Цена слова

Пролог

Наше время.

«Бизнес – это искусство извлекать деньги из кармана человека, не прибегая к насилию». Так написано в мессенджере Андрея Грязнова. Механика и владельца автомастерской «Феникс» по совместительству.

Я в начале не обратил на это заявление никакого внимания. Мне бы просто прикупить нормальный поддержанный японский автомобиль, сделать из него «конфетку» и безопасно возить семью, периодически обслуживая свой транспорт в одном проверенном месте. Каждый ищет друга-стоматолога, механика и водителя. Так жизнь становится комфортнее. Так может и мог автомеханик неподалёку от дома?

Дальний Восток – вотчина праворульных автомобилей из Японии. Они отлично себя чувствуют на наших разбитых дорогах. Но как водится – часто ввозятся не новые, подержанные, и им нужен периодический ремонт. Из контрактных запчастей на заказ и их китайских аналогов, если хочешь сэкономить.

Бизнес по поддержанию автомобилей в сносном виде никогда не простаивает на всей территории от Владивостока до Урала. Людей здесь по большей части тошнит от дилерских автосалонов и перекупов. Народ берёт автомобиль напрямую из Японии. С аукционов. И чаще то, что уже отъездило 40 000 километров. Если для японцев такие автомобили становятся опасными, то для россиян-дальневосточников это честные, трудолюбивые помощники для комфорта и службы.

«Жопу возить в тепле и комфорте любит каждый», – подумал я, заходя в автомастерскую, которая показалась приличной и с неплохими отзывами.

Я не мог знать, что Феникс исправно воскресал из пепла то в одной части города, то в другой, несмотря на скачки курса доллара, рост таможенных пошлин, введения новых налогов на двигатели и прочих мер правительства по созданию из водителя пешехода при отсутствии альтернатив в быстро хиреющем парке общественного транспорта.

Подыскивая себе личный транспорт, я приобрёл слегка битый автомобиль конца девяностых годов. Прямо из рук Андрея, посчитав, что механик говно не продаст. И есть с кого спросить.

– Клянусь тебе, всё будет в лучшем виде. Слово даю, – говорил он и расписывал достоинства автомобилей, произведённых японским автопромом в эти годы. – Они же практически бессмертные. Двигатели вообще «миллионщики».

Автомеханик также обещал мне полный кузовной ремонт, покраску «в круг» с полировкой, капитальный ремонт двигателя, смену разбитого лобового стекла и обновление ходовки.

Работа «под ключ».

Сказано – сделано. Ударили по рукам. Срок работы – два месяца. И в начале декабря внедорожник-паркетник остался переживать холода в автомастерской. Когда температура опускается до минус сорока градусов по Цельсию и половина автомобилей города просто не заводится, держать свой автомобиль в тёплом боксе – достойный жизненный бонус.

Когда же я позвонил два месяца спустя, в конце января, Андрей оказался недоступен. Неприятное ощущение. Но с ним справляешься… Конечно, если ты не переживаешь за каждую мелочь в жизни так, что ловишь инфаркт от нервов.

Спустя неделю Грязнов всё же вышел на связь. Как оказалось, две недели он провёл за решёткой. Купил с рук автомобиль в соседнем регионе и при постановке на учёт его заподозрили в «распиле». Никакого распила экспертиза не показала. Но одного подозрения достаточно, чтобы отдохнуть в местах не столь отдалённых на срок до четырнадцати дней.

Пока разобрались, работа встала. Оно и понятно. Я спокойно добавил две недели к графику работы. Бывает же. От сумы до тюрьмы не зарекайся. Но и спустя две недели автомобиль не спешил возвращаться в семью. Андрей ссылался на пьянствующего маляра, что приходил раз в день, красил одну деталь и уходил в запой, пропадая на неделю.

Пробыв три месяца пешеходом, из которых месяц сверх нормы, я устал от ожиданий и пришёл посмотреть на работу на месте. Был уже конец февраля, а автомобиль всё ещё стоял в разобранном виде. Часть деталей корпуса действительно лежала рядом покрашенная. Сносно выглядел почищенный двигатель. Остальное в стадии – «конь не валялся».

На повышенных тонах я сказал, что у мастерской есть десять дней, чтобы выполнить все необходимые работы. Андрей кивнул и пообещал поторопиться.

– Я как раз нанял нового сотрудника. Успеем. Сегодня покрасим. Через неделю заберёшь.

Через десять дней я снова вернулся в Феникс. Автомобиль стоял собранный, покрашенный и по виду как новый. Даже новое лобовое стекло стояло на месте. Вот и скотч от него по краям корпуса.

С учётом полумрака мастерской, что располагалась на заводе ремстроя ещё советской постройки, сказать больше было сложно. Заметил лишь, что в автомобиле нет ничего «лишнего»: ни ключа для колёс, ни домкрата, ни аптечки, ни знака аварийной остановки, ни тем более огнетушителя или жилета.

Но работа сделана – это главное. Даже скидку не хочется просить за заваленные сроки. Не обговаривали же заранее.

– А где всё барахло? – только и спросил лениво.

В крови эндорфины. Гормоны радости часто надевает на тебя розовые очки после долгого ожидания. И весь мир видится лучше, чем он есть.

– Да тут ничего и не было, – оправдался Андрей. – Да ладно, купишь в ближайшем магазине. Главное, что машина на ходу. Тебе только резину летнюю взять остаётся и масло менять пару раз в год. А так катайся в своё удовольствие.

– Ага. Что ж, лучше поздно, чем никогда, – ответил я, отдал оговорённые деньги и сел в автомобиль.

Не хочется выглядеть мелочным, склочным, когда надавливаешь на педаль газа и автомобиль резво мчит вперёд.

Сделав пару кругов по городу, заехал в автомобильный, прикупил «техминимум» и повёз семью за город на шашлыки. На тест-драйв. Погода шептала. Потеплело. Ранняя оттепель. Зима малоснежная. Почти весна.

Проблемы начались спустя несколько десятков километров. При обгоне фуры на разгоне что-то застучало сзади. Отказавшись от обгона и под мат попутных автомобилей резко остановил автомобиль на обочине. Вышел и с удивлением обнаружил, что одно из колёс прикручено лишь на один болт. Остальные спокойно провернулись пальцами и остались в руке, как и осколки розовых очков.

Ключом получилось сделать полных четыре круга, затягивая болты.

Вот это работа!

До ближайшего шино-монтажа километров тридцать, так что, если бы не заехал в магазин, остался бы на трассе. Пикник на обочине или трудно быть хорошим автомехаником… для всех.

На солнце так же отразились недочёты покраски: капли на корпусе явно говорили, что никакой полировки автомобиля не было. Я ничего не мог сказать про подвеску, не желая подлезать под автомобиль прямо сейчас, на холодной дороге. На слух хорошо чувствовал себя лишь двигатель, но безбожно много потребляла топливная система. При расчётных восьми литрах на сотню километров на переднем приводе при включённой печке автомобиль ел тринадцать-четырнадцать литров, что никак не укладывалось в голове в экономию бюджета.

Обойдя автомобиль, и отклеив скотч с лобового стекла, я увидел, что на краске осталась мятая полоса. Это означало, что автомобиль покрасили буквально на днях. И не оговорённым «металликом», а акриловой краской. Худшего качества. Самой дешёвой. По договорённости же я отрядил немалый пресс денег за работу.

Сотовый лёг в руку.

– Андрей, какой демон прикручивал колесо?

– Маляр собирал.

– Дай ему трубку.

– Не могу. Я его уволил. Никакой больше покраски. Твоя машина была последняя. Мы закрываемся на ремонт до весны.

– То есть полировки не будет?

– Нет. Ты же всё торопил. Давай-давай. Вот и забрал. Тебя только ждали.

– Меня ждали? Ты превысил все сроки.

– Маляр – алкаш. Что я могу сделать?

– Отвечать за своих работников!

– Я устал за всё отвечать.

– Я… заеду вечером, – пообещал я и отключил телефон.

Настроение упало до нуля. Чем больше ходил вокруг автомобиля, тем больше замечал косяков, который как минимум вдвое должны были сократить указанную за работу сумму. Закончив с пикником, и завезя семью домой, я снова вернулся в мастерскую.

Андрей сидел в своей коморке с новым молодым работником и курил. Переоделись, уже собираясь по домам. Травили анекдоты.

Я ворвался и с ходу выпалил:

– Что происходит? Я чуть всю семью под березой на повороте не оставил! Колесо прикрутить не можете?! Что это за работа?!

Андрей привстал, потушил сигарету в пепельнице и посмотрел в глаза. И вдруг превратился в совершенно другого человека. Не того, с которым виделись или разговаривали по телефону. Голос из елейного стал ядовитым.

– Слушай, какое колесо? Что ты лечишь? Колесо, не прикрученное стучит так, что всю машину трясёт.

– Нет, если один прикрутить. А остальные на пол-оборота подтянуть. Болты на скорости растрясло. И колесо начало отваливаться. Это отложенное ДТП, Андрей. Если бы я не взял ключа, я бы на трассе так и торчал. Так кто кого лечит? Ты работу сделал чёрте как!

– Ты сам смотрел, когда принимал. Всё устраивало.

– Я тебе доверился, как специалисту!

– Вот и хорошо, что доверился. А теперь всё, успокойся и иди домой… Езжай.

Но внутренний демон был не согласен.

– Мы не договорили. Ты либо перекрашиваешь и доводишь автомобиль до ума, либо возвращаешь мне деньги… Часть денег точно.

Он улыбнулся. Как волк скалит зубы, предупреждая.

– Я сказал, что мы закрываемся на ремонт. Ты принял работу! Твои проблемы.

– Проблемы? Я тебе сейчас устрою проблемы! Я не видел твою деятельность в этом склепе! Тут освещения нормального нет. Когда разглядел – ахнул.

– Мы это исправим при переоборудовании мастерской. Ты сам торопился. Нас торопил. Вот и получил, что хотел.

– Что значит торопил? Я пошёл тебе на встречу, когда тебя закрыли. Ждал. Автомобиль вы не десять дней назад покрасили, а буквально на днях. Это что за охуевший подход, Андрей?

Андрей ударил по столу и закричал:

– Всё, некому больше красить. Проваливай отсюда!

– Чего ты сказал?

– Лошара слепая! Вали нах!

Двинулся навстречу. Он метнул пепельницу мне в голову. Я уклонился и собирался взять его за грудки, как в дело вступил помощник. Он сидел за столом сбоку, внимательно слушал, не двигался. И на эмоциях я забыл про него. Теперь же эта забывчивость привела к тому, что в живот прилетел большой разводной ключ. От чего меня сложило пополам.

Андрей добил кулаком сверху по спине. И они вдвоём начали пинать меня в этой маленькой, грязной коморке. Щека коснулась бетона. Адреналин ударил в голову, и время привычно отмоталось назад…

Пять секунд.

– Некому больше красить. Проваливай отсюда! – начался разговор.

Я отскочил к двери, подняв руки.

– Всё, мужики. Понял. Ухожу.

Как бы не так.

Выйдя из мастерской, я вернулся к автомобилю. Руки тряслись от гнева. Вытащил биту из салона и ухмыльнулся тем же волчьим оскалом.

– Что ж, мужики. Вы сами разбудили «рыжего дьявола». Лох не лох, а за слова надо отвечать.

Расслабился, ох, расслабился.

Вернулся в автомастерскую с битой на плече, выбил хлипкую дверь ногой и произнёс:

– Выходите, девчонки. Потанцуем.

– Чего ты там сказал? – первым показался молодой помощник. Парень лет двадцати пяти. Худощав. Но спортивен. Видимо, недавно отслужил или занимается спортом. Но спорт от биты в плечо это не спасает.

Услышав отчётливый хруст, я улыбнулся и посоветовал:

– Двое разговаривают. Третий не лезь. Слышал про такое? Что за шакалинная натура у помощников? Сел и не двигайся! Замер!

Он, баюкая руку, сполз по стене коморки от болевого шока. Андрей выскочил следом с тем самым разводным ключом. Зрачки расширены, как у наркомана. Не ожидал отпора клиента.

– Что ж ты, сука, от слова то отказываешься? – я подошёл поближе. – Давал ведь слово, что все как для себя сделает? Обещал?

Он рванул назад. Зассал. Здоровый, рослый, коренастый. А внутри – заяц. Такой действительно может орать и угрожать, а как доходит до дела – в кусты. Не боец.

Боец не будет кричать. Боец будет бить.

Я перешагнул выбитую с корнями дверь и метнул биту ему в голову. Он уже набирал чей-то номер на сотовом. Снаряд угодил в руку. Выбил телефон.

Подскочив, схватил его за шкирку, метнул на стол. Повалили ноутбук, пепельницу и принтер. На этом вся связь с внешним миром и закончилась.

Я швырнул его за стол. Вновь поднял и вышвырнул из коморки в общее помещение. Откидные ворота были открыты. Снаружи стоял мой автомобиль, перекрыв единственную дорогу к заезду в мастерскую. Время уже позднее. Клиентов не будет.

– Ты дурак. Камеры снаружи, – вновь пообещал Андрей. – Тебя сейчас приедут и повяжут. Охранник ментов вызовет.

Я пнул под рёбра ботинком. От чего у Андрея ушла вся прыть и желание говорить. Хватая ртом воздух, закашлялся.

Всегда говорил, что курение до добра не доводит.

Молодой уже поднялся и попытался сбежать к воротам. Пришлось догнать в три прыжка, ударить по ноге и отшвырнуть к каморке. На пинках загнал обоих внутрь, закинул друг на друга и поднял дверь.

– Сели там тихо. И сидим. Услышу шорох – обратно из коморки ногами вынесут.

Шок. Это состояние больше, чем на пять секунд. Мне хватило времени, чтобы загнать автомобиль в помещение, закрыть ворота и единственную дверь на внутреннюю щеколду. Больше входа в мастерскую в этой части ремзавода не было. А окна высоко. Грязные. Мутные. Никто не посмотрит. Да и кому это надо?

Что до камер на территории и единственного охранника в будке – то дело поправимое.

Достал из пуховика свой сотовый, набрал привычные цифры.

– Толь, Ремстрой на Дикопольцева знаешь?.. Да, центр… Обесточить надо… И деда заклинить в будке на КПП… Не, не глуши. Старость уважать надо… Да, воспитываю помаленьку… За городом?.. Подожду. Добро.

Анатолий – подрывник. И давно не задаёт лишних вопросов. Анатолий любит действовать.

Я отшвырнул дверь, зашёл в каморку к притихшим ремонтникам. Молодой, впрочем, поскуливал, продолжая баюкать руку. Закрытый перелом. Ничего страшного. До утра доживёт. Толе нужно семь часов, чтобы вернуться в город и помочь. Уже вечер, темно. Охранник не будет задавать вопросов, почему мастерская работает всю ночь. Кому надо – работают круглосуточно. Собак нет. Сэкономили на кормёжке. Лишних машин на улице нет и ладно. С остальных возьмут утром по сто рублей за стоянку со сменщиком. Вот и вся охрана.

Зато есть время, чтобы рассказать ребятам мою историю. Может, и поймут, почему стоит весомее относиться к данному слову.

Поднял стул, присел напротив Андрея. Без сотового и ноутбука он без связи. Сотовый молодого звенит в отдалении в рабочих штанах в помещении. Тоже не спросят, почему задерживается. Работа новая – вопросом нет.

– Что ж ты Андрюша, в крохоборы то подался? Там наебал, тут наебал, сэкономил и доволен? Никто тебе вроде как ебало не набьёт?

Он ухмыльнулся, промолчал.

– Так перебрал ты на этот раз с косяками. Ответить придётся.

Андрей сидел за столом, молча потирая руку. Хотя мог кинуться на меня в любой момент. Я безоружен. Бита на полу. Как на вид, он мощнее. Но он не прошёл зону и горячие точки. А я прошёл. Опыт многое значит. Только его опыт должен был машины на ход ставить, а не лохов разводить.

– Чего тебе надо? – наконец сказал он. – Деньги твои вон, в столе. Забирай и вали, пока наряд не приехал.

– Да никто не приедет. Ты не переживай, – оскалившись, вздохнул. – И не в деньгах, дело, Андрюха. К человечности твоей воззвать пытаюсь. Есть ещё? На дне там, под слоем бизнеса. Или в ДТП все ошибки списываются? А сколько из них по твоим причинам? Так ты душегуб, выходит, Андрюша. А за это уже другие силы наказывают. Да только не сразу поймёшь.

Он криво улыбнулся. Разговор ему был не приятен и не понятен. Посматривал на помощника. Невербальные переговоры. Чуть дай слабину – начнут действовать.

Я протянул руку помощнику, положил на оставшееся здоровое плечо.

– Ты же седьмой уже за год. И это только те, кого я застал. Он напарников своих господин Грязнов быстро избавляется. Чаще, чем дипломы на стене распечатывает.

– Ты это… не надо, – донеслось от Грязнова. – Дипломы у меня хорошие.

– А чего не надо, Андрей? Скажи, чем тебя люди не устраивают? Все пьют что ли? Этот вот стремила за тебя вступился, руку поломал. Скажи ему честно, что больничного не будет и что здесь ему больше делать нечего. Завтра другого по объявлению возьмёшь. Месяц подержишь и, скинув на него все косяки, выпнешь вон.

Помощник другими глазами посмотрел на босса, словно желая опровержения слов. Но босс молчал. И потеря здоровья как оказалась, прошла даром.

– А денег у меня много, Андрюх. Но так было не всегда. Я ведь сам деревенский. С такой жопы в город перебрался с родителями, что уже и на карте нет. Не мажор.

– Чего ты хочешь? – повторил он.

– Чтобы ты понял башкой своей, что всё, что у есть, я сам заработал. На долгом жизненном пути, так сказать. Так что переодевайся, Грязнов.

– Зачем?

– Как зачем? Деньги мои отрабатывать будешь. Работу делать. Так, как НАДО делать, а не чтобы отработать, – я помог ему подняться и тут же добавил. – У нас полно времени до утра. Пока автомобиль до ума доведёшь, так уж и быть, расскажу тебе, почему я больше всего на свете за слово-то держусь.

– Не буду я ничего делать.

– Будешь, Андрюша. Будешь. Ключики-то мне от мастерской отдай, – я протянул руку с открытой ладонью. Глаза налились чернотой. – Или душу вытрясу.

Андрей вздохнул, поднял ключи из-под стола и положил в мою ладонь. Смотрел я на него уже совсем иначе. Не как на равного. Не как на рабочего, выживающего честным трудом. А как на падальщика, которых по жизни попадалось очень много. И что-то в этом взгляде подсказывало Андрею, что человек может держать в плену и без оружия.

Повернулся к помощнику:

– А ты, горемыка, за компанию с нами до утра посидишь.

– Мне бы… в больничку.

– Утром отвезу в больницу. Не могу я тебя отпустить, как понимаешь. Или так ребят, или мне придётся вас обоих оставить в этих стенах.

Они переглянулись.

– Навсегда… – спокойно добавил я. – Выбор за вами.

Глаза безумца, что загорелись на месте сверкающих радостью глаз довольного покупателя, могли остановить от лишних движений кого угодно. Помощник тяжело вздохнул и с ненавистью посмотрел на Андрея. Похоже, своего единственного союзника механик уже лишился.

Чертыхаясь, бизнесмен начал переодеваться в рабочий комбинезон. А я не спеша начал рассказывать свою историю.

Часть первая: "Зачин". Глава 1 - Право дано.

Деревня №. «Нулевые».

Я начал «перематывать» время на пять секунд назад в возрасте 15 лет. В той самой деревне, название которой не скажет ни о чём. Что послужило причиной, не знаю до сих пор. Но возможность выбирать варианты из веера событий и корректировать планы жизни, пригодилась мне не раз.

– Игорь, обедать! – донёсся голос матери с летней кухни. – Дрова от тебя не убегут!

«Игорь». Только так. Меня никогда не звали «Гариком». Прозвище для умственно не полноценных, конченных, опустившихся личностей, которые ненавидят весь мир, но себя призирают в первую очередь.

Хуже только – Гарри.

– Отца дождусь! – крикнул в ответ.

Опустил тяжёлый топор-колун. Пальцы без перчаток от долгой работы загрубели, приобрели боевые мозоли. Удобно подтягиваться на турнике – кожу не тянет. Физрук всегда счастлив. Называет «скифом» и советует опустить бороду.

Не понимаю бороды. Борода – это смирение с жизнью. А мне чего с ней мириться? Я только жить начинаю. Пятнадцать лет – самый расцвет сил. Руки мощные, пальцы крепкие, плечи широкие.

Смахнул пот со лба, с довольным видом обвёл разрубленную гору дров – неплохо поработал. На лето хватит. Топить мало: только баня по субботам и вторникам и скотине варить во дворе. Каждый день обогревать дом не надо, как зимой.

Привычная тяжёлая для прочих работа в деревне. Каждый день одно и то же: сделай, подлатай, принеси, наруби, накорми, сходи, воды накачай… а отдых над дырочкой в деревянном туалете. В любое время года.

Топор занял положенное место в коридоре кухни. Я присел на дворовую скамейку, остужая тело и восстанавливая дыхание. В голове звенящая пустота. Мыслей нет. Сейчас бы поесть и поспать. И не задумываться ни о каких уроках. Почему их всегда задают, когда столько дел по хозяйству? И весна ещё эта – теплеет. Гулять охота.

Тучи плыли по небу большие, толстые, полные то ли последнего мокрого снега, то ли первого дождя. Осадки лягут поверх старого снега. Снова будет слякотно и грязно, а ночью всё покроет гололёд. Утром идти в школу и как по катку катиться. Но к трудностям в деревне не привыкать. Координацию неплохо развивает.

В жизни всё пригодится.

Скрипнула калитка. Интуитивно повернул голову на звук, хотя Бобик в конуре и носом не повёл, значит – свои. Чует за версту. Он у меня боевой, натасканный. Дедом был настоящий волк. Пёс чувства не растерял, как те ленивые еноты, что у соседей по всей улице. С каждым годом люди заводят собак всё меньше и меньше размером. Скоро от котов будут бегать.

С работы на обед пришёл отец. Он первый на деревне электрик, старший мастер. После Афганистана срочником и службой по контракту несколько лет проработал в спецназе, о чём не любит говорить. Потом закончил технические курсы, далеко не по специальности, и уехал в деревню. К спокойной жизни. Подальше от свиста пуль. В деревне и познакомился с матерью, тихой спокойной учительницей русского языка и литературы – Лидией Павловной. И появился я. Так и образовалась моя семья, мелкий клан Мирошниковых. Чуть ли не единственная семья без родных и близких в деревне. Хуже того – не пьющая. Что как бельмо в глазу.

– Привет, рыжий. Наработался? Пойдём обедать, – по лицу папки гуляла довольная улыбка. Расцвёл весь.

– Аванс, что ли, получил? – брякнул я, и подскочил, намереваясь пинком достать родителя. Ведь знает, что не люблю, когда зовёт рыжим. И всё равно зовёт. Знает, как взбесить. На драку нарывается. Сейчас я с ним разберусь! Пинок – не это символ неуважения, это попытка начать потасовку… Без шансов не победу.

Рефлексы «Железного Данилы», как отца прозвали в Афгане, отреагировали на покушение, бьющая нога зависла в воздухе. Пришлось прыгать по деревянному настилу на одной. Не второй же ногой вертушку в челюсть делать. Не на спарринге.

– Не успеешь, – угадал мою мысль отец. – Одна подсечка и ты на полу. Беспомощный и уязвимый. – Батя хмыкнул и отпустил ногу. Хотя обычно спуску не давал. О чём-то другом думает, своём.

Мы часто развлекались подобными тренировками. Отец так и не смог до конца выжать из себя бойца, человека войны. А мне спорт полезен. Боевые навыки никогда не бывали лишними в деревне. В этом убеждался много раз, раздавая тумаков за рыжего, скифа, и прочие кликухи, что пытались прилипнуть, да никак не прилипали.

Отмывал с кровью.

Наша деревня любила кулачные бои и проверки на прочность. Сверстники мутузили друг друга: один на один или группой на группу. За школой на большой перемене, после уроков, на выходных. Дрались везде, было бы желание кулаками помахать. А на каникулах, в свободное от сельских дел время, устраивали целые баталии. Мой цвет волос многим был не по нраву. С самого детства пришлось доказывать свободу выбора – а быть рыжим, это мой выбор по праву рождения! – кулаками. Лысым ходить не любил, так что пришлось ломать носы.

– Батя, так не честно. Почему вы с мамой русые, а я рыжий? Давай чисто по-мужски разберёмся с этим вопросом. – я встал в стойку, изображая крутого голливудского парня. Отец всегда злился, когда я показывал готовность к драке. На войне нет никакой готовности, никаких правил и церемоний. Либо молниеносный бой, либо старая с косой под боком. Это он привил с детства, научив драться быстро, резко и заканчивать драку одним-двумя ударами. Если нет оружия.

Отец посмотрел, как будто в первый раз увидел, цокнул:

– Серьёзно? Обгорел, походу.

– Так, всё, нападай. Сейчас посмотрим, кто кого.

Железный Данила хмыкнул, неторопливо поставил старый, ещё советский кожаный портфель с инструментами на скамейку и в три молниеносных движения уложил меня на пол. Большой как медведь, на вид такой же неуклюжий, а двигался на зависть всем легкоатлетам.

– Сколько раз говорить? Никаких стоек!

– Не вопрос, – легко согласился я. – Тогда никаких «рыжих»? По крайней мере, во время обеда. Иначе сам дрова рубить будешь.

Отец, смеясь, подал руку, рывком поднимая с пола. Заговорщицки понизил голос:

– Что дрова? Ты в школе генетику получше изучай. В наше время генетика считалась лженаукой и была под полным запретом. Поэтому никто не спрашивал о цвете глаз и волос. Понял? – и коварно добавил шёпотом. – Все только подозревали соседей.

– Да какая генетика в девятом классе? – возмутился я. – У нас биологиня едва дышит. Может в старших классах будет поинтересней? Да только нет в нашей школе старших классов. Сам знаешь. Придётся ехать в город. В техникум. Буду электриком как ты. Подлая судьба, да? Ещё можно трактористом или… этим… как его… О! Иждивенцем!

– Я тебе дам иждивенцем! В этой стране и так почти никто не работает. А кто работает – работает плохо. Потому что те, кто не работает, получает больше. И это тоже плохо. Понял?

– Нет.

– Со временем поймёшь, – отец обозначил подзатыльник и когда я уклонился, подмигнул. – Пойдём обедать, разговор есть.

Вдохнул свежего, морозного воздуха и зашёл на кухню вслед за отцом. На столе горячий, наваристый борщ с мясом. Он истончал ароматные запахи, зверски раззадоривающие вкусовые рецепторы. Деревянная резная ложка сама легла в вымытые руки. Я сразу побольше зачерпнул свежей сметаны – вкуснее, чем майонез и полезнее. Подхватил кусок хлеба и с энтузиазмом принялся за обед. После работы на свежем воздухе мог уничтожить несколько порций. Силы надо восстанавливать. Как иначе боевого электрика побороть?

Отец ел медленно, степенно. Ему спешить некуда, пятнадцатый год обедает по графику – привык ощущать время. Всё больше переглядывался с матерью. Что-то замыслили.

Мать вовсе не ела. Сидела, замерев, ожидая, пока глава семейства начнёт разговор. Волнуется.

«Железный Даниила» посмотрел в большие, ясные глаза жены, кивнул:

– Всё получается. К лету переезжаем.

Ложка замерла у самого рта.

– Переезжаем? – переспросил я, моля небо, что не ослышался.

Деревня в печёнках сидела. Ненавидел её всей душой. Вымирающий серый клочок жизни с парой каналов по телевизору, от содержимого которых выворачивает наизнанку.

Вся жизнь в городе. Туда. Только туда! Из глуши в жизнь!!!

Мать расцвела в улыбке. Придвинулась, обняла меня.

– Вот и заживем на новом месте, как люди.

– Переезжаем? А если я не хочу переезжать? – безбожно соврал я, лишь бы поспорить с отцом. Так тренироваться интереснее. Может новый приём показать. Надо только позлить немного.

– Тогда будешь электриком, – тут же отрезал отец.

Аппетит пропал окончательно. Я отложил ложку, глядя в глаза родителю:

– Не хочу электриком. Хочу в город.

Но как же Оксана?

Бунт!

Бросить Оксанку? Никогда! Зря, что ли с пятого класса за ней портфель таскал? А сколько раз дрался за косые взгляды в её сторону? А со слухами сколько боролся нещадно?

Входная дверь хлопнула раньше, отсекая мысли, я настолько задумался, что пропустил момент, когда наш Бобик загавкал на чужих. В кухню вбежал запыхавшийся Сашка. Тощий, болезненный одноклассник. С порога поздоровался с родителями, выловил меня взглядом и затараторил, сбиваясь в дыхании:

– Рыжий, там сохинские с соседней деревни речку перешли. У школы это… того. Лёд скоро того… Тонкий уже… Идёшь? – вроде хотел ещё пару слов добавить, но родители за столом. Гнуть правду не принято. Завуалировать не получается. Что делать? Мычи, импровизируй.

Оксана улетучилась из головы, как дымка под порывом ветра. Я подскочил из-за стола, быстро поблагодарил мать за вкусный обед и потянулся за курткой.

– Игорь, куртку не порви, – напутствовала мать. Привыкла, что меня от сражений кочергой не отогнать. Не причитает давно уже, смирилась с разбитыми скулами и синяками. Как отец натаскал по детству, так теперь вся деревня знает единственного сына Мирошниковых как последнего драчуна.

– И никаких стоек, – буднично добавил отец, продолжая трапезу. Будь он поумней, давно бы делал ставки. Давно бы переехали.

Я только неопределённо рукой махнул в ответ, выбегая за Сашкой. Драка, так драка, а там как получится.

Мокрый снег под ногами хлюпал. Брызги луж летели во все стороны. Грязью заляпал все кроссовки и спортивные штаны. Неизбежная плата за скорость по бездорожью. Ладно, лишь бы успеть, пока наших не завалили.

Школа показалась из-за поворота. Небольшое кирпичное двухэтажное здание, для порядка ограждённое невысоким забором, чтобы коровы клумбы с цветами летом не топтали, выглядело как всегда серо и уныло.

Ничего, скоро в город!

Я почти врезался в калитку, проскользнув по мокрому снегу как на сноуборде и наткнулся на сборище ребят возле крыльца школы. Две ватаги стояли на расстоянии десятка шагов, перебрасываясь словами и напряжённо глядя друг другу в глаза. Одно лишнее движение, искра и запал разгорится – бросятся в рукопашную схватку. Сохинским тянуть нечего, притащились всей бандой, а наши время растягивают, ожидая, пока соберётся побольше народа.

Наша сельская школа маленькая. Обучение проходит в одну смену – с утра. Так что после обеда в самой школе только директор и физрук. Первый почти живёт в своём кабинете, никуда не выходит, второй ведёт курсы самбо, в котором понимает не больше пожилого директора. Но как ещё получать надбавку за факультатив?

Директору и физруку до заварушки у крыльца дела нет, а все прочие учителя разбрелись по домам – в субботу уроков ставят мало. Участковый на другом конце посёлка. Так что никто не помешает. Это каждый знает.

Я прибежал в числе первых, потому что жил ближе всех к школе. Другие пока ещё доберутся. Потому численный перевес на стороне пришедших.

Эх, поломают нас. Тут и думать нечего. Правильно, что ребята время тянут, дожидаясь подмоги.

– Ну, кто самый смелый? – выкрикнул, ощущая, как сложно кричать сразу после бега, дыхание сбивается. Надо бы остыть, да некогда. – Давай на кулачках один на один.

Свои парни сразу загомонили, забыв все разногласия. Это вчера ещё друг другу рожи били, а как общая беда пришла, сплотились. Теперь друг за друга горой, иначе побьют. Разбегаться нельзя. Никто не хочет остаться дома с клеймом труса на всю жизнь. Деревня маленькая. Как потом в глаза будут смотреть? Засмеют.

– О, Игорь пришёл.

– Игорь – наш человек!

– Сейчас всех поломает.

Выслушивая восхваления, я встал напротив сохинских, скидывая куртку и разминая запястья. Присмотрелся к вражеской компании. Недруги привели всех, кто может биться. Даже Крепыш стоит. Этот туповатый предводитель на пол головы возвышается над всеми остальными. Рослая, лысая детина с кулачищами. Господи, только бы не он вызвался. Этого акселерата хватит, чтобы поломать половину наших школьников. Драться мне с ним один на один не приходилось, но того, что слышал, хватало с избытком.

– Ну, давай, раз смелый, – вызвался как назло Крепыш.

В груди сразу похолодело. Этот терминатор раздвинул широкими руками ближайших соратников, неторопливо вышел вперёд, скалясь как волчара.

Не, ну зверь же! Есть родственное с оскалом моего пса, когда собаки во дворе лают.

– Ну что, сучий потрох. Один на один собирался? Вот тебе и компания, – донеслось злобное от сохинских.

Всё, попал.

Крепыш довольно заржал, ударив себя в грудь. Об него и новенькие штакетины от школьного забора поломаются, как тростинки. Бревном бы по черепу, да разве бревно одному поднять? И будет ли он ждать, пока толпой будем поднимать и прицеливаться?

Мысль родилась моментально. Я повернулся к пацанам, шепча:

– Толпой его завалим и потом остальных раскидаем, как не фиг делать. На счёт три все валим Крепыша. Раз… Два…. Три!

Я на полшага впереди. Стена боевой дружины за мной… Это был последний раз в жизни, когда дрался с прикрытым тылом, да чувствовал, что спину кроют по-настоящему.

Рванул вперёд, по уши заполненный адреналином.

И грянул бой…

С прыжка врезался коленом в грудь Крепыша. Громила пошатнулся, сбив дыхание, но устоял. Ромка, Сергей и Леха разом навалились на Крепыша, подсекая и опрокидывая на землю. Втроём справятся.

Сохинские не дали застать себя врасплох, завязалась драка. В небо взлетели крики и воинские кличи. Все как в старые-добрые времена, только вместо дубин, мечей и топоров в ход пошли припрятанные за спинами штакетины. Школьный забор неподалёку стоит весь обглоданный. Обглодан, как старая собачья кость.

Но чтобы огреть палкой по голове, надо ещё успеть замахнуться, а это потеря времени. На этом попались двое оппонентов. Пока пытались меня оглушить, я просто бил кулаком в лицо. Коротко и ясно. Падали, как кегли, сбитые шаром. Не зря же колошмачу в деревянный столб во дворе каждый вечер. Костяшки набитые. Руку не выбью.

Сбоку пнули под рёбра. Прикусив губу, я поймал ногу обидчика в повторной атаке, подкинул вверх, опрокидывая оппонента и добавляя разгон от себя. Махать ногами на неустойчивой поверхности глупо. Слякотно. Насмотрелись фильмов с киношными трюкачами.

Мы бились в стенке. Короткие быстрые удары, тычки, выпады локтями в лоб, по рёбрам, коленями. Действенно. Да никто не и задумывался, как бьётся. Этому не учат. Это в крови. В драке всё происходит рефлекторно. Никаких судей, рефери и условий спортивного зала. Только ты и твоё тело, что летит вперёд, не успевая обрабатывать сигналы мозга. К чёрту его, если хочешь выжить. Инстинкты и адреналин – союзники, всё остальное – в топку.

Чуть замешкался. И не успел уклониться. Смазанный удар рассёк губу. Вскричав, как раненый зверь, наградил обидчика ворохом ударов. Тот рухнул в грязь тающего снега и холодных луж. Я, смахнув кровь с подбородка рукавом кофты, принялся за следующего противника.

Почти всех оглушил взбешённый крик Крепыша. Тот раскидал троих пацанов, подскочил с земли и ринулся в бой. Раздавая тумаки налево и направо, он крушил противников, как Гектор или Ахиллес у стен Трои. Драка вполне походила на события той эпохи. Не такая масштабная, конечно, но по накалу страстей не уступала. Слухи о ней потом по деревне будут больше месяца ходить. Может, и про меня расскажут. Может, Оксана узнает…

Оксана! Вот! Точно!

– Вперё-ё-ёд!

Я снёс ещё одного сохинского и, переступая через него, прорвался к Крепышу. По лбу того стекал багровый ручеёк. То ли штакетиной кто припечатал, то ли парни втроём постарались, пытаясь оглушить хоть камнем. Но плохо постарались, раз на ногах стоит.

Крепыш заметил меня, ринулся вперёд, как молодой тур через кусты. Я приготовился, встав в стойку, и тут… кто-то схватил меня за ногу, помешал. Я пошатнулся, пропуская стенобитный удар Крепыша.

Удар в череп был оглушающим. Ощутил короткий полёт и вдруг увидел перед собой Крепыша. Он вновь бежал на меня. А я вновь стоял на ногах.

Что за ерунда?!

И всё же уклонился он удара, который повторился с точностью. Кулак попал не в челюсть. В плечо. И всё же в плече что-то хрустнуло. Боль накатила волной.

– Твою ж ма-а-ать, – вырвалось невольно.

Драться расхотелось. Совсем.

Второй удар Крепышка гарантировано сбил с ног. Супостат попал чуть выше солнечного сплетения. Немного ниже и вряд ли я когда-нибудь смог бы снова вздохнуть.

И вот лежу в луже и смотрю в небо, придерживая плечо здоровой рукой. Фитиль войны угас. Голова гудит, рядом сплошное мелькание. Меня перепрыгивают, перешагивают, наступают, двое споткнулись, причём один рухнул в лужу лицом. Говорят, грязевые ванны полезны. Что ж, пусть попробует.

Но что это было? Почему я увидел Крепыша и ощутил удар, а затем он отдалился, и я снова увидел его движения? Что это было?

Крепыша тем временем снова сбили с ног – идеальных бойцов не бывает. Да и какой он боец? Просто бугай. И ревёт вполне человечески, получив штакетиной по лысине. Вот уж никогда бы не подумал.

Жизнь учит, что у всех есть слабое место.

Заварушка стихла. Сдалась, выпустив пар. Отвоевали. Какая там Троя? Те по слухам десять лет сдуться не могли, а нам хватило и четверти часа. Всё быстро. Надо вставать, холодно. Куда силы делись все?

Вода намочила одежду и добралась до спины, ног. Стало зябко и сыро. Некстати подул холодный ветер. Но сил выбраться или повернуться на бок не было.

Два удара! Хватило всего два удара, пусть даже очень мощных, чтобы выбить из тела дух. А ведь считал себя бойцом.

Дохляк.

Отец правильно говорил, что надо больше тренироваться. Гордиться мелкими результатами – для мелких людей. Оксану этой мелочностью не завоюешь. Да и какая сейчас Оксана? Плечо бы вправить и не отбросить копыта от переохлаждения. Погода только чуть выше нуля градусов. Холодный март. А все кричат: «Весна, весна!».

Что, чёрт возьми, в этой весне такого?

– Игорь, ты как? – вырос перед глазами Сашка. – Живой?

Одноклассник целый. Ни царапины. Наверное, только прибежал. Или переждал побоище в другом месте. Пока балбесы воюют, хитрые правят миром. Это про него. Полководец. В кустах отсиделся.

– Рыжий, ну что за дела? – перед глазами вырос отец. – Кто тебя тактики боя учил? Сначала выноси самых мощных, а дохляки сами разбегутся. А ты решил сделать всё наоборот. Ставлю тебе «тройку» с минусом. Я бы ещё снизил оценку, но ты всё-таки выжил.

Батя рывком подхватил за здоровую руку. Усмехнулся, когда я почти закричал от резкой отдачи в рану.

– Осторожно… Плечо… – побелевшими губами прошептал я.

– Да какое плечо? Посмотри на своих боевых товарищей. – посоветовал отец.

Я обвёл взглядом место побоища. Картина впечатляла. Пятеро вместе с Крепышом лежали без движения, ещё человек десять приходили в себя, приподнимаясь на локтях. Большая часть нашла в себе силы подняться, но почти все держались за головы, руки, ноги. Кто-то находил силы поднять лежачих, кто-то молча брёл домой. Наши смешались с сохинскими. Теперь всё равно где чьи. Боль и воспоминания одни на всех. Кто кого и за что бил – позже. Сейчас никаких претензий.

Отец воспользовался моим отвлечённым вниманием и ловко ввернул плечо на место, как заправский хирург. Их в спецназе так учили.

Война – хорошая школа.

Батя прошёлся по полю битвы, раздавая приказания:

– Этого поднять! Ничего серьёзного… Этот путь отлежится на скамейке… Этого в тепло шустрее, промок.

Родитель склонился над Крепышом. Зачерпнул горсть снега, протирая лысину и смывая кровь со лба. Предводитель заворчал, приходя в себя.

Железный Даниила удовлетворённо усмехнулся, заключая:

– Здоровый парняга. Значит, все живы? Ну и славненько.

Человек тварь живучая. Без холодного или огнестрельного оружия, и, если нет большого перевеса в силе и возрасте, сложно по-настоящему навредить. Если, конечно, внутри никакого гнилья нет.

Батя поднял мою куртку, покачал головой:

– Ну, хоть одежда цела. Но мать всё равно уши оторвёт. Ладно, лишь бы, что другое не оторвала… Дуй домой! Мне ещё на работу идти.

Я, покачиваясь, побрёл домой. Плечо вроде на месте, но всё тело болит. По мне, как асфальтовый каток проехался.

Совсем не так себя должны ощущать победители.

– Молодёжь, объявляю боевую ничью! И всеобщее перемирие, – догнали слова отца в спину. – Все по домам!

Я невольно усмехнулся. Криво и неестественно. Достала эта деревня. Сваливать отсюда надо. В городе должно быть попроще. Там это… Комфорт! Хотя, с другой стороны и какой-то там стресс.

Шаг за шагом, я добрёл до родной калитки. Пёс подал голос, почуяв запах крови на содранных костяшках. Звон в ушах. Но что за дикое ощущение дежавю было? Я же видел всё собственными глазами.

Мать, услышав пса, вышла из кухни навстречу с ватой и перекисью, вздохнула и усадила на скамейку. Причитая, родительница принялась врачевать ссадины. Впервые за долгое время я не перечил ей. Чем возразить, когда рыжий на всю голову?

Часть первая: "Зачин". Глава 2 - Передислокация.

Три месяца спустя.

Город №.

Грузовик с грохотом преодолел последнюю асфальтовую яму и замер возле подъезда. Я первым выскочил из салона ЗИЛа. Если это можно было назвать салоном. Скорее, инкубатор вибрации, за несколько сот километров запросто вышибающий саму душу. Чёрт побери, ненавижу отечественный автопром. Сделан явно не для людей. Для роботов, выживающих вопреки. Зад отбит, позвоночник в трусы провалился после всех дорог просёлочных.

Наконец-то город и свобода! Вдвоём с отцом устроим минимальный быт, а потом переедет и мать. Заживём по-людски: новой жизнью, в новых условиях. Всё у нас получится. Приложим все силы.

Пока разминал затёкшие ноги и прислушивался к выздоровевшему плечу, к подъезду подъехал второй мини-грузовичок с партией грузчиков. Сухощавые ребята, не начав работы, тут же устроили перекур. Устали. Батя был в слишком хорошем настроении от смены обстановки и сделал вид, что не видит. Повезло ребятам, что не услышали глас бывшего прапорщика. Цена по грузоперевозкам обговорена, фиксирована, не по часам. Так бы быстро за простой построил в шеренгу.

– Рыжий, хорош разминаться, – донеслось от отца. – В цивилизации на улице не разминаются. Не принято. Пойдём в квартиру.

Я задрал голову к вершине пятнадцатиэтажного дома и едва не свалился. Ну и высотки. Целые небоскрёбы. Как вообще на такой высоте жить можно? Ещё и гадят друг у друга над головой и не смущаются.

Послушно застыл перед отцом, справляясь с возникшим головокружением. Батя зашелестел ключами, силясь открыть магнитный замок. Привык к своему мини-замочку, крючку или щеколде. В деревне красть нечего. А от цивилизации за пятнадцать лет совсем отвык.

– А таких раньше не было, – пробурчал бывший спецназовец, путаясь в связке ключей.

– Дай сюда. Ты что телевизора никогда не смотрел? – я в нетерпении выхватил ключи и в один миг справился с замком, распахнул дверь. Кланяясь лакеем, пропустил отца. – Прошу вперёд, сударь-с. Искренне надеюсь, что мне не передались эти десантные хромосомные наборы… Или спецназовские? Ты же и там и там побывал?

– У-у-у! Я тебе! – пробурчал отец, уже поднимаясь по ступенькам.

Я снял пружину с двери – ребятам удобней таскать барахло будет – и последний раз посмотрев на безоблачное летнее небо, нырнул в темноту вслед за предком.

Лампочка либо отсутствовала, либо горела по минимуму. Эффект был одинаковым.

– Не порядок. Вкрутим, – решил отец и застыл перед лифтом, тыкая тугую кнопку.

– Спецназ, ты чего? Всего одиннадцатый этаж, – хихикнул я.

– А ничего. Так и скажи, что боишься в лифте ехать. Я пойму.

– Пацаны в деревне анекдот рассказывали, что лифт – самый крутой авторитет в городе. Кого захочет – поднимет, кого – опустит. Так что я лучше ноги разомну.

– Смотри сам, – ответил отец, скрываясь в кабинке со скрипящими дверками.

– Давай, кто быстрее, – крикнул я и резво рванул вверх по ступенькам.

Восстановительные тренировки принесли свои плоды – домчался до отметки «одиннадцатый» вровень с лифтом. Правда, красный, как помидор, почти задыхался, и сердце грозило выпрыгнуть из груди. После долгой дороги надо размяться. Но успел – это главное.

Отец неторопливо вышел из лифта, завертел головой в поисках искомой квартиры и уверенно ткнул важным перстом в железную дверь.

– Эта… Точно, эта.

Моему возмущению не было предела:

– Ты купил квартиру, и первый раз в ней бываешь уже в процессе самого заезда? Да ты даже не знаешь, что там!

Батя не стал спорить.

Это зацепило.

– А вдруг там крысы живут, пол проваливается, и соседи в стене дырку проделали? – выдал я первое, что пришло в голову.

Железный Даниила молча завозился с ключом и довольно быстро открыл первую общую дверь. Дверь у соседей была приоткрыта. Оттуда тянуло вкусным. Люди готовили.

– Эту квартиру подбирал мой бывший старшина. – тем временем ответил отец. –В Афгане вместе плечом к плечу… а ты про крыс. Молчи, пока по репе не получил.

– А почему ты раньше про него не рассказывал? – перешёл в контрнаступление. Из вредности.

– Тебе это зачем?

– Ну, я же должен про тебя всё знать. Ты же мой отец… – я сделал эффектную паузу и добавил. – Вроде бы…

Батя пропустил ехидство мимо ушей. Довольно серьёзным тоном ответил:

– Знаешь, порой о некоторых событиях жизни разговаривать совсем не хочется.

– Например, про Афганистан?

– Он самый.

– А что там было? Кровь, кишки и всё такое? По телику каждое 23 февраля повторяют.

– Для тебя это просто слова! Просто картинки, – батя поймал мой взгляд. – Но запомни, сын. Лучше никогда не сталкиваться с войной. Никогда!

– Бежать от неё? – почти шёпотом спросил я.

Отец на секунду задумался и сухо обронил:

– Лучше предотвращать.

Я не стал спорить о регуляторе численности населения. Все слова под хмурым взглядом прошедшего огонь и воду солдата выглядели бы слишком фальшивыми. Он был там, наяву, а я знаю об этих локальных конфликтах лишь по строчкам в учебниках. Какое у меня право судить о том, что было, если сам не был свидетелем?

Ещё одна дверь с двумя замками поддалась нажиму спецназовца, и квартира впустила нас.

Здравствуй, новая квартира. Моё обиталище на ближайшее столетие.

Двухкомнатная, чистая, светлая, сносный чистовой ремонт. После строителей вроде бы. Голая и пустая. Предстояло уйму дел сделать, чтобы наполнить её теплом и уютом, создавая домашнюю обстановку.

Понравился балкон – целая лоджия. Здесь можно было ночевать в тёплые летние ночи, как сейчас. Высота только – я распахнул окна и обомлел. Весь район как на ладони: школа, садик, дома, магазины. Хороший обзор. И высота манит выпрыгнуть в окно… Так это я выходит, высоты боюсь?

На соседнем балконе послышался грохот, звук битого стекла, затем крики и тут же резко всё стихло. Я побежал за отцом, но он тоже услышал и уже выбежал в предбанник, дергая соседскую ручку двери.

– Эй, у вас всё в порядке? – обронил отец и вошёл к соседям.

– Ты куда, сука, лезешь?! – донеслось из коридора.

Я застыл, услышав шум возни и разбитого стекла.

– Парни, спокойно. Я просто услышал… – начал было отец.

– Заткнись! – оборвал говоривший.

В приоткрытую дверь было видно только спину отца. Я не решался войти при таком диалоге.

– Мужик! Выручай! – вдруг донесся молящий крик из дальней комнаты, и отец сорвался в движение, не раздумывая.

Бородатый тип в черной майке улетел через плечо отца, и я увидел разбитый нос говоруна. Он приземлился возле двери. Рядом упал пистолет.

Адреналин шибанул в голову. Криминал! Мы стали свидетелями разборки? Нарвались на свою голову!

Я распахнул дверь, желая увидеть отца. Бесполезно. Он уже исчез в другой комнате в конце коридора. Там что-то сломалось. Послышался резкий вскрик, удар. Разбилось стекло.

Мужик в черной майке как раз начал подниматься, матерясь так, как я никогда не слышал. Затем потянулся к пистолету.

Опасность!

Я застыл, как громом поражённый, не в силах ничего ни сказать, ни сделать. А он молча поднял пистолет, навёл на меня дуло, и я ощутил резкую боль в груди. Опустил голову… по майке потекло красное пятно.

ЧТО?!

И вдруг та же картина, но человек в чёрной майке только тянулся к пистолету. Не совсем понимая, что делаю – просто хотел помочь отцу – я рванул к нему и рубанул ладонью по шее, как учил родитель. Мужик осел, потеряв сознание. Хорошо попал!

Я невольно ощупал свой торс. Никакой боли. Нет крови. ЧТО ЭТО БЫЛО? Я же чётко ощутил, как пуля пробила ребро и вонзилась в лёгкое! Когда это было? Несколько секунд назад?

В конце коридора стало видно, как в стену спиной ударился ещё один мужик. Подхватив пистолет, я побежал по коридору в комнату. Но там всё уже закончилось. Комната оказалась спальней с выходом на балкон. Двое бородатых врагов лежали неподвижно. Отец, присев на корточки, возился с веревками истекающего кровью мужика. У того были выбиты передние зубы, губы выглядели как два спёкшихся оладушка, а синяки под глазами растеклись до невероятных размеров. Били его, судя по всему, долго и тщательно.

Это оказался сосед. Они уже с отцом о чем-то негромко переговаривались, когда я вошёл с пистолетом наперевес.

– Это ещё кто? – избитый кивнул в мою сторону.

Отец мельком глянул на меня и резко подскочил.

– Ты зачем пистолет взял? Дай сюда быстро! – он резко забрал пистолет и отвесил мне подзатыльника. – Думай, что берёшь! Отпечатки никто не отменял. Потом как начислят, не отмоешься.

– Он пристрелить тебя хотел! – возмутился я. – А меня вообще пристрелил. А я отмотал назад.

– Ты что несёшь? – резко обрубил родитель, стирая мои отпечатки и раздумывая что делать. – Дуй в хату!

Пришлось покорно плестись в коридор, во все уши прислушиваясь к разговору.

– Твой пацан что ли?

– Мой, мой.

– Хе, – усмехнулся сосед. – Боевая у вас семейка. Служивый, ты не переживай за пистолет. Сейчас позвоню – приедут мои люди. Разберутся. Ты где служил?

– Афган.

– Это хорошо… мне толковые люди нужны. Пойдешь ко мне работать?

– Зачем мне это?

– Гуд прайс.

– Чего?

– Цена, говорю, хорошая! – посветлел сосед, явно радуясь свободе. Забегал глазками по нам, оценивая, сканируя. Человек-рентген, дающий свою оценку всему, что видит. Насквозь, вроде как. Но по сути лишь вешает ярлыки.

– Что может быть дороже жизни? Ты своей вроде не сильно дорожишь, раз к тебе в гости с оружием приходят.

– Так это залётные. Правил не знают. А ты подумай, мужик. Подумай. Сейчас бардак этот разгребем, и я к тебе вечером с бонусом зайду. Поговорим как деловые люди. Жди в гости.

– Только если по-соседски.

Вечером выяснилось, что соседом оказался Михаил Колчиков. Старший. Известный в городе бизнесмен, как он утверждал. После всех разборок с полицией, передачи бандитов в нужные руки и долгих гуляний по ресторанам в честь спасения, он всё же сумел заинтересовать моего отца «непыльной работкой». Так она сама нашла Железного Данилу.

Понимая, что электрики в городе не в почёте, лампочку мне пришлось вставлять самому. Про пулю в грудь отец ничего слышать не хотел.

Списал на адреналин и буйную фантазию в состоянии шока.

** *

Несколько дней спустя.

Отец пропал по работе. Шастая по улице в раздумьях, отныне я был предоставлен самому себе. Мать обещала приехать только через несколько дней.

Чем себя занять в голых стенах? Присел на скамейку. Под ногами лежали сотни бычков и незримое количество шелухи от семечек. В деревне растут тысячи подсолнухов, но столько не лузгают. Времени не хватает – всегда есть, чем летом заняться.

Тень загородила солнце.

– Рыжий, закурить есть?

Повернул голову. У лавочки стояли двое: крепко сложенный длинноволосый качок, плечами похожий на хоккеиста и тощий, длинный лысый парняга, похожий на палку или кий. Лысый и спрашивал. Может, не зря говорят, что противоположности находят друг друга? Наглядный пример стоял перед глазами.

– Ну не тормози. Я тебе вопрос задал.

– Не курю, – ответил я, раздумывая, стоит ли возмущаться за «рыжего» или уже повзрослеть и привыкнуть к этому слову?

– А что, спортсмен что ли? – «хоккеист» заинтересованно присел рядом.

– Может и спортсмен. – неопределённо ответил я. В деревне по идее все спортсмены. – Тебе то что?

– Ха, и чем занимаешься? – лысый сел с другой стороны скамейки.

Хорошая возможность уложить обоих локтями на землю. Или шеи в захват взять. Сил-то хватит.

Но пока агрессии не было. Я ж не крест[1]. Пусть первые начнут. Давно не тренировался. С момента драки в квартире три дня прошло.

[1] В понимании Игоря – сельский отморозок.

– Мастер спорта по пинг-понгу! – буркнул нехотя.

Лысый заржал. Долго и протяжно. Не зря видать парень курит, нервы успокаивать ему надо.

Хоккеист не понял шутку, застыл, как изваяние, брякнул:

– Шутник что ли?

– Вроде того. – ответил я с вызовом и выдержал долгий взгляд.

Хоккеист первым отвёл глаза. Победа.

– Ребят, а чем у вас тут можно заниматься? Ну, секции какие-нибудь, клубы…

– Хоккей есть. Но далеко. Достало ездить, – почти по слогам отрапортовал широкоплечий и достал из кармана пачку сигарет. Повертел в руках, раздумывая, затем вытащил сигарету и закурил.

– А так, ничего хорошего. Всё хорошее в другом конце города. – добавил Лысый, забирая у друга пачку. Так же принялся дымить. – В компьютер играй, рыжий. Там тебе и спорт, и жизнь, и общение. Хочешь, сетку протянем? За пиво, конечно.

– Вообще-то меня Игорем зовут. И не один сломанный нос может сказать, что я не люблю, когда меня называют рыжим. Понял, лысый?

Лысый хмыкнул, протянул тощую руку:

– А, понял. Алексей.

Я вздохнул. Хотелось подраться. Пришлось пожать руку.

– Саша, – буркнул хоккеист, протягивая и свою.

Это рукопожатие было покрепче. Чувствовалась хватка. Клюшку в руках держал не единожды. Мы тоже играли в деревне в хоккей зимой на реке. Но коньки и клюшки делали сами. Щитков и шлемов не было.

– Зря куришь, Саша. Так клюшку скоро держать не сможешь.

– Да и хрен с ней. Всё равно никаких перспектив в этом занюханном городишке. Чего-жилы-то рвать? – отмахнулся спортсмен. – В Москву надо ехать. В столице всё есть.

Этот город погряз в депрессии. Парни понятия не имели, что значит по-настоящему забытое, далёкое и в корне занюханное место. Если сравнивать этот провинциальный город и нашу деревню, то словно пытаешься поставить в один ряд небо и землю. Какой же должна быть Москва по сравнению?

Слово за слово, разговорились. Оба оказались жильцами моего дома. И оба шарили в компьютерах.

– Ты мой номер сотового запиши, – докурил Алексей и выбросил бычок в траву, прибавив к горкам свою лепту.

Я похлопал по карманам, возмутился:

– Вот не пруха. Дома телефон забыл. Но ты говори, я запомню.

Не хотелось сознаваться, что нет ни компьютера, ни сотового. Чистая совесть – чистые карманы. Есть только здоровье и стремление добиться большего. Курить и лузгать семечки – не для меня. Хотя бы потому, что и купить их не на что.

Лёха продиктовал десяток цифр. Конечно, я их тут же и забыл. Мозг отсекает всё лишнее, гад. Но, сделав умное лицо, обронил:

– Скину тебе смс с моим номером.

Рядом забили барабаны. Сашин карман завибрировал, оглашая всю улицу громким визгом, криками и непонятной мне мелодией под гитару.

– Хит сезона. – довольно пробубнил Александр и достал трубку.

– Мама в тазик постучала, сейчас свалит, – объяснил Лёха и поднялся. – Ну, я тогда тоже пойду. Ты на днях под вечер гулять выходи. Пообщаемся. Комп заберёшь с ремонта – дисками поменяемся? Идёт?

– Да не вопрос, Леха. Конечно, поменяемся, – ответил внешний я, пока внутренний я раздумывал, где бы достать сотовый и компьютер, чтобы не выглядеть полным ничтожеством.

Переехал в город из глуши, нужно соответствовать. Только где мне взять все эти новомодные понты?

Парни попрощались и пошли домой. Я остался один на один с невесёлыми мыслями. С новыми знакомыми приобрёл и стимул, как можно быстрее заработать денег. Стоило прикупить вещей, без которых в городе никак. Деревенщиной выглядеть не хотелось. Жизнь всех ставит в разные условия, но пусть меня расстреляют, если я не приложу все свои силы, чтобы сгладить это неравенство хоть чуть-чуть. Нужны же рабочие парни и здесь!

– Леха, погоди! – я догнал тощего. – Займи двадцатку. Газетку купить. – И тут же сочинил. – Домой в лом туда-сюда ходить. А лифт ещё не работает. А я тебе на днях отдам. С одного же двора. Идёт?

Лёха достал мятый полтинник:

– Мелочи нет. Держи пятьдесят. Свидимся – отдашь.

Я кивнул и побрёл вдоль рядов домов, запоминая дорогу назад и разыскивая подобие магазина. Это в родной деревне всё знакомо, всё в одном месте, а где тут что находится, понятия не имею.

Печатный синий киоск выскочил из-за дома. Приобретя газету с объявлениями, вернулся на родную лавочку и погрузился в чтение. Падать в грязь лицом не хотелось. Во что бы то ни стало стоило найти работу. До школы ещё два с половиной месяца. Компьютер и сотовый на первом месте. А то засмеют. Родителей напрягать мысли не было. Они и так пожертвовали всем, влезли в долги, лишь бы я «выбился в люди». И я выбьюсь, прорвусь!

Зашуршал газетой. В жуткой смеси русских букв с иностранным значением нашёл более-менее знакомое: курьер.

«На летний период на работу требуется курьер. Оплата ежедневно».

Далее следовал адрес и телефон.

То, что надо. Денег нет уже сейчас, а не в конце месяца, так что «ежедневщина» не помешает. Позвонить неоткуда, но адрес узнать можно и у прохожих.

Я соскочил со скамейки и подбежал к ковыляющей старушке. Язык до Киева доведёт…

Повезло. Улица оказалась всего в четырёх остановках. Довольно пощупав сдачу с полтинника в кармане, я ринулся к остановке.

Через полчаса полуподвальное помещение приняло нового курьера во всей красе. Это был склад. Вывеска с танцующим на волнах дельфинчиком ничего не говорила о смысле фирмы никому, кроме владельцев. Добродушная женщина на входе расспросила о цели визита и весьма обрадовалась новому курьеру, даже простила до следующего дня отсутствие паспорта. Заполнив несколько бланков и пояснительных правил – «курьер должен быть вежливым и быстрым», «не интересоваться содержимым», «время – деньги», через четверть часа я получил в распоряжение походной рюкзак и пару бандеролей на общий вес в десяток килограмм.

Добродушная женщина оказалась Вероникой Сергеевной, моим работодателем, царём и богом склада. Выбрав из списка заказов пару пунктов, отметила мне на листочке адреса и сунула в карман вместе с необходимой суммой на проезд.

– Рыжий, ты у нас крепкий паренёк. Вроде даже выносливый, и глаза у тебя честные, но начнём с пары бандеролей. Хоть у нас и проблема с курьерами, первую неделю я тебя далеко засылать не буду. Ты на проверочном сроке. Съездишь в пару мест. Я посмотрю, как у тебя получиться. Ясно?

– Ясно.

– Всё. Беги.

Пружинящим шагом, улыбаясь во весь рот, я поспешил к остановке.

Жизнь прекрасна. И город быстрее узнаю и на пару полезностей заработаю. Не найдя ни одной старушки на остановке, я замучил расспросами хмурого студента. Зато выяснил, что до первого пункта назначения я вполне могу добраться пешком. В должниках у Лёхи ходить не хотелось.

Даже не запыхался, найдя искомый дом и квартиру. Пожилая женщина расплатилась за доставку, поставила галочку в бумагах и даже пригласила на чай. Как бы ни мучило чувство жажды, отказался. По правилам конторы курьер не мог соглашаться на подобное, «время – деньги».

Дверь захлопнулась, я повесил на плечи порядком полегчавший, рюкзак. Только сейчас возникло желание посмотреть, что собственно я доставляю.

Раскрыв ранец, вгляделся в надписи на желтоватой бумаге: «Рыболовецкие снасти».

О, значит, следующий клиент будет заядлым рыбаком. Идти до него две остановки. Но это не так уж и плохо. Во-первых, в деревне на рыбалку с пацанами за десятки километров со всем необходимым на плечах ходили, ещё и моторы на себе случалось, таскали, во-вторых, тренировка полезная и, в-третьих, с долгом уже расплатился. Это приятнее, чем «кидать». Зачем парней расстраивать? Соседи почти.

Через сорок минут снова стоял в офисе. Вероника Сергеевна, хваля за хорошую работу, выдала проценты и отправила домой.

– Так это всё что ли? – и сам не понял, чего в голосе было больше, возмущения или удивления. – Я ещё полон сил и не прочь выполнить пару заказов. Я не устал. Честно.

– Хочешь взять полторы ставки? – прищурилась работодатель.

– Две! А лучше три! Времени у меня полно, сил тоже. Стимула хоть отбавляй.

– Инициатива наказуема. Получай полную порцию. Успеешь – будет тебе вторая ставка.

В рюкзак залезли четыре бандероли. Килограмм пятнадцать.

– Две заявки поблизости. Ещё две в центре города. Справишься?

– Конечно, Вероника Сергеевна. Без проблем.

Снова сэкономил на проездных и до первого пункта добрался пешком. Заодно район посмотрел. Долговязый паренёк получил бандероль с DVD-дисками, торопливо расплатился и скрылся за дверью. Ага, national geographic, так я и поверю!

Диски много не весили, до второго пункта добрался запыхавшийся, вспотел с ног до головы. Солнце жарило беспощадно. Лёгкие вдыхали раскалённый воздух асфальта. Почувствовал вкус настоящей тренировки.

Целая кипа книг покинула рюкзак, и библиофил поблагодарил за доставку. Тщательно проверив бумаги, накинул пятьдесят рублей за скорость исполнения заказа, разглядев запыхавшегося юнца.

В центр поехал на автобусе с чистой совестью. Пришлось стоять, уступив старичку, но зато ехал – это главное. Пусть даже застрял в пробке на железнодорожном переезде, но зато открылось второе дыхание. Проблуждав по городу и порядком достав прохожих, выполнил последние заказы и ближе к вечеру вернулся в офис.

– Молодец, рыжий, – похвалила Вероника Сергеевна. – Завтра, если не будешь пенять на больные мышцы, получишь обе ставки. Считай, испытательный срок ты прошёл досрочно.

Она, наверняка, думала, что утром я не приду, плюнув на эту работу, как никому в веки не нужную. Но к следующему вечеру поменяла своё мнение, выдав мне и половину третьей ставки.

Отец, поджидающий дома, не особо удивился моему стремлению заработать. Сам в детстве был таким, сдавая бутылки и вымывая немногочисленные машины на трассе.

Да и не было у него времени удивляться. Колчиков Старший взял в оборот сразу. Вскоре поставил во главе своей охраны.

С батей отныне мы виделись редко. Я приходил поздно, гуляя после работы ещё и с новыми знакомыми, а он часто оставался с шефом и на ночь, мотаясь чёрт, знает где. Бизнес у соседа шёл вверх, какого он рода был – отце не говорил. Но кататься приходилось много. Когда был дома, почти не улыбался.

Я работал как тягловая лошадь, мышцы приятно ныли, и всё время хотелось пить. Город раскрывался мне по кусочкам, как мозаика. Было столько всего интересного после мёртвого болота деревни. На трудности не обращал никакого внимания. Так на подъёме сил понял, что на десятый день работы могу купить сотовый…

Когда с деревни в город переехала мать, мы с отцом уже порядком погрязли в своих работах, почти забыв про обустройство квартиры. Время ещё будет, а сейчас шанса упускать нельзя – работать, работать и работать!

Ему хотелось поскорее истощить кабалу ипотеки, мне хотелось выглядеть более цивилизованным, современным.

Матери до работы в сентябре оставалось ещё несколько месяцев – занялась шитьём. Деньги лишними не бывают.

Мы все хотели укрепиться в новой жизни.

«Время ещё будет» … – я часто потом вспоминал эти слова.

Часть первая: "Зачин". Глава 3 - Излом.

Городские улицы собрали за день всю духоту и медленно остывали в свете фонарей. Ночи в июле тёплые, короткие. Гуляй хоть до утра – не замёрзнешь. Я и гулял, устав от мёртвого света монитора. Лёха довольно быстро показал все возможности Интернета. Отличный друг, избавил от болезни ламерства и разъяснил истинное значение этого слова. Ну не понимаю я ничего в компьютерах, чего делать? Учиться!

И кредит всё-таки не плохая вещь, если подходить с умом. Часть средств за компьютер отдал сразу, а с остальной частью рассчитывал расплатиться в ближайшие два месяца работы курьером.

Отец шёл с остановки навеселе. Позвонил на сотовый. Сказал, что завёз шефа после банкета к любовнице и автомобиль оставил там же. Просил встретить, так как не спал два дня и порядком устал. Голос родителя был полупьяный, и я мог только гадать, как же он довёз шефа до любовницы? Наверняка, его спецназовская выправка. Папашка у меня волевой. Как не помочь родителю? Конечно, встречу.

Только, зачем поехал домой? Колчиков Старший мог оставить телохранителя или «секьюрити» – как принято говорить в обществе с галстуком – и при себе. Постелил бы на коврике, а утром оба вернулись бы домой вместе. Но Михаил Михайлович видимо решил посвятить ночь любовнице наедине.

Третий лишний, понятно.

Отец был не в восторге от своего нового работодателя. Называл его за ужином скользким типом, но в подробности не посвящал, только хмурился и уходил от темы. А от такой работы почти перестал улыбаться. Но раз деньги сосед платил исправно, и было на что дома делать ремонт, в детали я не вдавался. По мне так лучше в джипе по городу кататься, чем лезть на столб с кошками с проводками под мышкой на ветру.

Семью соседа я за полтора месяца так и не видел. Если есть Старший, то должен быть у него и младший сын Михаил. И жена, раз от неё к любовнице шастает. Это логика, от которой не так легко избавиться. А с другой стороны – лето. Свалили на какой-нибудь Кипр и в ус не дуют. Чего им в городе на каникулах-отпусках делать? Путешествуют люди.

Старший телохранитель, он же – глава охраны, это нормальная работа. Только отец мрачнел день ото дня. Вслух о проблемах не говорил, отмалчивался, как подобает деревенскому мужику. Но я видел, что что-то не клеится. У бизнеса в стране тяжёлые времена. Или увидел больше, чем хотел? Зачем мне ломать над этим голову. Захочет – расскажет.

Но не расскажет. Мужик сам решает свои проблемы. Психологи – для нищих духом.

Ноги бодро несли к остановке. Нёсся вприпрыжку, вдыхая тёплый воздух. За месяц тягловой работы так привык носиться с большим тяжёлым рюкзаком, похожий на ниндзя-черепашку, что без него практически летел над землёй. Стоило взять баскетбольный мячик, и положил бы его в кольцо сверху с прыжка.

Почти у цели. Фонарь невдалеке осветил уличную потасовку: четверо парней студенческого возраста обступили мужика и вели просветительные беседы. Ветер доносил обрывки фраз на повышенных тонах. Говорили точно не про погоду. Я хотел обойти компанию по кривой траектории, но сердце тревожно кольнуло. И ноги сами пошли по прямой, ускоряя шаг с каждым последующим.

Издали заметил, что мужик поразительно похож на отца.

Что за дела там творятся?!

Почти побежал. Отчётливая картина перед глазами словно замедлилась. Все мои дальнейшие кошмары состояли из этой сцены, которая отпечаталась в мозгу калённым клеймом.

Отец отрицательно покачал головой на не услышанный мной вопрос и один из студентов коротко дал ему под дых. Спецназовец согнулся от резкого неожиданного удара – попали в солнечное сплетение – но почти сразу, заглушая боль, двинул апперкотом в челюсть обидчика и даже успел локтем сбить с ног ещё одного товарища.

Тут же двое бросились под руки, лишая манёвра. Я не разглядел ножей, но по резким движениям рывками снизу-вверх понял, что скорая не поможет – не успеет.

Адреналин побежал по венам! Я отдалился от отца на сотню метров и вновь увидел, как спецназовец согнулся от удара в солнечное сплетение, поднялся и двинул апперкотом в челюсть одного, сбил локтем другого. Двое бросились под руки, лишая манёвра. И вновь на свет были извлечены ножи.

Проклятые пять секунд! Я не успевал ничего сделать…

Как после установит судебная медицинская экспертиза: два небольших складных ножичка успели нанести одиннадцать проникающих колотых ранений, прежде чем мой крик разлетелся по улице, и подошва врезалась в поясницу одного из убийц.

Убийца упал, а я словно стёр из памяти дальнейшие события.

По-научному это называется «состоянием аффекта». А по мне, так просто – ярость. Безграничная и беспредельная, когда перед глазами одна сплошная кровавая пелена.

Месть! Месть за насильно отнятую жизнь близкого человека!!!

Провал в памяти…

Очнулся чуть позже. В руках был отобранный ножик. Двое парней, лёжа на земле, истекали кровью. Ещё двоих соучастников и след простыл.

Их так и не найдут. Скрылись из города в тот же день.

Выронив ножик, я склонился над отцом. Руки и губы дрожали, не знал, что делать и как быть. Бормотал, не помню, что. Бессознательная чушь, не имеющая значения.

А батя просто умирал. Багровая лужа растекалась по асфальтовой дорожке невероятно быстро. И это не было нелепой кинолентой. Этот ужас поселился во мне.

Я НЕ УСПЕЛ!

Только схватил за тёплую руку. Приблизился к лицу. Железный Данила даже не успел ничего сказать. Разве что взглядом. Но в темноте и состоянии шока много не разглядеть.

Кровь потекла по щеке.

– Отец!

Блестящие глаза застыли пеленой смерти.

– ОТЕЦ!!!

Три из одиннадцати ножевых ударов пронзили сердце, не оставив и шанса.

Рука похолодела.

Я перестал ощущать мир вокруг. Комом сдавило горло, грудь. Слёзы потекли по щекам бесшумные, горькие. Хотелось набрать воздуха и зареветь в истерике, но воздух, словно забрали.

Шок: потерять самого близкого человека и переступить некую грань, лишив жизни убийц.

Я убил людей!

Мир померк окончательно. Впервые в жизни потерял сознание. От бессилия и отчаянья, что уже ничего не изменить. Внутренний предохранитель выкинул из тела, чтобы не сгорел весь организм от всего пережитого…

Очнулся в одноместной палате с привязанными руками. Не пытался дёргать руками или просить развязать. Мне было всё равно. Мало ли кто там вызвал скорую и полицию. Пусть сами разбираются. Главное, что бати больше нет! Всё прочее не имеет значения.

Мир потерял краски и посерел, став почти монохромным. Вместе с красками ушли и вопросы.

Сутки меня держали в неведении. Да я ни о чём и не спрашивал, безропотно принимал уколы и лекарства. Погружался в полудрёму и просыпался в поту от собственного крика.

Это была жуткая ночь. Кошмары следовали один за другим. В перерывах между ними я словно висел в пустоте. Сознание никак не хотело принимать действительность. Как такое возможно, что бати больше нет?! Почему не хватило перемотки? Сколько мне дали, чтобы изменить будущее? Почему только 5 секунд? Почему не больше?

Стоило закрыть глаза, и видел, как держу отцовскую голову на руках. Почему руки в крови?!

Наутро пришёл молодой следователь. Как его первый подследственный, я не ответил ни на один из многочисленных вопросов и, словно мстя, у самого порога он обронил одним предложением:

– Игорь Данилович Мирошников, вынужден вам сообщить, что прошлой ночью ваша мать скончалась от сердечного приступа. Последствие увиденной картины на месте преступления... Родственники хоть есть?

Покачал головой.

Осколки. Много осколков посыпалось на холодную, безжизненную землю.

Всё. Так и ломаются люди.

Глаза закрылись…

Следующую неделю я не помню вовсе. Потолок залился серой мглой. Я лежал без движения не в силах думать и понимать. Словно вытащили сам духовный стержень, становой хребет самого понятия жизни.

Их обоих нет! Были, и не стало в один момент! Пустота.

Нет даже боли. Ничего нет. Совсем ничего.

«Время ещё будет?». Как же! Остаётся только клясть эти слова.

Похороны проплыли мимо меня. Рядом пронеслось моё шестнадцатилетние. Детство кончилось давно, ещё когда отрубил голову первой курице, но что сейчас? Сейчас отобрали последнюю надежду, что взрослая жизнь – хороша.

Только через полгода мне удалось узнать подробности похорон: ни друзей, ни родственников. Колчиков Старший отмахнулся от телохранителя, как от назойливой мухи. Родителей вначале хотели похоронить под номерными знаками на бесплатном участке, но города мёртвых так разрослись, что земли не хватило и их сожгли в крематории, не оставив мне ничего, даже урны с пеплом. Всё просто смешали в кучу земли, оставив меня наедине с одними лишь воспоминаниями.

Девять дней? Сорок дней? Годовщина? Ничего, кроме памяти.

Всё! Дальше жить не стоит. Ни опоры, ни прав, ничего. В «беззаботные» шестнадцать лет.

Доктор, поймав меня в попытках повеситься на простыне, реабилитировал раньше срока с больницы. Попытка суицида предстала в его глазах вполне осмысленным действием. Последовательность проста: хочешь умереть – осознаешь ситуацию – мыслишь, следовательно – здоров.

На выписку!

Так я предстал перед судом. Причина оказалась проста ­­­– один из парней не дожил до больницы. Отомстив тем вечером за отца, я оказался главным подсудимым. Превышение самообороны! Пять лет! Учитывая все обстоятельства, состояние аффекта и малый возраст – условно.

Судья постановил отдать меня детскому дому до совершеннолетия и лишил на два года квартиры. Той собственности, ради которой всё и начиналось.

Вот и переехали. Вот и выбрались из ямы в… бездну.

Не дали даже фотографий и одежды забрать. За это я ненавидел органы опеки больше, чем суд за нелепый срок слепой Фемиды. Из здания суда компетентные органы переправили меня в чём был (майке, шортах и кроссовках) в новый дом.

Детдом.

Никто и не смекнул, что я могу быть социально опасным.

Судьба словно усмехнулась в спину: «Не хотел жить в деревне спокойно – живи в городе. Только не жалуйся».

Так, выйдя на остановку тёплой летней ночью, я оказался в детском доме.

На дворе давно стоял пылающий август. Только лучи знойного солнца словно проходили сквозь меня или мимо, не попадая по коже. Я не чувствовал их тепла и молил Бога лишь об одном – перестать чувствовать вообще. Или исчезнуть.

Но мир не хотел исчезать? Вот он! Колючий, злой, холодный и… живой.

Хотелось мне того или нет, но в детском доме ещё предстояло жить. Предстояло вырастить новый стержень. Такой, чтобы никогда больше не ломаться.

Я поклялся себе, что выживу, несмотря ни на что.

Часть первая: "Зачин". Глава 4 - Новый дом.

Трёхэтажное длинное и совсем старинное здание дореволюционной постройки вмещало несколько сотен детей. От совсем маленьких, переводимых из дома малютки «отказников» до старших подростков в преддверии совершеннолетия.

Тех, кто скоро покинет детдом и пустится в жизнь свободными птицами, большинство. Многие «проблемные». Для того, чтобы это понять, хватило лишь взгляда.

Десятки любопытных глаз провожали меня со всех сторон. Сопровождающая из больницы тётка вместе с полицейским негромко переговаривались, представляли новым людям. Те спрашивали, задавали вопросы, смотря в глаза.

Я не слышал. Мир вокруг – иллюзорен. Выдуманный кошмар, из которого нельзя проснуться. Всё это происходит не со мной.

Молча шагал за ними, как овца на привязи. Стены детдома не радовали. Тоской был наполнен воздух, атмосфера стояла гнетущая. Редкие детские улыбки выглядели неестественно. Всё перед глазами стояло в чёрном цвете.

Длинный коридор привёл нас к кабинету директора. Посчастливилось попасть на планёрку, где вокруг кучи воспитателей бродил пожилой мужичок, и разносил всех словами в пух и прах, поднимая на повестку дня плановые вопросы. Остановило его лишь наше присутствие.

Я стоял как замороженный, опустив взгляд. Лишь периферией зрения отмечал хмурый взгляд директора детского дома и не менее хмурые лица десятка женщин-воспитателей.

«Как же, ещё одного затюканного волчонка с больницы привезли. Наслышаны, наслышаны», – говорили их равнодушные взгляды и каменные лица не сулили ничего хорошего.

А чего я хотел? Для них я убийца. И срок, пусть даже условный, занесён в личное дело, отнюдь не сглаживая дороги жизни. Судьба. Чёртов фатум.

Нахрен всё!

Никому ничего объяснять не собираюсь! Пусть думают, что хотят. Не жалею, что воткнул нож в лёгкое того подонка. Дали бы возможность всё исправить – поступил бы точно так же. Ещё и второго бы проткнул поглубже для верности. Никаких угрызений совести и стяжаний за грехи. Гопники ни над чем подобным не задумывались, истыкав живот и грудь отца, как мешок с песком. И этот ублюдский гоп-стопсломал бы ещё не одного человека, прежде чем не мой, так другой нож остановил бы бандитов. Все рано или поздно получают по заслугам. Это же очевидно. Почему они все не понимают?!

Директор – Аркадий Петрович, лысый обрюзгший старикан. Любезно поприветствовал людей из органов опек, подписал бумаги о принятии, и как только дверь за тёткой и полицейским захлопнулась, принял свой естественный облик.

Повседневный директор был хмур, зол и постоянно облизывал губы. Едва ли я мог назвать его приятным. Мы с первого момента знакомства возненавидели друг друга. На уровне интуиции – шестого чувства.

Перед его глазами лежала бумажка, где чёрным по белому было написано тезисно: «Осуждён по статье за непредумышленное убийство на условный срок в размере пяти лет». Всё. Другие слова были бессмысленны. Эта бумажка и определила его дальнейшее отношение ко мне, как к криминальному элементу. Здравый в «казённом доме» был неуместен. Убил – убийца. Точка. Никого не волновало, что это была лишь одна сторона граней жизни.

Разглядев меня с ног до головы и лениво зевнув, Аркадий Петрович с ходу определил нового подопечного на постоянную прописку к самым старшим – на третий этаж. В «особую» комнату.

– Уму разуму пойдёшь учиться. Перевоспитываться, – он снова посмотрел на меня, но я молча. Тогда продолжил. – Хотя таких как ты уже не исправить. Заноза на теле общества.

– Ага, – только и ответил я, понятия не имея, что половина из обитателей той комнаты уже привлекалась.

Вот откуда ухмылки на лицах воспитательниц.

Понимание общей картины пришло позже, когда одна из толстых воспиталок повела меня в комнату на знакомство такими словами:

– Ну что, душегуб? Идём прописываться.

«Прописываться»? Что-то студенческое или зоновское, как научил телевизор. В голове звенела пустота. Пустота эта с каждым днём распространялась всё дальше и больше. Возможно, так же ощущают себя роботы, бездушные механизмы, выполняя простейшие команды, ни о чём не задумываясь. Всё по схеме. По заранее занесённой программе. На алгоритмах. Без чувств и эмоций. Я становился этим роботом, который так нужен миру, где не могут выжить живые люди.

Неповоротливая воспитательница провела через половину здания и остановила перед закрытой обшарпанной дверью. Ткнула наманекюренным ногтем, указывая направление и обронила, как обречённому:

– Вот здесь и будешь… жить. Заходи, не стесняйся. – и ушла, посмеиваясь то ли своим мыслям, то ли над моей судьбой. Или всё это мне кажется? И миру просто плевать на меня?

Застыл перед дверью. Возможно, ждал, пока мне принесут пастельное бельё или расскажут, где и что находится в абсолютно незнакомом здании.

Ждал. Но никто не приходил.

Минута слилась в бесконечность. Эта бесконечность во мне колыхнулась и отозвалась, словно рябью по озеру. Маленькие волны набрали силу, поднялись вверх и обрушились на пустое сознание волной цунами. Пора действовать! Это и называется воля к жизни. К чёрту всё это! Не даст жизнь поблажек, пока сам не возьму!

Вспыхнув, как яркое пламя, я врезал ногой по двери. Всё равно ничего хорошего за той стороной меня не ждало и лучше начать первым. Лучшая защита – нападение. Так хоть шанс есть. Раз обещал себе выжить – выживу. В какую бы передрягу не занесло.

Я сильный! Я рыжий! Я всё смогу!

Дверь распахнулась. Вошёл внутрь, взведённый как тугая пружина, готовый к молниеносной драке. Человек, теряя всё, ломается или становится таким сильным, что больше ничто не в состоянии его сломать. Кто выдерживает эту перековку, уже не из теста – из металла.

Кому нечего терять, тому нечего и бояться!

Девять пар холодных глаз одновременно повернулись к источнику звука: семеро пацанов у стола и по кроватям, две молодые девчонки курили на подоконнике в распахнутое настежь окно.

Было жарко, душно и пахло смесью кислого пота и курева. Пары алкоголя свободно витали по большой комнате. На столе стояли две бутылки водки и пластмассовая двухлитровая бутылки пива, пепельница, полная окурков и закуска, состоящая из хлеба с сыром.

Надо же! И здесь на планёрку попал!

– Ты чё, блядь, дикий совсем? – гаркнул белобрысый тип на кровати.

Я повернул к нему голову, глядя исподлобья.

– Хули смотришь, как волчара? Рябой, Копчик, покажите ему, как надо входить в комнату.

Двое сразу подскочили из-за стола, приблизились, угрожая:

– Ты чё баклан, зубов захотел лишиться?

– Я тебя сейчас на части!

Волки.

– Подходите, познакомимся! – с ходу рявкнул я.

Детей так пугайте, ублюдки. Мне, как смертнику, всё равно.

В два прыжка для разбега и колено проломило грудь загорелому – наверное, и есть Копчик. Сокращённо от Копчёный. Хорошо попал, удачно. Но тут сбоку в голову мне прилетел стул. Попал в голову, откидывая к кровати и оставляя без сознания.

Адреналин начал действовать!

Перемотка. Вновь два прыжка.

Вот удар в грудь! И тут же наклоняюсь, подныривая под стул Рябого – парня с лицом в оспинах. Стул пролетел над головой. Я поднырнул и врезал под дых. Прямо в печень. Болевой шок отключит надолго.

Перерыв? Дадут передохнуть, как же.

Остальные пятеро подскочили и в один момент наваливаясь кучей.

– Нахуй пошли! – рявкнул я и подхватил табуретку из ослабевших рук Рябого. Каждый из них сам по себе был говно боец, но в стае – сила. С сильных и начал, как учил отец. Огреть белобрысого с короткой причёской по голове оказалось хорошей идеей. Он как подкошенный рухнул на пол. Остальные остановились, глядя на мой волчий оскал.

– Стоять, долбаёбы, всех завалю!

Четверо замерли от резкого крика. Так пугаются даже хищники, наткнувшись на неожиданный отпор. Один, все же оказался слишком близко. Пришлось схватить его за горло одной рукой и швырнуть на кровать. Наверное, успел подкачаться за время курьерской работы – паренёк запнулся о кровать и с перекатом через голову ударился о соседнюю кровать, взвыл, припечатавшись затылком.

Вновь перехватив стул двумя руками, я двинулся на троих оставшихся, надеясь на новую вспышку и перемотку в случае опасности.

– Познакомились?! – почти зарычал, сходя с ума от адреналина.

Двое из оставшихся на ногах не горели желанием встревать в драку, где уже столько потерь, а третий без поддержки не решался.

– А теперь мордой в пол, пидоры! И отжиматься! Быстро!!! – рявкнул я зверем, замахнувшись стулом.

Трое попадали на пол.

– Я ваш новый физрук! – во всё горло взревел я, опуская стул. Подхватил недопитую пластиковую бутылку с пивом и швырнул на пол, окатывая одного из тройки. Бутылка окатила пивом самого тощего.

Биться оказалось больше не с кем. Вся компания отжалась не больше, чем по десять раз, после чего двое устало свалились на пол. Один замучался отдышкой.

Делая зарядку по утрам перед работой и вечером на сон грядущий, чтобы спать без этих самых снов и без нижних конечностей, я обычно отжимался по сто раз. Это и дало преимущество перед жителями «воспитательной» комнаты. Ничего не делая для здоровья, бухая и закуриваясь, до блевоты, те постепенно превращались в скелетов.

Их спасала только стая. Но у каждой стаи есть вожак. И сейчас старого вожака снёс табуреткой новый.

Я посмотрел на девчонок на подоконнике.

– Ебать ты злой, рыжий, – произнесла одна из них. Чернявая.

Русая кивнула.

– Точно, отморозок.

Сухо ответил:

– Брысь отсюда! Живо!

Моя волчья физиономия после лечения в больнице и всех событий последнего месяца не делала и намёка на снисхождение в спорах.

Чиксы[1], как говорил Лёха, смылись в мгновение ока.

[1]Компанейские девчонки. Чрезмерно.

Подхватив оставшуюся в живых табуретку, я присел у стола, сделал морду отморозка и усиленно жуя сырок, позаимствованный со стола, замогильным голосом сообщил:

– Я два раза не повторяю. Кто не будет слышаться – буду резать. Мне, как мокрушнику[2] всё равно. А вам с дырками в боку лежать не в прикол, верно?

[2]Осуждённый по статье за убийство. Игорь здесь утрирует. (Прим. авт.)

Во мне определённо умер актёр. Пятеро кивнули – тот, что ударился о кровать, и получивший под дых, оклемались и уселись на кровати напротив.

– А раз все хотят жить… – я резко подскочил, вытаращив глаза и заорал, брызгая слюной для пущего эффекта. – …то заткнулись все и слушаем сюда! Подняли белобрысого и Копчика! Быстро!

Трое метнулись поднимать павших. Получившего в грудь подняли, усадили. Очухался сам. А белобрысый ещё долго валялся на кровати, приходя в себя.

Хрустнув костяшками пальцев, я посмотрел в глаза каждому, задержав взгляд на каждом, пока тот не отвёл взгляд сам.

Они боялись. Отчётливо видел страх в глазах. Значит, пока Паха не придёт в себя и снова не скучкуются, пару дней можно отдыхать. Эта ночь будет тихой. То, что нужно. А пока предстояло познакомиться.

Коротко расспросив о каждом, узнал все семь имён или «кликух».

Отключившегося белобрысого звали Пахой. Паха-пахан, бывший старший комнаты. Рябого и Копчика запомнил сразу. Покоцанную и загорелую харю ни с кем не перепутать. Костян был тощим, как голодающий глист. Это его рекордом было отжаться два раза. Лёгкий и длинный, он был способен только за пивом в магазин бегать. Конечно, если гопникам удаётся поиметь денег с малолеток после школы или своровать что-нибудь в магазинах.

Кефир был толстячком с довольно длинной причёской, парень вроде не плохой по первым ощущениям. Жека и Кот ничем не выделялись, были бритыми и сидели тише воды, ниже травы. На них как раз и влияет компания. Если хорошая – парни будут вести себя нормально. Если плохая, под предводительством Пахи, то пиши – пропало.

И здесь мне предстояло жить два года.

Жить или выживать? Главное дотянуть до того момента, когда всех выселят с моментом совершеннолетия, а потом будет легче.

Остаётся только жить сегодняшним днём. Жить и разговаривать по манерам общества, в котором живёшь.

Лучше живой презираемый волк, чем мёртвый благородный олень.

Отец, мать, я выживу! Обещаю!

Не важно, какой я внешне. Внутри я всегда могу оставаться собой.

Часть первая: "Зачин". Глава 5 - Ночная весть.

Не спалось. Нервы и расшалившаяся фантазия говорили, что ночью меня придушат подушками или порежут. Впрочем, два складных ножика найти в комнате удалось. Но сколько ещё опасных для жизни вещей припрятано? Мстить будут жестоко.

Нет никого жестче детей… Особенно тех, кто уже считают себя взрослыми.

Перевернулся на другой бок, прислушиваясь к звукам тёплой, шумной улицы. Там разрезали воздух лишь шумы трассы, слонялись полуночные гуляки и ярко светила луна. Почти полнолуние. Яркое, близкое, но такое недоступное молочное око. Хоть волком вой.

Скоро и начну.

Устал как собака – всё равно же родственник волка, потомок. День был долгим, нервным и изматывающим, а сон всё равно не шёл. Вроде и не храпит никто и форточки настежь. Проветрили всю вонь комнаты жарким, но чистым воздухом, да и пацаны дружно взяли тряпки и два часа добропорядочно оттирали каждый уголок.

Хотел их утомить – утомил.

Паше было всё равно, где жить. Под его началом презирали любого, кто пытался даже заправлять кровати. Загадили такой идеей всю комнату, доморощенные идеологи. Не люблю грязь. Если во главе группы свинья, то все прочие «животные» тоже вскоре начинают вести себя по-свински. Значит, не зря в рыло получил. Едва бывший авторитет оклемался, тут же первым примером стал показывать, что чистота – это хорошо. В конце концов, он логично догадывался, что поползать с тряпкой вдоль кровати удобнее, чем обрести сломанные ребра. Зато спали теперь в чистой комнате и не задыхались. Воспиталки просто выпали в осадок, когда Рябой в качестве гонца запросил для всей комнаты чистое бельё. Выдали в течение нескольких минут. Ранее подобного рвения к чистоте спецкомната не проявляла, и буквально силком приходилось загонять в душевые перед проверками.

И вот все спали. Кроме меня.

В коридоре послышался вскрик. Повторился. Жалобный, плачущий.

Прислушался. Через некоторое время крик притих, но вскрики стали почти ритмичными.

Быстро растолкав ближайшую ко мне кровать с Кефиром, я пробурчал сонному соседу на ухо:

– Кефир, что за дела в коридоре?

– А? – сонно буркнул толстячок, не понимая, во сне он ещё или уже наяву.

– Кто там ревёт в коридоре, говорю? – повысил я голос.

– А, ну так это дрек Женьку пялит или Светку… Хотя не… Людкин голос. Точно. Людкин.

– Чёго? – мне показалось, что ослышался или не так понял. – Девчонку насилует?

– Ага, ебёт, – подтвердил Кефир, снова погружаясь в сон.

Невольно вспомнил темноволосую девчушку, курящую на подоконнике, когда зашёл в комнату. Пацаны сказали, что темноволосая и была Женькой. Вторая, русая – Светка. А что ещё за Людка? Если не взяли в компанию в комнату, значит ещё моложе. И как молнией резанула по голове. Они же ещё совсем-совсем молодые! Лет тринадцать-четырнадцать.

– Этот лысый урод насилует малолеток? – закипая, переспросил я, в последней надежде, что понял всё не так.

Это ведь…это ведь… неправильно!

– Ага. Аркаша сегодня лютует, – буркнул толстячок и перевернулся на другой бок. – Слышь, как старается.

– Ты чё несешь?! Он насилует малолеток, а вы спокойно спите?

– А я что сделаю? Он уже всех девчонок перепортил. До младшей группы разве что не добрался. Но, чем старее, тем моложе любит. Скоро доберётся. Пацанов тоже пару раз… Ну, я сам не видел, но ребята слышали, рассказывали.

– Пиздец, а воспиталки что?

– А что воспиталки? – встрепенулся Кефир, повернувшись ко мне. – Своих у них проблем, что ли мало? Никто с работы вылетать не хочет. Молчат в тряпочку, да и всё. Менты нам всё равно не поверят.

Я подскочил с кровати. Надел шорты, кроссовки на босу ногу и направился к двери, на ходу бормоча:

– Помоложе, значит. Что ж, будут ему помоложе…

– Гарик, ты куда? – догнали слова длинноволосого.

– Череп лысый полировать, – бросил я через плечо и вышел в коридор.

Дверь небольшой подсобной комнатки была приоткрыта, горел свет. Старик, опустив штаны, лихо работал тазом, удовлетворяя свою похоть. Он не особо скрывался от персонала.

Людка лежала на скамейке, вскрикивая при каждом движении. По щекам текли слёзы. Сдерживалась, чтобы не разрыдаться во всю мощь. Левая щека горела огнём – пощёчину Аркаша залепил при первой же попытке к сопротивлению.

– Ломаться она будет. Ишь ты… – приговаривал Аркадий.

Я приоткрыл дверь и молча подошёл к шакалу. Так же молча схватил за шею и откинул к стене. Директор, запутавшись в штанах, отлетел от скамейки и грохнулся на пустые вёдра, горшки и швабры. Закричал вместе с поднявшимся грохотом, стараясь натянуть штаны.

– Что, сука, на ночь развлечение нашёл? – обронил я и пнул прямо в пах. – И управы на тебя никакой нет? Подмял всех под себя? Бессонницу лечишь? Пидрила старый!

Людка, прикрывая грудь рукой – прикрывать особо нечего, совсем молодая – поднялась со скамейки. Собирая одежду, не переставала лить слёзы. Проглатывая комья в горле, девчонка закачала головой, зашептала:

– Не надо, рыжий, не надо… Будет только хуже.

Я склонился над директором детского дома, зло шепча:

– Что, запугал детей, выродок? – надавил на пах подошвой. – Всех запугал?!

Он взвыл, понимая, что может быть никогда больше не возникнет желания забирать девчонок одну за одной из ночных комнат.

– Тоже мне нашёл себе гарем. Долбанный шейх! Ебанулся в край что ли?!

– Тебя посадят! – вскричал насильник Аркаша, резко вспоминая, кто он и что из себя представляет. – Ты осужденный! Одна статья есть, вторую пришьют.

Я повернулся к Людке, обронил:

– Бери одежду и дуй в комнату. Большего такого не повторится. Никогда! Ни с тобой, ни с какой-нибудь другой девчонкой. Так им и скажи. И не бойтесь. Вас много – он один.

Девчонка кивнула и выскочила в коридор, всё ещё прикрывая грудь. Перед Аркадием Петровичем не прикрывала – он был для неё всего лишь бездушным негодяем. Его не стеснялась. А меня стыдилась. Значит, не развращена изнутри. Человечности в ней гораздо больше, чем в директоре. Не всю выпила жизнь. Но этот урод сейчас за всё ответит, пусть даже меня снова посадят!

Я склонился над Аркашкой:

– Чего? Посадят? – на миг ослабил натиск. – А что ты им скажешь, маньяк? Скажешь тебя избил воспитанник в процессе изнасилования тобой малолетки? А? – Я вновь усилил натиск. – Или скажешь, что яйца тебе оторвали по чистой случайности? Через забор не смог перелезть без последствий?

– Дурак ты. Это ты насиловал. – он улыбнулся. - Я тебя отгонял!

Острое желание убить, произвести месть здесь и сейчас едва не накрыло с головой.

– Сейчас я тебя пиздеть то разучу! – я вновь усилил натиск. – Без яиц то врать не получится. А где яйца? За дверь зацепил? Или тряс направо и налево и сами отвалились?

Он застонал.

– Люди то тебя не поймут. Ни здесь, ни там, на том свете силы, какие бы они не были, тоже не поймут! – воскликнул я. - Ну что же ты, Аркаша? Скажи мне, как всё было. Расскажи, пока черти тебе в котёл не нассали.

Он мычал, лицо багровело от боли. Все попытки убрать ногу я пресекал ещё большим натиском.

– Всё! Пусти! Забудем всё!

Посмотрел в глаза, прихватив голову в обе руки.

– ТЫ НЕ ТРОГАЕШЬ БОЛЬШЕ ДЕТЕЙ! ПОНЯЛ?!

– Понял.

Мне хотелось пинать, бить, избивать, изливая всю накопленную внутри ярость, боль, обиду на несправедливость своей жизни и жизни тех, кто попал в этот детдом.

Но держался. Один хороший удар и этот урод провалится в ад, но я тоже попаду в ад. Только другой – тюремный. Снисхождений учитывать не будут. Стоит ли менять шило на мыло? Если здесь ещё есть шанс: доживу до совершеннолетия, заберу квартиру и устроюсь на работу, то одним лишним ударом могу перечеркнуть этот вариант красной полосой. Поставлю на себе же крест. Зачем?

Убрал подошву.

– Живи, сука. Я ещё посмотрю, что с тобой сделать… Но детей ты больше трогать не будешь в любом случае. Иначе сам по кругу пойдёшь. Понял?! Пацаны на тебя давно зуб точат. Отыграются по полной. Ты понял меня, ублюдок?!

– Понял, – прокряхтел Аркаша.

Даже не стал угрожать. Странно. Растерялся что ли? Или действительно за яйца опасается? Вряд ли. Староват. Утром придёт в себя и начнёт «пресс».

Пожалею же, обязательно пожалею. Но я не такой, как он. Не запущу зверя в душу глубже положенного. В конце концов, теперь у меня появились кое-какие обязанности. Я должен защищать невинных. Кто ещё спасёт этих девчонок? Миру давно на них плевать.

– В твоём возрасте о женском поле вообще пора забыть. К переходу в другой мир готовься, о душе подумай.

– Иди ты, – отмахнулся Аркаша.

Я вернулся в комнату и рухнул в кровать, погружаясь в сон. Перед тем как уснуть, на грани сознания докатился шёпот Кефира:

– Ну и нажил же ты себе неприятностей, рыжий. Не завидую.

– Заткнись.

Кефир обиженно замолчал, повернулся на другой бок и укрылся простынёй с головой. А у меня сил не осталось даже шорты снимать, только кроссовки скинул.

Если кто задумал покушение в эту ночь – пусть режут. Сил больше нет. Надоело всё.

Устал…

Завтра предстоял новый день.

** *

Утро начал с зарядки на улице. Прихватил с собой всю комнатную компанию. Кто ещё займётся здоровьем гопов, если не я? Бурча, кряхтя и усиленно матерясь, те заправили кровати и стройным шагом направились дышать свежим, бодрящим воздухом.

Я выдержал тяжёлый взгляд каждого, не отвёл глаз, всё-таки вожак. Пусть знают, кто главный. Иначе бунт.

– Вам стоит поправить здоровье, иначе Аркаша и за ваши задницы возьмется. Не западло зарядку делать. Всем понятно?

– Понятно. – буркнул Кефир за всех.

Когда всей компанией прошли мимо Аркадия Петровича, тот побелел, лицо вытянулось, как у удава. Услышал.

– Вот черти, – прошептал директор и поспешил скрыться в кабинете. Походка его была зажатой. Шёл так, словно сжимал бёдрами мячик. Порядком напоминал беременного пингвина.

Пацаны поржали.

– Лихо ты его, – заметил Паша.

– Подошва моего кроссовка и придала эту походку. На всю жизнь запомнит, педофил престарелый. Ещё только один косой взгляд в сторону девчонок, череп отполирую, – пообещал я грозно.

Воспитательницы окаменели, при виде «рецидивистов», спешащих на улицу. Погода была замечательная. Поднимающееся из-за дальних домов солнце и чистый от облаков горизонт с полным отсутствием ветра обещали пустынный зной. То, что надо для зимы внутри души. Завалиться бы на берегу речки и загорать, румяня кожу. И ни о чём не думать. Да до ближайшей речки, наверняка, не один десяток километров. Город, одним словом. Да и кто отпустит? Дрек после вчерашнего даст разрешение на прогулки только под дулом автомата. Этот просто растерялся. Да так, что на зарядку отпустил. И то смотрит из окна безотрывно. Воспиталки тоже пасут, лишь прячутся за занавесками окон.

– Надзиратели, мать их, – буркнул Копчик.

Больше всех упорствовал зарядке Паша. Бывший авторитет пытался вернуть себе былое могущество и бубнил, что блатным западло делать зарядку. Тем самым он пытался отбить себе бывших союзников. Кефир, Жека и Кот не горели возвращением к прошлому и ритмично махали руками-ногами на свежем воздухе.

– Кто блатной? Ты блатной? Ты знаешь, кто такой блатной? – я без замаха врезал ему под дых, чтобы понимал различие между «блатными» и «косящим под блатного».

В древне на соседней улице жил дядя Поликарп. После ГУЛАГа и зоны, тот вернулся в родную деревню и жил по-простецки, стараясь выжить из себя прошлое. Оно ему осточертело – полжизни провёл за решёткой по иным законам. На пальцах Поликарпа были наколки перстней – признак могущества там, по ту сторону решётки. Он то и был блатным и, наверняка, коронованным авторитетом. Седой дядя никогда об этом не распространялся. И нам, как пацанам, досаждавшим его бесчисленными вопросами «а как там, на зоне?», оставалось только гадать. Но об определении слова «блатной» я догадывался. И прыщавая рожа Паши под это определение никак не походила. Попадёт к действительно блатным и ему не жить.

Так пусть лучше получит под дых сейчас, чем потом заточку в бок.

Пацаны замерли, не сводя взгляда с Паши. Жалеют, что ли? Ну-ну.

– Кто готовится к жизни на зоне заранее, пусть привыкает следить за словами. Пригодится. Кто не желает за решётку – продолжайте зарядку, – отчеканил я, а про себя подумал, что «быков» на зоне тоже хватает. В «шестёрках» в основном ходят. Бицепс мозг заслоняет. В авторитеты не пролазят.

Жесткость была оправдана. Ребята замахали руками-ногами в два раза быстрее. Может и будет толк. Главное палку не перегнуть с этим воспитанием.

После зарядки настал черёд завтрака. Вопреки ожиданиям, трапеза оказалась довольно сносной, даже маленькие кислые яблоки выдали. Живём!

Большего всего в детском доме хотелось жрать. Пресная еда голода не утоляла. Лишь отодвигала, заглушала на время.

Я сидел вдали от всех за отдельным столом. Слухи разлетаются быстро. Шёпоток, слушок и вот весь детдом от мала до велика, знает и о вчерашней драке, и о ночном случае. Знают и молчат. Месть Аркашки страшна. Запугал всех старый сукин сын. По глазам детским видно. Даже Людки в столовке нет. Вряд ли горит желанием встретиться со мной на глазах у всех. Как раз две мелкие девчушки утащили со столовой в комнату тарелку каши, хлеб с маслом, стакан чая, да яблоко. Ей. Кому же ещё?

От мыслей отвлёк Паша. Вырос перед столом, ехидно скалясь. Всем видом напоминал мне шакала. Почему некоторых людей просто хочется избить за один вид?

– Рыжий, тебя Аркадий Петрович зовёт.

– Убрал улыбку, а то зубы растеряешь, – коротко бросил я и поднялся из-за стола. Резкий почти незаметный удар-тычок выбил из Паши дыхание. Я резко посадил его на свой стул отдышаться, шепча на ухо. – Для тебя я исключительно Игорь Данилович. Усёк?

– Да.

Прогулка до кабинета директора была не долгой. И столовка, и сам кабинет были на первом этаже. Вошёл без стука. Не здороваясь – буду я ему ещё здоровья желать – сел напротив.

– Как это понимать, Мирошников?! – повысил голос Аркашка.

– Хули ты орёшь, селезень любвеобильный? Яйца болят? Так это мы мигом исправим, – я поднялся и направился к нему, обходя широкий стол. – Где у тебя ножницы?

Аркашка растерял весь напор. Голос изменился, стал тревожным и взволнованным:

– Не подходи! Сядь… – и добавил почти шёпотом. – Прошу тебя, сядь.

Я приблизился ближе, втирая костяшки пальцев в лысину старикану. Больно и доходчиво. Но лысине образовалось красное пятно. Чтобы больше не думал на меня повышать голос.

– Просишь, значит? А дети тебя как просили? «Аркадий Петрович, не надо! Не надо!». Или называли тебя дядей Аркашей? А? Тут в детдоме есть вообще хоть один человек, кто тебя любит?

Я снова вдоволь зачесал лысину маньяку. Синяки на весь череп обеспечены. Или кепку оденет или придётся придумывать историю с падением кирпича или утюга. На самом деле мне искренне хотелось ему что-нибудь сломать, но ярости, как вчера ночью, не было.

Всё суд должен решать, всевидящая Фемида. Вот только по глазам детей в столовке понял, что никто показаний не даст. Придётся брать весы богини правосудия в свои руки. Та всё равно не видит с этой самой повязкой на глазах.

Только без крови. Надо что-нибудь придумать. Надо стать умнее.

Думай, рыжий, думай.

Вернулся на стул и вперился в Аркашку неумолимым взором. Тот охал, держась за голову, бубнил проклятья.

– Да какие ещё проклятья, Аркаша? Разве может быть что-то хуже, чем теперь? Чего звал-то? Говори или расстроюсь.

Директор выдвинул верхний ящик сбоку от себя. Я напрягся. Мало ли что он там достанет. Но тут же расслабился, допустил мысль, что, если он достанет пистолет и пристрелит меня, это будет не таким уж плохим финалом. А его всё-таки посадят.

Но Аркашка достал лишь бумаги, придвинул ко мне поближе.

– И что это? – безразлично спросил я, не прикасаясь к листкам.

– Бумаги на твою квартиру, – Аркашка изобразил лицо рецидивиста. Таинственно начал, сложив пальцы в замок. – Я вот что подумал. Тебе здесь жить ещё несколько лет. Ты мог бы за это время неплохо заработать. Не только ты… МЫ могли бы неплохо заработать. Квартиру можно сдавать внаём и с этого иметь неплохой заработок. Конечно, часть я возьму себе. Но и ты в накладе не останешься. К тому же, я переведу тебя в лучшую комнату, посажу на усиленное питание. Как тебе? А от тебя требуется только переоформить кое-какие бумаги.

– Да ты совсем за дурака меня держишь?!

Такой «шпалы» он не получал никогда. Резко подскочив из-за стола, я припечатал по лысине такой шлепок средним пальцем, что Аркашка отлетел вместе со стулом, треснувшись затылком о шкаф за спиной.

– Я, по-твоему, совсем без мозгов? Ты хату у меня отобрать хочешь, а я по миру пойду? – Я медленно обошёл край стола, намереваясь задушить это существо, называемое человеком. – Или в общагу институтскую? Зуб даю, что я не первая жертва.

– Нет, нет! Ты не так понял… Не так понял, – запричитал Аркашка. – Я хочу лишь помочь тебе заработать. Да, заработать на дальнейшую жизнь.

Поднял и затряс за воротник.

– И скольким ты так «помог», добродетель?

Снова захотелось треснуть этим лысым черепом о батарею и покончить с этим раз и навсегда.

Заставил себя разжать пальцы.

Нельзя! Нельзя становиться таким, каким меня хочет сделать жизнь. Стать моральным уродом – последняя грань, за которую не могу перейти.

Больше не глядя на это чудовище, я вышел из кабинета, хлопнув дверью так, как никто и никогда до меня.

Внутри всё бурлило. Мысли метались, как разогретые атомы. Добрался до подоконника на втором этаже, присел и погрузился в раздумья, пытаясь успокоиться и взять себя в руки.

Значит, Аркашка занимается не только педофилией. Ещё и на жизнь решил заработать. Квартиры сироток распродаёт, если таковые имеются. Что ж, даже не знаю, повезло ли мне иметь подобную. Не отстанет же! Старый, лысый динозавр теперь не успокоится, пока не добьётся подписания бумаг.

Так, что он может сделать? На что способен? Если и не удастся подговорить всех ребят сломать меня, то призовёт кого-нибудь со стороны. С квартирами в одиночку не работают. Наверняка, есть сообщники.

Перед глазами появилась мелкая девчонка, защебетала:

– Гарик, тебя Людка зовёт. Она в женском туалете на третьем этаже. Заходи, не бойся.

– Чего? Людка? В женском туалете?

– Ага.

Наградить, что ли, захотела? Нет уж, нет. Нет! Я не хочу быть даже отдалённо похожим на Аркашку. Никакой любви по туалетам и подсобным помещениям. Что за воспоминания останутся от первого раза?

– Занят я. Пусть не ждёт.

– А когда тогда?

– Никогда!

– Дурак ты, она же тебя полюбила! Ты же как принц на белом коне.

– Не надо мне такой любви, – ноги сами понесли на улицу.

Хреновый из меня принц.

Часть первая: "Зачин". Глава 6 - Старый мир.

На улицу! К свежему воздуху. Прочь от этого безобразия. Даже видеть не хочу, как Людка начнёт раздеваться в сортире. И просящие глаза будут говорить лишь об одном: «Сделай это по-быстрому».

Господи, нет. Она мне ничего не должна. Здесь вообще никто никому ничего не должен! Охеревший директор ублюдочной системы спятившего конвейера сломленных душ! Впору реветь. Но слёз нет. В груди всё заморожено абсолютным нулём.

Внутри только лёд. Нет чувств. Нет эмоций. Я – кремень… Но почему мне не всё равно?!

– Стой! Ты куда собрался? – преградила дорогу одна из воспитательниц.

Моложавая. Рано располневшая. Ей не было ещё и тридцати, но пара мясистых подбородков грозила приобрести ещё один в ряд.

– На прогулку, – сухо обронил я.

– Кто разрешил?

– А кто запретит? – взгляды встретились как скрещенные клинки. Я сделал выпад и победил одним ударом. – Ваш главный педофил? Или молчащие соучастницы? Знаешь, что за сокрытие преступлений бывает? Статья!

Она отшатнулась к стенке, лицо побледнело. Цепляется за эту работу, словно тут свет клином сошёлся. И Аркашка, о, местный царь и бог, волен делать на своем рабочем месте всё, что пожелает. Начальство.

Лёгкие вдохнули горячий воздух раскалённого асфальта. Дышал часто и много, не останавливаясь и не оборачиваясь. Ушёл за территорию детдома, потом почти побежал. Хотелось сбежать куда угодно, жить на улице, лишь бы обратно не возвращаться.

Понимаю. Теперь понимаю детдомовских. Тех, кто собирается в ватаги, и идут за пределы территории рушить всё, что кажется отличительным от того места, куда возвращаются. Отсюда пиво, водка, много курева. Если, конечно, удастся достать денег. Ведь достать денег для тех, кто не работает – всегда риск.

Тогда зона даёт следующие уроки жизни.

Детдомовцам некуда идти. Человек, у которого есть надёжный тыл – спокоен и вразумителен. Человек без семьи и крова – агрессивен и… зряч. Он видит всё в своём естественном обличье. С первого взгляда. Таких, как они и… с некоторых пор я, сложно обмануть. Только я рождён и воспитан в семье, во мне заложены все нормы и понимания жизни, а они впитывают их с криками и ударами. Без альтернативы.

Грани, грани, грани. Разные взгляды на одну и ту же проблему.

Сбавил шаг, огляделся, возвращаясь в реальный мир из мрачных мыслей: знакомые места. Будучи курьером, пробегал в округе не один десяток километров. Вот же ирония судьбы – моя квартира в трёх остановках от детдома. Жалко, ключей нет. Ключи должны быть у Аркашки, если он вознамерился завладеть квартирой. Надо будет залезть к нему в кабинет и найти. Так хоть вещи какие собрать, компьютер Лёхе отдать. Пусть наиграется и продаёт. Всё равно через пару лет железо безнадёжно устареет, да и с кредитом надо расплатиться. Никто счета не обнулял – на отца записан, а значит на меня. А раз на меня, значит, на квартиру. И сколько там процентов за несколько лет нагорит? Сколько потом придётся отдавать? Банки своё не упустят. А я всё-таки неисправимый оптимист и очень хочу жить, раз думаю по этому поводу. С Аркашкой, хочешь или не хочешь, придётся бороться. Под пунктом первым запишем в мозг: забрать ключи от квартиры. А остальные пункты пойдут один за другим, насколько себя знаю.

Тяжело выдохнул, прислонившись спиной к сиротливо стоящему дубу. Посреди знойного города и раскалённого асфальта он такой же изгой, как и я.

Вокруг суетился народ, мелькая на периферии зрения серой дымкой. Этого народа вокруг меня словно не было. Я его не замечал, как, скорее всего, они не замечают меня.

Почему всё так сложно? Один против всего мира.

Сложно, очень сложно. Впервые захотелось напиться. Раньше никогда не пил и не курил. Это только с одной стороны – первый задира деревни, с другой же – образцово-показательный отличник сельской школы, вечно спорящий с учителем истории. Отличник. Даже экзамены раньше срока сдал. Ха, смешно. Отличник и в такой клоаке. И вряд ли в следующий раз пошлю, куда подальше человека, который предложит бутылку и сигарету…

– Вставай, скотина! Хвати ныть! – закричал сам на себя, и специально больно стукнулся о дерево затылком. Чтобы вылетели все бредовые мысли, чтобы смыло потоком боли это упадочное настроение. Настроение побеждённого. Меня ещё не победили!

Боль от удара. Боль. Да! То, что нужно! То, что необходимо. Регулятор реальности, который не даст уйти от себя и существующих проблем. Их надо решать, а не запивать и закуривать. И даже если ночью начнёт сниться Людка – сто отжиманий и снова в сон.

– Рыжий, поднялся! Встал и пошёл! – рывком отпихнул себя от дерева и снова зашагал к знакомому до боли двору.

Лавочка. Воспоминания лавиной. Боль. Не эта понятная от удара о дерево, а душевная, настоящая. Для которой нет обезболивающих.

Душа заметалась, просясь на волю. Я стиснул зубы и заставил себя сесть и смотреть на родной подъезд, на родной этаж и физически ощущать огонь с правой стороны двора – там, за домом у остановки зарезали отца.

Надо всё пережить. Надо всё принять и отпустить. Раз и навсегда. Прошлого нет. Есть сегодня. Здесь и сейчас.

Закрыл глаза, и два образа встали на чёрном фоне: мать и отец.

Улыбаются. Отец по-спецназовски, с прищуром, мать открыто, тепло.

Боль!!!

Зачем? Зачем пришёл сюда терзать себя?

Вспомнить и забыть. Принять и отпустить – ответил сам себе как бы с другой точки зрения. Когда нет собеседника – создаешь воображаемого. Одиночество учит.

Поднялся со скамейки и почти нос к носу столкнулся с Алексеем и Александром. Те странно замерли. Застыли, не зная, чего делать. Шли от дома и не замечали сидящего на скамейке. А теперь, когда поднял голову, разглядели что за гость в «их» дворе.

– Пацаны, рад вас видеть! – я приблизился и протянул руку.

Саша молча отшатнулся. Лишь взгляд отвечал на все вопросы. Холодный и бескомпромиссный.

Значит, не принимает меня в новом положении.

Я повернулся к Лёхе – тот же взгляд.

– Шёл бы ты отсюда, убийца, – пробурчал не своим голосом начинающий хакер. Отстранённым. Поставленным так же искусственно, как стена между нами. Что им наплели из новостей?

– Вы чего, пацаны? – хотелось всё объяснить и доказать.

– Иди, иди, душегуб бездомный, – добавил Саша как бездомной псине, которую можно было пинать без осуждения обществом.

– Я ж… за… отца… – ком встал в горле. – Вы…

– Не понял, что ли?

– Проваливай!

Двое стояли, скрестив руки на груди.

Им было так просто судить. И ничего нельзя доказать. Всё читалось на хмурых лицах. О моём состоянии могли рассказать лишь глаза. Зеркало души не обмануть. Да только не смотрит никто в глаза. Они слишком человечны, чтобы смотреть в глаза убийце. На мне скверна крови, а они белые и пушистые. Убивающий солдат на войне считается героем, а человек, защищающий свою жизнь или жизнь близких в обычных обстоятельствах, вне военных действий – проклятый убийца.

Им ни за что не понять, пока судьба не столкнёт с подобным. А пока не с чем сравнивать – делают выводы.

По сердцу резануло новой бритвой. Больно кольнуло. Я ошибся даже в тех, кого считал новыми друзьями. Глаза намокли и по щекам потекли молчаливые слёзы. Разбитый и поверженный, на негнущихся ногах я побрёл домой, обходя по кривой место убийства отца.

Сучья жизнь!

Молча побрёл остановку за остановкой, пока не вернулся в расположение трёхэтажного здания. Мой дом – детдом. Точка. Я это принимаю. Принимаю ситуацию такой, какая она есть. Другой нет.

Остаток дня со мной не решалась заговорить ни одна живая душа. Обречённые глаза убийцы не сулили заговорившему ничего хорошего.

Ночью снились ужасы и… Людмила.

Понятия не имел, чего бояться больше.

* * *

Остаток августа пролетел неестественно быстро, словно включили перемотку, как на старом VHS-видеоплеере. Повеяло ранними холодами. Я снова не замечал времени и проходящей вокруг жизни. Пусть течёт, как текла. Ни во что больше не вмешаюсь. Даже прекратил таскать гопов на зарядку. Только Кефир занимался со мной по собственному желанию. Он, как будущий студент, хотел подтянуть форму и порядком скинул вес. Прокачивался на глазах. С каждым днём было всё меньше и меньше желающих было упрекнуть за полноватость и длинные волосы.

Тридцать первого августа нас собрали в коридоре и раздали одежду межсезонного периода. Как самый неопытный, я пришёл за раздачей в числе последних, и то, что получил, было либо короче, либо длиннее необходимого на пару размеров. Разумно разыскав таких же обделённых, поменялся с ними одеждой. Выдать одежду «под галочку» не означало, что её выдавали под каждого конкретного воспитанника.

И раньше не был привередливым - всё-таки деревенский - а теперь такие слова как «поношенное», «фасон» и «стиль» выветрились из головы напрочь. Одежда по размеру – вот что было идеалом против всех цветов и украшений вместе взятых.

На следующий день вместе с немногочисленными безликими ровесниками и ордой малышни меня отправили в школу. Добывать знания. Припоминая, насколько тяжёл полный комплекс школьных знаний, я почти подрался за добротный рюкзак. Этот «артефакт» мне достался чудом. Искренне благодарен тем людям, которые собирают одежду и вещи и отдают в детские дома, чтобы, такие как я, могли учиться и… жить.

Рюкзак был классным, хоть и старым. Под стиль «милитарист». В таких хоть в поход, хоть в побег.

Добредя до школы в компании малышни, я погрузился в другой мир. Школа была большая и просторная, четырёхэтажная, не то, что наш двухэтажный сарай в деревне.

Дети курили прямо на крыльце, изредка, приличия ради, пряча бычки от немногочисленных учительниц или толстого охранника, который иногда показывался на крыльце, бурчал и уходил на сторожевой пост – сидеть на скамейке внутри здания, напротив входа. У нас в деревне народ был попроще, курили только в туалетах на улице за территорией школы. Канализации деревенская школа не имела.

Подходил час линейки, и курильщиков разогнали. Нарядные дети всех возрастов столпились на пятачке перед входом в школу и выстроились по классам. Мы, дети из детского дома, выделялись на фоне модных пиджаков и платьев старыми кофтами, майками. В лучшем случае – джинсами. Меня сразу же приняли за своего пацаны из неполноценных семей. По коротким разговорам и обрывкам фраз, я понял, что жить в семье алкашей – то же самое, что жить в детдоме. Но раз на раз не приходится: то бьют, то конфетами балуют.

Чёрт возьми, как я рад, что жил в деревне в обычной рабочей семье. Почему раньше не ценил? Не с чем было сравнивать? Для смены ценностей, перестановки приоритетов всегда важно сравнение.

Зазвучала жуткая музыка коммунистических времён. С музыкой везде одинаково плохо. Репертуар одинаков от класса к классу в любой школе.

Подставу понял не сразу. Шутки ради или по настойчивой просьбе Аркашки, меня записали в класс для умственно отсталых. Теперь я состоял в числе одиннадцати человек в особой касте неприкасаемых. Те упорно терроризировали бедную учительницу весь урок, да так, что та сорвала голос.

На втором уроке, как только училка покинула класс, вместо того, чтобы хором пойти в библиотеку за учебниками, двое одноклассников тут же решили испытать меня в качестве мишени. Что выступало в качестве снарядов? Да всё, на что ляжет взгляд.

В числе прочего в воздух взвились новенькие или покрашенные стулья.

Один прилетел мне в голову, бросив на пол под дружный смех малолетних дебилов.

Взявшись за окровавленную голову, я ощутил перемотку, как стал про себя её называть. И на этот раз повернул голову на угрозу за пять секунд до этого.

Те, кто кинул стул, даже выражений лиц не поменяли. Как само собой разумеющееся. Увернувшись, я испытал шок. В детдоме такого не было.

Увидев угрозу, рефлексы взяли своё – увернулся от первого стула. Тот развалился на части, ударившись о классную доску. Второй стул задел измученное плечо и вдобавок ко всему разбил стекло на входной двери.

– Слышь, ебанутый, лови! – обронил я, кинул пенал в лицо одного, отвлекая, а второму метателю стульев сломал нос. Не избежал этой участи и первый.

Бил коротко, без эмоций. Наверное, так действуют профессиональные военные.

Поднялся крик, лица дебилов исказились в боли и ужасе. Отшатнулись, попадав на пол. Отпор им давали редко. А теперь из мучителей они превратились в жертвы.

Зачем таких вообще набирают в обычную школу? По первому уроку русского языка, который я провёл с ними, понял, что в десятом классе им только азбуку проходить. Они опасны для школы. Опасны для общества в целом.

Плечо после удара запульсировало болью. Что-то там всё-таки неправильно срослось после драки в деревне. Если это так, то мне конец – гопники задавят в комнате при первой возможности, едва увидят слабость. Мне нужны силы, мне нельзя иметь больное плечо! От этого зависит выживаемость. Ещё Аркаша вот-вот поманит своих «чёрных риелторов». Он почти в открытую об этом говорит.

– Что за дела, Мирошников? – ворвалась в класс разгневанная учительница.

– Ирина Прокопьевна, рыжий разбил Денису нос.

– И Роме.

– И цветок он разбил.

– И стульями кидался!

Поток лжи потёк рекой, выдавив лишь кривую усмешку. Против меня сразу ополчился весь класс. Одиннадцать отмороженных типов показывали, что их стая меня не принимает. Хотя бы потому что я был единственным, кто не донимал учительницу.

Чем больше врали, тем больше во мне вскипал гнев, жажда справедливости. Даже не смотря на плечо, закопал бы их всех. Но спорить со всеми сразу было бесполезно. Надо было искать другой подход.

Как выбраться из этой ситуации? Одно неверное слово и потеряю человечность в глазах учительницы. А хочется просто справедливости.

Так, рыжий, возьми себя в руки и потуши гнев. Спокойствие, только спокойствие.

– Ирина Прокопьевна, могу я с вами поговорить у директора?

Она опешила. Обычно она вызывала к директору. А тут её уговаривал ученик.

– Да… конечно.

Вот и разговор пять минут спустя. Нас четверо: директриса, учительница и одна из трёх завучей школы. Три немолодые женщины, повидавшие многое в жизни, в том числе и тысячи учеников. Они видели, что я не вру. Рассказываю всё, как есть. Издержки профессии могли сказать опытным глазам, врёт ученик или нет. Куда там ясновидящим.

– …вот почему Аркадий Петрович и попросил подкинуть меня в этот класс. – Закончил я свою повесть, растянувшуюся на весь второй урок.

– Так это ж статья! Надо в полицию! – возмутилась директриса.

– Не выйдет. Дети не дадут показаний, – ответил я, вспоминая запуганное лицо Людки.

– Ты дашь.

– Я не дитя… я… осуждённый. Хоть и условно, – для самого звучало, как приговор. Вроде оправдали, а вроде клеймо на лоб. До конца не понять.

– И что ты предлагаешь? – подала голос завуч.

– Переведите меня в нормальный класс. Я не конфликтую, если меня первого не трогают. К тому же, я не дурак. И уровень знаний, если и не на высоте, то не на полу. Конечно, деревня и город различаются показателями знаний, но я постараюсь наверстать, как смогу.

– А разбитое стекло? – всё же спросила Ирина Прокопьевна.

– Денег нет на стекло, но руки на месте. Помогу подчинить и вставить всё поломки, кроме необратимых. – и добавил, сочувствуя. – Правда, цветок уже не вернуть.

– Но ты ведь им носы сломал.

– Я просто сделал то, о чём вы давно мечтали, – устало потирая потревоженное плечо, ответил я, глядя как взгляды училок потеплели.

– Ладно, иди учебники получай, а мы тут посоветуемся, – ответила директриса, и я скрылся за дверью.

Разговор за дверьми так и остался для меня секретом, но после того, как получил кипы учебников в школьной библиотеке, всё равно пришлось большую часть менять – перевели в нормальный класс, на обычную программу.

Последний урок уже досиживал в школе с обычными детьми. Тут я походил на волка среди овец: холодный взгляд, каменное лицо, старая одежда, отсутствие сотового – забрали в больнице, да потеряли. И денег нет. Никаких карманных. Ответы только на прямые вопросы и никаких разговоров. Ни с кем. Отвечал только на вопросы учителя. В итоге там гений среди балбесов, а здесь одиночка среди толпы.

Теперь я просто учился и как мог, старался не обращать внимания на насмешки более удачливых сверстников. Те понятия не имели, как им по жизни повезло. Просто пресекал тычки и упрёки, которые явно старались меня принизить. Хватило одной драки за школой, чтобы желание тюкать «бездомного» пропало.

К концу недели на школьном фронте стало гораздо проще существовать.

Но словно в противовес затрясло «тыл».

Часть первая: "Зачин". Глава 7 - Антон.

Сентябрь выдался на редкость холодным. Складывалось впечатление, что никакого «бабьего лета» не предвидится. Тучи плавали над головой высокие, плоские. Солнце спряталось за ними, и мир вокруг погрузился в безрадостную серость. Дул ненужный, прохладный ветер, заставляя от самого школьного крыльца съежиться, кутаясь в лёгкую ветровку.

На душе скребли кошки. Погода под стать убийству или долгой, затяжной депрессии. Ни к первому, ни ко второму не тянуло, и сознание просило солнца. Много и с запасом. За лето так и не набрался сил. Только всё растратил.

Кефир собирался сегодня «на выписку» – в институт в конце недели поступает. В общагу переезжал. Директору лишь бы побыстрее от меня единственного союзника отгородить, в очередной раз, доказав, что я в этом мире могу надеяться только на двоих союзников: разум и сила.

Аркашка искал ко мне новые подходы. Сменил кнут на пряник, став добрым и ласковым, как волшебная фея. Только от меня не укрылся топор в руках этой феи за спиной. Это же как змея – можно держать за шею. Но чуть ослабишь хватку – вывернется и ужалит.

Я неторопливо перешагивал лужи. Утрешний дождь. Подмораживало. Искренне сожалел, что нет тёплых перчаток и шапки. Ещё не выдали. Директор не упускал возможности отомстить везде, где только мог ткнуть своим старым пальцем, периодически снова меняя пряник на кнут.

Пальцы и уши мёрзли, как никогда ранее. А ещё считал себя закалённым. То ли внутренний огонь перестал греть, то ли действительно столбик термометра опустился ниже обычного.

Учителя так некстати завалили кучей заданий. Как будто есть время и место, где можно спокойно учиться. Наверное, стоит поговорить с классным руководителем. Пусть даёт ключ от свободного кабинета. Уроки лучше делать в школе после занятий.

Возвращался со школы, шагая вдали от всех. Всё равно дорогу запомнил, а идти рядом с враждебно настроенными личностями не было никакого желания. Свободный ветер, пусть даже холодный – лучший друг, а детдом осточертел. Знает меня и боится, а значит – жди любой подлости. Всё равно один со всеми не справлюсь. Да что там со всеми? Стоит Паше, Рябому, Копчику и Костяну навалиться скопом в неожиданный момент, как завалят наверняка. В неравной драке нет правил. С периодически напоминающем о себе плечом шансов мало. Виду не показываю, но боль не проходит. Стул потревожил старую рану не на шутку.

Дорога вывела к развилке, подводя к выбору: либо вышагивать по асфальту пару-тройку лишних километров вдоль дороги, либо пройти напрямик по тропинке через гаражи. Недолго думая, я выбрал второе. Так смогу успеть в детдом раньше. Может, удастся стащить со столовой кусок-другой, пока толпа оглоедов не лишит возможности нормально пообедать. После пропущенного завтрака и шести уроков есть хотелось так, что живот начинал переваривать сам себя. Болезненно урчал, обещая скорейший гастрит и язву.

А завтрак пропустил вот по какой причине… Кефир подслушал разговор дрека и успел шепнуть перед выпуском в жизнь, что с утра меня встретят неизвестные в детдоме. Где, как не на выходе? Пришлось вместо принятия пищи выпрыгивать в окно с другой стороны здания. Значит, если сегодня вернусь в «дом Аркашки», приезжие быки заломают и выбьют с зубами кровью подпись на переоформление бумаг. Квартира достанется директору, а что случиться со мной – вопрос из вопросов. Убивать не станут – бумаги так быстро не оформить, вдруг ещё понадоблюсь? – но инвалидом сделать на всю жизнь, как два пальца об асфальт.

Рюкзак не сильно тяжелил плечи. К чему-чему, а к тяжести давно привык. Сельский быт и отцовские тренировки не забыты. Слепили крепыша. Пусть и не того, который из сохинских, но тоже не рахит.

Эх, батя. Был бы ты чуть жёстче, мир вряд ли скинул тебя с жизненной дороги. Ты был слишком добрый, а такие Чистилищу, на что больше всего похож этот мир, ни к чему… Быть может, один удар в пах того парня с ножом повернул бы сюжет «вечера смерти» совсем иначе. Но ты привык биться честно, решил выяснить сначала причину для драки.

Будто жизни нужны причины, чтобы резко оборваться.

От размышлений оторвала докатившаяся речь.

– Эй, урод! Деньги говорю, давай! Слышь?!

Злой голос доносился из-за гаражей. В который раз, проклиная себя за любопытство, я зацепился за край крыши и, прислушиваясь к ноющему плечу, подтянулся. Очутился над рядом «ракушек». Стараясь не делать лишних звуков, скинул рюкзак, осторожно подполз к краю крыши и заглянул вниз.

Четверо до боли знакомых детдомовских балбесов окучивали болезненного вида паренька на предмет наличия у него денежных средств. Обычный развод, гоп-стоп. Или как говорил сельский учитель истории Марк Захарыч: «Суровая действительность истории, где слабый при встрече с сильным становится ещё слабее».

Паха, Копчик, Рябой и Костян. Четверо уродов из семи обитателей моей комнаты. Их сложно поменять. Тянет к прошлому. Жека, Кот и Кефир не такие, как они. Просто не повезло в своё время оказаться не в том месте не в то время. Каждому не везёт в жизни по-разному: у одних Феррари колесо спустило, других при рождении акушер роняет…

Жертва – паренёк лет четырнадцати-пятнадцати, не выглядел сверстником, был на полторы головы ниже самого низкого из оппонентов. Большие очки с толстыми линзами занимали едва ли не половину белого, как мел лица, добротно усыпанного веснушками.

Паренёк со стоящими торчком волосами под «ёжика» трясся сильнее листьев на ветру. Как на глаз, так адреналина в нём под завязку. Только применял он его не в правильном русле, размазывая кровавые сопли по лицам гопников, а предпочитал бою ступор.

Не все воины. Кому-то и головой думать надо.

В последнее время я вывел для себя такую классификацию людей: волки, овцы, пастухи и собаки. Рамки восприятия расширились. Если в первый день попадания в детдом делил всех только на первые два «класса», то со временем поумнел. День за три идёт, если не за неделю…

Паренёк на бедняка не походил: под курткой костюм-тройка, лакированные туфли блестят, дипломат отяжеляет руку. Всё это выводило в разряд престижа. Ещё бы волосы чуть отрастил, зализал назад и того глядишь – вылитый сын бизнесмена или очень обеспеченного родителя.

Но что он здесь делает, этот «золотой мальчик»? Где охрана?

Впрочем, это не мои дела, а детсадовские отрицальщики просто не доедают в столовых. Их можно понять. Жизнь у всех разная.

Пойду я, пожалуй. Своих проблем хватает.

– Вот. Вот все деньги, что у меня есть, – паренёк с мольбой в голосе выложил на руку Паши довольно приличные купюры. Среди рублёвых соток и пятисотенных лежали доллары и евро. – Возьмите всё, только не трогайте меня… Я вам ничего не сделал… Отпустите. – По щекам пацана потекли крупные слёзы.

Я поневоле приметил, что-паренёк-то совсем моего возраста, только очень хилый и больной. Не всё, наверное, можно купить на деньги. Да, точно. Сверстник. Вроде бы видел в параллельном классе.

– Смотрите пацаны, у него доллары! Да я такие только по телику видел! Ты, мешок, совсем страх потерял? – Паша скривил прыщавое лицо. Глаза, глядя на богатство в руках, загорелись недобрым огнём.

– И что ты всё мямлишь? Отдам! Отдам! – передразнил Рябой и забрал у пацана очки. Тут же напялил на себя, изобразил глупую рожу и стал дразнить. – Конечно, отдашь! Всё отдашь и даже ещё принесёшь… – Рябой придвинулся к пацану, угрожающе добавил. – Если не хочешь неприятностей. Так ведь?

Ну, вот играть начинают.

«Ёжик» затряс головой. Выглядел беспомощным котёнком. Глаза без очков давали расплывчатую картину мира, что не придавало уверенности.

Это насколько можно быть ботаником, что так зрение посадить? Я, как отличник, не понимал этого полного погружения в мир книг. Чтение надо чередовать с физической работой. Читать сутками напролёт – не только садить зрение, но и забывать почти всё прочитанное тут же.

Трое друзей Рябого заржали, как кони. Стали улюлюкать. Копчик тут же ткнул жертву локтем в живот, тот изогнулся пополам, сразу зарыдал. То ли от страха, то ли локоть действительно больно приложил.

Паренёк запричитал, глотая слёзы:

– Что я вам сделал? Что вам ещё нужно? Можете забрать и сотовый, берите всё, только уходите… отпустите! – голос сорвался на визг.

Гопников это только больше взбесило. Я отмечал это в серых глазах. Они горели огнём власти над ситуацией.

Волчата почувствовали кровь. Четверо крутых парней, властители сюжета, боги маленького мирка своей жертвы. Стоят и наслаждаются каждым моментом, каждой пролитой слезой. Они чувствуют себя на высоте, на гребне волны. Только в таких шакальих стаях они могут возразить судьбе, сказать ей, что не только им не везёт.

Жертва и охотник.

Эти четверо ненавидят детей, у которых есть нормальные родители, кому в жизни повезло не так, как им. Эти четверо не могут вынести вид чистой ухоженной одежды, запах дорогого одеколона. Их злит всё. Злит хорошая жизнь. Озлобленные жизнью шакалы.

Ну да чёрт с ними. Пойду, я…

– Пацаны, а может того его? – хмыкнул Рябой и мысль об уходе пришлось отбросить. Уши навострились.

– Как бабу что ли? – ржанул Копчик.

– А что, я по телику видел! – пожал плечами Рябой.

– Да давай, хоть раз себя людьми почувствуем. – поддакнул Костян. – Паха, ты первый… Ты старший.

– Не вопрос, пацаны! – Пахан потянулся расстёгивать ремень. Трое тут же склонились над жертвой, собираясь избавить его от одежды.

Я не верил глазам и ушам. Всему есть предел! Этого допустить никак не мог. Только не на моих глазах. Гопы ещё хуже крестов. Прокачал на свою голову на зарядках, не спрашивая, что творят за спиной. Пора остепенять, «обломать рога», пока не запутались среди деревьев.

Привстал. Рюкзак лёг в руки, взвесил – пять учебников как раз то, что нужно, чтобы с разгона оглушить противника. Опытный глаз прикинул расстояние. В два шага загремел по крыше гаража. Швырнул рюкзак и прыгнул вперёд коленом.

Рюкзак ударил Рябому в висок. Коленом с прыжка угодил в череп Паши. Тот потерял сознание, стерев дурацкую ухмылку с лица. Получилось мощно. Как бы не убить совсем.

С одного прыжка оба несостоявшихся «насильника как по телевизору» упали на землю, отключаясь от реальности. Высоты, гравитации и силы как раз хватило, чтобы отключить. Промелькнула мысль, что за такое стоило и на тот свет отправить. Везде палка о двух концах. Мораль не действует, сталкиваясь с реальностью.

Приземлиться пришлось с перекатом, расшиб плечо. Снова то самое больное плечо. Ну, за что ему так?

Но тут же вскочил, заорал:

– Что гопота, совсем страх потеряли?! Баб с баблом мало? – в три шага взял разбег, ногой проломил пресс Копчика. Удар пришёлся в самое солнечное сплетение, согнув противника пополам.

Костян, оставшись последним на ногах, запричитал:

– Слышь?! Гарик, погоди. Ты же знаешь, тебе потом в детдоме не жить. Теперь эти точно прирежут… Ты же спать не сможешь спокойно! А я тебя прикрыть могу! Я…

Тело само сократило расстояние. Врезал без особой ярости костяшками пальцев в висок «помощника», закричал:

– Ты никто, тварь! И я никто! Мы на дне! На самом грёбанном дне! Но такого быть не должно! Это не зона! Этот парень – не как Людка для Аркашки! И вообще не девчонка! Усёк, подстрекатель? Пацаны не насилуют пацанов! Это – табу! Усекли, демоны?!

Костян изогнулся от удара, рухнул на асфальт, тихо взвыл.

Короткий бой.

Элемент неожиданности помог. Снова повезло.

Грудь вздымалась быстро, сердце рвало рёбра, но ярость спадала, адреналин растворялся, выкидывая из состояния боя в реальный мир. Нечеловечески быстро накатывала слабость. Это от голода. Давно нормально не ел. И почему не мог заряжаться от солнца, ветра, природы или розетки? Почему человек не батарейка?

Немного остыл и пришел в себя, подобрал запачканный рюкзак и очки застывшего в ступоре паренька. Тот так и стоял в одной позе, лишь зрачки следили за каждым движением неожиданного спасителя.

Ногой перевернул Пахана, достал из кармана забранные деньги, медленно подошёл к ботанику, то и дело кривясь от боли в плече. Как же ноет старая рана. Далеко не спецназовец, чтобы прыгать с перекатами. До армии ещё дожить надо.

Поймал взгляд спасённого, обронил:

– Парень, жизнь сложная. Либо ты к ней приспосабливаешься, либо она тебя… приспосабливает.

Протёр очки о рукав старой рубахи и водрузил на нос ботанику. Усмехнулся. Пацан до сих пор был в ступоре, но всё понимал. Я приблизил к его глазам купюры, хмыкнул – ноль реакции – и положил почти все деньги в передний карман рубашки жертвы.

– Парень, ты не против, если сто рублей возьму? Я бы не брал, да есть охота, а в детдоме меня сегодня уже не ждут, впрочем, как и везде… Без обид, хорошо? – Подмигнув на прощание, пошёл прочь от места схватки.

Тем более что Паша начал приходить в себя, ворочаться и бурчать проклятья. Жив… но ночью спать не придётся. Подговорит компанию и либо придушат, либо переломают все кости. Шею бы уже свернули, чтобы не мучиться.

– Мальчик! – очкарик немного оттаял от ступора. – Мальчик, погоди… спасибо тебе!

Что? Я услышал слова «мальчик» и «спасибо»? Это из этого мира, вообще? Давно ничего подобного не слышал.

Нет-нет-нет, не думать о прошлом! Я живу здесь, в настоящем. Прошлого нет. Оно умерло вместе с родителями.

Я лишь махнул рукой, не поворачиваясь. Кому что объяснять? Уже приходило медленное понимание, что этим вмешательством повернул далеко не лёгкую жизнь в ещё худшее русло.

Да и чёрт с ней, с такой жизнью! Главное, что бритвы по венам не будет. Если и умирать, то, только прихватив с собой всю эту компанию ночью. Как же всё легко и… сложно.

«Ёжик» похватал свои вещи, поспешил за мной по пятам. Только сейчас вспомнил, что может бегать или хотя бы ходить. Он довольно быстро догнал, представился:

– Я Антон. Антон Чудинов. А тебя как зовут?

Чуть сбавив шаг, я мазнул взглядом по Антону, буркнул:

– Рыжий дьявол. Ещё можно скиф. Или викинг. Как только меня не звали. Суть одна – не такой, как все.

Очкарик повеселел, прибавил шагу, силясь что-то сказать, но не знал с чего начать. Всё произошло так внезапно. Перепугался. С этого и начал.

– Это хорошо. А по земному?

– Игорь.

– Слушай, Игорь, – он даже пытался всё расставить по полочкам. Соображалка не отключилась. – Всё произошло так внезапно. Я шёл со школы, как и ты…

– Почему ты ходишь в эту школу? – прервал я. – Ты вроде не из бедных, то есть… не из обычных людей.

Антон замедленно кивнул.

– Да. Вроде. Отец не раз хотел определить меня в престижную школу, но мне там не нравится. Там дети как роботы. Не живые почти.

Я засмеялся сквозь нарастающую боль в плече – всё-таки вывих! – обронил:

– А здесь значит все живее всех живых? Или ты думаешь, что здесь можно учиться, учиться и учиться, как таки завещал товарищ Ленин?

– Я специально выбрал самый тяжёлый район и разогнал всю охрану отца, – гордо выпятил грудь Антон, – хочу быть простым человеком, как и все. Ты, они…

Отлично, ещё и идиота спас.

Вслух ответил:

– Ничего более глупого не слышал. Ты странный, пацанчик. Они не люди почти. Шакальи условия делают из них зверей. Хищников. Сегодня ты мог навсегда потерять то, что в народе называется психикой… Сил спасти жопу у тебя нет. Умом не блещешь. Слушался бы что ли, отца. Я вот редко слушал. Теперь жалею.

Антон округлил глаза:

– Игорь, ты говоришь не по возрасту. Никогда бы не подумал.

– А ты думал я тупой? Раз драться умею.

– Нет, нет, что ты.

Я ускорил шаг. «Ёжику» пришлось, чуть ли не бежать, чтобы успеть за спасителем. Так продолжалось довольно долго, пока Антон совсем не запыхался, запричитал:

– Игорь, куда ты так спешишь? Куда направляешься теперь? Я слышал, что ты из детдома, как и эти… Там тебе… как это… «кранты»? Так ведь?

Резко повернулся.

– Слушай, Антон, это не твои проблемы. Жизнь идёт не по книжкам и не по телевизорам. Эти вон уже насмотрелись не тех передач. Так что это не твои проблемы. Оставь меня. Если ты из-за сотки переживаешь, будь спокоен, я тебе отдать её все равно не смогу. Я иду в магазин. Есть хочу!

– Стой! Возьми ещё денег! Возьми все! У меня много! Честно.

Ноги помчали, что есть мощи прочь. За дом, в ближайший магазин. Я скрылся за дверьми, надеясь, что надоедливый Антон отстанет.

Привязался, блин, мучимый совестью.

Через пару минут вышел на улицу с пакетом, в котором лежал пакет кефира и батон. Сел тут же у входа на широкие ступеньки. Зубами порвал упаковку, приник губами, кадык задёргался. Батон уменьшался на глазах кус за кусом.

Перед глазами проплыл здоровенный серебристый джип. Красавчик. В деревне таких отродясь не было, а в городе к названиям автомобилей ещё не пригляделся, не запомнил, как какой называется. Иномарка она и есть иномарка.

Внедорожник остановился прямо перед ступеньками, заехав на тротуар. Дверь открылась, на свет из салона показался… Антон. Расплываясь в улыбке, дружелюбно сказал:

– Слушай, Игорь, ну чем ты питаешься? Как жив ещё до сих пор? Поедем, я приглашаю тебя на обед… Там нормальная еда.

Комок застрял в горле. Я чуть не подавился, резво подскочил на ноги:

– Слушай, Антон, меня устраивает эта еда. Я никуда не поеду! Отстань, ей богу!

Антон подошёл вплотную, положил руку на плечо. Резко, размашисто. Как раз на то, что пострадало.

Я непроизвольно вскрикнул – как молнией шибануло по ране. Пакет с кефиром вырвался из ослабевших пальцев, потёк белой лужей по ступенькам. Плечо порядочно опухло, мешая уже и движению руки. Та безнадёжно повисла вдоль тела. По телу прокатилась волна температуры. В глазах помутнело.

Ну, вот ещё не хватало. Как не вовремя.

Антон закричал людям в автомобиле, те повыскакивали, подхватили под локти.

Я уже не видел, как кричал спасённый, когда неосторожный водила схватил за руку, тем самым вызвав болевой шок, который отбросил в отключку. Схватили же за локоть, а отдалось всё в больное плечо.

Временами выныривал из странного тёмного омута ослабевшего организма, машина несла куда-то вдаль с огромной скоростью. Тут же отключался снова. Запомнился образ очкарика перед глазами.

Заботливый, что ли? К чему так обо мне печётся? Я же просто спас его. В этом мире это давно ничего не значит.

Окончательно проснулся на операционном столе.

** *

Небо серое. В дымке. Но воздух свежий и чистый. Давно не дышал таким. Свыкся с запахом больничных лекарств и не замечал отсутствия порций кислорода. А теперь лёгкие навёрстывали упущенное. Бледное лицо на глазах розовело, губы наливались здоровым красным цветом. Ещё б в деревню на простор, где сама душа поёт. Тогда очухался бы за несколько часов.

И молочка бы.

Кутаясь в тонкую куртку, я стоял, подпирая спиной больничный столб и вертел в руках никому не нужную выписку. Листик с буковками. Достал зажигалку, когда-то отобранную у Паши. Чиркнул. Огонёк пополз по бумаге вверх, яростно цепляясь за драгоценный ресурс. Не боясь обжечься, погрел руки, и оставшийся кусок выбросил в урну.

Не болел я никогда. Не было такого. Здоров, как бык. Не было этих недель больниц, уколов, операции, лечения. Огонь стёр всё, оставив лишь пепел и новые горизонты.

«Ботаник» как всегда был рядом. Как и две с лишним недели изо дня в день. Кормил, поил, одевал. Как мама, ей богу. Даже учебников понабрал и подгонял меня по школьной программе, не забывая и про своё обучение.

Мы достойно учились, лёжа в больнице в отдельной двухместной палате. Оба в десятых параллельных классах муниципальной общеобразовательной школы. Программы схожие.

Антоха лежал со мной в палате просто так. Деньги решают многое. Шутки ради ему назначили обследование на срок, как раз подходящий под моё время лечения. Так мы и числились официальными пациентами.

Он был похож на друга. Такого, которого мне всегда хотел иметь. Настоящего. Я к нему прикипел, как не уверял себя в обратном. Но пора уходить. Жизнь научила, что нельзя привязываться. Оторвут потом с кровью.

Так что лучше сейчас, чем в «один прекрасный день».

– Антоха, я тебе признателен за заботу и подчиненное плечо, но дальше я как-нибудь сам, – глядя в небо, сообщил я, стараясь не встречаться с другом взглядами.

Слова звучали неубедительно, а стоило поймать взгляд, как любой собеседник догадался бы, что расставаться не хочу. Просто вру, сочиняя на ходу.

– Рыжий, и куда ты пойдёшь? – спокойно спросил он.

Антон был единственным человеком, кого не хотелось бить за своё прозвище.

– Ты каждый день будешь задавать мне этот вопрос?

– Пока не ответишь, – хмыкнул очкарик и хитро улыбнулся, добавляя. – Плечо зажило, только пара резких движений или ударов в ближайшее время и почти три недели лечения насмарку. А ты, как я понял, боевой. Удержишься от соблазна?

– Ты хочешь взять меня в рабство?

Очкарик расцвёл улыбкой:

– Ну, зачем ты так? Я просто хочу пригласить тебя ко мне с ночёвкой. Пару дней поживёшь у меня, а потом сам решишь, куда тебе идти. С отцом заодно познакомишься. Он тоже благодарен тебе за моё спасение.

– Сколько тебе раз говорить, что ты уже тысячи раз меня отблагодарил. Не надо больше про спасение.

– Хорошо, хорошо, – закивал Антоха. – Тогда просто попьёшь с нами чаю вечерком. В тесном узком семейном кругу.

– И сколько вас там человек в вашем клане?

– Клан? – очкарик вскинул бровь. – Какой клан? Только я и отец. Вот и вся семья. – Глаза за толстыми стёклами погрустнели, погружаясь в прошлое, голос чуть притих. – Мать умерла, когда мне не было ещё двух лет, а братом или сестрой обзавестись не успел. Меня отец воспитывал. Няньки, пелёнки, всё такое. Родитель-одиночка. – Антон чуть повеселел. – Только честный он у меня. Как ещё не застрелили? Так новую женщину и не завёл.

– Что, совсем честный? – не поверил я.

– Наверняка есть какие мимолётные встречи, но я их не замечаю. В доме этого нет.

К входу в больницу подкатил джип. Лысый прокачанный охранник выпрыгнул с переднего сиденья, и распахнул двери в задний салон.

– Ну, вот и кучер с каретой, – буркнул Антоха и первым запихал меня в салон.

Напряжённый водитель кивнул вместо приветствия, вдавил педаль газа. Автомобиль вскоре вырулил на трассу. Внедорожник покатил вдаль, унося прочь от лечебного заведения.

Охранники были напряжёнными, челюсти плотно сведены, словно вот-вот поймают ими пулю или покусают возможного киллера. Вены на лысых черепах вздулись, словно бодигарды гадали кроссворд. Ни слова. Молчаливые с пассажирами. Только постоянные доклады по рациям.

– Что с ними? – прошептал я Антону.

– А что не так?

– Да… напряжённые какие-то.

– Тебя ж везут.

– А я что сделал не так?

– Ты меня спас, – обронил Антон и чуть погодя добавил. – Не они.

– Ты ж их сам со школы отпустил.

– Ага, без ведома отца только.

– Подставил их и себя?

– Да чёрт с ними. Надоели. Ты не представляешь, что значит ежедневно наблюдать эти мясистые рожи возле себя. То нельзя, это нельзя. А что можно вообще?

– Можно огрести от детдомовцев за гаражами, – напомнил я. – Так что иногда правила работают. И их лучше не нарушать.

Охранник нахмурился, услыхав часть фразы, но тут же сориентировался и включил радио. Лучше так, чем выслушивать о себе от хозяев и… гостей.

Я кивнул очкарику. Не стал спорить. Я простой рыжий деревенский паренёк, который понятия не имеет, что значит ходить в сортир с охраной. Лучше не лезть не в своё дело. Вроде и охранники нормальные ребята и Антон парень ничего так. Это их проблемы. Пусть сами меж собой разбираются. Мне бы только понять, что сказать в детдоме. Я там не появлялся почти три недели. Вот это – моё. И денег надо где-то достать, чтобы расплатиться с ипотекой, с которой должен был расплатиться отец, как только выйду из детдома. Это тоже моё. Иначе квартиру заберут. А у кого какая харя, и кто кому не нравиться, это такие мелочи на самом деле. Об этих мелочах легко рассуждать, будучи в тёплом салоне дорогого автомобиля, а не на улице в мороз и голодным.

У каждого свои жизни.

– Приехали, – довольно сообщил Антон, выводя из размышлений.

Я посмотрел в тонированное окно: высотка-новостройка. Красивая, выделяющаяся на фоне серых панелек своей индивидуальностью. Словно кричит, что этот дом не такой, как все, лучше. Намного лучше! Элитные квартиры и такая же округа.

Автомобиль минул пропускной пункт и заехал на подземную парковку.

– Антон Денисович, Денис Львович ждёт вас дома, – сообщил охранник и добавил. – Проводить до лифта?

– Остроумно. Как-нибудь сами, – буркнул Антон и выскочил из салона.

Я последовал за ним, попрощавшись с охранниками. Те немного растерялись, не ожидали подобного и протормозили, невразумительно пробурчав в ответ. Но мой жест не остался незамеченным. Я понял, что Антоха с ними никогда не здоровался и не прощался, принимая за элемент обстановки, декорации или фон.

Один из лифтов распахнул двери и быстро покатил нас вверх. О, как же он отличался от лифта в доме, где родители купили квартиру. Светло, чисто, эффектный дизайн, пара зеркал. Я бы здесь остался работать, нажимая кнопки богачам. Честно. Зимой самое то.

Лифт принёс на площадку. На входе в одну из квартир нас встречал сухощавый мужичок с начинающейся сединой. Встречал сам, без прислуги. То ли простой, то ли сына слишком любит.

Нормальный вроде мужичок: интеллигентные очки, рукопожатие крепкое, бережливое. Его лицо говорило, что может быть, и злым, и добрым. В зависимости от условий и обстоятельств. Голос был мягким, но уверенным. Просто человек, который много работал, и которому в жизни повезло.

Таково было первое впечатление.

Мы познакомились, и глава семейства потащил нас на кухню. Стол давно ждал гостей и возвращения сына. Полный заварник доносил запахи мяты и чего-то сладкого, экзотического. Старался мужичок. Домработницы, как я заметил, дома не было. Или наготовила и ушла пораньше?

Пока обедали, особых разговоров не было. Денис Львович интеллигентно отмалчивался, предоставляя мне право насытиться и расслабиться. Просто присматривался, как я пытаюсь изображать этикет и как мои попытки, раз за разом терпят крах.

Разговоры начались ближе к чаю.

– Игорь, Антоха мне немного рассказал о тебе, но я хочу всё услышать сам. Как ты оказался в детдоме?

Я не хотел изливать душу незнакомому мне человеку с грустным лицом и такими же глазами, но вспомнился директор Аркашка, и в голове назрел план. Сам не заметил, как за кружкой ароматного чая рассказал всё. Без утайки. Сам от себя подобного не ожидал. Наверное, накипело. Хотелось излить душу, больше не держать всё в себе. И очень хотелось, чтобы директору влетело по первое число. Не из мести… Ради безопасности детей.

Денис Львович прервал только раз, исчезнув в соседней комнате и вернувшись с телефонной трубкой и блокнотиком.

– Как говоришь, Аркадий Петрович?

– Он самый.

Денис Львович сделал пометку в блокноте, что–то расчертил и пообещал:

– Им займутся. Это дело чести. Дети будут в безопасности. И с квартирой твоей проблемы решатся.

– Спасибо.

– За такое не благодарят. Дети – самое дорогое, что у нас есть, – в его словах услышал непонятную мне грусть. Столько печали и тоски, словно горечь разрывала изнутри.

– Всё равно спасибо. За всё вам спасибо.

Денис Львович приблизился, обнял за плечи и кивнул в сторону Антона:

– Это за него тебе спасибо. Он сейчас сидит рядом и улыбается, а мог бы лежать в больнице или сидеть у психолога. А то и в овраге с перерезанным горлом лежать… Не хочу об этом думать.

– Пап, так мы и приехали с больницы, – хихикнул Антоха. – А завтра в школу вместе пойдём.

«Пап». Сколько себя помню, никогда так не называл отца. Считал, что это слишком по-детски. Всё как-то батя, батя… Дурак. Папка он ведь всегда свой, рядом. Заслуживает уважения и ласки. Но мы слишком суровый народ, чтобы это признавать после пубертатного периода.

– Антоха, принеси мой сотовый, – обратился папа к сыну.

Даже в этой обычной просьбе столько тепла, заботы, любви. Невольно вспомнил мать с отцом, сердце сдавило, но сдержался, концентрируясь на дыхании.

Всё случилось, как случилось. Прошлого не вернуть, не изменить. Так что смирись и живи. В конце концов, ты в гостях. Улыбайся.

– Зачем он тебе сейчас понадобился? – для приличия возмутился очкарик, но уже выползал из-за стола.

– Ну, принеси, прошу тебя, – добавил Денис Львович.

– Хорошо. В какой он комнате?

– Ой, даже не знаю. Посмотри-ка в спальне, или зале, а может в детской, или всё-таки гостиной? Точно не знаю.

Очкарик, бурча, ушёл в соседние комнаты «найти то, не зная, что». А я уже понял, что Денис Львович просто хочет со мной поговорить наедине. Поднял вопросительный взгляд. Разговаривать, когда сыт, и в тепле, можно сколько угодно. С меня не убудет. Да и от своих мыслей отвлечёт.

– Игорь, что теперь делать собираешься?

– Антон мне уже задавал подобный вопрос. И не раз… Я не знаю, что ответить.

– Я понимаю, – отец Антона отстранился, расплываясь по мягкой стенке стула. – Заботиться он о тебе. Что-то в тебе разглядел. Что?

– Я и сам не пойму. Что? Ну, помог немного. Я не мог не помочь. Есть вещи, которые просто против моей сути. Нельзя так. Но это не повод меня превозносить. К тому же он… вы… многое уже сделали для меня. Этого вполне хватит.

– Говорят, что перед смертью, людям многое открывается, – вздохнул глава семейства.

Эти слова обдали холодом. Злые когти схватили за грудь. Я непонимающе поднял глаза.

Смерти?

– Ну, конечно, он тебе ничего не говорил, – вздохнул Денис Львович. – Он никогда никому об этом не говорит. Да и некому говорить. Нет у него друзей. Одинокий. Никого не хочет обременять своей... последней минутой.

– О чём вы, Денис Львович? К чему про смерть?

– Рак у него, Игорь. Рак, – выдохнул отец Антона. – Клетки в головном мозге вдруг начали работать на себя. Никто не знает, сколько осталось. Сейчас ремиссия, химиотерапия позади. Только волосы отрастил снова. Но… никто не знает, надолго ли это. Рак головного мозга слишком сложный, чтобы окончательно его победить. Некоторые процессы просто не операбельны. Медицина ещё не научилась всё решать без последствий.

Я сидел застывший и поражённый. Зрачки расширились. Дыхание сбилось, и в голове дикий бедлам. Антоха потратил две с лишним недели жизни на меня. Драгоценное время. Время – самое драгоценное, что есть у человека. Особенно у обречённого.

Разве я достоин времени умирающего?

– Мы лишь немного затормозили процесс, но не остановили. И ведь ходит в школу. Даже перевёлся в обычную. Живёт простой жизнью. Я зову его на курорты, в другие страны, в путешествия. Мир посмотреть. А он отказывается. Хочет прожить свои последние дни «простой жизнью». Хочет окончить школу, и единственная его мечта – дожить до выпускного вечера. Не Колизей его интересует с Пирамидами, а девушку за руку на бал повести. Понимаешь? Простую. Одноклассницу. Не экскортницу. Я бы, сам понимаешь, этих девушек перед ним тысячи поставил. Не хочет. Сам и всё тут. Упёртый.

В словах Дениса Львовича слышались слёзы. Говорил чётко, ясно, а душа ревела. Эти незримые слёзы текли по щекам и капали в кружку с недопитым чаем.

Какая тут к чёрту школа? Он хотел подарить сыну каждый день, сгладить его уход. Поэтому и сидит дома в домашней одежде, а не крутит делами в офисах в стильном пиджаке. Какой может быть бизнес, когда обречённым недугом болеет единственный сын? Вот откуда эта затаённая печаль в глазах.

Проклятый рак.

Антон зашёл на кухню, оглядел наши хмурые лица, сразу всё понял.

– Зачем, папа? Зачем ты ему рассказал?

– Я не мог иначе, – скупо обронил Денис Львович, скрипя голосом.

– Я хотел, чтобы он был мне другом, не потому что я умираю, а просто…

– Дурак! – Неожиданно для себя самого прервал я. – Я и есть твой друг. Просто именно я не хотел грузить тебя своей… судьбой. Я словно проклят! Поверь мне. Все, кто был рядом, вдруг просто исчезли. Это тяжело, Антон. И тебе ни к чему.

– Ты не проклят, – возмутился Антоха. – Просто твой ангел спит, как и мой. Они походу устали. А другие слишком заняты.

– Спят? Заняты? Похоже на правду, – не стал спорить я. – Но мы их разбудим. – Обнял очкарика за плечи, прижал к себе. – Ты поможешь их разбудить… Антох? Друг ты мне или кто?

Мне было всё равно, как звучали мои слова. Я говорил искренне. Антон это знал.

Антоха улыбнулся, кивнул. Его спокойный взгляд отдавался дикой тоской во мне.

Обрести, чтобы потерять. Такова твоя судьба, Игорь Мирошников…

По щеке Дениса Львовича потекла одинокая слеза. Я повернул Антоху к себе, чтобы не видел слёз отца.

Судьбы, судьбы, судьбы.

Квартира, детдом, школа? Нет. Это всё теперь суета. Ей можно заняться потом. С этого момента, я буду телохранителем Антона. И до последнего вздоха пробуду с ним. И здесь не надо слов. Время само всё расставит по нужным местам.

Часть первая: "Зачин". Глава 8 - Телохранитель.

Тёплая межсезонная куртка грела гораздо лучше старой заношенной ветровки. Холодные северные ветра октября бессильно разбивались о тёплую защиту. В воздухе почти чувствовался запах первого снега. Стоит налететь тучам, закрыть небо белым одеялом и посыплется пушистый мох. В такую погоду бы дома сидеть.

– Антоха, ну зачем тебе эта школа?

Встречая рассвет, мы бодро брели пешком от его квартиры до школы. Полезная прогулка. Путь не близкий.

Так я занялся его здоровьем. Пусть поднимает тонус. Махать гантелями нельзя, кровь ударит в голову, но ходить никто не запрещал. Так пусть ходит как можно больше и дальше.

Последнюю свою охрану Антоха распустил. Остался только я – друг, исполняющий обязанности охраны. Даже оклад назначили. Шутки ради, Денис Львович заключил со мной договор, где конкретно указывались обязанности и размер оплаты труда. Всё по-деловому.

Принимая эту забавную игру, в качестве аванса я понабрал одежды. Кормиться и жить с ними я мог бесплатно по тем же условиям контракта. Режим двадцать четыре на семь. Впрочем, попросись я куда-нибудь. Уверен, отпустили бы. Только вот куда мне идти?

Я не спорил, принимая правила игры, как есть. Всё лучше, чем на улице.

Ещё один личный телохранитель остался у Дениса Львовича, чтобы совсем от дел не отходить, а то потускнеет бизнес, и более предприимчивые конкуренты разберут дело по деталькам, как конструктор.

– Просто хочу получить диплом. Как все, – снова завёл свою шарманку умник.

– Не все, – возразил я. – некоторым хватает и девяти классов. Идут в училища или техникумы.

– Не знаю, все мои одноклассники намерены закончить одиннадцать. И я не собираюсь отставать.

– Для тебя так это важно? Этот красный диплом, который поставят в рамку и спрячут пылиться в шкафу? Эти кипы грамот, которыми только туалет обклеивать…

– Важно! – отрезал Антон, пресекая дальнейшие споры.

Нет, спорить с ним по этому поводу бесполезно.

– Хорошо, – иногда лучше сдаться. Что мне ему доказывать? Распоряжается своим временем как хочет. Это его право. – Если для тебя это так важно, то давай окончим школу как можно скорей. Чего время терять?

– Экстерном что ли? – Антоха скосил взгляд, посматривая на меня с подозрением.

– Почему бы и нет? Что мы, не умники что ли? Оба отличники.

– Неплохая идея, только ты забыл один важный момент, – очкарик сделал эффектную паузу, придавая ответу гораздо большую значимость.

– Какой?

– Выпускной! – гордо выпятил хилую грудь Антоха.

О, Господи, так тебе не диплом нужен, а ощущение выпускного? Ощущение того, что «десять лет, от звонка до звонка»?

– Тогда давай так, – предложил я. – закончим школу сейчас, а выпускной отметим потом вместе с твоими одноклассниками. Идёт?

– А смысл? – поэтично вздохнул Антон.

– Не терять времени даром! Полтора года жизни – это ж почти жизнь.

– И что потом делать эти полтора года?

– Как что? Жить!

– И смысл? Ты уже живёшь и у тебя всё есть.

– Всё, кроме главного, Игорь.

– Чего главного?

– Я не должен это объяснять. Это либо сразу понимаешь, либо потом приходит.

– Чудной ты.

– Ага.

Как можно переубедить человека, который сам до конца не понимает своей цели? Только подменить эту цель более простой.

– Достал ты меня своим пессимизмом, так и скажи, что не справишься с двухлетней программой за пару месяцев.

– Это я-то не справлюсь?

– Ну не я же.

– Да я за это время ещё и институт закончу!

Всё, проглотил наживку. Неплохо. Как окончу школу, пойду в психоаналитики или психологи. Когда сам псих, с психами работать проще.

Добавил масла в огонь:

– Врёшь!

– А давай поспорим! – вспыхнул очкарик, попав на слабо.

За душой ничего нет. На что спорить? Всё же спросил:

– На что?

– На интерес!

– Давай. Значит, спорим на то, что покончим со школой к январю, и ты с нового года займёшься институтом?

– Да.

– Идёт.

Ладони встретились.

Проходящий мимо парень разбил руки, связав нас священными нерушимыми правилами спора.

Вот так я и подогнал Антона.

Насколько осведомился о раке, просидев полночи в Интернете, опухоль. А точнее простая мелкая киста под черепом, не даст ему двух лет жизни. Она растёт. Пространства всё меньше места. Каждый миллиметр роста даёт печальные последствия. А первые же метастазы приведут к фатальному исходу. Он умрёт, и единственная его цель – окончить школу как все, останется незавершённой. Этого никак нельзя допустить. Он должен успеть закончить школу. И я должен помочь в этом. Пусть моя жизнь сложилась не очень, и неизвестно, сколько мне отмерено, но я помогу достичь его цели. Приложу все усилия.

Нельзя постоянно жить ради себя. Даже в самой нелёгкой ситуации можно суметь помочь другим. Не ради награды или премий. Просто потому что… можно. Пусть моей целью будет помочь ему достичь его цели. Тогда я пойму, что прожил эту жизнь не зря.

Директриса без особых конфликтов перевела меня в класс Антона. Поменять букву с «Б» на «А» не так уж и сложно. Так начинал с класса для умственно отсталых, а вырвался в класс с математическим уклоном. Хоть больше и люблю гуманитарные науки, но ради Антохи можно и поднапрячься в логических построениях. У нас есть цель, и мы её добьёмся. И точка.

А вот с экстерном директриса поднапряглась. Сетовала на то, что загружена бумажной волокитой и дополнительные мороки со специальными программами ей ни к чему, как и всей школе, всем учителям и людям из министерства.

Антон готов был отступить и проиграть спор, культурно кивая в такт доводам руководства школы, но я не из тех, кто так быстро сдаётся. Отправив очкарика в класс и оставшись с директрисой один на один, за десять минут разбил все её доводы в пух и прах.

Рак сильнее любых доводов.

Написав пару заявлений от себя и Антона Чудинова, и сияя, как начищенные церковные купола под солнцем, я поспешил в свой новый класс.

Каково же было моё удивление, когда из класса в коридор вышли Алексей и Александр. Как оказалось, человек компьютера и бывший спортсмен учились в одном классе с Антоном, а значит теперь и со мной. Проходив в школу в сентябре, я их и не заметил, и теперь было полной неожиданностью видеть эти предательские рожи. Ещё больше удивился, когда оба, как ни в чём не бывало, протянули руки.

– Здорово, Игорь. Антон рассказал, что тебя перевели к нам в класс. Добро пожаловать, – начал Саша. Лёха поддержал.

– Здоровей видали.

Я не стал жать рук и показательно отвернулся. Вроде бы не тот человек, который долго помнит обиды, но как могу так просто забыть эти плевки в спину? Унизив и опустив меня до самого дна, двое теперь делали вид, что ничего не произошло.

Стоп. «Антон рассказал». Ах, вот оно в чём дело. Антоха замкнутый человек и если что-то рассказывал, то, наверное, во всей красе и от всей души. Эти двое логично решили, что я его друг и как самые подлые двуличные твари, быстро переменили своё отношение к «душегубу и бездомному».

Антон – сын богатого человека. Друзья богатого человека просто по определению не могут быть бедными. Всё встало на свои места – шакалы подлизывались. И мозг выдал это решение почти мгновенно.

– Здоровей видали. Шакалам руки не жму, – ответил, переосмысливая первую и последующую встречу. Ещё при первой встрече на скамейке подлизывались, когда переехал. Вот тебе и первый урок, Игорюша. Разбирайся в людях тщательнее. Всё приходит с опытом.

Я скрылся за дверью класса, оставив Сашу и Лёху наедине с мыслями, что слова ранят. Пусть хоть на мгновение примерят чужие шкуры. Оборотни. Меняют обличье под обстоятельства.

В классе поздоровался с учительницей и в двух словах разъяснил о переводе. Та не стала останавливать урока и попросила занять свободное место. Я огляделся, в тридцати безликих лицах разглядывая одно знакомое.

Ага, вот и Антон.

Очкарик приветливо махнул, подзывая к себе. Я плюхнулся рядом и сделал вид, что вслушиваюсь в урок, но мысли витали в совсем другом направлении: не зря судьба свела с этим пареньком. Только что дальше?

* * *

– Да, Антоха. Она согласилась. Всё-таки директриса у нас разумный человек.

– Более, чем, – кивнул подопечный. – Просто не думал, что удастся так быстро.

Мы вышли на перемену, и я радовал друга приятным известием. Отступать от своих слов ему не придётся. В скором времени руководящий состав школы созовёт планёрку, и там решат все вопросы относительно нас двоих.

Стоило лишь начать.

– А как ты её уговорил?

Он сиял, как алмаз, радостный и возбуждённый, переполненный эмоциями. Никогда бы не подумал, что человека можно обрадовать так просто. Воистину – слово правит миром. Кто бы что ни говорил про деньги. Деньги подчинены человеку, а не наоборот. Созданное человеком не может им править, если только человек сам не хочет быть рабом созданного. Хотя, некоторым людям так просто проще.

Я таинственно подмигнул другу, словно знаю гораздо больше других обитателей планеты Земля, ответил:

– Со всеми можно найти общий язык. Поверь мне, директриса тоже человек.

– Ага, человек… – Антоха кивнул, засмотревшись в сторону.

Проследив за его взглядом, я заметил симпатичную девчонку с длинной светлой косой. Насколько не изменяла память, она была в нашем классе и сидела за первой партой. Умная, наверное. Даже, красивая. Но ничего особого. Хотя пристальный взгляд очкарика наталкивал меня на другие мысли. Приглянулась, что ли? Ну что ж, времени мало. Получай, дружище.

– Как зовут? – издалека начал.

– А? Что? – спохватился одноклассник.

– Ну, эту, белобрысую.

– Не белобрысую, а светловолосую! – запротестовал Антон и чуть тише добавил. – Жанна.

– Жанна? – нарочно почти вскрикнул я, привлекая её внимание. – Красивая! Я тоже думаю, что она красивая! Но ты сказал круче: «Офигенная! Я полностью с тобой согласен, Жанна – офигенная! Антоха, ты прав на все сто! Жанна – то, что надо!

Чудинов протестующее замахал руками, готовый растерзать, лишь бы я замолчал. Краска залила лицо. А светловолосая девчушка повернулась, привлечённая подобным вниманием к своей особе. Улыбнулась. Ещё бы. Красивой называют. Хоть и не так часто, как хотелось бы. А вот офигенной и того реже. Улыбнулась, глядя на Антона, и скрылась в классе.

– Ты балбес!

Я обнял очкарика за плечи, одобряюще встряхнул:

– Антоха, я балбес, а ты сердцеед. Молодец! Ты же ей сразу приглянулся. Иди, пригласи погулять после школы.

Он потерял дар речи, силясь одновременно высказать мне всё, что всколыхнулось внутри. Я не давал ему говорить, засыпая похвалой и подталкивая к действию. Господи, наверняка, учится с ней не один год, а глаза говорят, что всё боится подойти. Стеснительный.

Я даже невольно вспомнил Оксану. Ведь сам таким был. Но после последних событий судьба вычеркнула этот комплекс из меня жирным карандашом.

Проходящий мимо пацан, в компании двух сверстников, нарочно задел плечом, отвлекая от мыслей и планов. Извинений я не услышал. Только рожа чернявого паренька со шрамом у губы исказилась гневом.

О, так вот что пытался сказать Антоха. Ну да, если девчонка красивая, обязательно найдутся подобные почитатели. В каждом стаде свой пастух, свои псы. Только они все ошиблись – я сам волчара ещё тот. Не овца.

– Ещё рас пихнёшь – палец сломаю, – улыбаясь, сообщил я «пастуху».

Мне было всё равно кто он. Дать в морду можно любому. Без вопросов. Но после встречи с Антохой драться расхотелось. Есть дела поважнее. К чему тратить время на ненужные разборки? Престиж? Это слово я забыл в детдоме, меняя одежду. Но стоит видеть и лес за деревьями – паренёк просто нарывался на драку.

Псы пастуха, чуть помассивней хозяина, выдвинулись вперёд, щёлкая челюстями, нагнетая страху:

– Чего сказал?

– Повтори!

Вот же псы шелудивые. Ну что мне так со школой не везёт? Едва перевожусь в новый класс, как словно привязанные, за мной следуют новые побоища. Не я же первый начинаю. Я только отвечаю. Даже на рыжесть внимания не обращаю. Рыжий, так рыжий, привык почти. Но тут совсем другое.

Расправил плечи, щёлкнул костяшками пальцев, подвигаясь:

– Сейчас повторю, поближе подойди!

– Чего?! – громыхнул более здоровый пёс.

Ладно, ещё пара ударов и никаких больше драк на сегодня. Честно…

– Эй, ребята! Прекратите! – в кой-то веки учительница остановила драку, но тут же тактично добавила. – Все разборки на улице!

Чернявый со шрамом отодвинул своих шестёрок, обронил через плечо:

– Рыжий, после шестого урока за школой. И очкарик… тебя тоже касается.

Вся компания пошла прочь по коридору. На уроки возвращаться больше не думали. Я пропустил «рыжий» мимо себя – больше не цепляет. Да, рыжий. И что? А вот Чудинов струхнул, побледнел. Ещё минуты назад был краснее варёного рака, а теперь изображал снегурочку.

Оставшись вдвоём, Антоха затряс меня за плечи, причитая:

– Ты разрушил мне жизнь! Он же убьёт меня! Ты хоть знаешь кто это? Это Миша! Миша!! Михаил Колчиков. Младший. У него папа…

Опять паника. Отставить! Тем более, мысля созрела, обгоняя шок от встречи с бывшим соседом.

– Да знаю я его папу, а вот сына не видел… Не думай об этом. – Я расплылся в улыбке. – Этих балбесов я беру на себя. А ты лучше подумай о плюсах.

– Какие здесь могут быть плюсы? – Почти в отчаянии вскричал он.

– Как какие? Он там, на улице, готовится к драке. А мы тут, возле класса. Возле Жанны. У тебя есть несколько перемен, чтобы пригласить её… Ну, скажем, в кафе. Ты же мачо? Мачо-мэн, крутой пацан. А Колчиков – страшный отстой со шрамом. Запомнил?

Бледнолицый очкарик с трясущейся губой меньше всего был похож на мачо, но заставил себя улыбнуться.

Нет. Вряд ли пригласит сам. Нужно действие.

– Вот и отлично, парень. Ступай пока в класс, приглашай Жанку, а я…

– А ты куда? – возмутился Антоха.

Сейчас он чувствовал себя в безопасности только рядом со мной.

– Время драки не пришло, – успокоил я. – Пойду, что ли, дымовуху в сортире устрою.

– Дымовуху? Зачем?

Мозг ботаника отказался выдавать варианты. Программа мышления сбилась. А мой работал на пределе мощности. Антоха подстёгивал на безумства. Своим положением, своим роком. Это обязательство, проигнорировать которое я не в состоянии. Надо разбавить его уходящую жизнь сладким. Пусть будет Жанна. С неё не убудет погулять за ручку и мороженного покушать.

– Чтобы полная эвакуация…, и мы втроём в кафе. Угощаешь ты. Причем её. Понял?

– Дымовуха. – прошептал очкарик и добавил. – Ради меня? А тебе не влетит?

– Чудной ты, Чудинов. Наверное, по фамилии. Конечно, влетит, – снова улыбнулся я. – Но что мне все эти наказания, если… (чуть не сказал «ты умираешь на моих глазах», но вовремя добавил) … не могу помочь другу завоевать девушку?

Звонок разделил нас, определив для каждого свою роль: я бандит, он герой. По закону классического жанра, девушки всегда в итоге достаются положительным героям. Конечно, если не трагедия…

Но об этом лучше не думать. До трагедии ещё жить и жить.

– У тебя есть минуты три! – догнали мои слова Антоху почти у самой двери.

Тот вздрогнул и на негнущихся ногах зашёл в класс.

Конечно, я понимал, что если он не смог заговорить с ней за несколько лет, то вряд ли уложится в три минуты. Придётся помочь.

Вот только попробуй Антон Чудинов не сделать первый шаг, вот я тебе устрою!

Зажигалка – полезная вещь, даже если не куришь. Конфискованная ещё у Паши в детдоме, она всегда лежала в карманах со мной по привычке. Запрыгнув на подоконник и отмотав от туалетного рулона кусок бумаги, чиркнул и поднёс к детектору дыма. Оранжевая змея жадно схватилась за пучок переработанного дерева и от радости взвила под самый датчик белое облачко.

* * *

– Мирошников, кто устроил пожар в туалете?

Директриса нависала надо мной целой горой. Я всё больше смотрел в окно, раздумывая, в каком кафе сидели и ворковали голубки.

У ботаника резко проснулись героические наклонности – при объявлении пожара, почти моментально собрал класс и вывел из школы в числе первых. За подобную доблесть и получил признание не только растерявшейся учительницы – об учениях не сообщали, та запаниковала – но и Жанны. Появился повод обсудить и сделать первый шаг. Быстро сориентировавшись, Чудинов взял инициативу в свои руки, и минуту назад пришла смс – угощал девушку коктейлем в ближайшем кафе.

А ещё говорил не мачо. Лжец! Только притворялся. Только какое тут ближайшее кафе? Я в них не часто ходил.

Ладно, с друзьями разобрались, теперь с начальством. А то ещё отменят экстерн и весь день насмарку.

Собравшись с духом, я выложил всё, что могло предложить серое вещество:

– Понятия не имею. Я ж новенький, не знаю вашей школьной жизни. Захожу по своим делам, ну… иногда приходится ходить в туалет, кто бы что не говорил… а там столько дыма… Я сразу и бежать… Потом врезал по этой стекляшке с красной кнопкой и нажал… Мне сразу представился пуск баллистической ракеты, но вместо этого запищал этот ужас… Мария Ивановна, мне было бы искренне стыдно, если бы сбежал один, а все остальные сгорели. Честно… Я ж добрый, хоть и рыжий… Дым… Кнопочка… Добропорядочность… Гражданская ответственность… Всё просто.

Чем больше пауз, тем больше похож на дебила. Но мне как-то всё равно, пусть спишут на шок.

Пожарник рядом с директрисой листал школьное дело, насвистывал и бурчал:

– Ну-ну. Ответственность. А за ложный вызов платить кто будет?

– А если бы там просто было накурено? – возмутилась директриса.

– Так у вас что, курят в туалетах? – более искреннего лица я не делал со времён украденного с холодильника варенья в шестилетнем возрасте. – А я думал пожар. Но дым ведь был. Значит, уже не ложный.

– А в ваших краях что не курили? – хмыкнул пожарник.

– Так я из деревни, а там туалеты на улицах. Вы не знали? Естественная вентиляция. Иногда сквозь щели даже подсматривают. Никакой личной жизни.

Директриса схватилась за виски, устало махнула рукой:

– Так, Мирошников. Уйди с глаз долой.

– Точно?

– Всё, иди. Спасибо тебе за бдительность. Ступай домой, – сдалась директриса. – Да, домой. Всё равно сегодня уроки все сорваны.

– И как вы здесь вообще живёте? Дети курят в туалетах, машины ездят по тротуарам. Жуть, – бурча, как пожарник, я вышел из кабинета директора.

Прокололся только в одном – датчики дыма не работали лет двадцать. Если вообще когда-то работали. Пришлось план дорабатывать по ходу дела. Импровизация помогла довести начатое до конца. Главное, Антохе помог, а всё остальное… такие мелочи.

Что судьбы большинства по сравнению с отдельно взятой судьбой?

Моё мнение не разделял лишь Михаил Михайлович Младший. Хмуря и без того страшное лицо, он выгуливал «пёсиков» возле кафе в ожидании Антона и Жанны. Расправиться втроём с безобидным, хилым очкариком было его планом. Это ему от папашки передалось наследственное, видимо. Или впитал по духу закона бизнеса. Конкурент же.

Но сегодня день Антона и никакая досада его не загубит. Рыжий спешит на помощь!

– Скучаете, пацаны?

– Чё надо? Пшёл вон! – гавкнул один из «псов».

– Отвалите от Антона.

– А что, если нет? – ухмыльнулся Миша.

– Что ты нам сделаешь, доходяга? – добавил второй пёс.

– Покараю!

Я хорошо знал, что рубящий удар ладонью в шею действительно отключает человека. Рубанул одного от души, навеселе. Второму «псу» пришлось пробивать живот ботинком.

Миша с недоумением посмотрел на подопечных. Свалились на асфальт, как мешки картошки. Даже перематывать не пришлось.

– Ты… – слово растянулось в предложение.

– Я, – в такт ему ответил я.

– Ты… – снова повторил Миша, беспомощно взирая на помощников в разговорах. Но те были заняты ощущением боли и помочь ничем не могли.

– Да я, я. Сам уйдёшь или помочь?

– А они?

– Иди, иди, очнутся – догонят.

– Но…

– Пошёл вон!

Михаил припустил по дороге. Отбежав на безопасное расстояние, крикнул:

– Почему ты ему помогаешь?

– Я его телохранитель, – без усмешки ответил я. – Контракт показать?

– Я же тебя замочу.

– Миш, сам ты можешь только обоссаться.

Миша прихрюкнул от удивления, перевёл взгляд на своих поверженных приятелей и спросил бодренько:

– А может, будешь моим телохранителем?

– Не могу. Подработки не нужны, – пожал плечами. – Я ж самурай. Самураи не предают своих хозяев. Бывай. – Салютнул по-пионерски и осторожно пошёл вслед за вышедшими из кафе Антоном и Жанной.

Те не заметили нашей компании, заинтересованные только друг другом.

– Самураи служат до момента смерти хозяина! – догнали меня слова Михаила в спину.

Я не предал значения его словам.

А солнце радовалось вместе со мной, вынырнув из-за хмурых облаков. Природа вокруг словно говорила, что всё, что я сделал, сделал единственно правильно. Да я и сам был доволен собой, наблюдая, как бережно он держит её за руку. Смех обоих был для меня лучшей наградой.

Неплохо для первого дня телохранителя.

Проводив Жанку до подъезда и встретив меня за плечами, Антон затараторил без умолку. Выплёскивал эмоции, что бурлили через край и не давали спокойно дышать. На меня обрушился целый каскад энергии, океан непередаваемых ощущений.

– Ты, понимаешь, я ей стихи читал!

– Стихи? О, красавчик. А она слушала?

Кстати, упущение. Почему я никогда никому стихов не читал? Надо будет пару–тройку подучить. Вдруг когда-нибудь повстречаю такую, как Оксана? Или даже лучше. Нет, никого не может быть лучше Оксаны, но на всякий случай. Жизнь наделила другом. Подкинет и любимую.

– Шутишь, да? Конечно, слушала. Восхищалась!

– Кого читал? Бальмонта? Пушкина?

– Зачем? – искренне возмутился Антоха. – Свои… Когда в груди бурлит, слова так и прут.

– О, поэт! На бумагу, сударь, на бумагу. Чтобы потомкам ваше достояние на слух декламировать.

– Не издевайся, Игорь!

– Какой там издевайся? Я внукам своим читать буду! В очках.

– Скажешь тоже, внукам, – пробурчал Антон, но глаза выдали, что похвалой доволен. Всё, теперь не только школа и институт. Ещё и за перо сядет.

«Нет, весь я не умру, но часть меня, сгорая, от тлена убежав, по смерти станет жить», так писал светоч земли русской.

– Истинно тебе говорю, внукам. Так сяду у камина, ножки вытяну, рассажу эту ораву на коленках и начну воспроизводить ваши мысли и чувства, сударь.

Заговорился.

Антон погрустнел. Побрели домой молча. Перебирая в уме обронённые слова, я понял, что он взгрустнул из-за… внуков. Нет, не моих. Своих. Погрустнел, понимая, что своих внуков у него не будет. Как и детей. Не успеет.

Можно, конечно, ускорить этот процесс, но лезть в эти его дела – это уже слишком личное. Да и детям без отца расти…

Мне захотелось дать себе в глаз. Дурак. Язык мой – враг мой. Заболтался. Слово не только правит миром и возвышает, но и разит беспощаднее всякого меча. Чтобы больше не оплошать, буду следить теперь за каждым своим словом. Каждым!

– Антох… – я положил руку на плечо.

– Чего?

– Своего первенца я назову Антоном.

Улыбка в ответ. Мягкая. Грустная… Искренняя.

Зуб даю, сегодня он напишет свой лучший стих, а я буду последним гадом, если его стихи не увидят свет.

Денис Львович встретил на лавочке возле подъезда, одетый строго по-деловому, словно только что вернулся из офиса или деловой встречи. Он словно нарочно ждал нас со школы. Неужели директриса звонила? Беда. Мозг! Включайся на полную мощность. Как в том старом советском мультике…

– Ага, вот и герои-пожарники пожаловали. Значит, один класс от пожара спас, а второй всю школу. Чудненько, чудненько.

– Рады стараться, Денис Львович! – отрапортовал я, отдавая честь, как старшему по званию.

– Не по уставу. Голова голая, – хмыкнул он.

– Зато полная знаний и приключений… Виноват, исправлюсь.

Антон зашелестел ключами и поспешил в квартиру, оставив нас наедине.

– Что с ним? – проводил его взглядом отец.

– Кто её, знает… эту любовь.

Денис Львович округлил глаза:

– Ну-ка поподробнее. Прямо с этого момента.

– Не могу, шеф. Приватная информация.

– Вообще-то я твой наниматель. – усмехнулся Денис Львович.

– Но вы же не себе нанимали.

– Ну, хоть в двух словах, – потеплел босс. – Обещаю премиальные.

– Самураи не продаются, – отрезал я, но эти погрустневшие глаза отца единственного сына, обречённого на смерть, должны были знать об успехах продолжателя рода. – Хорошо, но рассказываю вкратце. И только по существу.

Уложился в две минуты, опустив всё, что связано с Михаилом. Михаил – это моя забота. Не его.

По щеке Денис Львовича покатилась большая лазурная слеза. Слеза благодарности. Я словно весь искупался в ней, утонув и воскреснув. В груди образовался большой и тёплый шар. Такое должны ощущать эти самые спящие ангелы, хорошо выполняя свою работу, свои прямые обязанности.

– Ты ведь не только из-за контракта?

– Да какой контракт? Оставьте. У нас ещё и душа есть.

Глава семейства Чудиновых расплылся в печальной улыбке.

– Спасибо тебе, Игорь. У него никогда не было таких друзей.

– Право, не стоит.

– Ложный вызов пожарных я тоже оплатил.

– А вот за это спасибо.

Я подскочил со скамейки, стараясь быстрее исчезнуть в подъезде. Предчувствовал откровенный разговор. А мне это ни к чему. Я помогал Антохе не ради чего-то, а просто… просто так! От души. По собственному желанию.

– Подожди, – остановил Денис Львович. – Я вообще-то тебя ждал. Погода сегодня хорошая. Поговорим по душам? – он зарылся в портфельчике, что стоял на скамейке рядом. Достал пачку бумаг. – Есть несколько новостей.

Я послушно вернулся на скамейку.

– Во-первых, против Аркадия Петровича возбуждено уголовное дело.

Посмотрел на главу семейства, но тот лишь усмехнулся:

– Сам всё полиции рассказал. Да-да. Сам. Случаются же с людьми такое. Совесть спать не даёт. Прозрение. Боязнь чертей на сковородке в загробном мире.

Что ж, сам так сам. К чему мне подробности?

– Во-вторых, Людмила передаёт тебе привет, – он поймал мой взгляд. – Твоя девушка?

Я поперхнулся слюной, замотал головой, стараясь разобраться, откуда такое известие о «моей девушке».

– А зря. Милая девчонка, – добавил Денис Львович. – Искренняя.

Он что, в детдоме был?

– Ну, это твои личные дела, а вот тебе последняя новость, – Денис Львович протянул мне кипу бумаг и… ключи. Ключи от квартиры моих родителей.

– Как? Откуда?

– Не забивай голову. Ипотека погашена, бумаги переоформлены. Было немного нелегко – тебе нет восемнадцати, но я взял попечительство на себя. В общем, Игорь, я тебя… усыновил. Ты не против?

Бац по голове лопатой! И искры, искры. Вот так просто?

– Я… не знаю, что сказать.

– Вижу, ты в шоке. Но для тебя здесь минусов нет. Одни плюсы. Если не хочешь носить фамилию Чудиновых, через два с небольшим года вернёшь свою. Но на твоей висит срок. Хоть и условный. Да и чего я тебе говорю? Ты, судя по сегодняшним умелым действиям, и сам всё понимаешь.

Я молчал, поражённый. Об усыновлении никогда и не думал. Эта новость застала врасплох. Не тот же возраст, чтобы менять семьи. Одно дело помогать Антохе и как бы работать на его отца, а совсем другое жить с ними.

Что ж выходит, Антоха теперь мой брат что ли? Ну и ладно. Пусть будет братом. Всё равно друг как брат.

– Для тебя сегодня тоже слишком много новостей. Посиди, подумай. Мы ждём тебя дома. Это и твой дом… Теперь. – Денис Львович обтряхнул пиджак и поспешил в подъезд.

А я остался один на один с самыми глобальными в мире новостями: я усыновлён! Ха. Если бы кто-нибудь сказал ещё в начале лета, что скоро буду усыновлён совсем другой семьёй – рассмеялся бы в лицо или покрутил у виска. А тут трагедии, трагедии, вниз, на самое дно и вдруг резкий свет в глаза…

Не похоже ли на допрос?

Ты теперь как сыр в масле будешь кататься, – затараторил внутренний собеседник. – Сам подумай. Антон высыхает на глазах, и именно ты станешь…

Нет, даже думать об этом не хочу!

Поднявшись со скамейки и продышавшись до одури кислородом, я забренчал ключами от квартиры Чудиновых. Перед самой школой выдали на правах обитателя. Теперь полноправного.

Электронный замок домофона запищал и пустил внутрь. Я возвращался… домой.

Часть первая: "Зачин". Глава 9 - Жертва и палач.

– Он оскорбил тебя. Понимаешь? Унизил! А ты, как последний лох, согласился со всем произошедшем. Схавал обиду и уронил свой авторитет! Ты потерял моё уважение, сынок! Ты понял меня?! Если унизили тебя, значит, и меня! А я лохом никогда не был и не собираюсь им быть!

Колчиков Младший склонил голову. Спорить с разгневанным отцом – себе дороже. Едва попытался возразить:

– Пап, но он «быка» нанял! Это же демон рыжий. Он полный отморозок.

– Никаких «пап»! Как можешь называть меня своим отцом? С чего ты взял, что мой сын лох? Я себя уважаю, а ты себя нет. Ты – мелкий неудачник! – продолжал гнуть свою линию глава семейства. – Выродок! У тебя своих двое быков под боком. Втроем одного заломать не могли?! Толпа мнёт любого отморозка. Запомни.

– Да что-я-то? – младший представитель семьи подскочил. – Что мне сделать теперь?!

Колчиков старший оскалился, плеснул в стакан ещё виски, выпил залпом и, поймав взгляд сына, почти прошептал:

– Чудинов спустил бизнес на тормоза. Это хорошая возможность увести состав на свои рельсы. Всё из-за сына. У него рак. Папашка расчувствовался и соплями залил полгорода. Благотворительность, фонды. Прощение хочет у небес вымолить, раз медицина не помогает. Никакие лекарства не действуют, и он это знает.

– Как? У Антона рак? – искренне удивился Миша и даже попытался представить изменилось ли бы его отношение к школьнику, знай он подобное раньше?

– Не просто рак, – отец приблизился к лицу сына, дохнул парами алкоголя и захохотал, как безумный. – Считай, уже приговор. Только ремиссия.

– М-да, дела, – протянул младший. – Так мне просто надо немного подождать и всё встанет на свои места?

Пьяные глаза старшего загорелись. Глава семьи громыхнул кулаком по столу, роняя стакан на кафель. Стекляшка разбилась вдребезги. Роковые слова полетели по комнате:

– Ждать? Тут каждый день как последний. Зачем ждать? Можно ускорить процесс. Что там у него за телохранитель, говоришь? Рыжий отморозок? Ну, ничего. На каждого рыжего найдётся своя лопата.

Миша замедленно кивнул. Спорить с пьяным отцом – себе дороже. В лучше случае пощёчину зарядит. Помнил он и разбитый нос. И пинок в живот.

Воспитание по-колчиковски.

* * *

Первая метель кружила над городом. Одинокий пустырь за школой был свидетелем неравной борьбы. Избиения. Насилие над малолетними происходило под прикрытием снегопада и ветра.

Как всегда, гуляя после школы с Антоном, мы ждали встречи с Жанной. Но вместо блондинки на свидание явился Михаил. С компанией громил. И совсем не школьников, но грозных, накачанных мужиков без принципов.

Анжела позвала нас прямо в западню.

– Не делай этого, придурок! Он же болен!

– Он же болен, не я. – отмахнулся Миша. Глаза холодные, отчуждённые. Делает вид, что он не здесь, а под пальмой на берегу моря и всё происходящее его не касается.

– Я тебя, суку и из-под земли достану! – кричал я младшему отморозку семьи Колчиковых, но тот словно не слышал голоса разума. В его голове звучали слова отца, он помнил боль от удара по лицу, и руки всё крепче сжимали деревянную биту.

Вот только бил он не причину своей боли.

– Зачем мучиться? Он обречён, – ответил Миша сухо и поудобнее перехватил биту для замаха.

Антоха стоял на коленях, по разбитым губам и рассечённой скуле текла кровь. Та же кровь читалась и в глазах школьника старших классов Михаила. Пиная парня, он совершал жестокую, нелепую месть, лелея свои комплексы и выполняя приказ родителя. А теперь в его руки попало оружие погрознее пинков.

– Миша, сука! Он ни в чём не виноват! – кричал я надрывно, сиплым голосом. – Отпусти его! Меня бей! Слышишь?! Миша, блядь! На меня смотри! Слышишь, дебил ёбаный?! Я – тут. Давай с тобой вдвоём во всём разберемся. Тебе не нужны эти гориллы. Руки мне свяжи и бей. Его не трогай… Миша, сука-а-а!

Он не слышал. Мой поток слов оборвал удар в зубы. И я ничем не мог помочь брату. Меня держали двое здоровых мужиков и новой охраны Колчикова. Сломав рёбра и разбив в лепёшку нос, двое громил не успокоились. Им недостаточно было просто ткнуть носом в мой возраст. Они выполняли приказ поставить на место самым жёстким образом, избив, как мужика. Заставили жрать снег и скулить от бессилия и слабости. И перемотка здесь ничего не могла предложить. Раз за разом получал порцию адреналина, я смотрел на одну и ту же картину.

Мы проиграли ещё до начала битвы.

После очередной порции экзекуции один из громил вывернул мои руки и упёрся коленом в спину, а второй задрал голову, чтобы я видел всё, что происходило перед моими глазами.

– Миша, падаль ебучая… не делай… этого!

Кровь струилась по дёснам, по рассечённым губам, стекала по подбородку, падала на снег. Горячая, бессмысленная. Так не учат. Так квитаются. Вот только за что?

Михаил занёс биту для удара. Он должен быть один. Но что-то внутри меня подсказывало, что это не будет удар в плечо, живот или по рёбрам. Это будет удар в голову. В самое уязвимое место. Это будет последний удар. Кричи не кричи – никто не услышит. Метель свистит и пустырь вдалеке от народа. Снег не позволяет разглядеть что-то от близстоящих домов.

Почему Жанна назначила свидание именно здесь? С этим я ещё разберусь. Пока же сквозь боль просто приходилось орать до хрипотцы, и во всех деталях рассматривать гибель брата.

Перемотка. Раз за разом. Мой странный дар ничем не мог помочь.

Самой сучьей подлостью Миши было то, что он знал куда бить. Если Антоха никому никогда не говорил, то подсказать мог только папашка – Колчиков Старший. Конкурент Денис Львовича принципов не имел и брал то, что протягивала жизнь. А если не протягивала, вырывал с мясом. Конкуренты охотятся за информацией друг на друга. Это хорошо понимаешь, сплёвывая розовые сопли и слюни.

Сквозь туман от боли в носу, я понял, что Жанка – лишь предлог. Инструмент. Цель – бизнес. Сломленного Денис Львовича можно брать голыми руками.

Я вдруг понял это яснее ясного. Но вырваться из цепких рук качков не представлялось возможным.

Почему отец работал на эту сволоту? И не потому ли он отдал богу душу?

Нет, этого вообще не может быть. Зачем нанимателю убивать того, кто спас ему жизнь? Он же благодарен должен быть.

– Не надо, Миша, – шептали губы Антона, но его тихий шёпот никто не слышал.

Бита замахнулась. Я обречённо завыл. Как волк-одиночка. Сердце рвалось из груди, предчувствуя одиночество ранее, чем это поймёт разум.

– Миша… сука-а-а.

Антоха сплюнул кровь и улыбнулся Мише, больше не прикрываясь руками.

– Всё равно она выбрала меня, – сквозь пургу донеслись его слова.

Они разрывали мою душу. Брат до сих пор думал, что всё дело в соперничестве.

– Тупой что ли? Никто не выбирает мёртвых! – ответный взбешённый вскрик Михаила вспорол пустырь, и бита опустилась на череп безобидного очкарика.

Миша тоже убедил себя в том, что всё из-за Жанны.

Мой обречённый вой прервал смазанный удар массивным кулаком в висок. Я отключился, теряя связь с реальностью.

* * *

БМВ престижной модели плавно сминал первый снег на асфальте. Автомобиль с зимними шинами цепко держался трассы, водила не гнал, бережно доставляя хозяина к месту работы. «Лучше припоздать, чем опоздать навсегда», говорил ему шеф.

Улицы чистили, и во избежание пробок ежедневно прочерченный маршрут пришлось немного сменить.

– Что, Денис Львович, возвращаетесь в игру? – глаза водителя встретились с пассажиром в зеркальце заднего вида.

– А почему бы и нет? – пожал плечами Чудинов. – Жизнь прекрасна. Пацану сейчас не до меня, занят дружбой и любовью. А я не при делах. Почему бы и не разыграть пару сюжетов. Есть же ещё порах в пороховницах, – хохотнул Денис Львович.

– Ясно, тоже дело, – улыбнулся водила, но улыбка получилась натянутой.

Автомобиль неожиданно свернул с трассы на обочину.

– Кирилл, ты чего затормозил? Приспичило?

Водила резко повернулся, чёрное дуло упёрлось в живот Денис Львовича. Злые слова отсекли все вопросы:

– Я вот тоже как раз разыгрываю прошлый сюжет, – ответил водитель. – Зря вы вернулись в Игру… Ничего личного. Просто бизнес.

Две пули в живот и контрольный в лоб завершили жизнь Денис Львовича.

Водитель протёр рукоять и оставил пистолет на соседнем сиденье. Не забирая ключей из замка зажигания (на руках были лёгкие кожаные перчатки) вышел из салона. Пурга поглотила роковую фигуру.

Денис Львович оказался съеден. Шахматная игра, под названием «бизнес», продолжилась без него.

* * *

Пробуждение. Зыбкий мир вокруг.

Боль в отмороженной щеке и всём теле. Опухший, сломанный нос. Дрожащие пальцы набирают номер скорой помощи и сотовый Денис Львовича.

Дозвониться удаётся только до скорой.

Двадцать тяжких минут с головой брата на коленях. Он жив, хоть и без сознания. Но, сколько теперь осталось жить?

Разговоры в машине с врачами.

Ломающая боль в рёбрах. Ненужные вопросы. Всё проплывает мимо меня как на сплошной перемотке. Время застыло в глазах Антона, а мир вокруг рвёт и мечет с огромной скоростью.

Вот и больница.

Меня буквально отрывают от него, делая вид, что я тоже ранен. Хирург щупает рёбра, вправляет нос. Но этой боли не чувствую. Боль осталась рядом с Антоном. То ли в операционной, то ли в палате.

Обмотан гипсом и бинтами. В повязках всё лицо. Доктор находит меня в коридоре и ведёт в кабинет. Роковые слова: «Возможны скорейшие метастазы. До утра не доживёт. Нужна повторная химиотерапия».

Объясняю, кто его отец. Доктор без дальнейших вопросов вызывает машину скорой. Антона и меня с ним везут из обычной больницы в онкологический центр.

Бумаги. Суета. Звонки Денис Львовичу.

Не отвечает…

Губы Антона потеряли цвет, высохнув, как ветхий пергамент. Кожа покрылась нездоровой желтизной. Тёмные мешки под глазами и лысый череп завершали послеоперационную картину и химиотерапию.

Процедура не помогла. Рак головного мозга оказался сильнее медицины и никакие деньги не могли этого исправить. Потревоженная ударом опухоль дала метастазы, хирург бессильно развёл руками, оставив умирать обречённого пациента в люкс-палате под сильными обезболивающими.

Деньги решают не всё.

Я остался со скорой смертью друга один на один. Жизнь не забывала втыкать в сердце острые шипы. Один, за одним. Всё глубже и больнее. Лишь на последний, добивающий удар, у неё не хватало сил. Мучает, заставляет страдать, цепляясь за жизнь.

– Рыжий, чего грустишь? – нашёл в себе силы побеспокоиться обо мне умирающий парнишка. – Я неплохо пожил. Отец давал мне в жизни всё, что можно было купить. Не хватало только трёх составляющих: здоровья, любви и дружбы. А ты показал мне дорогу во всех трёх направлениях. Теперь могу умереть спокойно.

– Ты не должен умирать… Не так.

– Мне не больно, Игорь. Честно.

Я только крепче сжал тонкие пальцы друга. Да что там друга – брата. Давно стал младшим братом.

– Это… освобождение. Поверь мне… Мне больше никогда не будет больно.

По щеке покатилась одинокая слеза. Тысячи невыплаканных слёз оставались внутри, разрывая возведённую плотину. А думал, давно кончились. Высохли раз и навсегда. Думал, больше не будет причин рыдать.

Дурак наивный.

Нашёл в себе силы улыбнуться. Надо улыбаться, а не лить слёзы, глядя в глаза умирающему. Ему будет легче. Спокойнее уйдёт. Только улыбка получается натянутая, фальшивая, как сама жизнь, которая с рождения ставит всех живых в разные условия. Судьба? Рок? Провидение? Нет, больше похоже на проклятие.

И глаза. Глаза нельзя сделать весёлыми. Зеркала души не обмануть. Показывают всё, что таится внутри. И Антоха видит всю эту боль внутри, находит в себе силы переживать и за меня.

Я устало опустил гудящую голову на кровать, повернул лицо к брату, касаясь его руки щекой. Выдавил из себя чужим голосом:

– Антоха… Я отомщу за тебя, и за… отца. Обещаю. Они все землей укроются. Даю слово. Слышишь меня? Клянусь! – голос сорвался. Чтобы не разреветься в истерике, замолчал, сглатывая ком в горле.

Нельзя. Нельзя лить слёз у него на глазах. Он должен уйти легко, ни о чём не тревожиться. Заслужил достойное освобождение.

Там нет проблем. Все проблемы здесь, в нашем суетящемся мирке.

Антон приподнял голову, выдохнул:

– Ты всё-таки назвал его отцом. Я рад. – он обронил и замолк. Из носа пошла кровь. Под усиливающимся внутричерепным давлением опухоль выталкивала на волю багровые струйки.

Внутри меня всё похолодело, застыло комом. Грудь сдавило стальными тисками. Ещё одна игла в сердце! Сколько можно?

Не мигая, заставлял себя смотреть в бледно-голубые глаза обречённого на смерть. Смотреть, не отворачиваясь. Всё равно в памяти запечатлелось каждая чёрточка, каждая деталь этой жуткой картины. Не стереть её никогда.

Это невозможно забыть!

Антон закашлялся. Лицо искривилось в муках невыразимой боли, которую обезболивающие могли лишь притуплять, но не убирать полностью. Кровь из носа залила белоснежную простынь. Вытирая рукавом, братишка заговорил. Медленно и мучительно. Сражаясь с собой за каждое обронённое слово, как альпинист сражается за каждый шаг непокорной вершины:

– Всё, рыжий. Это… конец. Прощай, брат. Спасибо тебе… за… всё.

– Брат… Братан!

Аппарат измерения пульса резко запищал. Автоматический укол вкатил лошадиную дозу лекарства, но он уже была ни к чему.

Я не слышал аппарат. В ушах стоял другой гул, внутренний. Перестал замечать и глазок камеры, что вёл в сестринскую. Они же всё видят. Медперсонал. Только сделать больше ничего не могут. Медицина бессильна.

Антон на кровати расправил улыбку на лице и… застыл. Глаза под толстыми линзами очков остекленели. Кровь из носа по инерции ещё текла некоторое время, но напор медленно иссякал.

Я перестал дышать. Дыхание перехватило. Сидел, не отрывая взгляда от холодных, спокойных глаз брата. Хотелось одного – уйти вслед за ним. Уйти вдвоём из этого жестокого мира.

Почему он ушёл один? Почему не взял с собой? Зачем здесь оставаться одному?

Трясущаяся рука, невероятно тяжёлая, словно не своя, протянулась к брату. Приподняв очки, опустил ушедшему в мир иной веки. Не чувствуя ног, приподнялся со стула, придерживаясь за кровать.

Губы бесшумно зашептали:

– Спи спокойно, Антоха. Там нет боли. Они ненадолго переживут тебя.

Грудь взбунтовалась, прокачивая в лёгкие воздух. Сдерживая обречённый вой, я выскочил из палаты. Организм требовал немедленных действий, скорости, движения, резкости. Всё что угодно, лишь бы не погружаться в печальный ступор. Протест произошедшему! Протест свершённому!! Протест!!!

Медицинский персонал молча отпрянул от дисплеев. Старый онколог не смог сдержать вздоха. Всё начинается с одной клетки, та передаёт информацию соседним. И этот процесс на более поздних стадиях необратим. Когда клетки целостного организма начинают себя возвеличивать и становятся автономными, тело уже не контролирует все процессы. С каждым мгновением человек приближается ближе к смерти. Гораздо быстрее, чем положено природой. Заражённый кусочек ткани становится кистой, киста – опухолью. Вначале доброкачественной, со временем – злокачественной. И метастазы завершают огромную работу, которая была положена одной единственной клеткой, сбившейся с пути жизни. А ведь всё начиналось с мелочи. С небольшого импульса одинокой клетки.

Клетки-эгоиста.

Я старался быстрее преодолеть коридор и спуститься по лестнице.

Скорее! Скорее оказаться на улице! Чтобы морозный ветер ударил в лицо и напомнил, зачем ещё жив.

Зачем ноги идут, зачем тело двигается? Ради чего? Почему не уснул навечно на кровати в палате рядом с тем, кого назвал настоящим другом, братом? Череда вопросов, проваливающих тебя в мрачную бездну, угнетала. Все проходят через тёмные полосы жизни. Но у меня ощущение, что давно иду вдоль неё.

Выбежав на улицу, кутаясь в больничный халат, мало обращал внимания на замерзающее тело. Только тяжело дышал, складывая в голове мозаику сюжетов. Последние детальки. Из них получалась картина. Теперь я ясно видел, как всё началось. И чем это всё должно закончиться.

Теперь всё только в моих руках. Сделаю всё, чтобы сдержать слово и доказать его цену… цену дружбы. Знаю, судьба не раз проверит слово на прочность.

Не привыкать к испытаниям.