Цена правды в городе лилий

Пролог

И сказал [Господь]: что ты сделал? голос крови брата твоего вопиет ко Мне от земли; и ныне проклят ты от земли, которая отверзла уста свои принять кровь брата твоего от руки твоей.

Бытие 4:10

1608 год, июнь. Флоренция

Правда – самая оболганная и невозможная вещь в мире. Ее помнят лишь очевидцы. Искаженно. Частями. Каждый – свою. Кто помнит ее целиком?

Человеку свойственно быстро забывать хорошее, запоминать плохое – неосторожный взгляд, в сердцах сказанное слово, раздувать свои обиды – настоящие или мнимые, оправдывая ими свою грубость, зависть или подлость в отношении других, легко верить в плохие поступки, считая их закономерностью, а хорошие объяснять случайностью. Слово рушит репутацию, родные люди становятся врагами, начинаются войны, а правда скрывается под слоем лжи. Если несколько раз повторить выдумку, то люди в нее поверят. У правды своя цена, часто непосильная. И имя ей – забвение.

Как странно устроена память! Он, который считал, что может управлять чужими умами и переменить свою судьбу, сейчас не мог справиться со своими воспоминаниями. Тени прошлого преследовали его, от них нельзя было убежать.

От невозможности хотя бы на время избавиться от изнуряющих мыслей рыхлый, тучный мужчина лет шестидесяти, волосы и аккуратная бородка которого были словно подернуты инеем, протяжно и жалобно вздохнул, откинувшись на постели на высоко взбитые подушки. Для всех он был всесильным Фердинандо Медичи, великим герцогом Тосканским, чье имя внушало благоговение и трепет, но сам-то знал, что он – только тень былого величия семьи, узник своей совести.

Решив отвлечься, он осторожно поднес к глазам настольную печать, которой кто-то будто случайно заложил страницы его Библии. Холодный на ощупь металл быстро согрелся от тепла его рук. Фердинандо внимательно рассматривал каменное навершие в виде шара, на круглую ножку нанесен герб, изящно вырезанная ручка.

Ласка, несущая во рту лавровую ветвь, и над ней гордо развевающаяся лента с девизом «Amat victoria curam». Победа любит старание. Франческо и Бьянка придумали эту эмблему вместе… а вот на клише и герб Медичи – три павлиньих пера, продетые в горизонтально расположенное кольцо, и над всем надпись «Semper». Всегда. Они были укором, напоминанием о тех, кого он предал и потерял.

Эти символы он узнал бы из тысячи, и надеялся, что навсегда вырвал их из своей жизни. Откуда взялась эта печать? Он лично отдал распоряжение предать забвению все, что хоть как-то связано с Бьянкой и Франческо: вырезать их деяния из летописей, предать огню знаки их величия, разбить в пыль их статуи, и даже получившийся пепел – развеять над Тосканой, чтобы не осталось и следа. Кто осмелился ослушаться?

Голубые глаза мужчины под седыми бровями потемнели и приобрели оттенок пасмурного зимнего неба. Когда-то красивые губы, теперь потерявшие юношескую упругость, сжались в тонкую линию от внутренней боли. Он не хотел помнить!

Мужчина швырнул изящный предмет в стену, с болезненным облегчением отметив, как с металлическим лязгом от печати отскочила какая-то часть, и вскричал:

– К черту все! – его голос сорвался, и герцог закашлялся, зажимая рот рукой.

Шумно выдохнув, он попытался успокоиться. Все в прошлом, и никто ничего не узнает. Если бы он мог так же легко разбить свои воспоминания на мелкие осколки, которые он бы не смог собрать, которые можно было бы развеять как прах.

Как посмеялось над ним время. Та, имя которой он приказал убрать из всех документов, чьи гербы были сбиты с зданий, портреты сожжены, чье имя стало проклинаемым, кого называли не иначе как «Колдунья», «Сквернейшая Бьянка», «Ужасная Бьянка», приходила к нему, словно призрак, тревожа и напоминая о прошлом. Раньше только ночью, во сне, теперь и днем. Она смеялась над ним в этих видениях, как и тогда, в юности, дразня его своим чарующим смехом, обвиняя его взглядом медовых глаз полным презрения и жалости. Молодая, манящая, непокоренная, ускользнувшая от него в вечность, не дав ему насладиться триумфом.

Теперь засыпать для него стало мукой: он ужасно боялся увидеть Бьянку и еще больше страшился, что она перестанет к нему приходить. Она была его проклятием, его карой, его напоминанием о том, что он совершил – о преступлении, которое не искупить даже вечностью.

Великий герцог Тосканский тревожно смотрел на огонек свечи, стоявшей на маленьком столике рядом с кроватью, – время его жизни уходило, не удержать в руке, как и пламя, которое колебалось от сквозняка. Скоро он предстанет перед высшим, самым неподкупным судом Господа: семейная болезнь Медичи не пощадила и его, приближая конец. Его тело мучила подагра, а душа сжималась от страха перед расплатой. Каким будет его наказание за кровь невинных на его руках?

Какой круг Ада, из тех, что так живо расписал Данте в своих стихах, ждет его? Он попадет в обитель жестоких? Или его будет судить Минос, истязая ураганом в преисподней? А может, ему предстоит томиться в Поясе Каина? Сможет ли он оправдаться?

Тот, кто подбросил эту печать, знал, что Фердинандо умирает, и давал понять: предательство не забыто. Кто посмел проникнуть в его комнату? Тень прошлого? Кто предатель? Неужели это кто-то из его приближенных, кто притворялся верным ему все эти годы? Мужчина застонал от своих мыслей, судорожно комкая руками покрывало. Как самонадеян он был, полагая, что никого из помнящих не осталось. Он ошибался. Его грех преследует его даже на пороге смерти.

Ложь! Нет, он зря разволновался. Печать – это не приговор, это чья-то дурацкая шутка. Никто ничего не знает. И никогда не узнает. Потому что он не позволит, и тайна уйдет вместе с ним в могилу, запечатанная в его сердце навеки.

Что он наделал? Фердинандо издал то ли хрип, то ли всхлип, пытаясь перестать думать о брате и Бьянке. Его рука, потянувшаяся за вином, задрожала, серебряный кубок опрокинулся. Фердинандо не делал попыток его поднять и завороженно смотрел, как темно-вишневая жидкость заливает столешницу, инкрустированную изысканной мозаикой из полудрагоценных камней. Живопись в камне, которую возродил Франческо и заслуги развития которой он присвоил себе. Как и многое другое. Даже слава брата теперь была его, как трофей, добытый в битве. Тогда, в зените своей власти, Фердинандо наслаждался своим триумфом, ослепленный доставшимся ему богатством и лестью придворных, не чувствуя ни малейшего раскаяния. Он – Фердинандо Великолепный, потомок своего великого предка Лоренцо, и как Лоренцо, он творит историю и имеет право на все по праву сильного.

Герцог оттолкнул от себя столик, который зашатался, но устоял. От резкого движения по атласному покрывалу заскользила Библия, отложенная в сторону, когда он взял в руки печать и погрузился в свои тревожные мысли. Книга упала рядом с кроватью с гулким стуком и раскрылась. Глаза Фердинандо испуганно метнулись к священному тексту, выхватывая строки: «…И когда они были в поле, восстал Каин на Авеля, брата своего, и убил его».

Фердинандо закрыл лицо полными руками и заплакал. Прошлое, которое он мечтал похоронить, восстало, чтобы судить его.

Первая глава

1

1563 год, зима. Венеция

Солнце манило теплом, прогоняя ночной холод. Венеция радовалась утру, сбрасывая сонную оторопь ночи. Высокое небо сияло мягким светом, скрадывая тени домов, выходящих на площадь. Над ними строгим фасадом возносился храм святого Аполлинария Равенского, построенный на деньги переселенцев из Равенны. Округлые контрфорсы здания вытягивались к небу небольшими башенками и пинаклями. Высоко над большим круглым окном виднелся белый крест, благословляющий прохожих. Над простым порталом дверей выделялся барельеф, изображающий распятие Христа, Деву Марию и Иоанна Крестителя. Квадратная кампанилла гармонично дополняла храмовый ансамбль.

Под звуки органа и перезвон колоколов народ потянулся с утренней мессы. После длительного обряда, скинув с плеч тяжелый груз благочестия, люди словно сбрасывали маски святости, стремясь на улицу, к вольному ветру и простору, быстро позабыв о грехах, оставленных на хранение Богу. Там, в полумраке, они молили о прощении, а за церковными стенами их ждали страсти и соблазны, сладкая отрава, которой они упивались, чтобы потом, опустошенными и раскаявшимися, как и всегда, смиренно припадать к стопам Господа. Служба была многолюдной, и на выходе из дверей образовалась обычная сутолока, мелькание лиц, шелест одежд и приглушенные голоса.

Бьянка Капелло, четырнадцатилетняя дочь знатного венецианца Бартоломео Капелло, неожиданно осталась одна. Запах ладана и тишину храма мгновенно сменил шум толпы, людской поток отрезал от нее сопровождавшую ее служанку, оставив ее в растерянности. Девушка решила вернуться в спокойную прохладу церкви и дождаться, пока ее найдут. Она уже повернулась, как вдруг с размаху наткнулась на что-то твердое, и едва не была сбита спешащим молодым человеком в красном берете. Из рук девушки на каменные плиты упал миниатюрный молитвенник. От неожиданности она вскрикнула, ее сердце бешено заколотилось.

– Сальве, синьорина, простите, я так неловок! – незнакомец поднял упавшую вещь и с галантным поклоном протянул ей. В его глазах кроме сожаления промелькнул интерес.

Бьянка, смущаясь, приняла молитвослов и продела атласную ленту, крепившуюся к поясу ее платья, через подвесное кольцо в оправе книги, надежно фиксируя молитвенник. На девушке была надета грубая черная шерстяная накидка, скрывающая черное платье со скромным вырезом, из-под которого виднелась белоснежная нижняя рубашка, еще сильнее оттеняющая ее бледную кожу. Голова была покрыта белым покрывалом из тонкой прозрачной ткани, фаццуоло. Скрытая вуалью, Бьянка нахмурилась от такого пристального внимания, с досадой ощущая, как краска заливает ее щеки, но юноша улыбался ей учтиво и был так красив, что она на секунду задержала дыхание, забыв о правилах приличия.

Почти черные глаза под густыми темными бровями смотрели на нее чуть насмешливо, но все же почтительно. Нос с небольшой горбинкой придавал его лицу дерзкий, немного пиратский вид, а на губах изящного рисунка, как у греческих статуй, она задержала взгляд на мгновение дольше, чем положено. Из аккуратно уложенной прически выбивался крупный завиток черных волос и изящно падал на лоб.

«О, мой Бог!» – подумала она, снова почувствовав, как кровь жгучим пламенем опалила ее щеки. Ее смутила собственная реакция на близость незнакомца, и ей захотелось сбежать, нарушив вежливость, но она не привыкла отступать, да и ноги отказывались ей повиноваться. Молчание затягивалось и становилось невыносимым. Бьянка вспомнила, что не поблагодарила молодого человека, и смутилась еще больше, почувствовав себя глупой и невоспитанной. Решив отбросить робость, она свела лопатки, выпрямилась и кротко, как положено добропорядочной, воспитанной венецианской девушке из хорошей семьи, чей долг – хранить честь семьи, прошелестела:

– Спасибо, синьор.

Конечно, ей и вовсе не полагалось заговаривать с молодыми людьми, которым тем более она не была представлена, да еще и на улице среди бела дня! Стыд и позор! Отец часто наставлял ее: «Все молодые люди – прохвосты и мошенники и хотят от девушки только одного! Помни, что ты принадлежишь к древнему и славному роду Капелло!» Бьянка была вынуждена всюду ходить в сопровождении слуг, подруг у нее не было, а с братом Витторио, который был старшее ее всего на год, у нее были отношения легкого соперничества. Бьянке категорически не хватало общения, жизнь прохолодила мимо и казалась чередой скучных, однообразных дней. И пока служанка не нашла ее, девушка решила, что от короткого разговора с незнакомцем мир не рухнет.

Бьянку снова толкнули, грубо, бесцеремонно, и она, теряя равновесие, постаралась ухватиться хоть за какую-нибудь опору. По счастью, сильная рука незнакомца вовремя поддержала ее. От движения покрывало слетело с ее головы, открывая ее лицо. Под солнцем золотом блеснули рыжие волосы, напоминая языки пламени. Красивое лицо девушки привлекало внимание еще детскими, округлыми щечками и слегка заостренным аккуратным подбородком. На гладкой сияющей коже от смущения или досады выступил румянец. Бьянка чуть испуганно взглянула на своего спасителя большими глазами золотисто-янтарного цвета, опушенными длинными ресницами. Осознав, как тесно она прижата к мужскому телу, почувствовав его тепло и силу, девушка закусила нижнюю пухлую губку, пытаясь скрыть неловкость, чуть вздернула подбородок и изящным движением высвободилась из поддерживающих ее объятий, ощущая легкое разочарование от утраченного контакта.

Тут же она лукаво улыбнулась, от чего на ее щеках появились милые ямочки, и снова спряталась под защитой своего покрывала, как предписывали ей обычаи.

Незнакомец с сожалением взглядом проводил движение ткани, скрывшей лицо девушки, чуть поклонился и сказал, и голос его прозвучал чуть хрипло от волнения:

– Синьорина, я боюсь показаться излишне самонадеянным и смелым, но я не могу не возблагодарить милосердную судьбу за дарованную нам встречу. Ваша золотая красота поразила меня в самое сердце, и, если бы мне было позволено, я носил бы вас на руках всю жизнь и не разрешил бы вашим маленьким ножкам ступать по грубой мостовой, дабы ничто не могло осквернить столь совершенное создание.

Бьянка почувствовала, что ее щеки под покрывалом начинают гореть еще жарче. Ей совсем не хотелось прерывать дерзкие слова, но и было страшно оказаться застигнутой за разговором с незнакомым мужчиной, тогда дома будет неминуемый скандал. Бьянка оглянулась, нервно покусывая нижнюю губу, пытаясь понять, где находится ее служанка.

Незнакомец заторопился, увидев ее растерянность:

– Как жаль, что рядом нет никого, кто мог бы представить нас друг другу. Но я не могу упустить свой единственный шанс и рискну прослыть непочтительным и бесстыдным. Разрешите вам представиться, синьорина, Пьетро Бонавентури, скромный слуга вашей красоты, к вашим услугам. Я принадлежу к семейству Сальвиати. – Он снял со своих смоляных кудрей, заблестевших под солнцем, красный берет и элегантно поклонился Бьянке.

В этот момент до Бьянки доковыляла запыхавшаяся служанка, ее морщинистое лицо раскраснелось от усилий и волнения. Она вклинилась между своей госпожой и молодым человеком, защищая собой свою подопечную, осмотрела ее встревоженным взглядом и зачастила:

– Донна Бьянка, с вами все в порядке? Как это могло произойти? Я только что была рядом с вами, держалась, как могла, но люди оттеснили меня. О! Я боюсь представить, что с вами могло произойти, особенно здесь, в такой толчее!

– Мария, – успокаивающе ответила девушка, стараясь скрыть легкую досаду, – ничего страшного со мной не могло произойти. Мы же в церкви.

– О, не скажите, донна Бьянка. Вы слишком неопытны, слишком невинны, чтобы понимать, сколь опасно может быть для юной девушки оказаться одной.

Бьянка видела, что Пьетро Бонавентури продолжает смотреть на нее. Его чуть насмешливый взгляд, смесь любопытства и иронии, не давал ей покоя. Между тем Мария, не останавливаясь, тараторила:

– О, донна Бьянка! Простите меня! Я так виновата. Прошу вас, только не выдавайте меня вашему отцу. Он прогонит меня…

Чуть более резко, чем хотела, Бьянка прервала служанку, ощущая нарастающее раздражение:

– Пойдем, Мария! Пора возвращаться, а то отец действительно решит, что нас слишком долго нет, и пошлет кого-то из слуг. Тогда не поздоровится ни тебе, ни мне, – глубоко вздохнув, добавила девушка, опустив плечи.

И госпожа со служанкой удалились, оставив молодого человека в задумчивости.

Пьетро Бонавентури мечтательно смотрел им вслед, представляя эту красавицу в своих объятьях. Его друзья как-то указали ему на Бьянку в церкви. Так он узнал, что она из знатной семьи. Мысли роились в голове ошеломленного Пьетро: «Бесподобная красавица! И, говорят, очень богата! Сокровище! Но идти к ее отцу мне не с руки. Что бедный клерк, служащий в банке Сальвиати, может предложить? Да он меня и на порог не пустит, выставит на посмешище. Но она будет моей! Находчивости мне не занимать! Я завоюю ее сердце и получу ее состояние!»

Пьетро не смутило, что он представился членом знатной фамилии Сальвиати. Совесть его молчала. Ну, какая разница – служащий или сын из этой семьи? Ведь он же не соврал, только слегка не договорил. В конце концов в его родной Флоренции, как известно, все друг другу родня.

Юноша не мог похвастаться состоятельными родственниками и был вынужден жить, рассчитывая только на свое скудное жалованье, но запросы у него были непомерно высоки. Заполучить в жены одну из богатых невест было его давней, сокровенной мечтой. На его стороне красота – дар небес, а удача, как любая женщина, благоволит красивым.

С этими мыслями Пьетро, окрыленный надеждой и лелеющий смутные планы, наконец поспешил в остерию, где его уже ждали друзья, не подозревающие о его скором величии.

2

Войдя в дом, Бьянка с облегчением отпустила Марию. Ей до смерти хотелось остаться одной в тишине, побыть в уединении, помечтать о красавце Пьетро, смакуя каждое его слово и взгляд, снова окунуться в чувства, вспоминая легкое головокружение и трепет, которые она пережила в его руках. Она направилась к боковой лестнице, чтобы подняться в свою комнату. Негромкие, едва различимые голоса из-за неприкрытых дверей библиотеки остановили ее. Привычно оглянувшись, убедившись, что поблизости нет никого, Бьянка на цыпочках подкралась и осторожно заглянула в комнату, оставаясь в тени. Ее совершенно не волновало, что она будет подслушивать: ведь, если она хочет что-то знать, надо владеть информацией, а как она ее получит – дело десятое.

Бьянка чуть отпрянула в темноту коридора, едва сдержав вздох, увидев в библиотеке своего отца. Он стоял около окна, боком к двери, будто каменная статуя. Свет, проникающий через стекло, подчеркивал высокий лоб лысеющего мужчины сорока с небольшим лет. В каштановой окладистой бороде уже начали появляться серебристые пряди. Его массивная, грузная фигура, внушающая домочадцам опасение и страх, растворялась под складками парадного бархатного кафтана, насыщенного винного цвета. Видимо, Бартоломео готовился к выходу, когда его отвлекли.

Бьянка недолго терялась в догадках, кто же его собеседник. Высокий голос мачехи резко зазвучал в большой комнате. Лукреция была чем-то взволнована, ее слова сыпались, как горох, она спешила, пытаясь что-то доказать мужу.

– Бартоломео, ну, пойми же, будь благоразумен! Это для нас самый лучший выход. Бьянке пора замуж, она уже давно созрела для этого, а тут такая блестящая партия. Подумай только! Это же сын дожа Приули! Самого дожа!

Бьянка едва успела зажать себе ладонью рот, задыхаясь от возмущения, крик недоверия и ярости рвался из нее. Ни за что! Мерзкий, противный Лодовико с вечно потными руками, которыми он так и норовит ее потрогать, если они по чьему-то недосмотру (по недосмотру ли?) оставались наедине. Мысли о его прикосновениях вызывали у нее тошноту.

Бьянка, с замиранием сердца, прислушивалась к голосам, которые становились все громче.

– Бартоломео, послушай, прояви понимание! Это завидное предложение для Бьянки. И она оценит его по достоинству! – заворковала мачеха. Она приблизилась к Бартоломео, приобняла его за талию и положила голову ему на плечо. Ее голос стал нежным, упрашивающим, сладким как мед: – Семья Приули очень могущественна и дает Венеции уже второго дожа подряд. Подумай, сколько выгод нам принесло бы такое родство. Сколько власти и влияния мы бы приобрели!

– Но ее мать мечтала, что дочь сама сможет выбрать себе мужа. Пусть и по расчету, но сама. Ты же понимаешь, что Бьянка очень богата, красива и может заключить блестящий союз с ровесником, – не очень уверенно бубнил в ответ Бартоломео, избегая взгляда жены. Он погладил ее по голове своей крупной рукой. Лукреция вздернула подбородок и гневно взглянула на Бартоломео:

– Нет, это ты меня послушай! Чем не прекрасный выбор – сын дожа? – голос мачехи в конце фразы просто взлетел, но все же не перешел в крик.

– Но он же старик, по сравнению с ней! Ему уже тридцать семь, а ей еще нет пятнадцати! И он уже дважды вдовец! – выдвинул последний довод Бартоломео Капелло, обреченно вздыхая.

– Когда это кого-то останавливало? – женщина завершила фразу смешком, прозвучавшим холодно и расчетливо, и потянула мужа от окна в кресло, стоящее возле камина.

Услышав такое от мачехи, Бьянка едва не выбежала из своего убежища, чтобы схватить ближайший канделябр или вцепиться ей в лицо. Сдерживаться было сложно, руки девушки дрожали от подавляемой ярости, но если она себя выдаст, то ничего не узнает о своей судьбе, которую решают за нее.

Конечно, в свое время саму Лукрецию Гримани ничего не остановило, и она прекрасно знала, о чем говорила. Бартоломео был старше ее на двадцать лет, и это был его второй брак, но ее это не смущало. Что же до нее, то Лукреция уже успела побывать замужем за Андреа Контарини из почитаемого венецианского семейства. Муж, к несчастью, рано оставил Лукрецию вдовой, но союз с Бартоломео Капелло быстро вернул ей душевное равновесие и укрепил влияние Гримани в Венеции.

Из своего убежища Бьянка не могла видеть мачеху, которая расположилась около ног мужа, усевшегося в кресло, но хорошо представляла ее. Невысокая темноволосая женщина была красива, той пленяющей, знойной красотой, которая не оставляла равнодушным ни одного мужчину. Свои шикарные волосы она убирала в модную высокую прическу, с любовью украшая их жемчужинами, которые дарил ей муж. Ее большие карие глаза под темными дугообразными бровями могли согревать собеседника теплом, как летнее солнце, а могли обдавать холодом, как в самый промозглый зимний день. Бьянка опасалась выводить ее из себя, опасаясь нарваться на этот ледяной взгляд.

«Змея!» – с отвращением пронеслось в голове у Бьянки. «Ох, какая же мачеха змея! Подлая и расчетливая!»

Бьянка не хотела думать о том, кому и сколько выгод может принести ее замужество, причем не только ее родственникам, но и союзным домам – Морозини, Гримани, да и семейству Приули тоже. Так было установлено предками – родниться с членами тех патрицианских семей, кто был включен в Золотую книгу Венеции, подтверждающую чистоту их крови и право на власть.

– Бартоломео, прошу тебя! Выслушай меня! Помоги мне. Моей семье нужна помощь дожа Приули, это наш шанс. Мой брат Джованни… – Речь Лукреции была прервана резким замечанием Бартоломео.

– Это тот, что был патриархом Аквилеи и пошел против церкви?

– Да-да! – заторопилась мачеха, ее голос задрожал. – Взлететь так высоко, а потом из-за подозрений в ереси лишиться почета и стать простым епископом. Наша семья столько надежд возлагала на него, рассчитывая на его возвышение. Мы думали, что его выберут кардиналом, и тогда он мог бы стать даже Папой! Но он слишком вольно трактует Библию... – Лукреция замолчала, опустив голову, как кающаяся грешница, и муж поторопил ее, желая скорее покончить с этой неприятной темой.

– Насколько вольно?

– Слишком близко к идеям Лютера[1]. Ты знаешь, что этот бывший монах заявил на Вормсском рейхстаге[2], когда слушали его дело? – последние слова мачеха почти прошептала, оглядываясь, боясь быть услышанной, и Бьянка их еле расслышала.

– Нет. Интересно, что такого крамольного мог сказать монах? Процитировал Данте? – со смешком спросил Бартоломео.

– Если бы, – вздохнув, ответила Лукреция, – Подожди. – И Бьянка услышала, как зашуршала бумага: – Вот, нашла. «Если я не буду убежден свидетельствами Писания и ясными доводами разума – ибо я не верю ни папе, ни соборам, поскольку очевидно, что зачастую они ошибались и противоречили самим себе, – то, говоря словами Писания, я восхищен в моей совести и уловлен в слово божье... Поэтому я не могу и не хочу ни от чего отрекаться, ибо неправомерно и неправедно делать что-либо против совести. На том стою и не могу иначе. Помоги мне бог!»

– Однако, – заметил Бартоломео, – с такими мыслями кардиналом не бывать.

– Да, он такой, – запальчиво сказала мачеха. – Мой брат, как и многие из нас, свободолюбивых жителей Серениссимы[3], достаточно вольно смотрит на религию – не важно, какое вероисповедание у человека, вера не должна главенствовать в делах.

– Да, такое отношение для Ватикана как кость в горле, тем более если эти идеи изрекает представитель церкви, – задумчиво сказал Бартоломео и замолчал, а Лукреция продолжила:

– И теперь Джованни нужна поддержка на Вселенском церковном соборе в Триденте. Брата вызвали туда, – мачеха понизила голос. Бьянка выглянула из своего укрытия и увидела, как она обняла колени мужа и уткнулась в них лицом, прошептав: – наверное, чтобы обвинить его в ереси.

– Если дошло до Тридента, то не слишком ли поздно для помощи, дорогая? – осторожно спросил Бартоломео.

– О, нет! – с горячностью выпалила Лукреция и быстро поднялась на ноги. Бьянка отпрянула в тень, опасаясь быть увиденной. Мачеха с жаром продолжила: – Он сможет оправдаться, если на его стороне будет серьезная политическая фигура, такая как дож Венеции Джироламо Приули. И если мы выдадим Бьянку замуж за его сына Лодовико, то дож поддержит оправдание моего брата. Я молю тебя, Бартоломео, – Бьянка услышала, как голос мачехи стал просящим: – помоги моей семье. Нам нужен этот брак с семейством Приули.

– Ладно-ладно. Ты права. Надо быстрее выдать замуж Бьянку. Она становится слишком красивой, и мне надоело охранять ее невинность. Брак – это хороший выход, а сын дожа, действительно, неплохая партия. И пусть ее муж следит за ней. Вот только что делать с ее наследством? Придется отдавать, или… – ответ отца погрузил Бьянку в размышления, и она подумала, что это выход.

Свадьба решит вопрос с деньгами, которые она должна получить после замужества, и со свободой – ведь тогда уже не нужно будет находиться дома взаперти, и можно посещать приемы и карнавалы, о которых она столько слышала из рассказов служанок – ослепительные огни, музыка, танцы, маски, скрывающие истинные лица. Она не хотела быть разменной монетой в руках своих родственников, но что она могла сделать? Ведь так было заведено – родители решали судьбу своих детей, а тем оставалось только покоряться. Покоряться… пока! В голове Бьянки мелькнула шальная мысль. Она была лишь пешкой в этой игре, но, возможно, ей удастся научиться играть по своим правилам.

Голоса стали приближаться. Бьянка, боясь быть замеченной, скользнула прочь.

Ворвавшись в спальню, она дала выход гневу: подушки полетели в стену, а сорванные с вешалок скромные платья были свалены в кучу. Ее руки дрожали, а с губ срывались тихие проклятия:

– Адово пламя! Чертова Лукреция! Что же делать?!

И все же шуметь она опасалась, знала, что слуги тут же побегут жаловаться отцу, а тот запрет ее в комнате и лишит немногих развлечений, которые у нее еще оставались: молитв в церкви, прогулок в садике около дома и открытого окна, из которого она могла наблюдать за чужой жизнью и весельем. Гнев постепенно отступал, оставляя после себя отчаяние. Не желая сдаваться, Бьянка задумалась, ища выход из создавшейся ситуации.

Ее красавица мать, тихая и скромная Пеллегрина Морозини, всегда зависела от мужчин: ее жизнью распоряжались сначала отец, а потом муж. Теперь эта же участь предстоит и Бьянке. Ей остается только покорно принять то, что по подсказке мачехи придумал для нее отец. Неужели у нее нет другого выхода, как только покориться воле отца? Но все внутри нее протестовало против такого решения.

«Зачем бороться?» – шепнул в голове тихий голос, похожий на голос ее матери. «Все равно уже ничего не изменишь! Так все живут! У тебя нет другого выхода. Просто покорись, как покорялись все до тебя, и ты приспособишься. У тебя будет муж, потом появятся дети. Ты даже обретешь некоторую свободу и сможешь встречаться с такими же, как и ты, почтенными матронами». Но другой голос, более дерзкий и упрямый возразил: «Нет! Надо попробовать. Что, если рискнуть? Что, если попытаться вырваться?»

Бьянка с вызовом взглянула на свое отражение: стройная, изящная, копна рыжих волос, будто сотканных из солнечных лучей. За этого мерзкого Лодовико Приули? Замуж?! Ни за что на свете! Да лучше в монастырь, и там заживо себя похоронить! Девушка с досадой топнула ногой. Нет! Погубить, спрятать такую красоту за каменными стенами? Никогда! В глазах, обычно скрывавшихся за опущенными ресницами, теперь полыхал огонь.

Отец никогда ее не любил. Рождение девочки стало для него неприятным сюрпризом. Ему нужны были наследники, продолжатели его рода, а не девчонки, которые только тянут из семьи приданное. Да, сын Витторио у него был, но у правильного мужчины всегда много сыновей. И ему они были нужны, но родилась дочь, едва взглянув на которую Бартоломео больше не обращал внимания.

Воспитанием Бьянки занималась Пеллегрина. Смерть матери, наступившая так рано, когда девочке едва исполнилось десять лет, выбила опору из-под ее ног. Отец очень быстро привел в дом новую жену, справедливо считая, что о детях должна заботиться женщина. Только мачеха не смогла заменить мать! Нет, она не была с ними жестока, но дать тепло, так необходимое им, она не смогла, как и заполнить пустоту в сердцах детей.

Бьянка, сжавшись на постели, обнимала себя руками и чуть раскачивалась, загораживаясь от боли воспоминаний. Ее взгляд был прикован к портрету матери, написанному Тицианом. Молодая женщина с золотистыми волосами, убранными в замысловатую прическу, смотрела на дочь чуть вопросительно. Бьянка взмолилась:

– Мама, мама! Если бы ты могла дать мне совет, что же мне делать. Отец мне в моих делах не помощник. Он только и думает, как сбыть меня с рук, и чтобы ему это ничего не стоило.

Отец не замечал ее, она была лишь помехой, нарушающей порядок его тщательно спланированного мира. После смерти Пеллегрины он почти решился отправить дочь в монастырь, но, к его досаде, обнаружилось завещание: Бьянке отходила большая часть материнского состояния. Отдать дочь церкви – значит, навсегда потерять эти деньги. Зато с женихом можно будет поторговаться о размере приданного, и самому остаться не в накладе. Жадность возобладала, и Бартоломео оставил Бьянку дома, превратив его для нее в клетку. Она была для него не дочерью, а ценным активом, который нужно выгодно реализовать.

Что ж, он еще пожалеет! Она отомстит! Выйдет замуж за первого встречного! Или… или станет куртизанкой, чтобы опозорить его имя на всю Венецию! От своей смелости Бьянка тихо рассмеялась. И пусть отец почувствует свою вину и поймет, как он был не прав. Она втопчет в грязь эту чертову семейную гордость! Бьянка начала строить свой план мести.

[1] Мартин Лютер (10.11.1483 – 18.02. 1546) – немецкий священник, богослов, автор, родоначальник Реформации.

[2]Вормсский рейхстаг – заседание рейхстага проводилось в городе Вормс, длилось с 27 января по 25 мая 1521 года. Одной из тем повестки дня было рассмотрение учения Мартина Лютера.

[3] Серениссима (итал. serenissima – «светлейшая», «сиятельнейшая») – торжественное название Венецианской республики, титул, связанный с титулом князей и византийских императоров. Официально использовался всеми высшими должностными лицами Венеции, включая дожей.

3

1563 год, лето-осень. Венеция

Пьетро словно околдовал ее. Он «случайно» подстраивал их встречи, нашептывал слова, от которых кружилась голова, и уговаривал Бьянку выходить к нему ночью в сад. И еще он был дьявольски красив!

Бьянка вспомнила, как однажды вечером она спустилась в маленький сад рядом с домом. Свежий, пропитанный запахом моря, ветер смешивал в воздухе привкус рыбы и соленых брызг, водорослей и нагретого за день камня.

Ступая по влажной земле, Бьянка неспешно направилась к увитой плющом беседке, залюбовавшись нежными красками цикламенов, как рассыпанными драгоценными камнями. Ей хотелось насладиться вечерней прохладой и подумать о прочитанной недавно книге. Она нашла у отца «Декамерон», который написал Джованни Боккаччо, и ее сразили эти новеллы – благородные юноши и дамы. Ее губы тронула улыбка, когда она вспомнила особенно дерзкую историю, описанную Боккаччо. Тихий смех сорвался с ее губ и тут же оборвался, когда за ее спиной глубокий мужской голос спросил:

– Что рассмешило прелестную синьорину?

Бьянка стремительно повернулась. И уже набирала воздух в грудь, чтобы позвать на помощь, когда незнакомец, в котором она узнала красавчика из церкви, поспешно сказал:

– О, не бойтесь меня, донна Бьянка! Я бы никогда не посмел причинить вам вред. Я – Пьетро Бонавентури. Неужели вы забыли нашу встречу в церкви Сант-Апонал[1]? Я имел честь подать вам молитвенник.

Вопреки охватившему ее волнению, Бьянка сумела сохранить видимость спокойствия и строго спросила:

– Почему вы здесь, сер Пьетро? Вы не должны тут быть. Я позову слуг!

– О, прелестная Бьянка, прошу вас не быть столь суровой со мной. Вы… вы еще прекраснее, чем я запомнил! Ваша красота затмевает мерцание звезд, донна Бьянка! Ваш лик столь прекрасен, что луна, стыдливо скрывается за тучей, не смея касаться своим тусклым светом вашего божественного лица. Когда вы идете, кажется, что весь мир замирает, благоговейно наблюдая за вашей небесной поступью!

Бьянке было приятно слушать слова мужчины, хотя они и казались ей немного напыщенными, но пусть говорит дальше.

И Пьетро продолжал. Он рассказал, что родом из Флоренции и принадлежит к семье Сальвиати. Бьянка помнила, что Пьетро уже упоминал об этом при знакомстве. Она слышала о былом могуществе этой семьи, когда-то они были банкирами Его Святейшества Папы Сикста IV[2], но и сейчас тесно связаны с папским престолом. Отец Бьянки тоже имел дело с банком, которым владела эта семья в их городе.

– Вы так красивы, прелестная Бьянка, что я не мог спать, пока не узнал, где вы живете. Каюсь, я проник в ваш сад без разрешения! И молю, не судите меня, милосердная. Я готов был на все, лишь бы хоть одним глазком взглянуть на вас вновь. И вот я здесь, у ваших ног, донна Бьянка. Простите мою дерзость! – Пьетро снял берет и поклонился девушке.

Бьянка тихо рассмеялась, боясь быть услышанной из дома, и ответила:

– Взглянули? Прекрасно. Теперь будьте добры удалитесь, сер Пьетро, или я буду вынуждена покинуть сад.

– Я уйду, но обещайте, что завтра придете в этот сад вновь. Клянусь, я просто хочу быть рядом и видеть вас.

– Прощайте, сер Пьетро. Никаких обещаний.

– О, не будьте столь жестоки, прелестная Бьянка. Вашему ангельскому облику это совсем не идет.

И, насвистывая какую-то веселую мелодию, Пьетро Бонавенутри выскользнул из калитки на улицу. Бьянка рассердилась: как этот наглец смеет думать о том, что ей идет. Бьянка топнула ногой, досадуя, что Пьетро так и не дал ей возможности блеснуть остроумием. С шумом выдохнув, пытаясь взять себя в руки, она едва не подпрыгнула от неожиданности, услышав голос, раздавшийся прямо за спиной:

– Донна Бьянка, вам не следует быть одной вечером в саду и разговаривать с молодыми людьми.

– Мария! – Бьянка с облегчением повернулась к своей служанке. В темноте сада особенно отчетливо выделялся белый чепец, обрамляющий сморщенное, как печеное яблоко, лицо Марии. Бьянка знала, что ее преданная кормилица волнуется, но сейчас выражение ее глаз надежно скрывала ночь.

– Хвала Господу, Мария! Это ты, а не кто-то из слуг отца. Прошу, не пугай меня так больше. Ты ни о чем не расскажешь отцу. Иначе, клянусь, я пожалуюсь, что дверь в сад была не заперта, и тогда накажут уже тебя.

Старая женщина протяжно вздохнула и пробормотала:

– Просто… будьте осторожнее, донна Бьянка. В этом доме даже у стен есть уши.

Бьянка убежала в свою комнату. И только закрыв дверь, она наконец почувствовала себя в безопасности. Бросившись на кровать, она вспоминала красивое лицо Пьетро. Как завиток непослушных волос выбивался из-под красного берета и падал ему на лоб. Как взгляд его темных глаз, восхищенно скользил по ее лицу, будто лаская. Девушка заулыбалась и закрыла лицо руками, вспомнив, что он называл ее прелестной Бьянкой. Она никогда больше не пойдет вечером в сад.

И, конечно, пошла. И ходила снова и снова.

Мария неодобрительно качала головой, но ничего не говорила отцу девушки и открывала калитку для Пьетро. Бьянка была ее любимицей, и она никогда не могла ей отказать. Девочке и так приходится жить с мачехой. Что она видит в своей жизни? Мария, хоть и была старой, но помнила, как бурлила молодая кровь, когда она встретила Оттавио, который стал ее мужем. Только чума не пощадила ни его, ни их новорожденного сына. Все, что теперь осталось у нее, – эта отважная, милая, немного своевольная девочка. И если Мария может ей помочь, она это сделает.

4

Любовь к Пьетро обрушилась на Бьянку как внезапный шторм, затягивая в вихрь незнакомых ощущений, сбивая с ног и лишая равновесия. Она уже не мыслила без него своей жизни. В тот миг, когда Пьетро притянул ее к себе, Бьянка почувствовала, как мир вокруг расплывается будто в тумане, а колени предательски подгибаются, не желая держать ее. А затем… его губы коснулись ее губ, и все исчезло.

Все ее девичьи мечты о любви, все трепетные волнения, с которыми она следила за жизнью героинь из романов, сосредоточились в каждом поцелуе и прикосновении Пьетро. Ее тело, повинуясь невидимой силе, податливо льнуло к груди молодого человека. Она поняла, что пропала – и не хотела быть спасенной. Его губы были нежными и ласковыми, даря ей такие непередаваемые ощущения – сладкую истому, трепет и головокружительную негу – что она была готова идти за ним, куда бы он ни позвал. Когда его руки скользнули по ее ногам чуть выше, она только протяжно выдохнула и прижалась к любимому еще теснее, в надежде узнать то, что только смутно понимала, читая «Декамерон».

Дни Бьянки превратились в мучительное ожидание ночи, когда она вновь выскользнет из калитки навстречу своему возлюбленному. Ослепленная любовью, она не замечала ничего вокруг: ни участившихся визитов Лодовико, бросавшего на нее собственнические взгляды, ни подозрительных встреч Бартоломео с ним в библиотеке. Пока однажды мачеха не прервала ее грезы, сообщив ледяным тоном:

– В ноябре, в день твоего рождения, будет дан прием. Там объявят о твоей помолвке с Лодовико Приули!

Бьянка почувствовала, что ее сейчас вывернет наизнанку, но титаническим усилием воли сдержалась. Лукреция, увидев, как побледнела Бьянка и как расширились ее зрачки, сжалилась над падчерицей и отправила ее в свою комнату.

Там, за закрытой дверью Бьянка рассталась со своим завтраком, и ее долго терзали рыдания, пока не началась мучительная икота. Крупная дрожь сотрясала все ее тело, казалось, что сердце, бешено колотясь в груди, вот-вот разорвется на тысячу осколков. Тихой тенью в комнату проскользнула Мария, обеспокоенно посмотрев на свою воспитанницу, она налила в тазик теплой воды, отжала мягкую белую тряпочку и осторожно протерла лицо Бьянки. Вглядываясь в глаза девушки, под которыми залегли глубокие тени, Мария покачала головой своим мыслям, а потом, стараясь говорить как можно тише, спросила:

– Донна Бьянка, вы часом не беременны?

Бьянка охнула и закусила нижнюю губу. Вскочив и зажав рот руками, она бросилась к тазику. Казалось, что все ее внутренности скрутились в один болезненный узел, лишая возможности дышать, а в голове набатом звучало лишь одно слово: «Невозможно… Невозможно…». Беременна. Через пару дней ей исполнится пятнадцать. Она не замужем. Она не помолвлена с отцом своего ребенка. Ее хотят выдать замуж за другого мужчину. Отец ее убьет. Ни жена! Ни монахиня! Ни куртизанка! Паника накрыла Бьянку с головой, словно ледяная волна, лишая дыхания и надежды.

В тот день, выйдя к Пьетро, Бьянка позволила себе лишь на мгновенье, прощаясь, прильнуть к его груди, когда он нетерпеливо заключил ее в объятья, и тут же выскользнула из его рук, как испуганная птица. Она отошла в сторону, и когда ничего непонимающий Пьетро последовал за ней, выставила вперед руки, останавливая его:

– Нет, Пьетро. Мне нужно тебе сказать... – прошептала она, чувствуя, как по щекам катятся слезы.

Пьетро внимательно смотрел на девушку. Он нахмурился, пытаясь понять, что случилось. Черт! Неужели все его тщательно выстроенные планы пойдут прахом? Столько времени и сил было потрачено на эту глупую девчонку! Хотя, признаться, доставляло удовольствие приручать ее! Бьянка была целомудренна и прекрасна, как редкая жемчужина, которой он жаждал обладать. Но у него была цель – разбогатеть. И для этого все средства были хороши. Неужели его мечтам не суждено сбыться? Что же теперь будет?

Бьянка продолжила:

– У нас будет ребенок.

Лицо Пьетро исказилось, как от удара. Он резко отвернулся и закрыл лицо руками, пытаясь скрыть охвативший его ужас. Соблазнить невинную девушку из благородного сословия – это преступление. Но полно случаев, когда девиц отдавали замуж, чтобы прикрыть грех. Не все потеряно! Он быстро обдумывал ситуацию, пока голос Бьянки не вернул его в реальность:

– Ты… не рад? – прошептала Бьянка.

– Рад? – Пьетро медленно повернулся, вглядываясь в лицо девушки: – Бьянка, тебе не кажется, что сейчас немного... не о том должен быть вопрос?

– А о чем тогда? – Она сжала перед собой руки, пытаясь скрыть свое волнение.

– Сейчас нам надо пожениться.

– Пойдем к отцу! – Бьянка вскинула голову. – Я упаду к нему в ноги и буду умолять его разрешить мне выйти за тебя замуж!

– Не поздновато ли просить разрешение, cara mia? – хмуро поинтересовался Пьетро. – Он тебе не позволит.

– Но почему? – Бьянка шагнула к нему, пытаясь заглянуть в глаза.

– Ты наивная, Бьянка, – вздохнул Пьетро. – У тебя должен быть другой жених, ты же сама рассказывала. И то, что я – член семьи Сальвиати, уже не имеет значения. Или ты хочешь замуж за Лодовико?

Бьянка отшатнулась, отрицательно качая головой. Нет, замуж за Лодовико Приули она не хотела, она хотела быть с Пьетро.

Пьетро вздохнул, смиряясь с неизбежным, и в его глазах мелькнула искра расчета. Так даже лучше. Отца Бьянки он никогда не уговорил бы дать разрешение на их брак, а в таком случае… появлялся шанс. Не захочет же этот дворянин позора для своей дочери? Пьетро смягчил голос, вкрадчиво продолжив:

– Моя прелестная Бьянка, ты знаешь, что я от тебя без ума. – Он подошел к девушке и притянул ее к себе.Обнял крепко, но нежно. – Тихо, малышка. Не бойся. Я знаю, что нужно делать. Верь мне!

Бьянка вскинула голову, вглядываясь в глаза Пьетро с обожанием, смешанным с отчаянием. Ей хотелось быть смелой, как героини легенд, сражающихся за свою любовь, и вместе с тем, она отчаянно мечтала, чтобы кто-то сильный ворвался в ее жизнь и одним махом решил все ее проблемы. Пьетро казался ей воплощением этого совершенства. Она верила ему безоговорочно. Он должен найти выход.

– Мы поженимся, – твердо произнес Пьетро.

– Но отец… – начала Бьянка, но он не дал ей закончить.

– Ты не дослушала. Мы поженимся тайно. – И, не давая ей опомниться, он накрыл ее губы своим поцелуем, заглушая протестующий вздох, который пытался сорваться с ее губ. Она подалась вперед, обмякая в его руках. Пьетро оторвался от нее, тяжело дыша, и продолжил, глядя прямо в ее распахнутые, полные замешательства глаза: – Ты же понимаешь, оба наших семейства будут против нашего брака. Венеция так давно враждует с Флоренцией. И не забывай, что твой «законный» жених принадлежит к семье дожа Приули. Нам… нам надо бежать!

Слабое, еле угадываемое сопротивление Бьянки окончательно угасло под напором нового, властного поцелуя. Мир вокруг перестал существовать. Остались только они и безумная, опасная, но такая желанная возможность быть вместе.

5

1563 год, ноябрь, Венеция – Флоренция

День перед побегом выдался хмурым, будто сама Венеция хотела задержать влюбленных. Темное небо угрюмо нависло над городом. Бьянка металась по своей комнате, как запертая птица в клетке. Страх холодил ее изнутри. Впереди была неизвестность, и это одновременно манило и пугало ее. Ей нестерпимо хотелось вырваться за границы родного города – лагун и каналов, роскошного родительского дома и сверкающих мрамором дворцов, мостов и церквей. Огромный, неизведанный мир звал ее. Она знала, всем сердцем верила, что будет счастлива рядом с Пьетро и их ребенком. Ей было страшно до безумия, но назад пути уже не было. Отец… отец простит. Ведь не может же он не простить свою единственную дочь?

Сердце разрывалось при мысли о расставании с Марией, но забрать ее с собой было немыслимо. Преданная служанка, всегда пытавшаяся заменять ей мать, поклялась скрывать отсутствие госпожи так долго, как только сможет.

Беглецы покинули город ночью. К счастью, ожидавшаяся непогода так и не разразилась. Пьетро удалось достать двух крепких коней, и теперь нужно было постараться удалиться от Венеции как можно дальше, пока не началась погоня.

Уже отстраненная, в мыслях бывшая не здесь, Бьянка лишь наспех обняв Марию, тенью выскользнула из дома. Закрывая калитку за своей любимицей, Мария с болью понимала, что видит ее в последний раз. Слезы застилали ей глаза. Перекрестив удаляющиеся фигуры дрожащей рукой, она долго стояла в темном саду, чувствуя, как рушится мир вокруг нее. Ее жизнь теперь была кончена.

Близ Болоньи, в затерянной среди холмов небольшой деревенской церкви, Бьянка и Пьетро обменялись клятвами. Пьетро прекрасно понимал, насколько опасно путешествовать с девицей из знатного рода, которая официально не была его женой. Каждый день он подвергался риску быть пойманным. Священник, пожилой и подозрительный, долго допытывался, что за спешка с этим браком, и Пьетро пришлось щедро отсыпать ему монет, чтобы смягчить его и снять ненужные вопросы.

Маленькая церковь тонула в полумраке, лишь слабый свет свечей озарял распятие на стене. Молодые обменялись простыми, неказистыми кольцами, которые Пьетро удалось достать в Венеции. Священник причастил их из потемневшей от времени общей чаши. Его голос, читающий молитвы, эхом отдавался под сводами.

Бьянка, как во сне, тихо повторяла слова обряда, а в голове звучали слова Евангелия: «…чашу Мою будете пить, и крещением, которым Я крещусь, будете креститься...». В груди рос ледяной страх. Она становилась женой... Какое будущее ее ждет?

Она беззвучно молилась, обращаясь к небесам: «Отец наш небесный, умоляю, помоги нам с Пьетро. Я так боюсь... Я думала, что мой отец поведет меня к алтарю, где меня будет ждать достойный жених, избранный им. А теперь… теперь я одна, в чужой церкви, далеко от своего города, от родных, с человеком, которого я люблю. Я унизила отца своим позорным побегом. Он никогда не простит меня... Но могла ли я поступить иначе? Мое сердце разрывалось от любви к Пьетро, а мысль о браке с Лодовико была для меня хуже смерти. Какая я глупая, что решилась на это бегство... Надо было броситься отцу в ноги… Я так устала, так напугана... И назад пути нет. Я ношу под сердцем дитя, и скоро нас с Пьетро нарекут мужем и женой перед лицом Господа. Санта Мария, матерь Божья, прошу тебя, заступись за меня грешную, и помоги мне обрести счастье».

Обряд неумолимо подходил к концу. Молодые подошли к образу Девы Марии и зажгли свечу. Не было ни роскошного, расшитого золотом платья, ни плаща, отороченного соболями, который уже был приготовлен ей в приданное, ни родственников и толпы приглашенных, осыпающих их зерном, монетами и цветами на ступенях величественного храма. Не было ничего, кроме полумрака, шепота молитв и тревоги в сердце.

Лишь звон старого колокола приветствовал их, когда они вышли из церкви. Совсем не так Бьянка представляла себе свою свадьбу.

[1] Церковь Святого Аполлинария.

[2] Сикст IV – в миру Франческо делла Ровере (21.07.1414 – 12.08.1484) – Папа Римский с 9 августа 1471 года по 12 августа 1484 года.

6

И в семейной жизни все обернулось совсем не так, как она рисовала себе в своих девичьих мечтах. Горькая правда заключалось в том, что она, Бьянка Капелло, дочь патриция Бартоломео Капелло, вышла замуж за проходимца из обедневшей семьи, всего лишь конторского служащего в банке Сальвиати.

С момента их отчаянного побега, казалось, прошла целая жизнь, вместившая в себя крушение всех ее наивных надежд и отчаянное стремление выжить в суровой, новой реальности. Ей хотелось бы посмеяться над доверчивостью той девочки, которой она была меньше года назад, только почему-то на глаза навернулись слезы, и она быстро промокнула их уголком грубого плаща. Не стоит, чтобы кто-то видел ее слабость.

В ранний утренний час, когда почтенные венецианки еще нежились в своих постелях, Бьянка спешила на рынок. На ней был надет скромный наряд: поверх белой нижней рубашки – отрезной светло-коричневый лиф с неглубоким квадратным вырезом и широкая, темно-коричневая юбка чуть выше щиколоток. Выцветший плащ из грубой шерстяной ткани надежно скрывал очертания ее фигуры. Золотисто-рыжие волосы, ее гордость, были тщательно спрятаны под невзрачным бежевым чепцом. Сейчас никто бы и не заподозрил в этой бедно одетой женщине с плетеной корзинкой в руках утонченную дочь знатного патриция. Она и сама бы себя не узнала.

Они с Пьетро ютились в убогом, тесном доме его родителей, затерявшемся в лабиринте улочек Флоренции, вблизи Пьяцца-ди-Сан-Марко. В Венеции, в своем прежнем мире, она привыкла к утонченной роскоши дворца своего отца и принимала, как должное, скромную, но добротную одежду, восхитительную еду и заботу многочисленных слуг. Даже ее собственная комната в отчем доме была больше, той жалкой каморки, в которой они сейчас жили вместе с мужем.

Отец Пьетро с первого взгляда невзлюбил невестку, вошедшую в их скромный дом. Следом за беглецами из Венеции пришла весть: Бьянка лишена наследства, а за голову Пьетро объявлена щедрая награда. Во Флоренции на каждом углу обсуждали декрет Совета десяти[1]: «Если упомянутый Пьетро когда-нибудь объявится в лагуне или будет в нее насильно привезен, его голова должна быть снята с его плеч на виду у публики». Страх за жизнь сына порождал в сердце отца лишь злобную неприязнь к молодой невестке.

Парализованная мать Пьетро неподвижно лежала в крошечной комнате без окон, и тяжкая обязанность по уходу за ней легла на хрупкие плечи Бьянки. Свекор быстро рассчитался со слугами, которые раньше выполняли всю работу по дому. Зачем тратить деньги, когда в доме появилась бесплатная работница, жена сына? И никого не волновало, что когда-то она занимала высокое положение в блистательной Венеции. Вышла замуж – теперь знай свое место, слушайся мужа и свекра!

Драгоценностей, прихваченных ею тайком при побеге, хватило ненадолго. Вернее, Пьетро с легкостью отобрал их у нее, будто они ему и принадлежали, и быстро спустил, воплощая в жизнь свои мечты о красивой, беззаботной жизни. Один из тех скандалов, которые теперь слышали стены их убогой каморки почти ежедневно, окончательно лишил Бьянку последних иллюзий.

– Навязалась на мою голову! – ревел Пьетро, потрясая у нее перед носом своим кулаком. – Бесприданница! Где твое шикарное приданое, о котором все судачили в Венеции? Все оказалось жалким пшиком!

– Негодяй! – не осталась в долгу Бьянка, в ее голосе слышалась ярость. – Грязный обманщик! Все твои клятвы и слова были гнусной ложью!

– Меня нигде не берут на работу по милости твоего отца. Моего дядю, Джанбаттисту Бонавентури, после нашего побега бросили в тюрьму, где он скончался! А твоя преданная служанка Мария не избежала суда! Ее обвинили в соучастии! Мне постоянно угрожают арестом, выдачей венецианцам и мучительной смертью! И во всем виновата ты, Бьянка! А теперь ты еще и своего ребенка на мою шею повесить хочешь? Чем мы его кормить будем, скажи на милость? – орал на нее Пьетро.

Слова Пьетро хлестнули Бьянку, как пощечина. В сердце вернулась боль от терзающего ее чувства вины: Мария, ее верная, преданная, старая Мария, заплатила жизнью за ее призрачную свободу. Но разве нужна ей была такая свобода, купленная ценой чужой жизни? Могла ли она когда-нибудь представить, что их с Пьетро любовь обернется такой страшной трагедией для других людей? Зачем они заплатили такую непомерную цену? Но сейчас не время было предаваться грустным мыслям, и, разозленная, Бьянка прокричала Пьетро в ответ:

– Ах! Значит, это только мой ребенок, да?! А ты, святой, и не ты мне его сделал?! – И, не помня себя от гнева и отчаяния, Бьянка сорвала с груди спрятанный мешочек с драгоценностями, единственную свою надежду. – Ну, уж как-нибудь прокормлю и без тебя! – В дрожащем свете свечи ярко блеснули украшения, которые она высыпала на свою ладонь.

Как загипнотизированный блеском камней, Пьетро шагнул к ней, протягивая руку, но Бьянка быстро спрятала свое сокровище за спину. Не успела она опомниться, как на ее щеку обрушилась тяжелая пощечина, от которой она покачнулась. Зарычав, Пьетро выхватил у нее из рук заветный мешочек:

– Ах ты, крыса! Значит, ты, подлая девка, прихватила драгоценности, когда сбегала из отцовского дома? И ничего не сказала своему законному мужу? Никогда не смей ничего от меня скрывать, дрянь! Все твое имущество отныне принадлежит мужу! И ты сама – моя собственность! И не смей орать на меня! Запомни навсегда свое место, теперь ты нищая, грязная нищая!

Бьянка прижала руки к животу, чувствуя, как впервые в ней затолкался ребенок, ощутив испуг матери. По ее щекам градом текли слезы. Так, в один миг, растаяли все ее наивные мечты о счастливой семейной жизни, о любви до гроба и прочей девичьей чепухе. Любовь умерла позднее, мучительно и навсегда.

Бьянка почти не помнила тех долгих, бесконечных месяцев, которые тянулись до рождения ребенка. Ее жизнь превратилась в бесконечный кошмар: она постоянно что-то мыла, стирала, готовила скудную еду, ходила на шумный рынок. Она отчаянно старалась поддерживать хоть какой-то порядок в их убогом жилище, но дом был пропитан тяжелым, удушливым запахом болезни и нищеты, который сводил ее с ума. И только выход в церковь был для Бьянки отдушиной, где она могла обратиться с молитвой к небесам.

Пьетро, когда-то казавшийся Бьянке романтичным рыцарем из ее самых сокровенных грез, с каждым днем превращался в чужого, опасного и враждебного человека. Он боялся днем лишний раз высунуть нос из дома, страшась ареста и неминуемой смерти, но, тем не менее, почти каждый вечер ускользал куда-то и пропадал в грязных тавернах, пропивая последние гроши. Вместо ожидаемого богатства, о котором он так мечтал, их все безнадежнее затягивала трясина нищеты. Он отчаянно искал виноватых в своих несчастьях, и главной виновницей всех бед, обрушившихся на них после побега, несомненно, была Бьянка. Ее беременность уже стала заметна, и все тяжелее было ворочать беспомощное тело лежачей свекрови, которая, вдобавок ко всему, осыпала ее проклятиями и ругала на чем свет стоит.

Живот Бьянки неумолимо рос, и она с трепетом и удивлением наблюдала, как постепенно меняется ее тело. Каждый день был похож на предыдущий, тоскливый и беспросветный. И только когда маленькие ножки пинали ее изнутри, напоминая о своем присутствии, на губах Бьянки появлялась усталая улыбка. Ребенок... Ее ребенок... Ее единственная надежда, ее спасение от того зловещего мрака, в который превратилась ее когда-то многообещающая жизнь.

[1] Совет десяти или просто Совет, с 1310 по 1797 год был одним из главных органов управления Венецианской республики