Цена короны

Глава 1. Шестнадцатая осень

В ту ночь Громогрив заплакал потому, что не смог вспомнить голос жены.

Слова он помнил. Как Ильма велела закрыть окно, как звала его ужинать, как однажды, рассердившись, сказала: «С тобой нельзя разговаривать, пока ты король». Она могла произнести это и уйти, не дожидаясь разрешения. Он помнил даже свой ответ — злую, ненужную фразу. За неё-то память и держалась с ненавистной точностью. Но самого голоса не было. Громогрив повторял её слова, менял интонацию, делал паузу перед последним словом и всякий раз слышал себя, только тише.

Он сидел на краю кровати в комнате под лестницей. Ему было пятьдесят семь. Дощечка с портретом лежала на коленях; за годы плена её углы округлились, краска на одном плече стёрлась от пальцев. Молодой мужчина с тёмными волосами смотрел куда-то за край дощечки, чуть приподняв подбородок. Ильма заказала этот портрет перед первым северным походом, а на обороте написала: «Вернись до снега».

В тот раз он вернулся.

Громогрив придерживал дощечку за нижний край. На ладони белела толстая мозоль от ведёрной дужки; возле ногтя темнела трещина, которую никак не удавалось отмыть. Он провёл большим пальцем по нарисованному плечу и остановился, заметив, что опять стирает краску.

Сходство сохранилось в линии носа, в тяжёлых веках. Он знал это по маленькому кухонному зеркалу, в которое изредка смотрелся, прежде чем идти к королю. Щёки опали, и нос казался резче; у рта залегли складки, спускавшиеся к подбородку. Седина уже уходила от висков к затылку. Порой она казалась в мутном стекле светом из окна, и он невольно поворачивал голову, проверяя. Глаза узнавал сразу, но смотрели они теперь как-то исподлобья: даже возле зеркала он прислушивался, не зовут ли из коридора. Подбородок поднимал с усилием. На портрете мужчина держал голову так, словно ему и в голову не приходило, что её можно опустить.

Громогрив перевернул дощечку. Захотелось выйти во двор, постоять с непокрытой головой, пока холод не проймёт до кожи. Нужно было позвать караульного, объяснить, для чего ему это, дождаться ответа. Он остался на кровати, прикрыв ладонью надпись.

Наверху хлопнула дверь. Громогрив перестал плакать.

Плечи напряглись, ладони упёрлись в край кровати. В коридоре прошли двое, разговаривая. Один задержался у лестницы, переспросил что-то и засмеялся. Смех удалился. Только тогда Громогрив вытер щёки.

Лумика он узнавал даже сквозь сон. Теперь король ходил спокойнее и тяжелее, чем мальчик, которому пятнадцать лет назад вынесли на подушке северную корону. Но перед предпоследней ступенью по-прежнему замедлялся. Там когда-то качнулась доска. Доску давно заменили.

Комната тоже изменилась. На третью зиму перебрали дымоход, на пятую столяр удлинил старую кровать. Громогрив помог вынести её в коридор, а потом поставить обратно. Он помнил первую ночь после переделки: наконец можно было вытянуть ноги. Теперь возле кровати стояла полка для двух книг и лекарственной мази. Трещина над дверью спустилась до притолоки.

На внутренней стороне кроватной доски оставались зарубки. Сначала он делал по одной каждую ночь, потом объединял в недели. После второй зимы перестал. Иногда, перестилая постель, он задевал пальцем вырезанную дорожку и замечал, как далеко она не дошла до конца доски. Первые месяцы заняли столько места. Все остальные годы можно было бы уместить в горсти стружек. Он снова заправлял простыню, прятал зарубки под ней. Однако день присяги не забывал.

Пятнадцать лет исполнилось вчера.

В тот день для караула пекли пироги. Громогрив почувствовал их запах, когда мыл заднюю лестницу, и не сразу сообразил, отчего его замутило. На родине так пахло в доме, когда Ильма объявляла повару, что осень наступила и хватит кормить всех летней зеленью.

Теперь, сидя на кровати в своей комнате, он заметил на рукаве засохшую полоску мыла и начал соскребать её ногтем.

После короткого стука вошла Лада, принесла лампу и миску. Возле её глаз за эти годы появились глубокие складки, в висках — седина. Он долго этого не замечал. Ему всё казалось, что меняется здесь только он.

— На кухне сказали, вы так и не поужинали.

— Не хотелось.

Она поставила миску на табурет. Громогрив уже смотрел, сколько в похлёбке хлеба, и оттого не потянулся за ложкой.

— Поешьте хоть немного. Остынет ведь, — сказала Лада.

В первый год она оставляла миску у порога. Он не брал, пока шаги не стихали, потом ждал ещё, позволяя еде остыть: ей не следовало видеть, как он голоден. Однажды она вернулась за пустой миской раньше времени. Он сидел с нею на кровати; оба сделали вид, что ничего не произошло. Теперь Лада ставила табурет поближе, чтобы ему не пришлось тянуться.

Ему хотелось попросить её посидеть. Совсем недолго, пока он ест. Она могла бы говорить о кухне, о какой-нибудь заевшей двери. Он даже подвинулся на кровати, словно освобождал место, но Лада поправляла фитиль и не увидела.

— Когда ты последний раз была дома?

— В конце лета.

— Надолго?

— На девять дней.

Девять утр без звонка. Можно проснуться и не вслушиваться, подождать, пока станет светло. Можно выйти из комнаты, потому что захотелось. Он почти спросил, что она делала в первое такое утро, но удержался: Лада, наверное, перечислит какие-нибудь дела. Не поймёт вопроса, а объяснить его он не сумеет.

— Там теперь новый мост, — сказала Лада. — Старый совсем осел.

— Дубовый?

— Сосновый. Дуб-то дорого.

Она проверила воду в кувшине и взялась за ручку двери.

— Лада, погоди.

Она обернулась.

— Голос того, кого давно не слышишь… Ты его помнишь?

Громогрив опустил глаза. Лада молчала, и он уже искал, чем заменить вопрос.

— Не всегда, — ответила она. — Иногда кажется, вспомнила. А потом кто-нибудь говорит, что он совсем иначе смеялся.

Он поднял голову. Спрашивать, брата ли она вспомнила, не стал. Её рука ещё лежала на дверной ручке.

— Спокойной ночи, — сказал он.

Лада кивнула и вышла.

Хлеб успел размокнуть, пришлось придержать его ложкой. Прежде Громогрив не любил такого хлеба. Теперь легче было жевать: болел дальний зуб. Лада предлагала позвать лекаря, но он откладывал. Сегодня даже мысль о том, что придётся открыть рот и сидеть неподвижно, пока ему велят, отнимала последние силы.

Ильма однажды принесла ему такую похлёбку сама. Северный дворец ещё не достроили, на кухне неделю не могли справиться с дымящей печью. Он сказал, что королеве незачем носить миски. Она поставила миску ему на колени и спросила, неужели теперь придётся звать кого-нибудь, чтобы отнести её на стол.

Он помнил, что они смеялись. Помнил горячее дерево под пальцами. Ильма сидела рядом, завернув ноги в его дорожный плащ; у неё мёрзли ноги даже летом. Он говорил о новом мосте, она слушала, прислонившись к плечу. Плохая печь, кривое окно, ещё не покрашенная дверь — он мог перечислить каждый изъян той комнаты. Ильма хотела светлую дверь. Он сказал, что сначала нужно окончить зал совета; она ответила, что не собирается прожить всю зиму на складе строительного леса. Наутро дверь сняли. Потом совет так и заседал среди опилок, а Громогрив раздражался, когда ему об этом напоминали. Сейчас он напрасно пытался восстановить порядок их слов: она сначала засмеялась или уже потом, увидев, как он держит миску?

Пустую миску Громогрив поставил на пол. Лёг, не раздеваясь, положил ладонь на портрет.

Разбудил его свет за дверью. Караульный что-то негромко объяснял; затем ответил Лумик, и Громогрив уже сидел, не успев окончательно проснуться. Портрет съехал с одеяла. Он подхватил его прежде, чем дощечка ударилась об пол, положил возле подушки надписью вниз. Об этом движении он подумал лишь потом: всё ещё успевал беречь её слова.

Король вошёл без мантии, в простой тёмной куртке. Он возвращался из малого совета. Светлые волосы были зачёсаны назад, лицо вытянулось, исчезла детская округлость щёк. В двадцать три Лумик уже носил меч без той заметной осторожности, с какой мальчики держат первое оружие. Но маленькую фигуру на троне Громогрив помнил слишком ясно; она всякий раз вставала между ними. Караульный вошёл следом и прикрыл дверь.

Громогрив спустил ноги на пол, встал с кровати и повернулся к королю. Постель осталась у левого бока. Он начал опускаться, перенося вес на левую ногу: правое колено болело. Потянулся рукой к кровати, но у двери скрипнул ремень, и Громогрив остановил руку. Не просить опоры. Край одеяла был совсем близко: можно ухватиться, никто не запретит. Лумик даже, вероятно, подождёт. Именно это и останавливало. Громогрив опустил левую ладонь на половицу возле кровати и, опираясь на неё, встал на колени. Потом нужно будет подняться. Только бы не задеть ногой миску у кровати; разобьётся — придётся извиняться, и все станут смотреть, как он поднимает черепки.

Он положил на пол вторую ладонь и склонился, коснувшись лбом досок. Затем приподнял голову и поцеловал ноги короля, каждую по очереди. Из-под двери тянуло холодом. Он задержал дыхание, чтобы оно не прозвучало всхлипом.

Караульный был молод, недавно поступил на службу. Громогрив видел нижний край его мундира, аккуратно начищенные сапоги. Этот юноша помнил войну разве что ребёнком. Может быть, и тогда кто-нибудь поднимал его к окну: смотри, ведут северного короля.

— Встань, — сказал Лумик.

Громогрив попробовал подняться без помощи, но больное колено не держало. Пришлось ухватиться за край кроватной рамы. Выпрямившись, он отпустил опору и торопливо спрятал дрожащую руку за спину.

— Подожди за дверью, — сказал Лумик караульному.

Тот вышел. Король посмотрел на миску.

— Лада сказала, ты заболел.

— Нет, Ваше Величество.

— Утром тебя не было в кабинете.

Громогрив вспомнил звонок. Или ему показалось, что вспомнил. Со вчерашнего дня всё слилось: лестница, пироги, вечер, когда исчез голос Ильмы. Сказать об этом значило бы ждать, что король ответит.

— Я… не расслышал, Ваше Величество. Простите.

Лумик помолчал. Ему было тесно: пришлось повернуть плечо, чтобы не задеть косяк. Раньше помещался свободно. От этой мысли у Громогрива снова защипало глаза.

— Завтра после второго колокола. Придут из речных земель.

— Да, Ваше Величество.

Король заметил дощечку. Громогрив заслонил её бедром и тут же испугался, что движение сочтут подозрительным. Но Лумик уже отвернулся.

— Явишься вовремя.

Он ушёл. Громогрив остался у кровати; мог сесть, но всё ещё слушал шаги. Когда стихли и они, и голоса у лестницы, он осторожно разогнул правую ногу.

На полу темнело влажное пятно от его лба.

Вместо досок он вдруг увидел камень со светлой прожилкой. Тронный зал, людей по обе стороны прохода, собственную корону в чужих руках. Тогда он думал, что нужно пережить несколько минут. За ними должна была оказаться смерть, дорога в крепость, новые переговоры — что угодно, чего он ещё не знал.

Он не представлял, как будет помогать выносить кровать в коридор, чтобы её удлинили. Как выучит скрип ступеней. Как перестанет делать зарубки.

Громогрив поднял портрет и провёл пальцем по надписи. В темноте, уже погасив лампу, снова попробовал произнести её слова.

Ильма, подумал он. Просто позови меня ещё раз. Не надо прощать. Только позови.

Глава 2. Место у кресла

Утром Громогрив долго не мог застегнуть чистую рубаху. Петля растянулась, пуговица выскальзывала из негнущихся пальцев. Хотелось разорвать ворот. Вместо этого он достал иглу и стянул петлю тёмной ниткой. Светлой у него не было.

В коридоре пахло воском. К годовщине присяги дворец натёрли тщательнее обычного; Громогрив мыл заднюю лестницу, и спина ещё болела. Со дня присяги прошло пятнадцать лет и два дня. Он пытался представить число отдельно от себя, как расход муки в кухонной ведомости.

У галереи мальчик с корзиной дров посторонился и сказал «доброе утро». Громогрив ответил, уже миновав его. Оглянулся бы, но возле кабинета ждали послы.

Старший оттягивал цепь на дорожном камзоле, словно она была слишком коротка. Корвен. Он приезжал на Север договариваться о железе, подолгу сидел в приёмной, привозил Ильме серебряные ложки. Теперь волосы у него совсем поседели.

Корвен замолчал на полуслове.

— Неужели это… — начал младший.

Старший придержал его за локоть. Сам продолжал смотреть: на заштопанный ворот, на пустой пояс. Громогрив спрятал ладонь с ведёрной мозолью в складках рубахи и сразу пожалел об этом.

Дверь открылась. Терен поднялся от стола и указал гостям на стулья.

Лумик сидел у камина, в тёмной куртке, застёгнутой у горла. Справа от кресла стоял стол с бумагами; стулья послов поставили напротив стола, наискось от короля. Корона лежала на маленьком столике с другой стороны кресла. Он выслушал имена и титулы, принял верительную грамоту. Громогрив стоял у двери, пока не услышал:

— Сюда.

Громогрив пересёк комнату и опустился на колени прямо перед Лумиком, лицом к нему. Коснулся лбом ковра и исполнил приветствие. За спиной стало тихо. Поднимая голову, он увидел наполовину стянутую перчатку Корвена. Посол наклонился, чтобы подлокотник не закрывал ему происходящего.

— На своё место, — сказал Лумик.

Громогрив поднялся и расправил загнувшийся угол подушки на ковре перед креслом. Лада добилась её четвёртой зимой. Он повернулся к Лумику боком, опустил колени на подушку и поставил ладони на ковёр. Теперь он стоял на четвереньках поперёк перед креслом: головой и плечами к столу, со стороны правого подлокотника, коленями — перед левой половиной сиденья. Лумик вытянул ноги вперёд и положил их ему на середину спины. Громогрив немного раздвинул пальцы, принимая тяжесть; король взял верхний лист.

— Вы просите изменить плату за зимнюю охрану судов. Мы уже приняли половину расходов. Почему теперь моя казна должна платить и вашу долю?

Корвен снял перчатку.

— Ваши досмотрщики держат караван по пять дней. За это время нанятая охрана уходит с другим караваном, и нам приходится нанимать вторую. Мы согласились платить за один проход.

— В вашей просьбе об этом нет ни слова.

— Если обо всём написать, её и до весны не прочтут, государь! Столько сборщиков, столько застав…

Младший открыл папку. Корвен взял у него два узких листа и положил перед королём.

— Даты входа и выхода. Здесь зерно. Его разрешили везти без задержки, но зерновой трюм оказался на одном судне с маслом. Судно осталось у причала целиком.

Терен наклонился к бумагам.

— Причину задержки пристань указала?

— «Проверка груза». И всё! Больше капитан за свои деньги ничего не добился.

Лумик перечитал лист.

— За охрану берут один раз. Но если на судне разные товары, сборщик должен проверить каждый груз.

— Я прошу одного досмотра, государь. И одной платы за охрану. Ваш сборщик получает жалованье, пока сверяет книги. Мои люди в это время едят в долг.

— Терен, запроси пристань. Если задержали без причины, вторую охрану оплатят из нашего сбора. До ответа прежнее соглашение остаётся в силе.

Корвен кивнул, но бумаги убирать не стал.

— Надеюсь, ответ придёт до ледостава. Западная дорога ещё открыта.

Он развернул карту, положил линейку между двумя заставами.

— Здесь четыре дня. По реке с вашими остановками — шесть.

— Летом, — сказал Лумик. — Покажите зимний путь.

Корвен передвинул линейку к нижнему перевалу. Дорога делала там длинную петлю.

Громогрив чуть сжал пальцы. Когда-то он сам пугал Корвена этой дорогой. Там трижды перегружали бочки; верхний перевал закрывался с первым большим снегом. Сейчас посол внимательно сравнивал расстояния, будто впервые заметил петлю.

— Нет, не всё пройдёт, — признал он. — Дорогой груз — да. А вам останется брать сбор с дешёвого. Не хотелось бы начинать весну с нового торга.

— Тогда не будем начинать его зимой, — ответил Лумик. — Льгота на зерно остаётся. Железо, масло и вино под неё не подведёте. Теперь о двух задержанных судах.

Терен нашёл копию ведомости.

— По ведомости — двадцать восемь бочек рыбьего жира. При досмотре в двадцати двух оказалось масло.

— Недостающую пошлину подсчитали?

Терен подал расчёт.

— Приказчик ошибся, государь, — сказал Корвен. — Он составлял бумаги сразу на три судна. За торговый дом я ручаюсь.

— Вес и количество верны, — заметил Терен. — Порт отправления тоже.

— В названии, значит. Хорошо, пошлину мы уплатим. Но пристань внесла в счёт ещё штраф и восемь дней стоянки. Четыре дня из этих восьми капитаны ждали вашу канцелярию!

Лумик посмотрел на Терена, и тот придвинул к себе ведомость.

— Ответ отправили позавчера.

— С приказом ждать решения о штрафе, — сказал Корвен. — Опять ждать! Ещё неделя, и обе команды придётся кормить до весны. Приказчика для наказания я вам не привезу, государь. И домой не повезу признания, что мои купцы воры. Дайте мне точный счёт — его они оплатят.

Громогрив узнал этот тон. У Корвена так же неподвижно лежали руки на столе, когда он отказывался покупать северное железо по новой цене.

У него затекла левая ладонь. Под коленом сбилась ткань; поправить её можно было, только подняв спину. На ковре синяя птица вытянула неровное крыло. Громогрив знал её лучше, чем помнил некоторые комнаты своего дворца.

— За четыре дня ожидания счёт снимем, — сказал Лумик. — Остальное уплатите прежде выхода. Об умысле в ответе не будет. Если ведомости перепутают снова, торговому дому придётся искать другого поручителя.

Корвен потянул к себе расчёт.

— С таким счётом я могу вернуться, государь.

Дождавшись, пока младший посол закончит записывать, Корвен перевёл взгляд на Громогрива.

— Постоянство ваших установлений заслуживает уважения. Пятнадцать лет со дня присяги. Я слышал немало рассказов, но полагал, время смягчило здешний обычай.

Лумик положил лист.

— У вас вопрос об условиях его содержания?

— О порядке приёма. Я ведь не сразу понял, что приветствие уже началось. Мой спутник впервые при вашем дворе. Если бы бывший северный государь повторил его… Мы могли бы верно описать церемонию по возвращении.

Спина Громогрива напряглась.

— Послы не обязаны описывать моему соседу каждое движение при моём дворе. О ваших собственных поклонах вас уведомил распорядитель.

Корвен улыбнулся.

— Разумеется. Но мы привезли грамоту о союзе. Знак, который нельзя принять за простую вежливость, имел бы значение для моего владетеля.

— Грамоту заверяет печать. Терен, проверьте приложение о пристанях.

Младший передал свиток. Корвен придержал край, потом выпустил.

Громогрив ждал. Король отказывал послу, а значит, следовало оставаться на месте. Но Корвен просил так уверенно, словно прежде обо всём договорились. Иногда приказ передавал распорядитель. Иногда было достаточно слова гостя, которому велели подать чашу. Громогрив попробовал припомнить точную формулировку: выполнять просьбы или распоряжения?

— Я помню ваш северный двор, — заговорил Корвен, глядя на него. — Три дня вы не принимали меня. На третий позвали за обедом и спросили, не слишком ли жарко стоять у очага.

По вискам посла тогда стекал пот. Громогрив видел, как посол пытается незаметно отступить, и нарочно задавал ему новые вопросы. Сейчас Корвен ждал ответа, но Громогрив не мог спросить у него о цене руды.

— Времена меняются, — сказал посол.

Лумик снял ноги с его спины, поворачиваясь к столу. Громогрив убрал ладони с ковра и выпрямился на коленях, по-прежнему оставаясь боком к королю. Лицо Корвена оживилось.

— Вот теперь, государь, если позволите…

— Оставайся на месте, — сказал король.

Громогрив замер. Терен всё ещё разбирался с приложением.

— У меня есть полномочие уступить вам по оплате складов у Створа, — произнёс Корвен. — Мы можем включить это в соглашение. Наш владетель оценил бы свидетельство того, что северная угроза окончательно устранена.

— Север соблюдает мир. Вы торгуете там по моим грамотам.

— Торговым домам полезно видеть, на чём держится открытая дорога.

— Сколько вы уступаете?

Корвен назвал сумму. Младший поднял на него глаза и перевернул страницу, словно собирался что-то проверить.

— Запиши для следующего совета, — велел Лумик Терену.

— Сегодня, государь, — сказал Корвен. — Я предлагаю эту уступку сегодня. При известных условиях.

Король посмотрел на него. Посол выдержал взгляд, но повторять условие не стал.

У Громогрива дрожали руки. Хотелось сказать, что он сумеет повторить приветствие; главное, чтобы Лумик не решил, будто задержка происходит из-за него. Он уже однажды молчал, пока чужая просьба становилась его собственным отказом. Потом Барс велел подойти к двери.

— Есть ещё просьба моего владетеля. В конце осени свадьба его дочери. Среди гостей будут северные купцы. Если бы вы прислали пленника на несколько дней, под вашей стражей…

Громогрив посмотрел на край королевского стола. Другая лестница, незнакомые голоса. Чужому караульному придётся заранее объяснять, какое колено не гнётся, иначе он решит, что пленник медлит нарочно. Можно ли просить о подушке сразу? Или в первый день лучше не просить ничего?

— Мы оплатим дорогу и уход, — продолжал Корвен. — Доставим обратно в указанный день. Ему не причинят вреда. Лишь то, что он и здесь исполняет ежедневно.

— Для чего его везти?

— Ради союза, государь. Там будут северные торговые дома…

— Они получат приглашения с моей печатью. Пленника я не пришлю.

Посол провёл пальцем по краю папки.

— Тогда хотя бы сейчас! Единственный повтор. Больше я просить не стану.

— Вы ещё не назвали причины.

Корвен оглянулся на спутника. Молодой посол положил перо.

— Мне нравится это видеть, — сказал Корвен. — Да, нравится. Я стоял перед ним. Слушал, как он грозит закрыть дорогу, если мы не примем его цену. Ждал с теми, кому нечем было от него откупиться. Теперь он целует ваши ноги и ждёт разрешения поднять голову. Я хотел бы увидеть это ещё раз.

Громогрив повернулся на коленях к Лумику. Корвен сидел сбоку, у стола, чуть подавшись вперёд; возле рта ещё держалась улыбка, а взгляд уже скользнул к королю в ожидании согласия. Громогрив опередил ответ:

— Ваше Величество, я могу исполнить.

Слова вышли поспешно, почти радостно. Он услышал эту готовность в собственном голосе и всё-таки начал опускать ладонь на ковёр. Нужно было прибавить, что колено позволит, что он не станет медлить. Только бы не решили, что приём задерживает он.

— Я не приказывал повторять, — сказал Лумик.

Громогрив убрал руку.

Король повернулся к послам.

— Приём окончен. Ответ о пошлинах получите у Терена. О службе при моём дворе и моих пленниках вы больше не договариваетесь.

Корвен встал. Спутник поспешно собирал бумаги, пропустил одну; Терен подал её ему. Старший посол медленно натягивал перчатку.

— Всё же надеюсь, моя откровенность не помешает решению о судах.

— Решение вы слышали. Оно будет записано.

Корвен поклонился, и младший, прижав папку к груди, пошёл за ним.

Громогрив остался на коленях. Лумик молчал. Теперь страшно было, что он заговорил без дозволения, начал двигаться прежде приказа. За дверью распорядитель что-то объяснял гостям; слов было не разобрать.

— Поднимись.

Правое колено не разогнулось. Громогрив упёрся ладонью в подлокотник, увидел рядом руку короля и отнял свою. Со второй попытки встал, удерживая ногу чуть согнутой. Он смотрел на бронзовую застёжку занавеси. Спросить ещё раз о свадьбе значило потребовать, чтобы король повторил ответ.

— Ступай к Ладе. Скажешь, я велел осмотреть колено. Сегодня больше не придёшь.

— Да, государь.

За дверью Громогрив прислонился к стене. Хотелось добраться до комнаты прежде, чем дрожь станет заметна, однако велено было к Ладе. Он повернул в другую сторону.

Навстречу шли двое слуг со стеклянным футляром. На бархате лежала северная корона; её возвращали в сокровищницу после годовщины. Громогрив посторонился. Один попросил придержать дверь. Он пропустил обоих и всё держался за ручку.

Золото было знакомо до последней царапины. Пятнадцать лет назад корону тоже внесли прежде него, осторожно, двумя руками.

Громогрив отпустил дверь. Впереди была комната Лады, но мысленно он уже стоял на холодном камне у первой ступени чужого трона.

Глава 3. Перед чужим троном

В начале ноября, когда Громогрива привезли в столицу Лумика, шёл мелкий холодный дождь. Он почти не шумел, и топот толпы на мостовой слышался особенно отчётливо. Жители стояли вдоль улицы; кто-то поднялся на бочку, дети висели на ограде. Громогрив шёл между двумя рядами стражи. Если впереди замедлялись, приходилось останавливаться на виду у тех, кто пришёл посмотреть поближе.

Ещё до городских ворот он решил не опускать головы.

У него не было меча, короны, права выбирать дорогу. Пока оставалось хотя бы это, он следил, чтобы подбородок не дрогнул. У колодца женщина выкрикнула имя. Громогрив не расслышал, подумал, что зовут его. Крик повторился, надломился. Люди расступились, пропуская женщину назад. Он отвернулся на долю секунды — и рассердился: обещал себе смотреть прямо.

Дворец был меньше северного. Узкие окна, светлый камень, неровная пристройка у восточного крыла. Громогрив с коротким облегчением отмечал всё, что находил здесь бедным и неудобным. На подоконнике служебной комнаты сохли детские перчатки. Возле них его и остановили.

Барс, начальник южной стражи, снял дорожные путы. На запястьях остались тёмные следы. Громогрив потёр их, спохватился и опустил руки.

Барс протянул чистую тёмную одежду.

— Переоденьтесь.

— Где моя мантия?

— У казначея.

— Я предстану перед королём в своей мантии.

— Вы предстанете так, как указано в соглашении.

— Но об одежде там ни слова!

— Тогда я спрошу распорядителя. Но мантия останется у казначея.

Барс выглядел усталым. На шее из-под ворота белела повязка. Он ждал, не отнимая руки с одеждой, и Громогрив взял её.

За ширмой с нарисованными птицами стоял слуга. Помог застегнуть ворот, тут же отступил. В северном дворце одежду на Громогриве поправляли уверенно; здесь слуга боялся прикоснуться. Хотелось велеть ему не суетиться, но тот уже вышел.

Громогрив остановился у окна. В стекле отражался крепкий сорокадвухлетний мужчина с тёмными волосами и упрямо поднятым подбородком. Тесный ворот обхватывал широкую шею; под тяжёлыми веками глаза казались почти чёрными. Он повернул плечи, проверяя, как сидит чужая одежда. Всё ещё можно было заставить слугу отступить одним взглядом — за ширмой тот отступил. Громогрив задержался на этой мысли. Он пережил две тяжёлые зимы, три заговора, смерть Ильмы. Теперь пытался вспомнить, как прежде переносил беду. Всякий раз память возвращала его в собственный дом, к столу, за которым можно было распорядиться и остаться одному.

За дверью двигали стулья. Распорядитель пробегал по коридору, всякий раз поглядывая на пленника. Наконец всё стихло.

— Пора, — сказал Барс.

Громогрив сделал шаг и не смог вдохнуть. Тесный ворот. Он провёл рукой по груди, выпрямился и вошёл.

Тронный зал тянулся от дверей к высокому окну. По обе стороны прохода стояли люди, оставив середину свободной до самых ступеней. Ближние повернулись на звук открывшихся дверей; дальше головы начали оборачиваться одна за другой. Громогриву предстояло пройти между всеми.

На стенах висели длинные гербовые полотна. На синем поле белела ладья с поднятым парусом; на тёмно-красном золотой олень запрокинул ветвистые рога. У нижнего края ткань потемнела, бахрома местами оборвалась. Выше, под потолком, изображения терялись в полумраке. Пахло воском и сырым сукном: многие пришли во дворец прямо с дождя.

Слева широкое полотнище закрывало незавершённую кладку. Сквозняк приподнимал его край, открывая грубые камни и щель между ними. Громогрив задержал на ней взгляд. В собственном дворце он велел бы закончить стену до приёма.

Трон стоял в дальнем конце зала, на каменном возвышении. Над высокой резной спинкой был укреплён щит с золотым львом; в тусклом свете блестели его раскрытая пасть и поднятая передняя лапа. Из-за окна по краям трона лежали узкие полосы света, а само сиденье оставалось тёмным.

Лумика Громогрив различил не сразу.

Сначала увидел мантию, тяжёлыми складками заполнявшую кресло. Потом над меховым воротом повернулась маленькая светлая голова. Иара наклонилась к подлокотнику и поправила съехавшую корону. Мальчик поднял к ней лицо, что-то негромко спросил. Ответа Громогрив не услышал.

По мере приближения стали видны рука на широком подлокотнике, слишком свободный рукав, обитая тканью скамеечка под ногами. Лумик перестал смотреть на Иару и выпрямился.

В военном шатре его окружали карты и взрослые советники; за их голосами можно было почти не замечать мальчика. Здесь все молчали и ждали его.

У окна стоял Севран. В первом ряду Громогрив узнал Терена с раскрытой книгой. Старик не поднял головы. Ещё прошлой зимой он сидел за его столом, подбирал слова для его распоряжений.

Громогрив привык вспоминать речного короля в своей малой столовой, в серой одежде прислуги. Здесь Севран свободно опирался ладонью о спинку стула. Увидев пленника, не улыбнулся.

До первой ступени оставалось несколько шагов. Громогрив прошёл их под взглядами зала и остановился.

— Государь.

Распорядитель поднял ладонь.

— На колени.

Громогрив не двинулся.

Условия, подписанные в Каменной Чаше уже после пленения, он прочёл до последней строки. Склониться перед победителем. Передать знаки власти. Подтвердить обязательства при свидетелях. Тогда слова ещё можно было обсуждать: задержать палец на строке, спросить, что она означает. Здесь распорядитель ждал, и всякая следующая секунда становилась видна залу.

— Я пришёл подтвердить соглашение. Моя подпись уже стоит под ним.

Слова прозвучали громко и уверенно.

Лумик сжал подлокотник. Громогрив заметил это с внезапным злым удовольствием.

Барс наклонился к трону, произнёс несколько слов. Мальчик кивнул.

— Тогда подтвердите, — сказал он. — Вы в шатре так сказали.

На последнем слове голос стал совсем тихим.

Барс подошёл сбоку. Пока не прикоснулся, но Громогрив уже представил, как ему надавят на плечи. Как он дёрнется, как двое повиснут у него на руках, а Севран будет смотреть.

Он согнул одну ногу. Колено коснулось камня. Вторую опустил медленнее, всё ещё удерживая спину прямо. Лица в первом ряду оказались выше его головы. Громогрив заставил себя смотреть на трон. Если повернуться, придётся увидеть их снизу.

Он опускался на колени у раненых, у костра, возле сломанного колеса. Всегда можно было опереться рукой, поправить сапог, подняться, когда дело сделано. Сейчас ладони лежали на бёдрах, локти были отведены, словно он ещё держал их над подлокотниками собственного кресла. Эта неподвижность требовала всё больше сил. Пальцы вдавились в ткань; отпустить её он смог лишь по одному.

Теперь перед ним были край мантии и ступени. Позади кто-то шевельнулся. Громогриву послышался смех; он едва не обернулся, но остановил себя.

Распорядитель читал об отречении Громогрива, выводе гарнизонов, освобождении заложников, возвращении судов и зерна. Громогрив слышал отдельные слова. Терен, Севран, капитаны — все видели его таким. Даже тот, кто стоял в последнем ряду, сможет рассказать дома, что видел сам.

Казначей поднёс корону на подушке. Громогрив взял её обеими руками. На внутренней стороне обода оставалась маленькая вмятина. Ильма уронила корону, примеряя перед зеркалом, и смеялась, когда он сделал вид, что сердится. Исправить вмятину он не разрешил. Ильма потом вспоминала это каждый раз, когда он сердился на разбитую чашу: корону помнишь? Он отвечал, что корона его, а чаши казённые. Она называла его скрягой.

Большой палец сам нашёл вмятину. На секунду стало легче: застывший на золоте след имел к залу не больше отношения, чем её смех. Можно было смотреть туда, куда не заглянут остальные.

Распорядитель замолчал. Громогрив поднял корону; руки дрожали, и от попытки удержать их становилось хуже.

— Я передаю вам знаки северной власти, государь.

В приготовленной речи было больше слов. Он помнил их, но не мог произнести. Лумик посмотрел на Иару, затем протянул руки. Корона оказалась у него на коленях. Мальчик чуть согнулся под её тяжестью. Иара помогла удержать обод, пока казначей не принял его снова.

На этом всё могло закончиться. Северная корона лежала на подушке рядом с троном, руки Громогрива были свободны. Он прижал ладонь к бедру, потихоньку разогнул затёкшие пальцы. Казначей отступил, и в этом движении тоже послышалось разрешение. Можно подняться, выслушать окончание стоя. Потом его отведут за ширму, там лежит снятая дорожная одежда; можно будет спросить о следующем дне.

Громогрив начал подниматься.

— Личная присяга, — остановил распорядитель.

Ему прочли последний пункт. Жизнь сохраняется. До особого решения победителя Громогрив остаётся при его дворе в личном услужении. Не покидает дворца без дозволения, не принимает тайных посланцев, исполняет назначенную работу. Приветствует государя земным поклоном и целованием ног. По приказу принимает ту же службу у королевского кресла, которую прежде возлагал на своих пленников.

Лумик убрал ноги со скамеечки. Они скрылись под мантией, потом одна снова показалась. Мальчик глянул на Иару. Та положила руку на подлокотник возле его ладони.

Громогрив увидел это и поднял голову.

— Это необходимо, Ваше Величество?

Он ещё смотрел на Иару. Если она ответит, можно будет возразить ей, обратиться поверх её слов к королю; даже сейчас остаться среди тех, кто решает.

— Сир? — негромко произнёс Барс.

Лумик поправил край мантии. Поставил обе ноги на скамеечку.

— Да. Как записано.

Громогрив невольно оглянулся на Севрана. Тот остался у окна. Не вмешался, даже не переменил позы.

— Я уже отрёкся, — сказал Громогрив. — Приказы гарнизонам отданы. Я здесь.

— Личные условия входят в соглашение, — ответил Барс. — Вам читали их перед подписью.

— Я сам слышал, — добавил Лумик. — Вы сказали, что поняли.

Громогрив посмотрел на начальника стражи.

— Я понял.

На первых переговорах он спросил, можно ли ограничиться крепостью. После пленения — назначить срок. Потом потребовал убрать последние слова. За спиной стоял караульный; стоило писцу потянуться к черновику, и казалось, что ещё можно чем-нибудь распорядиться. Он снова брал лист: искал другое слово, оговорку, срок. Где-нибудь оставалась строчка, которую ещё можно изменить, и он отодвигал ту минуту, когда придётся дать последний ответ. Теперь списать случившееся на недоразумение не удавалось. Он торговался именно об этом пункте. Подписал именно его.

Громогрив помнил, как Севран стоял возле его кресла, пока гости допивали вино. Помнил, как подозвал гостя, который уже собирался уйти: погоди, я тебе ещё не всё показал. Воспоминание не помогало опустить руки. Они лежали на коленях, и он никак не мог отнять их от ткани.

— Присягните, — произнёс распорядитель.

Громогрив положил ладони на камень.

Спину ещё удавалось держать прямо, но для поклона пришлось согнуться целиком. Пол приблизился. На светлой прожилке камня лежала соринка. Он смотрел на неё, пока лоб не коснулся холодной плиты.

Над ним дышали и ждали. Он закрыл глаза.

— Ближе, — произнёс распорядитель.

Громогрив приподнялся. Лумик сидел неподвижно, с напряжённо сведёнными бровями. Опираясь ладонями о камень, Громогрив поднялся на коленях по ступеням и придвинулся к скамеечке перед троном. Ткань натянулась, мешая; колено зацепило край ковра на возвышении. Он высвободил одежду, ощутил на затылке чужие взгляды. От усилия кровь прилила к лицу, ворот сделался мокрым. Он попробовал сглотнуть, но во рту было сухо.

За спиной кашлянули. Громогрив услышал короткое эхо под потолком, затем собственное сердце — так близко и глухо, что несколько мгновений не различал других звуков. Он знал, кто стоит у окна и кто держит книгу. Знал, как попал сюда. И всё же ждал, что сейчас его окликнут сзади, он обернётся и увидит себя у дверей, ещё стоящего, ещё способного уйти.

Маленькие ноги стояли на скамеечке прямо перед ним. Громогрив смотрел на них, не наклоняясь. Он велел себе сделать это движение; ничего не произошло.

Не сейчас. Можно сказать, что всё остальное исполнено: приказы гарнизонам отданы, места содержания заложников указаны, корона у мальчика. Хотя бы попросить, чтобы отпустили свидетелей.

Громогрив приоткрыл рот. Позади сдвинулся распорядитель — просто переступил с ноги на ногу. Но Громогрив уже видел чужие руки у своих плеч. Перед Севраном он бороться не станет.

Он наклонился и поцеловал сначала одну ногу Лумика, затем другую.

Мальчик едва заметно качнулся в кресле, словно хотел отодвинуться вместе с ним. Громогрив видел только край мантии и маленькую руку, вцепившуюся в ткань. Поднять голову? Ещё не велели. Он замер, глядя на край скамеечки. Не развалился зал, не вскрикнул ни один из свидетелей. Всё заняло несколько ударов сердца. Рядом переступил с ноги на ногу казначей, подушка шелестнула в его руках. Кто-нибудь должен был заговорить.

— Я принимаю службу, — выговорил он.

Сглотнул и повторил громче:

— Я принимаю службу при вашем дворе, государь.

Барс поднял взгляд на трон. Лумик несколько мгновений молчал.

— Запишите, — сказал он Терену.

Громогрив смотрел на свои ладони, лежавшие на камне возле королевской скамеечки.

Ему разрешили подняться. Церемония продолжалась: подписи, печати, свидетельства. Терен подвинул книгу. В ней заранее оставили строку для имени Громогрива. Он написал слишком крупно, заехал за край.

Слуга взял у него перо. Севран всё ещё стоял у окна.

— Вы довольны? — спросил Громогрив.

Барс шагнул ближе: вопрос вышел громче, чем следовало.

— Вы спрашивали меня об этом, когда велели стоять перед вашими гостями? — ответил Севран.

Громогрив почувствовал, как зал притих. Тогда была другая война, другие обстоятельства; речные князья нарушили слово, он имел право требовать…

— Я спросил о сегодняшнем дне!

— Я тоже.

Громогрив отвернулся первым.

— Отведите его, — сказал Лумик.

В коридоре было светлее и холоднее. Громогрив остановился, будто не знал дороги. Барс коснулся его локтя.

— Сюда.

Громогрив вырвал руку. Караульные напряглись.

— Я сам!

Барс кивнул.

Комнату под лестницей приготовили заранее. Дверь открывалась внутрь и ложилась вдоль стены слева. Громогрив переступил порог. Справа, вдоль длинной стены, стояла низкая кровать; он отошёл к ней, чтобы пропустить Барса. Начальник стражи остался возле двери, караульные — в коридоре. Там ещё светлел каменный пол, здесь под ногами лежали доски. Одна прогнулась, когда Громогрив перенёс на неё вес.

Потолок косо опускался над кроватью. Громогрив шагнул к изголовью и пригнул голову. Постель занимала почти всю стену: грубая рама, тонкий тюфяк, подушка в небелёной наволочке. Серое одеяло подвернули в ногах. Он посмотрел на длину ложа и понял, что спать придётся с согнутыми коленями. Даже походную кровать ему делали длиннее.

У дальней стены, слева от изголовья, стоял небольшой стол. Правым краем его придвинули вплотную к постели. На двух широких досках темнел след от поставленной когда-то горячей посуды. У стены оставили пустую миску. Из-под стола выступали ножки табурета. Громогрив задел одну и задвинул табурет глубже, освобождая себе проход. Другой мебели не было.

Окно находилось над столом. Узкое, в глубокой нише, оно выходило в хозяйственный двор; через мутноватое стекло виднелись стена напротив и полоска мокрой мостовой внизу. Громогрив поискал задвижку. Рама была неподвижной, без петель. Слабый дневной свет ложился на стол, до порога почти не доходил.

Справа у входа из стены выступал кирпичный бок печи. Топочную дверцу Громогрив заметил ещё снаружи, в коридоре. Здесь пахло сырой известью, остывшей золой и соломой тюфяка. Над головой протопали чьи-то шаги; он поднял глаза. Скрип прошёл по потолку от одного края комнаты к другому.

В северных покоях он по утрам ходил от постели к окнам, пока ему читали письма. Мог повернуть, не глядя под ноги; слуга с тазом проходил мимо. Здесь от кровати до противоположной стены оставалось место лишь для нескольких шагов. Громогрив обернулся к Барсу и увидел, что тот всё ещё стоит у единственного выхода. За его плечом ещё виднелся кусок коридора. Громогрив не хотел, чтобы дверь закрывали.

Возле печного выступа стояло ведро. Громогрив почти с облегчением подумал, что ему принесут воды. Потом увидел прислонённую к ведру щётку.

— Здесь вы будете жить. О работе объяснят утром.

— Долго?

Барс помолчал.

— До особого приказа государя.

Дверь закрылась. Громогрив дёрнул ворот, расстегнул пуговицу. Вдохнуть до конца всё равно не получилось. Он снял рубаху, осмотрел её, словно в шве оставалось что-то стягивающее грудь. За дверью негромко сказали: «Смена в полночь». Он поспешно оделся, хотя никто не входил.

Громогрив постоял, разглядывая стену, одеяло, миску. Сел на кровать, сразу поднялся. Снаружи прошёл слуга; шаги удалились. Ему хотелось, чтобы кто-нибудь вернулся. Объяснил, что церемония окончена, разрешил хотя бы расстегнуть ворот.

Он вытер рот рукавом и замер. Посмотрел на ткань. Потом сел снова, закрыл лицо руками. Вместо северной спальни, которую он пытался представить, возникал камень со светлой прожилкой.

Вечером принесли еду. Он не взял.

Ночью взял миску и съел всё. Последнюю крошку, приставшую к краю миски, снял пальцем и поднёс ко рту. Заметив это движение, так и остался сидеть, сжав миску на коленях.

* * *

После того как Громогрива отвели в хозяйственное крыло, Лумик всё ещё оставался в зале. Слуги уносили стулья. Северная корона лежала на столе; без подушки и казначея казалась меньше.

Когда Барс вернулся, Лумик провёл пальцем по ободу и окликнул его:

— Барс!

Начальник стражи остановился у ступени.

— Он здесь останется?

— В приготовленной комнате, государь.

— Я не о комнате! Он теперь… он не сможет увезти меня?

Лумик сжал губы. Хотел спросить о караулах, как спросил бы отец.

— У двери будут двое, — ответил Барс. — В хозяйственном крыле сменили замки. Без вашего приказа его не выведут даже во двор.

Лумик посмотрел на нижнюю ступень. Думал, что после присяги больше не будет страшно. Однако, когда пленник заговорил громко, мальчик едва не отдёрнул ноги под кресло. Он помнил руки, державшие тяжёлую корону. Такие легко сомкнулись бы у него на запястьях.

Что бы папа сказал Барсу? Лумик помнил его ладонь на спине, когда отец нёс его на плечах. Сейчас хотелось, чтобы эта ладонь появилась снова. Можно было бы рассказать всё с самого начала: как тяжела была северная корона, как Громогрив посмотрел на него. Отец дослушал бы. Лумик попробовал угадать его ответ — и не сумел. От этого захотелось поскорее уйти из зала.

Когда Севран подошёл проститься, Лумик выпрямился и убрал руку с короны. Речной король поклонился и поблагодарил за приём. Мальчик кивнул; не знал, нужно ли благодарить в ответ. Севран ушёл с сопровождающим.

Иара стала снимать с Лумика тяжёлую мантию. Под ней рубаха прилипла к спине. Он отнял у неё рукав, пытаясь справиться сам, но застёжка зацепилась.

— Подождите, сир.

Лумик стоял, протянув руку. Вблизи было слышно, как на дворе кричат возчики. Там никто не ждал, пока он скажет.

— Ты вечером придёшь?.. Ко мне? — спросил он тихо.

Иара посмотрела на него.

— Приду, сир. Обязательно.

Лумик велел убрать корону в казначейство. Потом вышел вместе с тёткой, стараясь ни разу не оглянуться.

Глава 4. Первая зима

На следующее утро Громогрив решил, что не выйдет из комнаты.

Он повторял это, лёжа на слишком короткой кровати: не выйду. Пусть приведут стражу. Пусть сами поднимают. До рассвета оставалось много времени; можно было раз за разом представлять, как он отказывает им всем.

Первой пришла Лада. Больничную работу она не оставила, а дворцовые дежурства взяла ради лишнего заработка. Поставила воду и чистую рубаху, посмотрела на ведро.

— После завтрака нужно вымыть задний коридор.

— Барса. Позови Барса.

— Он у ворот.

— Ну, распорядителя тогда!

— Его нет.

Громогрив сел.

— Ты понимаешь, с кем разговариваешь?

Она посмотрела на него внимательнее. До этого он видел на её лице только усталость.

— Понимаю.

— Я не стану мыть полы!

— Вода остынет.

Она вышла. Громогрив слушал, как во дворце начинается день: таскают ящики, переговариваются повара, мальчишка роняет связку ключей в соседнем проходе. Через полчаса появился Барс.

Он закрыл дверь, остался возле неё.

— Вы получили распоряжение. Почему не выполняете?

— На такую службу я не соглашался.

— Вы согласились на службу при дворе.

— Вы тоже были на войне! Вам ли не знать, что говорят на переговорах и что потом делают на самом деле.

— Потому я и пришёл сам. Распоряжение не забудут, пока вы сидите здесь.

Громогрив поднялся. Они оказались почти лицом к лицу.

— Позовите короля!

— Нет.

— Я потребую встречи с ним.

— Требование передам. В коридор вы выйдете сейчас.

— А если я не пойду?

— Войдут двое караульных и выведут. Работы за вас они не сделают. Вы останетесь возле ведра, пока не решите исполнить приказ.

Громогрив взглянул на дверь. Барс не повысил голоса; за дверью скрипнул ремень.

— Ну что, вам нравится?

— Мне нужно, чтобы в служебном крыле был порядок.

— Да я не о крыле!

— А я о нём. Через коридор носят еду в лазарет. Вчера там растоптали грязь. Вы её уберёте.

Громогрив шагнул к двери и остановился вплотную к нему. Барс посторонился. Пришлось выходить, словно именно так они и предполагали закончить разговор.

Щётку Громогрив взял с ненужным усилием. Первый раз провёл по камню слишком сильно, обрызгал одежду и отшвырнул щётку. Караульный поднял щётку, положил рядом. Пришлось нагнуться и взять самому.

Потом он не знал, куда вылить грязную воду. Спросил проходящего слугу, услышал вежливое объяснение и переспросил: нужную лестницу уже заперли. Слуга поставил свою ношу, показал другой путь. Громогрив ждал раздражения, но тот лишь попросил не оставлять ведро посреди прохода.

К полудню заболела поясница. Громогрив выпрямился, упёр руки в бока и увидел Лумика.

Мальчик шёл с Иарой. Остановился возле окна, посмотрел на пленника, на мокрую щётку. Громогрив остался стоять.

— Ты должен поклониться, — сказал Лумик.

— Я не буду целовать ноги мальчишке!

Мальчик вскинул подбородок.

— Я король! Ты же вчера всё слышал!

Громогрив посмотрел на Иару. Она не отвела глаз.

— Вы приняли условия, — сказала она. — Государь не обязан напоминать о них при каждой встрече.

— Вчера я отдал ему корону. Сколько раз ещё вы хотите принять её у меня?

— Речь о том, что вы подписали. Позвать Барса, Ваше Величество?

Лумик посмотрел на караульного, затем снова на Громогрива.

— Позови Барса.

Громогрив не двинулся. Пока ждали, убрал руки за спину. Он решил, что не станет повторять отказ: услышали с первого раза.

Барс поднялся из нижнего прохода, выслушал Иару. Громогрив смотрел на него, не отступая от окна.

— Вы слышали приказ государя?

— Слышал.

— И отказываетесь?

— Да.

Лумик потянул рукав Иары и сразу отпустил.

— Барс, накажи его. Он специально!

— Двенадцать ударов, государь?

— Да. А потом приведи ко мне.

Громогрив успел увидеть, как Иара взяла мальчика за руку и повела к лестнице. Ему показалось, что теперь ещё можно потребовать разговора без ребёнка. Но Барс уже указал на нижний проход.

— В караульную.

— Я сам дойду. Уберите руки!

Караульные пошли рядом. Слуга с бельём прижался к стене, пропуская их. Громогрив смотрел прямо перед собой, пока за ним не закрыли дверь.

Пока приносили плеть, он стоял возле стола и подбирал слова, которыми прежде останавливал солдат. Здесь его слушали молча. Когда он велел не касаться его, один из караульных на мгновение замер; другой удержал крепче.

Первый удар оборвал слово.

Громогрив рванулся, и державшие его руки стиснулись сильнее. На миг он забыл, что хотел сказать. Потом нашёл прежнюю фразу, начал снова — и услышал собственный крик. Он отвернул лицо. Щека прижалась к рукаву караульного; от него пахло кожей и холодным двором. Громогрив попытался отстраниться, но следующий удар застал его в этом движении.

Он считал, сбился, в короткой паузе успел подумать, что назначенное уже должно было кончиться. Барс ещё не убрал руки. Громогрив набрал воздух, собираясь приказать остановиться, но голос не вышел таким, каким он его помнил. Тогда он сжал челюсти. Ни просить Лумика, ни звать его на помощь он не стал.

Барс закончил назначенное. Руки разжались; Громогрив не сразу понял, что его больше не держат. Попробовал выпрямиться, покачнулся и всё-таки ухватился за предложенную руку. Чужая ладонь была сухой и твёрдой. Как только смог стоять сам, он отпустил её.

К Лумику его привели в малый кабинет. Мальчик стоял возле кресла; Иара ждала у окна. Барс остановился у двери.

— Теперь исполните приказ государя.

Громогрив посмотрел на мальчика.

— Довольны?

— Ты же сам не стал слушаться!

Громогрив отвернулся к двери. Там оставались оба караульных. Он уже знал, как они возьмут его за руки, если Барс повторит распоряжение. Сказать ещё раз «нет» хотелось так сильно, что пришлось стиснуть зубы.

— Государь ждёт, — повторил Барс.

Громогрив опустился на одно колено, потом на другое. Когда пришлось наклониться, рубаха потянула спину; он остановился, расставив ладони на ковре. Барс стоял позади. Громогрив не обернулся, перенёс вес вперёд и исполнил приветствие. Можно было извиниться, сказать, что теперь всё понял. Он поднялся, не произнеся ни слова. Мальчик ждал ответа, но Громогрив смотрел мимо него, в оконную раму.

— Теперь в комнату. И лекаря позови, Барс.

В комнате Громогрив лёг на край кровати, не найдя удобного положения. Лада принесла воду и ткань. Он хотел прогнать её, но она сказала, что выйдет за мазью, и его рука сжала одеяло.

— Ты вернёшься?

— Вернусь. Нужно же закончить перевязку.

Он отпустил одеяло. Вслушивался в лестницу. Когда дверь открылась снова, долго не мог выговорить ничего, даже того, что вода слишком холодная.

Ночью Громогрив спорил с Лумиком. Вслух не произносил ни слова; выбирал ответ, после которого мальчик должен был отвести глаза. Но стоило представить следующую встречу, как он снова оказывался у окна, а Барс указывал в нижний проход. Громогрив переворачивал подушку прохладной стороной. Теперь знал, что произойдёт, если снова откажется. Сказать себе, что всё равно откажется, смог лишь под утро.

Когда снова вышел на работу, он начал различать людей, дававших ему поручения. Уборщица, показавшая, как отжимать тряпку, торопилась закончить свою половину коридора. Повар думал о золе, которую нужно вынести. Распорядитель, назначив бывшему королю чистить отхожие места, задержался, ожидая ответа. Громогрив молча взял инвентарь. Потом, оставшись один, ударил ладонью по стене так сильно, что на другой день не мог сжать пальцы.

Первые недели он разговаривал с собой. Перечислял ошибки военачальников, спорил с отсутствующим Орном. Если бы разведчики пришли вовремя. Если бы обоз успел в ущелье. Если бы Терен не увёз дорожные записи. Орн в этих разговорах отвечал всё реже; Громогрив сам выбирал, когда дать ему слово. Иногда слышал собственный голос и замолкал, прислушиваясь к двери.

В конце ноября, уже на исходе первого месяца, его вызвали в малый кабинет.

Лумик сидел у камина с книгой. На полу валялся кожаный мяч, за креслом стоял учебный деревянный меч. Громогрив остановился перед ним. Пришлось напомнить себе, чем закончилась первая встреча после церемонии. Он исполнил приветствие, поднялся и отошёл к двери. Мальчик убрал палец со строки, попробовал передвинуть книгу, не уронив её, затем положил раскрытой на подлокотник. Громогрив следил за ним. Хотелось спросить, где учитель. Пусть пришёл бы кто-нибудь и забрал наконец ребёнка, которому давно следовало сидеть за уроками.

— Подай со стола другую, — сказал Лумик.

На обложке были нарисованы осадные башни. Мальчик перелистнул несколько страниц, нахмурился.

— Ты это читал?

— Я осаждал крепости.

Лумик поднял глаза.

— А мне рассказывали про Белый Брод.

— По картинкам этому не научишься.

Слова шли легко. Пусть Громогрив стоял у двери в одежде слуги — он знал, как подвести башню к стене, как выбрать место для подкопа. А этот ребёнок пробовал разобраться в рисунке, переворачивал страницу, возвращался назад.

Во дворе разгружали повозку. Сорвавшийся обруч ударил о камень. Лумик вздрогнул, задел чашу; вода расплескалась ему на колени.

Громогрив улыбнулся.

Мальчик заметил.

— Вытри.

Громогрив взял ткань, опустился возле кресла и вытер воду с королевской одежды. Лумик забрал у него ткань, промокнул оставшееся пятно. Громогрив всё ещё помнил, как король отшатнулся от звука, и не сразу понял следующий приказ.

— Останься здесь.

— Для чего?

Лумик отодвинул деревянную скамеечку в сторону, освобождая ковёр перед креслом.

— На четвереньки.

У окна перестало скрипеть перо. В кабинете работал Терен; до сих пор можно было почти забыть о нём. Громогрив посмотрел на старика. Тот опустил голову.

— У вас есть скамья.

— Сегодня будешь ты.

— Это тоже решили ваши советники?

Лумик покраснел. Он держал мокрую ткань на коленях и не знал, куда её положить. Наконец бросил на скамеечку.

— Я сам согласился.

— Вы согласились с ними. А теперь вам самому…

— Я сказал! — Голос сорвался. Мальчик посмотрел на Терена, как будто старик должен был повторить приказ за него, но тот молчал. — Ты слышал в зале. Это тоже надо делать.

Громогрив повернулся к скамеечке. В углу тёмного дерева блестела капля; всё ещё можно было подвинуть её обратно. Он протянул руку.

— Не трогай! — сказал Лумик. — Я сказал: здесь.

Громогрив выпрямился на коленях.

— Нет!

Терен поднял голову. Теперь он смотрел, теперь должен был что-нибудь сказать. Громогрив держал спину прямо.

— Барс! — позвал Лумик.

Тот вошёл почти сразу.

— Он не хочет! Я ему сказал, а он…

Начальник стражи посмотрел на пленника.

— Вы слышали государя?

— Слышал. Вы не слышали моего ответа?

— Будете повиноваться?

Громогрив повернулся к мальчику.

— Вы можете оставить меня здесь. Отнять всё остальное. Но этого я делать не стану.

Он успел почувствовать облегчение: ничего у него не осталось, а этого не получили.

Лумик положил книгу на стол.

— Барс, накажи его. Он же не слушается!

— Десять ударов, государь?

— Да. Пусть потом сделает.

— Здесь?

— Здесь.

Терен встал и отодвинул стул. Громогрив подался к нему, но старик только освободил место. На этот раз Громогрив знал, зачем караульный вышел из комнаты. Смотрел на книгу на столе и пытался удержать только что сказанное «нет», пока ещё мог произнести его спокойно.

Лумик тоже поднялся, обошёл кресло и остановился сбоку от высокой спинки, со стороны камина. Здесь было жарко; намокшие штаны холодили колени. Он взялся за резной край спинки. Отсюда были видны стол, плечо Громогрива и караульный, который придерживал его за руку.

Громогрив отвернулся от кресла. Каждый шорох за спиной принимал за начало и напрягался раньше времени.

При первом ударе Лумик вздрогнул. Пальцы соскользнули с дерева; он ухватился снова. Когда Громогрив закричал, мальчик посмотрел на Барса. Тот продолжал назначенное, и Лумик поспешно опустил глаза.

На скамеечке лежала брошенная мокрая ткань.

Он ведь слышал. Ему сказали. Ещё в зале сказали.

Громогрив прикусил рукав, когда голос сорвался. Ткань наполнила рот; он всё ещё пытался удержать в голове сказанное «не стану», но после очередного удара смог вспомнить только, что нужно досчитать. Просить остановиться не стал.

Лумик стоял у спинки. На крик всякий раз поднимал голову, затем снова смотрел вниз. Ему хотелось отойти к окну, где стоял Терен. Он уже повернулся туда, но остался возле кресла.

Барс закончил назначенное.

— Позовите лекаря, — сказал он караульным.

Громогриву помогли подняться. Он резко отнял руку и остался стоять у стола, глядя в стену.

Лумик выпустил спинку кресла. На ладони отпечатался резной край. Караульный уже повернулся к двери, и мальчик шагнул из-за кресла:

— А приказ? Он всё равно должен сделать!

— Когда лекарь позволит, государь. Сейчас не удержится.

Мальчик посмотрел на скамеечку.

— Хорошо. Но потом пусть сделает.

В комнате Лада сменила повязки. Громогрив молчал, пока она работала. После её ухода долго смотрел на дверь: хотел вернуться к прежним словам, в которых он ещё мог отказать и уйти из кабинета на своих ногах.

Через шесть дней его снова вызвали.

Рубаха тёрла спину. У двери прежняя ярость вернулась, и он остановился. Барс не поторопил. Громогрив постоял, глядя на ручку, затем открыл дверь сам.

Лумик сидел с той же книгой. На столе лежало надрезанное яблоко. Терен поправлял лампу.

Громогрив поднялся после приветствия. Король отодвинул скамеечку в сторону, освобождая прежнее место перед креслом.

— Вот сюда.

Громогрив повернулся к Лумику боком и снова опустился на колени. Опираясь ладонями на ковёр, он встал поперёк перед креслом, головой к столу и правому подлокотнику; колени остались перед левой половиной сиденья. Барс оставался у двери. За шесть дней Громогрив придумал десятки ответов, а здесь не смог выбрать ни одного. Посмотрел на дверь и опустил голову. Сегодня он выполнит приказ. Только сегодня: это он повторял, пока Терен раскрывал книгу.

Лумик вытянул ноги вперёд и положил их ему на середину спины.

Громогрив закрыл глаза. Ничего больше не случилось. Терен переставил чашку, мальчик спросил о незнакомом слове. Старик ответил. В какой-то момент Громогрив заметил, что прислушивается к вопросу: если новая глава окажется длинной, стоять придётся дольше. Он попытался переставить руку, удержал спину, переждал.

В первый раз его отпустили раньше, чем догорела лампа. Лумик убрал ноги. Громогрив выпрямился на коленях и только потом с трудом встал, поклонился и вышел. На ладонях отпечатался ковёр; в комнате Громогрив долго рассматривал узор, потом спрятал руки под одеяло.

В декабре выпал снег. Громогрив видел его, когда мыл лестницу; если двор пустел, задерживался у стекла. Лада оставила возле ведра кусок чистой ткани.

— Для коленей.

Он хотел отказаться, но она уже ушла. До вечера ткань лежала в углу, потом он взял её с собой.

В середине декабря с Севера приехали двое. У ворот их пропустили по грамотам трёх старшин, подтвердивших предварительный мир. Радан снял меч и отдал караульному рукоятью вперёд. Подождал, пока тот проверит ножны. Эдра сама подняла из саней маленький окованный сундук; помощь приняла лишь на лестнице.

В приёмной они сидели недолго. Радан дважды начинал ходить от окна к двери и оба раза возвращался к скамье. Эдра раскладывала на коленях листы, прижимая загибавшиеся углы. От сундука на платье остался мокрый след.

Лумика привела Иара. Барс встал за королевским креслом.

Радан поклонился. Он никогда прежде не видел южного короля так близко. Мальчик едва поднялся над столом, садясь, и подвинул к себе подушку. Воевода задержал на нём взгляд, затем перевёл его на Иару.

— Говорите государю, — сказала она.

Радан повернулся к креслу.

— Ваше Величество, мы привезли выкуп за Громогрива.

Эдра положила перед Иарой полномочия совета рудных городов. Рядом — записи о сборе, поручительства, опись серебра. Она назвала сумму: тысяча здесь, ещё две — к двум следующим летним ярмаркам. Сундук открыли. Под верхней тканью лежали мешочки, каждый с отдельной печатью.

Лумик смотрел, как казначей поднимает один из них. В мешочке глухо звякнуло серебро.

— Это всё… за него? — спросил он.

— Всё, сир, — ответила Эдра. — Часть собрали семьи. Часть города заняли под будущую продажу руды. Те, кто дал в долг, получили наши записи.

— Он вернётся домой? — Лумик посмотрел на Барса.

— Мы просим об этом, — сказал Радан. — Без короны. При условии не собирать войска. Я останусь здесь до полной уплаты, если потребуется заложник.

Эдра подняла глаза от бумаг. Радан чуть отодвинул свою руку от листа: этой строки там не было.

— Он много лет был моим государем, — продолжил воевода. — Я посылал за помощью и знал, что он придёт. Не могу теперь дома сидеть, когда он у вас. Вот и приехал.

— Вы пробовали его выручить? — спросила Иара.

— У нижней переправы. Не прошли. Часть обоза потеряли, людей пришлось отводить. — Радан говорил Иаре, потом повернулся к Лумику. — Теперь я привёз то, что удалось собрать серебром, Ваше Величество. Прошу принять.

Иара дочитала поручительство.

— Здесь три поручительства, — сказала Иара. — За эти земли отвечают. А с остальными как? Мы ведь не можем считать их согласными только потому, что они не приехали.

— С ними договариваются.

— Они не дали вашим людям пройти к двум рудникам.

— Потому что сбор назначили ещё до собрания, — сказала Эдра. — Они спорят о сборе. Отказаться от мира — другое дело.

Барс попросил карту. На столе обозначили города, от которых были печати. Между ними оставались пустые места.

Лумик проследил пальцем вдоль дороги, но не дотянулся до края. Встал на перекладину кресла. Иара подвинула карту ближе.

— Здесь его будут слушаться? — спросил он, показав на неотмеченный город.

Радан не сразу ответил.

— Там его помнят.

— А если он скажет идти сюда?

— Он даст слово. Не пойдёт.

Барс стоял неподвижно. Лумик убрал палец.

Иара предложила продолжить после того, как проверят поручительства. Гостей отвели в отведённые комнаты. Радан унёс меч в ножнах, не надевая пояса. Эдра задержалась: уточнила, когда дадут ответ и где останется сундук. Казначей выдал расписку, и только тогда она ушла.

Лумик дождался, пока закроют дверь.

— Если он даст слово… его надо пустить?

— Вы можете отказать, сир, — сказала Иара. — Деньги мы ещё не приняли.

Барс передвинул на карте северную метку.

— К его дому ведут дороги из всех этих мест. Мы не знаем, кто придёт первым. Даже без его приказа.

— А Радан останется здесь.

— Воевода не заменит прежнего короля. Его людям нужно имя Громогрива.

— Я бы всё-таки предложила крепость на юге, — сказала Иара. — Пусть живёт отдельно. Караул назначим мы, и за пределы крепости он без нашего приказа не выйдет.

— Там будут наши? — спросил Лумик.

— Наши, Ваше Величество. Но возвращения домой не получится.

Он сел глубже в кресло. Хотелось спросить, кто будет носить ключ от крепости и нельзя ли отнять у него этот ключ, пока он спит. Но Барс уже убрал руку с карты; северная дорога снова тянулась через весь стол, до самого края.

— Нет. Я хочу, чтобы он остался здесь.

Барс склонил голову. Иара помолчала, затем спросила:

— Это ваш ответ послам?

— Да. Серебро пусть увезут.

На другой день Эдра принесла новую запись. Место жительства — северная крепость, из которой нельзя выехать без дозволения Лумика. Начальника назначит юг; с воеводами Громогрив не встречается. Короны не требует. Радан стоял рядом и смотрел, как Иара читает.

— На юге у нас уже есть место, — сказал Барс. — Здесь.

— У вас есть пленник на службе, — ответил воевода. — Мы просим, чтобы он жил отдельно. Хотя бы в крепости. Можно оставить за вами ключи, только не заставлять его каждый день…

Он замолчал. Лумик сидел прямо, обе руки лежали на подлокотниках.

— Это также было в условиях, — сказала Иара.

— Да, когда он уже был у вас в плену! А теперь мы привезли то, чего тогда не было: выкуп и поручительства городов.

Эдра подала второй лист.

— Назовите, каких гарантий недостаёт. Я могу послать за другими печатями. Людям нужно знать, ради чего они собирают деньги.

Барс посмотрел на мальчика.

Лумик вспомнил, как Громогрив поднялся с пола в зале. Как близко тот прошёл мимо трона. На карте между ними была целая страна; тогда было всего несколько шагов.

— Он останется здесь, — сказал король. — На Север я его не отпущу.

Радан вскинул голову. На мгновение Лумику показалось, что тот сейчас подойдёт к креслу; пальцы сжались на подлокотнике. Но воевода поклонился.

— Дайте нам письменный ответ, Ваше Величество.

Иара положила пустой лист перед Тереном.

Серебро увезли в том же сундуке. Эдра сверила печати по описи. Одну заменили в её присутствии: ткань отсырела и отошла от воска. Радан ждал у саней, держа под уздцы чужую лошадь.

Громогриву объявили о переговорах через два дня. Терен пришёл с копией ответа и прочёл её стоя.

— Радан?.. Он был здесь?

— С Эдрой. Она уполномочена рудными городами, а Радан был старшим послом.

Громогрив сел на кровать. Захотелось выпрямиться, словно воевода мог сейчас войти и увидеть его. Потом он заметил щётку у двери и отодвинул её ногой за ведро.

— Он просил увидеть меня?

— Просил. Встречи не разрешили.

— Что он сказал?

— Мне велено только прочесть ответ, — сказал Терен. — Встречу не разрешили. Больше я вам ничего передавать не могу.

Громогрив кивнул. После ухода старика долго смотрел на дверь. Радан не мог исправить сделанного им, но приехал. Взял с собой серебро. Стоял где-то здесь, в нескольких коридорах от этой комнаты.

Вечером Громогрив попросил снова прочесть ответ. Он слушал тот же отказ, дожидаясь имён в начале письма.

На Новый год Громогрив попросил бумагу. Хотел узнать, цел ли дом. Лада сказала, что передаст просьбу. На следующий день пришёл распорядитель: частная переписка пленнику запрещена.

— Даже о доме?..

— Даже о доме.

— Так пусть прочтут! Я не стану писать шифром.

— Вам не разрешили отправлять письма. Проверять их или нет — такого распоряжения мне не давали.

Потом Громогрив несколько дней сочинял письмо у себя в голове. Начинал с распоряжения, переделывал в просьбу. В конце оставил одну строку: «Скажи мне, стоит ли ещё мой стол у окна». Он не знал, кому её адресовать, кто теперь имел право войти в библиотеку.

Через несколько дней после Нового года Лумик встретил его на лестничной площадке. Обычно к этой минуте ведро уже стояло на полу. Сегодня Громогрив удержал его.

Утром ему снова отказали в бумаге. Он мысленно спорил с распорядителем, перебирал имена людей, которые могли бы ответить, и не сразу отступил с дороги.

— Поставь ведро.

Громогрив поставил. Выпрямился.

— А теперь поклонись.

— Я поклонился вам утром.

Лумик посмотрел на караульного.

— Я тебе сказал!

— Да все здесь знают, кто вы! Вам ещё нужно, чтобы я ложился у каждого окна?

Служитель с дровами остановился на лестнице. «Пусть слышит!» — подумал Громогрив.

— Позови Барса! — сказал Лумик караульному.

Пока ждали Барса, Громогрив уже жалел, что не прошёл минутой раньше. Но начальнику стражи повторил:

— Я не стану.

— Он опять не хочет! — Лумик повернулся к Барсу. — Накажи его.

— Десять, государь?

— Да. А потом пусть поклонится.

Служитель отвернулся. После наказания Громогрив вернулся к Лумику и исполнил приветствие. Поднявшись, резко вытер щёку. На мальчика больше не взглянул.

— Пусть теперь лекарь посмотрит, — сказал Лумик.

Несколько дней лестницу мыл другой работник. Лада меняла Громогриву повязки; однажды он снова заговорил о письме. Она попросила приподнять руку.

В последнюю неделю января он встретил Лумика дважды за четверть часа.

Сперва у столовой: поставил кувшин, исполнил приветствие, пропустил короля с Иарой. Успел порадоваться, что теперь можно спокойно отнести воду и до вечера больше не встретиться.

Но Лумик забыл у Терена плащ. На обратном пути торопливо застёгивал его; следом шёл Барс.

Громогрив прижался к стене с кувшином в руках.

— Поставь, — сказал мальчик.

У кухонной двери ждала работница с пустой корзиной. Утром она попросила помочь с тяжёлой крышкой котла; несколько минут они вместе возились с заевшей петлёй. Она смеялась, когда он перепутал, куда тянуть, потом подала ему клин. Сейчас Громогрив никак не мог заставить себя отнять руки от кувшина.

— Пусть она пройдёт.

— Сперва поклонись.

Он опустил кувшин и наклонил голову. Прежний придворный поклон — достаточно глубокий, чтобы признать чужую власть. На мгновение показалось, что его пропустят.

— Не так.

Громогрив переставил ногу, выбирая сухое место. Смотрел на камень, но колени не сгибались.

— Не задерживайте государя, — сказал Барс.

— Я… не могу.

Мальчик повернулся к начальнику стражи.

— Барс, накажи его. Я у Терена буду.

— Десять, государь?

— Да.

— Я сейчас…

Лумик уже ушёл. Корзина задела дверной косяк: работница отступала в кухню. Громогрив услышал этот стук и не повернул головы.

В караульной Громогрив заговорил, прежде чем Барс успел отдать распоряжение:

— Отведите меня обратно. Я сделаю. Слышите? Я сейчас всё сделаю!

— Вернётесь после наказания.

— Скажите государю… Я не отказываюсь. Пусть позволит вернуться!

Барс велел исполнить назначенное. Громогрив всё ещё смотрел на дверь, через которую можно было вернуться к Лумику. Если сейчас её откроют, он дойдёт сам, никто не станет ждать. Но караульный прошёл мимо двери, и Громогрив потерял слова. Попытался повторить просьбу — вышли только первые звуки. Он слышал, как торопится его голос, и не мог вернуть ему прежнюю твёрдость.

Потом у комнаты Терена пришлось ждать: старик искал нужный лист. Громогрив прижался лбом к холодному косяку. Когда дверь открылась, поспешил к креслу и стал на колени. На этот раз получилось сразу.

— Простите меня, Ваше Величество. Пожалуйста… Я не должен был отказываться.

Он исполнил требуемое приветствие и поднял голову. Лумик смотрел на него поверх листа; Громогрив не мог понять, ждёт ли мальчик ещё чего-нибудь.

— Я больше не буду. Сразу сделаю, как вы скажете. Только простите…

— Каждый раз, — сказал Лумик. — Даже если ты меня уже видел сегодня. Понял?

— Да, государь. Сразу… Я сразу.

— Барс, если он опять не станет, накажи. Как сегодня. А потом мне скажешь. Меня каждый раз не зови.

Громогрив смотрел на свои руки. Прежде ещё оставалось время, пока ищут Барса. Можно было следить за дверью, надеяться, что войдёт Терен, что короля позовут. Сейчас начальник стражи ответил поклоном и получил приказ заранее.

В последние дни февраля Громогрив едва не повторил прежний отказ.

Он нёс корзину с золой. Узнал приближение короля по быстрым шагам, по короткой паузе на повороте и шороху ладони о деревянную обшивку. Поставил корзину, начал сгибать колени. Тут же ухватился за выступ стены и выпрямился.

Лумик шёл с Барсом. Замедлил шаг.

— Ты меня видел?

— Да.

Внизу рабочие сбивали лёд с водостока. Громогрив смотрел на застёжку королевского плаща. «Только не здесь». Он ещё не произнёс этого вслух, но уже представлял, как Барс укажет на нижний проход.

Начальник стражи сделал шаг. Громогрив отнял руку от стены.

— Сейчас, государь.

Он исполнил приветствие. Поднимаясь, задел рукавом корзину, придержал её. Барс остался возле короля.

— Увидел меня — сразу поклонись, — сказал Лумик.

— Да, Ваше Величество.

Они пошли дальше. Громогрив держал корзину за край и вслушивался: не остановились ли за поворотом, не позовут ли обратно? Когда шаги стихли, он поднял корзину обеими руками. Пальцы всё ещё не слушались.

К концу зимы Громогрив уже смотрел на пол заранее. Услышав шаги, сначала освобождал ладони. Несколько раз ошибался: из-за угла появлялся слуга, а он уже стоял, согнув ноги, возле торопливо поставленного ведра. Слуга проходил. Громогрив поднимал ведро и не смотрел вслед.

Иногда ему не требовалось увидеть короля: хватало того, как вдруг выпрямлялся караульный. Он ещё успевал рассердиться на собственную поспешность, но к этому времени колени уже касались пола.

Его сопровождали и в служебных переходах. Кухонным работникам велели передавать распоряжения через старшего; посланцев с Севера проводили другим входом. Услышав за дверью знакомое произношение, Громогрив останавливался, но страж говорил: дальше.

На исходе марта он заметил из окна конюшенного работника. Тот чинил упряжь у нижней калитки. Поднятый ворот закрывал лицо, однако рука, прежде чем затянуть ремень, привычно прошлась пальцами по шву.

Громогрив задержался у стекла.

— Дальше, — сказал караульный.

Он пошёл. Но вечером впервые за много недель уснул, думая о нижней калитке.

* * *

В июле Радан вывел войско к пограничной заставе. Два рудных города, не присоединившиеся к предварительному миру, дали ссуду на месячный поход. Откупное серебро к тому времени почти всё вернули тем, кто его внёс; брать снова пришлось у тех же семей. Эдра приехала проводить обоз и при людях повторила срок. Радан велел записать: на новый поход без согласия городов денег не возьмут. Потом сел в седло. Над передним рядом подняли старый северный стяг.

Заставу взяли на рассвете. Первый приступ отбили. Во второй раз северяне подошли к воротам с тяжёлым бревном; люди со щитами прикрывали тех, кто его нёс. Когда от ударов подалась створка, Радан вошёл вместе с передними. Караул у башни ещё держался. Воевода послал туда своих людей, а сам остановил тех, кто бросился за отступавшими к дороге.

— За ними не гнать! Двор открыть для повозок!

У ворот лежали двое его воинов. Один поднял голову, услышав голос; другой не двинулся. Радан спешился, велел принести носилки. На башне уже снимали южный знак.

К полудню застава была его. Взяли запас стрел, зерно, вьючных лошадей. Пленных заперли в нижней комнате, раненым дали воды. Люди ходили по двору, трогали стены, говорили громче обычного. К вечеру из ближайших селений привели ещё лошадей. Радан впервые после зимней поездки позволил себе думать, как встретит Громогрива.

На заставе он задержался на четыре дня: ждал повозок и людей из двух отдалённых селений. Следующая переправа лежала в двух переходах. Через неё шли обозы к южным гарнизонам. Занять оба берега, удержать дорогу — тогда на предложение выкупа придётся отвечать иначе. Старшины, выжидавшие дома, увидят, что южане тоже отступают.

Уцелевшие защитники заставы добрались до переправы той же ночью. Двое пошли дальше, меняя коней. Первое донесение Барс получил через три дня; о числе нападавших в нём ничего достоверного не было.

Он послал приказ ближайшей пешей части, стоявшей в одном переходе от реки: занять переправу. Следом велел вести стрелков. Распорядился провести два обоза до переправы под усиленным прикрытием, остальным ждать на южном берегу. Лумику принесли карту, когда он ещё завтракал.

— Они далеко? — спросил мальчик.

Иара назвала переходы до заставы. Он загнул пальцы, сбился, начал снова.

Барс показал реку.

— Здесь их встретят, Ваше Величество. У нас есть время.

— А если не встретят? Если они пройдут?

— За рекой собирается ещё одна часть. Я буду получать известия каждый день.

Девятилетний Лумик смотрел на пустую дорогу между отмеченными местами. Хотелось спросить, можно ли сегодня спать в комнате рядом с Иарой, но при Барсе он не спросил. Отодвинул недоеденный хлеб и попросил не убирать карту.

Радан узнал о подкреплении от дозорных. С юга подходила пехота, но мост ещё не заняли. Он оставил пеших подтягивать обоз и пошёл вперёд с конными.

К полудню северный стяг стоял на другом берегу. За рекой дорога расходилась между убранными полями; по одной ветви шли южные повозки. Передние конные уже растянулись вдоль низкого каменного ограждения, а позади ещё гудел настил моста. Радан оглянулся: пешие не вышли на свободное место за переправой. Впереди охрана торопливо отводила повозки к ограде; над камнями дёргались лошадиные уши, мелькали головы возниц. Он дал знак ударить, пока не выстроились копейщики.

Первые северяне прошли вдоль ограды, захватили две повозки. Возницы бросились к полю. Несколько всадников погнались за ними; кони понесли остальных дальше, чем велели. Радан услышал победный крик за собственным плечом и обернулся.

С южной дороги уже спускались пешие. Не прятались, шли под своими знамёнами; ещё можно было собрать конных и уйти за мост. Но северная пехота подходила, до неё оставалось совсем немного. Радан велел вернуть преследователей и держать дорогу.

Собрать всех не удалось. Копейщики успели дойти до ограды; стрелки развернулись возле повозок. Конные северяне подавались назад, оставляя на поле тех, кто упал. Радан послал за своими пешими. Когда они вышли к дороге, пришлось вводить их по частям, чтобы прикрыть отходивших.

К вечеру мост ещё оставался открытым. Южане теснили к нему, но обхода за спиной не было. Радан сам вернулся на поле с последними конными, пока пешие подбирали раненых. Две захваченные повозки бросили; своих вынесли на щитах. У одного из рядов осталось слишком мало людей, и воевода поставил рядом тех, кто ещё мог держать копьё, не спрашивая, из какого они города.

За мостом он пересчитал вернувшихся. Приказал перевязать раненых и поставить охрану у настила. Впереди, на южном берегу, всё ещё были видны его люди — те, до кого не удалось добраться.

Радан сидел на земле возле раненых. Принесли последние донесения: с юга подходит конница. Северная дорога пока свободна.

Один из сотников попросил дать ему людей, чтобы снова выйти на тот берег.

— Они тоже устали! Дайте мне людей, воевода. Заберём наших и вернёмся.

Радан посмотрел на руки, которыми тот держал шлем. Пальцы дрожали.

— Повозки под раненых. Всё, что мешает, бросить.

Сотник не сдвинулся.

— Воевода…

— Отходим на север. Для тех, кто остался там, пришлём выкуп.

Отступали ночью. На заставе задержались только затем, чтобы забрать своих и вывести пленных. Защитить и её, и дорогу от подходивших частей Радан уже не мог. Северный стяг свернули. Зерно из захваченного склада досталось прежде всего тем, кто лежал в повозках.

Обратно он привёл меньше людей. У городских ворот семьи шли навстречу, заглядывали под пологи. Радан приказал остановить обоз и сам стал называть погибших. Одно имя пришлось повторить: женщина не расслышала, хотя стояла близко. Потом спросила, где его оставили. Воевода ответил и показал место на дорожном листе.

Эдра дождалась вечера. Пришла с записью расходов и перечнем недостающих упряжек. Он сидел над списком пленных, которых предстояло возвращать с юга.

— На лекарства нужно ещё, — сказал Радан.

— На лекарства отложено. И семьям тоже. Я обещала, что получат, — значит, получат.

— А если к осени?.. Собрать людей ещё раз?

Она положила бумаги рядом с его списком.

— Прежнюю ссуду ещё не вернули. Раненые до зимы не встанут. Кто будет работать вместо тех, кого вы привезли?

— Если бы пешие успели утром…

— Но ведь не успели, воевода. Теперь нужно считать тех, кто вернулся.

Он поднял на неё глаза.

— Я там был!

Эдра подвинула ему чистый лист.

— Тогда напишите, что нужно раненым. Вот это я повезу в города. Нового сбора на поход я просить не стану.

— Вы тоже были у южного короля.

— Поэтому и собирала выкуп. А эти деньги мы брали на один поход. Вы это подписали.

Радан отыскал свою запись. Провёл пальцем по имени.

— Но Громогрив там остался, Эдра.

— Остался.

Она села напротив, не забирая листов.

Через некоторое время Радан отложил перечень оружия, которое потеряли за рекой, и начал писать, сколько повозок нужно для раненых и кому до зимы не выйти на работу. Эдра считала на свободном краю. За окном всё ещё стояли люди: ждали, пока прочтут следующий список.

К осени два города, оплатившие поход, прислали посланцев с просьбой о перемирии. Радан приехал с ними по охранной грамоте. У входа опять пришлось отдать меч; он снял пояс и сам положил его на стол караульного.

В малом зале Иара развернула две записи. В одной города обязывались прекратить нападения, отвести отряды от границы и вернуть пленных июльского похода. Другая содержала просьбу о Громогриве.

— О Громогриве ответ прежний, — сказала Иара. — Просьбу я приму отдельно. Сейчас нам нужно договориться, чтобы больше не посылали людей к заставам. Давайте сначала это.

Эдра подала полномочия городских советов. На этот раз каждый отдельно указал, что разрешает своим послам подписать. Поручительства за остальные северные земли не было.

Лумик долго смотрел на пустое место возле названия одного города.

— Здесь должно быть, что они мне присягают?

— Такой строки нам не поручили, Ваше Величество, — ответила Эдра.

— Но он же отдал мне корону!

Иара придвинула к мальчику прежнюю грамоту.

— Громогрив подписал отречение в вашу пользу уже в плену. Уцелевшие в Чаше сложили оружие. Три города зимой прислали вам отдельные присяги. Эти два к ним не присоединились и дали Радану людей для похода.

Лумик посмотрел на воеводу.

— А теперь?

— Теперь они поручили мне вернуть живых и закончить этот поход, государь. За весь Север я присягнуть не могу.

— За свои города можете, — сказала Иара.

— Их советы пока не согласились.

Барс положил на стол донесение с переправы.

— Застава снова наша, государь. Переправу удержали. Если продолжать войну, придётся идти к их городам. До снега раненых оттуда не вывезем, обозы ещё не собраны. Я советую принять перемирие. Караулы на границе останутся.

Лумик загнул пальцы, считая города, потом опустил руку.

— Значит, эти двое ещё не мои?

— Они дают вам слово не нападать, — ответила Иара. — О признании короля ещё будут договариваться. За остальных старшины прежние грамоты не подписывали.

Эдра попросила открыть дорогу для мирных обозов после первого обмена пленными. Барс назвал посты, на которых их будут проверять. Радан долго читал строку об отводе отрядов, затем спросил, когда южане передадут список захваченных у переправы.

К вечеру условия переписали и прочли Лумику ещё раз. Он уточнил, где останутся северные отряды, и согласился на перемирие. Просьбу о Громогриве отправили отдельно; освобождения пленника в соглашение не внесли.

До второй зимы обменяли первых пленных, через заставу снова пошли обозы. Три города признавали власть Лумика; два других соблюдали перемирие, откладывая присягу. Остальные земли просили о торговле или отказывались прислать выборных. Общей северной грамоты ещё не было.

Громогриву условия перемирия прочли при караульном; увидеть Радана или послать ему ответ не позволили.

Глава 5. Нижняя калитка

Только осенью он разглядел лицо человека у нижней калитки. Это был Варн. Обожжённая в молодости щека потемнела, волосы возле шрама почти не росли. В северном обозе Варн ухаживал за вьючными лошадьми; Громогрив помнил его спину над упряжью лучше, чем лицо. После первой войны возчик женился на южанке и остался возле столицы. Теперь возил для дворца зерно и дрова.

Первую зиму плена Громогрив запомнил по запертым дверям. К следующей уже различал за ними голоса, мог по стуку колёс угадать, кто въехал во двор. У телеги Варна не хватало железной скобы: заднее колесо постукивало коротко, через равные промежутки.

Почти месяц они виделись издали: Громогрив мыл лестницу, когда возчик передавал накладную и уходил к конюшне. Иногда Варн поднимал глаза на окно — Громогрив ждал этого движения и сердился, когда не дожидался.

В начале второй зимы во дворе прорвало трубу. Воду носили из колодца. Громогрива поставили наполнять вёдра; караульный под навесом спорил с кладовщиком, кто подпишет получение мокрых мешков.

Варн подвёл лошадь к водопою.

— Государь, — сказал он почти беззвучно.

Громогрив дёрнул ворот. Ведро ударилось о каменную стенку.

— Тише там! — крикнул караульный.

Варн уже занимался лошадью. Громогрив вытащил ведро, перелил воду, снова опустил цепь. Он выпрямился, впервые за долгое время ощутив ширину собственных плеч.

— Ты здесь работаешь?

— У перевозчика.

— Давно?

— Четвёртый год.

Кладовщик закончил спор. Караульный подошёл к колодцу и велел отнести воду.

До вечера Громогриву казалось, что все видят перемену. Ночью составлял вопросы о Северном дворе, о гарнизонах, о тех, кто остался верен. К утру от этих вопросов почти ничего не осталось. Варн женился здесь, работал у перевозчика, дальше окрестных мельниц не ездил. Громогрив рассердился на него за бесполезность.

Следующий случай выпал через девять дней. В старом коридоре меняли оконные рамы; Громогрив носил снятые рамы к телеге, пока караульный держал рабочим лестницу.

— Не смотрите на меня так часто, — сказал Варн, принимая раму. — Ну что вы… Заметят ведь.

— Здесь есть выход к реке?

Рама качнулась.

— Отсюда все дороги к реке.

— Ты понял, о чём я.

Варн отвернулся. Громогрив подождал, пока рабочие закричат друг другу наверху.

— Я не останусь здесь до смерти.

— У меня семья.

— Я отплачу.

— Чем? Простите, но вам сейчас нечем.

От прямоты у Громогрива перехватило дыхание.

— За Лозовым перевалом, в охотничьем доме, осталась казна. Не всё попало в книги.

— Кто теперь держит тот дом?

— Я вернусь и получу своё.

— А меня возьмут раньше, чем вы доберётесь до перевала.

— Ты служил мне.

— Я возил овёс. Потом вы отпустили обозных. Я женился.

— Присяга от этого не исчезла.

Варн осторожно поставил раму: за разбитое стекло вычли бы из платы.

— А Нелла? Она без меня телегу не поведёт. Двое детей, старший ещё ремень на хомуте не затянет… Вы кому обещаете золото — мне или им?

Караульный отошёл от лестницы. Громогрив взялся за другой край рамы. Больше они не заговорили.

Той ночью ему всё слышалось: «Ты служил мне». Он попробовал представить Неллу, которая ждёт телегу, слышит чужие колёса и выходит к воротам. Лица у неё не было. Вместо лица он всякий раз видел нижнюю калитку.

Через неделю у Варновой телеги лопнула ступица. Громогрив держал под осью деревянную подпорку; караульный ушёл за кузнецом.

— Не начинайте опять о присяге, — произнёс Варн.

Громогрив промолчал.

— Думаете, мне легко смотреть, как вас с ведром гонят? Я помню, как вы перед войском сидели. И тогда, у колодца… Хотелось хоть государем назвать. Думал, легче вам станет.

— Стало.

Варн потянул колесо. Оно не поддалось.

— А потом вы потребовали остальное.

Громогрив помог сдвинуть его. Несколько мгновений они удерживали тяжесть с двух сторон.

— Помоги мне выйти. Только выйти! Я об этом прошу.

— Сегодня только. А там опять позовёте.

— Не поведу тебя на войну.

— А Неллу? Её на Север не потащите? И детей?

— Я поклянусь, если тебе нужно.

— Нужно.

Громогрив поклялся именем Ильмы. Договорив, сердито посмотрел на колесо. Варн поставил его на землю.

— За калитку проведу. Дальше не поручусь. Если доберётесь, пришлёте серебро перевозчику за мой долг. Иначе он у Неллы дом отберёт.

— Сколько?

— Одиннадцать серебряных. И три за лекаря. Она зимой болела.

Громогрив чуть не обещал сотню, но Варн слишком внимательно ждал ответа.

— Четырнадцать. С долгом разберусь первым.

— Я из-за ваших слов рискую всем, что есть.

Вернулся караульный. Варн нагнулся к ступице, словно весь разговор был о колесе. Громогрив остался держать подпорку.

Они готовились всю зиму. Варн ездил на дальнюю мельницу, менялся караул, выпадал снег. Иногда неделями удавалось только увидеть друг друга. Громогрив хранил следующий вопрос до новой разгрузки.

В комнате он чертил маршрут пальцем на одеяле. Поставить короб, обойти навес, не свернуть к большой дороге. Утром склад оказывался совсем другим: в проходе стояла бочка, возле нужного угла разгружали уголь. Один раз там сидели двое мальчишек с мисками, и пришлось пройти мимо. Он злился на них, как на выставленную против него стражу. На другой день мальчишек не было; зато вернулся караульный, который любил сам пересчитывать короба.

Громогрив перестал спрашивать Варна при каждой встрече, скоро ли. Но, когда возчик долго не приезжал, опять начинал искать его из окна.

В феврале они разбирали отсыревшую солому в сарае. Стражник грел ладони над жаровней снаружи. Варн присел и провёл щепкой по пыли.

— Нижняя калитка здесь. На большой дороге вас увидят из караульни. Сразу за зерновой навес.

— Перелезть стену у конюшни нельзя?

— Там псарня и решётка внизу. К четверговой разгрузке пустые короба относят на наружный двор. Привратник считает возы, смотрит накладную. Кладовщик обычно зовёт караульного к весам; тогда пойдёте с работниками. У дальнего навеса поставите короб и повернёте за угол.

— Если караульный пойдёт со мной?

— Несите короб обратно. Он один крикнет — до угла не дойдёте.

— Ты его купишь?

Варн поднял голову.

— Нет. И на лошадь денег не достану. Мы с вами о чём договорились? Вы каждый раз ещё кого-нибудь добавляете.

Стражник кашлянул. Оба замолчали; через щель в досках виднелась его рукавица.

Позднее Варн объяснил: после последнего дневного колокола смена относит ключи в караульню. Калитку не оставляют, но несколько минут возле неё один привратник, занятый накладными.

— Я надену твой плащ.

— Старый, с заплатой. Оставлю на колышке за коробами. Только капюшон до носа не натягивайте. Наши так не ходят.

На следующей разгрузке Громогрив пронёс короб, повернулся к проходу.

— Куда понёс? Здесь ставь, — окликнул караульный.

Он поставил. До вечера ждал вызова к Барсу, но никто не пришёл. На другой день Варн сказал:

— Рано повернули. Сначала кладовщик должен позвать стражника к весам.

— А если не позовёт?

— В тот день не пойдёте.

В начале марта пропали два мешка муки; неделю досматривали каждую повозку. Варна всё не было. Когда он приехал, Громогрив загородил ему путь у бочек.

— Ты передумал?

— Да меня с ночи обыскивали! Мешки перетрясли. Что я вам должен был показать — стражника в кузове?

Варн отодвинул его с такой сердитой осторожностью, что Громогрив отступил.

В марте возчик спрятал в связке ветоши кусок кожи. Углём на нём были обозначены стена, навес, пустая мельница, развилка, старая переправа. За рекой — квадрат.

Что означал квадрат на схеме, удалось выяснить через три дня. Они стаскивали мокрую попону с больной лошади; конюшенный старший ушёл за тёплой водой.

— Угольный шалаш, — сказал Варн. — Под лежанкой оставлю мешок. Сухие обмотки, хлеб. Восемь медяков.

— На восемь я до перевала не дойду.

— До ближайшего торга дойдёте. Больше нет.

— Одолжи.

Варн перестал тереть лошадь. Громогрив отвёл глаза.

— Хватит и восьми. Перед мостом куда?

— На развилке направо. Слева свет из деревни. После шалаша утром выйдете к восточному тракту: на Северной заставе вас будут спрашивать прежде всего.

— Если в шалаше кто-нибудь будет?

— Ждите в орешнике. Хоть до следующего вечера. Ничего не объясняйте. Вас и за стенами дворца знают.

— Мост проверял?

— Каждую неделю хожу. Две доски сняты, телега не проедет. С краю балка; рыбаки ставят туда ногу, когда спускаются к воде. Держитесь за перило. У ближней сваи каменная полка. Если на дороге фонарь — переждёте там. Только при большой воде полку заливает.

— Проверишь в день побега.

— Да как я успею? На переправе, у перевозчика, при вашей калитке… За день или два съезжу. Потом мне к семье надо.

Громогрив начал пробовать ходить по жерди возле конюшни. Два шага давались легко; на третьем дрожала нога. Он сходил, будто только переносил жердь, ждал, пока работники отвернутся, и начинал снова.

За две недели до выбранного четверга Варн застал его за этим занятием.

— Может, ждать, пока починят мост?

— Когда починят мост? А потом — когда караул с дороги уберут? Так и состарюсь, пока будем ждать!

— Я не заставляю идти.

— Ты всякий раз находишь причину остаться.

Варн помолчал, вытащил из-за пояса кожаную полоску.

— Обмотайте ладонь. На перилах щепа торчит — в темноте всю руку раздерёте. Полоску оставьте себе.

Громогрив взял её и убрал, не поблагодарив.

Окончательно условились в конце мая, после второй зимы плена. Со дня присяги прошло полтора года. У Лумика стали коротки старые рукава; Громогрив заметил это, когда король потянулся за книгой, и целый вечер считал месяцы.

Знак был обычный: два удара деревянным колышком по ободу телеги при снятии подпорки. Один удар или отсутствие плаща — остаться работать.

— Даже если я уже вынес короб?

— Поставите в дальнем навесе и вернётесь.

— Если задержишься?

— Догоню у пустой мельницы. Передам флягу, скажу, что видел у переправы.

— А если не придёшь?

Варн перебирал конец верёвки.

— До сумерек подождёте. Дальше сами. Только к моему дому не идите. Ни тогда, ни позже. Дайте слово.

Громогрив дал. Варн заставил его повторить маршрут. Услышав про левый поворот, выругался вполголоса.

— Направо, говорю! Слева деревня. Каждую свою печать помните, а здесь опять налево…

— Не забуду.

— Уже забыли.

Ночью Громогрив представлял развилку. Свет слева. Идти от света. Потом переправа, шалаш, восточный тракт. До перевала оставались недели пути.

За перевалом кто-нибудь должен был открыть ему дверь. Радан ходил за него на войну и вернулся ни с чем; теперь Громогрив хотел сам добраться до тех, кто ещё поможет. Варн о них ничего не знал, и в условленный маршрут они не входили. Громогрив перебирал имена, отбрасывал мёртвых, вспоминал тех, кого обидел незадолго до войны. В прежних расчётах такие люди тоже оставались верными. Теперь он не мог решить, с какого двора начать. Отодвигал эту часть дороги до утра, а утром опять ждал стука Варновой телеги.

За три дня до побега он зашил два куска хлеба в отрезанный рукав старой рубахи. Свёрток собирался спрятать под рабочей рубахой и придержать поясом. Сидел с иглой и впервые не сердился на мелкую работу: от шва зависела его дорога.

Накануне вызвали к королю. Лумик сидел над письмом. Он вёл пальцем под строкой и сердился, когда палец обгонял слово. За полтора года после присяги мальчик вытянулся, но большие печати на письмах всё ещё любил рассматривать раньше текста. Громогрив исполнил приветствие, поднялся, затем повернулся к креслу боком и опустился на четвереньки перед ним.

Сегодня было легче. Завтра, думал он. Пусть ещё сегодня.

Он старался дышать как всегда. Когда Лумик снял ноги с его спины, не шелохнулся, хотя плечо свело судорогой.

— Ты слышал, что я сказал?

— Нет, Ваше Величество.

— Воды. Я же велел подать воду.

Громогрив поднялся и наполнил чашу. Лумик взял её, не глядя, а Громогрив смотрел на детское лицо и представлял, как больше никогда его не увидит.

На другой день грузчики опоздали. Распорядитель задержался у накладных; караульный искал потерянную застёжку. Под рабочей рубахой, за поясом, намокал свёрток с хлебом. Дождь кончился к полудню, со скатов текло, колёса оставляли глубокий след.

Портрет он оставил под матрасом.

Когда первый короб стоял у телеги, он пошёл обратно за портретом.

— Куда? — окликнул караульный.

— За ветошью. В ящике вода.

Показал мокрый рукав. Тот махнул рукой.

Громогрив схватил дощечку, прижал к груди и спрятал за пояс. Оглядел кровать и полку. Хотел разбить что-нибудь напоследок; вместо этого поправил одеяло и вышел.

Колокол отзвучал. Плащ висел на колышке. Громогрив надел его за коробами. Одну руку прижимал к поясу: портрет мешал нагнуться, перепрятать было некогда.

— Подойди к весам! — позвал кладовщик стражника.

Снаружи сцепились возчики. Варн ругался громче всех и вдруг умолк. Раздался деревянный стук.

Громогрив замер с коробом в руках.

Второй удар пришлось ждать мгновение. Он успел подумать, что Варн передумал. Потом колышек снова ударил по ободу.

Громогрив пошёл вслед за грузчиками. Привратник смотрел на колёса застрявшей телеги. Караульный остался у весов. Короб бился о колени.

Калитка осталась за спиной.

Он ожидал окрика. Прошёл ещё шесть шагов, поставил короб в дальнем навесе. За углом, где начиналась тропа к пустой мельнице, оглянулся.

Впервые за полтора года за ним не шёл караульный.

Глава 6. Ночь на переправе

Варн догнал его у пустой мельницы. За прогнившей стеной капала вода с колеса. Громогрив держал руки под плащом, пряча дрожь.

— За вами никто не вышел?

— До поворота не было.

Возчик прислушался. За углом фыркнула оставленная с телегой лошадь.

— Поздно получилось. Скоро хватятся.

— Застёжку искали. А потом я… Мне пришлось вернуться.

— Зачем?

Громогрив прижал руку к поясу.

— За вещами? Вы ещё и за вещами возвращались?

— Это подарок жены.

Варн вынул флягу. Громогрив приготовился отвечать на упрёки, но возчик молчал.

— Хлеб под обмотками, чтобы мыши не добрались. Деньги в узелке.

— А мост?

— Был позавчера. Перило держалось.

— Вчера шёл дождь.

— И сегодня шёл. Если вода на нижней поперечине, под мост не суйтесь.

— Другой путь есть?

— Через деревню до каменной переправы. Ещё полдня. Вас там десятки увидят.

— Значит, старый мост.

— Пока темнота не легла, можно назад. Скажете, что я отправил вас за бочками. За лишний час накажут, а не за побег.

Громогрив схватил его за рукав.

— Я уже вышел. Ты понимаешь? Вышел!

Возчик отшатнулся. Громогрив разжал пальцы.

— Тогда идите. У развилки направо. На дорогу до рассвета не выходите.

— Пойдём со мной. Хоть через мост проведи.

— Мы о другом говорили.

— Только до балки. Покажешь — и назад.

— А телега? Мне её здесь бросить? К Нелле уже не успею. А если нас вместе возьмут?

Громогрив хотел прибавить к обещанному серебру. Посмотрел на заштопанный ворот и промолчал.

— Я дал слово к твоему дому не идти.

— Вот и сдержите. Если мост не пройдёте, здесь меня тоже не ищите.

Варн проверил пробку на фляге. На прощание Громогрив поднял руку к его плечу — прежним жестом, которым награждал за службу. Возчик уже отступил.

Громогрив оставался под навесом, пока не стихла телега.

Первые шаги давались трудно. Он оглядывался, прислушивался к дороге за спиной. Потом вышел из низины и остановился: над деревьями лежало открытое небо.

Из дворцовых окон его было мало — между крышами, над стеной, возле трубы. Здесь Громогрив задрал голову, сделал несколько шагов и снова остановился. Никто не велел продолжать.

Он выругался. Потом ещё раз, громче. Слова ушли в мокрые деревья. Громогрив засмеялся и тут же умолк: вдруг услышат.

На развилке он чуть не свернул налево.

Там мерцал огонь. Можно попросить хлеба, высушить одежду. Он уже шагнул к свету, когда различил над ним покатую крышу. Деревня. Он стоял, вспоминая Варнову сердитую поправку, затем свернул направо.

Под водой на старой дороге прятались корни. Громогрив оступился, ударился коленом и сел в мокрую траву. Пока боль отпускала, достал из-за пояса свёрток с хлебом. Шов выдержал, корка отсырела. Он разорвал нитку, развернул ткань и взял кусок. Потом вынул портрет: краска у края стала липкой. Громогрив положил дощечку на сухую середину отрезанного рукава и завернул вместе с оставшимся хлебом.

Ильма сказала бы, что следовало взять вторую пару чулок.

Он так ясно представил её раздражённое лицо, что чуть не ответил. Обмотки ждали за рекой. Нужно перейти, снять сапоги, пересчитать медяки. Он спрятал свёрток под рубаху, придержал его поясом и встал.

У моста вода гремела.

Речка разлилась, била в сваи. Половина перил исчезла; вода выворотила часть настила. За разрывом в несколько шагов виднелись уцелевшие доски.

Громогрив ступил на мост. Дерево прогнулось с низким скрипом. Боковая балка оставалась на месте. Он обмотал ладонь кожаной полоской, поставил на балку ногу и потянулся к обломку перила. Тот откачнулся. До следующей стойки не хватало совсем немного: нужно было отпустить ближнюю.

Он отступил с балки на уцелевший настил.

Постоял, глядя на дальнюю сваю. Молодых всадников учили смотреть поверх препятствия. Не вниз. Левую ногу вперёд, перенести вес. На жерди получалось. Громогрив снова шагнул на балку.

Ветер раздул плащ. Громогрив упал на колено, обняв балку. Вода неслась под лицом.

Он отполз назад. На голой ладони торчала заноза. Вытащил её зубами, ударил кулаком по доске.

— Встань.

Слово прозвучало голосом Лумика.

Громогрив замер. Потом повторил с яростью, громче:

— Встань!

Снял плащ, сложил на настиле. Снова шагнул к балке — и увидел свет на дальнем берегу.

Рыбак. Поздний путник.

Свет остановился. С ближней стороны послышался голос.

Громогрив схватил плащ и спустился под мост. Нижняя поперечина была в воде. Предостережение Варна вспомнилось, когда каменную полку уже можно было только нащупать сапогом. Вернуться наверх — выйти к фонарю.

Он прижался к свае. Над головой заскрипели доски.

— Здесь проходил?

— След у края. Ниже посвети.

Вода толкала под колени. Внизу, за поворотом речки, темнели кусты. Громогрив сдвинулся к ним, поскользнулся, схватился за балку. Дощечка выскользнула из складок ткани под поясом.

Он успел поймать её.

Фонарь повернулся.

— Стоять!

Громогрив бросился к берегу. Течение развернуло его; он цеплялся за корни, одежда тянула вниз. Кто-то схватил за ворот. Он ударил наугад, услышал вскрик. На него навалились двое.

— За локоть держи!

Его прижали к земле. Он продолжал биться, пока не увидел портрет возле сапога стражника.

— Дощечку… — выговорил он. — Не наступите.

Стражник поднял её к фонарю.

— Это что?

— Моё.

Громогрив лежал щекой в мокрой земле. Хотел назвать себя, потребовать.

— Пожалуйста.

Стражник сунул портрет за пазуху.

Назад шли медленно: один из караульных хромал после удара. Пока Громогрив сидел в траве и пробовал пройти балку, его уже искали. При смене караульный сказал, что пленник занят коробами на наружном дворе. Сменщик принял это со слов; хватился лишь к вечернему вызову. Обыскали сараи, привратник вспомнил обожжённого возчика и старый плащ. Дозоры пошли к ближайшим переправам по просёлку, срезав петлю старой дороги.

Громогрив слушал разговор за спиной. Несколько раз хотел попросить прощения у хромавшего и не смог.

Ворота дворца были открыты. Он узнал телегу Варна раньше, чем увидел возчика. Тот сидел на лавке, держа связанные руки между коленями.

— Я им не сказал, — прошептал Варн. — Про вас ни слова.

Громогрив остановился. Караульный толкнул его в плечо.

Лумик ждал в малом кабинете. Его подняли с постели; он был ещё в пижаме. Пока открывали дверь, он успел спросить Барса, точно ли все караулы стоят на местах. Иара стояла у окна, Барс — возле стола с договором из Каменной Чаши.

С Громогрива сняли тяжёлый плащ. Под ним рубаха ещё не просохла.

— На колени, — сказал Барс.

Громогрив посмотрел на кресло, на книгу у подсвечника. Здесь всё оставалось на своих местах. Он отвёл правую ногу назад, привычно готовясь опуститься, и остановился.

Ещё несколько часов назад он сидел в мокрой траве, ел хлеб и смотрел на дорогу. Мог встать сразу, мог подождать. На развилке сам решил, куда повернуть. Корка была сырой, колено болело; сейчас он отдал бы остаток жизни за то, чтобы снова сидеть там и не торопиться вставать.

— Ты слышал? — спросил Лумик.

Громогрив поднял глаза. У мальчика на щеке остался след от подушки. Он ждал, придерживая ладонью договор на столе.

Нужно было проделать знакомые движения. Потом его отвели бы в комнату, Лада принесла бы сухое бельё. Громогрив представил, как утром откроют дверь и начнётся обычный день. Как он поспешит освободить руки, услышав королевские шаги.

— Нет!

Лумик замер.

— Тебе же Барс сказал!

Громогрив выпрямился. Он впервые за долгое время сказал это прежде, чем успел представить последствия. Теперь мог ещё попросить отсрочки, сослаться на холод, на больную ногу. Но тогда всё уже решилось бы: согреется и исполнит.

— Я больше не буду целовать вам ноги.

Иара отошла от окна. Лумик посмотрел на Барса, потом снова на пленника.

— Ты обещал меня слушаться!

— Я помню, что подписал, Ваше Величество.

— Тогда делай, как велено.

Громогрив молчал. В комнате было тепло. Он только теперь почувствовал, как озябли руки по дороге; пальцы сгибались с трудом. Он всё ещё помнил, как на мосту велел себе подняться.

Барс шагнул к нему, и плечи сами напряглись. Громогрив отступил на полшага. Плеть он помнил: хватало одного движения начальника стражи, чтобы заныло между лопатками. Но сейчас прежде той боли вспоминались дорога, чёрные деревья, хлеб в ладони. До сегодняшнего вечера он берег себя от нового наказания. Теперь не мог заставить себя опуститься, только чтобы его снова отвели под лестницу.

— Я тебе велел, — сказал Лумик. — Почему ты всё ещё стоишь?

Громогрив разжал пальцы. Не заметил, как стиснул ими край сырой рубахи.

— Не стану.

Лумик убрал руку с договора. Взглянул на Иару; она стояла в стороне и ничего не сказала. Мальчик снова повернулся к Громогриву.

— Ты ведь слышал. И всё равно…

Он не договорил. Громогрив мог бы повторить отказ, но уже услышал за спиной короткий скрип ремня. Всё, что он готовился сказать ещё, оборвалось. Он смотрел на Лумика и не сгибал коленей.

— Двадцать ударов, Барс. Потом приведи его обратно.

Барс с караульными увёл Громогрива в соседнюю караульную. Лумик и Иара остались в кабинете. По дороге Громогрив повторял назначенное число, искал в нём ошибку.

Первый удар заставил его вскрикнуть. За дверью послышались шаги. Кто-то прошёл, не задержался; Громогрив повернул голову вслед удаляющемуся звуку. Совсем недавно он сам свернул от огня в деревне и ушёл в темноту. Теперь не позволяли даже отступить, когда он ждал следующего удара. После нескольких он просил подождать; потом уже не разбирал своих слов. Барс считал ровно.

На слове «двадцать» он ещё ждал следующего удара. Барс убрал плеть, и от движения его руки пленник дёрнулся снова. Когда его повели к двери, ноги едва держали. Он смотрел на собственные ступни, переставлял их по одной. За этой дверью не было дороги. Его вели обратно к креслу, возле которого он отказался опуститься.

До кабинета довели двое. Громогрив опустился перед Лумиком, цепляясь за рукав стражника.

— Простите меня, Ваше Величество. Я буду повиноваться.

Он поцеловал королю ноги и остался внизу. Плакал, не успевая выговорить всю фразу.

— Сделаю, что велите. Только не приказывайте больше бить. Пожалуйста.

Лумик отступил на полшага.

— Тогда делай сразу.

Громогрив кивнул. Барс стоял рядом; казалось, нужно успеть согласиться ещё раз. Он и сам ненавидел свой голос, но, услышав, как стражник шагнул ближе, поспешно повторил обещание.

Лумик смотрел на него. Громогрив не мог вынести этого взгляда и всё же искал его, надеясь заметить, что король смягчился. Ещё у моста он готовил слова о том, что приказ не даёт права на всё. Теперь в памяти не осталось ни одной целой фразы.

— В комнату, — сказал король. — Позовите лекаря. У двери поставить стражу.

Когда его поднимали, Громогрив вспомнил лавку во дворе.

— Возчик…

— Я ещё не решил. Утром скажу.

Договорить он не смог.

Лада пришла до рассвета с лекарем. Сырую одежду сняли. Громогрив замирал всякий раз, когда кто-нибудь подходил со спины. Просил дощечку. Лада повторяла, что дощечку ей отдали целой и она сохнет.

Утром он не смог сесть. Лада поднесла чашку к его губам.

— Нет, не тянитесь. Я сама. Прольёте ведь.

Он попил и спросил о Варне.

— Двенадцать ударов. Полгода работ при крепости. Увезут, когда сможет идти.

— Ему уже…

— Да.

Он смотрел на край чашки. Четырнадцать серебряных, Нелла с детьми. Восемь медяков, оставленных под обмотками.

— Мне нужно к королю.

— Куда вам сейчас? Вы и сесть не можете.

— Варна увезут, Лада. Я должен успеть сказать.

Лада поставила чашку.

— Передам распорядителю.

— Только скажи, что не про меня. Не забудь.

Она посмотрела внимательнее и вышла.

После полудня распорядитель передал, что король примет его в малом кабинете. Лада помогла надеть чистую рубаху. Когда Громогрив попытался встать, ноги подогнулись; она удержала его за локоть.

— До утра нельзя подождать?

— А если его увезут раньше?

Караульные подхватили его с обеих сторон. До кабинета пришлось дважды остановиться. У двери Громогрив попросил отпустить его и вошёл, держась ладонью за стену.

Лумик сидел в кресле у торца стола. На Громогрива взглянул сразу, но вставать не стал. Громогрив добрался до кресла и опустился на колени. Рубаха натянулась на спине; он замер, опираясь ладонью о пол. Пришлось подождать, глядя в ковёр, пока хватит сил наклониться дальше. Затем он коснулся лбом ковра и поцеловал королю ноги, полностью исполнив установленное приветствие.

Он остался ниц. Ковёр был близко к лицу, отдельные ворсинки задевали щёку. Караульный хотел помочь ему встать; Громогрив отвёл его руку. На полу ещё удавалось говорить. Если подняться сейчас, сил могло хватить только на то, чтобы не упасть. Нужно было попросить за Варна, пока он мог выговорить всю просьбу.

— Что ты хотел? — спросил Лумик.

— Пощадите Варна, Ваше Величество. Возчика. Прошу вас, отпустите его.

Мальчик посмотрел на караульных. Один остался у двери, другой отступил к стене.

— Он помог тебе уйти.

— Я его заставил.

— Ты не можешь ему велеть. Ты не король.

Громогрив приподнял голову. На краю стола лежала книга; король держал палец между страницами.

— Он ещё боялся меня. Я говорил о присяге. Обещал заплатить его долг, когда вернусь на Север. Я мог ничего не прислать. А он уже помогал.

— Ты сам убежал. Потом опять не слушался! — Лумик вынул руку из книги. — А его теперь простить?

— Я о себе не прошу, государь.

Лумик ждал продолжения. Громогрив опустил голову ниже; пришлось опереться на ладони, чтобы не завалиться набок.

— Он возит зерно. О войске ничего не знает, я спрашивал. У него Нелла, дети. Он просил к дому не приходить. Даже если мост не пройду. Я дал слово.

— А его жена? Она знала?

Можно было ответить за неё. Громогрив вспомнил разговор у телеги, когда Варн принимал у него снятые оконные рамы. «У меня семья», — сказал тогда возчик.

— При мне он ей не говорил. Больше сказать не могу.

Лумик обернулся к караульному:

— Барс проверял?

— Ничего на неё нет, государь.

— Тогда её и детей не трогать.

— И его… Прошу вас, отпустите и его. Я перед ним виноват.

— Тебя я тоже не отпущу.

— Я останусь. Сделаю, что велите. Только Варна отпустите! Он не сумеет отработать долг, если его не будет полгода. Неллу выгонят. Я обещал помочь, а теперь даже слова ей передать не могу.

Громогрив подался вперёд. Караульный шагнул от стены, и Лумик отодвинул кресло.

— Не подходи!

Он замер, снова коснулся лбом ковра.

— Пожалуйста, Ваше Величество. Прошу вас. Я его уговорил. Я знал, что его возьмут, если меня поймают. Всё равно уговорил.

Лумик смотрел на склонённую голову. Ждал, что пленник ещё заговорит о себе, попросит снять караул или отпустить домой. Громогрив не поднимался.

— Он ведь тоже согласился, — сказал мальчик.

— Согласился. Но он мне поверил. Я обещал, что сумею ему помочь.

Лумик поднялся с кресла и отошёл к окну. Постоял, не касаясь ставни.

— Три месяца вместо шести. Но на работы поедет. Он знал, что тебе нельзя уходить.

Громогрив поднял голову.

— Государь…

— Я сказал — три.

— А дом у них не заберут? — Лумик повернулся к караульному. — Скажите перевозчику, чтобы не забирал. Пока Варн не вернётся.

Он помолчал.

— И лекаря к Варну пошлите. А то его больного повезут. Барсу тоже скажите. Что я велел три месяца. Теперь отведите его обратно.

Громогрив попытался подняться сам, но не смог оторвать ладонь от пола. Караульные подошли с двух сторон, помогли встать и вывели его. Лумик остался у окна.

В комнате Лада помогла ему лечь. Громогрив долго держал её за рукав, прежде чем сумел разжать пальцы. Три месяца. Он ещё слышал королевское «я сказал» и не мог понять, чего добился. Варн всё равно уедет. Нужно было попросить ещё раз, пока Лумик стоял у окна.

— Ему скажут? — спросил он Ладу.

— Передадут.

— Не шесть. Три месяца… Он должен знать.

— Скажут ему, скажут. Не шесть — три.

Он попросил воды и не смог выпить. В шалаше за речкой лежали восемь медяков. Там они и останутся, если углежоги не найдут. У него перед глазами стояла рука Варна, затягивающая узел: он видел её у мельницы, но не подумал, сколько денег возчик оставил себе.

Первые дни Лада приходила ночью, помогала повернуться, предупреждала, прежде чем менять повязку. Однажды он схватил её за руку и сразу отпустил. Она подождала.

— Лежите спокойно. Я ещё не закончила.

На четвёртый день он уже смог встать возле кровати с помощью одной Лады. Барс заговорил у двери, и Громогрив резко обернулся, теряя равновесие. Лада успела подхватить. Начальник стражи спросил лекаря о работе, выслушал ответ и вышел. Край постели Громогрив выпустил не сразу.

Варна увезли через несколько дней. Ему тоже дали оправиться; Нелла пришла к отправке. Что она сказала мужу, Громогрив спросить не решился. Во дворе стучали колёса, но привычный короткий стук больше не повторился.

Портрет Лада вернула, когда он смог держать его обеими руками. Дощечку повело, снизу пошла трещина. Молодое лицо уцелело. На обороте всё ещё можно было прочесть Ильмино: «Вернись до снега».

Через три недели его вывели на галерею. Он останавливался у каждого поворота. Добравшись до скамьи, сел. На ноге было железное кольцо; цепь пристегнули к стойке рядом. Внизу люди проходили от навеса к воротам, огибали лужи, придерживали друг другу створку. Голоса поднимались к нему уже неразборчивыми; каждый поворот цепи у ноги был слышен отчётливо. Громогрив смотрел, как человек с пустым ведром исчезает под галереей, и ждал, когда тот выйдет с другой стороны. Лада принесла чистое бельё. Складывать его сидя он уже мог.

Ещё две недели ему давали только лёгкую работу. На скамью клали полотно, и Громогрив выдёргивал из ветхого края годную нить. Прежде он принял бы такое поручение за насмешку. Теперь искал конец осторожно, чтобы не порвать, и оставлял ровные мотки возле себя.

Во дворе однажды появился чужой воз с такой же заплатой на пологе, как у Варна. Громогрив встал со скамьи, натянул цепь. Позвал караульного, но тот уже шёл к воротам. Возчик обернулся; лицо было чужое. Громогрив сел и долго распутывал моток, который смял в руке.

К лекарю он шёл молча, боялся пожаловаться и боялся, что тот отпустит слишком скоро. Когда разрешили вернуться к службе, кольцо сняли. Громогрив долго стоял перед дверью кабинета.

Потом вошёл, осторожно исполнил приветствие и по приказу занял место у кресла. Между его ладонями по-прежнему была выткана синяя птица. Лумик положил ноги ему на спину и взял письмо. Когда король пошевелился, Громогрив напрягся, но нового приказа не последовало.

Портрет теперь стоял у стены лицом к комнате. По ночам Громогрив просыпался под шум воды, которой не было, тянулся к поясу. Увидев кровать, на мгновение испытывал облегчение: сухо, тепло, бежать не нужно.

Потом отворачивался к стене.

Глава 7. Четвёртая зима

Через три года после присяги Громогрива Лумик поехал на Север. Ему было одиннадцать.

Со времени летнего похода Радана прошло больше двух лет. Южные посланцы ездили от одного городского совета к другому. Возвращали пленных, спорили о сборах, открывали дороги. Одни города уже принесли Лумику присягу и подтверждали её своими печатями. Другие соблюдали перемирие, но королём его пока не признавали. Радан распустил отряды июльского похода; просьбы о прежнем государе продолжал подписывать.

Теперь три города, уже признавшие Лумика, приглашали его приехать и подтвердить их права и сроки ухода южных гарнизонов. Несколько советов, ещё не принёсших присяги, обещали прислать туда своих выборных. Общие условия для всего Севера предстояло согласовать; места тех, кто отказался от переговоров, оставались пустыми в дорожной книге Иары.

К отъезду Лумику сшили дорожную куртку; рукава немного оттопыривались, и он всё время одёргивал их, пока Иара проверяла бумаги. В дорогу взяли охрану, писцов и две подводы с подарками для городских больниц. Барс несколько дней держал на столе карту остановок.

— Мы там будем жить? — спросил Лумик.

— Нет, государь. Примете городские присяги, подтвердите грамоты и вернётесь, — ответила Иара.

— Но они же уже присягали!

— Некоторые, государь. Другие пока только согласились не воевать. За них прежние послы присягу не приносили.

— А эти? Которые нас позвали?

Иара положила перед ним письмо с тремя печатями.

— Эти вас признали. Просят принять их присяги лично. Вы подтвердите их права и объявите, когда уйдёт стража с переправ. Остальные выборные приедут к ним на переговоры.

— Значит, после поездки все будут мои?

— Для этого нужно общее собрание. Мы ещё не со всеми договорились.

Он подвинул письмо обратно к ней.

— А если они всё равно солдат соберут?

— Барс проверяет дорогу. Поедем только в те города, которые дали поручительство. Охрана останется с вами.

Он потрогал нижнюю печать. На ней был молоток, похожий на тот, которым Тави чинил лодку. Лумик убрал руку.

За два мирных лета Иара заключила договоры о взаимной помощи с двумя приморскими владетелями. Их послы приехали уже после войны; теперь через южные пристани шли их суда, а купцы получили места на ярмарках. Владетели присылали юному королю книги, спрашивали в письмах о его здоровье. Старший из них звал Лумика погостить летом, когда море станет тёплым; к официальной грамоте приложил отдельное письмо с соболезнованием о смерти Ардея.

Вместе с извещением о поездке на Север ушли заверенные копии союзных обязательств. Радан прочёл их у Эдры за несколько дней до встречи с королём. Отдельный лист касался безопасности малолетнего государя: в случае его захвата приморские дворы обязывались прислать войска для его освобождения и оплатить их содержание до конца похода.

— Стало быть, за ним теперь стоят и эти, — сказал Радан.

— Наши расписки вы тоже видели, — ответила Эдра. — За ваш прежний поход ещё платят. На новый набор совет денег не даст.

Радан разложил копии рядом с дорожной ведомостью. Два года назад он не смог удержать одну переправу против южных рот. Теперь за мальчиком могли прийти три войска. Собственных людей он считал по дворам; у некоторых фамилий уже некого было записать.

— Скажите старшинам: караул проверить заново. Всех, кто будет у проезда, — велел он. — По прежней службе никого не пропускать.

Эдра внесла требование в письмо. Радан дождался, пока она поставит печать.

Три города поручились за дорогу. Южные дозоры прошли её до переправы, северные встретили их дальше. Эдра прислала список сопровождающих и места для ночлега; Радан обещал ехать рядом от первого северного поста. Барс велел сменить одну остановку, потребовал убрать с дороги возы с рудой. Первые дни Лумик всякий раз ждал, что за поворотом окажется войско. Оказывались мостик, деревня, мокрые полосы огородов. На ночлегах ему показывали печи и запоры. В третьем доме кошка уснула на его дорожном плаще.

Радан встретил их без знамени прежнего короля. Поклонился, подал Барсу дорожную ведомость. Он был широк в плечах и так похож на человека, который умеет починить что угодно, что Лумику захотелось спросить про колесо их повозки: оно скрипело со вчерашнего дня. Но воевода смотрел серьёзно, и мальчик только ответил на приветствие.

На второй северной пристани толпа стояла тихо. Из повозки Лумик видел над головами мокрые стены складов и верёвки, уходившие к верхушкам мачт; между ними оставались узкие куски неба. Под колёсами глухо отзывался настил. Возле воды кто-то окликнул лодочника, и голос показался слишком громким. Кто-то снял шапку, другие следили за повозками, не двигаясь. Лумик заметил мальчика, который показывал на него пальцем. Взрослая женщина опустила мальчику руку.

— Они на нас сердятся? — спросил он Иару.

— Некоторые. Некоторые ждут, что вы скажете о сборах.

В доме старосты ему поставили скамеечку, чтобы ноги не висели. Староста читал прошение о мельничной дороге, и Лумик сначала слушал, потом стал считать потёки на свече. Когда у него спросили, согласен ли он оставить дорожную пошлину городу, он посмотрел на Иару. Та развернула карту и показала две красные метки.

— Эти деньги пойдут на настил между ними. На другое тратить не позволено.

— А если раньше починят? До срока?

— Тогда сбор кончится раньше.

— Так и напишите, — сказал Лумик.

Писец записал. Староста попросил прочесть ему строку ещё раз.

Наутро их ждали у рудных складов. Оттуда начинался подъём к залу, где собирались городские выборные. Проезд осмотрели ещё затемно. Ворота складского двора открыли, чтобы повозки не разворачивались на мосту; Эдра вышла встретить короля с ключами на ремне. Двое местных стражников отодвинули пустую телегу.

Лумик сидел рядом с Иарой. Он видел впереди мокрый настил и спину возницы. За телегой стоял человек с мешком на плече. Человек бросил мешок под ноги передней лошади.

Лошадь встала на дыбы. Возница закричал. Сбоку ударили в дверцу повозки.

Барс повернул коня, но между ним и Лумиком уже волочили поперёк дороги вторую телегу. Один из местных стражников ударил южного караульного. Из-за складской стены вышли люди с короткими копьями.

— Живым! — крикнул кто-то. — Мальчика брать живым!

Иара прижала Лумика вниз. Он ударился лбом о её колено. Дверца распахнулась; чужая рука схватила край куртки и потянула. Лумик вцепился в сиденье. Куртка треснула под мышкой.

— Ваше Величество, ко мне!

Радан стоял у другой дверцы. Лумик не мог выпустить сиденье. Он слышал, как Иара сказала его имя, но пальцы не разжимались.

Воевода подхватил его под мышки и вытащил из повозки. Лумик больно стукнулся ногой о мостовую; колени подогнулись, но Радан удержал его, поставил на ноги и заслонил собой. Между повозкой и стеной был узкий проход; в конце Эдра отворяла низкую калитку складского двора.

— Сюда! Под балкой пригнитесь!

Лумик сделал два шага и остановился. Возле стены лежал караульный, который вчера показывал ему кошку. Один глаз оставался открытым.

Радан толкнул мальчика в спину.

— Не стойте, сир!

Лумик пролез под балкой. На той стороне Эдра поймала его за локоть. Следом вошла Иара. У главных ворот двое работников навалились на тяжёлые створки, закрывая проезд.

За калиткой ударили мечом о дерево. Радан обернулся. Человек с копьём отступил от него на шаг.

— Воевода! Мы же за государя!

— Копьё убери!

— Уведём мальчишку — вернут Громогрива. Вы сами нас вели!

— За ним придут с юга. И не одни. Убери копьё!

Радан шагнул к нему, отводя древко в сторону. Второй нападавший ударил из-за спины товарища. Удар пришёлся в левое плечо. Радан прижал руку к боку, навалился на калитку. Эдра дёрнула его внутрь; двое складских работников подхватили створку и вогнали засов. У больших ворот с грохотом легло в скобы запорное бревно.

— Боковой выезд! — велела она. — Там возы не выпускать!

Кладовщик побежал вдоль стены. С той стороны двора было слышно, как звенит упряжь. Эдра увидела над оградой чужую шапку и схватила багор. Человек спрыгнул обратно.

В дальнем проходе стояли две гружёные подводы. За ними оставалась открытая дорога к нижней пристани. Эдра велела опрокинуть переднюю. Кладовщик замешкался.

— Там соль. Нам за неё отвечать.

Она сама подсунула багор под колесо. Работники выпрягли лошадей и отвели к стене, затем вместе с Эдрой вывернули телегу боком. Мешки лопались о камень, соль белой полосой поползла в канаву; за возом уже нельзя было проехать.

Лумик сидел на корточках возле бочек. Иара держала его за ворот и слушала, что происходит за стеной. У Радана кровь проступала на рукаве. Он пробовал приподнять левую руку, потом зажал её правой.

— За Громогрива! — кричали снаружи. — Не выпускайте мальчишку!

В калитку ударили. Засов подпрыгнул в скобах. Лумик отшатнулся, стукнулся затылком о бочку и обеими руками зажал рот. Казалось, если он издаст хоть звук, с той стороны сразу поймут, где он сидит.

Ещё раз ударили — ниже, почти у земли. Один из работников упёрся плечом в створку. Радан шагнул к калитке, но пошатнулся и ухватился здоровой рукой за стену.

— Отойдите, воевода! — Эдра придержала его за локоть. — Калитку удержат.

Лумик смотрел на щель под створкой. Там двигались чужие сапоги. Он спрятал ноги под себя. Рукав Иары был совсем рядом; мальчик вцепился в него, потянул так сильно, что она присела возле бочек.

— Они сюда войдут?

— Я здесь, государь. Смотрите на меня.

Он не мог отвести глаз от щели.

За стеной звенело железо. Лошади рвали упряжь; кто-то кричал, чтобы их держали. Голоса перебивали друг друга, и Лумик уже не различал слов. Он ждал нового удара в калитку. Когда удар пришёлся по ограде дальше, у бокового выезда, мальчик дёрнулся всем телом.

— Щиты вперёд! Двое — к телеге!

Барс. Лумик узнал голос, но не сразу поверил. Он слышался далеко, оттуда, где осталась повозка.

— Скорее же! — крикнул кто-то у самой калитки. — Южане идут!

Снаружи затрещало дерево. По камню тяжело загрохотали колёса; один раз, другой — потом что-то рухнуло. На улице закричали ещё громче.

— От стены! К мосту их тесни! — Теперь Барс был ближе.

Лумик попробовал встать. Иара удержала его за плечо. Мальчик снова сел, не чувствуя ступней. Он хотел крикнуть Барсу, что они здесь, за бочками, но рот оставался открыт, а голос не выходил. В ушах стучало; между ударами он слышал, как рядом хрипло дышит Радан.

Бой шёл уже у калитки. О дерево ударило что-то тяжёлое. Работник, державший створку, отпрянул и снова налёг на неё. По ту сторону кто-то упал, заскрёб по камню. Лумик втиснулся между бочкой и Иарой, зажмурился. Ему снова почудилось, что чужая рука тянет его за куртку. Он открыл глаза, разжал ладонь. На пальцах остались нитки из разорванного шва.

Потом удары отдалились. Теперь кричали у моста. Возле стены раздалось короткое:

— Копьё брось! На землю!

Звякнуло железо. Кто-то просил не бить.

Лумик поднял голову, когда в калитку постучали. Три удара, негромких, с промежутками. Он всё равно отшатнулся и заслонил голову рукой.

— Эдра! Барс. Король у вас?

— Здесь! — ответила она. — К засову не подходить! Кто ещё с вами из южан?

— Южный караул, госпожа! — отозвался другой голос. — Нас четверо у калитки. Начальник с нами.

Лумик слышал этого караульного по утрам, когда тот сменял пост у его комнаты. Теперь голос был сиплым, но слова он выговаривал так же медленно.

Эдра поднялась на приступку у стены. Работник придержал её за пояс; она выглянула поверх ограды и только тогда спустилась к засову.

— Открывайте.

Барс вошёл первым, пригнувшись под балкой. Он был без коня и шлема. На лбу темнел след от края шлема. Прежде чем подойти к мальчику, он убрал меч в ножны.

— Государь! Вы ранены?

Лумик покачал головой. Хотел отпустить Иару, но пальцы снова не слушались.

— Где они?

Барс присел перед ним.

— От калитки отогнали. Здесь стоят наши.

— Они ушли?

— Несколько человек убиты. Кто бросил оружие — связан. Остальные побежали к пристани, за ними посланы люди.

Лумик посмотрел на открытую калитку.

— А телега?

— Оттащили, сир. Повозку уведём с дороги. До неё вас прикроют щитами.

Мальчик кивнул, но не поднялся. Барс подождал, затем протянул ему руку. Лумик взялся за неё обеими ладонями. Только теперь он почувствовал, как сильно его трясёт.

За калиткой стояли южане со щитами. По другую сторону дороги лежали трое нападавших; один зажимал ногу и звал на помощь. Связанных отводили к стене. В проходе, освобождённом от телеги, двоих из охраны несли к повозке. Лумик искал того, который показывал ему кошку, пока Иара не заслонила проход.

В гостевом доме он не захотел снять куртку. Лекарь объяснял, что нужно осмотреть ушиб, но Лумик держал руками разорванный бок. Когда куртку всё-таки стянули, он спросил, можно ли её зашить.

Иара села возле кровати. За дверью разговаривал Барс. Лумик дважды посылал проверить, закрыт ли боковой вход, а потом попросил оставить свет.

Закрыв глаза, он вспомнил скрип стула у своей кровати. Отец тогда опоздал в мастерскую; на пальце у него засохли чернила. Лумик был так сердит, что долго не оборачивался. Теперь бы обернулся сразу. Рассказал бы про кошку, про руку в дверце, показал бы куртку. И попросил бы остаться до утра. Он открыл глаза, посмотрел на Иару и взял её за руку.

На следующий день городские старшины собрались в нижней комнате. Среди задержанных был человек, получивший разрешение работать на мосту; его привёл родственник одного из стражников. Барс положил перед советом поддельную дорожную отметку. Эдра положила настоящую: оттиск отличался сломанным краем.

Один старшина потребовал отпустить складского работника, которого увели вместе с нападавшими. Эдра спросила, что тот делал у телеги. Старшина ответил, что не знает.

— Узнайте. Если только разгружал, верните. Если держал лошадей — так и скажите. Я не подпишу, что во дворе никто ничего не видел.

Ей предъявили счёт за соль. Она прочла его, вычеркнула мешки, которые успели поднять, и велела переписать остаток на совет. Двое старшин отказались ставить печати.

— Вы привезли сюда южную стражу, — сказал один. — Теперь нашим людям за неё платить.

— Через этот двор хотели увезти короля. Мы за проезд поручились.

— Вы поручились.

Эдра закрыла книгу. Ей назначили явиться перед городскими выборными без права самой вести разбор счетов. До того ссуды из рудного сбора приостановили; заёмщикам она должна была объяснить задержку лично.

Лумик слышал этот спор с лестницы. Хотел позвать Барса и велеть дать денег за соль, чтобы все перестали говорить. Иара удержала его.

— Сначала нужно узнать, что они действительно потеряли, государь.

Он остался на ступеньке. Внизу Эдра опять развернула счёт.

Радана поместили в дальней комнате. После полудня Лумик пришёл к нему; Барс остался у двери. Воевода сидел в постели, откинувшись на подушки. Левая рука была притянута к груди полосой полотна. Плащ висел на спинке стула поверх снятой одежды; из-под него свешивался разрезанный рукав.

— Они вас знали, — сказал мальчик.

— Один служил у меня.

— А вы… Вы ведь хотели Громогрива вернуть.

— Хотел. И сейчас хочу.

Лумик отодвинулся от кровати.

— Тогда зачем вы мне помогли?

Радан потянулся правой рукой за чашкой. Не достал; Лумик подал её, не подходя совсем близко.

— Они думали: у вас наш король, у нас будете вы. Поменяемся, и всё кончится.

Он поставил чашку на колено, придержал её здоровой рукой.

— А разве не кончилось бы? — спросил Лумик.

— Барс собрал бы войско и пошёл за вами. Приморские владетели дали бы ему своих солдат. Они приняли вас под защиту, государь. И к вам там расположены. Вы ещё отца оплакать не успели, а уже приняли войну. Узнают, что вас взяли заложником, — оставлять в плену не станут. Сторонников такого похода им искать не пришлось бы.

Лумик оглянулся на Барса. Тот стоял у двери, не перебивая.

— А ваши? Ваши тоже пошли бы?

— Собрать людей смогли бы. Удержать такую армию — нет. За прежний поход мы ещё не рассчитались. В сёлах не хватает работников, города покупают хлеб по открытой дороге. Я эту дорогу сам бы и отдал под войну.

Радан смотрел на чашку. У него подрагивал большой палец.

— Пока вас держали бы в одном доме, южане искали бы вас по всему Северу. Брали бы заставы, занимали города. Людей на постой ставить, кормить — опять нашим. И каждый совет стал бы спрашивать меня, зачем я это допустил. Я бы сказал: ради Громогрива. А дальше что им сказать? Как страну уберечь, я уже не знал бы.

— Но вы могли бы им сказать! Где я… Показали бы.

— Если бы нашёл, сир. А те, кто вас увёз, могли бы меня уже не послушать. Вчера один из них меня узнал. Вы видели, чем это кончилось.

Радан переставил чашку на край кровати. Лумик взял её и отнёс на стол.

— Я послал людей воевать. Сам с ними шёл. Потом вернул не всех. Больше такого похода Север не выдержит. Отдал бы вас им — снова втянул бы всех в войну.

Он попытался выпрямиться, но остановился, прижав здоровую ладонь к повязке.

— И ещё, Ваше Величество. Простите меня за нападение. Вы приехали под наше поручительство. За северный караул на этой дороге отвечал я. Сверил списки, велел проверить людей — и поверил отметкам. Сам не досмотрел. Это моя вина.

Лумик посмотрел на разрезанный рукав, потом на дверь.

— Он был в карауле?

— Один из тех, кто ударил ваших людей. В списке стояло: служил прежде, надёжен. Мне следовало спросить, кто за него ручается теперь.

— Он мог меня увезти.

— Мог, государь.

Лумик потянул вниз край куртки. Место под мышкой уже зашили; грубый шов тёрся о рубашку.

— Пусть Барс сам проверит тех, кто поедет с нами обратно.

— Так и будет, сир, — сказал Барс.

Радан опустил голову. Лумик не сказал, что прощает его, но от кровати больше не отодвигался.

— А Громогрив? Он их посылал?

— От него мне ничего не передавали. Не думаю, что он знал. Больше сказать не могу.

Барс подтвердил, что связи с пленником не нашли. Радан поднял голову.

— Мне рассказывали, как он встречает вас. В какую сторону ему приказывают смотреть. Это тоже здесь рассказывают. Потом приходят такие люди и говорят: отомстим.

Лумик смотрел на узел повязки.

— Они меня увезти хотели!

— Да.

— Я должен был отдать им Громогрива?

— Нет, государь. За вчерашнее я с вас ничего не прошу. Выкуп не приняли, я ответ слышал. Но когда мне рассказывают о его службе… Не могу я сказать, что меня всё устраивает.

Лумик кивнул, не соглашаясь. На прощание велел прислать для Радана тёплую одежду: свой плащ воевода не мог надеть поверх повязки.

К вечеру Лумик так и не снял починенную куртку. Просовывал палец под новый шов, оттягивал ткань. Он уже взялся за застёжку, когда за дверью остановился Барс.

— Ваше Величество, можно доложить о задержанных?

Иара отодвинула от края стола чашку. Барс вошёл с исписанным листом, положил его перед королём.

— Четверых опознали наши караульные и складские работники. Один тянул вас из повозки. Двое били охрану. Четвёртый держал проход к калитке, потом ударил Радана. Оружие изъято, показания записаны.

Лумик перестал трогать рукав.

— А тот, про которого внизу говорили? Складской?

— Его отпустили, государь. Он разгружал воз. Ещё двоих проверяют. Сейчас я прошу решения только об этих четверых.

Барс повернул лист. Внизу стояли подписи свидетелей; Лумик узнал неровный росчерк Эдры.

— Они здесь?

— В караульном доме. Под южной стражей.

— И чего они хотят?

— Двое просят пощады. Остальные требуют отпустить Громогрива. Говорят, тогда признают вашу власть.

Лумик придвинул лист, но читать не стал.

— Что мне с ними делать?

Барс не ответил сразу. Мальчик поднял глаза.

— Я потому и пришёл к вам, сир. Вы должны решить их участь.

Лумик посмотрел на Иару. Она сидела возле окна, не протягивая руки за бумагой.

Громогрива привезли уже с готовыми условиями. Тогда ему объяснили, где сесть, когда сказать своё слово. Теперь Барс ждал, а говорить было нечего. Можно было приказать привезти этих людей во дворец. Поселить под лестницей? Там и для одного едва хватало места. Лумик представил, как утром открывается дверь и за Громогривом входят ещё четверо: ждут своей очереди опуститься на колени, целуют ему ноги. Каждый день, пока он сидит над книгами или ест. Он отодвинул лист.

— Я не хочу, чтобы они у меня служили. Мне одного хватает.

— Личная служба им не назначена, государь. Можно держать их в крепости.

— Надолго?

— Пока вы не распорядитесь иначе.

Лумик нашёл на листе первое имя. Человек, схвативший его за куртку, тоже носил имя. До сих пор мальчик помнил только руку, чужое дыхание у лица и то, что пальцы никак не могли разжаться.

— А вы бы что сделали?

— Приказал бы казнить. Здесь, на городской площади. Публично.

Лумик вскинул на него глаза.

— Всех четверых?

— Всех, чья вина доказана.

Внизу хлопнула дверь. Мальчик повернулся к ней раньше, чем успел удержаться. Барс подождал, пока он снова посмотрит на стол.

— Они напали на вас под поручительством города. Убили вашего караульного. Хотели увезти короля и торговаться его жизнью. Тех, кто бежал к пристани, мы ещё не всех нашли. Они могут собрать других. Северяне должны увидеть, чем кончается такое нападение. Если этих четверых просто увезут за стены крепости, здесь станут рассказывать, будто государь не посмел их наказать.

— Вы же сами сказали — в крепость можно.

— Можно, Ваше Величество. Но я советую казнь. Приказ прочтут перед всеми. За нападение на короля — смерть. И городские старшины будут при исполнении: они поручились за вашу безопасность.

Лумик провёл ногтем по исправленной букве. У одного имени писец зачеркнул окончание и вписал другое сверху.

Отец сперва велел бы рассказать, что случилось. Лумик уже спросил. Потом отец задал бы ещё какой-нибудь вопрос — такой, после которого становилось понятно, что делать. Мальчик посмотрел на подписи и не смог придумать этого вопроса.

— Вы точно не перепутали?

— Тот, кто держал вас, был взят у самой повозки. Караульный видел его лицо. Остальных тоже узнают не по одному свидетельству.

— А если те двое… которых ещё проверяют?

— О них будет отдельный доклад. Пока решения по ним нет.

Лумик прижал ладонь к столу. На складе он боялся, что калитка не выдержит. Теперь створка выдержала, Барс пришёл, все ждали его приказа. Можно было велеть отложить до завтра. Завтра всё равно пришлось бы сесть перед этим листом.

— Тогда… казните этих четверых.

Барс склонил голову.

— Исполнение назначим на второй утренний колокол. У ворот будет вывешен приказ с именами и описанием вины. Здесь останется старший нашего городского отряда; я передам ему распоряжение. Государь, вы будете присутствовать?

— Нет!

Лумик сам услышал, как громко это вышло.

— Я не пойду. Мы ведь собирались утром уехать?

— Повозка будет готова к рассвету, — сказала Иара.

Он посмотрел на Барса, словно тот мог потребовать остаться.

— Ваше присутствие не требуется, сир. Но под приказом должна быть ваша подпись.

Барс сдвинул показания к краю стола, взял чистый лист и записал распоряжение. Прочёл вслух, назвав каждого из четверых, затем положил приказ перед Лумиком. Лист со свидетельскими подписями остался рядом.

Барс придвинул чернильницу. Лумик взял перо. Первое имя он прочёл ещё раз. Потом второе, третье, четвёртое. Внизу оставили достаточно места.

Он расписался. Чернила на последней букве собрались каплей; Барс подождал и посыпал её песком.

Когда начальник охраны вышел, Лумик потянулся снять куртку. Пуговица выскользнула из пальцев. Иара подошла помочь, но он отстранился.

— Я сам.

Она остановилась. Мальчик долго возился с пуговицей. Когда она наконец вышла из петли, он взялся за следующую.

Выехали на рассвете. Приказ с четырьмя именами ещё не вынесли к городским воротам. Когда повозка проезжала мимо караульного дома, Лумик увидел у двери двух южан и отвернулся к Иаре. Она поправляла дорожное покрывало и ничего не спросила.

Обратной дорогой Барс скакал возле повозки. Городской совет дал людей до границы; у каждого поста менялись сопровождающие. Лумик смотрел на их руки и не спрашивал, чьи они.

Донесение об исполнении догнало их на последнем северном посту. Барс прочёл его, не слезая с коня, затем подъехал к дверце.

— Ваше Величество, приказ исполнен. Четверых казнили на площади. Старшины присутствовали.

Лумик кивнул. Барс ещё ждал; мальчик поправил покрывало и посмотрел на дощатую стену поста. Начальник охраны отъехал к передним всадникам.

На южном берегу Лумик впервые задремал днём.

После возвращения Иара предложила изменить приветствие пленника. Оставить колени, убрать остальное. Она говорила у стола; Барс стоял напротив, ещё не сняв дорожного пояса.

— Связи с ним не нашли, — сказала она. — Ни наши люди, ни Эдра. У нас нет оснований говорить, что он посылал этих людей.

— Караул остаётся, — ответил Барс. — И публичное признание власти нужно. Его имя выкрикнули те, кто пришёл за вами, сир. Если теперь вы отмените прежний порядок, на Севере объявят, что вас принудили.

Лумик потрогал шов под мышкой. Куртку починили, но ткань стягивало.

— Нет. Я не отменю, — сказал он.

Иара повернулась к нему.

— Присягу можно оставить. Надзор тоже, государь. Я не предлагаю его отпустить. Попробуем убрать хотя бы это приветствие — остальное ведь останется.

— Он подписал! Значит, должен делать, как там сказано.

— Вам решать, государь.

Он помолчал. Вспомнил складскую стену, открытую калитку, Радана с чашкой на колене.

— Пусть знают, что я его не отпустил. И что он признаёт меня королём. Приветствие оставьте.

Барс поклонился. Лумик попросил убрать со стола северную карту. На следующий день достал её снова: нужно было назначить день вывода стражи с последней переправы.

Громогриву о нападении прочёл Барс. Разговор происходил при караульном. Сначала сообщили, что государь вернулся невредим, затем — о погибших, о четверых казнённых участниках нападения, об остальных задержанных и ране Радана.

— Воевода жив? — спросил Громогрив.

— Жив. Лекарь оставил его в городе.

— Он был с теми, кто напал?

— Он защищал государя.

Громогрив опустил глаза к листу. Барс держал его так, что ничего прочесть было нельзя.

— Я с ними не сносился.

— Нам не известно, чтобы сносились.

Он ждал нового приказа, но начальник охраны только убрал бумагу.

— Прежние условия остаются.

Днём Громогрива вызвали в кабинет. Лумик следил за ним от двери до ковра. Когда пленник поднялся после приветствия, король произнёс:

— Подай дорожную книгу.

Слова прозвучали ясно; ни Барс, ни Иара ему не подсказывали.

Громогрив протянул книгу. Когда мальчик потянулся к ней, у него под мышкой натянулась грубая штопка. Громогрив отвернулся, чтобы не смотреть на шов.

* * *

На четвёртую зиму Громогрив узнал, сколько белья нужно дворцу на неделю. До этого чистые полотна появлялись в шкафах сами. Теперь он считал связки, отмечал прорехи, складывал отдельно те, что ещё можно было перешить. Распорядитель не доверил ему книгу, дал грифельную доску. К вечеру пальцы стали серыми от пыли.

В бельевой было тепло. Громогрив задерживал работу, чтобы не возвращаться на лестницу, и сердился, когда молодая работница складывала простыни быстрее него. Потом она ушла кормить ребёнка. Он незаметно придвинул её связку к своей и закончил обе.

Лада вернулась из города с мокрым свёртком. Развязала его возле печи, разложила бумаги между чистыми полотнами.

— Не трогайте! — сказала она, заметив его взгляд. — Чернила ещё плывут.

На одном листе темнел круглый оттиск.

— Дорого обошлось?

— Дороже, чем я рассчитывала. За копию отдельно, за проверку отдельно. Ещё дорога.

— Что проверяли?

— Нашу мельничную долю. В книге её записали так, что нам с сестрой ничего не полагается. Исправляют уже третий год.

Она расправила загнувшийся угол, но бумага опять свернулась.

— И исправили?

— Другую книгу велели везти. Опять.

Он ожидал, что Лада уберёт листы и займётся бельём. Лада окликнула старшую работницу:

— Подождите! После праздника мне нужны ещё четыре дня.

Та остановилась у стола. Две женщины уже были отпущены, полотно требовалось к приезду двора из приморья.

— В следующий месяц поедете.

— Да писарь, который нашу долю проверяет, в следующем месяце к переправе уедет! Потом до весны его ищи.

— Я ваших бумаг не разбираю. Мне здесь нужны руки.

Лада стояла у стола, прижав ладонью влажный лист. Громогрив смотрел на эту руку. Ему никогда не приходило в голову, что она может ждать у двери и выслушивать отказ.

— Возьму ночные дежурства до отъезда, — сказала Лада. — И за сестру оплачу место на подводе. Поедем сразу, как освободится дорога.

— Твоей сестре здесь служить не надо. Она может ехать, когда захочет.

— Про сестру не надо. Я о своих днях с вами договариваюсь.

Старшая работница велела прийти вечером к распорядителю. Бумаги Лада завернула, не дожидаясь, пока высохнут. Одно полотно пришлось отдать в стирку: на нём осталась печать.

На лестнице Громогрив снова остановился посреди работы. Он не болел, но после долгих часов перед креслом колени распухали, к утру становились тугими. Начинать движение было труднее, чем продолжать. Он налил в ведро горячей воды, подложил под колени сложенную тряпку и продолжил мыть ступени. Когда понадобилось подняться с коленей, ухватился за край ближайшей ступени.

Лада позвала лекаря. Тот осмотрел колени и велел несколько дней работать сидя. Громогрив спросил, кто передаст это королю.

— Я передам, — сказал лекарь. — И про каменный пол тоже.

На ближайшем вызове Лумик дождался обычного приветствия, затем велел положить перед креслом плотную подушку для коленей. Придвинул её ногой, пока Терен искал нужную страницу. Громогрив увидел белую наволочку, повернулся боком к королю и осторожно поставил колени на подушку. Ладонями опёрся на ковёр.

— Так удобнее? — спросил король.

— Да, Ваше Величество.

Край подушки съезжал; поправить его без разрешения Громогрив не решался. Через час ноги онемели всё равно.

Лада вечером выслушала его жалобу и убрала с кровати мокрую тряпку.

— Подушку можно поправить. Она для этого и лежит.

— Ты могла бы сказать ему больше.

— О чём?

Он молчал. Лада не подсказывала.

— Попроси… — начал он. — Чтобы не так долго.

— Вы сами попробуйте. Вызовет — попросите.

— Он тебя послушает.

— Откуда вы знаете?

Лада сложила тряпку в таз. Он хотел удержать её, объяснить, почему ему трудно начинать этот разговор. Она уже взялась за ручки.

— Передам лекарю, что боль не проходит.

Вскоре Терен начал напоминать королю, что пора сменить лампы. После этих слов Громогрива отпускали. Он научился ждать их, следил за светом в окне. Иногда Лумик увлекался чтением, и старик повторял напоминание. Громогрив благодарил за позволение уйти, злясь на собственную благодарность.

К весне Лада привезла ещё одну копию. Она отдала деньги за поездку, осталась без жалованья за пропущенные дни и теперь засыпала над починкой. На вопрос о мельнице ответила, что весной осмотрят лоток.

— Вы с сестрой будете там жить?

— Я бы хотела. Сначала мельницу надо пустить.

— А сестра чего хочет?

Лада уколола палец и сердито сменила положение ткани.

— Продать долю. Говорит: пока добьёмся своего, продавать уже нечего будет.

— Может, она права.

— Может. Я всё-таки съезжу посмотрю.

Громогрив ждал, что его мнение рассердит её сильнее. Лада попросила подать упавшую катушку и вернулась к работе.

* * *

На пятом году плена северные выборные собрались в бывшем оружейном дворе. Длинные столы поставили вдоль стен; в середине оставили место для тех, кто хотел говорить. У Эдры лежали подтверждения открытых дорог, списки возвращённых пленных, расписки южных капитанов о передаче переправ. На каждой стояли северные печати: принимавшие посты осматривали их сами.

Радан приехал до рассвета. Левой рукой он уже мог придержать плащ, но поднять её высоко не получалось. Сняв пояс с мечом, положил его на лавку, сел возле выборных от пограничных поселений. Те привезли отдельное прошение о Громогриве.

Сначала заговорили о фураже, за который не заплатил южный пост. Пост ушёл в назначенный день; долг за девять дней оставался у поселения. Эдра показала расчёт: стоимость обещали вычесть из следующего сбора. Старшина потребовал поставить под расчётом общую печать. Поставили при нём.

Потом дошли до расходов на новый военный набор.

— Застава однажды уже была наша, — сказал человек в старом гвардейском плаще. — Переправу тогда не взяли. Теперь у них меньше людей. На что нам платить за мир, если можно ещё раз попробовать?

Радан встал. Ему помогли убрать лавку; помощи он не отверг.

— Заставу я взял. Потом послал людей к реке. Барс привёл свежие роты, и я приказал отступать. Кто хочет, чтобы я повторил, пусть назовёт дворы, откуда даст мне новых солдат.

— Дадут добровольно.

— Меня добровольно просили оставить на дороге тех, кого нельзя было везти. Чтобы не задерживать живых. Я их не оставил.

Гвардеец отвёл взгляд.

— А его, значит, оставим? Громогрива?

Радан не сразу ответил. Провёл правой ладонью по боку, где обычно висел меч.

— С выкупом я ездил. В поход вас вёл. Когда пришли за мальчиком, стоял между ним и теми, кто хотел вернуть нашего государя. Он от этого моим государем быть не перестал.

— Так зачем вам новая присяга?

— Чтобы перестать обещать войну тем, кому её не дам.

Он сел. В зале заговорили сразу с нескольких концов. Кто-то требовал выкупа без условий, кто-то — сперва расплатиться за прежнюю ссуду. Выборные от двух рудных городов заявили, что нового сбора не разрешат: за последний ещё рассчитывались семьи, потерявшие работников.

— Моего сына положили у южной насыпи! — крикнул один из выборных. — Им уже предлагали выйти без оружия. Зачем он опять повёл их туда?

— Чтобы не стать пленным у мальчика! — ответили ему из первых рядов.

— Теперь он у мальчика. А сына мне кто вернёт?

Пограничный старшина поднял своё прошение: в нём не было ни одного слова о войске.

Эдра дождалась, пока ему дадут прочесть.

Просили разрешить Громогриву жить на Севере под охраной, без короны и права собирать людей. Радан поставил под листом свою печать. Присоединились и те, кто отказал в деньгах на поход.

— Это отнесут королю, — сказала Эдра. — Но содержание отряда под это прошение я в книгу не внесу.

— Значит, всё?

— Сбор на военное возвращение прекратим. Прошение останется. Письма будут принимать.

Советы заранее согласились принять решение большинства об условиях мира. Печати под мирной грамотой ставили до вечера. Двое выборных не подписали и потребовали записать свой отказ. Писец оставил для них отдельное место; Эдра велела не вычёркивать города из торгового списка.

Общую грамоту приняли большинством городских и земских печатей. Северное собрание признавало Лумика королём и утверждало общие условия мира вместо прежних разрозненных договорённостей. Городские и земские советы сохраняли свои дела; новые общие сборы требовали их согласия. Южные гарнизоны могли оставаться только на срок, записанный в грамотах. Военные деньги на освобождение прежнего короля больше не отпускались.

Эдру избрали главой северного совета на три года. Прежде чем передать ей общую печать, потребовали ответа о соляном убытке. Она принесла отдельную книгу с выплатами и остатком, дала проверить каждую расписку. Лишь после этого старшина придвинул к ней коробку с печатью.

Грамоту отправили на юг с прошением о пленнике. Лумик подтвердил полномочия Эдры и срок, велел прислать копии записей о снятых гарнизонах. Изменить место содержания Громогрива не разрешил. Прошение вернули с ответом и отметкой о получении.

Громогриву решение собрания прочёл Терен при начальнике караула. Остановился перед перечнем имён, перевернул лист.

— Дальше, — сказал Громогрив.

Старик начал читать. Некоторые имена были незнакомы: сын вместо умершего отца, выборный от выросшего посада. Радан оставался среди просивших о возвращении. Эдра подписала и мир, и прошение.

— Прочти, чего они просят.

Терен прочёл ещё раз. Громогрив услышал про охрану, про запрет командовать и долго смотрел на стол. Раньше он назвал бы такой дом другой тюрьмой. Сейчас думал, можно ли будет видеть из него горы.

— Кто отказал в сборе?

Терен показал строки. Громогрив нашёл среди них знакомое имя, провёл пальцем ниже. Тот же старшина просил разрешить ему вернуться.

— Копию можно оставить?

— Публичную часть. Государь разрешил.

Громогрив принял лист и перечитал условия, затем имена. Радана нашёл сразу. Вечером прижал край грамоты дощечкой с портретом, чтобы бумага не сворачивалась. Утром отодвинул дощечку и перечитал грамоту.

Спустя несколько недель ему приснился северный стол с советниками. Под столом стояло ведро, и это никого не удивляло. Проснувшись, он долго смотрел в темноту, затем попросил Терена принести книгу.

Старик выбрал хронику северных походов. Громогрив узнал переплёт. Собственное имя встречалось на каждой странице рядом с «мудростью» и «необходимостью». В прежнем доме он держал эту книгу в большом зале.

— Другую, — сказал он, не открывая дальше. — Эту не надо.

Терен принёс рассказы о странствиях. Закладкой служил обрывок счётной ведомости. Ильма тоже закладывала книги всем, что попадалось под руку: записками, лентами, сухими листьями. Громогрив сел у окна и прочёл рассказ до конца. Звука вечернего колокола он не заметил.

В том же году Терен попросил разрешить пленнику чинить переплёты. От сырости в архиве разошлись корешки, младший переписчик ушёл в казначейство, у самого Терена болели пальцы. Лумик позволил работать дважды в неделю под надзором. Действующие счета и письма велел убирать заранее.

Громогрив сидел за маленьким столом у окна. Клей варили в жестяной чашке; нужно было успеть распределить его тонко, пока не остыл. В первый день он испортил лист, приклеив его к соседнему, и потребовал другую кисть. Терен показал, как отделять влажную бумагу. Кисть оказалась годной.

Постепенно Громогрив научился замечать старую нить под кожей, подбирать толщину ткани. Плохо натянутый корешок можно было снять и сделать заново. Он возвращался к испорченной книге сам, даже если Терен говорил, что пока сойдёт.

Однажды старик сел рядом.

— Хорошо выходит.

— Ты когда-нибудь умел говорить мне что-нибудь другое?

Терен помолчал.

— Умел. Только редко говорил. Всё выбирал, что вы охотнее выслушаете.

Громогрив открыл рот. Перед ним встал советник, которому он велел больше не появляться после спора о зимних податях. Он вспомнил даже пуговицу, за которую тот держался, объясняя свою мысль. Громогрив разгладил страницу.

— Северные письма приходят?

— Приходят.

— Мне можно узнать хотя бы…

Терен положил ладонь на книгу.

— Передавать без дозволения нельзя.

— Я спросил бы о доме.

— Подайте просьбу о доме. Передам.

— Ещё одну…

Старик не ответил. За окном капало с крыши. Громогрив отжал кисть слишком сильно; капля упала на чистое поле. Он промокнул её и положил лист под груз.

Некоторое время они работали рядом. Терен просил подвинуть нить, Громогрив спрашивал, высохла ли ткань. Потом за дверью прозвучало: «Громогрива к государю», — и он встал, не успев положить кисть.

Глава 8. Северный склад

На шестом году ему разрешили ходить в архив через хозяйственное крыло. Караульный ждал у лестницы, пока Громогрив получал клей и ткань. До ворот оставались две запертые двери, о выходах нужно было отчитываться. Но иногда удавалось поговорить не о работе.

Первым был разговор о снеге. Возчик с северной шерстью сказал, что перевал открылся поздно. Громогрив переспросил название. Потом подошёл караульный, возчик взял накладную и ушёл. Остаток дня Громогрив повторял название про себя.

Он стал охотнее браться за поручения в кладовую. Однажды караульный прервал разговор о северной ратуше: о городском совете спрашивать запрещено. Громогрив несколько недель молчал.

В конце шестой осени он встретил Давира. Тот объяснял кладовщику, как собрать разобранные кровати, и между фразами переводил дыхание. Тридцать лет старик смотрел за северным дворцом. Знал промерзающие стены, лестницу, по которой Ильма незаметно выходила в сад.

— Давир.

Тот повернулся. Убрал руку с кроватной доски, словно его поймали за чем-то недозволенным.

— Государь…

Он осёкся, взглянул на стражника.

— За клеем пришёл? — спросил караульный у Громогрива. — Получай. Здесь не стой.

Кладовщик искал запись. Давир показывал ему одну доску дважды.

— Ты надолго? — спросил Громогрив.

— До утра. С больничным обозом. Получаем полотно, а это со старого склада.

— Из дворца?

Старик кивнул.

— Зачем разбирают мебель?

— Только лишнюю.

Громогрив узнал резную ножку среди щепок.

— Да там что, никого уже нет?

— Там дом помощи. Третий год. В большом зале больные, в западных комнатах дети.

— Где были покои государыни?

— Да.

— В её спальне тоже?

— Там теплее. Полы переложили. Радан прислал лес и людей.

— Радан?

— Он приезжает. Без него прошлой зимой крышу не починили бы.

Кладовщик уронил пустой горшок. Громогрив вздрогнул; Давир умолк.

— Продолжай. Кто распорядился?

От старого требовательного голоса Давир выпрямился.

— Городской совет.

— А ты открыл?

— Я смотритель.

— Тебя оставили за домом смотреть!

Давир опять сгорбился. Громогрив продолжил:

— Или это уже не мой дом?

— Клей выдали? — подошёл караульный.

Горшок с клеем стоял на столе рядом с Громогривом.

— Выдали.

— Возвращайся.

Громогрив взял горшок с клеем и повернулся к лестнице. Послышались шаги. Стражник выпрямился; Громогрив поставил горшок на пол возле стола прежде, чем увидел короля.

Лумик шёл в архив с казначеем. Увидев пленника, остановился.

Громогрив опустился на колени. Давир смотрел. Громогрив видел его старые башмаки у кроватной доски; один носок был приподнят, словно смотритель собирался шагнуть к нему. Хотелось остаться на одном колене, обойтись обычным поклоном. Лумик ждал. Громогрив склонился ниц между разобранными кроватями. Подвинул ладонь к шву между плитами; от пальцев пахло клеем. Медлить нельзя. Затем поцеловал королю ноги.

Раньше при Давире он даже не наклонялся за перчаткой. Теперь хотелось попросить: не рассказывай дома. Пусть старик уедет и не скажет, как долго он поднимался, куда смотрел. Громогрив встал, не поднимая на него глаз. Башмаки Давира оставались на прежнем месте. Дома была больница.

— С северным обозом? — спросил Лумик Давира.

— С больничным, Ваше Величество.

— Накладные представлены?

— Представлены, государь, — ответил кладовщик.

— Выдайте полотно сегодня. Утром обоз должен выйти.

Король ушёл. Громогрив наклонился за клеем, взял горшок двумя руками.

— Я ещё узел привёз… — сказал Давир.

— В описи? — спросил караульный.

— Да. Личные вещи, разрешение у распорядителя. Мне велено оставить у него. Я не знал, что встречу…

— Так и передай распорядителю.

Громогрив пошёл к лестнице, остановился.

— Постой. А детей сколько?

— В западных комнатах? Двадцать три.

В комнате Ильмы помещались две кровати, если убрать стол. Значит, стол убрали.

— Гриша, который смотрел за садом…

— Умер зимой.

— А сын?

— Взял его работу.

Громогрив кивнул. На этот раз, когда караульный напомнил об архиве, он пошёл сразу.

Узел принесли после вечерней проверки. В нём лежали книга Ильмы, шерстяная перевязь, шахматная коробка со сколотым углом. Записки не было.

В коробке не хватало пешки. Ильма однажды заменила её сухой ягодой, потом съела, забыв, что партия ещё идёт. Громогрив улыбнулся, не успев вспомнить, где сидит. Улыбка держалась, когда он уже плакал.

Лада принесла воду. Он рассказал о доме, дважды вернулся к спальне. Она выслушала.

— Им там хоть тепло?

— Давир говорит, в западных комнатах тепло.

— Детям зимой тепло нужно. Хорошо, что комнаты отдали им.

Громогрив сжал край стола. Лада отодвинула кувшин от книги и вышла.

Он достал северную грамоту. Радан просил о его возвращении и посылал доски в дом, куда вселили чужих детей. В комнате Ильмы теперь ходили в сапогах. Давир сам открывал окна больным.

Громогрив убрал грамоту, начал расставлять шахматы. Вместо пешки положил пуговицу. Передвинул её через две клетки и оставил партию. Утром, получая клей, спросил, вышел ли больничный обоз. Кладовщик ответил, что с рассветом, всё выданное увезли. Громогрив кивнул и понёс горшок в архив.

На седьмом году другой возчик упомянул Варна. Тот опять работал, но далеко ездить больше не мог: на крепостной стройке повредил плечо. Нелла продавала хлеб на рынке. Старший ребёнок уже помогал отцу с упряжью.

Громогрив пересчитал медяки за переплёты, разрешённые в личный расход. Представил, как Варн посмотрит на деньги, и спрятал их. Ночью жалел, что не спросил, нужны ли они.

На восьмом году Громогрив чинил новую историю недавней войны. Книгу уже успели вымочить; страницы разошлись. Он начал читать там, где лежала кисть, и увидел неверную дату перехода. Потянулся за пером — на столе его не было. Терен спросил, что случилось.

— Здесь ошиблись.

— Запишите отдельно. Я вложу.

Громогрив взял у Терена перо и записал на поданном клочке дату: обоз тогда ещё не пришёл. Дальше говорилось о беженцах: сколько пустили ночевать в амбары, сколько оставили за воротами. Этих чисел он не знал. Вернулся к началу: запись относилась к тому же дню. Вложил свою поправку и продолжил сушить листы.

В конце той зимы Лада принесла в бельевую две квитанции. Старшая работница подбирала дежурных на дни ярмарки; Лада попросила вписать её ещё на три ночи.

— Ты же к сестре собралась.

— Пока останусь.

Громогрив складывал ткань у окна. Когда старшая ушла, Лада повернула квитанции сухой стороной к столу.

— У мельницы опора под лотком сгнила, — сказала она. — Осенью мастер обещал заменить одну. Я отдала задаток, чтобы лес купил до распутицы. Разобрали — ещё две менять.

— Погоди. Это ты за его ошибку платишь?

— Он предупреждал: пока не вскроет, не скажет. А я всё надеялась, что одной опорой обойдётся.

— Сестра добавит?

— Она против ремонта. Долю ещё не вернули, а деньги уже в чужих брёвнах. Лес куплен, лоток разобран. Теперь не бросишь.

Она считала на пальцах, глядя в маленькую книжку.

— Если я оплачу две опоры, мастер даст расписку об оплате. До решения о доле.

— А если решения не будет?

Лада закрыла книжку.

— Пропадут мои деньги. Не сестрины. Я сама решила платить.

Вечером к ней пришла сестра. Громогрив ещё не закончил связки у окна; обе говорили при нём, как говорили при корзинах с бельём.

— Расписку на обеих возьмёшь? — спросила сестра.

Лада вынула бумаги.

— На меня. Вот место для имени.

— Ну хоть это! Я печь собиралась переложить, а ты опять всё в реку бросила.

— Если лоток рухнет, придётся ставить новый. Это дороже.

— Да не хочу я новый ставить! Хочу за долю деньги получить. Мы сколько лет друг другу это говорим?

Сестра шагнула к двери, вернулась.

— И не говори мастеру, что я приеду помогать. Летом у меня своя работа. Ты всегда говоришь: мы. А я потом узнаю.

Громогрив отвёл глаза к ткани. Хотелось напомнить о печи: после зимы можно дотерпеть до осени. Но он даже не знал, где сестра живёт.

— Ладно. Скажу, что я одна, — ответила Лада.

Она осталась сидеть, сложив руки на книжке.

На следующий день она уехала к мастеру, отдав другой работнице плату за свою смену. Вернулась без денег на весеннюю дорогу к писарю. Просьбу пришлось отложить. Вечером села у печи чинить бельё, пропустила два стежка и распорола весь ряд.

Глава 9. Сад Ардея

На девятую весну неволи Громогрива вода дошла до нижней слободы.

Первые два дня её мерили по ступеням у пристани. На третий мерную рейку сорвало. Ночью река подняла запертые лавки, а к утру во дворец пришёл мастер с двумя мокрыми свёртками. В одном была старая карта, в другом — его сухие чулки. Слуга предложил отнести их к печи. Мастер не сразу понял, что речь о чулках.

Лумик уже подписал приказ открыть верхние склады для переселенцев. Стража уводила людей с берега, лодки собирали у рыбного ряда. В донесении говорилось, что воды в нижнем рукаве меньше, чем в верхнем. Лумик дочитал и повернулся к слуге:

— Позови мастера. Пусть сам мне объяснит.

Тот положил карту поверх утренних писем.

— У старого моста лёд встал поперёк. Сверху несёт ещё. Здесь подпор, государь. Вода идёт через дворы.

— Мост разобрать?

— С берега до середины не достать. Лодку затянет под лёд. Мы попробовали с крюками, потеряли канат. Людей дальше не пущу.

Мастер вытер палец о рукав, прежде чем коснуться бумаги.

— Старый сток проходит здесь. Мимо моста, через сад. Выходит в нижний рукав уже за затором. Там ниже почти на два локтя, я сам смотрел. Выпуск сухой до последнего поворота.

Лумик узнал неровную линию, перечёркивавшую нижнюю террасу. Теперь на этом месте стояла беседка.

— Он же засыпан.

— Под дорожкой сохранился. Верхние камни придётся снять. У беседки разобрать основание и ограду до угла. Потом вода сама возьмёт землю. Я не смогу обещать, что останется рядом.

Лумик положил ладонь на край карты.

— В обход беседки?

— Там высокая земля. До вечера будем рыть, а вода пока пойдёт в слободу. Есть старое русло. Его успеем открыть.

— Сколько времени?

— Если людей дадите сейчас, начнём выпускать к полудню. Сперва нижний выход. Наверху перемычку не тронем, пока не расчистим всё до рукава.

Лумик смотрел на карту. Название сада было написано ещё старым писцом, которого давно не было во дворце.

— Подождите здесь.

Мастер убрал руку. Лумик вышел на галерею, потом спустился до верхней лестницы.

В саду лежал грязный снег. Под яблонями уже показалась прошлогодняя трава. Каменная арка над ручьём почернела от сырости; зимой её закрывали досками, и край одной теперь отстал. Через щель было видно дно. Весной сюда снова пускали воду из верхнего пруда, и маленький поток добегал до бассейна у беседки.

Лумик помнил, как отец стоял на другом берегу, протянув руку за корабликом. Лодка остановилась под аркой. Мачта ещё была цела. Он сам толкал её вперёд прутиком, не слушая Тави.

В беседке стояла та же скамья. Её несколько раз скоблили и красили; на дальней ножке всё равно проступало старое зелёное пятно. Однажды отец посадил его сюда после купания, растирал полотенцем волосы и никак не мог попасть полотенцем на макушку: Лумик отворачивался, показывая, куда уплыл парус. Потом Ардей перестал ловить его голову и засмеялся.

Лумик помнил этот смех. Пока помнил.

После смерти отца дорожку несколько раз перемащивали. Садовник приносил образцы, просил заменить крошащийся камень новым, и Лумик всякий раз выбирал похожий на прежний. Когда на скамье сгнила доска, новую состарили морилкой. Он заметил разницу сразу. Потом перестал замечать.

В последние годы он редко доходил сюда. Из кабинета было видно верхушки яблонь, и этого хватало, чтобы знать: сад на месте. Зимой, когда пришлось отказать северным городам в отсрочке сбора, Лумик вышел ночью к беседке и долго стоял, не садясь. Объяснял отцу, почему не мог дать ещё год. Наутро отправил тот же приказ, который приготовил до прогулки.

Сейчас скамья была мокрой. Лумик направился к ней, но остановился: между ним и беседкой лежала свежая кучка земли. Мастер уже велел посмотреть, сохранилась ли кладка старого стока.

Снизу донёсся голос. На улице за садовой стеной вытягивали телегу. Мужчина держал лошадь под уздцы, двое толкали сзади. Колесо не вращалось. Женщина сняла с воза узел и пошла вверх; на каждой ступеньке останавливалась, чтобы ребёнок успел переставить ноги. В другой руке у неё была клетка, обвязанная тряпкой. Она ставила её на ступень, поднимала ребёнка, возвращалась за клеткой.

Караульный у лестницы побежал вниз. Лумик остался возле перил. Из-за угла принесли дверь; на ней лежала старуха, прижимая к груди пустой горшок. Один из носильщиков просил другого идти тише. Позади них вода уже доходила до нижней ступени.

Мастер вышел из галереи. Не стал рядом.

— Государь, мне идти на пристань? Люди там ждут.

Лумик повернулся.

— Открывайте сток. Сколько нужно работников?

— Двадцать с ломами. Ещё носить. Каменщиков я собрал.

— Возьмите из хозяйства. На верхних складах оставьте тех, кто принимает людей. И сначала проверьте дома у нижнего выпуска.

— Там две коптильни. Хозяев предупредили.

— Пусть выйдут. До того воду не пускать.

Мастер кивнул. Лумик задержал его:

— Арку обязательно ломать?

Тот посмотрел через плечо.

— Можно снять целиком, если дать мне день. Сейчас под ней нельзя оставить людей. И проход она стеснит.

Лумик отпустил перила.

— Тогда разбирайте.

Мастер быстро пошёл к лестнице.

— За мной! — окликнул он помощника.

Лумик проводил взглядом женщину с клеткой. Караульный нёс её узел; ребёнок шёл сам, оборачиваясь на дом внизу. Женщина всё ещё пыталась объяснить ему, что утром они вернутся за остальным. Он спрашивал о собаке. Слышно было плохо, но это слово повторялось. Лумик показал другому стражнику на женщину:

— Спустись к ней. Узнай, в каком дворе осталась собака, и передай лодочникам.

Первые удары раздались, когда он вернулся в кабинет. Писец ждал с книгой выдачи хлеба. Лумик проверил число переселенцев, велел открыть ещё один склад. Потом перечитал ту же строку и спросил, прислали ли сухое бельё для детей.

Из сада били редко, с промежутками. Он успевал подумать, что перестали. Потом ударяли снова.

К десятому часу из хозяйственного двора привели ещё работников. Громогрив шёл под караулом вместе с теми, кто носил камень. Он получил тачку с треснувшей ручкой. Попробовал перехватить её поудобнее, но распорядитель уже показал, куда везти.

Внизу вскрыли старое русло. Между обнажившимися камнями лежали корни; их перерубали топорами и вытаскивали крючьями. За садом скалывали кладку возле выпуска. Мастер переходил от одного конца к другому, проверяя, куда складывают вынутую землю. Верхнюю перемычку пока оставили целой.

Громогрив довёз камни до лестницы и остановился, чтобы перевести дыхание. Возле беседки двое подводили жердь под край плиты. Третий держал верёвку.

— Левее заведите, — сказал Громогрив. — Сорвете край. А ты отойди, куда встал!

Работник обернулся. Жердь опустилась. Мастер прошёл между ними, осмотрел плиту.

— Здесь распоряжаюсь я. Тачку отвезите вниз.

— Там под камнем пустота.

— Поэтому и выводим по одному. Отвезите тачку. Потом принесёте короткий лом.

Громогрив не взялся за ручки сразу. Старый голос ещё держался в горле; хотелось договорить, заставить тех двоих посмотреть, куда он показывает. Караульный стоял выше и ждал.

Он повёз камни. На нижнем повороте колесо увязло, пришлось снять половину груза руками. Когда вернулся с ломом, плиту уже сдвинули. Мастер показал ему место рядом с рабочим. Они вместе поддели следующий камень. Сосед считал до трёх, Громогрив поднимал.

Лумик видел их из окна галереи. Громогрив не поднимал головы. Вокруг него двигались серые спины, кто-то менялся местами, отступал, чтобы пропустить тачку. На рукаве пленника темнело мокрое пятно. Лумик отошёл от окна прежде, чем тот выпрямился.

В полдень мастер прислал за королём. Нижний выпуск был открыт. Коптильщики увезли бочки; последнего работника вывели с русла, инструменты перенесли на откос. У беседки уже не было двух столбов и половины пола. Разобранная ограда лежала выше дорожки, в стороне от будущего потока.

Лумик остановился на верхней площадке. Арку разобрали до боковых опор. Один из камней треснул пополам; срез внутри оказался светлым, почти белым.

— Скамью не успели вынести?

— Под ней просело основание. Я не пустил туда людей, — ответил мастер.

Мастер вышел к земляной перемычке со стороны берега. Копнули узкую канавку. Вода просочилась, понесла мелкие комья. Работники отступили, увели последнюю тачку. Двое с длинными лопатами расширили прорезь и поднялись по приготовленным доскам.

Первый поток был мутным и неглубоким. Он остановился у корня, поднялся, обошёл его сбоку. Потом земля возле перемычки осела. Вода пошла шире. Из старого русла понесло щепу, куски дернины и чёрную прошлогоднюю листву.

Беседка накренилась не сразу. Сперва возле оставшегося столба образовалась маленькая яма. В неё упал камень. Столб повернулся, край крыши задел скамью. Послышался треск.

Лумик подался вперёд. Мастер стоял внизу, подняв руку; ни один работник не двинулся с откоса. Скамью развернуло поперёк русла. Она задержалась, вода полезла через сиденье, потом отломилась ножка. Зелёное пятно исчезло под пеной.

До вечера вода в слободе спала на ладонь. Рейку теперь укрепили железной скобой. Носильщики всё ещё ходили по лестнице, лодочники снимали со вторых этажей тех, кто не ушёл утром. Лумику принесли первые списки повреждённых домов. Под ними оставили место для следующих.

В сад он вернулся после ужина. Работников уже увели. Двое караульных стояли на верхней тропе; один пошёл следом, сохраняя расстояние.

Через нижнюю террасу текла река. В темноте не было видно другого края промоины. Лумик подошёл к месту, где прежде начиналась дорожка, и остановился: следующего шага больше не существовало.

На уцелевшей опоре арки лежала вынутая скоба. Он узнал её, хотя прежде почти не замечал. В детстве цеплял за неё шнур кораблика, когда уходил обедать. Снял скобу с камня; железо испачкало пальцы.

— Завтра собрать сюда каменщиков, сир? — спросил караульный. — Распорядитель велел узнать.

Лумик некоторое время смотрел на согнутое железо.

— Пусть мастер сначала осмотрит берега. До этого никого вниз не пускать.

Он положил скобу в карман. Постоял ещё, пытаясь найти глазами противоположную дорожку, по которой отец шёл к нему с полотенцем. Вода шумела слишком громко. Лумик повернулся и пошёл вверх по лестнице.

Глава 10. К дождю

Осенью девятого года плена Варн привёз скобы для больничных кроватей. Разгружали другие. Он стоял у повозки, придерживая локоть здоровой рукой.

Громогрив мог уйти в архив с полученным свёртком ткани. Он постоял у стены, затем подошёл к Варну.

— Плечо всё ещё болит?

Варн оглядел рабочую куртку, посмотрел в лицо.

— К дождю.

Громогрив собирался сказать, что помнит ту ночь, давно хотел узнать о нём. Опустил глаза.

— Я втянул тебя.

Возчик провёл пальцем по шву ремня.

— Вы обещали, что сможете заплатить.

— Думал, доберусь до своих.

— А я думал, вы и тут можете приказать. Не всем, ну хоть… Хоть кому-нибудь.

Из кладовой донёсся спор о скобах.

— У меня есть немного денег. За книги. Если Нелле…

— Не надо. Мы справляемся.

Громогрив хотел настоять, но Варн убрал руку с ремня, спрятал в рукав. На обожжённой щеке почти не было складок; по другой стороне лица они тянулись от глаза к уголку рта. Громогрив смотрел на эту разницу и никак не находил, с чего заговорить ещё. Долг можно было пересчитать. Локоть возчик придерживал всё так же.

— Я просил за тебя, — выговорил Громогрив и сразу пожалел.

— Барс сказал перед дорогой.

Они молчали.

— Три месяца, — продолжил Варн. — Считал каждый день. Могло быть шесть.

— Мне не следовало…

— Больше никого через калитку не проведу.

— Я не прошу.

— Я должен был вам это сказать. Не хочу, чтобы вы опять на меня рассчитывали.

Возчик смотрел на него.

— Прости, что заставил тебя тогда поверить мне. Можешь не отвечать.

Варн не ответил. Караульный напомнил об архиве. Громогрив перехватил свёрток ткани и отошёл.

— К борту поближе! — окликнул Варн грузчика. — Мне не дотянуться.

У лестницы Громогрив обернулся. Высокий подросток подал Варну ремень, подхватил край полога. Возчик что-то сказал ему и засмеялся. Громогрив не расслышал слов. Вошёл в архив: Терен уже нагрел клей и ждал ткань.

На десятую зиму у караула появился молодой стражник из западного округа. Он ни разу не назвал Громогрива бывшим государем. Тогда же умер старый повар. Похлёбка стала другой, и Громогрив заметил, что скучает по прежнему вкусу.

Он знал, какая дверь примерзает, кого попросить заточить нож для переплётов, где оставляют сухую ткань для коленей. В архиве стояла его чашка. Однажды её переставили, и он долго искал на привычном месте, прежде чем спросил Терена.

Лумик за эти годы почти перестал произносить слово «отец» при свидетелях. Однажды Терен, сверяя старый расход, сказал: «При Ардее это оплачивали из пристанских денег». Лумик попросил показать прежнюю запись. Под цифрами стояла отцовская подпись: длинная первая буква, короткий хвост последней. Терен ждал, какую книгу нести дальше. Король назвал её и задержал расход у себя.

Вечером он снова раскрыл страницу. Ардей когда-то сидел над ней, макал перо, может быть, подзывал Терена. Лумик пытался представить, о чём спросил бы его теперь: о северных прошениях, о сборе с пристани. Вспомнилось, как отец нёс его на плечах и придерживал ладонью за спину.

Он поднёс чистый лист к старой странице, попробовал вывести ту же большую букву. Зачеркнул. Отложил расход для возвращения в архив и ещё долго сидел за столом.

Громогрив этого не видел. Жизнью короля за дверями кабинета он интересовался мало.

Глава 11. Без подсказки

О том, что королю скоро исполнится восемнадцать, Громогрив узнал от переписчика. Тот принёс в архив образец поздравительной грамоты и попросил подобрать кожу для футляра. Громогрив перебрал свёртки и предложил тёмно-зелёную кожу, но переписчик выбрал красную, как было велено, и ушёл.

Громогрив остался держать зелёную кожу. Десятый год плена. Он помнил тяжёлый обод в руках мальчика и ладонь Иары, помогавшую удержать его. Теперь для поздравлений этому мальчику шили отдельные футляры.

Вечером он попросил у Терена бумагу для прошения.

— Государю? — уточнил старик.

— А кому ещё я могу подать?

Терен отсчитал три листа. Громогрив чуть не потребовал больше, но взял предложенное.

Сначала написал: «Прошу в день Вашего совершеннолетия определить срок моей службы». Посмотрел на слово «моей». За ним ничего не было: ни королевского имени, ни северного титула. Дописал имя внизу, чтобы просьбу нельзя было передать как записку о дополнительной работе.

Он хотел предложить ещё год. Потом вывел «три» и остановился. За три года Лумику исполнится двадцать один. Ему самому — пятьдесят пять. Нужно будет пережить ещё три зимы, но последняя перестанет быть такой же, как остальные. Можно будет не брать новую нить для зимней куртки: обойдётся, дома починят.

Громогрив зачеркнул число. Его могли принять за согласие служить ещё три года, а потом забыть обещанное.

На другом листе написал о северном доме под охраной. Крепость, запрещённая переписка, назначенный южанами смотритель — всё уже предлагали. Он перечитал и отодвинул бумагу. Лумик увидит прежнюю просьбу и велит передать прежний ответ.

На третьем листе он оставил только короткую строку.

«Прошу дозволить мне под охраной посетить могилу Ильмы».

Громогрив прибавил: «Моей жены». Для него самого пояснение было нелепым. Для писца — необходимым.

Следующие два вечера он переписывал первый лист на оборотах испорченных копий. Разрешения на чистую бумагу снова просить не стал. Подбирал начало, в котором поздравление не выглядело платой за ответ. «В этот радостный день» зачеркнул сразу. Лумик прочтёт — и улыбнётся. Громогрив не хотел видеть эту улыбку.

— Вы лист насквозь протрёте, — сказала Лада, застав его над выскобленной строкой.

— Песка нет.

Она принесла щепотку в чашке. Хотела поставить на стол, но он придержал бумагу ладонью.

— Я не читаю, — сказала Лада.

Он убрал руку.

На праздничное утро ему назначили работу в архиве. У кресла должны были стоять двое обычных слуг: приглашённые менялись до вечера, и распорядитель составлял для каждого часа отдельный список. Громогрив выслушал распоряжение, не спросил, почему его не вызывают. После ухода распорядителя положил рядом оба прошения. Может быть, уже решили. Не сказали ему, пока не объявлено остальным.

За окном играла музыка. Терен ушёл к поздравительному приёму; молодой переписчик бегал между архивом и канцелярией. Всякий раз, когда открывалась дверь, Громогрив откладывал кисть.

К вечеру принесли обратно красные футляры. Один требовалось перешить: завязки сделали короткими. Громогрив взял иглу. Из соседней комнаты доносился смех, кто-то подражал послу, перепутавшему титулы. Он вдевал нить и никак не мог попасть в ушко.

На следующий день он попросил Терена передать просьбу о личном приёме. Ответ пришёл через два дня: король примет его после малого совета.

До назначенного времени оставалось меньше часа. Громогрив достал оба листа. Первый за ночь отлежался ровно, но выскобленную строку всё ещё было видно. Он поднёс его к лампе, проверяя, не протёр ли бумагу насквозь.

В кабинете Лумик стоял у стола. Иара сидела сбоку с раскрытой папкой. С поздравительного приёма остались цветы в высокой чаше; воду сменили, но у одной ветки потемнел срез. Король перебирал бумаги, отодвигая те, на которые упали лепестки.

Громогрив исполнил установленное приветствие и поднялся без помощи. Подал первый лист. Лумик положил его перед собой и прочёл. Сегодня этот поклон ещё можно было считать последним. Громогрив удержался за эту мысль и расправил плечи.

— Ты просишь назначить срок, — сказал король.

— Да, Ваше Величество.

— Почему в этом прошении нет числа?

Громогрив посмотрел на Иару. Она не подняла головы.

— Я надеялся услышать его от вас, государь.

Лумик подвинул лист к краю стола.

— Срока не назначаю.

Он сказал это спокойно, как будто Громогрив просил назвать день починки крыши и получил объяснение, почему мастера ещё не нашли.

— Теперь вы можете изменить то, что решили за вас.

Иара закрыла папку. Громогрив поспешил заговорить, пока она не ответила:

— Я не о короне. Я давно не прошу о короне. Но вы теперь сами…

— Сам я решил и тогда.

— Вам было восемь лет!

Лумик положил ладонь на прошение.

— Барс предложил условия. Мне их прочли. Я согласился.

— Вы понимали, что значит — без срока?

— А ты?

Громогрив отступил от стола. Барс спросил его об этом перед подписью.

— Я подписывал пленным.

— Ты остался пленным.

Громогрив услышал, как Иара передвинула папку. Прежде он боялся её вмешательства: после её слов мальчик переставал колебаться. Теперь ждал, что она объяснит, сколько лет прошло, назовёт северные города, которым больше не нужен поход. Она сидела со сложенными руками.

— Государыня…

Иара посмотрела на него.

— Вы подали прошение государю. Я слышала, о чём вы просите. Но ответить должен он; говорите ему.

Лумик поднял глаза на тётку и снова на Громогрива. Ни вопроса, ни ожидания в этом коротком взгляде не было.

Громогрив достал второй лист.

— Тогда я прошу об одном. О дороге туда и обратно. Под вашей стражей.

Король прочёл. Перевернул лист, хотя оборот был пуст.

— На Север я тебя не отпущу.

— Там могила моей жены, сир. Мне не нужно в город. Я покажу дорогу, мы минуем дворец. Караул останется рядом, сколько вы велите.

— О твоём приезде узнают раньше, чем ты доберёшься.

— Пусть узнают, что я приехал под охраной! Я не стану созывать людей. Не отойду от ваших солдат.

— Я не позволю, чтобы за тобой опять собирали отряд.

Громогрив потянулся к листу, но остановил руку.

— Можно выбрать зиму. Когда дороги закроются для конных. Или провести меня ночью. Я знаю боковую дорогу…

Он замолчал. Боковая дорога в устах беглого пленника. Лумик смотрел прямо, не помогал исправить сказанное.

— Я вернусь, Ваше Величество.

— Просьбу о поездке отклоняю.

Громогрив приготовил ещё одну уступку, совсем маленькую: один день у могилы, до первого снега. Он уже видел, как караульный отойдёт к ограде, а сам он останется перед камнем. Ильма не увидит, в чём он пришёл. Можно будет положить ладонь на её имя, ни о чём не рассказывать. Громогрив открыл рот и услышал собственный короткий вдох. Король ждал, и теперь произнести эту просьбу значило дождаться ещё одного отказа.

— Вы хотя бы подумайте.

— Я прочёл оба прошения. Ты получил ответ.

Лумик взял перо. На первом листе написал несколько слов, подождал, пока схватятся чернила, затем взял второй. Громогрив смотрел на наклонённую голову. Светлые волосы убрали назад; у виска выбилась прядь. В восемь лет мальчик тоже придерживал бумагу левой ладонью. Только пальцы теперь закрывали целую строку.

— Служба остаётся в прежнем порядке, — сказал король. — Отметки внесут в книгу. Копии передадут тебе.

— Завтра мне являться?

Вопрос вырвался раньше, чем он успел остановиться.

Лумик взглянул на него.

— В назначенный час.

Громогрив поклонился и пошёл к двери. Захотелось обернуться к Иаре. Она ещё сидела у стола; можно было бы попросить её задержаться после приёма, сказать королю что-нибудь без него. Но за спиной уже зашелестели другие бумаги.

Копии принесли вечером. На обеих стояло одно число. Внизу писец вывел: «Решено Его Величеством лично».

Громогрив перечитал эту строку. Открыл шахматную коробку, сдвинул фигуры, положил отказы на дно. Не поместились: пришлось сложить каждый лист вдвое. Он несколько раз провёл ногтем по сгибу. Потом достал обратно второй лист и разгладил его на столе.

У могилы была низкая ограда с простым засовом. Громогрив сам велел обходиться без замка: Ильма смеялась над запорами, к которым требовалось таскать отдельный ключ. Каменщик сделал букву в её имени чуть уже остальных. Громогрив велел переделать, потом пожалел вырезанный камень и оставил. Теперь пытался представить эту букву под снегом. Не получалось увидеть всё имя сразу.

Лада постучала, принесла ужин. Он не повернулся.

— На стол поставь.

Она освободила место, подвинув чашку с песком. Громогрив взял лист прежде, чем она успела его коснуться.

— Ответили? — спросила Лада.

— Ответили.

Он ждал следующего вопроса. Лада поправила лампу и вышла.

Ночью он долго не разувался. Сидел, уперев пятки в пол, как будто вставать предстояло сразу и надолго. В коридоре сменился караул. Громогрив положил отказ в коробку и лёг.

Утром в архиве оставались короткие завязки красного футляра. Он проверил шов, срезал лишнюю нить. Терен принёс следующую книгу, остановился рядом.

— К государю через четверть часа.

Громогрив отложил нож для кожи. На пальце осталась вмятина от рукояти. Он потёр её большим пальцем, поднялся и пошёл мыть руки.

Глава 12. Четверг после обеда

За два года до войны шестилетний Лумик сломал кораблик и решил, что отец не узнает.

Мачта треснула у самого основания. Если держать её двумя пальцами, кораблик выглядел почти целым. Если отпустить — парус заваливался на борт. Лумик несколько раз попробовал прижать обломок воском, но воск размяк на солнце.

— Скажи, что сам сломался, — предложил Тави.

— А если он спросит, как?

— От старости.

— Мы же его зимой сделали!

Тави посмотрел на кораблик серьёзно.

— Тяжёлая была зима.

Лумик засмеялся против воли. Потом снова рассердился. Тави было четырнадцать. Он доставал со шкафа то, до чего Лумик не мог дотянуться со стула, завязывал самые тугие узлы и умел шутить именно в ту минуту, когда следовало сочувствовать. У него самого лодки почти не ломались: отец служил на королевской пристани и учил сына обращаться с деревом прежде, чем с пером.

Кораблик сделал Ардей.

Не весь. Лумик выстругал борт, очень неровный, и вырезал нос; отец утверждал, что так даже лучше, потому что лодку теперь можно узнать среди сотни других. Парус они сшили из старой салфетки. На одном углу сохранилась вышитая веточка, и Лумик всякий раз разворачивал её наружу. Он хотел, чтобы лодка имела свой знак, как настоящие суда на реке.

Мачта сломалась, когда он пытался провести её под каменной аркой садового ручья. Тави говорил, что не пройдёт. Именно поэтому Лумик и стал проталкивать.

Ардей заметил кораблик вечером.

— Что с парусом?

— Ничего…

— Тогда покажи.

Лумик держал мачту пальцами до последнего. Потом отпустил.

Отец взял лодку. Повернул к свету, посмотрел на следы воска.

— Под мост пускал?

— Под арку.

— Тави предупреждал?

Лумик покосился на друга. Тот стоял у окна, разглядывая потолок с необыкновенным усердием.

— Предупреждал.

Ардей не стал читать наставление. Провёл пальцем по трещине и сказал:

— Новая нужна. Этот кусок уже не выдержит.

— Ты сделаешь?

— В четверг после обеда. Принеси лодку в мастерскую.

До четверга оставалось три дня. Лумик каждый вечер загибал палец: ещё два раза лечь спать, потом один. Утром спросил у Иары, точно ли сегодня вторник. В среду спрятал кораблик у себя под кроватью, чтобы никто не взял поиграть. В четверг отказался от второй порции сладких яблок, потому что боялся опоздать.

Отец не пришёл.

В мастерской пахло стружкой и старой краской. Тави заглянул через час, предложил посмотреть, как меняют настил у бассейна. Лумик отказался. Ещё через час слуга принёс воду.

— Его Величество занят, Ваше Высочество.

— Но он обещал!

— В зал прибыли судовладельцы.

— Пусть завтра прибывают!

— Я передам, что вы ждёте, Ваше Высочество.

Слуга поставил воду. Лумик выставил кораблик на край стола, чтобы отец сразу увидел, когда войдёт, и продолжил ждать.

К вечеру Лумик убрал лодку с края стола. Пусть отец теперь сам спросит, зачем он приходил. Он сам взял нож, попытался выстругать мачту. Дерево расщепилось. Лумик бросил обломок в угол, схватил лодку и ушёл.

Ардей нашёл его уже в постели.

Лумик повернулся к стене. Не хотел разговаривать. Не хотел, чтобы отец увидел, как он рад его приходу.

— Я опоздал, — сказал Ардей.

Ответа не было.

— Судовладельцы спорили до темноты. Если бы ушли без решения, завтра остановились бы разгрузки.

— У них много лодок.

— Много.

— А у меня одна.

Отец помолчал. Лумик услышал, как скрипнул стул у кровати.

— Я должен был прислать за тобой раньше.

— Чтобы… чтобы я не мешал?

— Чтобы ты не ждал один.

Лумик повернул голову: Ардей сидел, положив локти на колени; на пальце темнело засохшее чернильное пятно. Он выглядел усталым и немного виноватым. Лумик разглядывал пятно. Отец сказал «должен был» — как сам Лумик, когда забывал убрать за собой кисти.

— Завтра опять придут, — сказал Лумик.

— Могут прийти.

— Тогда опять не починим!

Ардей посмотрел на маленькую лодку возле подушки.

— Надевай халат, сын.

— Сейчас?

— Если ещё не хочешь спать. Ну, идём?

Лумик вскочил так быстро, что запутался в одеяле.

Они работали в отцовском кабинете, потому что мастерскую заперли. Ардей срезал прямую веточку с прута для розжига.

— Сынок, принеси кусок полотна. И шнур поищи.

Лумик держал лампу. Два раза наклонил её слишком низко; отец отвёл его руку.

— Свети мне на пальцы. Я пока ещё не умею строгать на ощупь.

— А Тави умеет!

— Тави многое умеет. Завтра спросим у него, как быть, если понадобится заменить короля.

Лумик засмеялся.

Узел на новой мачте никак не затягивался. Ардей держал шнур концами вверх, а сын должен был продеть петлю. Пальцы мешали друг другу. Они сердились на верёвку, пробовали снова. Когда получилось, Лумик так обрадовался, будто собственноручно построил настоящий корабль.

До полуночи оставалось совсем немного. Иара, заглянув в кабинет, остановилась на пороге.

— Завтра у него урок с утра.

— Завтра он будет зевать, — ответил Ардей.

— И ты тоже.

— Я уже начал.

Она покачала головой, но принесла им тёплого молока. На столе рядом с государственными письмами лежала кучка стружки. Лумику нравилось, что письма пришлось отодвинуть.

Утром лодка пошла ровно. Тави осмотрел мачту и сказал, что узел сойдёт.

— Это папа завязал, — с гордостью ответил Лумик.

— Вижу. Верёвки-то сколько!

Лумик толкнул его под бок. Тави поймал мальчика за ворот, не давая свалиться в бассейн, и отпустил только после возмущённого сопения. Потом целый час держал лодку против течения, пока Лумик поправлял парус.

Летом Ардей взял их на пристань.

Вея была широка и желтовата от дождей. Возле причалов пахло рыбой, мокрыми канатами и смолой. Тави бежал впереди, показывал, где работает отец. Лумик старался идти рядом с королём и делать вид, что тоже всё знает.

У нижнего склада женщина в синем платке кричала на писца. Между ними стоял мешок муки. К нему был привязан пустой носилочный ремень.

— Вы сказали: через час. Уже к обеду звонят!

Лумик остановился. При отце люди обычно говорили тише. Он ждал, что караульный велит ей замолчать, но Ардей подошёл к столу.

Женщина показала бумажку с печатью. У неё был оплачен мешок, а писец его не отдавал. Внизу ждал носильщик, нанятый ещё утром. За каждый лишний час ему полагалось платить.

— Пошлину она внесла? — спросил король.

— Внесла, государь, — ответил управляющий. — Писец не поставил отметку. Я разберусь с ним.

Писец встал. Лумик увидел под столом его босую ногу: один сапог лежал рядом, мокрый.

— Почему не поставили? — спросил Ардей.

— Мне велено ждать печати нового сборщика. Старую утром увезли. Я посылал служителя узнать, как теперь выдавать мешки.

— К кому посылали?

Писец посмотрел на управляющего.

— Ко мне, государь, — сказал тот. — Но задерживать оплаченные мешки я не велел.

Писец достал из-под книги сложенный лист с распоряжением управляющего и подал королю. Прочитав текст, Ардей провёл пальцем по строке; управляющий наклонился ближе и забрал лист.

— Здесь так и написано, — сказал король. — Не отдавать без новой отметки.

Женщина перестала теребить конец платка.

— А мне теперь за носильщика из муки вычитать?

Ардей велел отдать мешок. Лишние часы носильщику должны были оплатить из складских денег; управляющий сам пошёл к лестнице, чтобы тот не требовал платы с женщины. Ардей подписал разрешение выдавать оплаченные мешки по утренней книге, а караульному велел позвать остальных, кто ждал с квитанциями.

Пока управляющий был внизу, Лумик смотрел на босую ногу. Оказалось, утром у лестницы упала доска, и писец помогал вытаскивать мешки из воды.

— Пойдёмте, Ваше Высочество, — позвал караульный, освобождая проход.

Женщина поклонилась королю, подхватила с пола ремень и побежала за носильщиком.

— А его не прогонят? — спросил Лумик, когда они отошли.

— Кого?

— Ну, который муку не отдавал.

— Он будет выдавать остальные мешки.

— А ты сам не мог печать поставить? Сразу?

Ардей взглянул назад. У стола уже стояли трое с бумажками.

— Сразу я ещё не знал, заплатила ли она.

Лумик подумал, что не стал бы кричать, если бы увидел короля. Наверное. Но женщина пришла раньше них и ждала с самого утра.

У реки Ардей показал им баржу с северным железом. Она спустилась с верховьев Веи в обход перевальной дороги и направлялась к морскому Створу. Обратно повезёт зерно, соль и масло.

— Почему они сами не вырастят зерно? — спросил Лумик.

— Выращивают. Но не столько, сколько нужно. У них короткое лето. Зато у нас нет такой руды.

— Значит, мы им даём хлеб, они нам мечи?

— И гвозди. И скобы для твоей лодки, когда построишь большую.

Тави заявил, что большую лодку они будут строить вместе. Лумик сказал, что тогда он капитан. Тави потребовал право выбирать парус. Спор продолжался до самого обеда.

В тот год отец ещё мог долго идти без отдыха. На обратной дороге посадил Лумика себе на плечи, когда тот устал, и Лумик смотрел поверх прохожих, чувствуя ладонь на своей спине. Взрослые расступались. Город пах горячим хлебом; в окне кто-то тряс половик. Лумику казалось, что впереди будет много таких лет и он успеет привыкнуть к тому, как огромен мир, когда тебя несут высоко.

Осенью Лумик решил, что старшего конюха нужно прогнать.

Утром тот отнял у него повод пони. Не попросил, не подождал: схватил за руку, поднял с седла и поставил на землю так резко, что мальчик стукнулся пяткой о камень. Пони унёсся за сарай. Лумик заплакал от обиды.

— Калитку закрой! — крикнул конюх помощнику вместо извинений.

Отец вышел из конюшни на шум.

— Он меня стащил! — сказал Лумик. — Я сам ехал!

Начальник конюшни уже обещал, что виновный будет наказан. Лумик стоял рядом, держась за отцовский рукав. Хотелось, чтобы обещание исполнили сразу, пока конюх не ушёл.

Ардей спросил, болит ли нога, и посадил сына на скамью.

— Принесите воды.

Потом повернулся к конюху.

— Расскажите.

Тот отвечал, глядя на короля, а не на Лумика. На мостовой лежала сброшенная с воза оглобля. Её должны были убрать ещё вчера. Под серединой бруса выступал камень. Когда пони наступил на один конец, другой подскочил и ударил его по задним ногам. Пони начал пятиться.

— Он ещё не побежал, — возразил Лумик.

— Тогда ещё нет, Ваше Высочество.

— Ты его напугал.

Конюх промолчал.

— Покажите оглоблю, — попросил Ардей.

Начальник конюшни принёс её вместе с привязанным к одному концу куском верёвки: за эту верёвку утром собирались оттащить дерево. Но возы уже пошли, и его оставили лежать.

Пони вернули. На скакательном суставе краснела ссадина. Ардей поднёс к ней ладонь, не касаясь, потом выпрямился.

— До обеда уберите дерево. Колёса с прохода тоже. И осмотрите загородку, он задел её, когда бежал.

Начальник конюшни кивнул.

— С него вычесть за ремонт?

Он указал на конюха.

— Нет. Из денег на конюшню. Мне покажете, что придётся заменить.

Лумик перестал тереть пятку. Его не спросили, хочет ли он, чтобы этого конюха оставили.

Когда отец вернулся к скамье, мальчик не протянул ему рук.

— Мне больно было! — Лумик отодвинулся на скамье. — Он вот так меня…

— Верю, сын. Покажи, где ударился.

Ардей снял с него туфлю. Пятка уже не болела, но Лумик позволил осмотреть её, подвигать стопу, осторожно надавить возле косточки.

— Завтра он опять будет держать повод?

— Если поедешь завтра — будет.

— А ты его даже не поругал!

Ардей придержал его пятку, не торопясь надевать туфлю.

— Он снял тебя с пони, который пятился на деревяшку. Ты мог упасть.

— Но я же ещё сидел!

— Потому что он успел.

Лумик потянул ногу к себе.

— Мог сперва сказать! Я бы сам слез.

— Не успел бы, сын. Пони пятился и мог сбросить тебя. Конюху надо было снять тебя сразу, даже если ты рассердишься.

— А он схватил… — Лумик сжал отцовский рукав. — Сильно.

— Давай пока не будем надевать.

Отец отложил туфлю, провёл ладонью по голени. Лумик перестал тянуть ногу к себе.

— Если я его прогоню, в следующий раз другой конюх побоится тебя коснуться. А тебе опять может понадобиться помощь.

— А дерево? Кто его бросил?

— Вот это я и выясню. Его должны были убрать ещё вчера.

Лумик посмотрел на пустую ладонь отца, лежавшую у него на колене. Прогнать конюха всё ещё хотелось, но сказать об этом ещё раз уже не получалось.

Лумик сказал, что больше не хочет кататься.

Через два дня всё-таки захотел. Конюх привёл пони и молча подставил ладонь под его ногу. Мальчик сперва вцепился в седло, чтобы обойтись без помощи. Потом наступил ему на ладонь. По дороге всё ждал, что тот что-нибудь скажет про оглоблю, но конюх только придерживал повод там, где мостовая шла под уклон.

Зимой Тави поступил в ученики к сигнальщикам речной стражи. Принёс маленький костяной свисток, которым подавали команды лодочникам. Два коротких звука означали остановиться; длинный — подходить к берегу. Лумик просил научить его, но сперва выходило только шипение.

— Не дуй так, будто пожар тушишь, — говорил Тави. — Здесь не силой.

Лумик злился, пробовал снова. Однажды свистнул так громко, что в комнату вбежал караульный. Тави забрал свисток и поклялся, что больше не даст. Через час дал опять.

Ардей нашёл их в саду, где они пытались сигнальными флажками управлять садовниковой собакой. Собака принесла один флаг в зубах и улеглась на второй.

— Флот не готов, — заключил король.

Лумик попросил его никому не рассказывать. Ардей пообещал. Вечером за ужином неожиданно спросил, назначили ли собаке жалованье, и Тави едва не подавился супом.

Через год, в конце зимы, Иара принесла в кабинет шкатулку с бумагами. Лумик сидел под окном, распутывая сигнальный шнур. Его не прогнали.

— Купцы согласились ждать до первого снега, — сказала она. — Зерно прибудет к осени.

Ардей развернул верхний лист.

— А если мы не расплатимся?

— Они получат моё прибрежное имение.

Он поднял голову.

— Ты уже подписала?

— Иначе они продали бы зерно другому. Из казны ты не дал.

— Казна платит за ремонт плотины. Ты это знаешь.

— А северные стражники уже стоят у речных мельниц. Я не хочу ждать, пока они доберутся до наших. Мне нужен сбор с пристаней и право брать лодки для перевозки зерна. Все лодки запишем в одну книгу. Если каждый староста будет беречь свою переправу, наш хлеб сгниёт на чужом берегу.

Ардей подвинул бумаги к ней.

— На какой срок ты просишь это право?

— Пока не расплатимся.

— А если следующий урожай не удастся?

Иара не ответила сразу. Она сняла с листа сургучную крошку, положила обратно в шкатулку.

— Тогда я потеряю дом.

— Принеси приказ со сроком. И укажи, кому сможет пожаловаться лодочник, если ты заберёшь у него последнюю лодку.

— За зерно отвечаю я, а решать будут все?

— За пристани тоже отвечаю я.

Лумик перестал тянуть шнур. Иара закрыла шкатулку, но не ушла.

— До завтра, — сказала она. — Сейчас я не соглашусь.

Когда она вышла, Лумик спросил:

— А дом можно потерять, если там никто не живёт?

— Иара там сейчас не живёт, сын. Но там остались люди, которые на неё работают. Если имение заберут, распоряжаться ими будет другой хозяин.

— Даже если они не захотят?

— Их согласия купцы не обещали спрашивать.

В конце той же зимы Иара привела к Ардею незнакомого старика. На улице уже таяло; его плащ намок до пояса. Он назвался Тереном и положил на стол две перевязанные тетради. Сумку оставил при себе.

Лумик сидел у окна. Ему было уже восемь; он привык, что при нём говорят о делах, которых пока не понимал. Сейчас ему хотелось узнать, почему старик не снимает плаща.

Ардей разрезал бечёвку. Между листами лежали накладные с северной печатью.

— Вы вели эти книги?

— Да, Ваше Величество. Здесь зимние выдачи войску. В чистовой их нет.

— Почему?

Терен заговорил быстрее:

— Велели оставить прежний остаток. Хлеб забрали из складов, а записать следовало так, будто он ещё там. Король рассчитывал пополнить запас следующим сбором. Я переписал. Теперь склады проверили, а на выдачу у них только моя подпись.

Ардей сопоставил два листа.

— А распоряжения?

— Здесь. — Терен вынул из сумки узкий свёрток. — Приказали составить новую книгу. Старые бумаги сжечь. Проверяющим о них не сообщили.

— Вы обращались к Громогриву?

— Просил принять. Мне велели прежде закончить книгу.

Лумик смотрел на отца. Тот ещё раз прочёл распоряжение, перевернул лист; на обороте тоже что-то было написано.

— Вы и раньше так делали?

— Делал, сир. Не только с хлебом.

Он вытащил остальные бумаги. Положил на стол старую опись, потом тонкие тетради с потемневшими сгибами.

— Это дорожные записи речной палаты. Я разбирал их после завоевания. Переправы, старые каналы… Там есть печати, по ним можно проверить, откуда я взял бумаги.

Ардей не стал разворачивать тетради.

— Чего вы просите?

— Не выдавайте меня. Я умею вести счёт, могу переписывать. За любую работу возьмусь, Ваше Величество.

Иара придвинула накладные к свету.

— Эти накладные сверим с купеческими книгами. У купцов должны остаться свои записи. Но мне понадобится время.

— Я подожду, — поспешно сказал Терен. — Сколько потребуется. Только позвольте остаться.

— Останетесь, — ответил Ардей. — Вас не выдадут. Бумаги пока оставьте Иаре, сумку можете забрать.

Терен открыл рот, но король продолжил:

— Сначала перечислите ложные записи, которые можете восстановить. По ним нужно будет искать настоящие. Пока будете работать при канцелярии.

Он повернулся к сестре.

— Найди ему комнату. За работу платить из канцелярских денег. Государственных писем пока не давай.

Терен поклонился и стал собирать сумку. Одна тетрадь осталась возле его локтя; он уже взял её, но сам положил обратно.

Через несколько дней Лумик увидел его в канцелярии. Терен сидел у бокового стола; старший писарь проверял исписанные им листы. Рядом лежала принесённая с Севера книга. В ней было много тесных, ровных строк, и Лумик не мог понять, как взрослые различают среди них неправильные.

Иара задерживалась у этого стола почти каждый вечер. Однажды Лумик заглянул туда за ней и увидел разложенные дорожные тетради. Старик уже переоделся в сухое. Плащ висел на крюке возле двери.

Когда пришли ответы от купцов, Иара долго сверяла их с накладными. Потом Терену стали давать письма для чистовой переписки. Прежде чем нести их Ардею, она проверяла каждый лист.

К весне Ардей стал быстрее уставать. Лумик заметил это, но не испугался. Отец тоже мог быть усталым; ведь он столько работал. Иногда кашлял после прогулки. Лекарь приносил горькое питьё, и Ардей морщился совсем как сам Лумик, когда ему велели принимать лекарство.

— Ты же король, — сказал сын однажды. — Скажи, что не будешь.

Ардей понюхал чашу и покачал головой.

— Лучше я всё-таки выпью. Только подай воды, сын.

Лумик смеялся. Ему нравилось, что отец иногда тоже вынужден делать неприятное.

Через неделю смех уже казался чем-то, чего не следовало допускать. Болезнь, начавшаяся с чаши на столе, заняла всю комнату, весь коридор и каждый разговор, который взрослые обрывали при его появлении.

Глава 13. Пока не зацвели яблони

Сначала к отцу пускали в любое время.

Ардей сидел в кресле у окна, укрытый пледом. На столе лежали бумаги, стояла чашка с лекарством. Всё это выглядело временным: как дождливый день, из-за которого пришлось отменить прогулку. Лумик рассказывал о занятиях и ждал, когда отец скажет, что завтра можно будет выйти в сад.

На четвёртый день кресло осталось пустым.

Отец лежал в постели. Разговаривал негромко и несколько раз просил повторить вопрос. Лумику сказали не утомлять его. Он принялся заранее выбирать, о чём расскажет, чтобы не потратить разрешённое время впустую. Репетировал в коридоре: сперва о Тави, потом о собаке садовника, потом спросить, когда отец встанет.

Последний вопрос всякий раз оставался при нём.

— Садовник сердится? — спросил Ардей.

— Больше нет. Мы нашли второй флаг.

— Где?

— В конуре.

Отец улыбнулся и закашлялся. Лумик испугался, что сам вызвал кашель смешным рассказом. Подал воду. Когда приступ закончился, отступил к двери.

— Ты куда?

— Я… чтобы ты отдохнул.

— Не уходи пока. Подвинь стул, сын, мне плохо видно отсюда.

Лумик придвинул стул вплотную к кровати и сидел, не зная, что делать с руками. Отец смотрел на него так внимательно, что ему захотелось поправить ворот.

— Ты вырос, — сказал Ардей.

— За четыре дня?

Отец снова улыбнулся. На этот раз кашля не было, и Лумик решил, что стало лучше.

Вечером он сказал об этом Иаре.

Она выслушала и погладила его по голове. Не подтвердила и не возразила. Лумику не понравилось, что она отвечает прикосновением вместо слов.

— Ты слышала? Меньше кашлял! Сегодня совсем мало.

— Слышала.

— Значит, помогает? Лекарство-то?

— Я надеюсь.

Он сердито отодвинул миску. Иара могла велеть всем выйти, а его впустить. Почему же она не могла сказать, что отец поправится?

На следующей неделе его перестали пускать по вечерам.

Дверь закрывали, у входа стоял слуга. Лумик приходил с книгой, с яблоком, с письмом, которое якобы велел передать Терен.

— Его Величество отдыхает, Ваше Высочество, — отвечал слуга.

Лумик слышал за дверью кашель и не понимал, почему все называют отдыхом то, от чего отец так устаёт.

Тави пытался увести его на реку.

— Только до пристани. Покажу новую сигнальную мачту.

— Не хочу.

— Ты три дня здесь сидишь.

— Ну и что?

— Ничего. Просто… там воздух.

Лумик обернулся к нему.

— А если твой отец заболеет? Тоже пойдёшь мачты смотреть?

Тави замолчал и убрал руку с косяка. Лумик потянулся было к его рукаву, но друг уже отвернулся.

Через час Тави вернулся с низкой скамейкой. Поставил её у стены. Лумик сел на один край, Тави — рядом. Не говорил о реке.

— Ты можешь идти, — пробормотал Лумик.

— Могу.

— Я не просил оставаться.

— А я хочу посидеть.

Они просидели до вечернего колокола. Тави вытащил из кармана свисток, повертел и убрал обратно. Лумик подвинулся на скамейке, освобождая другу больше места.

На десятый день во дворец привезли другого лекаря.

У того был большой кожаный футляр и очень усталое лицо. Лумик решил, что он непременно поможет, потому что приехал издалека. Издалека не привезли бы того, кто ничего не может сделать.

Лекарь долго оставался за дверью. Когда вышел, Иара отвела его в сторону. Лумик старался расслышать. Услышал только слово «сердце» и просьбу прислать ещё лекарство. Он не понимал, при чём здесь сердце: отец ведь кашлял.

— А теперь ему лучше? — спросил он.

Лекарь присел на скамью возле двери.

— Мы делаем всё, что можем, Ваше Высочество.

Лумик отступил. Если бы стало лучше, врач ответил бы да.

В ту ночь Лумик впервые проснулся от страха, что больше не услышит отцовского голоса. Встал, дошёл до двери, постоял в коридоре босиком.

— Позвать Иару, Ваше Высочество? — спросил караульный.

— Не надо.

Ему казалось, если назвать страх вслух, кто-нибудь подтвердит, что он возможен.

Последний длинный разговор состоялся утром.

Ардей попросил открыть окно. Иара сказала, что от реки тянет холодом. Он посмотрел на неё, и она отворила створку на ладонь. В комнату вошёл запах мокрой земли.

— Яблони? — спросил отец.

— Ещё нет, — ответил Лумик. — Скоро.

— Возле стены обычно раньше.

— Я проверю.

— Не нужно сейчас, сын. Посиди.

Он потянулся к сыну. Лумик вложил ладонь в его руку и почувствовал, какой горячей стала кожа. Подставил под неё вторую ладонь.

— Тави на тебя жалуется, — произнёс Ардей.

Лумик поднял голову.

— Что говорит?

— Что ты перестал с ним ходить на пристань.

— Он тебе сказал? Сам?

— Иара сказала.

Лумик посмотрел на тётку с обидой.

— Я хочу быть здесь.

— Я понимаю, сын.

— Нет! Тебя всё время оставляют одного.

Ардей сжал его пальцы. Слабо, но Лумик почувствовал.

— Со мной есть кому побыть. А тебе иногда нужно выходить.

— Когда ты встанешь, выйдем вместе.

Отец помолчал.

Лумик сразу понял, что пауза опасная, и заторопился:

— Можно недалеко. До первого бассейна. Я поставлю тебе стул. Там солнце после обеда. Тави поможет принести.

— Хорошо, — тихо сказал Ардей. — Я слышу тебя.

Лумик подождал, но отец больше ничего не прибавил.

На столике лежала корона. Лумик пододвинул её к стене, освобождая место для чашки. Туда же поставил лодку, которую принёс вчера. Отец мог смотреть на неё, не поворачивая головы.

— Ты ел? — спросил Ардей.

— Ел.

Иара чуть повернула голову.

— Ну… немного, — поправился Лумик.

— Поешь потом ещё.

— Если ты тоже.

Отец улыбнулся одними глазами.

— Договариваешься?

Лумик кивнул.

— Ты сам говорил, что надо договариваться.

Ардей закрыл глаза. Сын подождал, потом испуганно посмотрел на Иару. Она показала, что нужно говорить тише.

— Папа?..

— Я здесь.

Лумик придвинул стул ещё ближе. Они сидели молча. За окном рабочие чинили ограду; слышались редкие удары молотка. Внизу кто-то засмеялся, и Лумик почувствовал такую злость, что захотел выбежать и приказать замолчать. Но отец держал его за руку. Отнять её было нельзя.

Когда лекарь пришёл осмотреть Ардея, Лумик встал.

— Я посмотрю яблони, — сказал он. — И принесу веточку.

Ардей кивнул.

Он умер перед рассветом.

Утром Лумик сидел на полу и искал деревянную фигурку, закатившуюся под кровать. Ветка яблони стояла в кувшине возле двери. На ней ещё не было цветов. Он собирался проверить, не раскрылись ли почки за ночь.

Когда вошла Иара, он подумал, что снова получит замечание за беспорядок.

Потом она села рядом, прямо на пол.

— Лумик.

Он перестал искать.

— Отец умер ночью.

Лумик смотрел на её руку, лежавшую на колене. На кольце был тёмный камень. Он видел это кольцо много раз, но сейчас почему-то не мог отвести глаз.

— Нет!

Иара придвинулась.

— Милый…

— Ты проверила? Сама проверила?

Она закрыла глаза на секунду.

— Лекарь был рядом.

— А другой? Который приехал!

— И он тоже.

Лумик вскочил.

— Пойдём! — Лумик дёрнул её за руку.

Она не удерживала его. В коридоре все расступались слишком быстро. У двери отцовской комнаты слуга заплакал и отвернулся. Лумик почти побежал.

В спальне было холодно. Окно закрыли, но он всё равно подошёл проверить задвижку. Прижал обеими руками, хотя она уже вошла в паз.

Отец лежал неподвижно. Лицо стало незнакомым не потому, что сильно изменилось, а потому, что ничего больше не менялось в нём. Лумик ждал, что поднимутся брови, появится улыбка, отец спросит, зачем он так рано встал.

Он взял стоявший у кровати кувшин с водой.

— Воду надо поменять… Она со вчера.

Иара осторожно поймала его руку.

— Не нужно, милый.

Тогда он заплакал. Стоял с тяжёлым кувшином и не знал, куда его поставить.

На похоронах Лумик много раз забывал, что происходит.

Смотрел на караульного, у которого съехала застёжка. Замечал грязь на подоле чужого плаща. Хотел пить. Потом вспоминал и пугался: как он может хотеть пить сейчас? Отец умер, а у него пересохло во рту. Ему казалось, что такое возможно только у плохого сына.

Тави стоял рядом с отцом-лодочником. Когда Лумик проходил мимо, друг незаметно коснулся его локтя. На этом месте потом весь день сохранялось ощущение тёплой руки.

Корону надели через три дня.

Накануне ему показывали, где остановиться и как повернуть руку, когда будут подходить с присягой. Лумик всё время забывал про руку. Ему было восемь, и ещё недавно те же придворные просили его не бегать по галерее.

— Завтра они тоже сюда придут?

— Придут, Ваше Высочество.

— А мне что говорить?

Распорядитель повторил слова. Лумик послушно сказал их вслед за ним. Потом спросил, где будет стоять Иара.

— Рядом. Справа от вас.

Он попросил показать ещё раз. Если тётка справа, нужно повернуть голову только немного — и её будет видно.

Мягкий обод внутри всё равно давил на уши. На первой ступени трона Лумик споткнулся. Кто-то шумно вдохнул. Он поднялся сам и сел, держась очень прямо, потому что боялся снова сделать что-нибудь не так.

Вечером слуга спросил у двери:

— Ваше Величество, позволите убрать свечи?

Лумик оглянулся, прежде чем ответить. В комнате были только он и Тави.

— Одну оставь.

Слуга поклонился и вышел. Лумик проводил его глазами.

Тави помог ему расстегнуть мантию. Теперь ему было шестнадцать; замок, с которым Лумик безуспешно возился по дороге, он расстегнул с первого раза.

— Тяжёлая! — Лумик провёл ладонью по плечу. — У меня тут болит.

— Я заметил. Ты весь день держал одно плечо выше другого.

— Все заметили?

— Не знаю. Я на тебя смотрел.

Лумик сел на кровать.

— Я споткнулся.

— Я видел.

— А ты мог сказать, что не видел!

Тави положил мантию на стул.

— Мог. Но ты бы не поверил.

Лумик потёр глаза. Потом спросил:

— Ты теперь тоже будешь меня государем называть?

— При других — буду.

— А здесь?

Тави посмотрел на дверь и пожал плечами.

— Если начнёшь командовать, придётся.

Лумик впервые за несколько дней почти улыбнулся.

Ночью ему показалось, что отец позвал из соседней комнаты. Он встал, сделал два шага и остановился. На столе лежала починенная лодка. Ветка яблони в кувшине наконец раскрылась белыми цветами.

Лумик долго стоял перед ней, не прикасаясь. Потом перенёс кувшин в пустую отцовскую спальню и поставил у окна.

Глава 14. Свидетель

Севран приехал через три недели после похорон. Лумик сначала не понял, зачем к нему привели этого тихого старика. Тот был одет просто, говорил с остановками и держал под мышкой потёртую папку. На правом запястье виднелся светлый след, который он время от времени прикрывал рукавом.

Иара объяснила, что Ардей предоставил убежище нескольким речным семьям. Теперь требовалось подтвердить грамоту и разрешить им остаться на южном берегу. Терен прочёл ему грамоту вслух. Лумик следил за его пальцем, пока тот вёл по именам. Одно было короткое, совсем как имя Тави; следующее занимало почти всю строку. Всех этих людей отец уже разрешил оставить.

— Отец разрешил, — сказал он. — Значит, пусть живут.

Севран поклонился. Не низко, но Лумик заметил, как трудно ему далось обратное движение.

— У вас болит спина?

— Иногда, государь.

— Тогда сядьте. Можно же сидя.

Иара подвинула стул. Севран поблагодарил её и сел очень осторожно, будто стул мог оказаться разрешённым только наполовину.

Терен придвинул чернила и показал, где написать имя. На уроках Лумик старался делать буквы одинаковыми; здесь последняя оказалась меньше других, потому что он боялся залезть на печать. Из-под пера упала капля. Он потянулся за песком и задел песочницей чашу. Та опрокинулась.

Севран резко поднялся.

Лумик от неожиданности тоже вскочил.

— Что? Что случилось?

Севран смотрел на чашу. Потом медленно сел обратно.

— Простите. Я не сразу…

Он не закончил. Иара взяла песочницу и поставила подальше. В комнате возникла тишина, которую взрослые явно понимали лучше Лумика.

— Да я не на вас! — сказал мальчик. — Это чаша. Почему вы встали?

Иара коснулась его плеча. Он отстранился.

— Я же спросил!

Севран посмотрел на неё, потом на короля.

— Раньше за пролитую воду наказывали. Я услышал… мне показалось, что я опять там.

Лумик сел.

Ему рассказывали, что Севран когда-то правил речными землями. Он представлял короля без короны: примерно как собственного отца по утрам, только старше. Теперь перед ним был старик, испугавшийся чаши. Лумик придвинул к себе чашу, чтобы Севран не мог задеть её рукавом.

— Громогрив? — спросил он.

Севран кивнул.

— Но вы ведь тоже были королём.

— Был.

— Он не мог…

Лумик умолк и посмотрел на Иару. Она тоже не сказала, что не мог.

Иара предложила пройти в сад. Там было прохладно, но сухо; у южной стены поставили скамью. Терен остался переписывать грамоту. Лумик пошёл рядом с Севраном, стараясь не смотреть на его запястье.

— Как он вас взял? — спросил Лумик, когда они сели.

Севран заговорил о солдатах у мельниц. Лумик знал, что на мельницу возят зерно. Он спросил, зачем туда пришли солдаты, и старик объяснил: Громогрив требовал пустить их к плотине, а речной совет не разрешил. Тогда пришло уже целое войско.

— А вы победили бы, если бы… — начал Лумик.

— Не знаю. Мы держались четыре месяца. Потом в городе началась лихорадка. Воды было достаточно, но колодцы возле больницы оказались грязными. Я мог ещё держать стены. Не мог заставить больных ждать до нашей победы.

— И поэтому сдались?

— Поэтому.

Севран вынул из кармана платок. Развернул, сложил снова. Лумик ждал, пока он продолжит.

— Мне обещали оставить жизнь. Жизнь оставили.

— А что сделали?

Иара тихо произнесла имя племянника. Севран покачал головой.

— Пусть спросит. Громогрив позовёт его к себе. Вы ведь знаете, государыня.

Лумик посмотрел на тётку. Та не стала возражать.

— При дворе меня поставили перед его троном. Я отдал печать, подтвердил приказ гарнизонам. Думал, на этом закончат. Громогрив велел опуститься ниже. До пола. Потом велел целовать ему ноги.

Лумик не сразу понял.

— Вам?

— Мне.

— Перед всеми?

Севран кивнул.

Лумик сжал пальцами край скамьи.

— Я бы не стал!

Севран посмотрел на него без обиды.

— Я тоже так думал.

— А если отказаться?

— Я отказался. Меня положили на пол и спросили ещё раз. Потом подняли. Чтобы я мог сам сделать то, что от меня требовали.

Лумик молчал. Представлял большие руки стражников, камень возле лица. Ему хотелось перестать представлять, но было поздно.

— Я говорил себе: один раз. Только церемония… Потом начнутся переговоры о выкупе. Потом меня отдадут речным городам, ведь я им нужен. Я всё находил объяснения, почему нужно потерпеть. А Громогрив ни разу не назвал срока.

— Он вас держал там?

— При дворе. При нём. На приёмах подавал чашу. Иногда служил ему скамьёй для ног. Когда он проходил мимо, должен был склониться и повторить приветствие. Я не мог уйти, даже если в зале никого не было.

Лумик посмотрел на его плечи.

— Зачем?

— Громогрив говорил — чтобы речные города знали своё место.

— А вы что говорили?

— Сначала многое. Потом меньше.

Лумик покраснел. Севран сидел рядом и аккуратно разглаживал платок на колене. Хотелось сказать, чтобы он этого не делал, но у Лумика не получалось спросить даже про след на запястье.

— Он смеялся?

— Иногда. Чаще занимался делами. Это тоже было трудно.

— Подойди сюда! — позвали слугу за стеной сада.

Севран повернул голову, потом заставил себя снова смотреть на мальчика.

— Я выбрался не один. Мне помогли. Некоторые теперь в тех списках, которые вы подписали.

Лумик вспомнил имена. Несколько были написаны вместе, одной семьёй. Внезапно стало понятно, зачем старик привёз потёртую папку и так тщательно проверял печать.

— Он хочет их обратно?

— Хочет.

— Для чего?

Севран не ответил сразу. Иара сказала:

— Мы их не выдадим.

— А он сюда придёт? — спросил Лумик.

— Надеюсь, что нет, — ответила Иара.

— Но если придёт? Они же здесь живут.

Он показал на папку, которую Севран положил рядом на скамью.

— Его не пустят к ним, — сказала тётка. — Для этого у нас есть стража.

Лумик посмотрел на садовую калитку. Снаружи стоял один караульный. Другой прошёл по галерее и скрылся за углом.

— Он один ходить будет? — спросил мальчик о Севране.

— До дома меня провожают, государь, — ответил старик.

— Каждый раз?

— Пока не стану знать дорогу.

Лумик хотел возразить: дело было совсем не в дороге. Но тогда пришлось бы ещё раз спросить, что будет, если сюда придёт Громогрив.

Севран поднялся. Платок соскользнул с колена; мальчик поймал его, прежде чем тот упал на землю, и протянул старику. Потом сам поднял папку.

— Я до калитки.

Они шли медленно. Лумику пришлось укоротить шаг. У калитки Севран забрал бумаги и поклонился; мальчик отвёл глаза, ожидая, когда тот выпрямится.

Вечером он спросил Иару, далеко ли северный дворец. Она назвала число дней, и Лумик принялся считать, сколько это завтраков. На середине сбился. Перед сном вышел посмотреть, есть ли караульный у его двери.

Северное посольство прибыло на сороковой день после похорон.

Вельт принёс серебряный корабль. У него были тонкие цепи вместо снастей и тяжёлый парус, который не мог наполнить ветер. Лумику подарок понравился, и это сразу показалось предательством своей маленькой лодки.

Советник выразил скорбь Громогрива. Рассказал, как высоко тот ценил Ардея. Потом развернул предложение о северном покровительстве.

Северные гарнизоны должны были занять две крепости при верхних переправах и охранять морской Створ. Сбор пошлин переходил общей палате, большинство мест в которой получали северные чиновники. Лумика приглашали провести ближайшие годы при дворе Громогрива — для воспитания и обучения государственным делам.

— Мой государь будет заботиться о вас, как о сыне, — сказал Вельт.

Лумик посмотрел на Иару.

— Мне уехать? К нему?

— Нет. Это предложение.

— Вместе с тобой?

Вельт вмешался прежде, чем Иара ответила:

— Государыня останется управлять здесь. Разумеется, при содействии северного совета.

— А Тави?

— Вопрос о вашей личной прислуге можно обсудить позднее.

Лумик уставился на него. Тави никогда не был его прислугой.

— Он не слуга. Он мой друг!

— Тем более. Для молодого государя полезно приобрести новых друзей.

Лумик вдруг очень ясно увидел чужую комнату. Там не будет Иары, Тави, знакомого окна. Лодку, наверное, позволят взять. А что, если потом отнимут?

— Что станет с уже подписанными договорами? — спросила Иара.

— Северный совет рассмотрит их в первую очередь. Ваш зерновой долг тоже. Мой государь умеет ценить тех, кто ему помогает.

— Если он не утвердит покупку, купцы заберут мой залог. А пошлина уже останется у вас.

— Для того и существует совет.

Иара подвинула серебряный корабль. На освободившееся место Терен положил последний лист и прочёл его вслух.

В нём требовали выдать северных подданных, уклоняющихся от повинностей. Лумик потянул Иару за рукав. Она придвинулась, и он спросил вполголоса, значит ли это — тех, с папкой.

— И их, Ваше Величество.

Он не сразу отпустил её рукав.

— Их тоже заберут?

— Каждый случай рассмотрят, — ответил Вельт.

— Кто?

— Северные судьи.

— Громогрив?

Советник чуть наклонил голову.

— Мой государь является высшим судьёй своего королевства.

Лумик положил лист на колени. Он хотел сказать «нет», но Вельт уже заговорил снова, объясняя что-то про судей. Мальчик обернулся к Иаре.

— Сейчас нужно?

— Нет. Ответ можно дать завтра, Ваше Величество.

— Завтра, — сказал Лумик послу. — Мы завтра ответим.

Вечером Иара положила перед ним карту. Крепости обозначались маленькими квадратами. Возле двух она поставила чёрные косточки из счётной чаши.

— Здесь он хочет оставить своих солдат.

— А наши куда пойдут?

— Нужно будет убрать их из крепостей.

Лумик потянул к себе одну косточку.

— А если не пустить? Ворота закроем.

— Тогда он может привести войско. Барс уже готовит стражу, если придётся защищаться.

— Как у Севрана?

Иара не убрала чёрные косточки. Мальчик отпустил ту, что держал в пальцах.

Потом она показала Створ. Оттуда шли деньги, на которые платили страже. Лумик знал место на карте: там рисовали маленькие корабли, а однажды Тави привёз оттуда раковину с розовой серединой. Теперь рядом с кораблями тоже легла чёрная косточка.

Лумик слушал, пока слова не начали путаться.

Отец понял бы, что делать с чёрными косточками. Наверное, он уже говорил об этом с Иарой, когда Лумик сидел под окном и распутывал шнур. Мальчик попробовал вспомнить тот разговор. Помнил, как тётка снимала с бумаги крошку сургуча, как закрыла шкатулку. А нужные слова куда-то делись. Зачем он тогда тянул шнур? Можно было слушать, потом спросить отца, если непонятно. Теперь спросить хотелось гораздо сильнее.

— А если предложить ему хлеб и деньги? Тогда он не придёт?

— Мы предложим. Ваш отец предлагал похожее.

— Почему ему мало?

— Он хочет поставить там своих людей. Тогда ему не нужно будет спрашивать у нас.

Лумик долго молчал.

— Я не поеду к нему.

— Вас не отдадут, Ваше Величество.

— И Севрана.

— И Севрана.

На краю стола лежала открытая шкатулка Иары. Лумик узнал сургуч на бумагах.

— Твой дом тоже заберут?

— Если не заплатим купцам.

— А если мы согласимся?

Иара посмотрела на северное предложение.

— Тогда я смогу просить Громогрива за него.

Она закрыла шкатулку.

— Терен! Подойдите.

В ответ Громогриву она потребовала вписать свободный проход уже купленного зерна. Терен заметил, что северяне просят того же для своих судов.

— Значит, здесь договоримся, — сказала она. — Прочее оставьте как есть.

Ответ Иара составляла с Тереном. Лумик сидел рядом, хотя его уже клонило в сон. Перо поскрипывало. Когда дошли до смешанной палаты, он потерял строку и начал искать её снова.

— Там точно нет, что я поеду? — спросил он.

Терен прочёл ему нужное место, потом то, где отказывались выдать беглецов. Лумик попросил прочесть ещё раз. Остальное Иара обещала объяснить утром, перед тем как он поставит подпись. Северу предлагали прежний провоз зерна, неизменную пошлину на десять лет, право арендовать склады в Створе и судить торговые споры в смешанной палате. Крепости и порт оставались под южной охраной. Беженцев выдавать отказывались. Король предлагал встретиться в пограничном монастыре.

Утром Лумик подписал ответ. Вельт прочитал письмо без улыбки.

— Мой государь ожидал более зрелого решения.

У Лумика загорелись уши.

— Всё передайте! — Лумик стиснул руки под столом. — Не только то, что я не поеду.

После отъезда посольства он приказал убрать серебряный корабль в кладовую. А вечером нашёл Тави на пристани и долго сидел рядом, пока друг чинил сигнальную верёвку.

— Я сказал ему, что ты не слуга, — произнёс Лумик наконец.

Тави поднял голову.

— Кому?

— Северному. Который приезжал.

— Спасибо.

— А он сказал… новых мне найдут. Друзей.

Тави перестал чинить.

— Ты не поедешь.

— Не поеду.

Но Лумик ещё долго не уходил с пристани. Ему нужно было слышать знакомый голос, чтобы чужая комната на Севере перестала казаться почти настоящей.

Глава 15. Ключ от реки

На северной карте море помещалось в узкой синей полосе у нижнего края. Громогрив когда-то велел перерисовать карту крупнее. Между морем и северными городами по-прежнему лежало чужое королевство.

Теперь на синей полосе лежал отказ.

Вельт успел сменить дорожную одежду, но сесть ему ещё не предложили. Громогрив прочёл письмо до конца и вернулся к условию о неизменной пошлине.

— Десять лет, — сказал он. — Щедро.

— Можно получить двадцать, — ответил Вельт. — И склады в Створе. Их совет хочет договора.

Казначей подвинул счётную книгу.

— Тогда мы купим хлеб до ледостава. Торговые дома дадут деньги под продажу железа.

— А если через два года мальчик передумает?

— Сейчас он предлагает подписать. Нам хватит нынешнего сбора, чтобы заплатить за провоз.

— За мой хлеб всякий раз нужно просить чужое разрешение?

— Мы этот хлеб на юге покупаем, государь. И за провоз платим, — сказал казначей.

Громогрив посмотрел на него. Казначей оставил раскрытую книгу на столе.

Орн провёл пальцем по дороге вдоль Веи. У Каменной Чаши река становилась порожистой, грузы снимали с барж. По этой дороге предстояло вести войско.

— Если всё-таки идём, мучные телеги должны пройти сразу за передовым полком.

— Сначала конница, — сказал Громогрив. — Ей нужно выйти на равнину прежде, чем Барс соберёт людей.

— Конница первой, я не спорю. За ней муку, а потом остальные полки. У северного моста две упряжки едва расходятся. Сломается ось — встанет вся дорога.

— Значит, поставишь плотников!

— Плотники будут. Но лошади и люди должны есть, пока они чинят. Мы не возьмём хлеб у дороги, если Барс успеет убрать его.

— Сколько телег?

Когда Орн назвал число, Громогрив покачал головой.

— Четырнадцать. Остальные с главным обозом.

— Этого мало.

— Для передового полка хватит.

— А остальные останутся позади вместе со своим хлебом.

Казначей накрыл ладонью счётную книгу. Громогрив заметил это движение.

Он отошёл к окну. На площади разгружали зерно; счётчик у каждой повозки поднимал дощечку, пропуская следующего носильщика. В голодный год здесь продавали место в очереди. Громогрив сам вышел к восточным воротам, и толпа сбила его с ног. Он помнил чужую руку на горле. Двадцать три человека тогда не поднялись.

Орн тоже был тогда у ворот. Громогрив обернулся к нему:

— Ты должен понимать лучше других.

— Поэтому и прошу муку вперёд.

— Я о реке говорю!

— А мне роты кормить, государь. Поэтому и прошу пропустить муку.

Когда Орн отбирал хлеб для армии в речных селениях, он не давал своим солдатам уходить с пустыми возами. Громогрив помнил донесения: даже после жалоб ни один отряд не остался без довольствия. Теперь тот же Орн мешал ему сделать то, ради чего следовало сберечь армию.

— Пока ключ от реки у другого, любой мой амбар зависит от чужой подписи, — сказал король. — Ардей умер. Завтра его сын женится на дочери морского владетеля. Или решит вернуть Севрану переправы за наш счёт. Вы принесёте мне ещё один договор?

— Нынешний ещё можно заключить, — ответил Вельт.

— Они держат у себя Севрана и беглецов.

— Выдачи они не примут. Торговую часть примут почти целиком.

— И смешанных судей. Пусть речные купцы принесут им твои расписки.

Вельт опустил глаза к письму.

Его подпись стояла под распоряжениями о недоимках, об изъятом зерне, о продаже брошенных домов. Он сам составил опись имущества Севрана. Когда уезжал с юга, бывший речной служитель ждал у посольского двора с такой же потёртой папкой, какую Вельт видел у Лумика. Советник велел не пускать его.

— Пошлины они готовы оставить прежними, — произнёс он наконец. — Судей можно обсудить ещё раз.

Громогрив вернулся к столу.

— Что мальчик сказал, когда услышал об отъезде?

— Спросил, поедет ли с ним Иара. Потом — можно ли взять друга с пристани.

Громогрив усмехнулся. Вельт не улыбнулся в ответ.

— Ему восемь, — сказал король. — Кто составил письмо?

— Совет. Он велел перечитать ему каждую часть.

— Значит, поговорим с советом. Что нужно Иаре?

— К осени она ждёт купленное зерно. Поручилась своим имением. Ей нужны деньги от пристаней, чтобы вернуть долг.

— Мы можем оставить ей доход с одной. Ты сказал об этом?

— Я предложил рассмотреть её договор. Она спросила, кто заплатит купцам, если ваши чиновники его отменят.

— У неё дом на весах, а она торгуется о чиновниках.

— О доме тоже, государь. Ей нужно знать, кто заплатит купцам.

Громогрив поднял с карты южное письмо. Отказ был подписан мальчиком, зерно покупала его тётка, дружину собирал Барс. До Створа следовало дойти прежде, чем они договорятся, чьё спасать первым.

— Мальчик останется на престоле. Будет ставить знакомую печать, раз на юге её так любят. Мне нужен Створ.

— Барс не отдаст мальчика, — сказал Орн.

— Тогда заплатит первым.

Несколькими годами раньше всё тоже начиналось с договора. Севран предлагал снизить плату за шлюзы; Громогрив потребовал поставить возле них гарнизон. Четыре месяца спустя старого короля привезли на север. Корону он оставил возле постелей больных. Громогриву доложили об этом, когда в зале уже собрались офицеры и вдовы погибших.

Севран отдал печать, подтвердил приказ гарнизонам. Громогрив велел ему опуститься на колени.

— Ниже.

Севран поднял глаза.

— Я подписал отречение. Что ещё?

У стены стоял Терен с приготовленной записью. Офицеры смотрели на короля. Громогрив хотел, чтобы они увидели, за что заплатили четырьмя месяцами войны.

— Ты заставил мой народ заплатить за твою гордость. Теперь заплатишь сам.

Стражники подошли с двух сторон. Севран держал спину прямо. Его прижали к камню, потом подняли на колени и потребовали повторить поклон. Он положил руки на камень, склонился ниц и по приказу Громогрива поцеловал ему ноги. Слова присяги пришлось повторить: в дальнем конце зала не расслышали. Громогрив смотрел на послов. Некоторые улыбались. Терен записал: «Севран признал верховенство северной короны и принёс положенные знаки покорности».

Севрана оставили при дворе. На приёмах он подавал чашу, а по знаку Громогрива становился на четвереньки поперёк перед креслом, боком к королю. Громогрив вытягивал ноги ему на спину и продолжал слушать доклады. Несколько месяцев на границах было тихо. Громогрив показывал на речные земли, когда ему советовали отпустить пленника за выкуп.

Однажды он застал Севрана перед малой столовой с подносом в руках. Старик не заметил его. Громогрив остановился, решив проверить, как скоро пленник обернётся. Мог позвать по имени; вместо этого остался ждать. Севран стоял совсем близко, и за его ухом виднелась плохо сбритая полоска седой щетины.

Когда тот увидел короля, чаша ударилась о край подноса. Вода потекла по рукаву. Севран торопливо поставил поднос на пол и опустился рядом с ним. Одной рукой ещё придерживал чашу, чтобы не опрокинулась, другую уже вытянул к ногам Громогрива. Король смотрел, как он пытается успеть и то и другое. Здесь не пришлось повторять приказ.

— Не суетись, — сказал Громогрив.

За ужином он рассказал Ильме о пролитой воде. Она отложила ложку.

— Ты видел его руки?

— Он и раньше был неловок.

— Они дрожат, когда ты входишь.

Громогрив напомнил о погибших северянах, о голодной зиме. Ильма слушала, пока он говорил. Потом попросила разрешить Севрану жить в речном посольском доме.

— Ты уже и двор мой делишь?

— Я хочу хоть у себя принимать гостей без него. Он стоит за моим стулом, ему больно, а я должна сидеть и есть?

— Его место определено присягой.

— Присягой он обещал тебе власть над речными землями. Ты получил её.

— Легко тебе судить из тёплой комнаты!

Ильма встала из-за стола.

— Тогда оставь мне хотя бы эту комнату.

Громогрив не отпустил Севрана. Ильма перенесла свои обеды в малую галерею и сама платила двум слугам, которых забрала из общей столовой. Они спорили и об этих деньгах. Громогрив считал нелепостью её отдельное хозяйство внутри одного дворца. На больших приёмах жена по-прежнему сидела рядом с ним.

Потом наместник сообщил, что в одном селении прячут людей от набора, а в другом сбросили в воду королевский герб. Громогрив велел привести зачинщиков. Вельт предложил обойтись без казней: заставить старост принести знаки покорности перед соседями. Семьи внесли в список приглашённых. Приказ подписал король.

На этот приём Ильма не пришла. Громогрив нашёл её в галерее, где слуги ещё не успели зажечь свет.

— Они уже здесь, — сказал он. — Твоё кресло пустует.

— Пусть. Сегодня я туда не пойду.

— Перед послами?

— Да.

Она не отменила приказа. Старост привели, семьи смотрели из-за ограждения, послы остались до конца. После приёма Громогрив запретил управляющему выдавать ей деньги без подписи казначея. Ильма продала серебряный ларец, чтобы рассчитаться со своими слугами. Покупателя нашли без дворцового разрешения; об этом король узнал последним. Два дня они говорили только через управляющего.

Потом Ильма сама пришла с книгами. Деньги на галерею ей вернули, но управляющий теперь каждый месяц приносил копии казначею. Она проверяла их прежде, чем отдать. Громогрив сердился, что за коротким ужином опять приходится говорить о расходах.

Потом помирились. Об этом приёме больше не говорили.

Через два года она заболела. Громогрив отменил поход, вызвал лекарей, обещал всё, что они попросят. Когда её не стало, на его столе выросла гора бумаг. Он разбирал их до ночи. В дорожном сундуке остался портрет, заказанный Ильмой: молодой Громогрив, ещё без седины. На обороте её рукой было написано: «Вернись до снега». Он редко доставал его. В северном дворце хватало больших изображений, где корона была написана лучше.

Севрана вывезли речные слуги. Ардей дал убежище ему и тем, кто помог бежать. Громогрив требовал выдачи; южный король отвечал вежливо, присылал торговые предложения и не выдавал никого. Теперь перед Громогривом лежал новый отказ — с подписью восьмилетнего сына Ардея.

Казначей кашлянул.

— Если сбор назначен, нужен новый заём. Под одни будущие доходы Створа торговые дома не дадут.

— Ты сказал, они готовы давать под железо.

— На хлеб. Поход обойдётся дороже.

Вельт взял перо.

— Портовые сборы пойдут им в уплату. Но если мы их не получим, долг останется за северной казной. Так они дадут.

— Пиши сборы.

— И то, что при неудаче заплатит северная казна, тоже впишу.

Советник держал перо над чистым листом.

— Иначе мне не с чем идти к торговым домам. К вечеру денег не будет.

Король махнул рукой. Вельт записал обе части и поставил под ними своё имя. Книгу прежних реквизиций, которую казначей принёс для расчёта, он убрал в свою папку.

Орн дождался, пока писец принесёт военный приказ.

— Четырнадцать телег я проведу с передовыми. У моста останусь сам с замыкающими ротами. Пока не пройдут остальные мешки.

— Мне нужны твои роты впереди.

— Мне они тоже нужны. Скажите, кого оставляем у обоза.

Громогрив вычеркнул из передового полка две роты.

— Больше людей не дам.

Орн взял лист, проверил приписку и вернул королю. Громогрив исправил дату выхода на три дня раньше.

Вельт ещё стоял у стола.

— Послать торговый ответ с предупреждением?

— Предупреждение. Пусть выдадут Севрана, откроют крепости и пришлют мальчика сами. Тогда их дома останутся целы.

Он поставил печать на приказе. Предложение о дешёвом провозе хлеба осталось под северной картой, неподписанное.

Глава 16. Семенной хлеб

За два года до похода на юг Громогрив в конце зимы приехал в Рожевы из-за недоимки двух соседних деревень. Сборщик ссылался на дурной урожай, начальник заставы — на укрывательство. За неделю до королевского приезда крестьяне отбили у стражи телегу с зерном и вернули мешки в общий амбар. После этого амбар снова заперли. Ключ остался у Мары.

Возле амбара стояла безоружная толпа. Староста сидел на колодах с перевязанной ногой: его ударили в стычке со стражей. В колее чернела вода.

— Кто велел открыть амбар? — спросил король.

— Я, — сказала женщина в вытертом платке.

Староста дёрнулся на колодах.

— Мара, не…

— Я ключ принесла. И сама открыла.

Громогрив спешился.

— Подать назначена после переписи. Почему вы считаете себя вправе её отменить?

— По переписи у нас был хлеб. А дождём половину убило. Сборщик видел.

Акт о потере урожая отправили, ответа ещё не было. Начальник заставы перебил сборщика: недоимки следовало покрывать из запасов.

— Это семенное, — сказал староста. — Если отдать, весной сеять нечего.

— А войско кормить чем?

Староста замолчал. У многих в деревне служили сыновья.

Король велел открыть амбар и подошёл к порогу.

Внутри оказалось сорок три мешка. Кладовщик Ервен, приехавший с обозом, развязал ближайший к дверям мешок, взял горсть зерна и осмотрел при свете. Отборное, сухое, ссыпано отдельно от обычного хлеба.

— Семенное, государь.

— Я слышал.

Ервен ссыпал зерно и загнул край мешка, защищая от сырости. Громогрив едва не велел оставить запас: кладовщик так берёг его, будто это было уже решено.

Мара шагнула ближе.

— Нам бы до травы дожить, государь. Мы отдадим — работой, лесом… Только это оставьте.

— Вы уже решили, что оставите себе. Без моего разрешения.

— Потому что ответа не было.

— И поэтому напали на стражу?

— Они последнее брали!

— Подойди сюда, — позвал Громогрив солдата с рукой на перевязи.

— Он тоже чей-то сын.

Мара опустила глаза.

— В следующий раз его убьют. Захотят оставить ещё один мешок. Потом решат не давать коней, не пускать на дорогу, не отвечать на приказы. Вы думаете только о своём амбаре.

— А о чём нам ещё, государь? Этот хлеб отдадим — чем до весны жить?

Громогрив посмотрел на крестьян за её спиной. Никто не опускал глаз. Он спросил, все ли думают так. Староста отвернулся. Остальные промолчали.

Сборщик предложил отсрочку. Ервен добавил: в крепости есть запас на месяц; можно выдать деревням ссуду под осенний урожай. Нужна только королевская печать.

— Если сейчас дам им зерно, что станет известно в соседних селениях?

— Что был неурожай, — сказал сборщик.

— Что нужно напасть на солдат, и государь сам привезёт хлеб.

Он снял перчатку и протянул руку за пером.

Зерно велено было изъять полностью, зачинщиков отправить на дорожные работы до погашения недоимки. Продавать продовольствие в обе деревни теперь разрешалось только через заставу.

Ервен перечитал последнюю строку.

— Они покупают у соседей. На заставе придётся платить ещё сбор.

— Запишут в долг.

— Долг у них уже…

Когда Громогрив протянул руку, Ервен подал лист.

Мара опустилась перед королём на колени. Староста закрыл лицо ладонью.

— Мы виноваты, — сказала она. — Вы правы, государь… Как скажете. Только десять мешков оставьте. До посева. Мы сами меньше съедим.

Громогрив не велел ей подняться.

— Теперь ты признаёшь приказ?

— Признаю.

— Скажи остальным.

Она повернулась к деревне, оставаясь на коленях.

— Подать надо отдать.

Голос сорвался. Громогрив подождал, пока она повторит громче. Потом Мара склонилась ниц и поцеловала ему ноги, как заставляли делать просителей у северного трона. В грязи у её руки остался отпечаток обручального кольца.

— Десять мешков, государь! Дети ведь до весны не дотянут.

На площади больше никто не спорил. Громогрив оглядел опущенные головы. Теперь вернуть зерно значило уступить, когда приказ наконец признали.

— Поднимись. Приказ остаётся в силе.

Мара выпрямилась на коленях. Посмотрела на короля, потом на амбар. Начальник заставы махнул солдатам, и двое вышли с первым мешком.

— Нет, подождите! — крикнула она. — Государь, скажите им! Они же всё унесут!

Она подняла к нему испачканные ладони. Попробовала заговорить ещё раз, но не хватило дыхания. Втянула воздух, сглотнула.

— Я же просила.

— Я тебя выслушал.

Он пошёл к коню.

— А детям что дать? — крикнула Мара ему вслед. — Государь! Они же есть попросят!

Она попыталась встать, но ноги разъехались в грязи. Две женщины подхватили её под локти. Мара всё ещё смотрела туда, куда ушёл король.

Мешки грузили до темноты. Возле последней телеги Мара догнала Ервена.

— Ты сказал, в крепости есть хлеб.

— Есть.

— Напиши ещё раз.

— Я написал.

— Ну ещё раз! Пожалуйста…

Через неделю Ервен отправил из крепости ещё одно прошение: перечислил семьи без запасов и приписал, что из-за запрета частной торговли соседи боятся продавать даже в долг.

Громогрив читал прошение за утренней едой. На столе стоял поднос с горячим хлебом. От разрезанного каравая поднимался пар. Король взял ломоть, намазал маслом и откусил. Потом развернул письмо начальника заставы.

Начальник докладывал: обстановка спокойная, сопротивления нет, троих зачинщиков отправили на дорогу.

Громогрив положил письмо поверх прошения Ервена и велел дождаться полной выплаты подати. Доев ломоть, он потянулся за следующим.

В марте Мара продала обручальное кольцо. За него дали муки на несколько дней. Муж вернулся с дорожных работ, но без помощи не мог подняться на печь. Всё спрашивал, когда будут сеять, и злился, если она отвечала не сразу.

— У Савла осталось зерно. Даст немного.

— Он сам должен.

— Даст.

Муж велел подать ему сапоги. Долго сидел с одним на колене, не просунув ногу, потом оттолкнул его. Мара подняла сапог, поставила рядом с печью. До вечера они больше не говорили о посеве.

Она ходила к Савлу дважды. Во второй раз дверь была открыта, а в доме сидели соседи. Мара вернулась с пустыми руками. Муж умер до конца месяца. Младшую дочь она похоронила в его рубахе: другой тёплой ткани в доме не осталось.

Весной в двух деревнях недосчитались семидесяти восьми жителей. Некоторых нашли мёртвыми на дороге к соседним селениям: они ушли просить хлеба и не дошли. Ервен составил список с именами и возрастом. Отдельно указал, сколько земли не засеяно.

Громогрив остановился на последней цифре.

— Значит, осенью опять недоимка.

— Осенью некому будет платить.

— Ты обвиняешь меня?

— Выдайте семенное соседним деревням, государь. Я привёз список незасеянной земли. Там ещё можно успеть.

За окном разгружали хлебный обоз: после зимы дорога снова открылась. Громогрив разрешил выдать зерно, но велел убрать из заключения фразу о запрещённой торговле. В чистой ведомости причинами гибели жителей остались неурожай и последствия мятежа.

Ервен переписал заключение. Старый лист зашил в подкладку дорожной куртки; бумага мешала под лопаткой.

Через два года Лумик увидел этот лист среди вещей беженцев. Тогда он ещё не знал, почему кладовщик прячет бумагу в подкладке, а Мара возле полной миски сперва откладывает половину хлеба в карман. Только запомнил: она не верит, когда ей говорят, что завтра тоже дадут.

Глава 17. Белый Брод

В день, когда к Белому Броду подошли северяне, Лада сушила яблоки. Она разложила дольки на решётках и спорила с братом, сколько оставить на зиму. Ольт хотел отдать половину приезжим. Лада говорила, что он всегда щедр за её счёт, а к весне будет заглядывать в пустые банки.

— Да не заглядываю я! — сказал Ольт. — Проверяю, не завелось ли чего.

Он улыбнулся, и Лада бросила в него сердцевиной. Ольт был старше её на три года. Работал на мельнице, чинил шлюз, умел подобрать колесо к любому механизму и совершенно не умел копить деньги. Лада называла его богатым должниками.

В дом постучал мальчик из караула.

— Старосту зовут к северным воротам.

Ольт перестал улыбаться. Староста недавно умер, нового ещё не выбрали. Ольта посылали на переговоры: он умел разговаривать без крика и помнил, о чём договорились. Лада сунула ему в руку лепёшку. Он положил её в карман, обещав скоро вернуться.

К полудню северяне заняли дорогу. У Белого Брода не было настоящих стен: деревянные ворота, частокол у складов и каменная башня над переправой. Двадцать стражников не могли остановить войско.

Ворота открыли. Ольт встретил короля на площади. Рядом стояли учитель и двое выборных от мастеровых. Никто не держал оружия.

— Севран был здесь? — спросил Громогрив с седла.

— Был. Теперь его нет.

— Зато мои подданные остались.

— Здесь жители Белого Брода.

Вельт развернул список восьмидесяти шести имён: беглецы, семьи дезертиров, мастера, покинувшие речные земли без разрешения. Их требовали выдать до третьего колокола. Ещё город должен был отдать зерно для войска и заложников из двадцати семей.

Ольт читал долго.

— Я могу ответить за зерно. Но не могу выдавать соседей.

— Можешь, — ответил Громогрив. — Пока не хочешь.

Ольт показал строку.

— Эта женщина умерла зимой. Дети у её сестры. Кого вы хотите взять по этому имени?

Вельт сверился со второй книгой и зачеркнул строку.

— Детей запишут с сестрой.

— Её нет в списке.

— Она отвечает за их доставку.

Ольт посмотрел на него, потом указал другое имя.

— Этот мастер пришёл по грамоте Ардея. У него разрешение.

— Южный король не мог освободить его от северного долга.

— Вы говорите о долге. В списке целые семьи.

Громогрив протянул ладонь. Вельт умолк.

— Ты ставишь условия?

— Я спрашиваю, что будет с ними.

— Ответят перед судом.

— За что ответят дети?

Король наклонился к нему.

— За них ответят родители. Если хочешь им помочь, приведи тех, кто указан.

На площадь входили новые ряды солдат. Возле колодца ставили запасные копья.

— Я могу собрать соседей на разговор, — сказал Ольт. — Выдать их как вещи не могу.

— Тогда позову другого старосту.

— Другой живёт в соседнем доме. У него в списке дочь.

Громогрив выпрямился.

— До третьего колокола, — сказал он Ольту. — Потом разговоров не будет.

Оставалось два часа. Лада встретила брата у мельницы. Он вернул неразвёрнутую лепёшку.

— Лада, отведи соседских детей в старую сушильню. У боковой протоки. Возле задней двери лодка стоит.

— А ты?

— Открою боковую протоку. По ней можно провести лодки к камышам.

— Они уже на мосту! Ольт…

— Мост — не вся река.

Он говорил уверенно. Лада знала этот голос: так Ольт заверял её, что успеет залатать крышу до дождя. Сейчас она не стала спорить. Разорвала лепёшку, заставила его взять половину, но он снова сунул ей в руку.

— Маленьким отдай. Правда, я на мельнице поем.

Первый колокол прозвенел, когда Лада собирала детей. Второй — когда переносила одеяла. Пришла мать с младенцем. Учитель появился последним, неся ящик с книгами.

— Ящик у двери поставьте. Помогите рассадить маленьких, — сказала ему Лада.

Он послушался не сразу, затем опустил ящик и стал завязывать ребёнку ворот куртки.

Громогрив оглядывал площадь. Люди не собирались в отряд, не брались за оружие. Они уводили детей и исчезали за домами. Его приказ так и не выполняли.

Подошёл капитан стражи.

— Государь, там в основном семьи. Можно занять склады и идти дальше. Королевское войско южнее.

— Если каждый город будет решать, какой приказ выполнять, дойдём до столицы к зиме.

— Они не сражаются.

— Пока уверены, что это спасёт их от последствий.

Зазвонил третий колокол. Громогрив велел запереть восточные ворота, занять мост и поджечь склады на площади.

— Склады пустые? — переспросил капитан.

— Выведи тех, кто внутри. Потом жги.

Король ждал, что после первого дыма ему принесут список и ключи. Но поднялся ветер. Загорелась крыша соседнего дома, затем сухие доски под навесом. На площадь побежали с вёдрами. Солдаты оттесняли жителей от складов, не понимая, кого пускать.

Капитан вернулся почти сразу.

— Государь, огонь уже в жилом ряду! Нужно открыть ворота к реке.

Громогрив видел дым. Слышал крики. Вельт стоял рядом, прижав к груди список.

— Откроем, когда выдадут требуемых.

— Там дети!

— Я слышал.

Рен стоял у запертых восточных ворот, внутри города. Тогда он ещё ходил без палки. Его старший брат Дан находился на мосту. После похода они собирались купить мастерскую: Дан умел ковать, Рен — считать. О мастерской думалось легче, чем о криках в городе.

Ещё утром Рен радовался, что город открыл ворота без боя. Сказал Дану: хорошее место, на реке можно остаться. Брат обещал зайти вечером. Теперь хотелось увидеть его в карауле напротив и спросить, слышит ли он то же самое.

Подошла женщина с двумя детьми. У одного обгорел рукав.

— Откройте! Пожалуйста, откройте!

Начальник караула повторил приказ: никого. Она осталась, закрывая детей собой. За ней собирались другие. Дым опускался ниже.

Рен посмотрел на старый дубовый засов, лежавший поперёк обеих створок на железных крюках. Тяжёлый брус можно было поднять только вдвоём. Рен стоял у одного конца, Сор — у другого, возле воротного столба.

— Помоги! — Рен ухватился одной рукой за засов.

— Ты что?

— За другой конец! Скорее!

Начальник ударил Рена рукоятью меча по плечу. От боли рука разжалась, копьё упало под ноги. Рен снова повернулся к воротам и вцепился в засов обеими руками. Сор выругался, подхватил другой конец. Начальник замахнулся ещё раз, но напиравшие сзади люди прижали его к створке.

Рен и Сор подняли брус над крюками. Как только засов освободился, обе створки рванулись наружу под напором толпы. Брус выпал у них из рук и лёг поперёк прохода. Люди выталкивали обоих вслед за распахнувшимися воротами.

Сор зацепился ногой за упавший засов и потерял равновесие. Его толкнули в спину, затем ещё раз сбоку; он ударился виском об угол воротного столба и сполз на землю. Рен увидел, как рука товарища скользнула по дереву и упала.

Женщина с детьми выбралась из ворот, переступая через брус. За нею хлынули остальные. Ветер качнул левую створку обратно в проём; Рен поймал её край и навалился плечом, не давая захлопнуться на выходящих. Сор лежал возле противоположного столба, всего в нескольких шагах. Рен крикнул его имя. Тот не ответил. Кто-то наступил Рену на ногу; он стиснул зубы и продолжал держать створку. Отпустить её и подойти к Сору он не мог.

Рена арестовали через час.

В сушильне Лада услышала треск горящего дерева со стороны улицы. Один из детей потянул её за рукав и показал на стену. Сквозь щель между досками внутрь тянуло дымом; тёмная струйка поднималась к потолку. Ребёнок закашлялся.

Лада распахнула заднюю дверь, выходившую к протоке. Лодка была на месте; вода стояла слишком низко. Ольт ещё не успел поднять щит.

Она закричала его имя.

Учитель помог перенести в лодку маленьких. Стариков отправили через камыши пешком. Лада перебралась в лодку последней, продолжая считать вслух. На двадцать первом имени сбилась: девочка говорила, что брата нет, хотя он сидел на другом конце лодки.

Вода пришла внезапно. Лодка ударилась о причал, повернулась и заскользила по протоке. Лада увидела Ольта на мостках. За ним стояли двое солдат. Он поднял руку — всегда так поднимал, когда хотел показать, что всё в порядке. Лада успела рассердиться: зачем он стоит, почему не прыгает к ним, зачем опять решил, что справится один? Она набрала воздуха накричать на него через воду, как кричала, когда он забывал закрыть мельничную дверь.

— Я вернусь! — крикнула она. Ольт покачал головой и показал вниз по течению. Между ними появилась полоса дыма. Лада передвинулась по лодке, едва не наступив на чью-то руку. Учитель удержал её за локоть: течение выносило их на поваленное дерево. Она схватила весло, упёрлась им в ствол и отвела лодку в сторону. Оглянулась. Мостков уже не было видно.

Всю дорогу до берега она ждала, что Ольт догонит их. Найдёт другую лодку, пройдёт через камыши, станет смеяться над её лицом. Она даже придумала ответ: в следующий раз сама останешься ждать и узнаешь, каково это. Несостоявшаяся ссора помогала ей грести.

На берегу учитель попросил весло. Лада не отдала: ещё можно вернуться. Он показал ей вниз по течению — лодку с перевёрнутой скамьёй, которую уносило к камышам. Она стала искать в ней брата, потом опять повернулась к городу. Пока дети выбирались на землю, Лада сидела у борта. На рукаве сохранился сок от яблок.

Тело нашли через три дня. Как он погиб, Лада не узнала. В северной ведомости Ольт оказался среди оказавших вооружённое сопротивление. Оружия у него не было. Были ключ от мельничного затвора и нож для верёвок.

До этого Лада обошла все перевязочные. В первой похожего мужчину увезли утром, во второй не было списков, в третьей лекарь разрешил посмотреть самой. Она раздвигала занавеси и всякий раз сначала боялась увидеть брата, потом боялась не увидеть. К концу второго дня просто называла имя. Если произнести его ещё раз, кто-нибудь ответит.

Когда принесли ключ, она спросила, где Ольт его потерял. Мужчина с ключом на раскрытой ладони промолчал. Лада попросила отдать. Спрятала в карман и стала искать лепёшку, которую брат вернул перед пожаром. Её съел один из детей в лодке. Почему-то это оказалось невыносимо. Даже её не осталось — ненужной вещи, которую он держал утром.

Вечером после пожара Громогриву доложили: склады уничтожены, большинство беглецов ушло через реку, уцелевший город даст продовольствие только на два дня. Он велел помочь раненым и наказать солдат, открывших ворота.

Лекарь поблагодарил за повязки. Король задержал его:

— Многих спасёте?

Тот не знал. Слишком поздно вынесли некоторых из домов.

— Если бы выдали беглецов вовремя, этого бы не случилось.

Лекарь молчал. Громогрив повторил, и тот кивнул.

Ночью король проснулся от запаха гари. Дым затянулся в шатёр, хотя его поставили далеко от площади. Он лёг на другой бок. Вспомнился голос капитана: «Там дети».

— Открой полог! — позвал он слугу. — И донесения принеси.

До рассвета проверял склады и потери.

Громогрив ушёл из Белого Брода утром после пожара. На площадь ещё падал пепел. В сторону реки он не смотрел.

Подробная ведомость пришла через несколько дней, уже в походный лагерь. Старший писец принёс её Вельту неподписанной.

— Этот мельник затвор открывал. Вот, в описи: ключ и нож. Давайте так и запишем — нарушил приказ. Здесь про вооружённое сопротивление. Откуда оно?

— Король назвал случившееся мятежом.

— Я слышал. Тогда сами и подпишите.

Вельт мог отнести лист обратно королю. Представил, как Громогрив поднимет глаза от карты и спросит, кого ещё его советник собирается защищать. На приказах об изъятиях стояло и его имя; оставаться без королевского покровительства было поздно.

Он подписал ведомость. Писец попросил перевода на Север, и Вельт отпустил его. Тот вёл походные книги восемь лет, знал, у кого потребовать расписку, умел свести обозную недостачу до одного мешка. Следующие вечера Вельт сам выправлял работу двух младших писцов. В строке об Ольте ничего не изменил.

Утром писец зашёл за дорожной бумагой. Обычно они прощались рукопожатием. Вельт заранее встал из-за стола, но тот забрал разрешение и придержал дверь для посыльного. Советник постоял, затем сел. На листе, который надо было править, младший помощник дважды посчитал одну телегу.

Рена спас брат. Дан служил у начальника гвардии и добился перевода младшего в штрафную сотню. Сор умер в Белом Броду к вечеру.

Первые беженцы пришли в Ясный город через два дня, а Лада добралась через неделю. Лумик ежедневно просился к больнице, и Иара отпускала его со старой работницей, которая следила, чтобы он не мешал лекарям. Он носил воду в небольшом кувшине. Сперва нёс осторожно, двумя руками, стараясь не расплескать. На ходу вода всё же выплёскивалась через край и мочила рукава. Потом он уже спешил от одной постели к другой и не замечал холодной ткани у запястий.

Лада сидела возле двери с детской курткой на коленях. Мальчика увели перевязывать; никто не сказал ей, куда положить куртку.

— Вы из Белого Брода?

Она кивнула.

— Мой отец обещал вам защиту.

— Да.

Он хотел сказать, что отец умер, что они не успели, что войско было далеко.

— Кто с вами приехал?

Лада стала перечислять имена. На Ольте остановилась.

— Он остался.

Лумик поставил кувшин на землю. Утром он попросил Барса научить его убивать. Военачальник не засмеялся. Привёл его к Иаре, в комнату, где над картой стояли люди, всю ночь считавшие повозки и места в больницах.

— Сейчас нужно забрать тех, кто ещё остался, государь. Посмотрите.

Иара подвинула ему стул и показала дорогу, по которой пришла Лада. Лумик забрался на сиденье. У Белого Брода стоял маленький чёрный крест.

Глава 18. Грамота на выход

В Старом Валу северяне потеряли четыре дня.

Крепость была мала: каменная башня, земляная ограда, восемьдесят три защитника и колодец во дворе. Обойти крепость можно было с востока, по размокшему просёлку, но тяжёлые повозки там не проходили.

Орн предложил оставить заслон и идти вперёд. Король отказался: позади армии не должно оставаться места, откуда можно ударить по обозу.

На четвёртый день капитан Халден прислал парламентёра.

Стрелы кончались, единственный лекарь не справлялся с ранеными. Халден соглашался сложить оружие, если гарнизон отпустят к южному войску, а жителей оставят дома. Парламентёр принёс список имён.

Громогрив велел составить грамоту о безопасном выходе. Вельт уточнил: разрешено ли всем восьмидесяти трём защитникам уйти к южному войску. Король подтвердил. Советник принёс перо и поставил возле листа печать.

Когда грамоту свернули, Орн попросил отложить выход до утра: до темноты подвалы не успеют осмотреть. Громогрив велел выпускать сейчас. Четыре дня уже потеряли.

Халден вышел первым, без меча, в расстёгнутой куртке. За ним несли двух раненых на снятой с петель двери. Возле писца складывали оружие и получали деревянные дощечки: перепись пройдена.

Нерва, жена капитана, стояла у стены. Когда Халден оглянулся, показала пустые руки: вещи готовы, дети у телеги. Он кивнул, подошёл к Громогриву и положил грамоту на стол.

— Условия исполнены, государь. Дозвольте получить проводника до южной дороги.

— Назови тех, кто приказал стрелять по нашим посланцам в первый день.

— По посланцам не стреляли. Передовой отряд пытался взять ворота.

— У них был белый вымпел.

— У одного всадника. За ним шли с лестницами.

Король постучал пальцем по столу.

— Назови имена.

Халден посмотрел на грамоту.

— Стрелять приказал я.

— Старших по стене тоже.

— Вы обещали выход всему гарнизону!

— Я обещал выход воинам. Нападение на посланца разбирается отдельно.

Орн видел первую атаку. Белый вымпел обозначал разведывательную сотню; посольского знака у неё не было. Громогрив сам послал её проверить ворота.

Стало слышно, как писец переворачивает лист.

— Зачем вы поставили печать? — спросил Халден.

— Чтобы ты открыл ворота.

Капитан поднял грамоту.

— Здесь ваши слова. Ваши!

— И моя печать. Не тебе объяснять мне их смысл.

Халден двинулся вперёд. Стражники схватили его за локти. Нерва оттолкнулась от стены; караульный встал у неё на пути.

Орн отвёл короля к брошенным щитам. Халден ещё видел, что о нём разговаривают.

— Отпустите их, государь.

— Опять начнёшь о чести?

— О следующих воротах. Если эти не выйдут, другие будут держаться до конца.

— Или откроют сразу.

— Да кто после этого вам поверит? Они грамоту друг другу покажут, государь.

Король приблизился на шаг.

— Я не дам каждому капитану остановить девять тысяч солдат на четыре дня, а потом уйти с песнями. Пусть запомнят.

Орн указал на Халдена, стоявшего между стражниками со свёрнутой грамотой: он сдал крепость целой. Два проводника доведут гарнизон до южного тракта за день; войско сможет идти дальше утром.

На дороге солдаты с верёвками обходили разоружённых. Громогрив смотрел, как раненого снимают с двери. Четыре дня. Обоз ждал, у ворот гибли люди. И капитан уйдёт, забрав всех, кого ещё сможет поставить в строй.

— Целая крепость полезнее сгоревшей. Отдели старших. Остальных переписать ещё раз.

Шестерых казнили вечером за сопротивление королевским войскам. Выданную грамоту в приговоре не упомянули. Нерву к мужу не пустили. Позднее вернули пояс и нож, которым он чинил упряжь. Она спросила, где обещанный проводник. Солдат долго не мог понять вопрос.

Остальных защитников отправили на Север рабочим обозом. С ними вывели тридцать две семьи из посада. Взрослых назначили на дорожные и складские работы, старших детей — в мастерские. При опасности побега семьи велели разделять.

Вельт прочёл последний пункт вслух.

— Наши старосты не захотят принимать детей без матерей.

— Пусть матери хорошо работают там, куда их назначат. Увидят детей после окончания срока.

— Срока вы не назвали. Что мне писать в приказе, государь?

Громогрив поднял глаза от карты.

— Пока дорога не станет спокойной. Ты умеешь подобрать слова.

Вельт написал: «До окончательного восстановления порядка в речных землях». Проверил, чтобы приказ распространялся на все тридцать две семьи, и приложил свою печать.

Утром мужчин считали отдельно от женщин с малышами. Нерва держала дочь за руку и смотрела на сына в другом ряду. Рослого мальчика записали учеником ремесла.

— Ему тринадцать!

— Записано.

— Он со мной пойдёт. Слышите? Ему только тринадцать.

— Распределят на месте.

Сын смотрел на мать с испуганной злостью. Ему хотелось, чтобы она перестала просить при чужих.

Нерва приподняла руку, показывая ему: побудь здесь. Так она всегда делала на рынке, когда отходила от детей. Мальчик не кивнул. Караульный тронул его за плечо, и ряд двинулся. Нерва пошла вдоль него по другую сторону верёвки, пока телеги не загородили дорогу.

У ворот Нерва попыталась передать ему узел. Стражник велел не задерживать ряд. Узел остался у неё. Внутри были чулки, хлеб и деревянная чашка, которой мальчик пользовался дома. Весь первый переход она несла чашку, хотя больше всего мешала именно она.

На третий день южный конный отряд отбил часть обоза. Северяне бросили последние телеги и увели передние. Нерва с дочерью оказались среди освобождённых. Сын — впереди, за поворотом дороги.

Известий о нём до конца войны она не получила.

В Ясном городе Лумику показали грамоту Халдена. Капитан передал её жене, когда стража вела его мимо телег. На бумаге остался сгиб от пояса, красная печать треснула пополам.

Терен подтвердил печать; Барс перечитал текст дважды. Нерва рассказывала тихо, поправляя узел на коленях, а Лумик слушал, поставив ступни на перекладину стула.

— А сколько вашему сыну там быть? — спросил он.

— Пока не восстановится порядок.

Он посмотрел на Барса.

— Это до зимы? Или… до следующей?

— Срока не назвали, государь.

Лумик снова посмотрел на треснувшую печать. Вельт обещал ему обучение, друзей; говорил, что на Севере будет хорошо. Когда можно вернуться, Лумик не спросил.

— Если мы откроем ворота, нас тоже увезут? Он даже напишет, что не тронет, а потом всё равно?

— Поэтому нам мало его слова, — ответил Барс.

— Он бы Иару тоже увёз?

— Мы не отдадим ему город, — ответил Барс.

Лумик кивнул. Он хотел подойти к Нерве, но не знал, что сказать про её сына. Встал возле Иары, прижался плечом к её руке. От этого стало стыдно: она была здесь, а мальчик за поворотом дороги так и не нашёлся.

Глава 19. Удержать дверь

Речные старосты приехали через неделю после падения Старого Вала. Семеро, без подарков. Они обещали лодки, плотников, проводников и три сотни ополченцев. Хотели письменного срока реквизиций, ухода гарнизонов после войны и права самим выбирать старост.

Энна положила на стол артельную книгу. На левой руке у неё не хватало двух пальцев. Лумик посмотрел и поспешно поднял глаза.

— Здесь шесть лодок, — сказала она. — Две нам нужны. На одной возим муку, на другой должны вывезти лес. За него уже взят задаток.

— Понадобятся все шесть, — ответила Иара.

— Ваш сбор мы заплатим. Лодки оставьте.

— Зерно придёт к нижним пристаням. Само до города не поднимется.

— И нашим людям чем-то кормиться надо.

Иара подвинула к себе книгу. Её прибрежное имение было заложено за зерно, которое купили ещё при Ардее. До первого снега следовало расплатиться с купцами.

— Если каждый оставит себе по две, половина хлеба застрянет внизу. А сбор придётся брать со всего, что пристанет к берегу.

— До какого дня? — спросила Энна. — Ваш сбор и наши лодки?

— Пока не минует опасность.

Энна закрыла книгу.

— Тогда артель не подпишет.

Казначей отодвинул чернильницу.

— Король ещё не освободил ваши земли, а вы уже ограничиваете его власть.

— Потом будет поздно торговаться.

Лумик обиделся.

— Но я не Громогрив!

— Мне перед своими отвечать, государь. Они спрашивают про лодки.

На мгновение ему захотелось велеть стражникам увести её. Все говорили, что лодки нужны, а Энна закрывала книгу и собиралась уйти. Он спрятал ладони в рукава, чтобы не было видно, как мнёт пальцами край ткани.

— Одной вам хватит? — спросил он.

— Не хватит, государь.

Иара встала от стола. После короткого молчания Барс попросил показать сроки перевозки зерна.

Спорили до вечера. Казначей дважды ходил за расчётами. Энна потребовала, чтобы при следующей реквизиции за столом сидел выбранный от пристаней человек. Иара возражала: судовщики начнут задерживать каждый груз. Но без проводников Барс не брался провести войско вдоль проток, а без артельных плотников — подготовить мельничные затворы.

К вечеру осталось решить о пятой лодке. Четырёх для зерна не хватало. Энна долго водила ногтем по краю книги.

— Лес не повезём. Задаток верну из своей доли. Пятую берите.

— Люди согласятся? — спросил другой староста.

— Двое уже ушли из артели из-за простоев. Ещё уйдут. Лучше сказать им это сейчас.

— Сказать, что работы не будет?

— Что этой не будет. На зерне хоть заработают.

Когда Иара назвала плату, Энна покачала головой: за неё люди не проведут лодки против течения. Казначей поднял глаза от счётов. Пришлось снять часть денег, отложенных на дворцовый ремонт. Но прежнего лесного заработка эта плата всё равно не давала.

Она посмотрела на Иару.

— Срок впишите.

Иара назвала первое ноября. До этого дня действовали сбор и реквизиция пяти лодок; одна оставалась артели для муки. Продление требовало нового совета с участием пристаней. Барс получил право держать охрану переправ до первого марта. После этой даты оставить её можно было с согласия местных выборных.

Казначей тихо напомнил Иаре о расчёте с купцами. Она перечитала строку о сборе.

— Если не успеем, имение заберут у меня. Я помню.

И вернула лист писцу, не меняя даты.

Прежде чем подать Лумику перо, Иара прочла условия вслух. Пять лодок берут для зерна, одну оставляют возить муку. Если после первого ноября лодки ещё понадобятся, придётся снова договариваться с пристанями.

— А сейчас они согласны? — спросил Лумик.

Энна положила ладонь на открытую книгу.

— Согласны, государь. Если вы это подпишете.

Лумик посмотрел на Иару. Та показала ему дату возврата. Он медленно прочёл её, потом взял перо. Почти на каждом листе стояло слово «не»; хотелось переспросить ещё раз, но остальные ждали.

Подписали все. Энна забрала свою копию, пересчитала листы и ушла договариваться с артельщиками. Барс впервые за несколько дней улыбнулся.

— Теперь будут проводники.

— А если они не придут?

— Пошлём спросить.

Утром Иара велела сделать копии для остальных пристаней. Лумик попросил оставить ему одну: хотел запомнить, до какого дня обещал вернуть лодки.

В тот день Барс приказал сжечь три амбара возле Каменной Чаши. Из двух всё вывезли. В третьем осталось зерно одной семьи. Командир сообщил, что предупреждал хозяев, но они отказались уходить. Барс разрешил поджог: склад нельзя оставлять северянам.

Лумик узнал об этом от владельца. Тот привёз обожжённый дверной замок, положил на стол и спросил, куда идти с тремя детьми. Иара усадила его и прочла Лумику строку из донесения: хозяин отказался покинуть амбар, несмотря на предупреждение.

— Позовите Барса, — сказал Лумик.

За ним послали. Когда военачальник вошёл, мальчик поднял голову.

— Вы знали, что там зерно? — спросил Лумик.

— Знал, государь. Нам было некогда ждать.

Хозяин вскочил.

— Я просил две телеги! Вы мимо с пустыми шли!

— За ранеными, — ответил Барс.

— А мне кто объяснил?

Лумик смотрел на обожжённый замок. Хотелось, чтобы Барс сказал, что всё произошло без его ведома.

— У них совсем хлеба нет?

Хозяин покачал головой.

Иара подозвала казначея. Они отошли к другому краю стола; Лумик слышал, как считали мешки до прихода следующего обоза. Потом Иара повернулась к нему.

— Можно выдать из дворцового запаса, государь. Для вашей кухни пока станут брать меньше.

— Дайте, — сказал он. — Сегодня. И детям тоже.

Казначей записал распоряжение. Хозяин поблагодарил короля, но Лумик смотрел на Барса.

Когда проситель ушёл, Барс тоже повернулся к двери.

— Барс, не уходите пока, — сказал Лумик.

— Почему вы не дали ему телеги?

— Если бы задержались, северная конница настигла бы обоз.

Военачальник сдерживал раздражение. Чтобы видеть его лицо, Лумику пришлось запрокинуть голову. Потом он сел на стул и отодвинул замок от края стола.

— Но он просил телеги! Почему написали, будто сам отказался? Исправьте там.

Военачальник опустил взгляд.

— Исправлю, государь.

Позднее он принёс ведомость с уничтоженным и возмещённым. Подписал сам. Возместить удалось не всё.

Во дворе собирали обоз для вывоза жителей из Каменной Чаши. Лада укладывала одеяла и лекарственные сумки. После Белого Брода она осталась при больнице; теперь вызвалась ехать в деревни у мельниц.

— Там будут солдаты, — сказал Лумик.

— Для того и еду сейчас.

— Почему нельзя только солдат послать?

Лада поправила ремень на вьюке.

— Когда они говорят уходить из дома, не все слушаются. Попробую объяснить я.

Он помог затянуть ремень. Лада заметила неправильный узел, развязала и показала заново.

— Вот так. Иначе груз сползёт.

Лумик повторил. Получилось. Они поговорили о ремнях и плохой дороге. Лада дала ему следующий вьюк и подождала, пока он справится сам.

Он затянул узел слишком сильно, и она засмеялась: теперь как развязывать? Лумик сел на край повозки, поддел ремень ногтем. Он довёз бы груз до Чаши, если бы дорога зависела от того, хорошо ли он завяжет все ремни.

Вечером Тави явился в новой кожаной куртке. Она была велика в плечах, зато пояс он затянул туго.

— Меня к сигнальщикам взяли!

— Так ты уже у них!

— На пристани. Теперь иду с отрядом.

— Куда?

— К Чаше.

Лумик отвернулся от карты.

— Ты мог остаться при лодках.

— Часть пути пойдём водой. Потом сигналы с мельницы.

— Там стрелять будут!

Тави не ответил.

— Нет, скажи Барсу, что нужен мне здесь.

— Для чего?

— Для… Да для меня! Я король. Если скажу — останешься.

Тави посмотрел на застёжку пояса.

— Останусь.

Лумик ждал другого ответа. Хотел, чтобы Тави рассмеялся, начал спорить. Уже приготовился сказать: тогда сними куртку, пойдём к лодкам. Но Тави смотрел в пол, держа пальцы на застёжке.

— Ты сердишься?

— Нет.

Тави ответил слишком быстро. Лумик провёл ладонью по краю карты.

— Ты сам хочешь туда?

— Я не хочу, чтобы они пришли сюда. Отец видел обоз из Старого Вала. Там были наши лодочники. Связанные.

Лумик забрался с ногами на стул.

— Я видел бумагу. Он подписал, а потом…

Тави подвинул стул и сел напротив, как в коридоре у комнаты больного Ардея.

— Барс не поставит меня в копейный ряд. Я умею передавать сигналы.

— А если поставит?

— Спрошу, кто будет передавать сигналы.

Лумик почти улыбнулся.

Тави вытащил свисток.

— Держи пока.

— Зачем?

— Выдали другой, медный. А этот я потеряю. Ты свой нож два года не теряешь — и за свистком присмотришь.

— Один раз терял.

— Тише! Не рассказывай мне об этом.

Лумик взял костяную вещицу.

— Когда вернёшься, построим большую лодку.

— Сначала спросим отца, где взять доски.

— Я дам.

— Сказал «дам» — и они сами приплыли, да?

— Есть на складе.

— На переправу пойдут.

Лумик замолчал. Тави смягчился:

— После войны найдём. Небольшую сначала. Чтоб вдвоём поднять могли.

Они спорили, какой ширины она будет и нужен ли настоящий парус. Лумик показывал руками мачту, Тави смеялся: такую ручей не удержит. Когда пришли звать Тави, на столе рядом с военной картой остался листок с лодкой.

Лумик придержал его локтем, чтобы не унесло сквозняком. На той, первой, отец сам ставил мачту: одной рукой держал её, другой помогал завязать нитку. Теперь Лумик дорисовал на листке крестик у носа. Там они сделают вырез для верёвки — тогда нитка всё время соскальзывала, и Тави сердился.

Накануне отхода к Каменной Чаше Терен принёс карту старых водных каналов. На военных листах их не было.

— Где вы нашли? — спросил Лумик.

— Среди старых бумаг речной палаты — тех, что я привёз зимой. Я составлял опись после завоевания.

— Когда Громогрив взял земли Севрана?

— Да.

— Вы видели, что он делал?

— Многое.

— И записывали?

— Не так, как было.

Лумик отодвинул карту.

— Почему?

— Место боялся потерять. А потом уже нельзя было просто начать писать иначе: спросили бы про прежние книги. Вот я и продолжал. Со временем даже не всякий раз замечал.

— А если бы склады не проверили? Вы бы остались?

— Боюсь, остался бы, государь. Я ведь и прежде собирался уйти. Всё находилось, почему нельзя: то жалованье не выдано, то дорога закрыта.

— А теперь вы хороший?

Старик вздрогнул. Лумик пожалел о вопросе, но не забрал его.

— Карту принёс, государь. А про себя не знаю, что вам ответить.

Над картой просидели до ночи. Терен показывал каналы, Барс проверял расстояния. Дорога через северный мост пересекала Чашу и выходила к югу по узкой насыпи. С обеих сторон лежали низкие луга. Мельничные протоки пересохли за лето, но плотники знали, как пустить по ним воду.

— Тогда конница пойдёт по насыпи, — объяснил Барс. — Здесь поставим копья. Пеший отряд пройдёт западной тропой и возьмёт мост за их спиной.

— Они увидят.

— На дороге увидят. Поэтому нужны проводники.

Энна пришла с артельными плотниками. Показала тропу углежогов: северные дозоры проверяли её нижний участок, но не знали ответвления над карьером. Там можно было провести людей, оставив коней и тяжёлые щиты внизу.

— Обоз останется за рекой? — спросила Иара.

— И задние полки. Если успеем взять южный конец моста.

— Значит, их будет меньше? — спросил Лумик.

— Здесь — меньше. Но всё ещё много. Рано ударим — Громогрив выведет войско назад. Поздно — сомнёт насыпь.

Между чёрными метками на бумаге было совсем немного места.

— Если ваши не успеют?

Барс провёл пальцем по карте.

— Отступаем здесь. Без обозов. Поэтому жителей вывезут заранее.

Взрослые считали переходы и мешки с зерном. Иногда спорили над одной линией так долго, что забывали о короле. Лумик слушал. Несколько раз хотел попросить ещё раз объяснить про мост, но боялся сбить их и только придвинул лист ближе.

Барс заметил это, дождался тишины и повернул карту к нему.

— Мы не будем ждать Громогрива у столицы, государь. Здесь он сможет подвести к стенам всё войско. В Чаше, если успеем закрыть мост, части его людей придётся остаться за рекой. Вы согласны отвести наше войско туда?

Лумик посмотрел на метку мельницы. Назад от неё шла тонкая линия.

Отец, наверное, спросил бы ещё что-нибудь. Лумик посмотрел на Иару, потом на Барса: оба ждали. Вспомнилось, как он держал лампу над отцовскими руками; ошибёшься — отец отведёт твою руку, покажет, куда светить. А здесь нужно было говорить первым. Лумик поискал на карте тропу от мельницы. Как спросить, чтобы ему ответили про Тави, а не снова про всё войско?

Он всё-таки спросил, успеют ли вернуться сигнальщики. Барс переспросил, откуда именно. Лумик указал мельницу, и тот показал тропу вдоль протоки. Не стал говорить, что путь безопасен: на плане отхода у мельницы было своё условное обозначение. Мальчик запомнил эту тропу лучше остальных линий.

— А в домах уже никого не будет?

— Вывозим, — ответила Иара. — Лада поедет с последними повозками. Если кто-то останется, проводники скажут Барсу.

Лумик ещё раз посмотрел на дорогу от мельницы.

— Тогда идите туда. Только за ними пришлите! За всеми.

Барс поклонился, затем снова придвинул карту к командирам. Иара осталась рядом с мальчиком, пока писец записывал распоряжение.

Командиры стали собирать бумаги. Лумик придержал лист с нарисованной лодкой.

— А я здесь вас буду ждать?

Барс посмотрел на Иару, прежде чем ответить.

— Вы поедете со ставкой, Ваше Величество.

— Насколько близко к войску? — спросила Иара.

— Позади южного заслона. На обратном склоне, где долину закрывает гребень. Там уже роют ров и ставят частокол.

— Здесь у него каменные стены.

— Если не удержим насыпь, придётся отходить к реке. Северная конница может отрезать город от пристани раньше, чем мы вернёмся за государем. Тогда войско окажется снаружи, король — за стенами, а дорогу между ними придётся пробивать заново. Всю королевскую стражу я оставить здесь не могу.

Иара развернула убранную карту. Провела пальцем от города к реке, потом к намеченному лагерю.

— Здесь тоже можно отрезать дорогу.

— Дорога останется позади наших рядов. К ней будет отдельный караул. В случае отхода сперва выводим государя к пристани, потом обоз. Повозку держим запряжённой.

— Сколько людей останется у его шатра?

— Двадцать четыре. По восемь на постах.

Иара попросила список по именам. Барс велел помощнику принести его до утра.

Лумик смотрел на два кружка на карте. Один был городом, другой — лагерем. Возле второго ничего ещё не нарисовали.

— А если я останусь с вами? — спросил он Иару.

— Я поеду с вами, государь.

— И ночью?

— И ночью буду рядом.

Он придвинул к лагерю листок с лодкой. Иара ещё раз спросила Барса о дороге к пристани, затем взяла карту себе.

Потом они вышли в пустой коридор. Иара остановилась у окна.

— Всё готово?

— Почти.

— Тогда спать.

Он прижался к ней лбом. Иара обняла его.

— Я боюсь… — сказал он в складки её платья. — Если мы проиграем, он ведь придёт сюда.

Она крепче прижала его к себе.

— Завтра поедем вместе. Наш шатёр будет за высотой, у южного обоза. Дорогу к пристани Барс показал.

Лумик кивнул, всё ещё не поднимая головы.

Глава 20. Каменная Чаша

За три недели до битвы, ещё на Севере, Радан просил взять его с войском. Громогрив принимал последние донесения перед отъездом; на столе лежали списки гарнизонов, из которых уже вывели людей на юг.

— Орн поведёт передние полки, — сказал король. — Ты останешься здесь. Мне нужен хлеб на дороге, а не ещё один воевода возле знамени.

Радан развернул один из списков.

— В двух крепостях по полсотни осталось, государь. Если города задержат подводы, выслать за ними будет некого.

— Поэтому остаёшься ты. Доберёшь людей из городов. Мельницы пусть мелют на войско, возчиков сменяй на заставах. Без твоей печати ни одного мешка в сторону.

— А если понадобится вывести гарнизоны?

— Последних не снимай. Мне ещё возвращаться через эти земли.

Воевода перечёл назначенные ему крепости. Две стояли далеко от большой дороги; за приказом туда и обратно ушла бы неделя.

— Дайте грамоту на городское ополчение. Старшины без неё людей не отпустят.

Громогрив велел писцу приготовить грамоту и передал Радану списки. Орну он доверял бой. Радан умел добиться, чтобы к назначенному дню у дороги стояли и подводы, и сменные лошади. До сих пор этого хватало.

— Следующий обоз встретишь у дальней заставы, — сказал король. — Дальше его поведут полковые караулы.

Сентябрь только начинался. Громогрив остановил коня перед северным мостом и некоторое время смотрел, как проходят первые ряды.

За узким деревянным мостом дорога входила в долину между скалистыми холмами. На другом её конце виднелась насыпь — выход к Ясному городу. Луга казались сухими; лишь возле мельницы белела вода в глубокой канаве.

Настил гудел под копытами. За спиной скрипели колёса, а передние ряды уже казались мелкими между склонами; над ними медленно продвигались наконечники копий. Громогрив проследил взглядом дорогу до светлой полосы насыпи. Между холмами помещалось всё, что он собирался провести к городу, и обоз ещё тянулся сзади.

Орн подъехал рядом.

— Передний дозор вернулся. Южане стоят у насыпи. Немного копейщиков, знамёна. Основные силы, говорят, дальше.

— Склоны?

— Нижние тропы проверены. На западной были углежоги. Ушли ещё вчера.

Позади тянулись телеги. Из девяти тысяч, начавших поход, часть осталась в гарнизонах и заслонах, часть погибла; всё же северяне превосходили противника почти вдвое. Барс третий день отходил, оставляя пустые амбары и испорченные оси. Где-то он должен был остановиться.

— Они ждут у насыпи, — сказал Орн. — Там коннице тесно.

— Поэтому сначала займём долину. Лучников на склоны. Пехоту вперёд. Если Барс останется, будем теснить; если уйдёт — дойдём до города следом.

— Мучные телеги — за передним полком, как договорились.

— Первые четырнадцать. Остальные — с главным обозом. Если станем пропускать каждую повозку, Барс уйдёт и отсюда.

Орн посмотрел на поворот, где два возчика бранились над увязшим колесом.

— Я останусь с замыкающими, пока не пройдут мешки.

— Охрану с моста не снимай. Пройдёт мука — веди замыкающих к насыпи.

Орн развернул коня к обозу.

К полудню внутри Чаши оказались почти пять тысяч северян. Первыми шли конные, за ними пехота и королевский отряд. Главные повозки ещё стояли на северной дороге. Мост пропускал их медленно; возле поворота увязла тяжёлая телега с запасными наконечниками.

Южный королевский лагерь стоял снаружи Чаши, на обратном юго-западном склоне. Над шатрами виднелись свежие колья; дорога к пристани уходила за холм. Утром Иара осталась у южного обоза принимать последние повозки с жителями.

Лумик просился к мельнице ещё до завтрака. Барс отказал. Тогда мальчик спросил, откуда будет видно флаг.

— С верхнего пункта, государь. Но там работают связные.

— Я не буду им мешать. Только посмотрю, где Тави.

Барс собирался туда сам. За гребнем можно было подвести короля к укрытию, не выходя на склон перед долиной; рядом ещё стоял резерв. Он подозвал начальника королевского караула.

— Возьмите четверых. У связных останетесь с государем. К самому краю без меня не подходить.

Караульный повторил приказ. Лумик пошёл вслед за Барсом, сжимая костяной свисток. Укрытие оказалось ниже наблюдательного места, за камнем и густым кустарником. Через узкую седловину в гребне связные видели мельничный флаг и часть дороги. От лагеря к укрытию вела тропа по закрытой стороне высоты.

На западной высоте Барс лежал у края старого карьера.

Лумик стоял позади, у укрытия для связных. Сквозь ветки он видел лишь часть войска и сердился. Порыв ветра отвёл листву; в просвете показались новые ряды — и мальчик пожалел, что захотел посмотреть.

Северян было слишком много.

Колёса, команды, железо на камне. Прежде ему называли числа. Теперь по дороге шли люди с копьями, у каждого была своя тень.

— Они все пройдут? — спросил он.

— Все не нужны, — ответил Барс. — Ждём, пока войдёт королевский отряд и растянется середина.

— А Громогрив где?

Барс указал на чёрное знамя. Под ним ехал Громогрив на тёмном коне. Лица было не различить; всё равно Лумику показалось, что тот сейчас поднимет голову и найдёт его среди деревьев.

Лумик отступил за камень.

Барс сделал вид, что не заметил.

У южной насыпи копейщики начали отходить, сохраняя строй. Северная конница двинулась вслед. С высоты промежуток между ними казался совсем узким.

На мельнице подняли первый белый флаг.

Лумик знал, что там Тави. Не мог узнать его среди маленьких фигур, но всё равно смотрел именно туда. Выше мельницы, у южного поста, плотники открывали боковой затвор. Вода пошла по старой канаве, скрытой травой, и начала заливать низкий луг возле насыпи.

Северяне заметили это быстро. Передние всадники свернули к дороге; несколько коней увязли и задергались в мокрой земле. Громогрив не стал продолжать атаку. Протрубили отход конным, вперёд пошла пехота с широкими щитами. Лучники начали подниматься по восточному склону, чтобы бить вдоль южного заслона.

Барс выругался.

— Понял раньше, чем хотелось. Второй отряд — к мельнице! Не дать им обойти насыпь справа.

Сражение началось без единого общего звука. В одном месте столкнулись щиты, в другом кто-то закричал, потом северные лучники дали первый залп. Лумик видел, как южный ряд чуть прогнулся и снова сомкнулся. Видел поднятое копьё, которое долго оставалось выше остальных, а потом исчезло.

— Западный отряд? — спросил Барс.

Ответа ещё не было.

Тысяча ополченцев и королевских пехотинцев обходила северян над карьером. На осыпи солдаты задерживали ряд; проводники возвращались, подавали руки, ругались. До моста оставалось больше, чем рассчитывал Барс.

Лумик спросил, можно ли послать за ними.

— Уже послал.

— Ещё одного?

— Он не сделает дорогу короче, государь.

Барс отвернулся к долине. Лумик прикусил губу и больше не спрашивал.

Северная пехота ударила по насыпи второй раз.

На этот раз южный край отступил на несколько шагов. Кто-то побежал. Остальные сомкнулись вокруг двух знамён. Внизу показалось, будто весь заслон уже дрогнул; Громогрив послал вперёд свежую сотню.

Барс приказал вводить резерв.

— Больше не будет, — сказал его помощник.

— Всех! Вводи всех!

За высотой пустело место, где утром солдаты ели хлеб и поправляли ремни. Лумик смотрел им вслед. Резервных рядов за поворотом больше не было.

У мельницы сменили флаг.

Два полотнища поднялись вместе, потом одно зацепилось за обломанный сучок у мачты. Лумик увидел маленькую фигуру, карабкавшуюся вверх. Сердце забилось так сильно, что он перестал слышать Барса.

— Не надо, — прошептал он.

Фигура дотянулась до верёвки. Полотно освободилось и раскрылось над крышей.

Северные лучники нашли сухой обход к мельнице: оттуда они могли ударить заслону сбоку. Барс послал туда полусотню из охраны обозов.

Лумик продолжал смотреть на мачту.

Фигура исчезла за крышей. Он ждал, что появится снова, спустится, побежит к своим. Ничего не происходило.

Потом над северным мостом показался дым.

Западный отряд вышел к мосту позже назначенного, но северяне всё ещё вели по нему обоз.

Первые южные копья ударили по караулу со стороны леса. Стража успела повернуться, однако позади неё стояли телеги; развернуть строй было негде. Возчики пытались отвести лошадей и перекрыли остаток дороги. Поднялся крик. Одна упряжка понесла прямо в бок другой повозке. Мост заполнился теми, кто ещё шёл вперёд, и теми, кто уже пытался вернуться.

Передовая полусотня пробилась между повозками и перилами на северный берег и укрылась в прибрежных кустах. Следом перешла часть лучников. Остальные южане держали въезд со стороны Чаши.

Громогрив услышал тревожные трубы за спиной.

— Две гвардейские сотни к переправе, под начало Орна. Остальных не снимать с юга.

С западного склона посыпались стрелы. Речные лучники били по тесному проходу у моста; над возчиками некому было поднять щиты. Стрела с горящей паклей подожгла сено в одной из телег. Лошади рванулись, огонь перекинулся на полотняный верх соседней повозки. Северные задние полки, ещё не вошедшие в Чашу, увидели пожар прежде, чем сумели понять, кто атакует.

Им велели строиться у дороги. Следом пришёл приказ отвести обоз. Затем кто-то передал, что королевское знамя упало и Громогрив убит.

Знамя действительно упало — под раненым знаменосцем возле южной насыпи. Его подняли через минуту. На другой стороне реки этой минуты хватило.

Начальник задних полков отвёл передние ряды к лесному повороту, собираясь освободить место для повозок. Возчики поняли движение как отступление. Часть пеших пошла за ними. Переправившиеся южане ударили по открытому флангу, и отход перестал быть управляемым. Несколько рот ещё держались возле дороги, но к ним уже не могли подойти телеги с запасными стрелами.

Орн с замыкающими отбил южный конец моста. Мешавшую телегу с железом велел сбросить в реку; капитан возразил, что там запасные наконечники для всей пехоты. Орн сам перерубил постромки.

Две мучные повозки удалось протащить между горящими. За третьей он вернулся с гвардейцами: возчик не мог сдвинуть раненую лошадь. Мешки перенесли на плечах. Пока тащили последние, настил на середине моста прогнулся под брошенной телегой и рухнул. Через разрыв ещё можно было перебросить доску, но с другого берега уже били южные лучники.

Орн послал связного вниз по реке — искать переправу к задним полкам. Самому Орну велели отойти к мельнице. Он не ушёл, пока с моста не вынесли раненого возчика; тогда стрела ударила его возле уха.

Громогрив получил известие в тот момент, когда южане отбили очередной натиск.

Он не сразу поверил, что за рекой уходят свои.

— Кто дал приказ?

Связной не знал.

— Я спрашиваю: кто дал приказ!

Связной прижал ладонь к окровавленному боку. Громогрив вернулся к карте.

До темноты нужно было пробить южный выход. Громогрив сам повёл свежий отряд.

Лумик увидел чёрное знамя ближе, чем прежде.

На насыпи стало тесно от движущихся тел. Южный ряд снова прогнулся. Барс повернулся к Лумику:

— Государь, оставайтесь здесь. Со стражей, у связных.

Он спустился с высоты и встал позади своих копейщиков. Мальчик хотел спорить, но военачальник уже не слушал.

Несколько минут Лумик видел только копья и знамёна. Смотрел не отрываясь; моргнув, испугался, что пропустил самое важное.

Потом чёрное знамя начало удаляться.

Северяне отходили, прикрывая друг друга щитами. Барс удержал своих у насыпи, хотя копейщики рвались следом.

Громогрив отвёл войско к мельничным сараям в середине долины. Сам затвор северяне не захватили; вода продолжала идти в низкий луг. Даже перекрыв приток, они не смогли бы быстро осушить низину.

Конница не могла развернуться на мокром лугу. Южный выход держали. У северного моста стоял вражеский отряд. Вечером он ещё послал разведчиков искать восточную тропу; те вернулись с известием, что пройти можно по одному, без коней и повозок. Для армии пути не было.

Ночью северяне разводили костры из поломанных телег.

Громогрив пошёл к Орну. Старый военачальник сидел на походной кровати и не мог развязать ремешок доспеха. При виде короля он сердито убрал руки, словно стыдился не раны, а того, что его застали за неудачной работой.

Громогрив сел рядом и помог ему. В юности Орн точно так же расстёгивал на нём учебные латы, когда усталые пальцы не слушались после упражнений.

— Помнишь, я сломал копьё у конюшни?

— Два, — ответил Орн.

— Одно, Орн. Одно!

— А второе вы велели спрятать.

Громогрив усмехнулся. Несколько секунд казалось, что они просто остановились на обычный привал. Потом за стенкой шатра закричал раненый, и выражение лица Орна изменилось.

— Муку у моста подобрали?

— Капитан собирает.

— Не оставляйте ему. Пошлите своих. Он считал мешки под стрелами, теперь спрячёт половину.

— Утром ударим южнее.

Орн попытался приподняться и схватился за край кровати. Громогрив удержал его за плечо.

— Тогда сначала накормите роты. Мешки к общим котлам. Я за ними людей вернул.

— Будет приказ.

Орн разжал пальцы. На одеяле осталось грязное пятно.

Король встал.

— Отдыхай. Утром поговорим.

— Казначея ко мне, — сказал он у выхода.

Возвращаться в шатёр Орна отложил до утра.

Орн до утра не дожил.

В южном лагере за насыпью Лумик искал Тави.

Вместе со стражником ходил от одного перевязочного навеса к другому. Спрашивал о сигнальщиках. Ему отвечали, что часть осталась у мельницы, что раненых ещё несут, что сейчас выяснят. Взрослые говорили ласково, и от этого мальчику становилось всё страшнее.

— Да не надо выяснять! — сказал он наконец. — Просто скажите, кто его видел.

Один из плотников поднял голову. У него была перевязана кисть.

— Я видел. Он освободил верёвку, когда флаг зацепился.

Лумик узнал то движение на мачте.

— Потом?

Плотник посмотрел на стражника.

— Потом нас обстреляли.

— А его?.. Его принесли?

— Принесли, государь.

— Где он?

Плотник опустил глаза.

Лумик пошёл к следующему навесу сам. Потом к телеге за ним. Его догнал Барс и взял за плечо.

— Тави погиб.

Мальчик отстранился.

— Ты ещё не видел!

— Я видел.

— Тогда покажи.

Барс провёл его к краю лагеря, где на чистой ткани лежали убитые.

Тави был укрыт до груди. Новая куртка потемнела у ворота. Лицо казалось обыкновенным, усталым; так он мог уснуть после долгого дня на реке. Лумик сразу подумал, что ему неудобно лежать без подушки.

Он сел рядом и осторожно коснулся руки друга.

— У меня твой свисток… — сказал он.

Никто не ответил.

Лумик достал маленькую костяную вещицу из кармана. Хотел вложить Тави в ладонь. Потом испугался, что больше никогда не сможет её взять, и зажал в кулаке.

— Он перед отъездом говорил про лодку, — произнёс мальчик, не поворачиваясь к Барсу. — Мы ведь… Доски ещё не выбрали.

Военачальник стоял рядом молча.

— Его отцу сказали?

— Послали гонца.

— Он же будет ждать на пристани!

Лумик произнёс это почти сердито, словно Барс не учёл очевидной вещи. Потом представил лодочника у причала и наконец заплакал. Не тихо, как старался плакать после похорон отца. Он задыхался, прижимая кулак со свистком к груди, и не мог остановиться даже тогда, когда услышал, что рядом подошли другие.

Барс сел на землю возле него. Когда мальчик начал дрожать, снял плащ и укрыл ему плечи.

За насыпью северяне рубили дрова. Лумик слышал удары и никак не мог понять, как кто-то может заниматься дровами сейчас, когда Тави лежит здесь и больше не вернётся к реке.

Наутро Громогрив велел пересчитать припасы. До боя прошли четырнадцать телег с мукой, сухарями и овсом; спасённые Орном мешки сложили возле мельницы. Воины несли по пятидневной хлебной выдаче. Главный обоз остался за рекой. При мельнице нашли несколько мешков ячменя, но амбары выше по дороге южане опустошили ещё до боя.

Казначей положил на стол две ведомости.

— Если кормить как прежде, государь, через неделю придётся резать коней. На половинной выдаче протянем дольше. Есть овёс, но его нужно размолоть.

— Через неделю мы выйдем отсюда. Пока выдавай половину. Гвардии столько же, сколько остальным.

Капитан, вернувшийся от моста, отвёл взгляд. Громогрив велел взвесить мешки у капитанского навеса.

Верхний ручей шёл из камней непрерывно. Поставили караул; коней поили ниже лагеря, грязную нижнюю заводь закрыли. Лекарь просил кипятить всю питьевую воду, но котлов не хватало. Громогрив велел начать с раненых и больных.

На вторую ночь плотники начали чинить северный мост. Подвели к пролому две балки, спрятав их под полотном и ветками. К рассвету одну удалось закрепить. Громогрив сам пришёл к берегу; в тумане уже виделся настил, по которому можно провести хотя бы пеших.

Южане столкнули с противоположного берега связанные цепью брёвна. Балку вывернуло вместе с плотником. Второго под стрелами вытащили за ремень.

— Ещё раз! — сказал Громогрив.

Начальник работ показал на уцелевшую сваю.

— Теперь нужно ставить снизу. Под щитами не подойдём, течение снесёт.

— Ночью подойдёте.

Ночью течение осталось тем же. До утра потеряли ещё троих, а пролом стал шире. На четвёртый день Громогрив прекратил работы у воды и велел собирать щиты для южной насыпи.

Первую неделю он проверял все выходы. На восточной тропе сняли дозор, но за ним оказались завал и второй пост. На западном сухом уступе днём заметили бы каждого; ночью один разведчик сорвался. Гонец мог пройти; вывести сотни с ранеными было невозможно.

— Значит, бросим повозки, — сказал один капитан.

— И раненых? — спросил другой.

— О повозках я сказал!

Громогрив велел продолжать разведку.

За насыпью Барс сменял уставшие сотни. К дальнему причалу приходили лодки с зерном, ополченцев по очереди отпускали в селения. Северяне смотрели на дым пекарен. Иногда говорили: пекут всё разом перед отходом. Утром южные знамёна оставались на месте.

К исходу первой недели Громогрив выбрал западный склон для прорыва.

Две ночи туда носили щиты и лестницы. Впереди поставили гвардейцев, за ними штрафную сотню. У штрафных щиты были лёгкие, негодные против стрел. На просьбу заменить их Громогрив ответил, что тяжёлые помешают быстро подняться.

На рассвете девятого дня северяне взяли нижний завал. Южный пост отступил. По лагерю прошёл крик, и Громогрив, остававшийся возле второй лестницы, впервые после битвы расправил плечи. Он уже приказал вести наверх запасные копья, когда на повороте перестали двигаться щиты.

За завалом дорога сужалась. Сверху её перекрыли тяжёлыми брёвнами; северяне рубили их топорами, а южные лучники били с уступов по обе стороны дороги. Снизу напирали свои. Громогрив послал трубача к затору; только тогда удалось передать приказ об отходе. Трубач вернулся без трубы.

Рен, знаменосец штрафной сотни, получил удар камнем по левой ноге, когда помогал вытаскивать упавшего бойца. Кость не сломалась, но сустав распух; до лагеря он дошёл, опираясь на древко. Лекарь отобрал древко и дал палку, чтобы тот не таскал лишнюю тяжесть. Рен попросил перевязать ещё раз и вернулся к своим.

Громогрив запретил читать потери перед ротами. У костров всё равно пересчитывали тех, кто не вернулся.

— Следующий удар нужно готовить с юга, — сказал он Вельту.

— Сегодня капитаны не поднимут роты.

— Сегодня я и не требую!

— А завтра спросят, кто пойдёт первым.

— Пусть лекарь пришлёт список тех, кто ещё может держать щит.

На десятый день плотники вытащили из повозок длинные доски. Их укладывали поперёк жердей и связывали сыромятными ремнями: получались переносные настилы для мокрого луга. Щиты собирали у тех, кого лекарь оставил в сарае. На многих ещё держались перевязи с именами.

Громогрив прошёл по первому настилу сам. Доска под каблуком прогнулась; он приказал добавить жердь.

— Здесь пропустим передние ряды, — сказал он капитану. — Щиты над головами. Лучники прижмут насыпь, пока донесут следующие секции.

— Следом за первыми?

— Вплотную. Западный проход мы потеряли, когда остановилась середина.

Он велел принести второй настил и уложить рядом с первым. Капитан покачал головой: у дальнего края луга оба упирались в одну сухую полосу. Шире пройти мешала вода.

— Сначала откроем эту, — сказал Громогрив. — Потом развернём ряды.

Ночью разведчики проверили высоту насыпи со стороны канавы. Выслушав их, Громогрив назначил выступление на тринадцатое утро.

На одиннадцатый день Лумик пришёл к Барсу на насыпь. Долго смотрел на склон, где ещё лежали брошенные северные щиты.

— А мы к ним пойдём?

Барс показал вниз. Между сараями северяне поставили повозки боком и натянули сырые шкуры на частокол.

— Там будут ждать. Колья наши щиты не остановят, но за ними копья. Сверху им не помочь, зато и нам тесно.

— А с другой стороны нельзя?

— Тогда с двух сторон понесём своих обратно.

— Но они же всё ещё там. Сколько ждать?

— Пока держат лагерь — стеречь. У них есть вода и зерно. Быстро не кончится. Если придёт помощь, придётся биться. Если полезут ещё раз — тоже.

— И ты всё время будешь здесь?

— Буду менять караулы и спать, когда смогу.

Лумик посмотрел на перевязку у него на шее.

— Я тоже хочу домой, государь, — сказал Барс и указал на южных караульных. — Но наших людей нужно вернуть живыми.

Лумик сел на пустой ящик. Ушёл, когда позвали обедать, и принёс Барсу хлеб, завёрнутый в собственный платок.

На тринадцатый день Громогрив стоял у южного настила, пока мимо шли передние сотни. Солдаты видели его и поправляли щиты. Он пропустил последнего лучника, взял запасное копьё и пошёл за гвардией.

Первые секции легли удачно. Лучники на склоне заставили южан опустить головы; северные щиты дошли до сухой полосы. Сзади понесли новые доски. Громогрив услышал, как передние ударили древками по чужим щитам, и велел трубить наступление.

На насыпи закачалось южное знамя. Северяне вбили под него копья и оттеснили первый ряд к обратному склону. На мгновение над головами открылся кусок дороги. Громогрив увидел по ту сторону обычную сухую колею и двух брошенных лошадей.

— Вторую сотню! Теперь!

Она уже шла, но средняя секция настила съехала с жердей. Задние ряды остановились. Двое полезли в воду по краям; один добрался до твёрдого места, другого вытащили за пояс. Плотники подбивали новую опору, а наверху первая сотня продолжала теснить южан одна.

— Доски с повозки! — крикнул Громогрив. — Берите целиком!

Он помог поднять щит над плотником. Стрелы ударяли в дерево; под ногами шевелилась доска. Вторая сотня наконец тронулась.

За насыпью показались новые копья. Они шли сбоку, по той самой сухой дороге, которую он успел увидеть. Передний южный ряд раздался, пропуская свежих; северяне у знамени сомкнули щиты и остановились.

Громогрив велел вводить резерв. Капитан показал на настил: по нему уже несли раненых. Встречные ряды не расходились. Чтобы провести сотню вперёд, пришлось бы остановить вынос и оставить носилки под стрелами.

— По краю канавы, — приказал Громогрив.

Капитан побежал вдоль щитов. Вернулся, когда сверху начали спускаться первые гвардейцы.

— Не проходят. Там по грудь. На той стороне ждут с копьями.

Громогрив отодвинул его и поднялся на край настила. Сухая дорога всё ещё была видна. Южане вели по ней ещё один отряд, а между северными щитами появлялись промежутки. Он набрал воздуха для новой команды. Один из своих повернулся к нему; по раскрывшемуся лицу Громогрив понял, что тот больше не слышит трубы.

— Прикрыть отход. Лучникам бить выше. Настил не снимать, пока не вынесут последних.

Копьё осталось у него в руке. Он так и не нашёл места, откуда мог бы ударить.

К полудню настилы затащили обратно. Последний бросили: возле него остались двое, и капитан не смог назвать их имён. У мельницы снова разворачивали чистую ткань.

— Позовите разведчика с западного склона, — приказал Громогрив.

Когда тот подошёл, король спросил:

— Откуда вышли свежие?

Разведчик показал сухую дорогу за западной высотой. Она шла от поста у северного моста к южной насыпи, по той же стороне реки, где находилась Чаша. Высота скрывала её от лагеря и прикрывала идущие роты от стрел.

— Пока наши несли секции, они успели сюда, — сказал капитан.

Громогрив провёл пальцем по карте между двумя выходами.

— Значит, нужно занять их с обоих концов.

— К северному концу моста не подойти. На том берегу их пост.

— Наши задние полки стоят на том берегу!

Капитан посмотрел на него. После битвы из задних полков не пришло ни одного письма.

Громогрив послал двух связных разными тропами. Плотникам велел починить секции и не разбирать жерди на дрова.

Ещё на шестой день после битвы до Радана добрался первый вестник. Он видел горящий мост и уходившие повозки; о короле говорил, что тот будто бы убит. Через день привели другого: этот видел чёрное знамя уже после пожара. Радан отправил разведчиков к реке, а по городам разослал королевскую грамоту.

У ворот крепости он сам принимал прибывавших. Людей было меньше, чем значилось в ответах старшин. Один десяток пришёл без щитов, у другого копья пришлось отдать в починку. Радан велел выдавать оружие из запасов, оставленных для крепостных караулов.

— И нас заберёте? — спросил начальник ворот.

— Ты останешься. Веди сюда кузнеца. И тех, кто умеет править древки.

На четырнадцатый день Радан дошёл до дальней заставы с первыми ополченцами и обозом. Здесь стояли уцелевшие задние полки. Их командир показал ему людей, которых ещё можно было построить, и пустые места в списках. Вечером они вместе написали Громогриву: просили назначить общий удар. Связного повели к нижней переправе — ближе к Чаше берега уже держали южане.

На восемнадцатый день связной задних полков добрался до лагеря в темноте: переправился ниже по реке, потерял коня. Полки стояли у дальней заставы; командир собирал отставших после бегства части возчиков и просил указать место общего удара. Громогрив велел накормить гонца из своего котла.

— Капитанов ко мне. Всех сразу!

Капитанов собрали у стола короля.

— Они сохранили знамёна. Подойдут к внешнему посту у моста — Барсу придётся держать запас там. Мы ударим по насыпи, пока его роты не вернулись на юг.

— Отсюда тоже у моста покажемся? — спросил капитан.

— Поставишь лучников. Пусть с того берега видят, что мы готовы. Гвардию оставлю у южного настила.

— Можно ударить завтра. Секции целы.

— Завтра они снова приведут свежих по дороге. Дождёмся наших — Барсу придётся разделить резерв. Для этого я выводил людей обратно.

Громогрив продиктовал ответ. Гонцу велел дать запасную обувь и проводника до нижней переправы.

Один из капитанов спросил о сроке. Громогрив назвал пять дней. В донесении срока не было.

Пять дней роты берегли сухари. Чинили щиты, подтягивали ремни на секциях; конюхи отбирали лошадей, которые ещё вынесут раненого. Поднимались до рассвета, слушали северную сторону. Дважды принимали стук плотницких топоров за далёкий бой. На пятый день гвардия с утра стояла у южного настила; лучники вышли к мосту. До полудня связные бегали между ними. За рекой никто не появился.

На двадцать пятый день следующий гонец принёс другое письмо. Собрать удалось меньше половины прежних задних полков. Радан привёл ополченцев, но многим ещё не хватало оружия. Обход к пригодной переправе занимал несколько переходов; конница южан разоряла склады на пути. Командир просил ещё десять дней, подкрепления и муку. Рядом стояла печать Радана: он подтверждал расчёт.

— У нас… Они просят муку у нас, — сказал Вельт.

Громогрив не ответил. Ему самому нужен был кто-нибудь, у кого можно попросить то же самое.

Вечером Громогрив велел готовить южный удар без них.

Наутро у мельницы собрали передние сотни. В списке, который принёс лекарь, возле многих имён стояло: «Ходит». Громогрив сначала принял это за разрешение идти в бой. Потом увидел солдата, который дошёл до строя, но не мог поднять щит выше плеча. Сосед попробовал продеть руку под ремень щита, поморщился и взялся за нижний край.

Громогрив пошёл вдоль рядов.

— Это все?

— Кроме караульных, — ответил капитан. — И тех, кто носит воду.

— Снять водоносов на утро. Караулы сократить.

— Передних наберём. Следом вести будет некого.

— Пусть идут те, кто ходит.

Капитан подал ему щит. Громогрив не взял. Тогда капитан передал щит ближайшему солдату и приказал поднять. Солдат попробовал двумя руками; край задел соседа. В строю потеснились и замерли.

Из-за сараев прошла смена северного караула. Громогрив проследил за ней: если снять и этот пост, южане смогут войти следом за уходящими к насыпи.

— Через верхнюю тропу проведёте гвардию? — спросил он тише.

— По одному. Без носилок. Если посты не заметят.

Громогрив представил себя на тропе. Корону можно завернуть в плащ, меч оставить. С ним пройдут те, кого он назовёт. Внизу останутся котлы, лежачие, чёрное знамя над сараем. К вечеру южане поднимутся к пустому шатру и найдут там все его приказы.

— Гвардию сохранить, — сказал он. — Настил держать готовым. Роты отпустить к котлам.

Капитан ждал.

— Общего удара до подхода помощи не будет.

Вельт догнал его у шатра.

— Они просят десять дней, государь.

— Подойдут раньше. Я прикажу.

Наместникам он велел снять гарнизоны с двух дальних крепостей, собрать городское ополчение и пустить обоз другой дорогой. Один гонец вернулся с раной, второго перехватили южане — его письмо через два дня принёс парламентёр. Третий дошёл до заставы. Крепости ответили, что не отдадут последних защитников, пока соседи не пришлют своих.

Он велел готовить новый приказ. Начал диктовать: «Немедленно, под страхом…» — и остановился. Писец ждал, с какой строки продолжать.

— Дай сюда.

Король забрал лист. Наместник мог отложить ответ ещё на неделю. Здесь за неделю кончилось бы мясо.

Пока ждали ответов, хлебную выдачу уменьшили ещё раз. Теперь зерно толкли вместе с овсом, а похлёбку загущали тем, что раньше оставляли коням. Воду продолжали носить из верхнего ручья; она не кончалась. Кончались силы ходить за ней. Утром рядом с очередью стояли больные и просили наполнить их вёдра.

Для связных и последнего броска оставили несколько десятков лошадей. Остальных забивали: сначала раненых, потом слабых. Конюхи перестали называть их по именам при солдатах. У котлов ссорились из-за куска, который казался больше соседнего.

У котла Рен вставал за Даном. Старший носил ему воду, но говорил всё резче.

— Береги ногу. Откроют выход — отстанешь на первом подъёме.

— Какой выход?

— Наши подойдут.

Рен не спросил, когда. Дан вытащил его после Белого Брода; Сор, с которым они подняли засов, погиб там. Рен до сих пор ждал, что Сор встанет за ним в очередь и толкнёт в спину: двигайся.

Больным отдали пустой сарай. Для огня разбирали заборы и дальние навесы; сухой одежды и чистой ткани достать было негде.

В офицерском навесе однажды сварили густую кашу из отдельного мешка. Запах дошёл до караульных. Когда капитан вышел к строю, старый копейщик спросил, сколько ещё таких мешков спрятано.

— Положи оружие и повтори, — ответил капитан.

Копейщик положил. Повторил.

Громогрив велел отдать мешок общим котлам. Копейщика наказали за дерзость.

Через три дня поймали двух бойцов, укравших муку. После наказания их понесли к лекарю; один из стоявших в строю передал носильщику кусок хлеба на глазах у короля. Громогрив приказал сменить караул у муки, перебрал несколько имён и оставил прежних.

Южные предложения выйти без оружия читали со склонов ещё с первой недели. Там обещали накормить, переписать и отпустить на западную дорогу. Сначала северяне отвечали руганью. Потом слушали молча. Но к южным постам не шли.

— У Старого Вала тоже читали, — сказал Дан, когда Рен заговорил о пропуске.

Рен ещё несколько дней не заговаривал об уходе.

На пятой неделе Барс прислал лекаря с двумя помощниками и предложил принять тяжёлых раненых. Северный лекарь сам выбрал двенадцать. Капитан потребовал оставить при них сопровождающих.

— По одному на носилки, — согласился южный посланец. — Захотят вернуться — проводим обратно. Захотят остаться — возвращать не станем.

— Сначала раненых покажете с той стороны, — сказал капитан.

Носилки поставили у первого южного поста. Южный лекарь осмотрел каждого при северных санитарах. Одного пришлось перенести в сухую телегу сразу. Остальных повезли выше, к больнице. На следующий вечер двое сопровождающих вернулись: им позволили, как обещали. Они принесли записки и свежие повязки для тех, кто ещё оставался в сарае.

— Остальные? — спросил Громогрив.

— Четверо остались ухаживать. Других выпустили. Я видел, как прошли последний пост.

— Ты видел то, что тебе показали.

Санитар молча положил записки на стол.

Через день писец прочёл у котла письмо от раненого, которого все знали по старой кличке. Тот жаловался: велят мыться, не дают вставать, кашу варят без соли. Дан дважды попросил перечитать конец. Там раненый бранился с лекарем из-за потерянного сапога.

Потом северяне сами смотрели с высоты: за западным постом появлялись их бывшие товарищи, уже без копий, со свёртками в руках. Южный конвой поворачивал назад. Уходившие продолжали путь.

Громогрив запретил новые отправки без своего разрешения. Через два дня велел пропустить ещё восьмерых.

К нижней переправе Радан вывел людей на тридцать первый день окружения. Повозки он оставил за лесным поворотом. Первой в воду пошла конная сотня, за ней — пешие из задних полков. На противоположном берегу виднелся небольшой южный пост; передние северяне выбили его из-за плетня.

Радан велел вести обоз. Две повозки поднялись по дальнему берегу, третья остановилась в воде: колесо провалилось между камнями. Пока разгружали мешки, над прибрежным кустарником показались копья. Южная пехота шла вдоль берега, отрезая северян от дороги к Чаше.

— Задние вперёд! — крикнул Радан. — Повозки пока не пускать!

Уцелевшие полковые роты пошли через воду. Ополченцы потеснились, пропуская их; строй на дальнем берегу удалось удержать. Но на высоте уже появились всадники. Они не спускались к копьям — обошли береговой пост и вышли к двум переправленным повозкам. Возчики побежали к воде.

Радан послал конных прикрыть их. Один всадник вернулся пешим и сказал, что дорогу заняли до самого поворота. Следом из-за кустов повалил дым.

— Государь в Чаше ждёт! — сказал командир задних полков. — Ещё сотню сюда, и пройдём!

Радан стоял у воды на северном берегу. Позади него оставались ополченцы с разными щитами и караул при обозе. Если перевести их, некому будет принять отходящих.

— Выводи передних. Конные — последними.

Командир не двигался.

— Там наши повозки.

— Я вижу. Выводи людей!

Отходили через ту же воду. Радан дождался последних копейщиков на северном берегу. За мешками, застрявшими на середине, послать было некого. Южане забрали две повозки с дальнего берега; третью северяне бросили в реке.

В лесу пересчитывали вернувшихся. Командир сел писать донесение, спросил, назвать ли новую дату. Радан не ответил сразу. До заставы предстояло довезти раненых; перевязочную ткань уже резали из обозных полотнищ.

— Напиши, сколько нас осталось. И что дороги мы не открыли.

К исходу пятой недели пришло известие от нижней переправы. Радан пытался провести обоз под прикрытием задних полков и ополченцев. Южане отбили передние повозки, остальные пришлось отвести вместе с войском. Муки там теперь ждали от северных городов. Ни дня общего удара, ни нового пути связной назвать не мог.

Громогрив отправил капитана проверить южные секции. Тот вернулся с обрывком ремня: дерево ещё держалось, крепления растащили на обувь. Роты второй раз выстроили у мельницы. Ряды сомкнулись на прежнем месте, только задние теперь стояли ближе к передним.

Он велел вернуть ремни. Из строя принесли несколько мокрых полос и положили у его сапог.

Шестая неделя началась уходами по двое и по трое. Выбирали время между караулами, оставляли щиты под телегами. Громогрив читал списки: один ходил в вылазку, другого сам наградил за мост.

На тридцать девятый день ушёл Рен.

Он попросил Дана пойти вместе. Положил возле него палку и мешок: кроме запасной тряпки, в мешке ничего не было.

— Там нас отпускают. Ты видел сам.

— Я видел, как уходят дезертиры.

— Вчера ушёл наш десятник.

— И ты за ним?

— Я уже ходил наверх. Ещё раз не дойду.

Дан смотрел на распухший сустав. Потом отвернулся.

— Я тебя от виселицы вытащил!

— Помню, Дан. Потому и зову с собой.

— Вот и оставайся!

Рен поднял мешок. Хотелось сесть и подождать ещё день, пока Дан перестанет так смотреть.

— Вернись! — сказал Дан. — Не будь предателем.

Рен привязал к верху палки кусок белой рубахи. Шёл медленно, при каждом шаге опираясь на неё. У южного поста долго ждал, прежде чем смог произнести имя. На вопросы отвечал прямо и всё смотрел на хлеб возле караульного костра.

Барс спросил о числе северян. Рен назвал прежнюю численность и сам поправился: столько вошло в Чашу. Теперь целые роты можно было собрать в один ряд.

— Вода есть?

— Верхний ручей. Там чисто. До нижнего лучше не ходить.

— Припасы?

— В ротных котлах почти пусто. У гвардии осталось. Коней режут. Вчера забили последнюю вьючную у нашей сотни.

Лумик стоял за спиной Барса.

— Почему ты раньше не ушёл? — спросил он.

Рен посмотрел на него с изумлением.

— Свои должны были вывести. Я ждал. А потом боялся — вдруг и вы обманете.

Один из караульных нахмурился, но Барс дал Рену хлеб. Тот взял и не сразу начал есть.

— Там ещё брат… Старший. Он не пошёл со мной.

— Ранен? — спросил Барс.

— Нет. Остался.

В ту ночь вышло сорок семь воинов. На сороковой день молодой копейщик попросил перенести брата к южанам. Брат ещё мог держать копьё, и капитан утверждал, что такие бойцы нужны лагерю. Просьбу вернули с пометкой «после смены». Смены не было.

Следующей ночью ушло больше восьмидесяти. Двоих поймал северный караул и запер в пустой повозке. Громогрив велел держать до утра. Утром не отдал нового приказа. Он не мог ни повесить их перед остальными, ни выпустить, не признав, что караул больше не нужен.

Лумик узнал о повозке от нового перебежчика. Рен стоял рядом: опять пришёл проверить, не появилось ли имя Дана в списках вышедших.

— Он своих тоже не выпускает? — спросил мальчик у Барса.

Барс кивнул. Лумик посмотрел в долину.

На сорок первый день Барс предложил готовить приступ. Дождь смыл часть частокола; северяне уже не чинили его. Южный обоз застрял на размытой дороге. Иара прислала записку: зерно до нового подвоза придётся беречь.

Лумик стоял у походного стола. В закрытой ладони лежал свисток Тави.

— Опять понесут к лекарю?

— Понесут, государь. У них ещё есть копья.

— Много?

— Точно не скажу. Сегодня меньше, чем две недели назад.

Мальчик ждал числа. Барс молчал.

— А если подождать?

Барс положил рядом с картой записку Иары.

— До утра можем. Дольше я не советую. Щиты и лестницы всё равно нужно готовить. Если северяне не сдадутся, придётся идти.

Лумик долго тёр большим пальцем край свистка.

— Про хлеб ещё раз прочтите. И что раненых возьмём.

— Им уже читали.

— Ещё раз прочтите!

Барс кивнул.

— До утра, Ваше Величество?

— Да.

За пологом застучали топоры. Лумик приподнял край полога и посмотрел на солдат, с которыми только что ел.

На рассвете сорок второго дня над мельничным сараем подняли белую ткань.

Сначала она намокла и повисла вдоль древка. Потом ветер развернул её, и стало видно, что это наволочка с обрезанным углом.

Лумик крепче сжал свисток. Ему хотелось, чтобы кто-нибудь сказал: всё, можно домой.

— Писца сюда! — позвал Барс.

Он уже отправлял парламентёра и требовал проверить северные посты. Даже белое знамя ещё не означало конца.

Глава 21. Условия

На сорок второй день белый флаг пришлось поднять выше. Южные дозорные приняли низко висевшую наволочку за рубаху, вывешенную сушиться. Громогрив накричал на знаменосца и сам показал, к какому шесту её привязать.

Он отправил Вельта, а сам остался сидеть за столом. Под рукой лежал неподписанный приказ о распределении муки. Её уже раздали, на завтра приберегли остаток гвардейского мешка. Громогрив поправил лист и положил поверх него печать.

Перед уходом Вельт ещё раз спросил, что ему передать.

— Перемирие на три дня. Вывоз раненых. Потом обсудим отход за реку.

— Они шесть недель ждали, когда мы попросим об отходе.

— Значит, теперь услышат.

Он подвинул печать к Вельту. Советник не взял.

— Грамоту составите после ответа, государь. Пока я понесу белый флаг.

Король убрал печать. Вельт вышел, не спросив, что можно обещать взамен. Громогрив набрал воздуха, чтобы окликнуть его. За стенкой закашляли; он промолчал.

Вельта оставили у южного караула. Пока ему сушили плащ, Барс прошёл в шатёр Лумика.

— Оставьте нас, пожалуйста, — попросил он писца.

Тот вышел. Иара закрыла за ним полог.

Лумик сидел на походной кровати. Его разбудили, когда заметили белое полотнище; теперь он никак не мог попасть пяткой в сапог. Услышав, что Громогрив хочет уйти за реку, мальчик поднял голову.

— С солдатами?

— Об этом и просит, Ваше Величество, — ответил Барс. — Я советую требовать сдачи оружия и отречения.

Иара разложила листы на столе. Лумик перебрался на стул, поставил ноги на поперечину под сиденьем.

— Солдат после разоружения отпустим домой. Раненых примем. С пленными и заложниками разберёмся по спискам. Останется сам Громогрив.

— Его тоже отпустим?

— Нет, — сказал Барс. — Тогда через год опять будем встречать его здесь.

— Если без короны, — возразила Иара. — В северной крепости. Под нашей охраной. За его возвращение города дадут выкуп. Нам нужно кормить раненых, расплачиваться за подводы; казна пуста.

Барс отодвинул незаполненный лист для суммы выкупа.

— Гарнизон в его собственной земле придётся всё время снабжать. Начальнику крепости начнут предлагать деньги. Громогрив скажет, что тюремщики не дают ему послать письмо, и города будут просить ещё одну уступку. Потом ещё.

— На острове снабжать проще.

— К острову подходят лодки. Всё равно придётся сторожить. Я предлагаю держать его при дворе. Личная служба, без срока. С публичным признанием подчинения.

Иара не взяла перо.

— На присяге?

— На присяге и после. Чтобы послы видели, кем он стал. Он сам сделал из этого обычай, когда взял Севрана. На Севере его поймут.

Лумик потянул к себе край бумаги. Знакомые слова кончались на «при дворе».

— Что он будет делать?

Барс сел напротив.

— Подавать вам чашу, исполнять поручения. При встрече кланяться до земли. Целовать ноги. По приказу становиться у кресла вместо подставки, как заставлял Севрана.

Лумик снял ноги с поперечины и спрятал под стул.

— Мне?

— Вашему Величеству.

— Но я же маленький.

Иара поставила перед ним воду. Мальчик не взял чашу.

— Мне раньше так никто не делал.

— Вы король, — сказал Барс. — Он шёл сюда забрать ваши крепости и вас самого. Знак будет обращён к вашей короне. Перед послами он подтвердит, что отдал вам власть и служит при вашем дворе.

— Надзор и служба понятны, — сказала Иара. — Зачем повторять всё, что он делал с Севраном? Горожане могут увидеть в этом повод мстить за своего короля. Нам ещё договариваться с ними о мире.

Барс провёл ладонью по мокрым волосам. На перевязке у шеи выступило тёмное пятно.

— Могут. И за одну его неволю будут мстить. Но если он будет жить почётным гостем, каждый северный посол начнёт с просьбы вернуть ему хоть часть власти. Пусть сначала увидят его службу.

— И вы рассчитываете, что одного вида достаточно?

— Нет. Нужны гарнизоны, торговый договор, возвращение пленных. Это мы тоже впишем. От знаков я отступать не советую.

Лумик смотрел на полог. За ним переговаривалась стража; кто-то уронил ведро, потом засмеялся. Ему хотелось, чтобы принесли завтрак и перестали говорить о взрослом мужчине у его кресла.

— Он будет всё время здесь?

— Во дворце, — ответила Иара. — Жить отдельно. К вам входить под охраной.

— А ночью?

— Без стражи не войдёт.

Мальчик придвинул чашу поближе, обеими руками. Барс ждал.

— До какого дня? — спросил Лумик.

— Я предлагаю пожизненно. Пока вы не измените приказа.

— И когда мне будет шестнадцать? Он всё ещё будет служить?

— Да, государь.

Лумик опустил голову. На рукаве засохла крошка вчерашней каши. Он стал отковыривать её ногтем.

Иара положила ладонь на чистый лист.

— Сумму выкупа можно получить один раз. Эти обязанности останутся надолго. Барс советует принять их целиком. Я всё ещё считаю возможной крепость на нашем берегу. Решить должны вы.

— А он останется жив?

— Да, — сказал Барс.

— Даже если расскажут ещё что-нибудь? Как про ворота?

— Обещание о жизни не отменим, — ответила Иара. — Ни за новые рассказы, ни за то, что сделают на Севере без него. Пленного не казнят. Это я запишу отдельно.

Мальчик перестал скрести рукав.

— Прочтите про службу ещё раз. Помедленнее.

Барс прочёл. Лумик вслушивался, иногда поглядывая на тётку. На этот раз она не подсказывала.

— Севран придёт? — спросил он наконец.

— Если сможет, будет свидетелем, — ответила Иара. — Он приносил Громогриву присягу. Теперь засвидетельствует, что тот отказался от власти.

Лумик взял край листа и разгладил.

— Я согласен… Пусть будет как вы сказали.

Иара подвинула перо к нему, но Барс попросил подождать: сначала условия нужно было переписать начисто. Лумик не убрал руку.

— Терен, войдите! — позвала Иара.

Писец вернулся в шатёр с пачкой промокших записок. Ему уже принесли названия мест, куда могли увезти заложников. Иара отдала ему лист с условиями.

— Сначала распоряжения об освобождении, — сказала она. — По каждой крепости, о которой у нас есть сведения. Потом возвращение обозов и дорога для тех, кто уходит домой.

Терен прочёл условия до конца.

— Статью о личной службе тоже переписывать целиком?

— Целиком. Обещание сохранить жизнь вынесите отдельно, чтобы ни одна из остальных статей его не отменяла.

— А службу так и оставляем? Без срока?

Иара прочла строку ещё раз. Она могла потребовать нового разговора о крепости. На столе лежали списки семей. Она сказала себе, что сейчас важнее добиться их возвращения.

— Оставляем, Терен. Подготовьте весь текст к подписи.

На черновике она поставила своё имя под всеми условиями и вернула лист писцу. До совершеннолетия Лумика она скрепляла своей подписью утверждённые им государственные грамоты.

— Покажите теперь, по каким крепостям ещё нет списков пленных.

Пока Терен переписывал условия, Лумик сидел рядом, время от времени проверяя, не пропустили ли строку о жизни.

К полудню Вельт вернулся. Громогрив смотрел, как он снимает промокший плащ: внутренний край подола остался чистым. Для разговора у южан нашлось сухое место.

— Они готовы принять капитуляцию, — сказал Вельт.

— О перемирии! Я посылал тебя договариваться о перемирии.

— Я так и сказал.

— И?

— Барс ответил, что для перемирия нет оснований. Продовольствие раненым пропустят сегодня. Остальные условия здесь.

Громогрив взял лист. Прочёл до середины, положил.

— Он хочет, чтобы я отрёкся.

Вельт молчал.

— Не отошёл за перевал. Не оставил крепости. Отрёкся! Ты ему объяснил, что такое Север?

— Я объяснял про города и гарнизоны. Он выслушал. Условий не изменил.

— Тогда зачем ты принёс это?

— Прочтите вторую половину, государь.

Громогрив дочитал и начал заново. Жизнь обещали сохранить. Отдельно требовали отказаться от власти и остаться при южном короле в личном услужении без срока. Земной поклон и целование ног были выписаны отдельной строкой. Следом стояло: по приказу государя служить опорой для его ног.

— Это написал Барс?

— Условия переданы от имени Лумика.

— Мальчишка не мог…

Он оборвал себя. Ему докладывали, что Севран у южан: сидит за общим столом, носит хорошую одежду. Громогрив даже не велел выяснить, с кем он говорил.

Он поднялся так резко, что Вельт отступил.

— Передай им: мои крепости останутся моими. Я выведу гарнизоны с юга, верну взятое зерно, заплачу за войну. Пусть назовут сумму. Тройную, если хотят! Но на Север я вернусь королём.

— Они не обсуждают возвращение к власти.

— Значит, не сумел их убедить!

Вельт взял лист. На столе остался мокрый след от рукава.

К вечеру пришёл ответ: его ждут на следующее утро. С ним могут явиться двое без оружия. Безопасность возвращения в лагерь гарантирована независимо от исхода переговоров.

Последние слова Громогрив перечитал трижды.

У Старого Вала он написал почти то же самое.

На сорок третий день, ещё до рассвета, он потребовал щётку и чистую воду. Отложил плащ с прорехой, выбрал другой, хотя тот был тяжелее. Корону надел ещё в шатре. Вельт попытался сказать, что на крутой тропе она будет мешать, и замолчал под его взглядом.

Солдаты смотрели молча. Копейщик с полотняной перевязью отвёл глаза. Три дня назад ему отказали в разрешении перенести брата к южанам. Громогрив замедлил шаг, но спрашивать при остальных не стал.

Шатёр южного короля поставили выше мельницы. Ветер шевелил тяжёлый полог. У входа Громогрива обыскали; он выдержал это с каменным лицом, но после несколько раз одёрнул плащ, будто мог убрать следы чужих рук.

Лумик сидел за простым столом. Рядом находилась Иара, чуть позади — Барс с перевязанной шеей. Короны на мальчике не было. На столе лежали две одинаковые пачки листов, песочница и деревянная линейка. Громогрив почему-то заметил линейку прежде всего: один конец был погрызен.

На лице Лумика были видны ссадина у рта и следы недосыпа; застёжки на вороте казались слишком большими. Громогрив расправил плечи. Ребёнок не поднимал глаз от листов.

— Государь, — начал он, — наши народы достаточно пострадали. Я предлагаю закончить войну.

— Условия у вас есть, — ответил Лумик.

— Это условия плена. Я говорю о мире.

Иара придвинула свободный стул.

— Сядьте. Обсудить предстоит многое, а времени у нас мало.

Громогрив сел, не поблагодарив.

Он говорил о северных городах, которые не примут навязанного правителя, о гарнизонах, не успевающих до снега, о рудниках без вывоза железа. Вельт один раз подал ему нужную ведомость, и Громогрив положил её перед Иарой.

Лумик слушал, иногда поглядывая на Иару. Громогрив заметил это и повернулся к ней.

— Вы понимаете, о чём речь. Наследнику сейчас трудно…

— Королю, — сказала Иара.

— Разумеется. Королю трудно оценить…

— А солдат вы опять соберёте? — спросил Лумик.

Громогрив посмотрел на него.

— Я прошу не оставлять Север без управления, Ваше Величество.

— Без вашего возвращения управление устроят, — сказала Иара.

— Устроят по совету мальчишки?

Барс выпрямился.

— Вы говорите с королём!

Громогрив потянул к себе ведомость.

Иара развернула второй лист. В северные города уже ушли грамоты. До собрания их представителей управление сохраняли местные советы и наместники, которые сложат оружие и согласятся на мир. Южные войска займут пограничные крепости на ограниченный срок; договор о пошлинах будет заключён отдельно. Громогриву зачитали имена трёх городских старшин, ответивших согласием.

Летом один из них получил торговую льготу, другой клялся в верности. Лицо третьего Громогрив не вспомнил.

— Они не имеют права отдать мою корону. Здесь ваш племянник уже назван королём Севера.

— Вы отрекаетесь в его пользу, — сказала Иара. — Трое старшин согласились на предварительный мир. На собрании города ещё должны признать Лумика и принять условия мира.

— А если не признают?

— Будем договариваться. Ваша власть прекращается с подписанием этого соглашения.

— Вы ещё ничего не получили.

— Мы ещё предлагаем городам условия. Поэтому гарнизоны на границе останутся, с указанным сроком службы. Это записано и для них.

Громогрив предложил крепости в залог, затем заложников из знатных домов. Наконец — отказ от командования на десять лет при сохранении короны.

Барс отрицательно качал головой. В какой-то момент Громогрив повернулся к нему:

— Так чего вы хотите? Чтобы я признал поражение? Признаю! Чтобы заплатил? Заплачу. У вас мои обозы. Возьмите всё, что в них осталось!

— Мы хотим, чтобы вы больше не собрали армию и не пришли обратно, — ответил Барс.

— Вы держите в долине ещё несколько тысяч моих солдат. Думаете, они все уйдут к вам?

— Они хотят уйти домой.

— Капитаны ещё подчиняются мне!

Барс подождал, прежде чем ответить.

— Тогда прикажите передать раненых. Без условий. Хотя бы тех, кого ваш лекарь назвал неделю назад.

Громогрив посмотрел на Вельта. Тот достал чистый лист, готовый записать приказ о раненых. Король отвернулся.

— Мы обсуждаем границы и гарнизоны.

— Говорите. Вашим раненым места приготовлены.

— У каждого правителя есть враги. Завтра союзники попросят вашего мальчика сделать с вами то же самое.

— Тогда будем говорить о завтрашнем дне. Сейчас речь о вас.

Громогрив откинулся на спинку стула. Во рту пересохло. Иара велела принести воду. Он взял кувшин обеими руками, напился и поставил его на стол.

— Допустим, — сказал он наконец. — Допустим, я оставлю корону. Почему дворцовая служба? Есть крепость. Есть монастырский дом на острове. Я могу жить там под охраной. Без переписки, если вы настаиваете.

— Я советовал оставить вас при дворе, — ответил Барс. — От этого условия мы не отступаем.

— А эту строку тоже вы советовали?

Он ткнул пальцем в приложение.

— Да.

— Значит, мальчику рассказали, что ему положено, и теперь ждут подписи?

— Государь выслушал нас и согласился, — сказала Иара.

Громогрив подался к Лумику.

— Мне сорок два года. Вы собираетесь держать меня у своего кресла до старости?

Лумик посмотрел на его широкие плечи. Под столом сапог мальчика зацепился за поперечину стула. Он высвободил его и сел глубже.

— Как записано.

— Да ты даже не знаешь, сколько это лет!

— Ваше Величество, — негромко поправил Барс.

Громогрив стиснул край листа.

— Это месть.

Лумик поднял глаза.

— Вы хотели меня забрать. Одного.

— Как залог мира.

— Я не поеду с вами!

— Мы говорим о том, где буду жить я.

Мальчик замолчал. Иара придвинула к нему чашу. Он только коснулся её пальцами.

— Вы останетесь при моём дворе, — сказал он после паузы. — И будете служить.

Громогрив повернулся к Барсу.

— Вы обсуждаете военные меры с ребёнком?

— К нему вы прислали предложение об отъезде. Теперь вы слышите его ответ.

Лумик отодвинул чашу.

— Нет! — Лумик прижал ладонь к листам. — Вас не убьют. Но я хочу, чтобы было так. Как здесь.

Громогрив поднялся.

— Тогда переговоры закончены.

Ему никто не помешал. Барс отвёл полог, а у тропы действительно стоял прежний конвой, которому приказали вернуть его в лагерь. Громогрив шёл вниз и всё ждал окрика. У последнего поворота остановился, посмотрел на офицера.

— Вы понимаете, что я могу отказаться и завтра?

— Да.

— И меня всё равно отпустили?

Офицер не понял вопроса.

— Вам выдана охранная грамота.

Он сказал это так, будто одного достаточно.

В лагере Громогрива встретили двое капитанов. Они хотели знать, подпишет ли он. Он приказал явиться вечером. Капитаны переглянулись, но не ушли.

— Государь, нам обещают пропуск по западной дороге. Без оружия. С поимённой записью.

— Я слышал.

— Если соглашение не будет подписано, это обещание остаётся?

Громогрив посмотрел на него. Вопрос был о солдатах, но за спиной капитана стояли ещё пятеро. Один держал свёрнутый плащ; вещи уже были собраны.

— Я могу снова ударить по насыпи, — сказал Громогрив. — До вечера вы приведёте роты в порядок.

Капитан посмотрел на своих спутников.

— Сколько щитов выдадут взамен разбитых?

— Снимете с повозок.

— Там крыши над больными.

— Вы уйдёте без моего приказа?

Капитан долго молчал.

— Мы ждём до вечера.

Громогрив оглянулся на стражу. Оба воина смотрели на капитанов и ждали его приказа.

— До вечера, — повторил он.

Капитаны поклонились и ушли.

В шатре Вельт снял со стола ненужный приказ о муке.

— Положи! — сказал Громогрив.

Советник положил.

Только тогда Громогрив заметил, что всё ещё держит охранную грамоту южан. Край размок от ладони. Он расправил его с чрезмерной осторожностью и спрятал лист в нагрудный карман.

Глава 22. Последняя подпись

Вечером сорок третьего дня Вельт предложил уйти после полуночи.

По старой угольной тропе можно было подняться выше южных постов и за два дня дойти до охотничьего дома. Коней и вещи пришлось бы бросить. Вельт нашёл проводника и шестерых воинов, согласных сопровождать короля.

— Они согласны? — переспросил Громогрив.

Раньше хватило бы слова «назначены».

— Да. Но проводник возьмёт плату вперёд.

— Кто он?

— Здешний углежог. Его задержали при переходе.

Громогрив медленно поднял глаза.

— Из наших пленных?

— Он знает дорогу.

— Ночью. Через лес. С нашим пленным впереди?

Вельт промолчал.

Громогрив подошёл к выходу. У костра солдат штопал рукав; другой смотрел, как ходит игла. Вечером ушло ещё семьдесят воинов. Офицер приказал задержать последних, но караульный положил копьё на землю.

На тропе углежог пойдёт первым. За ним — шестеро, которых нельзя назначить, можно только просить. Громогрив представил, как остановится среди ночи и начнёт прислушиваться: не сговорились ли они впереди.

Он вернулся к столу.

— Нет. Не пойду.

Вельт опустил голову. Громогрив ждал слов о верности оставшимся. Советник собрал со стола черновики.

— А ты… Завтра тоже уйдёшь?

— Мне придётся остаться.

Вельт достал из-за пазухи сложенный лист. Под южной печатью стояли три имени: его и двух младших писцов. Собственный пропуск он перечеркнул.

— Зачем?

— Сегодня Барс спросил, у кого книги отправки заложников. Я сказал, что у меня. Их возьмут вместе с накладными.

— Они твои подписи и без тебя найдут.

— Если книги сохранятся. Писцы хотели бросить их и уйти. Я велел перевязать сухим полотном.

Громогрив посмотрел на тюк возле кровати советника.

— И останешься отвечать за них?

— Сверять буду я. Двоих обещали выпустить завтра. Я назвал, какие распоряжения подписывал сам.

— Хочешь купить себе место у нового стола?

Вельт помедлил.

— Хотел бы. Не предложили.

Он снял перстень с королевской печатью и положил у чернильницы.

— Ты служил мне девятнадцать лет.

— Двадцать.

— И теперь понесёшь им мои приказы!

— Наши, государь. Вы велели разделить семьи. Я написал, что соединять их можно лишь по отдельной грамоте. Переписал трижды, чтобы наместники не могли понять иначе.

Громогрив удержал руки на столе. Хотелось ударить советника, и тот это видел.

— Книги оставь здесь.

— Пришлите стражу, государь.

Вельт стоял возле тюка, не закрывая его собой. Громогрив отвернулся.

К ночи белую ткань сняли. Южные парламентёры ушли до темноты; Вельт проводил их до последнего северного караула. Перемирия не заключили.

Поздно вечером вернулся разведчик. По дороге за западной высотой прошли южные роты. Он считал знамёна: два ушли к обозу, застрявшему на размытой дороге. Возвращения не видел. У насыпи сменили караул, но свежие ряды позади него не построились.

Громогрив заставил повторить, откуда разведчик смотрел.

— Позовите второго.

Второй разведчик подошёл к карте. Он видел только хвост колонны, зато мог назвать место, где она свернула от Чаши.

Если ударить до их возвращения, на насыпи будет некому сменить уставших. На другой стороне шла дорога. За южными постами можно было свернуть к нижней переправе, а дальше искать своих. Вельт придвинул карту; Громогрив сам отметил поворот. До охотничьего дома шли бы пешком. Теперь ещё оставался шанс вывести гвардию.

— Настилы выдержат? — спросил он.

— Дерево цело. Ремней нет.

— Снять с гвардейских запасов. И постромки. Повозки здесь останутся.

Под закрытым навесом плотники работали до рассвета. Секции скрепили заново, у крайних опор добавили жерди. Пробный пролёт положили на подпорки у сарая. Громогрив прошёл по нему. На середине остановился, заставил двух воинов встать рядом: под общим весом дерево осело, но не разошлось.

Корону Громогрив оставил в шатре, рядом с тюком книг. Капитан привёл оставшихся гвардейцев. От прежних сотен сохранились названия; люди выстроились теснее, чтобы не оставлять промежутков. Сухари отдали передним. До своих котлов они могли больше не вернуться.

Громогрив показал капитану западную высоту.

— Оттуда они послали свежих в прошлый раз. У стыка с насыпью оставишь прикрытие. Не пускать никого к настилу. Остальные берут гребень и разворачиваются на дорогу.

— Если роты уже идут обратно?

— Тогда отведём своих, пока держим стык. Следи за западной стороной.

На сорок четвёртое утро первыми пошли лучники. Они заняли прежние места у канавы и ждали, пока вынесут секции. Громогрив оставил коня у мельницы; на мокрой дороге от него было бы больше помехи. Меч висел слишком низко. Он подтянул пояс и пошёл за передними щитами.

Южный караул заметил их до насыпи. Затрубили. Северные лучники били по гребню, не давая подняться тем, кто бежал на помощь. Первые гвардейцы ударили там, где насыпь упиралась в западный склон. Здесь было теснее, зато южанам пришлось сомкнуться наспех.

Громогрив услышал знакомый треск дерева. Два чужих щита развернулись боком. Он толкнул ближайшего южанина в плечо и сам оказался выше канавы.

— Вправо! Не за бегущими! Дорогу держать!

У края насыпи северяне опрокинули колья. Лучники перебрались следом и стали стрелять вдоль гребня. Южный ряд отступал к городу. Один из гвардейцев поднял чёрное знамя над чужим караульным костром.

За насыпью лежала сухая колея. Такая обыкновенная, что Громогрив на мгновение увидел не дорогу, а будущий привал: там можно будет остановиться и сосчитать вышедших. До ближайшего поворота оставалось несколько десятков шагов.

Слева подбежал капитан.

— Стык за нами. С запада пока никого.

Громогрив велел проводить следующих. Теперь можно было развернуть щиты поперёк дороги. Он нашёл глазами место для лучников и уже показывал на него, когда впереди перестали отступать.

С юга, от городского поворота, шли новые копья. За ними виднелось ещё одно знамя. Южный ряд расступился, пропуская свежих; те не бросались вперёд, а занимали дорогу от края до края.

Громогрив ударил ближайшего гвардейца ладонью по щиту.

— Сомкнуться! Не дать им спуститься!

Капитан посмотрел назад.

— Государь, сейчас отведу передних. Прикрытие держит подход. Все успеют.

— Здесь две роты. Поставь наших справа.

— Там склон. Зайдут только по одному. Пока будем заводить, с запада подойдут к настилу.

Громогрив оглянулся. Отсюда он видел оставленное прикрытие: щиты стояли под углом к насыпи, закрывая выход с обходной дороги. За ними оставался путь в лагерь. Капитан ждал приказа. Ещё можно было спуститься, собрать гвардию у мельницы и снова послать Вельта.

На столе у мальчика лежали те же листы. Там ничего не изменилось бы от того, что сегодня он дошёл до сухой дороги.

— Прикрытие сюда, — сказал Громогрив. — Ударим вместе.

Капитан не двинулся.

— Тогда назад нас не пропустят.

— Я вижу. Веди!

Он помнил, сколько человек стояло у подхода. Их хватало, чтобы попробовать ещё раз. Приказ пришлось повторить связному: тот тоже посмотрел на пустеющий стык.

Северные щиты ударили в свежий южный ряд. Громогрив шёл вместе с ними. Дорога сужалась между канавой и склоном; задние теснили передних, не видя копий. Один из южан отступил. Рядом отступил второй. Громогрив закричал, чтобы не останавливались.

Сзади протрубили коротко, дважды.

На стыке показались чужие шлемы. Роты, возвращавшиеся от обоза, вышли по обходной дороге из-за западной высоты. Северный лучник бросил лук, попытался добежать до настила; его отрезали от спуска. На середине насыпи гвардейцы повернулись спиной к спине. Теперь Громогрив не мог провести вперёд даже тех, кто ещё слышал его.

Он велел пробиваться вниз. Капитан рванул знамя в сторону канавы. За ним пошли несколько десятков; между ними и остальными сомкнулись чужие щиты. Чёрное полотнище легло на землю. Громогрив больше не увидел капитана.

Возле него оставалось семеро. Один спросил, куда идти. Громогрив показал на восточный край, где вода подходила к дороге. Там ещё можно было спрыгнуть и добраться до своих. Он рванулся первым, стараясь прорубить проход.

Чужой щит пришёлся ему в левое плечо. Громогрив упал на колено. Когда поднялся, чужое древко ударило по гарде и вывернуло меч. Клинок остался под ногами. Ему заломили локти; кто-то велел не бить по голове.

За чужими спинами ещё кричали его люди. Он попытался повернуться на голос, но его потащили с насыпи в другую сторону. У южного костра поставили на колени, обыскали и связали руки верёвкой. Вырванная застёжка плаща висела на одной нитке. Пыль прилипла к мокрому от пота лицу; прядь лезла в глаза, а убрать её было нечем. Он мотнул головой, и караульный положил ладонь ему на затылок.

Громогрив замер. Ещё мгновение назад он выбирал, куда пробиваться. Теперь чужая рука удерживала его лицом к земле, и приходилось ждать, пока её уберут. От костра тянуло дымом. Он повернул голову настолько, насколько позволяли, и стал искать дорогу к переправе.

Копейщик перед ним переставил ногу, закрывая просвет. Громогрив видел налипшую на обмотку глину. За нею кричали; он уже не мог понять, чей это голос.

К полудню северный лагерь заняли. Узнав о пленении короля, старший из оставшихся офицеров велел караулам сложить оружие. Южане ещё выводили из-за сараев тех, кто не послушался, но к насыпи уже шли носильщики. Громогрива отвели к крытой повозке. Мимо проехала телега, потом другая. С края свисала рука с гвардейской нашивкой. Он подался вперёд; стражник преградил дорогу копьём.

— Мой капитан где?

Ответить никто не смог. До вечера с насыпи и из канав вынесли больше двухсот убитых северян. Капитана нашли у поваленного знамени. Отряд, который он увёл с прикрытия, в списке отмечали отдельно; имена заняли почти весь лист.

К вечеру Громогрива перевели в южную караульную палатку. Верёвку не сняли. Вельта привели туда с двумя писцами. Он нёс книгу под плащом; двое солдат втащили следом перевязанный тюк накладных. Корону и печать доставили в отдельном мешке. Громогрив подался к столу, когда их выложили; Барс велел убрать знаки власти и не взглянул на него.

— Писцам обещали выход, — сказал Вельт.

Барс проверил пропуск. Двоих проводили к западной дороге. Советник остался возле тюка.

Лумик вошёл, когда у стола зажигали лампу. На нём был тот же плащ, что на вчерашних переговорах; у нижней застёжки засохла глина. Громогрив попытался выпрямиться. Связанные руки мешали, плечо не поднималось.

Мальчик остановился по другую сторону стола. Посмотрел на верёвку, потом на лицо пленного.

— Вы останетесь живы, — сказал он. — Как я вчера сказал.

Громогрив не сразу понял, зачем король пришёл с этим теперь.

— Я не подписал.

— Я помню. Всё равно.

Он ждал, что Иара объяснит условие. Она стояла у полога и молчала.

— А солдаты? — спросил Громогрив.

— Им прочли приказ о выходе, — ответил Барс. — Завтра начнут выпускать. Раненых уже перевозят.

Капитан сказал почти то же: все успеют. Громогрив посмотрел на край стола, где лежала снятая с него перевязь. Приказ о прикрытии пришлось повторить дважды. Он помнил оба раза. В первый капитан ещё стоял перед ним. Во второй связной повернул голову к стыку и ждал, словно плохо расслышал.

Громогрив попробовал вспомнить, что было потом: щиты, знамя, сухая дорога. Но снова увидел связного, который медлил уходить. Тогда он повторил громче.

Утром сорок пятого дня пленника привели в королевский шатёр. Верёвку сняли у стола; стражник остался за его спиной. На запястьях горели узкие полосы. Громогрив опустил рукава, прежде чем сесть.

Иара положила перед ним новый экземпляр условий. За пологом выкликали имена: уцелевшие сдавали последние копья, получали хлеб и дорожные пропуски. Выпускать начали до его прихода.

Громогрив перелистнул военные статьи. Вывод гарнизонов. Возвращение судов. Приказы северным наместникам. Вчера утром он собирался искать тех, кто ещё исполнит его приказ о сборе; теперь ему подвинули чистые листы для роспуска.

— Моих офицеров тоже выпустят?

— По тому же приказу, — ответила Иара. — Если появятся сведения об убийствах жителей, требование к ним передадут открыто. Обещанным выходом никого не заманят под казнь.

— Зачем вам тогда моя подпись?

Она повернула к нему перечень крепостей.

— Чтобы там не ждали от вас нового войска. Укажете склады и хранилища казны. Отзовёте прежние приказы. Подпишете отречение и обязательства о пребывании при дворе.

Громогрив задержал палец на названии крепости у перевала.

— А если я не подпишу?

— Ваша жизнь сохранится. Место содержания и службу король назначит вам своим приказом. С подписью или без неё. В крепости отправятся наши посланцы; каким будет ответ, решат там.

— Тогда зачем мне это подписывать?

— Государь тоже подпишет условия. Его обещания останутся на бумаге, копии получат северные старшины. Вы сможете на них ссылаться.

За пологом назвали знакомую роту. Ни одного офицера при ней не осталось. Громогрив ждал, пока стихнут голоса, потом придвинул листы. На первой странице проверил печать. Должно было остаться хоть что-нибудь, чего они не смогут переделать после его подписи.

Потом дошли до заложников.

Иара положила перед ним список тридцати двух семей Старого Вала. Против нескольких имён стояли вопросы.

— Где они?

— Часть отправили к перевалу. Остальные должны быть в восточном сборном дворе.

— Нам нужны подписанные распоряжения во все места, куда их могли перевести.

Громогрив смотрел на имя мальчика, сына Халдена. Он не помнил самого мальчика. Помнил, как велел разделить семьи, чтобы старшие не могли сговориться в дороге.

— Если наместник не исполнит?

— Тогда он будет отвечать за удержание после получения приказа, — сказала Иара. — Вы напишете и это.

Лумик наклонился над списком.

— Вот этот. Его мама у нас. Вы знаете, где он?

— Я не веду именных списков каждого обоза!

Мальчик отодвинул лист к нему.

— Посмотрите в книге. Тут его имя.

Вельт раскрыл принесённую книгу. Громогрив кивнул ему: искать.

Следующей шла статья о его жизни.

Он попросил зачитать её вслух и остановил писца на словах о новых сведениях. Исключения, которым когда-то отменил выход Халдену, здесь не было. Жизнь обещали сохранить независимо от того, что ещё станет известно о войне. С подписанием он лишался власти; его местом пребывания и службой распоряжался Лумик.

— Даже если вам потом расскажут ещё что-нибудь?

— Даже тогда, — сказала Иара. — Но разыскать вывезенных вы поможете сейчас.

— Значит, одной подписи вам мало?

— Да, бой окончен. А мы ещё не знаем, где эти семьи. Пока не разыщем, с книгами придётся работать.

Громогрив посмотрел на Барса.

— А кто поручится, что ваш государь исполнит обещание о моей жизни, когда вырастет?

Начальник стражи не успел ответить.

— Я, — сказал Лумик.

— Теперь вы говорите это при государыне. Потом вам расскажут ещё что-нибудь…

— Мне уже рассказали! Про ворота. И про детей. Вы останетесь живы.

Голос мальчика сорвался вверх. Он сжал губы и повторил тише:

— Я сказал.

Громогрив проверил конец статьи. Два дня назад его отпустили с переговоров, как обещали, и проводили до северного поста. Вчера оставили в живых после боя. Он вернулся глазами к первой строке, ещё раз прочёл её.

Наконец перед ним осталась последняя страница.

— Год, — сказал он. — Назначьте срок.

Лумик покачал головой.

— Три года. Севран пробыл у меня пять лет.

Мальчик молчал.

Иара спросила, нужен ли перерыв. Громогрив резко отказался. Если встанет сейчас, придётся ещё раз пройти весь путь к этому столу.

— Пусть будет служба, — сказал Громогрив. — Пусть будут поклоны. Я не требую обращаться ко мне как к королю. Но эта строка…

Он положил палец на слова о ногах. Пока смотрел в лист, ещё получалось обсуждать службу, срок, место содержания. Чтобы назвать эту строку, пришлось бы поднять глаза на ребёнка по другую сторону стола. Громогрив приоткрыл рот, вдохнул и так и остался с вытянутым пальцем над бумагой.

Лумик посмотрел на Иару. Она молчала.

— Оставьте, — сказал он.

— Вы будете приглашать гостей посмотреть?

Мальчик нахмурился.

— На присяге будут свидетели, — сказала Иара. — Севран засвидетельствует отречение.

— Я спрашиваю не о присяге.

Лумик снова посмотрел на лист. Барс показал ему нужный абзац.

— Вы останетесь при моём дворе. Как написано.

На слове «останетесь» Лумик споткнулся и разгладил лист. Громогрив посмотрел на его маленькую ладонь. Сколько раз ему придётся видеть её на подлокотнике, ждать движения пальцев? Через год эта рука вырастет, через десять будет рукой взрослого.

— Я могу работать в архиве. Могу отвечать за северные счета. Вы получите от меня больше пользы.

— Работу вам назначат, — сказала Иара.

— Я не к вам обращаюсь!

Барс шагнул ближе. Лумик поднял ладонь, останавливая его.

Барс остановился. Громогрив перестал дышать, ожидая слов мальчика.

— Вы всё прочли? — спросил Лумик.

Громогрив долго смотрел на него.

— Да.

— Я оставлю как есть, — сказал Лумик.

За пологом застучали колёса. Везли раненых. Громогрив машинально прислушался, кому прикажут пропустить телеги. Южный караульный отозвался без него.

Внесли обед. Иара велела унести. Пахнуло горячим хлебом, у Громогрива свело живот.

Он взял перо.

Барс придвинул к нему страницу.

— Прежде чем подпишете, я спрошу прямо. Вы понимаете, что личная служба назначается без срока? Что речь не об одном поклоне на церемонии?

Громогрив посмотрел на приложение. Поклоны, целование ног, служба подставкой — всё осталось на месте. Он провёл ногтем под последней строкой.

— И это без срока?

— Да.

Лумик сидел, прижав ладони к коленям.

Перо царапнуло бумагу, оставив тонкий след выше строки. Громогрив отложил его. Ему понадобилось обеими руками удержать край стола, чтобы прекратить дрожь. Он смотрел на правую руку и ждал, когда сможет взять перо снова: вчера этой рукой ещё держал меч, а теперь не мог попасть остриём в строку. Стражник за спиной не торопил. От этого ожидания становилось труднее.

— Я… понял.

— Подписываете?

Громогрив поднял глаза на полог: там шёл дождь. Вчера он ещё мог послать связного, задержать роту, заставить капитана вернуться. Теперь до выхода было несколько шагов; за спиной шевельнулся караульный. Громогрив снова посмотрел на статью о жизни. Потом на слова «до особого решения». Решение можно изменить. Если пережить зиму, если Север пришлёт послов… Он придвинул последнюю страницу.

— Подпишу, — произнёс он.

Подпись с первого раза не получилась. На середине имени перо зацепилось за волокно бумаги. Громогрив поднял его, проверил остриё и дописал.

Лумик подписал следующим. Медленно, стараясь не размазать. Следом расписалась Иара. Потом поставили печати.

Громогрив сидел, пока писец присыпал чернила песком. В груди ничего не отпустило.

Ему предложили поесть. Он отказался. Когда встал, закружилась голова, и Барс придержал спинку стула.

— Вы можете посидеть.

— Я сам. Могу идти.

К вечеру его под конвоем повели мимо стола с пропусками. Некоторые кланялись, большинство смотрело на хлеб за следующими кольями. Громогрив замедлил шаг. Вельт сверял имена со списком. Рядом лежал чёрный штандарт со сломанным древком.

Молодой копейщик с полотняной перевязью прошёл мимо него без оружия. Громогрив окликнул его.

— Твой брат?

Воин остановился.

— Вчера умер.

Громогрив отступил с дороги.

Три дня — с сорок пятого по сорок седьмой день в Чаше — выпускали роты, сверяли списки, отправляли приказы гарнизонам и разыскивали вывезенные семьи.

На сорок шестой день Рен узнал Дана среди убитых, вынесенных с южной насыпи. Он стоял рядом, опираясь на палку, пока писец заносил имя брата в список погибших.

Последним вынесли королевский штандарт: свернули и положили в отдельную повозку.

Утром сорок восьмого дня Громогрива повезли в Ясный город. Девять дней пути — и, сразу по прибытии, публичная присяга. К первым ноябрьским холодам он будет там. Он слушал Барса и считал ночёвки, как прежде считал переходы до вражеского города.

На первой ночёвке он попросил соглашение. Барс дал его без возражений. Громогрив придвинул листы к лампе. Свет выхватил его костяшки и тёмные полосы у ногтей; края бумаги за светлым кругом терялись. Неподалёку переговаривались караульные. Один позвал другого есть, и Громогрив невольно поднял голову, прежде чем понял, что звали не его.

Он снова нагнулся к листам и стал подбирать самое мягкое толкование. При дворе церемонии меняли. Иногда — уже накануне. Можно было бы поговорить с Иарой без свидетелей, найти другое слово для этой обязанности. Он перечитал строку, прикрыв большим пальцем её конец. Потом убрал палец: строка кончалась всё тем же.

Потом дошёл до собственного ответа, внесённого в протокол: обязательства понятны, подпись поставлена при свидетелях.

Он вернул листы.

— Что-нибудь нужно? — спросил Барс.

Громогрив хотел сказать: назови срок. Вместо этого попросил погасить лампу.

Глава 23. Имя на листе

Лумику было девятнадцать. Той осенью Громогрив узнал имя брата Лады.

Терен разбирал бумаги Белого Брода. В списках погибшие значились арестованными, пропавшие находились в дальних поселениях. Снова прислали запрос о мельнице: прежде чем возвращать доли, требовалось установить, кто из владельцев пережил пожар.

Пока Громогрив чинил переплёт, Терен подал ему лист с оборванным краем: можно ли укрепить, не задев запись? «Оказавшие вооружённое сопротивление» — эту формулировку Громогрив когда-то утвердил сам.

Лада вошла без передника, в простом тёмном платье, с ключом и запиской в руках. Подождала, пока Терен уберёт со стола песочницу.

— Вот имя.

Громогрив смотрел в лист.

Ольт. Мельничный мастер. Противодействие войскам при занятии шлюза.

— Он открыл воду, — продолжила Лада. — Чтобы лодка прошла. Я писала об этом. В прежнем прошении тоже.

— Мне нужна запись того, кто сам видел, что с ним случилось, — сказал Терен.

— Я очевидец.

— Про шлюз запишем с ваших слов. Я спрашиваю о мостках, Лада. Вы ведь уже отплыли.

Лада прижала записку к столу.

— Он оружия не брал. У него был нож. Рабочий. Я знаю этот нож.

Громогрив положил лист.

— Я помню его.

Вспомнилась площадь, раскрытый список, человек, отказавшийся выдать соседей.

— На площади, — добавил он. — Он говорил от города.

Лада смотрела прямо. Можно было сказать, что он не приказывал убить именно Ольта, не знал, что это её брат, не видел мостков. Громогрив подвинул лист к себе.

— Он был без оружия, когда говорил со мной. Это я могу подтвердить.

Терен приготовил запись. Громогрив прочёл её и подписал.

— А про шлюз? — спросила Лада.

— Этого я не видел.

Она забрала копию, не выпуская ключа.

— Когда можно будет послать остальные бумаги?

— После ответа второй семьи. Их долю нельзя обойти.

— Мастер требует расчёта за лоток. Не будет ждать ещё год.

— Лада, на листе нет их подписи. Я могу приготовить бумаги, но без неё я их не отправлю.

Она поблагодарила Терена и вышла.

К полудню за ней пришла сестра. Через приоткрытую дверь архива Громогрив видел край Ладиного платья и сумку на полу.

— За опоры ты уже заплатила. Почему теперь ещё и за лоток?

— Когда его сняли, оказалось, что дерево прогнило. Обратно ставить нечего. Нужен новый.

— Когда ты давала мастеру долговую расписку, ты это знала?

— Нет.

— Вот. А теперь опять надо платить. Сколько ещё?

Лада ответила не сразу.

— Я думала, к осени оформят. Мастер пустил бы колесо, мы бы с помола ему отдали.

— Что ты ему обещала, я знаю. Он ко мне тоже приходил.

— Я его к тебе не посылала!

— Пришёл. Я показала, что на расписке только твоё имя.

Лада потянулась к её сумке, но сестра придержала ручку.

— Если продадим сейчас, он заберёт за ремонт почти всё! — сказала Лада. — Ещё немного, и будет работающая мельница.

— Три года назад тоже оставалось немного. Я хочу получить свою часть, когда её вернут.

— Кому ты её продашь без работающего колеса?

— Тому, кто умеет его чинить. У меня есть работа. Я её не брошу ради мельницы.

Лада ответила тише; слов было не разобрать.

— На печь мне пришлось занять, — сказала сестра. — Я уже третье лето отдаю! А про мои деньги ты вспоминаешь, только когда считаешь их вместе со своими.

Сестра протянула Ладе расписку.

— Забери. Я не стану показывать её писарю. Но и ты не говори, что мы всё решили вдвоём.

Они ушли вместе. Позже Лада попросила у распорядителя ещё две вечерние смены.

Вечером Лада принесла воду в комнату под лестницей, проверила повязку на колене и собралась уходить.

— Ты знала всё это время? — спросил Громогрив.

Лада обернулась.

— Что мой брат погиб?

— Я не об этом.

— Что вы были в Белом Броду? Конечно.

Он опустил глаза.

— Почему ты осталась здесь?

— Здесь хоть платят вовремя. Мне за поездки платить, писарю, теперь ещё мастеру. А в долг опять брать я уже не могу.

— А сестра?

— У неё свои расходы.

Он помедлил.

— И ко мне ты… привыкла?

Лада поставила пустой таз на пол.

— Мне нужны были эти деньги. Из-за вас я бы здесь не осталась.

Громогрив кивнул.

— Когда ты меня перевязываешь… — начал он и остановился.

Лада ждала.

— А тебе не хочется… сделать больнее?

Она села.

— Лада! — позвали за стеной.

Она не отозвалась.

— Но я не велел убивать твоего брата!

Фраза всё-таки вырвалась. Лада подняла с пола таз.

— Вы велели запереть ворота.

— Я думал… Они должны были подчиниться.

— А когда дома загорелись? Вам сказали?

Громогрив молчал. Перед ним были чистая ткань и мазь. Лада держала таз. Если уйдёт — кто сменит повязку?

— Мне сказали, что огонь пошёл к домам, — произнёс он.

Лада ждала.

— Я не открыл сразу.

Она встала и взялась за дверную ручку.

— Я уже… — Он посмотрел на собственные колени, на низкую кровать. — Столько лет…

Лада остановилась.

— Ольт этих лет не прожил. И ваши мучения ему их не вернут. Вам нужна помощь — я помогаю. Но сказать, что теперь мы в расчёте… Этого не просите.

— А запись можно дополнить? Если вспомню ещё.

— Дополнить можно. Только пишите, что помните. Не надо делать лучше, чем было.

Ночью Громогрив возвращался к знакомой мысли: так держать пленного нельзя. Потом слышал её вопрос и перебирал тот день, пытаясь найти хоть минуту, когда открыть ворота было уже невозможно.

Через неделю Севран, приехавший по делам речных поселений, сидел на скамье у архива и ждал сопровождающего. Громогрив поставил книги на подоконник. Караульный посмотрел на Севрана; тот кивнул.

— Я помню галерею, — произнёс Громогрив. — Как ты уронил воду.

Севран посмотрел на него.

— Я помню другое.

Громогрив замолчал.

— Я думал, что успею подняться раньше, чем ты рассердишься. Всё время думал только об этом. Успею или нет. Когда бежал, первые недели вставал ночью, потому что во сне слышал твой шаг.

Громогрив приоткрыл рот. «Я тоже». Сжал губы.

— Я видел, что ты боишься.

— Видел.

— И продолжал.

— Да.

За поворотом появился сопровождающий. Севран взял палку. Громогрив потянулся помочь ему встать, но тот отстранился.

— Мне помогут.

Громогрив убрал руку.

— Забирай книги, — напомнил караульный.

Громогрив взял тома с подоконника и освободил проход.

Глава 24. Чужая вещь

На двенадцатом году плена у шахматной коробки сломалась ось петли.

Громогрив придерживал крышку ладонью, пока расставлял фигуры. Если отпускал, она съезжала и задевала крайнюю пешку. Тонкого прута для новой оси не нашлось; гвозди, которыми крепили переплётные доски, оказались толсты. Прежде чем отдать коробку Терену в дворцовую мастерскую, он вынул из-под фигур сложенные отказы и переложил в книгу. У себя оставил самодельную пешку: вырезал её зимой из обломка буковой планки, заменив пуговицу. Поставил возле книги, чтобы не потерять.

Через три дня Терен пришёл без коробки.

— Её не починили?

— Починили. Столяр заявил, что она принадлежала его семье.

Громогрив выпрямился.

— Это вещи моей жены. Давир привёз их с северного двора. Там была запись.

— Запись о передаче тебе. Я её нашёл.

— Так что ещё нужно?

Терен положил на стол сложенный лист.

— Он подал прошение. Нужно проверить.

Столяра звали Ведан. Громогрив прежде его не видел. Тот четвёртый год чинил во дворце двери и ставни, а теперь получил коробку с запиской о сломанной петле. До этого он не знал, что она уцелела.

— Мне можно её забрать? — спросил Громогрив.

— Пока нет. Распорядитель велел оставить в мастерской. Фигуры пересчитаны, я запечатал свёрток. Вот копия.

Громогрив прочёл список. Напротив белых пешек стояло семь. Даже эту недостачу, которую он столько раз скрывал под крышкой, теперь записали.

Ведан указал дом на реке, имя отца и три приметы. На внутренней стороне борта, под сукном, должна была остаться обломанная игла. Сукно натягивала мать; иглу не вытащили, только загнули кончик, чтобы не кололся. У чёрного коня одна ноздря была просверлена дважды. В основании белого короля лежала свинцовая дробина: без неё высокая фигура опрокидывалась.

Громогрив знал про коня. Ильма говорила, что у него удивлённая морда.

— На любой доске найдётся брак.

— Одного брака мало. Поэтому приметы и будем проверять, — сказал Терен.

— Ведан её уже открывал. Мог посмотреть.

— Сукно он не снимал. Белого короля мы вообще ещё не разбирали. А приметы он назвал ещё до того, как я принёс фигуры.

Громогрив отдал лист. Пальцы не разжимались сразу, и Терен подождал.

Вечером он не стал ставить на освободившееся место чашку. Крышка всегда лежала справа, раскрытая доска — вдоль края стола. Громогрив мог протянуть руку ночью и найти клетку возле замка, не зажигая света.

Он помнил, как коробка появилась в северном дворце. Сам привёз её из речного похода. Среди чаш и подсвечников лежала доска; он раскрыл её, увидел деревянные фигуры и отложил отдельно. Начальник обоза спросил, записывать ли в личные вещи. Громогрив кивнул. Про хозяина не спросил.

Ильме сказал, что нашёл подарок.

Она прежде всего потрогала коня. Потом велела принести свечу: за ужином освещения для шахмат было мало. Он хотел играть белыми, она напомнила, что подарок сделан ей. На третьем ходу он потерял слона, потому что смотрел, как она придерживает слишком широкий рукав.

Куда делась пешка, никто так и не выяснил. Ильма заменяла её то косточкой, то сухой ягодой. Однажды ягода исчезла; жена долго искала под столом, прежде чем призналась, что съела. Он смеялся ещё до того, как она поднялась.

В прошении Ведана было написано: «Дом разобран во время размещения северного отряда. Имущество увезено обозом».

Однажды Громогрив попытался вспомнить, сколько вещей лежало тогда рядом с коробкой. Чаши, подсвечники. Что-то завёрнутое в полотенце. Он не мог даже назвать материал: серебро или олово. Коробку вспомнил сразу.

Король вызвал его через неделю. В кабинете находились Терен и Ведан. На столе лежали коробка и обломок старой оси. Громогриву позволили подойти после обычного приветствия.

Ведан был широкоплеч, с редеющими волосами. На нём оказался дворцовый рабочий кафтан с заплатой у локтя. Он не поднял глаз на бывшего короля, пока Лумик не заговорил.

— Ваши приметы проверили. Две совпали. Белого короля пока не разбирали.

— Позвольте, сир.

Столяр перевернул фигуру. Терен подал тонкое шило. Ведан снял потёртый кружок кожи и вытащил из углубления серую дробину.

Громогрив смотрел на белого короля, лежавшего боком. Так Ильма клала поверженную фигуру. Ему захотелось поставить его, и он отвёл руки за спину.

— Кто сделал шахматы? — спросил Лумик.

— Отец, Ваше Величество. Сосед выточил заготовки. Резал отец. Я помогал шкурить.

— Вы были в доме, когда его заняли?

— Нет, сир. Меня отправили с матерью выше по реке. Отец остался сторожить. Вернулся к нам уже без вещей.

— Дом вам вернули?

— Землю. Самого дома не было.

Король повернулся к Терену.

Тот разложил бумаги. Ведан принёс старое свидетельство о наследстве и копию описи, составленной после ухода войска. Прежний речной староста перечислил разобранные строения и пропавшее имущество. Среди утвари значились складная шахматная доска в ореховой оправе и тридцать две фигуры.

— Здесь тридцать одна, — сказал Громогрив.

Терен посмотрел на него.

— Одну потеряли у нас, — добавил он.

— Давно? — спросил Ведан.

Громогрив не ответил.

Лумик велел послать в северный дворец запрос об обозной записи. До ответа коробка должна была остаться у распорядителя. Ведан поклонился и собрал свои бумаги. Громогрив ждал, что сейчас предложат вернуть хотя бы фигуры, но Терен начал укладывать их в отделения.

— Могу я взять её до ответа, Ваше Величество?

— Она останется здесь.

Громогрив опустил глаза на новую петлю. Ведан заменил ось, но сохранил старые створки. Даже сколотый угол не тронул.

На другой день Громогрив попросил приложить к запросу несколько строк Давиру. Написал, что коробка стояла в малой галерее, что Ильма играла на ней по вечерам. Приписал, как сам выбирал подарок. Прочёл написанное и зачеркнул «выбирал». Подумал, что смотритель поймёт и без этого слова: нужно найти другую запись, более раннюю, с другим названием дома. Но ни дома, ни прежнего хозяина сам он не помнил. Терен принял лист. Громогрив долго смотрел ему вслед, пока дверь архива не закрылась.

Через месяц пришёл ответ, и Громогрива снова привели к королю — на этот раз в небольшой кабинет возле архива. Он исполнил приветствие и подошёл к столу. Давир прислал выписку из дворцовой книги. Коробку приняли вместе с вещами из речного дома; имя владельца совпадало с отцовским именем в прошении. Внизу рукой смотрителя было дописано: из обозной кладовой коробку передали прямо в личные комнаты. Бумаги остались у казначея. Ильма расписалась лишь за сам подарок.

Громогрив прочёл приписку дважды.

— Давир всё помнит, — сказал он.

Лумик ждал. Ведан стоял у окна, сжимая шапку. На этот раз Терен не принёс обломка старой оси, только коробку и документы.

— Пусть назовёт цену, государь. Я заплачу.

Король посмотрел на столяра.

— Вы готовы продать?

— Нет, Ваше Величество.

— Ты ещё не слышал, сколько, — сказал Громогрив.

— Я хочу забрать отцовские шахматы. Продавать их не хочу.

Ведан произнёс это негромко и посмотрел на короля, словно проверял, позволено ли закончить ответ.

— У меня есть деньги за переплёты, — продолжил Громогрив. — Недостаточно — я буду работать. Можно удерживать всё, сколько назначат.

— Он ответил, — сказал Лумик.

— Это подарок моей жене.

— Из дома его отца.

Громогрив сжал пальцы. Ведан отошёл от окна к столу и теперь стоял так близко, что можно было дотянуться до рукава. Чужой рабочий кафтан, шапка; утром он пришёл на службу, вечером пойдёт домой. Коробку поставит куда захочет.

— Ваша жена знала? — спросил столяр.

— Нет!

Громогрив повернулся к нему так резко, что караульный шагнул от двери.

— Она не знала. Я ей не говорил.

Ведан ослабил хватку и опустил шапку. На её краю остались глубокие складки.

— В прошении о вашей жене ничего нет, — произнёс он. — Я шахматы просил вернуть.

Громогрив посмотрел на коробку. Под новой осью светлела узкая царапина. Он хотел спросить, умеет ли Ведан играть, сохранились ли у него свои шахматы, кому понадобятся эти старые фигуры. Слова уже складывались, и он удержал их: тот мог ответить.

— Мне двенадцатый год не дают вернуться домой, сир. Я не могу пойти и взять другую вещь. Вы знаете, сколько мне разрешили оставить. Эта коробка всё время была со мной… с тех пор, как её привезли.

Он услышал собственную поправку и посмотрел на Терена. Старик стоял над бумагами, придерживая незаполненную расписку.

Лумик взял перо.

— Принадлежность установлена. Вернуть Ведану. В расписке указать недостающую пешку.

— Ваше Величество…

Король поднял глаза.

— Решение принято.

Громогрив убрал руку со стола. Он не помнил, когда успел положить её возле замка шахматной коробки.

Ведан подписал расписку. Терен присыпал чернила, дал им высохнуть и положил лист к остальным бумагам. Когда он закрывал коробку, крышка хлопнула о край. Громогрив чуть подался вперёд. Терен придержал её, застегнул замок и положил в принесённый столяром мешок.

Ведан поднял мешок обеими руками. Поблагодарил короля. Громогрив смотрел, как ткань обтянула знакомый угол.

Его отвели в комнату под лестницей. До ужина оставалось время. Он сел за стол, достал книгу Ильмы, положил перед собой. Белая пешка мешала раскрыть переплёт. Громогрив передвинул её вправо, туда, где прежде стояла коробка.

Пешка осталась посреди светлого прямоугольника на столе. Громогрив провёл пальцем по его границе. Потом встал и принёс тряпку. Сначала протёр только этот участок; остальная столешница сразу показалась грязной. Пришлось убрать книгу и вытереть весь стол.

Когда дерево высохло, он вернул книгу на прежнее место. Пешку поставил рядом. Разница в цвете всё ещё была видна.

Глава 25. Тринадцатая зима

В тринадцатую зиму плена Громогрив заболел. Жар спал быстро, но по ночам он боялся ложиться из-за кашля. Лада находила его сидящим на кровати. Он отвечал, что уже лучше. Чашка дрожала в пальцах.

— Оставьте, — сказала она однажды. — Прольёте.

Он поставил чашку с такой поспешностью, что вода пошла по столу к книге. Вскочил, схватил тряпку и закашлялся, не в силах ни остановиться, ни выпустить ткань.

Лада отодвинула книгу. Посадила его обратно на кровать, придержала за плечи. Он видел край её рукава и пытался выговорить, что всё вытрет, что больше не будет.

— Дышите. Книгу я убрала, дышите.

Она устроила за его спиной подушку и села возле двери с починкой. В галерее пробили часы, стихла кухня.

— Тебе домой нужно… — сказал Громогрив.

— На дворе темно.

— Ты и в темноте уходила.

Она протянула нитку в иглу.

— Утром уйду.

Громогрив отвернулся. Под рёбрами ещё ломило от кашля; он осторожно устроил локоть, чтобы не давить на больное место. Слышно было, как нитка проходит сквозь ткань. Когда шорох прекратился, Громогрив приоткрыл глаза. Лада всего лишь расправляла починку на коленях. Он снова закрыл их.

Ночью он проснулся. Лада дремала над шитьём; рядом стояли нетронутый хлеб и холодная чашка. Он осторожно потянул одеяло повыше.

Утром она ушла, оставив еду на табурете. На стуле лежал его плащ, сползший почти до пола. Он поднял его, стряхнул нитку и сложил.

Через два дня лекарь принёс Лумику записку. Жара уже не было; ночной кашель ещё не позволял спать. Внизу стояла просьба освободить пленника от вызовов.

— До какого числа? — спросил король.

— Пока не назову, Ваше Величество. Жар прошёл, а кашель ещё держится. Надо смотреть.

Лумик перечитал последнюю строку и написал на полях: «До выздоровления». Поднял голову к двери.

— Позови распорядителя, — сказал он слуге.

Когда тот появился, король показал ему записку.

— До выздоровления Громогрива не вызывать. Объяви караулу и всем службам.

Лекарь забрал записку, и до конца дня король к ней не возвращался.

Через две недели Громогрив снова стоял в шаге от правого подлокотника, лицом к сидевшему в кресле Лумику, и ждал приказа занять место. Был в чистой куртке; за время болезни ворот стал ему свободен. Пока вносили книги, он подавил кашель и повернулся к стене.

— Ты выздоровел?

— Лекарь разрешил лёгкую работу, государь.

Лумик посмотрел на распорядителя.

— Вчера к вечеру, сир. Я уточнил.

— Сегодня он мне не нужен. Ещё неделю не вызывать.

Громогрив поклонился и пошёл к двери. Король задержал его:

— Если станет хуже, скажешь Ладе.

— Да, Ваше Величество.

После приёма Лумик вызвал лекаря. Тот объяснил: ходить понемногу уже можно, поднимать тяжести рано, кашель останется надолго. На вопросы отвечал, поглядывая на лежавшую между ними записку.

— Значит, через неделю опять осмотр?

— Если вы прикажете, сир. Но я и сейчас могу написать, какую работу ему позволять.

Лумик взял перо. Вписал срок освобождения, затем попросил перечислить ограничения на отдельном листе. Лекарь перечислил.

Спустя неделю Громогрив вернулся к службе. На этот раз не кашлял. Лумик увидел его ещё в дверях, посмотрел на лежавший возле чернильницы лист с ограничениями. Срок можно было продлить. Вошёл казначей с расчётами зимнего сбора; король указал ему на стул, а лист убрал под другие бумаги. Взял расчёты и отодвинул кресло от стола, освобождая ковёр перед собой. Громогрив опустил колени на подушку и поставил ладони на ковёр. Король положил ноги ему на спину, и начали считать.

Лада сердилась, если он снимал повязку раньше срока, отвечала коротко, когда уставала. Ольта они почти не называли. После болезни приносила воду в меньшем кувшине. Однажды оставила возле кровати яблоко, нарезанное тонкими дольками: дальний зуб у него болел всё чаще.

Глава 26. Три дня тишины

На четырнадцатом году плена Лумик уехал осматривать нижние пристани и заставы на речной дороге. Вернуться собирался в среду к вечеру. В понедельник Громогрив услышал под окном лошадей, потом во дворе долго искали ремень от дорожного сундука. Когда за ним пришёл караульный, он уже застегнул рабочую куртку.

Его повели в архив. У лестницы распорядитель задержал обоих.

— До четверга к государю не ходить. Работу возьмёшь у Терена. Когда начнёшь, когда закончишь — с ним и решите.

— Утренний вызов тоже отменён?

— Все отменены. Государь велел дать тебе три дня без службы. Захочешь в сад — скажешь караульному. В нижний, за кухней. Дальше нельзя.

Громогрив посмотрел на сопровождающего. Тот ждал возле перил.

— А если понадобится…

— Что понадобится?

— Меня позовут.

— Если понадобится, тебя позовут. Не стой на лестнице, здесь носят.

Распорядитель пропустил двух работников с пустым ларём и пошёл за ними. Громогрив отступил к стене.

Лумик уезжал и прежде. Когда мальчиком отправился на Север, двор жил обычным порядком: Громогрива водили в бельевую, велели носить воду, ждать у гостевых покоев. Потом были другие поездки. Оставались поручения, определённые часы, слуга, который находил его и говорил, куда идти. Иногда работы становилось даже больше: перед возвращением короля перестилали ковры, мыли стёкла, переносили книги.

Теперь Терен подвинул ему три тома и сказал, что срочного среди них нет.

— У этого доска треснула. Посмотри, можно оставить или менять.

Громогрив раскрыл первый том. Кожа отошла возле застёжки; под ней виднелся старый ремонт. Он сразу понял, как закрепить угол, не разбирая весь переплёт. Подтащил лампу, попросил тонкую нить. Пока искал нужное отверстие, забыл о лестнице.

Перед полуднем поднялся.

— Ты уже закончил? — спросил Терен.

— Мне нужно быть наверху.

— У кого?

Громогрив отложил иглу.

— В кабинете.

— Государь уехал. Тебе ведь передали.

— Мне передали не ходить к нему. Я не хожу к нему. Я буду возле двери.

Терен посмотрел на разобранный том.

— Клей подсохнет.

Громогрив накрыл чашку. Караульный поднялся со скамьи у входа и пошёл следом.

Возле малого кабинета снимали ковёр. Дверь была раскрыта; кресло отодвинули от стола, на подлокотник положили свёрнутую дорожку. Молодой слуга выносил песочницу и чернильницы на подносе и, увидев Громогрива, остановился.

— Вы к кому?

— Я подожду здесь.

— Здесь пол мыть будут.

Громогрив перешёл на другую сторону коридора. Караульный остался у окна.

Распорядитель нашёл их там, когда работницы уже унесли вёдра. На полу тянулись мокрые полосы.

— Я что тебе сказал утром?

— Я никому не мешаю.

— Тебе в архив велено. Зачем пришёл?

— Вы сказали: работу взять у Терена. Я взял.

Распорядитель поставил ногу на сухой край возле стены.

— И заниматься ею. А не стоять перед пустым креслом!

Громогрив почувствовал, как неприятно смотрит на них слуга с подносом. Оттого захотелось говорить громче.

— Пустое кресло не отменяет приказа.

— Приказ передал я.

— Вы передали, что короля нет.

— И что до четверга тебя не вызывают.

— А если он вернётся раньше? Кто ему скажет, почему меня не было?

— Ты сейчас на пристань за ним пойдёшь? Проверять, не повернул ли обратно?

— Я хочу знать, кто ответит.

— Перед государем отвечаю я. Ты слышишь меня?

Громогрив слышал. Слуга переминался возле двери. За окном ударил молоток; кто-то поправлял крепление навеса. Всё это было обычным днём, в котором распорядитель мог рассердиться, забыть разговор и заняться сундуками. Громогрив останется с тем, что ему сказали.

— Значит, вы ему скажете, что велели мне уйти?

— Скажу. Теперь возвращайся.

В архиве Терен развернул ткань над книгой. Клей ещё годился. Громогрив сел, закрепил угол, но нить путалась; пришлось распустить два стежка. Он услышал, как караульный рассказывает сменщику о коврах. О нём не говорили.

Вечером Терен показал на оставшиеся тома:

— Завтра начнёшь с синего?

— С коричневого. У синего спинка мокрая, нужно ещё просушить.

— Тогда сушить поставлю здесь.

Громогрив сам выбрал полку, на которую не падал прямой свет. Приподнял деревянную крышку переплёта и подложил под неё сложенную ткань. Здесь было понятно, почему ждать до утра, сколько можно дать влаги и где оставить промежуток для воздуха. Он проверил переплёт ладонью и убрал руку. Лучше не трогать лишний раз.

Вернувшись в комнату, достал книгу о морских странствиях. Путешественники как раз вышли из гавани, потеряв полдня на поиски проводника. Громогрив прочёл страницу, перелистнул, затем вернулся: не понял, откуда поднялся встречный ветер. На второй раз нашёл ответ. Мог бы читать дальше, но стал прислушиваться к голосам за стеной.

Распорядитель сердился. Утром, наверное, опять рассердится. Можно не подходить к нему, спокойно работать у Терена. Караул будет знать, где его искать. Громогрив представил, как слуга поднимается в архив, видит пустой стул и идёт дальше — в комнату, потом во двор. Всего несколько минут. Что он скажет, когда его найдут? Что сам решил ещё побыть в саду?

Он положил между страницами нитку. Ветра, гавань, проводник — всё осталось по другую сторону обложки. Когда-то он не захотел бы и часа отдавать мыслям о распорядителе. Теперь не мог перестать искать слова, которые тот согласится повторить королю.

Во вторник Громогрив закончил первый том раньше обычного. Терен ушёл в хранилище; на скамье возле входа сидел другой караульный.

— Можно в сад? — спросил Громогрив.

Тот посмотрел в оставленную ему запись.

— В нижний. Через кухонную дверь.

Они спустились. Возле кухни пахло печёным луком; работница вносила корзину, прижимая её к бедру. Пропустила обоих, придержала дверь коленом.

В саду Громогрив остановился возле грядки. Дождь примял сухие стебли. По дорожке можно было дойти до стены, повернуть у водосборной бочки и вернуться другой стороной. Он выбрал дальнюю дорожку. У бочки росла поздняя мята; Громогрив сорвал лист, растёр пальцами.

Караульный присел на край пустой клумбы.

— Сколько мне можно здесь быть?

— До обеда. Потом моя смена кончится.

Громогрив посмотрел на верхние окна. К одному поднесли раму; рабочий заслонил её спиной. Из сада не было видно, открыта ли дверь кабинета.

— Если вызовут, меня здесь найдут?

— Я сказал у лестницы, куда мы идём.

Он прошёл ещё несколько шагов. Мята пахла сильнее, чем ожидал. На Севере Ильма сушила её над печью; Громогрив помнил пучки, связанные разными нитками. Лист стал липким. Он бросил его в траву.

— Пойдём обратно.

— Уже? До обеда ещё далеко.

— У меня книга разобрана.

Караульный встал. В архиве Громогрив снова взялся за деревянную крышку переплёта. Сад был за кухней, выйти туда разрешили; он мог бы вернуться после обеда. Но прежде нужно было узнать, когда меняется второй караул, и кто передаст следующему, что он не в комнате.

Он не спросил.

В среду Лумик приехал до ужина. На пристани не оказалось мастера, которого ждали; осмотр последнего настила перенесли. Король поднялся в кабинет. Громогрив обратился к Терену:

— Передай государю, что я прошу уточнить распоряжение о трёх днях.

Старик отнёс просьбу. Через некоторое время распорядитель пришёл за Громогривом.

— Государь выслушает твою просьбу сейчас.

У Громогрива похолодели ладони.

— Сейчас?

— Сейчас.

Он положил под груз недоклеенный край переплёта. В коридоре уже стоял его караульный. Распорядитель подождал, пока Громогрив выйдет к караульному, затем вышел следом, закрыл архивную дверь и пошёл первым.

Ковёр вернули на место. Лумик сидел у стола в дорожной одежде; снятая перчатка лежала рядом с чернильницей. Громогрив исполнил приветствие и поднялся. Король указал ему оставаться перед столом.

— Ты просил уточнить мой приказ. Мне сказали, ты отказывался уходить от кабинета.

— Я ушёл, Ваше Величество.

— После спора. Зачем приходил?

Громогрив посмотрел на распорядителя. Тот стоял сбоку от двери.

— Я не хотел отсутствовать, сир.

— Меня здесь не было.

— Да, государь.

Лумик стянул перчатку со второй руки и бросил к первой.

— Тебя освобождают от вызовов, а ты идёшь ждать возле кресла. Тебе это нужно?

— Нет!

Он испугался собственного голоса, но король уже спросил:

— Тогда почему?

— Если бы вы вернулись… Мне сказали: если понадоблюсь, меня позовут. Я хотел быть рядом.

— Тебя нашли бы в архиве. Сегодня нашли.

— Сегодня распорядитель сам пришёл.

Лумик перевёл взгляд на него.

— Что именно ты передал?

Распорядитель повторил слова, сказанные в понедельник у лестницы. На «если понадобится» король поднял ладонь.

— Это я велел сказать?

— Нет, Ваше Величество. Он спрашивал, что будет, если понадобится.

— И в саду ты велел ему ждать вызова?

— В саду его сопровождал караульный, сир.

— Мне разрешили. У него в записи было, — поспешно сказал Громогрив. — Я спросил.

Король вернулся к нему взглядом.

— Я не запрещаю тебе сад. Спрашиваю о другом. Ты поверил, что идти туда можно?

— Мне разрешили.

— А что ждать моего возвращения не нужно?

Громогрив начал отвечать и остановился. В саду он думал, что успеет вернуться. Поэтому недалеко отошёл, поэтому не сел.

— Вы могли приехать в любой час, сир.

Лумик потёр большим пальцем красную полоску на ладони, оставшуюся от шва перчатки. Потом обратился к распорядителю:

— Если я освобождаю от вызовов, не прибавляй к этому своё «если понадобится». Передавай весь срок. И караулу тоже.

— Да, государь.

Громогрив стоял, стараясь не потерять ни одного слова.

— До четверга, до второго колокола, — сказал ему Лумик. — В это время явишься сюда. До этого в кабинете тебя не ждут. В архив идёшь по договорённости с Тереном, в сад — с караульным. Моего возвращения для этого не требуется. Ясно?

— Да, Ваше Величество.

— Повтори.

Громогрив повторил. На словах о четверге посмотрел на распорядителя, тот кивнул.

— Передадите следующей смене, — добавил король. — Сейчас можно идти.

В архиве Громогрив попробовал поправить край переплёта под грузом: один угол уже приклеился криво. Ещё можно было смочить ткань и снять. Он начал было, но Терен потрогал шов.

— Оставь до утра. При хорошем свете увидишь.

Громогрив накрыл книгу и вышел вместе с караульным. У кухонной двери задержался, послушал, как за ней переставляют противни. Можно было попроситься в сад; срок он помнил точно. Он устал, хотел умыться, дочитать главу о морском переходе.

— В комнату, — сказал он.

Караульный повернул к лестнице.

В четверг Громогрив успел разобрать кривой шов. Перед вторым колоколом положил нить в коробку и прикрыл чашку с клеем. У входа его уже ждали. Он поправил ворот, проверил, не осталось ли на пальцах белых следов, и пошёл в кабинет.

Глава 27. Последнее лето

В начале последнего лета плена Лумик велел принести старую карту северной дороги. Новая показывала переправу у заброшенного двора; обозные старосты требовали перенести её выше по реке. У Терена нашлись два противоречащих друг другу описания. Громогрив ходил этой дорогой с войском, и за ним послали.

В кабинете были только король и писарь. Лумик дождался окончания приветствия и указал на карту.

— Здесь прежде проходили тяжёлые повозки?

Громогрив подошёл к столу. Сперва смотрел туда, куда показывал король, потом провёл пальцем выше.

— Здесь, государь. А у двора переходили налегке. На этой карте рукав не отмечен.

— Переправу затопило?

— Весной. Потом вода уходит, но дно остаётся рыхлым. Возчики шли по камню, до поворота. Вот здесь.

Терен подвинул карту, придержал сворачивающийся край. Наклонившись ближе, Громогрив назвал старое урочище, вспомнил, где брали лес для настила. На минуту его речь стала быстрой; он даже потянул к себе линейку, чтобы показать угол спуска.

— А если пройти ниже? — спросил Лумик.

Рука над картой остановилась.

— Ниже тоже возможно, Ваше Величество.

— Ты же сказал, там рыхлое дно.

— Я давно не был на Севере. Мог ошибиться.

Король подождал.

— Ты помнишь эту дорогу или нет?

— Помню, сир. Простите. Я не хотел спорить.

— Мне нужны сведения о переправе.

— Да, Ваше Величество.

Лумик положил ладонь на карту, возле старого двора.

— Посмотри ещё раз. Куда ты повёл бы обоз?

Громогрив смотрел на его руку. Затем указал вниз по течению, туда, куда предлагал король.

Лумик отодвинул карту.

— Довольно. Можешь идти.

Громогрив отступил, задел край скамьи и придержал её. На пороге ещё раз поклонился. Король с раздражением закрыл чернильницу: так и не выяснили простейшей вещи. Хотел сказать Терену, что Громогрив намеренно путает ответы, но писарь уже наклонился над обоими описаниями.

— В старом дорожнике тоже указан камень, — сказал он. — Только без названия урочища. Теперь можно найти.

Лумик снова придвинул карту. Нашёл урочище, которое показывал Громогрив, выше двора.

— Я спрашивал про другое место, — произнёс король.

Терен поднял глаза.

— Да, сир.

Лумик не стал объяснять, что не приказывал менять ответ. Велел отметить обе переправы и послать туда мерщиков. Когда писарь вышел, король ещё раз произнёс свой вопрос вслух, с той же интонацией. Послушал себя и закрыл дорожник.

За семь недель до пятнадцатой годовщины Лумик вызвал Иару без остальных советников.

— Составь условия перевода Громогрива в Затон. Личную службу прекратить. Письма проверять, на Север не выпускать.

Иара отложила принесённые бумаги.

— Жильё уже готовить, сир?

— Сначала условия. Ничего пока не отправляй.

Через два дня она принесла черновик. Лумик прочёл его при ней. Названы были надзирающий, порядок переписки, люди, с которыми пленнику запрещалось встречаться. Отдельным пунктом прекращалась личная служба. День вступления в силу оставили незаполненным.

— Здесь его нельзя будет вызвать даже на приём? — спросил король.

— Для службы — нет, сир. Но если нужны сведения, вызвать можно. Я внесла это отдельно, чтобы потом не спорить, что считать приёмом.

Лумик нашёл строку. Положил рядом перо.

— Оставь у меня до утра.

Иара ушла. Он ещё раз проверил ограничения. Северная корона оставалась в казне, возвращение запрещалось, всякое письмо должен был читать надзирающий. Позвал бы Барса — тот подтвердил бы, что в Затоне достаточно караула. Лумик не позвал.

Он вспомнил, как на северной дороге его держали за ворот. Тогда он видел совсем близко чужой подбородок, волосы, прилипшие к щеке. Не мог повернуть голову. Потом Радан поднял его, и стало больно под мышкой, где порвалась куртка. Всё это он мог вспомнить, сидя в собственном кабинете, за запертой дверью. Достаточно было задержать руку над строкой.

Лумик встал, прошёл к окну. Створки были открыты; из сада тянуло скошенной травой. Он постоял, вернулся, придвинул чернильницу. В прочитанном листе ничего не переменилось. Исправить было нечего.

«После годовщины», — подумал он.

Можно было дождаться северных писем, ещё одного отчёта из Затона. Но письма приходили каждый месяц. Что именно должно было оказаться в следующем, он не сумел бы объяснить Иаре.

Утром она пришла за черновиком.

— Вам нужны другие условия, Ваше Величество?

— Нет. Условия годятся.

— Переписать набело?

Лумик сложил лист по прежнему сгибу.

— Пока отложи. Прежний порядок оставить.

Иара забрала бумагу.

В десять пришёл Громогрив. Лумик услышал, как его пропустил караульный, и заранее отложил перо. Теперь можно было сказать ему стоять. Позвать Терена, вернуть черновик, вписать дату — всё это ещё успели бы до приёма.

Громогрив ждал в двух шагах от стола. Лумик поднял на него глаза и ничего не сказал. Приветствие началось; король досмотрел его до конца.

— Позови распорядителя, — произнёс он, когда Громогрив встал.

Тот вышел. Лумик потянулся к перу, задел рукавом песочницу. Долго собирал рассыпавшийся песок на чистый лист. Услышав голоса за дверью, скомкал лист вместе с песком и убрал в корзину.

Через две недели Лумик сказал распорядителю:

— Громогрив будет служить у кресла только на больших приёмах. В обычные дни назначай другого слугу.

— А приветствие при встречах? — уточнил распорядитель.

— Пока оставить.

Тот записал. Лумик просмотрел запись и подписал её.

За несколько недель до пятнадцатой годовщины Лада не пришла к ужину.

Служанка принесла ужин: Лада упала на мокрых ступенях у больницы. Запястье распухло; лекарь велел не работать.

— Она дома? — спросил Громогрив.

— У сестры. Не беспокойтесь, еду вам будут носить.

Он хотел сказать, что спрашивал не о еде. Служанка наклонилась поставить миску на пол, затем выпрямилась, так и не выпустив её из рук.

— Лада велела ставить повыше.

Она поставила миску на стол.

Три дня он ждал знакомого короткого стука.

Когда она вернулась, Громогрив поднялся ей навстречу. У неё был кувшин в здоровой руке.

— Дай мне.

Лада удивлённо посмотрела на него.

— Я только на стол поставлю, — добавил он тише.

Он донёс кувшин двумя руками. Лада осторожно снимала сумку с плеча.

— Болит?

— Когда дёргаю.

— Зачем тогда пришла?

— Я от вечерних смен отказалась. Теперь только здесь и в больнице. На жизнь хватит.

— А мельница?

— Не буду больше посылать деньги, пока не узнаю, что получу взамен. Надо было раньше так решить.

— У мельницы хороший спуск, — сказал Громогрив. — Если поставить второе колесо…

Лада подняла голову.

Он остановился. Помнил этот спуск по военной карте: туда велели свозить зерно из окрестных деревень. Каким было первое колесо, он не знал.

— Прости… — произнёс он. — Я не видел её в работе.

— Я видела. И всё равно дала расписку, вот что обидно.

Она достала из сумки сложенный платок, попыталась развязать узел и положила на стол. Громогрив протянул руку; Лада подала платок. Внутри лежали деньги, ещё не разделённые после расчёта за месяц.

— Завтра отнесу сестре за еду и жильё, — сказала она. — Остальные пока оставлю у себя.

Он завязал платок свободнее, вернул его и подвинул табурет. Лада села и рассказала о ступени, которую обещали прибить ещё на прошлой неделе, о сестре, не позволявшей ей самой застёгивать рукав. Громогрив слушал.

Лада заметила, что он смотрит на перевязанную руку, и прикрыла повязку.

— Там кувшин криво стоит. Заденете ночью.

Он переставил кувшин.

Глава 28. Выросший король

После ухода послов Лумик вернулся за стол. На карте лежала линейка, которой Корвен отмерял путь от западной границы до Створа. Дорога получалась короткой; о зимних досмотрах и плате за охрану посол спорил почти полчаса.

Терен ждал с приготовленным пером. Продиктовав условия по зерну и проверив цифры, Лумик выслушал казначея и смотрителя пристани: паводок подмыл опору, тяжёлым обозам нужен был другой путь. Король велел закрыть проход до осмотра; смотритель забрал разрешение, а Терен собрал исписанные листы. Место возле кресла никому не понадобилось.

Когда дверь наконец закрылась, Лумик посмотрел туда.

Подушка для колен сбилась с прежнего места перед креслом. На ворсе сохранились две глубокие вмятины. Король заметил возле края короткую тёмную нитку: должно быть, вылезла из заштопанной штанины. Он вспомнил, как Громогрив поспешно предложил исполнить то, чего у него не требовали, и остановился с ладонью на ковре, не решаясь ни закончить движение, ни выпрямиться.

В восемь лет он следил за руками Громогрива, даже когда слушал доклад. Казалось, пленник однажды распрямится, оттолкнёт стражу и успеет схватить его прежде, чем Барс обнажит меч. Лумик заранее выбирал, куда отступит: за стол, к окну, к двери Иары. Лёжа в постели, проверял взглядом засов.

Предложенные условия он принял сам. Помнил, как не решался спросить, куда девать руки, пока взрослый государь склоняется перед ним. После Чаши ему читали имена погибших у насыпи. Он спрашивал Иару, зачем Громогрив повёл прикрытие вперёд, если ещё можно было отойти. Потом привык и к этому имени в донесениях, и к самому пленнику у кресла. В восемнадцать он снова оставил прежний порядок, выслушав просьбу о сроке и о могиле Ильмы. Иара тогда не сказала за него ни слова. Ни Иара, ни Барс не могли сделать этот поклон обращённым к кому-нибудь другому.

В одиннадцать он подписал приказ о казни четырёх участников нападения на северной дороге. Уехал до её начала; об исполнении ему доложили у последнего северного поста. Радан ещё на Севере говорил, что его не устраивает служба Громогрива. После возвращения Иара предложила смягчить приветствие; Барс возразил. Лумик выслушал их и сам велел сохранить прежний порядок. Приказа Громогрива нападавшим не нашли, но под его именем собирали людей. Лумик тогда не хотел ждать новой попытки добраться до него.

С тех пор Радан состарился. После мира он отвечал за северные караулы; в последние годы всё чаще поручал объезды помощнику. В Затон пришло уже несколько северных обозов за лесом для новых шахт. Эдра в последних письмах спорила о цене крепёжного железа и присылала имена новых городских выборных. Иногда к письму прикладывали прошение о Громогриве. Их читали и отвечали на них; сборов на новый поход города больше не назначали.

Печать северного совета теперь лежала на грамотах рядом с его печатью.

Лумик подошёл к окну. Во дворе меняли разбитую ось телеги. Работник удерживал колесо, другой подбивал клин. Король смотрел, пока ось не легла на место, потом вернулся к столу.

В нижнем ящике лежали лекарские записки, распоряжения об освобождении от вызовов, недавняя запись распорядителя о больших приёмах. На последней стояла его подпись. Лумик вынул её, разгладил сгиб.

Сегодня Громогрив готовился подчиниться Корвену прежде, чем услышал королевское слово. Он боялся, что промедление заметят, что чужую настойчивость сочтут его упрямством. Лумик вспомнил его лицо вблизи: мокрые седые пряди у висков, тёмные впадины под глазами, стиснутые губы. Ворот стоял свободно на худой шее. Пятьдесят семь лет. Вставая, он опёрся на подлокотник и тут же убрал руку: рядом лежала королевская ладонь.

На лестнице послышались шаги. Лумик закрыл ящик.

Распорядитель принёс письмо Корвена. Посол уточнял свадебную просьбу: отдельная повозка, караул, лекарь, возвращение к назначенному дню. Особой строкой обещал сохранить весь установленный при дворе Лумика порядок.

— Письменный отказ, — сказал король. — Ему передадут до отъезда.

— К торговому ответу приложить, государь?

— Отдельно. Условия по зерну он получит сегодня.

Когда распорядитель ушёл, Лумик положил недавнюю запись о службе рядом с письмом Корвена. «Только на больших приёмах». Он сам выбрал эти слова. Сегодня был большой приём.

Ещё вчера он велел Громогриву явиться вовремя. В тесной комнате тот держался за кровать и прятал дрожащую руку; Лумик заметил это и повторил час вызова. Теперь король попробовал вспомнить, что ещё хотел сказать ему вечером. Ничего. Он пришёл проверить, будет ли исполнено распоряжение.

Лумик подошёл к двери.

— Позови Иару, — сказал он слуге. — Скажи, что я жду её.

Она пришла с ведомостью речных расходов. Король указал на стул.

— Принеси условия перевода в Затон. Те, которые я отложил.

Иара раскрыла папку.

— Что изменить, сир?

— Проверить, кто теперь примет надзор. Условия оставить. Пункт о личной службе в чистовых экземплярах не переписывай. Оставь место, я впишу сам.

— Без исключений для приёмов?

— Без исключений.

Иара вышла за черновиком. Когда вернулась, Лумик взял лист из её рук. На нижнем краю осталась прежняя пометка о сроке; рядом стояла дата возвращения в канцелярию. Король узнал день. С тех пор прошло больше шести недель.

— Объявить нужно всему двору, Ваше Величество. Караулу, распорядителю, гостевой службе. Иначе будут исполнять старое распоряжение.

— Завтра объявлю всем. Сведения о надзирающем проверь сегодня.

Черновик остался на столе. Лумик придвинул ведомость расходов.

— Сбор продлевать не будем. Сваи оплатим из казны.

— Тогда подпись нужна до вечера. Энна без неё лодок не даст. Я за прежний сбор своим лугом расплатилась! Второй раз платить из имения не стану, сир.

— Оставь. Прочту.

Иара оставила ведомость и ушла проверять условия надзора.

— Пригласи Севрана, — сказал Лумик слуге у двери. — Я приму его здесь.

Старый речной король остановился в гостевых покоях у западной галереи. На пятнадцатую годовщину присяги он приехал, хотя дорога утомляла его всё сильнее. Когда Севран пришёл, Лумик указал слуге на кресло.

— Подвинь к столу.

Король дождался, пока слуга придвинет кресло с высокой спинкой и выйдет.

— Я готовлю отмену личной службы Громогрива, — сказал он. — Место под надзором будет в Затоне.

Севран устроил палку возле колена.

— Это уже решено, Ваше Величество?

— Да. Условия надзора проверяют. Завтра объявлю об отмене службы.

— В новом приказе будет сказано, что он всё искупил?

— Нет. Прежних приказов и свидетельств из книг не уберут. Твоя запись в хронике останется.

— Хорошо.

За окном двигали лестницу; ножки скребли по камню, затихали, снова скребли. Севран подождал, пока её унесут.

— Послы хотели увезти его к себе?

— Я отказал.

— Когда-то и у него бывали гости. Вспоминал обо мне к концу обеда: надо же чем-то оживить разговор! В иные дни я почти забывал, что можно потребовать ещё. А приходили гости… Придумывали.

Лумик убрал руку с подлокотника, положил на колено. На столе между ними лежало распоряжение, которое он сам откладывал несколько недель.

— Я ведь был рад в тот день перед вашим троном, — продолжил Севран. — Не стану теперь говорить, будто пришёл только засвидетельствовать отречение. Хотел увидеть, как он склонится. Хотел, чтобы ему было стыдно. Чтобы посмотрел на меня снизу и понял, что я всё помню. И мне было хорошо, когда он это сделал.

Лумик не отвёл взгляда.

— Я видел.

— Вы были ребёнком, сир.

— А теперь мне двадцать три. Я оставлял приказ в силе.

— После присяги я ехал домой и думал: в понедельник пойду к реке, если захочу. Не стану ждать, пока позовут. В тот понедельник дождь шёл. Я всё равно вышел. Промок, простудился. Лекарь ругал. А я лежал у себя и был доволен: сам пошёл, сам вернулся.

Он попытался улыбнуться, но губы дрогнули.

— Потом присылали вести о нём. Первые годы я ждал их. Стыдно сказать, Ваше Величество, но ждал. Думал: пусть ещё побудет. Пусть узнает, каково вставать утром и не иметь права решить, куда пойдёшь.

Лумик молчал.

— А потом перестал спрашивать. У меня были дела. Люди приходили, спорили, просили помочь. Я старел у себя дома. Всё это время он оставался здесь.

— Пятнадцать лет, — сказал Лумик.

— Я считал вчера. Пять лет у него. Пятнадцать у вас. Втрое дольше. Я столько лет не приезжал просить за него. Всё находилось другое дело. А вчера…

Севран замолчал. Лумик подвинул к нему чашу, но старик не взял её.

— Вчера увидел его у лестницы. Нёс книги. Поставил их на ступень, чтобы передохнуть, и сразу оглянулся на караульного. Не на меня. Я стоял рядом, а он смотрел только на караульного: позволят ли поднять книги не сразу.

За окном позвали садовника. Севран вздрогнул и сердито прижал палку к колену.

— Вот это осталось, — сказал он. — Иногда зовут совсем другого, а я уже слушаю. Сколько лет прошло… Всё равно слушаю.

Лумик дождался, пока старик снова посмотрит на него.

— Я не могу вернуть тебе эти годы.

— Не можете, сир. И его годы мне не вернулись. Я думал, станет легче, когда он поймёт. Потом — когда попросит пощады. Он просил вас, сир. А я вспоминал, как просил сам, и мне хотелось отвернуться. Он поймёт, почему я уезжаю?

— Ты не обязан оставаться.

— Я не об этом. Пусть не думает, что я уехал из-за вашего решения.

— Что ему передать?

Севран попытался ответить и не смог. Лумик ждал.

— Я его прощаю.

Слова вышли тихо. Севран опустил голову, словно прислушивался к ним. Потом качнул ею и повторил:

— Да. Передайте ему: я его прощаю.

Он прикрыл глаза. Слеза прошла по щеке и остановилась у подбородка. Старик вытер её рукавом, прежде чем Лумик успел достать платок.

— Я не хотел плакать здесь, — выговорил он. — В его зале всё время старался не плакать. А теперь…

Лумик положил платок возле чаши. Севран взял его не сразу.

— Только не велите ему отвечать. Ни благодарить, ни писать. Пусть не подбирает слова для меня.

— Я передам без такого приказа.

Севран промокнул лицо. Рука ещё дрожала.

— За себя, сир. За других я не скажу. Я не знаю, сколько мне осталось. Не хочу до конца ждать, чтобы ему стало хуже.

Лумик сидел неподвижно. Он помнил сад, пролитую воду, собственное детское возмущение. Тогда ему казалось, что достаточно поменять их местами — и старик перестанет бояться.

Севран сложил платок, попробовал вернуть его, но король жестом остановил.

— Оставь.

— Благодарю.

Севран отпил воды. Лумик посмотрел в окно.

— Тебе разрешат увидеться с ним, если захочешь, — сказал он наконец.

Севран покачал головой.

— Сейчас не хочу, Ваше Величество.

— Как решишь.

Старик убрал платок в карман.

— Я думал, ты останешься до объявления приказа, — сказал Лумик.

— Утром меня ждут, Ваше Величество.

— В речном совете?

— На свадьбе. Дочь лодочника замуж выходит. Того самого, который вывез нас.

Лумик вспомнил потёртую папку, которую Севран принёс ему после смерти отца. В ней были имена всех, кому требовалось убежище.

— Она тоже была с вами?

— Под лавкой сидела. Всю дорогу требовала повернуть лодку: кошку дома оставили.

Он улыбнулся, потом полез за пазуху. Достал сложенный листок, но не стал разворачивать, только провёл пальцем по сгибу.

— Тесса. Она уже зимой меня спросила, буду ли я свидетелем. Я обещал. А недавно написал, что дорога стала тяжёлая, хотел подарок прислать. Вот что ответила: «Подарок не нужен. Вы сами приезжайте».

— Далеко ехать?

— За южную пристань. Её отец за мной повозку пришлёт. Они там дом себе поставили. Я у них часто бывал, пока ходить было легче.

Севран убрал листок. Лумик видел, как тщательно он поправляет его под одеждой, чтобы не замять.

— Передай им мои поздравления.

— Передам, сир.

Он поднял с колен плащ, опёрся на палку и встал. У двери король окликнул слугу:

— Помоги Севрану с плащом.

Севран позволил застегнуть ворот, поклонился и ушёл.

Лумик остался возле двери. Из коридора донёсся голос слуги: у нижней ступени нужно было поосторожнее. Севран что-то ответил; слов король не разобрал. Потом шаги удалились.

«Я его прощаю».

Лумик выдохнул и вернулся к столу, где лежал приготовленный приказ.

Он ещё помнил, как после первого разговора с Севраном лежал без сна, прислушиваясь к шагам за дверью. Отец уже не мог прийти и сесть рядом. А старик, сам бывший королём, рассказывал, что случается с теми, кого некому защитить.

Теперь тот же старик уходил, простив Громогрива. Лумик снова посмотрел на дверь. Ему стало легче, чем он ожидал.

Утром за стариком приедет лодочник. Его ждут на свадьбе. Лумик вспомнил приглашение, которое Севран так бережно убрал под одежду, и улыбнулся.

Он отодвинул кресло, в котором сидел Севран, освобождая проход к окну. Затем сел за свой стол и раскрыл ведомость Иары.

К вечеру расходы были подписаны. Терен принёс два переписанных экземпляра нового распоряжения; в обоих оставили место для решения о личной службе перед условиями надзора.

Барс пришёл за бумагами перед сменой караула. За пятнадцать лет он поседел; голову теперь поворачивал всем корпусом, берёг застарелую рану.

— Утром пойдёшь со мной к Громогриву, — сказал Лумик. — Возьми письменный прибор и печать. До моего прихода его не вызывать.

Барс взглянул на незаполненное место.

— Распорядитель ждёт, сир. На завтра пленник записан к десяти.

— До моего распоряжения запись не меняй.

— Будет исполнено, Ваше Величество.

Начальник стражи вышел. Лумик разложил листы рядом. На каждом были имя Громогрива, название Затона, ограничения, которых тот ещё не знал. Внизу оставалось место для королевской подписи.

В маленьком ящике лежали деревянная лодка с неровно починенной мачтой и костяной свисток. Тави просил сохранить его до возвращения. Лумик коснулся двух отверстий. Раньше, стоило взять свисток, вспоминалось, чего он не успел рассказать другу. Сегодня он не взял его. Подвинул только лодку, чтобы не прижать парус крышкой.

«А ты бы что сказал?»

Он смотрел на отцовский узел. В восемь лет вопрос был короче: «Папа, что мне делать?» Лумик задавал его в постели, перед приёмами, однажды — над уже подписанной бумагой. Пытался отвечать голосом Ардея. Получались слова Иары, наставления Терена. Отец так не говорил.

Он мог бы сперва спросить, ел ли сын. Войти, отложить бумаги, подвинуть стул. Лумик представил, как рассказал бы ему про карту: Громогрив сперва объяснял верно, потом согласился на неверную переправу, лишь бы больше не спорить. Про черновик, который столько недель лежал у Иары. Отец выслушал бы. Лумик почти почувствовал, как легко было бы договорить и ждать ответа.

Из сада донёсся оклик караульного.

Он сидел один. Ардей не видел этого кабинета после перестройки. Не слышал, каким стал голос сына. Лумик хотел спросить о Громогриве, но вдруг вспомнил, что никогда уже не сможет рассказать отцу даже про сегодняшнее утро. Ни про что.

Он наклонился над ящиком. Узел возле мачты потемнел; один конец шнура торчал в сторону, слишком длинный. Лумик помнил отцовские пальцы: Ардей держал шнур концами вверх и ждал, пока сын проденет петлю. Сейчас нужно было только убрать руку и закрыть ящик. Он несколько раз пробовал, но снова касался борта.

— Папа…

Голос прозвучал негромко, почти так, как тогда, у кровати. Лумик выпрямился, вытер лицо ладонью. За дверью ждал слуга; можно было позвать Иару, Барса, кого угодно. Он никого не позвал.

Некоторое время сидел, глядя на два листа. Потом придвинул их к лампе. Проверил, хватает ли места для строки, которую оставил себе, и положил рядом печать. Закрыл ящик. Бумаги остались на столе.

Глава 29. Приказ встать

Громогрив услышал шаги, когда застёгивал ворот. По одному лишь звуку ещё не понял, кто идёт. Понял по паузе у двери: караульный выпрямился, древко коротко ударило о камень.

Дверь открылась.

Лумик вошёл первым. Барс остался у порога с плоским кожаным футляром в руках.

В комнате вдруг не стало места. Край королевского плаща оказался совсем близко. За спиной Громогрива была его неубранная постель. Миска оставалась на столе. У ворота болталась незастёгнутая пуговица. Он отпустил её, отступил к кровати, освобождая проход, и согнул колени.

Лумик остановился.

Левое колено коснулось пола. Громогрив положил ладонь на край постели; опору нужно было отпустить, чтобы склониться ниже. Он отнял руку. Пальцы зацепились за одеяло, потянули его следом. Громогрив поспешно расправил складку.

Король всё ещё молчал. Барс ждал у двери.

Лумик видел расстёгнутый ворот, короткие седые волосы у виска, ладонь, прижатую теперь к бедру. Когда-то он следил за этой рукой, боясь, что она дотянется до него. Сейчас Громогрив пытался убрать её так, чтобы ничем не задержать приветствие. Лумик опустил дорожную папку на стол.

— Встань.

Громогрив замер. Поднял голову, стараясь понять, куда велено встать. Отойти к стене? Освободить проход? Из-за тесноты он начал поклон у самой кровати; может быть, следовало передвинуться.

Лумик выдержал паузу. Дождался, пока Громогрив посмотрит ему в лицо.

— Тебе больше не нужно этого делать. Это мой приказ.

Громогрив моргнул. Он услышал все слова. Мог бы повторить каждое, если бы потребовали. Но колено уже коснулось пола, у двери стоял Барс, и ещё мгновение назад нужно было торопиться закончить приветствие. Громогрив посмотрел на короля. Тот ждал, чтобы он поднялся.

Левое колено оставалось на полу, правая стопа стояла впереди. Громогрив подтянул её ближе к себе, снова упёрся ладонью в край постели и перенёс тяжесть вперёд. Охнул сквозь зубы. Пальцы соскользнули с одеяла. На миг показалось, что сейчас придётся опустить на пол и правое колено, чтобы не упасть.

— Сейчас, сир… Я сейчас.

Он протянул руку к столу, но королевская папка лежала у самого края. Пальцы остановились над кожей.

Лумик подвинул папку к стене и отступил, освобождая место.

— Держись за стол. Поднимайся медленно.

Громогрив схватился за край столешницы. Пятка скользнула по полу; он переставил правую стопу и, опираясь на стол, потянулся вверх. От усилия затряслись губы. Король стоял рядом, Барс оставался у двери.

Он поднялся и сразу потянул вниз куртку, расправляя складки. Дыхание было слышно так отчётливо, что хотелось задержать его.

Лумик указал на табурет.

— Сядь.

Громогрив посмотрел на табурет, потом на кровать. Чтобы сесть, пришлось бы повернуться к королю боком.

— На табурет, — повторил Лумик.

Громогрив опустился. Нашёл рукой край сиденья, убедился, что не промахнулся. Теперь ноги Лумика были прямо перед ним. Он отвёл взгляд к стене.

Барс закрыл дверь, поставил футляр на стол и открыл. Внутри лежали перо, чернильница и маленькая коробка с печатью. Лумик вынул из папки два листа. Прочёл первый, затем положил рядом второй.

Громогрив узнал имя в верхней строке. Ниже шло что-то о переводе. Он сжал край куртки. Вызов так рано, письмо, начальник стражи с письменным прибором — о таком обычно сообщали до того, как позволяли сесть.

Лумик взял перо.

В прошлый раз Лумик вернул Иаре такой же лист с незаполненной датой. Теперь придвинул к себе оба экземпляра. Громогрив следил за движением пера; плечи его понемногу поднимались.

Лумик написал: «Личная служба прекращена окончательно».

Ниже перечислил отменённые обязанности: земные поклоны, целование ног и службу у кресла. Повторил запись на втором листе. Поставил дату и подпись. Барс подал печать; король приложил её к обоим экземплярам.

Один лист Лумик протянул Громогриву. Тот взял его двумя руками. Край бумаги дрожал, первая строка не держалась перед глазами. Он опустил лист на колени и прочёл снова.

— С этого утра, — сказал король. — Прочти.

Громогрив читал, водя пальцем возле строк. После слова «окончательно» снова вернулся к началу. Ниже шло перечисление, затем условия надзора. Он дошёл до подписи и всё ещё держал палец у последней строки.

— Это… на время, государь?

— Окончательно.

Громогрив посмотрел туда, где только что читал. Чернила ещё блестели на конце слова.

— Я понял. Понял, сир.

Он произнёс это поспешно. Нужно было показать, что понял, пока терпение короля не кончилось.

— Только мне сегодня велено… К десяти явиться.

— Этот вызов отменён.

— А завтра?..

— Завтра ты также не явишься для этой службы. Если понадобятся сведения, тебе объяснят, о чём спрашивают.

Громогрив провёл большим пальцем вдоль края листа. Не по подписи, не по свежим чернилам. Кожа возле ногтя цеплялась за бумагу.

— Почему сейчас, сир?

Лумик посмотрел на него.

— Потому что я решил, что с тебя довольно этой службы.

— Послы…

— Послы ничего о тебе не решают.

Громогрив опустил голову. Он хотел узнать, что произошло после приёма. Кто говорил с королём, почему не предупредили, что теперь нужно делать, чтобы решение осталось таким же. Ни одного из этих вопросов не сумел выбрать.

Лумик обратился к Барсу:

— Объявишь всем сегодня. Прежний обычай не действует ни при встречах, ни на приёмах. За отказ от него не наказывать. Если начнёт сам — остановить. Караулу и старшим слугам объясни отдельно.

— Исполню, Ваше Величество.

Барс взял второй экземпляр. Первый оставался у Громогрива.

— Для тебя готовят место в Затоне, — продолжил Лумик. — Под моим надзором. Пока останешься во дворце. Условия отъезда получишь отдельно.

— А ваше слово… в Каменной Чаше? Оно остаётся в силе?

— Я дал тебе слово сохранить жизнь. Оно остаётся в силе.

Громогрив поднял глаза. Когда-то это обещание произнёс ребёнок, которого можно было заставить повторить ещё раз. Теперь перед ним стоял взрослый государь. Барс ждал его распоряжений.

— На Север ты не вернёшься, — сказал Лумик. — И корона к тебе не вернётся.

— Я не о короне спрашивал, государь!

Барс повернул голову. Громогрив замер, услышав собственную резкость. Лумик ответил спокойно:

— Я сказал, чтобы ты не связывал одно с другим.

Король закрыл папку. Громогрив прижал лист к груди и начал вставать. Поднялся, удержался за стол, потом отпустил край столешницы. Освободившаяся рука сразу пошла вниз, к колену. Он убрал её, словно коснулся горячего.

— Теперь достаточно обычного поклона, — сказал Лумик.

Громогрив стоял. Лумик дождался, пока он поднимет голову, и вышел.

Барс задержался у порога.

— Завтрак принесут как обычно. Лекарь придёт. Вечером зайдёт Терен. Других вызовов пока не будет.

Громогрив кивнул. Хотел спросить ещё раз о десяти часах, но начальник стражи уже закрыл футляр и зажал его под мышкой.

Когда дверь закрылась, Громогрив остался возле стола. На столешнице темнела капля чернил. Он провёл рядом пальцем, не касаясь её. Потом сел на кровать. Приказ разложил на столе, придвинутом к постели.

Прочёл вслух. На словах о целовании ног голос оборвался. Он подождал, снова набрал воздух и дочитал до конца. Только после этого перевернул лист, проверяя, нет ли продолжения на обороте.

Лада принесла завтрак. Отставила кувшин подальше от бумаги.

— Вам уже сказали? — спросил он.

— На кухне объявили всем.

— И про приветствие?.. Всё?

— Всё прочли.

Он протянул лист. Лада прочла, хотя знала содержание, вернула за сухой угол.

— Держите в коробке для ниток. Здесь капает с кувшина.

Громогрив убрал приказ рядом с иглой и нитками. Поправил край: крышка могла замять бумагу.

— Ты веришь?.. Что это надолго?

Лада посмотрела на печать.

— В приказе сказано окончательно.

— Да в приказах… — Он не договорил.

Она молчала. Громогрив вспомнил охранную грамоту Старого Вала и отвёл глаза.

Лада пододвинула к нему миску. Он поел. Не сразу заметил, что ложка больше не стучит о край.

К десяти часам поправил рабочую куртку и встал возле двери. Когда издалека донёсся звонок, взялся за ручку.

Потом отпустил.

Звонок повторился. По коридору пробежал слуга; послышались шаги на лестнице. Громогрив смотрел на ручку. Можно открыть, выйти и спросить. Барс сказал, что вызовов не будет. Король велел не приходить. Бумага лежала в коробке, в трёх шагах от двери.

Через несколько минут слуга вернулся с пустым подносом. Прошёл мимо.

Громогрив снял куртку, снова надел. Сел на край кровати. На кухне ругались из-за сырого топлива, во дворе искали корзину. Он положил руки на колени.

Время шло. За ним никто не приходил.

Глава 30. Королевская печать

На следующий день Громогрива перевели в комнату над архивом. Караул разместился у лестницы; выход за внутренний двор без сопровождения и непроверенные письма оставались запрещены.

В комнате открывалось окно. Громогрив повернул ручку, потянул створку на себя. На подоконнике лежали две мёртвые мухи. Он смахнул их, закрыл окно и открыл снова. Первую ночь спал плохо: над потолком никто не ходил, не скрипела знакомая ступень. Он прислушивался к каждому шороху за дверью.

На четвёртый день после отмены службы Лумик пришёл с Барсом. Громогрив сам просил письменно подтвердить, что перевод из дворца не отменяет обещания сохранить жизнь.

При виде короля он начал опускаться, остановился, тяжело выпрямился. Лумик дождался и указал на стул.

— Здесь подтверждение моего слова. Копию получит смотритель Затона. Прочти.

Громогрив прочёл короткий текст. Слова о жизни повторял про себя, пока король не спросил о книгах восточного сборного двора. Он знал, куда их перевезли после разлива; поправил название дороги, обещал нарисовать схему.

После ухода Лумика сел за стол и обозначил дорогу к сушильне, сарай, где хранили книги. Закончив, заметил, что всё это время не прислушивался к лестнице. Подписал схему и положил рядом с подтверждением королевского слова.

Через две недели после прекращения личной службы пришло письмо из Затона. К полудню Барс отвёл Громогрива к королю.

В малом кабинете перед креслом стояла деревянная скамеечка. Громогрив поклонился, остановился перед столом. Лумик указал на стул и подвинул приказ.

Затон. Выезд из округа — только по письменному разрешению короля. Никаких сношений с прежними наместниками и военачальниками. О предложении собрать сторонников — немедленно сообщать местному смотрителю. Являться по вызову либо отвечать письменно, если дорога невозможна по болезни. За нарушение — возвращение под стражу в крепость.

Ниже было разрешено самому выбрать жильё в пределах округа, наниматься на работу, получать плату, покупать необходимое. Требовать прежнего приветствия и службы у ног запрещалось. Переписку продолжали проверять.

— А кто решит, что я нарушил приказ? Государь, если обо мне скажут…

— Я. Смотрителю велено сообщать мне.

Громогрив придерживал ладонью край листа.

— Даже к могиле жены?.. На Север совсем нельзя?

— Сейчас нельзя.

— Теперь нельзя… А потом, сир? Вы позволите?

— Сегодня я не даю тебе такого разрешения.

Он опустил глаза. Пятнадцать лет дорога из этого дворца вела в его мыслях домой. Дальше он почти ничего не представлял. Теперь перед ним лежало название другого места.

— До отъезда закончишь для Терена сведения о восточных книгах, — сказал Лумик. — Если чего-то не помнишь, так и скажешь.

Громогрив кивнул. Король протянул руку к другой папке. У двери хотелось обернуться, попросить оставить до весны: здесь лекарь, знакомая лестница. Он стиснул приказ и вышел.

Терен ждал над архивом. В раскрытой книге лежали листы из сборного двора: знакомые деревни, чужие почерки, пометки о переводе пленных. На одной странице Громогрив увидел имя сына Халдена: «Мать разыскала. Возвращён».

— Когда?..

— Через одиннадцать месяцев после твоего пленения. Его записали под другим именем. Нерва сама объехала три мастерские.

Громогрив вспомнил, как она держала девочку за плечи и пыталась увидеть, в какой повозке увозят сына. Старших он велел отправить отдельно.

— Они теперь вместе?

— Да. Он уже взрослый. Здесь его письмо: просят исправить запись о доле отца, чтобы крышу починить до снегов.

Терен перевернул страницу. Громогрив ещё смотрел на то место, где было написано «возвращён».

Позднее пришла Лада. Развернула опись возле Терена.

— Мельница названа городской. Она принадлежала трём семьям.

Рядом стояла ссылка на приказ Громогрива.

— Её заняли под войсковой склад, — сказал он. — Казна её не покупала.

— Подтвердите это, — попросила Лада.

Терен подал приготовленный лист. Громогрив прочёл и подписал. Право прежних владельцев на землю и воду предстояло подтвердить другими бумагами; его подписи для этого не хватало.

Лада проверила копию, достала ещё один лист.

— И это пошлите. Сестра продаст мельнику свою долю. Я отдам мою в пользование на три года. Он рассчитается с мастером и пустит колесо.

— Три года он будет пользоваться твоей долей бесплатно?

— За это он оплатит ремонт и пустит мельницу. Других денег у меня нет.

Терен показал на дату.

— Срок начат с минувшей весны. Полгода уже прошло, а колеса нет.

Лада вычеркнула число и написала сбоку: «От первого помола».

— Не согласится — другого найду. Хватит уже ждать!

Она дождалась, пока Терен внесёт поправку в копию, и убрала свою.

— Вам велено уехать?

— В Затон.

— Принесу повязки в дорогу. Скажите, когда соберётесь.

После её ухода они работали до темноты. Терен оставил лампу и ушёл первым.

Громогрив дописал последнее название. Под книгой лежал приказ о Затоне. Он вытащил его, прочёл строку о выезде и взял чистый лист.

Два хранилища казны он назвал после пленения. Третье, у западного перевала, оставил про запас: сначала для возвращения, потом для побега. Найти вход сумел бы и теперь. Лумик отказал человеку, которому больше нечего предложить. О серебре он ещё не слышал.

Громогрив обмакнул перо.

«Ваше Величество. Прошу дозволить мне под конвоем посетить могилу моей жены».

Почерк получился мелким. Он перечитал и прибавил: «В обмен на сведения о третьем хранилище северной казны…»

За окном уже стемнело. Лампа начала чадить; Громогрив поправил фитиль и снова сел. Оставалось написать, сколько там было серебра. Затем положить лист отдельно от остальных — чтобы Терен передал самому королю.

Он положил рядом приказ о Затоне. Лумик мог отказать и теперь. Тогда схему следовало оставить у себя — до следующей просьбы, до следующего приёма. Только не выдать сразу, как названия восточных деревень.

От северного перевала Громогрив знал каждую остановку. Можно было не заезжать в город, свернуть к кладбищу ещё затемно. Он закрыл глаза, представляя поворот дороги. Потом снова взял перо.

В строке стояло: «северной казны». Он прочёл эти слова, вернулся к началу. Все эти годы он называл серебро своим запасом. Собирали его по тем же городам, откуда теперь присылали списки.

Громогрив поднёс перо к незаконченной строке. Капля упала на слово «сведения» и поползла между буквами.

Он промокнул её, отложил лист. На другом нарисовал дорогу от старой заставы. Указал осыпавшуюся стену, место для ключа в кладке и сколько серебра оставалось перед походом. Пальцы устали; последнюю цифру пришлось обвести.

Первое письмо он разорвал. Мелкие куски долго не загорались в печи. Один остался на ладони; Громогрив бросил его следом и закрыл дверцу.

Утром Терен застал его за столом. Громогрив подвинул схему, придерживая пальцем угол.

— Передай казначею. Только там могло уже ничего не остаться… Я не знаю.

Терен наклонился над рисунком.

— Здесь застава у западного перевала?

— Старая. Новую с дороги видно. К ней не надо.

Он убрал палец. Терен взял схему, спросил ещё о повороте к стене и ушёл проверять название по карте.

Громогрив остался перед пустым местом на столе. В печи было холодно. Он открыл дверцу, увидел среди золы несгоревший уголок бумаги и закрыл снова.

Разрешения ехать на Север у него не было. В назначенный день предстояло отправиться в Затон.

Глава 31. За воротами

Радан приехал в столицу за неделю до отъезда Громогрива. Северный совет заранее известил о поездке: воевода просил освободить его от службы и хотел сам представить преемника. В дороге задержались на размытой переправе. На приём он пришёл, придерживая левую руку за отворот куртки. Молодой капитан остался в приёмной.

Лумик указал на кресло, придвинутое к углу его стола. Радан поклонился, но садиться не спешил.

— Садитесь, воевода. Дорога была тяжёлая?

— Добрались, Ваше Величество. Последний переход только… Рука ночью не дала поспать.

Он опустился, поставил ноги ближе к креслу. Лумик помнил чашку на его колене и перевязанную руку, прижатую к груди. Тогда повязка была совсем белой, а разрезанный рукав висел на спинке стула.

Король прочёл представление северного совета. Спросил, сколько лет капитан служил при караулах и сам ли водил людей через перевал. Радана слушал, не прерывая.

— Капитана приму завтра, — сказал наконец. — Вас от обязанностей освобождаю. Бумагу получите до отъезда.

Радан выдохнул. Правой ладонью провёл по левому плечу, словно только теперь мог признаться, как оно болит.

— Благодарю, государь. Мне бы зиму дома провести. Всё собирался…

— И за лечение заплатит моя казна. Вам назначено пожизненное содержание.

— У меня есть дом, сир. Я ещё себя прокормлю.

— Руку вы повредили, защищая меня. Лекарь будет приходить, даже если вам покажется, что сегодня можно потерпеть.

Радан посмотрел на короля внимательнее. Лумик поднялся от стола, подошёл к окну. Отсюда было видно, как внизу выводят лошадей из-под навеса.

— Вы сказали тогда, что спасали Север.

— Он бы не выдержал новой войны, Ваше Величество.

— Помню. Но из повозки вы вытащили меня.

Воевода опустил здоровую руку. Лумик повернулся к нему.

— Я боялся подходить к вашей кровати. Вы за чашкой потянулись, а я думал: вдруг передумаете? Вдруг всё-таки отдадите меня им?

— А как тут не испугаться, сир? Вас едва не увезли.

— Да. И не умел сказать…

Он замолчал. Радан поднял на него глаза; в седых бровях сохранилась тёмная полоска. Мальчику этот человек казался огромным. Теперь над спинкой кресла виднелись опущенные плечи, и левый рукав лежал неровно.

— Благодарю вас, Радан. За мою жизнь.

Старик попробовал встать. Лумик положил ладонь на подлокотник, удерживая кресло, и Радан сел обратно. Некоторое время смотрел на королевскую руку.

— Хорошо, что вы выросли, государь, — сказал он наконец. — Я вас помню… совсем маленьким. В той куртке.

Лумик убрал ладонь. Терен принёс приготовленные бумаги; король подписал их, дождался, пока старик сложит свой экземпляр.

— Громогрив уезжает в Затон, — произнёс Радан. — Мне уже сообщили. Я хотел попросить… Можно с ним увидеться?

— Разрешаю. Барс вас проводит. Потом можете писать ему через смотрителя Затона. Письменное разрешение передадут смотрителю. Письма будут проверять.

— Разумеется, Ваше Величество.

— На Север он не поедет.

Радан сжал сложенный лист. Слова о возвращении он привёз и на этот раз; северный совет передал их вместе с представлением капитана.

— Я понял, сир. За встречу благодарю.

После обеда Барс привёл Радана в комнату над архивом. Открыл дверь, назвал посетителя и остался снаружи. Караульный стоял у лестницы; дверь оставили приоткрытой.

Громогрив поднялся из-за стола. Радан узнал его сразу, но остановился, прежде чем переступить порог. Старый король держался за край столешницы обеими руками. В комнате пахло клеем; на краю стола сох переплёт.

— Радан.

— Государь…

Воевода оглянулся на дверь. Громогрив качнул головой.

— Входи. Разрешили же.

Радан подошёл, протянул правую руку. Громогрив посмотрел на неё и лишь потом подал свою. Ладонь оказалась сухой, жёсткой; Радан не сразу выпустил её.

Громогрив придвинул гостю стул, но Радан, попытавшись сесть, задел больной рукой край стола и остановился. Чтобы освободить ему место, Громогрив отодвинул стул подальше.

— Из-за мальчика? — спросил он, глядя на плечо.

— Те, кто хотел его увезти, мне эту руку и повредили.

Они сели. Радан положил шапку на колени, расправил загнувшийся край.

— Я не сумел вас вернуть.

Громогрив некоторое время смотрел на шапку.

— Мне читали твои прошения. Я всё ждал: вот сейчас скажут, что разрешено. Каждый раз ждал.

— Я ездил, государь. И людей поднимал. Потом уже…

— Мне читали, — повторил Громогрив. — Ты приезжал. Я помню.

За дверью прошли с книгами. Радан начал было говорить о выкупе, остановился. Громогрив отпустил край стола.

— Тебя ещё слушают там?

— Теперь другого будут слушать. Меня от службы освободили.

— Сам решил?

— Руку вы видели. И дорогу я уже плохо переношу. На привале ждут, пока слезу с коня, будто не замечают.

Он попытался усмехнуться. Громогрив тоже, но оба почти сразу замолчали.

— В доме Ильмы крыша цела? — спросил Громогрив.

— Цела. Дом помощи работает. Давир по весне снова просил досок: дети перила расшатали.

— Он за всем не уследит…

Громогрив потёр лоб. Некогда они вдвоём могли часами говорить о постах, дорогах, жалованье. Теперь он не знал, о чём ещё спросить, чтобы Радан остался подольше.

— Я бы хотел написать тебе из Затона.

— Король разрешил. Через смотрителя. Адрес оставлю Барсу.

— Хорошо.

Воевода поднялся. Громогрив тоже встал, опираясь на стол.

— Не надо, посидите… — вырвалось у Радана.

— До двери дойду.

У порога Радан обернулся, словно забыл что-то важное. Громогрив ждал. Воевода сжал его предплечье здоровой рукой; на этот раз Громогрив ответил сразу.

— Напишите, как доберётесь.

— Напишу.

Барс проводил Радана к лестнице. Через два дня воевода уехал на Север в крытой повозке. Лумик велел дать сопровождение до границы; коня вели сзади.

За два дня до отъезда Терен принёс условия найма комнаты в Затоне. За жильё требовалось платить; ведение мастерских книг могло покрыть часть расходов.

— Хозяин знает, кто приедет? — спросил Громогрив.

— Знает. Его зовут Март. Сына потерял в этой войне. Условий для тебя менять не собирается.

Громогрив положил письмо. Попросить бы другое место. Март будет входить каждый день и видеть того, кто начал войну. Как отвечать, если заговорит о сыне?

Он взял письмо снова.

— Работу я смогу делать.

— Тогда подпиши. Если не сойдётесь, сможешь искать другое жильё в пределах округа.

У договора был срок. Громогрив заметил его раньше суммы.

Вечером он разложил вещи на кровати: книгу Ильмы, портрет, нитки, инструменты, тёплую куртку, самодельную пешку. Книгу перевязал шнурком: между страницами лежали сложенные отказы. Дважды осмотрел комнату — казалось, забыл главное. Потом завернул портрет в рубаху.

На следующий день попросил проводить его под лестницу.

Кровать уже вынесли. На её месте стоял ящик с ветошью; у стены — новые вёдра. Громогрив вошёл, остановился. От стены до стены оказалось четыре шага.

Он провёл ладонью по косяку. Здесь в первое утро отказывался брать щётку. Здесь ждал шагов после побега. Здесь пытался вспомнить голос Ильмы: память сохраняла интонации приказов, а её голос отнимала. Трещину над притолокой так и не заделали.

Захотелось выцарапать имя на косяке, испортить дерево. Своего ножа у него не было; просить у стражника он не стал.

Лада остановилась у двери.

— Собрались?

— Почти.

— Повязки положила сверху. Если промокнут, смените на ночлеге.

— Ты уезжаешь?

— Весной. В Белом Броду достраивают лечебницу. Мне предложили место.

Он кивнул. В том городе оставались дом и вода, по которой она уплыла без брата.

— А мельница?

— Мельник принял срок от первого помола. Третья семья ещё не ответила.

— До весны успеете?

— Не знаю. Работу я уже приняла. Если придётся, буду ездить оттуда. Больше откладывать отъезд не стану.

Они помолчали. Громогрив смотрел на её ладонь на косяке.

— Спасибо, что обрабатывала раны.

Лада не отвела глаз.

— Если колено распухнет, сразу идите к лекарю. Не ждите, пока перестанете ходить.

Она оглядела пустую комнату и посторонилась. Громогрив вышел вслед за ней.

Утром его отвели в малый кабинет.

— Вернись через четверть часа, — сказал Лумик смотрителю пристани.

Когда тот вышел, король указал Громогриву место перед столом.

Громогрив поклонился. Обычный придворный поклон показался слишком коротким; потребовалось усилие, чтобы выпрямиться и остановиться на этом.

Перед креслом стояла скамеечка. Он заметил её сразу.

— Дорожная грамота у тебя?

— Да, государь.

— Сопровождение доведёт тебя до Затона. Там предъявишь смотрителю мой приказ. По запросам о северных книгах будешь отвечать из мастерской.

— Да, Ваше Величество.

— Севран просил передать тебе несколько слов, — сказал Лумик. — Перед отъездом он был у меня. Он тебя простил.

Громогрив не сразу понял, что король закончил говорить. Ждал продолжения: если признаешь, если напишешь, если назовёшь. Но Лумик не добавил условий.

— Сам сказал, государь?

— Сам.

— Вы его… просили?

— Нет.

За дверью переговаривались слуги. Громогрив расслышал, как один попросил другого отнести чаши наверх. Когда-то Севран носил чашу за ним. Держал обеими руками, чтобы не расплескать. Громогрив мог взять её сразу, а мог продолжить разговор, оставив старика ждать.

— Что мне нужно… — начал он. — Письмо написать? Или он ещё здесь?

— Он уехал. Ответа не требует. Просил не приказывать тебе ни писать, ни благодарить.

— Я ведь у него прощения не попросил, — сказал он.

Лумик молчал.

Громогрив вспомнил их встречу у архива. Он говорил Севрану, что видел его страх. Хотел тогда, чтобы старик услышал: теперь я тоже знаю. Севран ушёл с помощником, а он остался среди книг, сердясь, что не нашёл других слов.

— Он об этом знал? Что я не…

— Громогрив, я передаю его слова. Он сказал, что прощает за себя.

У Громогрива заболело горло. Он попытался сглотнуть. Ещё можно было поблагодарить и уйти: король не требовал признания. Нужные слова находились легко, их он научился произносить, даже когда было больно. Громогрив открыл рот, но благодарность не вышла.

— Я оставлял его стоять, — произнёс он. — Он уже едва держался, а я видел и не позволял сесть. Иногда просто потому, что мог.

Король слушал. Громогрив хотел спросить, как Севран теперь живёт, спит ли по ночам, есть ли кому подать ему воду. Неужели придётся написать об этом самому — и ждать письма, которое могут не прислать?

— Если я когда-нибудь напишу… Мне позволят?

— Через смотрителя. Как остальные письма. Писать или нет — решишь сам.

— Я не сейчас, сир. Я пока не умею.

Лумик не торопил. За дверью тихо звякнули чаши. Громогрив остался стоять, не пытаясь заполнить молчание.

Лумик откинулся на спинку кресла. Громогрив держал руки перед собой. Стол был близко; можно было положить на него ладонь, но он не решался.

— Ты хотел что-то сказать?

Он посмотрел на скамеечку. Всё-таки посмотрел. Хотелось спросить, чем король займётся завтра в то время, когда прежде ждал его. Снова зазвонит звонок, войдёт кто-нибудь с книгами; можно будет сразу заговорить о деле.

— Нет… Нет, государь.

Лумик проследил за взглядом.

— Прежняя служба окончена. Помни это так же твёрдо, как остальные мои распоряжения.

Громогрив медленно вдохнул.

— Да, сир.

— Можешь идти.

Король не встал провожать. Уже в коридоре Громогрив понял, что держит руки так, будто несёт поднос. Разжал пальцы, опустил их вдоль тела.

У ворот ждала попутная телега. Двое сопровождающих ехали верхом: им предстояло засвидетельствовать прибытие и вернуться с распиской. До темноты нужно было пройти плохой участок у речного поворота.

Громогрив положил сумку между мешками, но сразу забрал. Пока проверяли бумаги, держал её на коленях. Караульный сверил печати и вернул грамоту Терену; тот передал её самому Громогриву.

— Теперь храни сам.

Громогрив поблагодарил. Когда старик отошёл от колеса, возница тронул лошадь.

Ворота открылись.

Громогрив смотрел на затылок возницы, на доски телеги, на полосу воды вдоль колеи. Только на площади обернулся.

В окне малого кабинета был виден стол. Лумик сидел за ним со смотрителем пристани. Головы обоих были склонены над книгой.

Телега свернула, окно исчезло.

За городом пошёл мелкий дождь. Громогрив поставил сумку рядом; ветер потянул под куртку, ноги начали мёрзнуть.

— Плед нужен? — спросил возница.

— Нет.

Ответ вырвался привычно. Громогрив посмотрел на мокрый край собственной одежды.

— Всё-таки нужен, — сказал он через несколько минут. — Если есть лишний…

Возница передал свёрток, и Громогрив укрыл им колени, подоткнув ткань со стороны ветра. Затем возница показал, за какой верёвкой лежит сухой мешок: если дождь усилится, можно будет накрыть сумку.

В конце дороги ждали незнакомая мастерская и комната, за которую придётся платить. Громогрив поправил плед, освободил руку и притянул мешок поближе.

Эпилог. Вода за окном

В Затоне Громогрив прожил почти полгода, прежде чем впервые проспал утренний колокол.

Он проснулся от света, сразу сел и потянулся к одежде. Несколько секунд в комнате существовали только привычный ужас опоздания и необходимость немедленно оказаться на ногах. Потом увидел окно, стол с незаконченной книгой, серую куртку на спинке стула. Вспомнил, где находится.

За стеной ругался Март. Мастер не мог найти долото и обвинял в этом всех по очереди, начиная с собственного внука и заканчивая сырой погодой. Громогрив прислушался. Его имени среди виновных не было.

Он лёг обратно.

Пролежал совсем недолго, может быть, две минуты. Потом всё-таки встал: работа ждала. Но эти две минуты запомнил лучше, чем весь последующий день.

Первое время в Затоне было тяжело. На улице его узнавали. Одни здоровались слишком вежливо, будто проверяли, не вернулась ли к бывшему королю власть; другие проходили мимо с неподвижными лицами. В лавке однажды отказались обслужить. Громогрив не стал спорить, хотя вечером долго представлял, как мог бы ответить. Купил необходимое в другом месте.

Возвращаясь из другой лавки, он задержался у мастерской. Сквозь открытую дверь был виден верстак, дальше — светлая стружка под ногами работника. Пахло свежим деревом; за домами шумела вода. Громогрив перехватил покупку поудобнее. Можно было войти сразу. Он постоял ещё немного, слушая, как рубанок проходит по доске, и только потом переступил порог.

Март сдавал ему комнату и платил за ведение мастерских книг. Сам он считал хорошо, но ненавидел писать. Громогрив сверял расходы на дерево, отмечал поставки, помогал переплетать школьные учебники. Иногда садился с рабочими обсуждать шлюз. Не все соглашались слушать. Приходилось доказывать разумность предложения без возможности приказать.

Это получалось не сразу.

Однажды он повысил голос на ученика, перепутавшего записи. Юноша побледнел и замолчал. Громогрив узнал выражение слишком поздно — уже после того, как испытал короткое удовлетворение от восстановленного порядка. Вечером нашёл ученика во дворе и сказал, что тот должен исправить числа, но кричать на него не следовало.

Ученик буркнул, что понял, и ушёл. Громогрив смотрел ему вслед. Хотел окликнуть: ведь он пришёл извиниться, разве нельзя было ответить иначе? Потом вернулся в мастерскую.

Случалось и другое. Молодой рабочий, пришедший на пристань из соседнего селения, узнал, кто ведёт книги, и остановился перед столом, широко расставив ноги.

— Что же сидишь? Эй, перед гостями здесь кланяться разучился?

Громогрив застыл. Внутри мгновенно возникло знакомое движение: подняться, опуститься на колени, не раздражать. Почти одновременно пришла ярость, настолько сильная, что он испугался собственной руки, сжавшей край стола.

Март, работавший у окна, положил инструмент.

— Отойди от стола.

Рабочий засмеялся, но, увидев лицо мастера, отступил.

— Да я просто… Пошутил я!

— Отойди, говорю. С претензией — в совет. Здесь мне работать надо.

Рабочий ушёл, ругаясь себе под нос. Громогрив всё ещё сидел неподвижно. Март вернулся к окну.

— Не надо благодарить, — сказал он. — Я сына на вашей войне потерял. Это вам не дружба.

Громогрив кивнул.

— Понимаю.

Март посмотрел на него.

— Не знаю, понимаете ли… Только в моей мастерской такого не будет.

Вечером Громогрив долго не мог взяться за книгу. Внизу Март ругался с поставщиком досок. Потом поднялся спросить, сколько они заплатили в прошлый раз. Громогрив нашёл запись; мастер проверил число и унёс книгу.

Из столицы продолжали приходить запросы. О зимних переселениях, о пропавшем отряде, о том, кто подписал выдачу зерна из речных складов. Иногда он вспоминал полезное. Иногда возвращал лист со словами, что не знает. Однажды зачеркнул уже написанное имя: уверенности хватало только в том, что он хотел бы его вспомнить.

В конце зимы пришло письмо от Радана. Воевода вернулся в свой дом и больше не командовал караулами; преемник приезжал за советом, но очередной объезд провёл сам. Радан писал о выпавшем снеге, спрашивал, топят ли в комнате Громогрива. Внизу отдельно прибавил: «Ваше письмо получил. Лекаря впускаю, не сердитесь». Громогрив перечитал эту строчку и на следующий день написал ответ.

Лада вернулась в Белый Брод в начале весны. Ей предложили место при новой лечебнице. В апреле она прислала Громогриву маленькую записку: имя Ольта исправлено в трёх списках, в четвёртом пока осталось прежнее, потому что не нашли исходную книгу. Третья семья согласилась на мельника, но запись о пользовании водой ещё проверяли. Лада уже работала в лечебнице; к писарю теперь ходила после смены. Громогрив знал, где могли хранить исходную книгу. Написал адрес, приложил схему старого архива и отправил.

Лумик той весной приехал на открытие школы. Громогрив знал об этом заранее и решил не идти. Он ещё не был готов стоять среди тех, кто будет приветствовать короля, и проверять себя на каждом движении.

Вместо этого целый день чинил переплёт большой книги. За окном прошли празднично одетые семьи. Позже зазвучала музыка. Громогрив закрыл окно, потом открыл снова.

На школьном дворе Лумик слушал Энну. Она поклонилась и сказала:

— Ваше Величество, до зимы печь придётся переложить. В классе дымно! И учитель второй всё не едет… Нам сказали, назначение уже подписано.

Молодой король сперва огорчился: ему хотелось хотя бы в день открытия услышать, что всё сделано хорошо. Потом спросил о печи и записал имя мастера.

Корабельного мастера с королевской пристани позвали посмотреть на протекающий школьный навес. Он поднялся по лестнице, проверил стык досок и сказал, что смолу клали по сырому дереву. Лумик узнал голос раньше, чем увидел лицо. Отец Тави постарел; в коротких волосах почти не осталось рыжего.

Король дождался, пока он спустится.

— На пристани работы хватает?

— Хватает, государь! Двух учеников взял. Один нож держит — страшно смотреть.

Мастер улыбнулся и сразу отвёл глаза. Тави тоже когда-то держал нож неправильно. Оба вспомнили, ни один не сказал.

— Если потребуется место для третьего, скажи смотрителю, — произнёс Лумик. — Новые лодки весной будут нужны.

— Спасибо, государь.

Лумик хотел спросить ещё о многом. О доме у пристани, о старом верстаке, о собаке, которая гонялась за ними в детстве. Но возле школы ждали другие, а мастер уже отошёл к доскам. Костяной свисток оставался в королевском ящике.

К нему подошла девочка с деревянной лодкой. Один борт треснул, парус держался на узелке. Она хотела показать подарок.

— Отойди пока, — сказал распорядитель. — Государь разговаривает.

— Подожди, — сказал Лумик.

Он присел, чтобы рассмотреть лодку. Девочка объясняла долго, возвращалась к началу, путала, какой брат вырезал мачту. Лумик слушал и вспоминал маленький парус в руках отца.

— Ваше Величество, вас к столу просят, — окликнул слуга.

— Сейчас подойду, — ответил Лумик.

Он остался ещё немного. Ему хотелось дослушать, как девочка собиралась чинить борт.

Вечером Март постучал к Громогриву.

— Вы сейчас заняты?

Громогрив поднял голову от книги.

— Нет.

Чуть позади Марта стоял его внук, держа в руках письмо. Его мать уехала в соседний город на ярмарку; письмо было коротким, но мальчик путался в длинных словах и сердился, когда дед поправлял слишком быстро.

— Поможете? — спросил Март. — Только, чур, всё за него не читайте. Он сам хочет.

Громогрив кивнул и освободил место за столом.

Мальчик сел рядом. Пахло улицей, стружкой и свежим хлебом. Он положил палец под первой строкой, начал, остановился, попробовал снова. Громогрив ждал. Несколько раз хотел подсказать раньше времени и удерживался.

Когда письмо закончилось, мальчик стал рассказывать, что мать обещала привезти с ярмарки. Громогрив слушал. Мальчик назвал сначала три подарка, потом ещё один и всё не мог решить, чего хочет сильнее.

Когда мальчик договорил, он заметил книгу со старинными рисунками и попросил показать. Громогрив прочёл первые страницы истории о путешествии по большой реке.

— Спускайся, пора! — позвал снизу Март.

Пришлось остановиться на самом интересном месте.

Оставшись один, Громогрив взял со стола портрет. Он сам, молодой, всё ещё смотрел из прошлого с той же неприятной уверенностью. Громогрив повернул его. На обороте были три слова Ильмы: «Вернись до снега».

Громогрив попробовал вспомнить её голос. Не получилось.

Он посидел так некоторое время, затем поставил портрет на полку изображением к комнате.

За окном шумела вода. Громогрив подошёл и распахнул створку шире. Из сада пахнуло влажной землёй. Внизу Март звал внука домой; мальчик ответил не сразу, потому что пытался разглядеть что-то в темнеющей протоке.

— Громогрив! — крикнул он вдруг. — А завтра дочитаем ту историю?

Громогрив посмотрел вниз.

— Дочитаем, — ответил он.

Мальчик побежал к дому. Громогрив ещё немного постоял у открытого окна, потом вернулся к столу и положил закладку там, где они остановились.