Цена крови

Пролог

Луперкалия сдалась после девяти месяцев осады, и это решило её судьбу. Осаждающие были слишком злы, они слишком устали после долгих недель топтания под высокими стенами столицы Купеческой конгрегации. Ведь почти каждый день, кроме святых праздников, лилась кровь. Наёмники Чеканной гвардии и зингарские солнечные полки лезли на стены, один за другим ломались о городские ворота самые крепкие тараны, катились осадные башни, полные самых отчаянных бойцов, готовых за двойную плату атаковать неприступные стены Луперкалии. И всё это разбивалось кровавым приливом, оставляя после себя сотни мертвецов и вдвое больше раненых. Не помогли даже тяжёлые орудия, доставленные из столицы Зингарской теократии. Самые большие ядра громадных мортир и пушек отскакивали от стен Луперкалии как детские мячики, не оставляя на них даже царапин. А вот стоявшие на этих стенах защитники каждый день собирали кровавую плату с осаждающих.

Не пушкам, не отчаянным солдатам и даже не боевым магам, которыми славится теократия, сдалась Луперкалия. Её взяли подошедшие к стенам бичеватели по главе с епископом Антонио де Буйоном. В одно жаркое утро они заполонили лагерь осаждающих. Тысячи и тысячи пребывающих в самом жалком виде человек, одетых в рваную дерюгу, не мывшихся годами, вооружённых палицами, крестьянскими цепами, а то и просто дубьём, какое смогли найти по дороге, распевающих покаянные песни сорванными голосами. Они заполонили небольшой город, возникший под стенами Луперкалии за месяцы осады. Возглавлявший их епископ Антонио де Буйон выглядел немногим лучше, разве что к собственной гигиене относился несколько серьёзнее, нежели его многочисленные подопечные. Только войдя в лагерь, он тут же потребовал встречи с командующими осадой.

Увидев эту серо-коричневую массу людей, руководивший доселе успешной обороной Луперкалии наёмный генерал Рецо де Чери опустил подзорную трубу, которой очень гордился, и сказал стоявшему рядом Каспару Рёйсту:

— Мы обречены.

Настроенный скорее скептически, капитан телохранителей последнего торгового князя Конгрегации покачал головой.

— Их много, но и что с того? Вшам никогда не загрызть и шелудивого пса.

— Вши живут на теле шелудивого пса, — ответил де Чери, — они питаются его кровью, и им нужно, чтобы пёс был жив. А это не вши, мой друг, это осы, если продолжать аналогии из животного мира. Они разъярят сами себя криками и бичеванием, и наш город падёт после первого же приступа.

— Не может же их быть там так много, — приложил руку козырьком ко лбу Рёйст. Обстрел пока прекратился, и можно было без опаски вглядываться во вражеский лагерь.

Необычайно зоркие глаза говорили Рёйсту ровно то же, что и отлично отшлифованные линзы подзорной трубы де Чери. Бичевателей в лагере осаждённых было очень много.

— Поверьте мне на слово, мой дорогой друг, — вздохнул де Чери, — эти люди могут позволить себе любые потери.

В то же время в просторном шатре, отведённом под военный совет, осаждающий армии коннетабль Монпансье, его свояк граф де Гвастала и капитан Чеканной гвардии фон Миндельхайм встретились с епископом де Буйоном. Тот с порога потребовал, чтобы его называли не иначе, как брат Антонио, и что перстня для целования у него не имеется, а потому и колено преклонять перед ним не стоит. Так он сумел ловко выйти из щекотливой ситуации — ведь ни бывший подданный Купеческой конгрегации, коннетабль Монпансье, ни наёмник Миндельхайм ни за что не преклонили бы колено перед епископом теократии, и тем более не стали бы по зингарскому обычаю целовать его перстень. У обоих свои боги, не имеющие никакого отношения к зингарской церкви Озарённого. Де Буйон пускай и был фанатиком, но умным.

— Вы слишком долго топчетесь под стенами Луперкалии, — решительно продолжил он натиск, не оставляя другим времени, чтобы вставить хоть слово. — Женщины, которых обрюхатили ваши солдаты в начале осады, уже разрешились от бремени, а вы никак не можете взять этот оплот алчных еретиков.

Монпансье постарался не сильно скривиться, когда епископ заклеймил обороняющихся. Пускай коннетабль и перешёл на сторону Зингары, однако он от своей веры не отказался и был по сути таким же еретиком, как и засевшие в Луперкалии подданные последнего из торговых князей Конгрегации.

— В Альфосе недовольны вашей медлительностью, и потому я направил свои стопы и стопы моих чад к вам в помощь. Завтра к полудню Луперкалия должна пасть.

— Даже с помощью ваших людей это невозможно, — решительно заявил фон Миндельхайм. — Да, вы привели с собой тысячи, но вряд ли среди них найдётся горстка хотя бы сносных бойцов.

— А это и не нужно, — развёл руками де Буйон. — Вы так долго осаждаете город алчных нечестивцев потому, что не понимаете простой истины. Все, кто пережил Катастрофу, прокляты. Лучших Озарённый прибрал себе, мы же должны приложить все усилия, чтобы отдать свои жизни ему.

— Отчего же ваши бичеватели хлещут друг друга до потери сознания, а не до смерти?

Из командующих осадой лишь Миндельхайм мог позволить себе вступить в подобную дискуссию с епископом.

— В такой смерти нет благочестия, — ответил тот, — лишь гибель во славу Озарённого приведёт к солнечному престолу.

— Но вы не спешите принять смерть, — подкрутил ус капитан Чеканной гвардии.

А вот за подобную реплику кто угодно из подданных теократа Зингары отправился бы на костёр. Да и наёмник ходил по очень тонкому льду. Формально епископ не имел над ним власти, однако после Катастрофы авторитет Чеканной гвардии сильно упал, а для такого фанатика, каким был де Буйон, он мало что значил и в лучшие времена. Ему ничего не стоило приказать своим бичевателям вытащить капитана прямо из шатра и сжечь тут же. Это могло спровоцировать бойню в лагере осаждающих, ведь наёмники стояли за своего командира горой, однако исход схватки заранее предрешён — фанатиков слишком много.

И всё же, сколь бы ревностным слугой Озарённого ни был де Буйон, он понимал, что подобное развитие событий сыграет на руку только осаждённому городу. А разобраться с излишне дерзким капитаном Чеканной гвардии можно и после взятия города.

— Я не могу отправиться к солнечному престолу, — совершенно без лицемерия ответил епископ, — пока мои дела в нашей юдоли скорбей не будут завершены. Как бы ни рвалась моя душа к Нему, я должен оставаться здесь и заботиться о нуждах моей паствы.

После этих слов в шатре воцарилась неловкая тишина. Нарушил её, конечно же, епископ.

— Завтра на рассвете мы атакуем всеми силами, — заявил он таким тоном, будто имел право распоряжаться. — Мои люди пойдут первой волной. Выдайте им всё подходящее дерево, что есть в лагере, они за ночь соорудят достаточно лестниц. За ними вы двинете башни и таран. Мы проложим для вас путь на стены, вам останется лишь взять их и войти в город.

— Но ваши люди просто толпа! — воскликнул Миндельхайм. — Их истребят ещё на подходах к городу!

— Вы, верно, не видели, сколько на самом деле я привёл с собой людей, — усмехнулся епископ.

Всю ночь в лагере осаждающих стучали молотки. Тысячи бичевателей сооружали сотни лестниц, торопясь успеть до рассвета. За час до восхода солнца епископ остановил все работы и поднял свою паству на молитву. Хриплые голоса, нестройно повторяющие вслед за ним слова покаянных песнопений — лауд, разбудили всех в лагере куда лучше капральских свистков и палок. Солдаты рассаживались вокруг костров, злые и недоспавшие, понимая, что кормить перед боем никого не будут. Под лауды бичевателей они чинили одежду и обувь, острили мечи и проверяли, хорошо ли сидят на древках наконечники алебард. Слуги помогали одеваться в доспехи высокородным рыцарям. И лишь оставшиеся не у дел артиллеристы не унывали и варили кулеш на завтрак, вызывая завистливые взгляды остальных солдат. Пушечной обслуге в бой не идти, им ранения в живот не грозят, можно и до битвы позавтракать.

С первыми лучами солнца армия осаждающих выстроилась под стенами Луперкалии. Ровные ряды наёмников Чеканной гвардии и солнечных полков Зингары контрастировали с серо-коричневой массой бичевателей. Высившиеся в тылу осадные башни и таран казались всего лишь игрушками в сравнении с невероятной толпой одетых в рубища, окровавленных людей. Многие из бичевателей ещё распевали лауды, хлеща себя по спинам плетями, другие потрясали примитивным оружием, третьи держали в руках кое-как сколоченные лестницы, готовясь первыми броситься к стенам.

— Теперь вы понимаете масштабы бедствия. — В голосе Рецо де Чери не было и тени вопросительных интонаций. — Враг может позволить себе любые потери, — повторил он.

Каспар Рёйст только головой покачал в ответ. Он в худшем кошмаре не мог представить себе такого количества безумцев.

— Нам остаётся лишь продать свои жизни подороже, — пожал он плечами. — Прощай, — протянул он руку де Чери.

— Прощай, — кивнул наёмный генерал, пожимая её.

Профессиональные солдаты, оба они относились к своей смерти скорее философски, понимая, что люди их ремесла редко умирают в своих постелях.

Рёйст отправился к Печальному замку — резиденции последнего торгового князя Конгрегации. Как командир телохранителей правителя Луперкалии он должен был находиться при нём, когда враг войдёт в город. В том, что это случится, Рёйст уже ничуть не сомневался.

Пока он шагал по опустевшим улицам, мимо закрытых прочными ставнями окон и запертых дверей, в поле перед стенами города раздался хриплый звук рога. Осаждающие пошли в атаку. Рёйст остановился на минуту, обернувшись к стенам. Он и сопровождавшие его солдаты услышали первые слитные залпы мушкетёров, осыпающих врагов градом тяжёлых свинцовых пуль. Их поддержали крепостные пушки, ухающие, словно гигантские филины. Щелчков аркбаллист и арбалетов он слышать не мог, но знал, что и они сейчас присоединились к симфонии убийства, пускай и вторым голосом, однако калёные болты их уносили не так уж мало жизней.

— И всё равно город сегодня падёт, — произнёс Рёйст, ни к кому не обращаясь.

Сопровождавшие его солдаты промолчали — зачем возражать, если думаешь так же. Все они своими глазами видели толпу бичевателей.

Фанатики бежали к стенам, оплачивая каждый шаг сотнями жизней, но их это не останавливало. Ни осадные башни, ни таран не сдвинулись с места, лишь многие тысячи оборванных людей неслись к Луперкалии, распевая лауды одну за другой. Арбалетчики и мушкетёры на стенах стреляли без остановки. На каждый зазор между зубцами приходилось по три солдата. Один становился на колено, жал на спусковой крючок или скобу, пуская пулю или калёный болт в толпу, даже не целясь, промахнуться тут было сложнее, чем попасть. Выстрелив, он тут же вставал, давая место товарищу, а сам отступал туда, где только что стоял третий. Взяв у слуги заряженное оружие, он был готов стрелять снова. За месяцы осады даже городские ополченцы — люди далёкие от военного дела — сумели довести эти нехитрые движения до полного автоматизма. Пушки плевались огнём и смертью — тяжёлые ядра выкашивали ряды бичевателей, ломали лестницы, оставляя на поле перед стенами Луперкалии кровавое месиво. Ноги бегущих фанатиков чавкали в этой жуткой грязи, но ничуть не замедлялись. Кто-то подхватывал чудом уцелевшие лестницы. Об умирающих, стонущих от нечеловеческой боли раненых никто не думал. Ни один фанатик не склонился над залитым кровью товарищем, ведь прервать чужие мучения было худшим грехом. Лишь через боль и страдания душа очищается и может воспарить после смерти к солнечному престолу. Оборви, прояви ложную милость — и твой товарищ останется навеки проклятым, как все в обезумевшем после Катастрофы мире.

Первые лестницы с громким стуком ударились о стены Луперкалии. Их отталкивали рогатками, но это не останавливало фанатиков. Они лезли наверх, завывая в экстазе. Тела многих украшали свежие пулевые ранения и обломанные древки арбалетных болтов. Они уже были мертвы, но цеплялись за жизнь и боль, стараясь добраться до врага. Не в силах размахнуться цепами и дубинами, они тянулись к обороняющим город солдатам руками, стремясь вцепиться в них скрюченными пальцами. На многих участках стен стрелки вынуждены были отступить, давая место солдатам и ополченцам, вооружённым кордами, тяжёлыми мессерами и тесаками. Они рубили руки фанатикам, вскрывали грудные клетки, пинками подкованных сапог отшвыривали их прочь. Но на место убитого неизменно вставали новые бичеватели, лезущие на стены подобно саранче.

Рецо де Чери держал свой штаб в надвратной башне. Он смотрел, как на головы бичевателей льют кипяток — запасы смолы давно подошли к концу — и швыряют тяжёлые камни. Вот только ничего не могло остановить чудовищное нашествие.

— С тем же результатом мы могли бы бороться с морем, — сказал он, опуская подзорную трубу.

И словно вторя его мрачным словам, снова запел рог — на приступ двинулись главные полки армии осаждающих. Со скрипом покатились осадные башни, медленно двинулся к воротам таран. Установленные на верхних уровнях башен фальконеты и баллисты открыли огонь по стенам. Беречь жизни фанатиков было глупо, а потому на осаждённых посыпались лёгкие ядра, убивающие всех без разбора. Удачный выстрел перевернул полный кипятка котёл — несколько ополченцев, готовившихся опрокинуть его на головы лезущих по лестнице бичевателей, и обслуга установленной тут же аркбаллисты, обварились и с криками попадали на деревянный настил. Фанатики забрались в башню, обрушив на всех, кто находился там, свою ярость. Цепы, дубины, кулаки и босые ноги превратили обороняющихся в окровавленные трупы за считанные минуты.

Первая брешь в обороне города была пробита.

Тем временем ворота Луперкалии содрогнулись от ударов тарана. Он опередил медлительные, останавливающиеся после каждого выстрела фальконета осадные башни. Бичеватели, которым пока не нашлось места на лестницах, а их было много, окружили таран плотным кольцом, прикрывая его от пуль и зарядов аркбаллист, градом сыплющихся с надвратных башен и соединявшей их галереи. Многие фанатики прыгали сверху на навес, защищающий таран, чтобы своими телами уберечь его и обслугу от льющейся сверху смолы. Последние её запасы, остающиеся в Луперкалии, де Чери приберёг для обороны ворот. Вскоре таран и земля вокруг него превратились в кошмарную картину — сотни полуголых тел бичевателей, залитых кровью и смолой, образовали настоящий курган из мёртвой и умирающей плоти. Назвать людьми тех, кто корчился в невыносимых муках, пронзённый стрелами и пулями, покрытый волдырями и чёрными потёками смолы, ни у кого бы язык не повернулся.

Внутри навеса, в кошмарной жаре и смраде, обслуга тарана раз за разом раскачивала его при помощи цепей толщиной в руку взрослого человека, обрушивая било, отлитое из тяжёлой бронзы в виде бычьей головы, на ворота. Сложенные из прочных брёвен, укреплённые стальными полосами, ворота держали удар, но каждый раз, как бронзовая бычья голова билась в них, издавали всё более жалобный треск. Под ноги стоящим по другую сторону стен защитникам щедро сыпались заклёпки.

Генерал де Чери покинул свой обречённый штаб в надвратной башне, чтобы присоединиться к последнему оплоту обороны города. Алебардисты, копейщики и стрелки выстроились перед воротами, в которые бил таран. На стенах ещё шла битва, однако подкатившиеся наконец осадные башни решили её исход. Последние очаги сопротивления будут подавлены через четверть часа, если не раньше. Стены потеряны, теперь последним оплотом сопротивления осталась широкая площадь за воротами.

В Луперкалию ведут семеро врат, однако осаждающие сконцентрировались на самых широких, пускай и лучше всего укреплённых Монетных воротах. Ведь они вели в богатейшие прежде области мира, и в лучшие времена через них проходили сотни повозок за день в обе стороны.

— Алебардисты, копейщики, рассеянный строй, — принялся командовать де Чери. — Мушкетёры, арбалетчики, в первый ряд. Строиться двумя линиями — первая на колено. Готовьтесь дать залп, как только упадёт решётка.

Наёмный генерал решил не отступать к Печальному дворцу, а принять свой последний бой у ворот. Вместе со своими солдатами.

Защита ворот не заканчивалась могучими створками и полосами металла на них. Как только они будут сломаны, сверху на осаждающих обрушится решётка, отрезая их от города. На несколько столь важных минут они будут уязвимы для стрелков, а те будут стрелять так быстро, как только сумеют, шпигуя спрессованную людскую массу пулями и болтами. Как только и эта защита будет проломлена, что случится очень быстро, мушкетеры с арбалетчиками отступят под защиту тяжёлой пехоты, которая прикроет их копьями и алебардами.

Де Чери обнажил шпагу, видя, что ворота доживают последние минуты. Удар, ещё один, ещё… И с громоподобным треском бронзовый засов, запирающий их, упал на землю в считанных дюймах от стоящих на колене стрелков. Створки распахнулись, одна покосилась на искорёженных петлях и с оглушительным грохотом рухнула, подняв облако пыли. Вторая покачивалась, скрипя на одной обречённой ноте.

В открывшийся проход тут же устремились воющие бичеватели. Опознать в их криках лауды было уже невозможно. С лязгом упала решётка, отгораживая их от обороняющихся. Тут же дали слитный залп мушкетёры и арбалетчики — пули и болты выкосили первые ряды фанатиков, завалив проход под надвратной галереей трупами и умирающими. Прямо по ним к решётке покатился таран. С него пришлось сбросить все тела, прикрывавшие прежде от выстрелов сверху, и он больше не был похож на кошмарный курган.

Вот только бычья голова не спешила бить по железным прутьям, хотя сокрушила бы их за пару ударов. Таран остановился прямо перед ними и замер. Мушкетёры и арбалетчики не опускали оружия. Алебардисты с копейщиками готовились пропустить их через свой строй и сомкнуть ряды. Однако шли минуты, а ничего не происходило.

И тут чуткий нос одного из мушкетёров, привычного к запаху пороха, подсказал ему, в чём дело. Стрелок вскочил на ноги и закричал что было мочи:

— Прочь! Бежим!

Но было поздно.

Он не успел даже сорваться с места, когда бочки с порохом, которыми начинили навес тарана, наконец взорвались.

Решётку вырвало из креплений, створка ворот, ещё висевшая на петлях, сорвалась и врезалась в строй защитников города, унеся несколько жизней. Всё вокруг заволокло поднявшейся пылью. Раздалось несколько неуверенных выстрелов — мушкетёры с арбалетчиками палили наудачу, не целясь. Но раньше чем пыль, поднятая взрывом, рассеялась, в проходе под надвратной галереей раздались хриплые завывания. Встающие с земли солдаты сразу поняли, кто бежит к ним.

— В строй! — крикнул де Чери. — В строй, парни! Примем смерть достойно!

Стрелки, кто не успел отбежать подальше, стали первыми жертвами бичевателей. Безумные фанатики с горящими гневом глазами ворвались на площадь, обрушив на всех, до кого смогли дотянуться, свои примитивные орудия. Цепы и дубины крушили черепа, ломали конечности, под их ударами трещали даже защищённые стальными кирасами рёбра солдат.

А следом бичеватели приливной волной обрушились на кое-как сумевших выстроиться алебардистов с копейщиками. Те не продержались и десяти минут. Их просто смели, как будто и вправду не люди атаковали людей, но безжалостные морские валы сметали всё на своём пути. Трещали древки копий и алебард, солдаты успевали нанести лишь один удар — не больше, их оружие вязло в массе напирающих фанатиков. Бичеватели не боялись ни боли, ни смерти, они с радостью принимали поцелуи стали, повисая на оружии защитников города, не давая воспользоваться им снова. Солдаты бросали древки, выхватывали корды и тесаки, но было поздно, на их головы и плечи обрушивались тяжёлые била цепов и увесистые дубинки, что держали в руках самые сильные из фанатиков.

Генерал де Чери успел проткнуть лишь двоих бичевателей. Удар сучковатой дубины сломал ему ногу, и он рухнул на колено. Он взмахнул шпагой, чтобы отогнать врагов, но фанатики лишь зашлись в радостном вопле, когда сталь прошлась по их телам. Окровавленные, они накинулись на де Чери, повалили на землю и разорвали голыми руками. В считанные минуты от наёмного генерала остались лишь куски плоти, которыми потрясали фанатики.

С этой минуты стало ясно, что Луперкалия обречена.

Войска под предводительством коннетабля Монпансье вступили в город через четверть часа. В это время на улицах уже вовсю шли бои и грабежи. Самые отчаянные солдаты, что ворвались на стены из осадных башен, дрались с остатками гарнизона, прорываясь к Печальному дворцу. Правда, многие частенько отвлекались на то, чтобы вломиться в винную лавку, трактир или просто богатый дом. Солдат на улицах ждали баррикады, на которых стояли едва ли не все жители города от мала до велика. Захватчиков угощали арбалетными болтами и ударами старинных мечей, тяжёлых секир, а когда и кухонных ножей или печных ухватов. Вот только почуявших добычу сорвиголов уже мало что могло удержать.

Монпансье въехал в город верхом, облачённый в лучшие доспехи, картинно положив руку на эфес тяжёлой шпаги. Рядом ехал граф де Гвастала, чья броня ничуть не уступала в прочности и вычурности облачению коннетабля. Миндельхайм же, как и де Буйон, оставались со своими людьми, предпочитая пафосу работу. Они давно уже были на улицах, ведя наступление на Печальный дворец с двух направлений.

Фанатики и солдаты Чеканной гвардии словно соревновались в том, кто первым возьмёт его. Правда, Миндельхайму то и дело приходилось возвращать гвардейцев «на путь истинный». Он не раз сам врывался в кабаки и винные лавки, вышвыривая оттуда пьяных солдат и одной только силой воли и непререкаемым авторитетом ставя их обратно в строй. А потому фанатики в этой гонке выигрывали, хотя и несли несравнимо большие потери, оставляя на баррикадах десятки тел.

Коннетабль Монпансье, наоборот, не спешил к Печальному замку. Он размеренно ехал по очищенным от защитников улицам в сопровождении де Гвасталы и тройки самых доверенных рыцарей, с кем бежал от гнева торговых князей после неудачной попытки переворота. Солнечными полками доверил командовать Миндельхайму, который с радостью отреагировал на этот приказ. Гвардейцы, опьянённые жаждой наживы и вином из разгромленных таверн и лавок, подчинялись ему, лишь пока капитан находился рядом. Стоило Миндельхайму заняться следующим распоясавшимся отрядом, как они тут же возвращались к грабежу и насилию.

Солнце ещё не достигло зенита, когда осаждающие добрались-таки до Печального замка. Телохранители торгового князя выстроились на его ступенях, ощетинившись алебардами. Сам Каспар Рёйст с отборными солдатами стоял за их спинами — на его плече, как и на плечах окружавших его бойцов, покоились тяжёлые клинки двуручных мечей.

Из окон нижних этажей атакующих встретили градом пуль и болтов все стрелки, кто ещё оставался в городе. Они дали два слитных залпа по бегущим фанатикам, прикончив несколько десятков в считанные мгновения. Однако это не остановило бичевателей, и те набросились на телохранителей торгового князя. Тяжёлые лезвия алебард раскраивали головы, отрубали конечности, заставляя многих валиться замертво на мостовую, залитую кровью. Следующие карабкались по телам убитых товарищей, спотыкались, падали, но лезли на плотный строй последних защитников Луперкалии.

Прикрывшись от пуль и болтов фанатиками, наступали солнечные полки и те из гвардейцев, кого Миндельхайму удалось призвать к порядку. Коннетабль Монпансье подъехал к фасаду Печального дворца, ведя подкрепление, как раз когда профессиональные вояки схватились с телохранителями торгового князя прямо на ступенях цитадели. Солдаты дрались жестоко, телохранители стояли насмерть, не отступая ни на шаг. Их тяжёлые алебарды собирали кровавую дань с атакующих. Когда в дело вступали бойцы с двуручными мечами, ведомые самим Каспаром Рёйстом, сражение превращалось в кровавую бойню.

— Отведите назад уставших солдат, — велел Монпансье, и барабаны забили сигнал к отступлению.

Прошедшие с боем почти всю Луперкалию солдаты в полном порядке отошли к краю площади, давая дорогу свежим солнечным полкам, приведённым коннетаблем. Монпансье вскинул жезл, чтобы отдать приказ мушкетёрам выстроиться впереди и расстрелять обороняющихся. Терять людей без надобности он не собирался. Однако ничего сказать не успел. Выстрел фальконета со второго этажа Печального дворца оборвал его жизнь. Трёхфунтовое ядро начисто снесло ему голову, оставив труп покачиваться в седле.

На несколько мгновений все замерли. На площади перед Печальным дворцом, где меньше чем четверть часа назад кипела яростная схватка, повисла гнетущая тишина. Слышно было, как переступает, позвякивая подковами о мостовую, нервничающий конь, в седле которого сидел обезглавленный труп коннетабля.

Миндельхайм, уставший не меньше своих солдат, не успел перехватить командование. Первым отдал приказ граф де Гвастала. Испугавшись, что его положение в армии после смерти свояка станет совсем шатким, он не нашёл ничего лучшего, чем во всё горло выпалить один-единственный приказ.

— В атаку! — закричал де Гвастала, яростно размахивая руками. — Убейте их всех! Прикончите их во имя Озарённого!

И свежие солдаты вместе с теми, кто только что дрался против последних защитников Печального дворца, ринулись в атаку. Телохранители торгового князя держались стойко, но исход решило численное преимущество и подкрепление, приведённое покойным коннетаблем. Алебарды были сломаны, в ход пошли мессеры, корды и тесаки. Даже могучие бойцы с двуручными мечами, возглавляемые Каспаром Рёйстом, уже не могли переломить ход сражения. Они слишком устали, и той короткой передышки, что дала им гибель коннетабля Монпансье, было недостаточно, чтобы даже перевести дыхание.

Телохранители погибли все, ни одному не удалось вырваться из схватки, да никто и не пытался. Они умирали там, где стояли. Одним из последних пал Каспар Рёйст, залитый кровью — своей и вражеской — с головы до пят, отбиваясь от наседающих солдат солнечных полков и Чеканной гвардии обломком меча.

Не успел последний из телохранителей торгового князя упасть мёртвым на тела товарищей и врагов, как осаждающие ворвались в Печальный дворец. И это стало началом кровавого разгула.

Луперкалия пала к ногам так долго топтавшихся под её стенами солдат, озверевших от жестокости последнего штурма. Он разбудил в их душах всё то тёмное, дрянное, что обычно лежит на самом дне, о чём человек старается не вспоминать вовсе. И лишь теряя голову от вина, крови и вседозволенности, люди отдались во власть этих демонов, позабыв запреты, что внушали им с самого детства.

Женщин выволакивали из домов и насиловали на улицах. Винные лавки, таверны и кабаки разоряли. Многие дома поджигали просто ради забавы. Тут же, прямо на улицах, устраивали игру в кости, и только что награбленные ценности быстро меняли хозяев. Всадники развлекались тем, что гоняли раздетых догола жителей Луперкалии плетями по улицам, дико хохоча и споря, кто дольше продержится. Всех, у кого находили дома оружие или доспехи, казнили, выкидывая из окон с петлёй на шее. На площадях горели костры из мебели, на них жарили мясо на вертелах.

Если солнечные полки, даже лишённые железной руки коннетабля, ещё сохраняли дисциплину, хотя и их командирам пришлось на многое смотреть сквозь пальцы, то солдаты Чеканной гвардии словно обратились в свору диких животных. До Катастрофы они считались лучшими бойцами, поражающими своей выучкой как на поле боя, так и после него. Но теперь все прежние уроки были забыты; потеряв человеческий облик, выбросив из головы мораль, гвардейцы предавались грабежу, насилию и пьянству. И даже Миндельхайм не смог остановить никого из них.

Капитан в одиночестве метался по городу, рвал на себе волосы, хватал за руки своих солдат, пытаясь увещевать их. От него только отмахивались, словно от назойливой мухи. И в какой-то момент сердце и голова фон Миндельхайма не выдержали. Он почувствовал, как под черепом словно что-то взорвалось, левая рука и нога стали ватными, глаза заволокло пеленой, и он начал заваливаться назад.

Чьи-то сильные руки подхватили его и понесли, но кто это был и куда его несли, волоча ногами по земле, фон Миндельхайм не знал. К тому моменту он уже потерял сознание.

Епископ де Буйон покинул Луперкалию с остатками бичевателей ещё до вечера. Они ушли так же быстро, как и появились под стенами города. Лишь раз он обернулся, глядя на первые поднимающиеся над стенами полосы жирного дыма.

— Жалкие люди, — вздохнул он, — не понимают, что прокляты, и сами тащат себя во тьму. Как мне вас жаль…

В тот день Луперкалию покинули сотни человек, спасающихся от гнева захватчиков. И лишь один, наоборот, вошёл в город — он был закутан в плащ с головы до пят, а на голове носил широкополую шляпу. Впрочем, никто не видел, как он вошёл в город. Всем в тот день было не до него.

Глава первая. Гости художника

Габриэль Спанеро сидел, забившись в угол комнаты, прикрывая голову руками. Его уже никто не бил, разносящие его дом наёмники в цветах Чеканной гвардии увлечённо рубили топорами мебель и сундуки в поисках тайников с золотом. Прежде художника крепко избили, пытаясь кулаками добыть правду о якобы припрятанных сокровищах.

— Вы, мазилки, народ такой, — приговаривал светловолосый гвардеец, раз за разом обрушивая тяжёлый топор на крышку сундука. Внутри звенела посуда, но наёмник был уверен, что монеты Спанеро припрятал в его толстых стенках, крышке или дне. — Запасливые вы, знаю я вас.

Парочка его товарищей с азартом ломала большой обеденный стол, чтобы выволочь его на улицу. Там уже горели в большом костре рядом с домом художника несколько стульев. Ещё один — высокий всклокоченный парень в кожаном дублете, какие носят мушкетёры, и со следами от сгоревшего пороха на лице, — копался в платяном шкафу.

— Ха! — воскликнул он, вытаскивая оттуда короткую ночную рубашку. — Так и знал, что тут баба есть! Не может не быть тут бабы!

Он подступил к сжавшемуся в углу Спанеро и сунул тому под нос рубашку.

— Бабья же, — выпалил наёмник. — Сразу видать, что бабья. Говори, где прячешь её! Быстро!

Он занёс ногу, чтобы пнуть художника в лицо, но тот прикрыл голову руками, и гвардеец изо всех сил врезал ему по рёбрам.

— Говори! — кричал он, нанося новые удары стонущему от боли Спанеро. — Отвечай, когда спрашивают!

Наёмник с такой злостью колотил несчастного художника, что даже его товарищ, рубивший сундук, отвлёкся от своего занятия и опустил топор.

— Полегче, Андреас, убьёшь же мазилку.

— Пусть бабу выдаст, — прорычал в ответ мушкетёр, названный Андреасом.

— Да что её выдавать-то, — пожал плечами гвардеец с топором. — Глянь в закрытых комнатах. В спальне его или в кладовке пошустри как следует. Ты ж видишь, мазилка совсем уже того… — Он покрутил пальцем у виска. — Его кулаками и ногами не проймёшь, тут калёное железо нужно. Лучше уж сам поищи бабу.

— Нет! — вдруг вскинулся на ноги художник. По лицу его и бороде струились слёзы пополам с кровью: Андреас сумел-таки несколько раз крепко приложить его по голове. — Не троньте её! Она — не для ваших лап. Она — чиста!

— Ежели мужика ещё не было, так лучше меня для первого раза не придумать, — скабрёзно ухмыльнулся Андреас. — У вас-то, мазилок, вместо члена кисточка одна, — загоготал он, и гвардеец с топором поддержал его. — Давненько не было у меня чистой бабёнки, чтоб промеж ног трещало!

Он оттолкнул художника, швырнул в него рубашкой и направился на второй этаж. Спальню Спанеро наёмники уже успели очистить от очевидных ценностей, но как следует там ещё никто не искал. С присущей всем солдатам во время грабежей методичностью они начали с первого этажа.

Несчастная Джезуина — служанка Спанеро, бывшая его музой, вдохновлявшей на образы чистых созданий вроде юных крестьянок или цветочниц, которых он писал в перерывах между заказами, забилась под широкую кровать художника. Она была девушкой простой и бесхитростной и скрывалась там, где привыкла прятаться от гнева вечно пьяного отца, портового грузчика. Тот был большим любителем выпить дешёвого вина в кабаке и распустить руки дома. И в том и в другом деле меры не знал. Джезуина вздохнула с облегчением, когда в первый раз тяжёлые башмаки протопали по хозяйской спальне и убрались восвояси. Она слышала шум на первом этаже и не спешила покидать своё убежище. Однако сердце её ушло в пятки, когда башмаки вернулись. И первым делом их обладатель направился к кровати.

Крепкая, покрытая пороховыми ожогами рука откинула свисающую с края кровати простынь, и на Джезуину уставился ухмыляющийся наёмник.

— Ты не сопротивляйся, малышка, — произнёс он, — не надо. И тогда больно не будет.

Он схватил её за плечо и выволок из-под кровати. Точно так же, как делал это отец, когда не был слишком пьян. Джезуина оцепенела от страха, не помышляя о сопротивлении. Она слабо представляла себе, что сейчас с ней будет, лишь сжалась в ожидании боли от побоев. Андреас толкнул её на кровать, и Джезуина повалилась на спину. Замерла от ужаса и непонимания происходящего. Когда её колотил пьяный отец, всё было ясно, но этот парень с чёрными пятнами на лице зачем-то скинул дублет, оставшись в красной рубашке, и принялся возиться со штанами, будто хотел помочиться прямо тут же.

А потом вдруг из комнаты, где лежал на кровати старик в доспехах, вышел странный гость дома художника Габриэля Спанеро. По виду он был такой же наёмник, как и Андреас, только крепче сложением, одетый в набитый ватой дублет.

— Ты ещё кто такой? — удивился Андреас, перестав возиться со ставшими такими непослушными завязками штанов.

— Пошёл вон, — вместо ответа выплюнул гость. — Прежде насильникам в Чеканной гвардии отрезали яйца и заставляли сожрать их.

— Нашёлся ещё святоша, — сплюнул под ноги Андреас и потянулся к рукояти мессера, с которым не расставался никогда.

В следующий миг ему в скулу врезался кулак гостя. Андреас не успел глазом моргнуть, как оказался на полу. В голове его словно пороховой картуз взорвался, рот был полон крови, а пара зубов весьма подозрительно качалась.

— Пошёл вон, — повторил незнакомец в дублете, потирая костяшки пальцев.

Андреас счёл лучшим вариантом временное отступление. Он выбежал из комнаты, скатился по лестнице на первый этаж и закричал товарищам:

— Там гад какой-то наверху! По зубам мне врезал! Помогайте!

Наёмники всегда придерживались простого правила, что толпой одного бить сподручнее, а почесать кулаки без особого риска получить в ответ они любили. Поэтому следом за Андреасом наверх поднялся не только любитель рубить сундуки топором, но и та парочка гвардейцев, что таскали на улицу разбитую мебель.

— Вот он! — указал на незнакомца в дублете Андреас. — Девку защищает! Самому небось приглянулась!

Джезуина была настоящей красавицей, и потому в словах Андреаса никто не сомневался.

— Ты кто такой, защитник невинных дев? — поинтересовался у него наёмник с топором, поигрывая своим оружием.

— Убирайтесь из этого дома сейчас же, — не терпящим возражений голосом ответил ему незнакомец в дублете.

— Иначе что? — ухмыльнулся в бороду наёмник с топором.

— Иначе я убью вас всех.

— Больно ты дерзкий для безоружного.

Действительно, на поясе незнакомца не было ни меча, ни даже мессера, без которых ни один наёмник никогда не появлялся на улице. Это всё равно что без штанов выйти из дома.

— Солдаты, — раздался вдруг хриплый голос из комнаты, что занимала в доме хозяина Джезуина, — подойдите сюда.

Даже таким его узнали все в спальне, кроме служанки. Она искренне не понимала, отчего так вытянулись лица наёмников и они толпой ввалились в её комнату, где лежал на постели старик, которого буквально на руках притащил в дом Спанеро тот самый незнакомец в дублете.

— Узнаёте меня, солдаты? — произнёс старик, глядя на наёмников. — Я знаю кое-кого из вас. Ты, Беркенхофер, неплохой мушкетёр, из тебя выйдет толк со временем, если перестанешь бегать за каждой юбкой. Ты, Хагенбах, ловко управляешься с топором, редкое в наши дни умение. Только жажда наживы погубит тебя.

— Папаша Георг, — усмехнулся наёмник с топором, названный Хагенбахом. — А мы-то грешным делом думали, что ты помер. Говорили, сердце прихватило.

— От вида того, что вы творите, — просипел старик, лежащий на кровати Джезуины. Сейчас в нём с трудом можно было узнать капитана Чеканной гвардии Георга фон Миндельхайма, за полдня он словно состарился лет на десять, если не больше.

— Мы солдаты, — ковыряясь в зубах, ответил ему Хагенбах, бывший заводилой в компании наёмников. — Мы не святоши вроде зингарцев, дерёмся и умираем за деньги. А сколько мы получили за эту войнушку с купцами? — Он продемонстрировал Миндельхайму кукиш. — Хрен без соли да дрянную жрачку. Это пускай солнечные за идею воюют, а мы — за золотишко. Так что город наш — и точка. Мы получим с него всё, что причитается за все девять месяцев. Золото, вино…

— Баб! — встрял Андреас.

— И баб тоже, — кивнул Хагенбах.

Миндельхайм закрыл глаза, не желая глядеть на гвардейцев. Сейчас он больше походил даже не на старика, а на покойника. И только медленно поднимающаяся и опускающаяся грудь говорила о том, что он ещё жив. Хагенбах махнул топором остальным солдатам.

— Пойдём отсюда. Папаша Георг нам портил веселье в городе всю дорогу и тут умудрился. Найдём себе другой дом.

— А как же?.. — обернулся было к сжавшейся на хозяйской постели Джезуине Андреас.

— Под его стоны даже бабу тискать противно станет, — бросил ему Хагенбах. — А там как знаешь, оставайся, если хочешь. Ну а мы пошли, верно, парни?

Два оставшихся наёмника поддержали его, и оставшийся в меньшинстве Андреас поспешил следом за ними.

Гость в дублете вернулся в комнату Джезуины, и служанка последовала за ним. Вскоре на второй этаж поднялся и Спанеро, зачем-то сжимающий в руках ночную рубашку служанки. По лицу его стекала кровь от побоев, и художник даже не думал стирать её.

— Ой, да что же вы, — выпалила Джезуина, увидев избитого Спанеро, — идёмте скорее. Идёмте, хозяин. Вам надо остановить кровь, пока вы тут всё ею не залили.

Будучи девушкой в высшей степени практичной, служанка понимала, что убираться в доме после разгрома придётся ей, а потому хотела хоть как-то уменьшить грядущую работу. Оттереть кровь от затоптанного наёмниками ковра было бы очень непросто. Спанеро пытался сопротивляться, однако делал это так вяло, что вскоре в комнате служанки остались двое. Гость в дублете, так и не назвавший своего имени, и лежащий на кровати старик, ещё этим утром бывший капитаном Чеканной гвардии Георгом фон Миндельхаймом.

— Я не думал, что ты на самом деле знаешь всех своих гвардейцев по именам, — сказал обладатель дублета. — Всегда считал, что в историях про тебя больше ерунды, чем правды.

— Всех и не знаю, — просипел Миндельхайм, — тем более теперь, когда в гвардию стали брать кого угодно… Вроде этого отребья.

Его собеседнику приходилось прилагать известные усилия, чтобы понимать, о чём говорит Миндельхайм. Речь капитана стала неразборчивой, как будто он не мог нормально открыть рот, да и язык его слушался не слишком хорошо.

— И всё же двоих ты узнал, — усмехнулся парень в дублете.

— Мушкетёров среди гвардейцев не так много, как и тех, кто предпочитает топор короткому мечу или мессеру.

Они замолчали на какое-то время. Даже недолгая беседа вымотала Миндельхайма, прежде отличавшегося удивительным для его возраста здоровьем. Капитан старался не прислушиваться к звукам разгула и насилия, что чинили гвардейцы на улицах Луперкалии. Для него они всё ещё оставались его детьми — наглыми, дерзкими, но при этом отважными и дисциплинированными когда надо. Он не понимал, что с ними, почему они перестали слушать его, ведь ещё недавно ему одним авторитетом удавалось усмирять взбунтовавшиеся полки, требующие жалования, которого не платили уже несколько месяцев.

— Быть может, — слабым голосом произнёс Миндельхайм, — де Буйон прав. Все мы, пережившие Катастрофу, прокляты. Лучшие же отправились… Куда?

— Он, верно, считал, что прямиком к солнечному престолу, — пожал плечами его собеседник. — Да только в те дни умирали и верующие, и безбожники.

— Что же тогда за проклятье лежит на нас? Почему мы воюем друг с другом, пока Проклятые братья собирают армию чудовищ за океаном, чтобы обрушить её на нас?

— Ты веришь в это, — удивился молодой человек в дублете.

— Ты же помнишь Катастрофу, как после такого можно не верить в Братьев? Они приведут армию чудовищ и уничтожат здесь всё.

— И ради объединения против них Альянс, Конгрегация и Зингара развязали войну и залили всё Плоскоземье кровью.

Они снова замолчали. Миндельхайм глядел в потолок, сосредоточившись на собственных чувствах. Когда здоровье покидает тебя, причём вот так резко — в одночасье, как это случилось с ним, приходится заново привыкать к собственному телу. Маленький ребёнок быстро понимает рамки, за которые не может выйти, и принимает их со свойственным детству равнодушием. Взрослый же человек легко может сойти с ума от понимания того, что ничего не будет прежним. Он ещё вчера был сильным и здоровым, а сегодня превратился в развалину с одной ногой в могиле.

Молодой человек в набитом ватой дублете подошёл к окну и распахнул его. Пускай воздух провонял дымом, но всё лучше, чем сидеть в душной комнатушке. Он смотрел на город, считал дымы от пожаров, вспоминая, как красива была Луперкалия прежде. До Катастрофы.

— Господа, — в комнату заглянула Джезуина, — к вам пришли.

— Кто на сей раз? — обернулся к ней молодой человек в дублете.

— Важный кто-то, — округлила глаза служанка, отчего её миловидное личико стало выглядеть удивительно глупо, — цельный граф, вот. Вашего друга болезного спрашивает, говорит, мол, можно ли к нему зайти. Докторов с собой привёл нескольких.

— Доктора пусть катятся, — прокашлял Миндельхайм. — А графа пустите, раз так рвётся визит нанести.

— Извини, но я вынужден тебя покинуть, — произнёс молодой человек в дублете. — Сам понимаешь, графу де Гвастала лучше меня не видеть.

— Прощай тогда, — сказал ему Миндельхайм. — Вряд ли свидимся. Я прикажу отвезти меня домой, в родных стенах помирать легче.

— Прощай, — положил руку ему на плечо молодой человек в дублете и тут же подскочил к окну.

Перекинув ногу через подоконник, он легко спрыгнул со второго этажа дома художника Габриэля Спанеро. Но стоило только его башмакам удариться о деревянную мостовую — Спанеро жил в одном из приличных кварталов Луперкалии, — как он оказался прижат к стене. Его плечи крепко стиснули сильные руки наёмников, а прямо перед лицом оказалась бородатая физиономия любителя топоров и грозы сундуков Хагенбаха.

— Что, не такой храбрый, когда рядом папаши Георга нет? — скабрёзно усмехаясь, выпалил Хагенбах. — Сейчас-то мы с тобой повеселимся. Эй, Андреас, может, ты его заместо бабы поимеешь, а? Тебе-то всё едино.

Державшие молодого человека в дублете гвардейцы заржали на зависть коням. Стоявший тут же мушкетёр Андреас, забывший в доме художника свой дублет, поёжился и послал Хагенбаха по матери. Тот не обиделся, а только заржал вместе с теми, кто держал странного гостя Спанеро.

— Ладно, парни, посмеялись, теперь время и повеселиться, — бросил Хагенбах. — Валяй, Андреас, оприходуй его для начала своим мессером, как сам хотел.

Он отступил на пару шагов вглубь подворотни, куда выходило окно комнаты Джезуины, давая место Андреасу. А тот уже достал свой мессер, так ему не терпелось пустить наглецу кровь.

— Ты говорил, что можешь убить нас, — нарочитым движением проверяя заточку оружия, сказал Андреас. — Поглядим, как ты теперь запоёшь.

Но ничего петь молодой человек в набитом ватой дублете не стал. Вместо него запели наёмники. Андреас даже не сразу понял, что его мессер уже в руках недавнего пленника. Когда и как тот сумел стряхнуть с себя двоих приятелей-наёмников, никто не заметил. Одним коротким, экономным движением молодой человек вскрыл горло мушкетёру — на красную рубаху того полилась кровь. Андреас забулькал, пуская багровые пузыри, и осел на деревянную мостовую. Следом повалились державшие молодого человека за плечи гвардейцы, они даже потянуться за оружием не успели. Не прошло и десятка ударов сердца, как в подворотне остались только гость художника и Хагенбах.

Наёмник вскинул топор, готовясь к драке, однако молодой человек в дублете, на котором, как это ни странно, не было и капли крови, не спешил нападать.

— Я бы сказал, что опасность у тебя за спиной, — сказал он Хагенбаху, ухмыльнувшись, — да ты на такое не купишься, верно?

Гвардеец прорычал нечто неразборчиво-неприличное по адресу молодого человека в дублете и сам ринулся в атаку. Но не успел он сделать и шага, как рухнул ничком на мостовую, а через его тело переступил высокий человек в плотно запахнутом плаще и широкополой шляпе, скрывающей лицо.

— Ты не зря ел свой хлеб, постельничий, — произнёс незнакомец. — Не думал, что сумеешь заметить меня. Никогда прежде не задумывался, почему вас зовут именно так, постельничими?

— Мы оберегали сон торгового князя, — ответил молодой человек в дублете, не спеша опускать оружие.

— Я не враг тебе, — выпростал из-под плаща руки незнакомец. — Давай вернёмся в дом Спанеро, мне есть о чём с ним поговорить.

— Пока там де Гвастала, мне появляться не стоит, — покачал головой молодой человек. — Он может знать меня в лицо.

— Он давно убрался из города, — произнёс незнакомец, — как и Миндельхайм, который сейчас на полпути в родной город. Сейчас в Луперкалии не осталось ни одного наёмника.

Молодой человек не понял, как это произошло, однако трупы гвардейцев куда-то пропали. О том, что в подворотне случилась схватка, напоминали теперь только пятна крови на дереве мостовой. Как будто, пока он говорил с незнакомцем, прошло несколько дней.

Как вскоре выяснилось, именно так всё и было. За считанные минуты, прошедшие для молодого человека, минули почти две недели. Наёмники Чеканной гвардии и войска Зингары покинули разграбленную Луперкалию. Об этом и о многом другом молодому человеку и его таинственному спутнику поведал художник, в чей дом они вошли вместе.

Даже короткой прогулки из подворотни до двери в дом Спанеро оказалось достаточно, чтобы понять: время и в самом деле пролетело стремительно. Тепло поздней весны сменилось первой летней жарой, и в набитом ватой дублете молодой человек сразу же покрылся потом. Улицы и дома носили следы произошедшего, но следы давние, где-то стены замазаны свежей краской или побелкой, где-то вставлены новые рамы и даже стёкла, иные же оконные и дверные проёмы щерятся пустотой, словно дыры во рту. Многие забиты досками, что производит ещё более гнетущее впечатление. Сразу становится ясно, что внутри живых не осталось. Вряд ли кто-нибудь добровольно оставил бы дом в приличной части Луперкалии.

На стук открыла Джезуина. Она уже не выглядела той перепуганной девчонкой, какой её видел гость в дублете. Теперь служанка предстала перед ним и его спутником в более привычной роли — хваткой особы, крепко держащей дом в руках, несмотря на юные годы.

— Вы вернулись, — обрадовалась она. — Хозяин будет рад видеть вас. А кто это с вами? — тут же прищурилась Джезуина, увидев стоящего за плечом гостя человека в плаще и шляпе.

— Друг, — коротко рекомендовал его молодой человек, — вы можете доверять ему.

Он и сам не знал, отчего сказал так, просто слова будто сами собой прыгнули на язык. Да он и думал, собственно, о сопровождавшем его странном человеке именно так. Чувствовал, что тот, если не друг ему, но уж точно достоин доверия. Похоже, на Джезуину, ставшую пугливой и подозрительной после нападения наёмников, он произвёл то же впечатление. Она открыла двери пошире и впустила обоих в дом.

Домовитость юной служанки была видна во всём. Она как смогла привела в порядок разгромленное гвардейцами обиталище художника. Что-то из мебели пропало, то ли сгинув в огне костра, то ли выброшенное после, как не подлежащее восстановлению. Злополучный сундук со следами топора Хагенбаха стоял на месте, кое-как подновлённый. Видна была мужская рука, но отремонтировали сундук явно не слишком хорошо. Скорее всего, это сделал сам Спанеро.

— Где сейчас хозяин? — спросил у Джезуины взявший инициативу в свои руки человек в плаще и шляпе.

— В мастерской, — поникла она. — Господ проводить?

— Мы найдём дорогу, — заверил её человек в плаще и шляпе.

Они вместе с молодым человеком, потевшим в своём набитом ватой дублете, поднялись на второй этаж. Там было всего две комнаты — спальня художника вместе с комнатушкой, где жила Джезуина и ненадолго нашёл приют капитан фон Миндельхайм, и просторная мастерская. Войдя в неё без стука, гости обнаружили причину грусти юной служанки. Мастер Габриэль Спанеро сидел перед пустым холстом, натянутым на мольберт. Рядом с ним валялась разбитая палитра, краски были размазаны по полу, а кисточки растоптаны. Несколько листов бумаги, исчёрканных угольным карандашом, завершали картину, иллюстрирующую творческий кризис художника и полное отсутствие у него вдохновения.

— Мастер Спанеро, — обратился к нему человек в плаще и шляпе.

Художник, не поднимаясь со стула, махнул на него рукой.

— Не пишу, — бросил он. — Заказы не принимаю.

— Я пришёл не заказать портрет, — ответил тот, — а поговорить об одном человеке, чей портрет вы писали несколько лет назад. Точнее, сразу о двух людях. Весьма примечательных личностях.

Спанеро поднялся со стула и внимательно поглядел на гостей.

— Я догадываюсь, о ком вы хотите поговорить, — кивнул он. — Но зачем вам это? И кто вы?

Тогда спутник молодого человека в дублете сбросил плащ на стул для натурщика, сверху легла его широкополая шляпа. Под плащом скрывался скроенный идеально по фигуре длинный камзол с таким количеством золотого шитья, что сразу становилось ясно, почему его приходилось прятать. За такой могли зарезать и в лучшие времена, а после Катастрофы золото ценилось куда выше, нежели прежде. Лицо же у него оказалось самое обычное, на такое дважды не взглянешь, если что и запомнится, так это щёгольские усы и короткая бородка на зингарский манер. Примерно такими же непримечательными чертами щеголял и сам молодой человек в набитом ватой дублете.

— Я просто интересующийся историей человек, — ответил гость художника, усаживаясь на последний в мастерской стул. Молодой человек в дублете остался стоять, подумывая, не снять ли верхнюю одежду, оставшись в одной рубахе. Однако благоухать свежим потом у него не было особого желания, и потому он не спешил раздеваться, только ослабил шнуровку на вороте и оттянул его, впуская под дублет хотя бы немного воздуха. — Хотел бы услышать ваше мнение о легате Конгрегации в Дальноземье, графе де Грамоне, и его кузене — младшем сыне торгового князя Луперкалии, Констансе де Луперкале.

От этих имён у молодого человека в дублете перехватило горло. Никто в Плоскоземье не называл их со времён Катастрофы. В Зингаре за одно только упоминание об одном из них, не говоря уже сразу об обоих, можно было отправиться на костёр.

— Вы называете очень опасные имена, — понизил голос Спанеро. — И я пока не понимаю — зачем?

— Общеизвестно, что падение Проклятых братьев началось с отбытия в Дальноземье, — заявил таинственный гость художника. — Я хочу понять, когда именно, и вы должны мне помочь.

— Меня столько раз уже расспрашивали о том дне, — пожал плечами Спанеро, — что я помню его теперь едва ли не поминутно. Располагайтесь поудобнее, рассказ будет долгий.

Беседа первая. Рассказ художника

Мастер Габриэль Спанеро вынырнул из-за мольберта, что-то прикинул на глаз, пользуясь кисточкой как линейкой.

— Великолепно, — произнёс он, вернувшись к работе над портретом. — Вы куда лучше вашего беспокойного кузена. Того и четверть часа нельзя заставить посидеть спокойно. А мне, между прочим, как личности в первую очередь творческой нужно время, чтобы увидеть вас.

— Вы видите нас не первый день, мастер, — удивился сидящий напротив художника граф де Грамон.

— Ну как вы не понимаете, я же сам вас учил искусству рисунка, — всплеснул руками Спанеро. — Под моим руководством вы научились видеть людей по-настоящему. Не так, как большинство, видеть, а не только смотреть на них.

Граф мог бы пожать плечами в ответ, но не стал шевелиться, чтобы не вызвать очередную волну эмоций у мастера Спанеро. Будучи человеком совсем неглупым, он давно понял, что если хочешь сократить пребывание в мастерской художника, то следует уподобиться статуе. Сидеть молча и по возможности не двигаться.

— А что касается моего кузена, — всё же нарушил затянувшееся молчание де Грамон, — то вам стоило бы посадить рядом с мольбертом вашу юную служанку. И гарантирую, он не отводил бы глаз от неё.

— Скорее пожирал бы глазами. — Кажется, невинная шутка всерьёз разозлила художника.

Он вроде бы пошутил в ответ, однако улыбка его была весьма натянутой, а глаза словно налились льдом. Он никогда не позволил бы себе так смотреть на персону, чей портрет заказал сам торговый князь — хозяин Луперкалии и ближайших окрестностей, а также формальный и вполне реальный лидер Купеческой конгрегации.

Если бы граф де Грамон мог сейчас взглянуть хоть одним глазом на холст мастера Спанеро, тот увидел бы там своё лицо. Широкое и рубленое, словно его топором тесали, с резкими скулами и небольшим носом; наверное, нос — это единственная черта его лица, которую можно назвать аристократичной. Ни отпущенные по настоянию кузена волосы, ни щегольские усы и бородка на зингарский манер, столь популярная в последние годы среди дворянства Конгрегации. Когда молодой граф появился при дворе, там сразу же стала популярной шутка о том, что супруга его отца прижила его от дровосека. Дело в том, что он был рождён после смерти отца, однако врачи и судьи признали его сыном и наследником погибшего в уличной стычке с кровниками графа. Это дало повод для упражнений в остроумии, вот только продлились они недолго. Молодой граф брал уроки фехтования у лучших маэстро Конгрегации и Зингары, он отлично владел шпагой и кинжалом и без промаха стрелял из пистолета. После пяти дуэлей, завершившихся смертью или тяжёлым ранением насмешников, злые голоса быстро умолкли.

Мастер Спанеро почти закончил работу над самым сложным — лицом графа, и теперь прикидывал, как бы изобразить его фигуру. Одеть ли в тот же длинный модный камзол цвета насыщенного индиго, богато, но не чрезмерно украшенный золотым шитьём, или же выбрать нечто героическое — например доспехи, но непременно с наплечниками и вычеканенным на кирасе гербом Конгрегации. Вот только граф был легатом — посланником, дипломатом, а не завоевателем, а потому доспех тут неуместен. Но и мантия учёного со свитком ещё хуже. Неужели придётся остановиться на банальности и реализме?! — задавал себе вопрос художник. Хотя он и не мог не признать, что камзол пошит идеально и цвета подобраны со вкусом и в тон.

— Пожалуй, довольно на сегодня, — произнёс Спанеро, погрузившийся в свои мысли.

Только и ждавший этого Грамон тут же потянулся, будто кот, и встал со стула. Пока он позировал, ноги успели основательно затечь, однако разминать их граф не стал. То, что приемлемо в тренировочной зале маэстро фехтования, не всегда уместно в мастерской художника.

— Тогда я откланяюсь, — кивнул Грамон. — Сегодня была наша последняя встреча, верно? Когда можно будет увидеть готовый портрет?

— Как и обещал его светлости, оба портрета будут готовы к вашему отплытию в Дальноземье.

Граф взял шляпу и поспешил покинуть мастерскую. Он отлично знал нрав художника — время, выделенное для позирования, ещё не вышло, и Спанеро мог запросто усадить Грамона на место, чтобы сделать серию каких-нибудь набросков или ещё нечто в том же духе. И то, что художник уже попрощался с графом, не имело ни малейшего значения. Но на сей раз Спанеро задумчиво замер над холстом, покусывая кончик кисти, и не обратил внимания на то, что граф покинул его мастерскую.

Он вышел из мастерской, когда Джезуина в третий раз вошла к нему без стука и потребовала, чтобы Спанеро спустился и поел.

— Вы не зингарский святой, хозяин, — наставительным тоном, который вряд ли позволителен служанке, да ещё и столь юного возраста, сказала она, — вам нужны пища и вино.

— О моя спасительница, — всплеснул руками Спанеро, которому так и не пришла в голову идея, в каком именно костюме изобразить будущего легата. Пол мастерской рядом с мольбертом усеивали листы с набросками разных вариантов, но все их мастер в итоге отверг, а некоторые даже в приступе гнева разорвал и растоптал. — Конечно, проводи меня к пище насущной. Быть может, плотный обед если и не вернёт мне вдохновение, так хотя бы наставит на путь истинный. Когда б не ты, Джезуина, я давно уже сгинул бы, заморил сам себя голодом и жаждой, как помянутые тобой святые из Зингары.

Джезуина, которая часто повторяла ему эти слова, позволила себе хмыкнуть под нос, однако на сей раз от комментариев решила отказаться. Бывало, после особенно едких шпилек с её стороны — а служанка могла быть весьма остра на язык — мастер замыкался в себе и ел молча. Сегодня же её просто распирало от новостей, и Джезуине стоило известных усилий дождаться, пока Спанеро утолит свой первый голод и будет готов её слушать. А уж поговорить было о чём.

Первым делом Джезуина рассказала мастеру, что прямо в дверях дома графа Грамона перехватил посыльный в цветах торгового князя. Между ними состоялся короткий, но весьма эмоциональный разговор, свидетельницей которого совершенно случайно оказалась служанка, провожавшая гостя.

— Его светлость просит вас как можно скорее прибыть в Печальный дворец, — выпалил посыльный.

— Это ведь как-то связано с моим кузеном, не так ли? — вздохнул граф, надевая шляпу.

— Я не могу ничего говорить, — заговорщицким тоном произнёс посыльный, — но вы понимаете, что будь это не так…

Он намеренно не закончил фразу, но был достаточно красноречив, чтобы все, слышавшие его, всё поняли достаточно ясно.

— Подай моего коня, — велел граф посыльному, и они вместе вскочили в сёдла и направились в Печальный дворец.

Очень быстро город облетел слух, что младший сын торгового князя Констанс де Луперкаль пропал. Версии случившегося разнились в зависимости от говорившего, слушавшего и пересказывающего историю.

Это были зингарские фанатики во главе с инквизитором из ордена искупителей, закованным в доспехи с головы до ног и метавшим молнии с каждого пальца, на котором сверкало серебряное кольцо с невероятно могучим камнем силы. А может быть, отряд разведчиков Речного альянса, вооружённых дальнобойными мушкетами и многозарядными пистолетами, ну и, конечно, швырявшихся склянками с алхимическими смесями. Командовал ими учёный в кожаной броне, которую не брали ни пули, ни клинки телохранителей — отборных бойцов Чеканной гвардии на службе торгового князя. Да нет же, Констанса украли сами же гвардейцы, они оказались ренегатами, а главный среди них — Флориан, личный телохранитель княжеской семьи, и теперь торговый князь ждёт требование выкупа. Но нет же, никакие они не ренегаты на самом деле — просто Чеканная гвардия решила взять князя за самое дорогое, чтобы лучше контролировать, ведь его мирная политика совсем не даёт развернуться наёмникам, как это было совсем недавно. Конечно, самая экзотичная версия была о похищении Констанса морестранниками-унендили во главе с одетым в кожу и бронзу и вооружённым саблей и пистолетом капитаном, лично сразившим в поединке Флориана, хотя тот и сражался любимым двуручным мечом. Однако в это почти никто не верил, конечно, унендили были странными людьми, со своими тайнами, в которые не допускали никого, и ходили слухи, что они крадут детей, но не царственных особ же.

Но кто бы ни похитил княжеского сына, его надо искать, и именно ради этого правитель Луперкалии и лидер Купеческой конгрегации вызвал к себе во дворец графа де Грамона. До самого зала аудиенций граф не добрался — у торгового князя было слишком много дел в связи с отправкой экспедиции в Дальноземье, чтобы лично принимать де Грамона. Он был весьма расположен к родственнику, вот только втиснуть даже самую короткую встречу в график, расписанный на несколько недель вперёд, не представлялось возможным. Экспедиция, отправляемая Конгрегацией, требовала всего времени правителя, оставляя ему лишь жалкие часы на еду и сон. Он даже супругу и старшего сына видел не больше двадцати минут за день. Поэтому никакой обиды у де Грамона на то, что встретил его Флориан, не было.

Здоровяк с лицом, словно вырубленным из колоды топором, да ещё и украшенным несколькими шрамами. Среди них особенно выделялся один от какого-то совсем жуткого оружия, оставившего рубец с рваными краями, так что след был неровным, да ещё и зашивали его явно на скорую руку и такими нитками, что лучше не думать о том, как их потом вынимали. Дополняли картину не раз ломанный в драках нос и обрубленное наполовину правое ухо, которое не сильно-то скрывала надвинутая на ту сторону шляпа. В общем, такому человеку, встреть его в тёмном переулке или на большой дороге, сам всё отдашь, даже без угроз обойдётся, однако Флориан всегда находился по другую сторону закона. Одет Флориан был всегда словно на войну: кираса и горжет с вычеканенным гербом княжеского дома Конгрегации — скалящейся волчьей мордой, — на поясе клевец, за спиной в ножнах тяжёлый двуручный меч. Огнестрельного оружия Флориан не признавал, считая, что мужчины должны драться исключительно лицом к лицу.

Он встретил графа в приёмной, одним взглядом заставив испариться не только посыльного, но и ливрейного слугу. Последний, как знал де Грамон, должен был передать ему извинения князя и сообщить очевидный факт, что во все детали дела графа посвятит Флориан.

— Неуклюжие движения, — вместо приветствия первым делом заявил он.

Флориан, обучавший графа фехтованию и до сих пор дважды в неделю занимающийся с ним, мог себе позволить подобное замечание.

— Я позировал художнику, — объяснился де Грамон, — а после ехал в седле сюда. Кровь ещё не разбежалась по телу.

— Если бы я напал на тебя сейчас, то убил бы в два выпада.

— Вовсе нет, — усмехнулся граф, — я бы продержался в обороне первые секунды, а после контратаковал.

— Как-нибудь проверим, — кивнул Флориан.

Они вошли в любимую наёмником красную гостиную, где по стенам были развешаны с умом подобранные композиции из холодного оружия. От старинных мечей с широкими клинками и простыми крестовинами, какими уже лет сто никто не пользовался, до вполне современных шпаг, палашей и сабель с вычурными гардами и узорами на стали.

— Рассиживаться нам некогда на самом деле, — заявил Флориан, усаживаясь на стул напротив графа. — Ты не сильно голоден после визита к художнику?

— Я умею терпеть лишения, хотя и не люблю этого, — отмахнулся де Грамон. — Даже мой кузен не такой уж неженка, каким представляется тебе.

— Тем лучше для всех нас, — кивнул Флориан. — Дело в том, что Констанс пропал этим утром. Точнее так и не вернулся с попойки, что устроил вчера.

— Кто был с ним из твоих людей?

— Имена тебе ничего не скажут — ты их не знаешь. Прислали недавно, я с ними не успел сам побеседовать, а их уже приставили к Констансу по недосмотру.

— И они послушались его приказа, — сделал вполне логичный вывод де Грамон.

Приставленные к младшему сыну торгового князя гвардейцы оказались не в курсе одобренного отцом Констанса правила. Всегда следовать за ним, несмотря ни на какие приказы, которые тот отдаёт. Ведь Констанс при первой же возможности норовил улизнуть от телохранителей, чтобы продолжить попойку в кругу своих друзей. Охрана их к Констансу и на пушечный выстрел не подпускала, однако стоило тому сбежать, они тут же оказывались рядом с ним. И заканчивалось это далеко не всегда хорошо.

— Отчего слухи по городу поползли так быстро? — потёр подбородок де Грамон.

На этот вопрос у Флориана ответа не было, хотя самому себе наёмник его задал не раз за прошедшие с утра часы. Прежде всегда удавалось сохранить пропажу Констанса в тайне, но сегодня прямо с рассвета на базаре уже болтали о похищении младшего сына торгового князя.

— Отыщем похитителей, выспросим и это, — уверенно заявил Флориан.

— Думаешь, это будет сделать так просто? — прошёлся пальцами по бородке де Грамон, как всегда делал в минуту задумчивости.

— Было бы легко — сам нашёл, — усмехнулся Флориан, пошутив в своей обычной грубоватой манере.

Он вообще был солдафоном до мозга костей и всячески старался подчеркнуть это. Если шутил, то грубо, зачастую так, что придворные старались просто не слышать его слов. Вот только даже делать вид получалось далеко не всегда, потому что говорил Флориан так громко, словно находился на плацу, а уж хохотал на зависть всем коням Плоскоземья.

— Давай начнём с того, где твои парни расстались с Констансом, — сказал де Грамон.

— Любимый кабак твоего кузена в золотом квадрате, — вполне ожидаемо ответил Флориан.

Золотым квадратом называли площадь в центре Луперкалии, в считанных шагах от Печального дворца. Конечно же, оно было излюбленным местом развлечения аристократической молодёжи Конгрегации. А лучшим заведением там считалась ресторация «Золотой волк», где один столик всегда держали свободным для Констанса. И само собой, там отирались его дружки.

— Оттуда он отправился в большой тур по кабакам и борделям, — продолжил Флориан. — Его с дружками видели в «Сладкой ветренице», в «Луне и яичнице», во «Льве и кастрюле», потом они покинули золотой квадрат и ушли в районы похуже. Там их след потерялся.

— Значит, последнее место, где их видели, «Лев и кастрюля», — кивнул де Грамон, и Флориан подтвердил его слова своим кивком.

Первым делом, однако, они отправились всё же в «Золотого волка», чтобы выяснить, кто в этот раз составил компанию Констансу после ухода гвардейцев.

Лучшая ресторация Луперкалии располагалась на первом этаже палаццо обедневших аристократов. Те жили сейчас в основном с арендной платы, более чем щедрой. В своё время род, владевший особняком, выиграл несколько судебных тяжб с владельцем ресторации, и тот вынужден был каждый раз выплачивать весьма солидную компенсацию, да ещё и покрывать непомерно раздутые расходы на юристов. После третьей тяжбы хозяин «Золотого волка» понял, что либо он составляет однозначно читаемый договор с владельцами здания, который не оспоришь ни в каком суде, либо придётся искать новое место для ресторации. Переговоры и составление договора сделало бы честь улаживанию любого дипломатического инцидента. Они заняли больше трёх недель, однако закрыли все вопросы и позволили обеим сторонам жить хотя бы не в состоянии вооружённого нейтралитета.

— Обновили обстановочку, — заявил Флориан, первым вошедший в ресторацию.

«Золотой волк» встречал гостей в соответствии с последними веяниями моды. Хозяин его никогда не скупился на мастеров, и те делали свою работу быстро и качественно. Теперь, когда вся Луперкалия только и говорила об экспедиции в Дальноземье, большой зал «Золотого волка» был обставлен в соответствии с представлениями аристократов о жизни в заокеанском краю. Вряд ли, конечно, среди свисающих с потолка зелёных полотнищ, изображающих густую крону тамошних лесов, стояли столики на гнутых ножках. А вот пол, застеленный ковром из живой травы, на котором росли настоящие цветы, представлял собой маленький шедевр магического и алхимического искусства. Де Грамон отлично представлял, во сколько обходится каждая уборка такого ковра и расстилание нового. Кабинеты были оформлены под хижины обитателей Дальноземья: с округлыми стенами, без крыш и входами, завешанными отрезами дорогих тканей. Вместо хрустальной люстры, купленной за немыслимые деньги, освещали зал побеги могучего дуба, растущего теперь за сценой. Они тянулись по всему потолку, а через каждые десять футов с них свисали меняющие цвет по команде волшебника кристаллы.

— Ваше сиятельство, — выбежал заранее предупреждённый расторопными слугами хозяин «Золотого волка», — мы так рады вашему визиту. Вчера тут побывал ваш августейший кузен, а нынче и вы почтили мою скромную ресторацию своим визитом.

Флориана он почти показушно игнорировал, как случалось всегда, когда тот приходил в «Золотого волка».

— Давайте пройдём в отдельный кабинет, — велел де Грамон. — У меня к вам будет разговор, касающийся как раз моего кузена.

— Конечно-конечно, ваше сиятельство, — закивал хозяин, став похожим на керамического болванчика, каких привозят морестранники из неведомых земель. — Извольте, — указал он на полотно, закрывающее вход в один из самых дорогих кабинетов, называющихся, как гласила табличка, «Хижиной вождя». — Разговор планируется долгий? — уточнил он.

— Отнюдь, — покачал головой граф, проходя в кабинет.

Внутри всё было обставлено так же, как и снаружи. Пол земляной, как и положено в хижине, в углах сундуки, где хранились тарелки и столовые приборы, посередине массивный стол, сложенный из камней, и четыре каменных же стула с высокими спинками. Потолка в кабинете не было, его заменяло плотное переплетение ветвей дуба со свисающими с них кристаллами.

Де Грамон сел на стул, бросив на один из сундуков перчатки. На соседнем сундуке расположился Флориан. Через минуту в кабинет вошёл хозяин ресторации в сопровождении официанта, несущего на подносе бутылку красного вина и два бокала, как будто княжеского телохранителя тут не было вовсе.

— Раз разговор будет коротким, — улыбнулся владелец «Золотого волка», — то я взял на себя смелость подать к нему бужё. Лёгкое красное вино как нельзя лучше подойдёт для недолгой беседы, не так ли, ваше сиятельство?

— Я бы на вашем месте остановил выбор на напитке покрепче, мастер, — выделил обращение к нетитулованной особе граф, тем самым подчёркивая пропасть, разделяющую их. — Потому что разговор наш будет не только недолгим, но и весьма неприятным для вас.

— Ты почему пустил к себе оболтусов, липнущих к Констансу? — одним плавным движением оказался рядом с ним Флориан, и игнорировать его теперь стало невозможно. — Я тебе говорил, что с тобой сделаю, если увижу их тут снова?

— Ваша угроза совершенно бессмысленна, — всеми силами стараясь сохранить самообладание, ответил хозяин «Золотого волка», — потому что сегодня никого из друзей молодого маркиза здесь нет.

— Выкрутился, — усмехнулся Флориан, садясь обратно на сундук.

В кабинете повисла напряжённая тишина. Слышно было, как звенят о серебро подноса донышко винной бутылки и ножки бокалов.

— Ставь уже! — рявкнул на официанта гвардеец, и тот едва не выронил поднос, однако сумел справиться с собой и поставил-таки поднос на стол. После этого решил как можно скорее ретироваться.

— Кто вчера был в вашем заведении? — спросил граф у хозяина «Золотого волка».

Тот сумел взять паузу, открывая бутылку и разливая вино по бокалам. Флориана в очередной раз проигнорировал.

— Лейтенант де Батарне, граф де Жуайез и барон д’Арк, — отчеканил хозяин «Золотого волка».

Конечно, таких персон он просто не мог не пустить в ресторацию, несмотря ни на какие угрозы Флориана. Да и отстранить их от Констанса не вышло бы даже у его венценосного отца — эти трое были официальными миньонами де Луперкаля, а с придворной традицией ничего не мог поделать даже сам торговый князь.

— Лейтенант, — буркнул себе под нос Флориан, — да этот червяк де Батарне не появлялся в расположении полка ни разу. Даже шпагу получал в Печальном дворце.

Он всегда заводился, когда речь заходила о почётных офицерах гвардии торгового князя. Опытного солдата и бывалого наёмника откровенно раздражал тот факт, что многие получают чины лишь по праву рождения, в то время как настоящим воинам их приходится добывать большой кровью. Зачастую своей.

— И куда они отправились, когда покинули ваше замечательное заведение? — сделал из вежливости глоток вина де Грамон.

— Скорее всего, во «Льва и кастрюлю», — вздохнул хозяин «Золотого волка», — к этой несносной речнице. Она в последнее время старается составить мне конкуренцию. Представляете тебе, ваше сиятельство, её забегаловке нет и пяти лет, а уже считает, что может уводить у меня лучших клиентов.

— Но ведь ушли они от тебя к ней, — хохотнул с сундука Флориан.

Скрип зубов с трудом удержавшего себя от ответной реплики ресторатора был слышен, наверное, даже за пределами кабинета.

— Однако встретились они в моём заведении, — не удержался-таки и ответил наёмнику он. — А уж после отправились к мадам Ниниш — в её забегаловку. Уверен, надолго они там не задержались.

— Но и к тебе не вернулись.

Пускай Флориан и изображал туповатого вояку, за словом в карман он никогда не лез. Убедившийся в этом в очередной раз хозяин «Золотого волка» предпочёл снова сделать вид, будто ничего не слышал, и вообще кроме него и де Грамона в кабинете никого нет.

— Спасибо за вино и информацию, — кивнул граф. — Флориан, расплатись за вино, — всё же не удержался он и поддел хозяина ресторации.

Конечно, граф легко мог уйти не расплатившись, а из «Золотого льва» ему бы прислали счёт за вино и кабинет. Денег он при себе не носил принципиально; когда речь шла о слишком больших суммах, чтобы ведущий дела де Грамона в столице старый слуга по имени Жером поверил на слово, тот просто писал расписку и прикладывал к ней перстень, дабы никаких сомнений не оставалось.

Наёмник хохотнул, слезая с сундука, и кинул на серебряный поднос перед хозяином ресторации полновесный золотой аурел. Это было куда больше, нежели стоило вино и найм кабинета на столь короткий срок, однако в таком заведении, как «Золотой волк», сдачи никто не давал и не просил. Проходя мимо стола, Флориан взял бутылку вина за горлышко и сделал несколько демонстративно глубоких глотков. Ресторатор следил за его кадыком с такой ненавистью во взгляде, словно хотел вырвать его зубами.

— Неплохо, — резюмировал наёмник, ставя бутылку обратно на поднос и выходя вслед за графом.

Лишь когда они покинули «Золотого волка», де Грамон позволил себе усмехнуться.

— Зачем ты изводишь его? Несчастный ведь так и от сердца умереть может, а мы лишимся лучшей в городе ресторации.

— Как только он перестанет пускать к себе миньонов, — отрезал Флориан без тени весёлости в голосе, — я тут же отстану от него. Ты же понимаешь, что эти трое постоянно торчат в «Золотом волке» в ожидании, когда Констанс снова окажется там без сопровождения.

— Ты же понимаешь, что он не может выставить их из своего заведения, — пожал плечами де Грамон, пока они шли через площадь к гостинице «Лев и кастрюля». Она располагалась в двух сотнях шагов от «Золотого волка», и граф с наёмником предпочли оставить лошадей на попечении слуг из ресторации. — Они птицы не того полёта, чтобы владелец даже лучшего заведения в столице мог сказать им хотя бы слово поперёк.

— Мои парни легко осаживают этих хлыщей, — отмахнулся наёмник, — даже лейтенантика, как бы тот ни пыжился в своём ладно скроенном мундирчике.

— Твои люди — телохранители княжеского сына, — вздохнул де Грамон, — и только не говори мне, что не понимаешь разницы между ними и ресторатором, пускай и он, и они — низкого происхождения.

— Как и я, — осклабился Флориан, гордившийся тем, что в его жилах не текло и капли благородной крови.

За разговором они дошли до гостиницы. В отличие от «Золотого волка» «Лев и кастрюля» целиком занимал двухэтажное здание, прежде принадлежавшее какой-то магистратской службе. Ловкая хозяйка гостиницы, мадам Ниниш, была уроженкой пограничных с Конгрегацией областей Речного альянса. Благодаря непревзойдённому искусству своего повара и умению обаять лучших клиентов лично, она быстро сумела составить конкуренцию лучшим заведениям в Луперкалии.

Конечно же, встречать таких гостей, как граф де Грамон и сопровождающий его Флориан, она вышла лично. Обстановка во «Льве и кастрюле» была выдержана в стиле Альянса, хотя и без подушек на полу и заменяющих столы ковров. Ковры тут покрывали почти все поверхности, пестря разноцветными узорами, но ели посетители за столами и пользовались привычными для Конгрегации столовыми приборами. Хотя ели в основном как раз деликатесы из земель Альянса.

— Лучший столик ждёт вас, мои господа, — лучезарно улыбнулась хозяйка «Льва и кастрюли» гостям, — или вы отобедаете в комнате?

Кабинетов в гостинице не было, вместо этого желающие конфиденциальности посетители могли заказать еду в одну из комнат. Ночевали во «Льве и кастрюле» вообще довольно редко, на второй этаж поднимались только для таких вот трапез.

— В той, где вчера остановился мой кузен, — ответил ей улыбкой де Грамон, — и вы ведь не откажитесь составить нам компанию?

— Ах, только не там, — изобразила на лице вполне достоверно печаль мадам Ниниш, — комната всё ещё занята спутниками вашего дорого кузена.

— Но его самого с ними нет, — кивнул де Грамон.

— Он покинул их вчера вечером, насладившись всего лишь одним из блюд моего повара.

— Тогда я поднимусь к ним сам, — решительно заявил граф. — Где остановился вчера мой кузен?

— Но простите, — в голосе мадам Ниниш даже прорезался родной акцент, — это невозможно. Конфиденциальность моего заведения…

— Будет нарушена, мадам, — добавил в голос стали де Грамон. — Мне некогда уговаривать вас, потому что, уверен, вы знаете, что мой кузен пропал. И я не могу терять время, столь нужное для его поисков, на уговоры. Если не хотите лично проводить меня к его вчерашним спутникам, просто скажите, в какой именно комнате они сидят.

Мадам Ниниш даже не посмотрела в сторону охранников, старающихся делать вид, что их тут нет вовсе. С родственником торгового князя никто не стал бы связываться, тем более когда он в таком настроении, да ещё и в сопровождении главы княжеских телохранителей. Эти двое запросто могли разнести всё заведение мадам Ниниш, и никто из охранников и пальцем бы не пошевелил. Никому не нужны неприятности с сильными мира сего.

— Они заняли правую угловую комнату и соседнюю с ней.

Акцент уроженки Речного альянса в её голосе прорезался ещё явственнее.

Когда граф с наёмником поднимались по лестнице на второй этаж, Флориан обогнал де Грамона и первым подошёл к двери. С той стороны доносились звуки откровенного разгула, по всей видимости уход Констанса не остановил его приятелей.

Флориан даже не стал браться за ручку двери — ударом подкованного сапога он заставил дверь распахнуться и ворвался в комнату, словно на вражеский бастион. Вот только вряд ли на бастионе можно застать картину, подобную той, что предстала взорам де Грамона и Флориана.

На просторном диване, откинувшись на спинку, сидел лейтенант де Батарне в расстёгнутом мундире на голое тело и со спущенными до самых сапог штанами. Между ног его пристроилась полураздетая девица, а звуки, доносящиеся с их стороны, не оставляли простора для воображения. В кресле рядом с ними посапывал молодой барон д’Арк, даже во сне не переставая тискать грудь второй девицы, тоже дремавшей. Третьего миньона в комнате не оказалось, скорее всего, он проводил время в соседней.

— Развлекаетесь, господа! — рявкнул, будто на плацу, Флориан.

Девица, сидевшая между ног де Батарне, оторвалась от своего занятия и обернулась к вошедшим, даже не утерев губы. Та, что спала в обнимку с д’Арком, приоткрыла глаза и расплылась в довольной улыбке. Ни прикрыться, ни убрать ладонь всё ещё спящего барона со своей груди она и не подумала.

— О, свеженькие, — улыбнулась она, — а то эти так напились и нанюхались, что уже ни на что не способны. — Она захихикала и скинула-таки руку д’Арка с груди. — Вообще бесполезен.

— Сударыни, извольте одеться и выйти. — Голос де Грамона был удивительно ровным, в нём вообще отсутствовали эмоции. — У нас дело к вашим кавалерам.

— Ох уж мне эти ваши мужские дела, — поднялась из кресла плавным движением девица. Вторая встала на ноги и утёрла губы платком.

Накинув на плечи нижние рубашки и даже не озаботившись платьями, обе прошли в соседнюю комнату. Благо туда вела своя дверь и не нужно было выходить в коридор.

Флориан подошёл с развалившемуся в кресле д’Арку, оттянул веко, понюхал губы, глянул в бокал, стоящий на столике рядом с бароном.

— Последнее дело пряный меланж с коньяком мешать, — покачал головой наёмник. — Этот, — указал он на барона, — ещё часа три будет думать, что мамкину титьку лапает.

Лейтенант де Батарне к этому времени уже достаточно пришёл в себя, чтобы понять, что затяжное веселье подошло к концу, и надо хотя бы натянуть штаны. Что он и проделал, причём довольно неуклюже.

— Ну а теперь, когда вы привели себя в минимально приличный вид, Батарне, — сказал де Грамон, усаживаясь на стул, с которого прежде скинул наваленные кучей предметы дамского туалета, — расскажите, куда делся мой кузен?

Графа ничуть не интересовали похождения этой троицы, их моральный облик был ему отлично известен. Крепкое вино, коньяк, лёгкие наркотики и белошвейки — обычный набор для подобных повес, не привыкших считать деньги. А уж когда компанию им составлял Констанс, колесо их разгула начинало крутиться в несколько раз быстрее.

— Ушёл со своим новым дружком, — мрачно бросил лейтенант. — Мы, видимо, для вашего кузена теперь не слишком хорошая компания.

— Неужели он понял это? — хохотнул Флориан. — Растёт Констанс, определённо растёт — вот вашу компанию уже перерос.

Батарне злобно глянул на него — сын преуспевающего кавалера, торговца шерстью и владельца громадных овечьих отар, он не привык, чтобы к нему в таком тоне обращались люди низкого происхождения. Вот только связываться с командиром телохранителей торгового князя он не рискнул бы никогда, чем Флориан и пользовался, наслаждаясь от всей души.

— Кто же этот новый друг моего кузена? — спросил де Грамон. — Чем он так примечателен, что ради него Констанс бросил вас в объятьях белошвеек?

— Он так и не представился, — вздохнул де Батарне, пытаясь нашарить на столике рядом с диваном не то бокал с вином, не то табакерку с пряным меланжем. — Высокий такой, с длинными волосами, одевается как благородный и видно, что он человек нашего круга. Вряд ли военный, хотя при шпаге. И лицо у него такое… — Батарне нашёл-таки табакерку и в задумчивости растёр понюшку пряного меланжа между пальцами. — Вроде правильные черты, должно быть, привлекательный, но взгляд, да — всегда всё портит. Смотрит на тебя, как волк на добычу.

— И что же Констанс нашёл в нём такого, что оставил вас? — повторил второй вопрос де Грамон, когда лейтенант замолчал, втирая себе наркотик в дёсны.

— Да кто ж знает-то… — развёл руками расслабившийся де Батарне. — Обаял он вашего кузена. Сел с нами играть уже здесь, быстро обчистил всех до последнего гроша, кстати. Очень ловко с картами обращается, хотя за руку его никто не поймал. Потом мы с белошвейками наверх поднялись, Констанс сказал, что скоро присоединится к нам со своим новым приятелем, но так и не пришёл. Вот как всё было.

Батарне принялся выскребать из табакерки остатки пряного меланжа ногтем, так сосредоточившись на этом занятии, что перестал обращать внимание на графа с наёмником.

— Интересная личность, ничего не скажешь, — заметил Флориан. — Как думаешь, третий приятель Констанса может быть нам полезен?

— Стоит попробовать, — ответил граф, поднимаясь со стула.

Он первым вошёл в комнату, где скрылись две изгнанные белошвейки, и застал там прелюбопытнейшую картину. Молодой граф де Жуайез нагишом распластался на кровати в самой непристойной позе, а позади него пристроилась одна из белошвеек, активно работая деревянным подобием тайного уда. Левой же рукой она столь же энергично действовала у него между ног. На каждое её движение граф отзывался стонами, выгибаясь всё непристойнее. Сидящие на соседней кровати белошвейки хихикали, попивая из высоких бокалов вино.

— По всей видимости, мы от него ничего не добьёмся, — пожал плечами граф и вышел, закрыв за собой дверь.

Они покинули снятые друзьями Констанса комнаты, и спустились на первый этаж.

— Мне вот очень интересно, — сказал Флориан по дороге, — знает ли об этих развлечениях её гостей мадам Ниниш? Так и подмывает спросить её об этом.

— Конечно знает, — пожал плечами де Грамон, — иначе какой бы она была хозяйкой гостиницы?

Мадам Ниниш встретила их на первом этаже. Конечно, о том, свидетелями чего они стали наверху, ни граф, ни наёмник не сказали ни слова. Все сделали вид, будто там ничего и нет вовсе. Они заняли столик, и подавальщица принесла им по чашке кофе, причём та, которую поставили перед Флорианом, была скорее чашкой бренди, сдобренного парой капель кофе. Сделав глоток, тот оценил вкус и улыбнулся хозяйке «Льва и кастрюли».

— Отчего вы не сказали, что мой кузен не поднялся наверх с друзьями? — спросил у мадам Ниниш граф.

— Вы сразу направились туда, я посчитала, что у вас дело именно к его друзьям, — пожала она плечами, однако де Грамон отлично видел страх в её взгляде. Мадам Ниниш что-то скрывала, чего-то или кого-то боялась.

— Мадам, — добавил немного металла в голос граф, — поймите, речь сейчас может идти о жизни Констанса. Я не запугиваю вас, хотя и мог бы, я прошу вас рассказать обо всём, что случилось в вашем заведении, когда его посетил вчера мой кузен.

Он не отводил взгляда от её лица, давая понять, что не уйдёт, пока не узнает всего. И мадам Ниниш сдалась.

— Обещайте, что защитите меня от него, ваше сиятельство, — с мольбой в голосе произнесла она. — Это страшный человек. Он обаятелен и красив, но его взгляд… — Она повела плечами так, будто её мороз по коже продрал. — Это убийца, я уверена, на его руках много крови.

— Флориан позаботится о том, чтобы, пока мы не узнаем, кто этот человек, у вас дежурили солдаты из его полка, — заверил её де Грамон, и этого оказалось вполне достаточно.

Все знали, что наёмники Чеканной гвардии, охраняющие торгового князя и его родных, были лучшими бойцами в Луперкалии. Кем бы ни был напугавший мадам Ниниш человек, сразу с несколькими он бы вряд ли справился.

— Теперь я чувствую себя в безопасности. — Мадам Ниниш сделала глоток кофе. — Он появился несколько дней назад — аристократ, достаточно богат, чтобы не просто столоваться, но и жить у меня. Он сразу подсел за столик к вашему кузену и его друзьям. Они играли в карты, после друзья отправились наверх, а ваш кузен ушёл вскоре в сопровождении этого человека. Ваш кузен обещал присоединиться к товарищам, однако этот человек пообещал ему кое-что особенное и увёл его.

— И куда же он его увёл?

Граф понимал, что мадам Ниниш отлично знает, куда именно отправился Констанс вместе с новым приятелем. Вот только без такого толчка не станет ничего говорить сама. До конца перебороть страх она не смогла, несмотря на все заверения де Грамона.

— К этой жалкой… — начала было мадам Ниниш, и столько было яда в её голосе, что она сейчас казалась опаснее чёрной гадюки. — Простите, — успокоившись, сказала она. — Этот человек увёл вашего кузена в заведение под названием «Красная маска».

— «Красная маска»? — пожал плечами де Грамон. — Что могло привлечь Констанса в этом кафе?

— Конечно же, этот ужасный чокоатль! — повысила голос чуть выше приличного тона мадам Ниниш. — Вы, верно, знаете о новой моде на этот кошмарный напиток из Дальноземья. «Красная маска» была обычной забегаловкой, пока её не прибрала к рукам одна весьма ловкая особа. У неё есть связи среди морестранников, и те поставляют ей сырьё для этого ужасного чокоатля в непристойных количествах.

Граф, конечно, не понаслышке был знаком с новомодным напитком родом из дальноземельских колоний. Он не понимал его популярности, предпочитая кофе — тот и дешевле, и горечь у него благороднее. Де Грамон считал, что чокоатль столь знаменит не из-за вкусовых качеств, а именно из-за несусветной цены напитка, делавшей его чем-то элитарным.

— Этот человек, — продолжила мадам Ниниш, — узнал, что ваш кузен отправляется в Дальноземье новым наместником в колониях, и предложил познакомиться с культурой нового дома Констанса.

— Выходит, Констансу не хватило культуры Дальноземья в «Золотом волке», — бросил Флориан. — Решил углубить знания.

— Вы знаете, где находится «Красная маска»? — спросил у мадам Ниниш граф.

Он знал об этом заведении — кафе было очень популярно, однако сам туда не ходил из-за нелюбви к чокоатлю. Так что смутно представлял себе, где именно оно находится.

Скрепя сердце мадам Ниниш подробно рассказала, как найти «Красную маску». Кафе располагалось достаточно далеко от центра города, ближе к портовым кварталам, где заправляли унендили. Не самое лучшее место для младшего сына торгового князя. Однако Констанса находили и не в таких.

Взяв коней, наёмник и граф направились к «Красной маске». Сначала ехать верхом было просто — люди спешили убраться с дороги пары всадников, и кучера даже самых роскошных карет следовали их примеру. Слишком уж хорошо все знали командира телохранителей торгового князя, его скверный, вспыльчивый характер был известен всей столице. Да и графа де Грамона многие узнавали. Однако постепенно, когда всадники покинули центр города, ехать было всё сложнее и сложнее. Улицы становились всё уже, дома же — всё выше. Они закрывали небо, нависая над головами. С балконов и из окон так и норовили вылить содержимое ночных горшков или просто выкинуть мусор. Воздух становился всё более спёртым и затхлым. Это ещё не трущобы, но уже не те районы города, где появлялись люди вроде де Грамона и Флориана.

Однако стоило только приблизиться к гавани, как на всадников вновь пахнуло свежим воздухом. Морской бриз принёс прохладу, пах он солью и лишь совсем чуточку рыбой. Выходило, что несмотря на то, что расположено кафе было не в лучшем районе Луперкалии, но с местом его владелец и прогадал. Вот только вместо «Красной маски» всадники увидели сгоревшие руины. От них до сих пор тянуло гарью, а рядом с чёрными, обгоревшими стенами дежурила пара городских стражников. Они откровенно пялились на гавань, считая чаек.

— Служивые, — обратился к ним Флориан, слезая в коня, — что тут стряслось? Мы с его сиятельством, — он указал на оставшегося сидеть в седле де Грамона, — испробовать чокоатля хотели, а тут такое.

— Амба, — резюмировал стражник. — Нету больше чокоатля и не будет. Видишь же, сгорело всё подчистую. Ночью, говорят, около полуночи занялось.

— Хорошо ещё, вовремя тушить начали, — встрял второй, — на другие дома огонь не перекинулся.

— Спасибо, служивый, — кивнул ему Флориан и кинул серебряный артиг. Страж ловко поймал монету, и она тут же исчезла в складках его мундира.

Флориан обернулся к де Грамону.

— И куда теперь?

— В управу, — пожал плечами тот. — Надо выяснить, что удалось узнать страже об этом происшествии.

— Так это… — Видимо, впечатлённый наградой (на артиг можно было вдвоём неплохо посидеть в кабаке, а чтобы заработать его, нужно целую неделю топтать землю в патруле) стражник переборол страх перед титулованной особой и обратился к графу: — Зачем же, сталбыть, в управу-то. Я тут, почитай, одним из первых был — всё своими глазами видал.

— И что же ты такое видал? — поинтересовался у него Флориан.

— Так это, — снова запнулся стражник, однако тут же выправился. — Тут компания гуляла из благородных господ. Они-то теперь, сталбыть, нередкие гости в «Маске»-то. Ну были, да. Деньгами швырялись вот, чокоатль, говорят, рекой лился, ну и вино, само собой, как же без вина-то. А потом они дебош устроили и погром форменный. Бутылками швырялись, посуду били. «Красная маска» она, может, не из самых лучших заведений в городе, да только с тех пор, как она простым кабаком быть перестала, такого в ней не случалось. Ну вот и потом, сталбыть, загорелось, что, наверное, случайно или кто подпалил, но всё занялось быстро. Я видел всё, рядом пост мой, сталбыть, расположен. Вот скликал народ сразу, мы и залили дом водой, чтоб на соседние огонь не перекинулся.

— А благородные господа куда делись?

— Да что им сделается-то, благородным, — махнул рукой страж, явно позабыв, что говорит с таким же аристократом, как и те, кто устроил в сгоревшем кафе дебош. — Понадевали плащи и убрались, когда всё только занялось.

Граф жестом велел Флориану ещё раз отблагодарить стражника, и теперь в руки служивого полетел полновесный аурел. О такой монете тот не мог и мечтать — вряд ли за всю жизнь он держал подобную в руках хотя бы раз.

— И куда теперь? — задал резонный вопрос Флориан.

Они с де Грамоном пустили коней шагом вдоль по улице, неспешно направляясь обратно центру города.

— Последняя ниточка оборвалась, — пожал плечами тот. — Но искать надо здесь, в районе порта. Где кузен мог найти новых приятелей? Кто этот странный дворянин с жутким взглядом? У меня только вопросы и совершенно нет ответов.

— А почему здесь искать? — удивился Флориан. — Его могли где угодно спрятать — время было.

— Не куда угодно, — возразил де Грамон. — Всё грамотно спланировано. Сначала его разделили с миньонами, после окружили новыми «друзьями», а затем этот погром. Сгорело заведение, пользующееся хорошей репутацией в городе, и главное, известно, что Констанс там был. Раз об этом в курсе мадам Ниниш из «Льва и кастрюли», то и её подавальщицы тоже. А уж они-то растреплют языками по всему городу, куда именно отправился Констанс в тот вечер, когда случился пожар в «Красной маске». Его поскорее увели и спрятали в надёжном месте, где до него никто не доберётся. Так ему это объяснили. Кузена не пришлось похищать, всё провернули изящней.

— Интриги, — сплюнул под копыта коня Флориан. — Но не могу в толк взять, отчего ты считаешь, что он тут остался, недалеко? Могли же в карету посадить, к примеру, или верхами уехать.

— Стражник сказал, что благородные господа, когда занялся пожар, надели плащи и ушли. Он бы заметил карету или коней, значит, они ушли пешком, и убежище где-то рядом.

— Тогда стоит спросить морестранников, — решительно заявил Флориан. — Порт — их вотчина, они здесь каждый закоулок знают.

— И мадам Ниниш говорила, что у хозяйки «Красной маски» есть связи с унендили, — добавил, больше для себя, де Грамон. — Кстати, стражник ничего не сказал о ней.

— Ты же не спросил, — пожал плечами Флориан, — а он и так через себя переступил, чтобы к тебе обратиться. Куда уж говорить о том, о чём его не спрашивают.

Вращавшийся в кругах равных себе — таких же аристократов, де Грамон часто не понимал простолюдинов. Ведь единственным из них, с кем он общался регулярно, если не считать слуг, был Флориан, напрочь лишённый чувства такта и уважения к титулованным особам.

— Тогда обратимся к капитан-коменданту унендили, — предложил граф, — он выделит нам в помощь человека.

Как бы ни кичились морестранники своей независимостью от государств, вряд ли их представитель в столице Конгрегации откажет в помощи де Грамону. Особенно когда речь идёт о похищении младшего сына торгового князя, да ещё и в непосредственной близости от порта.

Всадников остановили у символической рогатки, отделяющей порт — территорию унендили — от остальной Луперкалии. Никто не имел права пересечь эту границу без приглашения капитан-коменданта, даже сам торговый князь. Это был своего рода краеугольный камень соглашения между гильдией морестранников и государствами Плоскоземья.

Пара крепких парней в свободного кроя рубахах и крепких морских портах с башмаками преградила путь де Грамону с Флорианом. Почти перед самыми мордами коней скрестились две боевых остроги с лезвиями, дополненными жутковатого вида крючьями, какими одинаково удобно стаскивать врага что с вант, что с седла.

— Мы по делу к капитан-коменданту, — заявил де Грамон. — Без приглашения, — сразу добавил он, зная, каким будет следующий вопрос, — но дело срочное и времени на формальности нет. Передайте капитан-коменданту, что граф де Грамон в сопровождении телохранителя просит о встрече.

Один из стражей махнул татуированной рукой находившемуся тут же юнге и что-то произнёс на наречии унендили. Парнишка, ещё не заслуживший и первого рисунка на коже, умчался, сверкая голыми пятками. Граф с наёмником спешились, де Грамон передал поводья Флориану, и тот отвёл их лошадей к недлинной коновязи. По своей территории морестранники разрешали передвигаться только пешком. Ответ капитан-коменданта не заставил себя долго ждать — к стражам примчался тот же мальчик-юнга и выпалил несколько фраз на унендили. Свой язык морестранники не отделяли от народа.

— Вы можете пройти к капитан-коменданту, — произнёс один из стражей. — Вас проводит юнга.

Флориан и де Грамон последовали за почти не запыхавшимся, несмотря на пробежку, мальчишкой. Теперь тот вышагивал так важно, будто ему была доверена немалая честь. Несколько раз бывавший в резиденции капитан-коменданта де Грамон мог бы легко найти дорогу и сам, тем более что большую часть квартала морестранников занимали обширные склады и несколько доков для экстренного ремонта кораблей. Для того чтобы жить, оставалось не так и много места, унендили вообще предпочитали обитать на своих судах, как можно реже покидая их. Но традиции были незыблемы — без сопровождающего чужаки по территории морестранников не передвигались.

Должность капитан-коменданта считалась чем-то вроде почётной отставки для унендили, которые по тем или иным причинам не могли больше выйти в море. Были среди них инвалиды, которые стали бы обузой для команды, но чаще попадались те, кто проиграл в загадочных политических играх унендили.

Морская управа занимала двухэтажный дом, выстроенный ещё во времена легендарного Энрике Морестранника — первого корабельного короля унендили. Нижний этаж сложен из камня, верхний — из дерева, так давно уже не строили нигде в Плоскоземье. И только в не меняющихся веками кварталах унендили можно найти такие раритетные дома. Ведь войны между государствами всегда обходили стороной территории гильдии морестранников — никто не желал остаться без их поддержки.

Капитан-комендантом порта Луперкалии была немолодая, но сохранившая привлекательную внешность женщина с жёстким лицом, на котором сложно и представить улыбку. Черты его словно застыли в чуть недовольной всем на свете гримасе. Как и прочие унендили, она носила рубашку свободного кроя и порты, но дополняли костюм высокие сапоги, не слишком уместные для морестранника, и традиционный плащ в пол с отметинами от лёгких доспехов, носившихся прежде поверх него.

— Несчастная девушка скрывается у нас, — заявила капитан-комендант, выслушав краткий рассказ де Грамона. — Она под нашей защитой. А вот о вашем кузене мне ничего не известно. Но могу сказать точно, он не пересекал границу.

Свои рубежи унендили охраняли очень хорошо, и никто не мог проникнуть на их территорию без ведома капитан-коменданта. Конечно, та могла и лгать графу, однако смысла в этом он не видел.

— Я хотел бы побеседовать с бывшей хозяйкой «Красной маски», — сказал он.

Капитан-комендант какое-то время тянула с ответом, оценивающе глядя на него. Явно прикидывала, стоит ли отказать и чем этот отказ обернётся для неё лично. Гильдия точно не пострадает, а вот капитан-коменданту де Грамон мог устроить вполне серьёзные неприятности. Оказавшись на этой должности в Луперкалии, она явно не была в фаворе у властей предержащих унендили, однако имела возможность вернуться и восстановить политический вес. Совсем проигравших, не имеющих никакой надежды на возвращение, отправили в куда худшие места, нежели столица Купеческой конгрегации.

— Я хотел бы принести ей извинения от имени торгового князя, — решил склонить чашу весов на свою сторону де Грамон, — и обсудить компенсацию за сгоревшее кафе.

— Хотите откупиться от неё золотом? — почти с презрением спросила капитан-комендант.

— С ним ей проще будет начать всё снова, — пожал плечами, отлично разыгрывая равнодушие, де Грамон. — Да и сбывать чокоатль без неё в прежних количествах у вас вряд ли получится. Не так популярен этот напиток в Луперкалии.

— Торговец до мозга костей, — ровным тоном, словно констатировала очевидный факт, произнесла капитан-комендант. — Я провожу вас к девочке. Она занимает мою каюту в управе. Но будьте с ней вежливы, она многое перенесла прошлой ночью. И слава морям, что вы не похожи на своего брата.

— Он мой кузен, — зачем-то поправил её де Грамон, прозвучало так, словно он открещивается от Констанса.

Против присутствия Флориана, остававшегося молчаливым всю короткую беседу, капитан-комендант не возражала. Втроём они поднялись на второй этаж, и хозяйка порта постучала в одну из дверей.

— Дитя моё, — произнесла она достаточно громко, чтобы её было слышно по ту сторону, — ты одета? Я не одна — со мной двое мужчин.

Спустя какое-то время дверь отворилась — на пороге стояла красивая женщина, лет на пять моложе капитан-коменданта. Она была одета как унендили, но сразу становилось ясно, с чьего плеча она носит рубашку и штаны. Такое платье ей явно было в новинку.

Молодая женщина впустила всех троих в комнату, оказавшуюся и в самом деле не просторнее капитанской каюты на средних размеров корабле. Женщина пригласила всех садиться и сама расположилась в единственном кресле. Остальным достались стулья без спинок. Флориан и вовсе предпочёл подпирать стену.

Граф начал, как и обещал, с официальных извинений от имени торгового князя и сразу предложил такую компенсацию из казны, что у женщины слегка округлились глаза. Она явно не рассчитывала на подобную щедрость.

— Я должна забыть о том, что случилось с «Красной маской», — решительно заявила она, несколько неверно истолковав эту щедрость.

— Как только расскажете мне всё в подробностях, — кивнул де Грамон. — Мне нужно отыскать моего кузена, который участвовал в этих событиях, а после «Красной маски» его след теряется.

Хозяйка разгромленного кафе глянула на де Грамона по-новому, явно прикидывая, не стоит ли потребовать больше, однако решила, что и тех денег, что он уже посулил, вполне достаточно. От добра добра не ищут.

— Не ваш кузен был зачинщиком, — честно сказала она. — Видно было, что ему нравится мой чокоатль, особенно со жгучим перцем и специями, он даже вина меньше всех выпил. Но этот страшный человек, все называли его просто «мсье», он был ужасен — у него взгляд убийцы, понимаете.

Как и мадам Ниниш, хозяйка «Красной маски» вздрагивала от одного воспоминания о странном новом знакомце Констанса.

— Он смеялся громче всех, пил больше всех, — продолжала она. — Он первым кинул бутылку в стену, потом в маску — она висит… висела над их столом. Они, конечно же, сидели за лучшим столом. Все стали хохотать, и ваш кузен, конечно, тоже. Бутылки кидали в стены, в окна… Я пыталась урезонить их, но какое там. Мужчины вошли в раж, и я поспешила покинуть «Красную маску». Я видела, что несколько шандалов перевернулись, занялись занавески. Если бы не друзья-унендили, я бы… Я бы не спаслась… А ведь другие… Они остались там — в «Красной маске»…

— Вас преследовали?

— Да, — в голосе женщины были слышны неподдельные слёзы. — Они хотели охотиться на меня, затравить, как лису. И тот страшный человек снова кричал громче всех. Он даже схватился с Синтрой, когда тот со своими унендили взял меня под охрану. Но моих друзей оказалось больше, они достали пистолеты, и преследователи отступили.

Видно было, что об этом ей говорить приятнее, нежели о разгроме кафе.

— Куда они отправились после того, как ваши друзья дали им отпор?

— Говорили о каком-то надёжном месте, где никто не найдёт вашего кузена. Но что это за место, я не знаю.

— Тут я могу вам помочь, — вступила в разговор прежде молчавшая капитан-комендант. — Я знаю Синтру — у него весьма деятельная натура, уверена, он или сам проследил за вашим кузеном и его спутниками, или отправил надёжного человека сделать это.

— Я могу поговорить с Синтрой?

Капитан-комендант поднялась на ноги, хлопнув себя по коленям.

— Я пошлю за ним юнгу, чтобы привёл его сюда, — сказала она перед уходом.

— С вашего позволения, — также поднялся де Грамон, — мы подождём его внизу. Но прежде — найдётся у вас лист бумаги и перо?

Капитан-комендант вышла из комнаты, а граф задержался лишь для того, чтобы написать на поданном бывшей хозяйкой «Красной маски» листе бумаги обещанную сумму и заверить вексель своей подписью и печатью. Теперь по нему женщине из казны Луперкалии выдадут хоть всю компенсацию, хоть любую её часть. В некоторых случаях де Грамон имел полное право распоряжаться государственным золотом по своему усмотрению и в суммах не был ограничен. Почти.

Ждать унендили по имени Синтра пришлось недолго — не больше четверти часа. Он оказался крепким парнем с гладко выбритым лицом, треть которого покрывали затейливые узоры татуировок. Одевался он почти так же, как капитан-комендант, только сапогам предпочёл кожаные туфли с пряжками. Оружейный пояс его оттягивал скаллоп[1] с закрытой гардой в виде морской раковины.

Долго пересказывать историю «Красной маски» ему не пришлось — Синтра отлично понимал, зачем его позвали к капитан-коменданту, да ещё срочно.

— Конечно проследил, — кивнул он даже раньше, чем де Грамон задал вопрос. — Есть тут небольшое имение, оно частью на нашу территорию залазит. От «Маски» туда пять минут ходу, не больше. О нём все почему-то думают, что оно нам принадлежит, но это не так.

— А искать моего кузена на территории унендили никто не подумает. Проводишь нас к этому имению?

Синтра бросил короткий взгляд на капитан-коменданта, и та кивнула в ответ.

— Конечно провожу.

Глаза его уже горели в предвкушении возможной стычки. А в том, что дело дойдёт до стали, де Грамон был почти уверен.

Идти до имения пришлось пешком — как все унендили, Синтра не умел ездить верхом. Да и умей он, искать ему лошадь всё равно дольше, чем добраться до нужного места на своих двоих.

Имение оказалось не слишком обветшавшим, однако сразу видно — ухаживали за ним не самым тщательным образом. Вот только ворота оказались достаточно крепкими на вид, и внутрь так просто попасть не представлялось возможным. А ещё у ворот дежурили двое унендили.

— О них стоит сообщить капитан-коменданту, — обратился к Синтре Флориан. — Как у вас карают ренегатов?

— Протаскивают под килем, — совершенно серьёзно ответил тот, — но этим такая участь не грозит.

— Почему?

— Тем, кто изображает из себя унендили, отрезают руки и языки, а после живьём сдирают с них кожу. То, что остаётся, вывешивают просушиться.

— Говорят, вы потом едите это мясо, — зачем-то ляпнул Флориан, однако Синтра ничуть не обиделся.

— Раньше так и было, — кивнул он, и де Грамон так до конца и не понял — серьёзен ли морестранник или разыгрывает наёмника. Характер у Синтры был достаточно лёгким для шуточек подобного рода.

— Ты уверен, что те, кто охраняет имение, не унендили? — спросил де Грамон.

— Полностью, — подтвердил свои слова Синтра. — Вам не понять со стороны, но их татуировки — полная чушь. Те, кто наносил их на кожу, ничего не знают о значении рисунков и узоров.

— Тогда идём, — указал на ворота имения де Грамон. — Заставим их первыми взяться за оружие.

— А вы мне нравитесь, — усмехнулся Синтра, кладя руку на гарду скаллопа.

Все трое шли в ногу, готовясь к схватке. Граф открыто держал руку на эфесе шпаги. Флориан подтянул ремень висящего за спиной двуручного меча, чтобы не мешался, сейчас в дело пойдёт чекан. Синтра же нетерпеливо постукивал пальцами по ракушке гарды — ему уже не терпелось схватиться с врагом.

В отличие от графа с наёмником морестранник уже ненавидел тех, кто стоял на воротах. Они надели одежду, на которую не имели права, они украсили свои лица татуировками, смысла которых не понимали. Они не заслуживают даже того, чтобы топтать землю.

Когда троица подошла к воротам достаточно близко, Синтра убрал левую руку за спину и сделал несколько быстрых шагов вперёд, обгоняя спутников. Он вскинул правую ладонь в приветственном жесте и выпалил короткую фразу на унендили.

Этого оказалось достаточно для лжеморестранников — разоблачение в их планы никак не входило. Стоявший справа охранник вскинул боевую острогу, с которой явно не умел обращаться так ловко, как настоящие унендили. Синтра опередил его: выхватив из-за спины заряженный пистолет, он выстрелил врагу прямо в лицо. Прежде чем тот повалился на мостовую, Синтра успел обнажить скаллоп и от души рубануть им второго стражника. Лжеунендили вскинул острогу, чтобы защитить себя, но остро отточенное лезвие скаллопа отсекло ему пальцы. Стражник сел прямо в пыль перед воротами, завывая от боли. Синтра быстро прикончил его.

— Я рассчитывал, что мы сделаем всё несколько вежливей, — произнёс де Грамон, подходя к воротам, — и тише.

— Не будь тут этих переодетых ублюдков, — похоже, пролитая кровь подогрела ненависть Синтры к лжеморестранникам, — так бы и случилось. Вините их, — он ткнул носком туфли мёртвого стражника, — не меня.

— Остаётся надеяться, — сказал подошедший Флориан, — что засова на воротах нет.

Стена имения оказалась достаточно высокой, чтобы через неё можно было с лёгкостью перебраться, а над воротами нависала балка, мешающая перелезть через них. Однако засова с той стороны не оказалось — наёмник и морестранник навалились на створки и открыли их без труда.

Внутри их уже ждали — выстрел из пистолета на спокойной улице стал для засевших в имении сигналом. Кое-кто из них изображал унендили, на взгляд де Грамона они вовсе не отличались от морестранников, и он был только рад, что взял с собой настоящего, другие же носили кожаные колеты и просторные шляпы. Вооружены почти все были тяжёлыми шпагами или абордажными саблями, как Синтра, и явно владели этим оружием ничуть не хуже самих унендили. Кое-кто из защищавших имение успели зарядить пистолеты, даже попытались изобразить нечто вроде залпа. Вот только огнестрельное оружие их было не лучшего качества, да и заряжали его явно впопыхах — больше половины дало осечку. Несколько пуль ударили в створки ворот, никому не причинив вреда.

— Держитесь подальше от меня! — воскликнул давно скучавший по настоящей схватке Флориан. — А вы — ко мне, кому жизнь не дорога! — крикнул он обороняющим поместье.

Сняв со спины двуручный меч, он выдернул его из ножен, отшвырнув их в сторону. Пары быстрых взмахов хватило врагам, чтобы понять — этот человек пришёл сюда убивать, и делать это он умеет очень хорошо. Флориан с улыбкой на губах наступал на опешивших защитников имения, вращая мечом. Он явно наслаждался испугом на лицах врагов и знал — никто из них ему не противник. Конечно, они могли — и должны были! — наброситься на него скопом, тогда у одного-двоих был шанс быстро ранить Флориана, а после прикончить его стало бы делом времени. Вот только никто не хотел умирать под ударами его двуручного меча ради этого шанса. А потому враги медлили, пока сам Флориан не атаковал.

Первым делом в пыль полетела отрубленная голова в треуголке, тело ещё не успело свалиться рядом, а Флориан уже прикончил ещё одного лжеунендили, разрубив тому грудную клетку. Спустя ещё секунду на землю сел третий враг, поливая пыль вокруг себя кровью из отсечённой у самого плеча правой руки. Каждый взмах двуручного меча отнимал чью-то жизнь или оставлял врага калекой до конца — весьма близкого — его дней.

Синтре с де Грамоном даже вмешиваться не пришлось — Флориан в одиночку перебил всех врагов во дворе имения. Наёмник остановился перед дверьми, ведущими внутрь, опустил меч, с клинка которого стекала кровь. Его спутники прошли через двор, стараясь переступать через мёртвые тела и отрубленные конечности. На кровь, пятнающую их обувь, они не обращали внимания. Пыль во дворе имения так напиталась ею, что превратилась в жирную грязь, словно на поле боя.

У входа Флориан с сожалением вынужден был расстаться с двуручным мечом. Орудовать им внутри имения у него не вышло, по крайней мере, так же эффективно, как во дворе. Стены и потолок мешать будут. Он прислонил оружие к стене, вынув из-за пояса клевец. С ним он обращался ничуть не хуже, раскалывая вражеские черепа, как орехи. Синтра успел перезарядить свой пистолет, де Грамон достал свой, который носил за поясом не заряженным, и быстро привёл оружие в боевую готовность.

Все трое были профессиональными бойцами — граф и наёмник и вовсе понимали друг друга без слов, слишком часто фехтовали друг против друга и вместе против общих врагов. Синтра же легко подстроился под них, выступая на вторых ролях, и это его вовсе не тяготило. Он и вполовину не так хорош, как граф с наёмником, и отлично понимал это.

В словах нужды не было — де Грамон просто кивнул Флориану, и тот ударом ноги вышиб дверь. Имение находилось в изрядном небрежении, а потому дверь попросту слетела с петель, рухнув на пол. Первым внутрь ворвался Флориан, тут же обрушив клевец на голову ближайшего врага. Оружие застряло в пробитом черепе не ожидавшего такого оборота лжеунендили, но Флориан могучим рывком освободил его и сделал быстрый шаг в сторону, давая место де Грамону. Тот шагнул вперёд — ствол его пистолета едва не упёрся в лицо врага, отступившего назад. Выстрел в упор разнёс ему лоб и затылок на куски. Теперь пришла очередь графа уступать дорогу. Синтра не остался в долгу — его пистолет отправил на тот свет ещё одного лжеунендили.

В просторном холле имения, где противника можно было легко задавить числом, собралось никак не меньше десятка бойцов — почти все носили длинные плащи и лёгкие доспехи морестранников. И лишь стоявший за их спинами высокий дворянин в модном камзоле и широкополой шляпе отличался от остальных. Вместо пехотной шпаги или абордажной сабли он держал в правой руке рапиру — оружие, не характерное для простых головорезов. Более того он провёл по её клинку затянутой в прочную кожу перчатки левой ладонью — и по лезвию заплясали языки пламени.

Де Грамон сразу понял, что этот противник как раз для него. Оставив Флориана с Синтрой разбираться с остальными он, отбросив пистолет, рванул прямо к нему. Двое попытались встать на пути графа, и оба повалились на пол почти одновременно. Стремительные взмахи шпаги промелькнули, будто два удара молнии. Де Грамон не собирался задерживаться на пути к настоящей цели.

Лидер обороняющих имение головорезов вскинул левую руку в приветственном жесте и тут же быстрым движением извлёк из-за спины кинжал. Ни о какой честной схватке по дуэльным правилам и речи не шло. Но это ничуть не смутило де Грамона. Враг считает, что получил над ним преимущество, да только это далеко не так.

В первые мгновения клинки сплелись подобно стальным змеям. Противники прощупывали друг другу, искали слабые места в защите, пытались финтами провоцировать необдуманные контратаки. Но лидер головорезов отлично знал, с кем имеет дело: ни пламенеющий клинок, ни кинжал в левой руке не давали ему решающего преимущества перед первой шпагой Луперкалии.

Противник графа не держался в обороне, постоянно маневрировал, не давая загнать себя на лестницу или в угол. Они танцевали практически по всей просторной гостиной, где почти закончилась схватка. Едва ли не все лжеунендили лежали на полу мёртвые или умирающие, Синтра с Флорианом разделывались с последними головорезами. А поединок графа с их лидером всё длился.

Тот понимал, что держится лишь потому, что огненное заклятье на клинке его рапиры не даёт графу подобраться к нему. Лидер головорезов сохранял дистанцию, вскидывая оружие всякий раз, когда ему казалось, что противник идёт в атаку. Но де Грамон медлил, финтил, лишь изображая напор и натиск, он постоянно держал врага в напряжении и ждал. Ни одно заклятье не длится вечно — как бы сильно оно ни было, его нужно обновлять. Даже если лидер головорезов владеет огненным кольцом силы, ему нужно будет снова провести рукой по клинку, когда языки пламени погаснут.

Именно это заставило пойти в безрассудную атаку. Лидер головорезов рванул вперёд, вытянулся в длинном выпаде. Языки пламени на его клинке лизнули камзол графа, в воздухе запахло палёной тканью. Вот только контратаки де Грамон не провёл — он видел, что это не более чем умелая ловушка, а в такие граф не попадался уже давно. Звякнула сталь, когда он отбросил вражеский клинок, но не более того. Зажатый в левой руке лидера головорезов кинжал не отведал крови.

И тут клинок рапиры погас, оставив только почерневшую от огня и жара сталь. Вот тогда-то де Грамон перешёл в атаку. Он нанёс несколько стремительных ударов врагу, тот едва успевал отбиваться рапирой и кинжалом. Искры так и сыпались от повреждённого магией клинка. Не прошло и десяти секунд, как он переломился после очередного сильного удара шпаги графа. В руках у лидера головорезов остался только жалкий обломок длиной не больше пяти дюймов длиной. Он попытался защититься от следующего выпада. Успел парировать первый укол кинжалом, но замешкался, и де Грамон провёл классическую вздвоенную атаку[2]. Клинок шпаги графа на треть вошёл в грудь лидера головорезов, лишь слегла скрежетнув о ребро.

Де Грамон тут же отступил, готовясь к обороне, но этого не потребовалось. Его противник выронил клинки, глухо ударившиеся о залитый кровью пол, и рухнул на колени. По ткани модного камзола на груди начало растекаться тёмное пятно.

— Флориан, найди Констанса, — велел граф, — он должен быть здесь.

Наёмник, очищавший как раз свой клевец от налипших на него волос, кивнул и сунул оружие за пояс в таком виде, в каком оно было.

— Если наткнёшься на врагов, — напутствовал его граф, — оставь нам хотя бы немного.

— Думаешь, тот загадочный «мсье» со страшными глазами тут?

— Вряд ли, — покачал головой де Грамон. — В имении всем, скорее всего, верховодил этот тип. — Он ткнул ногой лежащий рядом труп. — Но он нам уже ничего не расскажет.

Флориан направился внутрь имения искать непутёвого сына торгового князя, де Грамон же обернулся к Синтре.

— Пожалуйста, — он не имел права приказывать унендили, и вынужден был просить его, — переверни главаря и разрежь на нём камзол и рубашку.

— Зачем? — тут же поинтересовался любознательный морестранник. — У него будет такая же татуировка, как и у остальных.

Синтра уже успел осмотреть тела нескольких убитых лжеунендили и обычных головорезов. На левой стороне груди у них красовалась татуировка в виде солнечного затмения.

— И всё же, — решил настоять на своём граф, и Синтра предпочёл подчиниться.

Де Грамон не имел права приказывать ему, вот только было в графе что-то такое, что мешало ослушаться его команд. Унендили присел над трупом главаря, срезал с его камзола пуговицы, распорол пропитавшуюся кровью рубашку на груди. Теперь стала видна и его татуировка. Клинок графа вошёл ниже неё, и кровь не попала на чёрный рисунок, нанесённый на тело убитого лидера головорезов. Он почти не отличался от тех, что носили на себе остальные, вот только вокруг изображения солнечного затмения шли буквы, складывающиеся в девиз: «Подлинное мужество».

— Ух ты, — удивился Синтра, увидев это. — А вы знаете, что это означает?

— Знаю, — кивнул граф. — Это девиз риласиаре — в разных странах они известны под разными именами, но суть одна. Они своими действиями разрушают власть и государственные устои.

— Такие ребята вполне могли похитить вашего кузена.

Вскоре в просторную гостиную имения вернулся Флориан вместе со слегка помятым, но в общем целым и невредимым Констансом. Они с графом были чем-то неуловимо похожи, когда стояли рядом, сразу становилось ясно, что они кровные родственники. Почти такого же роста, как де Грамон, светлые волосы младший сын торгового князя обрезал покороче, противореча моде, а лицо гладко брил. Сейчас под глазами его набухли тяжёлые мешки от большого количества выпитого, но черты сохраняли аристократическую утончённость. Всё дело было в юном возрасте Констанса, конечно, однако многие говорили ему, что если он продолжит кутежи, то очень скоро это начнёт сказываться на его внешности и здоровье в общем.

— Кузен, — радостно выпалил он, увидев де Грамона, — слава силам, здесь ты! Я уж было думал, что наш угрюмый Флориан запрёт меня на гауптвахте на неделю.

Наёмник пробурчал нечто в том духе, что стоило бы так сделать, однако Констанс пропустил его слова мимо ушей.

— В этот раз ты вляпался в очень серьёзные неприятности. — Голос де Грамона был мрачен. — Это не обычные твои дружки тебя разыграли. — Он указал носком туфли на татуировку на груди убитого главаря головорезов.

— Риласиаре, — удивился Констанс. — И как думаешь, что они собирались сделать со мной?

— Точно не требовать выкупа у твоего отца, — покачал головой граф. — А вот почему сразу не прикончили — ума не приложу.

Кажется, вид покойников и луж крови на полу несколько отрезвил Констанса, а слова кузена окончательно привели его в себя.

— Как ты оказался здесь, я уже знаю, — продолжил граф, беря кузена под руку и провожая через гостиную. Оба старались не наступать на трупы и избегать луж крови. — Скажи, кто такой загадочный человек со взглядом убийцы, который притащил тебя сюда?

— Он так и не назвал своего имени, — ответил Констанс. — А потом его дружки звали его просто «мсье». Ну и я тоже, — развёл он руками. — Ох, — выдохнул он на пороге, увидев бойню, учинённую Флорианом во дворе имения.

Де Грамон поспешил проводить его на улицу как можно скорее. Пускай Констанс не был таким уж впечатлительным юношей, однако к виду изрубленных человеческих тел не привык.

— Куда теперь? — поинтересовался забравший свой двуручный меч Флориан.

Наёмник не спешил прятать покрытый успевшей подсохнуть кровью меч в ножны. Сначала клинок надо как следует вычистить, чтобы тот не пришёл в негодность раньше срока.

— В морскую управу, — распорядился де Грамон. — Оттуда отправим весть в Печальный дворец, чтобы за кузеном прислали карету.

— Ты же не станешь рассказывать отцу обо всём? — тут же схватил кузена за рукав Констанс. — Он же меня после этого до самого отплытия запрёт во дворце. А в Дальноземье какие развлечения?

— Там придётся работать, — усмехнулся граф. — Но у твоего отца достаточно забот и без того, чтобы беспокоиться о риласиаре.

— Спасибо тебе, кузен! — выпалил Констанс.

— Но ты должен пообещать мне кое-что, кузен, — подпустил металла в голос де Грамон. — Без меня или Флориана ты теперь никуда развлекаться не идёшь. Даёшь слово?

— Слово, — выдавил из себя младший сын торгового князя.

— Спасибо, — положил ему руку на плечо де Грамон. — Тебя пытались убить, кузен, а это очень и очень серьёзно.

— Но кто? — удивился он. — И зачем?

— Думаю, чтобы найти ответы на эти вопросы, — сказал ему граф, — придётся для начала отыскать твоего нового друга «мсье». Куда он, кстати, делся, не знаешь?

— Я не видел его с тех пор, как мы пришли в это имение, — пожал плечами Констанс. — Это было ночью, после «Красной маски». Мы были сильно пьяны и ошарашены произошедшим, а «мсье» только смеялся и показывал нам кровь на рапире. Потом меня отвели в имение, я упал на кровать и уснул. Разбудил меня уже Флориан. Куда делись «мсье» и его друзья, и откуда в имении оказались риласиаре, я не знаю.

Де Грамон сразу понимал, что ответ будет примерно таким.

[1]Абордажный палаш — длинноклинковое рубяще-колющее оружие с прямым широким клинком без долов, имеющим одностороннюю или полуторную заточку. Рукоять деревянная или металлическая с гардой типа дужка, крестовина, щиток. В отличие от строевых палашей, которые имели металлические или деревянные ножны, ножны для абордажного палаша обычно были кожаными. Длина клинка составляла до 80 см, ширина — около 4 см. Моряками абордажных команд часто использовалась разновидность палаша с гардой в виде раковины, называемая скаллоп.

[2]Вздвоенной называется повторная атака, при которой нет движения левой ноги вперед в положение боевой стойки после пер­вой атаки, а есть нормальное движение правой ноги назад и в боевую стойку. Вздвоенная атака применяется тогда, когда противник, взяв защи­ту от первой атаки, не отходит назад, но, оставаясь на месте, не контратакует, а медлит.

Глава вторая. В поисках учёного мужа

Поруганная и разорённая Луперкалия осталась за спиной. Бывший постельничий последнего торгового князя Конгрегации даже не оглянулся на город, когда покидал его. Коня ему удалось купить достаточно дёшево — хозяину благородного животного нечем было кормить семью, не то что скакуна. А пускать такого в котёл он пока считал почти святотатством, хотя вряд ли был верующим человеком. Получив за коня пять аурелов, он посетовал на заоблачные цены на еду, но бывший постельничий торгового князя только плечами пожал. Хозяин скрепя сердце протянул ему поводья. За сбрую, седло и потник он запросил ещё два аурела, но бывший постельничий князя легко сбил их до пяти артигов, добавив к ним ещё пару медных зингарских патаров.

Луперкалию надо было покидать как можно скорее. Осаждавшая город армия почти вычистила всю округу — деревни стояли пустыми, многие и вовсе сожгли излишне ретивые фуражиры. А уж прошедшееся апокалиптическое шествие оставило на земле жуткий след из распятий, кольев и закопченных столбов с останками тех, кто чем-то не угодил бичевателям. Эти люди были беспощадны к другим в той же мере, что и к себе, и никакие мольбы о милосердии не могли тронуть их измученные сердца.

Бывший постельничий князя сменил набитый ватой дублет на более современный камзол — благо одежду в Луперкалии купить можно было за гроши, добавил к нему треуголку вроде тех, что носят унендили, и гросмессер. Теперь и не понять было, кто это едет — удачливый наёмник, решивший примкнуть к армии, где лучше платят, или же, к примеру, курьер. Последних почитали едва ли не безумцами — ведь путешествовать по Плоскоземью после Катастрофы было практически верным самоубийством.

Что же толкнуло бывшего княжеского постельничего отправиться в путь, он и сам толком не мог сказать. Просто странный гость художника предложил ему найти в Речноземье знаменитого учёного мужа — Гийома де Рибуа-Молеана, известного как наставник Проклятых братьев. Откуда таинственному незнакомцу — а представляться гость художника счёл излишним — известно, что тот скрывается именно в Речноземье, бывший постельничий торгового князя забыл уточнить. Да и неважно это было по большому счёту. Таинственный гость легко поймал своего нового знакомца, словно прочитав в его душе, как в открытой книге. Бывший постельничий никогда прежде не оставался без цели — прежде ею всегда была служба торговому князю, обеспечение его покоя и безопасности любыми, подчас самыми грязными методами. Теперь же её не стало, и поручение таинственного незнакомца пускай и было лишь эрзацем настоящей цели, но пока и такой сойдёт, а что будет дальше — кто знает.

Тем более что сейчас бывшему постельничему нужно для начала проехать почти половину разорённой Катастрофой и разразившейся после неё войной Конгрегации. Когда не обнесённые крепкими частоколами деревни и хутора давно вырезаны чудовищами, большинство из которых ходят на двух ногах и носят с собой оружие. Когда там и тут открываются урочища или плеши, где перестаёт расти даже трава, откуда лезут демоны, вызванные Проклятыми братьями. Когда сбившиеся в банды мародёры и разбойники не щадят никого, убивая за пару крепких ботинок или просто ради того, что глянуть, что в седельных сумах или заплечном мешке. Смерть страшная и жестокая, которая прежде была знакома далеко не всем, теперь же стала обыденностью. Никто не оглядывался на трупы в придорожной канаве, не присматривался к следам укусов на них, зачастую оставленных вовсе не звериными зубами. А где-то среди лесов и болот, на хуторах, куда и раньше-то редко кто заглядывал, поднимали голову самые чёрные культы, практикующие запретное колдовство и нашедшие себе новых богов в лице Проклятых братьев.

И всё же бывший постельничий пустился в путь. Он толкнул коня пятками, заставляя того перейти на размашистую рысь. Так скакун может ехать почти целый день, хотя всаднику придётся не слишком комфортно. Зато времени и сил на какие-то мысли не останется вовсе. Несколько раз за ним следили прищуренные глаза разбойничьих разведчиков, да только в этой ограбленной местности остались лишь те, кто не смог миновать жуткую Заповедную пущу, чтобы выбраться в более пристойные земли. Всадник с гросмессером и парой пистолетов в ольстрах был им не по зубам. Тем более сумасшедший, что едет прямиком к демонам в пасть. Ведь даже сильная армия, шедшая на Луперкалию, и апокалиптическое шествие бичевателей не рискнули войти в Заповедную пущу, предпочтя обойти её седьмой дорогой. Но кратчайший путь в Речноземье шёл именно через неё, и бывший постельничий торгового князя не собирался терять время. Ведь таинственный незнакомец сказал ему, что как раз временем-то он не располагает. И неясно было, о ком это он — о себе или же бывшем постельничем, а может, и вовсе об учёном муже.

Прежде эти места звались Лесоземьем и были главным источником дичи и неприятностей для Купеческой конгрегации и Речного альянса. Среди его деревьев скрывалось несколько сотен деревенек и хуторов, где жили преимущественно охотники, не считающие себя ничьими подданными. Они не платили налогов, а когда появлялись в ближних городах, нагруженные шкурами, бочками с мясом и жиром, ящиками восковых свечей и прочего товара, к тем местам, что они занимали на ярмарках, не рисковал сунуться ни один мытарь. Лесовики всегда платили подати за место, но никогда — налоги с продажи, а в тех городах, где их пытались прижать, просто переставали появляться. Это наносило торговле куда больший урон, нежели их показное сопротивление властям, а потому умеющие считать монету магистраты Конгрегации и сатрапы Альянса просто брали своё на тех товарах, что жители Лесоземья покупали. Так что вроде никто и особо в накладе не оставался.

Но всё изменилось в одночасье, когда грянула Катастрофа. Лесоземье обратилось в одно громадное урочище, полное демонов и прочих чудовищ. Злая воля Проклятых братьев изменила обитавших в его глубине хищников, обратив их в кошмарные создания, жаждущие крови. Они нападали на хорошо укреплённые деревни лесовиков и рано или поздно прорывались внутрь. После таких нападений живых не оставалось. Мучения сотен невинных людей подпитывали силу урочища, оно росло, распространяясь на новые части Лесоземья. Теперь уже никто не звал эти земли так, они стали для всех Заповедной пущей. Местом, где люди не живут.

В первый раз бывшего постельничего попытались убить, когда он остановился на привал в развалинах постоялого двора. Было это на третий вечер его путешествия. Всё же армия и бичеватели выбили почти всю нечисть вокруг Луперкалии — да и нечем было ей поживиться после рейдов фуражиров. Во время осады поговаривали, что под видом свинины в котлы нет-нет да и кладут очень подозрительное мясо, которое прежде даже не гавкало и не мяукало. Саму столицу Купеческой конгрегации всё время снабжали провиантом унендили, которым щедро платили из казны, понимая, что сейчас золото экономить смысла нет. А вот у осаждающих такой подмоги не было, им приходилось выкручиваться своими силами.

Бывший постельничий завёл коня в остатки большого дома, где раньше принимали гостей постоялого двора. Там ещё кое-где осталась крыша, так что животное проведёт ночь в относительном комфорте. Сам же бывший постельничий наскоро вымылся после дороги, опрокинув на себя пару вёдер воды из колодца, выстирал исподнее, радуясь тому, что завтра сможет сменить его. Развёл костёр прямо посреди бывшего общего зала, там, где сохранился большой очаг, служивший для обогрева большого помещения.

Расстелив попону, ещё хранящую тепло конского тела, бывший постельничий улёгся у огня. Не прошло и десятка ударов сердца, как в сгустившихся тенях сверкнули глаза. Несколько уродливых сгорбленных карликов ростом с крупную собаку рискнули выйти на свет. Наверное, посчитали, что их жертва спит и с ней можно будет легко разделаться. Негромкий скрежет взводимого курка никого из них не смутил. Когда же, не выдержав, чудовища бросились на свою жертву, та стремительно откатилась в сторону. Оглушительно бахнули пистолеты — тяжёлые пули разворотили пару особенно ретивых тварей. Остальные замешкались, испуганные грохотом выстрелов и вонью пороховой гари. Бывший постельничий торгового князя успел выхватить из лежащих рядом с ним ножен гросмессер, и как только чудовища снова бросились на него, разрубил ещё двоих широким взмахом.

От остальных он ушёл, перекатившись через плечо. Встал на ноги между монстрами и храпящим и нервничающим конём.

— Прочь! — рявкнул бывший постельничий на чудовищ. — Убирайтесь! Я — ваша смерть!

Никто не знал, понимают ли твари человеческую речь, кое у кого из них было нечто вроде собственного языка. Однако как все звери и звероподобные создания, они различали интонации. Для горбатых карлов бывший постельничий был крупным хищником, зашедшим на их территорию. С таким лучше не связываться, даже когда он спит. Об этом ясно говорили трупы, лежащие на полу разорённого и сожжённого постоялого двора, служившего им логовом.

Они поспешили убраться обратно во тьму, забрав с собой тела сородичей, а бывший постельничий поправил попону, подкинул заранее наломанных из мебели дров в костёр и улёгся спать. Он лёг спиной к огню, и как только тот начинал гаснуть, просыпался от холода — ночи уже были далеко не тёплыми. Подпитав огонь, засыпал снова. Карлы следили за ним из темноты, но подойти так и не решились. Силу и жестокость они уважали, а кроме них, пожалуй, больше ничего.

Утром бывший постельничий нашёл рядом с местом, где спал, мелкие подношения от карлов. Затейливо вырезанные из кости амулеты и завёрнутые в рваную ткань куски подозрительного мяса. Одна безделушка внезапно оказалась слегка тёплой — значит, какая-то магия в ней жила. Вот только понять, какая именно, бывший постельничий не мог, ни малой толики дара в нём не было. И всё же он спрятал амулет в поясной кошель.

Во второй раз его едва не прикончили на самой границе Заповедной пущи.

Каким чудом выжил обнесённый крепким частоколом хутор, бывший постельничий торгового князя понял не сразу. Сначала думал, что обитатели его умело отбивали все атаки вылезающих из пущи демонов и изменившихся хищников, и те решили, что лучше поискать более простую добычу, нежели раз за разом лезть на высокие заострённые брёвна. Частокол украшали впечатляющие отметины, оставленные когтями.

Бывший постельничий решил, что лезть в пущу на ночь глядя не лучшая идея. А раз ночевать всё равно придётся здесь же, то почему бы не попытать удачу на хуторе. Он ведь ничего не потеряет, если просто постучится в крепкие ворота. С двух сторон от створок, сбитых из тех же брёвен, что и остальной частокол, и посаженных на толстые петли, возвышались небольшие башенки. В них стояли часовые с арбалетами на плечах. Оружие они взяли, скорее всего, заметив всадника на остатках дороги, что прежде проходила мимо хутора, превращаясь в Лесоземье в просеку.

— Кто таков?! — рявкнул один из часовых, недвусмысленно устраивая арбалет на краю невысокой стенки башенки.

Говорил он с гортанным акцентом, свойственным жителям Лесоземья. В их речи частенько попадались слова речного языка — особенно это касалось ругательств и непристойностей.

— Странник, — ответил бывший постельничий торгового князя.

Он говорил в той же отрывистой манере, глотая часть гласных, что было свойственно простому люду и мелким дворянам, которые почти не появлялись в городе.

— Откель бушь?

Где-нибудь в Луперкалии или другом крупном городе Конгрегации эту фразу не поняли бы вовсе.

— Их столицы еду, — тем не менее ответил бывший постельничий, — голодно там и наёмников много. Да ещё фанатики с плетями своими шляются. Нет там жизни, в общем, страх один.

— До нас жить податься решил, — кивнул больше самому себе стражник. — Правильно. У нас коли сгодисся на что, житуха вполне себе. Лучшей, чем в округе-то.

— Мне бы только заночевать у вас, — покачал головой бывший постельничий торгового князя, — да коня приютить на ночь, а утром я дальше подамся.

— Коли золотишко имеется, — хохотнул страж, — так тебе завсегда будут рады.

Бывшему постельничему стало интересно, зачем им в этой глуши золото и куда они его тратят. Однако спрашивать ничего не стал. Вместо этого он вынул из кошеля на поясе полновесный аурел старой чеканки — в таких не встречалось ещё меди — и ногтем отправил его в полёт к стражу. Тот ловко поймал монету, оценил её вес, попробовал на зуб и лишь после этого перегнулся через заднюю станку башенки и рявкнул вниз, чтобы открывали.

Створки открыли настолько, чтобы гость мог войти лишь пешим, ведя коня в поводу. Бывший постельничий не обиделся, отлично понимая, что в любой момент вслед за ним могут выскочить твари, готовые ворваться за частокол. Далеко не всегда тот, кто выглядел человеком, был им на самом деле. Катастрофа изменила многое и многих.

— Тебя как звать-то? — поинтересовался слезший с башенки караульный.

— Мессер, — почти без раздумий ответил бывший постельничий торгового князя.

— Э не, так дело не пойдёт, — покачал головой его собеседник, рядом с которым стояли ещё двое крепких парней, взявших на всякий случай копья наизготовку. — Мы народ вольный таперича. Нету боле над нами никаких господ!

Стоявшие рядом парни с копьями согласно закивали. Гнувшие всю жизнь спину на хозяина, они были рады снова услышать, что теперь свободны. Правда, жить отчего-то сильно легче не стало, но об этом хуторяне не задумывались.

— Не мессѐр и не месир, — поправил караульного бывший постельничий, теперь назвавшийся Мессером. — Мессер, — он тронул рукоять оружия, висевшего на поясе, — как нож.

— А-а-а, — глубокомысленно протянул караульный, вряд ли понимавший хоть слово на языке местности, откуда традиционно набирали лучшие полки Чеканной гвардии, — другое дело, само собой. Тады ты проходь к мудрецу, вот. А робяты тебя проводят к нему, штоб не потерялся по дороге.

Парни с копьями снова закивали, и сразу стало ясно, кто эти «робяты», что должны проводить Мессера к мудрецу.

— А что за мудрец у вас живёт-то? — поинтересовался Мессер, и не думая двигаться с места, несмотря на то что оба парня с копьями уже стояли у него за спиной.

— Ну, он мудрец, — ответил караульный, — он всё видит. Всё ему открыто. Кто человек на самом деле, а кто только прикидывается. Не сумлевайся, он завсегда всё такое всякое видит. Ежели скажет, что ты человек и верить тебе можно, так будешь гостем нашим. А коли нет, то — звиняй, сам напросился.

— О коне позаботьтесь, — бросил Мессер поводья караульному.

— Это само собой, — закивал тот. — Конешное дело. Скотина-то хороша, диво как хороша.

Кажется, скакуну не понравилось, что кто-то зовёт его скотиной, и он попытался укусить караульного за плечо. Тот успел вовремя убраться и заругался на коня, но руки распускать не стал. По крайней мере, пока хозяин был рядом.

— Ведите к вашему мудрецу, — бросил парням с копьями Мессер, — а то жрать хочется, аж брюхо сводит.

Ему указали, куда идти, и все трое направились к дому мудреца. Тот находился в самом центре хутора, и пока они шли, Мессер сумел разглядеть почти всё поселение. Хутору явно не было тесно внутри частокола. Немногочисленные дома с заросшими мхом крышами окружены огородами, где копались порой целые семьи. Им тут приходилось горбатиться с утра до ночи, чтобы прокормить себя. В загонах блеяли несколько овец, молчаливо жевали жвачку коровы да теснились и толкались не самые толстые свиньи. Скотины вообще было немного.

Мудрец обитал в единственном двухэтажном доме. Сразу видно, что жилище его регулярно ремонтировали и подновляли. В одном из окон даже стекло вставлено, а не натянут бычий пузырь, как в остальных. Другие обитатели и вовсе довольствовались ставнями, о такой роскоши они и мечтать теперь не могли.

Парни с копьями проводили Мессера прямо в просторную комнату, в центре которой сидел на полу мудрец. Хозяин двухэтажного дома скрывался под плащом с капюшоном, и не то что лицо увидеть, даже фигуру его оценить было нельзя. Комната, где он находился, была настоящим убежищем мистика. Амулеты висят на стенах, странные узоры вырезаны на полу, какие-то мелкие фетиши разбросаны всюду, так что надо думать, куда поставить ногу.

Мудрец жестом отпустил парней с копьями, и те поспешили покинуть его дом — им обоим всегда было не по себе, когда они входили к мудрецу. А вот Мессера он поманил к себе. Тот не стал упираться, подошёл ближе, стараясь не наступить на узоры на полу и разбросанные всюду фетиши.

— Ты, — произнёс скрипучим голосом мудрец, — нож во тьме, тень за спиной. Я вижу кровь на твоих руках, много крови. Хорошо. Ты подойдёшь.

Он говорил чисто — без акцента — и не коверкал слова, как остальные жители хутора. Это выдавало в мудреце человека образованного и явно городского, что и неудивительно. Кто бы ещё прослыл самым мудрым человеком на хуторе и сумел так задурить тёмным крестьянам головы, как не грамотный городской житель.

— Значит, я признан человеком, — Мессер даже не сразу понял, насколько ему проще говорить нормально, не коверкая слова на провинциальный манер, — и могу остановиться на ночь.

— Остановишься, конечно, — в голове мудреца звучала явная издёвка, — а после отправишься в пущу.

— Всё верно, — кивнул Мессер, — мне нужно в Речноземье, а дорога через пущу самая короткая.

— Тебя там уже ждут, нож во тьме, — продекламировал на манер песнопения мудрец, — и ты не покинешь пущу. Твоя кровь достанется ей.

Парализующие чары опутали его тугой сетью. Мессер дёрнулся, но понял, что заклятье на него наложено могучее, и он не в силах пошевелить и пальцем. Вот только через мгновение чары спали, осыпавшись с него, будто паутина. Мессер тут же рванулся к мудрецу, выдёргивая из-за голенища засапожный нож.

— Не может быть! — воскликнул мудрец, вскидывая руку, на пальце вспыхнуло белёсым пламенем костяное кольцо. Но какие бы чары он ни метнул в Мессера, они на того просто не подействовали.

Мессер легко повалил мудреца на пол, левой рукой откинул капюшон и прижал клинок к его горлу. Под плащом мудрец оказался довольно молодым человеком с тощей шеей и тёмными кругами вокруг воспалённых глаз.

— Ты кто такой? — прошипел ему прямо в лицо Мессер, прижимая лезвие ножа к шее жертвы.

— Я — один из многих, — ответил мудрец. — Мы живём, чтобы блюсти законы пущи. Кем бы ни был ты, тебе не выйти из неё. Ты умрёшь на алтаре, отдав свою кровь и плоть ей.

Он замер на мгновение, а после вдруг выгнулся дугой, будто в припадке падучей. Изо рта его вырвались чудовищные звуки, какие не могло породить человеческое горло. Мессер предпочёл отпустить его и отскочил на пару шагов. Вместо засапожного ножа он держал в руках гросмессер.

Но когда в дом ворвались обитатели хутора, Мессер очень сильно пожалел, что прихватил с собой ещё и пистолеты.

Дверь, ведущая в комнату мудреца, слетела с петель, и внутрь ворвались парни с копьями. Вот только узнать в них прежних увальней было бы сложно. Они обратились в жуткие гибриды человека и дерева. Их торсы и плечи покрылись толстой корой, поросшей местами мхом, руки и ноги оплели побеги, а копья их теперь больше напоминали древесные сучья.

Двигались они стремительно, но воинской выучки у обоих было не больше, чем в прежних деревенских увальнях, не умеющих толком держаться за оружие. Мессер легко ушёл от их быстрых, но не слишком уверенных выпадов. Оказавшись между врагами, он легко перехватил древко копья одного из них, дёрнул на себя, заставляя противника потерять равновесие, и тут же обрушил ему на голову клинок. Гросмессер легко расколол тому череп, несмотря на покрывающую его кору.

Мессер толкнул покойника на второго врага. Тот даже не попытался уклониться, тупо покачнулся под весом налетевшего на него мертвеца и отшвырнул его в сторону. Он попытался достать Мессера, но было поздно — искривлённый клинок вскрыл ему грудную клетку. И снова кора не спасла от остро заточенной стали. Затрещали рёбра, обильно пролилась кровь. Второй нападающий осел на пол, прямо на труп товарища.

— Неплохо, — проскрипел из-за спины Мессера поднявшийся на ноги мудрец, — но слишком поздно дёргаться. Ты подаришь свою кровь и свою плоть лесу.

Мессер обернулся к нему, и тут в дверь ворвались сразу несколько хуторян. Все они были в той или иной степени изменены, почти все без оружия. Они ринулись на Мессера, протягивая руки, стремясь схватить, повалить на пол. Он вскинул оружие, разрубил чьё-то предплечье, из раны не пролилось и капли крови — вместо этого из обрубка полезли тонкие, гибкие плети молодых побегов вроде виноградной лозы. Хуторянин, лишившийся половины руки, взмахнул этим импровизированным кнутом, побеги словно сами потянулись к Мессеру. Он отступил назад, а в комнату врывались всё новые и новые хуторяне. Они навалились на него всей толпой, он успел отрубить ещё пару рук, прежде чем его повалили на пол, прижали к покрытым узором доскам. Бить — не били, но держали крепко. Пара человек — если их можно было назвать людьми — уселась на ноги, один — на грудь, так что дышать стало тяжело.

— Может, моё кольцо и не подействовало на тебя, — произнёс нависающий над ним мудрец, — но есть и другой — проверенный годами — способ.

Он приподнял голову Мессера и накинул на неё плотный холщёвый мешок. Мир вокруг для бывшего постельничего торгового князя пропал. Он чувствовал, как его вяжут по рукам и ногам — вяжут крепко, не жалея сил. Узлы затягивали так, что сдирали кожу, а если пленник проведёт связанным хотя бы пару часов, то запросто может лишиться нескольких пальцев на руках и ногах. Уже сейчас кисти и ступни начали неметь.

Будто вязанку дров, Мессера закинули на дно телеги и куда-то повезли. Хуторяне не обменялись и словом, как будто понимали друг друга и так. Судя по поскрипыванию, которое слышал Мессер, когда они ходили рядом, больше хуторянам не было нужды скрывать свою истинную природу. Ни о каких рессорах в телеге и речи быть не могло, так что Мессер отлично чувствовал каждый ухаб даже онемевшим от пут телом.

Ехали довольно долго. Пару раз Мессеру казалось, что телегу вовсе приходилось переносить на руках через овраги или ручьи. Он сосредоточился на слухе — и уши подсказали ему, что телега всё сильнее углубляется в Заповедную пущу. Он слышал скрип деревьев, рычание демонов и чудовищных хищников, живущих среди них. Чем дальше, тем становилось холоднее — даже для ночи. Телега, сопровождаемая хуторянами, катилась всё глубже и глубже в пущу — в те места, что и прежде не знали солнечного света.

Перед самым концом долгого пути дорога стала более-менее приличной. Хотя, может, тело Мессера уже настолько занемело от пут и ударов о дно и борта телеги, что он почти перестал чувствовать новые. Наконец телега остановилась, послышался скрип створок, и телега покатилась дальше. Правда, проехали недолго.

Мессера вытащили из телеги, он не сильно отличался от покойника, да и обращались с ним без особых церемоний. Пронеся на плечах, бросили на землю. Кто-то присел над ним, быстрыми движениями срезал путы. Мессер скрипнул зубами, едва удержавшись от того, чтобы застонать. В конечности возвращалась кровь — в кисти рук и стопы словно разом вонзились сотни раскалённых игл, а суставы как будто набили толчёным стеклом.

— Тащите его к кресту, — раздался скрипучий голос, таким говорил мудрец, выкрикивая слова на неизвестном языке, однако сейчас, понял Мессер, это был другой человек.

Его подхватили под плечи и проволокли по земле, а после кое-как поставили вертикально. Кто-то вполне сноровисто привязал его запястья и щиколотки к дереву. Мессер явно не был первым привязанным к кресту человеком — он кожей чувствовал потёки крови и иных жидкостей.

Чья-то крепкая рука сорвала с его головы мешок. Мессер моргнул пару раз, привыкая к слепящему глаза свету факелов. Когда зрачки сузились, он разглядел пять фигур в балахонах, таких же, как у мудреца с хутора, и с десяток искривлённых силуэтов людей-деревьев.

— Тень за спиной, — произнёс скрипучим голосом тот, кто стоял ближе всего к кресту, — нож во тьме. Тот, кто нужен нам. Дар Братьев!

Уродливые люди-деревья за его спиной радостно заголосили.

— Братья не оставили нас! — продолжал он. — Когда наш Зверь — могучий Грендель — получил рану от рук врага, Братья прислали нам тень за спиной, нож во тьме. Чёрную душу, поглотив которую, наш Зверь — могучий Грендель — восстанет в прежней силе. Он принесёт смерть!

— Смерть! — подхватили остальные люди в балахонах.

Что орали, надсаживая глотки, древоподобные уроды, разобрать было нельзя. Их глотки явно не могли воспроизводить человеческую речь.

— Несите же нашего Зверя — могучего Гренделя! — велел человек в балахоне.

Спустя сотню ударов сердца четверо крупных уродов, чьи торсы почти превратились в стволы деревьев, а руки и ноги были подобны толстым ветвям, принесли здоровенный, сколоченный из деревянных досок щит, на котором лежало чудовище. Может, когда-то прежде оно и было человеком, хотя вряд ли. Оно напоминало помесь гиганта-людоеда с медведем. Как у всех тварей Заповедной пущи, его торс и плечи покрывали кора и мох, мышцы и сухожилия переплетались с побегами, а морда больше всего напоминала деревянную маску с отверстиями для глаз, носа и рта. Правая рука монстра ниже локтя была отрублена — чей-то острый клинок отсёк её очень чисто. Побеги пытались затянуть рану, но, видимо, питавшее существо чёрное волшебство не могло сделать этого. Вообще непонятно было, живо ли чудовище или уже умерло.

Щит поставили вертикально напротив Мессера, потому он и сумел рассмотреть монстра во всех подробностях. Пятеро в балахонах встали вокруг и затянули своими скрипучими голосами заунывное песнопение. Слов Мессер не понимал, однако язык был явно тот же, на котором говорил мудрец с хутора.

Волны холода от чужой магии накатывали на Мессера, но кроме лёгкого дискомфорта он ничего не ощущал. Ритуал шёл своим чередом. Люди в балахонах тянули и тянули песнопение, их как могли поддерживали древоподобные уроды, но ничего не менялось. Всё так же безвольно висел притянутый к щиту широкими ремням Грендель, напротив него скрипел зубами от боли Мессер.

А потом в толпе вдруг мелькнула знакомая фигура в плаще и широкополой шляпе. Мессер увидел её лишь краем глаза и не понял до конца — не шутит ли над ним сознание. Он тряхнул головой, и наваждение вроде рассеялось. Однако тут с оглушительным грохотом упал на землю щит с притянутым к нему ремнями Гренделем, и толпа древоподобных уродов разразилась воплями паники. Песнопение людей в балахонах оборвалось.

Мессер понял, что верёвки с его рук куда-то пропали и он свободен. Он рухнул на колени, пальцы нащупали в пыли рукоять гросмессера, отобранного ещё на хуторе. Мессер вскочил на ноги и ринулся прямиком к ближайшему человеку в балахоне. На сей раз даже срывать балахон не стал — сразу всадил клинок под рёбра, рывком освободил его, и первый из врагов упал на землю, поливая сухую пыль кровью.

Мессер отлично понимал, что безвольные уроды мало на что способны без своих хозяев, скрывающихся под балахонами. Он бросился к следующему — тот оцепенел и стал лёгкой жертвой. А вот оставшиеся трое уже не спешили так легко расставаться с жизнью. Первый вскинул правую руку — полыхнуло рубинами кольцо силы, и на Мессера обрушился поток пламени, будто перед ним дракон разинул пасть. Мессер нырнул вниз, перекатился через плечо, уходя от огненной струи, и оказался рядом с другим человеком в балахоне. Тот без затей пнул Мессера в бок, заставляя растянуться на земле. Тело бывшего постельничего торгового князя ещё не восстановилось после пут и путешествия на дне телеги.

Трое оставшихся людей в балахонах встали над ним, окружив лежащего в пыли Мессера. Кто-то отшвырнул в сторону его оружие. Удары ног посыпались на него градом. Всё, что мог Мессер в этот момент, — это сжаться в комок, прикрывая голову. Тяжёлые башмаки людей в балахонах молотили его без остановки.

— Он там не помер? — услышал он голос, когда его перестали бить.

— Вроде живой.

Кто-то перевернул его на спину, а после приложил на секунду ладонь к его губам.

— Дышит, — заверил остальных человек в балахоне, поднимаясь на ноги.

Мессера подхватили под локти и подтащили к лежащему на земле щиту. Бывшего постельничего торгового князя бросили прямо на притянутого к деревянным доскам ремнями Гренделя. Кто-то из людей в балахонах привязал его за щиколотки и запястья к демону.

— Мы завершим ритуал, — произнёс скрипучий голос. Кто именно говорил, Мессер уже не понимал — у всех людей в балахонах голос был больше похож на скрип несмазанных тележных осей.

Они снова затянули песнопение, но уже не таким заунывным тоном. А один из них встал над Мессером с кривым ножом в руках, готовясь перерезать тому горло. Наверное, его кровью решили напитать демона, чтобы тот снова нёс смерть и разрушение.

Это была последняя мысль Мессера перед тем, как заточенный до бритвенной остроты клинок перехватил ему горло.

***

Серость и чернота — они заполнили весь мир Мессера. Сколько это длилось — он не знал ответа. Просто в какой-то момент он сел, втянув в лёгкие воздух. Дышал, дышал и дышал. И тоже не мог сказать, сколько времени потратил только на этот обыкновенный и в общем-то незаметный большую часть жизни процесс. Но вот к нему вернулось сознание, он открыл глаза.

Он сидел на деревянном полу в холодном помещении. Вокруг него, как он смог вскоре разглядеть, валялись трупы древовидных уродов. Мессер был единственным нормальным человеком среди них.

Он поднялся на ноги и, стараясь не наступать на тела, подошёл к двери. Та оказалась заперта на прочный засов. Конечно, дураков не осталось бросать покойников в незакрытом помещении. До Катастрофы они нет-нет да и поднимались сами собой под воздействием дикой магии, но после неё трупы если не сжигали сразу, то держали под замком. Иные люди после смерти становились опаснее, чем были при жизни.

Колотить кулаками в дверь Мессер не стал — понимал, что так за ним придут и прикончат не разбираясь. Оставалось только ждать. Вряд ли мёртвых уродов собрали в мертвецкой без причины, а значит, за ними должны прийти. Пока ждал, Мессер осмотрел, а в большей степени ощупал покойников. В помещении, где их держали, царил мрак — ни одного оконца не было, лишь через щели в брёвнах пробивались лучики солнечного света. Вот только их не хватало, чтобы хоть немного рассеять царящую в мертвецкой темноту.

На телах древовидных уродов обнаружились следы ударов — все они умерли насильственной смертью, и у многих она не была лёгкой. Он находил ожоги, намеренно содранную кору, следы методичных избиений. Не все изменённые пущей лесовики погибли в бою — многих жестоко пытали перед смертью.

Наконец дверь открылась, впустив в помещение чуть больше света. На пороге стоял крупный парень с длинным багром в руках. Он подцепил крюком ближайшего древовидного урода и потащил наружу. Мессер понимал, что лучшего шанса ему не представится, не ждать же, пока мертвецкую опустошат. Скрепя сердце он шагнул в полосу света от двери. Вполне ожидаемо услышал громкий, панический крик.

— Спокойно! — крикнул он на языке Конгрегации. — Я — не демон! Я — человек!

— Так мы тебе и поверили, — раздалось с той стороны захлопнувшейся перед его носом двери. — Дураков нет!

— Можете проверить меня на соли, стали и огне!

— И проверим! — заверил его тот же голос. — Ты погоди только малость. Погоди.

Ждать пришлось примерно сотню ударов сердца, хотя Мессеру казалось, что его собственное сокращается куда медленнее, чем должно бы. Но иного способа отсчитывать время у него не было. Дверь приоткрылась, приглашая его выйти из мертвецкой, и Мессер, конечно же, этим приглашения пренебрегать не стал.

В помещении, соседствующем с покойницкой, его окружили пятеро смуглых мужчин, держащих в руках мушкеты. Курки у всех были взведены, а пальцы подрагивали на спусковых крючках. Управляться с длинноствольным оружием им было не слишком удобно, однако вряд ли все промахнутся, стреляя в упор, если Мессер надумает дёргаться. И пускай он толком не понимал, как остался жив после ритуала людей в балахонах, рисковать желания никакого не было.

Командовал отрядом высокий мужчина средних лет с усами и бородой, за которыми он явно хорошо ухаживал. Как остальные, он был смугл и происходил из южных провинций Речного альянса. Он носил кольчугу тонкого плетения и кожаный нагрудник; вместо берета, как у остальных, его голову украшал тюрбан, а мушкет заменял богато украшенный длинноствольный пистолет. Левая рука, затянутая в тонкую кожаную перчатку, лежала на эфесе лёгкой сабли. Командир сделал короткий недвусмысленный жест, поведя стволом пистолета, и Мессер послушно поднял руки вверх.

— Спокойнее, — произнёс Мессер на языке Речного альянса, не забывая об акценте. Он свободно говорил как всех языках Плоскоземья, легко подделывая нужный говор — этому его обучили в самом начале службы в постельничих. Однако сейчас это было бы неуместно — вряд ли кто-то в здравом уме принял бы его за уроженца Альянса. — Я — человек, не демон. — Он старался говорить короткими фразами, давая понять окружающим, что ему сложно подбирать слова. — Я даже не знаю, как оказался… — Он замялся и указал большим пальцем поднятой руки за спину. — Там.

— Следуй за нами, — сказал, как выплюнул, командир мушкетёров. — Дёрнешься — получишь по пуле от каждого из нас. Понял?

Мессер закивал в ответ.

Командир мушкетёров посторонился, пропуская его. Солдаты сноровисто перестроились, так чтобы не мешать друг другу, пока Мессер проходил мимо них. Под конвоем он вышел из подвала, где находилась мертвецкая, и прошагал на улицу. Его проводили к большому кострищу, воняющему сгоревшей человеческой плотью. Видимо, туда собирался отволочь очередной труп парень с багром, которого спугнул Мессер.

— Стой!

Мессер послушно остановился. Он даже рук не опускал, хотя те уже начинали напоминать о себе.

— Руки за голову, — велел командир мушкетёров, — на колени.

Мессер подчинился.

Командир мушкетёров присел рядом с ним. В протянутой руке блестели кристаллы соли. Известно, что три субстанции смертельны для демонов — соль, сталь и огонь. А потом Мессер открыл рот и высунул язык. Командир мушкетёров не был законченным ублюдком и не стал, как некоторые, кидать соль в глаза испытуемому, грозя оставить человека слепым. Брезгливым движением он стряхнул кристаллы на высунутый язык. Мессер закрыл рот и проглотил соль. Лишь после этого понял, насколько сильно он голоден.

Затем пришёл черёд стали.

Командир мушкетёров вынул из ножен кривой кинжал и быстрым движением полоснул по предплечью левой руки Мессера. Тот скривился от боли, но лишь стиснул зубы, не издав ни стона. Не дождётся! Он почувствовал, как по коже сбегают тёплые струйки крови. Будь он демоном, нанесённая сталью рана пылала бы пламенем несколько секунд, а после затянулась бы.

Последним был огонь.

— Вытяни руку, — приказал командир мушкетёров, и когда Мессер подчинился, сделал кому-то жест подойти.

Рядом с ним присел на колено один из мушкетёров с зажжённой свечой в руках. Он поднёс её к протянутой ладони Мессера, и держал несколько дольше, чем нужно было для проверки. Однако и в этот раз Мессер всё вытерпел, лишь крепче сжав зубы. По сигналу командира мушкетёр убрал свечу и отошёл.

— Теперь верите? — спросил Мессер у командира мушкетёров.

— Вставай, — вместо ответа бросил тот. — Может, ты не демон, но веры тебе, как человеку, нет. Будем разбираться, кто ты такой.

Мессер поднялся на ноги, руки решил опустить. Командир мушкетёров не обратил на это внимания.

Теперь Мессер смог осмотреться и понять — куда же закинула его судьба. Оказалось, что он находится посреди города, а кострище сложено на большой площади. Дома вокруг стояли добротные, почти все каменные, и то здание, в подвале которого находилась мертвецкая, было скорее исключением из правил. Над входом в него висела табличка на языке Речного альянса, гласившая, что здесь расположена общественная больница. Теперь понятно, откуда такое большое помещение под покойницкую — во время эпидемий или осады именно в такие лечебницы, находящиеся на содержании государства, свозили всех, кто не может оплатить услуги врача. Умирали такие люди зачастую прежде, чем их довезут, и сразу же отправлялись в покойницкую, а уж потом попадали в общую могилу. Ну или на такой костёр, как собираются разжечь снова на площади.

— Хватит пялиться вокруг, — подтолкнул Мессера в спину командир мушкетёров, — ступай!

То, что пленник оказался человеком, ничуть не улучшило отношения к нему.

Они шагали по городу — по центральным его улицам. Вокруг громоздились высокие дома, но опытный взгляд Мессера замечал, что заселены не больше половины из них. На улицах почти не было прохожих, многие заведения — лавки, кабаки, мастерские — стояли закрытыми. Иные дома и вовсе заколочены. Но после Катастрофы подобное зрелище не было чем-то из ряда вон выходящим.

Вскоре их небольшой отряд подошёл к городской управе. Это единственное здание во всём городе, выстроенное в стиле Речного альянса, и Мессер понял, что, скорее всего, попал именно туда, куда ему нужно. Отчего-то он был в этом твёрдо уверен. Его провели по лестнице к украшенному парой округлых куполов и несколькими декоративными башенками зданию управы.

У дверей дежурила пара солдат с мушкетами, и внутрь пропустили только Мессера и командира мушкетёров. Прежде чем покинуть своих бойцов, тот велел им отправляться в казарму и ждать его. Он был явно раздражён тем, что приходится нянчиться с пленником, рассчитывая сдать Мессера первому попавшемуся чиновнику.

Оказавшись внутри, командир мушкетёров проводил его до крепкой двери, за которой обнаружилось просторное помещение. Почти всё оно было заставлено столами, за которыми трудились чиновники, правда, занята оказалась едва ли четверть из этих столов. На возвышении находилось место руководителя всего этого ведомства — или что это было такое, — и увидев его, Мессер понял, что оказался именно там, где должен быть.

В удобном кресле сидел, сцепив перед собой пальцы, среднего возраста смуглый мужчина с копной курчавых, начинающих седеть волос. Вместо традиционных одежд жителей Речного альянса он носил старомодный дублет. Увидев, кого привёл командир мушкетёров, он тут же поднялся со своего места и удивлённого уставился на Мессера.

— Я знаю, что вы должны прийти, — сказал он. — Откуда, — пожал он плечами, — и сам не ведаю, но знаю, что придёте. Не думал, правда, что вас приведут под конвоем.

Мессер молча глядел, как цель его поисков спускается со своего места и идёт к нему. Это был Гийом де Рибуа-Молеан, наставник Проклятых братьев собственной персоной. Как бы то ни было, а Мессер нашёл того, за кем его отправил таинственный незнакомец.

— Азтегмен, — обратился он к командиру мушкетёров, — я благодарен вам за то, что вы привели ко мне этого человека. — Рибуа-Молеан приложил правую руку к груди в жесте, выражающем сердечную благодарность. — Теперь он переходит под моё покровительство.

— Занесите это в реестр, — пожал плечами тот, — и забирайте его.

О бюрократии, царившей в Речном альянсе, ходили истории по всему Плоскоземью. И далеко не всё в них было таким уж преувеличением.

К примеру, Мессера внесли сразу в два реестра. В первом он числился неизвестным человеком, обнаруженным на месте сражения с порождениями Заповедной пущи (бывшее Лесоземье) с пометкой о первичной проверке сталью, солью и огнём (демонической природы не обнаружено). Во втором же Мессера записали как неизвестного человека (проведена проверка демонической природы, результаты зафиксированы в отдельном реестре), потенциального шпиона следующих фракций — далее шло перечисление почти всех действующих государств, за исключением входящих в Речной альянс, и ссылки на реестры, в которых описаны тайные сообщества, известные министерству покоя.

Лишь после того, как в обоих реестрах поставили подписи Рибуа-Молеан и командир мушкетёров, носивший звание азтегмен — то есть второй лейтенант, Мессера наконец передали с рук на руки учёному, которого он искал.

— Рабочий день у меня ненормированный, — заверил его Рибуа-Молеан, — так что могу иногда позволить себе скинуть всё на подчинённых. Как сегодня, к примеру.

— И много у вас работы? — поинтересовался больше из вежливости Мессер.

Они вместе покинули управу, и пускай Мессер был занесён в реестр потенциальных шпионов, да ещё и как человек, чья личность не установлена, никто не помешал им. Видимо, Рибуа-Молеан, хотя и уроженец Конгрегации, был на хорошем счету у местного сатрапа и ему полностью доверяли. На минуту Мессеру даже интересно стало, в какие же реестры занесён Рибуа-Молеан. Наверное, их никак не меньше десятка.

— Полно, если быть честным, — был ответ. — После сражения с порождениями пущи в городе царит полный хаос. По меркам Альянса, само собой. Мой стол[1] занимается учётом погибших с обеих сторон, а также обсчитывает утилизацию трупов. Поверьте, это далеко не так просто, как кажется, особенно с учётом того, что едва ли не каждая тварь из порождений пущи требует отдельного подхода в вопросах её уничтожения. Даже после смерти. На одних хватает примерно столько же дров и масла, как на обычного человека среднего телосложения, а иным в два, а то и в три раза больше. Один только вопрос каталогизации этих существ требует труда пяти чиновников.

— Вы, как я вижу, стали мыслить совсем как уроженец Альянса, — усмехнулся Мессер. — Вы даже говорите со мной не на языке Конгрегации.

— Увы, — кивнул Рибуа-Молеан, — я давно отвык от родного языка. Скажите, только честно, слухи о том, что Луперкалия пала, верны?

— Увы, — повторил вслед за ним Мессер, — полностью верны. Зингарские войска взяли её и разграбили. Последний торговый князь предпочёл чашу с ядом позору плена.

— Значит, — ещё сильнее помрачнел Рибуа-Молеан, — у нас с вами больше нет родины. Что вы намерены делать дальше?

Ответа на этот вопрос у Мессера не было. Таинственный незнакомец велел ему найти Рибуа-Молеана, а что потом делать — не сказал.

— Пока, — пожал плечами Мессер, — раз уж вы покинули рабочее место, идёмте к вам. Не будет с моей стороны сильной наглостью попросить вас угостить меня обедом? Я, кажется, не ел несколько дней.

— Кажется? — приподнял наполовину седую бровь Рибуа-Молеан.

— Последнее, что я помню, — с удивившей даже его самого честностью ответил Мессер, — как нож человека в балахоне перерезает мне горло.

Он машинально потёр шрам на шее — после такого выжить он никак не мог. Однако каким-то чудом оказался среди мёртвых порождений Заповедной пущи. Ответов на вопросы, крутившиеся в голове, у Мессера не было.

— Раз вы хотите есть, — заключил Рибуа-Молеан, — значит, вы точно живы. С провизией в городе не очень, но меня снабжают хорошо. Я даже делюсь со своими чиновниками, им-то постоянно урезают пайки. Но, уверен, теперь, когда осада снята, всё наладится. Не сразу, конечно, но наладится.

— Осада?

— Вижу, вы ничего не знаете о наших страстях, — покачал головой Рибуа-Молеан. — Давайте сначала вы пообедаете, а потом уж поговорим. Думаю, мой рассказ отобьёт у вас аппетит.

Жил Рибуа-Молеан в собственном доме — крепком, двухэтажном. Вот только видно сразу, что на второй этаж давно уже никто не поднимался, да и на первом лишь считанные комнаты были хоть как-то обжиты. За хозяйством присматривала немолодая экономка, носящая скромное платье. Говорила она мало, ограничиваясь лишь указаниями, что делать хозяину дома и его гостю. Мессера она отправила мыться, а сама унесла его одежду, чтобы постирать и починить. Греть и набирать воду в мыльне Мессеру пришлось самому, но он не сетовал. Как следует отдраить себя после недельного путешествия с ночёвками под открытым небом и того, что случилось на злополучном хуторе, стоило всех усилий. Мессер несколько раз выходил во внутренний дворик, где находился собственный колодец, и брал ещё воды. Во второй и третий заход даже не грел её, просто плескался в бадье с холодной водой, давая ей смыть с себя всё скверное, что с ним сталось за эти дни, оставляя это в прошлом.

Экономка выдала Мессеру длинную рубаху такого покроя, как носят в Речном альянсе, тонкий пояс к ней и мягкие домашние туфли без задников. Тому было не привыкать к любой одежде, он оделся и прошлёпал к накрытому столу.

— Спасибо вам, — негромко, так чтобы не услышал Рибуа-Молеан, произнесла экономка, — что привели его на обед. Он ведь днюет и ночует в управе, забывает про еду часто. А возраст уже не тот, чтобы так собственным здоровьем пренебрегать.

Мессер только кивнул в ответ. Готовила экономка, надо сказать, отменно. Видно было, что набор продуктов весьма ограничен и ей пришлось проявить немалую фантазию, чтобы сделать из них нечто вкусное и главное — разнообразное. Однако экономке это вполне удалось. Рибуа-Молеан вместе с Мессером отдал должное её стряпне, и когда оба утолили голод, отправились в кабинет хозяина дома.

Эта комната с большим столом, заваленным документами и забросанным нечинеными перьями, была, наверное, самой обжитой во всём доме. Видимо, Рибуа-Молеан предпочитал свободное время, если оно у него появлялось, проводить именно здесь.

— Что ж, — произнёс Рибуа-Молеан, располагаясь в кресле, — я расскажу вам — кратко, само собой — историю этого города. Последних недель. А после уже будем вместе думать, что вам делать дальше.

Мессер, который был только рад такой отсрочке, уселся напротив него на стул с высокой спинкой и приготовился слушать. А послушать было что.

[1]Стол — низшая структурная часть центральных и местных государственных учреждений в Речном альянсе.

Лирическое отступление. Рассказ доктора де Рибуа-Молеана о событиях в городе на границе с Заповедной пущей

Этот город, стоящий на границе Заповедной пущи, а прежде Лесоземья, всегда был здешним обитателям чем-то вроде кости в горле. Речной альянс наступал на вольницу, считая эти земли своими, раз на них не заявил права никто из соседей. Окраинные леса безжалостно вырубали, чтобы на их месте появились пашни и фермы, способные прокормить сначала острог, потом полноценную крепость, а затем и город. Привлечённые удалённостью от центральной власти, а значит, и преследований закона, сюда съезжались представители многих профессий. Кто-то не может годами вступить в гильдию, потому что в родном городе нет места, здесь это сделать куда проще — ворота всех гильдий открыты для умелых мастеров, только экзамен сдай. Кто-то хочет платить меньше налогов и пошлин — вам самое место здесь, освобождение от всех платежей на первые три года и внушительная скидка по всем обязательным платежам в казну до конца жизни (уточнение: скидка не наследуется). Привлечённый этими посулами и, главное, тем, что их на самом деле выполняли, народ потянулся на окраину Лесоземья. Лесовики только порадовались новому, быстро растущему рынку сбыта — ведь на ярмарку сюда частенько приезжали купцы из самой Аданы — столицы Речного альянса. А уж они-то легко могли заплатить за товары такую цену, какой не дал бы никто из местных.

Так продолжалось до Катастрофы.

Порождённый Проклятыми братьями катаклизм изменил не только само Лесоземье, но и населявших его людей. Лесовики перестали выходить за пределы пущи, а тех, кто пробовал сунуться к ним на хутора, ждала смерть. Затем последовали первые нападения на фермы и сожжённые поля. Заповедная пуща пыталась вернуть себе те земли, что были отняты у неё.

Речной альянс ответил привычно — ввёл войска. Трёх львиных полков мушкетёров в первое время хватило для того, чтобы загнать лесовиков обратно в Заповедную пущу. Тем более что от рекрутов отбоя не было, и пополнять потери в людях можно здесь же. Не потому, что местные так уж любили далёкую родину и хотели ей послужить, просто после Катастрофы служба в армии давала хоть какие-то гарантии, что ты будешь одет, обут и накормлен. Беженцы с разорённых ферм и городков при полях не имели почти ничего и готовы на всё, чтобы получить кусок хлеба и крышу над головой. Надобности в батраках особой не было, и они стояли в длинных очередях на рекрутских депо в надежде поступить в один из львиных полков.

Сначала казалось, что вот сейчас Альянс вытеснит лесовиков, загонит их поглубже, и можно будет жить как прежде. Но тут Заповедная пуща нанесла свой удар — и он был страшен.

Чудовище по имени Грендель в одну из ночей объявилось на улицах города. Оно миновало его стены и ворота и прикончило нескольких человек. На первые смерти никто не обратил внимания. Однако они продолжились. Каждую ночь умирали люди. Умирали страшно — их находили разорванными на куски. И откуда-то все узнали, что это дело рук монстра по имени Грендель. Имя начало звучать в городе после первых смертей. Его произносили исключительно шёпотом и в самых хорошо освещаемых помещениях. И никогда после захода солнца, даже на закате. Да и вообще лучше помалкивать. И самые глупые мамаши не пугали этим именем расшалившихся детей, мол, будешь себя вести так — придёт за тобой Грендель. Ведь это чудовище на самом деле могло прийти за каждым.

В первую ночь умерли несколько бродяг, гревшихся у стены булочника. Во вторую погибли все посетители трактира вместе с семьёй, его содержавшей, и всеми слугами. На третью вырезали казарму рекрутов львиного полка. На четвёртую жертвами стали судья, его многочисленная родня, жившая вместе с ним, и десяток охранников из Чеканной гвардии. На пятую же был убит лишь один человек — сатрап, правивший городом.

Лишь после этого из главного города всей провинции прислали отряд для борьбы с чудовищем. Только смерть должностного лица Альянса подвигла власти к действию. В этот отряд были включены несколько учёных, в том числе и ваш покорный слуга, оказавшийся волею судеб в пределах Речного альянса. Возглавлял отряд прославленный воин, охотник на монстров, родом из Снегоземья, чьё имя здесь произносили исключительно как Аль-Бульвайф. Хотя это и явная ошибка, порождённая незнанием языка снегоземцев, в моём повествовании он будет зваться именно так.

Аль-Бульвайф привёл с собой отряд могучих бойцов, закованных в сталь, вооружённых двуручными мечами и секирами. Такое оружие почти не используется в Плоскоземье, однако, как выяснилось, для борьбы с монстрами лучшего не найти. Возможно, мы ещё вернёмся к тем временам, когда тяжёлые мечи соседствовали на полях сражений с огнестрельным оружием.

Аль-Бульвайф сумел выследить Гренделя в первую же ночь и вместе со своими людьми сразился с ним. Наёмник потерял многих товарищей, но вышел из этого боя победителем. Он отсёк правую руку чудовища, и то пропало, растворившись в тенях.

Конечно же, горожане устроили шумный пир в честь победы над Гренделем. В большом зале управы собрались все значимые персоны города — и без ложной скромности скажу, я был в их числе, — на стену приколотили отрубленную руку монстра, а на улицы выкатили бочки с дармовым вином и пивом и выставили столы с угощением. Народ радовался избавлению от ночного кошмара. Вот только слишком рано.

Орда чудовищ, возглавляемая самим Гренделем, пришла под стены города на следующую ночь. Ворота пали, и монстры ворвались на улицы, где шло празднество.

Это была чудовищная резня!

Уличные бои шли до самого рассвета. Мушкетёры из львиных полков, местные ополченцы — все, способные держать оружие, сражались с чудовищно изменёнными Заповедной пущей людьми и монстрами. А на главной площади города — прямо перед управой, куда вас проводил азтегмен, сошлись Аль-Бульвайф и Грендель. Говорят, последние воины, сопровождавшие охотника на чудовищ, пали в той битве. Однако порождение ночных кошмаров — Грендель — был уничтожен. Его труп сейчас лежит в подвале управы, а за жизнь получившего страшные раны Аль-Бульвайфа борются лучшие врачи города.

***

Такой рассказ уж точно не способствует пищеварению. С этим Мессер был полностью согласен. Он не стал говорить, что знает, как именно был возрождён Грендель. Теперь это уже не имело значения, а отношение к нему у Рибуа-Молеана может испортиться. Пускай Мессер и стал жертвой стоявших за нападением Гренделя фанатиков в балахонах, он был виновен в том, что чудовище напало на жителей города снова. Рибуа-Молеан был свидетелем бойни, учинённой на улицах города, и Мессер не брался угадывать, как тот отреагирует на его слова. Оставалось надеяться, что учёный не свяжет то, что Мессер уже рассказал о жертвоприношении, с возрождением Гренделя.

Надеждам сбыться не было суждено.

— Я так понимаю, — сказал Рибуа-Молеан, — именно то, что сотворили с вами в пуще, стало причиной возрождения Гренделя.

Мессер заметно помрачнел. Теперь его мысли крутились вокруг идеи — а не прикончить ли слишком догадливого учёного, и дело с концом. Сбежать из его дома, а после из города, будет не так уж сложно. Ведь поручение незнакомца Мессер выполнил и теперь может с чистой совестью считать себя свободным человеком. Ну а то, что учёный не пережил их встречу, это отдельный разговор.

— Не нужно так смотреть на меня, — приподнял руки Рибуа-Молеан. — Я никому не собираюсь выдавать вашу тайну. Вас же растерзают, и ваша гибель будет на моей совести. А там и без того слишком много всего лежит, можете мне поверить.

Он замолчал. Надолго. Видимо, припоминал камни, лежащие на его совести.

Затянувшуюся паузу прервал вежливый, но настойчивый стук в дверь кабинета. Стучала, как оказалось, экономка, а за спиной её стояла знакомая фигура человека в длинном плаще. Шляпу он уже снял, держа в правой руке.

— К вам ещё гость, — сообщила экономка, хотя надобности в этом особой не было. — Примете или велите подождать?

— Приму, — кивнул Рибуа-Молеан, и человек, стоявший за спиной экономки, шагнул вперёд.

— Ну куда, — тут же взвилась она, — куда вы в плаще и со шляпой в кабинет! Как же так можно-то? Никакого представления о культуре!

Второй гость отвесил ей галантный поклон, извиняясь, и вручил плащ и шляпу. Лишь после этого он вошёл в кабинет и уселся на стул рядом с Мессером.

— Я вижу, вы рассказывали о событиях последних недель, — первым заговорил незнакомец, — далеко не самые приятные воспоминания.

— А вы, простите, кто такой будете? — поинтересовался у него Рибуа-Молеан. — Мне знакомо ваше лицо, как будто я знаю вас много лет, но кто вы… Не могу понять.

— Сейчас это неважно, — покачал головой незнакомец. — Я пришёл, чтобы услышать рассказ о двух ваших учениках. Самых известных из них.

— Эти воспоминания куда хуже пережитого недавно, — помрачнел Рибуа-Молеан, — и я бы не хотел будить их.

— Поверьте мне на слово, — настоял незнакомец, — это чрезвычайно важно. Я специально разыскал вас ради того, чтобы узнать побольше о ваших учениках.

Мессера удивили эти слова. Выходит, незнакомец сам нашёл Рибуа-Молеана, зачем же тогда было отправлять на поиски самого Мессера?

— Моим учеником можно назвать лишь одного из них, — вздохнул учёный, — второй был просто повесой. Мои слова влетали в одно его ухо и вылетали из другого.

— Но что подтолкнуло вас к путешествию в Дальноземье? — направил в нужное ему русло разговор незнакомец. — Вы ведь сами попросили торгового князя о том, чтобы вас включили в свиту нового губернатора.

— Именно потому, что тот не был прилежным учеником, — грустно усмехнулся Рибуа-Молеан. — Но давайте уже обо всём по порядку.