Цена империи. Чистилище
Пролог
Влад Тарханов, Игорь Черепнёв
Цена империи. Чистилище
Альтернативная версия
Из цикла «Игры в солдатики»
Серия «Михайловичи» -1.
Пролог
Два величайших тирана на земле: случай и время.
(И.Гергер)
Подмосковье
19 сентября 2020 года
- Михаил Евграфович, вам надо посмотреть эти графики.
Ведущий научный сотрудник отдела «статистической темпористики» организации, именуемой «Проект «Вектор»», профессор Надеждин, уставился на подбежавшего к нему, запыхавшегося оператора систем наблюдения и контроля ветвей исторического дерева, лейтенанта Головоножко.
- Так, Лёня, отдышись, запыхался, как паровоз на сорокаградусном подъеме. «Ракету»[1] Стефенсона наблюдал? Один в один с ним дышишь. Пошли ко мне, нечего тут на коридоре волну гнать, покажешь и расскажешь.
Когда они зашли в кабинет профессора, тот рухнул в свое кресло и активировал монитор ноутбука. После того, как удачно прошла засылка хроноагента Андрея Толоконникова в конец 1939 года[2], в результате чего от древа мира отпочковалась новая стабильная реальность, в проект наконец - то стали вливать очень приличные средства. Это позволило не только дополнительно набрать новый персонал, но и обеспечить его самым современным оборудованием. И одновременно ужесточить и без того драконовские меры по обеспечению секретности и дезинформации партнёров и коллег различного масштаба, а проще говоря потенциальных противников.
- Показывай!
- Вот они, Михаил Евграфович. Эта наша новая стабильная реальность, РИ-43, но она не настолько устойчивая, как предполагалось согласно расчетам. Смотрите, мы наблюдаем там отпочковывание как минимум, трех ветвей, которые можно считать относительно перспективными. По нашим прикидкам, можно туда перебрасывать хрономатрицы, но в точку, которая ниже декабря 1939 года. И это позволит добиться серьезного уменьшения энергозатрат, по сравнению с пересылкой хрономатрицы в нашу стволовую часть реальности.
- Леонид Макарович, разве это не подтверждает наши теоретические выкладки? Что тут неправильного. Стоп! А вот это что за фигня? Что это за флуктуации, Лёня? Это из-за них ты меня решил взять за жабры?
Доктору наук, профессору Надеждину недавно исполнилось тридцать восемь лет, из молодых дарований, мало кому удавалось защитить докторскую в двадцать пять, да еще и минуя кандидатскую. Из-за своего характера учёный удачно избежал тлетворного влияния «общечеловеков» и прочей либерастической отравы. В его речи молодежный сленг присутствовал порой в очень неприличных количествах, но не слишком скромный гений, делавший в уме сложнейшие расчёты, всегда отличалось некоторой экстравагантностью, и даже на грани сороковника эта оригинальность никуда не делась, а стала еще более ярко выраженной.
- Так точно, товарищ ведущий научный сотрудник. Это энергетические выбросы. Пока что мы зафиксировали их пять штук всего. Амплитуда – умеренная. Я бы даже сказал, что весьма слабенькая, но как-то тревожно.
- Есть корреляция между флуктуациями энергии и образованием в РИ-43 новых стабильностей? – профессор застучал по клавишам.
- Образований новых стабильностей – три штуки, выбросов энергии – пять штук. Совпадение с образованием в двух случаях: первом и третьем. Я тут никакой зависимости не вижу.
- Не обижайся, Леонид, то, что ты не видишь, не означает, что этой взаимосвязи нет. Надо просчитать. Очень надо… В общем, звоню Михайловичу, пусть шеф объявляет аврал! Хорошо, спасибо, Лёня, сейчас организую мозговой штурм проблемы.
- Извините, Михаил Евграфович, а не получится так, что мы тут черную дырочку организуем? Коллайдер не потянул, так, вроде мы сподобимся…
Лейтенант выглядел слишком уж струхнувшим.
- Не боись, вояка! Пока что ни по какой теории черной дырой не пахнет, от слова совсем… Но вот что день грядущий нам готовит, этого я тебе сказать достоверно не смогу! Считать надо.
- А можно, я в ваш штурм свой плевочек внесу? – неожиданно осмелел Головоножко.
- Ну, внеси, - почти без эмоций отозвался профессор, увлеченно что-то просчитывая, в открытом математическом приложении.
- А если это ОТТУДА пытаются пробиться к нам СЮДА? А?
- Лёня, плиз, иди, работай, я твою версию учту, посмотрим, что покажут расчеты. Надо попросить время у супера, вне очереди… Извини, мне надо заявку срочно бросить! И ещё, Лёня, отслеживай всплески и проверь, что там с микрофлуктуациями, какая по ним статистика? Разрешение аппаратуры позволяет их уловить?
- Позволяет. Сделаем, Михаил Евграфович, главное, что это не черная дырочка… остальное не так страшно…
Когда лейтенант покинул кабинет профессора, тот по селектору вызвал сотрудников на срочное совещание и грустно заметил:
- Лёня, Лёня, мы ведь сами не знаем, на что способно время, может быть, окажется, что чёрная микро-дырочка будет за благо!
Одно слово от авторитарного коллектива: все даты в произведении даны по новому стилю, дабы уменьшить количество скобок в тексте и упростить его восприятие при создании аудиокниги.
Второе слово из того же первоисточника: события, герои, их отношения и соотношения вымышлены и с реальными фигурами-однофамильцами никаких точек соприкосновения не имеют.
Оба слова касаются всех книг серии.
[1] «Ракета» - самый известный паровоз Джорджа Стефенсона, созданный в 1833 году (его первый локомотив «Блюхер» был создан намного ранее, в 1814 году, назван в честь победителя Наполеона). Надо признать, что сорокаградусный подъем для этого паровоза был бы непреодолимым препятствием.
[2] См. серию «Проект «Вектор»», Влада Тарханова.
Глава первая. Учитель и ученик
Часть первая
ТЕОРИЯ ОЧЕНЬ БОЛЬШОГО ВЗРЫВА
Если ты выстрелишь в прошлое из пистолета,
будущее выстрелит в тебя из пушки.
(А.Гафуров)
Глава первая
Учитель и ученик
Подмосковье
12 октября 2020 года
Учитель, воспитай ученика,
Чтоб было у кого потом учиться
(Б.Левин – Е.Винокуров)[1]
Коняев
За окном – золотая осень. То время, когда на дворе еще не прелюдия зимы, а воспоминание об уходящем лете, когда листва на кустах и деревьях не осыпалась грязно-серыми комками на землю, а трепещет золотом и багрянцем. Мое любимое время года. Я точно знаю, до зимы не дотяну ну, тут уж извините, мне девяносто два года, пожил уже. Никаких сантиментов и сожалений. Есть такая болезнь, которую наука пока лечить не научилась, она называется старость. Меня зовут Михаил Николаевич Коняев. По профессии историк, академик (ладно, будем скромными, членкор) еще доперестроечных времен. С гордостью могу сказать, что меня считали самым скандальным историком времен Советского Союза. Не без оснований меня называют последним академиком из СССР: я был избран действительным членом буквально накануне распада страны. И про члены это не про то, что вы могли себе вообразить, это мы себя так называли для солидности. Скандальным я был по той причине, что слишком мало ссылался на классиков марксизма-ленинизма, впрочем, для конца восьмидесятых это было не столь критично, даже несколько поощрялось. Мои работы были посвящены состоянию сельского хозяйства в России в период с конца шестнадцатого и до начала двадцатого века. Учитывая, что от наличия продуктов питания зависит безопасность государства, я и разбирал не только уровни урожайности, но и политические и экономические аспекты жизни страны, от сельского хозяйства зависящие. Классовый подход? Да нет, не это было главным, кстати, я считал, что роль личности в истории советскими учеными слишком недооценена в силу давления классовой теории, которая в нашей истории как-то не работает так, как представляли себе классики марксизма. За иммунитет ко всяким «измам» я был сначала бит, потом обласкан, затем отправлен на синекуру: будучи пенсионного возраста получил кафедру истории земельных реформ в России. Пустое место. И кафедра. И реформы. Семь монографий, плюс три в составе коллектива авторов. Шестнадцать кандидатов и три доктора исторических наук. Заслуги есть. С кем я был знаком, кого я консультировал, рассказывать не буду. Сами видите, что у нас происходит, поэтому зачем говорить о том, что так и не получилось реализовать? Извините, мне надо поговорить с одним человеком:
- Евгений Викторович, что вы мне ответите? Я понимаю, это нарушение режимности объекта, и всё такое прочее…
По глазам куратора вижу, что последняя моя фраза ему активно не понравилась.
- Михаил Николаевич, вы должны понять, что режим есть режим…
- Евгений Викторович! Для меня это очень важно. Понимаете, это реализация всех моих планов, развитие идей, которые так и не были признаны научным сообществом в мое время. Я должен знать все подробности.
Вижу, что не могу пробить эту глухую защиту…
- Да вы поймите, товарищ майор, после этого разговора я могу идти за черту с чистой совестью, меня тут уже ничто не будет удерживать.
Кажется, до него дошло…
- Вы понимаете, что я беру на себя такую ответственность…
- Вы только скажите, где мы сможем спокойно поговорить? В обществе вашего сотрудника, конечно, ничего секретного я не выдам, но пусть человек присутствует.
- Ладно, уговорили. Когда?
- Завтра. В шестнадцать ровно. Это будет после защиты. Сейчас ресторан с пьяными учеными не приветствуется к радости соискателя, который может немного сэкономить (из-за эпидемии), чествуют небольшим фуршетом прямо на месте события. Так что в шестнадцать он будет тут, ну, где скажете.
Конюхов
Звонок Учителя прозвучал неожиданно накануне защиты. В последнее время я сильно нервничал, а мой мэтр был фактически вне игры – снова стало сдавать сердце и его положили в какую-то новомодную клинику за городской чертой. Правда, необходимые для защиты диссертации документы он подписать успел. А вот присутствовать на защите – нет. Вы знаете, что при защите докторской диссертации научного руководителя у диссертанта нет, его роль исполняет консультант, каким для меня и был академик Михаил Николаевич Коняев. Меня зовут Александр Михайлович Конюхов, я знаком со своим Учителем еще со студенческой скамьи. Мне сейчас шестьдесят два, две недели назад как отметил в узком кругу это грустное событие. Михаил Николаевич читал нам курс лекций по вопросам земельных отношений в дореволюционной России, разбирая особенно подробно причины провала любых реформ в этой области. Единственными эффективными преобразованиями в земельных отношениях оказались предвоенные реформы большевиков. В аспирантуру я поступил сразу после окончания военной службы. Была возможность «откосить» от армии, такая дурацкая штука как совесть не позволила. Прошел Афганистан. Была возможность «откосить» и от поездки в эту «дружественную» страну. Та же самая штука, о которой я говорил ранее не позволила. Остался на сверхсрочную, застал вывод наших войск, прикрывал отход нашей дивизии в составе роты спецназа. Два легких ранения. Наград не получил. Как говорил наш замполит из-за своего длинного языка. Язык мой – враг мой, да, это как раз про меня. А потом была защита кандидатской диссертации. Я выбрал очень скандальную тему, если бы не перестройка и не Афган за моей спиной, то не защитился бы. Тема кандидатской звучала так: «Скрытые механизмы Октябрьского переворота. Роль офицеров Генштаба в подготовке и проведении вооруженного захвата власти партией большевиков». Моим оппонентом был академик Коняев. Его отзыв был самым благожелательным, хотя главу о причинах Октября он раскритиковал. А после защиты (я проскочил впритирку, буквально один голос «за» стал решающим, набрал неписанный минимум в две трети) мы с Михаилом Николаевичем стали общаться намного чаще. Мне тогда было тридцать шесть. И больше четверти века шёл к своей докторской под чутким руководством Коняева. Про нас шутили: «и на нашего Коня нашелся свой Конюх» … На шутки я не обижаюсь, но за оскорбления сразу бью в рыло, привычка такая после Афгана осталась… Личная жизнь? Да не сложилась как-то. У меня было два легких ранения, но оба в голову, скорее всего, недолеченнаяконтузия. Иногда у меня случались припадки, что-то вроде эпилептических, только без судорог. Иногда терял сознание и падал, из-за этого мне отказали в правах на вождение автомобиля. Двести, совершенно не лишних для меня, баксов исправили ситуацию. Теперь я за рулём. Чувствую приближение приступа за несколько минут и успеваю присесть или припарковаться. Знаете, интересное чувство: мгновенно наступает темнота, а ты висишь над своим упавшей тушкой и наблюдаешь за собой вроде как со стороны. Потом кто-то лупит тельце по щекам или суёт под нос какую-то вонючку, обычно этого достаточно для того, чтобы вернуться. Такие вот галюники, получается… Беру в руки уже переплетенную рукопись. «Реформы Александра II и контрреформы Александра III». Ну что, завтра в бой! «И вечный бой, покой нам только снится…»[2]
Полковников
Подмосковье
13 октября 2021 года
- Женя, объясни мне, тёмному человеку, какого?
Вопрос тяжелой скалой повис в воздухе, готовясь размазать оппонента по паркету… Почему-то Выпускающий (так теперь называлась должность Николая Степановича Полковникова, оставшегося одной из ключевых фигур проекта «Вектор») терпеть не мог эти новомодные покрытия, а в своем кабинете оставил паркет еще советских времен, который аккуратно отреставрировали, покрыли лаком, дали ему новую жизнь и оттенили весьма красивую фактуру, присущую только натуральной древесине.
- Николай Степанович! Я взял на себя ответственность, вы же знаете, как психолог я отвечаю за готовность хроноагента к транспортировке.
- А я думаю, что вы, Евгений Викторович, проявили вопиющую безответственность. Возраст агента, состояние его здоровья, это вы учли? Если уже так надо было организовать эту встречу, так почему не на базе? Тут до реанимации из любой точки – три минуты и аппаратуру можно запустить за пять минут! А что у нас? За сколько вы гарантируете доставку агента на точку старта?
- Десять минут, максимум!
- Целых десять минут, дол…..б! – Не выдержал полковник, распекая подчиненного он добавил к последнему слову еще две связки самых разносторонних эпитетов, из которых психолог проекта почерпнул много нового и о себе, и о своей физиологии, и о сексуальных предпочтениях не только своих, но и родителей заодно. Вообще-то Полковников (который полковник одновременно) был человеком крайне сдержанным и хладнокровным. Для него такие вспышки гнева были не характерны, он срывался на мат всего три-четыре раза, и этот случай стал пятым за всю его жизнь!
Евгений Викторович Сипягин сначала покраснел, потом побледнел, а потом стал бордовым, как отварная свекла в украинском борще.
- Я бы вас попросил, Николай Степанович! Я бы вас очень попросил…
- Так… рапорт мне на стол! Резво! Шевели лапками, б… Когда должна быть эта встреча?
- С минуты на минуту!
- Что??? А с академиком сейчас кто?
Тут побледнел уже полковник, чувство приближающегося северного зверька сдавило ему грудь.
- Так это, Мариночка… Она всегда профессора выкатывает на прогулку, и я еще, так вы меня вызвали.
- Он еще не укатил? – полковник раздраженно забарабанил костяшками пальцев по дубовой столешнице.
-Так нет, когда я к вам шёл, Ведерникова уже спускала агента к выходу. Думаю, они уже на месте…
- Отставить рапорт! Молнией к академику, и если с ним что-то случиться, то ты будешь первым, кто покинет Проект не по собственному желанию. Ясно?
- Так точно. – почему-то по-военному ляпнул психолог и помчался по коридору к служебному лифту.
«Только бы пронесло, только бы с академиком ничего не случилось!» - думал Выпускающий. После первого успеха была череда неудач, вызванная не слишком удачным материалом. Удалось установить, что психологическая готовность умереть (не путать с навязчивым стремлением к самоубийству) стала главным условием успеха переброса хроноагента в прошлое. При этом еще имел значение и багаж знаний, которые были необходимы агенту, ведь никаких материальных вещей в Иную Реальность забрать с собой невозможно. Только знания, опыт, навыки, рефлексы. В этом плане Коняев оказался очень удачным приобретением. Он был дважды женат и благополучно пережил своих супружниц, имел двух сыновей (от разных жен), оба с середины девяностых перебрались за пределы Отечества. А Михаил Николаевич никуда переезжать не собирался, хотя его и приглашали. Хотел умереть на родной земле. Обычная стариковская прихоть, которую надо было уважать. А его гигантский жизненный опыт! А знание той эпохи, в которую собираются послать хроноагента! Это же сам Всевышний дал нам такой шанс, и не дай Бог, чтобы с академиком что-то произошло! Удивительное дело – этот человеческий мозг! Казалось бы, девяносто два года, маразм стоит на пороге! Так нет – никаких признаков деменции нет и в помине! Светлый ум, отличная память, причем никакого склероза! А что вы хотите, если свою последнюю монографию Коняев отдал в издательство всего год назад! И его книги издаются не только у нас, но и за рубежом, переведены на шестнадцать языков мира! И вот он согласился попробовать себя в Проекте «Вектор»… Только бы с ним было всё хорошо!
[1] Эти строки из стихотворения поэта Бориса Левина, который немного перефразировал стих Евгения Винокурова, у которого первым словом в фразе идет слово «художник», а не учитель.
[2] Стих А.Блока «На поле Куликовом»
Глава вторая. Линия тьмы
Глава вторая
Линия тьмы
Подмосковье
13 октября 2021 года
Тьма, пришедшая со Средиземного моря, накрыла
ненавидимый прокуратором город
(М.А.Булгаков)
13 октября в Москву пришел циклон. Но ветер, стремительно рвавший плакаты и афиши, задиравший юбки горожанкам, выбивавший зонтики из рук и срывавший шляпы и бейсболки с голов неосторожных прохожих, к обеду только усиливался. Этот ветер пришел не с Северных льдов, неся хлад и снег, не с Южных Украин, даруя тёплые дожди, он пришел с Запада, напитавшись в Средиземье и Британских морях мороком, туманом и мрачной грозой. И нёс с собой тьму. В городе стало как-то по-зимнему сумрачно, серая мгла затягивала горизонт, ставший от этого унылым и беспросветным, а на мрачное унылое серое небо начинали заползать громады отяжелевших грозовых облаков, с их черно-красным подбоем на стальные цвета плащах.
«Хорошо, что сегодня не пятница» - подумал обыватель, съежившись, добираясь на место кормления офисного планктона. «Хорошо, что сегодня можно никуда не идти» - решила про себя молодая художница, нырнув с головой в незаконченный холст, при этом не забыв грязную пятерню вытереть о всклокоченную от непрофильного употребления прическу. «А нам всё равно» - твердили несгибаемые старушки-пенсионерки, спешащие по своим делам в тот самый час пик, когда и без них в общественном транспорте иголке упасть было некуда. Но тьме было на всех наплевать – она поглощала город, квартал за кварталом, медленно и неотвратимо, минута за минутой, час за часом, и постепенно город стал исчезать, полностью погрузившись во беспросветную мглу. Первым исчезли башни Москва-Сити и стало казаться, что город проваливается не во сумрак непогоды, а во мрак прошедших веков.
Конюхов
Я купил эту машину двенадцать лет назад. Она уже тогда не была новой, но во вполне приличном состоянии. Обычная Лада Калина, мне иномарка не по карману. А тут и салон достаточно просторный (не люблю, когда колени упираются при посадке в авто в подбородок), и девочка моя не прожорливая. Наверное, надо перестать нервничать, а то я до Перепупинска, где прячется от людей и болезней академик Коняев, мой учитель, никогда не доберусь. Интересно, кто это нашёл такую дыру недалеко от Москвы? Я же был уверен, что в ближнем Подмосковье такой хренотени быть не должно! Её даже на навигаторе нет, пришлось ориентироваться на Лыткарино, а уже оттуда двигаться до Володарского, вот тут и произошёл затык. По описанию профессора мне надо было от поселка Володарского добраться по дороге на Колычево (одно из многих в Подмосковье)[1]. Тут еще было понятно: сначала через речку Парху перебраться по мосту между Большой Володаркой и Малой Володаркой, дальше маршрут: Константиново, Плетениха, Новлянское, Семивраги… и всё? Нет дальше ничего. Лес тут есть. Смотрю Гугла-карту, аэрофотосъемку, ну вот, вот эта дорога к лесу от Семиврагов вроде бы то, что мне было нужно, ну и что? Что дальше? Куда? Зачем? Нет тут ничего. Лес и всё! Ладно, тут мне академик написал: от этого сельца сделать звонок. А связь? Раз пишет, значит есть. И звонил же он мне. Звонил! Разбрасывая октябрьскую грязь, Калина с трудом добралась до деревеньки, ну, здравствуй, жопа мира! Над головой низко пролетел самолет, идущий на посадку в Домодедово. Вспомнил народную примету, что низко летящие самолеты – это к дождю. Деревушка эта никакая, пара десятков домов да полсотни с небольших жителей на всё селение. Живут одни старики. Звоню. Трубку берет женщина, представляется медсестрой, рассказывает подробно, как дальше ехать. О! Понял. Вот сюда идёт улица, Золотая, там местная амбулатория, ага Новые Семивраги, тут деревушка на деревушке. А вот и нужная мне дорога – ныряет в лес. А массив тут большой, идет по излучине Пахры, наверное, километров квадратных десять-двенадцать будет, как минимум. Еду через ряды старых деревьев, густые и заросшие темным подлеском. Пока пересекал чащу, стало совершенно темно, просвет появился только после того, как вырвался на опушку. О! А вот и госпиталь. Наверняка, в нём мой академик и лечится. А живёт в санатории в лесу. Хорошо. Проверяю. Улица Заречная, значит еду правильно. Чуть было не пролетел мимо! Торможу. Возвращаюсь. Сторожка лесника. Шлагбаум. Дорога идёт вглубь зарослей. Из сторожки выходит лесник, мужик квадратный, плечи здоровенные, сам невысокий, но я таких по Афгану знаю – с ним лучше один на один не встречаться: заломает и, зевая, пойдёт дальше, не потратив сил больше, чем на ловлю блохи у любимой кошары. Внимательно посмотрев на машину, как будто рентгеном прошелся, «лесник» поднимает поперечину из массивной трубы, ага, тут легковушкой не проскочишь – никакой тебе деревяшечки на перекладинках – всё крепко и массивно. Удивительно, но прямо в лес идет асфальт. И тут я выезжаю к ограде. Тут место под стоянку машин, навес, две иномарки ждут своих хозяев. Паркуюсь. Сейчас должен показаться Конюхов. Вот только обрадовать его нечем. И мучает мысль: не повернуть ли мне обратно? Но учителя нервировать нельзя. А так, может быть, смогу ему всё преподнести аккуратно. О чём это я?
Сейчас я поражаюсь одному: как он меня просчитал! Ладно, давайте обо всем буду рассказывать последовательно, пользуясь правильным научным методом – подробно и не забывая о деталях. В диссертационном совете нашего университета моя работа никаких возражений при ее предоставлении не вызывала: оформлена правильно, тема раскрыта, замеченные недостатки были оперативно исправлены. Но тут произошла ротация в этом самом «научном трибунале», у нас эта процедура была прописана в уставе университета. Пришло пять новых человек, в том числе в профессор Незванько. Николай Тарасович был выходцем из Тернопольщины, ему шел семьдесят четвёртый год. В возрасте тридцати лет он защищал кандидатскую, в историческую науку шёл по партийной линии, имел серьезную «мохнатую руку» в столице, так что поступил просто и эффективно: ему достали«кирпич с грифом»[2], который он и передрал, причём многие куски текста не удосужился даже чуть-чуть изменить. На его беду официальным оппонентом был академик Коняев, который хорошо знал текст первоисточника: ее писал один из его учеников. Он не только обвинил молодого соискателя в плагиате, но и доказал факт бессовестного заимствования. Николай Тарасович защитился через год, немного подрихтовав текст, изменив тему и метнувшись в другой научный совет. Видимо, ему помогли выбрать правильных оппонентов и нужных рецензентов. Защитился он в периферийном научном совете, и вскоре получил звание доцента и должность проректора по административно-хозяйственной работе одного из столичных вузов. Так сказать, политическая структура усилила воспитательное направление исторической науки. Докторскую он защитил в восемьдесят восьмом, когда по стране вовсю гуляли перестроечные ураганы. Но его докторская была на удивление скромной, беззубой, доказать ее актуальность и научную новизну было сложно, но Незванько воспользовался проверенным рецептом: защищался на периферии, и в научном совете прошел без проблем. Диссертация была написана двумя кандидатами исторических наук, так что с самим текстом проблем не было, со скрипом и не без смазки, работа прошла ВАК и Николай Тарасович получил профессора. В начале девяностых он частенько хвастался тем, что был потомком полицая, а его дядя сражался в мельниковских бандах, «освобождая Украину от большевистского засилья». Потом, в начале нулевых, быстро переориентировался, стал ярым русским «патриотом» и поддерживал самые отъявленные националистические движения, чисто с позиций исторической науки. Пока что профессор Незванько чувствовал себя неплохо, имел кафедру, несколько диссертантов, участвовал в различных форумах, даже регулярно получал гранты, так что извините, был силой, и с ним считались. И вот, получилось, что я заимел в научном совете человека, который имел на меня зуб, даже не на меня, а на моего учителя, но отмстить академику унизив (завалив) его ученика – так это ж отложенная месть, которая намного слаще мести немедленной! Я как-то не обращал на возню в совете внимания, я был занят работой, шлифовал текст, заканчивал редактировать монографию, которая заинтересовала несколько издательств, так что у меня был даже выбор, где издаваться. «Два Александра – противостояние русских элит на изломе эпохи». Сигнальный экземпляр получил еще до защиты и спокойно вставил в текст ссылку на эту работу. И вот он, мой Рубикон! Предзащита прошла успешно, замечаний принципиальных не было, недостатки оперативно устранены. Две рецензии – положительные. Предварительные отзывы официальных оппонентов – мне передали, что все хорошо, работу оценили высоко. И вот во время обсуждения на сцену выкатился профессор Незванько. Почему выкатился? Маленький, толстенький, с лысиной во всю голову, и клоками седых волосинок в виде островков на темечке и за ушами, с крысиной мордашкой, страдающий одышкой и с солидными мешками под глазами, он перед тем как начать речь чуть пожевывал ртом, как будто перерабатывал оппонента на мелкие детальки перед тем, как проглотить. А потом профессор решил поставить под сомнение даже не научную новизну, а вклад диссертанта в эту работу. Надо сказать, что он хорошо изучил мой труд, даже не автореферат, а именно текст диссертации, указав на то, что значительная часть опубликованных по теме работ была в соавторстве с академиком Коняевым. Затем приводил цитаты из работ самого академика, причём, вырванные из контекста, сравнивал с моими идеями и утверждал, что работа – заслуга Михаила Николаевича, который на старости лет решил таким образом утвердить свои сомнительные концепции в исторической науке. Человеку, незнакомому с моей работой, это выступление могло показаться более чем убедительным. Потом профессор Тарас набросился на мою личную концепцию преломления социальных факторов через личную психоматрицу человека, в которой доказывалось, что традиции и особенности воспитания, социальной среды, обучения влияли на исторические процессы, делая их из железно детерминантных, простите, заговорился… Делая их из строго закономерных непредсказуемыми, причём то, каким образом проявится реакция конкретной личности на стрессовую историческую ситуацию абсолютно точно предсказать невозможно. И История часто сворачивала в сторону от закономерного пути только потому, что на ее пути оказывалась психика одной-единственной личности. Тут уже Незванько оторвался по полной программе, доказывая полную несостоятельность моих воззрений, которые тут не так сильно пересекались с идеями академика Коняева. Получалась интересная схема: мои диссертационные успехи – заслуга академика, а идеи собственно диссертанта – полный отстой из-за которого нет смысла портить бумагу. И вообще надо бы отправить эту рукопись на помойку и заняться серьезными научными исследованиями. А вы еще не знали, что научный мир то еще болото, и подставить кого-то, провалить – любимое занятие многих «деятелей» от науки?[3] Да, тут был такой нюанс, академик Коняев уже удалился от активной работы, чтобы его как-то поддержать, я советовался с ним по некоторым работам, статьям, и в них ставил его соавтором. Обычно статьи дополняют фамилиями ректора или секретаря научного совета, или кого еще, кому очень надо, чтобы появилась в послужном списке печатная работа. Я же поступал не так, как все «нормальные» люди, сейчас за это и расплачивался. Ничего, отбился. Меня неожиданно поддержал академик Басармян, который, кстати, с Коняевым был далеко не во всём согласен. Но с Аванесом Арутюновичем я лет восемь назад советовался по положениям докторской. Вот это академик и вспомнил. Приятным сюрпризом было и выступление официального оппонента, который подчеркнул интересные методы именно психологической части исследования, настаивая на перспективности применения их для дальнейших научных разработок. Вроде бы атаку Незванько мы отбили, но при ответах на другие вопросы профессор Тарас вставлял язвительные замечания про академическую убогость Михаила Николаевича, а потом еще спросил, каким образом неизданная монография попала в список работ диссертанта. Ну, тут я и вспылил. Вытащил на свет сигнальный экземпляр и высказал старому мерзавцу всё, что о нём думаю. Скандал! Да еще и какой! Сам себе подгадил. Из девятнадцати членов научного совета шесть чёрных шаров. Шесть! Это был провал, катастрофа. Стало совершенно ясно, что ВАК докторскую не пропустит.
Закурить бы! Да бросил! Врачи строго-настрого запретили с этими моими потерями сознания курить – сосуды головного мозга надо регулярно расширять. Я спросил тогда: «Коньяк подойдёт, для расширения сосудов»? На что мне ответили: взять столовую ложку! хорошего!! коньяку!!! Подержать тридцать секунд во рту и… выплюнуть!!!!!!!! Я тут кучу восклицательных знаков бы поставил: по одному восклицательному знаку за каждое матерное слово, которым наградил всех эскулапов и этого, в частности. На что невозмутимый доктор, записав пару понравившихся ему оборотов в блокнотик, заметил, что мне его рецепт, скорее всего, не подойдёт. Вот предлагал мне Мишка Порошин, друг детства, записать все эти высказывания… и издать отдельной книжкой. Уверяет, что денег нагреб бы столько, что ни о какой докторской бы и не помышлял. Но мне литературные лавры ни к чему. Забесплатно могу сказать кому и чего надо… И чаще всего это мне выходит боком. Жаль, Никита Сергеевич не дожил и не услышал сии перлы великого, могучего, командно-армейского языка. А иначе бы он с художественной братией на выставке изъяснялся намного точнее! А то только пид…ы да пид…ы, как-то односкладно, без изысков и фантазии…
А место тут действительно удивительное: густой лес с совершенно непролазным подлеском, смешанный, вот тут дубочки, тут березы, здесь в сезон белых грибов должно быть тьма-тьмущая, вот только живая изгородь не даст грибнику и шанса – если бы не дорога, тут шаг вправо, шаг влево можно и машину погубить и самому себе чего-нибудь переломать. Ветви деревьев сплелись на пяти-шестиметровой высоте так густо, что кажутся одной шапкой, накрывшей всё это пространство, так, а почему ни в навигаторе, ни на Гугле не увидел этого здания за высоким забором? Я же фото с Гуглы смотрел, они там чисто спутниковые снимки печатают, да еще и актуально обновляемые. За три месяца тут такого бы никто не построил. Ладно, почему-то не хочется проверять, тем более, что в массивных и, скорее всего, бронированных воротах образовалась такая калиточка, и из неё выкатилась коляска со знакомой фигуркой академика, прикрытого уютным красным клетчатым пледом. Вообще-то старик обожал тарахтящие такие самодвижущие креслица, в пару лошадиных сил электромотора, а тут… его катили с двумя такими сиськосилами на ручной тяге! Третий-четвертый размер как минимум! Блин! Сразу вспомнился анекдот: стоят на коридоре универа старенький-старенький академик и еще моложавый доцент. Тут мимо студентка с ай кью по формуле 99,5 – 59,9 – 96,4 проходит, виляя знаменателем своего «интеллекта», доцент аккуратно так (чтобы не смести нах) толкает локтем академика в бок: «Степан Аркадьевич, хочешь трахаться?» «Не-а…» - невозмутимо отвечает академик. «Счастливый!» - горько вздыхает доцент. И вот стою я, совершенно несчастный доцент, и жду прибытия счастливого академика чтобы получить академический фитиль, и дай бог, чтобы не самым извращенным способом.
А Коняев уже подъезжает, а моторчик его кресла всё цокает копытцами да цокает, чего ей, цокалке, спешить, она мне каждым своим цоком душу переворачивает! Вроде как ощутил вторую молодость… Хорошо, что штаны курткой прикрыты, а то совсем было бы неудобно от эффекта помолодения (ну не чувствую я себя омолодившимся, вот помолодевшим минут так на двадцать-двадцать пять, это да). Подъехали. И тут я слышу такое бодренькое:
- Ну что, ученичок, обосрался?
[1] Колычево – одно из подмосковных владений знаменитого боярского рода Колычевых, давших России много военных и государственных деятелей, самую большую опалу род потерпел при Иване Грозном.
[2] Так на научном жаргоне называют «закрытые» диссертации, идущие с грифом «секретно».
[3] Для тех, кто не верит, рекомендую прочитать воспоминания Виталия Левина «Моя жизнь в науке». Увлекательное чтиво.
Глава третья. Перенос
Глава третья
Перенос
Подмосковье
16-10. 13 октября 2021 года
Жизнь – это вопрос времени
(В.Резников)
Коняев
Сегодня с утра я чувствовал себя более чем неплохо. Даже сердце, которое уже не первый год ощущаю сгустком пульсирующей боли (самое лучшее, это когда ее величество Боль стихала настолько, что я позволял себе не замечать оную) отпустило… Притихло, и я мог сказать себе: не чувствую! Мне как-то говорили старые врачи-профессионалы, что у хронического больного перед смертью наступает временное улучшение: организм-де мобилизует все свои последние силы, чтобы хоть на мгновение каким-то рывком почувствовать себя снова в порядке. Да не важно это, пожил! Наверное, ожидание триумфа моего ученика (а иного результата защиты этой добротной, выполненной на совесть работы быть не могло) придало мне жизненных сил. Вот, даже медсестра Марина Ведерникова (интересно, какой у нее чин в госбезопасности?) – ходячий сгусток сексуальной энергии заметила, что моё состояние намного лучше. Ага, ага… так я ей и поверил. В моём состоянии лучше – это когда уже ТАМ.
Чем ближе к четырем по полудни, тем лучше себя чувствовал, практически точно представляя, как проходит защита, от выступлений оппонентов, ознакомления с рецензиями, дискуссии, примерно представляю, какие вопросы и кто может задать, а что и как отвечать – это мы с Сашей Конюховым прошли, и неоднократно. Этот молодой человек попал мне в ученики во многом случайно. Он защищал кандидатскую под руководством одного из замшелых монстров, ага, кстати, тот его руководитель на пять лет меня был моложе, правда умер в семьдесят, бывает. Я себя замшелым как раз не считаю, многие мои идеи до сих пор вызывают споры, и по ним идут не слишком оживленные (будем говорить правду) дискуссии. Сашко имел интересные воззрения, но не владел системным подходом, поэтому не мог понять, какие из его соображений имеют ценность, а какие, не смотря на оригинальную обертку, оказываются пустышкой. При нашем первом серьезном разговоре мы рассорились вдрызг. Но меня давно так аргументировано никто не полоскал! Понравилось! Встретились снова. Разговор шел на высоких тонах, но неожиданно мы поняли, что говорим на одном языке, а вот термины употребляем несколько в различных интерпретациях. Тогда попробовали сделать уточнение этих самых непокорных двояковогнутых терминов. Так появились наметки Системы. Нет, не тайной шпионской организации, а пласта научных знаний, без которых никуда. Кто кого в нашем дуэте учил? Так вы изучайте диалектику, господа и товарищи! Я учил Сашку, Александр учил меня. Так всё устроено в этом бренном мире! Сначала наш тандем разродился серией статей. Затем вышла совместная монография. Затем Сашка задумался над докторской, которую начал писать еще до поступления в докторантуру. И я был уверен в том, что у него всё получится. Понимаете, у меня было не очень много учеников. Нет, диссертантов было достаточно, учеников не было! Никто не собирался принимать знамя сомнительных, с точки зрения научного официоза, идей. Каждый занимал свое место в научном социуме, после защиты забывая своего руководителя напрочь. С Конюховым было не так. Его идеи и мои идеи стали таким гремучим историческим коктейлем, который обязательно должен был дать результат!
В пятнадцатом, когда тема докторской была утверждена, диссертация была практически закончена. Но более пяти лет Александр уточнял работу и вносил в нее необходимые изменения. Я участвовал в формировании диссертации на первом ее этапе, а вот во время этого периода с удивлением заметил, что на основе моих идей Саша Конюхов сумел создать свою оригинальную теорию, в которой научные воззрения академика Коняева нашли закономерное, хотя и весьма своеобразное развитие. Так что будущему профессору, и, почему бы не загадать, академику Александру Михайловичу Конюхову «светит» большая научная карьера.
Вот и подошло время встречи. Мариночка, запихнув в халатик какие-то медицинские причиндалы, чуть замешкавшись, выкатывает меня за ворота объекта. Электродвижки позволяют легко отворить «калиточку», представленную массивной бронированной плитой. Знаю, как соблазнительно, нет, как сногсшибающе выглядит госпожа Ведерникова со стороны. Убойная сила! Вот и будущий профессор наблюдает за ней с отвисшей нижней челюстью. Эх, Сашка, жениться тебе надо было бы вовремя! Не страдал бы сейчас от спермотоксикоза. Хотя нет, страдал бы! Маринка, она такая! Мумию возбудит! Поэтому ее в музеи египетских древностей не пускают ни за какие коврижки!
Ладно, покатываю к доктору наук, поздравлять его – как-то банально и не в моем стиле. В моем личном стиле сказать что-то бодренькое, но гаденькое одновременно. Сашка меня знает, как облупленного, он обижаться не будет, примет все как есть. Поэтому и ляпаю:
- Ну что, ученичок, обосрался?
И по тому, как вытягивается, стопорясь, физиономия Александра, понимаю, что что-то пошло не так. Поэтому обращаюсь уже к Марине:
- Девочка, побудь тут поблизости, у нас тут разговор не для ваших прелестных ушек.
И медсестра Ведерникова отходит, но не так, чтобы очень уж далеко, а так, чтобы контролировать мою тушку, разговор она подслушивать не собирается, уверен, что микрофон где-то в кресле-каталке, хорошо, если один.
Конюхов
«Кто настучал старику?» - это была первая мысль, которая возникла в моей голове, как только я услышал бодрую фразу академика. И только через несколько секунд до меня дошло, что это обычная академическая подколка, так характерная для этого экстравагантного чудака от исторической науки. По-видимому, по моей физиономии Михаил Николаевич обо всем догадался. Он просит медсестру, которая носит это стандартное морское имя[1], отойти, чтобы дать нам пообщаться. Та отодвигается на несколько десятков метров, но так, чтобы не упускать подопечного из виду.
- Ну что, Саша, докладывай, что там у тебя пошло не так? Защитился?
- Защитился… - голос у меня грустный.
- И что так?
- Шесть черных, Михаил Николаевич.
- П…ц. - ставит точку матерным словом академик, ну да, старик матерного слова никогда не гнушался! Слышали бы вы наши некоторые дискуссии!
- Давай, рассказывай!
Я и стал рассказывать, уложился в две минуты. А чего там рассусоливать.
- А ты знал, что у этого хитрожопого рагуля жена – психолог, тренер по НЛП[2], не в курсе? Да, моя недоработочка, моя… А что Афанасьев?
Сергей Сергеевич Афанасьев – глава диссертационного совета, доктор наук, профессор, заведующий кафедрой. У него регалий, как блох на Барбоске. Был когда-то учеником Коняева, кандидатская, докторская. Михаил Николаевич возлагал на него большие надежды. Но как только защитил докторскую, о своем учителе забыл. Даже не перезванивал. Вскорости стал заведующим кафедрой. Всё имеет свою цену.
- Он говорил со мной после защиты. Так и сказал, ВАК не пройду. Лучше даже не посылать. Во время защиты ни слова… говорят, что собирается подать на конкурс…
- В ректоры метит?
- В них самых… Они-с, говорят, в последнее время сильно покорешались с Незванько и его прихвостнями, рассчитывают друг на друга. Думаю, его шарик был среди чёрных.
- Да. горько как-то… и во рту пересохло. Воды бы мне…
И тут я заметил, как мой любимый учитель бледнеет буквально на глазах!
Ведерникова
Меня подвела нелюбовь к иностранным языкам. В результате – никаких перспектив, звание младшего лейтенанта ФСБ, прозябание на маленькой должности в неприметном регионе. А вытащила любовь к медицине. Я не поступила бы в медицинский – отец не простил бы мне такого предательства, да и я не стала бы обычным врачом, хотя о военно-медицинской академии задумывалась. В академии ФСБ мне медицина давалась без напряжения. Ещё говорили, что у меня лёгкая рука. А потом была та история, когда мне предложили попрактиковаться в качестве медсестры реанимационного отделения. Вот тут я и набила руку. За два месяца, пока клиент не появился в поле зрения. Извините, большего не расскажу. Вот только то, что потом очутилась в Мухозасранске, это еще очень хороший для меня лично расклад. А потом приехал приятель отца, Николай Степанович. И вот я здесь. Вроде бы работа не пыльная, вот, противного старикана по парку катать да уколы ему делать. Это если не знать, что тут происходит.
Во-первых, старик не такой уж и противный. Внешне он чем-то напоминает Вольтера с той самой скульптуры, где он в кресле. Тут и там – преклонного возраста мужчина в кресле. Сухонький, с бледной кожей и синюшными губками – типичный сердечник с недостаточностью. Но ничего, до такого возраста дотянул! Говорит, что благодаря спорту, тому, что ни дня им не занимался. Это он цитирует одного премьера[3], вообще древний историк сыпет цитатами, шутками, подколками, острыми словечками, знаю, что таким образом в его возрасте сильные люди маскируют боль. Я не понимаю, на каких таких резервах он до сих пор тянет… Кстати, он и внешне похож на Вольтера, такой же крючковатый нос, умные глаза под густыми бровями, вот только шевелюра – клиент лыс, как яйцо, и лицо всё изрыто морщинами, почти как на картинах Глазунова, а ещё эти старческие пятна на руках… А вот говорить с ним интересно. Очень интересно. Не даром что академик, начнет вещать – заслушаешься! Не смотря на возраст никакого старческого дребезжания, речь четкая, спокойная, отчётливая, расставляет акценты и ударения точно, как гвозди заколачивает – за удар по гвоздю! А умение сравнивать, анализировать, давать точные характеристики. И никаких признаков склероза и маразма. Коуч сказал, что ему даже не надо было особенно расширять возможности запоминания, академик обладает отличными способностями к схватыванию и переработке новой информации. А ведь в молодости Академик Конюхов был тем еще жеребчиком! Я – женщина, меня не проведешь. Это он сейчас представляется интеллигентом-импотентом, только я заметила пару раз, какими маслянистыми становились его глазки, так я не в претензии, у меня карма такая…
Отослал меня. Хочет с учеником поговорить тет-а-тет, ну пусть его, пусть. Ученик профессора мне не понравился с первого взгляда: какой-то угловатый, большеголовый, с копной непокорной шевелюры – встретила бы его на улице ночью – перепугалась бы. Вот на ученого он не похож, в темноте выглядел бы гопником, днём – типичный военный-отставник. Тяжелый лоб, маленькие глазки, спрятанные за пустышками очков, этот девайс у него скорее для имиджа – чуть смягчает неприятный взгляд, за легкой серой дымкой напыления. Хм… ему, вроде, за шестьдесят, а вот тело держит в пределах нормы, не смотря на возраст, жирком не заплыл, вот только странный он какой-то, нет, не странный – одинокий! Почему я так решила? Так по одежке! Он же выглядит совершенно безвкусно, такое впечатление, что его обмундировала девочка-продавец на сэконд-хенде. Вроде недешево, но подбор – это точно говорит об отсутствии твердой женской руки. Возьмём Академика – человек в кресле, одежда старомодная, но подобрана идеально. Чувствуется, что когда-то супруга со вкусом это собрала, а он всё сумел сберечь и сохранить. И если Конюхов – педант, то его Ученик, кажется, Коняев – раздолбай! Нет, не так… военный раздолбай! Это значит, что он то, что по работе положено, будет делать дисциплинированно, педантично, точно, а всё остальное – без фанатизма. О чем это они спорят? Вот, ученик моего подопечного что-то очень эмоционально говорит, начинает как-то по привычке круговым движением массировать переносицу, весьма характерный жест, с такой привычкой разведчики проваливаются на раз-два.
И тут я стала замечать, что вечер перестает быть томным. Что-то Академик сильно побледнел. А вот и Женя Сипягин (он сам умолял именно так его называть, козел женатый), наш штатный психолог и куратор Коняева. Бл… Где он так долго телился? Ага, я то-вижу, что счет пошёл на секунды, подскакиваю к опадающему на глазах старику, а пульс-то у него ёк! На шее? Еле-еле… Всё… нет! И бледнеет-синеет на глазах, Ё…! Хорошо, что взяла с собой! Вот четвертое – пятое межреберье. Четвёртое. Как учили! Один кубик! Адреналин в сердце! Смотрю, как от этой процедуры вояка, ученик Академика валится в отруб! Ну и х… с ним, мне надо старика дотащить до реанимации! Игла задергалась! Запустила моторчик! Дышит плохонько, но делать искусственное не буду – тут баллончик со смесью… Маску на лицо. Рявкнула на оторопевшего психолога:
- Женя, Б… сигналь в реанимацию, пусть всё готовят! Остановка сердца! Быстрее!!!
И еще два слова на русском матерном добавила, чтобы врубил соображалку, наконец! Не стала ждать, пока этот лох полутораметровый очухается, пока в кнопочки пальцем-сосиской тыкать начнёт, несусь к калитке. Хорошо, что не все там тормоза, скорее всего, охрана сообразила, что экстренная ситуация, мы влетаем на Объект и несемся в лифтовую… Только бы успеть!
Полковников
Что я ненавижу больше всего? Неожиданности! А сегодня, чувствую, всё поперло, как из мешка! Какого этот поц застрял? Что он там делает? Почему не мчится прыжками на стоянку? Опять с девочками у лифта расшаркивается, петух гамбургский![4] А, вот, идёт! Важный такой, никуда не спешит, а что, ему, цельному психологу спешить не с руки. Таки поц, как говорят в Одессе, в городе, где я родился и откуда меня призывали. Нет, чашу моего личного терпения он сегодня испил до дна. Овчина занёс кофе по-научному: заваренный в стеклянной пробирке над спиртовкой. Кто бы что не говорил, а вкуснее напитка не найти! Овчина – старший лейтенант Виталий Аркадьевич Овчинников, он на должности секретарской, секретчик, вообще-то. Но если его вежливо попросить, может шефа и побаловать. Взял чашку и снова подошёл к окну, что-то щемит меня в последнее время. Кофей такой, как я люблю – в меру горчинка, в меру кислинка. Не слишком крепкий, но и не моча буриданова осла[5]. А тут смотрю – калитка открывается. Они там что, так быстро закончили беседу? Вот тут меня и посетило предчувствие чего-то нехорошего. Так и есть! Несется Мариночка, в кресле безвольная тушка академика с кислородной маской на лице, вот это да, никогда я еще так не желал, чтобы девочка наша бежала как можно быстрее! Ясно – они в реанимацию, а сели… Нажимаю кнопку на селекторе.
- Группа переноса! Готовность! Пять минут! Пять я сказал! И ни секундой больше!
Бросаю всё, несусь в операционный блок. Он с реанимационным совмещен. А тут… Где Шахрай? Где Крашенинников? Где тут все? В блоке один только Лёня Головоножко. Парень-то он толковый, но какой-то сумбурный, нет, точнее, непрушный! Вот! Лёнчик носится между мониторами и рабочими местами, щёлкает тумблерами. Он что, один хочет все три места закрыть? Тоже мне Александр Матросов! Грудью на три амбразуры! Занимаю место выпускающего. Ну, тут я с тремя кнопками управлюсь.
- Николай Степанович, Миша уехал новую аппаратуру принимать. Там без него никак – приказ Главного. А Валик убежал в медпункт, он съел утром что-то несвежее, с двух нулей не вылазил.
Нет слов, одни междометия! Михаил Шахрай у нас на двух должностях: старший операционной смены, да еще и консультант по железу. И вот он, смещение со совмещением! Аукнулось! Валентин Крашенинников – оператор системы запуска. Весит сто сорок. Жрёт всё, что похоже на еду. Но в своём деле виртуоз. Травится третий раз за год. Отстранить и в клинику, подлечиться? Давно пора, руки не доходят, да и заменить пока некем. Вот и получается, что у меня тут только оператор системы контроля и слежения ветвей мирового дерева, Лёнчик Головоножко. Они у нас, конечно же, универсалы, но как он справится с двумя функциями? Я тут подстрахую… Лучше бы я этого не делал! Получилось всё как-то глупо и спонтанно. Старика втаскивают в реанимационную, что-то вводят, ставят капельницу, и наши эскулапы вовсю над ним колдуют, но не долго. Алексей Натанович мне показывает два пальца, значит, не более двух минут у меня в распоряжении. Я нажимаю на кнопку активации системы переброса, не обращая внимания на бурчание Головоножки, что, аппаратура, мол не вышла на рабочий режим! Нетути времени! Такого кадра теряем! Включаю сирену. Реаниматоры втаскивают тело Академика на мишень переноса и убегают прыжками. Это они делают правильно. Герметизация! 32 секунды нах! Губы пересохли, Смотрю, что Лёнчик бледнеет на глазах. Еще двадцать секунд. Я давлю на кнопку запуска… Краем глаза вижу, как выкатываются глазки из орбит у Головоногого, бля, что это такое происходит? Падение энергии? Включается аварийный блок – дает подкачку…
- Стоп! – орёт Лёня. – Стоп! Пробой! Пробой наблюдаю, б… Гасить!
Только я уже кнопку старта вжал до упора и отжать палей назад не могу – руку судорогой свело. Чувствую, как волосы на голове становятся дыбом, даже те, которых там давным-давно нет! В воздухе и по аппаратуре начинают бегать такие маленькие фиолетовые сполохи. Что это за? А?
- Гасить! – с этим криком Леонид кидается к рубильнику аварийного отключения, вот она, бамбула с ручкой, но в этот момент фиолетовый всполох пробивается к аппаратуре, которая мгновенно вспухает, радуясь неожиданному притоку энергии, и раздается мощный взрыв. Меня отбрасывает к стенке… приходит спасительная темнота.
Конюхов
Чувствительная у меня натура. Много видел, через много что прошёл, но когда эта оторва вколола Учителю прямо в сердце… Отключился! Вот и вишу я над парковкой непонятно где и наблюдаю с высоты птичьего полета за этой непонятной суетой. И что характерно, все занимаются Коняевым, до моего судорожного состояния никому никакого дела нет. Вот этот, коротконогий, что-то пробурчал в мобильник и умчался за бронекалиточку, а мне тут куковать, пока ко мне не подойдут или пока сам по себе н оклемаюсь (случалось и такое). Но никто не спешит. Видно, что тут живут добрые и отзывчивые люди. А вот в округе начинает твориться что-то непонятное. Небо из свинцового превратилось с мрачно-траурное и черная беспроглядная тяжесть наваливается на землю, прижимая всё живое к почве, блин, я же тут, а тушка моя – там? Что же будет? Что? И тут замечаю, что в километре примерно от земли, почти на том уровне, где я парю, образовывается какой-то яркий фиолетовый конус. Такой яркий, что слепил бы мне глаза, но я-то смотрю не глазами, а непонятно чем! Конус чуть расширялся, а его узкая часть выстроилась так, что острым концом стала указывать на это странное здание. Я даже заметил жгуты, сначала тонкие, а потом всё толще и толще. Понимаю, что так должна выглядеть энергия в чистом её виде, а щупалец стало больше и они начали утолщаться, пока, совершенно неожиданно, не рвануло! И понесло меня прямо в фокус этого конуса… А что же я тут? Да черт с ним, со мною, всё равно уже несёт, не выбраться!
Из докладной записки ВРИО начальника аналитического отдела М.Н. Надеждина
«Технический отказ, приведший в результате к аварии, вызван совпадением двух крайне маловероятных событий: а именно сбоем неподготовленного к переносу комплекса аппаратуры и внешним пробоем энергии, который предсказать было невозможно. Аппаратура переноса уничтожена. Система слежения восстановлению не подлежит. На месте происшествия обнаружено обугленное тело оператора Л. Головоножко. Констатирована смерть агента Академик. На автомобильной стоянке у Объекта обнаружено тело кандидата исторических наук Александра Конюхова без следов насильственной смерти. На сегодня программу переноса рекомендуется приостановить до получения и обработки данных по технической аварии и возможностях ее предупреждения. Рекомендуется в экстренном порядке создать более совершенную систему слежения за темпоральными ветвями. До этого момента оценить результат запуска не представляется возможным».
[1] Марина – морская (латынь)
[2] Нейро-лингвистическое программирование – научное направление, которое позволяет влиять на принятие людьми решений в нужном для программирующего их психолога направлении. Форма психологического подавления личности под маркой его раскрепощения и раскрытия творческого потенциала.
[3] Эта фраза принадлежит Уинстону Черчиллю.
[4] Это не намек на ориентацию, это цитата!
[5] Буриданов осел – парадокс философа Буридана, то есть виртуальный осел, а его моча – это вообще ноль, пустышка. Тут – имеется в виду кофе в виде горячей воды без кофе.
Глава четвертая. Русский вопрос
Часть вторая
Общежитие Европа
Хорошо стало жить в Европе, вот только ее сильно испортил
русский вопрос
(Александр Михайлович Романов, более известный как Сандро)
Глава четвертая
Русский вопрос
Уоберн-Эбби, Великобритания
14 апреля 1858 года
Одна из целей моей поездки в Москву заключалась в
том, чтобы убедить российский народ не
поддерживать свое правительство.
(Лиз Трасс, министр иностранных дел
Великобритании, 15 февраля 2022 года)
Палмерстон
Наступил 1858 год. Уже в январе он ознаменовался раскатом взрыва. И это не были залпы салюта или фейерверка. Брошенная в карету императора Наполеона III итальянским террористом Феличе Орсини бомба убила и ранила более полутора сотен людей из числа охраны и тех простых зевак, которым не повезло оказаться в ненужном месте, в ненужное время. Племянник Великого Корсиканца не пострадал, но это событие стало тем упавшим в реку камнем, от которого пошли круги, вовлекая в них судьбы людей и целых стран. Затронуло это и Британию, где среди аристократов и буржуа началась настоящая паника, приведшая в результате к смене главы правительства. Премьер-министр Генри Джон Темпл, 3-й виконт Палмерстон подал в отставку после отклонения законопроекта о борьбе с террористами, к числу которых могли отнести и значительную часть эмигрантов, скрывающихся на берегах туманного Альбиона. И вот теперь, сэр Генри был приглашен в поместье Уоберн-Эбби, наследственное владение графов Бедфордов, которое в данный момент принадлежало лорду Джону Расселу. Поводом послужили празднества по случаю десятилетия его младшего сына, но настоящая причина имела куда более серьёзные основания. Среди гостей можно было сразу заметить примерно полторы дюжины молодых мужчин возрастом не старше тридцати лет. Объединяли этих джентльменов не только юные годы, но и то, что они были младшими сыновьями весьма знатных родов, не наследовали ни титула, ни привилегий отца и занимали пока лишь третьеразрядные должности в Форин-офис, Министерствах по делам колоний и Индии, и естественно, в Адмиралтействе. А также чистокровными англосаксами без малейшей примеси туземной крови, что иногда случалось с теми, кто слишком долго жил на востоке и невольно поддавался некоторым соблазнам, кои несли восточные женщины выгодно отличающихся от чопорных британок.
Именно им предстояло словом и делом расширять границы владений Британии, дабы никто не мог дерзнуть оспорить постулат о том, что над ними никогда не заходит солнце, ибо прежде чем его вечерние лучи покинут шпили Квебека, его утренние лучи три часа светят на Порт-Джексон. Сейчас же этим истинным английским аристократам надлежало показать свои умения управлять конём в парфорсной охоте, столь популярной не только на островах, но и в целом, в Европе.
Уже ближе к вечеру, когда стемнело и официальные празднества подходили к концу, хозяин поместья пригласил их спустится в подземный зал, на стенах которого висели геральдические щиты, а тьму рассеивали лишь факелы, горящие в кованных держателях, достаточно часто закреплённых на стенах. Перед гостями на небольшом возвышении стояли два старца, которые в разные время занимали высший пост в Британии и были вторыми после Королевы: лорд Джон Рассел и Генри Темпл, виконт Палмерстон.
- Джентльмены, - нарушил наступившую тишину виконт Генри, - я, и наш досточтимый хозяин лорд Джон, собрали вас здесь, дабы призвать стать первыми паладинами нашей Королевы Виктории и защитить Британию от самого страшного противника – варварской России. Сейчас вы очень молоды и лишь в начале своей карьеры. Но пройдёт совсем немного лет, и вы смените нас на полях этой битвы, где врагом является каждый русский, от простого казака и до императора Московитов. И если он посмеет усомнится в священном праве Британии править миром, то на него следует объявить охоту и затравить как дикого зверя.
Слово взял и сэр Джон:
- Молодые люди, мы уже нашли надёжное средство противодействия России и ее притязаниям на мировую гегемонию. Русская война показывает, что против коалиции европейских государств московскому варвару не устоять.
- Мир меняется, джентльмены… Мир стремительно меняется. Многие страны переходят к всеобщему призыву – а от этого один шаг до массовых армий. Мы должны смотреть вперед. За нас с московитами должны воевать другие: немцы, французы, турки, австрийцы. А мы будем продавать оружие – всем. И обогащаться на этой войне! Наш старый принцип господства в Европе – разделяй и властвуй! Но как только Россия станет подниматься, надо быть готовым создать антироссийский европейский концерт и дружно давить противника. Как говориться, маленький огонь легко затоптать [1].
- Простите мою наглость, сэр Генри, но не проще ли пытаться подорвать Россию изнутри, говорят, что московиты продажны и очень любят золото… - раздался голос молодого щуплого джентльмена, одетого насколько богато, настолько и безвкусно.
- Представьтесь, молодой человек. – Генри Палмерстон насупил брови, казалось, что он недоволен тем, что его речь прервали.
- Роберт Артур Талбот Гаскойн-Сесил, второй сын второго маркиза Солсбери[2].
- Вы далеко пойдете, молодой человек. – несколько меланхолично произнёс виконт, обратившись к сэру Джону добавил. – присмотритесь к нему, Джон. Может пригодиться.
- Джентльмены! Каждый соверен, потраченный на подкуп московских бояр позволит нам получить прибыль пятикратную от продвижения наших интересов. И помните, контролировать противника – это очень выгодное дело, тут денег жалеть не надо. – лорд Джон Рассел дал ответ Роберту, после чего слово опять взял виконт Генри Палмерстон.
- Я попрошу вас, молодые люди, сейчас подумать над проблемой сдерживания России.
Пусть каждый из вас напишет небольшое эссе, тема: геополитическая оценка Российской империи. А сейчас, именно сейчас, напишите всего три предложения: наша главная задача на перспективу; наша первоочередная задача сегодняшнего дня; одно предложение по борьбе с нашим противником. Бумага, перья и чернила – на столике. Выбирайте себе место в соседнем зале, работайте. Думаю, четверть часа вам будет достаточно. Эссе я жду от вас примерно через час.
Вечером того же дня, когда высшее общество весело отмечало успешную охоту, превращая постепенно светский раут в обычную пьянку аристократов, два пожилых джентльмена, которым эти увеселения были совершенно не интересны разбирали бумаги в рабочем кабинете хозяина замка.
- Джон, я был прав, посмотрите, это молодой джентльмен действительно обладает острым умом и очень оригинальными идеями. Надо устроить его политическую карьеру, после того, как проверим на верность.
- И что так вас восхитило, сэр Генри?
- Его ответы. Первый вопрос: «Разделить Россию на десять-двадцать небольших государств, зависимых от Британии». Второй: «Продвинуть на трон лояльного Британии русского императора». Третий: «Использовать революционеров и террористов для продвижения идей, способных разрушить государство московитов».
- Тэррористы как агенты влияния? Интересная мысль. Рэволюционэры, да, это да, а вот тэррор…
- Джон, перестаньте, вы всё поняли. Не коверкайте, не играйте словами.
- Хорошо, Генри. Думаю, надо будет, чтобы мой помощник поговорил с этим Гаскойн-Сессилом подробнее. В Лондоне.
- Отличная мысль. Если у него кроме идей будут еще и организаторские таланты…
- Поживём, увидим, сэр Генри, вот только я… здоровье…[3] да, в любом случае, сегодня был весьма результативный день. И для нас, и для Империи.
* * *
Лондон
16 апреля 1858 года
«Кто вам сказал, что апрель в Лондоне – прекрасное время года? Не верьте этому мерзавцу и негодяю!» - именно эта мысль терзала Генри Темпла, виконта Палмерстон, когда он выбрался из кареты и направился к дверям клуба. Погода сегодня была необычайно отвратительной: с северного моря пришел холодный воздух, ветер пронизывал насквозь, дождь то пускался, то стихал, то становился сильнее, подобно морскому шквалу пронизывая насквозь этого невысокого, но еще крепкого мужчину. В последнее время виконта сильно беспокоила подагра. Врач, несомненный шарлатан, прописал бывшему премьеру овощную диету и воздержание от вина и мяса. Негодяй! Тем более, что это его питание не приносило никакого облегчения – крутило суставы, ходить было сложно, и если бы не трость, на которую приходилось опираться, то… Он оступился! Ах, он опять оступился! Верный слуга подхватил патрона под локоть. Жаль, что менее чем год назад подхватить его было некому. Всего три года назад он помог «урониться» правительству Абердина, слишком самонадеянного и невоспитанного человека, которого сам Генри Джон даже джентльменом не считал[4]. Не смотря на нападки в парламенте, правительство Палмерстона пользовалось огромной популярностью, особенно после успешной Восточной войны[5]. Все знали, что Крымская кампания состоялась именно благодаря деятельности его и его коллег по парламенту. Эта война вознесла его на вершину власти. И как не вовремя Орсини попытался убрать Наполеона III! Из-за этого инициативного дурака Генри и пытался протащить через парламент билль о заговорах. Самоуверенность! Это его так неожиданно подвело. Темпл был уверен, что парламент поддержит его после триумфа пятьдесят седьмого года![6] Ан нет! Ах! Гримаса боли опять исказила лицо бывшего премьера. Вообще-то виконт Палмерстон всегда отличался отменным здоровьем и был большим охотником до женских ласк. И эта неожиданная атака болезни только усиливало его плохое настроение.
У подъезда клубного дома бывшего премьера встречали расторопные слуги, которые помогли ему раздеться и пройти в комнату, где его ждал важный человек - Джеймс Эндрю Далхаузи. Встреча была конфиденциальной, но где лучше всего прятать секреты? На виду у всех. Переговорить с нужным человеком? В клубе есть для этого приватные комнаты, где никто не будет мешать. Тем более в таком замечательном месте, как Клуб Оксфордского и Кембриджского университетов, расположенный на улице Пэлл-Мэлл. Далхаузи был одним из руководителей Ост-Индской компании, которая уже не одну сотню лет беззастенчиво грабила страну, так и не сумевшую оказать достойного сопротивления британцам. Сейчас времена изменились, но не настолько, чтобы сэр Джеймс чувствовал себя в столице неуютно. Невысокий, круглолицый, со щегольски закрученными кверху усами, с по-модному прилизанной прической лондонского денди, он наблюдал в окно как дождь вырисовывает узоры на окне клуба, затем повернулся к сэру Генри, и как-то излишне рассеянно произнёс:
- Вы знаете, как мне в нашем прекрасном Лондоне не хватает того тепла, которым буквально пронизана Индия! Наверное, я стал за эти годы слишком теплолюбив и намного легче переношу жару, чем этот промозглый и нездоровый климат Сити.
Палмерстон не удивился столь прохладной встрече, во-первых, инициатором этого рандеву был все-таки он, во-вторых, Далхаузи никак не мог простить бывшему премьер-министру его позиции по ограничению роли Ост-Индской компании в делах колонии. Неприкрытый грабеж не мог не вызвать волнений, из-за чего и вспыхнуло самое масштабное восстание, заставившее серьезно поволноваться политический олимп Империи.
- Маркиз, вы первый человек, который говорит о прекрасном климате Индии, намного чаще я слышал о несносном и болезнетворном влиянии этой страны на наши, привыкшие к холоду, организмы. Сэр, я попросил об этой встрече неслучайно. Мне нужна ваша помощь и содействие.
- Чем я могу помочь вам, сэр Генри? Когда я был губернатором Индии, вы вставляли мне палки в колеса, критиковали Ост-Индскую компанию, стремились к тому, чтобы установить контроль государства над провинцией, оттеснив нас на второй план. Что же за помощь потребовалась вам от меня?
Младший сын графа Джорджа Рамсея, командующего индийской армией, шотландский дворянчик, выскочка, не обделенный талантами, Далхаузи добился своего высокого положения благодаря не только своим качествам, но и стечением обстоятельств: оба его старшие братья рано умерли, а сам Джеймс Эндрю быстро поднялся по крутым ступеням лестницы власти и стал губернатором Индии, заняв очень даже высокий пост. Присоединив к владениям короны Пенджаб, он стал маркизом Далхаузи. Были в его карьере и оглушительные успехи, и потрясающие неудачи. Войны и постоянные восстания сопровождали правление компании в колонии, да, в парламенте были недовольны положением дел, тем более, что последнее восстание сипаев, вызванное именно авантюрными и вопиющими действиями самого маркиза, еще не было подавлено. Успехи британских войск налицо, но сипаи были упорным противником. Ситуация еще окончательно не разрешилась в пользу Империи. Больше всего Палмерстону не нравилось, что этот шотландский парвеню произвел объединение, централизацию всей Индии. Вроде бы управлять одной страной проще (в административном ключе), но политика «разделяй и властвуй» всегда была опорой британского влияния в мире. И всё-таки надо было идти на компромисс.
- Вы зря обвиняете меня в том, что я не пекусь об интересах Ост-Индской компании, хочу вам напомнить, что ради того, чтобы обеспечить рынок сбыта вашего индийского опиума наше правительство поддержало войну с Китаем, которую уже сейчас журналисты окрестили опиумной. И я был среди тех, кто помог провести через парламент необходимые законы и выделение денежных средств на эту военную кампанию, исход которой пока еще неясен.
Маркиз вежливо склонил голову, действительно, роль Палмерстона в развязывании военного конфликта с Китаем была ему известна, как и та сумма, которая перекочевала в карманы премьера, а что тут такого? Британские купцы умеют быть благодарными.
- Так чем я могу быть вам полезен, сэр Генри?
Тон маркиза был приятным, ну что же, выскочка и зазнайка, теперь пора и к делу, раз указали тебе свое место! И бывший премьер-министр продолжил:
- Россия! И не говорите мне, что это моя личная идея-фикс. После Восточной войны она снова усиливается! Мы с тревогой смотрим на успехи ее в Хиве и Бухаре. А наша неудача в Афганистане…
Маркиз оценил дипломатичность своего визави: афганский провал был его прямой заслугой, но тут Генри Темпл проявил такт, разделив этот провал с правительством, следовательно, и с самим собой.
- Нас беспокоит, что империя северных варваров сделала политический разворот на Восток. Может повториться ситуация времен Наполеона Буонопарта, когда угроза вторжения в Индию станет снова реальностью! Вы знаете, что мы всегда стремились кардинально устранить любую опасность нашему влиянию в лучшей и самой прибыльной из колоний. Ситуация такова, что нам нужна долгосрочная программа по уничтожению и разделу Российской империи. Перед этой задачей локальные успехи Крымской войны просто меркнут! И нам нужны средства, которые не будут отражаться в отчетах парламента.
Маркиз задумался. Он не сомневался в том, что лорд Палмерстон остается одной из самых влиятельных фигур в лондонском политикуме, более того, ходили слухи о близкой реставрации правительства сэра Генри. Главное же было в том, что безопасность британских владений в Индии было тем вопросом, ради которого можно и нужно тряхнуть мошной.
- Я уверен, что руководство компании разделит вашу озабоченность, сэр Генри. Нам понадобиться время для того, чтобы уточнить детали. Скажите, какая сумма нужна вам непосредственно сейчас и примерные расходы на ближайшие три года?
Увидев две цифры со многими нулями, маркиз скривился, но взял себя в руки. Они расстались не столько друзьями, сколько соратниками: необходимое понимание между ними все-таки установилось. Забравшись в карету Генри натолкнулся на тяжелый взгляд человека, которого ожидал у себя дома завтра поутру.
- Господин Найки, я не ожидал…
- Привыкайте. Это соответствует той роли, что вы хотите на меня возложить. Что наши денежные мешки?
- Они согласятся. Поморщат носы, но согласятся!
- А что ваш молодёжный проект, сэр Генри?
- О! Совсем неплохо! У нас перспективная молодёжь подрастает, скажу я вам. Отобрал для нашего дела пятерых… и еще одного!
- О! Вы говорите так, как будто нашли в навозе жемчужину!
- Да, это весьма перспективный молодой человек. Думаю, мы поможем ему с политической карьерой.
- А остальные пятеро?
- Господин Найки, вы можете выбрать любого из них. Я передам вам утром письменные работы кандидатов.
- Прекрасно, сэр Генри, побеседую, отберу того, кого мы пошлем в Россию. Нам нужна своя агентура, которая не будет зависеть от Форин-офис. Пусть и попробует, после обучения у меня лично… И еще, вы как-то сегодня слишком плохо выглядите, сэр, что с вами?
- О! Это проклятая лондонская погода и моя подагра! Этот врач-шарлатан прописал мне капусту и морковь, а разве я похож на кролика? Но он знает такое количество неприличных анекдотов, что я никак не могу с ним расстаться!
- Возьмите, сэр Генри, это визитка одного сельского врача. Поезжайте к нему – и вы забудете про вашу подагру! Обещаю вам. А насчет вашего доктора… присылайте его ко мне, я ему запас похабных историй значительно пополню!
И человек, имя которого, естественно, не было никоим образом Найки, быстро покинул карету. А в руках сэра Палмерстона[7] остался незамысловатый прямоугольник картона с адресом малоизвестного доктора.
[1] “A little fire is quickly trodden out”, нечто аналогичное русской фразе про паровозы, которые надо давить пока они чайники.
[2] 3-й маркиз Солсбери, трижды становился премьер-министром Британии, четыре раза – министром иностранных дел.
[3] Лорд Джон Рассел прибедняется, он протянул еще двадцать лет от этого разговора и умер в 1878 году, прожив почти 86 лет.
[4] К Джорджу Гамильтон-Гордону, 4-му графу Абердину Палмерстон весьма придирчив, его плохое отношение к человеку, которого вся страна считала образцом джентльмена, было вызвано слишком вялым ведением кабинета Гамильтона войны с Россией.
[5] В британской истории принято Крымскую войну считать эпизодом Русской войны, которую еще называют Восточной.
[6] В ответ на критику оппозиции Палмерстон распустил парламент и убедительно победил на выборах 1857 года.
[7] Вообще-то лорд Палмерстон отличался отменным здоровьем, мало болел и почти до конца своих дней волочился за юбками.
Глава пятая. Необъявленная война
Глава пятая
Необъявленная война
Санкт-Петербург. Зимний дворец
26 июля1878 года
Ты и убогая,
Ты и обильная,
Ты и могучая,
Ты и бессильная,
Матушка Русь!
(Н.А.Некрасов).
ЕИВ Александр Николаевич
Император и Самодержец Всероссийский Александр Второй сидел у себя в кабинете и, наверное, в сотый раз перелистывал страницы документа, содержание которого он хранил в тайне не только от своего сына и наследника престола, но и даже от «милой Дуси», а иначе говоря - княгини Долгорукой. Такая предусмотрительность была вызвана страхом, который терзал сердце Государя Александра Николаевича, ибо прочитавший эти страницы неизбежно подписывал себе смертный приговор. Это не было преувеличением. Сей документ, который отличался от ежегодного отчёта Третьего отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии так же, как диссертация доктора наук от сочинения гимназиста, стоил человеку принесшему его Императору жизни. Речь шла о бывшем начальнике вышеуказанной канцелярии и одновременно шефе жандармов, генерал-адъютанте Мезенцеве. Государь прекрасно помнил тот день второго июля, когда Николай Владимирович прибыл к нему в Зимний дворец к десяти часам, на утренний доклад. Александр Николаевич сразу отметил, что на лице обычно невозмутимого генерала можно прочитать выражение мрачной решимости и даже изволил пошутить:
- Николай Владимирович, вижу, что вы чем-то расстроены? Я не удивлюсь, если услышу от вас: слово и дело государево или не вели казнить, вели слово молвить.
- Вы не ошиблись, Ваше Императорское Величество, - но увидев знакомый взмах рукой, обозначающий «без чинов», генерал поправился, - государь, я прошу выслушать мой доклад, ибо это касается угрозы, которая нависла не только над Государством Российским, но и над Вами и Вашей семьёй.
- Вы меня заинтриговали, генерал, – задумчиво протянул Император. Александр Николаевич специально выбрал это слово, ибо Самодержец Всероссийский не может быть испуган. Пережив два покушения Государь осознал, что боится не собственной смерти, а того, что убийство может стать прологом уничтожения Государства Российского!
- Зная вас, я уверен, что вопрос очень серьёзный, а посему присаживайтесь и докладывайте. Во времени я вас не ограничиваю. - Одновременно император позвонил в колокольчик и приказал вошедшему дежурному флигель-адъютанту:
- Я занят, сегодня приёма больше не будет!
Пока генерал Мезенцев разместившись на кресле извлекал из кожаного портфеля, который до этого он не выпускал из рук, внушительную папку с документами раскладывая их на небольшом столике, Александр Николаевич достал из коробки сигару, не без внутреннего предчувствия удовольствия при помощи новомодного настольного прибора гильотинировал оную, воспользовавшись ещё одним недавним изобретением фирмы Cartier, настольной зажигалкой из серебра и золота, прикурил её, и с наслаждением затянулся.
- Итак, государь, я вынужден признать, что против России ведётся война, кою вполне можно именовать столетней. Не сочтите сие преувеличением, я скорее несколько преуменьшил её век. И не зависимо, от того под чьим флагом маршируют колонны противника, их направляет единая воля, воля Британской Империи. С вашего позволения, государь, я пока не буду касаться дел давно минувших дней, связанных с причинами, кои могли повлиять на смерть Государыни Екатерины Великой и её сына Павла Петровича, - и Мезенцев положил на стол перед императором большую тетрадь с надписью на обложке «Век XVIII, начало века XIX». К удивлению Александра Николаевича, который её открыл и быстро пролистал, пробегая взглядом по её листам заполненным каллиграфическим почерком с обилием цифр, дат, таблиц и ссылок на документы, все страницы были пронумерованы и прошиты толстой вощённой нитью, концы которой соединяла сургучная печать. Но он пока не задавал вопросов, ибо генерал достал значительно более толстую тетрадь, оставил её подле себя, а на столике поближе к императору разложил карту Российской империи с нанесенными отметками. Мезенцев начал перечислять даты и факты, демонстрируя место происшествия на карте.
- Лето 1834 года, высадка секретаря английского посольства Уркарта в районе Сухума. Цель – организация бунта горцев на Кавказе;
- 1835 год, офицер британской армии майор Сэрл прибывает на Кавказ. Цель – организация кавалерийских отрядов;
- Июнь 1836 года, Д. Стюарт подстрекает черкесов к мятежу;
- 14 ноября 1836 г. русский военный бриг «Аякс» под командой капитан-лейтенанта Н.П. Вульфа задержал бриг «Виксен» в бухте Суджук-кале. Груз: Пушки, ружья, порох для мятежников;
- 1840 год – британские агенты уничтожили результаты Ункяр-Искелесийского договора, окончательно сделав из Турции врага Российской империи;
- 27 февраля 1857 г. на русский берег Черного моря высадился польский десант из 80 добровольцев. Цель – руководство набегами адагских шаек на русские гарнизоны;
- 1877 год.подготовка Чигиринского заговора. Цель: организация мятежа и террористических действий во время Русско-Турецкой войны.
Далее назывались даты и факты событий, которые происходили в Средней Азии, Великом княжестве Финляндском, беспорядки в Царстве Польском и прочая, прочая, прочая…
Генерал цитировал британских политиков от ярого русофоба Генри Джона Темпла Палмерстона: «Как тяжело жить, когда с Россией никто не воюет», до бывшего посла Британии в России лорда Нэпира: «Англичане вообще противники России. Англичане должны привыкнуть слышать хорошие отзывы о России постепенно. Англичане очень упорны в своей злобе. Это свойство нашей нации, и его надо признать и с ним сообразоваться. Лучший комплимент, который я могу сделать русским, это сказать им правду». Не забыл Мезенцев упомянуть английского поэта Альфреда Теннисона: «Я ненавидел Россию с самого своего рождения и буду ненавидеть, пока не умру».
Примерно через час Император предложил генералу немного отдохнуть и в кабинет занесли чай с несколькими вазочками входящего в моду лакомства: сахарного варенья из ягод садовой земляники и крыжовника. Мезенцев отметил про себя, что Александр Николаевич прислушался к его словам, ибо перед тем как лакеи с подносами занесли всё, что приличествует для поглощения ароматного, обжигающе горячего напитка, государь сложил карту и спрятал её в стол. Во время короткого перерыва, Николай Владимирович, желая немного развеселить Императора, рассказал ему о том, что несмотря на то, что уже прошло более полувека после смерти Наполеона Бонапарта, до сего дня в Англии существует весьма ответственная и недурно оплачиваемая должность, на которой сменилось несколько поколений служащих. Задача сих хранителей Британии заключалась в постоянном наблюдении за Английским каналом и подачи сигнала в виде пушечного выстрела в случае, если корабли Великого Корсиканца появятся возле берега Туманного Альбиона.
Через полчаса, Император достал карту, вновь расстелил её на столе и вместе с генералом склонились над ней.
- Да, обложили как медведя в берлоге, - оценил сложившуюся обстановку Император и совершенно неожиданно для Мезенцева продекламировал несколько Пушкинских строк:
«Тут соседи беспокоить
Стали старого царя,
Страшный вред ему творя.
Чтоб концы своих владений
Охранять от нападений,
Должен был он содержать
Многочисленную рать.
Воеводы не дремали,
Но никак не успевали:»[1]
- Вот и мы не успеваем, Николай Владимирович, меня это чувство уже неоднократно посещало, но вот так точно разложить всё по полочкам…
Государь задумался, дымя очередной сигарой, Мезенцев же молчал, понимая, что в такие секунды погрузившегося в весьма тревожные размышления царя отвлекать не следует.
- И что нам теперь ожидать, генерал? - спросил Император, не отрывая взгляда от карты и опираясь обеими руками сжатых в кулаки о крышку стола, - нового нашествия двунадесяти языков?
-Нет, государь, - решительно возразил генерал, - та война, к которой небезуспешно готовит нашу армию, избавленную от палочной дисциплины и необоснованных наказаний офицерами солдатской массы, военный министр Милютин, когда десятки тысяч солдат уничтожают дуг друга из скорострельных ружей, картечниц и орудий нам пока не грозит. Британцы не любят и не умеют воевать на суше и предпочитают, чтобы это делали за них другие. Но зато они в совершенстве владеют искусством шпионажа и великолепно умеют устраивать заговоры. Вспомните, государь, слова Фридриха Великого: «Один шпион может при благоприятных условиях стоит целого полка гренадер». А когда таких лазутчиков тысячи? И большинство из них не подданные британской короны. Часть из них просто иуды и отрабатывают свои тридцать серебряников, но другие искренне верят, что на берегах туманного Альбиона они находят приют и защиту от деспотизма своих правителей, и варварства свих соплеменников. Британцы, внимательно наблюдали за всеми действиями Бонапарта, которые он совершил, вторгшись в Россию и я уверен, что они прекрасно помнят ответ князя Волконского на вопрос вашего венценосного дяди: о духе армии и народа: «От Главнокомандующего до всякого солдата, все готовы положить жизнь к защите Отечества и вашего Императорского Величества! Вы должны гордится своим народом. Каждый крестьянин - герой, преданный Отечеству и Вам!». «А что же дворянство?» -продолжал вопрошать Император. На что князь с горечью ответил: «Государь, я стыжусь, что принадлежу к нему, было много слов, а на деле -ничего!».
- Теперь же британцы, не забывая о дворянстве, в первую очередь сосредоточились на народе российском и его армии. Необъятные просторы нашего отечества погубившие и Карла, и Наполеона, в борьбе с врагами внутренними умело направляемыми из-за границы теперь уже играют против нас. Смутьяны, совершая преступления на территории Царства Польского находят укрытие в Великом Княжестве Финском, или перебираются в столицу или в первопрестольную, и продолжают свои черные дела. Самодурство или неисполнительность чиновника в провинции, теперь напрямую вменяется в вину правительства или даже самого помазанника Божьего. И эта болезнь теперь распространяется всё шире. Если говорить об армии: отмена рекрутских наборов и сокращение срока военной службы была неизбежна. Русская Армия стала сильнее, о чём говорит победа в последней компании с Турцией. Но, утратив кастовость, солдатская среда оказалась более восприимчива ко всем процессам в обществе, чем непременно воспользуются всевозможные смутьяны, особенно если будут их направлять опытные агенты иностранных держав.
- Каково по-вашему развитие событий, генерал? - спросил император которому уже несколько надоело описание симптомов болезни и хотелось услышать окончательный диагноз.
- Я не хочу прослыть Кассандрой, государь, - ответил Мезенцев, но боюсь, что в Британии нам уже вынесен смертный приговор. Их конечная цель: расчленение Российской империи на множество отдельных кусков, часть из которых поглотят наши соседи. Но для этого им нужно или уничтожить царствующую династию Романовых или хотя бы ослабить оную. И вот сейчас, государь, я обязан сказать вам очень горькие и страшные слова. Ваш сын, цесаревич Николай Александрович… - Генерал на секунду замолчал, собираясь с духом, а потом мысленно обратившись за помощью к святому Николаю Чудотворцу закончил свою фразу:
- Его смерть была результатом хорошо подготовленного и заранее запланированного убийства.
Дежурный флигель-адъютант, Андрей Иванович Чекмарёв, прохаживался поблизости от двери кабинета Императора и как всегда был несколько испуган. Об этой ахиллесовой пяте блестящего гвардейца, прослужившего до чина полковника в старейшем полку Российской Армии созданным самим Царём-батюшкой Петром Алексеевичем, знали многие. Андрей Иванович не праздновал труса под ружейным и картечным огнём турок, но панически боялся вызвать неудовольствие начальства. Здесь, в Зимнем Дворце, на каждом шагу можно было столкнуться с их высоко и просто превосходительствами из числа военных, статских и придворных чинов, а также со светлостями, сиятельствами и даже высочествами, как с местными, так и с заезжими. Как тут не вспомнить слова генералиссимуса Суворова: «Я был ранен десять раз: пять раз на войне, пять раз при дворе. Все последние раны — смертельные». Сегодняшний день не задался. Появление шефа жандармов, коего, как и, впрочем, и всех его подчинённых недолюбливали и одновременно опасались господа офицеры, считая их службу не совместимой с понятиями чести, не сулило ничего хорошего. И предчувствия оправдались. Сперва Государь повелел не беспокоить его до особого распоряжения, а после и вообще отменил приём на сегодня. Затем на сердце полковника немного полегчало. В кабинет подали чай и лёгкие закуски, но зная вкусы Государя поблизости дежурил лакей с несколькими бутылками французского вина. Полковник Чекмарёв с облегчением вздохнул и мысленно перекрестился, но в этот момент из-за плотно закрытой двери раздался шум и треск, а затем даже не вопль, а буквально рёв коей мог принадлежать только Императору. Ясно можно было разобрать только два слова: Никсу убили!!!! Долг службы превыше всего и флигель-адъютант, нарушив все писанные и неписанные правила ворвался в кабинет готовый защитить государя от нападения неведомого врага. Внутри он увидел опрокинутое кресло и сломанный столик, а напротив застывшего Генерала Мезенцева нависая над ним подобно Каменному Гостю стоял Император, положив тому руки на плечи как будто намеривался вогнать в землю. Хотя гнев явно затуманил разум самодержца всероссийского, но он почти мгновенно среагировал на вошедшего и сумел взять себя в руки. Отступив на шаг назад Александр II внезапно захрипел и начал судорожно рвать рукой ворот венгерки тщетно пытаясь расстегнуть туго застёгнутые крючки. Первым среагировал генерал Мезенцев, который хорошо знал о приступах астмы, кои случались у государя еще с юных лет. Мгновенно подняв опрокинутое кресло, он помог Александру Николаевичу сесть и с трудом, но расстегнул крючки его воротника. Метнувшись за перегородку, он подхватил кислородную подушку, лежащую на кушетке и передал её Государю.
- Полковник, - рявкнул генерал на незадачливого флигель-адъютанта, который скорее мешал, чем помогал, - немедленно бегите за лейб-медиком, и не мешкая! И ещё одно, если вместе с Боткиным здесь появится толпа любопытствующих, то я лично буду просить его Императорское Величество отправить вас во глубину сибирских руд.
Чекмарёв, не смея возражать вслух, перевёл взгляд на Императора и дождавшись кивка, немедленно умчался счастливый от того, что ответственность с него снята, можно не думать, а только выполнять команду. За те полчаса, пока он бегал по этажам Зимнего, Александру Николаевичу стало значительно лучше и он, не взирая на возражения Мезенцева пожелал продолжить разговор, а посему приказал запереть двери кабинета.
- Государь, прежде всего я покорнейше прошу простить меня за то, что разбередил вашу душевную рану, но…, - на этом месте его перебил Император
- Генерал, не будем тратить время на излишние церемонии. В этом дворце ушей больше чем окон и скоро в двери начнёт ломиться толпа людей. И так, докладывайте.
Слушаюсь, Государь, - Мезенцев поклонился, снова присел, подчиняясь повелительному жесту Императора и продолжил, стараясь использовать лаконичные фразы, подобные тем, кои приличествуют рапорту, но Александра Николаевича интересовали мельчайшие подробности.
- Ровно через семь дней после смерти Цесаревича Николая, - на этом слове и генерал и Государь, не сговариваясь одновременно перевели свой взор на бюст Никсы и осенили себя крестным знамением, - у меня случилась краткая встреча с министром внутренних дел Валуевым. Он настаивал на разговоре тет-а-тет. Сие предложение было несколько удивительно, ибо я был ещё полковником, но естественно дал согласие. Встреча состоялась в парке и судя по всему, Пётр Александрович был весьма встревожен, ибо прибыл с тремя охранниками, кои разместились поодаль и обеспечили нам уединение. Его высокопревосходительство заявил мне следующее: «Я давно присматриваюсь к вам, господин полковник, и откомандирование вас для учёбы к управлению шефа жандармов было сделано не без моего участия. Не занимая высоких постов, вы не привлекаете нежелательного внимания со стороны и более свободны в своих действиях. Так вот, у меня появились основания считать, что царевича травили малыми дозами мышьяка на протяжении нескольких лет. Основанием к сему послужило мнение моего доверенного доктора Эллера изложенное в его письменном заключении. Но следы преступления ведут за пределы Российской Империи. Я предлагаю заняться расследованием, пусть пока и неофициальным, именно вам, ибо вы обладаете всеми необходимыми качествами для сей работы, а кроме того, это отличный шанс отличиться».
- И вы, Николай Владимирович, молчали об этом все годы, - с горечью сказал Император, - ибо, зная вас я не поверю, что оставили эту просьбу без внимания. И почему об этом ничего не сказано в сих тетрадях?
- Я без колебаний согласился взяться за это дело, Государь, ибо невозможно оставить без возмездия виновников смерти Цесаревича, - здесь генерал немного покривил душой, ибо первой реакцией на предложение министра были, благоразумно не озвученные идиомы, цитирование коих было категорически запрещено не только в дамском, но и в обществе в целом, - Однако я не мог позволить себе идти к вам с докладом, не имея бесспорных доказательств. Тем паче, что сперва были определённые основания подозревать в сем преступлении королеву Пруссии и Императрицу Германии Августу Саксен-Веймар-Эйзенахскую.
- Что-о, тетушку Августу?! – возмущённо спросил Александр Николаевич.
-Именно так, государь. И более того, по некоторым данным, её венценосный супруг нынешний Кайзер Германии был в курсе дел и всячески содействовал созданию некого постоянно пополняемого денежного фонда в тридцать тысяч марок, кои должен получать убийца или его наследники за смерть любого из царствующей династии Романовых. Однако, в ходе расследования, возникли сомнения в достоверности улик, кои по неведомой причине не только не прятали, но буквально пытались нам подбросить. Затем поступили весьма ценные сведения от мадам Новиковой. Как я вам докладывал Государь, в салоне Ольги Алексеевны, коей она открыла в «Кларидж отеле» бывает очень много посетителей, среди которых присутствуют политики, аристократы, священники и те, кого можно отнести к категории – богема. И в ходе одной из дискуссий, посвященной тому влиянию, кое оказали наполеоновские войны и Венский конгресс на Европу, один из молодых людей, чьи родственники имеют отношение к Форин-офис несколько распустил свой язык. И, видимо желая продемонстрировать свою ненависть и пренебрежение к Бонапарту заявил, что мы сумели покончить с «варваром на императорском престоле» и сия метода не утратила свой эффективности, и через сорок лет.
Мезенцев сделал вынужденную паузу, он сильно нервничал, поэтому налил себе воды, промочил горло и продолжил:
- Позвольте вам напомнить, Государь, что слухи об отравлении Великого Корсиканца появились, как только весть об его смерти достигла Европы и не утихают до сих пор. Три года тому назад, мои люди, командированные во Францию, встретились в Трувиле с графом Маршаном, коей на протяжении десяти лет служил камердинером у Наполеона и последовал с ним в изгнание на остров Святой Елены. Учитывая тот такт, с которым вёл себя граф Бальмен назначенный Императорам Александром Павловичем комиссаром от русского правительства, он сумел завоевать уважение Великого Корсиканца, кое сохранил и его верный камердинер. А посему он, заручившись гарантиями анонимности, позволил сфотографировать страницы своих дневников, где скрупулёзно описал как ухудшалось здоровье Наполеона. Позднее, уже в России мы поочерёдно продемонстрировали их трём докторам медицины, предварительно удалив из текста любые упоминания Бонапарта. Их заключения совпали: отравление мышьяком.
Мезенцев достал из папки три конверта и продемонстрировал Императору соответствующие выводы эскулапов.
- Вашего сына, как и Наполеона не убили мышьяком, но нанесли непоправимый ущерб здоровью и позволили недугам завершить своё чёрное дело.
- Почему об этом нет ни слова в докладе? – прозвучал вопрос Государя, похожий на выстрел в упор.
- Потому что не решился доверить это бумаге, пока. Но ожидаю в ближайшее время получение бесспорных доказательств сего и роли британцев во многих преступлениях против правящей фамилии.
Пока шел этот разговор шум за дверью постепенно нарастал. Несколько раз Императору приходилось издавать командирский рык, коей на время воцарялась тишина. Но когда после стука в дверь, послышались голоса доктора Боткина и княгини Долгоруковой, Александр Николаевич капитулировал и, прежде чем Мезенцев должен был впустить посетителей и удалится, Император спрятал папки в потайной ящик и сказал:
-Генерал, как только вы получите доказательства, я вас жду. И если это правда, то я начинаю личную войну с Британией.
Но, увы эта встреча была последняя. Уже через день, слухи о столь надолго затянувшейся аудиенции Шефа жандармов гуляли по столице. После нервного дежурства Андрей Иванович зашел в небольшую ресторацию, известную умеренными ценами и прекрасным качеством блюд. Там он заметил старого знакомца, неприметного английского дипломата, Эдмунда Константина Генри Фиппса, внука первого барона Малгрейв Генри Фиппса и бывшего губернатора Цейлона сэра Колина Кэмпбелла. Сей приятный и обходительный джентльмен, сибарит, охотно соривший деньгами, уже несколько лет (с небольшими перерывами) трудился на должности одного из секретарей посольства, не проявляя слишком большого рвения в службе. Единственное, что не знал Чекмарев, так того, что восемнадцатилетний внук барона Фиппса участвовал в тайном собрании в Уоберн-Эбби, после чего в том же, 1858 году, выпускник школы Харроу встал на стезю дипломатической карьеры. Что такое ляпнул полковник во время приятной беседы с дипломатом, которого знал по многим приемам, установить так и не удалось. Но в результате этой беседы генерал-лейтенанту, генерал-адъютанту, шефу жандармов и главе Третьего отделения Николаю Владимировичу Мезенцеву был вынесен смертный приговор.
[1] А.С.Пушкин «Сказка о царе Салтане»
Глава шестая. Уходящая вдаль
Глава шестая
Уходящая вдаль
Санкт-Петербург. Зимний дворец
11 февраля 1880 года
Не люблю этих пикников возле смертного
одра
(императрица Мария Александровна)
ЕИВ Мария Александровна
14 января 1880 года императрица Мария Александровна (в девичестве, до принятия православия Максимилиана Вильгельмина Августа София Мария Гессенская и Прирейнская) вернулась из Канн, где проходила очередной курс терапии. Она с детства не отличалась здоровьем, а тут еще это проклятие девятнадцатого века: туберкулез, с который в то время бороться совершенно не умели, да и в наше время он лечится с огромным трудом. Тридцать девять лет она была женой Александра, сына императора Николая. За это время подарила мужу восемь детей! Предназначение императрицы заключалась в рождении наследников престола в максимально возможном количестве. Сегодня она проснулась вся в холодном поту, ей приснился страшный сон. Неудивительно! Последних двадцать лет она жила в постоянном страхе потерять супруга, за которым охотились проклятые «нигилисты». Мария не разбиралась в том, к каким группировкам принадлежали те, кто пытался убить государя, называя их всех самым привычным для нее словом. Еще в Каннах начали приходить странные видения, непохожие на другие. Но все это было совершенно небольшими фрагментами, отрывками, которые не складывались в единую картину. И вот сегодня, в эту морозную январскую ночь, когда она согреться не могла даже в спальне, под пуховым одеялом, к ней пришло прозрение: вся картина развернулась перед ее мысленным взором, во всей своей страшной и отвратительной полноте. И дева Мария, матерь Божья, небесная покровительница ее, защитница и спасительница государства Российского светлым ликом своим и горькими слезами из глаз своих подтверждала: это должно случиться! Государыня пошевелилась, потом позвонила, призывая прислугу и велела одеваться. А потом молилась, истово, чтобы понять, что ей со всем этим делать. От молитв, или от того, что еще не завтракала и не имела совсем сил, но Мария Александровна на несколько секунд сомлела. В видении она увидела, как следует поступить. Обеспокоенный лейб-медик появился буквально через четверть часа после того, как государыню привели в чувство. Императрица позволила себе отвлечься на Сергея Петровича Боткина. Не смотря на всё его искусство, надежды на выздоровление не было. В 1875 году он оказался первым русским врачом, который был «пожалован в лейб-медики Двора Его Императорского Величества с назначением состоять при Её Императорском Величестве Государыне Императрице с оставлением при занимаемых им ныне должностях». Увы, умения Сергея Петровича лишь продлили жизнь Марии Александровны, но силы стремительно уходили из нее. Боткин появился у ее ложа взъерошенный, обеспокоенный, его прическа была не слишком аккуратной, а усы и борода подстрижены самым хаотичным образом. Чумной скандал[1] подорвал авторитет лейб-медика, отразившись на его повседневных привычках, но императрица менять врача уже не собиралась. Побеседовав, государыня попросила Сергея Петровича оставить ее одну. Она ждала прихода епископа Ладожского Гермогена, викария Санкт-Петербуржской епархии. Константин Петрович Добронравин был известным ученым, историком, философом и богословом. Он принял монашество после смерти супруги в 1873 году, предварительно устроив судьбу дочери. В этом же году появилась его труд «Очерк истории славянских церквей», который привлёк внимание императрицы. В 1876 году он стал епископом, викарием Санкт-Петербуржской епархии и частым собеседником Ее Величества. Он имел на государыню не меньшее влияние, чем духовник трех императоров, протоприсвитер Василий Борисович Бажанов. Гермоген появился примерно через час после ухода лейб-медика Боткина. Государыня попросила исповедать ее. Когда все оставили их вдвоем, епископ стал читать покаянный канон. Но читал его быстро и кратко, видел, как быстро силы покидают пожелавшую исповедоваться женщину. В таких Случаях Господь простит своему ничтожному слуге отступление от правил. Но государыня за эти несколько минут сумела собрать волю в кулак, стараясь говорить тихо, но четко и внятно.
- Мне был страшный сон. Он посещал меня не раз, и не два. Это как мозаика, когда картинку надо сложить из маленьких осколков. Господи! Сегодня я увидела его… весь. И пришла во сне ко мне дева Мария. Она смотрела на меня, и слёзы капали из её глаз.
Императрица замолчала. Гермоген молчал тоже, он не знал, что ему сейчас говорить, предпочитая слушать.
- Я видела смерть своих детей и внуков. Страшную мучительную смерть! Всё моё потомство погибнет! ВСЁ! Вместе с Империей. «За что это нам»? – спросила я небеса. И нам, Романовым, и стране нашей. Русские люди, верноподданные будут убивать их, как скот на бойне. Простые русские люди. – императрица сделала вынужденную паузу, чтобы продышаться, успокаивая изъеденные болезнью легкие. – Они были в необычной отвратительной форме. И в их руках было странное оружие. И на их руках была кровь Романовых. И я спросила уже деву Марию, матерь Спасителя нашего: «За что»? Она сказала: «Внуки твои будут предавать друг друга. Господь накажет Романовых за их грехи. За стяжательство. За жадность. За властолюбие. И самым страшным будет грех Иудин». И мы плакали вместе.
- Тебе матерь Бога нашего, Спасителя Иисуса дала какой-либо знак, дочь моя? – еле сумел выдавить из себя Гермоген.
- Она плакала. И слезы ее были кровавыми… И я плакала. И слезы мои падали на землю русскую, пропитанную моей кровью.
Рука императрицы безвольно упала на постель. Силы быстро покидали нестарую еще женщину. Гермоген понимал, что уйти просто так не сможет. Ему надо было что-то сказать. Он произнёс нечто, что, по его мнению, соответствовало ситуацию, стараясь утешить человека, которому остались несколько дней жизни.
- Разве не милостью своею Дева Мария, матерь Спасителя нашего, Иисуса Христа, освятила тебя во сне твоем? Разве показывает Господь тебе, что случиться? Сие лишь то, что может случиться. Всё в руце Божьей… Молиться надо, чтобы миновала семью твою чаша сия…
Женщина перекрестилась, Гермоген поразился: «Откуда у нее только силы взялись»?
- Мне осталось немного, я знаю, что могу умереть со дня на день. Я хочу собрать детей своих и сказать им слово своё. Сказать всем Романовым.
- Благословляю тебя на подвиг сей, дщерь Господа нашего, Мария.
* * *
Санкт-Петербург. Зимний дворец. Покои императрицы Марии Александровны
12 февраля 1880 года
- Мари, дорогая, вы слишком слабы…
Кто бы что ни говорил, при всей своей влюбчивости, необычайной способности увлекаться, к императрице, матери своих детей Александр Николаевич относился с особенной нежностью и предупредительностью. Да, многочисленные роды подорвали телесные силы этой хрупкой особы, которая и в молодости здоровьем не блистала. И в последнее время ситуация в августейшей семье была весьма двойственной, фактически, император жил с Долгоруковой, разве что старался, чтобы его женщины не пересекались, хотя их покои были в одном крыльце дворца, любовница – этажом выше. Он ценил императрицу за ее особый такт: за всё время она лишь однажды вмешалась в дела державы, настаивая на освобождении Болгарии и всех православных балканских народов от турецкого ига. Утешением этой бледно болезненной женщины были религия и благотворительность. И тут такая неожиданность. Она опять проявила необычайную твердость духа и упорство, сталкиваясь с которыми Александр всегда уступал.
- Я обязана, mon chéri[2], я обязана сказать…
- Прости меня, Мари, но что такое ты должна сказать нашей семье, что хочешь собрать их всех вместе?
- Это важно. Моя последняя воля. Dernier mot[3].
- Хорошо, Мари, я прикажу собрать их всех. Это обязательно завтра?
- Чем скорее…
- Завтра в полдень. Все соберутся в обеденной зале.
Неожиданно для себя император склонился и прикоснулся губами к ее руке. Он хотел знать, что хочет сказать Мария, но боялся ее утомлять. Легче было согласиться, сделать так, как она хочет.
В расстроенных чувствах император шел длинными переходами Зимнего дворца: анфилады комнат, одна за другой, он был сегодня слишком взволнован и спешил отдать приказания, а самому отправиться к своей «милой Дусе». Идя по анфиладам комнат второго этажа, он даже сам не знал, как и зачем тут очутился, хм… это же невдалеке от обеденной залы. Надо отдать распоряжения. Где же мой адъютант? Ах, вот и он! Дежуривший сегодня при императорской особе Пётр фон Энден сам нашёл государя.
- Ваше императорское величество! Разрешите доложить: вас ожидает министр просвещения…
Повинуясь руке царя фон Энден замолк.
- Петя, немедленно… сообщить всем Романовым, кои находятся в столице, что завтра в полдень мы собираемся в обеденной зале, дабы выслушать последнюю волю ее императорского величества, Марии Александровны. На сегодня все визиты отменить. Министра просвещения на послезавтра, в десять часов поутру.
Верный адъютант кивнул, тут же помчался выполнять приказание монарха. Он ценил этого курляндского немчика за точное исполнение приказов и подчеркнутую дисциплинированность. Никаких загулов, никакого манкирования своими обязанностями. Александр II признался себе, что он раздражён из-за того, что на завтра была назначена важнейшая встреча, которая, к тому же, должна была пройти в режиме максимальной секретности. В восемь часов поутру государь в статском собирался в простом экипаже отправиться на рандеву, для которой была выбрана конспиративная квартира, о которой знали буквально несколько человек в самом ближнем окружении царя. Поэтому государь и собирался ночевать у младшего брата в Новомихайловском дворце. Оттуда удобно было на неприметном экипаже, который предоставит его доверенный человек, добраться в нужное место. Вопрос был в том, как успеть еще и на это мероприятие, ну что же, придется появиться в Зимнем в самом недопустимом (для императора) виде. Завтра он получит ответ на вопросы о том, кто стоял за убийством генерала Мезенцева, а также результаты расследования смерти царевича Николая. Он уже предвидел, к каким выводам могло прийти следствие, понимал и то, что обещанием объявления личной войны Британской империи так просто не разбрасываются. Завтра мир станет иным! Совершенно иным! Он нашёл этого молодого человека, подающего надежды рядового сотрудника военного министерства совершенно случайно… ему назвал эту фамилию в разговоре князь Вяземский, почему-то Александр запомнил, и имя, и фамилию. Так появился агент императора «Медведь», имени которого, кроме двух человек (включая и самого царя), никто не знал.
От мыслей государя отвлек какой-то шум. Он посмотрел на источник неприятного звука: им оказался молодой человек, то ли столяр, то ли печник, который, кажется, собирается ремонтировать полку у печки. Точно! Это столяр! Как его там зовут? Степан![4] Точно, мне же рассказывали анекдот про него, мол, понравился приятный и сообразительный столяр одному из жандармов, что отвечают за безопасность дворца. И так крепко понравился, что задумал оный взять его в свою семью зятем. Говорят, что дочка у жандарма не удалась собой внешне, да и приданного прижимистый папа не отвалит приличного, вот и ищет кого проще. Ну что же, парень вроде приятный, ежели повалится мне в ноги, я его от кабальной женитьбы освобожу! И государь приветливо улыбнулся работнику, который низко поклонился монарху.
Халтурина еще долго била дрожь. Вот он же, тот момент, ради которого он тут оказался! Молоток был в его руке. Ведь хотел броситься на монарха и убить его одним ударом завершив своё дело! Что остановило его руку? Добрый взгляд царя? Его массивная фигура, гвардейская стать? И Степан честно признался себе, что испугался – испугался того, что его схватят, независимо от того, удастся ему убить тирана, или нет. Да, он готов пройти сквозь пытки и казнь… но не готов. Есть разница между словами и делами! Представив себе допросы и пытки, которым, несомненно, его подвергнут, он почувствовал эту предательскую слабость в ногах, которая так точно выдавала его страх. Нет, он был готов заложить последних три фунта динамита, которые сейчас спрятаны в его подушке (неприятное дело спать на динамитных брусках), поджечь запал и покинуть дворец. Его жизнь еще нужна революции! Завтра соберутся Романовы, он слышал разговор царя с адъютантом. Он взорвет их всех! Найдя компромисс с совестью, Халтурин пожалел только о том, что не сможет пойти на конспиративную квартиру, куда товарищи приводили ему то одну, то другую барышню с весьма древнейшей профессией, чтобы потешить плоть и поддержать дух еще не состоявшегося цареубийцы! Нет, сегодня самая строгая смена царских церберов дежурит, никуда не пойду!
[1] В начале 1879 года Боткин выявил у столичного дворника Прокофьева чуму. В столице поднялась паника. А Прокофьев взял… и выздоровел. Скандал! Боткина обвинили в непрофессионализме, хотя, скорее всего, он просто перестраховывался, в таком деле, как чума, лучше перебдеть, чем недобдеть…
[2] Мой дорогой (фр.)
[3] Последнее (заключительное) слово (фр.)
[4] Халтурин устроился под именем Степана Батышкова сначала на верфи, а потом попал с этим именем и во дворец.
Глава седьмая. Око тьмы
Глава седьмая
Око тьмы
Санкт-Петербург
13 февраля 1880 года
Хотите путешествовать далеко и быстро?
Путешествуйте налегке.
(Чезар Павезе)
Пригов
Бывший матрос императорской яхты «Александрия», Семен Пригов, был человеком набожным. Господь, не иначе, уберег его, когда он сорвался с мачты, сломал ногу да руку, но голову сохранил в целостности Всевышний. Рука зажила, а вот ногу злобный медикус после двух недель мучений все-таки отнял более чем по половину бедра. Случилось это пять лет назад, когда молодому парню исполнилось двадцать лет ровненько. Исполнительный и расторопный матрос имел расположение начальства, говорили, что деньги на его небольшой пенсион выделил сам государь. Но это неведомо, поговаривали, что все-таки призрела его государыня-матушка. В эту историю Семен, сын Ивана Пригова, крестьянина Смоленской губернии, верил намного более. Семен был в толпе зевак, собравшихся у Зимнего дворца. По какой-то причине новость о собрании Романовых разнеслась по Петербургу и в окрестностях дворца скопилась приличная толпа зевак, поглядеть на правящее семейство. Все-таки какое-никакое, а развлечение! Вот только смотрел бывший матрос не на показавшуюся невдалеке карету, а на небольшое черное облачко над головой. Слишком тихо было в небесах, а черная тучка, напоминающая очертаниями око человеческое… да нет, скорее, надо бы назвать это Оком Господа, только бы не Сатанаила! Ох и не нравились моряку такие свинцово-черные маленькие тучки. Кабы не огрести неприятностей по самое нехочу!
А экипаж, подъехавший к Зимнему был самого что ни на есть непритязательного вида, без вензелей и украшений, из него выскочил государь в непривычном партикулярном платье, с настолько разгневанным ликом, что обывателей, пытавшихся изъявить верноподданнические чувства с его дороги как ураганом смело. По толпе зевак прошел шепоток, всех смутил вид императора, что вызвало целую волну самых различных предположений.
Но Александру Николаевичу, самодержцу Российскому, было не до праздношатающихся дам и господ, он был необычайно взволнован, что же, собрание фамилии будет прекрасной возможностью объявления нового курса, коим пойдет его держава. Из двух великих империй должна на ногах устоять всего лишь одна! Он бросился на третий этаж в покои княжны Долгорукой, которая уже извелась (охота революционеров на государя печалила обоих его женщин – и жену, и любовницу), надо успеть переодеться и ее успокоить, а жену он успокоит на семейном собрании.
Утром государыня закончила секретарю диктовать своё завещание, в котором не было ни слова о ее деньгах или драгоценностях, но было много о семье и о будущем. Выверенный и переписанный документ был дан на руки императрице, а черновик спрятан в ее личном сейфе. Сейчас Мария Александровна уже была одета к выходу в семью, к ее постели прикатили кресло-каталку, но она еще лежала, ожидая вести того, что все собрались и ждут ее появления.
Младший из сыновей Николая Павловича, Михаил Николаевич Романов всего месяц назад был назначен председателем Государственного совета[1]. Почему брат поставил его вместо Константина? Второй по старшинству из братьев Романовых очень крепко не угодил наследнику престола, который хотел, по слухам, значительно «сократить» число великих князей, расплодившихся на Руси сверх всякой меры. Александр Александрович сделал всё, чтобы тот утратил влияние на государя, хотя батюшка все еще сохранял приверженность либеральным реформам, вынужден был, по настоянию сына, отодвинуть брата от дел в Госсовете. Тут был еще один штришок, известный Михаилу, грязная интрижка Владимира Николаевича, да не будем выносить сор из семьи! Он и замешкался из-за того, что не мог относится к своим обязанностям в Совете спустя рукава, вот и задержала его делегация слишком говорливых сенаторов[2]. Еле отбился, от них, да вот никак не мог успеть – пешком бы добежал быстрее, наверное, чем тащился в экипаже по переполненным людьми улицам, какая нелегкая вытащила их на свежий морозный воздух? Не видят, что ли – гроза в небесах собирается, а ежели не гроза, так что-то неприятное. Сиди дома и носу на улицу не кажи, так нет же! Повылазили! О! Да это не я один запаздываю! Вот и катерок вижу с Сашкой, из Кронштадта спешит, мерзавец, не знает, что невовремя явиться негоже, а я-то как ему буду на это пенять, коли сам опоздавши?
Степан Халтурин был доволен собою. Он рано поутру заложил последние динамитные бруски в печку, расположенную прямо под обеденной залой. Через полчаса там господа Романовы будут собраны для того, чтобы выслушать завещание императрицы. Единственная из всего змеиного семейства она вызывала какую-то жалость и сожаление, но ведь народила тирану выродков-тиранят! Ей всё одно жить день-два осталось! Ничего! А своим скажу, что не бросился с молотком на императора из-за его ласкового ко мне обращения, растерялся, мол… Окончательно успокоив свою совесть, молодой террорист направился к месту, где был спрятан сундучок с запальным шнуром, который осталось только поджечь и давать из дворца дёру. Сундучок был хитро устроен, а шнур вел непосредственно к динамиту. О жизнях слуг и зевак, коих у Зимнего всегда было великое множество, молодой революционер ни на секунду не задумывался. Хотел убедиться, что ничего не изменится, что обязательно все сойдутся. Не смешите меня! Охрана будет бегать с выпученными глазами, одуревая от толпы князей и княжон, не говоря о царе и его наследниках. Никто ничего не заметит. Эх! Только бы запал не подвел. Степан не был уверен, что шнур фабричный и взрыв произойдет так, как рассчитывал. А вот динамит… он не знал, из какой страны его завезли, но отличить фабричное изделие от неаккуратных сероватых брусков, отвратительно вонявших, создаваемых химиками-революционерами на конспиративных квартирах, уже мог. А вот и он… будущий тестюшка нарисовался, увидел меня, кивнул и помчался – какую-то важнейшую особу охранять! Бдит! Боже, а эта его пучеглазая доченька. Хорошо, что сейчас все решиться, а то пришлось бы под венец! Да лучше бы меня РАЗОРВАЛО бы чем с такой под венец…
И тьма внезапно обрушилась на здание, а по печке, в которой был заложен динамит, поползли фиолетовые всполохи. Халтурин от неожиданности зажмурился…
Неожиданно Семен Пригов даже не закричал, а замычал что-то невразумительное, крики с каким-то хрипом вырывались из глотки, а перст его был уставлен в небо, соседка, поднявшая глаза, тут же стала неистово креститься, только это было ни к чему уже, совсем ни к чему. Око тьмы стало огромным и каким-то абсолютно черным, зияя страшным провалом сатанинского зрачка. По краям черного круга клубились свинцовые тучи, да пробегали фиолетовые всполохи. Тьма ударила вниз, накрыв Зимний и прилегающее к нему пространство, то тут, о там побежали искорки, и тут внезапно загремело! Огромной силы взрыв разметал людей, калеча, сминая, отбрасывая в холодные воды Невы. Осколки камней и стекла били по человеческой массе, сея смерть и разрушение…
«Последний час пробил»! – успел подумать калека-матрос, теряя сознание.
[1] В РИ это событие произошло 14 июля 1881 года уже после убийства Александра II.
[2] В ЭТОЙ ветви истории Государственный совет перебрался в Мариинский дворец в 1879-м году, в РИ это случилось в 1881 уже после взрыва в Зимнем.
Глава восьмая. Выстрел дуплетом
Часть третья
Если попадать, так с музыкой!
Неужели, чтобы что-то понять, человеку надо пережить катастрофу, войну, боль, голод, близость смерти?
(Эрих Мария Ремарк)
Глава восьмая
Выстрел дуплетом
Санкт-Петербург, окрестности Зимнего дворца
13 февраля 1880 года
История не бывает мертвой, потому что она все
время повторяется, хотя и не одними и теми же
словами, не в одном и том же масштабе.
(Робертсон Дэвис)
Коняев (в.кн. Александр Михайлович)
Очнулся! Ох уж мне ах! Холодно! Х-х-холо-дно! Мa mère![1] Матушка моя дорогая!!!
Успел только осознать, что меня тащат чьи-то крепкие руки, тащат… и я в воде! Это что, утопленник! Меня охватила паника, потому что топиться я не собирался! Да и купаться… тем более, да еще зимой… Стоп! Если это твой любимый Питер, то это может быть и осень, и весна, что тебе это дает? Идиот! Не захлебнись… Я делаю какие-то судорожные движения, но меня уже вытаскивают на гранитные ступени… и тут же меня начинает рвать… Все-таки наглотался воды!
Что я? Кто я? Где я?
Конюхов (в.кн. Михаил Николаевич)
Что случилось? А-а-а! Нашатырь! Он всегда помогает мне вернуться. У! Какой ядреный… Мозги вышибает на раз! Аааа, что это со мной? И куда это меня тащат? И почему я ничего не слышу? Как в тумане… нет, не ёжик… голова как в тумане. Руки, люди, руки… руки… кровь? Откуда кровь, что, падая, головой приложился? Не было такого! Я точно помню… Бог мой! Это не я! Это я? Почему ничего не слышу?
Что я? Кто я? Где я?
Коняев (в.кн. Александр Михайлович)
Первое, что я понял, когда меня вывернуло на гранитные ступени, так это то, что у меня удалось куда-то перенестись. Вот только куда и в кого? И почему у меня такие тонкие и худые руки? Ребенок? Подросток? И что это за тяжесть? Одежда? Отдаленно напоминает морскую форму– в этом ошибиться было сложно. Так, стоп… Почему я в воде был? Стараюсь как-то включить сознание, вот только оно не включается, понимаю, что меня еще сильнее тошнит, опять стало рвать грязной невской водой… Почему невской? Пытаюсь словить какие-то ассоциации, но они ускользают от меня… сознание было еще слишком затуманенным, как будто еще и приложило меня по голове чем-то тяжелым. Слава тебе, господи! Нашлась добрая душа! Чьи- то заботливые руки помогли как-то удержать тело, пока меня скручивало от рвоты и ужаснейшей головной боли… И то, что я вырубился и наступила спасительная тьма… это было в какой-то мере счастьем… И я провалился в черноту, беспросветную, как и та прорва, сквозь которую пришлось пройти всего пару мгновений назад. Неужели всё напрасно? Рубильник щелкнул. Точка.
Конюхов (в.кн. Михаил Николаевич)
Что я? Кто я? Где я?
Кто я? Где я? Что я?
Где я? Что я? Кто я?
Эти три мысли носились у меня в пустой пока что черепушке. Только эти три мысли. Неужели я умер? Кто я? Стоп! Конюхов я, историк! И это… значит я умер и перенесся… Где я? Куда я попал… «Попал» вот ключевое слово! Про попаданцев я слышал, даже читал… ничего хорошего об этом жанре сказать не могу, у меня ироничную улыбку вызывали авторы, переделывающие прошлое по меркам современного будущего. Самоуверенность попавших в ампираторов просто зашкаливает… Махнул рукой – у тебя в руке атомная бомба, махнул второй – спутниковая группировка и пеленгация в одном флаконе… Черте что! Это я не про попаданцев, матерь Божья! Это я про кровь! Так! Внимание! Боль! Больно же как! Голова просто раскалывается… Боль есть, значит живой я… только вот кровь на руке… а рука не моя и кровь… не моя… голубая у меня нынче кровь, так я понимаю… Не по цвету. По цвету бордовая она как раз, хорошо, что не алая, из артерий не хлещет. А про голубую так это потому что рука моя в дорогом мундире… точно, такая одежонка не у простолюдина… как минимум, генерала, и не какого-то там… Стоп! Будем считать, что это сон! Меня тогда торкнуло, когда академика сердце прихватило, его в реанимацию потащило, а я потерял сознание и подвис. А что дальше-то было?
Подергался. И понял, что шевелиться могу, вот только больно… А! Лежать, да еще хрен его знает, что тут происходит, непонятно… Надо попробовать осмотреться… даже если это сон – подыхать во сне не собираюсь! Не на того нарвались!
Пытаюсь приподняться. Б…во… левая рука не работает! Кое-как переворотом поднимаюсь, цепляясь правой за каменный парапет… Ну это… матерюсь но про себя… Я человек воспитанный, наверное… потому что что-то пытаюсь промычать, вот только получается плохо. Зачем я повернулся в эту сторону? На меня уставились глаза лошади. Лошадь была мертва. В ее глазах застыло удивление и отчаяние! Меня вывернуло, хорошо, что парапет был рядом… Здравствуй, тряска головного мозга! Были бы мозги! Стоп! Сотрясение есть? Понимаю, что есть, следовательно, мозг тоже есть… Голова тоже, в смысле… Чёрт подери! Мне эти глаза невинного животного, наверное, еще долго снится будут. И все-таки приподнимаясь, понимаю, что попал я в прошлое, конкретно так попал: вот Васильевский остров, вот плашкоутный дворцовый мост, я его таким только на гравюрах видел… А в каком году его перетащили сюда, к Зимнему! А что это за хрень??? Биржа… Точно. И колонны на месте… Голова кружится, а во рту-то как пересохло… почти падаю, слишком голова кружится, и точно, что не от успехов…
Помощь! Вот оно… Чьи-то заботливые руки меня аккуратно поддерживают. Я могу даже встать. Ну как так встать, меня поднимают, это будет правильно сказать… А башкой-то меня точно приложило… ну и сон! Нахер такие сны! Человек пытается что-то мне сказать, кричит, ага, значит, не слышу его, контузило? Барабанные перепонки полетели? Весело, однако! И что-то мне не нравится, что я пока ничего из-за спин моих помощников числом три человека и шесть рук не вижу… Разойдитесь-ка братцы, дайте посмотреть, что тут произошло! Дошло! Один, тот, что в форме, он продолжает меня поддерживать, что-то прикладывает к голове, платок, наверное, сторонится… Проснись! Нашатырю! Проснись! Б…дь! ЧТО ЭТО???
Я матерюсь, потому что иначе не могу выразить эмоции, которые … да какое там которые! Трупы! Перевернутые кареты! Лошади, бьющиеся в агонии, люди, мертвые люди! А это что за… Что за желтая хрень и вся в развалинах? И только тут до меня дошло, что это здание темно-желтого цвета – Зимний… Который Эрмитаж только частично… Стоп! Почему он такой грязно-желтый! Ну, сила привычки! Знаю ведь, что он был желто-кирпичный, почти красный, его уже после войны (Великой Отечественной) окрасили таким образом, как я привык его видеть, в бело-голубые тона, картинка в голове из моего времени… Стоп! Так тут двух третей здания нах! Это что? Пожар тридцать седьмого (тысяча восемьсот, естественно)? Но пожар был страшный, а здание не пострадало настолько… Нет! Взрыв Халтурина? Ага! Так там только кусок здания пострадал, часть комнат, но фасад не рушился, развалин не было… Там только два пуда динамита рвануло… Да! Хрен с ним! Если я тут генерал… вот как меня под ручки поддерживают, чтобы не дай Боже, не рухнул и не повредил себе чего… Тут понимаю, что вместо мата могу сказать, прохрипеть, точнее, пару слов…
- Кто таков?
Это я к тому, что меня уже перестал держать и перестал загораживать эту кошмарную картину… Здоровила какой в партикулярном платье, только выправка у него не цивильная.
- Ротмистр Третьего отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии Рукавишников! - это сей тип четко докладывает.
- Ротмистррр… т..го… я…ой…го…ства… Рррру…ов…!
Я уловил, скорее, даже по губам, впрочем, звуки до меня доходят! Вот только как через вату… Ротмистр это хорошо! Фамилию не расслышал… почему он в штатском? Стоп! Скорее всего жандарм и тут оказался неслучайно! Ладно, Это хорошо…
- Оцепление!
- Надо…
- Всем помощь!
- Найти!
Ротмистр умчался… Резво бежит!
Так! А это кто? Один в гражданском, какой-то обыватель, а это кто? Знакомая морда лица! Стоп! У меня контузия, не соображаю. У обоих видок тот еще! Изорванная одежда, в грязи, я-то точно, лучше не выгляжу…
Команды выдавил из себя по слову… что это? И пить хочется, жутко хочется пить! Холодно! Это меня озноб от холода бьет или адреналин?
Ведерников
- Понимаю ваш вопрос, господин ротмистр. Я был вот здесь. Вот. Точно здесь. Видите, я спешил на дворцовую площадь и был расстроен тем, что запаздывал. А как тут было не запоздать, ежели Марфуша изволила опрокинуть мне на сюртук суп! Я ведь спешил! А с людской лучше всего выскочить … а тут Марфуша, пришлось возвращаться, а получилось, что парадный плащ у меня обварен, а в стареньком я тут попал…
- Венедикт Парфенович, не отвлекайтесь!
- Ах, прошу меня простить любезно!
- Откуда вы узнали о том, что в Зимнем дворце будет какое-то важное событие?
Жандармский ротмистр устало подвинул к себе схему, на которой палец свидетеля уткнулся в точку на плане, обозначающую его местоположение в момент взрыва. Карандашом начертил кружочек и надписал над ним «Ведерников».
- Так это в городе кажная собака знала, ваше благородие! Еще прошлым вечером к уважаемой Домне Давыдовне пришла ейная знакомая, госпожа Черепучкина, известная сплетница и сводня, доложу я вам. Она меня пыталась… ах, простите, к делу сие не относится, так вот, от оной сводни Черепучкиной, Никодимы Афанасьевны, у нас в доме и узнали о том, что в Зимнем дворце поутру соберутся сиятельные особы. И я так спешил, чтобы хоть одним взглядом, а тут такое…
- Адрес знаете?
- Чей, мой-с? Знаю, конечно же…
- Ваш я записал, адрес Черепучкиной меня интересует.
- Ах… ея… нет-с, не могу сказать. Вам надо у домовладелицы узнать, ея подруга, ей-ей говорю.
- Хорошо. Что вы видели, когда оказались у Адмиралтейства?
- У Адмиралтейства я увидел своего знакомца, Павла Павловича Контри. Он живет в доходном доме напротив. Мы вот тут и стали разговаривать. Он сообщил мне, что уже все собрались, народ с Дворцовой площади стал расходиться, ибо кто знает, сколько надо будет ждать отъезда. Я же решил, что обязательно дождусь, хоть в столице живу, а столько членов фамилии вместе не часто можно лицезреть. И тут вижу, что удача повернулась ко мне лицом. Со стороны Адмиралтейства карета подъехала, она ближе к Зимнему остановиться изволила.
- Где именно находилась карета? Покажите на схеме.
Это была личная инициатива жандармского офицера: найти схему Дворцовой площади и на ней делать отметки. Палец свидетеля уткнулся в место, где был уже нарисован квадратик, следовательно, верно, местоположение кареты Михаила Николаевича Романова указано точно.
- Вот тут-с… Непременно тут-с… и из нея вышел великий князь Михаил Николаевич, весь в мундире и орденах.
- Почему карета остановилась здесь, на углу, а не у входа во дворец?
- Я знать не могу, отчего она подъехала от сей стороны, ваше благородие, а вот почему тут остановилась могу сказать почти достоверно, ибо я все видел на свои глаза, да-с!
После этих слов ротмистр напрягся, вдруг в деле появится хоть какая-то зацепка, несуразность? Хоть что-то!
- Я видел, как к пристани, ну, той что Александринский столп через нея доставили, так к пристани подошел катер, а на катере был молодой князь, Александр Михайлович, вот, отец, скорее всего, навстречу сынку и вышел. Они, видно, дале хотели суместно идти, я так понимаю.
- Почему вы так решили?
- Так великий князь, Михаил Николаевич ить из кареты вышел и даже пару шагов навстречь к пристани сделал, да еще и рукой махнул приветственно, видать, из кареты сынка увидал-с…
- Катер уже пристал?
- Так точно-с…
- И вы это видели?
- Так точно-с… Собственными очами наблюдать изволил, а зрением я не обижен, даже более того, весьма на очи остер! На охоте сие знают, что я дичь увижу где иной пройдет и не заметит!
- Понял я, понял. Покажите, где находился великий князь… так, а его сын? А он был на катере или уже на пристани? Еще на берег не сошедши, вижу. всё ясно. Хорошо. Что произошло в момент взрыва?
- А перед взрывом небо стало таким черным, яко ночь упала на наши головы, спаси Господи! – свидетель размашисто перекрестился, чуть не сбросив чернильницу на пол. Хорошо отработанным движением ротмистр вернул письменную принадлежность на место и взглядом упрекнул сидящего напротив человека, мол, что вы это тут руками размахались?
- И хочу сказать, что такой черной тучи я еще не видал. И похожа она была … на бочонок! Точно! И по краям тучи были такие сполохи! Синяго, нет фиолетоваго колеру! Точно! И яркие оне были! И тут как громом ударило, да так, что окна навылет, меня опрокинуло на землю и по оной потащило, правда, недалеко, да-с… Вот тут я очутился. И встал! Осколком оцарапало, ваше благородие! Да одежонка в негодность пришла…я оглядываться стал… А на площади тут –еще ничего, перед Адмиралтейством, значит, а там, дальше! Кареты попереворачивало! Людей разметало! Я ишшо Зимнего не видал, а как за здание Адмиралтейства выглянул, так остолбенел! Зимнего-то дворца нетути! Развалины одни! А дым еще клубицца! И эта! А! Горит! Вот в трех местах огонь видел! А тут еще я Павла Павловича увидел.
- Какого Павла Павловича?
- Контри! Знакомца своего. Только он ничего мне сказать не мог, ибо грудь ему камень разворотил. Да-с…
- Где вы видели тело господина Контри?
- Вот здесь! В момент взрыва он побежал к карете великого князя, хотел изъявить верноподданические чувства… Я так разумею, а тут оного и нашла смертушка лютая!
- Еще раз укажите, где господин Контри был на момент взрыва и где вы нашли его тело!
- Вот-с! Извольте. Вот тут точно! И тут я вспомнил про карету великого князя и подбежал к ней. Карета была перевернута, ее отбросило к парапету – вот сюда. Я увидел кучера, у него почти что голову оторвало, лужа такая натекла! А во тут – вот тут, неправильно у вас указано было, вот тут был Михаил Николаевич, он пытался подняться, у него голова была в крови, я раненых не видел, но тут семи пядей во лбу не надо – бросился на помощь, постарался поднять ея импе…
- Точно тут он был?
- Вот туточки! Я так понимаю, что его об карету сначала ударило, это и спасло, оне когда подниматься стали, ясно было, что рука не движется, я его императорское… понял… вот В сей момент, как я подбежал, князя вырвало, пришлось его поддержать, оне над парапетом склонились, я опасался… а еще он говорить почти не мог. Тут еще двое. Один из-под обломков кареты выбрался, я это видел, а еще какой-то взялся, я не видел его не скажу откудова.
- А что этот за один?
- Так из вас-с, ротмистр третьего отделения. Он так ея императорскому высочеству и представился.
- Фамилия ротмистра?
- Так Рукавишников! Точно-с! Рукавишников!
- А тот, что из обломков выполз?
- Счастливчик тот? Почему счастливчик? Так карету в дребезги, а ему ничаво! Помял мундирчик, да пару дыр, да синяки – это отделалси испугом! Я так понимаю, он его… адъютант при них состоял-с… Не иначе. Вот… Его импера… оне отодвинули как-то жестом в сторону жандарма, а потом еле-еле смогли приказания отдать, оный жандарм и помчался их исполнять…
- Что приказал? Не упомню я… вот только да! Оцепление приказал. И найти. Не ведаю кого. Не сказал кого. Да-с.
- И этот жандарм…
- Рукавишников…
- Рукавишников… побежал искать неизвестно кого?
- Сиганул!
- Он был в мундире? Опишите.
- Никак нет-с. Он был в цивильном платье.
- Почему же вы решили, что это жандарм?
- Он так представился. Не мне, а их…
- Понял.
- Описать его можете?
- Да как его описать? Рот, нос, бакенбарды. Усов не было. А вот костюм оного господина очень даже приметный, из хорошего аглицкого сукна, я скажу вам, у нас есть немного мест, где такое сукно в работу возьмут, да еще и не испоганят. Так что плащ у него могли только в двух местах пошить, уж тут я могу точно сказать, там такая подкладка!
- А вы что же, портной? – не без сарказма поинтересовался жандарм.
- Что вы, как можно-с, мы по коммерческой части. Тканями торгуем-с…
- Хорошо. Оба адреса запишите. Отлично. Что дальше было?
- Значит, сначала князь только шатался, потом немного присел, к нему медикус подбежал, быстро голову перевязал и руку зачем-то на шарф. Говорил, чтобы князь немедля отправлялся в лечебницу, а тот только криво ухмылялся, думаю, болело его знатно, да команды отдавал. А потом гвардейцы пришли, свитские, меня от князя оттеснили, вот-с…
- Это всё?
- Ах, вспомнил! Вот-с… мимо его императорского высочества носилки пронесли с оным сыном, Александром Михайловичем. Тот к носилкам бросился, увидав, что князюшка жив, перекрестился, и долго молитвы говорил, одними губами. Да-с, а потом уже и свитские пожаловали, и медикус… да-с…
[1] Мама моя! (фр)
Глава девятая. Кто в ком, когда и где
Глава девятая
Кто в ком, когда и где
Санкт-Петербург
13 февраля 1880 года
С чего начать? С изучения карты. Как говорил наш дачный знакомый, бывший военный топограф: «Любой непонятный вопрос начинай решать, изучив сперва карту местности».
(Игорь Аббакумов)
Коняев (в.кн. Александр Михайлович)
- Пить! Воды! Нет! Чаю. Горячего с сахаром или вареньем… Много чаю… Два стакана.
И только когда ангел умчался за чаем, я начал приходить в себя. Интересно, в кого я все-таки попал? И почему два стакана чаю это много? И что это за барышня в белом фартуке и столь же ослепительно-белой косынке на русой голове? А личико у нее очень даже приятное… Стоп! Старый козёл! Соберись! У тебя информации гулькин хрен, а ты уже по бабам! Ну, был ты в молодости ходок, не без того! Ладно! Давай-ка, посмотрим и хоть крохи информации соберем… Во рту сушит безбожно! Точно! Мне говорили, что побочный эффект внедрения психоматрицы – обезвоживание. А еще меня из воды выловили! Вырвало, это потеря жидкости, опять-таки обезвоживание. В этой ситуации по инструкции ничего кушать пока нельзя. А вот горячее и сладкое питье – это как раз то, что доктор прописал. «Сандро»? Кто сказал «Сандро»? Так… а ведь что-то в голове осталось от предыдущего владельца? Осталось или нет? Ревизия! Здравствуй, память, к тебе приехал ревизор! Зеркало далеко! Нет, не дергаться! Нельзя. Никаких резких движений! Правильно! Когда попал – тонул, начал дергаться. Из-за этого и вырубился. Что-то было про перегруз нейронных соединений. Значит, если бы рядом кого-то не оказалось, то крышка мне была бы! Да! Карьера попаданца могли закончится, так и не начавшись. Пока несут чай, пытаюсь сосредоточиться. Раньше этот прием, похожий на медитацию, у меня очень даже хорошо получался. Так и есть! Если представить себе память в виде стеллажей с кирпичиками знаний, по мой стеллаж конкретно так покорежило, много кирпичиков разрушено, а какие-то исчезают прямо на глазах… Стоп! Можно ситуацию затормозить! Анализ! Вот эти воспоминания самые свежие, они и тают быстрее всего… Но мне нужны эти, они самые устойчивые, базовые… ничего, пока они не рассыпались…
Сейчас разберемся… И мозговые клетки, в которых сохранились воспоминания и знания, принадлежавшие старому хозяину этого тела, подчинились. Информация стала поступать непрерывным потоком. Перед его мысленным взором на невидимом экране появилось изображение. Нет, это не было похоже на киносеанс. Скорее на просмотр презентации с прикреплёнными к ней видеофайлами. Требовалось дополнительное усилие воли, дабы застывшие фигурки начинали двигаться и звучали голоса на русском, немецком, французском и английском языках. Но, почему я их понимаю?! В школе, по причине увольнения «англичанки», пришлось изучать немецкий, а уже позднее, в студенческие годы усердно штудировать «инглиш» и оттачивать умение перевода читая единственно доступную в киосках британскую газету «Морнинг стар», а уж как занялся научной работой, пришлось подтянуть на твёрдую четвертку с плюсом. Но вот французский оставался только на уровне текстов песен Шарля Азнавура, Мирей Матье и Джо Дассена. А кадры продолжали сменять друг друга причем строгой последовательности не было, как будто чья-то рука разрезала ленту диафильма на куски, а потом склеила в случайном порядке.
Твою дивизию, а что это, а что это за шкет, наряженный в полную военную форму, да еще и при сабле? Стоп, но это же я, тьфу, не я, а хозяин этого тела. А рядом ещё мальчишки, смотрящие на меня с плохо скрытой завистью и злобой. А этот бородач в генеральском мундире, усыпанном орденами? Он кладет свою тяжелую длань мне на плече, и я начинаю слышать его голос: — Не ссорьтесь, дети! Не дразните Сандро! А это папА?! И на этом месте изображение исчезает. Так, разберёмся. Значит я теперь никто иной как Великий князь Александр Михайлович Романов, дядюшка последнего Император Всероссийского и одновременно его будущий зять. Приплыли. Я конечно надеялся, что мне достанется более молодое тело, чем то, в котором я доживал свой век, но это перебор. Я теперь четырнадцатилетний мальчишка, принадлежавший к «кавказскому клану» Романовых. Правда, Император относился к нам с симпатией и выделял из прочих великих князей, но если он погиб при взрыве Зимнего, то значит наш статус упадет ниже плинтуса и Константиновичи во главе с «Николашей» не упустят свой шанс выжить нас со света, если не с белого, так из высшего это точно. Но тут опять включилась память Сандро и я вспомнил или точнее сказать узнал, что во дворце собрались практически ВСЕ Романовы, во всяком случае, из тех, кто находился не далее ста вёрст от столицы. А мой здешний отец, Михаил Николаевич, он жив? Мы должны были встретиться на набережной, но судя по всему, там уцелели далеко не все. Что же делать???? Но больше я ничего не успел подумать. Юный организм уже не мог не выдерживать насилия над и так пострадавшим телом и сознаньем и отчаянно требовал покоя. Тут подоспел чай, я с наслаждением глотал тоненькую струйку, коей горничная меня поила, а кто-то невидимый поддерживал мою голову. Но вот привкус чая показался мне несколько странным, но я не успел ничего спросить, ибо глаза закрылись и наступил сон. Последнее, что уловил мой слух были слова: «Я добавил немного лауданума. Ему нужен покой… Абсолютный покой».
Конюхов (в.кн. Михаил Николаевич)
Это не сон! Б…дь! Это не сон! Проснувшись, ловлю себя на использовании Великого и Могучего в исключительно матерном варианте. А что вы хотите? Три раза ущипнул себя и две затрещины отвесил. Синячищи будут! И не проснулся! А я был уверен, что это все сон – галлюцинация, на худой конец, что очнусь и всё вернётся на круги своя. Вчерашний день? Я и принял его как сон! Я игрался в него, как будто играю в компьютерную игру, вы разве никогда не примеряли на себя тогу римского императора или треуголку Наполеона? Лично мне нравилось в виртуальный ранец положить маршальский жезл. Я предпочитал играть Мюратом. Лихой рубака был когда-то. Игр таких, псевдоисторических, до чертиков и больше! Вот я и отыграл… Поражала разве что реалистичность картинки и нереалистичность происходящего. Картинка была настолько настоящей, что мне стоило огромных сил удерживать свое сознание в игровых рамках. А помогало этому то, что ни в какой реальности не могло быть такого взрыва в Зимнем дворце. Да, я хорошо помнил, что Халтурин заложил в печку на первом (точнее, подвальном или цокольном) этаже два-три пуда динамита, который был создан революционерами-химиками в подпольной лаборатории. Но в результате взрыва пострадало только несколько залов, рухнули кое-где перекрытия, но даже фасад дворца остался цел, не считая вылетевших окон, разумеется. Таких разрушений быть не могло! Вот это и спасло мой мозг и не дало сойти с ума моментально! Теперь понимаю, что досталось-то преизрядно. Всем! Я еще какое-то время был оглушенный, прохрипел только: «Пить!» Это я точно помню. И воду принесли. Потом один из доброхотов поднес флягу с чем-то забористым, но от аромата крепкого алкоголя чуть было не вырвало, еле успокоил разбушевавшийся организм! Закашлялся и потребовал еще воды. Но кто-то догадался поднести чаю, этот кто-то вообще оказался расторопным малым – его работники самовар притащили еще до оцепления и отпаивали горячим чаем уцелевших. Надо узнать, кто это был такой… Я видел, что работники – здоровые мужики оставили самовар на трех девиц, одетых в теплые одежды, которые возились с колотым сахаром и заварочником, а сами бросились к развалинам, вытаскивать, вот только инструмента у них не было никакого! После чаю ко мне вернулся слух и голос стал более… четкий… вот, правильное слово! Понял, что я какой-то начальник, большой чин, скорее всего, но видя, какой тут бардак творится стал давать приказания, тем более, что появились преображенцы. Почему они? Так форма… ее не спутаешь, тем более мне нельзя такие вещи путать!
- Егор! (Стоп! Откуда я знаю, что это Егор? Даже так: Егор Рачевский, мой секретарь? адъютант?) Егор! Преображенцев в оцепление ставь! Никаких улик исчезнуть не должно! Из зевак, что целы отобрать – пусть раненых собирают… Инструмент нужен! Лошади нужны! Вот! У Исакия извозчики стоят! Всех сюда! Пусть часть раненых увозят. Всех в военный гошпиталь! Всех! А самые крепкие кони сюда – помогать завалы растаскивать! Инструмент нужен!
- Ваше…
- Отставить! Без титулования! Времени нет!
- Тут неподалеку стройка есть, там…
- Дельно! Действуй!
Тут ко мне командир Преображенцев явился, честь отдал… Я на него прикрикнул, чтоб без титула и только по делу.
- Михаил Николаевич! Может, мои начнут завалы разбирать? Сейчас еще набегут, а нам бы…
- Голыми руками? Николай Андреевич (откуда я знаю… ага, гвардия все-таки, должен их знать по имени-отчеству), увольте! Пошлите самых крепких десяток парней – тут стройка рядом, вот, Егорка укажет, весь инструмент и рабочих всех сюда! Веревки! Этих, что с самоваром – не трогать! Всех, кого вытащите – отпаивать горячим чаем, если в сознании. Я должен точно знать, кто это сделал. Тут жандармы есть?
- Не могу знать, только прибыл.
- Вон они, а вы молодцы, раньше голубых мундиров прибыли! Сейчас в оцепление жандармские станут, будете формировать рабочие бригады с инструментами, стараться быстро работать, не путаясь друг другу под руками…
Умчался. Но тут меня уже окружили еще военные. Эти из Генштаба или Адмиралтейства? Б… генералы одни. А кто спасательными работами заниматься будет? Полковникам да каперангам всяким приказывать завалы ручками своими разбирать?
- Ротмистр Коновалов, ваше императорское высочество! Ставим оцепление!
АЛЕКСАНДР! В голове как набатом! Мы должны были собираться в столовой, как мне сообщил брат, Мария Александровна хотела сообщить нам свою последнюю волю. Завещание. СТОЛОВАЯ! Где был эпицентр взрыва?
- Извините, что? – удивленно переспрашивает жандарм. Это, получается, я последнюю фразу вслух выговорил? Надо контролировать себя. Лучше надо себя контролировать…
- Ротмистр… Первые команды направить… знаете, где была столовая? Не важно… вот – на этот угол сюда… Ищите семью императора. Молите Бога, чтобы его императорское величество не добежал к столовой.
После этого, поддерживаемый несколькими полковниками, следую к скамейке, которую уже подняли, на которую мою тушку и усадили. Такое у меня скамеечное руководство получилось. Была у меня небольшая надежда, что император мог остаться в живых: его покои находились достаточно далеко от столовой, судя по всему, эпицентр взрыва был именно под нею. Значит, Халтурин! Его динамит сработал!
А тут, смотрю, прибыли пожарные команды. С облегчением смотрю, что тут пятерка пароконных бочечных бригад прибыли. Вот только всем им тут делать нечего: я заметил два-три дымящихся точки, удивительно! Каков сильный взрыв был, судя по всему, а пожаров-то кот наплакал. Ох! Как тут нечисто все с этим взрывом! Усачи с блестящими шлемами быстро стали накачивать воду, так что дымки погасили весьма оперативно. Нашлись у них и топоры, и несколько багров, так что стало веселее, а тут и рабочие с инструментом прибежали, теперь их расставить по местам правильно, чтобы не толпились! А… вот, есть кому командовать, молодца, вижу, человек с опытом… записать потом всех отличившихся и наградить…
А теперь по поводу первичной идентификации личности. Мой персонаж – Михаил Николаевич Романов. Великий князь, младший брат императора Александра Николаевича, сын Николая Первого, прозванного революционерами Николаем Палкиным или Николаем Кровавым.
Но мою дальнейшую персональную ориентацию прервали появившиеся весьма солидные люди: Иосиф Васильевич Лутковский, гражданский губернатор Санкт-Петербурга, временный генерал-губернатор Санкт-Петербурга, легендарный генерал Йосиф Владимирович Гурко (он был и командующим гвардейскими частями), градоначальник Санкт-Петербурга Александр Елпифидорович Зуров, председатель комитета министров Петр Александрович Валуев.
В этом кругу и организовалось что-то вроде полевого штаба по устранению последствий взрыва в Зимнем дворце.
Валуев
Долиберальничались! О страшном взрыве я не мог не услышать! Во многих зданиях Санкт-Петербурга вынесло окна, осколки стекла засыпали мостовые. Мой экипаж подъезжал к Бирже, чтобы потом по мосту переехать к Зимнему. У меня был запас времени, государь просил прибыть в Зимний к двум часам пополудни, однако, меня попросил поторопиться флигель-адъютант императора, фон… Эм… Эх… ах, как мне эти немецкие фамилии осточертели! Фон Энден! Вот! Он говорил, что государь оставил мне записку, с которой необходимо ознакомится ДО нашей встречи. Ну что же… а потом вот это взрыв… Мой экипаж оказался прикрыт от ударной волны зданием Биржи да Божьим Провидением, посему и не пострадал. Я же говорил государю, что в борьбе с революционерами необходима твердость. Даже не так – жестокость! Жаль, в свое время Мезенцев был убран с пути… Петр Александрович трусом себя не считал, но он был из породы очень осторожных политиков, поэтому, скорее всего, и дожил до достаточно почтенных лет, да еще будучи на столь головоломных должностях. Но себе-то председатель комитета министров мог признаться: он был трусом. Слишком осторожничал, предпочитал, чтобы грязные и жестокие решения принимались другими. Так, в самом начале сего года государь намекнул ему, что хочет поручить борьбу с революционным движением Лорис-Меликову, человеку, известному весьма «аккуратным» подходом к господам террористам. Петр Алексеевич считал, что Микаэл Тариэлович на такую работу не годиться. Но промолчал, смалодушничал, не перечил государю… Вот и долиберальничались! И он, и государь, и его ближние! От взрыва мост показался поврежденным, но объезд – это потерять сколько времени! Впрочем, время и тут было потеряно… правда, не так уж и много. Пока кучер и адъютант обследовали мост, по которому никто еще не решался ехать, пока экипаж весьма осторожно перебрался к дворцовой площади!
Тут я увидел на скамье Михаила Николаевича, младшего брата государя. Он был ранен: повязка на голове, рука на перевязи, видать серьезно пострадал. При этом сам великий князь оставался деятельным, сосредоточенным, хотя состояние его здоровья внушало мне серьезные опасения. Несмотря на это, Михаил Николаевич сохранял ясность ума и руководил спасением тех, кого можно было спасти. Его указания были четкими и по-военному краткими. Прибывшие по его указанию медики старались оказать помощь тем, кого обнаружили на площади с травмами и ранениями, при этом имена и фамилии, как и адреса не только пострадавших, но и свидетелей тщательно записывались. Прибывшие гвардейцы, а позже жандармы оцепили место трагедии. К удивлению, я не увидел около великого князя никого из руководителей корпуса, что меня весьма удивило, прибывший позже всех начальник штаба отдельного корпуса жандармов, генерал-майор Свиты Его Императорского Величества Петр Александрович Черевин сообщил, что начальник Третьего отделения Никита Конрадович Шмит и их шеф Александр Романович Дрентельн были вызваны к государю заранее, должны были встретиться с государем ДО собрания Романовых в Зимнем дворце.
Каждый из нас, присутствовавших при этом страшном событии делал то, что положено ему, и что было в его силах. Меня опять поражала стойкость Его Императорского Высочества Михаила Николаевича, впрочем, как настоящий боевой генерал он не мог поступать по-другому, но силы его были на исходе… Когда из руин достали тело его августейшего брата, обезображенного, но узнаваемого, к сожалению, покойного, а случилось это уже без четверти в полночь… Михаил Николаевич потерял сознание и был доставлен домой, в Новомихайловский дворец. Это избавило его от тяжести созерцания разорванных и обезображенных тел множества из членов императорской фамилии. Я выдержал это испытание стойко, но утром понял, что потерял способность спать совершенно… И только усилиями своего врача сумел забыться на несколько коротких утренних часов.
Глава десятая. Главное и неотложное
Глава десятая
Главное и неотложное
Санкт-Петербург
13 февраля 1880 года
В истории человечества побеждали те, кто
научился сотрудничать и эффективно
импровизировать.
(Чарльз Дарвин)
Конюхов (в.к. Михаил Николаевич)
Наверное, я проснулся слишком рано. Настолько рано, что имел время кое-что обдумать. Прощипанные места болели, да еще как! Это напоминало мне, что я перенесся во времени и куда-то там попал. В кого я попал – я уже знал. Когда встал, выяснил, какое сегодня число: шестнадцатый день января месяца одна тысяча восемьсот восьмидесятого года. Вот только никак эта дата со взрывом Халтурина не совпадала. И по разрушающей мощи взрыва – тем более.
Сказать, что вчерашний день меня утомил – это было мало. Он из меня вытряхнул все силы. Сон, так, спал я шесть часов всего, но этот отдых меня освежил. Хорошо, что не освежевал, попасть в такую передрягу! А тут еще и все мои исторические знания оказываются к чертовой бабушке! Ну что, батенька, линкор «Ямато» закладывать на Санкт-Петербуржской верфи не собираюсь, ядрен батон тоже подождёт до лучших времен, стишками своего производства раскидываться не собираюсь, был такой грех, стихосплетничать, но в великие поэты не попал – пришлось идтить в историки. А тут попал в Историю, мммм…. Выдав боцманский загиб в собственной интерпретации, понимаю, что разлёживаться мне ну никак нельзя! Придется ориентироваться по ходу дела. Так! Вчера вроде начали инвентаризацию Романовых… Кто там у нас в живых остался? Что? Циник? Да нет, это такая защита мозга от перегруза. Во мне еще сильна личность Михаила Николаевича. Если бы вы знали, какое безысходное горе я почувствовал, когда увидел среди обломков тело моего царственного брата, увы, покойного! Еще повезло, что его было легко опознать – взрыв произошел, когда он спешил в обеденную залу, есть надежда, что удар рухнувших перекрытий подарил ему быструю и легкую смерть… Но что творилось в самом обеденном зале! И зачем эта великосветская тусовка поехала туда с детьми? Разве что самые малые остались дома с кормилицами, остальным что, так засвербело… прощание с императрицей! Да, Марию Александровну любили, это правда. Ладно…
Встав, стал осматривать помещение… апартаменты великого князя. Ах, вот оно что… Позволив телу самому действовать чуть отстраненно наблюдал за тем, как слуга появляется, повинуясь жесту императорского брата исчезает, чтобы восшествовать с водой, предметами для умывания, полотенцем, как хорошо, что имею эту привычку – смотреть на себя вроде как издалека. Как говориться, контузия в помощь! Батюшки, так у моего Михайлы свет Николаевича тоже контузия получается! Вот уж да!
Ты умывайся. А я пока осмотрюсь: апартаменты так себе – слишком аляповато и безвкусно. Мне милее минимализм. Чтобы дорого, немного и со вкусом. Вот тут всего много, очень дорого и совершеннейшая безвкусица. Тут кабинет виден… Так разве в нем можно работать? Тут никакой феншуй не поможет. В этом нагромождении всего… табакерка тут н… зачем? А эти безделушки? Память о боях и походах! Нет, дорогие вы мои! Первое, что надо будет сделать – рабочее место себе правильно организовать! Кто эти обои сюда напялил? Ага, кто-то что-то подсказывает… Супруга моя дражайшая. Бах! А что я про свою супружницу помню? Стоп! Без эротики и порнографии! Князюшка! Мне тоже ничего человеческого не чуждо, но… скромнее будем, договорились? К сожалению, понимаю, что личность самого Михаила Романова стерлась, а я пользуюсь некими фрагментами ее. Получая их по запросу… даже так… Значит, надо правильно фильтры задавать. Привычно одеваюсь. Задаю правильный вопрос прислуживающему при одевании, супруга моя почивать изволит около кровати Сандро, ну что же, можно сэкономить немного времени: перенесем знакомство с информацией на попозже. Отказавшись от кофе спешу в экипаж и мчу к месту катастрофы.
Валуев
Есть времена, когда спать вредно для пользы Отечества. Наутро было назначено совещание комитета министров, но и сейчас, поздно ночью, власть имущие не спали. В особняке Петра Александровича Валуева собрались люди, которых можно было бы с уверенностью назвать лидерами консервативной партии в Российской империи, если бы такая партия официально существовала. Фактически, это была группировка высших сановников, недовольных реформами Александра Второго, уверенные, что стране нужен новый, более жесткий курс. Несомненно, эта партия имела свой вес благодаря позиции наследника престола, великого князя Александра Александровича. Увы, но среди погибших при взрыве Зимнего дворца был и цесаревич. Его обнаружили и опознали одним из первых в том кошмарном месиве, что остался от обеденной залы. Надо сказать, что лично Петр Алексеевич был человеком неординарным: будучи противником либеральных преобразований занимал высокие посты при царе-реформаторе, умудряясь, по изречению одного мудреца, «проскочить между капель дождя». Проводя несколько либеральных преобразований, ухитрялся выпуском циркуляров и прочей бюрократической волокитой их же и свести к нулю (пример – цензурная реформа, которая вместо облегчения цензуры вылилась в ее ужесточение, да еще и вишенкой на тортике шло почти полное запрещение издания книг на малоросском диалекте). Человеком он был неординарным, крайне работоспособным. В сове время сочетался с браком с дочерью поэта Вяземского, что удивительно, женился по любви, Мария Петровна считалась в свете дурнушкой, но влюбленный сего не замечал. Его жизнь омрачили неверность супруги и ея ранняя смерть от холеры. Вторая попытка обрести семейное оказалась более удачной. Дочь рижского полицмейстера Анна Ивановна Вакульская оказалась достойной женой и хозяйкой, красавицей не считалась, но была миловидна и чем-то напоминала первую супругу действительного статского советника Валуева. Не был чужд Петр Александрович и литературному труду, пописывал, но чаще предпочитал полемизировать в журналах со своими оппонентами. Хозяин довольно роскошно обставленного кабинета окинул взглядом прибывших по его просьбе господ, большинство из которых выглядели потрясенными и откровенно растерянными.
Наверное, самым собранным из всех был обер-прокурор Святейшего правительственного синода, граф Дмитрий Андреевич Толстой. Будучи выходцем из довольно захудалой ветви Толстых (поволжской) сумел сделать довольно неплохую карьеру, став не только обер-прокурором синода, но и министром просвещения и немало сделавший на этом поприще. Имел влияние на наследника престола. Рядом с ним сидел известный издатель и публицист Михаил Никифорович Катков. Они сблизились во время образовательной реформы 1871 года, в основу которой легли идеи господина Каткова. Так, в гимназиях увеличили часы преподавания математики, греческого и латыни, реальные гимназии были преобразованы в реальные училища, а право поступать в высшие учебные заведения получили только выпускники классических гимназий. Идея Каткова заключалась в том, чтобы привить молодежи умение самостоятельно мыслить, как средство против европейского вольнодумства. При этом улучшилась база высшего образования, позволявшая получать приличное образование в стране, а не за ее пределами. Будучи единомышленниками, считали либеральную заразу огромной опасностью для империи и противостояли реформам невинно убиенного Александра Второго. Не менее влиятельной фигурой в среде контрреформаторов был сенатор Константин Петрович Победоносцев, критик либерализма, учитель Александра Александровича, человек острого ума и имевший весьма обширные познания в самых разных сферах научного знания.
Еще одним известным лицом был сенатор и член государственного совета, генерал-адъютант Александр Егорович Тимашев, который, еще будучи шефом жандармов был известен как сторонник жесткого курса по отношению к революционерам. Это было причиной его опалы, методы генерала не понравились государю, последовала отставка, назначение министром почт и телеграфа, а потом и сенаторская почетная необременительная должность. Важными фигурами, которые не входили в число противников реформ были генерал-губернатор Санкт-Петербурга и командующий гвардией генерал-адъютант Иосиф Владимирович Гурко, герой Русско-турецкой войны 1877-1878 годов и министр внутренних дел Лев Савич Маков. Но если в Гурко, который не мог после убийства государя не быть сторонником жестких мер, Пётр Алексеевич не был уверен до конца, без него задуманное Валуевым никак не могло осуществиться, то на Макова, грешившего по финансовой части, глава комитета министров мог положиться, залогом уверенности была папка с компрометирующими документами, которые можно было использовать в любой удобный момент[1].
- Господа! Помолимся за принявших мученическую смерть государя с семьей и многия с ними…
Валуев перекрестился, четко и спокойно произнес слова молитвы «Отче наш», ему последовали все присутствовавшие.
- Господа! В этот трудный час нам надо определиться с тем, кто станет у руля государства. Прошу вас высказываться, тем более, что выбор наш, на самом деле невелик.Прошу быть кратким. Речи свои обосновывать.
- Согласно закону о престолонаследии, после смерти государя ему наследует старшие дети мужского пола. Это, по старшинству: Александр Александрович, Владимир Александрович, Алексей Александрович, Сергей Александрович и Павел Александрович. – подал голос министр Маков.
- Господа, вынужден с прискорбием сообщить, что Александр Александрович найден мертвым. Владимира Александровича, пребывавшего в курительной комнате, удалось достать, он был жив, но врачи не дают ему ни малейшего шанса. Неизвестна судьба Алексея Александровича, но, на сей момент, известно, что он находился в момент катастрофы в Зимнем, нам необходимо предположить, что он мертв. Обнаружены и останки Павла Александровича. Единственным выжившим из детей Александра Николаевича стал Сергей Александрович, полковник гвардии, который прибыл к дворцу с заметным опозданием, что сохранило ему жизнь, но он получил сильнейшую контузию, был вывезен от Зимнего и находится под наблюдением врачей. По их мнению, рассудок его Императорского Высочества помутился, и никаких гарантий выздоровления они не дают. – по-военному четко доложил генерал Гурко.
- Иногда Судьба сама спасает Россию. С одной стороны, Сергей Александрович сторонник жесткой линии борьбы с революционной заразой, с другой стороны, он непоследователен, отличается неуравновешенным характером, а его наклонности свидетельствуют о том, что наследника престола мы можем и не дождаться, следовательно, кризис наследования просто будет на какое-то время перенесен. Следовало бы направить к нему комиссию врачей, которая могла бы информировать нас о состоянии его душевного здоровья и возможность исполнения им обязанностей государя.
Высказав столь смелую мысль и намекнув о гомосексуальных предпочтениях великого князя, сенатор Протопопов откинулся на спинку кресла и осмотрел всех присутствующих, если бы не было Гурко и Макова, он мог бы говорить и более откровенно, но сейчас достаточно было и того, что он сказал.
- Господа! – голос Валуева был достаточно тихим, но при этом слова отдавали свинцом. – Ситуация в стране чрезвычайная! Фактически, идет война! Мы не знаем, кто на нас напал, мы не знаем цели врага, но удар, нанесенный державе, заставляет нас идти на чрезвычайные же меры. Вы знаете, что по акту о престолонаследии императором должен стать Михаил, сын Александра Александровича, так как Георгий и Николай были в Зимнем, скорее всего, они погибли. Я считаю, что в такой ситуации устанавливать регентство – это преступление и еще большее ослабление государства. Мы должны исключить даже мысль о малолетнем императоре при регентском совете, иначе державе не устоять перед опасностью уничтожения!
В кабинете наступила тишина. Фактически, глава комитета министров предлагал ни много ни мало, а преступить через «Акт о престолонаследии»[2] императора Павла Петровича, но ситуация… Самым гибким оказался ум министра внутренних дел. Лев Савич что-то поприкидывал мысленно, после чего высказался следующим образом:
- Но в таком случае наследницей престола можно считать Марию Александровну, как дочь покойного государя, а с нею у нас может нарисоваться и британский принц-консорт, которого королева Виктория может признать сыночка и императором российским.
- А не жирно ли будет британской корове так Россию подчинить? Не кажется ли вам, господа, что именно целью восшествия на престол Альфреда хоть принцем-консортом, хоть тушкой, хоть чучелом и была причина происшедшего нападения на семью Романовых? Нашей британской партии, что кормится от милостей посольства, такой подарок более че великолепен, они готовы признать императором даже дворнягу-Тузика, ежели он будет тявкать по-английски! Вот только где окажется Россия и куда последуем мы: в Сибирь или на плаху?
Что хорошо умел делать генерал-адъютант Тимашев, так это расставлять акценты. Он был всегда прямолинеен, не стеснялся в выражениях, что и повлекло немилость государя и отставку его с должности шефа жандармов. Но на своих бывших подчиненных влияние сей одареннейший человек, несомненно, имел. После его слов в кабинете опять повисло напряженное молчание.
Следующую идею подал, как ни странно, Протопопов, известный славянофил:
- Господа! А если посмотреть на ситуацию со стороны лествичного права?
Это идея господам сразу же пришлась по душе. Во всяком случае, Валуеву, который к этому и подводил разговор. Опять в разговор вступил Маков:
- Тут, господа, ситуация намного проще: всего два претендента в живых, Николай Николаевич и Михаил Николаевич. Константин Николаевич находился во дворце, погиб, его рано утром опознали среди мертвых тел. Николай Николаевич на данный момент недееспособен: он прооперирован по поводу рака, находится в тяжелом состоянии и нет никакой известности, сумеет ли поправиться. Остается Михаил Николаевич.
За что Валуев «любил» министра внутренних дел, так за то, что тот четко умел улавливать веяния времени и действовать в соответствии с мнением «подавляющего большинства». Вот не подводил разговор Петр Алексеевич к личности Михаила Николаевича, а Лев Савич всё почувствовал и озвучил. Боится потерять расположение покровителей. Это правильная позиция! Посмотрим, что скажут окружающие.
- Господа! В ситуации войны нам нужен государь-воин. Михаил Николаевич показал себя во время происшествия в Зимнем дворце с самой достойной стороны: не смотря на контузию остался на боевом посту, руководил оказанием помощи пострадавшим и спасательными работами во дворце, и только сильнейшее нервное напряжение вынудило его покинуть место трагедии. Он проявил себя во время всех военных кампаний нашего государства, имеет опыт государственного правления. Кому же, как не ему стать во главе Отчизны в столь страшный момент?
Голос генерала Гурко звучал громко и четко. В любом случае, он высказал то, ради чего тут собрались представители консервативных и контрреформаторских сил Российской империи. Михаил Николаевич был известен как сторонник жесткого курса и противник либеральных преобразований. Назначение его главой государственного совета было вынужденным компромиссом государя, который не сворачивал либеральных преобразований, но вынужден был соглашаться на спорные (по его мнению) фигуры, не зная, на кого ему опереться. Ходили слухи, что Александр Николаевич присматривался к фигуре Харьковского генерал-губернатора Лорис-Меликова, но это сейчас уже не играло никакой роли.
- Прошу учесть, господа, что у Михаила Николаевича есть наследники, а если учитывать, что при взрыве погиб его старший сын, флигель-адъютант Николай Михайлович, он дежурил при государе в тот день, то мы можем быть уверены в твердости нового государственного курса. – Добавил свое видение проблемы генерал Тимашев.
Обсудив несущественные уже детали, Валуев, Гурко, Победоносцев и Катков последовали в Ново-Михайловский дворец, резиденцию великого князя Михаила Николаевича, построенную как раз к его женитьбе на баденской принцессе Цецилии Августе (Ольге Федоровне). К удивлению Павла Александровича, Михаил Николаевич, не смотря на раннее утро, не спал.
Конюхов (в.к. Михаил Николаевич)
Даже кофе не дали выпить! Да и выехать к Зимнему я не успел! С самого рання[3] заявилась ко мне делегация, да еще какая представительная! Ладно господа – известные контрреформаторы, а вот как среди них Гурко затесался? Делегаты имели вид лихой, невыспавшийся и несколько потрепанный. Видать всю ночь решали участь России-матушки. И что мне всё это напоминает? Речь одного цареубивцы: «Не кочевряжтесь, мол, государь, и идите править»[4]. В общем, мне предлагают занять престол немного в обход Акта о престолонаследии, да и в небольшом таком попрании лествичного права. С какой стороны не глянь – сплошное диктаторство проглядывает. Впрочем, их можно понять: ситуация действительно крайне сложная и неординарная. С одной стороны, это как раз в русле моих максимальных желаний, вот только не все так хорошо, как хотелось бы мне. Преступив закон я становлюсь заложником той группировки, которая и приведет меня к власти. Кроме того, большое число недовольных – из тех же Романовых, которые, несомненно, посчитают себя ущемленными и начнутся интриговать и бороться за власть. Стоп! Другого такого шанса может и не представиться. Значит, надо власть брать! Только не так, как мне ее предлагают! Нет, дорогие вы мои, сделаем мы по-другому.
В раздумьях, формируя ответ, рассматриваю Валуева, сравнивая его с известным однофамильцем из моего времени. Аристократ! Вытянутое худощавое лицо, высокий лоб, тонкие черты, роскошные бакенбарды, благородная седина, пальцы рук тонкие и длинные, ухоженные, худощав, но брюшко присутствует, причем довольно приличное. Свидетельствует о любви к жирной пище и алкоголю, да, так и до подагры недалеко. Все! Сформировалась идея! Есть!
- Господа! Я признателен вам за высказанное соболезнования и за вашу заботу о судьбе Империи. Мне абсолютно понятны и близки мотивы ваших слов и действий. Но даже в столь сложной ситуации мы должны все делать согласно закону: dura Lex, sed Lex[5].
Увидев глубочайшее разочарование на лице пришедших так же спокойно продолжаю:
- Это не означает, что я отвергаю ваше предложение, господа, наоборот, в виду тяжести ситуации я принимаю его.
А теперь уже удивление и озадаченность. Особенно озадаченным выглядит Валуев, чем-то напоминающий однофамильца Николая (выражением лица).
- В истории государства Российского бывали моменты, когда практически гибла династия. И в таких случаях созывался Земский Собор, который и выбирал царя. Думаю, наши действия должны быть следующими: немедленное введение военного положения в стране, закрытие границ, приведение армии, флота и полиции в состояние боевой готовности. Провести передвижение казачьих частей ближе к крупным городам. Отмена свободы печати, запрет на издание всех газет и журналов за исключением нескольких, на которых должна быть строжайшая самоцензура. Запрет на деятельность всяких обществ, объединений, кружков и прочая. Временное ограничение гражданских прав и свобод. Введение военно-полевых судов для рассмотрения всех дел, связанных с террором, независимо от того, на кого покушались враги государства и от того, кто пострадал от их действий: император, его ближние или случайный зевака, наказание должно быть одинаково строгим: виселица! Михаил Николаевич выдержал паузу, наблюдая, какой эффект вызвали его слова, после чего продолжил:
- Наша цель – построить безопасное государство для всех поданных, при этом любой, кто находится на службе государевой должен быть защищен вдвойне! С этим, разумеется, согласны все? В таком случае, считаю, что меня можно назначить «местоблюстителем престола» с диктаторскими, фактически, полномочиями. Как вы думаете, Петр Алексеевич, десяти дней достаточно для подготовки и проведения Земского Собора?
- Совершенно недостаточно, Ваше Императорское Высочество…
- Поэтому мы должны собрать его через седмицу, и проследить, чтобы попали на него исключительно правильные делегаты. Надеюсь, вы меня понимаете, и сможете это обеспечить, тем более, в условиях военного положения… И еще… Почему среди вас нет генерала Тимашева? Насколько я знаю, наш корпус жандармов оказался временно обезглавленным, надо, чтобы он его возглавил, немедленно, людям с такими талантами сейчас нельзя почивать в отставке.
Господа! В полдень заседание Государственного совета. Вечером прошу собраться тем составом, что вы собирались поутру, но уже у меня, тут, а сейчас необходимо отбыть к Зимнему.
[1] В РИ Лев Савич Маков покончит жизнь самоубийством из-за расследования финансовых злоупотреблений им на посту министра почт и телеграфа.
[2] В Акте определялось преимущественное право на наследование престола за мужскими членами императорской фамилии. Женщины не были устранены от престолонаследия, но преимущество закрепляется за мужчинами по порядку первородства. Устанавливался порядок престолонаследия: в первую очередь наследие престола принадлежало старшему сыну царствующего императора, а после него всему его мужскому поколению. По пресечении сего мужского поколения, наследство переходило в род второго сына императора и в его мужское поколение, по пресечении же второго мужского поколения, наследство переходило в род третьего сына и так далее. При пресечении последнего мужского поколения сыновей императора, наследство оставлялось в том же роде, но в женском поколении. Такой порядок престолонаследия абсолютно исключал борьбу за престол. В «Акте» содержалось также положение о непризнании законными женитьб членов императорского дома без дозволения государя. На случай восшествия на престол несовершеннолетнего государя было предусмотрено назначение правителя и опекуна. В «Акте о престолонаследии» содержалось также очень важное положение о невозможности восшествия на российский престол лица, не принадлежащего к Православной Церкви.
[3] Исковерканное малоросское «с самого утра»…
[4] Намек на обращение графа Палена к Александру Первому в ночь убийства государя Павла Петровича.
[5] Закон строг, но это закон (латынь)
Глава одиннадцатая. Скорбная
Глава одиннадцатая
Скорбная
Санкт-Петербург
14 февраля 1880 года
Ты не запретишь птицам скорби виться над твоей
головой, но ты можешь помешать им свить гнездо
в твоих волосах.
(китайская народная мудрость)
В.кн. Ольга Федоровна
Великая Княгиня Ольга Фёдоровна оставалась рядом со своим сыном и после того, когда тот крепко заснул. Мать есть мать даже если её имени предшествует перечень титулов, как российских, так и европейских. Она с нежностью и тревогой всматривалась в осунувшееся лицо её милого Сандро и в тусклом свете свечей ей показалось, что он непросто повзрослел, но, скорее постарел на несколько лет. Сочтя это за обман зрения вызванный полутьмой и слезами, кои застилали её глаза, Ольга Фёдоровна поцеловала сына в лоб, перекрестила и уступив место сиделке покинула комнату. Теперь ей следовало посетить мужа, который после осмотра профессором Манассеином Вячеславом Авксентьевичем и смены повязок, спал. Какое счастье, что этот замечательный терапевт оказался рядом в столь трагический момент. И в этом была заслуга Ольги Фёдоровны, ибо как раз накануне сего взрыва, она жаловалась на приступ сильнейшей мигрени. Откровенно говоря, великая княгиня немного слукавила. Дело было в том, что она презирала и ненавидела княгиню Долгорукову, а кроме того не жаловала цесаревича Александра. Что касаемо молодой супруги Императора, то нелюбовь к ней объединяла практически всех Романовых, а вот с наследником престола всё было сложнее. Александр Александрович, уважал своего дядю, но его супругу и детей не жаловал. Не известно был ли он одним из авторов слухов, кои распространялись в высшем свете столицы, но охотно их поддерживал. Направлены эти сплетни же были на не совсем безупречное происхождение принцессы и маркграфини Баденской, в жилах которой наличествовала и толика иудейской крови банкира из германского города Карлсруэ. Но теперь Ольга Фёдоровна, сидевшая возле своего заснувшего мужа с нежностью, гладила его здоровую руку и проклинала себя за то, что не оказалась рядом с ним в момент взрыва. Но постепенно рассудок брал верх над эмоциями и в голове уже складывался пасьянс. Причём, вместо тузов, королей, дам и валетов, присутствовали великие князья и княгини Романовы из числа тех, кто не попал на это смертельное собрание и могущих теперь начать борьбу за опустевший престол Российской Империи. А кроме того, она с надеждой подумала о том, что её милый Сандро после того как едва не утонул, теперь откажется от вздорной с её точки зрения намерения служить на флоте.
Наступило утро, и великая княгине несколько раз порывалась разбудить мужа и сына, дабы услышать из их уст всё то, что с ними произошло, но профессор Манассеин почтительно, но непреклонно запретил сие делать:
- Ваше Императорское Высочество, я категорически возражаю. У вашего супруга и сына наличествуют не только телесные раны, но и сильнейшее душевное потрясение. Подождём, пока они не проснуться сами, затем я внимательно их осмотрю, и дам необходимые лекарства. А затем вы сможете с ними поговорить, но не долго, не более чем четверть часа.
Коняев (в.кн. Александр Михайлович)
Комната великого князя Александра Михайловича находилась так, что из её окон можно было увидеть Петропавловскую крепость. Юного Сандро сие обстоятельство не радовало, ибо, он не разделял мнение одного из своих воспитателей о том, что приятно лицезреть место упокоения императоров Всероссийских. Но сейчас окна были зашторены, дабы ничто не мешало сну. Тем не менее примерно в десять часов утра Сандро, а точнее академик Коняев открыл глаза. Голова больше не кружилась и исчезло жжение в горле, а многочисленные ушибы и порезы почти не болели. Но в голове устойчиво поселилось чувство раздвоенности. Одна часть его сознания недоумевала почему воспитатели не разбудили в шесть утра и почему он лежит не на тощем матрасе, брошенном поверх досок, а на роскошной перине и пуховой подушке. Вторая же не могла понять откуда на нём какая-то дурацкая ночная рубашка и, самое главное, почему нет застарелых болей в суставах, в шее, в районе сердца, в общем – во всём теле. Уже через несколько секунд эти две сущности выстроились в соответствии с их иерархией. Лидером стало сознание академика Коняева, ибо в тело Сандро вместе с ним переместилось нечто, что принято называть душой, а от самого великого князя осталась память и те знания, которые успел получить четырнадцатилетний мальчишка. Михаил Николаевич очень осторожно, дабы не разбудить задремавшую горничную, попытался потянуться, проверяя как действует новое и совсем юное тело. Всё было великолепно, а посему он устроился поудобнее и начал составлять планы действий на ближайшее время.
Не успел академик, коей в прошлой жизни частенько захаживал на Цусимские форумы, прикинуть как предотвратить или переиграть Русско-Японскую войну, как ему пришлось немедленно вернуться на грешную землю. В комнату вошла прекрасно одетая дама, явно достигшая сорока лет. Но при этом она не утратила стройность и приобрела поистине царственную осанку. Вслед за ней, последовал мужчина примерно того же возраста с густой бородой, коя брала своё начало от волос и спускалась до середины груди. Женщину Михаил Александрович опознал практически мгновенно, тем паче, что ему помогла память Сандро: Великая княгиня Ольга Фёдоровна, а если короче – просто маМА. А вот кто был сей мужчина, было непонятно и никаких подсказок не поступило. Академик лишь вспомнил, что видел фотографию весьма похожего человека в одной из популярных статей, посвящённых антибиотикам. Если так, то это без сомнения врач, а, следовательно, сейчас Коняеву придётся сдавать первый экзамен в этой новой жизни. Присев на стул, с которого горничная не просто вскочила, а буквально выпрыгнула, Ольга Фёдоровна гладила сына и шептала ласковые слова, причём как на русском, так и на немецком. Сейчас это была не великая княгиня, а просто мать безумно счастливая, что её сын живой, рядом с ней и ей было безразлично, что при этом присутствуют посторонние. Но достаточно быстро, она сумела взять себя в руки и встав со стула обратилась к доктору по-русски:
- Прошу вас, профессор, преступайте к осмотру, - а затем представила его сыну: Сандро, это один из лучших врачей в столице, профессор Военно-медицинской академии, Вячеслав Авксентьевич Манассеин. Он ночью осмотрел паПА и сумел оказать необходимую помощь. А теперь, коль ты проснулся, он займётся тобой и продолжит начатое вчера лечение.
Бородач, вежливо поклонился и обратился к горничной:
- Любезная, принеси воды, мыло и полотенце.
Михаил Александрович понял, что осмотр неизбежен и передвинув подушку повыше принял полусидящее положение и с любопытством наблюдал за манипуляциями медикуса. Перед переброской его сущности в прошлое, академик перечитал несколько десятков книг, кои относятся к категории альтернативной истории. Причём, он не разделял скепсис некоторых своих знакомых зрелого возраста считавших это не литературой, а чем-то средним между сказками и неконтролируемым полётом фантазии лиц, несостоявшихся в жизни и имевших наглость именовать себя писателями, а при этом полностью игнорирующих законы диалектики и даже физики. Коняев был с ними категорически не согласен и выложил на одном из сайтов ссылку на книгу, написанную экс президентом Франции Валери Жискар д'Эстеном «Победа Великой армии», которая по всем параметрам относится к альтернативной истории сопроводив ехидным вопросом: можно ли считать сего автора неудачником?
Так вот, в нескольких романах описывается шок испытуемый попаданцами, когда эскулапы, едва скинув шубы, начинали лезть немытыми руками в рот и глаза своих пациентов. А весь процесс диагностики сводится к ощупыванию и опросу недужного блестяще описанного Чеховым в рассказе «Ионыч»:
«Принимая больных, он обыкновенно сердится, нетерпеливо стучит палкой о́ пол и кричит своим неприятным голосом: — Извольте отвечать только на вопросы! Не разговаривать!».
Разумеется, тон сего «допроса» может корректироваться, учитывая ранг пациента.
А доктор продолжал приятно удивлять. Тщательно вымыв руки и вытерев их полотенцем, он занял предложенный стул и приступил к осмотру, сопровождая его диалогом, ведя его дружеским тоном, коей позволяет установить контакт с больным, но при этом не забывая высокое происхождение сего мальчика.
-Нус-с, Ваше Императорское Высочество, как вы себя чувствуете? Голова не кружится, ночью не мучали кошмары? Одновременно его руки ощупывали и простукивали академика Посчитав пульс, профессор прослушал лёгкие и сердце Сандро, для чего достал из саквояжа не трубочку с воронками, а бинауральный стетоскоп, весьма напоминающий те, что использую медики и в XXI, если не считать материал из коего он был изготовлен. И последнее, чем Манассеин добил попаданца, был настоящий офтальмоскоп, с помощью которого внимательно изучил глаза великого князя.
Все эти манипуляции продолжались не менее получаса и успели несколько утомить Коняева, но он стоически терпел, что не осталось незамеченным профессором.
- Прошу меня простить ваше императорское высочество, но врач порой должен быть безжалостным, если желает исцелить пациента. А вы держитесь молодцом, но теперь можете отдохнуть, - и продолжил, обращаясь к великой княгине:
- Жизнь и здоровье вашего сына не вызывают опасения. Ему нужен покой, сон и диетическое питание. Я сейчас распишу рекомендуемый рацион. А через неделю, было бы весьма желательно провести не менее двадцати сеансов электротерапии, дабы устранить негативные последствия его нервной системы. Я распоряжусь, чтобы необходимую аппаратуру доставили во дворец или в иное место, кое укажет ваше императорское высочество, а теперь, ему необходимо поесть.
- Я благодарю вас, профессор, я не сомневаюсь, что мой супруг сумеет достойно вознаградить затраченные вами усилия и рассчитываю на то, что ближайшее время вы проведёте во дворце, в качестве личного врача нашей семьи, - на этом месте Великая княгиня резко понизила голос, - а далее…кто знает, возможно к вашему имени добавится приставка лейб-медик. Ольга Фёдоровна протянула свою руку, кою Манассеин почтительно поцеловал, тем самым показывая своё полное согласие с пока ещё великой княгиней, коя имеет много шансов на корону императрицы.
Конюхов (в.кн. Михаил Николаевич)
С утра, после визита господ-заговорщиков я оказался на Сенатской площади. Разбор завалов продолжался и ночью, при свете переносных фонарей. К сожалению, выжившие при взрыве были только вчера, за всё утро – ни одного даже подающего признаки жизни, только мертвые тела, которые аккуратно складывали неподалеку, после чего увозили в морг. Главное было – опознать, часто это совершалось по одежде (платье или мундиру). Тут же, прямо у места трагедии, расположилась группа священников во главе с митрополитом Новгородским, Санкт-Петербургским, Эстляндским и Финляндским Исидором. Это был человек уникальный даже для своего времени: он был принципиальным борцом за православие, будучи епископом Полоцким и Могилевским сделал много для борьбы с католичеством и униатством, особенно в областях, где влияние польской католической шляхты оставалось более чем значимым. Успел побывать экзархом Грузии, был фактически главой Священного Синода. Он был многим обязан Александру Второму, император заметил его еще во время своей коронации, приблизил к себе и нашел в нем своего верного сторонника и сподвижника. Но Конюхов хорошо запомнил, что первым из служителей культа на месте трагедии был другой – немного долговязый, худощавый с клиновидной бородкой и стремительными движениями, он то помогал вытаскивать кого-то из завалов, то молился у тел погибших, в общем, делал что мог и только почти под самый вечер появились иные «святые отцы» и стали совершать импровизированный скорбный молебен. Пока что память не помогала сообразить, кто мог быть этот человек. Тогда он обратился к адъютанту, который стоял с перевязанной рукой. При вчерашнем взрыве ему тоже досталось: сильно повредил плечо, но оставался при мне до последней возможности, стараясь не подавать виду, и только после того как я был увезен домой, обратился за помощью к врачу.
- Не помнишь, кто тут вчера был самый первый из священников, такой высокий…
- Это был отец Иоанн, протоиерей Александровского собора в Кронштадте.
Вот как! Получается, я видел святого своими собственными глазами. Впрочем, до всеобщего обожания, преклонения и святости ему далеко, как и до дискуссии с графом Толстым. И кто знает, будет ли эта дискуссия в ЭТОМ варианте истории.
Вскоре на Сенатской собралась приличная толпа, священники, сановники Империи, военные и полицейские, а еще множество чиновников, обывателей, тех, кого обычно называют праздными зеваками, но сейчас всех их можно было назвать народом. Они пришли не глазеть – они пришли скорбеть о невинно убиенных. Исидор начал службу, слова молитвы уносились в зимнее свинцовое небо, нависшее над площадью, пар от людей вырывался при неровном дыхании – женщины плакали, даже впечатлительные особы мужского полу вытирали непрошенную слезу.
«Надо бы, чтоб Исидор сначала благословил рабочих и солдат, завалы разбирающих, а только потом – всех остальных, а то начнет согласно чину». – подумал историк, но не решился дать указание святому отцу, неизвестно, как на это посмотрит окружение, не зарываюсь ли. В тоже время митрополит то ли угадал мнение кандидата в императоры, то ли сам догадался, но первым делом направился к группам рабочих, останавливаясь у каждой, благословляя их на труд и даря надежду найти хоть кого-то в живых.
Чем хорошо любое богослужение? Тем, что можно подумать, если отвлечься от происходящего. Итак, я попал… Тут получился какой-то неправильный поворот Госпожи Истории, и я оказался в теле великого князя Михаила Николаевича Романова. Хорошо это или плохо? И вообще, чем занимаются обычно господа попаданцы в прошлое? Первое: адаптация и считывание информации. Тут всё просто: на адаптацию времени нет, информация есть, благо, осталось что-то от моего тела, причем сохранилось довольно-таки много, вот даже сейчас, во время молитвы, губы произносят слова совершенно автоматически, крещусь я как положено, не оглядываясь на других. Интересно получается, немного напоминает мне ситуацию с моими приступами: смотрю на себя как-бы немного со стороны, но раньше я видел свое тело без сознания и как мне оказывали помощь, а сейчас картинка со стороны: я – всего лишь движущуюся кукла. Во всяком случае, тут включается какой-то автоматизм и мне не надо контролировать свои действия, скорее всего, работает чужая память. И это облегчает ситуацию. Кроме того, я вижу у себя в голове что-то вроде кубиков, ящичков, хотите – папок на рабочем столе. В них, насколько я понимаю, хранится информация. Во всяком случае, я могу ее оттуда вытащить и использовать. Вот только насколько этот информцентр живуч? Когда может произойти его стирание? Вопросы, вопросы, вопросы. В этом всем очень напрягают два момента: общение с женой и детьми, людьми, которые знают меня многие годы. И вообще, с родственниками и сослуживцами. Конечно, взрыв, контузия. Но нельзя же будет всё списывать на контузию… да! Теперь попаданцу положено бороться за власть, захватывать ее, прогрессорствовать и всех в бараний рог скручивать. Что мы имеем сейчас? А сейчас мы имеем страшный кризис власти в стране, какого еще не было в государстве Российском. В Моем мире взрыв Халтурина был в Зимнем позже, и никто из монарших особ не пострадал. А тут и раньше, и мощнее, и пострадавших очень много. В итоге – я имею шанс попасть на вершину власти. Вот только могу и хочу – это разные, весьма отдаленные друг от друга понятия. Могу ли я стать у руля государства – шанс есть и очень даже неплохой. Хочу ли я этого – нет, не хочу, но другого такого шанса может и не выпасть. А на вторых ролях могу ничего и не изменить… А надо ли что-то менять? Может быть, и не надо было бы, но сейчас уже ничего не сделать – придется. Стоп! Стоп! Стоп! Давай-ка, друг мой историк, отделим зерна от плевел и решим так: глобальные задачи оставим на потом: сейчас решаем первоочередные и только их. Ты тут один, значит, тебе нужна команда и опора. Жаль, староват мой князюшка, но двадцать лет примерно у него есть, даже больше немного. Вот и попробуем сделать так, чтобы не было обидно за напрасно прожитые годы. Значит, берем власть? Как говаривал один старый академик: «Карта хорошая, будем брать».
Глава двенадцатая. Инвентаризация
Глава двенадцатая
Инвентаризация
Санкт-Петербург
14 февраля 1880 года
А надо знать, что нет дела, коего устройство было бы труднее, ведение опаснее, а успех сомнительнее, нежели замена старых порядков новыми.
(Н.Маккиавелли)
Конюхов (в.кн. Михаил Николаевич)
До заседания Госсовета есть еще немного времени. Сейчас мне положили на стол бумагу, Господи! В какой мы все-таки заднице! Итак, как говорят бухгалтера – надо посмотреть промежуточный счет. Почему я так цинично говорю? Неужели меня не волнует трагедия дома Романовых? Не более чем трагедия гибели десятков людей рядом с ними: слуг, охраны, случайных посетителей, царедворцев. Все-таки я только частично великий князь, большая часть моего сознания человека из времени, когда о потомках Андрея Ивановича Кобылы[1] было известно очень много. И никаких царебоженек – я профессиональный историк. А потому все эти сказки про «добренького» царя-батюшку… А я ведь не определился, что хочу от страны, куда и как ее поведу. Какая самая большая проблема у любого (теоретически любого) монарха? Это его команда –специалисты, черт бы их побрал, а самое главное, преданные люди. Идеально – это наличие и того и другого в одном флаконе. Потому как преданный дурак может наломать таких дров, что мало не покажется. А что у меня по поводу команды? Есть в сохраненной информации такие шкатулочки? Надо будет их подвигать на досуге – лучше всего сегодня ночью. Говорят, что многие попаданцы умудряются спать по три-четыре часа в сутки и при этом все успевать, в том числе, восстановить силы. Пригодилось бы.
Самое сложное – это понять, на какие политические силы мне придется опираться. Сейчас у меня в руках исключительно консерваторы, партия контрреформаторов. Они достались мне в наследство от покойного сына императора Александра Александровича, который должен был стать Александром Третьим Миротворцем. За время его правления Россия не вела ни одной войны, и к череде кровопролитных конфликтов оказалась совершенно не готова. Правление же Николая Второго оказалось катастрофой. Тем не менее, это весьма влиятельная группа, которая уверена, что либеральные реформы надо сворачивать. И я в числе их сторонников. Не зря в моей реальности именно Александр Александрович сделал меня главой государственного совета. Я был его человеком. Тут мое назначение стало результатом давления на Александра Николаевича, да, додавили брателлу… совсем додавили, в лепешку. Так… а что у нас по другим группировкам? Либералы? Это мои противники. У них есть свое знамя – Константин Николаевич, старший брат. Впрочем, все почти осознают, что это выбор так себе, даже самые отъявленные противоконсерваторы. К этой группе близка партия высокопоставленных чиновников, обласканных Освободителем. Насколько я помню, после смерти отца Александр III их всех скопом отправил в отставку. Довольно грубо и непоследовательно поступил, нарушив все традиции. Следующие группировки, которые я называю, по привычке, партиями: проанглийская, профранцузская, тут не только масоны разных направлений, тут и аристократические клубы, и кружки «по интересам» при посольствах. Если проанглийская группа – тут все ясно, это враги: тайные, явные и по глупости, то франкофилы – тут сложнее, делать на них ставку? А к чему привел Россию союз с Францией? К Мировой войне! А не опереться ли нам на германофилов? Эта прогерманская партия не настолько влиятельна, но все-таки имеет своих сторонников, даже в государственном совете. Так… революционеры и террористы – это враги. И их придется искоренять. Если идти дальше, то у нас национальные группировки, которые будут добиваться своего: польские, финские горячие парни начнут колобродить. Обязательно! Надо будет наводить порядок, причем не стесняясь в средствах. Европа повопит – и перестанет. Куда ей, старушке, деваться? А вот еврейский вопрос – серьезный, как и сепаратизм окраин, которые спят и видят себя «национализировать». А еще необходимо решать вопрос с староверами. Обязательно надо решать, если помнить, сколько денег на революцию получили большевики именно от них, слишком сильно аукуются России последствия церковного Раскола. Отделить бы церковь от государства, а государству перестать вмешиваться в дела церкви. Так дудки – получить врага в лице церковников – это огромная глупость. Скажем так, на лояльность церкви я, надеюсь, смогу положиться. А дальше? А дальше посмотрим. Не могу планировать пока что на десятилетия вперед. Мне бы этот годик пережить, чую я, непростым он будет, непростым…
Валуев
При прочтении этой бумаги Петра Алексеевича потряхивало от гнева и растерянности. У него в голове не укладывалось, как только такое могло стать возможным. Такой удар по империи и царской фамилии не должен остаться безнаказанным. Но кто? Как? Зачем? Почему? Что теперь делать? Такие вопросы задавали миллионы людей на бескрайних просторах великого государства Российского. Но Валуев был среди тех, кто должен был дать ответы на эти вопросы. Предательство? А надо ли поднимать на щит этот лозунг? Происки внешних врагов? Он чувствовал, что ноша эта ему не по плечу. Сейчас империи нужен сильный лидер. Он еще раз посмотрел список, оказавшийся перед его глазами. Это был список погибших членов дома Романовых.
1. Государь император Александр Николаевич, второй этого имени, шестидесяти одного года, был найден в проходе, неподалеку от столовой, в которой произошел взрыв.
2. Мария Александровна, супруга государя, императрица, урожденная принцесса Гессенская и Прирейнская, пятидесяти пяти лет, погибла в столовой. Бедная государыня, так настрадалась в последние годы жизни, а еще такая трагическая смерть!
3. Александр Александрович, старший сын государя, тридцати четырех лет, наследник престола, лидер консервативной партии.
4. Мария Федоровна, его супруга, датская принцесса, тридцати двух лет.
5. Николай Александрович, старший сын Александра Александровича, одиннадцати лет.
6. Георгий Александрович, младший брат Николая, восьми лет,
Господи! Зачем они взяли с собою детей? Вот, остались бы в Гатчине, детишек бы оставили дома! Их-то за что?
Петр Алексеевич перекрестился, прочитал про себя «Отче наш», мысли его перенеслись к оставшимся в живых детям старшего сына Александра Николаевича: четырехлетней Ксении, и годовалому Михаилу. По идее именно Михаил должен стать государем-императором, а до его совершеннолетия править регентский совет. Только в такой ситуации регентство – путь к уничтожению государства, такого допустить никак невозможно! Слишком долго будет период неуверенности в наследовании престола. Надо ведь, чтобы мальчик вырос, женился, дал империи наследника, только после этого интриги и борьба за престол немного затихнут. А это еще два десятка лет без стабильности в стране.
7. Владимир Александрович, сын государя-императора тридцати двух дет, подающий надежды военный, хорошо показавший себя в прошлой войне.
8. Мария Павловна, его супруга, урожденная Мекленбург-Шверинская, двадцати пяти лет.
Что же, эти хоть догадались детей с собою не брать, вот и трехлетний Кирилл Владимирович, и Борис, которому год с небольшим исполнилось и совсем кроха Андрей, живы.
9. Алексей Александрович, сын государя-императора, тридцати лет.
Тут ни жены, ни детей, одни певички на уме. Были. И Валуев опять перекрестился, о мертвых или хорошо, или никак…
10. Павел Александрович, младший из сыновей Александра Николаевича, девятнадцати лет. Все найдены в столовой под развалинами перекрытий.
Получается, что из детей невинного убиенного государя Александра Николаевича в живых двое: Мария Александровна, герцогиня Эдинбургская, жена наследника британского престола. Ежели учитывать особые сложности в отношениях с островной империей, то ее восшествие на престол крайне неблагоприятное действо, тем более, что к взрыву могут быть причастны и английские агенты – сие необходимо учитывать. Очень велика возможность, что ее воцарение могло быть целью сего покушения на государство Российское. Вот только они не учитывали, что из детей государя в живых остался еще и младший брат Марии, Серей Александрович, двадцати двух лет. Ему повезло – он не так давно уехал в Италию, путешествовать. Сторонник консервативного курса, противник реформ государя, вроде бы все неплохо. По закону – главный претендент на престол. Но… слаб здоровьем. Слухи о его склонности к мужеложеству, увы… Амбициозен, жаден, глуп… Мало? Без наследника опять будет длительная борьба за власть. Как муж государственный, Петр Алексеевич Валуев не мог действовать только по букве закона, ведь был и его дух: царь должен быть сильной личностью. Иначе придет империи конец – кровавый и жестокий.
Получается, что из потомства государя Александра Николаевича и выбрать на престол некого. Грустно, однако! Грустно! Вот сынок бы его, Александр Александрович очень много надежд подавал! Да! Только что толку сожалеть… И глаза пошли по списку вниз…
* * *
Фьезоле. Тоскана
19 января 1880 года
Петер Ян Бекс
Во Фьезоле хорошо дышится даже зимой. Мягкий климат, прекрасная природа, что еще нужно человеку, чтобы достойно встретить старость? Конечно, зимой тут иногда бывают сильные ветра, а сегодня еще и шел дождь – затяжной, спокойный, укутавший дома пеленой брызг, летящих в разные стороны. Редко, но зимой тут и снег бывает, но чаще всего зима – это время дождей. Когда-то этот город был богат и считался главным конкурентом Флоренции, за что и поплатился – череда войн и победили завистливые соседи. На руинах стали строить роскошные виллы и палаццо богатейшие и самые знатные итальянские семьи. Тут было любимое место отдыха семейства Медичи, а на одной из вилл прятались от чумы герои Бокаччо. До великолепной Флоренции тут всего четыре мили с небольшим, так что можно считать, что это и не город, а пригород. Дворцы и монастыри привольно расположились на высоком холме, который отделяет друг от друга долины двух стремительных рек: Муньоне и Арно. Окрестности местечка густо покрыты лиственным лесом, вдоль дорог высятся красавцы пирамидальные тополя и величественные кипарисы. Серпантином меж узких террас поднимается дорога к вершине холма. Если вы захоти пройтись по улицам этого курортного местечка пешком, то передвигаться придется между высоких оград особняков, в большинство из которых попасть так просто невозможно, вот, тот же палаццо Медичи, попробуй в него проникнуть, тем более, что мало кто знает, кому этот дворец принадлежит сейчас. Все есть во Фьезоле, даже свой Ромул есть, вот только это не тот, что Рим основал, тут другой, ученик святого апостола Петра, Ромул из Фьезоле. А что тут Рим? Этот город был основан этрусками и по древности ему великий Рим и рядом не валялся. А еще в городке имеются церкви и монастыри – память о прошлом могуществе.
Человек, расположившийся у камина, наблюдал за дождем, что шел за окном, он был очень стар, а кроме того, находился в состоянии глубокой задумчивости. Казалось, что человек спит. Но нет – глаза двигались, а губы очень медленно шевелились. Скорее всего, человек про себя молится. Это действительно была молитва. Ему было почти восемьдесят пять лет, чуть менее месяца до этого ничтожного события. В кресле восседал ни много ни мало, а генерал Ордена Иисуса, фактический глава всех иезуитов, которых насчитывалось порядка десяти тысяч человек. Петер Ян Бекс стал четвертым по счету генералом Ордена после его официального восстановления в 1814-м году и двадцать вторым с момента его основания. Не надо быть слишком наивным человеком, чтобы понимать: хотя и папа Клемент XIV в 1773-м году распустил Орден, иезуиты никуда не подевались, удивительно, но местом, где им удалось продолжать свою деятельность и даже сохранить свои структуры стала Россия. Матушка Екатерина II слишком уж благоволила представителям Ордена, да и другие российские императоры, вплоть до Александра I им патронировали. Поначалу и Александр относился к представителям Ордена более-менее лояльно, но в 1801 году, когда папа Пий VII официально разрешил существования иезуитов в России, отношение местных властей к ним стало меняться, а уже через тринадцать лет сменилось на откровенно враждебное, а в 1815 году все иезуиты были изгнаны из Санкт-Петербурга, а их резиденции и учебные заведения закрыты. Орден ничего не забывает и никому ничего не прощает. Прощать – удел Господа.
Человек закончил молиться, рука чуть удобнее отодвинула от глаз документ, который лежал на столе. Это донесение из далекой северной столицы стоило того, чтобы уделить ему пристальное внимание. Где же он остановился? Ах, вот десять первых фамилий – семья покойного императора Александра II. Кто у нас дальше?
11. Константин Николаевич, младший брат императора Александра II, генерал-адмирал, глава группы либералов, пятьдесят два года.
12. Александра Иосифовна, его жена, урожденная Саксен-Альтенбургская, пятидесяти лет.
13.Константин Константинович, их сын, двадцать один год
14. Дмитрий Константинович, их младший сын, девятнадцати лет.
Что за косноязычный писал сей доклад: «их младший сын» и понимай, как хочешь? – подумал про себя генерал. Получается, что из семьи Константина есть живые? Не надеясь на свою память, Бекс подтянул к себе небольшой фолиант. «Вот оно что! Есть две дочери: греческая принцесса и герцогиня Вюртемберга, и есть еще сын, старший сын Николай… ах, вот что, значится «в опале», надо будет уточнить что это за история, неужели что-то про пропажу брильянтов»?
15. Петр Николаевич, сын Николая Николаевича (старшего), шестнадцати лет.
Бедные дети! Короткая молитва. Да и список подходит к концу.
16. Екатерина Михайловна, внучка Павла I, герцогиня Мекленбург-Стрелицкая, пятидесяти двух лет.
17. Георгий Георгиевич Мекленбург-Стрелицкий, ее сын, двадцати лет.
18. Михаил Георгиевич Мекленбург-Стрелицкий, ее сын, шестнадцати лет
Старик пожевал губами, обдумывая прочитанное. Надо же! Почти два десятка схизматиков-Романовых исчезли из этого мира! Какой интереснейший расклад получается! Конечно же, с этим взрывом слишком много непонятного. К тому же ходили слухи, что для чего-то в Россию нелегально ввозят большое количество динамита, но чтобы так! Неожиданность. Но все в руке господа нашего! Опять короткая молитва. Кому это выгодно? Тут ответ ясен. Но сами островитяне постарались, или? И тут мелькнула какая-то мысль. Ассоциация… «Старость… не поспеваю за мыслями», – горько подумал про себя генерал иезуитов, поднял колокольчик и позвонил в него, рассыпая по древнему дворцу серебристую призывную трель.
- Позови Анджея…
Голос генерала звучал тихо, но был при этом спокойным и уверенным. Генерал Бек поднялся к вершинам власти из самых низов: он происходил из бедной семьи в Бельгии, добрые люди помогли пройти обучение в школе и поступить в семинарию. В 1819-м году он стал священником в небольшом городке Уккела, но уже в 1820-м примкнул к Ордену Иисуса в Хильдесхайме. В 1825 году он придворный капеллан в маленьком герцогстве Ангальт-Кётен, а уже в 1830-м единственный професс[2] в Вене, способствовал открытию иезуитских школ в городах Австрии. В 1852-м году становится руководителем провинции в столице Австро-Венгерской монархии, а уже в июне 1853 года его выбирают генералом – пожизненным руководителем организации. Для иезуитов наступили тяжелые времена. Главной целью воссозданного в 1814-м году Ордена стало противодействие рабочему движению и социализму. Казалось бы, какое рабочее движение, когда только-только отгремели Наполеоновские войны? Но уже тогда святой престол рассмотрел призрак социализма, который неприкаянно бродил по Европе. И решил натравить на него своих верных псов – иезуитов. Очень быстро количество членов организации выросло с нескольких сотен до нескольких тысяч, стали открываться все новые учебные заведения, в которых иезуиты вербовали талантливую молодежь в свои ряды. Но тут против них стали выступать правители самых разных государств, откровенно испугавшихся резкого укрепления влияния Ордена Иисуса и папского престола в своих странах. Кроме резкого противодействия в России, где это было неудивительно, иезуиты были изгнаны из традиционно католических стран: Испании, Сицилийского королевства, Германских княжеств, даже из Рима пришлось уйти, перенеся резиденцию в Фьезоле. Петер Ян Бек выбрал этот небольшой городок неслучайно: тут располагалась духовная семинария, в которой влияние иезуитов было всегда очень сильным, даже в годы их официального запрета, кроме того, их преподаватели имели отношение и к первой в мире сельскохозяйственной академии, которая открылась в аббатстве Бадия-Фьезолано. Сейчас генерала Бека беспокоило положение Ордена Иисуса во Франции – власти страны склонялись к изгнанию иезуитов не только с территории метрополии, но хотели закрыть для них и свои провинции. И тут такие новости из России!
Анджей Сикорски явился на вызов генерала буквально через десять минут. Ему недавно исполнилось сорок пять лет, он был серьезным богословом и талантливым исполнителем, подающим большие надежды. Внешне он был полная противоположность своему генералу. Ян Петер был высок, худощав, с резкими, крупными чертами лица: мясистым носом, тяжелой челюстью, выдающимися скулами, высоким лбом с тяжелыми надбровными дугами, и очень внимательными глубоко посаженными глазами. С этим обликом гармонировали большие руки с грубыми пальцами и большие ступни ног. Анджей же был типичным польским аристократом с тонкими чертами лица, невысокого роста, с намечающимся брюшком и яркими голубыми глазами в чуть выпученных глазницах. Его голову покрывала густая светлая шевелюра, а вот Бек был почти лыс. Он был уже профессом (действительным членом ордена) и адмонитором при генерале (негласным контролером со стороны папы). Остановившись напротив кресла высокого (в прямом смысле этого слова) начальства Анджей склонил голову, выражая готовность выслушать указания генерала. Но начало разговора заставило его вздрогнуть.
- Знаете, почему я выбрал для резиденции именно Фьезоле, сын мой? – прозвучал вопрос, на который тут же последовал и ответ.
- Тут самый здоровый климат в этой стране: горы закрывают от непогоды, а в дождливые времена вола не задерживается на склонах холма, стекая в болотистые низины, в которых люди болеют и умирают так быстро… Я уже очень стар, болезни мешают работать мне даже здесь, в целебном климате Фьезоле, и потому вынужден искать преемника, который в недалеком будущем возьмет на себя груз ответственности за то дело, которому посвятил себя Орден.
Произнеся эту небольшую речь, генерал замолчал. Анджей так же молчаливо ждал продолжения беседы. Правда, пауза длилась недолго, казалось, Бек обдумывал какую-то мысль, после чего произнес:
- Вы знакомы с ситуацией в России, брат мой? Как вы ее оцениваете?
- В Российской империи наступает период нестабильности. По закону наследовать престол должен малолетний внук императора, но тут возникает вопрос с регентством, а это, несомненно, вызовет ослабление государства. Вполне возможно, что корону Российской империи водрузят на кого-то из живых братьев императора или даже на принцессу Эдинбургскую…
- Последнее весьма благоприятно было бы для британской короны, а для святого престола?
- Я считаю, брат Петер, что последний вариант наименее вероятен. Проанглийская партия в России достаточно влиятельна, но не готова взять власть, за ней нет вооруженной силы.
- Да, в наше время мушкет рождает власть, брат Анджей. Вам лично эта ситуация ничего не напоминает?
И генерал Бек пристально стал рассматривать лицо совершенно безмятежного собеседника.
- Сия ситуация схожа с династическим кризисом Смутных времен, когда на трон Московии претендовали в том числе и католические монархи. А появление кесаря Дмитрия тогда было крайне удачным событием в плане ослабления государства схизматиков.
- Интересно… Скажите, у покойного императора была любовница… и даже дети…
- Вы совершенно правы, брат Петер. Екатерина Долгорукая. Она фаворитка императора последние четырнадцать лет и родила ему четырех детей, сыну Георгу сейчас семь лет. По слухам, император хотел после смерти супруги, которая должна была произойти со дня на день, сочетаться с фавориткой браком и добиться признания ее детей…
- Вот как… А сама Екатерина? Что вы можете сказать про нее?
- Она не амбициозна, умна, скромна и старается не выпячивать свою связь – за нее все это делал император, ее покои в Зимнем дворце располагались сразу над покоями покойной императрицы.
- Вот как? Интересная деталь!
- В момент взрыва ее с детьми не было во дворце, семья императора съехалась для оглашения завещания императрицы, она хотела объявить его лично. Поэтому княжну Юрьеву удалили под благовидным предлогом из дворца.
- Она еще и удачлива…
В словах генерала ордена прозвучала нескрываемая ирония.
- И она умеет пользоваться моментом, но никаких шансов ни для нее, ни для Георга…
- А если такой шанс возникнет? Что скажете, брат Анджей?
- Для нас еще большее ослабление империи было бы на руку, возможно, удалось бы восстановить позиции Ордена, если постараться, но… Разве что если бы появилось завещание императора, в котором он признает Георга своим ребенком и назначает его наследником при регентстве самой Екатерины, в случае своей смерти, то… жаль, что Мария Александровна была жива и нельзя составить свидетельство о венчании…
- Интересная мысль, брат Анджей… поработайте над этим вопросом. Пусть варварская империя и не станет столь же слабой, как Московия в старые времена, но подумайте над этим вопросом. Хочу возложить тяжесть дел в России на ваши плечи, брат, мне нужны талантливые помощники. Надеюсь, что вы не разочаруете меня и наших братьев. Тем более, что в средствах вы не будете ограничены.
Ну что же, если у брата Анджея что-то получится, хорошо, присмотрюсь к нему получше, все-таки замену себе надо искать, если же нет – ничего страшного, есть еще этот швейцарец, брат Антон Андерледи[3], посмотрим, кто из них двоих сможет стать у руля Ордена Иисуса. И генерал Бек поднялся из кресла, направившись к небольшому алтарю, у которого преклонил колени и стал горячо молиться Господу, за этим занятием мы оставим почтенного старца и покинем прекрасный Фьезоле.
[1] Андрей Иванович Кобыла – основатель фамилии Романовых, от него в шестом поколении и пошел сей боярский, а позже уже и царский род.
[2] Действительный член Ордена Иисуса, прошедший соответствующее обучение и подготовку
[3] В РИ именно Антон Андерледи стал еще при жизни Петера Бека викарием Ордена Иисуса, а после его смерти был избран его генералом. Бек отошел от дел в 1884-м году, а умер в 1887-м, в возрасте 92 лет.
Глава тринадцатая. Приговор, который привели в исполнение
Часть четвертая
Идет охота на волков
Человек человеку – волк
(Плавий Тит Макций)
Глава тринадцатая
Приговор, который привели в исполнение
Санкт-Петербург
4 августа 1878 года
Убийство – крайняя форма цензуры
(Джордж Бернард Шоу)
Генри Фиппс
Генри Фиппс предпочитал, чтобы в этой стране его называли вторым именем: Константин. Небольшая аристократическая прихоть, кроме того, сие было привычно слуху местных варваров, так что, когда его окликали таким образом, никто особенно не реагировал. Сегодня он откровенно наплевал на свои служебные обязанности. У него для этого была тысяча причин, но достаточно было и одной: ему нужно было стопроцентное алиби. Вот уже пять лет он третий секретарь посольства в России. И к последним событиям он не должен иметь малейшего отношения. Будучи посвященным в почти все секреты противостояния Британской и Российской империй, Генри был не просто в курсе приговора, вынесенного императору Александру II, он оказался тем человеком, который отвечал за то, чтобы заговор удался. Фиппс, как джентльмен с фантазией послал весточку в Лондон, после чего его куратор, обучивший непростому ремеслу шпиона и saboteur[1], сумел сделать так, чтобы покушения дилетантов на русского императора на время прекратились: надо было, чтобы охрана потеряла бдительность, но прибыв в Санкт-Петербург, Генри очень быстро понял, что всё не так просто: Потапов, а потом Мезенцев, как шефы жандармов оказались на достаточной высоте, предпринимая действенные меры по подавлению революционных движений в России. Тогда было решено задействовать либеральную партию, в составе которой были весьма влиятельные англофилы и которая имела серьезный вес при дворе. Они принялись «ущемлять» жандармский произвол, а либеральная пресса стала активно создавать негативный образ цепного пса – душителя свобод. В это время в стране накапливалась масса революционно настроенных «народников» – будущего топлива терроризма. В конце 1877 года была дана отмашка из Лондона и 1878-й стал годом взрывного роста убийств и в прямом и переносном смысле, ибо бомбы стали излюбленным оружием товарищей революционеров, к чему царская охранка оказалась не готова. Сколько усилий пришлось потратить на то, чтобы Веру Засулич суд присяжных оправдал! Но эта игра стоила всех потраченных на нее фунтов: не столько даже на прямой подкуп присяжных, сколько на создание «общественного мнения», это куда как более дорогое удовольствие! А дальше пошло-поехало. Был тут еще и его собственный bonne chance[2]: внедренный в охранку агент «Николя». Уже второй год этот лазутчик снабжал Фиппса бесценной информацией. Но недавно сей весьма полезный конфидент заметил подозрительное внимание к своей особе со стороны Мезенцева, точнее, его доверенных лиц. А тут еще этот таинственный доклад императору. После беседы с говорливым адъютантом удалось сложить звенья в логическую цепь: шеф жандармов слишком далеко зашел в своих поисках. Зная о его предложениях по противодействию террористам, в том числе при помощи газет и печатных листков, Генри встревожился: если меры генерала будут одобрены… Он вынес зарвавшемуся жандарму приговор. И не испытывал от этого ни малейшего раскаяния: теперь подобраться к императору будет намного проще. Значит, цель его миссии, как и рыцарское звание уже не за горами!
Смертельный вердикт не предполагал обжалования, тем паче, что палач уже прибыл в Российскую Империю и был готов совершить своё чёрное дело. Будет уместным напомнить, что что в средневековой Европе эта профессия считалась весьма почтенной, выгодной и часто передавалась от отца к сыну. Исключением, пожалуй, были только англичане, кои в своей скупости превзошли даже шотландцев и брали на эту должность первых попавшихся бродяг. Но в данном случае всё было по-другому. Этого человека британцы растили и лелеяли, не жалея ни времени, ни средств. Он с лёгкостью менял имена и личину. Его звали: Сергей Михайлов, Роберт Плимут, Василий Свиридов, Абрам Рублёв, князь Владимир Иванович Джандиеров и прочая, прочая, прочая. Были и прозвища: Младенец, Мудрица, Кит, Тамара и Мавр. Кстати, последняя кличка была весьма символичной. А знаете ли вы, дамы и господа, что Отелло убил свою несчастную супругу не голыми руками? Дездемона была заколота кинжалом. Сергей Михайлович Кравчинский, так звучало его настоящее имя, виртуозно орудовал стилетом. Этому умению он был обучен британскими офицерами, имевшие общие дела с наёмными убийцами с востока. Впрочем, и без оружия он был очень опасен, ибо обладал не только феноменальной физической силой, но и изощрённым умом, звериным чутьём и хитростью. Обучаясь вначале в Александровском, а затем и в Михайловском военном училище он слушал лекции по истории у Соловьёва и Ключевского, фортификацию читал основатель «могучей кучки» Цезарь Кюи, а на экзаменах по математике знания юнкеров проверял сам Чебышев. В библиотеке, в коей было собрано почти десять тысяч книг, юнкера могли читать Плутарха или Вольтера, изучить труды экономистов Адама Смита и Джона Стюарта Милля. К услугам поклонников французской литературы были последние романы Жюль Верна. Но юнкер Кравчинский предпочитал книги, посвящённые революциям, которые потрясли Европу и по нескольку раз проштудировал труды Гарнье-Паже и Зибеля. Обладающий привлекательной внешностью, умением ладить с людьми, став подпоручиком он мог бы честно служить Отечеству, как это сделал его родной брат, но, увы, он избрал не созидание, а разрушение.
Получив назначение в фейерверкскую школу, Кравчинский с превеликой охотой занимался с нижними чинами, по некой методе, разработанной им лично. Сия старательность импонировала школьному начальству, тем паче, что солдаты, буквально раскрыв рты внимали молодому офицеру, который простыми и доходчивыми словами объяснял будущим сапёрам и минёрам как обращаться с порохом и иными взрывчатыми веществами. Естественно, что подпоручик записывал имена нижних чинов, кои проявили усердие, дабы можно было поощрить отличившихся. Но сей список Кравчинский предусмотрительно составлял в двух экземплярах. Они несколько отличались друг от друга. В реестре, коей он готовил для себя были и данные о месте, призыва и оставшимся сроке службы человека, могущего быть полезным для «вооружённой борьбы с кровавым царизмом». К этому моменту он окончательно уверовал в то, революционный переворот в России вполне возможен, нужны лишь энергичные и сильные вожди, кои не ограничивают себя в выборе средств для свержения императора. Вполне понятно, что к числу последних он относил и себя. О сих выводах и планах по их реализации, он поведал в письме своему другу Шишко, используя специальные химические чернила. Для прочтения текста, бумагу следовало нагреть или смочить особым реактивом, об этом, Кравчинский предусмотрительно предупредил своего друга, перед отъездом из столицы.
Но всё же, вести агитацию среди нижних чинов человеку в погонах было небезопасно. После бунта на Сенатской площади в декабре 1825 года, когда обманутые своими командирами солдаты и моряки гвардейских частей дружно кричали: «Виват, Конституция» искренне веря, что это имя супруги законного императора Константина Павловича, жандармы присматривали за господами офицерами и в случае необходимости реагировали соответствующим образом. Кравчинский прекрасно помнил один прецедент, коему был свидетелем. Речь шла о полковнике Петре Лавровиче Лаврове, одарённом математике, лучшем ученике академика М. В. Остроградского, сделавшего блестящую карьеру сперва в Михайловской артиллерийской академии, а затем ставший профессором в Константиновском военном училище. Но помимо науки, его высокоблагородие изволили увлекаться поэзий и недостаток таланта, небезуспешно компенсировал ядом и проклятиями в адрес Императора, правительства и Православной Церкви. Он насмехался над героями Крымской войны, и сии творения регулярно печатались на страницах «Колокола», газеты, кою великий ненавистник России Герцен издавал в Лондоне не без дружеского участия и, естественно, совершенно «безвозмездной» денежной помощи банкира барона Джемса Ротшильда. Это «невинное» увлечение господина полковника на протяжении ряда лет оставалось без последствий, но всё изменило покушение, к счастью неудавшееся, Д. В. Каракозова на императора Александра II. Петр Лаврович был арестован и предан военному суду. Приговор был суров: увольнение без преимуществ, приобретенных по службе, ссылка в Тотьму (почти что к черту на кулички). Но таинственные покровители позволили полковнику неплохо устроиться и там, разместив в снятом им доме библиотеку в тысячу с чем-то томов, а через некоторое время эти же «доброжелатели» организовали побег полковника Лаврова за границу, чтобы совершенно контролировать ценного кадра, его еще во время ссылки снабдили женой соответствующих наклонностей (авантюристкой и революционеркой). Вначале они обосновались в Париже, а потом перебрался под крылышко своих хозяев – в Лондон.
Примерно в это же время, в 1871 году Кравчинский ушел в отставку и в чине поручика, и изъявил желание продолжить образование в Земледельческом институте. Ему нужен был не диплом, но была необходима среда, состоящая из юношей со взором горящим, склонных к бунтарству и среди коих можно будет найти больше единомышленников нежели среди юнкеров или офицеров. Те немногие люди, кои могли считать себя его приятелями, заметили у него некоторую странность: новоиспечённый студент совершенно не употреблял чай, считая сей напиток вредным для русского народа, ибо развивает у него благодушие и разгильдяйство. Но одновременно Кравчинский любил заглянуть в кабак, где с удовольствием кушал водку, считая, что это способствует сближением с простым народом. Одевался отставной поручик весьма изящно, но без франтовства, что позволяло достигать успеха в общении с дамами. Но и стены института оказались для него тесными. Не поставив в известность свою мать, для которой он должен был быть опорой, Кравчинский уволился и занялся делом всей своей жизни – разрушением. Именно тогда у него стала проявляться жестокость, резкость и огромное самолюбие. Первой это заметила одна из его очень близких знакомых, жена библиотекаря института Степанова и благоразумна разорвала их отношения, ибо всерьёз начала бояться своего любовника. И в дальнейшей жизни, Кравчинский умело использовал женщин, кои имели неосторожность поддаться на его очарование. Особенно это проявилось, когда Младенец, так его позвали в институте вступил в кружок чайковцев, названных по фамилии его организатора. Внешне всё было вполне благопристойно: молодые люди читали лекции рабочим, обучали их грамотности. Выполняя заветы Николая Чернышевского, они жили коммуной, отдавая в общий котёл всё, заработанное своим трудом. В реальности, это было нечто напоминающее одновременно секту и военную школу. Среди различных революционных кружков расплодившихся на территории Российской Империи было много поклонников раскрепощённой любви, когда на заседаниях, плавно переходивших в оргии спали вповалку пять-шесть пар мужчин и женщин. Наличие женщин, искушённых в постельных утехах позволяло ускорить вовлечении молодежи в «демократические движения», а наркотики накрепко привязывали новых кружковцев и отрезали им путь назад. Одновременно, среди них велся отбор. Имеющие научный склад ума учились анализировать статьи в газетах и журналах, откуда черпали сведения о работе полиции и о привычках высокопоставленного лица, кон планировалось убить. Другие занимались физической подготовкой, отрабатывали навыки конспирации, выживанию в незнакомых условиях большого города без денег и документов.
Своеобразным экзаменом стало хождение в народ. На первый взгляд, невинное и благородное занятие, когда юноши и девушки, иногда из дворянских семей, сняв модные платья и костюмы отправились нести огонь знания сирым и убогим землепашцам, дабы открыть им глаза и призвать взяться за топор и разжечь пламя новой пугачёвщины. Одним из первых, кто отправился в странствие по просторам России-матушки был отставной поручик и недоучившийся агроном Кравчинский. Но он имел дополнительное задание, используя своё образование и опыт службы, провести описание местности, через которую они будут проходить с военной точки зрения. Заказчиками сего задания были британцы. Учитывая количество отправляющихся в народ и географию их деятельности можно было получить информацию со значительной территории Российской Империи. Кстати, активно затею с «ходоками» кумир всех кружковцев, беглый полковник Лавров, который после переезда из Парижа в Лондон полностью находился под контролем и на содержании у британцев.
Для самого Кравчинского первый блин вышел комом. Когда он под видом пильщика леса вместе со своим другом Рогачевым, также отставным поручиком отправились в Тверскую губернию, то их инкогнито не выдержало проверки. Люди, не умеющие толком орудовать пилами, но зато пытающиеся вести беседы с крестьянами и читать им разные книги с намёками на то, что неплохо бы жить без царя, вызвали обоснованные подозрения у местного старосты, который с помощью крестьян арестовал их. Правда затем им удалось бежать, прихватив с собой свой мешок с картами, бумагами и компас, словом со всем тем, что им было необходимо для сбора сведений, имеющих военное значение.
Тем не менее, руководство чайковцев сочло необходимым переправить столь ценного для дела революции, коим был Кравчинский за границу. И там ему вновь пришлось учиться, а затем сдавать экзамен участвуя в вооружённом восстании бакунистов в итальянской провинции Беневенто. Был арестован и приговорён к смертной казни, но в январе 1878 года после вмешательства влиятельных английских джентльменов попал под амнистию и уже в мае вернулся в Россию. Охота на генерала Мезенцева готовилась безукоризненно, применяя, кроме всего аккуратный, практически научный подход. Продуманы и предусмотрены была каждая мелочь. Численность террористов составило шесть человек. Руководил сам Кравчинский и он же должен был совершить убийство. Рядом с ним находился Александр Баранников, вооруженный револьвером. Для обеспечения побега с места преступления, был приготовлен экипаж, запряженный вороным орловским рысаком по кличке Варвар, коей неоднократно брал призы на скачках. Его приобрели чайковцы за две с половиной тысячи рублей для побега князя Кропоткина. Есть весьма любопытная деталь: помощь в покупке сего уникального коня оказал Орест Веймар, известный столичный врач-ортопед, которому покровительствовала жена наследника престола Мария Федоровна. И он же исполнил роль кучера. Сейчас же на козлах сидел ещё один террорист Михайлов. И три сигнальщика, в обязанности коих входило наблюдение, как за жертвой, так и за окружающей местностью. В качестве оружия Кравчинский выбрал стилет, который сделали в Италии по специальному заказу. Этот узкий и прекрасно наточенный клинок в умелых руках наносил только смертельные раны и даже надетая под одежду кольчуга не была для него препятствием. А кроме того, это имело и символическое значение, ибо холодное оружие чаще всего использовал палач, приводя приговор во исполнение. Наступил роковой день – четвёртое августа 1878 года. Мезенцев в сопровождении своего друга отставного полковника Макарова неспешно шел по улице. Кравчинский стоял, прижавшись к стене дома и когда генерал поравнялся с ним, сделал шаг вперёд и нанёс молниеносный удар, который ему не раз демонстрировали британские офицеры на свиных тушах. Удар в живот, лезвие пробило печень и заднюю стенку желудка, а затем – поворот стилета в теле жертвы. Мгновение Кравчинский смотрел в глаза генерала испытывая садистское наслаждение своими действиями, а затем побежал к экипажу. Всё было так стремительно, что полковник Макаров решил, что незнакомец ударил его друга кулаком в живот и бросился в погоню. Он сумел догнать Кравчинского и даже ударить его зонтиком, но прозвучал револьверный выстрел, пуля просвистела едва, не задев голову, а злоумышленники умчались на экипаже. Место прокола стилетом почти затянулась, а кровотечение было внутренним. Ни генерал, ни полковник не сочли рану опасной и поэтому он самостоятельно дошел по Итальянской улице до Малой Садовой, где удалось взять извозчика, который отвёз Мезенцева не в больницу, а к его дому на Фонтанке. Уже войдя в прихожую при попытке снять пальто генерал почувствовал сильную боль. И лишь в одиннадцать часов утра прибыл вызванный врач. Не смотря на всё искусство хирурга, профессора Богдановского, имевшего колоссальный опыт лечения ран, в четверть шестого генерал Мезенцев скончался, испытывая до самой смерти страшные мучения.
[1] Саботажник, диверсант (фр) – от французского названия деревянного башмака – сабо, которым останавливали ткацкие станки во время противостояния ткачей техническому прогрессу.
[2] Большая удача (фр)
Глава четырнадцатая. Заметая следы
Глава четырнадцатая
Заметая следы
Санкт-Петербург
13 февраля 1880 года
Убегать надо так, чтобы не оставалось следов
(В.Гюго)
Сергей Мезенцев
За Нарвской заставой столичного города жила голытьба. Называть жилищем те трущобы, что разрослись тут подобно грибам в дождливую погоду, было бы огромным преувеличением. Кривые улочки, покосившиеся домишки, вросшие в землю с самого рождения, все они еще и топились по-черному. Облезлый одноглазый серый кот прошмыгнул через улочку, отправляясь по своим, очень важным, кошачьим делам. Из всех развлечений – недорогие трактиры самого низкого пошиба, из духовной пищи – вечно пьяный батюшка самого бедного столичного прихода, да церква святой Екатерины Александрийской, что называют Екатерингофской еще, сорок лет назад ее возвели, вот и валит в нее народ, а в кого тут надеться, коли не в Бога? Так что голытьба, что жила неподалече от Петергофской дороги к этому светочу духовному завсегда припадала, вот только глуха была святая Екатерина к их просьбам, видать, далече ей из Александрии за нашим народцем приглядывать.
Говорят, в таких местах, как это слышен стон народный, ну, это преувеличение, но место сие было нездоровым, тут добывали себе на еду тяжким трудом или воровством да разбоем. Тут можно было найти все, что невозможно было найти в лощеном столичном граде. Любой товар на любой вкус, кроме самого изысканного. Сюда шли за запретным. И чаще всего находили его: в тех же трактирах. Человек, который, прихрамывая, топал в сторону сего заведения общепита был невысокого роста, коренаст и одет бедно, хотя и не в рванье. Шапка-ушанка да видавший виды тулуп да валенки – так одевались возчики, вот только этот человек никакого отношения к извозу не имел. Знали его тут, а как не знать – Гунявый, фигура в этих местах примелькавшаяся. Большие кулаки, сбитые в кровь, да несколько свежих синяков свидетельствовали о привычном отдыхе мастерового. Подраться он любил, тут уже все знали, что от него можно огрести неприятностей, а вот денег – нет. Сей мужичок шабашил где-то невдалеке от столицы, изредка приезжая сюда пожить недельку-другую да спустить небольшую заработанную деньгу. На вид ему было под пятьдесят, на круглом широком лице выделялись густые кудрявые седые бакенбарды, а сама физиономия оказалась плохо выбритой. Он шел к харчевне, которую держал Федор Васильев, коя располагалась недалеко от железнодорожного вокзала и была довольно хорошо посещаемым заведением. При этом качество еды и цены были вполне божескими, и сие заведение посещала самая различная публика, вплоть до разорившихся дворян. «Гунявый, опять подрался?» - неодобрительно встретил жильца вышибала, Кузьма, он на себе узнал крепость кулаков постояльца, так что знал, что с ним связываться не стоит. Хромой постоялец увидел хозяина харчевни, Федора, крупного мужчину с избитым оспинами лицом, подошел к нему и буркнул: «Деньга закончилась. Съеду я. Совсем съеду». После этого поднялся по лесенке в каморку на втором этаже, служившей ему пристанищем эти несколько дней. Лестница безбожно скрипела, а вот петли двери в комнатку были хорошо смазаны. Гунявый сел на табурет, безвольно опустив руки, которые тряслись. Он слишком устал за эти сутки. Слишком устал и перенервничал. На столе был графинчик водки, наполовину опустошенный, да краюха черствого черного хлеба. Необходимая маскировка. Сейчас это было как нельзя кстати, постоялец набулькал себе половину стакана и выпил залпом, почти не почувствовав вкуса, только обжигающее действие горючего напитка. У Васильева водка для постояльцев всегда была крепкой и отменного качества. Особенно для этого постояльца. Кроме обычного дела: питейного, кормежки и содержания постояльцев имел Федор Васильев грешок: приторговывал краденым. Впрочем, был достаточно осторожен и приобретал ценные вещи только у проверенных мазуриков. Но вот однажды он совершил серьезную ошибку: приютил беглого солдата Якова Григорьева, который назвался Иваном Ивановичем Соловьевым, чей паспорт ему удалось найти и подделать, а вот трактирщик дважды подтверждал личность Соловьева, что стало для него большими неприятностями. Вот только выручил его из неприятностей некий жандарм, который в ответ попросил оказать ему услугу. Они договорились на том, что Васильев будет продолжать аккуратно скупать краденые вещи, а у жандармского офицера появилась конспиративная каморка, имеющая ряд удобств для той же, будь она неладна, конспирации.
Сергей Николаевич Мезенцов начал неторопливо внимать парик, отклеивать надоевшие до чертиков бакенбарды. Чуть успокоился. Он не был сыном Николая Владимировича, шефа жандармов. Род Мезенцовых большой и влиятельный. Из Минских Мезенцовых происходил Сергей Николаевич. Он получил отличное образование: Полоцкий кадетский корпус, Павловское военное училище. В 1871 году окончил Николаевскую академию генерального штаба по первому разряду (дополнительный набор). В это время на молодого подающего надежды военного заметили. Двадцатичетырехлетний штабс-капитан привлек внимание только что произведенного в генерал-адъютанты дальнего родственника не только своим живым умом и способностями к аналитической работе, но и своей фамилией. Ему показалось забавным сделать своим конфидентом своего же родича. Выполняя тайные поручения Никола Владимировича Сергей все больше вовлекался в сферу тайной войны, опасную и требующую особенной осторожности. Однажды флигель-адъютант государя, генерал-майор Мезенцев пригласил к себе своего доверенного офицера.
- У меня к вас предложение, Сергей Николаевич (наедине они общались по имени-отчеству, без титулов). Скажу так, приняв его, вы не слишком подниметесь в чинах и не станете широко известным публике и в свете. Ваша карьера не будет столь блестящей, как могла бы. Но вы сделаете то, что крайне необходимо для Империи. Это поручение опасно. Смертельно опасно. Подумайте хорошо. Ни званий, ни наград оно вам не принесет. Вы будете иметь серьезные полномочия, но и знать о них будет очень небольшой круг лиц. О сути я смогу сказать вам, когда вы примете предложение. Нет – и эта встреча у нас будет последней.
Он раздумывал минуты три, не более того, хотя и были сии мгновения самыми длительными в его жизни. Именно тогда он узнал о том, что Мезенцев ведет расследование убийства цесаревича Николая Александровича. Сие следствие шло медленно, потому что велось частным порядком: к флигель-адъютанту обратился министр внутренних дел, оказывающий помощь, но средств на расследование было не так уж и много. Только в 1870 году удалось нащупать одну ниточку. И вот тогда Николай Владимирович получил в свои руки необходимые деньги. Но к тому времени он был нагружен множеством поручений государя, был уже «в фокусе внимания» многих сил и ему понадобился человек, который сможет разгрести эти Авгиевы конюшни.
В 1878 году государь получил секретный доклад уже шефа жандармов Мезенцева о смерти своего сына и роли в этом Британской короны, причем в докладе делался акцент на том, что это всего лишь один эпизод тайной войны против Российского государства и ее монархов. Но после убийства шефа жандармов в августе Сергей Николаевич вынужден был «залечь на дно», надеясь, что его имя не стало известным никому в связи с этим докладом. Уж очень оперативно «разобрались» с его тайным руководителем. Но 27 сентября этого же года подполковник Мезенцов был приглашен в столицу на встречу с выпускниками Николаевской академии семьдесят первого года. Но перед этой дружеской попойкой он очутился на конспиративной квартире самого государя Александра Николаевича, где состоялась их рандеву. Государь потребовал от него продолжение расследования смерти сына и заговора против него и империи, кроме этого поинтересовался мнением о убийстве шефа жандармов. Услышав уверение, что эта смерть связана с предоставленным государю докладом, император повелел расследовать и ее, снабдив Мезенцева необходимыми средствами, способом связи и дав ему временный отпуск по состоянию здоровья на три года от военной службы. Но за эти три года необходим был результат. И вот вчера утром состоялась его вторая встреча с государем, но уже на другой конспиративной квартире.
Нервы его стали ни к черту. Да! Результат был. Государь получил доклад, который сразу же стал изучать. Потом поднял взгляд и спросил:
- Кто еще знает?
- Доклад составлен в единственном экземпляре. Кроме нас – никто не знает.
Первая фраза была ложью. Вторая – правдой. Он до сих пор не смог понять, что заставило его надежно спрятать копию доклада и солгать государю. Это был какой-то знак свыше. Или интуиция, которая спасала его эти долгие годы тайного расследования. Слежку он почувствовал, как только вышел из конспиративной квартиры. Хорошо, что его «вели» только двое: кого-то очень интересовало, с кем и для чего встречался государь. Вот только фиг вам! Он напал первым, как только нырнул в подходящий переулок, ударом в висок выбил из жизни первого шедшего долговязого типа, похожего на неудавшегося студента, а вот со вторым человеком, имевшим криминальную наружность и стилет в руке, справится было непросто: это и был наемный убийца. Услугами таких типов иногда пользовались террористы. Но тут в сознании офицера как колоколом ударило: сие оружие напоминало о покушении на шефа жандармов! Да и хват клинка был весьма специфический. Хотелось бы взять этого типа живым, да только своя жизнь была дороже! Оказалось, что ножичек против кистенька, спрятанного в рукаве не играет, особенно, если кистенем орудует мастер. Второй удар в висок за сегодня поставил точку в жизненном пути еще одного мерзкого типа. Быстрый обыск ничего не дал – документов при них не было. Несколько часов Мезенцов петлял по Санкт-Петербургу, переночевал на конспиративной квартире, но там опять заметил слежку. На сей раз это была уже команда ликвидаторов. Четыре человека. Вот только не знали они о люке на чердак и возможности перейти в соседний подъезд, из которого через подвал был выход в дом напротив. Когда из подвала этого дома вылез хромой мастеровой, на него мало кто обратил внимание.
Нервы немного успокоились. Кое-что вспомнилось:
В девятнадцатом веке Швейцария имела устойчивую репутация страны надёжных банков и часов. А кроме того, её столица Женева стала излюбленным местом пребывания эмигрантов, весьма пёстрый состав которых включал и достаточно много поданных российской короны, кои находили здесь спасение от «деспотического царского режима». И хотя, полиция Швейцарии внимательно наблюдала за въезжающими на её территорию, аккуратно фиксируя в специальной регистрационной книге «Etat annuel des réfugiés russes et affiliés» («Ежегодный доклад о русских беженцах и связанных с ними русских») их имена и адреса проживания, но местные власти не спешили их депортировать, не смотря на все запросы и требования, поступающие извне. Вступив на «землю обетованную» политические смутьяны как мужского, так и женского пола первым делом направляли свои стопы в книжный магазин Элпи́дина на Пьера-Фатьо, 6. Хозяин сего заведения, кое носило его имя был широко известен не только в Швейцарии, но и за её пределами, как революционер, узник царских казематов, совершивший героический побег, а нынче преуспевающий издатель готовый словом и делом поддержать вновь прибывших из России. Никто из постучавших в дверь книжного магазина не остался без помощи: некоторая сумма денег, жилье на несколько дней и, самое главное рекомендательное письмо к тем, кто окажет им содействие в получении работы или иных источников дохода. Мало кто знал, что причиной сей благотворительной деятельности было не только доброта и сострадание, но и некие обязательства, кои господин Михаил Константинович Элпидин имел перед одним из сотрудников французской полиции, имевшему обширные связи не только со своими коллегами из Скотленд-Ярда, но и в Форен-офисе. На каждого российского эмигранта составлялось подробное досье, но на наиболее любопытных субъектах, о которых Михаил Константинович своевременно сообщал своему куратору, оно было исчерпывающим. Отслеживалось всё: изменение места жительства, наличие долгов, смена любовника или любовницы, устройство вечеринок, склонность к спиртным напиткам или наркотикам, увлечение азартными играми и прочая, прочая, прочая. Было ещё несколько мест, популярные среди русской диаспоры. Среди них ресторан «Трайбер» на улице Террасьер не мог похвастаться большой известностью, но зато здесь можно было без помех встретиться и переговорить с нужным человеком, не привлекая лишнего внимания.
В один из июньских дней 1878 года двое безукоризненно одетых мужчин, возраст коих явно не превышал сорока лет мирно беседовали за столиком в ресторации. Не смотря на статские костюмы, внимательный наблюдатель мог бы сделать вывод о том, что они явно носили когда-то офицерские мундиры. Но таковых не было, ибо в это время в ресторане большинство столиков пустовало, а немногочисленные посетители не обращали внимание на присутствующих и наслаждались поглощением прекрасно приготовленных блюд, коими славилась швейцарская кухня.
И так эта пара, потягивая кофе вели неспешную беседу. Разговор вёлся на русском языке, причем если для одного из собеседников с густой шапкой темно-русых волос он был явно родным, то его визави коей мог похвастаться коротко подстриженной рыжей шевелюрой, разговаривал с акцентом, присущим уроженцам Туманного Альбиона.
- Господин Кравчинский, начал англичанин, кого вы могли бы порекомендовать для организации устранения императора Александра ІІ? Прежде чем вы предложите кандидатуру, позвольте высказать несколько рекомендаций.
Во –первых, этот человек должен быть из великороссов. Никаких поляков и иудеев.А во-вторых, следует обратить особое внимание на происхождение этого вашего «Брута». Вы представляете, насколько усилится эффект этого действия если он будет из крестьян или из пролетариев. Казнь монарха должна совершить рука народа. И именно русского народа, дабы рассеять последние иллюзии о возможности любого диалога монарха с обывателями. Carthago delenda est, Ceterum censeo Carthaginem delendam esse (Карфаген должен быть разрушен). Надеюсь, мой друг, не утомил ли я вас столь длинным вступлением и готов внимать.
- Какие могут быть обиды между друзьями, милейший сэр Джон, - с улыбкой ответил поручик в отставке, а ныне непримиримый борец за освобождение простого народа - Сергей Михайлович Кравчинский. Узы, кои нас связывают прочнее дружеских или даже кровных. Мы компаньоны, коих объединяет общая цель – уничтожить монархию в России. А что будет дальше…, - на этих словах Кравчинский на минуту замолк, видимо собираясь с мыслями, а затем одним глотком допив кофе, затем подал знак официанту принести напитки покрепче и продолжил:
- Чему быть, того не миновать, - но заметив недоумённый взгляд своего визави повторил эту пословицу уже на английском: «no flying from fate» (от судьбы не уйдёшь). Но пока мы союзники и перейдём к делу. Человек, который соответствует всем требованиям, кои вы только что озвучили есть, его биография весьма любопытна, весьма…, - и Кравчинский начал свой рассказ. А подбирать слова и говорить он умел да так, что собеседник начинал ощущать себя свидетелем этих событий.
И так, Халтурин, Степан Николаевич. Двадцать два года. Его отец, принадлежал к государственным крестьянам и к концу своей жизни в волостном правлении был объявлен его капитал, коей был оценён в сорок тысяч полновесных российских рублей. Он владел мельницей, торговал хлебом, сушенными грибами и ягодами. Деньги буквально прилипали к его рукам.
Услышав эту сумму, англичанин встрепенулся и мгновенно перевёл эти цифры в более привычную для него валюту: «Однако, почти шесть с половиной тысяч фунтов. Господин Кравчинский, вы не преувеличиваете? Или у вас все селяне настолько богаты?
- Есть беднее, есть и значительно богаче, но дело не в этом, - отмахнулся Сергей Михайлович и продолжить вещать. Сын пошел явно не в отца, обладая пытливым умом и любовью к чтению, не хотел учиться, дабы в будущем крепко стать на ноги. Поступил в земское училище, кое вполне заслуженно именовалось в народе «вятским университетом», но был отчислен за неуспеваемость, имея отличные оценки лишь по черчению и по «ремеслу», сиречь столярному делу. Далее, сей юноша решил уехать со своими друзьями в Америку, дабы основать там коммуну, тем паче что после смерти отца, родственники ему выделили полторы тысячи рублей в качестве отступного. А далее, почти как в романе: обманом у него выманили заграничный паспорт и практически все деньги, а потом бросили. Пытаясь догнать этих жуликов, наш неудавшийся эмигрант добрался до Санкт-Петербурга где брался за любую работу, ибо вернуться домой ему не позволяла неумеренная гордыня. И тут, очень удачно для него и не менее удачно для нас, сей юноша встретил своего учителя из училища некого Котельникова, коей сумел его пристроить в мастерскую по изготовлению учебных пособий. Василий Григорьевич, так звали этого доброго самаритянина, не только помог бедняге заработать на кусок хлеба, но не оставил его без душевной поддержки и доходчиво объяснил кто виноват в его бедах. Виноватыми оказались все, от жандармского унтера, отказавшегося выслушать сбивчивый рассказ растерянного парня у которого украли паспорт и кончая генералами, министрами и самим царём-батюшкой. Нет, Котельников не состоял в тайных обществах, но для определённой категории лиц, коя гордо именовала себя интеллигенцией не было ничего приятней, чем сказать гадость про свою же власть, а уж если подворачивался случай не только сказать, но и что-то сделать, и при этом не опасаясь никаких неприятностей, так это просто именины сердца. А посему он рассказал о сем перспективном юноше на одной из вечеринок, где собирались лица, сочувствующие делу борьбы с царизмом. В результате, Халтурин был примечен народовольцами, в частности Плехановым, который и вовлек его в революционную деятельность. Теперь это один из лучших пропагандистов, правда есть одна проблема. Степан Николаевич категорически отрицает любые насильственные действия против власти, но это исправимо. Мы сумеем вбить ему в голову, что единственный способ освободить русский народ –это убийство царя, после чего народный бунт полыхнёт по всей Российской Империи. В наших кружках мы давно используем методы ассасинов. Убеждение, сочетаемое с наркотиками, поможет Халтурину найти правильный ответ на вопрос поставленный ещё Чернышевским: что делать.
Время на раздумья закончилось. Сергей Николаевич наложил последние штрихи грима, посмотрел на себя в зеркало. В саквояж было сложено все необходимое. Вещи, которые останутся в двух смежных номерах, Федор знает, куда надо отправить. Теперь перед зеркалом стоял тридцатилетний повеса, опустившийся аристократ, проигравшийся вдрызг. Густые черные волосы, щегольские усики, пенсне с простыми стеклами для солидности. Модная когда-то одежда носила следы ремонта, а в руках сего типа кроме саквояжа была еще довольно толстая трость, в которой могло быть что угодно: шпага, кинжал, стилет, залит свинец, превращающий предмет в дубину. Железнодорожный вокзал располагался поблизости, а поезд в Полоцк, куда ему надобно было попасть, отходил через три часа. Оставалось еще время осмотреться и решить с тем, следят ли за ним. Надо было понять, как жить, и что ему в этой ситуации делать.
Глава пятнадцатая. Снова в строю
Глава пятнадцатая
Снова в строю
Полоцк
16 февраля 1880 года
Лучше заботиться об общем благе, чем добиваться милостей для одного себя. Лучше хранить верность старым друзьям, чем завязывать новые знакомства. Лучше втайне творить добро, чем стремиться прославить свое имя. Лучше ничем не выделяться, чем прослыть высоконравственным поведением.
(Хун Цзычен)
Сергей Мезенцев
Перед тем, как поехать в имение, Серей Николаевич Мезенцов вынужден был остановиться в самом Полоцке, предстояло совершить несколько визитов, помелькать в городе, да так, чтобы сие было заметно. О том, что его будут искать, даже и не сомневался. Главное было сделать так, чтобы след его потеряли. Да и проверить сохранение копии доклада следовало, но весьма и весьма осторожно.
Полоцк этого времени – небольшой провинциальный городок, помнящий намного лучшие времена. Деревянные домишки, огороженные забором, палисадники, огороды, несколько каменных зданий в центре, если говорить о составе городского населения, то лучше всего свидетельствует о нём количество культовых сооружений: один костел, одна лютеранская кирха, одна молельня старообрядцев, восемь православных храмов и двадцать три синагоги. Среди местного чиновничества и дворянства много польских шляхтичей, правда, их всё больше вытесняют русы, государи раздавали имения под Полоцком имея в виду, что Русь надо все-таки избавлять от влияния католической общины, недаром именно тут, в центре Белой Руси было провозглашено собором присоединение униатской церкви к русской православной. Надо сказать, что полоцкие князья всегда держались обособленно, в состав Киевской Руси входили чисто номинально, не всегда подчиняясь решениям Киева, а в 1132 году вообще вышли из ее состава. Потом пришли литовские владетели, которые долго правили этими землями, а еще через какое-то время город попал под руку Великого княжества Литовского, а еще позже стал частью Речи Посполитой. Город богател и имел важное стратегическое значение: тут в Западную двину впадает река Полота. Через этот место проходили важные торговые пути, а мощная крепость на высоком холме позволяла контролировать довольно большую территорию. Почти триста лет постоянных войн, и только с вторым разделом Польши Полоцк окончательно вошел в состав государства Российского[1]. Не обошла его и Отечественная война – под стенами города произошли две битвы с войсками Наполеона, вторая из которых увенчалась уверенной победой Витгенштейна над Сен-Сиром. Столетия войн разорили местечко, которое начало восстанавливаться, только став центром Полоцкой губернии, но уже почти сто лет он оставался уездным городком, неприметным провинциальным центром. В самом городе проживала матушка Сергея Николаевича, батюшки уже два года как не было в живых. Нанеся визит городскому главе и предводителю дворянства, поучаствовал в траурном молебне по погибшим монарху, членам семьи Романовых и всех невинно убиенных в Зимнем дворце. Там же решил написать прошение вновь принять его на службу. Было бы странным в такой момент находится не на «боевом посту», а непонятно где. Тем более, что свою часть работы он уже сделал. Теперь надо было понять, как ему поступать дальше. В промелькнувшую в мыслях версию: взрыв во дворце как-то связан с его делом, верилось с трудом. Не могли так быстро и оперативно провернуть покушение на государя, да еще такого масштаба. А вот в то, что хотели устранить Александра Николаевича, да еще с родственниками – это был факт, значит, так совпало, разве что, его свидание с государем могло подтолкнуть к ускорению убийства. Опять же так стремительно сработать… Но каким образом? Единственное, что понимал Мезенцов, что оставлять свое расследование ему рановато. Вот только как ему быть теперь? И на какие средства проводить оперативные мероприятия? В столь грустных мыслях заехал к матушке и сообщил о решении вернуться на службу. Получил благословение и стал собираться в дорогу – его имение в деревеньке Янково было в двух с лишним верстах от Полоцка, надо было еще взять с собой вещи, чтобы явиться в корпус по всей форме, да и распоряжение дать по хозяйству. Оно вроде и так не запущено, но хозяйский глас не будет лишним.
Легкий морозец пощипывал, полковник лениво наблюдал за тем, как проплывают невдалеке стены и купола Спасского монастыря, настоятель которого несколько раз пытался добиться переноса в Полоцк мощей преподобной Ефросинии Полоцкой – княжны, которую возвели в ранг святых и за ее праведную жизнь, и за чудесные исцеления, которые подробно описывались и продолжались до сих пор[2]. Пятиглавый храм с лазоревыми куполами и ослепительно белыми стенами был небольшим чудом, скрывавшимся за рядами покосившихся избушек, да переплетеньем черных деревьев, ожидающих весны. Лошадки бодро преодолели небольшой пригорок, за которым начиналась дорога в имение. В усадьбе Сергей Николаевич долго не задерживался, именье его небольшое, барский дом – обычное крепкое каменное строение, единственное в деревеньке. Доходу приносило немного, если бы не более-менее честный управляющий, так и вообще было бы убыточным. Не так давно матушка и батюшка Мезенцова «разбежались» - стали жить отдельно. Штабс-капитан Николай Николаевич Мезенцов устал от постоянного мотовства супруги, после череды скандалов приобрел ей дом в Полоцке, сыну выделил имение в Янково, как источник небольшого постоянного дохода. Сергей Николаевич быстро собрался, проверил счета, управляющий имением хотя и был человеком плутоватым, но не зарывался, а посему не крал, а приворовывал по мелочи. Решив, что ничего пока что менять не надо, да и времени на это не было, Сергей Николаевич на следующий день уже выехал в столицу.
Дорога его лежала опять через Полоцк, но сначала он заехал навестить своего соседа – от Янково до Захарничей было не более версты, даже менее того, а там располагалась усадьба Хруцких, Иван Трофимович Хруцкий (Ян Фомич) – был успешным известнейшим живописцем, академиком Императорской Академии художеств, ведущим, тем не менее, далеко не образцово-светский образ жизни. Ему быстро надоел напыщенный и церемонный Петербург, в Академии появлялся редко, большую часть времени проводил в имении, посвящая себя не только искусству, но и ведению немалого хозяйства. В Захарничах он построил дом по своему проекту, заложил сад, где проводил много времени. Вот и сейчас академик мелькал среди разросшихся деревьев – под его руководством работник убирал с деревьев высохшие и больные ветви. Завидев издалека гостя (усадьба находилась на пригорке, и дорога к ней прекрасно просматривалась) академик оставил свое занятие, дав указания садовнику резво направился к приближающимся саням.
- Милейший Ян Фомич! – полковник выбрался из саней и радостно приветствовал художника, довольно улыбающегося раннему гостю. Мезенцов был из небольшого круга лиц, которым в Захарничах всегда были рады.
- Дорогой вы мой Сергей Николаевич! Да я заждался вас! Как ваш вояж по Европам? Расскажите, прошу вас, вот и супруга моя будет рада вас послушать, вы так дивно рассказываете о своих поездках! Извольте откушать чаю! И даже не подумаю принять отказ!
- Ну уж нет, Ян Фомич не откажусь, особенно если у Анны Ксаверьевны остались ваши знаменитые пироги… я даже не завтракал с утра, так как знал, что заеду к вам!
- Да вы, батенька, стратег! Приняли совершенно верное решение, тем более, что пироги уже есть свежайшие, Анна Ксаверьевна всегда встает рано, увы, тут, в селе, у нее совершеннейшим образом исчезают барские привычки, встает с первыми лучами солнца.
Надо сказать, что довольно модному художнику повезло в браке: дочь польского шляхтича, капитана армии Костюшко, Бебновского, Анна Одровонж-Бебновская была прекрасной хозяйкой. В молодости она блистала красотой, но у ее отца не было денег, почти что бесприданница, а тут совсем нестарый, подающий надежды живописец… И вот уже почти тридцать пять лет они вместе. Весьма органичная пара: круглолицый, невысокий, плотноватый Иван Тимофеевич с глубоко посаженными глазами, внимательным и цепким взглядом, вот только взгляд этот не жандармский, а профессионально-художницкий, как будто сразу оценивает, как посадить человека, чтобы лучше освещалось его лицо, как составить с ним композицию. И очень милая супруга, прекрасно поддерживающая светскую беседу.
После прекрасных пирогов с разнообразной начинкой под чай с кусочками колотого сахару и удивительного на вкус брусничного варенья художник потащил гостя в свою мастерскую. Будучи учеником Брюллова и Бруни, в своих портретах, особенно женских, мастер так и не избавился от поставленного Брюлловым стиля, пейзажи рисовать не любил, а вот натюрморты создавал в больших количествах, и они получались необычайно изящными. В его мастерской портретов почти и не было: писались они под заказ, автопортрет художника, изображение драгоценной супруги да несколько работ с детьми – вот и вся коллекция. А вот натюрморты! Особенно часто любил художник на композицию с цветами присобачить какую-нибудь пигалицу и делал это мастерски!
- А вот и ваша работа, прошу, посмотрите сами, исправил, как вы и просили! Работа невелика, даже холст не надо было распаковывать.
- Сердечно благодарю вас, Ян Фомич, что подправили мою неловкость: сии серьги матушке стали неприятны в последнее время, она, увидев их на портрете расстроилась, а вы просто кудесник, несколько мазков и тут совершенно иные украшения! Браво! Вот что такое рука мастера!
Хруцкий несколько смущенно выслушал очередную порцию откровенной лести, он-то себе цену как мастеру хорошо знал, но приятное слово и кошке приятно, а уж Художнику! Вскоре хорошо запакованный холст оказался в возке отставного полковника, который тут же отправился в путь. В массивной раме портрета Софьи Андреевны Мезенцовой, матушки Сергея Николаевича, прятался доклад полковника по расследованию смерти цесаревича Николая.
Из Захарничей Мезенцов направился в Полоцк, где ему предстояло забрать вторую часть доклада, предоставленного государю. А пока в своих руках он держал то роковое донесение одного из его агентов, после которого он и решился на немедленное рандеву с императором.
Генерал Мезенцев погиб, сражённый клинком коварного убийцы. Траурная процессия прошла по улицам столицы и на протяжении движения катафалка были выстроены шпалерами гвардейские части Санкт-Петербурга. Проститься с одним из вернейших слуг престола и отечества приехал Император Александр II, а также присутствовал дипломатический корпус. Безусловно, что все послы и атташе вели себя соответственно ритуалу и их лица выражали чувство скорби и сострадания. Не были исключением и лорд Огастес Уильям Фредерик Спенсер, коей представлял интересы британской короны в варварской России, а также Генри Фиппс, изъявивший горячее желание сопровождать милорда на сем печальном действе. Самый искусный физиономист не смог бы уличить его в лицедействе, хотя истинные чувства были совершенно иные. Наблюдая за проезжающим катафалком, он испытывал удовлетворение от хорошо выполненной работы, ибо сии похороны означали, что уничтожена последняя преграда на пути банды революционеров, жаждущих смерти Императора Всероссийского.
Для организации большой охоты на Александра II не хватало сущей безделицы, а именно воздействовать на старшее поколение народников, кое не считали террор средством освобождения рабочих масс. По их мнению, против класса может восстать только класс, и главная масса революционных сил должна работать в среде народа. Наивные туземцы. Ничего, у Британской короны много денег, а значит будем действовать как всегда: «to angle with a silver hook»[3]. Тем паче, что среди этих революционеров всё больше тех, кто с гордостью именует себя троглодитами. Это малообразованные люди, руки которых не привыкли писать, но зато были привычны к кинжалам, револьверам и бомбам. У них уже не просто прорезались зубы, но отрасли настоящие клыки, коими они с лёгкостью перегрызут горло старшему поколению народников, стоящему на их пути. Кстати, помимо денег, нужно увеличить поставки наркотиков и динамита фабричного производства. Но для основной массы революционеров всё должно выглядеть благопристойно и решение о переходе к террористической борьбе должно быть одобрено большинством голосов в лучших традициях британского парламентаризма. А это значит, что нужно подсказать своим людям провести нечто подобное съезду, на котором избавиться от ретроградов подобных Плеханову. «No sooner said than done»[4].
Прошло меньше года и господа революционеры озаботились поиском подходящего места для проведения съезда, но еще перед этим Николай Морозов призвал народовольцев вести борьбу «по способу Вильгельма Телля и Шарлотты Кордэ», проще говоря: убивать, убивать и убивать. Естественно, что место сходки определялось очень тщательно исходя из требований конспирации. Вначале был выбран Тамбов, куда даже успели приехать отдельные представители. Но, увы, у некоторых «борцов за освобождение народа» оказались слишком длинные языки. Во время катания на лодках по реке Цне, разгорячённые неумеренными возлияниями пассажиры и гребцы слишком громко вели крамольные разговоры, что не могло не привлечь внимание полиции. А посему, пришлось перенаправить людей в Воронеж. Тем паче, что там располагался Митрофаньевский монастырь куда стремились десятки тысяч богомольцев и, следовательно, было проще затеряться. Однако, сторонники террора решили провести своё сборище в Липецке, коей прославился источниками и лечебной грязью, а среди многочисленных больных, народовольцы могли остаться незамеченными.
Семнадцатого июня 1879 года в лесочке на пеньках и стволах упавших деревьев разместилось около четырнадцати человек, то есть практически в полном составе боевая группа революционных кружков «Земля и воля» и «Свобода или смерть», к которым присоединились специально приглашенные Колодкевич, Желябов, Фроленко и Гольденберг. На заседании съезда, коей больше напоминал пикник на природе, ибо расставленные многочисленные бутылки с пивом и более крепкими напитками, а также разнообразные закуски не были бутафорией, торжественно огласили программа, которая объявляла начало нового этапа борьбы с царским правительством. И эта борьба означала применение оружия и проведения конфискаций государственных средств, а проще говоря грабежи банков и иных денежных хранилищ. Таким образом, во имя революции можно убивать и грабить. Третий, последний день липецкого съезда стал тем Рубиконом, который разделил жизнь на до и после. Перед делегатами, кои уже вошли во вкус и вообразили себя римскими сенаторами, кои должны заколоть кинжалами Цезаря и спасти республику от деспота выступил с яркой речью Александр Михайлов, один из соучастников убийства генерала Мезенцева. В нескольких словах он одобрил деятельность Императора Александра II по отмене крепостного права и судебной реформе, но затем не было такого греха, виновником которого не оказался бы Государь. Его обвиняли и в ведении обязательного изучения латыни и греческого в гимназиях и в других нововведениях назначенных им министров. И самое страшное, Императору вменялись смерть сотен борцов с режимов и загубленные судьбы тысяч молодых людей, закованных в кандалы и отправленных в Сибирь на каторгу. Доведя слушателей, разогретых алкоголем и не только им, до готовности стрелять в воздух из имеющихся у многих револьверов, Михайлов патетически возопил:
- Должно ли ему простить за два хорошие дела в начале его жизни все то зло, которое он сделал затем и еще сделает в будущем?
И вполне ожидаемо, что все слушатели единодушно ответили: «НЕТ!!!!».
Далее, уже в Воронеже «троглодиты» огласили своё решение перейти к террористической борьбе. И тщетно, Плеханов и его единомышленники пытались взывать к разуму обезумевших от жажды крови террористов. В результате организация «Земля и Воля» раскололась надвое. В «Чёрный передел» вошли сторонники умеренных действий, а все «троглодиты» и мм подобные переименовали себя в «Народную волю». В августе 1879 года исполнительный комитет народовольцев вынес смертный приговор Государю. Охота на Императора Александра II перешла в заключительную стадию.
[1] При первом разделе Речи Посполитой Росси досталась только правобережная часть Полоцка, после второго раздела (1792 года) весь город вошел в состав государства Российского.
[2] Этот перенос случится только в 1910 году.
[3] удить серебряным крючком, примерный русский аналог «золотой молоток и железные ворота прокует» (англ.)
[4] дословно: как только сказано, сразу и сделано (англ.)
Глава шестнадцатая. Инвентаризация
Глава шестнадцатая
Несколько фрагментов из жизни эмиграции
Женева
20 сентября 1879 года
Джон Буль и Бес, родные братья,
Сошлись и пили как-то грог.
Скажи мне чёрт, есть вероятье,
Что потонуть наш остров смог?
"Вы лишены такого горя", -
Ответил мрачно Везельвул:
"Коль ваш бы остров потонул -
Им снова вырвало бы море".
(Д.Д. Минаев)
Степняк-Кравчинский
Кравчинский, как и многие русские эмигранты, карманы и кошельки коих были не слишком переполнены не только банкнотами, но и даже монетами, зашел перекусить в кафе Мадам Гриссо. Мало кто знал, что он успел возненавидеть и весьма скромный выбор блюд, и далёкое от совершенства искусство повара. Но он был вынужден постоянно подтверждать своё реноме бессребреника и аскета, отринувшего все радости жизни во имя свержения царизма в России. Как не просто, имея возможность потратить тысячи полновесных британский фунтов постоянно имитировать нехватку средств, покупать черствый хлеб и браться за переводы романов, заранее зная, что в редакции его рукописи отправят в корзину не читая. Его буквально тошнило в этой тихой, мирной Швейцарии и как наркомана лишенного доступа к опию, корёжило от нехватки острых ощущений, вызванных тем постоянным напряжением, под которым он находился в России после убийства генерала Мезенцева. Тогда он чувствовал себя сверхчеловеком, демоном, имеющего право и возможность карать и миловать, играя жизнями людей так, как будто это пешки на шахматной доске. Да и семейная жизнь давно приелась.
В России было значительно проще и хватало экзальтированных дам, готовых к свободной любви. Кравчинский ухмыльнулся, вспоминая как перед отъездом за пределы презираемой родины, он провел несколько весьма приятных дней и ночей на конспиративной квартире, кою снимали три курсистки. Правда, затем он скривился, ибо одна из этих девиц, которая оказалась не только игривой, но и не лишенной расчетливости последовала за ним в Швейцарию и вот, теперь он обременён семейными обязанностями и вынужден вести себя степенно. Хотя оставалась небольшая лазейка, связанная с химическими опытами по поиску новых взрывчатых составов, которые он изготовлял по заданию оставшихся в России членов организации, которые постоянно требовали всё более мощных бомб дабы убивать, убивать и убивать. Естественно, что приобретение необходимых компонентов нельзя было поручить случайному человеку, а посему Сергей Михайлович взял это на себя, совмещая полезное с приятным. Приятность состояла в том, что один из магазинов принадлежал очаровательной вдовушке, сердце которой расплавилось как воск при виде такого кавалера и дверь её спальни была для него открытой.
Была ещё одна постылая обязанность, кою приходилось исполнять Кравчинскому не реже чем раз в два месяца, дабы не выйти из образа человека, берущегося за любую работу ради пропитания. Речь шла о посещении книжного магазина и типографии принадлежавших Михаилу Константиновичу Элпидину с черновиками очередной статьи или очерков о революционном движении в России. Нельзя не отметить, что сии встречи были тягостны для них обоих, ибо они с некоторого времени буквально ненавидели друг друга, хотя и старались тщательно скрывать свои чувства. Причиной сей распри была взаимная несдержанность в разговорах и стремление подчинять собеседника свой воле. Что и говорить, Михаил Константинович не был ангелом, мало кому могли понравится его растрепанный и неаккуратный внешний вид, неухоженная борода, коя, по его мнению, ставила вровень с самими Жюль Верном и пространные диалоги, которые как правило состояли из двух частей. Во-первых, это были фантастические прожекты по освобождению из ссылки его кумира Николая Гавриловича Чернышевского. При этом выдвигаемые им предложения по своей авантюрности затмевали сюжеты романов обоих Дюма. Чего стоили планы по похищению одного или нескольких представителей правящей династии Романовых, перевозке их за границу дабы шантажировать Императора и правительство России, добиваясь от них выполнения мыслимых и немыслимых требований, вплоть до установления в стране республики. О сим предмете Элпиндин мог говорить часами, абсолютно игнорируя реакцию присутствующих. И наконец, вторая по популярности была тема о тяжких физических и духовных страданиях самого Михаила Константиновича, кои ему пришлось пережить, будучи узником тюремного замка. Как известно, в сие узилище он был водворен на время расследования его участия в Казанском заговоре.
Вспоминая сии эпизоды свой биографии, Элпидин просто выходил из себя и из его уст потоком извергались ругательства, более уместные для пьяного извозчика или отставного боцмана. Если верить его словам, то муки узника замка Иф или Томмазо Кампанеллы меркли по сравнению с теми испытаниями, коими царские сатрапы подвергали невинных студентов во время пребывания их в остроге. К своему несчастию, он несколько раз озвучивал сию тему в присутствии Кравчинского, коей, не желая более слушать эти самовоспевания задал несколько невинных вопросов, вызвавших фурор среди присутствующих и едва не доведших Элпиндина до апоплексического удара. Почтенному издателю предлагалось ответить: «Можно ли посчитать пытками посещение узниками отдельных нумеров городских Батуринских бань, завершающиеся длительными чаепитиями в гостинице? А также выделение для арестованных революционеров и смутьянов отдельной кухни где священнодействовал бывший повар вице-губернатора?» Причем, в праздничные дни меню предусматривало пирожные или мороженное. Но не смотря на сии деликатесы каждый месяц приносил Элпиндину и его товарищам не менее пяти рублей чистого дохода, за счет экономии кормовых денег». Черта в сем унижении была проведена следующими словами безжалостного Кравчинского:
- А может быть, милейший Михаил Константинович, вам наносили мучения звуки рояля, доставленного в острог вопреки запрету всесильного губернатора Нарышкина? Впрочем, можете не отвечать…
Элпилдин, так и не смог забыть и простить сего позора и, хотя чисто внешне их отношения с убийцей генерала Мезенцева восстановились, он мечтал о мести. И очень скоро ему представилась такая возможность, когда в один из осенних дней 1878 года в его магазин вошел новый посетитель и предложил приобрести у него старинную библию, которую вполне можно было отнести к редкому, антикварному изданию. За то время, кое Михаил Константинович прожил в эмиграции занимаясь издательским делом и книжной торговлей, он научился великолепно разбираться в людях и мог буквально с первого взгляда оценить человека и ту пользу или вред кои он способен принести своим появлением. Судя по всему, неприятностей можно было не ожидать. Костюм сшитый по последней Парижской моде прекрасно смотрелся на стройном мужчине, который явно еще не достиг возраста Христа. Гладко выбритые щёки и подбородок, аккуратная причёска и легкий аромат одеколона свидетельствовали о недавнем посещении искусного парикмахера. Да и его русский язык, хотя и был безупречен, но по легкому грассированию можно было признать его за гражданина третьей республики. От возможности дополнительного заработка господин –товарищ Элпиндин никогда не отказывался, а посему предложил пройти в свой кабинет, дабы в более спокойной обстановке оценить предлагаемую ему книгу. Когда Михаил Константинович осмотрел обложку библии и убедился, что, не взирая на весьма почтенный возраст сего фолианта его состояние более чем удовлетворительное, он приступил к исследованию его содержания бережно перелистывая страницу за страницей.
И на тридцать третьей его ожидал неожиданный сюрприз, а если быть абсолютно точным, то привет из прошлого, которое он так старался забыть. Перед ним лежала фотография, на коей был запечатлен сам Михаил Константинович сидящим на кресле, а рядом положив руку на его плечо стоял офицер в форме поручика Русской Императорской Армии. Элпиндин откинулся на спинку стула, ибо отчего-то у него на мгновенье потемнело в глазах, а сердце замерло в груди. Мезенцев, а это был именно он, не на шутку испугался, наблюдая такую реакцию на фотографию, тем паче что взгляд издателя стал каким-то расфокусированным, зрачки расширились, в них читался немой вопрос "За что?". Его повело, еще мгновение, и глаза закатились, а тело обвисло безвольной куклой. "этого мне не хватало" - подумал подполковник. Вода! Нужна вода. Хорошо, что на столике стоял кувшин из зеленого стекла наполненный до краев. Вынув пробку и принюхавшись, полковник убедился, что это вода и набрав её в рот, обрызгал лицо хозяина магазина. Тот вроде как стал пошевеливаться, открыл глаза, но взгляд его все еще был каким-то мутным. Пришлось прибегнуть к более интенсивной терапии, и Мезенцев залепил почтенному издателю две пощечины. От ударов голова Элпидина мотнулась слева направо, после чего сразу же в голове прояснилось. Но в мозгу прозвучал тревожный звоночек и Михаил Константинович решив симулировать беспомощность простонал: "Врача мне плохо…".
- "Будет тебе врач" - злобно прошипел ему в ухо внезапный посетитель... поговорим, и будет... Пришел в себя? - редактор безвольно кивнул головой.
Хотя тело по-прежнему не до конца повиновалось своему хозяину, но мозг ускорил свою работу и память услужливо извлекла из своих закромов столь яркое изображение давно минувших событий, что невольно хотелось зажмурится. Вот он, студент Миша Элпидин принял решение о побеге за границу и старательно симулирует недомогание дабы попасть в тюремный лазарет. Склонность к лицедейству была весьма распространённой среди «непримиримых борцов за освобождение народа», а служители Казанского замка, включая разумеется и эскулапа, были настолько напуганы тем расположением, с которым относился губернатор Нарышкин к жалобам и просьбам политических арестантов, что врач мгновенно отправил страждущего на больничную койку. Поблаженствовав пару дней на чистых простынях и отдав должное весьма питательному рациону, о котором простой русский мужик не мог даже и мечтать, Элпидин счел, что «царские сатрапы» утратили бдительность. А посему, когда в лазарете было много посетителей, Михаил переоделся в принесённый с воли гражданский костюм и преспокойно вышел за ворота тюрьмы.
Казалось, что фортуна полностью на стороне мужественного узника, вырвавшегося на свободу из узилища, оставалось лишь добраться до дома, который был снят его друзьями, пересидеть там до вчера, а потом пристань, пароход и свобода. Обещали и финансовую помощь из студенческой кассы университета, но уже сейчас в карманах находилось почти сто целковых, накопленных за счёт кормовых денег. Но пока Михаил предавался мечтам и проходил возле небольшого дома, дворник, мирно сидящий на скамейке, внезапно вскочил и схватив беглеца обеими руками буквально вбросил в предусмотрительно открытую калитку.
Еще через мгновение Элпидин оказался в комнате и насильно посажен в кресло, а перед ним к его удивлению стоял смутно знакомый офицер, но явно не в жандармском мундире. Михаил заслуженно гордился своей памятью, коя не раз выручала в ночь перед экзаменами, позволяя заучить ответы на билеты и на этот раз она его не подвела. Этого поручика он видел на одном из вечеров в остроге, когда все заключенные, кои числились по казанскому заговору собирались послушать переливы, извлекаемые из рояля умелыми руками музыкантов – любителей. Как это не странно, но там присутствовали и несколько офицеров конвойной роты. Двое из них – Ермолин и Бродовский, кои близко сошлись с арестованными студентами и посещали их собрания, назвали фамилию сего любителя музыки: Лабунский Александр Юлианович. В доверительной беседе они достаточно прозрачно намекнули, что в армии у него репутация вольнодумца, ярого противника телесных наказаний нижних чинов и более того, сей подпоручик был завсегдатаем петербургских офицерских кружков. Михаил, который не понимал, что всё это значит, лихорадочно соображал, как начать разговор, но первым тишину нарушил подпоручик.
- Я вижу, милейший Михаил Константинович, что вы меня узнали. Что же, отменная память весьма полезное достояние, коим можно гордится. Но не будем тратить время на политес, и перейдём к делу. Надеюсь, вы понимаете, что, совершив побег вы усугубили своё положение и приговор может быть достаточно суровым. Печально, если столь одарённый человек может погубить свою молодость заключением в крепость или длительной ссылкой, и одновременно, отечество лишится достойного гражданина. Я могу предложить вам выход, который позволит избежать столь безрадостных перспектив.
Элпидин немного успокоился и решил поиграть в несгибаемого революционера, а посему начал откровенно хамить:
- Послушайте, господин, как вас там, корнет? Отчего вы решили, что я вообще стану о чем-то договариваться с жандармом?! При этом Михаил попытался вскочить с кресла, но тяжёлая длань дворника, коей оставался в комнате коснулась его плеча и играючи пресекла эти поползновения. Эта экзекуция сопровождалась насмешливой фразой:
- Ну куда прешь, малахольный. Сядь, охолони и заруби себе на носу: ещё раз откроешь свой рот без позволения его благородия, то вмиг без языка останешься. Уяснил или повторить надобно?
Михаил был понятливым молодым человеком и мгновенно проникся сказанным доступным русским языком, тем более подкреплённым стальной хватки руки, буквально расплющивающей его плечо. Снова приняв положение сидя, он благоразумно заткнулся и молча снизу-вверх смотрел по собачьи преданным взглядом на этого таинственного офицера.
- Спасибо, Петрович, - подпоручик склонил голову благодаря того, кто был в одежде дворника. Надеюсь, не сломал ключицу господину студенту? Все же наш, россиянин, хотя и заблудшая душа, но не башибузук, какой-то. А покамест будь добр, оставь нас наедине на четверть часа.
- Слушаюсь, вашбродь, - тот, кого назвали Петрович вытянулся в струнку и четко повернувшись вышел, не забыв, впрочем, напоследок показать Михаилу кулак внушительного размера.
- Итак, Михаил Константинович, нам пора внести ясность в наши дальнейшие взаимоотношения, - подпоручик сел напротив и продолжил разговор:
- Во-первых, я не принадлежу к офицерам отдельного корпуса, и вы это отлично понимаете. Во- вторых, ваша попытка оскорбить меня была неудачной, ибо я с глубоким уважением отношусь к жандармам и считаю их деятельность жизненно важной для Отечества. Но у меня нет ни времени, ни желания принуждать вас принять мою точку зрения. И, наконец последнее. Я имею честь быть офицером Генерального штаба Российской Империи и вот именно нам вы можете быть полезным. И если мы придём к соглашению, то вы получаете шанс спокойно продолжить свой вояж за пределы России и даже получить некую сумму, кою можете рассматривать как субсидию в ваше будущее. В противном случае, будет то, с чего я начал наш разговор. Могу дать на размышление не более пяти минут.
Сказав это, подпоручик Лабунский поставил на стол и перевернул в нужное положение песочные часы. Надо отдать должное Элпидину, когда последняя песчинка проскользнула в горловину, он внутренне собрался и решительно заявил:
- Я готов с вами сотрудничать, господин подпоручик, но у меня есть одно и непременное условие: я никогда не буду доносить на своих товарищей. В противном случае, можете возвращать меня обратно в тюрьму и пусть будет, что будет.
- Приятно иметь дело с человеком, для которого слово честь не простой звук, - Лабунский с уважением склонил голову, - могу вас успокоить к вам обратятся за помощью лишь в том случае, когда нашему Отечеству будет угрожать внешний враг и никак не иначе. А пока подпишите вот этот документ. Перед ним появился лист бумаги с коротким текстом, в коем указывалось, что Михаил Константинович Элпидин получил семьсот рублей ассигнациями и обязуется выполнять поручения по сбору информации касающейся замыслов иностранных держав или лиц против интересов Российской Империи. Такая формулировка не вызвала у Михаила отторжения, и он размашисто расписался.
-Теперь оговорим некоторые детали, - сказал подпоручик сразу поле того, как положил перед Элпидином пачку ассигнаций. Сейчас нас сфотографируют. В комнату принесли аппарат, и Лабунский встал рядом с сидящим Михаилом и положил ему руку на плечо. Петрович, который оказался ещё и фотографом быстро сделал несколько снимков. Запомните, Михаил Константинович, если через какое-то время к вам придёт человек и предъявит вот этот снимок, то это значит, что Матушке-России нужна ваша помощь. С Богом, ступайте, вас незаметно проводят до пристани и обезопасят от нежелательных встреч. Когда молодой революционер добрался до Швейцарии и сумел там неплохо устроиться, то в первое время он одновременно ждал и боялся появления вестника от этого генштабиста, которого неизвестно какие черти занесли в тихую, провинциальную Казань. Постепенно страхи приутихли, а когда отгремели залпы Русско-Турецкой войны, он почти успокоился. Честно говоря, под внешней оболочкой ненавистника царского режима и весьма удачного дельца, еще оставалась частица истинно русского человека. Жизнь научила господина издателя лавировать между интересами революционной общины в Женеве, не слишком мозоля глаза полиции Швейцарии и их французскими коллегами, и делал он это столь искусно, что капитан и боцман легендарного клипера «Катти Сарк» от зависти и чувства собственного позора утопились бы в бочке с пресной водой.
Когда полки под командованием генерала Скобелева штурмовали Шипку и Плевну, Элпидин начал сбор информации, коя касалась происков и интриг европейских держав, направленных против России, но никто к нему не пришел. А посему Михаил Константинович решил, что о нём забыли и был просто ошарашен сегодняшним визитом. А что если фотография попала в чужие руки и перед ним не офицер генерального штаба, а палач уполномоченный «Землей и волей» казнить отступника и предателя дела революции? Перед его глазами возникли жуткие картины расправы революционеров на агентов охранки, навеянные рассказами очевидцев и газетными публикациями. Он буквально почувствовал, как трещат и ломаются кости его черепа от удары гирей, а клинок раз за разом кромсает его сердце и живот. От таких мыслей струйки холодного пота пробежали по спине, и рубашка мгновенно промокла. Нужно все отрицать. Господин издатель немного поерзал в кресле, заняв более удобное положение, откашлялся, и придав голосу возмущенные интонации с толикой обиды выдал фразу:
-Я не имею чести знать вас, милостивый государь и с какой целью вы обманом проникли в мой магазин. Что касается сей фотографии, то мне нечего стыдится знакомством с подпоручиком Лабунским, коей убедительно доказал, что среди офицеров русской армии есть люди помнящие заветы декабристов. Можете так и передать тем, кто вас прислал: Михаил Элпидин никогда не был предателем и агентом жандармерии и никогда им не станет. А засим, прошу покинуть сей дом и никогда не возвращаться.
На челе издателя выступили крупные бисеринки пота. Посетитель же оставался невозмутимым, а тон его был даже несколько ироничен:
- Хватит комедию ломать, господин издатель, вы не в театре и не в суде перед присяжными заседателями, - мгновенно охладил благородную горячность своего визави. -Я пока пришел не за вашей жизнью, а всего лишь поговорить. И запомните, я вам не враг, а, можно сказать, ваш ангел-хранитель. Для того, чтобы полностью рассеять сомнения, то дворник Петрович, а точнее полный георгиевский кавалер и фельдфебель в отставке Иван Петрович Кузнецов просил вам кланяться и очень переживал по поводу вашего плеча, пережившего близкое знакомство с его рукой. Но хочу заметить, Михаил Константинович, что вам ещё повезло. А вот несколько турецких аскеров имевшие неосторожность сойтись с ним в рукопашной при штурме Плевны отправились в Джа́ннат[1] несколько потрепанными и навряд ли смогут ласкать гурий в виду отрубленных рук и голов.
Элпидин воспринимал этот поток информации, свалившийся на него в одночасье с видимым волнением, воспоминания о столь «скользком» эпизоде его жизни не доставали господину издателю огромного удовольствия, а при словах о фельдфебеле сразу же предательски разболелось плечо.
- Как вы понимаете, господину Лабунскому сейчас немного не до вас. Тем более, что я являюсь, как и мой коллега, офицером Генерального штаба Российской Империи. А вот наших оппонентов, коих вы относите к друзьям или союзникам вам следует опасаться. И дело не в ваших убеждениях, точнее не только в них, а вашем состоянии. У британцев есть весьма занятная поговорка: «He that has nothing is frightened of nothing», которую можно перевести на русский язык примерно так: ничего не боится тот, кто ничего не имеет. Вы владелец издательства и книжного магазина, кои приносят устойчивую прибыль. Налажены устойчивые связи, годы работы создали хорошую репутацию и при этом с точки зрения молодых революционеров вы безнадежный и даже в чём-то опасный ретроград. Вы призываете убеждать, а они предпочитают убивать.
Неприятный посетитель сделал паузу, убедившись, что его слова ложатся на возделанную почву. Господин издатель действительно относился к деньгам и прибыли своего детища с трепетом, достойным скупого рыцаря незабвенного Александра Сергеевича. С работниками он не был щедр и стремился сэкономить всюду, где была малейшая возможность. На святое дело борьбы с царским режимом средства выделял, но всякий раз многократно напоминал, что его издательство и так все время работает на нужды народного восстания, во что господа революционеры конечно же, не верили. Рыбка клюнула, пора подсекать!
- Мне не хочется выступать в амплуа Кассандры, но вам вынесен приговор и даже назначен приемник или наследник, а по совместительству и палач.Тем паче, что он весьма искушенный душегуб.
- И кто же он, - деланно безразлично спросил русский швейцарец, хотя это притворство вряд ли могло обмануть более или менее проницательного человека. Я его знаю?
- Знаете, Михаил Константинович, хорошо знаете. И опусы его читали, а может и печатали. Да и дискуссировали вы с ним изрядно. Имя Сергей Михайлович Кравчинский вам знакомо?
Мезенцев заметил, что, услышав это имя, на лице издателя кроме страха промелькнула и гримаса ненависти. Следовательно, семена упали на благодатную почву и теперь можно сделать Элпидину конкретное предложение.
- Михаил Константинович, позвольте напомнить вам вот этот постулат: «Amicus meus, inimicus inimici mei»[2]. Кравчинский – это преступник и убийца, нарушивший законы земные и божьи. Но кроме того, он верный слуга британцев, извечного врага государства российского. А посему давайте сделаем так: вы называете мне место, где в протяжении ближайших трёх дней может находится сей субъект. И если по истечении этого времени произойдут некие события, то можете более не опасться за свою жизнь и имущество, да и вопрос со швейцарским гражданством скорее всего будет решен. А кроме этого, даю вам слово офицера, что после этого ваши обязательства перед Генеральным штабом будут считаться исполненными. Впрочем, если вы захотите поделиться интересными сведениями, то они будут оплачены, естественно, золотом, и исключительно наличными, никаких банков и счетов.
- У меня есть такие сведения, но как я смогу объяснить товарищам появление довольно значительных средств у меня…
- А что, вы считаете, что найденные вами секреты будут того стоить?
- Уверен. Я умею считать деньги. И я знаю, что вам нужно в первую очередь. Просто так получилось, что это попало ко мне…
- А если к вам попадет еще и рукопись утерянного романа господина Чернышевского? Того самого, которого ему так и не дали восстановить?
-Как? Вы имеете в виду «Что делать?»
- На Руси есть дав главных вопроса: «Что делать?» и «Кто виноват?».
Издатель сразу же пришел в себя и стал похож на хищника, почуявшего запах добычи, казалось, что его хорошо ухоженные ногти превращаются в когти, а зубы – в клыки. Еще бы уши к морде прижать – и вылитый тигр перед прыжком.
- Как же так получилось? – вопрос как бросок кинжала. Но посетитель продолжал сохранять абсолютнейшее спокойствие и никуда ироничность не собирался убирать.
- Неужели вы считаете, что потеря господином Некрасовым этого романа была случайностью? Мы помогли его потерять. Слишком лояльный цензор расстался с местом[3], и мы постарались сделать всё, чтобы господину Чернышевскому было не до того, чтобы его восстановить.
- И как это будет выглядеть?
- Вы получите письмо от вора, укравшего рукопись и попавшего в тюрьму. Выйдя на свободы, он добрался до рукописи, прочитал ее, проникся идеями нигилизма… И предложил вам выкупить ее за каких-то двести рублей… золотом, конечно же…
В уме господина издателя окончательно прояснилось. Перспективы оказались слишком заманчивыми.
- Это даст вам еще больший вес в среде эмиграции, защитит от посягательств революционеров, а издание произведения господина Чернышевского как в вашем журнале, так и в книге…
Семена попали на благодатную почву, считавшийся утерянным роман г-на Чернышевского, из-за которого писатель впал в черную меланхолию и практически перестал творить – это был прорыв, тем более, что сам Элпидин был известен как убежденный поклонник творчества Николая Гавриловича[4].
Согласие было достигнуто и в итоге, высокие договаривающиеся стороны расстались взаимно удовлетворённые достигнутыми результатами. Правда для этого потребовалось ещё десять минут дебатов, дабы Михаил Константинович мог в полной мере потешить собственное самолюбие и одновременно, не огорчить здравый смысл и житейскую расчётливость. Мезенцеву же предстояла поездка на побережье Цюрихского озера, где в уединённой хижине Кравчинский собирался доработать конструкцию новых бомб и без помехи провести их испытания. Тем паче, что для сих экспериментов он мог использовать французский и английский динамит, изготовленный, соответственно на правительственной фабрике в Вонже и заводе сэра Фридриха Абеля в Вулидже.
Раннее утро шестого сентября 1878 года в Цюрихе было пасмурным, что по всем приметам обещало нудный мелкий дождь, который мог идти до самого вечера. Сие обстоятельство было вполне на руку Кравчинскому, так как можно было не опасаться появления нежелательных свидетелей из числа поклонников красот Нижнего озера и любителей рыбной ловли. А посему, он находился в великолепном настроении и с аппетитом умял банку мясных консервов запивая крепким кофе, сваренным на бульотке[5] оснащённой спиртовкой. Затем, он накинул парусиновый непромокаемый плащ и направился в сарай, где в отдельных ящичках тщательно закутанные в тряпки лежало три готовых образца бомб, отличающихся количеством и типом динамита, а также конструкцией взрывателей. С замком весящем на дверях пришлось повозиться, ибо, не смотря на регулярную смазку, частые дожди и сырость изрядно подпортили его внутренности. Кравчинский чертыхаясь пытался его открыть и поневоле все его внимание было поглощено борьбе с упрямой железякой, а посему он не успел среагировать на легкий шорох сзади. Последовал сильный удар по голове и Сергей Михайлович как подкошенный рухнул на землю.
Сознание вернулось к нему не скоро и реальность была малоприятной. Он лежал на столе со связанными руками и ногами, рот был заткнут кляпом, а двое мужчин в масках деловито растапливали печку, рядом с которой лежало кочерга и несколько железных прутьев. А далее были вопросы, попытка вначале просто молчать, а потом проклинать своих мучителей и много, много боли. Периодически накатывала волна спасательного забытья, но холодная вода возвращала к реальности. Решимость и упрямство постепенно склонились перед мукой, и Кравчинский заговорил. Когда язык начинал заплетаться, то ему заливали в рот коньяк из фляжки и продолжали задавать вопросы.
Говорил только один из них, тот что был пониже ростом, но плотный, коренастый, он производил впечатление весьма опасного человека, с которым сложно было бы справиться даже в дуэльном поединке. Впрочем, никакой дуэли быть не могло: все эти куртуазные выверты не для той тайной войны без правил, в которой завязли герои сего повествования.
- Нас не интересуют ваши сообщники убийства генерала Мезенцева, они нам известны и уже наказаны или будут наказаны в ближайшее время, как и вы. Но вот кто оплатил эту акцию – немаловажный вопрос… у вас десять пальцев на руках? Занимаясь изготовлением таких опасных веществ все они на местах? Непорядок…
От внезапно обрушившейся боли Кравчинский взвыл…
А дальше его снова и снова ломали – физически и психологически. Окончательно пламенного революционера добили сообщением о том, что его жена носит ребенка (это было неправда) и ее тоже могут убить (тоже блеф, но всяко возможно). Тем паче, что лично он именно так и поступил бы в аналогичной ситуации.
- Вы же знаете, что вчера ваша жена посетила врача Альфреда Либербаума? Ах, она вам не успела ничего рассказать, так вы спешили к мадам Кокто?
- А вы знаете, мы можем оставить вам жизнь, правда, я буду обязан переломать вам руки и ноги. Это будет больно. Вы будете инвалидом, но будете жить и увидите, как ваш сын начнет ходить, например…
- Вы хотите оставить мне жизнь?
- Вы будете прекрасным образцом того, что будет с вашими коллегами в ближайшем будущем, если они не оставят попыток бороться с самодержавием. А вы им передадите это мое послание.
И тут стало ясно, что Кравчинский «поплыл». Жить! Жить! Хоть тушкой, хоть чучелом, хоть безногим или безруким инвалидом, но все-таки жить! Язык его развязался, а вопросы посыпались, как из мешка зерно:
- Имя агента?
- Куда вам переводили деньги?
- Номер счета?
- В каком банке?
- Кто еще курировал операцию?
- К кому вы должны обратиться в случае опасности?
- Имена руководителей ячеек в России?
- Кому вы должны отправлять бомбы?
- Как связаться с вашим куратором из Британии?
Имена, пароли, явки. Его спрашивали и записывали все, что он говорил. Жажда жизни делала поток слов практически непрекращающимся.
Через несколько часов, один из инквизиторов, с удовлетворением закрыл тетрадь, куда записывал цифры, даты, имена и номера счетов в банке, и совершенно неожиданно для Кравчинского снял с себя маску.
- Ну что же, Сергей Михайлович, вы полностью удовлетворили моё любопытство. Кстати, я забыл представится: генерального штаба полковник Мезенцев.
Услышав эту слишком хорошо знакомую для него фамилию, Кравчинский коему опять заткнули рот смог лишь замычать, прекрасно понимая, что его земной путь подходит к концу. А полковник не спешил. Он взял в руку стилет, коей Сергей Михайлович привёз в Швейцарию как память об убийстве шефа жандармов генерала Мезенцева и резким движением руки вонзил ему в живот и несколько раз провернул в ране.
Последнее, что сумел увидеть Кравчинский, как в комнату были принесены изготовленные им же бомбы и аккуратно разложены на полу подальше от печки, затем чирканье спички и характерный запах горящего запального шнура, а через некоторое время мощный взрыв разнес по брёвнышку хижину, сарай, и стёр в пыль бренные останки террориста и британского агента.
[1] в исламской эсхатологии: райский сад
[2] Враг моего врага – мой друг
[3] В РИ действительно, ответственный цензор Владимир Николаевич Бекетов, пропустивший этот роман, был снят с должности.
[4] В РИ роман «Что делать?» был разрешен к печати цензурой, но Некрасов, везя эту рукопись в издательство Вульфа ее утерял, после объявления в газету рукопись вернули, но в нашей реальности все пошло не так.
[5] Маленькая кофеварка со спиртовкой
Глава семнадцатая. Прерванные каникулы полоцкого кадета
Глава семнадцатая
Прерванные каникулы полоцкого кадета
Полоцк
18 февраля1880 года
И с закваской такой, над обычной толпой
Полочане стояли высоко,
И везде был в пример, наш кадет — офицер
Его слава гремела далеко.
(В.Перфильев «Песня Полоцкого кадетского корпуса»)
Сергей Мезенцев
Вспоминая о поездке в Швейцарию и свершившейся святой мести, Мезенцев даже не заметил, как подъехал к Полоцкой военной гимназии, выпускником которой он и был в далеком уже 1863-м году. Впрочем, тогда это учебное заведение носило название Полоцкого кадетского корпуса, а вот в результате милютинской военной реформы 1865 года превратилось в гимназиум, о чем лично Сергей Николаевич весьма сожалел[1]. Вообще-то начальное военное училище располагалось в трехэтажном здании, в котором ранее располагался иезуитский коллегиум. Была какая-то ирония в том, что центр иезуитства в России стал центром подготовки ее верных защитников. Иезуиты основали тут свое учебное заведение еще во времена польского владычества, в далеком 1581 году. Тот, древний коллегиум сгорел во время большого пожара, а в 1750-м году было построен красивый трехэтажный учебный корпус с католическим храмом по центру. После запрещения папой Ордена Иисуса Полоцк стал официальным центром иезуитов в России (да и во всем мире), а коллегиум оказался единственным учебным заведением новициата (подготовки кандидатов в члены ордена) в мире. Кроме одной из лучших библиотек в Белой Руси, тут располагалась довольно неплохая типография, а позже коллегиум оброс различными хозяйственными строениями, стал вести коммерцию, а в принадлежавших ему семи поселениях (фольварках) проживало более 7800 жителей. В 1812-м году коллегиум указом Александра I был преобразован в академию с правами университета. Но в 1820 иезуитов из Полоцка (да и из России-матушки) изгнали, а в 1822 году на базе академии было создано Полоцкое высшее пиарское[2] училище, но учебное заведение иного католического ордена все равно было ориентировано на проведение политики активной полонизации и окатоличивания белорусских земель. Это не могло устроить государство Российское и послужило причиной его закрытия в 1830-м году. В 1835 году государь Николай Павлович повелел открыть в Полоцке кадетский корпус для военной подготовки дворянства к действительной военной службе.
Экипаж с подполковником, подъехав к кованой ограде, остановился. Мезенцов не забывал свою первую alma mater[3] и, при посещении Полоцка, старался сюда обязательно зайти. В любом случае, это посещение не должно привлечь чего-нибудь внимания. Прежде чем зайти рукой в перчатке провел по решетке с какой-то ностальгической нежностью: сколько всего тут произошло: учеба, дружба, первая любовь, первая дуэль. Вот там, в учебном корпусе о трех этажах проходили занятия во всех четырех учебных ротах, вот там, в кельях бывшего монастыря они жили. А его первый поединок чести была неподалеку от их здания – в небольшом овраге, укрытом густым кустарником. Это была рекордная для корпуса дуэль, потому что случилась она на второй день обучения – до сих пор никто так быстро отношения не выяснял, а повздорили младые дворянчики в самый первый день по прибытию к месту обучения. Конечно, причиной ссоры была женщина, точнее, тринадцатилетняя полочанка Мари Бжозовская, в которую были влюблены почти все кадеты, вот только заносчивая панянка ни с кем эти чувства не разделяла. Они с Димитрием, ставшим после сего происшествия его хорошим другом, благоразумно выстрелили в воздух, так что никаких последствий сия стрельба для них не имела.
Первым делом Сергей Николаевич направился в Свято-Николаевскую церковь, принадлежавшей гимназии: бывший католический костел был перестроен под православный храм несмотря на активное сопротивление польской шляхты и католической общины города. Он имел форму классической базилики с двумя высокими колокольнями и круглым куполом и долго оставался самым высоким зданием Полоцка, впрочем, внешне собор не претерпел существенных изменений, разве что кресты сменились на православные, основная перестройка коснулась внутреннего убранства. Тут проводились богослужения для кадет корпуса, по праздникам собирались и жители города. С этим зданием были связаны и приятные воспоминания. Одним из развлечений кадет было забраться на колокольню, где были установлены уникальные башенные часы с боем работы виленского мастера Густава Мудни, и перевести их на час-два назад. Делалось это в день увольнительный с тем, чтобы немного, но продлить часы законного отдыха от военных обязанностей. Начальство на эти «шалости» учеников смотрело сквозь пальцы, поддерживая при этом жесткую дисциплину во время занятий. Как-то Мезенцов вместе со своим дружком, Димитрием, переставили часы на целых три часа, вот только не учли, что сие слишком большая наглость, да еще и в осеннее время темнеет намного быстрее, так и попались, правда, попеняли им не столь сильно – начальник кадетского корпуса, генерал-майор Дмитрий Михайлович Павловский был хорошим приятелем батюшки Димитрия, генерал-майора Никифора Ивановича Кайгородова, в прошлом преподавателя в Полоцком кадетском корпусе. Дмитрий (или Димитрий, как тот себя любил называть) большой любви к военной стезе не испытывал, зато имел склонности к естественным наукам и наблюдениям за жизнью животных и растений. Однажды они «позаимствовали» из библиотеки корпуса «земной телескоп Доллонда» - фактически, мощную подзорную трубу с помощью которой французы в 1812 году осуществляли наблюдение из колокольни собора за перемещением русской армии. Молодые люди нашли ей более важное применение и следили с колокольни за перемещением очаровательных барышень, тем более, как известно, из жизни прекрасных растений, за сиими цветками жизни подглядывать было приятнее всего. Именно там они оценили все значение хорошей разведки в военном деле, когда противник у тебя как на ладони, тем более такой хорошенький! Надо сказать, не смотря на полученное хорошее военное образование, во время работы на Охтинском пороховом заводе Дмитрий Никифорович Кайгородов стал слушателем Лесного института. Вскоре защитил диссертацию, а теперь служил по корпусу лесничих. Увлечение природой победило в нем семейную традицию, но его младший брат Михаил, уже учился в Николаевской академии Генерального штаба и подавал большие надежды именно как военный специалист[4].
После короткой благодарственной молитвы святому Николаю, уберегавшему Мезенцова в его сложной миссии в столице, Сергей Николаевич направился к начальнику училища, по дороге заскочив к полковнику Блюменталю, инспектору классов гимназии с просьбой передать в кассу взаимопомощи полочан триста рублей, сии средства шли на вспомоществование выпускникам училища, потерявшим здоровье на военном поприще, а также для обучения наиболее бедных и остро нуждающихся кадет. Дворянство Белой Руси богатствами не славилось, за исключением польских аристократических фамилий, а помогать друг другу у вышедших из корпуса кадет было в крови. По дороге к начальнику училища, генерал-майору Тыртову Мезенцов коснулся целованного им «ядра Витгенштейна» - во время Отечественной войны ядро вломилось в каменную кладку учебного здания, где и застряло навек, считалось, что оно было выпущено их орудий корпуса Витгенштейна, отбившего Полоцк у французских захватчиков. Ядро это всегда чистилось, а у молодых кадет была веселая традиция после утреннего парада в день Второго Полоцкого сражения ядро целовать.[5]
Генерал-майор Тыртов находился в приподнятом настроении. Он получил письмо из Санкт-Петербурга, в котором сообщили о том, что его усилия по воспитанию и военной подготовке дворянства к службе были замечены начальством. В письме его сослуживца, отправленном еще до страшной катастрофы в Санкт-Петербурге не было и намека на то, что покушение на государя возможно, так что ничего нового о сём прискорбном событии генерал узнать не смог, но сознание того, что он не зря отдал себя педагогическому поприщу, приятно согревало сердце.
К вошедшему в кабинет отставному подполковнику Алексей Петрович, стоявший у окна сразу же направился и сердечно пожал руку.
- Сергей Николаевич! Я крайне обрадован тем, что вы снова нашли возможность посетить нашу гимназию, благодарю вас, что не забываете место своей учебе и помогаете в меру своих возможностей. Вы же знаете, что финансирование нашего заведения совершенно недостаточное, но мы делаем все, что в наших силах. Хотите знать, что я замыслил?
Полковник Мезенцев знал, что пока генерал не выговориться, то вставить слово в разговор не будет никакой возможности. Поэтому только согласно кивнул головою, даже не попытавшись что-то произнести.
- Вот, из-за совершенно недостаточных средств и невозможности отопить столь большой храм, как Свято-Николаевскую церковь, задумал я сделать гимнастическую церковь в здании библиотеки. Там и места достаточно, и будет всегда тепло. Не будут застужаться курсант в храме господнем, а то позорище какое! Им стоять на службе порою не час, а более того, то один заболеет, то другой! А тут и добрые люди нашлись, помогли на обустройство нового храма! Было бы замечательно вообще передать собор в ведение городской общины, нам ведь и небольшого храма будет достаточно. Сей слишком помпезен и велик!
- Весьма своевременное и нужное дело, ваше…
- Ах, Сергей Николаевич, мы же договаривались не чиниться! – решительно запротестовал Тыртов.
- Да-с Алексей Петрович, простите меня, привычка к чинопочитанию…
- Ну, эта привычка правильная, Сергей Николаевич, вот только вы же знаете, что веяния времени, да, таковы, что наедине офицеры стараются без чинов, подчеркивая особое офицерское братство. Вы знаете, я прочитал ваш труд о важности проведения разведывательных мероприятий в будущих войнах. Сей труд весьма злободневный, и мысли, высказанные в нем, своевременны, хочу только заметить один момент, которые иной читатель пропустил бы, а я, как руководитель казенного учебного заведения пройти мимо не смог. Вы там вскользь заметили, что в условиях мобилизации населения и массовой армии, вы так ведь и писали «массовой армии»? не так ли?
Мезенцев утвердительно кивнул головой.
- Так вот, вы утверждаете, что значительно возрастет необходимость в подготовленном офицерском корпусе и обучение господ офицеров методам и приемам разведывательных действий. Весьма здравая мысль. Вот только скажите мне, каким образом вы считаете возможным решить вопрос увеличения самого офицерского корпуса?
Сергей Николаевич ответил почти сразу же, не задумываясь:
- Есть два пути, Алексей Петрович! Первый – это отмена закона о вольности дворянской и возврат к обязательной дворянской службе в армии, как это было во времена Петра Алексеевича, или же разрешить обучение в военных училищах разночинцев. Первый путь кажется мне предпочтительнее, хотя и будет воспринят дворянством без видимого удовольствия. Второй же путь может способствовать подрыву устоев государственным, но тут, как говориться, не хотелось бы, чтобы лекарство оказалось опасней болезни! Думается мне, что опасаться же даже частого производства в офицеры георгиевских кавалеров из нижних чинов не следует. Как показали последние военные события, в том числе Турецкая кампания, из сиих солдат получаются преданные империи и достаточно дельные офицеры, кровью и отвагой доказавшие право на чин.
- Разделяю ваше мнение, Сергей Николаевич! Возьмите ваш труд, я осмелился дать ему свою рецензию, так что, когда предоставите ее на рассмотрение в Николаевскую академию, думаю, что моя поддержка не будет лишней. Не забудьте, как только ее издадут отправить в нашу библиотеку несколько экземпляров! Наши гимназисты должны знать труды своих собратьев по учебе! И каковы ваши дальнейшие планы? – поинтересовался генерал Тыртов.
- Собираюсь в Санкт-Петербург, имею намерение восстановиться на действительной службе, в сей сложный момент для государства Российского, думаю попроситься в отдельный корпус, надеюсь на сем поприще принести максимум пользы.
- Весьма достойное намерение… - начал было ответ Алексей Петрович.
Тут скрипнула дверь кабинета, и полковник услышал возмущенное:
- ПапА!
Вскочивший в кабинет молодой гимназист, впрочем, быстро сориентировался в обстановке и уже почти по-военному произнес:
- Ваше превосходительство, разрешите обратиться!
Генерал-майор Тыртов принадлежал к довольно обширному роду служилого дворянства, каждый из семейства выбирал военную стезю: кто в армии, кто во флоте. Вот, его старший брат, Николай, выбрал, как и он, армейскую стезю, а оба младших – пошли во флотские, и там были замечены. Сам Алексей Петрович был типичным «паркетным генералом», как он сам себя изредка (в моменты особого раздражения) называл. На его долю не выпало участвовать ни в одной из военных кампаний. А вот педагогический дар раскрылся довольно широко. Он сначала преподавал в одной из военных гимназий, потом стал инспектором, а позже начальствовал, сначала в Воронежской военной гимназии, а теперь уже в Полоцкой. Его дети тоже выбирали военную стезю: старший сын, Владимир окончил Воронежскую гимназию и теперь учился в Михайловском артиллерийском училище, Михаил, который был помладше, обучался в его заведении и сейчас какой-то взъерошенный находился на пороге отцова кабинета. Предстояло и далее идти, и совершать свой педагогический подвиг.
Понимая, что генералу предстоит семейное общение, Сергей Николаевич поспешил откланяться, ему действительно хотелось быстрее отправиться в столицу. Тем более, цель его была достигнута. В переплете поданной к рассмотрению генерала Тыртова книги о необходимости разведывательных действий и методов ее проведения были спрятаны листы со второй частью доклада покойному государю. Собрав обе части доклада Мезенцов намеревался попасть на прием к новому государю, а там, как уже повезет. Или пан, или пропал!
Железнодорожный вокзал Полоцка был выстроен недавно, как и дорога, которую проложили тоже совершенно недавно, связав воедино Ригу с древним Смоленском. Мезенцову предстояло сесть в поезд до Риги, а уже в Динабурге[6] пересесть и дождаться вагона, что шел от Варшавы в Санкт-Петербург. Примерно семь часов ожидания полковника совершенно не страшили. В городе на Западной Двине жил еще один его друг по тому же Полоцкому кадетскому корпусу да по Павловскому военному училищу, Петруша Шведов, вот у него и можно будет сии несколько утомительных часов ожидания провести.
Окончив в 1864-м году Павловское училище, Сергей Николаевич отправился служить в 99-й Иваногородский пехотный полк, сформированный из 23-го егерского всего год назад. У иваногородцев было много вакансий, которые спешно заполнялись молодыми выпускниками военных училищ, в нем юнкер Мезенцов и начал свою реальную военную карьеру, тут он и был замечен начальством и ему рекомендовали пройти обучение в Николаевской академии Генерального штаба, во время службы он был замечен своим известным и могущественным родственником. Как говориться, неисповедимы пути Господни! И на полковника нахлынули воспоминания о том, как он после поездки в Швейцарию, где был примерно наказан убийца генерала Николая Владимировича Мезенцова некто Степняк-Кравчинский, вынужден был отправиться в Британию. А дело было так…
[1] В 1882-м году учебному заведению вернут название «Полоцкий кадетский корпус», после революции это заведение будет закрыто, до этого выпустив более трех тысяч офицеров. В 2006-м году Полоцкий кадетский корпус имени генерал-лейтенанта Романа Исидоровича Кондратенко будет восстановлен и в назван в честь героя обороны Порт-Артура, выпускника Полоцкой военной гимназии 1874 года.
[2] Учебное заведение католического ордена пиаров
[3] Старинное название учебного заведения, чаще всего университета.
[4] В РИ дослужится до генерала от инфантерии, будет Иркутским генерал-губернатором. Был комендантом Гродненской крепости, но там проявил себя крайне неудачно во время Первой мировой войны. Расстрелян во время революции в Москве.
[5] Эта традиция была одной из первых традиций в корпусе, официально признана в 1912-м году, когда начальник училища, генерал Модест Григорьевич Чигирь ввел эту традицию в правило, при этом майор выпуска протирал ядро если был пехотинцем – тряпицей, смоченной водкой, артиллерист – ромом, а кавалерист – коньяком с последующим поцелуем бомбы как майором, так и кадетами.
[6] Теперь Даугавпилс.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге