыгивая на камнях, пока состав постепенно набирал скорость, а стрелки с последнего вагона пытались уничтожить преследователей.

Морита успел перевести стрелку. Поезд свернул на западную ветку, избежав защищённого тоннеля, после чего оказался на открытом склоне, где дорога приближалась к путям почти вплотную. Джонс выжал из двигателя всё возможное, Стив перебрался на капот, а Баки закрепил страховочный трос на раме машины.

— Если промахнёшься, — крикнул он, — придётся догонять пешком!

— Тогда не промахнусь!

Прыжок получился длиннее, чем на тренировках. Стив приземлился на последнюю платформу, сбил стрелка щитом и едва успел уйти от нового энергетического разряда. Орудие развернулось слишком медленно, поэтому он вырвал питающий блок и отбросил его за борт, где устройство взорвалось синим светом, проделав в склоне воронку, которую финансовая служба наверняка потребовала бы включить в отчёт о благоустройстве местности.

Следом прыгнул Баки. Страховочный трос натянулся, карабин выдержал, и сержант оказался на платформе, хотя приземлился значительно менее изящно, ударившись плечом о контейнер.

— Работает, — сообщил он, проверяя ремень.

— Не проверяй второй раз.

Джонс не стал прыгать, а продолжил движение вдоль поезда, отвлекая огонь и пытаясь найти новый участок для сближения. Впереди уже открывались двери вагонов, из которых выходили солдаты Гидры, поэтому Стив и Баки двинулись вдоль состава, используя контейнеры как укрытие.

Бой на движущемся поезде отличался от сражения на земле главным образом тем, что любая ошибка получала дополнительную возможность закончиться под колёсами. Ветер мешал слышать команды, металл дрожал под ногами, а горный склон проносился настолько близко, что иногда приходилось пригибаться от ветвей. Щит возвращался после бросков непредсказуемо, поскольку скорость состава меняла траекторию, поэтому Стив вскоре отказался от сложных рикошетов и использовал его преимущественно как защиту и тяжёлый предмет, способный убедить солдата Гидры покинуть бой через ближайшую дверь.

Баки двигался рядом, прикрывая фланг и стреляя короткими очередями. Его реакция уже превосходила обычную человеческую: он успевал заметить движение за окном, сменить цель и уклониться прежде, чем противник полностью поднимал оружие. Изменения пока не делали его равным Стиву или Шмидту, но Зола явно добился большего, чем показывали первые анализы.

Возле второго вагона они столкнулись с тяжёлым солдатом в усиленной броне. Человек носил энергетический карабин и металлический экзоскелет, увеличивавший силу рук, поэтому первый удар отбросил Баки к краю платформы. Трос натянулся, удержав его от падения, а Стив принял следующий удар на щит и почувствовал, как вибраниум передаёт часть энергии обратно в механизм противника.

— Крепления на спине! — крикнул Баки, поднимаясь.

Стив отвлёк бронесолдата, заставил его повернуться, после чего Баки выстрелил в питающий блок. Экзоскелет заклинило, руки противника разошлись в стороны, и тот остался стоять посреди вагона, напоминая человека, который внезапно решил обнять всю американскую армию, но не рассчитал взаимность.

— Оставим? — спросил Баки.

— Пусть ждёт техпомощь.

— На следующей станции?

— Если она переживёт Дернье.

Пройдя два вагона, они добрались до платформ с системами наведения. Контейнеры были закреплены цепями, между ними находились техники и охрана, а под настилом шли толстые кабели к энергетическим ячейкам. Уничтожить оборудование гранатами означало вызвать взрыв неизвестной мощности, способный стереть с горы поезд, мост и несколько близлежащих деревень, поэтому требовалось либо отсоединить блоки питания, либо захватить состав целиком.

Начальник транспорта явно пришёл к похожему выводу. Из штабного вагона передали приказ увеличить скорость и добраться до длинного моста, после которого железная дорога уходила в тоннель. Если поезд достигнет укрытия, союзная авиация уже не сможет вмешаться.

Оставалось меньше десяти минут.

Стив передал по радио координаты и потребовал подготовить воздушный удар по восточному выходу тоннеля, но Пегги предупредила, что самолёты смогут прибыть не раньше чем через двадцать минут.

— Тогда перекройте дальнейший путь.

— Чем?

— Обвалом.

— Вы на поезде.

— Именно поэтому желательно дождаться, пока мы выйдем.

— Благодарю за уточнение. Без него мы собирались действовать значительно свободнее.

Её сухой тон означал, что прежняя злость никуда не исчезла, однако профессиональное доверие постепенно восстанавливалось. Пегги спорила, предупреждала и требовала объяснений, но больше не пыталась отстранить Стива от решений только потому, что сомневалась в его мотивах.

Следующий вагон оказался заперт изнутри. Баки установил небольшой заряд у замка, после чего оба отступили за перегородку. Взрыв сорвал дверь, одновременно подняв такую тучу металлической стружки, что один из находившихся внутри офицеров погиб ещё до начала перестрелки.

— Дернье учил? — спросил Стив.

— Он сказал использовать половину заряда.

— Ты использовал половину?

— От его половины.

В штабном вагоне находились карты маршрутов, радиостанция и начальник транспорта, полковник Гидры по фамилии Кесслер. Увидев американцев, он не попытался сражаться, а выхватил из сейфа красную рукоять и повернул её, после чего вдоль состава зажглись аварийные лампы.

— Что вы сделали? — спросил Стив.

Кесслер улыбнулся.

— Отделил локомотив.

Впереди лязгнули сцепления. Локомотив и первый вагон с командным оборудованием начали уходить вперёд, тогда как остальная часть состава, лишённая тяги, постепенно замедлялась. Главный блок управления находился не на платформах, как предполагал Вайс, а в переднем вагоне, и теперь Кесслер собирался доставить его Шмидту, пожертвовав охраной, техниками и четырьмя дорогостоящими системами наведения.

— Ваша организация удивительно любит бросать сотрудников, — заметил Баки.

— Слабые существуют ради сильных.

— Хорошо, что бухгалтерия заранее распределила роли.

Стив оглушил Кесслера и посмотрел вперёд. Расстояние до уходящего локомотива быстро увеличивалось, однако впереди начинался мост, где дорога делала изгиб. Если перебраться на крышу и прыгнуть в момент сближения, шанс догнать передний вагон ещё существовал.

Баки сразу понял намерение.

— Я иду с тобой.

— Нет.

— Мы это уже обсуждали.

— Именно на поезде ты падаешь.

— Тогда будешь держать крепче.

За окнами начинался мост. Слева поднималась скальная стена, справа уходила вниз глубокая заснеженная долина, а металлические пролёты дрожали под колёсами. Картина совпадала с памятью настолько точно, что Стив почувствовал знакомый холод ещё до того, как ветер ворвался через открытую дверь.

Вот этот поезд.

Этот мост.

Этот момент.

В известной истории энергетический выстрел пробьёт боковую стену, Баки сорвётся наружу, ухватится за поручень, а затем упадёт в ущелье, где его найдёт Гидра. Тело переживёт падение благодаря препаратам Золы, но левая рука будет потеряна, память уничтожена, а друг превратится в оружие, убивающее людей на протяжении десятилетий.

Теперь всё было иначе. На Баки находился страховочный трос, Стив знал опасность, Кесслер лежал без сознания, а выстрела, который должен был разрушить вагон, пока не произошло.

Однако будущее не обязано было отказываться после первой помехи.

Из задней части состава донёсся гул энергетического орудия. Бронесолдат, которого они оставили в заклинившем экзоскелете, сумел освободиться, добрался до последней уцелевшей пушки и направил её вдоль вагонов.

Синий разряд прошёл сквозь состав.

Металл взорвался, штабной вагон дёрнуло, часть стены исчезла, а ударная волна подняла людей в воздух. Стив врезался в перегородку, Баки выбросило к образовавшемуся проёму, но страховочный трос натянулся и удержал его над пропастью.

Карабин выдержал.

Пояс тоже.

Не выдержало крепление, к которому трос был пристёгнут.

Металлическая скоба начала отрываться от пола.

Стив бросился вперёд и схватил Баки за руку за мгновение до того, как крепление вылетело вместе с частью настила. Теперь друг висел над ущельем, удерживаемый только пальцами Стива, а поезд продолжал идти по мосту, приближаясь к опоре, о которую его могло размазать через несколько секунд.

— Подтянись! — крикнул Стив.

Баки попытался, но повреждённое плечо не слушалось, а ветер прижимал тело к боку вагона.

— Похоже, твоё будущее очень настойчивое!

— Заткнись и дай вторую руку!

Баки поднял свободную ладонь, но в этот момент изнутри вагона появился Кесслер. Придя в сознание, он выхватил пистолет и направил его на Стива, который не мог ни отпустить друга, ни закрыться щитом, оставшимся возле дальней стены.

Выстрелил Баки.

Пистолет, всё ещё висевший на ремне, дёрнулся в его руке, пуля попала Кесслеру в грудь, и начальник транспорта отступил, потерял равновесие и исчез в проломе. Его тело пронеслось мимо Баки, на мгновение встретилось с ним взглядом и ушло вниз без единого слова, словно даже смерть понимала, что сейчас занята не тем человеком.

Скальная опора приближалась.

Стив рванул Баки вверх, одновременно ударив ногой по краю проёма, чтобы изменить положение собственного тела. Усиленные мышцы выдержали, пальцы друга сомкнулись на предплечье, и за секунду до столкновения оба провалились внутрь вагона. Остатки стены ударились об опору, металл завизжал, часть крыши сорвало, однако состав не сошёл с рельсов.

Несколько мгновений они лежали на полу, окружённые обломками, искрами и холодным воздухом.

— Трос не сработал, — выдохнул Баки.

— Сработал.

— Крепление вырвало.

— Значит, сработал не полностью.

— Отличная реклама. Напиши Старку: «Спасает жизнь до тех пор, пока не отрывается вместе с вагоном».

Стив начал смеяться.

Смех пришёл не от веселья, а от напряжения, которое несколько месяцев жило внутри, каждый раз показывая падение Баки как неизбежную точку будущего. Друг был жив, находился рядом, обе руки оставались на месте, а известная сцена закончилась иначе.

Баки тоже рассмеялся, хотя каждый вдох причинял боль.

— Мы только что победили судьбу?

— Пока лишь плохое крепление.

— Начинать нужно с доступных целей.

Радость длилась недолго. Локомотив с главным блоком управления уже почти достиг тоннеля, а повреждённая часть состава замедлялась на мосту. Добраться до переднего вагона теперь можно было только по внешней стороне либо с помощью захваченного автомобиля, если Джонс сумеет снова догнать поезд после объезда.

По радио раздался его голос:

— Вижу переднюю секцию. Дорога выходит к путям за мостом, но двигатель долго не протянет.

— Нам тоже, — ответил Баки, поднимаясь. — Значит, техника проявляет солидарность.

Стив подобрал щит, проверил состояние друга и впервые позволил себе принять решение, которое не диктовалось известным будущим. Баки уже не должен был падать, каноническая сцена завершилась, а дальнейшие события перестали иметь заранее установленный исход.

— Оставайся здесь и тормози состав, — сказал он. — Я пойду за блоком.

Баки хотел спорить, но повреждённое плечо, кровь на форме и состояние вагона делали возражения бессмысленными.

— Вернёшься?

— Да.

— Ты уже обещал это Пегги перед прошлым прыжком.

— Тогда сработало.

— Статистика пока недостаточная.

Стив выбрался на крышу. Передняя секция находилась примерно в двухстах ярдах и продолжала увеличивать расстояние, однако после моста путь шёл в подъём, поэтому локомотив немного замедлился. Справа, по горной дороге, приближался автомобиль Джонса, из двигателя которого валил дым.

Прыгать с поезда на машину, а затем обратно на другой поезд было настолько нелепо, что информационная служба наверняка превратит это в героический эпизод, предварительно удалив из отчёта все детали, указывавшие на отсутствие здравого смысла.

Стив разбежался и прыгнул.

Он приземлился на крышу автомобиля, продавив металл почти до сиденья. Джонс выругался, удержал машину на дороге и, не оборачиваясь, сообщил, что армия, вероятно, вычтет ремонт из жалованья всех участников операции.

— Подгони ближе!

— Я и так пытаюсь обогнать поезд на машине, которую угнал у немцев! Следующее требование желательно согласовать с Господом!

Дорога приблизилась к путям. Передний вагон оказался почти рядом, из окон уже стреляли охранники, а впереди темнел вход в тоннель.

Стив поднял щит, дождался подходящего момента и снова прыгнул, исчезнув в дыму, снегу и свете энергетических выстрелов.

За спиной повреждённый состав оставался на мосту, где Баки, вопреки известной истории, был жив.

Впереди находился блок управления «Валькирии», неизвестное количество противников и тоннель, из которого выход мог уже не совпадать ни с одним воспоминанием.

Впервые будущее действительно изменилось.

И Стив пока не знал, стало ли оно лучше или лишь перестало заранее предупреждать, каким способом собирается его убить.

Примечание автора:

Поставьте лайк и оставьте комментарий, если нравится развитие истории, а если не нравится тем более оставьте комментарий. За каждые 25 лайков с меня внеплановое бонусное продолжение.

Вы хотите знать — больше? 𧉓4,'h

Глава 19

После точки невозврата. Часть первая

Прыжок, который со стороны наверняка выглядел бы как проявление безрассудной уверенности человека, привыкшего считать собственное тело надёжнее любой техники, на самом деле был рассчитан лишь приблизительно, потому что крыша немецкого автомобиля проседала под ногами, дорога уходила в сторону от путей, а бронированный локомотив, приближавшийся к тоннелю, продолжал набирать скорость. Стив оттолкнулся в тот момент, когда между машиной и последним вагоном осталось не больше нескольких ярдов, пролетел сквозь дым и снег, ударился плечом о металлический борт и едва не соскользнул под колёса, однако пальцы успели ухватиться за наружный поручень, после чего пришлось несколько секунд бежать по насыпи, позволяя поезду тащить его за собой, пока не удалось подтянуться на площадку.

Охранник, стоявший возле двери, оказался настолько удивлён подобным способом посадки, что не выстрелил сразу, а Стив не стал наказывать человека за короткий приступ естественного любопытства насмерть: щит выбил оружие, удар локтем отправил солдата внутрь вагона, где тот столкнулся с перегородкой и потерял сознание, а сам незваный пассажир успел захлопнуть дверь прежде, чем поезд вошёл в тоннель. Дневной свет исчез, вокруг загрохотали колёса, усиливая каждый звук каменным сводом, и на несколько мгновений вагон погрузился в темноту, нарушаемую лишь тусклым красным освещением под потолком.

— Великолепно, — пробормотал Стив, вслушиваясь в шаги впереди. — Теперь хотя бы никто не увидит, насколько плох был план.

Передняя секция состояла из штабного вагона и локомотива, между которыми находилась короткая закрытая площадка. Внутри штабного вагона стояли радиостанции, навигационные панели и массивный контейнер, прикреплённый к полу четырьмя стальными замками; возле него находились двое техников, а ещё трое солдат, едва оправившись от неожиданного появления американца, занимали позиции за перевёрнутыми столами. В тесном металлическом помещении энергетическое оружие представляло опасность для всех, однако подобное обстоятельство не мешало людям Гидры стрелять, словно организация заранее включила самоубийство сотрудников в стоимость оборудования.

Первый голубой разряд попал в щит, и вибраниум принял энергию почти без повреждений, хотя удар отбросил Стива к двери, а пальцы снова онемели. Второй выстрел прошёл выше плеча и прожёг стену насквозь, оставив в металле отверстие с оплавленными краями, через которое внутрь ворвался ледяной воздух. Пользуясь паузой между импульсами, Стив бросил щит не в стрелка, а в крепление верхней лампы; погасший свет лишил охрану зрения, тогда как усиленный слух позволял различать дыхание, движение одежды и щелчки предохранителей даже в полном мраке.

Один солдат выстрелил на звук шагов и попал в товарища, который вскрикнул, после чего перестрелка на несколько секунд превратилась в хаотичную попытку определить, кого именно следует убивать. Стив двигался между вспышками, сбивая оружие и стараясь не задеть энергетические ячейки, пока вагон не осветился вновь — на этот раз синим пламенем, вырвавшимся из повреждённого карабина. Последний охранник успел поднять ствол, но получил щитом по запястью и отлетел на радиостанцию, оборвав передачу на середине сообщения.

Техники не сопротивлялись. Один поднял руки сразу, другой попытался спрятать небольшую папку под приборной панелью, чем немедленно выдал её ценность, а затем, оказавшись прижатым к стене, начал на плохом английском объяснять, что является гражданским специалистом и никогда не разделял убеждений Шмидта.

— Конечно, — ответил Стив, забирая папку. — Вы просто строили ему оружие, потому что любили сложные инженерные задачи.

— У меня была семья.

— У людей, на которых направляли ваши машины, тоже.

Спорить техник не стал, вероятно понимая, что нравственные дискуссии с вооружённым сверхчеловеком в движущемся тоннеле редко заканчиваются выгодным академическим назначением. Стив связал обоих проводом, подобрал щит и подошёл к контейнеру, на котором отсутствовали надписи, кроме небольшого символа «Валькирии» и красной полосы, предупреждавшей об опасности. Металл вокруг замков был толще, чем у обычного сейфа, а изнутри доносилось ровное низкое гудение, свидетельствовавшее о том, что главный блок управления перевозили в рабочем состоянии.

Открывать контейнер силой не следовало. Даже если внутри не находилось взрывчатки, повреждённая система наведения могла решить, что наступил подходящий момент для практического испытания, и тогда поезд первым в истории доставил бы оружие до цели, расположенной непосредственно под его колёсами.

— Ключ, — потребовал Стив.

Старший техник медленно указал на переднюю дверь.

— У машиниста.

— Разумеется. Почему бы важнейший ключ не доверить человеку, чья главная обязанность — не въехать в гору?

Тот, похоже, не понял насмешки, но охотно объяснил, что контейнер подключён к локомотиву, питается от его энергетической системы и автоматически уничтожит управляющее ядро при попытке несанкционированного вскрытия. Ручное отключение проводилось из кабины, где находился начальник эшелона, а если поезд потеряет связь с конечным объектом, система перейдёт в режим эвакуации и закроет доступ к данным.

— Удивительная предусмотрительность, — произнёс Стив. — Сначала вы создаёте машину для уничтожения городов, затем особенно тщательно защищаете её от грубого обращения.

Из переговорного устройства над дверью раздался голос машиниста, требовавшего доклада. Техник посмотрел на Стива, ожидая указаний, и получил щит у горла как достаточно понятный метод убеждения.

— Скажите, что нападение отбито.

Мужчина подчинился, хотя голос заметно дрожал. Ответ из кабины последовал не сразу, и в короткой паузе Стив услышал тихий металлический щелчок, а затем изменение гула под полом. Локомотив ускорялся, несмотря на подъём, причём впереди тоннель сужался, уходя под гору по направлению, которого не было на союзной карте.

Машинист не поверил.

Возможно, он услышал страх техника, заметил обрыв радиосвязи или получил предупреждение от Кесслера до отделения секции, однако результат оставался одинаковым: поезд направлялся не к обычному восточному выходу, где его могла перехватить авиация, а к запасному ответвлению, скрытому внутри горы.

Стив оставил связанных людей в штабном вагоне, забрал их оружие и вышел на соединительную площадку. Дверь локомотива была заперта, металл укреплён дополнительными пластинами, а маленькое окно прикрывала решётка; подобная конструкция могла выдержать обычную винтовочную очередь, но не рассчитывалась на пассажира, способного согнуть крепления руками. Тем не менее простое разрушение двери грозило повредить кабину и органы управления, поэтому он постучал щитом по металлу.

— Откройте.

Ответом стал выстрел через небольшую амбразуру. Пуля отскочила от щита и ушла в каменную стену тоннеля, а изнутри кто-то выкрикнул приказ отойти.

— Второй вариант обычно обходится дороже, — предупредил Стив.

Ещё один выстрел подтвердил, что финансовые соображения людей Гидры не интересуют.

Пришлось вырвать дверь.

Сначала поддалась верхняя петля, затем нижняя, после чего металлическую панель унесло в темноту, где она несколько секунд грохотала о стену и, вероятно, стала причиной появления новой статьи в немецком отчёте о потерях. Кабина оказалась просторнее ожидаемого: возле пульта сидел машинист, за ним стоял вооружённый офицер, а в углу находился инженер с красным ключом на цепочке. Машинист продолжал держать рычаг мощности в крайнем положении, словно считал, что скорость способна решить проблему вторжения лучше оружия.

Офицер выстрелил первым. Стив закрылся щитом, шагнул внутрь и ударил краем по стволу, но противник успел достать нож и, пользуясь теснотой, попытался ударить под рёбра. Клинок порезал форму, не добравшись до тела, после чего офицер получил кулаком в грудь, перелетел через панель и врезался в переднее стекло, которое выдержало столкновение лучше человека. Машинист бросил рычаги и потянулся к пистолету; Стив перехватил запястье, вывернул оружие и усадил мужчину обратно на кресло так резко, что тот на несколько секунд утратил желание участвовать в войне.

Инженер с ключом стоял неподвижно.

— Отключите контейнер.

— Я не могу.

— Проверим?

— Система связана с приводом. Если остановить локомотив до выхода из тоннеля, аварийное питание перегреется.

Стив перевёл взгляд на приборы. Несколько шкал уже находились в красной зоне, голубые трубки вдоль стен светились всё ярче, а под ногами вибрировал источник энергии, значительно мощнее обычного двигателя.

— Почему?

— Заряд рассчитан на постоянное охлаждение встречным воздухом. Мы должны выйти на открытую линию через девять минут.

— А если не выйдем?

Инженер посмотрел на светящиеся трубы.

— Контейнер разрушится.

— Вместе с поездом?

— И частью горы.

Ответ прозвучал слишком спокойно, будто человек сообщал о задержке расписания. Видимо, работа на Гидру приучала специалистов обсуждать катастрофы в единицах инфраструктуры, а не человеческих жизней.

— Где выход?

— Технический портал возле комплекса «Нибелунг».

Название не встречалось в захваченных документах. Если инженер говорил правду, поезд направлялся к промежуточному объекту, связанному с «Валькирией», причём дорога проходила внутри горы и потому оставалась невидимой для воздушной разведки.

— Координаты?

— Я не знаю. Маршрут автоматический.

Машинист, уже немного пришедший в себя, заявил, что без Кесслера доступ к навигационной карте невозможен, а остановить поезд можно лишь после выхода из тоннеля, иначе перегрев уничтожит блок управления. Оба могли лгать, рассчитывая доставить груз к подкреплению, но приборы подтверждали рост температуры, а голубой свет действительно становился всё ярче.

Стив связался с Моритой. Ответ пришёл через помехи: повреждённая часть состава остановилась за мостом, Баки жив, Вайса и рабочих выводят через тоннель электростанции, однако связь с авиацией прерывается из-за горного массива. Джонс находился на дороге у западного входа и не видел передней секции, а значит, локомотив окончательно исчез под землёй.

— Мы идём к неизвестному объекту, — сообщил Стив. — На борту главный блок «Валькирии». Если поезд остановится раньше выхода, система может взорваться.

— Насколько сильно? — спросил Морита.

Стив посмотрел на инженера.

— Он говорит, часть горы.

— Немецкая или наша?

— Пока не уточнял.

— Тогда предлагаю считать ущерб приемлемым, если мы снаружи.

Связь снова оборвалась.

Оставалось либо продолжить движение и столкнуться с неизвестным гарнизоном, либо рискнуть остановить поезд, надеясь, что техник преувеличил опасность. Чужая память не помогала: никакого подземного комплекса «Нибелунг» в известной истории не существовало, а значит, Стив находился в той части будущего, которую создали уже его собственные решения.

— Как отключить автоматический маршрут? — спросил он.

Инженер указал на панель с несколькими закрытыми тумблерами.

— Требуется код Кесслера.

— Он остался в другом составе.

— Тогда невозможно.

— Это слово в последнее время слишком часто используется людьми, которые стоят рядом с прибором и не хотят объяснять, куда нажимать.

Стив усадил инженера к панели и велел показать последовательность ручного управления. Тот сопротивлялся лишь до тех пор, пока не стало ясно, что локомотив всё равно захвачен, после чего начал объяснять устройство системы с профессиональной раздражительностью человека, вынужденного доверить сложную машину варвару. Для отключения автоматического маршрута требовалось одновременно перевести четыре рычага, ввести цифровую комбинацию и физически разорвать связь с направляющим кабелем, проложенным под путями; последняя операция выполнялась специальным рубильником в нижнем отсеке, куда можно было попасть только через технический люк возле двигателя.

Инженер мог войти туда сам, но Стив не собирался отпускать человека в помещение, где тот способен устроить взрыв, запереть люк или просто сообщить после возвращения, что устройство необратимо сломалось. Поэтому пришлось оставить машиниста под присмотром офицера, всё ещё лежавшего возле стекла, привязать инженера к креслу и спуститься в машинный отсек самостоятельно, взяв с собой его инструкции и небольшой фонарь.

Под кабиной находилось тесное пространство, заполненное горячими трубами, приводами и кабелями. Обычный человек едва мог бы двигаться там во время движения, однако Стив, пригнувшись, пробрался к задней части двигателя, где толстый направляющий провод уходил сквозь днище к рельсам. Рядом располагался рубильник под защитной крышкой, на которой по-немецки предупреждали, что отключение во время движения запрещено, опасно и, судя по количеству восклицательных знаков, крайне невежливо по отношению к создателям машины.

— Простите, — произнёс Стив и сорвал крышку.

Первое движение рубильника ничего не изменило. Механизм заклинило, вероятно из-за блокировки из кабины, поэтому пришлось использовать силу. Металл согнулся, контакты разошлись, а поезд дёрнулся так резко, что Стив ударился головой о трубу. Свет погас, затем вспыхнул снова, уже красным, и локомотив начал замедляться.

Сверху раздался крик инженера.

— Верните питание! Немедленно!

Температура энергетической системы поднялась ещё быстрее. Голубые трубки побелели, металл вокруг них начал потрескивать, а от контейнера в штабном вагоне донёсся низкий нарастающий гул.

Оказалось, техник не лгал.

Стив поднялся в кабину, где машинист отчаянно пытался вернуть автоматическое управление, однако панель не реагировала. Поезд всё ещё двигался, хотя скорость падала, а до неизвестного выхода оставалось, по словам инженера, около четырёх минут.

— Охлаждение, — потребовал Стив. — Как включить вручную?

— Только внешним потоком.

— Вентиляторы?

— Недостаточно.

— Вода?

Инженер посмотрел на него как на человека, предложившего тушить реактор супом.

— Резкое охлаждение разрушит ячейки.

— Они и так собираются разрушиться.

— Тогда взрыв станет немедленным.

Выбор между скорой катастрофой и очень скорой катастрофой редко улучшал настроение. Стив посмотрел через переднее стекло: тоннель шёл прямо, впереди появилась бледная точка света, которая могла быть выходом, а могла оказаться очередной энергетической установкой.

Если вернуть питание, поезд достигнет комплекса, где его встретит гарнизон Гидры. Если оставить всё как есть, локомотив остановится внутри горы, а перегретая система уничтожит и груз, и, возможно, всех людей на заводе, ещё не успевших покинуть долину.

Третий вариант заключался в том, чтобы выбросить энергетический источник наружу до критического перегрева, однако блок питания весил несколько тонн, находился под локомотивом и был связан с контейнером проводами, любое повреждение которых запускало уничтожение данных.

— Можно отсоединить контейнер от локомотива после отключения направляющего кабеля? — спросил Стив.

— Теоретически.

— Что означает «теоретически»?

— Никто не делал этого на движущемся поезде.

— Сегодня многие процедуры впервые получают практическое применение.

Схема оказалась сложнее, чем хотелось. Контейнер имел собственную аварийную батарею, способную поддерживать систему около трёх минут; после отделения от основного питания его следовало снять с креплений, выгрузить из вагона и отнести достаточно далеко от локомотива, прежде чем перегретый источник взорвётся. Проблема состояла в том, что контейнер весил почти две тонны, поезд всё ещё двигался, а ближайшее подходящее место находилось лишь за выходом из тоннеля.

— Открывайте замки, — приказал Стив.

Инженер ввёл код, снял блокировку и повернул красный ключ. В штабном вагоне тяжело щёлкнули крепления, после чего гудение контейнера изменилось, становясь тише. На панели загорелся отсчёт аварийного питания — две минуты пятьдесят восемь секунд.

— Теперь кабели, — сказал техник. — Их нужно разъединить одновременно.

— Разумеется. Простая работа выглядела бы непрофессионально.

Машинисту приказали удерживать остаточную скорость, инженер остался возле панели, а Стив вернулся в штабной вагон. Контейнер занимал почти всю ширину прохода, и даже после снятия замков продолжал удерживаться кабелями, проходившими в пол. Разорвать их можно было руками, но тогда защита уничтожила бы данные; требовалось повернуть два разъёма с разных сторон одновременно.

Одного человека для этого не хватало.

Стив посмотрел на связанных техников.

— Кто-нибудь хочет пережить собственное оборудование?

Оба согласились с удивительной готовностью. Их развязали, поставили возле разъёмов и предупредили, что любая попытка саботажа закончится тем, что все трое останутся рядом с перегретым источником энергии. Аргумент оказался убедительным: когда отсчёт достиг двух минут двадцати секунд, техники синхронно повернули фиксаторы, кабели отсоединились, а контейнер перешёл на внутреннее питание.

Теперь его требовалось вытащить.

Стив ухватился за нижнюю раму и поднял конструкцию, однако вес оказался настолько велик, что пол вагона прогнулся. Техники открыли боковую грузовую дверь, впуская внутрь поток воздуха, и начали снимать направляющие, пока поезд приближался к выходу. За дверью всё ещё мелькала каменная стена, расстояние до которой не превышало нескольких футов, поэтому выбрасывать контейнер сейчас означало разбить его о скалу.

Одна минута пятьдесят секунд.

Свет впереди становился ярче.

Инженер из кабины крикнул, что за выходом находится мост через внутреннее ущелье, а затем путь входит на территорию комплекса. Если выгрузить блок сразу после портала, он упадёт на техническую площадку возле рельсов; локомотив продолжит движение ещё несколько сотен ярдов и, вероятно, взорвётся у входа, перекрыв дорогу преследованию.

План не был хорошим, но хотя бы соответствовал традициям подразделения, где критерий качества давно сместился от «безопасно» к «теоретически переживаемо».

Пятьдесят секунд.

Примечание автора:

Поставьте лайк и оставьте комментарий, если нравится развитие истории, а если не нравится тем более оставьте комментарий. За каждые 25 лайков с меня внеплановое бонусное продолжение.

Вы хотите знать — больше? 𓨀6z.5

Глава 20

После точки невозврата. Часть вторая

Поезд вылетел из тоннеля.

Ночной воздух ударил в вагон, открывая вид на огромную внутреннюю долину, скрытую со всех сторон горами. Внизу располагались ангары, посадочная полоса, радиомачты и несколько строящихся сооружений, а в центре, под маскировочной сеткой, возвышался корпус самолёта, размеры которого не оставляли сомнений.

«Валькирия».

Она была ещё не закончена, но уже существовала.

Гарнизон объекта заметил поезд почти сразу. Вдоль путей зажглись прожекторы, сирены начали поднимать тревогу, а на платформе возле портала солдаты разворачивали энергетическое орудие. Возможно, Кесслер успел передать предупреждение, либо автоматическая система сообщила о нарушении маршрута, но у Стива не осталось времени даже на ругань.

Тридцать секунд.

Он вытолкнул контейнер к двери. Металлическая рама цеплялась за пол, техники помогали настолько, насколько позволяла обычная человеческая сила, а снаружи первые выстрелы ударили по вагону. Один разряд прошёл сквозь крышу, испарив часть стены; второй попал в заднюю тележку, заставив состав резко накрениться.

Двадцать секунд.

Стив подхватил контейнер, разогнался вместе с ним и прыгнул из движущегося вагона.

Конструкция ударилась о площадку, разломала деревянные ящики и покатилась к ограждению. Стив приземлился рядом, потерял равновесие, несколько раз перевернулся по бетону и остановился у края ущелья. Контейнер продолжал двигаться, поэтому пришлось догнать его, вцепиться в раму и удержать за несколько футов до падения.

Отсчёт остановился на восьми секундах.

Система перешла в безопасный режим, обнаружив устойчивое положение и отсутствие внешнего питания. Тусклое зелёное свечение подтвердило, что данные сохранились.

Локомотив тем временем мчался дальше.

В кабине оставались машинист, инженер и двое техников. Стив не успел вытащить их, хотя мог бы оправдать решение отсутствием времени, важностью блока и угрозой для миллионов людей. Именно так начинались рассуждения, которыми он объяснил смерть Эрскина.

Он оставил контейнер возле ограждения и побежал за поездом.

Расстояние увеличивалось, но локомотив уже замедлялся, а перегретая энергетическая система вспыхивала под днищем. Стив догнал последний вагон, ухватился за поручень и поднялся внутрь, где техники пытались открыть противоположную дверь. Один был ранен осколком, второй почти потерял сознание от страха, однако оба ещё могли двигаться.

— Прыгайте!

— Высоко! — крикнул старший техник.

— Через минуту станет теплее.

Аргумент подействовал. Их вытолкнули на заснеженную насыпь, где падение закончилось переломами и ушибами, но оставляло значительно больше шансов на продолжение жизни, чем кабина перегретого локомотива. Машинист сопротивлялся, не желая покидать поезд, либо потому что сохранял верность Гидре, либо потому что считал прыжок верной смертью; Стив вытащил его силой и выбросил следом, после чего вернулся за инженером.

Тот находился возле панели и пытался стабилизировать реактор.

— Уходите! — потребовал Стив.

— Если отпущу рычаг, взрыв произойдёт сразу.

— Сколько времени?

— Меньше минуты.

Впереди уже начиналась территория комплекса. Возле путей стояли склады, казармы и технические здания, а дальше находился главный ангар «Валькирии». Если реактор взорвётся здесь, объект будет разрушен, но вместе с ним погибнут рабочие, заключённые и люди, не успевшие покинуть помещения.

Можно было позволить локомотиву продолжить движение и одним взрывом уничтожить большую часть проекта.

Это оказалось бы эффективным.

Возможно, даже правильным с военной точки зрения.

— Где переводная стрелка? — спросил Стив.

Инженер показал на боковой пульт.

Возле входа в комплекс путь разделялся: основная линия шла к ангарам, техническая уходила на недостроенный мост, заканчивавшийся над глубоким ущельем. Стрелка управлялась из локомотива, но блокировка запрещала перевод на тупиковую ветку при высокой скорости.

Стив ударил по рычагу.

Механизм не сдвинулся.

Второй удар сломал защитный кожух, третий вырвал блокировку, после чего стрелка впереди начала медленно переводиться. Поезд находился уже слишком близко, и Стив видел, как металлический язык движется поперёк рельса, не успевая занять положение.

— Держите рычаг! — крикнул он инженеру.

Выпрыгнув из кабины, Стив приземлился на насыпь, добежал до стрелки и схватился за тяжёлый механизм. Сила локомотива давила на рельсы, металл дрожал, но последний рывок перевёл путь за мгновение до передних колёс.

Поезд ушёл на боковую ветку.

Инженер выпрыгнул из кабины, прокатился по снегу и остался лежать неподвижно, тогда как локомотив продолжил путь к недостроенному мосту. Через несколько секунд он сорвался с края, исчез в ущелье, и лишь затем из глубины поднялась голубая вспышка, осветившая горы изнутри. Ударная волна сбила Стива с ног, над пропастью вырос столб энергии, а часть скалы обрушилась вниз, погребая железнодорожную ветку.

Главный комплекс уцелел.

«Валькирия» тоже.

Стив лежал на снегу, чувствуя, как из ушей идёт кровь, а тело медленно восстанавливается после удара. Вокруг уже приближались солдаты Гидры, прожекторы искали нарушителя, и энергетическое орудие на платформе разворачивалось в сторону контейнера.

Он мог уничтожить самолёт, если бы позволил реактору взорваться возле ангара.

Вместо этого спас неизвестное количество рабочих и нескольких специалистов, которые ещё минуту назад пытались доставить Шмидту оружие массового поражения.

Решение не было ошибкой.

Но теперь его придётся оплачивать.

Поднявшись, Стив нашёл щит, выброшенный вместе с контейнером, и приготовился защищать блок. Противников становилось всё больше, а помощь находилась по другую сторону горы, не зная даже о существовании комплекса.

Первый отряд двигался по путям. Стив отбил выстрел, бросил щит в прожектор и воспользовался темнотой, чтобы сократить расстояние. В тесном проходе между складами энергетическое оружие потеряло преимущество, однако гарнизон не состоял из обычных солдат: часть людей носила усиленную броню, несколько бойцов двигались быстрее нормы, а на форме одного из них находилось обозначение медицинской серии, похожее на символы из архива Эрскина.

Шмидт создавал новых улучшенных солдат.

Пока они были слабее его самого, но значительно превосходили обычных людей, и, судя по уверенности движений, обучение проходили дольше Стива. Первый бронебоец выдержал удар щитом, второй уклонился от захвата, а третий попытался зайти со спины, заставляя постоянно менять позицию.

Бой оказался тяжёлым не из-за силы отдельных противников, а из-за их взаимодействия. Они не бросались по одному, не ждали, пока герой расправится с товарищем, и не падали после красивого удара, как актёры на сцене. Один отвлекал, другой бил по ногам, третий стрелял, выбирая момент, когда щит находился в стороне.

Стив отступал к контейнеру, чувствуя, как раны накапливаются быстрее, чем организм успевает их закрывать. Пуля прошла сквозь плечо, энергетический импульс обжёг бедро, а удар усиленной перчатки сломал два ребра, которые уже начинали срастаться, но пока мешали дышать.

Положение спасла сирена другого тона.

В главном ангаре началась эвакуация.

По посадочной полосе двигались тягачи, техники снимали маскировочную сеть с «Валькирии», а двигатели самолёта постепенно оживали. Красный Череп, очевидно, получил сообщение о нападении на завод и решил немедленно перебазировать проект, не дожидаясь завершения всех испытаний.

Если самолёт взлетит, союзники снова потеряют его.

Стив отбросил ближайшего противника, подхватил контейнер и отступил в сторону складов, где укрыл блок под разрушенной платформой. Забрать двухтонную конструкцию без транспорта он всё равно не мог, зато теперь её нельзя было уничтожить случайным выстрелом.

Пробираясь к радиомачте, он обнаружил служебный автомобиль, оглушил водителя и воспользовался передатчиком. Частоты Гидры отличались от союзных, однако Морита заранее настроил аварийный канал, который можно было поймать через трофейное оборудование.

Ответ пришёл не сразу.

— Стив? — голос Пегги пробивался сквозь треск. — Где вы?

— Внутри горного комплекса. «Валькирия» здесь.

Повисла тишина.

— Повторите.

— Я вижу самолёт. Его готовят к вылету. Главный блок управления захвачен, но без него машина, вероятно, всё равно способна лететь.

— Координаты?

— Передатчик объекта должен дать направление. Найдите источник сигнала.

Морита подключился к разговору, попросил сохранить передачу и начал пеленгацию. На это требовалось несколько минут, которых у Стива не было: маскировочную сеть уже убрали, тягач отступил, а огромный самолёт медленно выруливал из ангара.

— Баки? — спросил он.

— Жив, — ответила Пегги. — Повреждённый состав остановлен, команда возвращается на завод.

— Не отправляйте их через тоннель. Здесь целый гарнизон и улучшенные солдаты.

— А вы?

Стив посмотрел на самолёт.

— Постараюсь задержать вылет.

— Без поддержки?

— Зато с плохим планом. Обычно это работает.

— Не смейте отключаться.

На этот раз в её голосе звучал не только приказ. После смерти Эрскина между ними осталась трещина, которую невозможно было закрыть одним спасением, но страх потерять Стива никуда не исчез, как ни старалась Пегги скрывать его под служебным тоном.

— Пеленг готов через четыре минуты, — сообщил Морита.

— У меня две.

Вырвав кабели передатчика, чтобы Гидра не использовала станцию для ложного сигнала, Стив направил автомобиль к взлётной полосе. Охрана открыла огонь почти сразу, однако щит, установленный возле лобового стекла, принимал большую часть попаданий, а двигатель пока выдерживал. Синие импульсы прожигали кузов, шины начали терять воздух, но машина продолжала разгоняться прямо навстречу «Валькирии», которая уже разворачивалась носом к длинной полосе.

Стив не собирался таранить самолёт. Даже если автомобиль доберётся до шасси, удар не остановит машину таких размеров, зато даст пилотам прекрасную возможность записать в отчёте первую подтверждённую победу стратегического бомбардировщика над легковым транспортом.

Целью являлся тягач с топливом, стоявший возле бокового ангара.

В последний момент Стив выпрыгнул, позволив машине врезаться в цистерну. Взрыв оказался значительно слабее, чем в кино, поскольку топливо не желало соблюдать драматические законы, однако огонь разлился по полосе, заставив наземный персонал разбежаться. «Валькирия» затормозила, её двигатели продолжали работать, но путь оказался перекрыт горящей техникой.

Задержка была получена.

Теперь следовало пережить её последствия.

Солдаты окружали полосу, бронемашины выходили из гаражей, а из боковой двери самолёта спускался человек, которого Стив узнал ещё до того, как увидел багровое лицо.

Иоганн Шмидт не успел надеть человеческую маску.

Красный Череп шёл сквозь дым без спешки, одетый в длинный чёрный плащ, и смотрел на пожар не как на катастрофу, а как на личное оскорбление. Позади него находились усиленные бойцы, а рядом двигался Арним Зола, державший папку и выглядевший человеком, искренне сожалевшим, что выбрал научную карьеру в организации, где отчёты приходилось носить под обстрелом.

— Вы снова разрушаете моё имущество, — произнёс Шмидт.

— Ваш бухгалтер жаловался на то же самое.

— Крюгер жив?

— Пока да.

— Тогда он уже не мой бухгалтер.

— Удивительно, как быстро у вас заканчиваются трудовые отношения.

Красный Череп перевёл взгляд на щит, пробитую форму и кровь на лице противника.

— Вы спасли Барнса.

Утверждение прозвучало спокойно, однако его смысл был очевиден: Шмидт знал, что должно было произойти на поезде, либо располагал расчётом, согласно которому падение Баки являлось частью запланированной операции. Возможно, отряд сопровождал состав не только ради блока, а Зола намеренно оставил препарат в организме пленного, рассчитывая позднее вернуть подходящий субъект.

— Разочарованы?

— Заинтересован. Он пережил мою формулу и проявил изменения без облучения. Подобный материал нельзя оставлять в руках людей, которые видят в нём лишь сержанта.

— Именно поэтому вы пытались сбросить его в ущелье?

Зола заметно побледнел, но Шмидт улыбнулся.

— Падение должно было отделить его от вашего контроля. Мои люди ждали внизу.

Значит, будущее Баки не возникло случайно.

Гидра заранее подготовила захват, а энергетический выстрел по вагону был направлен не просто на уничтожение противников, но и на создание обстоятельств, при которых усиленный препаратами человек переживёт падение, останется тяжело раненым и окажется в руках Золы.

Известная история скрывала замысел за эффектной сценой.

— Вы потеряли его, — сказал Стив.

— Пока.

Одно слово заставило сильнее сжать щит.

Шмидт продолжал говорить, выигрывая время для расчистки полосы, однако Стив тоже нуждался в минутах, чтобы Морита определил координаты и передал их авиации. Оба понимали игру, но ни один не спешил прекращать разговор.

— Вы изменили последовательность, — произнёс Красный Череп. — Крюгер захвачен, Барнс не упал, завод найден раньше срока. Эрскин не мог дать вам подобное знание.

— Возможно, я просто талантлив.

— Талантливые люди ошибаются. Вы же ждёте событий до того, как они происходят.

Зола посмотрел на Стива с новым выражением, в котором страх уступал научному любопытству.

— Побочное воздействие вита-лучей, — пробормотал он. — Теоретически энергия Камня могла воздействовать на восприятие времени.

— Доктор, — сказал Стив, — вы сейчас рассуждаете о времени на взлётной полосе рядом с горящей цистерной. Возможно, научную дискуссию лучше перенести.

— Вы видели будущее? — спросил Зола, почти не слыша предупреждения.

Шмидт резко повернулся к нему, и учёный замолчал, осознав, что задал вопрос, ответ на который Красный Череп хотел получить самостоятельно.

— Вы позволили Эрскину умереть, — произнёс Шмидт. — Потому что знали: его смерть сделает вас единственным.

Стив не удивился. Отто мог передать подозрения до пленения, а у Гидры имелись другие источники в лаборатории. Тем не менее слова, произнесённые при Золе и солдатах, превращали личную вину в известный противнику факт.

— Вы сделали разумный выбор, — продолжил Шмидт. — Именно поэтому до сих пор не понимаю, зачем притворяетесь героем. Вы ближе ко мне, чем к ним.

— Вы убиваете людей ради власти.

— А вы выбираете, кому позволить умереть ради будущего. Разница лишь в масштабе и честности.

— Есть ещё лицо.

Красный Череп не улыбнулся.

— Юмор — убежище слабых.

— Тогда у вас действительно тяжёлая жизнь.

Вдалеке появился гул самолётов.

Морита успел.

Шмидт тоже услышал звук и сразу отдал приказ. Наземный персонал бросился очищать полосу, усиленные солдаты двинулись вперёд, а Зола поспешил обратно к «Валькирии». Красный Череп сорвал плащ, освобождая движения, и напал прежде, чем Стив успел занять удобную позицию.

Первый удар пришёлся в щит и отбросил его на несколько ярдов. Шмидт по-прежнему превосходил Стива опытом и, возможно, силой, однако теперь бой происходил не в горящем командном зале, где приходилось одновременно защищать Баки и искать выход. Новое тело успело пройти месяцы тренировок, научилось использовать скорость, равновесие и вибраниум, поэтому второй удар не был принят прямо: Стив изменил угол щита, позволил энергии уйти в сторону и ответил в корпус.

Красный Череп отступил всего на шаг.

Они двигались между горящими обломками, пока вокруг шла перестрелка с приближающимися самолётами. Зенитные установки открыли огонь, первые бомбы легли у дальних ангаров, а работники завода бежали к укрытиям, не понимая, кто атакует и где находится безопасная сторона.

Шмидт пытался оттеснить противника от полосы, чтобы дать «Валькирии» возможность взлететь. Стив, напротив, удерживал бой возле носового шасси, вынуждая пилотов ждать. Несколько раз Красный Череп почти прорвался, однако щит возвращал часть силы его же ударов, а затем Стив поймал момент и краем вибраниума разбил металлическую пластину на груди противника.

Из-под брони вырвался голубой свет.

Шмидт носил небольшой энергетический источник, связанный с Тессерактом. Возможно, он усиливал тело или поддерживал работу оборудования на самолёте, однако повреждение заставило Красного Черепа впервые проявить тревогу.

— Вы не понимаете, что делаете.

— Сегодня это говорят особенно часто.

Шмидт попытался закрыть повреждённый блок рукой. Стив ударил снова, но вмешались усиленные солдаты, открыв огонь с двух сторон. Пришлось отступить за шасси, а Красный Череп воспользовался паузой и поднялся по трапу на борт.

Взлётная полоса была частично очищена. Горящую цистерну столкнули в сторону бронемашиной, самолёт начал движение, а бомбардировщики союзников заходили на новый круг, не решаясь сбрасывать тяжёлые бомбы настолько близко к неизвестному энергетическому оборудованию.

Стив мог попытаться забраться на «Валькирию».

Известная история подсказывала именно это: проникнуть внутрь, сразиться со Шмидтом, увидеть Тессеракт и затем направить самолёт в океан. Однако теперь на объекте оставался захваченный блок управления, координаты комплекса были известны союзникам, а самолёт ещё не поднялся в воздух.

Будущее уже изменилось.

Следовать старой последовательности лишь потому, что она знакома, означало добровольно войти в ловушку, о которой предупреждал Отто Крюгер.

Вместо погони Стив бросил щит под переднее шасси.

Вибраниум попал между стойкой и колесом, ударился о металлический узел и вернулся, оставив глубокую деформацию. Самолёт продолжил разгон, но шасси повело в сторону; левая стойка не выдержала, колесо сорвалось, а огромная машина накренилась, задевая крылом землю.

Пилоты попытались остановиться.

Слишком поздно.

«Валькирия» сошла с полосы, пронеслась через несколько вспомогательных построек и врезалась в каменный склон возле края аэродрома. Корпус не разрушился полностью, однако нос оказался смят, одно крыло оторвалось, двигатели погасли, а внутренние отсеки начали гореть.

Примечание автора:

Поставьте лайк и оставьте комментарий, если нравится развитие истории, а если не нравится тем более оставьте комментарий. За каждые 25 лайков с меня внеплановое бонусное продолжение.

Вы хотите знать — больше? 𦙚:+#n

Глава 21

После точки невозврата. Часть третья

Самолёт не взлетел.

Америка не увидит его над океаном.

Стив не окажется в ледяной воде.

По крайней мере, сегодня.

Красный Череп и Зола могли выжить внутри, однако добраться до них немедленно не позволила бомбардировка. Союзные самолёты наконец получили разрешение атаковать зенитные позиции, взрывы прошли вдоль полосы, а часть горы возле главного ангара обрушилась, перекрыв дорогу к разбившейся «Валькирии».

Связь с Пегги восстановилась на несколько секунд.

— Самолёт остановлен, — сообщил Стив. — Комплекс под контролем Гидры, но главный блок у меня. Нужна наземная группа.

— Подкрепление идёт через завод. Баки ведёт коммандос к тоннелю.

— Я предупреждал не отправлять их сюда.

— Вы также обещали не пытаться решить войну в одиночку.

— Не помню такого обещания.

— Тогда сформулирую как приказ.

Пегги отключилась прежде, чем он успел возразить.

Оставалось удержать контейнер до подхода своих, спасти техников, которых он выбросил из поезда, и выяснить, кто пережил крушение самолёта. Гарнизон отступал к внутренним тоннелям, эвакуируя документы и оборудование, однако часть усиленных солдат продолжала прикрывать объект, а значит, следующая схватка была неизбежна.

Стив добрался до спрятанного блока, нашёл рядом раненого инженера и двух техников, один из которых действительно сломал ногу, зато оба были живы. Машинист исчез, вероятно попытавшись уйти к гарнизону, но искать его времени не было.

Инженер смотрел на уничтоженную железнодорожную ветку и разбившуюся «Валькирию» с выражением человека, за один час потерявшего работу, начальство и веру в надёжность немецких технических стандартов.

— Вы спасли нас, — произнёс он.

— Не делайте из этого далеко идущих выводов.

— Но затем уничтожили проект.

— Прекрасная возможность сменить профессию.

— Куда вы нас отправите?

— Сначала к врачам, потом на допрос. В зависимости от ответов можете получить новую работу, тюрьму или редкую возможность подробно объяснить, почему не знали назначения системы наведения для бомб.

Инженер отвернулся.

Война предлагала людям удивительно широкий выбор будущего, большая часть которого различалась только видом помещения и человеком, задававшим вопросы.

Первые коммандос появились через сорок минут. Баки шёл впереди, плечо было перевязано, форма покрыта кровью и копотью, однако выражение лица оставалось раздражённым, а значит, состояние можно было считать почти нормальным.

Увидев Стива возле контейнера, он остановился и несколько секунд молчал, словно проверяя, действительно ли друг жив.

— Я оставил тебя на пять минут.

— Прошло больше.

— Это не улучшает отчёт.

Следом вышли Дуган, Джонс, Морита, Фолсворт и Дернье, сопровождаемые бойцами сопротивления. Француз, заметив разрушенный локомотив в ущелье, разбитый самолёт и горящие ангары, оскорблённо поинтересовался, зачем его вообще брали на операцию, если капитан собирался взорвать всё самостоятельно.

— Я ничего не взрывал, — ответил Стив.

Дернье указал на голубой столб дыма.

— Тогда гора сделала это без разрешения. Нельзя доверять местности взрывчатку.

Коммандос быстро заняли площадку, Морита наладил связь, а Дуган поставил пулемёт у подхода к контейнеру. Баки тем временем осмотрел раны Стива, убедился, что ни одна не выглядит смертельной, и только после этого позволил себе облегчённо выдохнуть.

— Это тот самолёт?

— Да.

— Который ты должен был утопить вместе с собой?

— Был.

— Значит, мы снова обманули будущее.

Стив посмотрел на смятый корпус «Валькирии», вокруг которого ещё горели обломки.

— Или перенесли проблему.

— Прекрасно. Всегда хотел победить судьбу в рассрочку.

Наземные силы союзников добрались до комплекса к утру. Гарнизон Гидры успел эвакуироваться через восточные тоннели, забрав Шмидта, Золу и часть оборудования, но тяжёлые системы, разбитый самолёт и большинство архивов остались. Главный блок управления пережил операцию без повреждений, а захваченные специалисты подтвердили, что без него восстановление «Валькирии» займёт несколько месяцев.

Формально операция стала крупнейшей победой Стратегического научного резерва.

Практически Шмидт снова ушёл, Зола сохранил знания, а сеть подземных объектов оказалась значительно больше, чем предполагалось. Кроме того, в лаборатории комплекса обнаружили десятки медицинских камер, образцы сыворотки и отчёты о новой серии улучшенных солдат, часть которых уже отправили на другие базы.

Победа уничтожила самолёт, но раскрыла войну, которой союзники до сих пор не замечали.

В кабинете начальника комплекса Пегги нашла карту, где красными точками отмечались объекты по всей Европе, Северной Африке и даже Южной Америке. Некоторые являлись обычными складами, другие — лабораториями, а несколько значков не имели подписей, только номера и даты активации, уходившие далеко за предполагаемый конец войны.

Гидра готовилась пережить Германию.

Стив стоял возле карты вместе с Филлипсом, Старком и Гаррисоном, пока аналитики фотографировали документы. Никто не говорил несколько минут, потому что размер сети делал бессмысленными привычные поздравления.

— Мы отрезали одну голову, — наконец произнёс Гаррисон.

— Судя по карте, она заранее оформила наследников, — ответил Филлипс.

Старк рассматривал схему южноамериканских маршрутов.

— Здесь инфраструктура на десятилетия. Счета, предприятия, подготовленные документы, люди в правительствах.

— Отто говорил правду, — сказала Пегги. — Они не рассчитывают обязательно выиграть войну. Им достаточно оказаться среди победителей.

Гаррисон повернулся к Стиву.

— Вы знали?

Вопрос относился не только к карте.

— Знал, что Гидра выживет, если её не остановить сейчас.

— Насколько далеко она проникнет?

— Достаточно, чтобы через несколько десятилетий контролировать организацию, созданную для защиты мира.

— Какую организацию?

Стив посмотрел на Пегги. Она уже понимала, о чём идёт речь, хотя название ещё не существовало, а сам будущий Щ.И.Т. был лишь идеей, которая возникнет после войны из Стратегического научного резерва, разведки и технологий Старка.

— Ту, которую вы создадите после победы.

Гаррисон не успел задать следующий вопрос: Пегги вмешалась, сообщив, что сведения требуют проверки, а разговор о будущем не должен происходить рядом с десятками сотрудников, каждый из которых мог оказаться очередным агентом. Она снова защитила тайну, хотя по-прежнему не простила человека, которому эта тайна принадлежала.

Филлипс приказал закрыть кабинет, ограничить доступ к карте и начать проверку всех каналов связи. Гаррисон возражал, требуя передать материалы Управлению, однако после обнаружения внедрённого агента его полномочия уже не воспринимались как достаточная гарантия безопасности.

Пока ведомства спорили о принадлежности документов, Баки обнаружил среди медицинских журналов собственный номер.

Субъект B-07.

В отчёте говорилось, что препарат успешно прижился, регенеративные показатели растут, а объект подлежит возврату для завершения программы. Ниже находился протокол операции на железнодорожном мосту, где прямо указывалось, что энергетический выстрел должен вызвать падение без полного разрушения тела, после чего поисковая группа заберёт выжившего из ущелья.

Баки прочитал документ дважды.

— Значит, они действительно ждали внизу.

— Да.

— И ты знал только результат, но не план.

— В памяти всё выглядело случайностью.

Он медленно провёл рукой по левому плечу.

— Руку я должен был потерять там?

Стив не стал лгать.

— Да.

— А потом?

— Тебя превратили бы в убийцу. Стирали память, замораживали между заданиями и использовали десятилетиями.

Баки закрыл папку.

— Кого я убивал?

Среди образов будущего возникли Говард и Мария Старк на зимней дороге, Ник Фьюри, десятки неизвестных лиц, политики, учёные и люди, чьей смерти Гидра добивалась ради собственного порядка.

— Многих.

— Кого из знакомых?

Молчание снова выдало ответ.

— Старка? — спросил Баки.

Стив кивнул.

Друг долго смотрел на медицинскую камеру, в которой Гидра готовилась завершить превращение.

— Теперь этого не произойдёт.

— Не обязательно. Они всё ещё хотят тебя вернуть.

— Поэтому не позволим.

— Память больше не даёт гарантий. После поезда я почти не вижу твоего будущего.

Баки усмехнулся, но в улыбке не было веселья.

— Хорошо. Значит, впервые оно принадлежит мне.

Такая формулировка должна была обнадёжить, однако Стив почувствовал скорее страх. Пока будущее существовало как знакомая история, можно было готовиться, ставить страховочные тросы и искать способ изменить наиболее страшные сцены; теперь карта заканчивалась, оставляя впереди неизвестность, где каждое спасение могло создать новую угрозу.

— Ты жалеешь? — спросил Баки.

— О чём?

— Что спас меня. Без Зимнего солдата история изменится сильнее, чем ты рассчитывал.

Вопрос был жестоким именно потому, что не являлся обвинением. Баки хотел знать, способен ли человек, однажды позволивший Эрскину умереть ради сохранения известного будущего, сожалеть о спасённом друге, если цена окажется слишком высокой.

— Нет, — ответил Стив. — Даже если всё станет хуже.

— Не самый обнадёживающий способ признаться в дружбе.

— Зато честный.

— Придётся привыкать. Раньше ты врал приятнее.

К вечеру комплекс окончательно перешёл под контроль союзников. Старк занялся главным блоком управления, инженеры изучали остатки самолёта, а коммандос разместились в бывшей казарме Гидры, где кровати были короткими, отопление не работало и на каждой стене висела эмблема организации. Дуган предложил оставить одну в качестве трофея, Фолсворт заметил, что она ухудшает интерьер меньше, чем армейские одеяла, а Дернье всерьёз хотел подорвать остальные, поскольку не доверял символам с большим количеством голов.

Стив нашёл Пегги возле разрушенной взлётной полосы. Она стояла у края воронки, наблюдая, как спасательные команды разбирают обломки «Валькирии», и не обернулась, когда он подошёл.

— Самолёт не взлетел, — сказал он.

— Вижу.

— Нью-Йорк в безопасности.

— Пока.

Её ответ почти повторял слова Шмидта о Баки.

— Вы всё ещё считаете, что я должен был погибнуть вместе с ним?

Пегги повернулась.

— Я считаю, что вы слишком легко принимаете решения, после которых остальные вынуждены гадать, вернётесь ли вы вообще.

— Посадить самолёт в океан было бы хуже.

— Вы собирались это сделать в известном будущем?

— Да.

— И не рассказали.

— Потому что хотел избежать именно такого исхода.

Она посмотрела на дымящийся корпус самолёта.

— На этот раз получилось.

— Но?

— Никакого «но». Вы спасли Баки, остановили «Валькирию» и сохранили блок. Это правильные решения.

— Звучит так, словно вы зачитываете заключение комиссии.

— Потому что личная часть сложнее.

Пегги несколько секунд молчала, подбирая слова.

— Вы спасли инженеров из поезда, хотя могли позволить реактору уничтожить комплекс. Зачем?

— На объекте были рабочие и заключённые.

— А если из-за этого Шмидт восстановит самолёт в другом месте?

— Тогда остановим снова.

— Именно так рассуждал Эрскин, продолжая эксперименты после первых смертей. Он тоже верил, что успеет исправить последствия позже.

Сравнение было неприятным, но справедливым.

— Вы хотите сказать, что следовало позволить им погибнуть?

— Я хочу понять, по какому правилу вы выбираете. Эрскина оставили умирать ради будущего, которого боялись изменить. Людей Гидры спасли, хотя это будущее уже ничего не гарантировало.

— Возможно, правила не было.

— Тогда это ещё опаснее.

Стив посмотрел на работников, выносящих из ангара раненого техника.

— После Эрскина я понял, что могу объяснить почти любое решение необходимостью. Если продолжу, однажды перестану замечать, где необходимость заканчивается и начинается удобство.

— Поэтому теперь спасаете всех?

— Не всех. На станции, в поезде и здесь погибли люди, которых я убил сам. Просто больше не хочу заранее назначать чью-то смерть полезной.

Пегги опустила взгляд.

— Это не возвращает его.

— Знаю.

— И не заставляет меня доверять вам.

— Тоже знаю.

Между ними всё ещё существовала дистанция, но впервые после признания она не выглядела непреодолимой. Прощения не было, однако появилась возможность однажды заслужить не оправдание, а новое доверие, построенное уже не на образе безупречного Стива Роджерса.

— Шмидт знает о вашей памяти, — сказала Пегги.

— Подозревает.

— Зола может понять больше. Если энергия Тессеракта действительно участвовала в переносе воспоминаний, они попытаются повторить эффект.

— Или вскрыть меня и посмотреть, где хранится будущее.

— Именно поэтому вы больше не отправитесь один.

— Это приказ?

— Личная угроза, которую при необходимости оформят приказом.

— Звучит убедительнее.

Возвращаясь к казарме, они увидели Баки, стоявшего возле машины со снятым колесом. Он пытался помочь механику, хотя повреждённое плечо ещё не восстановилось, а рядом Дуган объяснял, что правильный ремонт любой техники начинается с удара тяжёлым предметом по месту, которое выглядит наиболее дорогим.

— Что случилось? — спросил Стив.

— Грузовик не заводится, — ответил Баки.

— Дуган уже предложил метод капитана, — добавил механик. — Разбить что-нибудь и назвать это разведкой.

— Работает чаще, чем официальный ремонт, — заметил Пегги.

На мгновение всё выглядело почти нормально: разрушенный секретный комплекс, разбитый самолёт, десятки погибших, карта всемирного заговора и несколько усталых людей, спорящих возле неисправного грузовика, потому что обсуждать настоящее значение победы было слишком тяжело.

К утру пришло сообщение от Отто Крюгера.

Финансист потребовал подтвердить, что его сотрудничество учтено, и сообщил о запасном объекте, куда Шмидт мог эвакуировать Золу и часть руководства. Координаты в письме отсутствовали; Крюгер обещал назвать их только после личной встречи со Стивом, поскольку больше не доверял ни Гаррисону, ни военной разведке.

Под сообщением стояла приписка: «Вы изменили событие, но не причину. Герой всё равно понадобится им мёртвым».

Баки прочитал записку через плечо.

— Оптимистичный человек.

— Профессиональная деформация бухгалтера. Они всегда напоминают о неоплаченном счёте.

— Он прав?

Стив сложил бумагу.

Самолёт не утонул в океане, Баки не упал в ущелье, а «Валькирия» лежала разбитой в горной долине, однако государство по-прежнему видело в Капитане Америке незаменимое оружие, Гидра знала о его памяти, а известность делала обычное исчезновение почти невозможным. Если война закончится и суперсолдат останется жив, слишком многие захотят получить его кровь, знания и дальнейшую службу.

Смерть героя действительно могла оказаться удобной для всех.

Кроме самого героя.

— Возможно, — ответил он.

— Тогда план побега всё ещё действует?

— Теперь особенно.

Баки посмотрел на дым над комплексом.

— Хорошо. Только в следующий раз предлагаю выбирать место без поездов, самолётов и гор.

— Остров?

— Корабль утонет.

— Пустыня?

— Дернье найдёт мину.

— Бруклин?

Баки задумался.

— Долан опаснее Шмидта. Он присылает счета.

К ним подошёл Филлипс с папкой под мышкой и сообщил, что через два часа состоится совещание, на котором будут определены дальнейшие действия против сети Гидры. Полковник выглядел так, словно не спал всю ночь, но всё равно нашёл силы выразить недовольство тем, что Стив снова оказался в центре операции, о которой никто не успел написать удовлетворительный план.

— Прежде чем войдём, — сказал Филлипс, — хочу уточнить одну вещь. Вы действительно перенаправили перегретый локомотив в ущелье вручную?

— Да, сэр.

— Спасая инженеров Гидры?

— И комплекс.

— Который затем пришлось брать штурмом.

— Так получилось.

Полковник медленно кивнул.

— Финансовая служба уже требует объяснить потерю локомотива, хотя он никогда не числился на нашем балансе.

— Что им ответили?

— Что имущество противника уничтожено в ходе боевых действий.

— Не помогло?

— Они требуют указать стоимость.

Баки тихо рассмеялся.

— Война может закончиться, но бухгалтерия переживёт всех.

Филлипс посмотрел на него.

— Именно поэтому я не верю в окончательную победу.

Они направились к штабу, где на столе уже лежали карты, фотографии и списки новых целей. Известное будущее закончилось на мосту, но война продолжалась, становясь сложнее с каждым спасённым человеком и каждым сорванным планом Шмидта.

Теперь Стив не знал, кто погибнет следующим, где появится Красный Череп и каким образом государство попытается распорядиться Капитаном Америкой после победы. Вместо готовой истории оставались лишь обрывочные предупреждения, собственные решения и люди, которые могли помочь, предать или умереть из-за его ошибки.

Неопределённость пугала сильнее канона.

Вместе с тем именно она впервые напоминала настоящую свободу.

Будущее перестало быть сценарием, где все роли распределены заранее, а герой обязан вовремя разбиться, замёрзнуть и проснуться в нужную эпоху. Оно превратилось в территорию, на которой придётся прокладывать путь самостоятельно, не имея гарантии, что каждый поворот ведёт к лучшему исходу.

Цена свободы больше не заключалась только в чужой крови.

Теперь за неё предстояло платить уверенностью.

Примечание автора:

Поставьте лайк и оставьте комментарий, если нравится развитие истории, а если не нравится тем более оставьте комментарий. За каждые 25 лайков с меня внеплановое бонусное продолжение.

Вы хотите знать — больше? 𧨌k*%o

Глава 22

Наследство победителей. Часть первая

Совещание, назначенное через два часа после того, как последние очаги сопротивления в горном комплексе были подавлены, началось с опозданием почти на сорок минут, поскольку помещение, выбранное штабом для обсуждения дальнейших действий, сначала пришлось проверить на взрывчатку, затем освободить от немецких карт и портретов Шмидта, а после выяснилось, что единственная печь не работает, потому что её дымоход забит частью разрушенной крыши. В результате представители армии, разведки и научного резерва сидели в бывшей офицерской столовой, не снимая пальто, грелись кофе, приготовленным на переносной горелке, и делили между собой захваченные материалы с тем же упорством, с каким несколькими часами ранее солдаты Гидры защищали взлётную полосу. Разница заключалась главным образом в том, что теперь никто не стрелял, хотя по выражению лица Гаррисона можно было предположить: подобная возможность рассматривалась и была отвергнута исключительно из-за нехватки патронов подходящего ведомственного калибра.

На длинном столе лежали карты объектов, медицинские журналы, фотографии экспериментальных установок и металлический контейнер с демонтированным управляющим ядром «Валькирии», который Старк велел никому не трогать, не открывать и даже не переставлять без его присутствия. Уже через несколько минут после этого распоряжения трое офицеров потребовали перенести устройство в разные хранилища, научный комитет заявил права на внутренние компоненты, а Гаррисон предложил немедленно отправить блок в Лондон, не дожидаясь полного осмотра комплекса. Говард выслушал спор, положил на крышку контейнера гаечный ключ и сообщил, что тот, кто попытается забрать оборудование до завершения разрядки энергетических ячеек, получит уникальную возможность лично исследовать воздействие Тессеракта на человеческий организм, причём посмертный отчёт он обещал составить чрезвычайно подробно.

Филлипс остановил перепалку одним ударом ладони по столу и потребовал вернуться к тому, ради чего всех собрали. Операция позволила сорвать запуск «Валькирии», захватить её систему управления и вскрыть значительную часть европейской инфраструктуры Гидры, однако Шмидт и Зола покинули комплекс через восточный тоннель, уведя с собой несколько десятков специалистов, часть усиленных солдат и, вероятно, сам Тессеракт. Отступление готовилось заранее: на карте обнаружились маршруты к трём запасным объектам, но два из них уже передавали ложные сигналы, а третий находился в районе, где горные дороги разветвлялись настолько часто, что противник мог уйти в Австрию, Чехию или Югославию, прежде чем союзники успеют перебросить туда войска.

— Крюгер утверждает, что знает конечную точку, — напомнила Пегги, державшая перед собой папку с последней телеграммой финансиста. — Он отказывается передавать координаты через Управление и требует личной встречи с капитаном Роджерсом.

Гаррисон недовольно отложил карандаш.

— Военнопленный не выбирает, с кем разговаривать.

— Формально он не военнопленный, — заметил Филлипс. — Формально Отто Крюгер никогда не находился в Швейцарии, не был похищен нашими людьми и сейчас вообще не существует.

— Тем более его требования не имеют значения.

— Человек, которого официально нет, обладает редким преимуществом, — сказал Стив. — Ему трудно угрожать официальными последствиями.

Гаррисон перевёл на него взгляд, в котором давно уже не оставалось прежней вежливой любознательности. После обнаружения агента Гидры внутри лондонского отдела Управления он стал осторожнее, но вместе с осторожностью выросла подозрительность: теперь разведчик видел возможное проникновение повсюду, а человек с непонятными воспоминаниями о будущем, тайно копировавший документы и слишком часто предугадывавший действия противника, выглядел для него не спасением, а плохо изученной угрозой.

— Крюгер пытается управлять нами, — произнёс он. — Сначала выторговал пересмотр статуса, затем передал ровно столько сведений, чтобы сохранить ценность, а теперь предлагает очередную цель в обмен на личные гарантии. Если продолжим соглашаться, к концу войны он потребует дом, пенсию и государственные похороны за выдающийся вклад в поражение организации, которую сам финансировал.

— Можно похоронить его заранее, а пенсию выплачивать могиле, — предложил Дуган от стены, где коммандос разместились после того, как стало ясно: выгнать их из совещательной комнаты труднее, чем признать присутствие официальным. — Могила редко жалуется на задержки.

— Вы здесь в качестве наблюдателей, — напомнил Филлипс.

— Наблюдаем, сэр. Пока ничего не взорвали.

— Именно поэтому я беспокоюсь.

Стив слушал спор, одновременно рассматривая медицинскую карту Баки, которую тот передал перед совещанием. Документ содержал не только результаты опытов Золы, но и расчёт предполагаемой выживаемости после падения, план поисковой операции и пометку о том, что субъект B-07 следует вернуть на объект «Ковчег» для завершения нейронной подготовки. Название встречалось и на карте эвакуации, однако координаты были зашифрованы, а возле обозначения стояла дата, назначенная через пять дней. Если Крюгер действительно знал местонахождение «Ковчега», он мог привести их к Золе, медицинским архивам и оборудованию, предназначенному для превращения Баки в Зимнего солдата; вместе с тем слишком удобное совпадение заставляло подозревать ловушку, особенно после того, как Шмидт открыто признался в осведомлённости о будущем падении.

Финансисту следовало быть полезным, иначе организация списала бы его значительно раньше. Вероятно, Отто не имел доступа к научным деталям, зато знал маршруты эвакуации руководства, запасные счета и объекты, куда перевозились люди, слишком ценные, чтобы оставлять их обычной армии. Его готовность торговаться не означала честности, но делала поведение предсказуемым: Крюгер не служил ни идеологии, ни стране, ни даже Шмидту, он служил собственному выживанию, а подобная верность при правильном давлении иногда оказывалась надёжнее патриотизма.

— Я поговорю с ним, — сказал Стив. — Но не один и не на объекте Управления.

— Он содержится под нашей охраной, — возразил Гаррисон.

— Именно поэтому место следует изменить. Один ваш сотрудник уже передавал Гидре сведения; пока проверка не закончена, мы не знаем, был ли он единственным.

— Мои люди прошли повторную проверку.

— Хайнц Крюгер тоже прошёл проверки перед лабораторией.

Разведчик хотел ответить, однако Филлипс прервал его, постановив перевезти Отто в горный комплекс под охраной военной полиции и допрашивать в присутствии Пегги, представителя Управления и стенографиста, которого выберут уже после того, как назовут ложное время встречи нескольким кандидатам. Подобная мера выглядела чрезмерной лишь до тех пор, пока не вспоминалось, сколько операций Гидра успела сорвать благодаря одному человеку в нужном кабинете.

Когда вопрос с Крюгером временно решили, научный комитет представил предложение, которое оказалось опаснее предполагаемой ловушки. Доктор Макаллистер, прибывший вместе с группой медиков для изучения захваченных лабораторий, разложил на столе отчёты и объяснил, что в комплексе обнаружено двадцать три образца производных сыворотки, семь полностью подготовленных камер, архив наблюдений за улучшенными солдатами и достаточно оборудования, чтобы восстановить часть работ Золы. По его мнению, уничтожать всё немедленно было бы неразумно, поскольку исследования позволяли понять воздействие препарата на Баки, создать средства против усиленных бойцов Гидры и, возможно, приблизиться к воспроизведению результата проекта «Возрождение».

Последняя формулировка изменила настроение комнаты. Генералы перестали листать бумаги, Гаррисон поднял голову, а представитель научного комитета придвинулся ближе, словно уже видел перед собой не камеры, ремни и медицинские столы с засохшей кровью, а будущую дивизию улучшенных солдат, аккуратно проходившую строем перед правительственной трибуной.

— Доктор Эрскин считал воспроизведение невозможным, — произнёс Стив.

Макаллистер поправил очки.

— Без его формулы — чрезвычайно сложным, но не обязательно невозможным. Зола использовал иной путь: постепенное введение стабилизированных соединений, клеточную адаптацию и повторную стимуляцию. Сержант Барнс является доказательством того, что метод способен дать устойчивый результат без вита-лучей.

Баки, сидевший возле Дугана, усмехнулся без веселья.

— Приятно узнать, что теперь я доказательство. Вчера был пациентом, позавчера пленным. Карьера развивается быстрее, чем жалованье.

— Речь не идёт о новых опытах над вами, — сказал врач.

— Именно так обычно начинаются разговоры перед новыми опытами.

Макаллистер повернулся к Филлипсу, явно предпочитая обсуждать материал с человеком, который не комментировал каждое слово. Он предложил сохранить лаборатории под охраной, перевезти образцы в Соединённые Штаты и привлечь к работе пленных специалистов Гидры, включая Золу, если того удастся захватить. Взамен учёным обещали смягчение наказания, защиту семей и возможность продолжать исследования под американским контролем.

На бумаге это выглядело прагматично. Знания противника позволяли лечить пострадавших, создавать защиту и не допустить, чтобы те же специалисты оказались у другой державы. Именно так после войны Зола и ему подобные войдут в структуры победителей, получат лаборатории, помощников и доступ к секретам, а затем начнут выращивать Гидру внутри организации, созданной для борьбы с ней.

Чужая память показывала конечный результат, но теперь Стив видел начало не как заговор скрытых фанатиков, а как решение разумных людей, каждый из которых мог убедительно объяснить, почему нельзя выбрасывать полезного учёного только из-за нескольких тысяч мёртвых заключённых. Зло входило в будущий Щ.И.Т. не через взломанную дверь; ему собирались выдать пропуск, кабинет и бюджет, потому что оно хорошо разбиралось в ракетах.

— Вы хотите нанять людей, проводивших опыты на пленных, — сказал он.

— Я хочу использовать их знания, — ответил Макаллистер. — Война не закончена.

— А после войны?

— Это будет решать правительство.

— Значит, они продолжат работать, пока кто-нибудь наверху не вспомнит спросить, откуда взялись данные.

Представитель научного комитета, до сих пор молчавший, вмешался с раздражением человека, которому мешают обсуждать перспективы неприятными подробностями:

— Капитан Роджерс, ваши личные чувства понятны, однако мы не можем позволить моральному возмущению уничтожить разработки, способные спасти тысячи жизней.

— Именно этим Зола объяснял каждую новую камеру.

— Вы сравниваете союзное правительство с Гидрой?

— Пока только аргументы.

Филлипс устало провёл ладонью по лицу. Для него вопрос не сводился к морали или научной выгоде: полковник видел оружие, которое противник уже применял, и не мог просто уничтожить единственный способ понять его устройство. Однако он также присутствовал при создании Стива, знал историю ранних опытов и слишком хорошо понимал, как быстро необходимость превращается в разрешение делать то, что ещё вчера считалось преступлением.

— Никаких испытаний на людях, — постановил он. — Сержанта Барнса обследуют только с его согласия. Образцы сохранят временно, персонал лаборатории будет допрошен, а вопрос о перевозке материалов решим после изучения архивов.

— Временное решение не исключает утечки, — заметил Гаррисон.

— Ваше ведомство пока не является лучшим источником советов о предотвращении утечек.

Дуган тихо сообщил Джонсу, что полковник наконец обнаружил способ ранить разведчика без применения оружия, но Филлипс сделал вид, будто не услышал.

Совещание завершилось без окончательного решения, что в правительственной практике обычно означало победу той стороны, которая первой успеет ночью вывезти нужные ящики. Стив не сомневался, что научный комитет уже готовит транспорт, Гаррисон — приказ о передаче архивов, а Старк постарается забрать наиболее интересное оборудование прежде, чем остальные договорятся о принадлежности. Поэтому, выйдя из столовой, он попросил Баки, Мориту и Дернье проследить за складскими помещениями, не вмешиваясь открыто, но запоминая всё, что начнут грузить без подписи Филлипса.

— Если кто-нибудь попытается вывезти сыворотку? — спросил Баки.

— Остановите.

— Каким способом?

— Желательно без взрывов.

Дернье оскорблённо развёл руками.

— Тогда зачем я здесь?

— Чтобы объяснить остальным, насколько им повезло, что мы выбрали мирный вариант.

Крюгера доставили ближе к вечеру в закрытом грузовике, который сопровождали военная полиция и два броневика, словно союзники перевозили не пожилого финансиста, а особо разговорчивую артиллерийскую батарею. Отто вышел самостоятельно, одетый в серое пальто, полученное взамен испорченного швейцарского костюма, и с интересом осмотрел разрушенные ангары, остатки «Валькирии» и рабочие бригады, извлекавшие оборудование из завалов. Ни потрясения, ни сожаления на его лице не появилось; он оценивал ущерб так, как прежде оценивал банковские счета, мысленно отделяя безвозвратные потери от того, что ещё можно перепродать победителю.

Помещение для допроса устроили в бывшем кабинете коменданта. Стол предварительно очистили от бумаг, окна закрыли ставнями, рядом расположили вооружённую охрану, а за тонкой перегородкой установили звукозаписывающее оборудование Старка, которое Говард назвал совершенно надёжным, после чего предупредил: если запись исчезнет, виноват будет не аппарат, а человек, неправильно с ним разговаривавший.

Крюгер сел напротив Стива, дождался, пока Пегги займёт место сбоку, а представитель Гаррисона откроет блокнот, и только затем произнёс:

— Вы не погибли.

— Простите, что нарушил ожидания.

— Напротив. Теперь вы ценнее.

— Трогательно. Обычно после подобных слов меня пытаются запереть в лаборатории.

Отто посмотрел на забинтованное плечо Баки, стоявшего у двери, затем перевёл взгляд на папку с номером B-07.

— Вы спасли его, хотя знали последствия.

— Именно потому и спас.

— Значит, известное будущее больше не является для вас обязательным.

— Оно никогда не было обязательным.

— Но вы позволили умереть Эрскину, чтобы сохранить его.

Пегги не изменилась в лице, хотя пальцы сильнее сжали карандаш. Крюгер заметил движение и удовлетворённо кивнул, словно получил подтверждение давно сделанному выводу.

— Я приехал не обсуждать прошлое, — сказал Стив.

— Прошлое определяет цену настоящего. Вы уже знаете, что моральные правила можно менять, если на другой чаше лежит достаточно важный результат. Поэтому нам проще договориться, чем вашим коллегам кажется.

— Вы предлагаете координаты «Ковчега».

— Не только. Там находится архив серии «R», центральная нейронная установка Золы и резервный узел связи, через который Шмидт управляет оставшимися европейскими ячейками. Кроме того, туда вывезли часть Тессерактного оборудования после аварии «Валькирии».

— Сам Тессеракт?

— Не знаю.

Отто ответил слишком быстро, но Стив не стал немедленно давить. Финансист всегда оставлял себе следующую ступень информации, и чем важнее была сделка, тем меньше он говорил бесплатно.

— Что вы хотите?

— Письменное обязательство, что после окончания войны я не буду передан Советскому Союзу, Франции или государствам, на территории которых действовала Гидра. Суд должен пройти в Соединённых Штатах, материалы финансовой части останутся закрытыми, а моя семья получит защиту.

— Вы хотите скрыть счета.

— Я хочу не оказаться на виселице рядом с людьми, которые принимали решения, пока я оформлял переводы.

— Без денег решения принимались бы значительно медленнее.

— Без железнодорожников лагеря тоже работали бы хуже. Вы намерены судить каждого машиниста?

— Нет. Только тех, кто знал, что перевозит.

Крюгер слегка улыбнулся.

— Тогда суд превратится в соревнование по плохой памяти.

Пегги пролистала папку с его показаниями.

— У вас нет права требовать закрытого процесса.

— Зато есть сведения, без которых вы не найдёте Золу до эвакуации. Через три дня «Ковчег» будет очищен, испытуемых уничтожат, а специалисты уйдут по маршрутам, подготовленным мной лично. Вы можете отказаться и сохранить нравственное превосходство; оно прекрасно смотрится на братских могилах, особенно если таблички отполированы.

Отто говорил цинично, но логика была точной. Промедление означало исчезновение Золы, уничтожение архивов и гибель людей, которых Гидра считала неудачными результатами. Согласие, напротив, давало финансисту шанс избежать наказания, соответствующего масштабам его участия.

Стив уже однажды выбрал чужую смерть ради собственной незаменимости. Теперь решение выглядело зеркальным: сохранить жизнь виновному, чтобы спасти тех, кого ещё можно было вывести из лаборатории.

— Семья получит защиту, если не участвовала в деятельности Гидры, — произнёс он. — Вы не будете переданы без согласования с американским командованием, а сотрудничество учтут при определении наказания. Закрытый суд и освобождение не обещаю.

— Недостаточно.

— Тогда через три дня ценность ваших сведений исчезнет, а вместе с ней закончатся переговоры.

Отто некоторое время изучал его лицо, пытаясь понять, является ли угроза блефом. Прежний Стив Роджерс, вероятно, выглядел бы слишком честным для подобной игры, но нынешний уже торговался с сенаторами, обманывал разведку, скрывал деньги и несколько раз заставлял врага выбирать между плохим исходом и значительно худшим. Крюгер увидел человека, способного позволить возможности исчезнуть, если цена покажется чрезмерной, и первым отвёл взгляд.

— Я назову координаты после подписания документа Филлипсом.

— Сначала подтверждение, что объект существует.

Финансист достал из внутреннего кармана сложенный лист, который охрана каким-то образом пропустила. Представитель Гаррисона немедленно вскочил, однако Отто лишь положил бумагу на стол и поднял руки.

— Список транспортных кодов. Сравните их с архивом завода. Три состава, отправленные за последние две недели, исчезли с официальных маршрутов и появились снова уже пустыми. Конечный участок обозначен как шахта номер семнадцать, хотя добыча там прекращена двенадцать лет назад.

Пегги просмотрела записи. Один код совпадал с накладной, найденной рядом с камерами серии «R», другой относился к оборудованию Золы, третий — к перевозке медицинского персонала и охлаждающих установок. Документ выглядел подлинным, однако мог быть подготовлен как часть ловушки.

— Где шахта? — спросила она.

— В Судетах, под бывшим санаторием. Точные координаты получите после гарантий.

— Почему «Ковчег»?

— Потому что Зола считает себя человеком, сохраняющим полезное наследие перед потопом. У него сложные отношения со скромностью.

Баки от двери тихо произнёс:

— Хорошо, что он не назвал лабораторию «Раем». Тогда пришлось бы особенно внимательно проверять подвал.

Встреча закончилась временным соглашением: Филлипс должен был подготовить документ, не обещавший освобождения, но гарантировавший рассмотрение дела американским военным судом и защиту семьи при условии полного сотрудничества. Крюгера снова увели, а Стив остался в кабинете вместе с Пегги и Баки.

Первой заговорила она:

— Вы собираетесь выполнить обещание?

— То, которое будет написано, — да.

— Даже если выяснится, что он лично санкционировал финансирование опытов?

— Сотрудничество учтут. Оно не означает свободу.

— Он надеется именно на неё.

— Это его проблема.

Баки сел на край стола и осторожно пошевелил раненым плечом.

— Звучит почти честно, если не смотреть слишком внимательно.

— На войне это уже высокая оценка, — ответил Стив.

Пегги закрыла папку.

— «Ковчег» может быть ловушкой, рассчитанной на вас или на Баки. Шмидт знает, что вы попытаетесь уничтожить программу Золы, а Отто слишком долго работал на него, чтобы мы могли исключить заранее подготовленную сделку.

— Поэтому пойдём не так, как ожидают.

— Что именно это означает?

— Пока не знаю.

— Ваша привычка успокаивать людей становится всё эффективнее.

В её голосе впервые за долгое время появилась не только сухость, но и слабая тень прежней иронии. Это не означало прощения, однако между ними снова возникало пространство, где можно было говорить без постоянного ожидания обвинения.

Примечание автора:

Поставьте лайк и оставьте комментарий, если нравится развитие истории, а если не нравится тем более оставьте комментарий. За каждые 25 лайков с меня внеплановое бонусное продолжение.

Вы хотите знать — больше? 𓩟c"r0

Глава 23

Наследство победителей. Часть вторая

Они вышли из кабинета и направились к лабораторному корпусу, где Макаллистер уже начал распределять образцы по контейнерам для перевозки. Возле входа стояли двое солдат научного комитета, а внутри техники снимали с камер блоки управления, маркировали ампулы и укладывали медицинские журналы в ящики. Формально Филлипс разрешил только инвентаризацию, но половина оборудования уже была подготовлена к отправке, словно приказ о сохранении считался неизбежным и потому мог исполняться заранее, чтобы впоследствии не терять время на законность.

Морита встретил Стива у лестницы.

— Первый грузовик должен выйти через час. В накладной написано «медицинские отходы».

— Содержимое?

— Двадцать ампул, два аппарата клеточной стимуляции и архив Золы. Видимо, отходы теперь лечат, стреляют и требуют охрану.

Дернье, стоявший рядом с дверью, добавил, что взрывчатка решит вопрос быстрее любой комиссии, но Стив не хотел уничтожать образцы, пока не станет понятно, можно ли использовать их для лечения Баки и остальных выживших. Передать всё научному комитету означало приблизить новую программу суперсолдат; взорвать — лишиться возможности понять изменения, которые уже происходили внутри друга.

Компромисс, как обычно, оказался морально неприятным и технически сложным. Они задержали грузовик под предлогом неверной накладной, потребовали личную подпись Филлипса и одновременно поручили Старку снять копии архивов, чтобы ни одно ведомство не получило единственный комплект. Ампулы решили разделить: часть оставить под охраной в комплексе, две передать Макаллистеру для неразрушающего анализа, остальные поместить в контейнер, код от которого знали только Филлипс, Пегги и Стив.

Научный комитет возмутился отсутствием доверия.

Дуган заметил, что доверие является прекрасным веществом, но плохо хранится рядом с сывороткой, деньгами и людьми, уже однажды солгавшими о количестве трупов.

Старк работал до ночи, фотографируя документы и ругаясь на немецкую систему обозначений. В одном из журналов он обнаружил упоминание о воздействии препарата на нервную ткань, которое могло объяснить ускоренную реакцию Баки, а в другом — описание побочного эффекта, связанного с повышенной внушаемостью после повторной электрической стимуляции. Зола не просто усиливал тело: он искал способ ослабить сопротивление личности, чтобы улучшенный солдат не превратился в проблему для хозяев.

— Если они успели начать процесс, — сказал Говард, перелистывая страницы, — препараты могут сделать мозг более восприимчивым к определённым типам воздействия. Не обязательно контролировать человека напрямую; достаточно разрушить память, повторять команды и закреплять реакцию.

Баки стоял возле стола, сохраняя внешнее спокойствие.

— Сколько времени?

— Для полного результата — недели или месяцы. В твоём случае были только первые этапы.

— Значит, я не начну внезапно выполнять немецкие приказы?

— Вряд ли.

— Убедительное медицинское заключение.

— Наука осторожна в формулировках.

— Особенно когда пациент вооружён.

Старк предложил провести дополнительные исследования, но на этот раз начал с вопроса о согласии. Баки разрешил анализ крови, проверку реакции и обследование памяти, запретив любые препараты и электрическую стимуляцию. Договорённость выглядела простой, однако сама необходимость отдельно закреплять право человека отказаться от опытов показывала, насколько быстро лабораторная логика превращала спасённого солдата в редкий материал.

Стив остался рядом во время первых тестов. Макаллистер показывал Баки карточки, задавал вопросы о детстве и проверял скорость реакции, тогда как Старк измерял электрическую активность мышц с помощью прибора, напоминавшего радиоприёмник, собранный человеком, который не доверял обычным радиоприёмникам. Результаты подтверждали усиление, но никаких признаков подчинения или разрушения личности не обнаружилось.

— Небольшие проблемы с памятью есть, — сказал Макаллистер после завершения.

— Например? — спросил Баки.

— Вы трижды назвали неправильную дату рождения.

— Потому что дважды служил под чужими документами, а один раз соврал девушке, чтобы казаться старше.

— А имя матери?

— Тут уже ваша ошибка. Её звали Винифред, а не Вирджиния.

Доктор проверил записи, обнаружил опечатку и с заметным недовольством исправил её, после чего Баки сообщил, что медицинская наука успешно выявила у себя нарушение памяти и теперь может перейти к лечению.

За окнами уже стемнело, когда Пегги принесла подписанный Филлипсом документ. Крюгер получил обещанные гарантии и передал координаты шахты, схему внешнего периметра, коды пропусков и расписание эвакуации. Согласно его сведениям, «Ковчег» состоял из подземного медицинского комплекса, архива и транспортного узла, откуда через три дня должен был уйти состав с учёными и испытуемыми. Зола находился там лишь временно; Шмидт отправился дальше, к объекту под кодовым названием «Корона», где собирался восстановить связь с оставшимися подразделениями и подготовить новое использование Тессеракта.

Отто утверждал, что «Корона» недоступна обычным путём и перемещается.

— Самолёт? — предположил Стив.

— Или поезд, корабль, мобильный штаб, — ответила Пегги. — Крюгер не знает. Финансирование шло через несколько несвязанных счетов, а поставки распределялись между объектами так, чтобы никто не видел целой картины.

— Зола знает.

— Поэтому его нужно взять живым.

Баки поднялся с медицинского стола.

— И желательно раньше, чем он снова решит продолжить моё образование.

Операцию начали планировать той же ночью, однако теперь Стив отказался обсуждать её в общей штабной комнате. Собрали только Филлипса, Пегги, коммандос, Старка и двух офицеров, лично проверенных полковником. Каждому остальному отделу позднее передадут отдельную часть сведений, причём три ложных маршрута должны были показать, сохранились ли у Гидры источники внутри союзного командования.

«Ковчег» находился под заброшенным санаторием, расположенным возле шахтёрского посёлка. Внешне объект охраняло не больше пятидесяти человек, но под землёй могли находиться усиленные бойцы, автоматические системы и неизвестное число заключённых. Главный вход ожидал нападения, вентиляционные шахты перекрыли решётками, а старые горные выработки заминировали ещё до войны.

Крюгер сообщил о четвёртом пути — подземной железнодорожной ветке, предназначенной для эвакуации Золы. Поезд должен был прибыть за шесть часов до уничтожения комплекса, забрать архив, специалистов и тех испытуемых, которых сочтут удачными; остальных, согласно приказу, предписывалось ликвидировать вместе с лабораториями.

— Тогда ждать эвакуации нельзя, — сказал Стив. — Входим раньше.

Филлипс посмотрел на схему.

— Раньше объект работает в обычном режиме. Вдвое больше персонала, активная связь и охрана на всех уровнях.

— Зато заключённые живы.

— Если начнёте операцию без подтверждения присутствия Золы, он уйдёт до того, как вы доберётесь до нижних этажей.

— Поэтому заставим его остаться.

Старк поднял голову от чертежа железнодорожной системы.

— Можно перекрыть ветку, не подрывая тоннель. Если изменить сигнал и создать ложное сообщение об обвале, эвакуационный поезд остановится на объекте до проверки пути.

— Морита? — спросил Стив.

Связист изучил коды.

— Сработает, если получим доступ к внутренней сети хотя бы на две минуты. Затем они поймут, что сигнал ложный.

— Двух минут хватит, чтобы заблокировать состав в тоннеле, — сказал Дернье. — После этого можно устроить настоящий обвал.

— По возможности не под поездом, — заметил Баки.

Француз задумался.

— Это ограничивает красоту решения, но не делает его невозможным.

План постепенно складывался. Небольшая группа сопротивления должна была устроить нападение на склад в двадцати милях от санатория, отвлекая мобильный резерв. Фолсворт и Джонс снимали внешний пост, Морита проникал в узел связи, Дернье минировал железнодорожную ветку, тогда как Стив, Баки и Дуган спускались к камерам. Пегги оставалась в передовой группе, координировала эвакуацию и должна была лично опознать Золу, если тот попытается выйти среди медицинского персонала.

— Вы пойдёте внутрь? — спросил Стив.

— Да.

— После Цюриха Филлипс запретил вам участвовать в прямых операциях без прикрытия.

— У меня будет прикрытие.

— Кто?

Пегги посмотрела на него.

— Вы, если сумеете не убежать за очередным поездом.

Филлипс сделал вид, что занят картой, а Баки с Дуганом одновременно отвернулись, скрывая одинаковые усмешки.

Перед окончательным утверждением полковник попросил всех выйти, оставив в комнате только Стива. Когда дверь закрылась, он достал из папки телеграмму с грифом военного министерства и положил её на стол.

Документ предписывал после захвата «Ковчега» обеспечить приоритетную эвакуацию научного персонала, архивов и образцов серии «R». Заключённые, не способные двигаться самостоятельно, считались второстепенной задачей; в случае угрозы утраты материалов командир операции должен был уничтожить медицинские блоки вместе с находящимися внутри субъектами, чтобы не допустить их повторного захвата противником.

Приказ был подписан человеком, стоявшим выше Филлипса.

— Когда пришло? — спросил Стив.

— Час назад.

— Гаррисон?

— Передал по защищённому каналу. Утверждает, что распоряжение согласовано с Вашингтоном.

— Значит, если придётся выбирать между Золой и людьми в камерах, мы должны спасать Золу.

— Согласно приказу — да.

Стив перечитал формулировку. Людей снова называли субъектами, а их убийство — предотвращением захвата материалов. Бумага позволяла уничтожить десятки пленников не из-за непосредственной угрозы, а потому что государство не хотело делиться результатами эксперимента с противником.

— Вы будете выполнять?

Филлипс долго молчал, затем сел и устало посмотрел на карту.

— Командир, который заранее решает, какие приказы соблюдать, быстро перестаёт быть командиром.

— Это не ответ.

— Потому что правильного ответа нет. Если Зола уйдёт, он продолжит опыты и создаст новых солдат. Если архив уничтожат, мы потеряем способ лечить Барнса и противостоять серии «R». Если начнём вытаскивать каждого раненого, можем не вывести никого.

— А если убьём их сами, станем удобнее Золы. Нам даже не понадобится лаборатория — только приказ с хорошей печатью.

Филлипс взял телеграмму и поднёс к огню горелки. Бумага загорелась с края, свернулась и упала в металлическую кружку, где быстро превратилась в чёрные хлопья.

— Какой приказ? — спросил полковник.

Стив посмотрел на него.

— Канал защищённый. Копия наверняка существует.

— Разумеется. Бюрократия почти бессмертна. Но до окончания операции командир здесь я, а сообщение, судя по всему, не дошло из-за повреждений связи.

— Гаррисон поймёт.

— Тогда после войны у него будет возможность написать обо мне крайне неодобрительный отчёт.

Филлипс поднялся и положил ладонь на карту камер.

— Сначала люди. Затем Зола и архив. Если придётся выбирать на месте, решаете вы. Только помните: каждая минута, потраченная на одного, может стоить жизни другим.

Подобная свобода не облегчала решение. Приказ хотя бы позволял переложить ответственность на государство, тогда как теперь будущие погибшие принадлежали выбору Стива полностью.

— Почему доверяете мне?

— Не доверяю. Но вы уже знаете, что происходит с человеком, который однажды решает считать чужую смерть полезной, и, возможно, поэтому будете осторожнее тех, кто подобного решения ещё не принимал.

Полковник открыл дверь, возвращая остальных.

Подготовка продолжилась до рассвета. Коммандос проверяли оружие, Пегги согласовывала связь с сопротивлением, Морита изучал железнодорожные коды, а Старк закончил новый страховочный пояс для Баки, усилив крепления и добавив вторую независимую линию. Сержант осмотрел конструкцию, состоявшую из ремней, карабинов и металлических пластин, после чего заявил, что теперь при падении, вероятно, выживет, но умрёт от стыда раньше, чем достигнет земли.

Стив тем временем связался с Абрахамом Левином через официальный канал благотворительного фонда. Сообщение выглядело обычным запросом о переводе средств раненым солдатам, однако заранее согласованные формулировки означали другое: банкир должен был подготовить хранилище, принять копии документов и открыть резервный счёт на имя доверенного лица, не связанного со Стивом Роджерсом. В отдельном конверте отправлялись коды, полученные от Крюгера, фотографии финансовых журналов и инструкции, согласно которым часть материалов следовало передать журналистам, если Капитан Америка погибнет, исчезнет или официально откажется от ранее сделанных заявлений.

Это был не просто архив.

Постепенно создавалась система, способная пережить владельца и сделать его тайное устранение слишком дорогим. Государство могло запереть человека, объявить сумасшедшим или отправить на последнюю миссию, но уничтожить все документы одновременно становилось сложнее.

Баки застал его за запечатыванием конверта.

— Ещё одна страховка?

— Да.

— От падения?

— От людей, которые потом объяснят, что падение было неизбежным.

Друг сел напротив и посмотрел на неотправленные копии приказов.

— Филлипс рассказал о телеграмме.

— Он не должен был.

— Он не рассказывал. Дуган видел, как из штабной комнаты пахнет горелой бумагой, и решил, что полковник либо уничтожает приказ, либо готовит завтрак. Завтрак выглядел менее вероятным.

Стив убрал конверт.

— Вашингтон хочет спасти Золу и архив, даже если камеры придётся уничтожить.

— Не удивлён.

— Я тоже. Это хуже.

Баки некоторое время молчал, затем спросил:

— Если выбор будет между мной и Золой?

— Тобой.

— А между мной и двадцатью людьми в камерах?

Ответ не пришёл сразу.

— Постараюсь не допустить такого выбора.

— Это означает, что ответа нет.

— Да.

Баки кивнул, принимая честность, хотя она не давала утешения.

— Хорошо. Тогда если придётся выбирать мне, я не стану ждать, пока ты решишь за всех.

— Что ты имеешь в виду?

— Только то, что я тоже участвую в операции и не собираюсь превращаться в особенно дорогой чемодан, который все таскают из-за редкого содержимого. Если моя жизнь закроет выход для остальных, оставишь меня.

— Нет.

— Вот поэтому я и говорю сейчас.

— Ты не понимаешь, как легко подобное обещание превращается в оправдание.

— А ты не понимаешь, что попытка спасти каждого иногда является другим способом выбрать за них. Я знаю, кем мог стать. Если Гидра снова доберётся до меня и выбора не останется, не позволю им закончить работу.

В его голосе не было героической решимости, только спокойствие человека, недавно увидевшего отчёт о собственной будущей судьбе. Стив хотел возразить, пообещать, что никакой ситуации без выхода не возникнет, но после поездов, самолётов и горных комплексов подобное обещание звучало бы хуже лжи.

— Мы оба вернёмся, — сказал он.

— Это не ответ.

— Другого сегодня не будет.

Баки поднялся.

— Тогда постарайся придумать по дороге. Тебе лучше думается, когда вокруг стреляют.

Через несколько часов группа покинула комплекс. Они ехали на грузовиках до полевого аэродрома, затем пересели в самолёт, который должен был высадить их в двадцати милях от «Ковчега». Под крылом тянулись заснеженные горы, разрушенные города и дороги, заполненные военной техникой, а в салоне почти никто не разговаривал, поскольку каждый отдыхал перед операцией по-своему: Дуган спал, положив голову на ящик с патронами; Морита ещё раз проверял коды; Дернье с нежностью перебирал взрыватели; Пегги читала схему санатория, хотя давно запомнила её целиком.

Стив смотрел на людей, которые шли за ним, и думал о том, что командование группы оказалось совсем не похожим на сценические выступления. Публика ждала правильных слов, солдаты — правильных решений, но ни те ни другие не видели момента, когда решающий человек признавался себе, что не знает, какой выбор является правильным. Возможно, настоящий командир отличался не уверенностью, а способностью скрывать сомнение достаточно долго, чтобы остальные не начали сомневаться одновременно.

Пегги пересела ближе, когда самолёт вошёл в облака.

— Крюгер передал последнее сообщение, — сказала она, протягивая записку. — «Ковчег» заминирован. Главный заряд расположен под медицинским уровнем и запускается из кабинета Золы либо автоматически при потере связи с внешним постом.

— Почему не сообщил раньше?

— Утверждает, что вспомнил после подписания документа.

— Память у бухгалтеров улучшается вместе с гарантиями.

— Есть ещё одна деталь. Для отключения требуется код, который знает Зола.

— Значит, нельзя позволить ему уйти.

— Или придётся найти заряд и обезвредить вручную.

Стив посмотрел на схему подземных этажей. Медицинский уровень находился ниже камер, а главный узел связи — на противоположной стороне комплекса. Даже при идеальном проникновении группа не могла одновременно освободить людей, захватить Золу, заблокировать поезд и отключить взрывчатку.

Ловушка строилась именно вокруг выбора.

Шмидт и Зола знали, что Капитан Америка попытается спасти заключённых, поэтому заложили под ними заряд и привязали отключение к человеку, которого союзники хотели взять живым. Если Стив бросится за учёным, камеры останутся без помощи; если займётся эвакуацией, Зола уйдёт, а комплекс взорвётся вместе с теми, кого не успеют вывести.

— Отменяем операцию? — спросила Пегги.

— Нет.

— Тогда что меняем?

Он сложил записку и посмотрел на коммандос. Сохранять детали от собственных людей больше не имело смысла, потому что успех зависел от того, смогут ли они действовать самостоятельно, а не ждать приказа человека со щитом.

— Всё, — ответил Стив. — После высадки разделяемся раньше. Я иду к камерам, Баки — за Золой, вы с Моритой берёте связь и кабинет управления, Дернье ищет главный заряд. Дуган, Джонс и Фолсворт готовят эвакуацию.

Пегги нахмурилась.

— Вы отправляете Баки к человеку, который проводил над ним опыты.

— Именно поэтому Зола будет считать, что контролирует разговор. Баки знает, что от него требуется, и теперь понимает собственные изменения лучше.

— Это опасно.

— Для всех.

Она долго смотрела на него, затем кивнула.

— Хорошо. Но если связь оборвётся, уходим через пятнадцать минут независимо от результата.

— Через двадцать.

— Шестнадцать.

— Восемнадцать.

— Семнадцать, и это не переговоры.

— Разумеется.

— Рада, что поняли.

Баки, проснувшийся во время разговора, открыл один глаз.

— Закончили делить минуты или мне ещё можно поспать?

— У тебя новая задача, — сказал Стив. — Берёшь Золу живым.

— Наконец-то медицина становится взаимной.

Самолёт начал снижаться. Под облаками показался тёмный лес, среди которого прятались руины старого санатория, а дальше, у подножия горы, тянулась железнодорожная ветка, исчезавшая в чёрном портале.

Где-то под землёй находились люди, которых через несколько часов собирались уничтожить как неудачные образцы. Там же ждал Зола, архив будущего Зимнего солдата и заряд, способный похоронить весь комплекс, если операция пойдёт не по плану.

Стив проверил щит, ремни и оружие, после чего посмотрел на Баки. Друг ответил коротким кивком, не требуя обещаний и не предлагая их сам.

Люк открылся, впуская холодный воздух.

Первым прыгнул Дуган, за ним Морита и Дернье, затем Пегги исчезла в темноте. Баки задержался на краю и обернулся:

— Если всё взорвётся, в отчёте укажем, что действовали согласно инструкции?

— Какой?

— Той, которую сожгли.

После этих слов он прыгнул.

Стив последовал за ним, уходя в ночное небо над «Ковчегом», где предстояло выяснить, можно ли спасти людей, захватить чудовище и не стать при этом новым владельцем его лаборатории.

Победители уже начали делить наследство Гидры.

Ему оставалось решить, какую часть этого наследства следует уничтожить, какую сохранить и сколько человеческих жизней допустимо положить на весы, прежде чем добро окончательно станет отличаться от зла лишь названием ведомства на бланке.

Примечание автора:

Поставьте лайк и оставьте комментарий, если нравится развитие истории, а если не нравится тем более оставьте комментарий. За каждые 25 лайков с меня внеплановое бонусное продолжение.

Вы хотите знать — больше? 𧸊j.u=

Глава 24

Ковчег для обречённых. Часть первая

Высадка прошла без выстрелов, что само по себе выглядело подозрительно, поскольку после нескольких месяцев войны Стив успел усвоить простое правило: если начало операции кажется слишком спокойным, значит, противник либо ничего не заметил, либо уже выбрал место, где будет удобнее убивать вошедших. Парашют унёс его в сторону от намеченной площадки, и приземлиться пришлось на заснеженном склоне, где под тонким слоем льда скрывались камни, однако усиленное тело выдержало падение, а щит, ударившись о землю, лишь поднял облако снега и разбудил нескольких птиц, которые немедленно покинули район, продемонстрировав более здравое отношение к военным операциям, чем большинство людей, участвовавших в их планировании. Коммандос собирались небольшими группами, пользуясь заранее оговорёнными сигналами, и уже через десять минут в лесу появились Дуган с пулемётом, Морита с радиостанцией, Дернье с рюкзаком, содержимое которого никому не хотелось проверять возле открытого огня, а затем Фолсворт и Джонс привели двух связных сопротивления, высадившихся немного севернее. Баки появился последним, спустившись с дерева по стропам и сообщив, что новая страховочная система Старка прекрасно защищает от падения, если не учитывать её способность оставить человека висеть на сосне в двадцати футах над землёй.

— В следующий раз попрошу Говарда добавить лестницу, — сказал он, затягивая ремень на повреждённом плече. — Желательно складную, с инструкцией и медицинской сестрой.

Пегги осмотрела группу, сверила часы и без лишних слов повела всех к старой дороге, ведущей к санаторию. До установленного ею срока оставалось семнадцать минут, хотя Стив уже понимал, что подобная точность имела скорее психологический смысл: в действительности они не знали ни количества охраны под землёй, ни состояния заключённых, ни расположения настоящего заряда, а единственным надёжным элементом плана оставалось обещание Дернье взорвать что-нибудь достаточно большое, если более тонкие методы окончательно потеряют актуальность.

Санаторий возник между деревьями после получаса быстрого перехода. Когда-то здание предназначалось для богатых больных, приезжавших лечить лёгкие горным воздухом, покоем и отсутствием необходимости самостоятельно зарабатывать деньги, однако война превратила его в мрачный каменный корпус с заколоченными окнами, сторожевыми вышками и новой крышей, под которой скрывались радиомачты. На фасаде всё ещё сохранилась выцветшая надпись о целебном климате, а возле главного входа стоял пулемётный расчёт, поэтому Дуган предложил считать рекламу честной: после посещения заведения пациенты действительно переставали кашлять, как, впрочем, и делать всё остальное.

Внешняя охрана оказалась слабее, чем указывали сведения Крюгера. На западной вышке дежурил один солдат вместо двух, патруль прошёл с опозданием, а сторожевые собаки отсутствовали, хотя в документах отмечался отдельный расход мяса на их содержание. Пегги расценила это как подтверждение готовящейся эвакуации, тогда как Стив видел другой вариант: Зола мог намеренно сократить периметр, позволяя группе проникнуть внутрь, где узкие коридоры, запертые двери и заложенные заряды лишат Капитана Америку преимущества скорости. Обе версии приводили к одному решению — отступать уже нельзя, потому что через несколько часов медицинский уровень уничтожат вместе с людьми, которых Гидра сочла неудачными.

Фолсворт и Джонс сняли часовых почти бесшумно, после чего Морита подключился к кабелю возле технического домика, перехватил внутреннюю линию и сообщил, что система продолжает работать в обычном режиме. Из динамика доносились распоряжения о погрузке архивов, подготовке санитарного состава и переводе «непригодных единиц» в нижний блок, причём люди, произносившие эти слова, обсуждали живых заключённых с тем же выражением, с каким на железной дороге распределяли повреждённые вагоны.

— Поезд ещё не пришёл, — сказал Морита, прислушиваясь к немецкой речи. — Ожидают через два часа. Зола находится на объекте, но собирается спуститься к платформе через сорок минут.

— Значит, у нас есть меньше сорока, — ответила Пегги. — Как только связь пропадёт, он поймёт, что происходит.

— Связь пока не трогаем, — решил Стив. — Подмените сообщения так, чтобы станция считала периметр спокойным. Дернье, ищите линию к главному заряду, но ничего не отключайте, пока не узнаем схему. Остальные действуют по плану.

Произнеся последнее слово, он почувствовал почти суеверное желание постучать по дереву, потому что план в их подразделении обычно существовал до первого открытого люка, после чего превращался в набор личных решений и последующий спор о том, кто именно предлагал взорвать запасной выход.

Внутрь прошли через кухонное крыло, где окно первого этажа оказалось заложено кирпичом только снаружи. Стив вытащил несколько блоков, стараясь не обрушить всю кладку, и пропустил остальных в помещение, пахнувшее старым жиром, хлоркой и лекарствами. Свет здесь не горел, однако за дверью слышались шаги, звон посуды и приглушённые голоса; санаторий продолжал изображать обычное медицинское учреждение, хотя большая часть персонала уже упаковала личные вещи, а в коридорах стояли ящики с документами и металлические контейнеры, предназначенные для перевозки препаратов.

Первого сотрудника они встретили возле служебной лестницы. Молодой санитар нёс стопку сложенных простыней, увидел вооружённых людей, уронил бельё и замер, не решаясь ни кричать, ни бежать. Пегги заговорила с ним по-немецки, представившись сотрудником службы безопасности и потребовав объяснить, почему нижний уровень не готов к эвакуации. Мужчина растерялся, но форма, уверенный тон и отсутствие времени на размышления сделали своё дело: он рассказал, что на медицинском этаже находятся больше шестидесяти испытуемых, из которых только двадцать четыре признаны транспортабельными, тогда как остальных заперли в камерах и готовят к «окончательной санитарной обработке».

— Что это означает? — спросил Стив.

Санитар отвёл взгляд.

— Мне не объясняли.

— Но вы видели, что происходило раньше.

Мужчина побледнел ещё сильнее. Он видел. В прошлый раз нижние помещения заполнили газом, после чего тела вывезли к шахтной печи, а в документах указали, что материал уничтожен по причине заражения. Убивать людей поручали техническому персоналу, поэтому врачи могли продолжать считать себя учёными, не испачкав руки ничем, кроме чернил и чужой крови в пробирках.

Санитар согласился показать путь к лифту, когда Пегги пообещала не оставлять его на объекте во время взрыва. Обещание не гарантировало свободы — после эвакуации мужчину ожидал допрос, — однако в мире, где начальство собиралось похоронить сотрудников вместе с пациентами, перспектива стать военнопленным выглядела почти социальным повышением.

Возле лифта группа разделилась. Морита и Пегги направились в коммуникационный центр, находившийся на административном этаже; Дернье, получив от санитара схему энергетических каналов, пошёл к техническим шахтам, сопровождаемый Фолсвортом; Дуган и Джонс должны были открыть путь к гаражам и найти транспорт для раненых. Баки задержался на несколько секунд, проверяя пистолет и страховочные ремни, после чего посмотрел на Стива с тем выражением, которое ещё в Бруклине означало: спор закончен до его начала.

— Кабинет Золы находится рядом с железнодорожной платформой, — напомнил Стив. — Если увидишь камеры или кресла, не входи, пока не проверишь провода.

— Я был у него пациентом, — ответил Баки. — Теперь попробую стать неудовлетворённым клиентом.

— Он будет говорить о твоём состоянии и пытаться вызвать реакцию.

— Тогда постараюсь не оставлять чаевые.

Шутка не скрывала напряжения. Баки знал, что Зола начинал ломать его память ещё на первой базе, и хотя анализы не обнаружили устойчивых команд, никто не мог гарантировать, что учёный не подготовил слова, звуки или электрические сигналы, способные запустить уже заложенную реакцию. Стив хотел пойти вместе с ним, но медицинский уровень находился в противоположной части комплекса, а разделение ответственности являлось единственным способом успеть до уничтожения камер. Приходилось доверить другу его собственную судьбу, хотя внутренний страх требовал снова превратить Баки в объект спасения, которому запрещено участвовать в собственном будущем.

— Семнадцать минут, — сказала Пегги, прежде чем уйти. — После этого начинаем выводить людей независимо от того, взяли Золу или нет.

— С момента проникновения прошло четыре, — заметил Стив.

— Значит, уже тринадцать.

— Вы вычитаете время быстрее, чем оно проходит.

— Именно поэтому вы пока живы.

Двери лифта закрылись между ними, и кабина начала спускаться на медицинский уровень. Санитар стоял рядом, дрожал и несколько раз пытался сказать, что не отвечал за решения врачей, пока Дуган, ехавший с ними до промежуточного этажа, не посоветовал приберечь оправдания для людей, которых вынесут из камер. Если хотя бы половина ещё сможет слушать, у мужчины появится редкая возможность проверить убедительность собственной совести на настоящей аудитории.

Нижний уровень встретил их тёплым влажным воздухом, слишком ярким освещением и запахом антисептика, под которым всё равно чувствовались кровь, пот и разложение. Коридоры были шире, чем в лаборатории первой базы, стены покрывала белая плитка, а над каждой дверью находился номер вместо имени. Вдоль потолка шли трубы подачи кислорода и газа, пересекавшиеся возле вентиляционной камеры, поэтому Стив сразу понял, каким способом собирались провести «санитарную обработку»: заряд под этажом мог служить последней мерой, но людей в камерах намеревались убить гораздо аккуратнее, сохранив оборудование и архивы.

Двое охранников появились из-за поворота. Первый успел поднять автомат, но щит ударил в оружие и прижал его к стене; второго Стив схватил за бронежилет, развернул и уложил на пол, рассчитав силу достаточно точно, чтобы человек потерял сознание, не превратившись в ещё одну медицинскую запись. Санитар забрал ключи, открыл ближайшую дверь и отшатнулся.

Внутри находилась женщина лет тридцати, пристёгнутая к металлической койке. Кожа на руках покрылась тёмными пятнами, мышцы непроизвольно сокращались, а возле кровати стоял аппарат, вводивший препарат через две трубки одновременно. Услышав шаги, она открыла глаза и заговорила на польском, повторяя одно и то же имя; Джонс, подошедший после освобождения гаража, понял несколько слов и объяснил, что женщина спрашивает о дочери, которую содержали в соседнем блоке.

Стив разорвал ремни, однако санитар остановил его прежде, чем иглы были вытащены.

— Если отключить подачу сразу, начнутся судороги.

— Что ей вводят?

— Стабилизатор и питательный раствор.

— Сколько времени нужно уменьшать дозу?

— Несколько часов.

Нескольких часов у них не было. Приходилось либо оставить женщину подключённой до прихода медиков, рискуя, что Гидра запустит газ или взрыв, либо снять аппарат и позволить организму бороться с последствиями. Санитар предлагал ввести успокоительное, но Стив не собирался доверять ампулам без маркировки, особенно когда весь комплекс специализировался на препаратах, после которых человек просыпался удобнее прежнего.

— Переносим вместе с системой, — решил он. — Снимите стойку с креплений.

Металлическая конструкция была прикручена к полу, однако винты поддались быстрее, чем санитар успел найти инструмент. Джонс поднял женщину на руки, Стив понёс аппарат, а освобождённый сотрудник повёл их к центральной палате, где находились остальные транспортабельные испытуемые.

Там обнаружилось ещё семнадцать человек. Некоторые лежали без сознания, другие реагировали на свет и голос, двое находились в стеклянных камерах, наполненных охлаждённым раствором, а один мужчина сидел на полу, обхватив голову руками, и раскачивался, повторяя номера, которые ему велели запомнить. Возле каждой койки находилась карта наблюдений, но имена встречались редко; Зола предпочитал обозначения, потому что номер легче списать, уничтожить или заменить, не объясняя ассистентам, почему вчерашний пациент больше не приходит на процедуры.

— Как вывести всех? — спросил Джонс, оценивая количество носилок.

Стив осмотрел потолочные трубы.

— Сначала перекроем газ. Затем открываем камеры и стягиваем сюда тех, кто может двигаться. Дуган должен найти грузовики.

По радио раздался голос Мориты, сообщившего, что он получил доступ к внутренней сети, однако система управления разделена на три независимых контура. Вентиляцию можно было отключить из центральной диспетчерской, взрывные заряды подчинялись отдельному механическому реле, а железнодорожная платформа имела собственный канал, который уже передавал сигнал о приближении состава.

— Поезд будет здесь через двадцать шесть минут, — сказал Морита. — Зола запросил ускоренную погрузку. Похоже, кто-то сообщил о нападении на склад сопротивления, и он решил не ждать.

— Он пока не знает, что мы внутри?

— Если знает, хорошо притворяется. Персоналу приказано продолжать эвакуацию.

— Перекройте газ.

— Могу закрыть клапаны, но тогда диспетчер увидит ошибку.

— Закрывайте.

Через несколько секунд трубы над головой задрожали, затем привычное шипение прекратилось. Где-то наверху сработала тревога, но вместо общего сигнала прозвучал короткий технический звонок, предназначенный для персонала. Зола ещё не понимал масштаба проникновения, однако теперь знал, что система неисправна, и наверняка отправит людей проверить нижний этаж.

Стив поручил Джонсу организовать перенос пациентов и направился к блоку, где держали тех, кого признали непригодными. Дверь открывалась только электронным замком, поэтому её пришлось выломать, после чего из тёмного коридора пахнуло холодом и гниющей тканью.

Здесь Гидра уже не притворялась лечебным учреждением. Камеры были меньше, стены покрывали следы ударов, а вместо коек использовались бетонные платформы с кольцами для цепей. Некоторые заключённые умерли до начала эвакуации; тела оставили лежать рядом с живыми, поскольку персонал не собирался тратить силы на вынос материала, который вскоре всё равно должен был сгореть.

Первый выживший бросился на Стива сразу после открытия. Мужчина был почти таким же крупным, как он сам, двигался слишком быстро для истощённого человека и не реагировал на слова, а на выбритом виске виднелся шрам от электродов. Удар пришёлся в щит, второй пробил стену, а затем заключённый попытался схватить санитара, выкрикивая по-немецки команду, смысл которой сводился к уничтожению всех людей без знака Гидры.

Стив отбросил его в сторону, стараясь не убить, но мужчина поднялся почти мгновенно. В его теле действовала одна из ранних версий усиления, однако сознание, похоже, разрушили настолько, что любая попытка приблизиться воспринималась как угроза. Он атаковал снова, не защищаясь и не чувствуя боли; пришлось сломать ему руку, затем колено, но даже после этого заключённый продолжал ползти к санитару, пытаясь выполнить команду, которую кто-то повторял месяцами.

— Остановите его! — закричал санитар. — Он убьёт всех!

Убить было проще всего. Один удар, выстрел или перелом шеи мгновенно решали проблему, а затем в отчёте можно было написать о неконтролируемом субъекте, создававшем угрозу эвакуации. Именно так сотрудники комплекса, вероятно, оправдывали каждую смерть.

Вместо этого Стив прижал мужчину к полу и оглушил ударом по основанию черепа, рассчитав силу на границе допустимого. Заключённый обмяк, но продолжал дышать; его связали ремнями, положили на носилки и только после этого открыли следующие камеры.

Не всех удалось спасти.

В двух помещениях лежали люди с необратимыми повреждениями внутренних органов, которых поддерживали лишь аппараты, подключённые к центральной сети. Снять их означало убить в течение минут, перенести оборудование оказалось невозможно, а оставлять на заминированном этаже было равносильно тому же решению, только принятому взрывчаткой. Санитар предложил ввести морфин, чтобы хотя бы избавить их от боли, и Стив впервые согласился на препарат, предварительно заставив мужчину показать ампулу, дозировку и запись в медицинском журнале.

Один из умирающих оставался в сознании. Старик говорил по-французски, поэтому пришлось вызвать Фолсворта по радио; тот перевёл, что заключённый не просит спасения, а хочет знать, выведут ли его сына, находившегося под номером R-31.

Номер нашли в соседнем блоке. Молодой человек был жив, мог идти с помощью других и, услышав имя отца, попытался вернуться, хотя охрана уже приближалась к медицинскому этажу. Фолсворт объяснил ему, что времени нет, но сын отказался уходить, пока не увидит старика.

Стив мог приказать насильно вывести его. Вместо этого дал две минуты.

Отец и сын говорили через открытую дверь, не касаясь друг друга, потому что аппарат не позволял приблизить койку к выходу. Слова были тихими, быстрыми и непонятными большинству присутствующих; затем молодой человек поцеловал старика в лоб, позволил увести себя и больше не обернулся.

Когда дверь закрылась, санитар ввёл морфин.

Стив продолжил открывать камеры, хотя внутри накапливалась тяжесть, которую не могла устранить сыворотка. Героический образ предполагал, что спасение заключается в правильном поступке, совершённом вовремя; реальность заставляла выбирать, кому дать две минуты, кому оставить обезболивающее, а кого связать, потому что его разум уже превратили в оружие. Никакое решение не становилось хорошим только потому, что принималось человеком со щитом.

Тем временем Баки спускался к железнодорожной платформе через лабораторный корпус, где коридоры были почти пустыми, а большая часть персонала занималась упаковкой оборудования. Пропуск, полученный от санитарного начальника, позволил пройти два поста, но возле кабинета Золы охрана потребовала назвать кодовую фразу, которой Крюгер не знал. Пришлось действовать иначе: Баки сообщил, что является субъектом B-07 и добровольно вернулся для завершения программы.

Офицер сначала решил, что перед ним беглый заключённый, затем увидел номер на копии медицинской карты и связался с кабинетом. Ответ пришёл почти сразу.

Зола приказал пропустить его.

Учёный ждал возле кресла, напоминавшего стоматологическое оборудование, созданное человеком, который считал боль полезной частью лечения. На металлической раме находились ремни, электроды и несколько игл, а рядом стоял аппарат с вращающимися барабанами, записывавшими показания мозга. Арним Зола выглядел спокойным, хотя на столе лежал открытый чемодан, документы уже были упакованы, а под пальто виднелся бронежилет.

— Сержант Барнс, — произнёс он, разглядывая вошедшего. — Я надеялся увидеть вас снова, но ожидал менее добровольного возвращения.

— Я тоже надеялся, — ответил Баки, закрывая дверь. — В прошлый раз вы забыли выдать результаты анализов.

Зола улыбнулся, однако рука незаметно переместилась к панели возле стола.

— Ваше состояние нестабильно. Препарат продолжает изменять организм, и без коррекции возможны судороги, потеря памяти, агрессия.

— Удобно. Любое поведение подтверждает диагноз.

— Я могу помочь.

— Вы уже помогли. Теперь меня каждую неделю проверяют врачи, разведка и лучший друг, который смотрит на левую руку так, словно она собирается подать заявление об увольнении.

Учёный коснулся переключателя. Из скрытого динамика раздалась последовательность низких тонов, после чего в голове Баки возникла резкая боль. Мир на мгновение дрогнул, стены отдалились, а голос Золы стал глубже и отчётливее, повторяя немецкие слова, которые когда-то звучали во время инъекций.

Колени ослабли.

Сердце ускорилось, пальцы сами разжались, выпуская пистолет.

— Сядьте, — спокойно приказал Зола.

Баки сделал шаг к креслу.

Примечание автора:

Поставьте лайк и оставьте комментарий, если нравится развитие истории, а если не нравится тем более оставьте комментарий. За каждые 25 лайков с меня внеплановое бонусное продолжение.

Вы хотите знать — больше? 𧉟k|vi

Глава 25

Ковчег для обречённых. Часть вторая

Внутри оставалось понимание того, что происходит, однако тело воспринимало команду как естественное продолжение звука. Программа не была завершена, но начальные связи уже существовали; Зола не мог полностью управлять им, зато умел на несколько секунд ослаблять сопротивление, вызывая боль и знакомую последовательность реакций.

— Вы не должны бояться, — продолжил учёный. — Капитан Роджерс использует вас, потому что знает будущее и хочет сохранить удобную версию. Я предлагаю свободу от его решений.

Баки опустился на край кресла.

Ремни находились рядом.

— Закрепите левую руку.

Пальцы потянулись к металлической петле, но остановились. Из памяти всплыл голос Стива, объяснявшего падение, отчёт B-07 и будущую руку из металла; вслед за ним пришло другое воспоминание — Бруклин, дешёвая квартира, больной друг, который снова полез в драку и потребовал не помогать, потому что «почти победил».

Баки рассмеялся.

Зола нахмурился.

— Что смешного?

— Он всегда ужасно выбирал слова, когда пытался мной командовать. Вы слишком вежливы.

Боль усилилась. Учёный повторил последовательность, но теперь Баки знал, чего ожидать, и использовал её как предупреждение. Вместо ремня рука схватила металлический подлокотник, вырвала его из крепления и метнула в динамик. Звук оборвался, панель осыпалась искрами, а Зола отступил, потянувшись к тревожной кнопке.

Баки добрался до него раньше.

Удар не был сильным, однако учёный врезался в стол и выронил пульт. Охрана за дверью услышала шум, поэтому времени на разговор не оставалось; Баки связал Золе руки его же медицинскими ремнями, надел на голову тканевый мешок и, прежде чем вытащить в коридор, сказал:

— Выписка будет принудительной. Жалобы принимаются после войны, если вас не повесят раньше.

Первых охранников он снял из пистолета, двоих оглушил в ближнем бою, но возле лестницы встретил усиленного солдата, носившего знак серии R. Противник оказался быстрее, чем ожидалось, и, заметив пленного Золу, не стал стрелять, а попытался отбить учёного руками. Баки принял удар в плечо, позволил оттолкнуть себя к стене и понял, что обычный человек уже не поднялся бы; препараты действительно меняли тело, хотя теперь это знание не вызывало только страх. Сила, которую Зола собирался использовать против него, позволяла сопротивляться тем же солдатам, которых учёный создавал.

Бой продолжался недолго. Баки заманил противника под тяжёлую дверь, выстрелил в гидравлический замок и прижал бронебойца створкой, после чего снова подхватил Золу и направился к узлу управления.

— Вы убиваете моих людей, — произнёс учёный из-под мешка.

— Ваши люди пытались сделать из меня труп с хорошими рефлексами.

— Я спас вам жизнь.

— Сначала чуть не отняли. Очень экономная благотворительность.

В коммуникационном центре Пегги и Морита уже захватили персонал, однако радоваться было рано. После отключения газа система перешла в аварийный режим, и на панели загорелся пятнадцатиминутный отсчёт до уничтожения медицинского уровня. Морита пытался подобрать код, но защита блокировала каждую неверную комбинацию, а механическое реле находилось за бетонной стеной, до которой Дернье ещё не добрался.

Когда Баки втолкнул Золу внутрь, Пегги сорвала мешок и направила пистолет ему в лицо.

— Код отключения.

Учёный посмотрел на таймер.

— Если введу код, вы заберёте архив и испытуемых, а годы работы окажутся потеряны.

— Если не введёте, останетесь здесь вместе с ними, — ответила она.

— Вы не убьёте меня. Я нужен вашему правительству.

Зола знал о приказе, который Филлипс сжёг. Значит, копия действительно существовала, и каким-то образом сведения дошли до объекта раньше группы. Возможно, очередной агент находился в Вашингтоне или среди людей научного комитета; возможно, Гаррисон передавал распоряжения по каналу, который Гидра читала давно.

— Правительство далеко, — сказал Баки. — А я рядом и пока не решил, насколько сильно благодарен за лечение.

Учёный сохранял спокойствие, потому что всё ещё считал себя защищённым собственной ценностью. Он был уверен, что союзники не позволят погибнуть человеку, способному объяснить сыворотку, Тессеракт и нейронную обработку; подобная уверенность являлась главным достижением не науки, а войны, где достаточно полезный преступник постепенно начинал считать себя невиновным.

Пегги не стала спорить. Она взяла пульт, подключённый к заряду, и положила на стол рядом с Золой.

— Морита, отключите внешний канал и заблокируйте двери.

Связист выполнил приказ.

— Теперь никто не войдёт до окончания отсчёта, — продолжила она. — Если код не будет введён, погибнете вы, я, сержант Барнс и весь архив. Командование получит сообщение, что уничтожение произошло по приказу Золы.

Учёный посмотрел на неё внимательнее.

— Вы блефуете.

— Возможно.

— Ваше правительство не простит потерю материалов.

— После смерти можете подать протест.

Баки понимал, что Пегги действительно готова оставаться до последней минуты, хотя не собиралась бессмысленно погибать. Она использовала тот же рычаг, которым Крюгер торговался в Швейцарии: ценность существует только пока человек верит, что вы готовы её уничтожить.

Таймер показывал двенадцать минут.

Зола молчал.

В это время Дернье наконец добрался до технической шахты и обнаружил, что главный заряд является лишь частью системы. Под медицинским уровнем находились шесть отдельных блоков, соединённых кабелями с резервными аккумуляторами; отключение одного не мешало остальным, а попытка перерезать общую линию запускала независимые детонаторы. Француз сообщил об этом почти радостным голосом, потому что сложная взрывная система, в отличие от людей, вызывала у него искреннее уважение.

— Можете обезвредить? — спросил Стив по радио, продолжая выводить заключённых.

— Могу обезвредить один. Возможно, два, если время будет относиться ко мне с уважением.

— Остальные?

— Можно направить взрыв в шахту, если открыть аварийные заслонки и затопить нижний канал.

— Это обрушит железнодорожный тоннель.

— Тогда поезд опоздает. Война переживёт нарушение расписания.

Чтобы открыть заслонки, требовалось ручное управление в машинном отделении, находившемся под блоком камер. Стив передал Джонсу руководство эвакуацией и спустился туда, пока носилки, аппараты и освобождённые заключённые медленно двигались к гаражам. Дуган нашёл три санитарных грузовика, но одного не хватало топлива, второй имел повреждённый двигатель, а третий был заполнен архивными контейнерами, которые научный персонал собирался спасать раньше пациентов.

Дуган выбросил документы на снег.

Сотрудник лаборатории попытался возразить, что внутри находятся уникальные данные, на что тот ответил, что если бумага действительно настолько умна, то наверняка самостоятельно найдёт транспорт.

До срабатывания оставалось восемь минут.

В машинном отделении Стив обнаружил два тяжёлых колеса, управлявших шлюзами, и схему, согласно которой одновременное открытие направит воду из резервуара в нижнюю шахту. Механизм заклинило, вероятно намеренно, поэтому первое колесо пришлось вращать с такой силой, что металлические спицы начали гнуться. Второе находилось на противоположной стороне помещения, и добраться до него можно было только через проход, где уже появлялась охрана Гидры.

Первые выстрелы ударили по трубам. Пар заполнил зал, свет погас, а из коридора вошли трое усиленных солдат, действовавших слишком слаженно, чтобы задержать их несколькими бросками щита. Один отвлекал огнём, второй пытался обойти, третий направлялся к открытому шлюзу, намереваясь вернуть колесо в исходное положение.

Стив удерживал механизм одной рукой и отбивался другой, понимая, что если отпустит, давление закроет заслонку. Щит застрял в стене после броска, противники приближались, а время на панели возле двери показывало меньше семи минут.

Тогда в машинное отделение ворвался мужчина, которого ранее пришлось связать на медицинском уровне. Тот самый усиленный заключённый с разрушенным сознанием освободился от ремней, добрался до коридора и теперь бросился на ближайшего человека в форме Гидры. Команда, заложенная в его память, по-прежнему действовала, но в хаосе он не различал охранников и тех, кто пытался его спасти; увидев знакомый знак на броне, мужчина атаковал бывших хозяев.

Первого солдата он сбил с ног, второму сломал руку, после чего получил энергетический разряд в грудь. Тело отбросило к стене, однако заключённый поднялся ещё раз и, прежде чем следующий выстрел окончательно остановил его, успел схватить противника и утащить под поток пара.

Стив вырвал щит, оглушил последнего бронебойца и добрался до второго колеса. Умирающий мужчина лежал возле стены, ожоги покрывали грудь, а дыхание уже становилось редким. Его лицо на мгновение прояснилось; он посмотрел на эмблему Гидры, затем на открывающуюся заслонку и произнёс одно слово, которого Стив не понял.

Санитар, прибежавший следом, перевёл:

— Он сказал: «Хватит».

Мужчина умер до того, как вода пошла в шахту.

Утешением могло считаться то, что в последнюю минуту он сражался против тех, кто разрушил его разум, однако Стив не собирался превращать смерть в красивую историю. Заключённого следовало спасти раньше, лечить, вернуть имя и дать возможность самому решить, что делать с жизнью; вместо этого он погиб, выполнив команду, которую ненавидел, и лишь направление последнего удара отличало его от оружия Золы.

Шлюзы открылись полностью.

Вода хлынула в нижнюю шахту, затапливая кабельные каналы и отсеки с зарядами. Дернье сообщил, что два блока уже отключены, ещё три уйдут под воду, но шестой расположен выше уровня потока и продолжит отсчёт. Его взрыв не уничтожит весь комплекс, однако может обрушить медицинский этаж и часть гаражей.

— Где он? — спросил Стив.

— Под центральным коридором камер. Добраться можно через сервисный люк, но времени меньше пяти минут.

Там оставались трое нетранспортабельных пациентов и старик, которому ввели морфин.

Отступить означало оставить их под завалом. Попытаться снять заряд — рискнуть теми, кого уже вывели, потому что грузовики не успеют покинуть зону обрушения, пока Стив занимается техническим отсеком.

В коммуникационном центре таймер показывал то же время. Зола смотрел на цифры, сохраняя внешнее спокойствие, однако пот на лбу выдавал страх.

— Код, — повторила Пегги.

— Вы не позволите погибнуть Барнсу.

— Я тоже здесь, — напомнил Баки. — Очень приятно, что меня считают главным препятствием для массового самоубийства, но не стоит полагаться на это профессионально.

— Капитан Роджерс придёт за вами.

— Он занят людьми, которых вы собирались сжечь.

Три минуты сорок секунд.

Зола наконец наклонился к пульту.

— Код состоит из двенадцати знаков. После ввода система потребует биометрическое подтверждение.

— Какое?

— Отпечаток ладони.

Пегги развязала одну руку, не убирая пистолета. Учёный ввёл последовательность, приложил ладонь к пластине, и на экране появилось сообщение о частичном отключении.

Таймер продолжал идти.

— Почему не остановился? — спросил Морита.

Зола улыбнулся.

— Подтверждение отменяет дистанционный подрыв. Механический заряд остаётся активным.

Баки ударил его в живот.

— Следующий ответ желательно сделать полезнее.

— Механический блок отключается только вручную. В этом и состоит защита от принуждения.

Из рации прозвучал голос Стива, сообщившего, что нашёл сервисный люк. Пегги сразу поняла: Зола выигрывал время не ради спасения системы, а потому, что хотел заставить Капитана Америку остаться под медицинским уровнем до взрыва.

— Он направляет вас к заряду, — сказала она в микрофон. — Это ловушка.

— Знаю.

— Тогда возвращайтесь.

— Там остались люди.

— Стив, грузовики не выйдут, если коридор обрушится.

Он посмотрел на троих пациентов, которых санитар пытался переместить на самодельные носилки. Один находился без сознания, женщина с повреждённым позвоночником могла двигать только руками, а старик уже почти не реагировал на голос. До люка оставалось несколько ярдов, заряд располагался под полом, и даже если Дернье успеет объяснить устройство, снять детонатор за три минуты было маловероятно.

— Выводите всех к северной шахте, — приказал Стив. — Гаражи не использовать. Пусть Дуган направит грузовики к верхнему выходу.

— Это добавит десять минут к эвакуации.

— Зато обрушение их не заденет.

— А вас?

Вопрос остался без ответа.

Пегги закрыла глаза, затем повернулась к Баки.

— Идите к нему.

— А Зола?

— Я останусь.

Учёный понял, что оказался между двумя людьми, каждый из которых готов пожертвовать его ценностью ради другого решения, и впервые утратил уверенность.

— Без меня вы не обезвредите заряд.

— Тогда идёте с нами, — сказал Баки, снова натягивая мешок ему на голову. — Обслуживание на дому.

До взрыва оставалось две минуты сорок секунд, когда они добрались до медицинского коридора. Зола, вынужденный бежать связанным, несколько раз падал, а Баки поднимал его за воротник с той заботой, какую обычно проявляют к особо неприятному чемодану. Пегги осталась в коммуникационном центре, чтобы завершить блокировку поезда и передать Дугану новый маршрут эвакуации, однако по радио требовала сообщать каждое действие, словно непрерывный голос мог удержать Стива от очередной попытки добровольно остаться под обломками.

Сервисный отсек оказался настолько узким, что внутрь смог пройти только один человек. Дернье уже находился там, лёжа среди кабелей и металлических цилиндров, а рядом мигал последний детонатор. Француз сообщил, что заряд можно обезвредить двумя способами: снять механический замок с помощью специального ключа Золы либо отсоединить детонатор и удерживать контакт разомкнутым до полного разряда батареи, который займёт примерно пять минут.

— Ключ? — спросил Стив.

Зола молчал.

Баки обыскал его и нашёл только связку обычных ключей. Дернье объяснил, что нужный инструмент имеет треугольную форму и, скорее всего, хранится у начальника объекта.

— Я начальник научной части, — произнёс Зола. — Оперативным управлением занимается штандартенфюрер Клаус.

— Где он?

— В эвакуационном поезде.

Поезд уже входил в подземную станцию.

Морита передал, что ложный сигнал об обвале задержал состав, но только на две минуты; машинист получил подтверждение по резервной линии и продолжил движение. На платформе начиналась погрузка персонала, а Клаус, вероятно, находился среди охраны.

До взрыва оставалась минута сорок секунд.

Стив лёг рядом с Дернье, просунул руку к детонатору и разжал металлические контакты. Отсчёт на локальном индикаторе остановился, но стоило ослабить давление, как цепь замкнулась бы снова.

— Сколько теперь? — спросил он.

— Пять минут до разряда. Возможно, шесть. Немцы любят запас надёжности, особенно когда устройство должно убить собственных пациентов.

— Значит, вы уходите.

— Я могу держать.

— У тебя обычные руки.

— Французские, — возразил Дернье. — Они предназначены для точной работы и выразительных жестов.

— Выводи пациентов.

Француз хотел спорить, однако увидел выражение лица Стива и выполз из люка. Баки остался возле входа, удерживая Золу, а санитар с Джонсом продолжили переносить последних людей к северной шахте.

— Пять минут, — сказал Баки. — Потом вытащу тебя независимо от состояния батареи.

— Если отпущу раньше, этаж обрушится.

— Тогда батарея постарается разрядиться быстрее.

Поезд остановился на платформе, и комплекс окончательно погрузился в хаос. Охрана, узнав о нападении, начала перекрывать коридоры, персонал бросал ящики и бежал к вагонам, а усиленные солдаты получили приказ вернуть Золу любой ценой. Дуган занял позицию возле северного выхода, Фолсворт прикрывал носилки, Морита продолжал удерживать связь, подменяя команды так быстро, что часть гарнизона направилась защищать уже затопленную шахту, а другая получила приказ арестовать собственных офицеров как диверсантов.

Клаус появился в медицинском коридоре через две минуты. Высокий мужчина в форме Гидры шёл за отрядом бронебойцев и держал в руке небольшой металлический футляр. Увидев Баки и связанного Золу, он не стал требовать капитуляции, а сразу открыл огонь из энергетического пистолета.

Баки толкнул учёного за угол и ответил. Пространство было слишком тесным для манёвра, поэтому пули и голубые разряды рикошетили от плитки, разбивали лампы и прожигали двери камер. Один бронебоец попытался пройти по боковому коридору, но Джонс снял его из винтовки; второго задержал санитар, который неожиданно ударил охранника металлической стойкой, после чего сам получил пулю в живот и упал возле стены.

Зола пригнулся рядом с ним.

— Он умрёт.

— Вы врач, — сказал Баки. — Впервые можете попробовать лечить без ремней.

Учёный не двинулся.

Санитар, помогавший выводить заключённых и открывший путь в комплекс, смотрел на человека, которому служил, словно до последней минуты надеялся увидеть подтверждение, что участие в преступлении хотя бы иногда создаёт взаимные обязательства. Зола лишь отвернулся, потому что жизнь подчинённого не содержала научной ценности.

Баки выстрелил в лампу над Клаусом, погрузил коридор во тьму и двинулся вперёд, используя улучшенное зрение. Первый противник не успел развернуться, второй получил удар в колено, а с третьим пришлось бороться дольше: броня усиливала руки и защищала корпус, но шея оставалась обычной, поэтому Баки сорвал кабель питания, обернул вокруг воротника и затянул до потери сознания.

Клаус отступил к платформе.

В футляре действительно находился ключ.

Погоня заняла меньше минуты, хотя для Стива, лежавшего в сервисном отсеке и удерживавшего контакт, время растянулось. Металл нагревался, мышцы пальцев постепенно сводило, а индикатор батареи снижался слишком медленно. Дернье ошибся либо производитель добавил ещё больший запас, и теперь никто не мог сказать, сколько придётся удерживать цепь.

По радио Пегги сообщила, что последние грузовики достигли северного выхода, но трое пациентов всё ещё находятся в коридоре. Старика несли на руках, женщина с повреждённым позвоночником лежала на двери, использованной вместо носилок, а бессознательный мужчина продолжал получать стабилизатор от аппарата, который Джонс тащил рядом.

— Баки ещё не вернулся, — сказала она.

— Вернётся.

— Вы не можете знать.

— Теперь нет.

Фраза прозвучала спокойнее, чем чувствовал Стив. После изменения будущего оставалось только доверие, а оно не гарантировало результата, не показывало знакомых кадров и не предупреждало о моменте падения. Баки мог погибнуть за следующим поворотом, оказаться снова в руках Золы или добровольно остаться, чтобы задержать поезд.

Именно так выглядела свобода другого человека: отсутствие права заранее решить за него и отсутствие защиты от последствий его выбора.

На платформе Клаус успел добраться до броневагона, однако двери начали закрываться до погрузки остальных сотрудников. Гидра снова спасала ценное, оставляя охрану и врачей внутри заминированного комплекса. Баки прыгнул на подножку, схватился за поручень и вошёл в вагон вслед за офицером.

Примечание автора:

Поставьте лайк и оставьте комментарий, если нравится развитие истории, а если не нравится тем более оставьте комментарий. За каждые 25 лайков с меня внеплановое бонусное продолжение.

Вы хотите знать — больше? 𓨏9vm

Глава 26

Ковчег для обречённых. Часть третья

Внутри находились архивные контейнеры, несколько камер с замороженными людьми и четверо солдат, не ожидавших появления противника. Первого Баки сбил дверью, второго обезоружил, третьего толкнул в стеклянную камеру, которая треснула, выпуская облако холодного пара. Последний выстрелил из винтовки почти в упор; пуля прошла через бок, но усиленный организм позволил не потерять сознание, хотя каждый вдох превратился в боль.

Клаус воспользовался моментом и ударил металлическим футляром по голове. Баки упал на колено, увидел перед собой размытый силуэт и услышал слова о возвращении субъекта B-07, которому теперь завершат обработку на другом объекте.

Знакомый звук включился из динамиков вагона.

Та же последовательность тонов.

Тело снова попыталось подчиниться, но на этот раз Баки не стал сопротивляться напрямую. Он позволил плечам опуститься, сделал вид, что оружие выпадает из руки, и дождался, пока Клаус приблизится, уверенный в сработавшей программе. Затем выстрелил ему в ногу.

Офицер рухнул, выпустив футляр.

— Зола тоже слишком много разговаривал, — сказал Баки, поднимая ключ. — У вас в Гидре серьёзные проблемы с врачебной тайной.

Поезд начал движение. Впереди тоннель уходил к запасному маршруту, а за окнами оставались люди, которых руководство снова бросало на смерть. Баки мог спрыгнуть немедленно, но камеры в вагоне содержали не оборудование: внутри находились ещё шесть заключённых, подготовленных для перевозки.

Он разбил панель управления, сорвал аварийный тормоз и направил выстрел в сцепление между броневагоном и остальным составом. Вагон дёрнулся, замедлился и остался возле края платформы, тогда как локомотив ушёл в тоннель вместе с теми, кто успел забраться в передние секции.

Возвращаться пришлось пешком, зажимая рану одной рукой и держа ключ другой.

Батарея детонатора почти разрядилась, когда Баки появился у сервисного люка. Его форма была покрыта кровью, лицо побледнело, но металлический футляр оставался в руке.

— Ты долго, — сказал Стив.

— Поезд задержался.

Зола увидел ключ и впервые позволил себе настоящее отчаяние. Баки передал инструмент Дернье, который вставил его в механизм, повернул на четверть оборота и заблокировал детонатор. Контакты разомкнулись окончательно, индикатор погас, а медицинский уровень остался стоять, хотя стены уже дрожали от воды и взрывов в железнодорожной шахте.

Стив выбрался из люка, подхватил раненого друга и посмотрел на санитарного работника, лежавшего у стены. Мужчина был ещё жив. Зола продолжал стоять рядом, не предпринимая ничего, поэтому Пегги, прибежавшая из коммуникационного центра, опустилась на колени и начала останавливать кровь, пока Джонс звал носилки.

— Он помог нам, — сказала она учёному.

— После многих месяцев помощи проекту.

— И поэтому должен умереть?

— Это естественный исход ранения.

— Удивительно, как часто естественные исходы происходят рядом с вашими лабораториями.

Санитара успели вынести.

До северного выхода оставалось несколько сотен ярдов, когда нижние заряды сработали под водой. Взрыв прошёл по шахте глухим ударом, часть тоннелей обрушилась, погребая железнодорожный путь и отрезая локомотив, который успел уйти дальше в гору. Медицинский уровень выдержал, однако свет погас, потолок начал осыпаться, а по коридорам потекла вода.

Коммандос отступали последними, выводя уцелевший персонал, пленных охранников и шесть камер из отцепленного броневагона. Две камеры не помещались в грузовики, поэтому Старк, прибывший с передовой группой, приказал разобрать часть оборудования, сохранив охлаждение от переносного генератора. Дуган предложил оставить немецкие архивы, чтобы освободить место, но представитель научного комитета попытался запретить, после чего полковник Филлипс лично выбросил несколько ящиков в снег и сообщил, что бумага может ехать следующим рейсом, если до тех пор научится дышать.

Из шестидесяти трёх людей, находившихся на медицинском уровне, живыми вывели сорок семь. Девять умерли ещё до начала операции, четверых нельзя было отключить от стационарных систем, трое погибли во время эвакуации, включая усиленного заключённого, остановившего охрану в машинном отделении.

В официальном отчёте спасённые станут главным числом, погибшие — примечанием, а невозможность вывести всех будет объяснена действиями противника и ограниченным временем. Формулировки окажутся правдивыми, но Стив уже знал, что правду можно расположить на странице так, чтобы она перестала мешать праздновать победу.

«Ковчег» горел до утра. Дернье уничтожил остатки зарядов, архивные помещения затопило, железнодорожный тоннель обрушился, а санаторий лишился крыла, где находились кабинеты руководства. Название объекта оказалось особенно подходящим: Зола действительно пытался сохранить избранных перед гибелью остальных, только место на его ковчеге получали не праведники и даже не самые сильные, а люди, технологии и документы, способные приносить пользу следующему хозяину.

Золу посадили в отдельный грузовик, связали, надели наручники и приставили четырёх охранников, каждому из которых Филлипс лично объяснил, что пленник обязан доехать живым, но это не запрещает применять разумную силу, если тот попытается активировать скрытый передатчик, яд, гипноз или научную дискуссию.

Баки лежал в санитарной машине. Пуля прошла навылет, внутренние органы не задела, а регенерация уже останавливала кровотечение, однако Макаллистер настаивал на операции, поскольку в ране могли остаться фрагменты брони. Сам пациент утверждал, что чувствует себя достаточно хорошо, чтобы участвовать в допросе Золы, и выглядел при этом настолько бледным, что Дуган предложил сначала убедиться, не пытается ли Гидра похитить сержанта, заменив его особенно разговорчивым покойником.

Стив сидел рядом и держал медицинскую карту B-07, найденную в броневагоне. В последних записях говорилось о возможности ускоренного восстановления памяти после электрической обработки, списке слов для формирования реакции и предполагаемом сроке завершения личности, обозначенной как «Солдат». Имя Баки не использовалось ни разу.

— Ты взял Золу, — сказал Стив.

— Пегги взяла. Я только доставил.

— И остановил поезд.

— Один вагон.

— С шестью людьми.

Баки слегка повернул голову.

— Ты собираешься перечислять всё хорошее, чтобы не спрашивать, зачем я полез в поезд после ранения?

— Нет. Уже знаю ответ.

— Какой?

— Потому что они были там.

— Видишь, учишься.

Несколько минут они молчали, слушая работу двигателя и стоны раненых в соседнем отсеке. Баки закрыл глаза, затем спросил:

— Если бы я не вернулся с ключом, ты продолжал бы держать контакт?

— Да.

— Пока все не ушли?

— Да.

— Даже если батарея не разрядилась бы?

— Она разрядилась бы.

— Это не ответ.

Стив посмотрел на окровавленную повязку.

— Вероятно, остался бы.

— Тогда мы оба по-прежнему не умеем выполнять собственные договорённости.

— Ты полез в вагон с пулей в боку.

— А ты собирался лечь рядом с бомбой. На этом фоне вагон выглядит почти санаторием.

Впереди колонны ехал автомобиль Пегги. Она сопровождала Золу и не желала оставлять пленника Управлению без личного контроля, потому что уже во время погрузки представитель Гаррисона потребовал передать учёного отдельной группе, ссылаясь на секретный приказ Вашингтона. Филлипс отказал, объявив дорогу небезопасной, а необходимость совместного допроса — приоритетной; спор отложили до базы, но все понимали, что за Золу теперь будут бороться ожесточённее, чем за большинство городов.

У союзников появился человек, способный воспроизвести оружие Гидры, объяснить сыворотку, назвать агентуру и восстановить часть технологий Тессеракта. Его преступления не уменьшали ценность, а ценность уже начинала размывать преступления, превращая палача в «специалиста», «источник» и «перспективного консультанта».

Когда колонна остановилась возле полевого госпиталя, Стив увидел, как Макаллистер разговаривает с представителем научного комитета. Тот держал папку Золы и говорил о необходимости обеспечить пленнику комфортные условия, медицинское наблюдение и возможность продолжать записи, потому что стресс способен ухудшить память.

В нескольких ярдах от них санитары выгружали женщину, которую пришлось переносить вместе с аппаратом. Её руки всё ещё дрожали от введённых препаратов, а дочь так и не нашли.

Разница в отношении была настолько явной, что даже не требовала объяснений.

— Он не получит лабораторию, — сказал Стив Филлипсу, когда полковник подошёл к санитарной машине.

— Это будет решать не только армия.

— Тогда придётся объяснить остальным.

— Чем?

Стив показал медицинскую карту, фотографии камер и список умерших.

— Всем, чем они предлагают заплатить за его знания.

Филлипс устало посмотрел на документы.

— Думаете, публичность остановит правительство во время войны?

— Не остановит. Зато заставит платить политическую цену.

— Вы собираетесь шантажировать собственную страну?

— Пока только напоминаю, что Капитан Америка существует не исключительно на секретных объектах.

Полковник не ответил сразу. Он понимал, что публичный образ, созданный государством ради облигаций, постепенно становился самостоятельной силой, а человек под маской учился использовать его против тех, кто считал себя владельцем. До открытого конфликта было ещё далеко, однако граница уже обозначилась: если Золу попытаются тихо превратить в американского учёного, Стив сможет сделать камеры «Ковчега» частью публичной истории.

— Сначала допрос, — сказал Филлипс. — Потом решим, что делать.

— Именно после таких слов люди обычно просыпаются в новой лаборатории.

— Роджерс, мне тоже не нравится происходящее.

— Но вы выполните приказ.

— Не любой.

Стив вспомнил горящую телеграмму.

— Знаю.

Это было больше, чем можно было сказать о большинстве присутствующих.

Пегги подошла после передачи Золы охране военной полиции. На рукаве её формы была кровь раненого санитара, лицо выглядело уставшим, однако взгляд оставался ясным.

— Он выживет, — сообщила она. — Пуля задела кишечник, но хирург успел.

— Хорошо.

— Зола даже не попытался помочь.

— Для него сотрудник перестал быть полезным раньше, чем умер.

Она посмотрела на Баки, которого врачи готовили к операции.

— Вы оба снова нарушили договорённость.

— У нас это общая традиция.

— Баки должен был взять Золу, а не захватывать поезд. Вы — вывести людей, а не оставаться возле детонатора.

— Мы выполнили основные задачи.

— Это не оправдание.

— Знаю.

Пегги ожидала возражения и потому на мгновение растерялась, услышав согласие. Стив больше не собирался объяснять риск неизбежностью или героизмом; он остался бы возле заряда, потому что не видел другого способа выиграть время, но это не делало решение менее жестоким для людей, которые ожидали его возвращения.

— Когда всё закончится, — произнесла она, — вам придётся научиться жить так, словно собственная смерть тоже является потерей.

— После войны?

— Желательно раньше. Судя по вашему поведению, после войны может не наступить лично для вас.

Упрёк звучал почти как забота, и это означало, что трещина между ними действительно начала затягиваться, хотя след Эрскина останется навсегда.

Вечером начался первый допрос Золы. Проводить его решили в помещении без медицинского оборудования, радиостанций и электрических розеток, поскольку никто не хотел выяснять, способен ли учёный превратить обычную лампу в устройство для управления людьми. За столом находились Филлипс, Пегги, Гаррисон, Старк и Стив; Баки присутствовать не мог из-за операции, но заранее потребовал передать Золе, что следующий сеанс терапии будет проходить без анестезии, если тот снова попытается использовать звуковую последовательность.

Учёный сел спокойно, осмотрел присутствующих и сразу понял, что каждое ведомство хочет получить от него собственную часть правды.

— Красный Череп направляется к «Короне», — сказал он прежде, чем прозвучал первый вопрос. — Если хотите остановить его, придётся сохранить мне жизнь и предоставить условия для работы.

Гаррисон открыл папку.

— Вы находитесь не в том положении, чтобы ставить условия.

— Напротив. Только я знаю структуру оставшихся объектов, устройство Тессерактных систем и механизм стабилизации сыворотки. Вы можете расстрелять меня, но уже завтра начнёте искать человека, способного прочитать мои записи.

— Мы нашли достаточно специалистов, — заметил Старк.

— Специалистов, которые собирали отдельные узлы, не понимая целого. Вы, мистер Старк, разберётесь со временем, но сколько городов исчезнет, пока вы учитесь?

Зола говорил без высокомерия Шмидта и без цинизма Крюгера. Его сила заключалась в практической незаменимости, которую он демонстрировал так же спокойно, как врач объясняет пациенту необходимость операции. Именно поэтому он был опаснее многих фанатиков: идеология могла погибнуть вместе с вождём, а полезность легко меняла форму, флаг и нанимателя.

— Где находится «Корона»? — спросил Стив.

— Перемещается по заранее подготовленной сети. После потери «Валькирии» Шмидт перейдёт к резервному плану.

— Какому?

Учёный посмотрел на него.

— Вы знаете.

В памяти возник Тессеракт, поднятый Красным Черепом в кабине самолёта, открывшийся портал и исчезновение Шмидта. Однако самолёт разбился раньше, Тессеракт остался у Гидры, а известная сцена больше не гарантировала, что Камень отправит врага к месту, где тот не сможет вернуться.

— Знаю одну версию, — ответил Стив. — Она уже не произойдёт.

— Тогда вы должны особенно ценить мою помощь.

Зола предложил сделку: полное сотрудничество, передачу кодов и помощь в стабилизации Баки в обмен на защиту от суда, лабораторию под контролем союзников и право продолжать исследования, исключая опыты без согласия. Последнее условие он произнёс с такой деловой серьёзностью, словно простого обещания больше не привязывать людей к столам было достаточно для превращения преступника в этичного учёного.

— Вы хотите продолжать программу, — сказал Стив.

— Я хочу завершить работу, которая уже изменила мир.

— Мир пока не просил.

— Мир редко понимает, что ему необходимо.

— Шмидт говорил почти то же самое.

— Шмидт хотел власти. Я хочу знания.

— Трупам безразлична мотивация человека, который их считает.

Гаррисон вмешался, напомнив, что правительство рассмотрит условия сотрудничества, если сведения подтвердятся. Это был именно тот первый шаг, которого Зола ожидал: не прощение, но признание переговоров допустимыми. После него появятся закрытая программа, ограниченный доступ, охрана, а затем новый кабинет, потому что держать полезного специалиста в камере окажется неудобно для работы.

Стив положил на стол фотографии из «Ковчега».

— Каждое условие будет обсуждаться только после того, как вы назовёте имена всех испытуемых, места захоронений и сотрудников, участвовавших в опытах.

— Это не относится к «Короне».

— Относится к цене ваших знаний.

— Вы не уполномочены определять цену.

— Тогда посмотрим, кому публика поверит больше: Капитану Америке или человеку, который обозначал детей номерами.

Гаррисон резко повернулся к нему.

— Эти материалы засекречены.

— Пока.

В комнате стало тихо.

Зола впервые посмотрел на Стива не как на интересный результат чужого эксперимента, а как на политическую угрозу. Учёный мог пережить поражение Германии, предложив победителям технологии, но публичная история о камерах, газе и уничтоженных пациентах делала сделку значительно сложнее. Люди соглашались использовать преступника, пока его преступления оставались в папке с печатью; фотография в газете превращала прагматизм в соучастие, которое приходилось объяснять избирателям.

— Вы уничтожите собственное преимущество, — сказал Зола.

— Если понадобится.

— Не уничтожите. Вы уже собираете архивы, деньги и связи, потому что хотите выжить после войны. Вам нужны мои знания не меньше, чем вашему правительству.

Слова попали в цель. Учёный видел поведение, анализировал решения и, вероятно, получил от Крюгера сведения о тайном резерве.

— Разница в том, — ответил Стив, — что я пока не требую лабораторию с прикованными людьми.

— Пока.

Допрос закончился без сделки. Зола передал координаты одного промежуточного узла, чтобы подтвердить полезность, но отказался раскрывать «Корону» до получения письменных гарантий. Гаррисон потребовал продолжить переговоры, Филлипс настоял на проверке сведений, а Пегги распорядилась установить круглосуточное наблюдение, причём охрану следовало менять каждые четыре часа и не оставлять с пленником никого одного.

Когда все вышли, Стив задержался у двери.

— Баки выжил без вашего лечения.

— Пока, — ответил Зола.

— Вы часто используете это слово.

— Потому что время работает на изменения, которые я начал. Препарат продолжит развиваться, нервная система останется восприимчивой, а память станет нестабильной. Вы можете охранять тело, капитан, но не сможете стоять внутри его головы.

— Значит, придётся научить его запирать дверь.

— Он уже однажды подчинился звуку.

— И сломал ваш динамик.

Зола улыбнулся.

— Следующая последовательность будет лучше.

Стив вышел, сохранив спокойное выражение до тех пор, пока дверь не закрылась. Угроза могла быть блефом, но рисковать сознанием Баки было невозможно. Для лечения требовались знания Золы, а использование этих знаний приближало именно то будущее, которого Стив пытался избежать: учёный получал место среди победителей, программа продолжалась, Гидра проникала внутрь новой организации под видом полезного наследства.

«Ковчег» спас сорок семь человек и подарил союзникам своего создателя.

Теперь предстояло решить, кого именно они захватили: пленника, свидетеля или будущего коллегу.

Поздно ночью Стив вернулся в госпиталь. Баки уже пришёл в себя после операции, лежал под одеялом и выглядел раздражённым тем обстоятельством, что врачи запретили ему вставать до утра.

— Зола заговорил? — спросил он.

— Торгуется.

— Значит, чувствует себя хорошо.

— Утверждает, что последствия обработки могут проявиться позже.

Баки некоторое время смотрел в потолок.

— Веришь?

— Частично.

— Что будем делать?

— Старк и Макаллистер изучат записи. Без препаратов и без электричества. Зола ничего не получит, пока не расскажет всё.

— А если только он знает, как остановить изменения?

Ответить было трудно. Стив мог отказаться от сделки, сохранив нравственную чистоту и рискнув сознанием друга, либо дать преступнику условия для работы, убеждая себя, что контроль предотвратит злоупотребления. Эрскин, Филлипс и Макаллистер уже проходили этот путь, каждый раз начиная с необходимости спасти людей.

— Тогда выбирать будешь ты, — произнёс он. — Не правительство и не я.

Баки повернул голову.

— Даже если решу работать с ним?

— Да.

— А если откажусь и состояние ухудшится?

— Тоже.

— Ты наконец позволяешь мне совершать собственные ошибки.

— Не привыкай.

— Поздно.

За стеной госпиталя кто-то спорил о количестве спасённых аппаратов, в коридоре врачи распределяли лекарства, а возле входа сотрудник научного комитета уже составлял перечень оборудования, которое собирались вывезти из «Ковчега» для новой программы. Война продолжалась, Шмидт оставался на свободе, «Корона» двигалась по Европе, а Зола начал превращать пленение в собеседование на будущую должность.

Стив смотрел на друга и понимал, что победа над Гидрой больше не сводится к уничтожению её баз. Заводы можно разбомбить, эмблемы сорвать, а людей в чёрной форме заставить капитулировать, однако настоящая организация жила в методах, оправданиях и желании использовать любой результат, если он обещал преимущество.

Зола уже проиграл военную позицию, потерял лабораторию и оказался в наручниках.

И всё же он продолжал побеждать, потому что люди по другую сторону стола начали задаваться вопросом, нельзя ли сохранить его работу, заменив только флаг над входом.

Ковчег вывезли из горы.

Оставалось не позволить ему стать фундаментом нового здания.

Примечание автора:

Поставьте лайк и оставьте комментарий, если нравится развитие истории, а если не нравится тем более оставьте комментарий. За каждые 25 лайков с меня внеплановое бонусное продолжение.

Вы хотите знать — больше? 𓨀2~%9

Глава 27

Полезные чудовища. Часть первая

К утру после захвата «Ковчега» полевой госпиталь окончательно перестал напоминать место, предназначенное для лечения раненых, превратившись одновременно в тюрьму, лабораторию, следственный изолятор и арену межведомственной войны, где люди пока не стреляли друг в друга лишь потому, что каждая сторона надеялась сначала получить подпись, разрешающую сделать это законно. В одном крыле врачи пытались стабилизировать освобождённых заключённых, многие из которых не знали собственных имён или боялись любого человека в белом халате, в другом под усиленной охраной держали Арнима Золу, а между палатками непрерывно ходили сотрудники разведки, научного комитета и военной полиции, записывавшие показания, опечатывавшие ящики и проверявшие, не опечатал ли кто-нибудь то же самое раньше от имени конкурирующего ведомства. Даже кухня оказалась вовлечена в борьбу: научный комитет потребовал отдельное питание для пленного учёного, медицинская служба отказалась выделять продукты без предписания врача, после чего Дуган предложил кормить Золу тем же, чем питаются солдаты, потому что подобная мера либо заставит его сотрудничать, либо позволит обойтись без суда.

Сам Зола переносил плен значительно спокойнее людей, которых освободили из его камер. Он потребовал чистую одежду, письменные принадлежности и возможность продолжать расчёты, объяснив охране, что от условий содержания зависит сохранность сведений, способных спасти тысячи жизней; спустя час ему принесли стол, через два — настольную лампу, а к полудню представитель научного комитета уже обсуждал, какие приборы можно предоставить без ущерба для безопасности. Никто пока не называл это лабораторией, однако Стив видел знакомое движение: сначала преступнику давали карандаш, затем бумагу, потом требовался помощник для расшифровки записей, а ещё через месяц человек, оставлявший пациентов умирать в запертых камерах, становился руководителем закрытого проекта, потому что только он умел объяснить, почему предыдущие пациенты умерли неправильно.

Баки после операции находился в соседнем корпусе, где Макаллистер извлёк из раны несколько металлических осколков и настоятельно запретил вставать хотя бы до вечера. Запрет продержался меньше трёх часов: когда Стив вошёл в палату, друг сидел на краю койки, пытаясь застегнуть рубашку одной рукой, а второй удерживал медицинскую карту, которую явно забрал без разрешения.

— Врач сказал лежать, — заметил Стив.

— Он также сказал, что рана серьёзная, а потом обнаружил, что она почти закрылась. После этого доверие к его прогнозам несколько снизилось.

— Ты потерял много крови.

— Организм, похоже, решил вернуть её без согласования с командованием. Очень опасная самостоятельность.

Внешне Баки действительно выглядел лучше, чем должен был после пулевого ранения и нескольких часов в заминированном комплексе. Кожа оставалась бледной, движения причиняли боль, однако температура пришла в норму, края раны уже стягивались, а на снимке, который он держал, повреждённая ткань восстанавливалась настолько быстро, что Макаллистер сделал три дополнительных пометки и одну из них подчеркнул дважды. Усиление, начатое Золой, не остановилось после освобождения, и теперь никто не знал, где находится предел: возможно, изменения постепенно завершатся, оставив Баки более сильным и выносливым человеком, а возможно, вместе с регенерацией продолжит развиваться восприимчивость к звуковым командам, электрической стимуляции и методам, которыми Гидра собиралась разрушить его личность.

— Ночью что-нибудь происходило? — спросил Стив, прикрыв дверь.

Баки перестал бороться с пуговицей и некоторое время рассматривал собственную левую руку, прежде чем ответить:

— Проснулся у окна. Не помню, как встал, хотя дверь была заперта, а медсестра уверяет, что услышала шум только после того, как я сломал задвижку. В голове крутилась последовательность тонов из вагона, затем чей-то голос приказал найти выход.

— Ты пытался уйти?

— Похоже на то. Когда медсестра вошла, я держал стойку для капельницы как копьё и спрашивал у неё код доступа. Она ответила, что код находится у старшей сестры, после чего я пришёл в себя.

— Ты мог её ранить.

— Знаю.

Шутка исчезла из голоса, и на короткое время Баки снова стал похож на человека, сидевшего в лаборатории у металлического кресла, где одно слово могло лишить его контроля над собственным телом. Он помнил случившееся обрывками: холодный пол под босыми ногами, напряжение в руках, испуганное лицо женщины и абсолютную уверенность, что нужно выбраться наружу, хотя никакой причины для побега не существовало. Программа Золы не управляла им полностью, но оставила внутри несколько незаконченных путей, по которым разум мог соскользнуть в чужую команду, особенно во сне, под воздействием боли или знакомой последовательности звуков.

— Макаллистер знает?

— Сестра доложила. Поэтому через десять минут придут врачи, капитан Блейк и люди научного комитета, которые вежливо предложат наблюдение в закрытой палате.

— Не позволю.

— Стив, я едва не проткнул женщину металлической трубкой.

— Поэтому нужна охрана и лечение, а не клетка.

— Для человека, стоящего снаружи, разница обычно выражается названием на двери.

Стив хотел возразить, но в коридоре действительно послышались шаги, и вскоре в палату вошли Макаллистер, капитан Элеонора Блейк и двое незнакомых мужчин в гражданской одежде. Один представился доктором Харпером из военного научного совета, второй назвал только фамилию — Кроуфорд — и не уточнил ведомство, хотя манера осматривать помещение прежде, чем посмотреть на пациента, выдавала разведку лучше любого удостоверения.

Макаллистер говорил осторожно, избегая слов «изоляция» и «опасность», однако предложение сводилось именно к этому. Баки собирались перевести в отдельное помещение без окон, ограничить контакты, временно отстранить от службы и начать серию исследований, включавшую медикаментозный сон, проверку реакции на звуковые частоты и контролируемое воспроизведение условий, при которых произошёл ночной эпизод. Харпер добавил, что присутствие Золы создаёт уникальную возможность понять механизм обработки, поскольку пленник готов консультировать врачей в обмен на улучшение условий содержания.

— Он готов лечить человека, которого сам пытался превратить в оружие, — произнёс Стив. — Должно быть, медицинская этика совершила особенно долгий обходной манёвр.

— Мы говорим не о доверии, а об использовании знаний, — ответил Харпер. — Доктор Зола будет находиться под наблюдением и не получит прямого доступа к пациенту.

— Пациент находится здесь, — сказал Баки. — И пока ещё способен отвечать самостоятельно.

Представитель научного совета повернулся к нему с выражением человека, которому напомнили о досадной формальности.

— Сержант, произошедшее ночью показывает, что ваше состояние может представлять угрозу не только вам, но и окружающим. До установления причин свободу передвижения придётся ограничить.

— Тогда начните с того, что перестаньте обсуждать меня в третьем лице. Это уже немного ограничит раздражение.

Макаллистер попытался сгладить разговор, объяснив, что любые процедуры будут проводиться с согласия Баки, но Кроуфорд сразу уточнил: в случае угрозы безопасности командование имеет право санкционировать обследование независимо от желания военнослужащего. Подобная оговорка уничтожала ценность предыдущего обещания, и Стив понял, что решение принято ещё до прихода в палату; теперь требовалось лишь получить внешнее согласие, чтобы последующие документы выглядели менее похожими на протокол очередного опыта.

— Кто подписал распоряжение? — спросил он.

Кроуфорд достал сложенный лист.

— Военный научный совет при поддержке Управления стратегических служб. После произошедшего сержант Барнс временно переводится под совместное медицинское наблюдение.

— Полковник Филлипс видел документ?

— Его подпись не требуется.

— Моя тоже, полагаю.

— Капитан Роджерс, это не относится к вашему подразделению.

Баки тихо усмехнулся:

— Удивительно. Когда нужно штурмовать лабораторию, я отношусь к подразделению, а когда лаборатория штурмует меня, внезапно становлюсь отдельной научной проблемой.

Стив забрал распоряжение и прочитал его до конца. Формулировки выглядели аккуратно: никакого принуждения, только временные меры безопасности; никакого повторения экспериментов, лишь диагностика последствий воздействия; никакой передачи Золе, только консультации специалиста, лучше остальных знакомого с процедурой. Внизу стояли подписи генерала, которого Стив никогда не встречал, сенатора Брандта и руководителя научного совета, а отдельная строка позволяла использовать «все медицински обоснованные методы» при угрозе потери ценных данных.

— Бумага прекрасная, — сказал он, возвращая документ. — В ней даже человек почти не мешает исследованию.

Кроуфорд уже собирался вызвать охрану, когда в палату вошла Пегги. По её лицу было видно, что о распоряжении она узнала лишь несколько минут назад, а стоявший за ней Филлипс выглядел настолько раздражённым, что люди научного совета невольно отступили от койки.

— Передача не состоится, — произнёс полковник.

— У вас нет полномочий отменять решение Вашингтона, — возразил Харпер.

— Зато сержант пока находится под моим командованием, объект — в зоне моей ответственности, а дорога до закрытого госпиталя небезопасна. Следовательно, до отдельного приказа с подтверждением по независимому каналу он остаётся здесь.

— Приказ уже подтверждён.

— По линии Управления, которую недавно использовал агент Гидры. Я предпочту проверить.

Кроуфорд посмотрел на Гаррисона, появившегося в дверях вслед за полковником, но тот не поддержал немедленную передачу. После предательства в лондонском отделе представитель разведки стал значительно осторожнее с документами, приходившими слишком быстро и слишком удобно, особенно когда содержание совпадало с интересами научного совета и могло привести единственного выжившего субъекта Золы в заранее подготовленное учреждение.

— До проверки каналов перевод действительно следует отложить, — признал он. — Однако наблюдение необходимо.

— Охрану выставим снаружи, — сказал Филлипс. — Дверь оставим открытой, лекарства только с согласия пациента, а любые тесты пройдут в присутствии капитана Картер либо капитана Роджерса.

— Я не врач, — заметил Стив.

— Именно поэтому хотя бы один человек в комнате будет задавать неприятные вопросы.

Компромисс не нравился ни одной стороне и потому выглядел достаточно жизнеспособным. На ближайшие сутки Баки оставался в госпитале под вооружённой охраной, но без наручников, запертой палаты и принудительных препаратов; Макаллистер получал разрешение на безопасные обследования, тогда как Зола мог отвечать на письменные вопросы, не приближаясь к пациенту и не получая сведений о результатах тестов. Харпер потребовал зафиксировать, что решение временное, а Кроуфорд перед уходом предупредил: если произойдёт ещё один приступ, ответственность ляжет на Филлипса и Стива.

— Рад, что ответственность наконец нашли, — сказал Баки, когда дверь закрылась. — Несколько часов опасался, что она потерялась вместе с медицинской этикой.

Полковник дождался, пока в палате останутся только свои, и положил на стол второй документ, перехваченный связистами утром. В нём неизвестный отправитель подтверждал подготовку помещения для субъекта B-07 и требовал обеспечить перевозку до восемнадцати часов, причём использованный шифр относился не к союзным каналам, а к одной из сетей Гидры, обнаруженных в архиве «Ковчега».

Кто-то внутри командования передал противнику сведения о ночном эпизоде почти сразу после доклада медсестры.

— Значит, распоряжение могло быть настоящим, — сказала Пегги, — но Гидра знала о нём и собиралась перехватить транспорт.

— Или участвовала в подготовке самого перевода, — добавил Гаррисон. — Подписи подлинные, канал Вашингтона тоже. Проблема в том, что противник, вероятно, читает часть сообщений до нас.

Баки посмотрел на бумагу.

— Приятно быть настолько популярным. Обычно для похищения достаточно одного букмекера, а теперь участвуют два правительства и международная научная организация.

Стив перечитал время отправки. До восемнадцати часов оставалось немного больше пяти часов, и если Гидра ожидала транспорт, можно было использовать это против неё, однако подставлять Баки в роли приманки после ночного эпизода он не собирался. Вместо настоящего пациента отправят пустую санитарную машину с охраной, разделят колонну и проследят, кто попытается вмешаться; одновременно Гаррисон передаст трём разным отделам различные маршруты, чтобы определить источник утечки.

— Они рассчитывают получить меня живым, — сказал Баки, заметив его размышления. — Если в машине никого не окажется, нападение прекратят сразу.

— Этого достаточно, чтобы выявить засаду.

— Недостаточно, чтобы взять людей, знающих маршрут к Шмидту.

— Ты после операции.

— Через несколько часов это перестанет быть заметно.

— Нет.

Ответ прозвучал слишком резко, и Баки поднял бровь.

— Мы снова вернулись к тому, что ты решаешь за меня?

— Ночью тебя пыталась вывести из палаты незаконченная команда Золы.

— Именно поэтому хочу понять, кто её использует.

Пегги вмешалась прежде, чем спор перешёл в знакомую форму, где оба повторяли доводы до тех пор, пока один не уходил выполнять своё решение без согласия другого.

— В санитарной машине будет человек, — сказала она. — Но не Баки. Наденем форму на одного из военных полицейских, добавим перевязки и затемнение. Нападающие увидят носилки, а группа прикрытия позволит взять хотя бы одного живым.

— Гидра знает мои размеры, — заметил Баки.

— Дуган подойдёт.

Из коридора донёсся голос:

— Если кто-то собирается перевязать меня и положить в санитарную машину, хочу заранее обсудить надбавку за привлекательность.

Полковник открыл дверь и обнаружил почти весь отряд, который стоял у стены, делая вид, будто случайно собрался возле палаты с особой охраной. Дуган выслушал план и согласился участвовать при условии, что ему позволят держать под одеялом пистолет, нож и хотя бы одну гранату; после короткого спора гранату запретили, потому что санитарный транспорт не предусматривал безопасного места для человека, изображавшего бессознательного пациента и одновременно готовившегося подорвать собственные носилки.

Подготовка к ложному переводу заняла остаток дня, но политическая борьба вокруг Золы не остановилась. Пока военная полиция меняла номера на машинах и проверяла дорогу, в штаб прибыл сенатор Брандт вместе с представителями научного совета, привезя распоряжение о немедленной эвакуации пленного учёного и материалов «Ковчега» в Соединённые Штаты. Формально документ защищал Золу от попытки Гидры вернуть или убить его; практически он выводил пленника из-под контроля Филлипса, передавал исследования структуре, уже рассматривавшей возможность продолжения программы, а медицинские журналы превращал в собственность проекта, к которому Стив и Баки не имели допуска.

Совещание проходило в здании бывшей школы, где на стенах ещё висели детские рисунки и таблица умножения, а за окнами грузили носилки с людьми, освобождёнными из лаборатории. Контраст, очевидно, никого не беспокоил: сенатор говорил о национальной безопасности, Харпер — о научной ответственности, Гаррисон требовал сохранить оперативный доступ к пленнику, а Старк листал распоряжение и время от времени усмехался, обнаруживая очередную формулировку, позволявшую научному совету получить всё оборудование под видом временного хранения.

— Зола останется под совместной охраной до завершения допросов, — сказал Филлипс. — Перевозить его сейчас опасно.

— Именно поэтому требуется немедленная эвакуация, — ответил Брандт. — После потери «Ковчега» Шмидт попытается устранить человека, знающего структуру Гидры.

— Или вернуть.

— В обоих случаях закрытый объект в Америке безопаснее фронтового лагеря.

— Закрытый объект, сведения о котором появятся у Гидры раньше, чем самолёт взлетит, не особенно безопасен, — заметила Пегги.

Сенатор перевёл взгляд на Стива, ожидая, что публичный герой поддержит решение правительства, однако тот продолжал смотреть в окно, где санитар пытался успокоить освобождённую женщину. Она не понимала английского, боялась машины и цеплялась за сломанную стойку от аппарата, который несколько недель поддерживал её жизнь, потому что единственным знакомым предметом после плена оставалось оборудование Золы.

— Что вы предлагаете, капитан? — спросил Брандт.

— Не передавать учёному лабораторию, не вывозить архив в одно место и не обращаться с Баки как с патентом, который необходимо срочно зарегистрировать.

— Речь идёт о предотвращении новых жертв.

— Тогда начните с тех, кто уже стал жертвой.

Харпер раздражённо возразил, что эмоциональная реакция не должна мешать сохранить знания, способные лечить последствия экспериментов, но Стив перебил его не повышая голоса:

— Вы хотите не только лечить. В распоряжении упоминается продолжение исследований серии «R», оценка воспроизводимости результата и подготовка новой программы. Слово «пациент» там встречается дважды, слово «образец» — двадцать семь раз.

— Программа может дать союзникам средство против усиленных подразделений Гидры.

— Гидра тоже начинала со средства против врагов.

— Это демагогия.

— Тогда покажите документ людям в госпитале и объясните, почему человек, ставивший на них опыты, получит лучшую палату, чем они.

Брандт помрачнел. До сих пор он рассматривал Капитана Америку как успешный государственный проект, который иногда торговался, проявлял самостоятельность и создавал неудобства, но в конечном счёте оставался частью созданного образа. Теперь Стив открыто угрожал вывести вопрос из секретных кабинетов в публичное пространство, где фотографии камер и медицинские журналы уничтожали возможность представить Золу просто ценным перебежчиком.

— Материалы засекречены, — напомнил сенатор.

— Оригиналы — да.

В комнате стало тихо.

Пегги повернулась к нему слишком резко, а Гаррисон медленно закрыл папку.

— Что означает «оригиналы»? — спросил он.

Стив заранее понимал, что рано или поздно придётся раскрыть часть созданной страховки. Теперь момент наступил: распоряжение о переводе Баки, попытка Гидры перехватить транспорт и подготовка лаборатории для Золы показывали, что ждать безопасного времени бессмысленно.

— У меня есть копии документов с первой базы, железнодорожного узла, горного комплекса и «Ковчега». Медицинские фотографии, счета, списки сотрудников, сведения о ранних испытаниях и приказах уничтожить пациентов. Они хранятся не на военном объекте и не у одного человека.

— Вы вывезли секретные материалы без разрешения, — произнёс Гаррисон.

— Я сохранил доказательства, которые слишком часто исчезают после передачи людям с разрешением.

— Это государственная измена.

— Пока нет. Но если меня, Баки или Пегги внезапно переведут на закрытый объект, признают неспособными давать показания либо объявят погибшими в особенно удобной аварии, часть документов попадёт журналистам и нескольким членам Конгресса.

Сенатор поднялся.

— Вы шантажируете правительство Соединённых Штатов.

— Я страхуюсь от ошибки в учёте. Бюрократия умеет случайно потерять человека значительно легче, чем грузовик, хотя за грузовик потом хотя бы требуют расписку.

Шутка не смягчила сказанного. Даже Дуган, стоявший возле двери, не улыбнулся, потому что понимал: Стив только что пересёк границу, после которой государство больше не сможет считать его просто непослушным солдатом. Тайный архив, распределённые копии и условие публикации превращали национального героя в самостоятельную политическую силу, способную причинить ущерб тем, кто попытается распоряжаться им без согласия.

Пегги смотрела с болью и одновременно с пониманием. После признания об Эрскине она знала, насколько далеко Стив способен зайти ради собственной незаменимости, однако сейчас угроза защищала не только его: без архива Баки уже ехал бы в закрытый госпиталь, Зола — в новую лабораторию, а люди из «Ковчега» постепенно исчезли бы из документов, уступив место обезличенным результатам.

— Кто хранит материалы? — спросил Гаррисон.

— Ответ уничтожил бы смысл системы.

— Вы понимаете, что после такого признания мы обязаны задержать вас?

— Попробуйте. Желательно перед фотографами, которые ждут заявления о спасении заключённых.

Брандт несколько секунд молчал, затем вновь сел. Он быстрее остальных оценил политические последствия: арест Капитана Америки сразу после крупнейшей победы над Гидрой вызовет вопросы, на которые нельзя ответить ссылкой на секретность, особенно если одновременно начнут появляться фотографии человеческих камер и документы об опытах союзников. Уничтожить героя тихо тоже становилось опасно, потому что никто не знал, где находятся копии и кто получил инструкции на случай его исчезновения.

— Чего вы хотите? — спросил сенатор.

— Письменного соглашения. Никаких опытов на людях без добровольного согласия, включая военнослужащих и пленных. Баки остаётся под командованием Филлипса и сам решает, какие процедуры проходить. Зола допрашивается совместно, не получает собственной лаборатории и не переводится без подписей Филлипса и Пегги. Все архивы копируются, а документы о погибших используются для установления имён и уведомления семей, а не только для восстановления формулы.

— Вы ставите условия от имени армии?

— От своего имени. Армия может их не принять.

— И тогда вы опубликуете секретные сведения во время войны?

— Тогда я решу, какую часть необходимо опубликовать, чтобы остановить новый «Ковчег», не помогая Шмидту.

Гаррисон назвал подобную позицию безответственной, однако Старк неожиданно поддержал Стива, заметив, что хранение всех материалов в одном ведомстве после обнаружения агентуры Гидры является не безопасностью, а подарком противнику, упакованным в сейф. Филлипс потребовал исключить возможность публикации технических данных о Тессеракте и сыворотке, Пегги настояла на независимом расследовании ранних опытов, а Брандт, поняв, что простым приказом спор уже не решить, согласился подготовить временный протокол до заседания в Вашингтоне.

Никто не получил желаемого полностью. Зола оставался под совместной охраной, но научный совет сохранял доступ к его показаниям; Баки получал право отказаться от процедур, хотя в случае немедленной угрозы окружающим решение переходило к Филлипсу и Пегги; архивы дублировались, но публикация без согласования признавалась нарушением военного законодательства. Стив не обещал уничтожить внешние копии, сенатор не потребовал назвать хранителей, и обе стороны сделали вид, будто временное молчание является доверием, а не паузой перед следующим конфликтом.

Примечание автора:

Поставьте лайк и оставьте комментарий, если нравится развитие истории, а если не нравится тем более оставьте комментарий. За каждые 25 лайков с меня внеплановое бонусное продолжение.

Вы хотите знать — больше? 𯙸>|'2

Глава 28

Полезные чудовища. Часть вторая

После совещания Пегги догнала его возле пустой классной комнаты. За стеной Брандт уже диктовал текст соглашения, Гаррисон отправлял запросы о банковских счетах и контактах Стива, а Филлипс спорил с Харпером о том, какие именно приборы можно передавать Золе.

— Когда вы создали систему публикации? — спросила она.

— После первой базы начал собирать копии, после железнодорожного узла нашёл человека, способного их хранить.

— Левин?

Стив не ответил, но короткой паузы оказалось достаточно.

— Вы подвергаете его опасности.

— Он не единственный.

— Сколько людей знают?

— Каждый знает только часть.

Пегги закрыла дверь.

— Вы понимаете, что Гаррисон теперь начнёт искать их всех?

— Рассчитываю на это. Пока он ищет архив, ему придётся осторожнее обращаться с людьми, которые могут его активировать.

— Это не просто страховка. Вы строите собственную разведывательную сеть.

— Пока только пытаюсь сделать так, чтобы моё исчезновение не стало удобным решением.

— И не доверяете мне достаточно, чтобы рассказать раньше.

— После Эрскина вы имели все основания доложить обо мне.

— Но не доложила.

— Поэтому вы здесь, а не в списке людей, которым отправят копии после моей смерти.

Слова прозвучали холоднее, чем он хотел. Пегги отвернулась к окну, где санитарные машины готовили к вечернему выезду.

— Иногда вы говорите о собственной смерти так, словно это всего лишь механизм передачи документов.

— В известном будущем она была механизмом передачи меня в другую эпоху.

— Теперь это будущее изменилось.

— Значит, государству придётся придумать другой способ.

Она посмотрела на него с усталостью, в которой прежняя злость смешалась со страхом.

— Возможно, не каждый человек, несогласный с вами, собирается вас убить.

— Достаточно одного.

— А если ваша система сработает по ошибке? Если кто-то решит, что вас устранили, и опубликует документы, которые позволят Гидре понять наши разработки?

— Поэтому материалы разделены.

— У вас есть ответ на каждое возражение.

— Нет. Только на те, о которых успел подумать.

Пегги подошла ближе и тихо произнесла:

— Самое опасное в вас не сила и даже не память. Вы научились заранее превращать любое действие против себя в чужую проблему. Однажды это защитит вас, а однажды сделает невозможным компромисс.

— Сегодня компромисс появился только потому, что существовала проблема.

— Именно это я и имею в виду.

Разговор прервал сигнал к отправлению ложного санитарного транспорта. Дуган уже лежал на носилках, укрытый до подбородка одеялом, и громко жаловался, что медсестра перевязала ему голову недостаточно героически, тогда как Морита прятал радиостанцию под медицинским оборудованием, а Джонс занимал место на крыше замаскированного грузовика сопровождения. Сам Баки остался в палате под охраной Макаллистера и двух бойцов коммандос, хотя потребовал выдать ему оружие на случай, если Гидра попытается воспользоваться тем, что все остальные заняты его ненастоящим похищением.

Колонна вышла ровно в восемнадцать часов. Первый маршрут сообщили научному совету, второй — лондонскому отделу Управления, третий знали только Филлипс, Пегги и водители, однако настоящая машина после нескольких миль свернула на дорогу, которой не было ни в одной из переданных схем. Прикрытие двигалось параллельно через лес, сохраняя расстояние, а Стив находился в кузове грузовика, откуда мог слышать двигатель санитарной машины и разговоры экипажа даже через шум колёс.

Нападение произошло через двадцать семь минут.

Сначала впереди взорвался небольшой заряд, повалив дерево поперёк дороги, затем из леса ударили два энергетических выстрела. Водитель санитарной машины затормозил, охрана открыла ответный огонь, а шестеро людей в форме военной полиции появились с обеих сторон, используя правильные английские команды и жесты, которыми союзные части обозначали угрозу. Если бы группа не ожидала засаду, нападавших вполне могли принять за подкрепление.

Один открыл заднюю дверь санитарной машины и направил оружие на носилки.

Дуган сбросил одеяло, ударил его в лицо гипсовой шиной, заранее спрятанной под рукой, и сообщил:

— Состояние пациента резко улучшилось.

В тот же момент Стив выскочил из грузовика прикрытия. Щит сбил энергетический карабин у второго нападавшего, Джонс ранил третьего, Пегги перекрыла отступление со стороны леса, а Морита заглушил их передатчик, не позволяя сообщить об ошибке. Бой закончился меньше чем за минуту, однако двое агентов успели проглотить яд, ещё один погиб от выстрела собственного товарища, а оставшиеся сопротивлялись с фанатизмом людей, заранее уверенных, что пленение страшнее смерти.

Живым удалось взять только одного. Стив перехватил его руку, когда тот пытался достать капсулу из зуба, и зажал челюсть рукоятью ножа, не позволяя сомкнуть зубы. Дуган, наблюдавший за процедурой, предложил впредь заранее удалять пленным все зубы, поскольку это дешевле круглосуточного стоматологического надзора, но Пегги распорядилась ограничиться фиксацией головы и осмотром врача.

На форме пленного находились настоящие знаки военной полиции, в кармане — подлинное удостоверение, выданное три месяца назад в Лондоне, а под подкладкой куртки Морита обнаружил тонкую полоску микроплёнки. Сведения о маршруте пришли из отдела научного совета: нападение ожидало первую ложную дорогу, переданную Харперу, однако группа смогла скорректировать позицию и найти настоящую колонну, используя передатчик, спрятанный в пломбе одного из медицинских ящиков.

Кто-то установил маяк ещё в госпитале.

Когда ящики проверили, внутри контейнера с перевязочными материалами действительно нашли устройство размером с пачку сигарет, собранное из деталей союзного производства. Оно передавало короткие импульсы на частоте, которую Морита прежде видел только в аппаратуре Золы.

— Значит, утечка не ограничивается одним отделом, — сказала Пегги. — Кто-то знал, какие ящики пойдут с транспортом, имел доступ к госпиталю и мог получить оборудование Гидры.

— Научный комитет, медицинская служба, снабжение, охрана, — начал Гаррисон, прибывший к месту нападения вместе с резервом, но Стив остановил его:

— Слишком много людей. Проверяйте не должности, а путь устройства. Детали сделаны в Америке, сборка Золы, пломба военного госпиталя. Кто-то связывает все три места.

Пленный пришёл в сознание на обратном пути. Его звали, согласно удостоверению, лейтенант Чарльз Уитмен, хотя отпечатки не совпадали с военными архивами, а под искусственным шрамом возле уха обнаружился номер серии, нанесённый по тому же принципу, что и на телах заключённых из «Ковчега». Он не являлся обычным агентом: реакция на боль была снижена, пульс оставался необычно ровным, а зрачки почти не менялись даже под ярким светом.

Зола узнал обозначение сразу.

— Серия «С», — сказал он, когда пленного привели в комнату допросов. — Стабильное физическое усиление не удалось, зато психологическая обработка оказалась успешнее. Они сохраняют инициативу, речь и способность к длительному внедрению, но не испытывают страха перед смертью и выполняют приказ даже после разоблачения.

— Сколько их? — спросил Гаррисон.

— Я не знаю окончательного числа.

— Вы создавали программу.

— Создавал метод. Распределением занимался Шмидт.

Уитмен молчал, глядя прямо перед собой. Даже появление Золы не вызвало реакции, хотя учёный несколько раз произнёс контрольные фразы. Затем Баки, которого всё-таки привели под охраной, вошёл в комнату, и пленник впервые повернул голову.

— B-07, — произнёс он. — Незавершённый актив подлежит возврату.

Баки остановился напротив.

— Сегодня уже пытались. Жалоба на обслуживание рассматривается.

— Ты не принадлежишь себе.

— Неудачный день для такой фразы.

Уитмен улыбнулся, и в тот же момент из динамика на стене раздались три низких тона.

Баки согнулся от боли.

Кто-то подключился к внутренней системе связи.

Свет погас, дверь автоматически заблокировалась, а пленник рванулся вперёд, хотя его руки были прикованы к столу. Металл затрещал, один браслет сорвался, и Уитмен схватил стоявшего рядом охранника, пытаясь добраться до пистолета. Гаррисон отступил к стене, Пегги выхватила оружие, а Зола, поняв, что нападение направлено также против него, бросился на пол.

Последовательность тонов повторилась.

Баки поднял голову, и Стив увидел, как лицо друга становится пустым. Взгляд перестал узнавать людей, дыхание выровнялось, левая рука потянулась к кобуре, хотя сам Баки пытался удержать её другой.

— Не слушай, — сказал Стив, приближаясь.

— Отойди, — выдавил Баки. — Пока могу…

Третий сигнал оборвал фразу. Он выхватил пистолет и направил его на Золу.

Именно для этого всё было устроено. Гидра не собиралась вернуть учёного; после пленения он стал угрозой, а Баки должен был убить его, одновременно доказав союзникам собственную неуправляемость. В результате Зола замолчал бы навсегда, B-07 отправили бы в закрытую камеру, а научный совет получил основание продолжить обработку под видом лечения.

Стив ударил по руке друга щитом, сбивая выстрел в потолок. Баки развернулся и атаковал мгновенно, без привычной осторожности, используя силу быстрее, чем во время тренировок. Первый удар пришёлся в грудь, второй — в горло, а затем он попытался выхватить нож, не реагируя на голос и не замечая, что против него стоит человек, ради которого он десятки раз лез в драки ещё до войны.

Стив мог оглушить его.

Мог сломать руку, лишить сознания или прижать к полу, пока сигнал не прекратится.

Вместо этого он отступал, принимая удары на щит и говоря не общие слова о дружбе, а конкретные вещи, которые не имели значения ни для Гидры, ни для другого человека с чужой памятью.

— Лето тридцать шестого. Крыша дома на Гадсон-стрит. Ты сказал миссис Донован, что мы чиним водосток, хотя пытались снять её бельё с антенны.

Баки ударил снова.

— Сара спрятала деньги в синей банке из-под кофе. Ты знал, но ни разу не взял, даже когда неделю ничего не ел.

Нож скользнул по вибраниуму.

— Шрам под подбородком появился из-за забора, а не из-за драки. Ты просил меня никому не говорить, потому что забор был ниже тебя.

Движение замедлилось.

Уитмен, всё ещё боровшийся с охранником, закричал на немецком:

— Субъект B-07, устранить цель!

Баки дёрнулся к Золе, однако Стив перехватил его запястье и продолжил:

— Когда умерла Сара, ты приносил еду две недели и каждый раз говорил, что твоя мать опять приготовила слишком много. Винифред тогда была в Балтиморе.

На лице друга появилось выражение боли, уже не вызванной звуком.

— Ты знал?.. — прошептал он.

— Всегда знал.

Сигнал повторился, но на этот раз Баки не подчинился. Он повернулся к динамику, выстрелил в металлическую решётку и уничтожил устройство, после чего развернул пистолет на Уитмена. Пленник попытался добраться до ядовитой капсулы, но Пегги ударила его рукоятью по челюсти, а Дуган, ворвавшийся вместе с аварийной группой после разблокировки двери, зажал ему рот ремнём и сообщил, что стоматологическая страховка закончилась.

Связиста, передавшего сигнал, нашли в подвальном помещении. Им оказался один из техников научного комитета, прибывших вместе с Харпером; при задержании он открыл огонь, был ранен и умер через несколько минут, не успев раскусить яд. В его кармане обнаружили копию протокола о переводе Баки, расписание охраны Золы и маленькую карточку, на которой значились всего два слова: «Корона — завтра».

Уитмен после прекращения сигнала снова замолчал, но теперь в его глазах появилось что-то похожее на усталость. Зола осмотрел карточку и впервые за время плена попросил закрыть дверь, прежде чем говорить.

— «Корона» не является одним объектом, — произнёс он. — Крюгер знал только транспортные маршруты, поэтому считал её мобильным штабом. В действительности это протокол чрезвычайной преемственности.

— Объясните без научной гордости, — потребовал Филлипс.

— Шмидт понимал, что Германия может проиграть, а его собственная смерть не должна уничтожить организацию. Поэтому была создана система автономных ячеек внутри армий, правительств, банков и исследовательских центров. Пока центральное командование существует, они получают обычные приказы. После активации «Короны» каждая ячейка получит отдельную задачу, новые документы, финансовые коды и инструкции на десятилетия вперёд.

Гаррисон медленно сел.

— Спящие агенты.

— Не только агенты. Компании, фонды, научные программы, маршруты вывоза специалистов, архивы для будущих поколений. После передачи ключей организация перестанет зависеть от Шмидта, меня или любого штаба. Даже если вы уничтожите все известные базы, Гидра продолжит существовать внутри структур победителей.

Это было будущее, которое Стив помнил, но теперь оно находилось не в далёких десятилетиях, а в нескольких часах от активации. Зола объяснил, что «Корона» состоит из центрального шифровального модуля, Тессерактного передатчика и сети обычных радиостанций, разбросанных по оккупированной Европе. Главный импульс отправит одноразовые ключи, после чего сообщения невозможно будет отличить от обычных дипломатических, военных и коммерческих передач.

— Где передатчик? — спросила Пегги.

Учёный посмотрел на карточку.

— После потери «Валькирии» его должны были перенести на станцию «А-3», высокогорную обсерваторию в Гарце. Там существовал мощный радиокомплекс, построенный ещё до войны. Если карточка подлинная, активация состоится завтра.

— Когда именно?

— Кодовое слово без времени обычно означает полдень по Берлину.

До полудня оставалось меньше восемнадцати часов.

Гаррисон потребовал немедленно передать сведения Лондону и поднять авиацию, но Зола предупредил: обычная бомбардировка уничтожит передатчик, не повредив резервные коды, которые Шмидт сможет активировать с другого узла. Требовалось захватить центральный модуль, получить список ячеек и отключить систему до начала передачи, причём сам Красный Череп почти наверняка находился там, поскольку «Корона» давала ему последний шанс сохранить власть после потери самолёта, лабораторий и большей части армии.

— Вы умеете отключить протокол? — спросил Стив.

— Да.

— Удобно.

— Я создавал шифровальную часть.

— Тогда идёте с нами.

Зола побледнел.

— Я не солдат.

— Это особенно заметно по количеству солдат, которых вы создавали.

Харпер немедленно возразил, что подвергать единственного специалиста риску недопустимо, а Гаррисон предложил получить инструкции и оставить пленника под охраной. Однако учёный объяснил, что центральный модуль требует биометрического подтверждения одного из трёх разработчиков; двое других, по его сведениям, погибли, а собственные параметры он не собирался передавать в виде, который позволил бы обойти защиту без его участия.

— Вы снова торгуетесь, — сказал Филлипс.

— Я хочу пережить войну.

— Тогда постарайтесь быть полезным быстрее, чем она закончится.

Баки сидел у стены, пока врачи проверяли пульс и зрачки. После приступа руки всё ещё дрожали, но разум оставался ясным, а воспоминания о случившемся не исчезли. Он помнил приказ, желание выстрелить в Золу и несколько секунд, когда Стив воспринимался лишь как препятствие, которое требовалось устранить.

— Я не могу идти, — произнёс он.

Стив повернулся.

— После того, что произошло…

— Именно поэтому. Если на станции используют тот же сигнал, я снова нападу на вас.

— Теперь знаем последовательность.

— Знаем одну.

Зола подтвердил опасение: для B-07 готовили несколько вариантов звукового запуска, а карточка Уитмена могла означать, что на «Короне» находится оборудование для окончательной обработки. Баки являлся одновременно бойцом и открытой дверью, через которую Гидра способна ударить по всей группе.

— Останешься здесь, — сказал Стив, хотя каждое слово давалось тяжело.

Друг поднял взгляд.

— Согласен.

Лёгкость ответа оказалась хуже спора. Баки не хотел оставаться, но понимал риск и впервые сам выбрал ограничение, не дожидаясь решения врачей или командования.

— Поставьте охрану снаружи, — продолжил он. — Никаких динамиков, телефонов и людей научного совета. Если снова начну выполнять команды, оглушите, но не вводите ничего без согласия Макаллистера.

— Я останусь, — сказал Дуган.

— Ты нужен группе.

— Там будет Красный Череп, улучшенные солдаты и горная станция. Я могу выбирать между этим и человеком, который способен во сне выломать дверь и попытаться убить доктора. Второе звучит спокойнее, особенно если доктор — Зола и его увезут.

Баки усмехнулся:

— Очень утешает, что ты считаешь меня менее опасным, чем целая база.

— Не менее. Просто база не знает, где я сплю.

Распределение изменили. Дуган и Макаллистер оставались с Баки и Уитменом, пытаясь получить сведения о других внедрённых агентах; Фолсворт, Джонс, Морита и Дернье отправлялись со Стивом, Пегги и Филлипсом к «Короне», а Зола должен был лететь под охраной, прикованный к металлическому поясу, который Старк изготовил за час и снабдил небольшим зарядом.

— Он действительно взорвётся? — спросил учёный, когда Говард застегнул устройство.

— Нет, — ответил Старк. — Но если попытаетесь снять, получите удар током, достаточный для очень продолжительного размышления о сотрудничестве.

— Это варварство.

— Вы строили кресла для стирания памяти.

— Там использовалась точная дозировка.

— Тогда оцените профессиональный комплимент: здесь тоже.

Перед вылетом Стив вернулся в палату Баки. Друг уже переоделся в чистую форму, хотя идти никуда не собирался, и сидел возле окна с разобранным пистолетом, проверяя каждую деталь скорее для успокоения, чем из необходимости.

— Тебе не нужно оставаться одному, — сказал Стив.

— Я не один. Дуган уже потребовал вторую койку, три пайка и разрешение поставить пулемёт напротив двери.

— С ним безопасно.

— Для кого?

Несколько секунд оба молчали. После всех попыток изменить будущее именно отказ Баки от участия казался самым явным доказательством его свободы: в известной истории решения за него принимали Зола, Гидра и люди, считавшие тело удобным оружием; теперь он сам признавал опасность и выбирал не идти, хотя это причиняло больше боли, чем приказ.

— Когда доберётесь до передатчика, — произнёс Баки, — не позволяй Шмидту снова заговорить тебя до взрыва здания.

— Он обычно говорит полезные вещи.

— Да. Например, что собирается убить всех, кто с ним не согласен. Очень редкая разведывательная информация.

— Вернусь до утра.

— Не обещай время. У тебя с расписанием отношения хуже, чем у Дернье с целыми мостами.

Стив протянул руку, и Баки пожал её правой, намеренно оставив левую на столе.

— Спасибо, — сказал он. — За то, что остановил.

— Ты остановился сам.

— Не совсем. Но, возможно, в следующий раз получится быстрее.

Фраза «в следующий раз» не была утешительной, однако означала, что Баки всё ещё представлял себе будущее, в котором продолжает сопротивляться, а не превращается в очередную закрытую карту наблюдений.

Самолёты поднялись в воздух поздно вечером. Внизу тянулись затемнённые города и линии фронта, похожие с высоты на случайные вспышки в темноте, тогда как внутри транспортного борта люди готовились к операции, от которой зависело не столько окончание войны, сколько характер мира после неё. Морита изучал частоты «Короны», Пегги сверяла карты подходов к обсерватории, Филлипс молча читал список возможных ячеек Гидры, а Зола сидел между двумя охранниками и время от времени пытался объяснить, что без его участия группа не проживёт и десяти минут после проникновения.

Дернье слушал его некоторое время, затем заметил:

— Если доктор продолжит так хорошо рекламировать собственную необходимость, его придётся выбросить первым, чтобы проверить правдивость.

— Без меня передатчик не отключить, — повторил Зола.

— Тогда выбросим с парашютом. Наука должна получать шанс.

Стив находился у открытого иллюминатора, наблюдая, как на горизонте появляются тёмные очертания гор. Где-то там Шмидт готовился передать приказы людям, которые через годы станут чиновниками, учёными, генералами и руководителями организаций, ещё не существовавших даже на бумаге. После активации убийство Красного Черепа потеряет большую часть значения: Гидра перестанет быть армией одного человека и превратится в привычку государств оправдывать тайные программы безопасностью, нанимать преступников ради знаний и считать людей материалом, пока результаты обещают достаточно большое преимущество.

Впервые Стив не мог опереться даже на обрывки известной истории. В фильме Шмидт исчезал вместе с Тессерактом, Зола попадал к союзникам, Баки становился Зимним солдатом, а сам Капитан Америка уходил под лёд, оставляя другим разбираться с последствиями. Теперь самолёт лежал разбитым, Баки сидел в госпитале по собственному выбору, Зола летел в наручниках к системе, которую помог создать, а Стив оставался жив и потому обязан был отвечать не только за спасённые жизни, но и за каждое изменение, которому ещё не существовало названия.

Полковник подошёл и передал ему новую радиограмму. Лондон подтверждал подготовку авиационного удара на случай провала наземной группы, причём бомбардировщики должны были уничтожить обсерваторию ровно в двенадцать независимо от того, успеют ли коммандос выйти. В конце сообщения стояла отдельная строка: если центральный модуль нельзя захватить, его следовало уничтожить вместе со всем персоналом станции, включая Золу и возможных пленных.

— У нас будет сорок минут, — сказал Филлипс. — После этого авиацию не отзовут.

— Отзовут, если передатчик окажется под нашим контролем.

— Тогда придётся доказать это людям, которые уже однажды получили ложный сигнал от Гидры.

— Морита сможет.

— Надеюсь.

Полковник вернулся к карте, а Стив сложил радиограмму и убрал во внутренний карман. Приказ был понятен, разумен и, вероятно, необходим: если «Корона» начнёт передачу, лучше уничтожить станцию вместе с находящимися внутри людьми, чем позволить Гидре раствориться среди победителей. Проблема заключалась в том, что именно такими приказами начинались почти все решения, против которых он боролся последние месяцы; различие оставалось только в масштабе угрозы и количестве времени, отпущенном на сомнения.

Самолёт начал снижение.

Впереди, на вершине горного массива, появились огни обсерватории, расположенные кольцом вокруг высокого передатчика. С высоты комплекс действительно напоминал корону: центральная башня возвышалась над каменными корпусами, антенны уходили в темноту подобно зубцам, а по склонам двигались прожекторы, выхватывая снег и укрепления.

Где-то внутри находился Иоганн Шмидт с Тессерактом, списком будущих агентов и приказами, которые могли пережить его на несколько поколений.

За спиной сидел Арним Зола, уже прикидывавший, кому предложить свои знания после победы.

В госпитале Баки учился сопротивляться голосу, который пытался отнять у него собственное имя.

Стив проверил щит и посмотрел на красную лампу над десантным люком. Когда она сменилась зелёной, Фолсворт открыл створку, впуская морозный воздух, а Дернье, глядя на укреплённую вершину, удовлетворённо заметил, что архитекторы наконец построили объект, который будет приятно взрывать.

Прыгая в темноту, Стив думал уже не о том, удастся ли выиграть войну. Гораздо важнее было успеть до полудня определить, кто именно станет победителем и какое чудовище он заберёт себе в качестве трофея.

Примечание автора:

Поставьте лайк и оставьте комментарий, если нравится развитие истории, а если не нравится тем более оставьте комментарий. За каждые 25 лайков с меня внеплановое бонусное продолжение.

Вы хотите знать — больше? 𓨊i,!8

Глава 29

Корона без короля. Часть первая

Парашют раскрылся над самой кромкой облаков, и первые несколько секунд Стив видел под собой только серую, медленно вращавшуюся пустоту, в которой терялись огни самолёта, фигуры остальных и даже вершина, служившая целью высадки; затем ветер разорвал облачный слой, открыл заснеженный склон с чёрными полосами леса и тут же понёс его в сторону от намеченной площадки, словно сама гора решила, что к обсерватории безопаснее приближаться поодиночке и желательно после нескольких переломов. Управлять куполом в порывистом воздухе удавалось плохо, поэтому вместо ровного участка он приземлился на крышу заброшенной канатной станции, проломил покрытые льдом доски и оказался внутри тёмного помещения среди сгнивших скамеек, старых тросов и плаката, обещавшего посетителям величественные виды, целебный воздух и незабываемый отдых; последнее, судя по торчавшей из потолка стропе и сломанной лавке, реклама выполнила с почти военной точностью.

Поднявшись, Стив прислушался. Выстрелов пока не было, зато снаружи ветер раскачивал металлические конструкции, где-то ниже работал двигатель, а в нескольких сотнях ярдов ругался по-французски человек, которому, очевидно, снова достался особенно неудачный участок местности. Когда Стив выбрался через пролом, Дернье уже спускался по склону, волоча за собой рюкзак со взрывчаткой и уверяя подоспевшего Фолсворта, что приземлился совершенно правильно, просто карта не отметила дерево в нужном месте. Чуть дальше Морита собирал радиостанцию, Джонс вытаскивал из сугроба ящик с боеприпасами, а Пегги, сбросив парашют и проверяя оружие, пыталась выяснить, куда унесло контейнер с Золой.

Учёного нашли через пять минут в небольшой еловой роще. Старк, справедливо предположив, что добровольно прыгать из самолёта Зола откажется, поместил его в грузовую подвеску с автоматическим парашютом и пристегнул к металлической раме, которая должна была защитить пленника при ударе о землю. Конструкция сработала безупречно, если не считать того, что после посадки раму протащило по снегу почти сто ярдов, перевернуло дважды и остановило только столкновение с деревом, поэтому Зола встретил освободителей висящим вверх ногами и с выражением человека, получившего исчерпывающее представление об американской инженерной этике.

— Я могу потерять сознание, — сообщил он, когда Фолсворт разрезал стропы.

— Уже поздно, доктор, — отозвался Дернье. — Вы продолжаете разговаривать.

Зола потребовал снять пояс Старка, проверить ему шею и предоставить врача, однако Филлипс, приземлившийся неподалёку и прихрамывавший после неудачного удара о склон, ограничился коротким осмотром, убедился, что пленник способен идти, и приказал двигаться. До полудня оставалось меньше четырёх часов, но словам учёного о точном времени активации никто больше не доверял, особенно после того, как Морита поймал на частоте обсерватории повторяющийся импульс, отсутствовавший в прежних перехватах.

Сигнал был коротким, почти незаметным среди помех, однако каждые шестьдесят секунд его структура немного менялась, словно передатчик не просто проверял соединение, а постепенно распределял части ключа по внешним станциям. Зола сначала заявил, что речь идёт о технической настройке, затем попросил показать запись, после чего перестал жаловаться на посадку и начал слушать внимательнее, чем человек, убеждённый в полной безопасности собственного изобретения.

— Шмидт начал предварительную последовательность, — признал он наконец. — Основной приказ ещё не передан, однако первая фаза уже идёт.

— Что получает сеть? — спросила Пегги, пока Морита сверял интервалы.

— Подтверждение подлинности будущего сигнала, обновлённые частоты и часть одноразового шифра. Без последующих блоков сведения бесполезны.

— Если мы остановим передачу сейчас?

Зола замялся, и этого оказалось достаточно, чтобы Филлипс подошёл ближе.

— Отвечайте полностью, доктор.

— Некоторые ячейки смогут использовать старые инструкции, если центральная связь исчезнет. Их возможности будут ограничены, но они не останутся полностью неактивными.

Стив вспомнил карту из горного комплекса, счета Крюгера и людей, которые уже работали в союзных ведомствах. Даже неполный приказ мог запустить побег специалистов, уничтожение архивов и подготовленные убийства, а затем следы растворятся в хаосе последних месяцев войны. «Корона» не являлась одной кнопкой, после нажатия которой Гидра мгновенно захватывала будущее; Шмидт отправлял наследство частями, рассчитывая, что хотя бы некоторые пакеты дойдут, даже если обсерваторию уничтожат до полудня.

— Сколько длится полная последовательность? — спросил Морита.

— Двенадцать минут после запуска центрального модуля. Первые четыре передают ключи, следующие — персональные задачи, последние содержат автономный протокол и финансовые коды.

— Значит, если пропустим первые четыре, но остановим остальное, они получат двери без адресов.

— Скорее ключи от дверей, которые ещё не знают, где искать.

— Успокаивает, — произнёс Филлипс. — Наш противник пока лишь раздал заговорщикам отмычки, но не сообщил, какие здания принадлежат нам.

Они находились ниже основного комплекса, отделённые от обсерватории крутым склоном, двумя линиями ограждений и внешними постами. Лобовой подъём потребовал бы не меньше часа и неизбежно поднял тревогу, поэтому Зола указал на старую линию канатной дороги, по которой до войны доставляли уголь и оборудование. Подземный привод находился в заброшенной станции, куда приземлился Стив, а технический тоннель должен был выводить непосредственно к энергетическому уровню, ниже казарм и центральной башни. По словам учёного, проход закрывали две герметичные двери, каждая из которых открывалась его кодом.

— Если Шмидт не изменил доступ, — добавил он, когда группа вернулась к проломленной крыше.

— Он уже списал вас, — заметила Пегги. — Почему код должен работать?

— Потому что систему создавал я.

— Зола, — сказал Старк по радиосвязи, услышав разговор, — я тоже создавал много систем, но обычно стараюсь не оставлять ключи человеку, которого собираюсь убить.

— Именно поэтому ваши разработки постоянно взламывают.

— А ваши постоянно взрывают.

Технический тоннель начинался за тяжёлым противовесом, который десятилетиями не двигался и примерз к направляющим. Стив сдвинул механизм вручную, подняв облако ржавчины и старой смазки, после чего группа спустилась по узкой лестнице в тёмный канал, где всё ещё тянулись кабели и рельсы для небольших грузовых платформ. Воздух становился теплее по мере приближения к обсерватории, а через несколько сотен ярдов в стенах появились новые трубы, из которых исходило знакомое голубое свечение. Гидра использовала старую инфраструктуру как основу, проложив внутри горы энергетические линии от Тессеракта, и теперь каждый шаг приближал их не только к передатчику, но и к источнику, способному испарить весь тоннель при одном неудачном выстреле.

Первая дверь не приняла код Золы. Панель загорелась красным, из скрытого динамика прозвучало сообщение об аннулированном доступе, а затем с противоположной стороны тяжело опустились внутренние засовы.

Учёный побледнел.

— Он изменил протокол.

— Видимо, увольнение всё-таки оформили, — заметил Фолсворт.

— Это бессмысленно. Без меня никто не сможет обслуживать центральный модуль.

— Возможно, Шмидт считает, что после запуска обслуживание больше не потребуется.

Зола не ответил, потому что подобная мысль уже пришла ему самому. Красный Череп не собирался сохранять разработчика после активации «Короны», а значит, пленение учёного лишь ускорило решение, которое было принято заранее. Впервые его сотрудничество с союзниками перестало выглядеть удобной сделкой между ценными специалистами и стало единственным способом не исчезнуть вместе с собственной программой.

Дернье осмотрел петли и сообщил, что способен открыть дверь небольшим зарядом, если окружающие готовы считать слово «небольшой» выражением уважения, а не точной характеристикой. Морита тем временем нашёл сервисный кабель, вскрыл панель и попытался замкнуть привод, однако внутренние засовы имели механическую блокировку, поэтому через минуту безрезультатной работы Стив отодвинул остальных, ухватился за край створки и начал медленно отрывать металл от рамы. Дверь сопротивлялась дольше ожидаемого, пока первая петля не лопнула, а затем вся конструкция вышла из стены вместе с частью бетона, трубой аварийного охлаждения и табличкой, настоятельно запрещавшей несанкционированный вход.

— Табличка старалась, — сказал Дернье, переступая через обломки. — Но противник применил чрезмерную бюрократическую силу.

За дверью находился пост, однако охранники ожидали взрыва или попытки взлома, а не появления целой створки в коридоре. Джонс снял первого выстрелом, Фолсворт ударил второго прикладом, третьего Стив прижал щитом к стене и оглушил прежде, чем тот успел включить тревогу. На форме у всех троих были знаки технической охраны, но под воротниками обнаружились одинаковые шрамы и номера серии «С», подтверждавшие, что Шмидт доверил внутренний периметр обработанным агентам, способным умереть без колебаний и не задавать вопросов о том, зачем после завершения передачи заминирован весь нижний уровень.

Зола узнал номера и сразу потребовал проверить их зубы на наличие капсул с ядом, чем заслужил от Пегги короткий взгляд.

— Раньше вы не особенно беспокоились об их здоровье.

— Они располагают текущими кодами.

— Значит, беспокоитесь по-прежнему не о людях.

Один из охранников ещё был в сознании. Морита не успел даже задать первый вопрос, когда тот попытался раскусить капсулу, однако Фолсворт зажал ему челюсть и вытащил металлический протез тонким ножом, сопроводив процедуру замечанием, что британская разведка редко предоставляет стоматологические услуги бесплатно, поэтому пациенту следует оценить щедрость. Пленный не заговорил, но на его запястье нашли карту доступа, позволившую открыть вторую дверь и пройти к энергетическому уровню без нового ремонта архитектуры.

Комплекс жил обычной жизнью, по крайней мере внешне. Техники перемещались между генераторами, солдаты несли ящики с документами, по внутренним громкоговорителям передавались распоряжения о проверке линий, а на стенах висело расписание смен, составленное до конца месяца, хотя большая часть людей, вероятно, не дожила бы до вечера после выполнения последнего приказа Шмидта. Зола объяснил, что центральная передача требовала отвода почти всей энергии на вершину, поэтому после активации нижние уровни должны были автоматически отключиться, а аварийное охлаждение продержалось бы не больше получаса. Красный Череп собирался уйти сразу после завершения последовательности, оставив технический персонал внутри комплекса, который либо замёрзнет, либо взорвётся, если Тессеракт потеряет стабильность.

— Они знают? — спросил Джонс.

— Руководители — возможно. Остальным сообщили, что будет проведена временная консервация.

— У вас в Гидре удивительно богатый язык, — заметил Фолсворт. — Слово «смерть» существует, но его используют только применительно к противнику.

Чтобы добраться до центральной башни, требовалось пройти через диспетчерскую, где находился узел связи внешнего периметра. Морита должен был подключиться к нему и подменить данные, сохранив иллюзию нормальной работы, пока остальные поднимаются выше; однако, едва он открыл панель, на одной из линий загорелся сигнал тревоги, пришедший не с нижней двери, а снаружи. Парашюты обнаружили раньше, чем предполагалось, и теперь патрули прочёсывали склон, постепенно приближаясь к заброшенной станции.

Оставалось несколько минут до того, как охрана сопоставит направление высадки с техническим тоннелем.

— Запускайте ложную тревогу на северном периметре, — приказала Пегги. — Пусть решат, что основная группа идёт по гребню.

Морита подключил передатчик, воспроизвёл сигнал с одного из постов и сообщил о перестрелке с крупным подразделением союзников. Через минуту громкоговорители ожили, часть гарнизона получила приказ двигаться к северным укреплениям, а люди в диспетчерской начали противоречить друг другу, потому что настоящая тревога поступала с юга, ложная — с севера, тогда как центральное командование требовало не отвлекать силы от башни.

— Сколько это продержится? — спросил Филлипс.

— Пока кто-нибудь не дойдёт до северного склона и не обнаружит, что там никого нет.

— С учётом армейской скорости проверки информации у нас может быть несколько лет.

Следующей задачей становился захват диспетчерской без выстрелов, которые услышит весь уровень. Пегги надела куртку технического офицера, Золе оставили наручники, прикрыв их папкой, а Стив и остальные спрятались в боковом проходе. Когда двери открылись, она вошла внутрь вместе с пленником и потребовала немедленно соединить доктора с центральным залом, объяснив, что биометрический код повреждён и запуск «Короны» может сорваться. Имя Золы подействовало лучше оружия: начальник смены вскочил, техники прекратили работу, а дежурный офицер поспешил к панели, не замечая, что знаменитого учёного ведёт женщина в чужой форме и с пистолетом под папкой.

Обман продержался до тех пор, пока на одном из экранов не появилась фотография Пегги, переданная с внешнего поста.

— Агент Картер, — произнёс дежурный.

— Сегодня все удивительно наблюдательны.

Она выстрелила в сигнальную кнопку, Стив вошёл через боковую дверь, а Джонс и Фолсворт перекрыли выход. Несколько человек сдались сразу, трое охранников попытались сопротивляться, но тесное помещение лишило их преимущества: щит сбил автомат, Пегги уложила второго ударом в колено, а третий, получив от Филлипса по голове тяжёлой папкой, упал на консоль и отключил часть внешнего освещения. Полковник посмотрел на разорванную обложку и заметил, что военные документы впервые принесли прямую пользу быстрее, чем успели пройти согласование.

После захвата диспетчерской Морита получил доступ к внутренней сети и обнаружил неприятную деталь: предварительная фаза завершилась, а центральный модуль переходил в активное состояние. До начала двенадцатиминутной последовательности оставалось восемнадцать минут, хотя полдень по Берлину должен был наступить значительно позже.

Шмидт снова изменил время.

— Он знает, что мы здесь, — сказал Стив.

— Или просто больше не доверяет расписанию, — ответила Пегги. — После нескольких взорванных баз это разумно.

— Красный Череп учится, — заметил Филлипс. — Хотелось бы, чтобы противник проявлял меньше профессионального развития.

Морита мог отключить часть антенн, но центральная система немедленно переключалась на резервные линии. Простое разрушение диспетчерской тоже не решало проблему: «Корона» имела автономный блок на вершине, собственный источник Тессерактной энергии и механический таймер, который продолжал работать даже без связи с нижними уровнями. Чтобы остановить передачу и одновременно получить список ячеек, требовалось добраться до центрального модуля, заставить Золу пройти биометрическую проверку, скопировать архив, а затем отправить по той же сети отменяющий ключ. Если просто взорвать башню, уже получившие первую фазу агенты останутся активны, хотя и с ограниченными инструкциями.

— Можно передать ложные задачи? — спросил Стив.

Зола ответил не сразу.

— Теоретически центральный модуль позволит заменить часть пакетов, но Шмидт использует личный шифр. Без его ключа система отвергнет изменения.

— Значит, возьмём ключ у него.

— Он хранится не на бумаге.

— Где?

— В энергетической матрице, связанной с Тессерактом. Шмидт выбрал параметры лично, а центральный модуль распознаёт его биометрические показатели и энергетическую подпись Камня.

Дернье, слушавший объяснение, задумчиво погладил сумку с зарядами.

— Чем сложнее немецкая система, тем чаще правильный ответ состоит в большой дыре.

— Большая дыра уничтожит архив, — напомнила Пегги.

— Значит, сначала архив, потом дыра. Я умею соблюдать порядок.

Примечание автора:

Поставьте лайк и оставьте комментарий, если нравится развитие истории, а если не нравится тем более оставьте комментарий. За каждые 25 лайков с меня внеплановое бонусное продолжение.

Вы хотите знать — больше? 𓉟i.#o

Глава 30

Корона без короля. Часть вторая

Группу пришлось разделить. Морита оставался в диспетчерской с Филлипсом и несколькими солдатами, поддерживая ложные сигналы и готовя отменяющую передачу. Джонс и Фолсворт должны были удерживать лестничный узел, через который гарнизон мог подняться к башне, Дернье направлялся к энергетическому распределителю, чтобы заложить заряды на случай, если центральный модуль не удастся отключить. Стив, Пегги и Зола шли к вершине, где находились Шмидт, Тессеракт и аппаратная «Короны».

— Если через двадцать пять минут не получите наш сигнал, — сказал Филлипс, — уничтожайте питание и уходите к южному склону.

— Авиация ударит позже.

— Авиация может не дождаться. Лондон уже спрашивает, почему станция передаёт новый сигнал.

— Мы ещё внутри.

— Именно это я им и сообщил. Ответили, что очень сожалеют.

Полковник произнёс последние слова без насмешки, и от этого они прозвучали значительно мрачнее. На картах стратегов люди внутри комплекса уже превратились в приемлемую цену, потому что передача «Короны» могла пережить войну и стоить жизней, которые никто ещё не умел сосчитать. Стив не мог обвинять их в неправильном решении, но и не собирался облегчать его исполнение собственным согласием.

Лестница к центральной башне проходила через старую обсерваторию, где каменные стены соседствовали с кабелями, металлическими балками и голубыми трубками Тессерактной энергии. Когда-то в круглом зале стоял телескоп, однако теперь его место занимала система антенн, вращавшихся под раскрытым куполом и направленных не только в небо, но и на десятки наземных ретрансляторов. На полу были нарисованы концентрические круги, сходившиеся к стеклянной шахте, внутри которой поднимался луч голубого света; весь комплекс действительно напоминал корону, только её зубцы состояли из проводов и стали, а вместо головы под ними находился Камень, способный открыть путь к далёким мирам и одновременно обеспечить радиосвязь для особенно хорошо организованных убийц.

Охрана встретила их у третьего кольца. Улучшенные солдаты серии «R» носили тяжёлые пластины, закрывавшие корпус, и короткие энергетические копья, которые в тесных коридорах оказались опаснее винтовок. Первый удар выбил щит из руки, второй едва не попал Пегги в живот, а третий прошёл по стене, испарив камень и открыв старую лестничную шахту. Стив вернул щит рикошетом от колонны, сбил одного противника и вынужден был сразу закрыться от второго, пока Пегги стреляла по питающим блокам брони.

Зола спрятался за пультом и кричал, что повреждение энергетической линии может дестабилизировать центральный модуль, словно участники боя сознательно выбирали стрелять по самым дорогим деталям его работы. Один из бронебойцев добрался до учёного, но вместо убийства схватил его за воротник и произнёс приказ возвращаться к Шмидту. Значит, Красный Череп всё ещё хотел использовать Золу хотя бы для завершения передачи.

— Доктор больше не работает на вас, — сказала Пегги, выстрелив в колено солдату.

— Я никогда не заявлял об увольнении, — возразил Зола, когда противник упал.

— Прекрасное время уточнять трудовые отношения.

Стив удерживал двоих, постепенно отступая к краю кольца. Солдаты были слабее Шмидта, но сильнее обычных людей и отлично взаимодействовали: один атаковал сверху, заставляя поднять щит, второй бил в колено, третий ждал, пока откроется бок. Вместо прямого сопротивления он позволил им приблизиться, затем принял два удара на вибраниум и направил накопленную энергию в металлический настил. Пол дрогнул, крепления под ногами противников разошлись, а Пегги выстрелила в удерживающий замок, обрушив часть кольца на уровень ниже.

Один солдат успел ухватиться за край. Стив протянул руку, намереваясь вытащить его и взять живым, но тот посмотрел на знак звезды, достал капсулу из воротника и разжал пальцы, предпочтя падение плену. Тело исчезло в голубом свете шахты, и через несколько секунд снизу донёсся короткий энергетический всплеск, будто даже смерть человека оказалась лишь незначительным нарушением работы системы.

— Они все так сделают? — спросила Пегги.

— Серия «С» — да, — ответил Зола. — Серия «R» сохраняет больше личности.

— Удивительно щедро.

— Полное подавление снижает инициативу.

Пегги смотрела на него несколько секунд, после чего негромко произнесла:

— Вы говорите о людях как о неисправных механизмах даже тогда, когда они умирают у вас на глазах.

— Эмоции не изменят результата.

— Зато показывают, что вы ещё способны понять, какой результат получили.

До центрального зала добрались за десять минут до запуска. Двери оказались открыты, охрана отсутствовала, а за прозрачной перегородкой уже работал основной модуль, где десятки барабанов вращались вокруг Тессеракта, заключённого в магнитную раму. Иоганн Шмидт стоял у пульта в чёрной форме без плаща и маски, следя за индикаторами так спокойно, словно не лишился за последние недели самолёта, баз, лабораторий, Крюгера и главного учёного. Рядом находились два офицера, но Красный Череп отправил их прочь, едва увидел вошедших, оставшись один напротив человека, который уже дважды разрушал ожидаемый исход.

— Вы опоздали, — сказал он. — «Корона» началась ещё до вашего прыжка.

— Тогда зачем всё ещё стоите у пульта?

— Потому что величайшие дела требуют свидетелей.

— Обычно так говорят люди, которые боятся нажать кнопку без публики.

Шмидт улыбнулся, а Зола невольно приблизился к стене, словно хотел стать менее заметным для обоих. Красный Череп перевёл взгляд на него и произнёс:

— Доктор, вы оказались столь же предсказуемы, как остальные. Стоило союзникам предложить шанс выжить, и вы немедленно начали продавать им мои секреты.

— Вы отключили мой доступ и приказали уничтожить «Ковчег» вместе с персоналом.

— Потому что ваша работа завершена.

— Центральный модуль без меня нестабилен.

— Через десять минут стабильность перестанет иметь значение.

Зола впервые услышал прямое подтверждение того, что после передачи станцию собираются уничтожить, а персонал — оставить внутри. Уверенность в собственной незаменимости исчезла окончательно, и вместе с ней изменилось выражение лица: страх не сделал учёного лучше, но заставил понять, что правила, применявшиеся им к заключённым и помощникам, никогда не предусматривали исключения для автора.

— Вы не сможете уйти, — сказал Стив. — Склоны перекрыты, авиация уже в воздухе.

— Мне не требуется дорога.

Шмидт положил ладонь на раму Тессеракта. Голубой свет усилился, по металлическим кольцам прошёл разряд, а на экранах появились схематические изображения звёзд, которых не мог показывать обычный радиопередатчик. Красный Череп не просто питал «Корону» энергией Камня: он готовил портал, способный вывести его из окружения, когда последняя фаза завершится.

— В известной вам версии, — продолжил он, — я коснулся Камня и исчез. Вы решили, что это случайность, наказание или удобный способ удалить противника из истории. Но энергия не судит. Она открывает путь тому, кто достаточно силён, чтобы воспользоваться им.

— И куда собираетесь?

— Туда, где человеческие правительства не смогут диктовать мне условия.

— Очень дальняя ссылка ради сохранения достоинства.

— Я вернусь, когда ваши победители построят для меня мир. Они наймут Золу, продолжат опыты, создадут новые разведывательные структуры и постепенно передадут им полномочия, которые никогда не отдали бы открытой диктатуре. Мне останется лишь войти в готовое здание.

Стив не мог отрицать логику. Именно так произошло в известном будущем, хотя самого Шмидта там не было: союзники забрали Золу, Щ.И.Т. вырос из военных программ, а Гидра десятилетиями занимала кабинеты, пока не подготовилась уничтожить миллионы людей под видом безопасности.

— Тогда зачем «Корона»? — спросила Пегги. — Если уверены, что мы всё сделаем сами.

— Потому что даже неизбежность требует управления.

Красный Череп активировал пульт. Над модулем загорелся отсчёт, начавшийся не с двенадцати минут, а с четырёх. Предварительные пакеты уже ушли, персональные задачи были подготовлены, и теперь оставалось передать автономный протокол.

Морита сообщил по радио, что центральная последовательность началась. Он видел поток данных, но не мог вмешаться без ключа Шмидта; если Стив не получит доступ в течение трёх минут, первая половина ячеек примет окончательные инструкции.

— Зола, — сказала Пегги. — К модулю.

Учёный шагнул вперёд, однако Шмидт ударил по панели, и вокруг центральной рамы поднялся энергетический барьер. Голубое поле отделило пульт от остального зала, а затем Красный Череп двинулся навстречу Стиву.

Их первое столкновение было коротким и почти бесшумным: щит принял удар, вибраниум задрожал, Стив отступил на полшага, перенаправляя силу в сторону, и ответил в корпус, но Шмидт ожидал подобного приёма. Он перехватил край щита, развернул противника и ударил коленом в бок, туда, где ещё не до конца срослись рёбра после предыдущего боя. Боль заставила отступить, а Красный Череп продолжил наступление, не пытаясь убить сразу; ему требовалось задержать Стива на несколько минут, после чего «Корона» завершится, портал откроется и победа перестанет зависеть от исхода драки.

Пегги стреляла по генераторам барьера, но обычные пули только плавились в синем поле. Зола искал аварийный доступ, перебегая между консолями и утверждая, что Шмидт изменил всю структуру, хотя, судя по скорости его движений, страх заметно улучшал профессиональную память. Через несколько секунд он обнаружил сервисный терминал и потребовал Мориту подключиться к резервному каналу, после чего на экране появились строки кода, слишком быстро сменявшие друг друга для любого человека, кроме того, кто их создавал.

— Мне нужен биометрический доступ Шмидта! — крикнул он.

— Возьмите, — ответила Пегги, глядя на дерущихся. — Желательно без остального Шмидта.

Красный Череп расслышал и ударил сильнее. Щит вылетел из руки, прошёл по кругу вдоль стены и застрял в металлической балке, а Стив оказался без защиты возле самого энергетического поля. Шмидт схватил его за горло и прижал к барьеру; голубой разряд прошёл через тело, мышцы свело, перед глазами вспыхнули чужие образы — не воспоминания о фильмах и будущем, а десятки возможных сцен, наложенных друг на друга.

Он увидел Баки с металлической рукой, затем Баки старым, живущим под другим именем; увидел Пегги, создающую Щ.И.Т., и Пегги, стоящую у могилы Стива; увидел себя подо льдом, в правительственной камере, на политической трибуне, среди людей в форме, которая ещё не была придумана. Каждая возможность казалась реальной, но ни одна не становилась обязательной, и только в центре всех картин оставался Тессеракт, равнодушный к тому, кто называл себя героем, победителем или богом.

Шмидт тоже видел что-то в голубом свете. Его хватка ослабла, а лицо впервые утратило уверенность.

Стив использовал мгновение, ударил ладонью по повреждённой пластине на груди противника и сорвал энергетический блок, который Красный Череп носил после аварии «Валькирии». Устройство упало на пол, поле вокруг центрального модуля дрогнуло, а Зола немедленно подключил аварийную линию.

— Биометрия! — повторил он.

Пегги подхватила снятый блок, увидела на внутренней стороне пластину с засохшей кровью Шмидта и прижала её к считывателю. Система распознала энергетическую подпись, открыв сервисный доступ всего на несколько секунд.

Морита вошёл в центральный канал.

На экранах возникли тысячи обозначений: имена, номера счетов, предприятия, воинские части, научные учреждения и государственные ведомства. Некоторые записи относились к Германии и оккупированным странам, другие содержали американские, британские, французские и советские адреса, а несколько фамилий Стив уже видел среди людей, споривших о будущем Золы и серии «R».

— Копируйте всё! — приказала Пегги.

— Не успею, — ответил Морита. — Поток слишком большой. Могу либо сохранить списки, либо отправить отменяющий ключ.

Выбор снова сводился к тому, что нельзя было получить одновременно. Архив позволил бы найти агентов, но пока шла запись, «Корона» завершила бы передачу; отменяющий ключ остановил бы часть сети, однако уничтожил текущий сеанс и закрыл доступ к полному списку.

— Отмена, — решил Стив, отражая новый удар Шмидта предплечьем. — Сначала остановите приказ.

Гаррисон, если бы находился рядом, вероятно, потребовал бы сохранить имена, правительство предпочло бы получить сеть под контроль, а научный комитет нашёл бы десятки причин не уничтожать уникальный инструмент. Но каждое мгновение ожидания превращало людей, ещё не совершивших преступлений, в действующих агентов, готовых убивать, красть и внедряться на протяжении десятилетий.

Морита запустил отменяющую последовательность.

Центральный модуль отверг её.

— Подписи Шмидта недостаточно, — сообщил связист. — Нужна вторая биометрия разработчика.

Все посмотрели на Золу.

Учёный отступил от терминала.

— После подтверждения мои коды будут навсегда связаны с отменой. Любая ячейка Гидры узнает, что я предал протокол.

— Они уже пытались вас убить, — напомнила Пегги.

— Это не означает, что все подразделения знают.

— Через две минуты узнают значительно больше.

Зола смотрел на экран, где вращались имена, знания и структура, на создание которой ушли годы. Остановить «Корону» означало уничтожить собственную ценность для Гидры и одновременно сделать себя зависимым от союзников, которые могли позже решить, что сотрудничество больше не требуется. Если позволить передаче завершиться, он сохранял запасной путь, потому что автономные ячейки ещё могли принять его как создателя программы.

— Доктор, — сказал Стив, уклоняясь от удара Шмидта, — выбирайте быстрее. Люди, которым вы хотите оставить дверь открытой, уже закрыли её перед вами.

Красный Череп рассмеялся.

— Он не сделает этого. Зола никогда не выбирает сторону, пока может продавать обеим.

Слова оказались ошибкой. Не потому, что учёный внезапно обрёл совесть, а потому, что Шмидт окончательно напомнил ему о собственной презрительной уверенности: для Красного Черепа Зола навсегда оставался полезным слугой, который торгуется лишь в пределах дозволенного хозяином.

Учёный приложил ладонь к пластине.

— Я не слуга, — произнёс он.

Система приняла вторую биометрию.

Морита отправил отменяющий ключ, и на экранах начали появляться подтверждения от внешних станций. Часть ячеек остановила приём, другие сообщили об ошибке, некоторые не ответили вовсе. Процент успешной отмены рос слишком медленно: двадцать два, тридцать восемь, пятьдесят один. В это же время основной таймер продолжал отсчёт, потому что Шмидт активировал резервный канал, работавший напрямую от Тессеракта.

— Он обходит сеть! — крикнул Зола. — Камень передаёт импульс без ретрансляторов.

— Тогда отключайте Камень.

— Нельзя просто отключить Тессеракт!

— Сегодня вы особенно часто приносите плохие новости.

Стив вернул щит, вырвав его из балки броском сорванного энергетического блока, и снова вступил в бой. Теперь Шмидт торопился: портал начинал формироваться над центральной рамой, но отменяющий ключ разрушал сеть, а без завершения «Короны» его уход превращался не в триумф, а в бегство. Красный Череп атаковал с яростью, от которой исчезла прежняя точность; он хотел добраться до Золы и терминала, однако Стив удерживал его возле внешнего кольца, направляя удары в щит и постепенно заставляя тратить силу.

Пегги увидела, что один из стабилизаторов Тессеракта соединён с передатчиком отдельной линией. Если разорвать её, резервный канал отключится, но портал может потерять устойчивость, а энергия Камня уйдёт в зал.

— Зола, что произойдёт, если снять левый стабилизатор?

— Возможно всё.

— Чрезвычайно полезный научный ответ.

— Пространственная матрица уже открыта. Система может схлопнуться, расшириться или перенести ближайшие объекты неизвестно куда.

— Насколько ближайшие?

— Зал. Башню. Возможно, гору.

Дернье услышал разговор по радио и заметил, что отсутствие точности не должно мешать хорошему решению, однако Пегги не собиралась превращать всю вершину в эксперимент. Вместо разрушения стабилизатора она перенаправила питание через резервный пульт и перегрузила только передающую линию, после чего из антенн вырвался голубой разряд, купол обсерватории содрогнулся, а резервный сигнал исчез.

Примечание автора:

Поставьте лайк и оставьте комментарий, если нравится развитие истории, а если не нравится тем более оставьте комментарий. За каждые 25 лайков с меня внеплановое бонусное продолжение.

Вы хотите знать — больше? 𒩞: o!

Глава 31

Корона без короля. Часть третья

Процент отмены остановился на шестидесяти семи.

Треть сети не ответила.

Шмидт увидел цифры и понял, что «Корона» повреждена, но не уничтожена. Достаточно ячеек сохранили старые инструкции, часть получила финансовые ключи, а некоторые автономные группы никогда не зависели от центрального сигнала полностью. Гидра переживёт этот день, хотя уже не в той форме и не под безусловным контролем Красного Черепа.

— Вы ничего не остановили, — сказал он, тяжело дыша. — Лишь освободили их от меня.

— Для человека, который строил вечную империю, вы удивительно быстро находите утешение в потере власти.

Портал над Тессерактом раскрылся полностью. За голубой плоскостью появились звёзды, туманности и тёмный силуэт пространства, настолько чужого, что даже Зола забыл о терминале. Воздух в зале потянуло вверх, незакреплённые бумаги поднялись, металлические инструменты начали скользить к центральной раме, а вращающиеся кольца модуля деформировались под воздействием силы, которую они никогда не были способны контролировать.

Красный Череп бросился к Тессеракту.

Стив успел перехватить его у самого барьера. Они столкнулись на узком мостике над энергетической шахтой, где каждый удар отдавался в металле, а портал постепенно расширялся. Шмидт был сильнее, но лишился энергетического блока, броня оказалась повреждена, а ярость заставляла повторять прямые атаки. Стив не пытался победить его силой; он отступал, подставлял щит под удары, менял угол и позволял вибраниуму возвращать накопленную энергию, пока очередной выпад не отбросил Красного Черепа к центральной раме.

Тот ухватился за край, удержался и посмотрел на противника снизу.

— Вы думаете, что выбираете свободу, Роджерс, но всё, что сделали, лишь создало иной порядок. Зола будет работать на ваших людей, Картер построит новую организацию, а вы станете символом, которым оправдают её власть. Гидре не нужно побеждать вас. Ей достаточно дождаться, когда вы начнёте принимать правильные решения по неправильным причинам.

Стив протянул ему руку.

— Тогда придётся следить за причинами.

Шмидт посмотрел на ладонь, а затем рассмеялся.

— Вы всё ещё притворяетесь лучше.

Он не принял помощь, а ударил по креплению Тессеракта. Рама раскрылась, Камень вышел из магнитного поля, и голубая энергия мгновенно охватила Красного Черепа. На его лице впервые появился настоящий страх, когда портал отреагировал не на команду, а на прямой контакт; за мгновение тело поднялось над мостиком, вытянулось в потоке света и исчезло в глубине звёздного разлома.

На этот раз Шмидт тоже не умер у Стива на глазах.

Но и не ушёл туда, куда собирался.

Тессеракт упал на металлическое основание, прожёг его и провалился в шахту. Портал начал схлопываться, однако центральный модуль потерял питание, кольца сорвались с креплений, а вся башня содрогнулась так сильно, что на стенах появились трещины. Зола закричал, требуя немедленно эвакуироваться, Пегги выдернула из терминала катушки с частично скопированными данными, а Морита сообщил по радио, что авианалёт начнётся через девять минут и отменить его пока не удалось.

— Передайте контрольный сигнал! — приказала она.

— Уже передаю, но Лондон считает канал скомпрометированным.

— Используйте код Филлипса.

Полковник назвал личную последовательность, известную только командованию, однако ответ не изменился. Бомбардировщики получили приказ уничтожить станцию независимо от сообщений с земли, потому что именно такой вариант заранее признали единственно надёжным.

— Чудесно, — произнёс Филлипс. — Наконец наши инструкции выполняют безупречно.

Дернье привёл в действие заряды на распределителе, чтобы окончательно лишить «Корону» питания, и сообщил, что после взрыва южный коридор останется открытым примерно пять минут, если гора проявит умеренность. Фолсворт и Джонс отступали от лестничного узла, удерживая гарнизон, который после исчезновения Шмидта разделился: часть солдат пыталась вернуть центральный модуль, другие бежали к выходам, а обработанные агенты серии «С» продолжали исполнять последний приказ, не обращая внимания на рушащийся комплекс.

Стив подхватил Золу за наручники, не позволяя ему задержаться у терминала.

— Катушки! — закричал учёный. — Там архив!

— Пегги взяла.

— Не весь.

— Сегодня придётся пережить неполную документацию.

Они спускались по лестнице, когда первая часть башни обрушилась. Металлическое кольцо рухнуло на мостик, отрезав Стива и Золу от остальных, а следом взорвалась энергетическая линия, заполнив проход голубым пламенем. Пегги находилась по другую сторону и пыталась найти обход, но Морита предупреждал, что до удара авиации остаётся меньше семи минут.

Зола указал на техническую шахту, проходившую вдоль кабелей. Она была слишком узкой для быстрого спуска, зато выводила к старой канатной станции и не пересекала заминированный распределитель. Стив первым сорвал решётку, протолкнул учёного внутрь и полез следом, услышав, как Пегги по радио сообщает, что поведёт остальных к южному выходу.

— Встретимся внизу, — сказал он.

— Это приказ или очередное обещание?

— На этот раз постараюсь совместить.

Шахта уходила почти вертикально. Зола спускался медленно, цепляясь за скобы и жалуясь на повреждённое ребро, пока сверху сыпались обломки, а металлические стены нагревались от пожара. На середине пути одна из скоб вырвалась, учёный сорвался и повис на соединявшей их страховочной линии, после чего Стив удержал его одной рукой, хотя значительно проще было бы позволить человеку упасть и избавиться от проблемы, которая уже начинала превращаться в будущую программу союзников.

Зола поднял голову.

— Вы снова спасаете меня.

— Не привыкайте.

— Потому что я полезен?

Стив подтянул его к лестнице.

— Потому что пока вы пленник, а не запасная часть.

Ответ не сделал учёного благодарным, но заставил замолчать.

Они выбрались в технический тоннель за три минуты до налёта. Снаружи уже слышались самолёты, прожекторы метались по облакам, а остатки гарнизона стреляли по склонам, не понимая, откуда появится наземная группа. Дернье, Фолсворт и Джонс вышли через южный проход, Морита помогал раненому Филлипсу, а Пегги задержалась у входа, ожидая Стива вопреки приказу немедленно уходить.

Увидев его, она не сказала ничего, только выхватила Золу за цепь наручников и потянула вниз по склону, где начинался лес. Стив хотел спросить о катушках, но первый взрыв ударил по вершине, разрушив внешние антенны; второй лёг рядом с казармами, третий вскрыл центральный купол, из которого вырвался столб голубого света.

Тессеракт находился где-то под горой.

Союзная авиация продолжала бомбить станцию, не зная, что Камень провалился в шахту, а каждый новый удар мог либо погребсти его навсегда, либо вызвать энергетическую реакцию, последствия которой не понимал даже Зола.

Группа добралась до леса, когда обсерватория начала рушиться. Антенны падали одна за другой, башня накренилась, центральный купол исчез в облаке снега и камня, а затем весь верхний склон пришёл в движение. Лавина пошла вниз, подхватывая обломки, деревья и людей, не успевших покинуть укрепления.

Дернье указал на старую канатную станцию, где бетонная нижняя часть могла выдержать удар. До неё оставалось почти двести ярдов, и все побежали, помогая раненым, пока позади нарастал грохот. Филлипс дважды падал, но отказывался от помощи до тех пор, пока Джонс и Фолсворт не подхватили его с двух сторон, объяснив, что уважение к званию не распространяется на право быть погребённым особенно командным образом.

Стив остался последним. Лавина приближалась быстрее, чем могла бежать группа, поэтому он развернулся, поднял щит и встал возле входа в станцию, хотя прекрасно понимал, что даже вибраниум не остановит целый склон. Пегги схватила его за руку и потянула внутрь.

— Вы не удержите гору.

— Могу изменить поток у входа.

— Тогда делайте это изнутри.

Они успели закрыть металлическую дверь за секунду до удара. Снег и камни обрушились на станцию, стены содрогнулись, часть потолка провалилась, свет погас, а людей разбросало по полу. Несколько минут слышались только грохот, скрежет конструкций и кашель тех, кто ещё мог дышать.

Когда всё закончилось, Морита включил фонарь.

Филлипс сидел у стены с окровавленным виском, Джонс проверял Фолсворта, Дернье обнаружил, что его взрывчатка пережила лавину лучше продовольствия, а Зола лежал под обломком скамьи и требовал освободить его прежде, чем повреждённый пояс Старка решит закончить эксперимент самостоятельно.

Пегги находилась рядом со Стивом. Её рука всё ещё сжимала его запястье, хотя необходимости удерживать уже не было.

— Вы обещали встретиться внизу, — сказала она.

— Мы внизу.

— Я начинаю ненавидеть точность ваших формулировок.

Станция оказалась засыпана, но старый сервисный выход сохранился. Через час Дернье и Стив расчистили его настолько, чтобы люди могли выбраться по одному, после чего группа спустилась к месту эвакуации. Радиосвязь работала плохо, однако Морита сумел передать короткий сигнал о выполнении задачи, захвате частичного архива и предположительной ликвидации Шмидта.

Слово «предположительной» Филлипс настоял оставить.

— Пока не увижу тело, он числится пропавшим, — сказал полковник. — После всего, что произошло, даже отсутствие тела выглядит чрезмерно оптимистичным доказательством.

Процент отменённых ячеек остановился на шестидесяти семи. Ещё одиннадцать процентов получили повреждённые пакеты, которые, по мнению Золы, могли быть бесполезны или, напротив, запустить непредсказуемые инструкции. Остальные не ответили, а значит, либо были уничтожены, либо перешли в автономный режим до вмешательства Мориты.

Полного списка сохранить не удалось. На катушках Пегги находилось несколько сотен имён и кодов, но большая часть записей оборвалась, а некоторые были зашифрованы ключом, исчезнувшим вместе с энергетической матрицей Шмидта. Среди читаемых фамилий оказались чиновники, банкиры, учёные и военные из шести стран, включая людей, уже работавших с союзниками.

Одно имя Пегги не показала остальным, сначала отведя Стива в сторону.

В списке значился доктор Уильям Макаллистер.

Рядом стояла пометка: «контакт не подтверждён, доступ к проекту “Возрождение”, потенциальный канал».

Это не доказывало, что врач являлся агентом. Гидра могла лишь рассматривать возможность вербовки, собирать сведения или намеренно включить невиновного человека, рассчитывая посеять подозрение среди союзников. Однако Макаллистер находился в госпитале рядом с Баки, образцами серии «R» и Уитменом.

— Нужно предупредить Дугана, — сказал Стив.

Связь с базой не устанавливалась.

Морита менял частоты, использовал код Филлипса и пытался поймать любой передатчик, но обсерватория разрушила ретрансляторы, а горы закрывали сигнал. До возвращения оставалось несколько часов, в течение которых Макаллистер мог помочь Баки, похитить его или оказаться убитым людьми, решившими, что одного имени в списке достаточно для приговора.

— Он лечил нас, — произнесла Пегги.

— Зола тоже лечил.

— Это не значит, что каждый врач работает на Гидру.

— Поэтому сначала проверим.

Зола, услышав фамилию, заявил, что не знает Макаллистера лично, однако имя действительно встречалось в ранних материалах Эрскина. Красный Череп интересовался специалистами, имевшими доступ к сыворотке, и мог готовить вербовку задолго до войны, не получив согласия самого врача.

Определённости не было.

Именно таким стало наследство «Короны»: не готовые ответы, а сотни подозрений, каждое из которых могло разоблачить врага или уничтожить невиновного человека. Если начать арестовывать всех из списка, Гидра добьётся хаоса даже после поражения; если ждать исчерпывающих доказательств, настоящие агенты успеют скрыться, уничтожить документы и занять новые должности.

В транспортном самолёте, который забрал их на рассвете, никто не праздновал. Зола сидел под охраной, Филлипсу обрабатывали рану, Дернье спал на ящике с уцелевшими катушками, а Морита пытался восстановить повреждённые записи, прокручивая плёнку вручную. Пегги держала список на коленях и время от времени возвращалась к имени Макаллистера, словно надеялась, что буквы изменятся при следующем прочтении.

Стив смотрел в иллюминатор на горы, под которыми остались Тессеракт, обломки передатчика и место исчезновения Шмидта. «Корона» не состоялась полностью, но часть сети уцелела, а Красный Череп, возможно, был отправлен в неизвестную точку пространства, откуда однажды сможет вернуться. Гидра потеряла центральное управление, зато получила то, к чему готовилась: разрозненные ячейки, способные пережить поражение, растворившись среди победителей.

— Вы его убили? — спросил Зола, нарушив молчание.

— Нет.

— Тогда Шмидт жив.

— Возможно.

— Он вернётся.

Стив повернул голову.

— Вы тоже рассчитываете пережить войну. Это ещё не делает ваши планы успешными.

Учёный слегка улыбнулся.

— Мои планы уже успешны. Вы повезёте меня в Америку, дадите оборудование и попросите помочь Барнсу. Затем появится новая угроза, для которой понадобятся мои знания. Каждый раз условия будут становиться лучше, потому что мёртвые из «Ковчега» не могут предложить вам ничего, а я могу.

— Поэтому документы о них существуют в нескольких местах.

— Публика забудет фотографии. Государство не забудет оружие.

Это была не насмешка, а уверенность человека, понимавшего устройство власти лучше многих политиков. Зола видел, как необходимость превращает преступление в секрет, секрет — в программу, а программу — в учреждение, которое однажды объявит собственное существование условием безопасности.

— Посмотрим, — сказал Стив.

Ответ прозвучал недостаточно убедительно даже для него самого.

Когда самолёт вышел из гор и связь наконец восстановилась, первое сообщение с базы оказалось коротким: в госпитале произошла перестрелка, Уитмен исчез, Макаллистер ранен, а Баки пропал.

Дуган находился без сознания.

Один из охранников погиб.

На стене палаты обнаружили нарисованный кровью знак Гидры и три слова на немецком:

Солдат возвращён домой.

Стив перечитал сообщение дважды, надеясь, что смысл изменится, однако буквы оставались прежними. Будущее, которое удалось сорвать на мосту, не исчезло; оно лишь нашло другую дорогу, воспользовавшись часами, когда человек, знавший опасность, находился на противоположной стороне Европы.

Пегги забрала лист из его рук.

— Мы найдём его.

— На поезде я тоже так думал.

— Тогда нашли раньше, чем они завершили работу. Найдём снова.

Стив поднялся и направился к кабине пилота, требуя изменить маршрут и лететь прямо к госпиталю. Филлипс попытался остановить его, напомнив о топливе, раненых и необходимости доставить Золу на охраняемую базу, но одного взгляда оказалось достаточно, чтобы полковник понял: никакой приказ сейчас не заставит капитана ждать.

Зола смотрел вслед с выражением, в котором страх смешивался с профессиональным интересом.

— Если Уитмен передал его резервной группе, — произнёс он, — времени мало. После первого сопротивления они начнут обработку немедленно.

Стив остановился у двери.

— Тогда вы расскажете всё, что знаете.

— И что получу взамен?

Вопрос оказался настолько привычным, что на мгновение в салоне стало тихо.

— Возможность не лететь без парашюта, — ответил Филлипс прежде, чем Стив успел заговорить. — Это последняя версия нашего предложения.

Самолёт развернулся на запад.

Под крылом оставалась разрушенная «Корона», сеть без короля и гора, в глубине которой лежал Тессеракт. Впереди находился Баки, снова превращённый в цель программы, которой не требовалось известное будущее, чтобы повторить собственную жестокость.

Стив хотел свободы от заранее написанного сценария и получил её полностью: теперь он не знал, куда везут друга, кто предал госпиталь и какая часть Баки останется к моменту спасения.

Неизвестность больше не напоминала простор.

Она напоминала открывшуюся дверь лаборатории.

Примечание автора:

Поставьте лайк и оставьте комментарий, если нравится развитие истории, а если не нравится тем более оставьте комментарий. За каждые 25 лайков с меня внеплановое бонусное продолжение.

Вы хотите знать — больше? 𧨋j~,d

Глава 32

Дорога домой. Часть первая

Самолёт ещё не успел завершить разворот, когда Зола, которого посадили у переборки между двумя вооружёнными охранниками, перестал изображать оскорблённого учёного и потребовал показать полное сообщение с базы. До этой минуты он отвечал только на прямые вопросы, каждую крупицу сведений сопровождал напоминанием о собственной ценности и, казалось, был готов торговаться даже за право сообщить, с какой стороны открывается дверь, однако слова «Солдат возвращён домой» изменили его быстрее любой угрозы. Он дважды прочитал немецкую фразу, задержал взгляд на времени передачи, затем попросил уточнить, чем рисовали знак Гидры, где нашли раненого Макаллистера и в каком состоянии находилась аппаратура в палате, словно не просто анализировал нападение, а пытался определить, какую именно из собственных разработок бывшие коллеги решили применить без его разрешения.

— Кровью погибшего охранника, — ответила Пегги, державшая радиограмму так, чтобы учёный мог видеть текст, но не дотянуться до бумаги. — Макаллистер получил пулю в грудь, Дугана ударили по голове. Из медицинского оборудования пропали переносной генератор, два аппарата стимуляции и часть препаратов, изъятых из «Ковчега».

Зола закрыл глаза, мысленно сопоставляя детали, и впервые за всё время плена на его лице появилось не желание выгодно продать ответ, а неподдельное беспокойство.

— Это не похищение, — сказал он. — Они начали восстановление программы ещё в госпитале.

Стив стоял напротив, держась за спинку сиденья, потому что самолёт вошёл в поток холодного воздуха и заметно трясло, хотя напряжение внутри салона делало турбулентность почти незаметной.

— Объясните.

— Уитмен не мог вывести Барнса силой, особенно после того, как сержант научился сопротивляться звуковой последовательности. Следовательно, сначала его заставили действовать самостоятельно: открыть дверь, обезоружить охрану, возможно, помочь подготовить транспорт. Если затем применили препараты из «Ковчега», сопротивление будет слабеть с каждым часом, потому что формула усиливает закреплённые реакции так же, как физические навыки. Именно поэтому Зимний солдат должен был проходить обработку постепенно — разум невозможно полностью заменить, не разрушив вместе с ним полезные способности.

— Но вы всё-таки собирались попробовать, — заметила Пегги.

— Я собирался убрать противоречия, а не личность.

— Удивительно утешительная разница.

Зола раздражённо посмотрел на неё, однако спорить не стал и попросил карту района. Филлипс разложил её на ящике с оборудованием, после чего учёный отметил три направления, по которым могла двигаться резервная группа: старый аэродром к северо-западу, железнодорожную ветку, ведущую к границе, и сеть военных госпиталей, размещённых в бывших монастырях и частных клиниках. Все эти маршруты использовались Гидрой для перевозки раненых сотрудников, неудачных испытуемых и оборудования, которое нельзя было показывать обычной армии, но после падения «Ковчега» большинство пунктов должны были закрыться, а значит, похитителям требовался объект, сохранивший питание, медицинский персонал и аппаратуру для ускоренной обработки.

— Какой из них? — спросил Стив.

— Если Уитмен действует по последнему полному приказу Шмидта, он направится на объект «Хаймкере».

— Возвращение домой, — перевела Пегги.

— Это не название места, а протокол. Когда испытуемый оказывался за пределами контроля и обычное возвращение становилось невозможным, группа должна была доставить его в ближайший мобильный узел, способный провести первичное стирание памяти. После этого субъект перевозили дальше, уже без сопротивления.

— Сколько таких узлов?

— Было пять. Два уничтожены, один находился в «Ковчеге», ещё один эвакуировали на восток. Последний…

Зола замолчал, и Филлипс наклонился ближе.

— Доктор, если вы сейчас начнёте торговаться, я лично открою люк, а Старк потом рассчитает, насколько ваше падение соответствовало медицинским рекомендациям.

— Последний узел размещён в санитарном поезде, который официально принадлежит германской службе Красного Креста. Он может двигаться по обычным военным линиям, проходить проверки и перевозить оборудование под видом хирургических вагонов. В документах Гидры состав назывался «Эдельвейс».

Стив посмотрел на карту. Ближайшая железнодорожная линия проходила в двенадцати милях от госпиталя, а через неё можно было выйти сразу на несколько направлений, включая нейтральную территорию и ещё контролируемые Германией горные районы.

— Когда он должен пройти?

— Расписание менялось ежедневно.

— Но Уитмен знал.

— Уитмен являлся частью серии «С». Его могли снабдить кодами, маршрутами и запасными адресами, о которых я не знал, поскольку программу внедрения передали отдельному управлению ещё до моего пленения.

— Очень удобно, — сказал Филлипс. — Каждый раз, когда сведения заканчиваются, оказывается, что ими занимался другой отдел.

— В хорошо организованной структуре никто не должен знать всё.

— Прекрасный принцип, пока структура не начинает проигрывать и выясняется, что никто не знает ничего.

Связаться с госпиталем по-прежнему не удавалось напрямую, однако Морита поймал сообщение промежуточного поста: после нападения санитарную машину видели на западной дороге, затем она исчезла возле разрушенного моста, где следы уходили к лесу. Разведывательный самолёт уже искал транспорт, но низкая облачность и десятки машин с медицинскими знаками делали задачу почти бессмысленной; война обеспечила Гидре идеальную маскировку, потому что ни один пилот не хотел открывать огонь по красному кресту, даже если под брезентом могли лежать кресло для стирания памяти и человек, которого собирались превратить в убийцу.

Когда транспортный самолёт приземлился на полевой полосе возле госпиталя, Стив выпрыгнул ещё до полной остановки двигателей. Пегги, Филлипс и охрана вывели Золу следом, Морита направился к связистам, а Старк, не участвовавший в операции на «Короне» лично, уже ждал возле ангара вместе с автомобилями и группой военной полиции. Он выглядел так, словно не спал несколько суток, держал в руках разобранный передатчик и вместо приветствия сообщил, что маяк, обнаруженный после нападения на ложную колонну, был только одним из нескольких устройств: ещё один нашли в госпитальном генераторе, третий — в медицинской машине, а четвёртый, вероятно, находился внутри аппарата, подключённого к Баки.

— Они отслеживали не транспорт, — сказал Говард, идя рядом со Стивом. — Они отслеживали его самого или, по крайней мере, оборудование, которое всегда оставалось рядом. Когда вы перевели его в другую палату, Уитмен уже знал новое место.

— Маяк нельзя было заметить раньше?

— Можно, если заранее разобрать каждый прибор, кровать, лампу и медицинскую стойку, а заодно всех врачей, потому что некоторые из них подозрительнее мебели. Мы проверяли радиочастоты, но устройство молчало до получения внешнего сигнала.

— Кто подал сигнал?

— Передатчик из подвального помещения. Тот самый техник научного комитета, которого нашли после атаки. Он активировал маяки, а Уитмен получил точное положение Баки и охраны.

Палата выглядела хуже, чем сообщала радиограмма. Дверь действительно была выломана изнутри, на полу оставались кровь, осколки стекла и следы электрических разрядов, а металлическая рама койки согнулась так, будто её использовали не как мебель, а как средство прорыва укреплений. Один охранник погиб у окна, второй лежал в операционной с тяжёлым ранением; Дугана нашли возле коридорной лестницы с проломленным шлемом и сломанным предплечьем, причём, судя по следам, он успел подстрелить одного из нападавших, догнать другого и почти перекрыть выход, прежде чем Баки ударил его сзади.

Стив остановился возле стены, где кровью был нарисован знак Гидры. Линии оказались слишком ровными для поспешной надписи, зато под нижним краем эмблемы виднелись три короткие царапины, расположенные под углом. Они не походили на часть рисунка и могли остаться случайно, но Баки ещё в Бруклине использовал похожие метки, когда прятал деньги от квартирного хозяина или показывал Стиву, через какой двор лучше уходить после особенно неудачной драки: две линии обозначали ложный путь, третья — направление, которое следовало искать ниже или с обратной стороны.

Стив присел и провёл пальцем по царапинам. Под слоем крови обнаружился кусочек синей краски, которой в палате ничего не было окрашено, зато такую краску использовали на госпитальных баллонах с кислородом. Один баллон исчез вместе с аппаратурой, а в журнале выдачи значился номер, написанный рукой медсестры за несколько часов до похищения.

— Он оставил знак, — сказал Стив.

Пегги подошла ближе.

— Вы уверены?

— Не полностью. Но если это сделал Баки, он понимал, что теряет контроль, и пытался оставить направление.

Номер баллона привёл их на склад, где пустые ёмкости собирали перед отправкой на железнодорожную станцию. Заведующий уверял, что ночью ничего не выдавал, пока Морита не нашёл вторую ведомость, спрятанную под ящиком: в ней значились три баллона, переносной генератор и комплект хирургических инструментов, переданные санитарной машине с подписью доктора Макаллистера.

Подпись выглядела подлинной.

Сам Макаллистер находился в операционной и ещё не пришёл в сознание, поэтому Гаррисон, прибывший следом, немедленно потребовал задержать его персонал, опечатать бумаги и считать врача возможным участником похищения. Пегги возразила, напомнив, что тот получил пулю, пытаясь остановить нападавших, но разведчик ответил, что ранение могло быть частью прикрытия или результатом конфликта между участниками. После «Короны» любое имя превращалось в основание для подозрения, а отсутствие полного списка заставляло видеть Гидру в каждом человеке, знавшем нужную дверь или державшем нужную ручку.

Стив не хотел оправдывать Макаллистера только потому, что тот лечил их, однако и превращать фамилию в приговор не собирался. Вместо спора он попросил хирурга сообщить, где вошла пуля. Ранение шло спереди, почти в упор, а на руке врача оставались ожоги от электрического оружия и перелом двух пальцев, полученный, вероятно, при попытке удержать кого-то физически. Кроме того, под ногтями обнаружили ткань формы Баки.

— Он пытался остановить его, — сказала Пегги.

— Или удержать, пока остальные вводили препарат, — возразил Гаррисон.

— Подождём, пока он сможет говорить.

— Пока мы ждём, поезд уйдёт.

Филлипс разрешил допросить врача сразу после пробуждения, но приказал не применять стимуляторы и не переносить его в закрытое помещение Управления. Гаррисон принял решение без согласия, потому что после провала нескольких собственных каналов уже не мог требовать прежнего доверия, хотя на лице ясно читалось: если Баки не найдут, каждый час осторожности позднее будет предъявлен как доказательство чужой мягкости.

Макаллистер открыл глаза через двадцать минут. Говорить ему было трудно, в груди стояла трубка, а любое движение вызывало кашель, однако, увидев Стива, он сразу спросил не о собственном состоянии, а о том, нашли ли сержанта. Услышав отрицательный ответ, врач закрыл глаза, затем попросил воды и начал рассказывать, прерываясь на вдохи.

Ночью Баки проснулся до сигнала тревоги и сам позвал медсестру, потому что услышал знакомые тона в шуме вентиляции. Макаллистер пришёл в палату, отключил динамик и собирался перевести пациента в помещение без электрической сети, но в этот момент Уитмен активировал второй передатчик, спрятанный в переносном генераторе. Баки потерял контроль не мгновенно: сначала выломал дверь, затем обезоружил охранника, однако несколько раз останавливался, словно боролся с приказом, и даже успел предупредить Дугана, чтобы тот не подходил. Когда Макаллистер попытался ввести обычное успокоительное, Баки выбил шприц, схватил врача за руку и прошептал номер кислородного баллона, после чего появился Уитмен вместе с людьми в форме военной полиции.

— Он оставался внутри, — выговорил Макаллистер, с трудом удерживая взгляд. — Понимал, что делает, но не мог остановить тело. Когда они приказали убить меня, он отвёл пистолет. Пуля попала сюда… не в голову. Он промахнулся намеренно.

Стив почувствовал, как напряжение немного ослабло, хотя времени для облегчения не было.

— Подпись на складской ведомости ваша?

— Да. За несколько часов до нападения капитан Блейк потребовала подготовить аппаратуру для возможного перевода Барнса. Приказ пришёл по её коду.

Элеонора Блейк исчезла.

Её палатка оказалась пустой, документы и личные вещи — собраны, а водитель сообщил, что видел капитана у западных ворот незадолго до нападения, где она проверяла санитарную машину и разговаривала с военными полицейскими. Блейк присутствовала при первых обследованиях Стива, участвовала в попытке взять кровь у Баки и имела доступ к медицинским каналам, однако до сих пор её поведение выглядело скорее холодной профессиональной любознательностью, чем открытой верностью Гидре.

— Она в списке «Короны»? — спросил Филлипс.

Пегги просмотрела частично восстановленные записи.

— Нет. Но списка у нас только часть.

— Либо её завербовали без центрального протокола, — заметил Гаррисон. — Либо она работает не на Гидру, а на научный совет и решила передать Барнса раньше, чем мы успели помешать.

Вторая возможность выглядела не лучше первой. Научный совет хотел изолировать Баки и изучать его состояние с помощью Золы; если Блейк считала, что Филлипс и Стив препятствуют необходимому лечению, она могла организовать перевод, не зная, что транспорт уже контролирует Уитмен. В таком случае капитан являлась не агентом, а человеком, уверенным, что право принимать решение даёт ей должность, образование и особенно убедительная печать.

Морита тем временем проверил номер баллона и обнаружил, что партия была отправлена со станции два дня назад из госпиталя в двадцати милях к западу, расположенного рядом с железнодорожным узлом. Если Баки намеренно назвал номер, он пытался указать не конкретную машину, а источник оборудования, связанный с маршрутом «Эдельвейса».

К станции выехали немедленно. Стив, Пегги и Морита сели в первый автомобиль, Филлипс повёл резерв, а Гаррисон остался организовывать проверку Блейк и сотрудников научного комитета. Золу взяли с собой, посадив в бронированный грузовик под охраной Старка: учёный знал устройство мобильного узла, мог распознать аппаратуру и, что было особенно важно, оставался целью тех же людей, которые похитили Баки. Сам он возражал, утверждая, что участие в погоне не входит в условия сотрудничества, пока Филлипс не напомнил: никаких условий до сих пор не подписано, а существующее обещание сохранить жизнь не уточняет, насколько комфортно она будет сохраняться на разбитой дороге.

Путь занял меньше часа, хотя дождь превратил грунт в грязь, а несколько мостов пришлось обходить через поля. На станции царил обычный военный беспорядок: раненых грузили в санитарные вагоны, беженцы пытались попасть на любой поезд, служащие проверяли документы лишь у тех, кто выглядел достаточно честным, чтобы не представлять угрозы, а на запасном пути действительно стоял состав с красными крестами на крышах. По расписанию он должен был отправиться через сорок минут на запад, но начальник станции сообщил, что поезд прибыл ночью, сменил часть вагонов и уже ушёл до рассвета в направлении заброшенной ремонтной линии.

— Кто разрешил отправление? — спросила Пегги.

Начальник показал приказ с подписью капитана Блейк и печатью союзной медицинской службы. Документ утверждал, что состав перевозил заражённых пациентов, поэтому досмотр запрещался, а маршрут требовалось освободить без задержек.

— Очень предусмотрительно, — заметил Филлипс. — Если написать «заражение», даже любопытство соблюдает карантин.

Примечание автора:

Поставьте лайк и оставьте комментарий, если нравится развитие истории, а если не нравится тем более оставьте комментарий. За каждые 25 лайков с меня внеплановое бонусное продолжение.

Вы хотите знать — больше? 𓈎1sro

Глава 33

Дорога домой. Часть вторая

На платформе нашли кровь, обрывок ремня от медицинской койки и металлическую пуговицу с формы Баки. Дальше след уходил к закрытому складу, где рабочий вспомнил крупного раненого американца, которого переносили четверо санитаров. Пациент ненадолго пришёл в сознание, спросил, где находится Бруклин, а затем засмеялся, когда один из сопровождающих ответил, что такого города поблизости нет.

— Что ещё он сказал? — спросил Стив.

— Что домой едет не тот человек.

Фраза могла быть бессмысленным бредом, но Стив понял: Баки всё ещё сопротивлялся и пытался предупредить свидетеля. Протокол назывался «Возвращение домой», однако человек, которого везли, уже чувствовал, что после завершения обработки домой вернётся только тело.

Ремонтная ветка шла на север, огибала разрушенный тоннель и соединялась с промышленной линией, ведущей к старому заводу медицинского оборудования. Аэрофотосъёмка показывала, что часть путей там разобрана, но начальник станции признался: ночью стрелки перевели вручную, а затем неизвестные вывели из строя сигнальную систему. Если «Эдельвейс» ушёл туда, он не мог продолжить движение дальше и, следовательно, либо остановился у завода, либо использовал скрытую ветку, отсутствовавшую на обычных картах.

Зола попросил план до войны и после нескольких минут изучения указал на узкий участок у реки.

— Здесь должен быть мост.

— На карте его нет, — сказал Морита.

— Потому что он проходит внутри плотины. Гидра строила технический путь для вывоза тяжёлого оборудования, но официально объект числился гидроэлектростанцией. Если состав вошёл туда, он находится под землёй.

— Ещё одна подземная база, — произнёс Филлипс. — Начинаю подозревать, что Гидра проигрывает войну исключительно потому, что весь бюджет ушёл на рытьё тоннелей.

Стив не улыбнулся. До завода оставалось двадцать минут, а Зола оценивал начальный этап стирания памяти в два-три часа, если персонал решит не беречь нервную систему пациента. С момента похищения прошло почти шесть.

Они приблизились к плотине с востока, оставив машины в лесу. Разведывательный самолёт ничего не увидел: сверху объект выглядел заброшенным, турбины не работали, окна административного корпуса были разбиты, а на путях стояли несколько пустых вагонов, заржавевших задолго до войны. Однако усиленный слух Стива различил низкий гул под землёй, прерывистые удары металла и далёкий звук генераторов, работавших под нагрузкой.

Главный вход находился в здании электростанции, но Зола предупредил, что при тревоге тоннель перекроют, а состав сможет уйти через западный портал, скрытый за водосбросом. Поэтому группу разделили: Филлипс с резервом направился к выходу, Морита и Старк должны были отключить связь и железнодорожную стрелку, а Стив вместе с Пегги повёл небольшую группу через старый инспекционный канал. Золу взяли с ними, потому что без его кодов найти медицинский вагон среди подземных путей можно было лишь методом последовательного вскрытия каждого помещения, что обычно занимало слишком много времени и сопровождалось значительным ухудшением недвижимости.

Инспекционный проход оказался затоплен до пояса, зато охранялся только одной решёткой. Стив разогнул прутья, Пегги протолкнула Золу вперёд, а тот, дрожа от холодной воды, сообщил, что условия сотрудничества становятся всё менее привлекательными.

— Можете вернуться, — сказала она. — За решёткой очень спокойно.

После этого учёный решил продолжить.

Подземный узел был устроен вокруг трёх путей, между которыми располагались мастерские, склады и комнаты персонала. «Эдельвейс» стоял на центральной линии: белые вагоны с красными крестами выглядели почти мирно, если не замечать вооружённую охрану, кабели высокого напряжения и контейнеры с эмблемой Гидры. У локомотива уже работали техники, готовя состав к отходу, а западные ворота начали открываться.

— Они знают, что мы нашли станцию, — сказала Пегги.

— Или закончили обработку, — ответил Зола.

Стив посмотрел на вагоны.

— Где Баки?

Учёный указал на третий с конца. Внешне он ничем не отличался от обычного хирургического, но на крыше находились дополнительные изоляторы, а через окна пробивался голубоватый свет. Именно там размещался нейронный модуль, способный проводить ускоренное стирание памяти, хотя Зола сразу предупредил: если процедура началась, простое отключение питания может вызвать судороги, остановку сердца или необратимое повреждение мозга.

— Тогда отключать будете вы.

— Мне потребуется доступ к панели.

— Получите.

— И время.

— Сколько?

— После того как увижу показатели.

— Неправильный ответ.

— Другого нет.

План пришлось составлять на месте, прислушиваясь к двигателю локомотива и наблюдая, как охрана занимает позиции. Морита по радио сообщил, что заблокировал западную стрелку, но состав сможет продавить её массой, если машинист не заметит повреждения. Филлипс готовил засаду у портала, однако взрыв возле плотины мог разрушить водосброс и затопить весь узел, поэтому Дернье, которого оставили с резервом, получил необычайно жестокий приказ ничего не подрывать без разрешения.

— Это дискриминация по профессиональному признаку, — отозвался француз.

Пегги сняла форму с оглушённого техника и повела Золу к составу, изображая офицера, доставившего пленника после неудачной попытки побега. Стив двигался под платформой, прячась между опорами, а Джонс и Фолсворт заняли позиции у мастерских. Обман сработал лучше ожидаемого: охрана узнала Золу, удивилась, но не открыла огонь, поскольку никто не мог решить, считать ли учёного предателем, пленником или начальником, который каким-то образом снова появился без предварительного уведомления. В Гидре существовали инструкции почти на любую смерть, но возвращение собственного разработчика вместе с британским агентом, переодетым техником, очевидно, не прошло должного согласования.

У двери медицинского вагона стояла Элеонора Блейк.

Она не носила форму Гидры. На ней оставался американский медицинский китель, испачканный кровью, в руках находился пистолет, а рядом лежал раненый Уитмен, которому она перевязывала бок. Увидев Пегги, капитан поднялась и направила оружие на Золу.

— Не подходите.

— Вы похитили американского солдата, — сказала Пегги.

— Я пыталась перевести пациента в защищённый госпиталь согласно приказу научного совета. Уитмен перехватил колонну, убил охрану и заставил меня продолжить процедуру.

— Почему не сопротивлялись?

Блейк коротко посмотрела на закрытую дверь вагона.

— Потому что внутри Барнс, а без врача он уже был бы мёртв.

Ответ мог оказаться правдой. На её рукаве оставались свежие следы крови, один глаз заплыл после удара, а на запястье виднелся ожог от наручников. Однако капитан всё ещё держала оружие и защищала вход вместе с человеком Гидры, поэтому доверять словам было рано.

— Опустите пистолет, — потребовала Пегги.

— Сначала уберите Золу. Уитмен собирался заставить его завершить обработку, но когда понял, что учёный у вас, приказал мне работать по записям. Я смогла замедлить процедуру, однако генератор уже запущен, а Барнс находится между фазами. Если сейчас начнётся стрельба и питание пропадёт, он может не проснуться.

Зола слушал, всё внимательнее всматриваясь в показания панели возле двери.

— Какая последовательность введена?

— Три цикла низкочастотной стимуляции, препарат R-11 и половина дозы стабилизатора.

— Половина?

— Я сказала, что сердце не выдержит.

— Оно бы выдержало.

Блейк посмотрела на него с такой ненавистью, что Стив, лежавший под платформой, почти поверил: она не являлась агентом. Скорее всего, капитан действительно подписала перевод, считая, что защищает Баки от неконтролируемого состояния, а затем оказалась в руках людей, которые использовали её убеждённость как пропуск. Вина от этого не исчезала, но становилась человеческой и потому значительно опаснее: предателя можно разоблачить, тогда как человек, уверенный в собственной правоте, способен повторить ошибку даже после искреннего раскаяния.

Уитмен пришёл в сознание, выхватил спрятанный под шинелью пистолет и выстрелил в Блейк. Пуля задела плечо, капитан упала, а он рванулся к двери вагона, одновременно включая тревогу. Красные лампы загорелись вдоль платформы, охрана открыла огонь, локомотив подал сигнал, и подземный узел мгновенно превратился в тесную перестрелку среди труб, вагонов и энергетических кабелей.

Стив поднялся из-под платформы, щитом сбил Уитмена и врезался в дверь медицинского вагона, закрывая её от выстрелов. Пегги оттащила раненую Блейк за колесо, Джонс снял стрелка у локомотива, а Фолсворт бросил дымовую гранату между мастерскими, заставив охрану стрелять по силуэтам. Зола прижался к борту и кричал, что генератор нельзя повреждать, пока никто не спрашивал его мнения о качестве боя.

Дверь вагона открывалась кодом, но Уитмен успел изменить блокировку. Стив сорвал наружную панель, увидел переплетение проводов и посмотрел на Золу.

— Открывайте.

— Если разорвать неправильную линию, аппарат перейдёт к аварийному циклу.

— Тогда выбирайте правильную.

Учёный добрался до панели ползком, прикрывая голову руками, и начал соединять контакты. В это время локомотив дёрнул состав, пытаясь вывести его с заблокированной ветки; вагоны ударились друг о друга, металл завизжал, а дверь медицинского блока на мгновение отошла от рамы. Стив просунул пальцы в щель и удержал её, пока Зола отключал замок.

Внутри пахло озоном, лекарствами и обожжённой кожей. Баки находился в кресле, закреплённый ремнями за руки, грудь и голову; волосы были мокрыми, на висках стояли электроды, а под кожей на шее виднелись следы нескольких инъекций. Глаза оставались открытыми, однако не реагировали ни на свет, ни на вошедших, и только губы беззвучно повторяли слова на немецком.

Рядом вращались металлические барабаны, на которых вспыхивали изображения, цифры и фотографии. Среди них мелькали форма Гидры, лицо Золы, знак красной звезды, оружие, люди, которых следовало считать целями, а затем — фотография Стива.

Под ней стояло слово: враг.

Стив сделал шаг к креслу, но Зола схватил его за руку.

— Не трогайте. Он находится в фазе закрепления, и любое знакомое лицо сейчас встраивается в команду.

— Как остановить?

Учёный изучил приборы.

— Блейк действительно замедлила процесс. Половина памяти ещё доступна, но реакция на цели уже формируется. Требуется вывести его из цикла постепенно, заменить визуальные якоря и не допустить нового сигнала.

— Сколько времени?

— Десять минут, если аппаратура останется стабильной.

Снаружи поезд снова дёрнулся. Морита сообщил, что машинист пытается прорваться через стрелку, а западные ворота открыты почти полностью. Если состав наберёт скорость, Филлипс будет вынужден остановить его огнём, рискуя повредить вагон.

— У вас пять, — сказал Стив.

— Тогда вероятность повреждения памяти…

— У вас пять.

Зола сел за пульт и начал отключать отдельные каналы, одновременно требуя от Пегги принести стабилизатор и заменить кассету изображений. Блейк, несмотря на раненое плечо, вошла следом и без приказа занялась сердечным монитором; учёный попытался отстранить её, но она заявила, что последние два часа удерживала Барнса в живых без его помощи и способна продолжить ещё несколько минут, если Зола сосредоточится на той части медицины, где пациента хотя бы не убивают намеренно.

Стив стоял перед креслом, не приближаясь. Баки не узнавал его, однако при каждом появлении фотографии звезды пальцы напрягались, словно тело уже готовилось атаковать. Уничтожить экран было нельзя, поэтому Пегги вытащила кассету и заменила её чистой плёнкой, а Зола предложил использовать знакомые образы, способные вернуть личную память.

— Какие? — спросила она.

— Семья, дом, устойчивые эмоциональные связи.

У них не было фотографий Бруклина или Винифред Барнс, зато в кармане Стива находилась выцветшая фотография с ярмарки, сделанная ещё до войны. На ней худой Стив стоял рядом с Баки, который улыбался, держал в руке бутылку и смотрел в объектив с уверенностью человека, ещё не знавшего, сколько раз ему придётся спасать друга и сколько раз друг попытается вернуть долг.

Пегги вставила снимок в держатель перед камерой.

Зола изменил последовательность.

Фотография появилась на экране.

Баки моргнул.

— Говорите с ним, — сказал учёный. — Но не приказывайте.

Стив подошёл немного ближе.

— Это Кони-Айленд. Ты проиграл пять долларов человеку, который обещал угадать твой вес, а потом заявил, что весы сломаны, потому что ты врёшь слишком тяжело.

Губы Баки перестали повторять немецкие слова.

— После ярмарки мы шли домой пешком, потому что ты потратил деньги на попытку выиграть мне игрушечного медведя. Медведя ты не выиграл, зато подрался с хозяином аттракциона и забрал его шляпу.

На мониторе пульс изменился. Зола увеличил подачу стабилизатора, Блейк возразила, что доза слишком высока, и они начали спорить над телом человека, который всё ещё мог слышать обоих; Пегги заставила их понизить голоса, а затем сама встала рядом с экраном.

— Вы обещали мне танец, — сказала она. — Правда, сначала собирались закончить войну, сорвать программу Гидры, исчезнуть от собственного правительства и, вероятно, разрушить ещё несколько зданий, поэтому расписание было не особенно надёжным.

Стив посмотрел на неё.

— Это обещал я.

— Тогда пусть Баки знает, насколько плохо вы выполняете обещания.

Уголок его губ едва заметно дрогнул.

В этот момент снаружи прогремел взрыв. Поезд резко накренился, приборы мигнули, а генератор перешёл на резервное питание. Уитмен, которого Стив отбросил в начале боя, добрался до кабеля локомотива и попытался перегрузить медицинскую систему, чтобы завершить аварийный цикл. Фолсворт ранил его, но обработанный агент продолжал ползти к панели, не чувствуя боли и не пытаясь спастись.

Стив оставил вагон, догнал Уитмена возле сцепления и прижал щитом к металлу.

— Где остальные группы?

Агент улыбнулся разбитыми губами.

— Солдат уже дома.

— Нет.

— Вы думаете, дом — это место. Дом там, где приказ не вызывает боли.

Уитмен попытался раскусить запасную капсулу, спрятанную не в зубе, а под кожей щеки. Стив перехватил челюсть, но агент рванулся вперёд, позволив ампуле разбиться о металлический край щита. Яд попал в рот, тело свело, и через несколько секунд человек, которого годами готовили жить под чужим именем, умер, так и не сказав собственного.

Задержаться возле него Стив не мог. Поезд начал движение, западная стрелка деформировалась под тяжестью локомотива, а Филлипс сообщил, что через минуту прикажет вывести из строя двигатель. Стив прыгнул на крышу переднего вагона, пробежал к локомотиву под огнём охраны и спустился в кабину через боковое окно. Машинист оказался обработанным агентом и не реагировал на угрозы, поэтому пришлось оглушить его, сорвать рычаг тяги и вручную открыть тормозную магистраль.

Состав дёрнулся, колёса заскрежетали, вагоны начали замедляться, однако впереди оставался уклон к западному порталу, и одной пневматики не хватало. Тогда Морита перевёл стрелку на тупиковую ремонтную ветку, где путь заканчивался бетонным упором, а Дернье, получив разрешение действовать, подорвал рельсы за последним вагоном, окончательно лишая поезд возможности отступить.

— Небольшой заряд, — сообщил француз по радио. — Всего лишь уничтожил путь, тележку и часть стены, которая выглядела политически ненадёжной.

Состав остановился в нескольких ярдах от упора.

Примечание автора:

Поставьте лайк и оставьте комментарий, если нравится развитие истории, а если не нравится тем более оставьте комментарий. За каждые 25 лайков с меня внеплановое бонусное продолжение.

Вы хотите знать — больше? 𒘋:/zb

Глава 34

Дорога домой. Часть третья

Когда Стив вернулся в медицинский вагон, приборы уже работали от переносного генератора, а ремни на руках Баки были сняты. Он всё ещё сидел в кресле, не пытаясь встать, и смотрел на фотографию с ярмарки, словно видел её впервые.

— Баки?

Взгляд медленно переместился на Стива.

— Кто вы?

Вопрос прозвучал спокойно, без страха или враждебности, и оказался тяжелее любой атаки. Стив ожидал пустого лица, попытки убить, немецких команд — чего угодно, кроме вежливого незнания.

Зола поднял руку, предупреждая:

— Не давите. Память может возвращаться слоями. Он знает язык, движения и общие сведения, но личные связи временно заблокированы.

— Временно? — спросила Пегги.

— Если повреждение не стало необратимым.

Баки продолжал смотреть на Стива.

— Я должен вас убить?

— Нет.

— На экране было написано, что вы враг.

— Экран часто ошибается.

— А вы?

Стив не нашёл ответа сразу.

— Тоже. Но не в этом.

Баки посмотрел на собственные руки, на ремни и кровь под иглами.

— Как меня зовут?

— Джеймс Бьюкенен Барнс. Баки.

— Почему Баки?

— Потому что Джеймс тебе никогда особенно не нравилось, а «Бьюкенен» звучит как имя человека, который требует отдельную вилку для рыбы.

На несколько секунд в лице появилось недоумение, затем слабое раздражение.

— Я не люблю рыбу.

Стив выдохнул.

— Да. Именно поэтому шутка работала.

Это ещё не было памятью, но уже не являлось пустотой.

К станции подошли силы Филлипса. Оставшаяся охрана Гидры сдалась после того, как локомотив остановили, а несколько обработанных агентов погибли, пытаясь выполнить приказ до конца. Капитана Блейк арестовали, хотя она не сопротивлялась и продолжала помогать врачам, пока Баки переносили из вагона. Перед тем как надеть наручники, Пегги спросила, знала ли она, кто контролирует транспорт.

— Нет, — ответила Элеонора. — Я знала только, что ваши люди не позволят перевести его по официальному приказу, а состояние ухудшается. Мне сказали, что закрытый госпиталь сможет помочь.

— Кто сказал?

— Доктор Харпер.

Представитель научного совета исчез вскоре после отправки ложной колонны. Его документы оказались настоящими, должность — тоже, однако финансовые записи, найденные в «Короне», содержали платежи фонду, который финансировал часть его исследований ещё до вступления Америки в войну. Возможно, Харпер давно работал на Гидру; возможно, считал сотрудничество обменом научными данными и не задавал вопросов о происхождении денег. Как и Блейк, он мог быть не фанатиком, а специалистом, для которого любая граница становилась условной, если за ней находился достаточно интересный результат.

Макаллистера оправдывать было рано, но его поступки во время похищения подтверждались свидетелями. Он пытался отключить аппаратуру, предупредил Дугана и позволил Баки ранить себя вместо смертельного выстрела. Имя в списке «Короны» означало не завербованного агента, а человека, которого Гидра собиралась использовать через профессиональное любопытство, служебные приказы и страх перед угрозой, созданной ею самой.

В этом заключалась самая неприятная часть сети Шмидта: ей не всегда требовались убеждённые сторонники. Иногда хватало людей, желавших продолжать исследования, получить финансирование или сделать то, что они называли необходимым лечением.

Баки перевезли обратно под охраной коммандос, но теперь он сам попросил закрепить запястья мягкими ремнями, потому что не знал, какие команды успели закрепиться. Дуган, пришедший в сознание и отказавшийся оставаться в госпитале, сел рядом с носилками, приложив к голове мешок со льдом.

— Мы знакомы? — спросил Баки.

— К сожалению, — ответил Дуган. — Ты должен мне новый шлем, две недели спокойного сна и объяснение, почему ударил сзади.

Баки посмотрел на вмятину в металле.

— Хороший удар?

— Отвратительный. Я выжил.

— Тогда могу попробовать позже.

Дуган усмехнулся.

— Вот. Этого немцы из тебя не выбили.

Обратная дорога заняла несколько часов. Зола находился в отдельной машине, охраняемый людьми Филлипса, и уже по пути потребовал предоставить лабораторию, потому что восстановление памяти Баки требовало сложной терапии, которую никто другой не сможет провести. На этот раз его предложение звучало особенно убедительно: человек на соседних носилках не узнавал друзей, не помнил собственного дома и мог в любой момент отреагировать на скрытую команду, а единственный специалист, понимавший процесс, находился в наручниках и обещал помощь в обмен на условия.

Стив сидел напротив него во время короткой остановки.

— Вы специально оставили возможность восстановления? — спросил он.

— Я создавал инструмент, который должен был служить годами. Полное разрушение памяти снижало качество, поэтому мы научились блокировать личность, не уничтожая её окончательно.

— Значит, можете вернуть.

— Частично. Возможно, полностью.

— Без новых команд?

— При правильных условиях.

— Каких?

Зола назвал требования: оборудование из «Ковчега», доступ к препаратам серии «R», два помощника, отдельное помещение и защита от научного совета, который попытается забрать результаты. Он больше не просил свободу сразу, понимая, что подобная цена вызовет отказ; вместо этого предлагал маленькие уступки, каждая из которых делала следующую неизбежнее.

— Вы хотите лабораторию, — сказал Стив.

— Вы хотите вернуть друга.

— Именно этим вы и торгуетесь.

— Именно этим торгуется любая медицина. Разница лишь в том, что обычно цена указана в счёте, а не в условиях содержания врача.

Стив мог отказаться и искать другой способ, рискуя, что память Баки не вернётся либо скрытые команды проявятся позже. Мог согласиться, создав для Золы первый кабинет под союзным флагом. Между этими решениями не существовало чистого выхода, только возможность установить ограничения и надеяться, что контроль окажется сильнее привычки системы расширять полномочия полезного человека.

— Работать будете под наблюдением Старка, Пегги и Макаллистера, если он выживет, — сказал Стив. — Никаких препаратов без согласия Баки, пока он способен его дать. Никакой электрической стимуляции и никаких скрытых последовательностей. Все действия записываются в трёх экземплярах.

— А если он не сможет дать согласие?

— Тогда решение принимают Пегги и Филлипс. Не научный совет.

— Мне нужен доступ к образцам.

— Только к тем, которые Старк сочтёт безопасными.

Зола задумался, затем кивнул.

— Взамен вы гарантируете, что меня не передадут Харперу или его структуре.

— Харпер, вероятно, работает на Гидру.

— Тем более.

— Никакой гарантии свободы.

— Пока.

Стив почувствовал раздражение, но не стал спорить. Учёный уже видел будущее собственной сделки и понимал, что каждое успешное улучшение состояния Баки будет повышать его ценность. Остановить этот процесс можно было лишь публичностью и распределённым контролем, хотя даже они не гарантировали, что через несколько лет Зола не окажется в американском кабинете, объясняя новому начальству необходимость очередной тайной программы.

Когда колонна вернулась в госпиталь, Макаллистер уже пришёл в сознание. Его состояние оставалось тяжёлым, но он потребовал увидеть Баки, как только узнал о спасении. Носилки поставили рядом, и врач несколько секунд смотрел на пациента, который не узнавал его.

— Вы доктор? — спросил Баки.

— Иногда, — ответил Макаллистер. — Последние сутки чаще мишень.

— Я стрелял?

— Да.

— Простите.

— Вы отвели оружие от головы. С учётом обстоятельств медицинская служба сочтёт это положительной динамикой.

Баки попытался улыбнуться.

— Мне говорят, я служил в армии.

— Служите. Армия редко отпускает человека только потому, что тот не помнит, зачем согласился.

Позднее Стив рассказал врачу о списке «Короны». Макаллистер не удивился настолько, насколько ожидалось: ещё до проекта «Возрождение» к нему подходили посредники европейских фармацевтических компаний, предлагавшие оборудование и финансирование в обмен на результаты исследований Эрскина. Он отказался от прямого сотрудничества, но однажды передал обезличенные анализы через официальный научный канал, не зная, что компания принадлежала Крюгеру.

— Значит, часть сведений Гидра получила от вас, — сказала Пегги.

— Да.

— Почему не сообщили раньше?

— Потому что понял связь только после нападения на лабораторию и боялся, что признание лишит меня доступа к проекту. Я убедил себя, что должен оставаться рядом, чтобы контролировать происходящее.

Стив вспомнил собственные объяснения после смерти Эрскина. Макаллистер не являлся агентом, но скрывал ошибку ради сохранения положения, а затем продолжал работать в системе, которую считал опасной, потому что верил в собственную способность сдерживать её изнутри.

— Вы знали о ранних испытуемых? — спросил Стив.

— О части. Не знал масштаба и не спрашивал достаточно настойчиво.

— Потому что боялись ответа?

— Потому что хотел закончить сыворотку.

Врач произнёс это без оправданий. Усталость, боль и понимание последствий лишили его привычной профессиональной холодности.

— Если хотите считать меня виновным, у вас есть основания.

— Это будет решать не только я.

— Хорошо. Люди, которые решают в одиночку, уже создали достаточно проблем.

Макаллистер согласился участвовать в восстановлении Баки при условии, что Зола не получит прямой власти над пациентом и каждая процедура будет остановлена при первом признаке вреда. Старк занял соседнюю лабораторию, предварительно выбросив оттуда всё оборудование с неизвестными проводами, а Дуган поставил у двери пулемёт и объявил себя независимым комитетом по медицинской этике, работающим методом крупнокалиберного рецензирования.

Первый сеанс назначили на ночь. Баки лежал без ремней, но попросил оставить их рядом; на столе стояли фотографии Бруклина, письма Винифред, армейские документы и вещи коммандос, каждая из которых могла вызвать личную ассоциацию. Зола находился за стеклом и передавал инструкции через Пегги, не имея доступа ни к динамикам, ни к приборам. Старк контролировал электрические линии, Макаллистер — препараты, а Стив сидел рядом с койкой и отвечал на вопросы, которые Баки задавал всё чаще.

— Мы действительно жили в одной квартире?

— Некоторое время.

— Кто платил?

— В основном ты.

— Уже звучит неправдоподобно.

— Поэтому однажды я пытался заработать на подпольных боях.

— Ты?

— Ставки делали не на то, что я выиграю, а на то, сколько продержусь.

— И сколько?

— Достаточно, чтобы тебя это раздражало.

Баки посмотрел на фотографию худого Стива.

— Трудно поверить, что это вы.

— Мне тоже иногда.

В памяти всплывали обрывки. Сначала запах дешёвого кофе, затем лестница в старом доме, голос матери, смех в кинотеатре, боль после драки. Ничего не складывалось в целую жизнь, но каждый образ принадлежал ему, а не экрану Золы. Через час Баки вспомнил имя сестры, ещё через двадцать минут — мелодию, которую мать напевала на кухне, и вдруг спросил, вернул ли Стив деньги букмекеру Долану.

— Большую часть, — ответил тот.

— Значит, остальную он потребует с меня.

— Некоторые угрозы переживают даже стирание памяти.

Баки закрыл глаза, и впервые после спасения лицо стало знакомым.

Память вернулась не полностью. Он по-прежнему не узнавал Пегги сразу, путал имена коммандос и не мог вспомнить последние недели перед пленением, однако знал Стива, понимал, где находится, и сам попросил продолжить терапию утром, а не немедленно. Зола возражал, утверждая, что перерыв ослабит эффект, но Баки посмотрел через стекло и сказал:

— Если моя голова пережила вас, она переживёт сон.

Сеанс остановили.

Поздно ночью Стив вышел из лаборатории и обнаружил Пегги у окна. За стеклом шёл дождь, машины вывозили раненых, а возле отдельного здания охрана переводила Золу в камеру, где ему уже поставили стол, лампу и несколько листов бумаги. Первый кабинет возник быстрее, чем хотелось признавать.

— Он помог, — сказала Пегги.

— Да.

— И теперь потребует больше.

— Да.

— Что будем делать?

Стив посмотрел на закрывающуюся дверь камеры.

— Использовать его знания, не позволив ему получить власть.

— Это говорили все до нас.

— Значит, придётся придумать не только слова.

Пегги достала из папки приказ научного совета. После похищения Баки перевод Золы в Америку временно отменили, Харпера объявили разыскиваемым, а капитана Блейк отстранили до окончания расследования. Одновременно документ разрешал создать совместную исследовательскую группу для лечения последствий серии «R» под руководством Старка, Макаллистера и «консультирующего пленного специалиста».

Имя Золы в заголовке не стояло.

Начало происходило именно так, как он предсказывал: преступление исчезало из названия должности раньше, чем высыхала кровь в лаборатории.

— Понадобятся внешние наблюдатели, — сказала Пегги. — Люди, не подчиняющиеся научному совету.

— И копии всех записей.

— Ваш архив снова растёт.

— Теперь он защищает не только меня.

Она немного помолчала, а затем спросила:

— Вы всё ещё собираетесь исчезнуть после войны?

— Да.

— С Баки?

— Если он захочет.

— А если память не вернётся полностью?

— Тогда решит тот человек, которым станет.

Пегги посмотрела на него внимательно.

— Вы действительно готовы отпустить прежнего Баки, если он не восстановится?

Стив не ответил сразу. Он хотел вернуть друга таким, каким знал его в Бруклине, с привычными шутками, упрямством и уверенностью, что любую проблему можно решить ударом по человеку, который обидел Стива. Однако превращать лечение в попытку заставить Баки соответствовать старой памяти означало делать то же самое, что Зола, только используя другие фотографии и более приятные слова.

— Придётся, — произнёс он. — Иначе мы просто заменим одну программу другой.

Пегги кивнула, хотя оба понимали: принять подобное решение сейчас было легче, чем жить с ним, если однажды Баки посмотрит на Стива и окончательно не узнает.

Из лаборатории донёсся голос Дугана, требовавшего врача, потому что пациент проснулся, вспомнил, кто сломал ему шлем, и теперь отказывается признавать долг без письменной оценки ущерба. Вслед за ним раздался смех Баки — тихий, хриплый, но уже настоящий.

Стив вошёл обратно.

Друг сидел на койке и держал в руках старую фотографию.

— Я кое-что вспомнил, — сказал он.

— Что?

— Ты действительно обещал вернуть Долану деньги.

— Это первое важное воспоминание?

— Нет. Первое важное я пока оставлю себе. Нужно проверить, насколько ты заслуживаешь доступ.

Подобная осторожность была новой. Прежний Баки делился воспоминаниями легко, не ожидая, что кто-то может использовать их как рычаг, тогда как человек, вышедший из медицинского вагона, уже знал цену каждой открытой двери. Возможно, часть этой настороженности исчезнет, а возможно, останется навсегда, став не повреждением, а способом выживания.

— Справедливо, — ответил Стив.

Баки поморщился.

— Не говори так спокойно. Раздражает.

— Это тоже знакомо.

За стеной Зола начинал записывать план следующего сеанса, научный совет готовил документы для новой группы, а разведка искала Харпера и оставшиеся ячейки «Короны». Гидра потеряла Шмидта, передатчик и значительную часть сети, но продолжала существовать в чужих решениях, научных программах и людях, которые слишком поздно замечали, кому именно служит их убеждённость в необходимости.

Баки вернулся.

Не полностью и не тем способом, которого хотелось.

Его привезли домой не агенты Гидры, не армия и даже не друг, отказавшийся принять потерю. Он возвращался сам, вытаскивая из чужих команд отдельные запахи, голоса, долги и шутки, из которых постепенно складывался человек.

Стив мог идти рядом, защищать дверь и напоминать дорогу.

Но пройти её вместо Баки уже не мог.

Примечание автора:

Поставьте лайк и оставьте комментарий, если нравится развитие истории, а если не нравится тем более оставьте комментарий. За каждые 25 лайков с меня внеплановое бонусное продолжение.

Вы хотите знать — больше? 𒈇< ui

Глава 35

Память победителей. Часть первая

За десять дней, прошедших после освобождения Баки из санитарного поезда, маленький фронтовой госпиталь изменился сильнее, чем некоторые города за всю войну: вокруг старых палаток появились два ряда колючей проволоки, на дорогах поставили проверочные посты, бывшую школьную столовую превратили в помещение для совместных допросов, а в каменном хозяйственном корпусе, где прежде хранили бинты, спирт и сломанные носилки, устроили лабораторию, официально именовавшуюся центром изучения последствий вражеских медицинских воздействий. Название было достаточно длинным и безобидным, чтобы скрывать за собой Арнима Золу, аппаратуру из «Ковчега», образцы серии «R» и группу людей, каждый из которых считал остальных либо потенциальными предателями, либо опасными дилетантами, а чаще и теми и другими одновременно. У дверей дежурили солдаты Филлипса, внутри все процедуры контролировал Старк, медицинские решения принимал ещё не оправившийся от ранения Макаллистер, Пегги присутствовала при каждом разговоре с Золой, тогда как Дуган самовольно установил пулемёт напротив единственного выхода и объявил, что выполняет функции независимой комиссии, поскольку любая научная мысль становится значительно этичнее, если понимает, что в случае чрезмерного развития её можно остановить очередью. Представители научного совета возмущались подобным подходом, но после исчезновения Харпера и похищения Баки их возражения воспринимались примерно так же, как жалобы квартирного вора на качество дверного замка: формально выслушать следовало, однако приглашать советовать по безопасности никто больше не спешил.

Зола получил стол, лампу, пишущую машинку без ленты и несколько тщательно пересчитанных карандашей, каждый из которых охранник выдавал под расписку и забирал после работы, словно победу над Гидрой можно было обеспечить прежде всего тем, чтобы её главный учёный не унёс в кармане казённый грифель. Никаких самостоятельных опытов ему не позволяли, результаты измерений передавали без имён и времени проведения, а всякий совет сначала проверяли Старк и Макаллистер, после чего обсуждали с Баки, который, несмотря на пробелы в памяти, сохранял право отказаться от процедуры. Эта система раздражала Золу почти сильнее наручников, поскольку лишала его привычного преимущества: прежде он задавал вопрос, выбирал способ проверки и единолично решал, что считать успешным результатом, теперь же каждую фразу приходилось объяснять людям, не склонным принимать слово «необходимо» за доказательство. Тем не менее работа продолжалась, а вместе с ней росла ценность пленника, потому что Баки постепенно вспоминал прошлое, приступы подчинения становились реже, а скрытые звуковые команды, которые Зола помогал выявлять, удавалось нейтрализовать одну за другой. Стив видел, как быстро меняется отношение окружающих к учёному: ещё неделю назад его называли военным преступником, затем — пленным специалистом, теперь в документах всё чаще появлялось слово «консультант», и только Дуган сохранял терминологическую устойчивость, обращаясь к нему как к «маленькому доктору, которого повесят, если он перепутает провода».

Восстановление Баки шло не по порядку и не подчинялось никакой логике, понятной врачам. Он мог не помнить названия улицы, на которой прожил пять лет, зато с точностью воспроизводил рецепт яблочного пирога своей матери; забывал лицо командира полка, но узнавал голос старого продавца газет, едва Стив начинал его изображать; иногда рассказывал историю из детства до мельчайших деталей, а через час спрашивал, происходила ли она с ним или была услышана во время одного из сеансов. Особенно тяжёлыми оставались последние месяцы: плен, первые опыты Золы и операция на железнодорожном мосту смешались с внедрёнными изображениями, поэтому в одном воспоминании Стив вытаскивал его из лаборатории, в другом сам пристёгивал к креслу, а в третьем стоял рядом со Шмидтом и приказывал стрелять. Врачи называли это ложными связями и обещали, что со временем мозг отделит реальность от обработки, однако Баки относился к подобным обещаниям с осторожностью человека, уже выяснившего, что научная уверенность особенно велика до появления последствий. Когда Макаллистер предлагал проверить очередной образ с помощью ассоциаций, он сначала требовал объяснить, что именно будут делать, чем собираются измерять результат и сможет ли процедура закончиться без участия Золы; если ответ казался расплывчатым, Баки сообщал, что прекрасно прожил почти тридцать лет без знания собственной электрической активности и готов продолжить эту семейную традицию.

Стив присутствовал на большинстве сеансов, но постепенно понял, что его близость не всегда помогала. Иногда лицо, голос и звезда на форме вызывали воспоминания о доме, драках и довоенной жизни, в другие дни они поднимали внедрённую команду, где Капитан Америка обозначался как основная цель, а потому Баки просил его выйти, не объясняя причин. Вначале Стив воспринимал подобные просьбы как предупреждение об опасности и оставался за стеклом, готовый вмешаться, затем заметил, что даже наблюдение превращает лечение в испытание, которое друг старается пройти правильно ради него. После одного из сеансов, закончившегося приступом головной боли и разбитым монитором, Баки прямо сказал, что память не обязана возвращаться под присмотром человека, слишком сильно заинтересованного в результате, и попросил хотя бы несколько часов ежедневно оставлять его без прошлого, которое окружающие непрерывно пытались восстановить. Стив согласился, хотя решение далось труднее, чем штурм базы: в бою можно было закрыть друга щитом, вытащить из огня или удержать над пропастью, тогда как теперь помощь иногда заключалась в том, чтобы уйти и позволить человеку не помнить тебя без чувства вины.

Освободившееся время он тратил на расшифровку уцелевшей части «Короны». Катушки, которые Пегги вынесла из обсерватории, содержали несколько сотен имён, банковских кодов и обозначений организаций, однако записи были повреждены, а рядом со многими фамилиями стояли пометки, не позволявшие отличить завербованного агента от кандидата, объекта наблюдения или человека, которого Гидра собиралась использовать вслепую. Первые проверки уже дали противоречивые результаты: двое чиновников действительно передавали сведения, один промышленник финансировал Крюгера через подставные компании, зато французский врач, задержанный на основании списка, оказался человеком, которого Зола планировал похитить за исследования в области переливания крови. Пока разведка выясняла его невиновность, местное сопротивление успело разгромить лабораторию, сжечь архив и избить двух ассистентов, потому что слово «Гидра» в конце войны действовало быстрее доказательств, а возможность отомстить нередко принимали за обязанность разобраться. Гаррисон требовал немедленно арестовать всех, чьи имена встречались на катушках, Пегги настаивала на скрытом наблюдении и перекрёстной проверке, а Филлипс, просмотрев список возможных агентов среди союзного командования, заметил, что если посадить каждого подозреваемого сразу, война закончится не победой над Германией, а отсутствием людей, способных подписать приказ о победе.

Стив поддержал осторожность не из милосердия, а потому что слишком хорошо видел вторую функцию «Короны». Даже разрушенная сеть оставляла после себя оружие, направленное не только против союзников, но и внутрь них: достаточно было внести в архив несколько ложных имён, чтобы победители начали очищать собственные ведомства, сводить счёты и уничтожать людей, опасных не Гидре, а друг другу. Шмидт мог проиграть, исчезнуть и всё равно добиться части желаемого, если страх перед его возвращением превратит каждое правительство в подобие созданной им системы, где тайные списки заменяют суд, полезность оправдывает преступления, а подозрение считается достаточной формой доказательства. Поэтому для проверки документов создали небольшую группу, подчинявшуюся одновременно Филлипсу и Пегги, причём каждому участнику выдавали только часть сведений, а окончательное решение принимали после сравнения финансовых записей, радиоперехватов и свидетельств. Подобная осторожность замедляла работу и раздражала политиков, зато впервые лишала отдельного человека возможности зачеркнуть чужое имя карандашом и назвать это государственной необходимостью.

Одной из самых тревожных записей оказался код «ОРФЕЙ», повторявшийся рядом с фамилиями Харпера, Блейк и нескольких сотрудников научного совета. Зола сначала утверждал, что ничего не знает, затем назвал обозначение устаревшим проектом, а после того как Старк обнаружил тот же код в документах санитарного поезда, признал существование отдельного архива, где хранились исходные личности агентов серии «С», материалы нейронных программ и резервные данные «Короны». В отличие от обычных списков, «Орфей» содержал не только имена, но и подробные биографии, образцы голоса, медицинские записи, фотографии семей и наборы воспоминаний, использовавшихся для внедрения или восстановления личности. Гидра не просто стирала людей; она сохраняла копии того, что уничтожала, потому что агенту иногда требовалось вернуть часть прошлого для нового прикрытия, а научной группе было удобно сравнивать человека до и после обработки. Если архив пережил разрушение обсерватории, он мог дать союзникам способ выявить обработанных агентов и помочь Баки отделить собственные воспоминания от внедрённых, но одновременно представлял идеальный инструмент для создания новых Зимних солдат, поскольку в нём находилась вся методика превращения личности в набор заменяемых деталей.

— Где он? — спросил Филлипс, когда Золу привели на очередной допрос.

Учёный сидел за столом, прикованный одной рукой к металлическому кольцу, и выглядел значительно спокойнее, чем в первые дни плена, потому что уже понимал: его не расстреляют, пока он способен отвечать на подобные вопросы. «Архив перемещали вместе с административной группой, — объяснил он, осторожно подбирая слова. — После падения “Ковчега” материалы должны были отправить в особняк близ Рейна, где размещался центр по учёту перемещённых лиц. Там имелись типография, фотографическая лаборатория и доступ к тысячам настоящих документов, поэтому новые личности можно было готовить под видом регистрации беженцев». Пегги спросила, кто руководил объектом, и Зола назвал Харпера, добавив, что американский учёный получил доступ не как агент Гидры, а как посредник научного совета: он должен был выбрать материалы, представлявшие интерес для Соединённых Штатов, вывезти специалистов и уничтожить то, что нельзя забрать. Гаррисон резко возразил, что официальный приказ на такую операцию не выдавался, однако Зола лишь пожал плечами: «Официальные приказы редко включают слова “украсть вражескую программу управления людьми”. Обычно пишут “обеспечить сохранность перспективных исследований”».

Харпер, по словам пленника, не являлся фанатиком Шмидта и не стремился восстановить Гидру, что делало его опаснее убеждённых сторонников. Он сотрудничал с Крюгером ради финансирования ещё до войны, передавал данные в обмен на препараты, затем предложил американскому научному совету свои связи как средство захвата немецких разработок и, судя по всему, считал себя не предателем, а человеком, который заранее выбрал победителя. Похищение Баки должно было стать демонстрацией: если Харпер сумеет восстановить или перепрограммировать единственный успешный субъект серии «R», правительство простит сомнительные контакты, предоставит лабораторию и превратит его преступления в закрытую строку бюджета. Уитмен нарушил план, попытавшись вернуть Баки Гидре, однако Харпер, вероятно, уже находился в «Орфее» и готовил эвакуацию архива под видом гуманитарной миссии. С приближением союзных войск центр мог перейти под американский контроль без единого выстрела, после чего люди Харпера встретили бы победителей с правильными документами, аккуратными списками беженцев и готовностью объяснить, почему все найденные материалы следует немедленно засекретить.

— Когда эвакуация? — спросила Пегги.

Зола ответил, что точной даты не знает, но после разрушения «Короны» Харпер не станет ждать дольше нескольких дней. Филлипс посмотрел на карту фронта: район особняка находился между отступающими германскими частями и наступающими союзниками, дороги были заполнены ранеными и гражданскими, а авиационный удар исключался, потому что центр действительно использовался для регистрации беженцев. Чтобы захватить архив, требовалось проникнуть внутрь до смены контроля, определить, какие сотрудники работают на Харпера, не допустить уничтожения материалов и одновременно вывести людей, которых могли использовать как прикрытие. На бумаге задача выглядела как разведывательная операция; в реальности предстояло войти в учреждение, где преступники носили медицинские повязки, союзники — поддельные удостоверения, а невиновные люди вряд ли понимали, кто именно собирается их спасать.

Баки узнал об «Орфее» вечером, когда Стив пришёл сообщить о предстоящем отъезде. Он выслушал рассказ без перебивания, затем попросил показать копию схемы и долго смотрел на обозначение фотографической лаборатории, пока в памяти не всплыл запах уксуса, красный свет и женский голос, читавший чужую биографию. «Я был там, — сказал он наконец. — Не в особняке, возможно, в другом помещении, но видел такой знак на коробках. Они показывали мне лица, заставляли повторять имена и спрашивали, каким человеком проще стать». Стив сразу ответил, что это может быть внедрённое воспоминание, однако Баки покачал головой: он помнил не только комнату, но и раздражение Золы, который спорил с Харпером о том, следует ли сохранять старые привязанности, чтобы управляемый солдат выглядел естественно. Один хотел оставить внутри достаточно Баки для использования навыков и воспоминаний, другой предлагал стереть всё и построить личность заново, а Шмидт, наблюдавший за спором, решил проверить оба метода на разных людях.

— Я иду с вами, — произнёс Баки.

Стив был готов к этим словам и всё же ответил слишком быстро: «Нет». Друг не повысил голоса, не стал напоминать о прежних спорах и только спросил, собирается ли Стив объяснить причину как командир, врач или человек, которому особенно нравится решать за остальных. Пришлось признать, что «Орфей» может содержать звуковые последовательности, аппаратуру и людей, способных снова активировать программу; Баки ещё не восстановился, иногда не узнавал товарищей после сна и не мог гарантировать, что в критический момент не нападёт на группу. «Не могу, — спокойно согласился он. — Но никто другой не узнает часть помещений, голосов и методов. Зола расскажет только то, что сочтёт выгодным, а я хотя бы честно не понимаю половины собственной головы». Стив возразил, что именно поэтому риск чрезмерен, и услышал в ответ: «Ты хочешь вернуть мне прошлое, пока оно удобно, но не позволяешь использовать его, когда решение становится моим».

В разговор вмешалась Пегги, до этого стоявшая у окна. Она не поддержала ни одного из них полностью, предложив условия, которые обоим показались неприятными, а потому имели шанс оказаться разумными: Баки участвует только во внешней группе, не входит в помещения нейронной обработки без добровольного решения на месте, носит устройство Старка, способное заглушать известные частоты, и при первых признаках потери контроля передаёт командование другому. Стив не получает права отстранять его единолично, зато Баки заранее называет человека, который сможет остановить его силой. Друг выбрал Дугана, объяснив, что тот уже получил один удар по голове и теперь имеет законное право вернуть долг; Дуган, услышав о назначении, потребовал внести в приказ пункт о компенсации нового шлема и официально разрешить использовать приклад, если медицинская этика снова начнёт говорить по-немецки.

Операцию подготовили за ночь. Вместо десантирования выбрали наземный подход, потому что небо над Рейном контролировалось неустойчиво, а появление парашютистов возле центра для беженцев выглядело бы слишком похоже на попытку разбомбить гуманитарную миссию с помощью особенно патриотичных людей. Пегги получила документы представителя Международного Красного Креста, Стив должен был изображать раненого американского офицера под повязками и пальто, скрывавшими форму, Баки шёл как сопровождающий сержант, а остальные коммандос распределялись между санитарной колонной и группой охраны. Зола оставался на базе, но передал коды, схему нижнего архива и набор фраз, которыми сотрудники «Орфея» подтверждали принадлежность к внутренней службе. Старк снабдил Стива маленьким передатчиком, встроенным в пуговицу, а Баки — наушниками, генерировавшими слабый шум в диапазонах, использованных при обработке; Дуган назвал устройство «дорогим способом не слушать начальство» и попросил изготовить ему такое же для совещаний.

Особняк показался из тумана ранним утром. Когда-то он принадлежал промышленнику, разбогатевшему на железных дорогах, затем служил санаторием, военным госпиталем и административным центром, а теперь вокруг парка стояли палатки, телеги и грузовики с людьми, бежавшими от фронта. На воротах висели знаки Красного Креста и союзной комиссии, рядом германские солдаты проверяли пропуска вместе с мужчинами в гражданских пальто, а во дворе медсёстры раздавали горячую воду детям, пока в подвальных помещениях, по словам Золы, хранились копии личностей тех, кого собирались превратить в агентов. Противоречие не выглядело необычным: война давно научила преступников выбирать лучшие укрытия среди настоящей помощи, потому что бомбардировщик способен отличить завод от церкви лишь на карте, а человек со щитом вынужден смотреть, кто стоит за стеной.

Пегги провела колонну через ворота, предъявив документы о переводе раненых. Дежурный офицер изучил печати, посмотрел на высокого пациента, с трудом помещавшегося на носилках, и спросил, почему лицо закрыто бинтами; она ответила, что ожоги тяжёлые, офицер заразен и при желании может быть осмотрен лично. Предложение подействовало лучше любого приказа, особенно после того, как Дуган, изображавший санитара, добавил, что болезнь проявляется сначала зудом, затем выпадением зубов и внезапным желанием работать в финансовом отделе. Проверяющий вернул документы, не задавая больше вопросов, а Стив подумал, что человечество, вероятно, изобретёт универсальное лекарство раньше, чем чиновник добровольно приблизится к неизвестной сыпи.

Внутри центра царила упорядоченная суета. Беженцев фотографировали, выдавали им временные удостоверения, распределяли по транспортам и записывали сведения о родственниках, причём большая часть персонала занималась настоящей работой и, вероятно, ничего не знала о нижних этажах. Люди Харпера скрывались не за эмблемами Гидры, а среди переводчиков, врачей и архивистов, поэтому начинать захват без точного понимания означало устроить перестрелку в толпе. Пегги отвлекла начальника регистрации разговором о пропавшей колонне, Морита подключился к телефонной линии, а Стив вместе с Баки направился в лазарет, откуда по старому плану существовал грузовой лифт в подвал. Дуган шёл следом, толкая тележку с медицинским ящиком, внутри которого лежал пулемёт, несколько гранат и записка Фолсворта: «Открывать только при ухудшении дипломатии».

Баки узнал запах фотохимикатов ещё до того, как они добрались до лифта. На мгновение его движения стали медленнее, пальцы сжались на ремне оружия, а в наушниках Старка появился слабый треск, свидетельствовавший о внешнем сигнале. Стив не спросил, всё ли в порядке, потому что подобный вопрос требовал простого ответа в ситуации, где простых ответов не существовало; вместо этого напомнил кодовое слово, выбранное Баки для добровольного прекращения операции. Друг кивнул и продолжил идти, но возле закрытой двери остановился, увидев маленькую фигуру Орфея с лирой, выцарапанную на металлической панели.

— Это место, — сказал он. — Знак был на коробках.

Код Золы открыл первый замок, второй пришлось обходить Морите по внутренней линии, а третий вообще отсутствовал, потому что люди внизу уже знали о прибытии колонны. Лифт начал спускаться сам, двери закрылись, и из скрытого динамика прозвучал женский голос, назвавший Баки по номеру. Наушники заглушили первые частоты, но не слова: «B-07, восстановление продолжается. Сопровождающий является враждебным объектом. Защитите архив».

Баки дёрнулся, рука легла на пистолет, однако он не выхватил оружие. Дуган открыл медицинский ящик, достал приклад и вежливо спросил, требуется ли уже независимое рецензирование. «Пока нет», — выдохнул Баки, после чего снял один наушник, прислушался к голосу и неожиданно выстрелил в потолочную решётку. Динамик разлетелся, лифт продолжил движение, а друг объяснил: «Если не слышать команду, я не пойму, где заканчивается их голос и начинается мой. Лучше знать, чему сопротивляешься». Решение было опасным, но принадлежало ему, поэтому Стив только поднял щит и встал чуть ближе, готовый остановить удар, не превращая готовность в приказ.

На нижнем уровне их ждали. Когда двери раскрылись, коридор осветили прожекторы, а четверо охранников направили оружие на кабину, однако вместо стрельбы вперёд вышла женщина в белом халате и потребовала передать B-07 научному руководителю. Стив узнал её по фотографиям из архивов: доктор Марта Кляйн, специалист по памяти, официально погибшая при бомбардировке Берлина, руководила серией «С» после того, как Зола переключился на физическое усиление. Она говорила спокойно, без фанатизма, и объяснила, что сопротивление Баки является следствием неполной процедуры, которую можно исправить, вернув ему целостную память.

— Чью целостность? — спросил он. — Мою или ту, которую вы сохранили в ящике?

Кляйн посмотрела на него с профессиональным интересом. «Разница меньше, чем вам кажется. Человек меняется всякий раз, когда вспоминает событие. Мы лишь сделали процесс управляемым». Баки усмехнулся: «Вы привязывали людей к креслам и били током». — «Метод был грубым, но принцип верен». — «Удивительно, как часто грубый метод оставляет учёного живым, а пациента — философской проблемой».

Примечание автора:

Поставьте лайк и оставьте комментарий, если нравится развитие истории, а если не нравится тем более оставьте комментарий. За каждые 25 лайков с меня внеплановое бонусное продолжение.

Вы хотите знать — больше? 𨨕J!+<

Глава 36

Память победителей. Часть вторая

Переговоры давали время Морите определить расположение охраны, а Пегги — начать вывод гражданских из верхнего крыла под предлогом угрозы воздушного налёта. Харпер пока не появлялся, но по внутренней связи уже передавали распоряжение подготовить архив к уничтожению, и из дальней части подвала доносился шум работающих печей. Стив сбросил повязки, достал щит и предложил доктору Кляйн отойти от панели. Она не удивилась, словно ожидала именно такого исхода, лишь заметила, что если охрана откроет огонь, десятки контейнеров с химикатами загорятся, а вентиляция вынесет дым наверх, где находятся дети и раненые. «Поэтому стрелять не будем, — ответил Стив. — Вы тоже». — «Мои люди выполнят приказ». — «Тогда объясните им, что героическая смерть рядом с фотоплёнкой редко выглядит так же хорошо, как в отчётах».

Дуган выкатил пулемёт из ящика, Баки направил оружие на прожекторы, а Стив сделал шаг из лифта, показывая, что не собирается прятаться за щитом до первого выстрела. Несколько секунд никто не двигался. Затем один из охранников серии «С» поднял винтовку, однако Кляйн неожиданно остановила его и велела пропустить группу к архиву. Она понимала, что верхние этажи уже эвакуируются, выхода к реке перекрывает Фолсворт, а любой бой уничтожит материалы, которым посвятила годы. В отличие от Уитмена, доктор не хотела умирать ради приказа; ей требовался новый работодатель, способный сохранить работу после поражения прежнего.

Архив занимал бывший винный погреб, переоборудованный в ряд металлических шкафов, фотографических комнат и звукозаписывающих кабин. На полках стояли тысячи карт с именами, снимками и образцами голоса, а в холодильных шкафах хранились фрагменты тканей, кровь и препараты, связанные с каждым испытуемым. Среди коробок нашлась папка B-07, значительно толще остальных: детские фотографии Баки, школьные сведения, записи о семье, армейские характеристики, протоколы допросов и аудиозаписи разговоров, которые он вёл, не зная о микрофонах. Гидра изучала его не с момента плена; сведения собирали задолго до этого, используя полицейские архивы, медицинские карты и людей, встречавшихся с ним в Бруклине. Даже память о Стиве была разложена по категориям: «привязанность», «источник неповиновения», «возможный управляющий стимул», «цель для устранения после закрепления».

Баки листал документы медленно, не касаясь фотографий голыми руками. «Они знают обо мне больше, чем я». Стив хотел сказать, что знание фактов не равняется знанию человека, но фраза прозвучала бы слишком аккуратно рядом с коробками, где чужую жизнь действительно разобрали на даты, реакции и слабости. Вместо этого он спросил, хочет ли Баки забрать папку. Тот долго смотрел на неё, затем ответил: «Копию. Оригинал нужен для суда. Иначе через год кто-нибудь скажет, что меня никогда здесь не было». Это решение показало, насколько сильно он изменился: прежний Баки, вероятно, сжёг бы всё, не желая оставлять врагу ни одной части себя; нынешний понимал, что уничтоженный документ перестаёт принадлежать преступнику, но одновременно исчезает как доказательство.

Харпер появился у противоположного входа в сопровождении двух американских офицеров и группы германских охранников. На нём была форма научного совета, в руке — папка с подлинными распоряжениями, а на лице выражение человека, оскорблённого тем, что остальные не понимают очевидной необходимости. Он потребовал немедленно прекратить операцию, потому что объект уже перешёл под совместный контроль союзной комиссии и любое вмешательство нарушает приказ Вашингтона. Пегги, вошедшая следом через боковой коридор, забрала документ и обнаружила подписи двух генералов, сенатора Брандта и руководителя Управления, причём формулировки действительно разрешали Харперу обеспечить сохранность исследований, персонала и «биологических материалов» до прибытия основной группы.

— Вы похитили Барнса, — сказала она.

— Я организовал законный перевод пациента, чьё состояние представляло угрозу. Уитмен вмешался, потому что ваша охрана была недостаточна, а затем германская группа перехватила состав. Если бы вы не мешали научному совету, сержант находился бы в защищённом учреждении и не попал в санитарный поезд.

— Значит, виноваты мы, потому что плохо защитили человека от похищения, которое началось по вашему приказу.

Харпер не принял насмешку и продолжил с ещё большей уверенностью. Он не считал себя агентом Гидры, хотя получал деньги Крюгера, обменивался данными с Золой и знал о ранних испытуемых; по его словам, именно подобные контакты позволили союзникам понять масштаб немецких разработок, а теперь давали возможность забрать архив до того, как им завладеют Советский Союз или остатки Шмидта. «Война заканчивается, — говорил он, обращаясь преимущественно к Филлипсу, который вошёл по внутренней лестнице. — Следующая уже началась. Если мы уничтожим эти материалы ради нравственного спокойствия, их заберёт кто-нибудь менее чувствительный, а через десять лет американские солдаты будут умирать от оружия, которое могли получить первыми».

— Вы всегда говорите «мы», — заметил Стив, — но в ваших документах люди обозначены материалом.

— Потому что научный отчёт не является проповедью.

— И похищение не становится лечением, если написать его на бланке.

Харпер указал на Баки. «Вы вернули ему память с помощью знаний Золы. Пользуетесь тем, что осуждаете, и лишь хотите контролировать доступ лично». Обвинение было неприятно точным: Зола действительно помог, лаборатория существовала, образцы сохранялись, а Стив защищал архив не только ради жертв, но и потому, что он мог пригодиться другу. Разница между ним и Харпером не заключалась в полном отказе от результатов преступления; она находилась в том, кто принимал решение, признавал ли человек свою цену и существовало ли право сказать «нет».

— Баки сам согласился на лечение, — ответил Стив.

— После повреждения памяти. Насколько его согласие было осознанным?

— Достаточно, чтобы отказать вам.

Харпер повернулся к Баки, словно ожидал, что тот поддержит научную логику, однако услышал: «Я не помню половину людей в этой комнате, доктор, но вас почему-то хочется ударить. Возможно, память работает лучше, чем кажется».

Положение изменилось, когда в глубине архива сработала пожарная сигнализация. Доктор Кляйн, пока все спорили, активировала программу уничтожения, и теперь металлические заслонки закрывали секции одну за другой, а по трубам в стены поступало горючее. Харпер закричал, требуя остановить систему, однако она спокойно объяснила, что не позволит американцам, британцам или кому-либо ещё присвоить «Орфей» без гарантий для персонала. Ей требовались иммунитет, лаборатория и право продолжать исследования; если условия не будут даны немедленно, архив сгорит вместе с нижним уровнем, а вентиляция заполнит верхние этажи ядовитым дымом.

Ультиматум продержался меньше минуты. Дернье, которого оставили у энергетического узла, отключил насосы и сообщил по радио, что система уничтожения теперь работает исключительно на естественном разочаровании, зато несколько секций уже загорелись, и потушить их без затопления подвала не удастся. Вслед за этим германские охранники открыли огонь, американские офицеры Харпера попытались вывести его к служебному тоннелю, а люди Кляйн бросились спасать коробки с записями, окончательно показав, что между фанатизмом и научной преданностью существует лишь разница в том, что именно человек пытается унести из горящего здания.

Стив закрыл щитом Баки и Пегги, продвигаясь к центральной панели, тогда как Дуган подавил огонь охраны короткой очередью поверх голов, избегая контейнеров с химикатами. Фолсворт открыл боковые двери для дыма, Морита направил персонал верхних этажей в парк, а Филлипс приказал арестовать Харпера, хотя двое сопровождавших офицеров продолжали утверждать, что выполняют приказ Вашингтона. Полковник ответил, что до выяснения подлинности их подписи считаются временно менее убедительными, чем пожар, после чего лично отобрал оружие у первого и предложил второму выбрать между наручниками и возможностью подробно объяснять свою правоту в помещении, которое уже горит.

Баки двигался к секции B-07, несмотря на усиливающийся сигнал в наушниках. Кляйн включила резервную последовательность, пытаясь остановить его голосом, и из динамиков зазвучали команды, связанные с защитой архива. Он замедлился, поднял пистолет и на мгновение направил его на Стива, однако теперь окружающие не пытались кричать, убеждать или напоминать прошлое. Дуган просто встал сбоку, готовый выполнить договорённость, Пегги продолжала тушить огонь, а Стив остался на месте, позволяя другу самому решить, какой голос считать своим.

Пистолет дрожал несколько секунд, затем Баки развернулся и выстрелил в центральный динамик. «Похоже, я больше не работаю в архиве», — сказал он, после чего добрался до шкафа с папками и начал выносить не только собственные материалы, но и коробки других испытуемых. Стив присоединился, хотя вокруг уже падали горящие доски, а дым опускался к полу. Унести всё было невозможно, поэтому пришлось выбирать: личные карты с именами и семьями, списки сотрудников, журналы обработки, аудиозаписи команд; технические чертежи аппаратов оставляли, если они не относились к лечению, образцы препаратов забирал Старк, но только те, происхождение которых можно было установить. Харпер, увидев, что уникальные инженерные схемы остаются в огне, попытался вырваться и самостоятельно вернуться за ними, пока Филлипс не ударил его по затылку рукоятью пистолета, заметив, что научная страсть плохо сочетается с правилами пожарной безопасности.

Доктор Кляйн не собиралась уходить без полного архива. Она заперлась в звукозаписывающей комнате, где хранились исходные программы серии «С», и потребовала открыть путь к реке в обмен на отключение резервного огня. Стив мог выломать дверь, но дым уже проникал внутрь, а сверху сообщали, что последние гражданские выходят из здания. Пегги предложила Кляйн сдаться, гарантировав суд и медицинскую помощь; в ответ та рассмеялась и сказала, что победители всё равно наймут её через несколько месяцев, как только поймут ценность работы, поэтому нет смысла проходить унизительную стадию заключения.

— Возможно, вы правы, — ответил Стив через дверь. — Именно поэтому нужны документы и свидетели.

— Люди забудут.

— Тогда будем напоминать.

Кляйн активировала последний заряд. Стена звукозаписывающей комнаты взорвалась внутрь, пламя охватило кассеты, а ударная волна выбила дверь и отбросила Стива в коридор. Щит принял часть осколков, однако саму женщину спасти не удалось: она погибла среди записей, предпочтя уничтожить доказательства и одновременно сохранив для себя иллюзию, что умерла хранителем знания, а не человеком, который боялся отвечать за способы его получения.

Пожар потушили только после того, как Дернье открыл старые винные шлюзы и направил в подвалы воду из декоративного пруда. Особняк уцелел, верхние этажи эвакуировали без жертв среди беженцев, зато почти половина «Орфея» погибла, а оставшиеся материалы промокли, обгорели и смешались так, что на восстановление потребуются месяцы. В парк вынесли сто девятнадцать личных папок, двадцать семь звуковых кассет, несколько ящиков медицинских журналов и частичный список сотрудников, среди которых оказались люди Харпера, офицеры научного совета и трое работников союзной комиссии. Технические схемы нейронной установки сгорели почти полностью; Зола, узнав об этом по радио, назвал потерю невосполнимой, а Старк ответил, что человечество переживёт отсутствие подробной инструкции по превращению друзей в убийц.

Харпера держали в бывшей оранжерее вместе с офицерами сопровождения. Он не признавал арест законным, демонстрировал распоряжения и требовал связаться с Вашингтоном, где, по его словам, немедленно подтвердят полномочия. Подписи действительно оказались настоящими, однако сам приказ разрешал обеспечить сохранность материалов, а не похищать военнослужащих, сотрудничать с Гидрой или препятствовать расследованию. Харпер утверждал, что контактировал с Золой и Крюгером с санкции отдельных руководителей, но назвать их отказался, рассчитывая обменять сведения на иммунитет. Его поведение настолько напоминало Золу, что Филлипс предложил посадить обоих в одну камеру и позволить им торговаться друг с другом, пока один не признается во всём ради возможности сменить собеседника.

Баки сидел на ступенях особняка, держа на коленях обгоревшую папку B-07. Внутри сохранились фотографии, часть стенограмм и список внедрённых воспоминаний, среди которых находились события, действительно происходившие в его жизни, но намеренно изменённые так, чтобы Стив выглядел причиной боли, зависимости и утраты свободы. На одной странице описывался день похорон Винифред: Гидра заменила Баки воспоминание, будто Стив не пришёл, оставив его одного, хотя настоящая сцена постепенно возвращалась совсем иной.

— Это было то первое важное воспоминание, которое ты не хотел рассказывать? — спросил Стив, присев рядом.

Баки кивнул не сразу. «После похорон я сидел на кухне до утра. Все говорили, что нужно держаться, заниматься делами, разобрать вещи, а ты просто пришёл, сел у окна и ничего не сказал. Я думал, что это единственный человек, рядом с которым не требуется изображать нормального». Зола и Кляйн использовали именно эту память, потому что она связывала безопасность со Стивом; сначала они заменили отсутствие слов на равнодушие, затем добавили приказ, согласно которому привязанность являлась слабостью и должна была быть устранена вместе с её источником.

— Почему не рассказал раньше?

— Хотел оставить хотя бы одно воспоминание, которое никто не проверяет, не записывает и не использует для лечения. Даже ты.

Стив посмотрел на обгоревшие листы и понял, что прежде воспринял бы тайну как след повреждения или недоверия, которое необходимо исправить. Теперь же она казалась признаком возвращающейся личности: человек снова получал право владеть частью себя, не объясняя её врачам, разведке и лучшему другу.

— Тогда не нужно рассказывать больше.

Баки криво усмехнулся. «Уже рассказал». — «Могу сделать вид, что не слышал». — «Ты ужасно врёшь». — «Сыворотка не улучшила всё». — «Хорошо. Иначе пришлось бы искать недостатки специально».

Пегги нашла их через несколько минут и принесла телеграмму из штаба. Германия отступала на всех направлениях, союзное командование ожидало завершения войны в Европе в ближайшие недели, а Вашингтон требовал немедленно отправить Харпера, Золу, уцелевшие материалы «Орфея» и образцы серии «R» в Соединённые Штаты. Дополнительный приказ предписывал Стиву вернуться для публичных мероприятий, выступления перед Конгрессом и обсуждения дальнейшего статуса проекта «Возрождение». Формулировка была торжественной, но смысл оставался прежним: война заканчивалась, и государство хотело собрать ценное имущество до того, как фронтовые командиры, журналисты или сами участники начнут задавать неудобные вопросы.

Филлипс прочитал документ, выругался и сообщил, что потребуется время на инвентаризацию, медицинскую подготовку пленных и проверку транспорта. Сенатор Брандт ответил, что самолёт прибудет через двое суток, а промедление будет расценено как невыполнение прямого приказа. Гаррисон, узнав о настоящих подписях под полномочиями Харпера, стал ещё мрачнее: либо отдельные руководители сознательно позволяли научному совету работать через людей Крюгера, либо государственные структуры уже настолько переплелись с сетью Гидры, что отличить тайную операцию союзников от вражеской становилось возможно лишь после подсчёта жертв.

Вечером Стив собрал Пегги, Баки, Филлипса, Старка и коммандос в пустой столовой особняка. На столе лежали три документа: приказ о возвращении, распоряжение о передаче Золы и список имущества, куда Баки был включён как «медицинский объект B-07, обладающий стратегической ценностью». Ниже отдельной строкой значился Стив Роджерс — «единственный стабильный результат проекта “Возрождение”».

— Они даже не постарались изменить формулировку после “Ковчега”, — сказал Баки. — Экономят чернила. Война всё-таки дорогая.

Филлипс предложил официальный путь: выполнить приказ, перевезти людей в Америку и бороться за условия уже там, используя известность Стива, документы Пегги и поддержку части Конгресса. Старк считал, что это позволит контролировать оборудование и не отдавать его другим державам, однако сразу признал: после прибытия Золу, Баки и архив разведут по разным объектам, а допуски изменят раньше, чем самолёт остынет. Дуган выразил мысль проще: если сесть в клетку добровольно, охрана всё равно не выдаст ключ за хорошее поведение.

Стив достал карту, где были отмечены нейтральные счета, маршруты Крюгера и места хранения внешних копий. План исчезновения, который раньше существовал как отдалённая возможность после войны, теперь требовалось либо начать, либо окончательно отказаться от него. Уйти сразу означало дезертирство, политический скандал и риск оставить уцелевшие ячейки Гидры без преследования; подчиниться — позволить государству разделить их, засекретить Харпера, предоставить Золе лабораторию и превратить Баки в объект, чей отказ признают симптомом болезни.

— Самолёт прибудет через двое суток, — сказал Стив. — Значит, у нас двое суток, чтобы сделать передачу бессмысленной.

Пегги посмотрела на него настороженно.

— Что именно вы предлагаете?

— Копируем весь архив и распределяем экземпляры. Список жертв передаём Международному Красному Кресту и комиссиям стран, откуда были вывезены люди. Финансовые документы — нескольким следственным группам одновременно. Техническую часть разделяем: методы лечения остаются у Старка и Макаллистера, схемы обработки запечатываем и помещаем в разные хранилища, чтобы никто не получил полный комплект. Зола летит, но не один и не как тайный специалист; вместе с ним отправляются обвинительные материалы, свидетели и официальный статус военного преступника.

— Вашингтон не согласится, — сказал Филлипс.

— Поэтому закончим до того, как спросим.

Баки постучал пальцем по строке B-07.

— А объекты?

— Ты официально признаёшься военнослужащим, проходящим лечение после плена. Никакой передачи научному совету без решения военного суда.

— И ты?

Стив посмотрел на собственную строку.

— Капитан Роджерс подчинится приказу и вернётся в Америку. Государственная собственность должна присутствовать на инвентаризации.

Все поняли разницу между званием и именем.

— Вы собираетесь лететь? — спросила Пегги.

— Да. Публично, перед фотографами и вместе с документами, которые уже нельзя будет спрятать в одном архиве. Пусть попробуют арестовать меня после выступления о спасённых заключённых и потребуют вернуть Золе лабораторию.

— А если изолируют до выступления?

— Тогда сработают внешние копии.

— Это риск.

— Бегство сейчас тоже риск. Я хочу закончить войну не только для себя.

Пегги долго молчала, затем перевела взгляд на карту. Она видела опасность: Стив собирался войти в Вашингтон, используя собственную популярность как щит, распределённые документы как оружие и публичный образ как средство заставить государство соблюдать хотя бы часть обещаний. Это не было капитуляцией, но и свободой ещё не являлось; скорее он переносил поле боя из горных баз и поездов в кабинеты, где противники не носили эмблемы Гидры и потому могли оказаться значительно труднее для удара.

— Тогда потребуется правильная история, — сказала она. — Не угроза правительству, а требование суда над преступниками и защиты выживших.

— Информационная служба умеет писать истории.

— Именно поэтому писать будем не с ними.

Старк предложил использовать собственные связи с прессой, Филлипс — военных корреспондентов, видевших освобождённых пленных, а Баки заявил, что готов выступить публично, если память позволит не перепутать сенатора Брандта с человеком, которого следует ударить. Дуган заметил, что различие в некоторых случаях является чисто церемониальным, однако согласился заранее проверить список лиц, которым запрещено ломать нос перед фотографами.

Работа началась той же ночью. В уцелевшей фотолаборатории сушили документы, Морита копировал записи, Пегги составляла перечень жертв, а Фолсворт связывался с представителями союзных комиссий, используя дипломатические каналы, которые никто не успел закрыть. Часть сотрудников центра добровольно давала показания, другие пытались исчезнуть среди беженцев, но теперь фотографии, отпечатки и имена находились сразу у нескольких групп, поэтому простая смена формы уже не гарантировала нового начала. Харпер продолжал требовать адвоката и ссылался на приказ научного совета; Зола, узнав, что его собираются отправить как обвиняемого, отказался работать над следующим сеансом Баки, пока Стив не напомнил, что сотрудничество учитывается при определении наказания, а прекращение — тоже.

К рассвету архив перестал принадлежать одному ведомству. Копии медицинских карт отправились в Польшу, Францию и Великобританию, списки лагерей — военным следователям, финансовые документы — комиссиям, занимавшимся конфискацией активов, а отдельный пакет с приказами об уничтожении испытуемых получил журналист, которому Левин доверял достаточно, чтобы не публиковать технические детали раньше времени. Механизм обратного пути исчез: теперь ни Гаррисон, ни научный совет, ни даже Стив не могли собрать всё обратно и снова превратить историю в удобную государственную тайну.

Баки наблюдал за погрузкой конвертов, держа под мышкой копию собственной папки. «Чувствуешь себя свободнее?» — спросил он. Стив посмотрел на десятки людей, каждый из которых уносил часть доказательств, и ответил, что пока чувствует себя человеком, раздавшим всем оружие и надеющимся, что никто не выстрелит случайно. «Это и есть доверие, — сказал Баки. — Просто в менее романтической форме».

Через двое суток на полевую полосу сел американский транспортный самолёт. Вместе с ним прибыли представители военного министерства, новые охранники и сенатор Брандт, рассчитывавший лично проконтролировать передачу. Вместо тихой погрузки его встретили корреспонденты, врачи нескольких союзных стран, освобождённые заключённые и Стив в форме Капитана Америки, стоявший рядом с Баки, Пегги и полковником Филлипсом. За их спинами находились Зола и Харпер в наручниках, а на столе перед камерами лежали не схемы оружия, а фотографии людей из «Ковчега» и «Орфея».

Брандт понял, что произошло, ещё до первого вопроса журналиста.

Государство прислало самолёт за полезными чудовищами.

Ему предстояло объяснить публично, почему они летят не в лабораторию, а на суд.

Примечание автора:

Поставьте лайк и оставьте комментарий, если нравится развитие истории, а если не нравится тем более оставьте комментарий. За каждые 25 лайков с меня внеплановое бонусное продолжение.

Вы хотите знать — больше? 𧹟j-r

Глава 37

Инвентаризация героя. Часть первая

Сенатор Брандт вышел из самолёта с выражением человека, который рассчитывал принять имущество по описи, обнаружил вместо склада пресс-конференцию и теперь лихорадочно вспоминал, существует ли армейская форма, позволяющая списать политическую катастрофу на повреждение упаковки. За его спиной по трапу спускались представители военного министерства, сотрудники научного совета и новая охрана, присланная для перевозки Золы, Харпера, архивов «Орфея» и двух людей, которых в сопроводительных документах обозначили как результаты экспериментальных программ; впереди же, у края полосы, стояли освобождённые заключённые, врачи союзных комиссий, военные корреспонденты и несколько гражданских журналистов, приглашённых Старком через людей, достаточно влиятельных, чтобы армейская цензура предпочла не выяснять, кто именно разрешил им оказаться на закрытом аэродроме. Между двумя группами расположился стол, на котором вместо технических схем лежали фотографии камер, списки погибших и медицинские карты с номерами, а рядом с ним Стив в полной форме Капитана Америки держал щит не как оружие, а как часть образа, созданного государством и теперь впервые обращённого против намерения государства провести передачу тихо.

Сенатор остановился у последней ступени, увидел камеры и негромко спросил сопровождавшего офицера, кто допустил прессу. Офицер посмотрел на Пегги, Пегги — на Старка, а тот с невинным видом разглядывал небо, словно корреспонденты выросли на поле после особенно удачного дождя. Филлипс, стоявший возле стола, избавил их от необходимости искать виновного и сообщил, что журналистов пригласили для освещения возвращения Капитана Америки, спасения заключённых и передачи двух высокопоставленных участников преступных программ союзному правосудию; формально каждое слово соответствовало действительности, хотя именно их сочетание превращало запланированную эвакуацию полезных специалистов в публичное обещание суда.

— Мы договаривались о закрытой процедуре, — произнёс Брандт, не двигая губами шире необходимого.

— Нет, сенатор, — ответил Филлипс тем же тоном. — Вы прислали приказ. Договорённость предполагает участие хотя бы двух сторон.

— Материалы относятся к высшей категории секретности.

— Поэтому технические документы на столе не лежат. Только фотографии людей, которых секретность не спасла.

Брандт перевёл взгляд на Стива и, вероятно, рассчитывал увидеть прежнего юношу, которому когда-то предложили костюм, сцену и возможность послужить стране, однако перед ним стоял человек, уже торговавшийся за собственное имя, нарушавший приказы, скрывавший документы и достаточно хорошо изучивший цену публичности, чтобы не путать любовь толпы с доверием правительства. За плечом Стива находился Баки, одетый в обычную форму сержанта без медицинских обозначений, хотя под воротником ещё виднелись следы электродов, а в руках он держал папку B-07, не пряча номер от объективов. Пегги заранее предложила убрать её, чтобы противник не получил подтверждение характера эксперимента, но Баки отказался: если государство собирается обсуждать его как материал, публика должна хотя бы увидеть, что материал умеет читать собственную маркировку.

Первым к столу подошёл корреспондент лондонской газеты, бывавший на освобождённых объектах и потому не нуждавшийся в объяснении того, что происходило внутри камер. Он спросил, действительно ли доктор Арним Зола, один из руководителей научной программы Гидры, будет отправлен в Соединённые Штаты для продолжения исследований. Вопрос прозвучал до официального заявления, лишив Брандта возможности представить перевозку как обычное следственное действие; сенатор начал отвечать, что решение о дальнейшем статусе пленного специалиста примут компетентные органы после оценки его сотрудничества, однако Стив наклонился к микрофону раньше, чем фраза успела превратиться в удобный заголовок.

— Доктор Зола отправится в Соединённые Штаты как военнопленный и обвиняемый, — сказал он, глядя не на Брандта, а на камеры. — Вместе с ним полетят медицинские документы, свидетельские показания и представители нескольких союзных стран, граждане которых погибли в его лабораториях. Если правительство позднее решит использовать его знания для лечения выживших, это должно происходить под независимым наблюдением и не отменит расследования того, как эти знания были получены.

— Капитан Роджерс не уполномочен определять юридический статус пленного, — вмешался один из сотрудников министерства.

— Тогда уполномоченный человек может сейчас подойти к микрофону и объяснить, почему в приказе о перевозке слово «обвиняемый» отсутствует, зато предусмотрены лабораторное помещение, помощники и сохранение научных материалов.

Представитель министерства не подошёл. Вместо него Брандт сообщил, что во время войны правительство обязано учитывать одновременно интересы правосудия и национальной безопасности, а потому некоторые решения не могут обсуждаться перед камерами. Стив не спорил с самим принципом секретности; он только поднял медицинскую карту женщины, вывезенной из «Ковчега» вместе со стойкой стабилизирующего аппарата, и заметил, что государство вправе скрывать способ работы энергетического оружия, но не имена людей, которых убили ради его создания. Именно эта граница — между тайной, защищавшей живых, и тайной, защищавшей виновных, — должна была стать предметом разбирательства, прежде чем Золе выдадут новый стол, сменят эмблему на двери и предложат продолжить то, что окажется слишком полезным для уничтожения.

Вопросы последовали один за другим. Журналисты спрашивали о ранних опытах американской стороны, о роли Эрскина, о том, действительно ли Баки подвергался обработке, о связях Харпера с научным советом и о том, почему союзное командование несколько недель не сообщало семьям освобождённых людей, что их родственники найдены. Пегги заранее подготовила ответы, не раскрывавшие технических деталей и одновременно не позволявшие свести всё к преступлениям нескольких немецких учёных; Филлипс подтвердил существование расследования ранней серии опытов, Старк заявил, что никакие образцы не будут переданы в одну лабораторию до завершения проверки, а Баки, когда его спросили, считает ли он себя способным принимать решения о собственном лечении, некоторое время смотрел на корреспондента, словно решал, насколько вежливо можно ответить человеку, задавшему вопрос, который самому журналисту никто бы не рискнул задать после ранения.

— Иногда я не помню, где нахожусь, — произнёс он наконец. — Иногда узнаю друзей не сразу, а несколько дней назад пытался убить человека, потому что мне передали команду через динамик. Это означает, что мне нужны врачи, охрана и помощь, но не означает, что я стал чемоданом, который можно передать другому отделу без моего согласия. Если правительство считает иначе, пусть сначала внесёт в Конституцию раздел о правах багажа.

В толпе кто-то рассмеялся, затем смех прошёл по рядам и ослабил напряжение, не уничтожив смысла сказанного. Брандт помрачнел ещё сильнее, потому что спор о стратегическом активе внезапно получил лицо, голос и достаточно сухой юмор, чтобы газетные читатели запомнили его лучше любой юридической формулировки. Рядом с Баки стоял Дуган, всё ещё носивший повязку после удара по голове, и негромко заметил, что в случае признания сержанта багажом армия обязана выплатить надбавку людям, которые несколько раз переносили его под огнём; Морита ответил, что сначала потребуется доказать сохранность содержимого, а Баки сообщил обоим, что прекрасно слышит обсуждение и намерен лично участвовать в оценке повреждений.

Пресс-конференция продолжалась меньше получаса, однако к её завершению первоначальный план передачи перестал существовать. Представители союзных стран потребовали официального доступа к пленным и документам, корреспонденты передали первые материалы по радио, а Брандт, поняв, что попытка немедленно разогнать журналистов станет отдельной новостью, был вынужден публично пообещать совместное расследование, временный запрет на самостоятельную работу Золы и медицинское наблюдение за Баки с его согласия. Ни одно обещание ещё не являлось гарантией: формулировки можно было изменить, расследование — закрыть, а согласие признать недействительным из-за последствий обработки, но теперь каждый подобный шаг потребовал бы объяснений перед людьми, которые уже видели папку B-07 и фотографии камер.

Когда камеры выключили, сенатор отвёл Стива за самолёт, где ветер заглушал голоса, а свидетелей оставалось достаточно далеко, чтобы разговор не превратился в продолжение выступления. Несколько секунд он молчал, сдерживая гнев, затем спросил, понимает ли капитан, что только что поставил внешнеполитические интересы страны под угрозу, раскрыл существование секретных программ и фактически продиктовал условия собственному командованию.

— Понимаю, — ответил Стив. — Именно поэтому заранее убрал технические сведения.

— Вы не имели права приглашать прессу.

— У меня сохранилось договорное право участвовать в мероприятиях, связанных с образом Капитана Америки. Вы сами настояли, чтобы моя публичная деятельность регулировалась отдельно от военной службы.

Сенатор вспомнил соглашение, заключённое в период, когда подобное условие казалось безобидной уступкой артисту, и на мгновение его лицо приобрело почти уважительное выражение человека, обнаружившего, что собственная подпись пережила намерение, ради которого ставилась.

— Это было соглашение о рекламе облигаций, а не разрешение шантажировать правительство.

— Реклама сработала лучше ожидаемого.

— Вы думаете, популярность защитит вас?

— Нет. Но она заставит выбирать менее удобный способ нападения.

Брандт посмотрел на него внимательнее и сказал, что общественная любовь к герою быстро заканчивается, если герой начинает объяснять гражданам, насколько плохо их правительство ведёт войну. Стране требовалась победа, а не публичная драка вокруг каждого пленного учёного; люди хотели вернуться к нормальной жизни, солдаты — домой, политики — к выборам, и никто не станет долго разбираться, почему несколько секретных исследований нельзя продолжить под надёжным контролем. Стив согласился с последней частью: публика действительно устанет, фотографии потускнеют, а необходимость снова станет удобнее памяти, поэтому документы были распределены ещё до появления самолёта и не зависели от того, останется ли Капитан Америка любимцем газет.

— Вы всё-таки шантажируете страну, — произнёс Брандт.

— Страна значительно больше людей, которых беспокоят копии.

— Не играйте словами. Вы офицер.

— Тогда отдайте письменный приказ считать Золу невиновным и передать Баки научному совету. Я выполню процедуру отказа, а вы объясните подпись публично.

Сенатор ничего не ответил. Открытого приказа не существовало именно потому, что реальные решения предпочитали распределять между комитетами, устными согласованиями и секретными приложениями, где ответственность становилась настолько тонкой, что проходила между строками, не оставляя следов на руках человека, получавшего результат.

Обратный полёт начался через два часа. Золу и Харпера разместили в разных отсеках под охраной военной полиции, Баки получил место рядом с врачом и мог свободно перемещаться по салону, а ящики с документами сопровождали представители трёх союзных комиссий, каждая из которых имела собственную опись и потому невольно защищала материалы от исчезновения лучше любого замка. Брандт летел отдельным самолётом, чтобы успеть в Вашингтон раньше и подготовить позицию правительства, однако Старк заметил, что даже быстрый самолёт не догонит газету, если журналист уже передал текст по радио; Дуган предложил испытать идею на сенаторе, но Пегги напомнила, что падение государственного деятеля без парашюта всё ещё считается нарушением дисциплины, даже если научный совет позднее признает его полезным экспериментом.

Первые часы прошли спокойно. Освобождённые документы проверяли, описи сравнивали, врачи следили за состоянием Баки, а Зола несколько раз требовал бумаги для расчётов, пока охрана не принесла ему армейский бланк отчёта о расходе имущества; учёный изучил таблицу, вернул её и заявил, что работать на подобном документе невозможно, после чего Филлипс заметил, что американская бюрократия уже начала лечение от чрезмерной самостоятельности. Ближе к ночи, когда часть людей уснула, Стив пересел к Баки, который смотрел в небольшое окно на океан и держал на коленях копию собственной папки, не открывая её.

— Узнаёшь что-нибудь? — спросил Стив.

— Самолёты мне не нравятся.

— Это память или разумная оценка?

— Пока не решил. В одном воспоминании мы летим на операцию, в другом самолёт падает, в третьем ты обещаешь, что всё будет хорошо, поэтому оно явно поддельное.

Стив усмехнулся, хотя в словах друга оставалась тяжесть. Известное будущее показывало ему другой перелёт — последний рейс «Валькирии», океан, лёд и семьдесят лет тишины, — однако эта линия уже исчезла, а вместо неё они летели в Америку вместе, не зная, станет ли возвращение домой началом свободы или особенно вежливой формой заключения.

Баки открыл папку и показал страницу, где перечислялись способы использования привязанности к Стиву. В одном из пунктов рекомендовалось вызвать ощущение предательства, убедив субъект, что друг добровольно передал его Гидре ради сохранения собственного статуса; в другом предлагалось превратить Стива в единственный источник одобрения, чтобы затем подменить голос приказом. Методы противоречили друг другу, потому что «Орфей» сохранял несколько вариантов личности, а учёные выбирали тот, который лучше подходил для текущей задачи.

— Иногда думаю, что ты действительно передал меня, — сказал Баки без обвинения. — Не воспоминание даже, а уверенность. Потом вспоминаю поезд, лабораторию, то, как ты держал меня над мостом, и понимаю, что это ложь, но ощущение остаётся.

— Я не передавал.

— Знаю.

— Могу показать отчёты, маршруты, свидетельства.

— Именно поэтому не нужно. Если каждое чувство проверять документом, Гидра всё равно выиграет: я буду доверять бумаге больше, чем себе.

Стив замолчал, понимая, что привычное желание доказать правду снова превращало восстановление Баки в задачу, которую он пытался решить вместо него. Друг не просил подтверждений; он предупреждал, что часть недоверия может остаться и с ней придётся жить, не требуя немедленного исправления.

— Я позволил Эрскину умереть, — произнёс Стив после паузы. — Поэтому мысль, что однажды мог передать тебя ради собственной выгоды, не совсем чужая тому человеку, которым я стал.

Баки повернулся к нему.

— Сделал бы?

— Сейчас — нет.

— А тогда, в лаборатории?

Ответить оказалось сложнее. Стив хотел сказать, что дружба исключала подобный выбор, но уже однажды позволил человеку погибнуть, потому что его смерть делала результат незаменимым; если бы будущая память убедила его, что плен Баки необходим для спасения мира, он не мог честно утверждать, что даже не задумался бы.

— Не знаю, — сказал он.

Баки долго смотрел на его лицо, затем кивнул.

— Вот этому верю.

Под утро они достигли американского побережья. Самолёт должен был приземлиться на военной базе, где пленных и материалы собирались сразу перевезти в Вашингтон, но ещё в воздухе пришёл новый приказ: из-за утечки в прессу пункт назначения менялся, Золу следовало отправить на закрытый объект в Вирджинии, Харпера — в военную тюрьму, архивы разделить между министерством и научным советом, тогда как Стива и Баки ожидала отдельная медицинская комиссия. Документ был подписан теми же людьми, которые два дня назад обещали совместное расследование, и отличался от прежнего только более аккуратными словами: вместо «объектов» теперь использовались «военнослужащие с особыми потребностями», а изоляция называлась «защитным периодом оценки».

Филлипс прочитал приказ, сложил его и спросил пилота, сколько топлива осталось. Узнав, что достаточно для перелёта до Нью-Йорка, полковник велел изменить курс, объяснив диспетчеру, что на борту возникла медицинская необходимость и единственная подходящая база находится именно там. Представитель министерства потребовал следовать распоряжению, однако Пегги показала ему публичное заявление Брандта, где обещалось присутствие союзных наблюдателей при каждой передаче; в Вирджинии наблюдателей не ждали, а значит, приказ либо составили до обещания, либо после него, но людьми, считавшими микрофон временным препятствием.

— Вы нарушаете прямое распоряжение Вашингтона, — сказал чиновник.

— Нет, — ответил Филлипс. — Я обеспечиваю медицинскую безопасность единственного пациента, способного при звуковом воздействии уничтожить экипаж. Хотите проверить риск — посадите его рядом с собой и включите радио.

Чиновник отказался от испытания.

В Нью-Йорке их встречала толпа, значительно превосходившая всё, что информационная служба успела организовать во время прежних туров. Газеты уже вышли с фотографиями спасённых заключённых, заявлениями Баки и вопросами о том, собирается ли Америка нанять учёных Гидры; одни заголовки называли Стива защитником жертв, другие — офицером, раскрывшим военные секреты ради личной популярности, а третьи одновременно требовали суда над Золой и немедленного использования его знаний против будущих врагов, демонстрируя, что общественное мнение способно придерживаться противоположных принципов, если напечатать их на соседних страницах.

Военная полиция собиралась вывести пленных через дальний ангар, но корреспонденты обнаружили маршрут раньше, чем успели закрыть ворота. Когда Зола появился на трапе в наручниках, вспышки осветили его со всех сторон, а один журналист спросил, правда ли, что учёному предложат американское гражданство в обмен на сотрудничество. Зола не ответил, однако на мгновение его спокойствие исчезло: полезность по-прежнему защищала, но теперь каждое послабление происходило на глазах у публики, которая уже видела камеры «Ковчега». Харпер, напротив, попытался воспользоваться вниманием, заявив, что действовал по распоряжениям правительства и способен назвать людей, санкционировавших контакты с Крюгером; охрана поспешила увезти его, но слова услышали достаточно корреспондентов, чтобы к вечеру Вашингтон начал отрицать ещё не опубликованное обвинение.

Стива и Баки посадили в открытый автомобиль, изначально предназначенный для короткой церемонии приветствия. Информационная служба рассчитывала показать публике двух героев, вернувшихся после победы, однако Баки, увидев плакаты со своим лицом, спросил, когда успели напечатать фотографию и почему художник сделал подбородок таким, будто сержант собирается расколоть им немецкий танк. Стив объяснил, что пропаганда увеличивает наиболее полезные части человека, на что друг заметил: ему повезло, что художник не видел медицинскую карту, иначе на плакате остался бы только номер.

Парад оказался одновременно защитой и новой клеткой. Толпа не позволяла тихо свернуть к закрытому госпиталю, но каждый крик «Капитан Америка» напоминал Стиву, что люди приветствуют образ, а не человека, скрывающего документы, деньги и план исчезновения. Он улыбался, поднимал руку, отвечал на приветствия раненых солдат и видел, как государство уже пытается вернуть себе историю, заменяя неудобную пресс-конференцию привычным зрелищем победы. На одном из зданий висел огромный плакат, где Капитан Америка закрывал щитом детей от чёрной тени Гидры; внизу мелкими буквами значилось, что изображение оплачено комитетом военных облигаций, который всё ещё использовал прежний договор, хотя война в Европе фактически закончилась.

Баки наклонился ближе.

— Ты получаешь процент?

— Теоретически.

— Тогда улыбайся шире. Нам понадобится адвокат.

Абрахам Левин ожидал их не в правительственном здании, а в маленькой конторе возле Бродвея, куда удалось попасть поздно вечером через служебный вход гостиницы. За месяцы тайного сотрудничества банкир постарел сильнее, чем за несколько предыдущих лет, обзавёлся двумя помощниками, тремя сейфами и привычкой сначала закрывать шторы, а уже потом здороваться. Он сообщил, что внешние копии находятся в безопасности, условные инструкции активированы не были, а часть денег с нейтральных счетов удалось перевести в фонд помощи освобождённым пленным до того, как банки заморозили активы. Одновременно Левин принёс менее приятные новости: Управление интересовалось его клиентами, налоговая служба запросила происхождение средств, а неизвестные люди дважды пытались получить доступ к ячейке, предъявляя подлинные удостоверения федеральных ведомств и разные постановления, каждое из которых выглядело достаточно законным, чтобы противоречить остальным.

— Сколько времени до того, как они доберутся до архива? — спросил Стив.

— Если соблюдать закон — несколько месяцев. Если не соблюдать — одна ночь. Поэтому основной пакет уже не здесь.

— Где?

Примечание автора:

Поставьте лайк и оставьте комментарий, если нравится развитие истории, а если не нравится тем более оставьте комментарий. За каждые 25 лайков с меня внеплановое бонусное продолжение.

Вы хотите знать — больше? 𓘈j/wm

Глава 38

Инвентаризация героя. Часть вторая

Левин улыбнулся.

— Вы сами учили меня не отвечать на этот вопрос.

Пегги, присутствовавшая на встрече, заметно расслабилась. Система действительно перестала зависеть от одного человека, и даже Стив больше не мог собрать её обратно простым приказом. Банкир передал им подготовленные юридические документы: доверенность на независимых адвокатов, заявление Баки о добровольном выборе медицинской группы, перечень условий сотрудничества Золы и копию договора Стива с информационной службой, где право на публичный образ было прописано настолько небрежно, что позволяло спорить о том, кто именно может выступать от имени Капитана Америки после окончания войны.

— Правительство заявит, что военный приказ выше гражданского договора, — сказала Пегги.

— Разумеется, — согласился Левин. — Но спор займёт время, а время — единственная валюта, которую чиновники не умеют печатать в нужном количестве.

Баки листал документы, периодически останавливаясь на незнакомых юридических терминах. Память о довоенной работе, долгах и разговорах с букмекерами возвращалась быстрее, чем знание законов, однако общую логику он понял сразу: пока государство признавало его сержантом, оно не могло одновременно объявить его собственностью научного проекта без официального решения; если же признает недееспособным, потребуется суд, независимые врачи и человек, назначенный представлять его интересы.

— Кого назначили? — спросил он.

— Никого, — ответил Левин. — Это должны решить вы.

Баки посмотрел на Стива, затем на Пегги и отрицательно покачал головой.

— Не он.

Решение не удивило Стива, хотя внутри всё равно возникло короткое болезненное чувство.

— Почему? — спросил Левин.

— Потому что если вопрос касается моей безопасности, Стив выберет спасение даже тогда, когда я попрошу оставить меня в покое. Мне нужен человек, который способен спорить с ним и не считает это государственной изменой.

— Пегги? — предположил банкир.

— Пегги работает на разведку, а разведка однажды решит, что лучший способ защитить меня — спрятать там, где никто не найдёт, включая меня самого.

Она не возразила.

— Тогда Филлипс, — сказал Баки. — Он умеет выполнять приказы, нарушать их и выглядеть одинаково недовольным в обоих случаях. Хорошая профессиональная устойчивость.

Полковник, услышав решение позднее, заявил, что не собирается становиться опекуном взрослого сержанта, который способен сломать дверь, броню и нескольких врачей, но согласился подписать документ после того, как Баки объяснил: именно поэтому ему нужен представитель, не пытающийся проверить полномочия физически.

На следующий день начались закрытые слушания в Вашингтоне. Их официальной темой являлось расследование злоупотреблений в проектах «Возрождение» и серии «R», однако уже в первом коридоре стало ясно, что главным предметом спора будут не прошлые преступления, а право распоряжаться их результатами. В здании собрались представители армии, разведки, научного совета, министерства юстиции и союзных комиссий; каждый отдел имел собственную папку, список полномочий и взгляд на Золу, колебавшийся от военного преступника до научного ресурса, который нельзя позволить получить другой державе. Рядом с дверью висела табличка о запрете оружия, поэтому Стив оставил щит охране, а Дуган, приглашённый как свидетель, сдал два пистолета, нож и гранату, после чего служащий металлоискателя спросил, есть ли у него что-нибудь ещё. Дуган честно ответил, что осталось плохое настроение, но оно пока не регулируется инструкцией.

Брандт открыл слушания длинным заявлением о необходимости объединить правосудие, безопасность и интересы будущего мира. Затем выступил генерал, утверждавший, что уничтожение исследований Золы приведёт лишь к тому, что их воспроизведут советские специалисты; представитель научного совета назвал опыт Баки медицинской трагедией и одновременно уникальной возможностью понять управление памятью, а сотрудник министерства юстиции напомнил, что доказательства, полученные на оккупированных территориях, могут оказаться недостаточными для обычного суда. Каждое выступление звучало разумно, если слушать отдельно, но вместе они постепенно создавали коридор, в конце которого Зола неизбежно получал лабораторию, Харпер — закрытое соглашение, а люди из «Ковчега» становились источниками данных для новой программы, существование которой оправдывалось необходимостью исправить последствия предыдущей.

Первой свидетельствовала Пегги. Она описала ранние испытания, убийство Эрскина, обнаруженные архивы, проникновение Гидры в союзные структуры и операцию «Корона», не раскрывая принципа работы Тессеракта. На вопрос, считает ли она возможным сотрудничество с Золой, ответила, что его знания уже используются для помощи Баки, однако сотрудничество не должно менять статус обвиняемого, давать право выбирать объекты исследований или скрывать прошлое от суда. Когда один из сенаторов спросил, возможно ли обеспечить такой контроль внутри секретной программы, Пегги заметила, что секретность упрощает защиту сведений от врага и одновременно делает преступление почти неотличимым от служебной обязанности, поэтому контроль должен включать людей, которым не подчиняется руководитель программы.

Филлипс подтвердил существование приказов, позволявших уничтожать заключённых ради сохранения архивов, но отказался назвать конкретных авторов без закрытого приложения. Его спросили, действительно ли он сжёг одно из распоряжений, и полковник ответил, что связь была повреждена, бумага находилась рядом с нагревательным прибором, а военная история знает множество трагических случаев, когда техническая неисправность неожиданно улучшала нравственное состояние подразделения. Члены комиссии поняли признание, но не получили формулировки, пригодной для обвинения.

Затем вызвали Баки. Представитель научного совета начал с вопросов о провалах памяти, приступах подчинения и нападении на охрану, очевидно пытаясь доказать, что сержант не способен самостоятельно принимать решения о лечении. Баки отвечал без стремления выглядеть здоровее, чем был: подтвердил, что несколько раз терял контроль, стрелял в Макаллистера, ударил Дугана и до сих пор иногда просыпается, не узнавая помещение. После этого он добавил, что каждый эпизод подробно зафиксирован, ни один не сопровождался попыткой скрыть состояние, а добровольное признание опасности почему-то используется как доказательство необходимости лишить его голоса.

— Вы допускаете, что можете снова причинить вред? — спросил врач комиссии.

— Да.

— И всё же возражаете против изоляции?

— Возражаю против изоляции, которой управляют люди, уже однажды отправившие меня в машину, перехваченную Гидрой. Безопасная палата под наблюдением выбранных врачей — одно. Закрытый объект без связи, адвоката и права отказа — другое. Даже после стирания памяти разницу понять несложно.

— Доктор Зола утверждает, что только непрерывная терапия способна гарантировать стабилизацию.

— Доктор Зола также утверждал, что электрический стул является медицинским оборудованием. Предлагаю относиться к его гарантиям как к рекламе производителя, особенно если производитель прячет трупы в подвале.

Комиссия вызвала самого Золу после перерыва. Учёный вошёл в наручниках, сел перед микрофоном и начал показания с того, что программа обработки была научно успешной, а преступным являлось лишь её применение без надлежащего контроля. Стив ожидал подобной линии: Зола собирался отделить методы от целей, представить себя специалистом, чьи открытия использовал Шмидт, и предложить победителям нравственно очищенную версию той же системы. Он признал существование камер, принудительных опытов и приказов уничтожить неудачные образцы, но каждый раз уточнял, что принимал решения в условиях войны, действовал под угрозой и теперь готов помочь исправить последствия.

— Можно ли восстановить память сержанта Барнса без вашего участия? — спросил председатель комиссии.

— Со временем мистер Старк и доктор Макаллистер, вероятно, разберутся в части процесса, однако риск скрытых команд, ложных связей и психотических эпизодов останется. Моё участие сокращает опасность.

— Какие условия необходимы?

Зола перечислил оборудование, помощников, доступ к архиву и возможность проводить эксперименты на добровольцах, произнеся последнее слово с таким ударением, словно одна замена термина автоматически исправляла всё остальное. Председатель спросил, готов ли он сотрудничать в обмен на смягчение наказания, и учёный ответил утвердительно, после чего Стив попросил разрешения задать вопрос.

— Если вам дадут лабораторию, — произнёс он, — вы согласитесь публиковать имена всех погибших испытуемых, допустить независимых наблюдателей и передавать полные записи каждой процедуры их семьям?

— Технические материалы не могут быть публичными.

— Я спросил об именах и процедурах, а не о формуле.

— Подобное раскрытие создаст политическое давление, несовместимое со спокойной научной работой.

— То есть контроль будет мешать.

— Неспециалисты склонны неверно оценивать допустимый риск.

— Люди в камерах тоже были неспециалистами?

Зола посмотрел на комиссию, рассчитывая, что председатель остановит разговор, однако камеры публичного заседания продолжали работать, а после аэродромной пресс-конференции оборвать вопрос означало подтвердить его значение.

— Они являлись жертвами режима Шмидта, — ответил учёный.

— Их привязывали ваши сотрудники, препараты назначали вы, а отчёты подписаны вашим именем. Шмидт не стоял возле каждой койки.

— Вы тоже используете результаты моей работы для лечения Барнса.

— С его согласия и под наблюдением людей, которые могут остановить процедуру.

— Пока это удобно. Когда его состояние ухудшится, вы примете решение без согласия, потому что не позволите другу умереть.

Зола произнёс это спокойно, но слова попали точнее многих обвинений комиссии. Стив действительно мог нарушить выбор Баки, если считал бы, что тот погибает; именно поэтому представителем назначили Филлипса, а не его.

— Возможно, — ответил он. — Поэтому решение не должно зависеть от меня одного.

На мгновение Зола утратил уверенность. Он привык использовать лицемерие противников, показывая, что каждый в критический момент поступит так же, как он, только назовёт иначе; признание собственной опасности лишало его привычного рычага, потому что Стив не утверждал, будто моральная чистота гарантирована хорошими намерениями. Он требовал систему, в которой даже герой не получает права единолично назначать чужую жертву.

Харпер выступал последним и сразу заявил, что правительство знало о его контактах с европейскими посредниками. Он назвал фамилии трёх чиновников, одного генерала и руководителя фонда, через который американские деньги поступали компаниям Крюгера ещё до войны; часть людей отрицала санкции, другие утверждали, что Харпер превысил полномочия, а один уже успел покинуть страну по дипломатическому паспорту. Показания превратили дело из спора о двух учёных в расследование сети, где национальные интересы, коррупция и сотрудничество с будущим врагом переплетались настолько тесно, что любая попытка вытащить одну нить угрожала распустить несколько ведомств сразу.

Комиссия ушла на закрытое заседание и вернулась через четыре часа. Решение оказалось временным, неполным и потому максимально похожим на реальную победу. Зола и Харпер сохраняли статус военных заключённых, их дела передавались совместному трибуналу, однако Золе разрешалось консультировать медицинскую группу по лечению Баки и других выживших, причём без собственной лаборатории, прямого доступа к пациентам и права самостоятельно назначать процедуры. Баки признавался военнослужащим, проходящим восстановление после плена; любые ограничения требовали подписи Филлипса, независимого врача и назначенного представителя. Архивы делились между следствием и международной комиссией, а технические материалы помещались в несколько хранилищ, доступ к которым предоставлялся только совместным решением.

Стиву приказали временно прекратить самостоятельные операции, сдать медицинские образцы для контрольного исследования и предстать перед отдельной комиссией, которая должна была определить его послевоенный статус. Формулировка не называла арестом то, что фактически ограничивало свободу передвижения, однако публичность, контракт и распределённый архив не позволяли просто запереть его без срока; он сохранял звание, жалованье и право выступать, но каждая поездка требовала согласования, а к охране добавили людей, официально предназначенных для защиты и неофициально — для наблюдения.

— Поздравляю, — сказал Баки, когда они вышли из здания. — Ты свободный человек, которому нужно разрешение, чтобы перейти дорогу.

— Лучше, чем стратегический чемодан.

— Не уверен. Чемодану хотя бы покупают билет без комиссии.

На ступенях их ждали журналисты, но Пегги отвела обоих через боковой выход, где стоял автомобиль Старка. Говард сообщил, что решение комиссии является лучшим из возможных на данный момент и худшим из тех, которые можно будет представить газетам как победу. Зола не получил лабораторию, но уже стал консультантом; архив не исчез, однако техническая часть всё равно попадёт к военным; Баки сохранил право выбора, пока три человека не решат, что он опасен; Стив не арестован, но страна начала строить вокруг него клетку, стараясь не закрывать дверцу на глазах у публики.

— Что дальше? — спросила Пегги.

Старк завёл двигатель.

— Официально — празднование победы, медицинское наблюдение и подготовка суда. Неофициально — каждый отдел попытается получить копию того, что ему не дали, завербовать кого-нибудь из персонала Золы и убедить остальных, что именно его секретная программа является единственной защитой от чужих секретных программ.

— Вы говорите так, будто уже видели будущее, — заметил Баки.

— Нет. Просто знаком с государственными подрядчиками.

В тот вечер по радио объявили о капитуляции Германии. Вашингтон заполнился людьми, улицы перекрыли, незнакомцы обнимали солдат, оркестры играли одновременно разные марши, а газеты печатали слово «Победа» настолько крупно, что под ним почти не осталось места для вопросов о том, что именно победители собираются делать с наследством врага. Стива вывели на балкон вместе с генералами, политиками и представителями союзников; он произнёс короткую речь о погибших, освобождённых и долге перед теми, кто не вернулся, избегая привычных обещаний, что зло окончательно побеждено. Толпа всё равно услышала то, что хотела, потому что после шести лет войны людям требовался конец, а не предупреждение о сети, способной пережить собственное поражение.

После церемонии он нашёл Баки на крыше гостиницы. Друг ушёл от музыки, камер и людей, слишком часто называвших его героем, хотя большинство знало лишь несколько газетных строк о плене. Внизу город продолжал праздновать, свет отражался от окон, машины сигналили, а на соседней улице кто-то уже продавал значки с изображением Капитана Америки и сержанта Барнса, причём художник снова увеличил Баки подбородок.

— Война закончилась, — сказал Стив.

— Одна.

— Достаточно на сегодня.

Баки посмотрел на толпу.

— Я помню, как мы говорили об этом до отправки. Ты сказал, что после победы поедешь домой, снимешь форму и неделю будешь спать.

— Не похоже на меня.

— Именно поэтому, наверное, воспоминание настоящее. В поддельных ты всегда говоришь что-нибудь героическое.

Они стояли молча, слушая город. Стив думал о Бруклине, где ещё существовала старая квартира, о счетах в нейтральных банках, документах на чужие имена и маршрутах, подготовленных для исчезновения. Теперь можно было попытаться уйти, используя празднование как прикрытие, однако Баки нуждался в лечении, Пегги начинала создавать систему, способную противостоять оставшимся ячейкам, а Зола уже проникал в американские структуры не через тайный заговор, а через официальное решение комиссии. Побег дал бы личную свободу, но оставил бы поле людям, уверенным, что контроль над чудовищем автоматически делает его безопасным.

— План всё ещё действует? — спросил Баки, словно услышал размышления.

— Да.

— Но не сейчас.

— Не сейчас.

— Потому что хочешь следить за Золой?

— За ним, архивом, комиссией и теми, кто решит использовать «Корону» под другим названием.

— То есть собираешься остаться внутри клетки, чтобы проверять замки.

— Пока не найду способ открыть их с обеих сторон.

Баки усмехнулся.

— Это звучит как план, который закончится ещё одним правительственным зданием без стены.

— Постараюсь ограничиться дверью.

К ним поднялась Пегги. Она принесла бутылку шампанского, три стакана и папку, которую положила на парапет прежде, чем открывать напиток. Внутри находился проект новой организации, создаваемой на основе Стратегического научного резерва для поиска технологий Гидры, выявления оставшихся ячеек и контроля опасных разработок. В предварительном названии фигурировало Управление стратегического реагирования, а среди основателей значились Филлипс, Старк и сама Пегги.

— Ещё одно секретное ведомство, — сказал Стив.

— Да.

— Которое обещает использовать технологии Гидры только во благо.

— Формулировку можно изменить, если предложите более честную.

— «Организация, которая надеется заметить собственное разложение раньше противника».

— Слишком длинно для печати.

Пегги объяснила, что проект включает независимый наблюдательный совет, разделённое хранение архивов, запрет одному подразделению контролировать одновременно разведку, научные программы и внутренние расследования, а также обязанность фиксировать происхождение каждой захваченной технологии. Эти меры не могли исключить проникновение Гидры, потому что никакая структура не защищена от людей, которые со временем начинают считать себя исключением из собственных правил, но позволяли хотя бы оставить следы, по которым будущие участники смогут понять, где именно началось отклонение.

— Вы хотите, чтобы я присоединился? — спросил Стив.

— Нет. По крайней мере, не сейчас. Государство постарается превратить ваше участие в доказательство безупречности организации, а затем использовать имя вместо контроля. Мне нужны ваши документы, замечания и право публично возражать, но не плакат над входом.

Ответ удивил его своей честностью. Пегги не предлагала новое место службы и не пыталась привязать героя к структуре, которую собиралась строить; напротив, она понимала, что Капитан Америка внутри организации станет удобным оправданием для решений, с которыми сам Стив может быть не согласен.

— А если вы ошибётесь? — спросил он.

— Тогда надеюсь, что вы сохранили достаточно копий, чтобы сделать ошибку очень неудобной.

Баки поднял стакан.

— За взаимное недоверие. Единственную основу учреждения, которую все участники действительно соблюдают.

Они выпили на крыше, пока внизу праздновали победу. Некоторое время можно было представить, что война действительно закончилась, Зола останется в наручниках, новая организация не повторит старых ошибок, а жизнь вернётся к простым вещам, где самый опасный долг принадлежит букмекеру, а не государству. Иллюзия продержалась до появления Филлипса, который поднялся по лестнице без шампанского и положил рядом с папкой Пегги срочную радиограмму.

Поисковая группа добралась до разрушенной обсерватории «Короны» и вскрыла часть завалов. Тессеракт не нашли, хотя энергетические следы подтверждали, что Камень находился под башней после исчезновения Шмидта. Вместо него в шахте обнаружили пустой транспортный контейнер союзного производства, следы свежей погрузки и тела двух американских солдат, входивших в группу оцепления.

Официально ни одна команда не получала приказ извлекать объект.

Под радиограммой находилась фотография металлической стенки контейнера, на которой кто-то оставил знак: маленькую корону, перечёркнутую вертикальной линией, а рядом — две буквы, не встречавшиеся в известных обозначениях Гидры.

S.H.

— Новая ячейка? — спросила Пегги.

— Или старое ведомство с новым названием, — ответил Филлипс. — Группа сопровождения исчезла, документы на транспорт подлинные, подпись принадлежит офицеру, который погиб три месяца назад.

Победа внизу продолжалась. Люди пели, целовались, поднимали флаги и верили, что худшее осталось позади, пока где-то по американской дороге двигался контейнер с источником энергии, способным изменить мир, а люди, забравшие его, пользовались подлинными пропусками государства-победителя.

Стив посмотрел на папку будущей организации, затем на фотографию знака и понял, что времени на спокойную послевоенную жизнь им не дали даже до утра.

Германия капитулировала.

Гидра — нет.

Примечание автора:

Поставьте лайк и оставьте комментарий, если нравится развитие истории, а если не нравится тем более оставьте комментарий. За каждые 25 лайков с меня внеплановое бонусное продолжение.

Вы хотите знать — больше? 𒉜o/t?

Глава 39

Стратегическое наследство. Часть первая

Празднование продолжалось до рассвета, хотя для людей, собравшихся в маленьком кабинете на верхнем этаже гостиницы, победа закончилась примерно в тот момент, когда Филлипс положил на стол фотографию пустого контейнера и сообщил, что группа, посланная к развалинам «Короны», не только не обнаружила Тессеракт, но и не смогла установить, кому именно принадлежали люди, вывезшие его из-под оцепления. Документы у них были подлинными, грузовики — армейскими, форма соответствовала подразделению инженерной службы, а приказ об извлечении опасного объекта подписал полковник Уильям Хадсон, погибший тремя месяцами ранее при бомбардировке Антверпена; даже печать оказалась настоящей, потому что после его смерти её не уничтожили, а передали в архив, откуда она официально ни разу не выдавалась. Двое американских солдат, найденных в шахте, умерли не в бою: одному сломали шею, второму выстрелили в затылок с близкого расстояния, после чего тела уложили рядом с обрушенной стеной, пытаясь создать впечатление случайной гибели при расчистке. На металлической стенке контейнера оставили знак перечёркнутой короны и буквы S.H., которые не совпадали ни с одним обозначением Гидры, известным Золе, но выглядели слишком аккуратно для импровизированной подписи людей, спешивших скрыться с объектом, способным прожечь гору и открыть портал в неизвестную часть Вселенной.

В комнате находились Пегги, Старк, Баки, Гаррисон и сенатор Брандт, которого Филлипс вызвал сразу после получения радиограммы, не позволив даже снять парадный галстук. За окнами ещё звучала музыка, на улицах продолжали сигналить автомобили, а время от времени из толпы доносилось многоголосое «Победа!», заставлявшее стекло слегка дрожать; здесь же люди, которые несколько часов назад стояли на балконе рядом, снова смотрели друг на друга как представители конкурирующих ведомств, каждый из которых подозревал, что кто-то в комнате уже знает больше, чем признаёт. Гаррисон первым потребовал полный список подразделений, имевших право входить в зону «Короны», Брандт ответил, что распоряжения поступали по нескольким каналам и потребуют проверки, а Старк, разглядывая фотографию контейнера через увеличительное стекло, заметил, что проверка наверняка завершится вскоре после того, как неизвестные успеют построить на Тессеракте собственную электростанцию, оружейный завод и небольшой жилой квартал для комиссии по расследованию.

— Маркировка не немецкая, — сказал он, проводя пальцем по изображению. — Краска американская, армейская, из той партии, которую использовали на грузах особого назначения. Буквы нанесены трафаретом, причём трафарет изготовлен заранее, а не вырезан человеком, решившим оставить послание между убийством двух солдат и погрузкой синего куба. Если это Гидра, то она успела обзавестись нашим снабжением, нашей формой и отделом, где кто-то заботится о единообразии надписей.

— У неё всё это уже было, — напомнила Пегги. — «Корона» содержала людей в армии, разведке и научном совете.

— Тогда зачем оставлять знак? — спросил Баки, сидевший в стороне от стола и время от времени закрывавший глаза, когда шум улицы смешивался с внутренними отголосками обработки. — Если они хотели скрыть похищение, проще было забрать контейнер и положить рядом достаточно мёртвых немцев. А знак выглядит так, словно человек считал, что имеет право его поставить.

Гаррисон не ответил сразу. Он уже дважды перечитал буквы, и постепенно в его лице появилось выражение, которое Стив видел у разведчиков, обнаруживших не неизвестность, а давно знакомую вещь, о существовании которой они предпочитали не вспоминать при посторонних.

— Special Handling, — произнёс он наконец. — «Особый порядок обращения». Это не подразделение, а категория допуска, созданная после первых операций в Северной Африке. Если захватывался объект, который нельзя было оставлять обычной армии, его изымала специальная группа, выводила из стандартного учёта и передавала туда, где имелись подходящие условия хранения. Химическое оружие, прототипы ракет, шифровальные устройства, иногда люди.

— Люди тоже относятся к порядку обращения? — спросил Баки.

— В документах — специалисты, способные представлять интерес или угрозу.

— Значит, люди, но написанные более дорогими словами.

Гаррисон проигнорировал замечание и продолжил объяснять, что группы S.H. комплектовались временно, получали документы из нескольких ведомств и могли пользоваться заранее подписанными распоряжениями, чтобы не ждать подтверждения по обычным каналам. Именно поэтому приказ Хадсона мог быть подлинным: до смерти полковник оставил несколько чистых бланков с подписью для срочных операций, а после гибели их должны были уничтожить, хотя в системе, где секретные бумаги перемещались без регистрации, слово «должны» редко означало результат. Формально программа подчинялась комитету военного министерства, но часть её операций проходила через научный совет, а контроль осуществляли люди, имена которых не сообщали даже Управлению стратегических служб.

— Почему вы не упоминали об этом раньше? — спросила Пегги.

— Потому что считал программу распущенной два года назад. После нескольких скандалов её функции распределили между армией и научным резервом.

— Скандалов? — переспросил Филлипс.

— Исчезновение захваченного золота, гибель двух немецких инженеров при перевозке и попытка вывезти образцы нервно-паралитического вещества через гражданский порт. Расследование закрыли, виновных перевели, а документы засекретили настолько тщательно, что часть комиссии позже не смогла доказать собственное существование.

Дугана в комнате не было, но Стив почти услышал, как тот заметил бы, что правительство нашло лучший способ борьбы с преступным отделом: переименовало его и распределило сотрудников между несколькими зданиями, чтобы им было сложнее собираться для общей фотографии. Брандт тем временем сохранял молчание, и именно это выдавало его сильнее любого признания. Сенатор знал о программе либо хотя бы о её продолжении, но пытался понять, насколько много известно остальным и можно ли представить изъятие Тессеракта законной операцией, проведённой без должного уведомления.

— Кто сейчас возглавляет комитет? — спросил Стив.

— Комитета больше нет, — ответил Брандт.

— Тогда кто подписывает приказы?

— Вы делаете выводы на основании двух букв и старой программы, которую закрыли до вашего появления в армии. Не исключено, что знак оставили агенты Гидры, получившие доступ к архивам.

— Не исключено, — согласился Стив. — Но если Тессеракт забрала американская группа, вы предпочтёте назвать это эвакуацией, а не похищением, даже после двух убитых солдат.

Сенатор встал из-за стола и подошёл к окну, за которым люди танцевали на капотах машин, размахивали флагами и целовали незнакомцев, уверенные, что самое тяжёлое решение, оставшееся правительству, заключается в выборе даты парада. Некоторое время Брандт наблюдал за толпой, словно искал там оправдание, после чего признал, что несколько месяцев назад военное министерство действительно создало временный отдел по изъятию стратегических разработок на территориях, которые могли занять другие союзники. Название он не произнёс, однако пояснил: целью являлось не продолжение прежней программы, а предотвращение утраты технологий, способных изменить послевоенное равновесие. Ракетные инженеры, реактивные двигатели, химические лаборатории и специалисты по шифрованию не должны были оказаться в руках Советского Союза только потому, что линия фронта прошла на несколько миль восточнее; подобная логика распространялась и на Тессеракт, поскольку ни международная комиссия, ни обычный военный склад не могли обеспечить его безопасность.

— Значит, его изъяли по вашему приказу? — спросил Филлипс.

— По приказу правительства Соединённых Штатов.

— Этого правительства достаточно, чтобы убить двух собственных солдат и подписаться именем покойника?

— Я не отдавал приказа убивать. Группа оцепления могла быть атакована остатками Гидры до прибытия наших людей.

— Тогда почему тела попытались спрятать, а маршрут эвакуации не сообщили?

Брандт повернулся от окна. На этот вопрос у него не было подготовленного ответа, и Стив понял, что сенатор знает меньше, чем хотел показать. Возможно, он санкционировал изъятие, но не контролировал людей, которым поручили его исполнить; возможно, S.H. уже превратилось в одну из тех структур, где каждый новый уровень секретности защищает не операцию от врага, а подчинённых от начальства.

— Объект находится под контролем Соединённых Штатов, — сказал Брандт. — Этого вам достаточно.

— Нет, — ответил Стив.

Простое слово прозвучало без угрозы, однако заставило сенатора снова посмотреть на него как на проблему, которую нельзя решить обычным приказом. В прошлом государство могло отправить Капитана Америку на сцену, базу или секретное задание, потому что человек под маской оставался солдатом, не имевшим иных источников влияния; теперь за ним стояли газеты, союзные комиссии, внешние архивы и свидетельства людей, которых нельзя было одновременно объявить лжецами, не объяснив происхождение их шрамов. Тем не менее публичность не помогала выяснить, куда вывезли Тессеракт, потому что правительство могло признать сам факт изъятия, сослаться на безопасность и отказать в деталях, не нарушая ни одного обещания, данного перед камерами.

Старк перевернул фотографию и показал едва заметную надпись на внутренней стороне контейнера: номер транспортной партии, состоявший из букв, цифр и обозначения страхового класса. Люди, вывезшие Тессеракт, могли пользоваться секретным допуском, но грузовик, кран и судно всё равно требовали топлива, водителей и документов, а армейская логистика, в отличие от разведки, не верила в объекты, которые перемещаются исключительно силой государственной необходимости. Если найти, кто застраховал контейнер, где выдали крепления и какой порт получил предупреждение о прибытии особо тяжёлого груза, маршрут можно было восстановить без доступа к секретным приказам.

— Это займёт дни, — сказал Брандт.

— Не у меня, — ответил Говард. — Я знаю людей, которые считают украденную технологию личным оскорблением, особенно если её украли до того, как они успели разобрать и присвоить хотя бы одну деталь.

Сенатор потребовал прекратить самовольное расследование, напомнив, что Стиву запрещены самостоятельные операции, а Пегги и Филлипс уже участвуют в формировании новой структуры и не могут начинать конфликт с военным министерством на основании неполной информации. Формально он был прав, поэтому никто не возразил открыто; совещание закончилось решением направить официальный запрос, дождаться ответа и не предпринимать действий до подтверждения угрозы. Когда Брандт ушёл, Филлипс закрыл дверь, посмотрел на остальных и сообщил, что официальный запрос составят немедленно, потому что бюрократия должна получать возможность участвовать в расследовании хотя бы в качестве свидетеля собственного опоздания.

— Сколько времени вам нужно? — спросил он у Старка.

— Если работать законно — два дня. Если позвонить нужным людям и не объяснять, зачем спрашиваю, — несколько часов.

— Работайте законно, — сказал полковник, выдержал короткую паузу и добавил: — Насколько это совместимо с несколькими часами.

К утру выяснилось, что контейнер действительно прошёл по системе снабжения, но не как энергетический объект и даже не как трофейное оборудование. В документах он значился «геологическим образцом повышенной плотности», который следовало перевезти из Европы на испытательную базу в Соединённых Штатах, причём вес несколько раз менялся: сначала составлял три тонны, затем уменьшился до полутора, а перед погрузкой снова вырос, словно внутри находился минерал, питавшийся секретностью. Страхование оформил фонд «Strategic Heritage», созданный за год до вступления Америки в войну для хранения научных патентов и промышленных активов, эвакуированных из Европы; название переводилось как «Стратегическое наследие», использовало те же буквы S.H. и имело попечителей среди людей, связанных с научным советом, военным министерством и несколькими компаниями Старка.

— Моих компаний? — спросил Говард, листая копии.

— Дочерняя фирма поставляла трансформаторы и генераторы, — объяснил Левин, которого вызвали в гостиницу ещё до рассвета. — Контракт подписал ваш управляющий, потому что заказ прошёл через армию и был полностью оплачен. Ничего незаконного: оборудование предназначалось для исследовательского центра, местонахождение которого не раскрывалось по соображениям безопасности.

— Прекрасно. Я помог построить место, где спрятали украденную у меня вещь.

— Она не принадлежала вам.

— Именно поэтому кража особенно обидна: я ещё не успел решить, что она моя.

Путь контейнера восстанавливался через счета и накладные значительно легче, чем через приказы. Из Европы его доставили на аэродром, оттуда — на военный транспорт, который пересёк Атлантику без указания груза, а затем объект оказался в Нью-Йоркском порту, где его собирались перегрузить на корабль, официально направлявшийся к испытательному полигону в Тихом океане. Отправление назначили на эту ночь, хотя до этого судно должно было выйти только через неделю, и изменение расписания совпало с появлением газетных статей о Тессеракте, где сам Камень не назывался, но упоминался источник энергии, исчезнувший из-под обсерватории.

— Они спешат не из-за нас, — сказала Пегги. — Публика не знает, что искать.

— Кто-то знает, — возразил Стив. — Возможно, уцелевшая ячейка «Короны». Если S.H. действительно правительственная структура, Гидре достаточно одного человека внутри, чтобы получить и груз, и законное сопровождение.

Баки сидел рядом, держа в руках схему порта, и почти не участвовал в разговоре, пока не заметил обозначение склада, где контейнер должны были хранить перед погрузкой. Номер совпадал с одним из кодов, виденных им в санитарном поезде: не названием объекта, а стандартом энергетической изоляции, разработанным Золой для перевозки оборудования Тессеракта. Это означало, что S.H. не просто забрала Камень, но пользовалась немецкими инструкциями, а следовательно, имела среди сотрудников человека, знавшего устройство установок Гидры.

— Зола? — спросил Филлипс.

— Он под охраной, — ответила Пегги. — Но Харпер работал с его материалами, а часть специалистов «Короны» исчезла во время эвакуации.

— Кто-нибудь из них мог попасть в программу «Стратегическое наследие» ещё до окончания войны, — сказал Стив. — Они не обязаны быть членами Гидры. Достаточно убедить американцев, что только немецкий инженер умеет безопасно открыть ящик.

Левин разложил банковские записи и указал на фамилию доктора Элиаса Фосса, швейцарского физика, которого фонд принял на работу три месяца назад. До войны тот занимался высокоэнергетическими полями, затем исчез с территории Германии, а позже появился в Лондоне с рекомендательным письмом Харпера и предложением помочь союзникам стабилизировать захваченные источники энергии. Его имя встречалось в повреждённой части «Короны», но рядом не сохранилось пометки, позволяющей определить статус; Зола, когда ему показали фотографию, узнал бывшего сотрудника и назвал Фосса человеком, который строил пространственную матрицу для Красного Черепа, хотя официально не состоял в Гидре и всегда утверждал, что работает только ради науки.

— Значит, он уже наш, — заметил Баки. — Официальная победа, форма не нужна.

Зола объяснил, что Фосс не верил в идеологию Шмидта, но был одержим возможностью управлять пространственным переходом. После исчезновения Красного Черепа он мог считать Тессеракт единственным доказательством собственной теории и попытаться продолжить эксперимент под защитой американской программы; если же принадлежал одной из автономных ячеек, целью могло быть восстановление портала и возвращение Шмидта. В обоих случаях отправка Камня на корабле предоставляла удобное прикрытие: вдали от города, среди океана, можно было провести испытание, а катастрофу объяснить аварией двигателя или взрывом боеприпасов.

Примечание автора:

Поставьте лайк и оставьте комментарий, если нравится развитие истории, а если не нравится тем более оставьте комментарий. За каждые 25 лайков с меня внеплановое бонусное продолжение.

Вы хотите знать — больше? 𓹝m(w3

Глава 40

Стратегическое наследство. Часть вторая

Официально вмешиваться они не могли. Стив находился под наблюдением, Пегги ещё не получила полномочий новой организации, Филлипс обязан был передать сведения военному министерству, а Старк рисковал обвинением в попытке завладеть государственной технологией. Поэтому полковник поступил как человек, который всю жизнь соблюдал приказы достаточно хорошо, чтобы понимать, где именно они перестают мешать: он направил Брандту доклад о возможной угрозе, потребовал отложить отправление судна и, не дожидаясь ответа, назначил Стива участником запланированной инспекции портовых сооружений, связанной с будущей выставкой трофейной техники. Информационная служба действительно готовила подобное мероприятие, договор о публичном образе позволял Капитану Америке осматривать площадку, а появление Пегги и Старка можно было объяснить необходимостью проверить безопасность экспонатов.

— А я? — спросил Баки.

— Вы проходите лечение и должны оставаться в госпитале, — ответил Филлипс.

— Очень убедительно. Особенно если госпиталь находится в машине рядом с портом.

— Я не разрешал.

— Поэтому ответственность за нарушение не ляжет на вас.

Полковник посмотрел на него с усталым раздражением. После обработки Баки ещё не восстановил значительную часть памяти, иногда терял связь с происходящим и мог отреагировать на неизвестный сигнал, однако именно он первым распознал код изоляции и лучше остальных помнил звуки оборудования Золы. Оставить его означало отказаться от полезного свидетеля ради безопасности; взять — снова использовать повреждения человека как инструмент. На этот раз решение принял сам Баки, подписав письменный отказ от госпитального режима на несколько часов и назначив Дугана сопровождающим, что заставило полковника признать: если сержант способен добровольно выбрать человека, который будет бить его прикладом при первых признаках подчинения, уровень осознанности достаточен хотя бы для поездки по городу.

В порт они вошли днём, когда рабочие грузили военные автомобили, журналисты снимали подготовку трофейной выставки, а чиновники пытались понять, почему Капитан Америка пожелал лично осмотреть склад, где не находилось ни одного предмета, пригодного для парада. Стив появился в форме и со щитом, улыбался фотографам, позволил сделать несколько снимков возле танка и даже произнёс короткую речь о возвращении промышленности к мирной жизни, пока Пегги под видом сотрудника информационной службы проверяла пропуска, Старк разговаривал с инженерами, а Баки с Дуганом медленно обходили склады, изображая участников будущей церемонии. Чересчур заметная группа оказалась лучшей маскировкой: люди ожидали тайного проникновения от шпионов, а не от национального символа, сопровождаемого оркестром, двумя фотографами и человеком, громко требовавшим объяснить, почему армейский кофе пахнет так, словно его уже использовали для очистки двигателя.

Склад S.H. находился за обычным металлическим забором, но охрана состояла не из портовых солдат, а из людей с временными армейскими удостоверениями и новым знаком на рукаве: перечёркнутой короной, под которой стояли две буквы. Командир представился полковником Калебом Уорреном и предъявил приказ военного министерства, запрещавший вход всем, кто не включён в список особого допуска. Стив в списке отсутствовал, Старк тоже, зато фамилия Золы стояла среди консультантов, хотя сам учёный находился под арестом и никогда не соглашался работать на этот отдел.

— Ошибка? — спросила Пегги.

— Предварительное назначение, — ответил Уоррен. — После передачи пленного его знания предполагалось использовать для безопасного хранения объекта.

— Значит, лабораторию ему подготовили раньше, чем комиссия решила, получит ли он право работать.

— Мы готовим возможности, а не принимаем политические решения.

— Очень удобно. Когда решение принимают, всё уже построено, персонал нанят, а отказ начинает выглядеть растратой.

Уоррен не походил на тайного фанатика. Он был лет пятидесяти, носил обычную американскую форму, говорил спокойно и искренне считал, что выполняет необходимую работу. Тессеракт, по его словам, законно принадлежал Соединённым Штатам как захваченный вражеский ресурс, а международное обсуждение его судьбы создаст риск утечки, шантажа и попыток других держав получить долю. Двое погибших солдат действительно были найдены его людьми, но Уоррен утверждал, что они умерли до прибытия группы, а знак оставили на контейнере для обозначения нового владельца, не подозревая, что фотография попадёт к Филлипсу.

— Почему использовали подпись погибшего офицера? — спросил Стив.

— Потому что разрешение выдали до его смерти, а переоформление заняло бы время.

— Время, необходимое для проверки, кто именно забирает Камень.

— Время, за которое советские части могли добраться до шахты.

Уоррен предложил прекратить бессмысленный конфликт между людьми, служащими одной стране, и уверял, что объект уже изолирован, Фосс находится под наблюдением, а судно перевезёт контейнер на полигон, где Старк при желании сможет участвовать в исследованиях после получения допуска. Говард спросил, сколько времени потребуется на оформление, и услышал, что несколько месяцев, потому что его прежние несанкционированные действия с технологиями Гидры требуют дополнительной проверки; инженер заметил, что приятно быть слишком ненадёжным для исследования устройства, которое перевозят по инструкциям человека Шмидта.

Пока спор продолжался, Баки остановился возле стены склада и поднял руку, требуя тишины. За металлом работал генератор, однако среди равномерного гула слышался второй звук — низкая вибрация, повторявшаяся через определённые интервалы. Он слышал её в санитарном поезде перед включением нейронной установки и на объекте «Корона», когда пространственная матрица переходила в активный режим.

— Они уже запустили систему, — сказал он.

Уоррен повернулся к складу, впервые утратив спокойствие.

— Это невозможно. Фоссу разрешены только измерения пассивного поля.

Старк приложил к стене небольшой прибор, стрелка мгновенно ушла за предел шкалы, после чего внутри раздался металлический удар и свет над дверью погас. Охрана получила приказ открыть склад, но замок не отреагировал, а по внутренней линии Фосс сообщил, что проводится аварийная стабилизация и вход создаст угрозу всему порту.

— Он лжёт, — сказал Зола по переносной связи, которую Пегги держала открытой с охраняемой камерой. — При пассивной стабилизации импульс не повторяется. Фосс собирает пространственный резонанс.

— Что произойдёт? — спросил Уоррен.

— Если параметры совпадут с последним переходом, он откроет канал туда, куда ушёл Шмидт.

Полковник приказал эвакуировать причал и вызвал инженерную группу, но Стив уже подошёл к двери. Взломать её силой означало повредить изоляционные кабели, поэтому Старк начал искать внешний рубильник, Пегги отключила портовую сеть, а Баки указал на трубу аварийного охлаждения, проходившую через соседний склад. Если перекрыть подачу, система Фосса должна была остановиться, однако Зола предупредил, что перегрев Тессеракта не подчиняется обычной логике: Камень может погаснуть, открыть портал шире или переместить часть здания вместе с людьми.

— Каждый раз, когда мы спрашиваем учёного, что произойдёт, ответ становится хуже, — заметил Дуган.

— Наука развивается, — сказал Баки. — Раньше они хотя бы выбирали один способ убить нас.

Решение пришло не из расчётов, а из звука. Баки заметил, что между импульсами остаётся короткая пауза, когда генератор сбрасывает нагрузку; в этот момент поле у двери ослабевало, лампа над замком на долю секунды вспыхивала, а металл переставал вибрировать. Старк подтвердил наблюдение прибором и объяснил, что у них будет меньше секунды, чтобы разорвать внешний контур, после чего либо система остановится, либо склад узнает, насколько сильно архитектура привязана к местности.

Стив дождался следующей паузы, ударил щитом по защитной панели, Уоррен одновременно отключил армейский рубильник, а Старк выдернул кабель управления. Голубой свет прошёл по стене, дверь распахнулась внутрь и ударила одного из охранников, но изоляция не разрушилась. В склад ворвались Стив, Пегги, Баки и Дуган, за ними последовал Уоррен, который уже не пытался защищать полномочия отдела, потому что увидел, во что превратилось их осторожное исследование.

В центре помещения стоял контейнер, раскрытый и соединённый с кольцом пространственной матрицы. Тессеракт находился внутри прозрачной камеры, окружённый дугами энергии, а перед ним работал Фосс вместе с двумя американскими техниками и несколькими людьми в форме S.H.. На дальней стене возникло голубое овальное поле, за которым виднелся каменистый пейзаж под чужим небом; изображение колебалось, но среди скал двигалась высокая фигура в чёрной одежде, и даже на расстоянии Стив узнал походку Иоганна Шмидта.

Красный Череп был жив.

Фосс стоял у пульта, не отрывая взгляда от портала, и повторял координаты, стараясь удержать связь. Он не заметил вошедших либо счёл их появление несущественным по сравнению с величайшим экспериментом своей жизни; рядом один из техников кричал, что поле нестабильно, другой пытался отключить питание, но человек в форме S.H. направил на него пистолет.

— Остановите установку! — потребовал Уоррен.

Офицер повернулся и выстрелил ему в грудь.

Пуля попала в бронепластину под формой, однако полковник упал, а остальные люди отдела наконец поняли, что их законная программа была не только плохо контролируемой, но и захваченной изнутри. Началась перестрелка, в которой невозможно было сразу отличить верных Уоррену солдат от агентов Фосса, потому что все носили одинаковые знаки и пользовались оружием одного склада. Стив закрыл щитом упавшего полковника и техников, Пегги заняла позицию за контейнером, Дуган ударил очередью по осветительным приборам, стараясь не задеть Тессеракт, а Баки двинулся вдоль стены, ориентируясь на знакомый ритм установки.

Один из агентов включил звуковой сигнал серии «R», рассчитывая активировать B-07. В наушниках Старка возник резкий треск, Баки на мгновение остановился, но вместо нападения снял устройство, бросил его на пол и выстрелил в передатчик. Команда успела прозвучать лишь частично, вызвав боль и вспышку чужих образов, однако он удержался, потому что теперь знал сам принцип ловушки: голос предлагал не приказ, а облегчение, обещая, что сопротивление закончится, если позволить кому-то другому решить, кто он. Баки опёрся рукой о стену, переждал головокружение и продолжил двигаться к аварийному пульту, не оглядываясь на Стива, который впервые не бросился немедленно спасать его, а доверился сделанному выбору.

Фосс увидел это и крикнул, что связь уже установлена, а Шмидт вернётся независимо от исхода боя. За порталом фигура приблизилась, и на мгновение голубое поле стало прозрачнее: багровое лицо Красного Черепа изменилось, кожа покрылась тёмными линиями, одежда превратилась в смесь прежней формы и чужого материала, однако взгляд оставался узнаваемым. Шмидт поднял руку, словно касался невидимой поверхности, и портал расширился ещё на несколько футов, втягивая воздух, бумаги и металлические инструменты. Людей потянуло к полю, один из техников сорвался с места и исчез в голубом свете, не успев даже закричать, после чего Зола по связи потребовал немедленно разрушить правый стабилизатор.

— Тогда портал схлопнется? — спросила Пегги.

— Или отрежет всё, что находится между пространствами.

— Шмидт уже почти между ними.

— Именно поэтому момент удачный.

Стив добрался до Фосса, но тот защищался не оружием, а энергетическим жезлом, соединённым с матрицей. Первый разряд попал в щит и прошёл по вибраниуму такой силой, что руки онемели, второй ударил в пол и оставил расплавленную борозду. Физик кричал, что они уничтожают единственную возможность исследовать другие миры, вернуть людей, исчезнувших в порталах, и получить знания, способные сделать Америку непобедимой; слова звучали не как лозунг Гидры, а как искренняя вера человека, который видел перед собой не Красного Черепа, а доказательство собственной правоты.

— Вы собираетесь вернуть Шмидта, — сказал Стив, отражая разряд.

— Я возвращаю объект исследования. Что с ним делать дальше — политическое решение.

— Обычно именно так учёные объясняют, почему возле прибора стоит человек с пистолетом.

Фосс попытался увеличить мощность, но Баки добрался до аварийного пульта и вырвал блок звукового управления. Установка дрогнула, контур на мгновение ослаб, а Шмидт по ту сторону портала ударил в поле, словно чувствовал происходящее. Пегги выстрелила в правый стабилизатор, однако броневая оболочка выдержала; тогда Дуган подал ей гранату, спросив, относится ли устройство к случаям, когда дипломатия уже официально ухудшилась. Она бросила заряд под основание кольца, Стив закрыл людей щитом, а взрыв сорвал крепления и наклонил матрицу.

Портал начал схлопываться.

Красный Череп протянул руку сквозь голубое поле. Пальцы на мгновение оказались в складе, за ними появилась часть предплечья, покрытая тёмной бронёй, и Фосс бросился к нему, пытаясь удержать контур вручную. Стив мог ударить Шмидта, отрезать руку или попытаться вытащить противника, чтобы тот предстал перед судом, однако матрица разрушалась, Тессеракт выбрасывал всё больше энергии, а вокруг оставались десятки людей, не успевших покинуть причал.

Он выбрал не Красного Черепа.

Щит ударил по последнему креплению, кольцо рухнуло, портал сжался до тонкой линии и исчез, отрезав руку Шмидта по запястью. Фосс закричал, когда обломок чужой брони упал на пол, затем попытался добраться до Тессеракта, но Уоррен, поднявшийся после попадания, выстрелил ему в ногу. Физик рухнул рядом с установкой, продолжая повторять, что контакт можно восстановить, если дать ему ещё несколько минут и не вмешиваться в параметры, которых никто из присутствующих не понимает.

— Именно поэтому больше минут не будет, — сказал Уоррен.

Однако опасность не исчезла. Повреждённая матрица направила энергию обратно в контейнер, прозрачная камера покрылась трещинами, а Тессеракт начал медленно подниматься, словно пространство вокруг него перестало подчиняться тяжести. Старк вбежал внутрь с переносным разрядником и потребовал не касаться Камня, потому что после двух порталов он мог отправить любого прикоснувшегося вслед за Шмидтом, но система охлаждения уже отказала, а склад заполнялся голубым светом.

Из всех присутствующих только Стив имел воспоминание о том, что происходило при прямом контакте: в известной истории Тессеракт прожигал корпус самолёта, падал в океан и оставался на Земле, тогда как Красного Черепа переносил далеко, возможно, из-за связи, созданной его собственной установкой. Здесь Камень находился в повреждённой матрице, и никакого безопасного исхода память не обещала.

— Можно сбросить контейнер в воду, — предложил Старк. — Причал рядом, глубины достаточно, чтобы выиграть время.

— А потом? — спросил Уоррен.

— Потом я найду его.

— Уже один раз нашли.

— Именно поэтому вторую попытку лучше доверить человеку, который не подписывает груз именем покойника.

Уоррен хотел возразить, но новый разряд прошёл по полу, заставив всех отступить. Решение принималось не между хорошим и плохим исходом, а между контролируемой потерей и возможностью уничтожить часть города. Стив закрыл контейнер, сорвал силовые кабели и вместе с Баки покатил тяжёлую платформу к грузовым воротам, пока остальные выводили раненых. Колёса заклинивало, металл плавился, а поле вокруг Тессеракта искажало расстояние: ворота казались то совсем близкими, то отдалялись, будто склад растягивался внутри самого себя.

— Напоминает переезд, — выдохнул Баки, толкая платформу. — Только мебель светится и может отправить хозяина на другую планету.

— В Бруклине хозяин квартиры был опаснее.

— Зато его нельзя было утопить без вопросов полиции.

Они вывели контейнер на причал. Рабочие и журналисты уже эвакуировались, корабль отводили буксиры, а над водой висел туман, окрашенный голубым светом. Старк подготовил кран, но электричество отключилось, поэтому Стив поднял один край платформы, Баки помог направить её к рельсам погрузочного пути, а Дуган освободил тормоз, объявив, что впервые армейское имущество добровольно отправляется туда, где финансовый отдел действительно не сможет потребовать возврата.

Контейнер разогнался по наклонной, пробил деревянное ограждение и упал в воду. На секунду гавань осветилась изнутри, поверхность поднялась широким кругом, затем голубой свет начал уходить в глубину и постепенно исчез. Никакого взрыва не произошло, здания остались на месте, а люди, стоявшие у причала, ещё некоторое время молчали, не доверяя спокойствию воды.

— Координаты записали? — спросил Старк.

Примечание автора:

Поставьте лайк и оставьте комментарий, если нравится развитие истории, а если не нравится тем более оставьте комментарий. За каждые 25 лайков с меня внеплановое бонусное продолжение.

Вы хотите знать — больше? 𓉞:qm

Глава 41

Стратегическое наследство. Часть третья

Морита поднял блокнот.

— Глубина, течение и точка падения есть.

— Отлично. Найдём до того, как это сделает кто-нибудь ещё.

Уоррен посмотрел на него.

— Объект остаётся собственностью правительства.

— Разумеется. Я буду искать его исключительно из патриотического желания вернуть правительству вещь, которую правительство только что едва не использовало для возвращения Красного Черепа.

Полковник не стал продолжать спор. Из людей S.H. трое оказались агентами «Короны», двое погибли в перестрелке, одного взяли живым; остальные действительно служили американской программе и не знали, что Фосс готовит портал. Структура не являлась филиалом Гидры целиком, но её секретность, спешка и уверенность в собственной исключительности создали идеальные условия для нескольких внедрённых людей, которым не пришлось захватывать объект силой — достаточно было получить должности, допуски и объяснить начальству, почему лишние проверки угрожают национальной безопасности.

Брандт прибыл в порт через час, когда пожар потушили, раненых увезли, а журналисты уже узнали, что на закрытом складе произошёл «энергетический инцидент». Сенатор потребовал изъять фотографии, запретить публикацию и задержать всех, кто видел установку, однако оказалось, что свидетелей слишком много: рабочие, портовые солдаты, экипаж буксиров, фотографы трофейной выставки и люди Старка. Полностью скрыть происшествие можно было только объявив половину гавани секретным объектом и убедив Нью-Йорк, что голубой столб света являлся особенно неудачным фейерверком в честь победы.

— Что вы сделали? — спросил Брандт у Стива, глядя на разрушенный склад и пустой причал.

— Не позволил Шмидту вернуться.

— Вы утопили стратегический объект в гавани.

— Он уже лежал в океане в другом будущем. Решил сохранить хотя бы одну традицию.

Сенатор не понял последней фразы, но услышал главное: Тессеракт снова потерян, программа S.H. раскрыта, а люди, которых правительство собиралось использовать для тайного хранения, оказались частично скомпрометированы Гидрой. Уоррен передал ему список погибших, задержанных и сотрудников, чьи допуски требовали немедленной проверки, после чего признал, что не сообщил о перевозке разведке, Филлипсу и Старку, потому что боялся утечки.

— В итоге утечка произошла внутри вашего отдела, — сказала Пегги.

— Если бы мы расширили круг осведомлённых, риск стал бы ещё выше.

— Или кто-нибудь узнал бы Фосса до того, как он открыл портал.

— Мы не могли доверять существующим структурам. «Корона» показала, насколько глубоко проник противник.

— Поэтому вы создали новую структуру и набрали в неё людей, которых никто не проверял снаружи.

Уоррен ничего не ответил. Он не был глупым или злым человеком; именно поэтому его ошибка имела значение. Гидра проникала не только туда, где находились предатели, но и туда, где честные люди убеждали себя, что особая угроза освобождает их от обычного контроля. Чем искреннее они верили в необходимость тайны, тем удобнее становилось работать среди них человеку, которому требовалось лишь немного больше секретности.

Пегги предложила передать расследование совместной группе, включавшей армию, Управление, международных наблюдателей и людей будущей организации. Брандт возражал, потому что признание существования S.H. ударит по нескольким высокопоставленным чиновникам, однако после портала, погибших и десятков свидетелей полностью закрыть дело уже не удавалось. Временный компромисс возник быстро: программа приостанавливалась, Уоррен сохранял должность до завершения допросов, Фосс и захваченные агенты переходили под охрану Филлипса, а поиск Тессеракта поручался Старку совместно с военно-морскими силами. Формально Камень всё ещё принадлежал государству; практически ни одно ведомство больше не могло забрать его незаметно, потому что координаты имели Морита, Старк, Пегги, Уоррен и несколько портовых служб.

Руку Шмидта поместили в энергетически изолированный контейнер. Даже отделённая от тела броня сохраняла слабое излучение, а ткани, если их можно было назвать человеческими, не разлагались и медленно меняли структуру под воздействием неизвестной энергии. Старк хотел изучить образец, Зола по связи потребовал немедленно передать его ему, а Брандт настаивал на закрытом хранилище, пока Стив не напомнил, чем закончилась предыдущая попытка особого хранения.

— Уничтожить? — спросила Пегги.

— Сначала зафиксировать доказательство, что Шмидт жив, — ответил Стив. — Затем разделить исследования и не давать одному человеку полный доступ.

— Вы превращаете распределённый архив в универсальный метод.

— Пока он работает лучше универсального доверия.

Баки стоял рядом с контейнером и долго смотрел на тёмную броню. В известной истории Красный Череп исчезал, превращаясь в далёкую угрозу, почти не связанную с жизнью Зимнего солдата; теперь он оставался жив, знал, что Баки не сломлен, и однажды мог найти другой путь обратно. Однако вместо страха друг испытывал странное спокойствие, потому что впервые угроза имела понятную форму и не пряталась внутри его памяти.

— Он попытался вернуться, — сказал Баки. — Значит, попробует снова.

— Да.

— А мы будем ждать?

— Нет. Найдём способ закрыть путь с этой стороны.

— Звучит как ещё одна организация.

— Скорее как несколько людей, которые не позволят организации забыть, зачем она существует.

К вечеру порт снова начал работать. Разбитый склад оцепили, официальное сообщение говорило об аварии при перевозке трофейного энергетического оборудования, а газеты получили достаточно фотографий голубого света, чтобы ни одна версия не выглядела полностью убедительной. Информационная служба предложила Стиву выступить с заявлением и успокоить публику, однако он отказался говорить, что опасности нет, пока Тессеракт лежит на дне гавани, Шмидт остаётся жив в неизвестном мире, а половина людей, участвовавших в операции, ещё не прошла проверку.

Вместо выступления он встретился с Уорреном в пустом портовом кабинете. Полковник сидел у окна, держал в руках знак S.H. и выглядел старше, чем утром. Его программа создавалась не для власти или личной выгоды: он потерял брата в бою, видел, как советские части забирают немецкие лаборатории, и верил, что следующий конфликт начнётся прежде, чем нынешние союзники успеют демобилизовать армии. Тессеракт казался ему гарантией, способной удержать любую державу от нападения, а люди вроде Фосса — неприятной, но неизбежной ценой за понимание оружия.

— Если бы мы не забрали Камень, — сказал он, — его нашли бы русские, остатки Гидры или случайные солдаты, которые продали бы кусок за бутылку. Мы сделали то, что требовалось.

— И позволили Фоссу почти вернуть Шмидта.

— Потому что ошиблись в человеке, а не в цели.

— Цель создала условия, где проверить человека считалось опаснее, чем дать ему доступ.

Уоррен положил знак на стол.

— Вы думаете, новая организация Картер будет лучше?

— Нет.

Ответ удивил его.

— Тогда зачем помогаете ей?

— Потому что она хотя бы начинается с признания, что может стать хуже. Пегги хочет распределить контроль, оставить внешние записи и не позволять одному отделу одновременно создавать оружие, расследовать собственные ошибки и решать, кто имеет право о них знать.

— На войне такая система будет слишком медленной.

— Именно это говорят перед тем, как убрать последнего человека, способного спросить, куда мы спешим.

Полковник усмехнулся без веселья и признал, что после сегодняшнего дня S.H. либо распустят, либо переименуют, сохранив большую часть функций. Государства редко отказываются от полезного инструмента только потому, что тот однажды оказался в руках врага; скорее они меняют руководство, усиливают охрану и пишут новую инструкцию, где прежние ошибки перечисляются как основания для расширения полномочий.

— Возможно, меня снимут, — сказал Уоррен. — На моё место придёт человек, который просто лучше умеет скрывать последствия.

— Поэтому расследование должно быть не только внутренним.

— Вы снова хотите прессу?

— Хочу след, который нельзя стереть одной печатью. Не обязательно публиковать устройство Тессеракта. Достаточно сохранить имена погибших, решение об изъятии и факт, что Фосс получил доступ после рекомендации Харпера.

— Это ударит по военному министерству.

— Значит, в следующий раз оно внимательнее прочитает рекомендацию.

Уоррен долго смотрел на него, затем передал список сотрудников S.H., включая тех, чьи имена не значились ни в одном официальном документе. Это не было раскаянием или переходом на сторону Стива; полковник просто понял, что единственный способ спасти идею защиты страны заключается в том, чтобы позволить кому-то показать, где защита уже начала превращаться в угрозу.

Когда Стив вышел, в коридоре его ждала Пегги. Она получила первое официальное одобрение проекта новой организации, хотя название всё ещё обсуждалось, а полномочия ограничивались поиском оставшихся ячеек Гидры и учётом захваченных технологий. Брандт предлагал включить в структуру сотрудников S.H., чтобы не терять опыт, Уоррен соглашался передать часть архивов, а Гаррисон требовал собственный отдел внутренней безопасности, что почти гарантировало: борьба за устройство организации начнётся раньше, чем найдут для неё постоянное здание.

— Я видела знак на контейнере, — сказала Пегги. — S.H. Плохие буквы для нового названия.

— Можно выбрать другие.

— Старк предложил несколько вариантов, каждый звучит как производитель холодильников или страховая компания.

— Дуган?

— «Отдел тех, кто проверяет, не работает ли учёный на Гидру». Слишком длинно, но назначение ясно.

Они вышли к причалу. Вдалеке корабли продолжали движение, прожекторы освещали воду, а поисковые суда уже устанавливали буй над местом падения Тессеракта. Старк руководил работами с палубы буксира, спорил с водолазами и одновременно требовал обеспечить секретность, хотя голубая вспышка была видна из половины города. Баки сидел на ящике рядом с Дуганом и пытался вспомнить, бывал ли здесь до войны; отдельные картины возвращались — запах рыбы, крики грузчиков, холодный ветер, — но он не был уверен, принадлежат ли они ему или одной из биографий «Орфея».

— Иногда думаю, — сказал он, когда Стив подошёл, — что проще начать с чистого листа.

— Зола предлагал именно это.

— Поэтому идея сразу вызывает подозрение. Но старый лист весь исписан чужими руками, а я не знаю, какие строки мои.

— Можешь не решать сейчас.

— Врачи говорят то же самое. Обычно после этого приносят ещё одну анкету, которую нужно заполнить немедленно.

Дуган протянул ему кружку кофе и сообщил, что чистых листов в армии не существует: на каждом заранее напечатано место для фамилии, звания и объяснения, почему имущество потеряно. Если Баки собирается строить новую жизнь, придётся сначала указать, куда делась предыдущая, и приложить подпись человека, который видел её в последний раз. Баки ответил, что свидетелем назначит Стива, потому что тот обладает достаточным опытом потери государственного имущества, включая щиты, самолёты и один особенно дорогой куб.

Некоторое время они молча смотрели на воду. Победа должна была вернуть их домой, но дом оказался не местом, а спором о том, кому принадлежит прошлое и кто вправе распоряжаться будущим. Стив мог уйти, используя деньги, документы и подготовленные маршруты, однако каждый новый кризис показывал, что исчезновение не освободит его от последствий: Зола всё равно получит консультативный кабинет, S.H. возникнет под другим названием, Пегги построит организацию, которая однажды может стать тем самым Щ.И.Т.ом из памяти, а Шмидт продолжит искать дорогу обратно. Оставаться означало жить под наблюдением, участвовать в комиссиях и постоянно видеть, как его имя используют для решений, с которыми он не согласен; уйти — оставить им имя без человека, способного публично возражать.

— Что решил? — спросил Баки.

— Останусь на время.

— Очень точная формулировка.

— Пока не закончится расследование S.H., не найдут Тессеракт и не появятся правила для новой организации.

— То есть навсегда.

— Правила иногда появляются.

— Да. Обычно сразу после исключений.

Пегги села рядом, положив на ящик папку с проектом устава. В новом варианте предусматривались независимая комиссия, обязательная регистрация всех захваченных технологий и запрет нанимать людей, обвиняемых в военных преступлениях, без публичного решения суда. Последний пункт Брандт уже назвал нереалистичным, поскольку некоторые специалисты могут оказаться слишком ценными, чтобы ждать завершения многолетнего процесса; именно поэтому Пегги не собиралась убирать его, хотя понимала, что правительство попытается создать секретное исключение при первой удобной угрозе.

— Нам нужен человек вне организации, — сказала она. — Не сотрудник, не командир и не символ над входом. Кто-то, кто имеет доступ к части материалов и способен поднять шум, если контроль начнёт исчезать.

— Вы предлагаете работу? — спросил Стив.

— Предлагаю официальную роль без жалованья, приказов и гарантии, что вас будут слушать.

— Почти как служба, только честнее.

— Название пока не придумали.

Баки поднял кружку.

— «Профессиональный источник неудобств».

— Дуган уже претендует.

— Я могу быть заместителем. Память повреждена, зато опыт раздражения руководства сохранился полностью.

Стив посмотрел на папку, затем на воду, под которой лежал Тессеракт. В известном будущем Камень найдёт Говард, Щ.И.Т. превратится в гигантскую структуру, Зола войдёт в неё через закрытую программу, а Гидра постепенно захватит управление, используя именно те страхи, которые сейчас заставляли Брандта и Уоррена требовать больше секретности. Предотвратить всё заранее было невозможно: люди, которых он спасал, всё равно делали собственные выборы, новые угрозы требовали решений, а каждая защита со временем стремилась стать властью. Однако теперь существовали документы, свидетели, распределённые архивы и несколько человек, достаточно хорошо знавших цену удобной необходимости.

Он открыл папку и начал читать.

На первой странице будущая организация обещала защищать мир от угроз, превосходивших возможности обычных ведомств. Формулировка была правильной, торжественной и потому опасной: почти любое расширение полномочий можно оправдать угрозой, которую никто другой не способен остановить.

Стив взял карандаш и написал на полях:

«Кто определяет угрозу, кто проверяет решение и кто отвечает, если защитник ошибся?»

Пегги прочитала, кивнула и перелистнула страницу, оставив пометку на виду.

В этот момент из воды поднялся голубой свет. Поисковое судно дёрнулось, водолазы начали подавать сигналы, а Старк закричал, что трос натянулся и объект движется не вниз, а в сторону, словно кто-то тянет его по дну гавани. Через несколько секунд связь с водолазами оборвалась, поверхность вспучилась, и над водой на мгновение открылось небольшое круглое поле, внутри которого виднелась не чужая планета, а тёмный каменный зал с колоннами и человеком в длинной одежде, стоявшим возле второго источника голубого света.

Изображение исчезло прежде, чем кто-либо успел рассмотреть лицо.

Трос обмяк.

Тессеракт снова пропал.

Старк выругался так громко, что его услышали на причале, Дуган поставил кружку и потянулся к оружию, хотя стрелять в океан не имело смысла, а Пегги закрыла папку, понимая, что спокойная работа над уставом откладывается ещё до учреждения организации.

Баки посмотрел на Стива.

— На этот раз ты знал, что так будет?

— Нет.

— Хорошо.

— Почему?

— Начинало раздражать, что будущее постоянно портит сюрпризы.

Голубое свечение под водой окончательно погасло, оставив только волны, оборванный трос и людей, которым предстояло объяснить правительству, каким образом стратегический объект, дважды изъятый, один раз украденный и один раз утопленный, исчез из-под охраны в центре Нью-Йорка.

Стив посмотрел на вопрос, написанный в проекте устава, и понял, что ответ понадобится значительно раньше, чем появится название новой организации.

Война закончилась, но наследство победителей уже делили люди, государства и силы, для которых сама Земля могла оказаться лишь одним из спорных хранилищ.

Свобода больше не означала возможность уйти.

Теперь она означала право остаться и не позволить другим решить, кем ты должен стать ради их будущего.