Целующие солнце

Глава 1

Время идет медленно, когда за ним следишь… оно чувствует слежку.

Но оно пользуется нашей рассеянностью.

Возможно даже, что существует два времени: то, за которым следим,

и то, которое нас преобразует.

А. Камю

Однажды мне все надоело.

Я купил билет на самолет, отключил телефон, убрал фотоаппарат на дно сумки, взял с собой две пары носков, пачку сигарет, блокнот и три ручки. Еще пачку крекеров.

Снял со счета некоторое количество денег, а кредитные карты убрал в бумажник.

Потом сказал Марии Станиславовне, что не знаю, когда вернусь. Артему сообщил, что оставил последние работы в офисе, в голубой папке на столе. Анне Николаевне написал в телеге, потому что у нее была деловая встреча. А Антону вообще не звонил.

Настроение было какое-то... непонятное. Настроение, под которое хочется закрыть глаза и слушать тихую музыку. Или задернуть шторы, упасть на кровать, лицом в подушку, лежать долго, вдыхая пыльный запах ностальгии, и пусть мысли в голове плавают, ленивые и меланхоличные.

Еще под такое настроение хорошо, чтобы была осень. Тогда можно выбраться в какой-нибудь парк, где падают желтые листья, сесть на лавочке и просто ни о чем не думать. А затем косой холодный дождик, запах грибов, кристальная свежесть… я не встаю, промокаю, чахну, хорошо!

Самолет встретил привычной теплотой, тишиной и уютом. Закутавшись в настроение, словно в теплую куртку, я позабыл зарядить телефон, и он предательски сел через полчаса полета. Тогда я стал смотреть в иллюминатор. Мы летели над золотистыми облаками. Где-то впереди, на горизонте, катилось солнце.

Меня тронули за плечо. Я обернулся и увидел в проходе между кресел добродушного великана, будто невпопад выпрыгнувшего со страниц книг Гюго на борт современного самолета – широкоплечий, краснощекий, с улыбкой на пол лица и каким-то непривычным, наивным взглядом. Под расстегнутой мешковатой курткой морщился складками свитер болотного цвета, а из-под горла торчал в стороны, словно расправленные крылья ласточки, воротник рубашки. Такого человека можно скорее встретить на остановке трамвая или в электричке, по пути на дачу. А еще во сне.

− Извините, тут безвыходная ситуация, − произнес великан. − Такое дело, в общем. Мы с Толиком поспорили, скоро до драки дело дойдет, ей-богу. Поглядели по сторонам, и, оказывается, кроме вас в салоне больше никого нет. Только вы, в общем, можете помочь.

Я огляделся и обнаружил, что, действительно, кроме меня в салоне находилось всего двое. Толик сидел через ряд. Это был чрезвычайно худой молодой человек с рыжей порослью на подбородке, острыми скулами и растрепанными волосами. Толик помахал мне рукой. Я помахал ему в ответ.

− И о чем спор-то?

− Кто выращивает рыбок, − сказал человек и протянул мне широкую ладонь. − Меня зовут Артем. Ну, а там, соответственно, Толик.

− Ага. Я догадался. – Какое-то смутное воспоминание шевельнулось в голове. Ладонь у Артема была теплой, рукопожатие - крепким.

− Пройдемте к нам? – деликатно осведомился сказочный великан.

Я пожал плечами, мол, отчего бы не пройти. Артем начал торопливо вводить в курс дела.

− У Толика есть сын в Москве. Там долгая история. Любовь, нелюбовь, какие-то слухи о реинкарнации, развод, все дела. В общем, остался в Москве маленький сын. Не один, конечно, с женой и жилплощадью. Три комнаты, между прочим. Ну, Толик хорошо зарабатывает, это все знают. Так вот. Толик иногда к сыну летает. Примерно раз в три месяца. Повидать, повоспитывать, денег подкинуть, ну, вы понимаете. И сейчас летал. Толик человек хороший. И как человек и как отец. И сын его любит. Как сынишку-то твоего звать?..

− Арсений, − сказал Толик.

Мы как раз подошли. На выдвижных столиках стояли стаканы с чаем и блюдечко с конфетами. Преимущественно это были «Аленка» и «Рафаэлло», а еще какая-то разновидность «Гулливера». Толик укрыл ноги клетчатым пледом. Около блюдечка лежала раскрытая тетрадка, окруженная смятыми в тугие комочки фантиками из-под конфет.

«Безумные математики, − подумалось мне, − живут отшельниками на краю света, зарабатывают миллионы и летают в Москву проведать сыновей. И чем я им смогу помочь, интересно?»

Настроение не располагало к долгим дискуссиям. Настроение хотело дремать. Но меня усадили в кресло, осведомились, не хочу ли чая и вызвали стюардессу. Артем же, устроившись в кресле напротив, положил огромные ладони на колени и принялся рассказывать дальше. Оказалось, что Толик, вообще-то, человек сообразительный, хоть и не шибко умный в некоторых житейских делах. Дал бывшей жене обвести себя вокруг пальца с жилплощадью, потерял, можно сказать, сына и еще много всяких глупостей натворил за чрезвычайно короткий промежуток жизни. Но речь, вообще-то, не об этом. Вот сейчас Толик ездил к сынишке, жил с ним в гостинице, водил его в цирк и на мультик про пингвинов. А сынишка-то уже в пятом классе учится. Почти взрослый. Ну да, до плеча Толику достает…

В этот момент принесли чай, я попросил лимон. Артем говорил:

− В общем, в школе Арсению дали задачку на логику. Мол, чтобы решить, нужно хорошенько пораскинуть мозгами. Задачка не математическая. Считать тут ничего не надо. Типа детектива вообще-то. Вот смотрите. Это условия задачки.

Артем взял тетрадь, полистал и протянул мне.

Задачка была знакома. Ее еще называли «Задачей Эйнштейна». Великий физик загадал ее студентам одного университета, заявив, что лишь четыре процента всех людей на Земле могут решить ее в уме. Я лично пока еще никого из этих четырех процентов не встречал. Наверное, мало ездил по свету. Когда работал в интим-магазине у Славика Захарова, мы решали эту задачку почти сутки. Директор (он же Славик) корпел над ней целую ночь, а потом не выспавшийся, но довольный, предоставил результаты своего труда. Ответил он неправильно, но был близок. Я же, как хороший друг, горячо заверил его, что все шоколадно. Кажется, Славик до сих пор находился в заблуждении.

− И в чем спор?

− Я ее решил и точно знаю, что рыбок выращивает датчанин! – сказал Артем. Его щеки раскраснелись.

− А я думаю, что финн, − Толик тоже полистал тетрадь и ткнул пальцем в исписанный лист. − Вот, ознакомьтесь. Тут все ясно написано.

Мне было ничего не ясно. Почерк оказался неразборчив.

− Ежу понятно, что это датчанин, − проворчал Артем.

Принесли дольки лимона на блюдечке. Лимоны источали приятный тонкий аромат, от которого щипало в носу.

− Финн, – твердо заявил Толик. − Другого варианта решения быть не может.

Они тут же затеяли вялый спор, из которого, я понял, что спорят уже не первый час, что датчанин, при всем уважении к датчанам в целом и к конкретному датчанину в частности, просто не способен выращивать рыбок, потому что он лопух. Так же выяснилось, что мать Артема живет где-то очень далеко, и если Артем не перестанет спорить и размахивать кулаками, то отправится к ней с первым же пинком. А также я узнал много анатомических подробностей о многочисленных дальних родственниках Толика.

− На что спорили-то? – спросил я, сверяясь с задачкой.

− На коньяк, − сообщил Артем.

− Смотрите, вот у вас здесь логическая неточность, − я положил лист на стол, взял ручку и быстро все исправил, - видите? Финн никак не может выращивать рыбок.

Артем издал победный вопль.

− Но и датчанин не может, − сказал я. Артем громко скрипнул зубами.

− Он же лопух, − пожал плечами Толик.

− Вот смотрите. Если здесь у нас англичанин, а тут лошади, то рыбок, соответственно, разводит немец.

− Везде эти немцы, − проворчал Артем мрачно, − ох уж они…

Толик откинулся в кресле, теребя рыжую бородку.

Артем вскинул вверх оттопыренный указательный палец:

− Вот вам и школьная задачка! Дайте-ка... Я, вообще-то, в домыслы не верю!

Взяв тетрадь, он принялся читать.

Я же пил чай с лимоном. Самолет легко тряхнуло. Кажется, мы снова поднялись выше облаков.

В этот момент я вдруг с необычайной ясностью осознал, что сильно устал. От работы в первую очередь. От бесконечных фотосессий. От постоянных погонь за хорошими (нет, я бы даже сказал, отличными) кадрами. От «Фотошопа» тоже устал. От Марии Станиславовны с ее настроением, похожим на американские горки: утром она может петь за рабочим столом, а вечером, впадая в жесточайшую депрессию, запираться в кабинете на ключ и гасить свет. Творческие люди, чтоб их… Устал от фотоаппаратов. Мне вдруг показалось, что мой старый добрый «Кэнон» весит тонну. И как я его вообще могу таскать целыми днями? А еще накатила усталость от бешеного темпа жизни. От диких гонок по городу и за городом, от метро, такси, ресторанов, клубов, от лишенных всякой стеснительности подвыпивших девушек на одну ночь, от съемок в телепередачах, репортажей и интервью, долгих бесед с поклонниками и профессионалами. Они улыбаются тебе, но взгляд их (который, к сожалению, никак не уловить через объектив) холодный настолько, что вместо слез, наверное, сыплется ледяная крошка. Усталость - неотвратимая завоевательница души и тела.

А когда я вообще нормально спал в последний раз? Чтобы не падать в кровать без ног в четыре часа ночи, а спустя три часа вскакивать на работу? Когда я спал по-человечески? Не помню уже, когда такое было. В той сказке, где была жива Аленка, наверное.

− Все верно. – Сухо произнес Артем.

Толик похлопал меня по плечу.

− Теперь мы просто обязаны подарить вам коньяк!.

− Вы куда летите? – спросил Артем. – А давайте на «ты». Как-то невнятно получается, верно я говорю?

− Верно.

− Так куда путь держишь?

Как объяснить людям, что мне совершенно все равно, куда я лечу?

− На север.

− У нас красиво, − сообщил Артем. − На севере красивее всего. Там такая природа! Закачаешься!

− Север – это сила! – добавил Толик.

У обоих загорелись глаза, и они наперебой принялись рассказывать мне, насколько красив север. Особенно, вообще-то, Заполярье. Чем ближе к Северному ледовитому океану, тем красивее и красивее. Или, как сказала бы Алиса из страны чудес – все чудесатее и чудесатее. И ведь не поспоришь!

− У нас северное сияние, − говорил Артем, загибая указательный палец на руке. − Морошка, грибы, черника, сугробы, Новый год так Новый год и, этот, мороз! Вообще-то, у нас не всегда холодно.

− Но всегда красиво! – добавил Толик.

− Никогда не был на севере?

Я покачал головой. Глаза Артема загорелись.

− Там столько снега! – воскликнул он. − Эх, прилетел бы ты к нам зимой! Я б тебе показал.

И он растопырил руки, показывая как много у него на севере снега.

− Это вам не Краснодар! Это вам даже не Ленинград, или как он там сейчас… не важно. Вообще-то, брат, такой красотищи ты нигде и никогда не увидишь.

− По телевизору показывали Аляску. Хуже. – Заверил Толик. - Все какое-то не настоящее. Особенно дороги.

Я попытался сказать, что не собираюсь спорить, но они меня не слушали. Они любили север. Меня посвятили в таинства северного сияния. Мне рассказали, чем черника отличается от голубики. Мне разъяснили, чем росомаха отличается от медведя и почему, когда ездишь в сопки на лыжах, нужно смотреть на верхушки деревьев. Мне даже нарисовали заячий след. Правда, след, нарисованный Артемом, имел мало общего со следом, нарисованным Толиком, но после жаркого короткого спора они пришли к выводу, что зайцы бывают разными. Еще мне поведали, что при температуре ниже минус двадцати градусов совсем не чувствуется мороз, но зато немеют губы, щеки и веки. Артем рассказал, как один раз он вышел ночью в магазин, а температура, вообще-то, была минус сорок два. Дойдя до магазина, он обнаружил, что не может пошевелить челюстью и сказать продавцу, что хочет. Пришлось лезть за сотовым, но оказалось, что у дешевой корейской безделушки от перепадов температуры запотел экран, причем изнутри, и разобрать текст было невозможно. Вообще-то, телефон был недешевый, но не об этом речь. Артем бродил по магазину почти полчаса, прежде чем смог совладать с собственной челюстью…

Хорошие они были ребята. Таких в крупных городах днем с огнем не найти. Не приживаются. Либо сразу погибают, раздавленные скоростью жизни, либо черствеют, взрослеют, обрастают столичными приметами, бытом, речью, высокомерием. И ведь, если подумать, что мешает людям из больших городов оставаться такими вот простыми, как Толик и Артем? Зачем они наращивают жесткие панцири лицемерия, цинизма, равнодушия? Что это? Бегство от простоты обычных людей? Или, может быть, просто глупость? Да ведь и сам, наверное, такой же. Циник? Циник! Еще какой! На похоронах знакомого напился и травил анекдоты. Ну, не нравился мне знакомый, не мог удержаться… Еще равнодушен. Антону вот не позвонил. Мария Станиславовна тоже волноваться будет. Дурак просто…

Меня тронули за плечо. Я открыл глаза и увидел перед собой Артема.

− Задремал! – мягко сообщил он. − Вообще-то, ты спи, мы понимаем, долгая дорога, человек непривычный… Мы просто спросить хотели, ты в какой город направляешься-то?

Я пожал плечами.

− Ничего конкретного… просто на север посмотреть. Подальше от цивилизации, чтоб ее…

− Мы тут подумали, что с нас-то коньяк! Тебе если все равно куда ехать, то, может, к нам рванешь на пару деньков? В Снежногорск. Там хорошо, спокойно. Погостишь у нас немного, а там разберешься куда и как. Идет?

Я подумал.

− А лес у вас есть?

− Обижаешь. Всем лесам лес! Сопки! – Артем вытянул большой палец. - В общем, ты подумай. Плед принести?

Я хотел вежливо отказаться, но эти добрые люди уже вызвали стюардессу, и когда я почти засыпал в кресле, она накрыла меня пледом и одарила великолепной улыбкой.

Глава 2

Едва выйдя из самолета, я захлебнулся свежим морозным воздухом.

Мне показалось, что где-то здесь находится тот самый мифический край земли, о котором писали книги, снимали фильмы и в который свято верили путешественники много столетий назад. Очень легко было поверить, что за сопками, если продраться сквозь туман, земля обрывается, уступая место темноте, холоду и бесконечному космосу. В лицо наверняка будет бить ледяной ветер, а где-то внизу можно увидеть гигантский хобот одного из трех слонов, что держат наш диск на своих спинах.

Мы спустились по трапу. Я смотрел по сторонам, удивляясь новому, незнакомому пейзажу, а потом поймал себя на мысли, что совсем забыл про фотоаппарат на дне сумки. Да и нет желания его доставать. Как-то она ослабла, творческая хватка.

-Брезентовый где-то здесь! – произнес Артем, оглядываясь по сторонам.

-Это фамилия?

-Это образ жизни.

Подъехал ярко-красный «Форд» с косой трещиной на лобовом стекле. Человек со странной фамилией – Брезентовый - выглядел совсем не странно. Был он светловолосым и голубоглазым.

Нас познакомили. Я сел на заднее сиденье, вместе с Толиком. Под ногами перекатывалась пустая пластиковая бутылка из-под пива. В салоне автомобиля пахло лимоном. Брезентовый жевал жвачку и слушал «Наше радио».

-К нам? – спросил Брезентовый у Артема.

-Вообще-то собирался куда-нибудь на север, но мы его уговорили к нам.

-Надолго?

-Нет, - торопливо сказал я. Не хотел никого стеснять.

-Жаль, - ответил Брезентовый. - Я на охоту собирался через неделю. Я и Познер. Тебя бы взял, если что.

-На неделю он задержится, - заверил Артем, - на неделю, это как раз ненадолго.

-Любишь охоту? – спросил Брезентовый, жуя жвачку под бодрый такт «Короля и Шута».

-Не пробовал.

Мы выехали из аэропорта. Все вокруг было устлано ковром из листьев. Край света. По-другому просто не может быть. Заморосил мелкий дождик, а по обочинам заструился туман.

Брезентовый оказался человеком разговорчивым. Даже разговорчивее Толика и Артема вместе взятых. Сначала он начал расспрашивать про столицу, потом про цель путешествия, а потом завязал разговор об охоте. Брезентовый хорошо разбирался в охоте. Он знал много об оружии, о методах выслеживания дичи, о том, как стрелять птиц и находить гнезда. Он поведал о том, как ориентироваться в сопках по закату и рассвету, а также при помощи двух веток и сотового телефона. Он долго и с наслаждением рассказывал о методах маскировки на болоте. Он рассказывал, что мне обязательно следует купить резиновые сапоги и плащ, а еще удочку, потому что охота – это хорошо, а рыбалка еще лучше.

«Бывало, мы с Познером выбирались на рыбалку в пять утра, - говорил Брезентовый, - в пять! Только представьте!» «Представляем», - говорили Толик и Артем одновременно. «На улице еще темень страшная, холодно, туман и дождь, вот как сейчас. А мы с ним, два придурка, ковыряемся в земле, червяков копаем. Что нам мешало вечером их накопать?..» «Не знаем», - говорили Толик и Артем. «Вот и я говорю Познеру, мол, какого фига мы тут ковыряемся? Пойдем, пивка хряпнем по кружечке! Познер, он же, зараза, существо бесхребетное, ему что ни скажи, он никогда не сопротивляется, со всем согласен. Ну, и тут согласился. Взяли мы с ним пива, уселись на лавочке у меня во дворе, и давай пить. А на улице темно, холодно. Пальцы дрожат, зубы стучат. Пьем мы с этим существом бесхребетным. И вдруг у меня такая мысль возникла, что червяков-то мы уже накопали! А ведь жалко, выходит, время понапрасну тратили. Сидим, пиво пьем, не рыбачим. Взял я Познера за шиворот, пошли за удочками, взяли банку эту, с червями, и отправились на озеро. Идти от меня минут двадцать. Артем знает» «Знаю» - соглашался Артем. «Пришли мы на озеро, нашли место, уселись. Полез я в банку… и что я там вижу? А ничего не вижу! Пока мы с Познером пиво на лавочке пили, червяки, значит, все повылазили давно и смылись. В смысле, в землю обратно. Один какой-то остался, видимо самый больной и маленький. Его даже жалко стало на крючок цеплять. Поглядели мы с Познером на него, плюнули, ну и…»

Он еще много о чем разговаривал. Я всего не запомнил. Потом туман стал гуще, дорога – уже. С одной стороны потянулись каменистые холмы, покрытые рыжим мхом и редкими карликовыми деревьями, а с другой вдруг пропала земля, и потянулся какой-то странный разлом, заполненный туманом под завязку, как кружка – киселем.

-Это что? – спросил я.

-Овраг, - ответил Артем. - Здесь их много, привыкай.

-Здоровенный какой...

-Бывают и здоровее, - усмехнулся Артем, а Брезентовый, не поворачивая головы, сообщил, что там, внизу, в оврагах столько всего интересного, что если бы запустить туда туристов, то они бы неделю не вылезали – фотографировали бы, на видео снимали, картины бы рисовали.

-Еще б найти тут туристов, - с досадой произнес Артем. - Такая красотища, а все на Кипр едут. Или в Тунис. Кто на юге живет, они и слышать не хотят про наши края. У них там своя экзотика: Черное море, кукуруза, черешня. Зачем им к нам-то соваться? А те, кто посередине, москвичи, питерцы, всегда на юг и едут. Про нас, опять же, не слушают или не верят. Такие вот дела. – Толик помолчал, шумно вдыхая носом, а потом добавил тише. - Знаешь, а не мешало бы подпортить этакую красотень. Останавливай, отлить требуется.

Брезентовый без промедления затормозил. Мы вышли на свежий воздух. Я поежился от холода, засунул руки подмышки и прошелся вдоль края оврага, поглядывая вниз. Внизу ничего видно не было. Сплошной туман.

Где-то в небе вдруг зародился гул. Я поднял голову. Из низких серых туч вынырнул самолет, рассек кусочек неба и исчез в тучах на горизонте. Гул слышался еще некоторое время, а затем стих.

Я вернулся в автомобиль и там неторопливо, совершенно без желания, но подавшись мимолетному любопытству, включил сотовый и долго смотрел, как появляются одно за другим пропущенные сообщения и звонки. В том, покинутом мире, меня еще не забыли. Меня желали слышать, видеть, ощущать и даже осязать, со мной хотели встретиться, пожать руку, подкинуть немного новой работы или попросить (это ведь раньше требовали, а теперь просят) сделать что-нибудь этакое. В том мире я был популярным человеком, занятым по горло. День расписан по минутам, разбит на фотографии, на кадры, словно кто-то положил пленку моей жизни на монтажный стол и вырезал из нее лишние мгновения…

Анна Николаевна звонила целых шесть раз. Она мой агент по рекламе и, кажется, единственный человек из всей пестрой кампании, которому действительно было не наплевать где я, и что со мной случилось. По-хорошему, я должен был называть ее Аней или даже Анечкой поскольку она была младше меня на шесть лет. То есть, ей совсем недавно стукнуло двадцать. Но Анна Николаевна, относилась к тому типу девушек, которые четко определили место женской половины населения в мироздании. И этим местом был центр Вселенной. Главной целью в жизни Анна считала карьеру, главным оскорблением – признание женщины слабым полом. Кто-то вдолбил в ее голову, что равноправие полов – это модно и круто, что девушка должна быть стервой, дабы чувствовать себя в обществе комфортно и уютно, что всякие там романтические сопли для тряпок, а настоящие женщины, они... У них целеустремленный взгляд, четкие цели, черствое сердце, деловая жилка, острый нюх и полное, абсолютное, безоговорочное превосходство над мужчинами.

Насмотревшись фильмов и начитавшись книг соответствующей тематики, Анна старательно копировала манеру поведения, одежду и стиль известных феминисток планеты. Едва ли не каждый день в офисе гадали, в каком образе она появится сегодня. Она у нас Джуди Чикаго или Шарлотта Гилманн? А, может быть, Клементина Блэк, с книгами которой Анна не расставалась, наверное, даже во сне. Понятное дело, что за спиной Анны неотступно волочились всевозможные слухи об ее сексуальных предпочтениях (а были ли они?), о ее темном прошлом, о туманном будущем, да еще много о чем. Анна же, высоко подняв голову, успешно совмещала феминисткую деятельность с работой рекламного агента. И каким-то странным, невероятным образом, она привязалась ко мне. Думаю, в первую очередь из-за того, что я не проявлял к ней никакого «грязного мужского внимания». Моей любовью были фотографии, а центром вселенной - Алёнка, и им я отдавал всю свою жизнь. Анна же была хорошим агентом, который продавал мои фотографии в дорогие глянцевые журналы. Каждый день мы пили с ней кофе и обсуждали деловые вопросы. Раз в неделю я скидывал ей новые наработки и получал от нее новые предложения. На прошлый Новый Год она подарила мне открытку с крысой в шубе Деда Мороза, а я подарил ей диск с фильмом «Ирония Судьбы 2», который она до сих пор не посмотрела. Когда Аленка погиба, Анна была первой, кто мне позвонил. Думаю, под жесткой феминистской шкуркой у нее все-таки была душа. Просто добраться до нее никому не удавалось. Я решил, что перезвоню ей на днях и что-нибудь скажу. Чтобы не волновалась.

Иннокентий прислал фотографию. Ему было наплевать где я и что со мной, он предлагал оценить свою новую модель для съемок рекламы мобильного оператора.

Антон оставил две смс. Одну - с намеком, что он обиделся. Вторую уже без намека, а прямым текстом.

Еще набор каких-то неизвестных номеров. Обиделись, видимо, все. Я был нужен целому миру, но никто в этом мире не задумывался, что они, если честно, вдруг стали не нужны мне.

Машина вновь наполнилась людьми, и мы поехали. Воздух в машине стал пронзительно свежим, окна изнутри запотели. В этот момент меня настигло чувство острого deja vu.

-…еще мы с Лариской ездили в сопки и нашли воооот такенный подосиновик, - сказал Брезентовый, и я понял, что уже слышал это. Как и сидел в этой машине, как и ехал куда-то на край света. И свежий воздух, который резал ноздри, тоже вспомнил. И Толик с Артемом показались мне давними друзьями. Я знал их уже миллион лет, знал их привычки, увлечения, знал их жен, их детей, где они работали и где отдыхали. Да я и сам был из их компании. Толик был рассудительным, спокойным и вдумчивым. В его голову частенько приходили интересные мысли, которые он спешил озвучить своим друзьям за кружкой пива, и мысли эти потом обсуждали, разбирали по косточкам, критиковали или хвалили, но в любом случае запоминали. Артем же, наоборот, был с ветром в голове. Он знал много, но поверхностно. Ничто не могло заинтересовать его дольше, чем на несколько дней. Каждое увлечение вызывало сначала бурную реакцию, у Артема горели глаза, жесты его были живописными, а речи – захватывающими. Он с головой окунался в неизведанное и неисследованное, но через один-два дня неизменно сталкивался с естественным жизненным законом – чтобы чего-то добиться, нужно учиться и много работать. Перед законом Артем был бессилен. Отдавать много времени увлечению он не желал, дабы не тратить жизнь понапрасну, поэтому быстро остывал, угасал и суетливо искал что-то новое, чтобы вновь загореться и повторить цикл заново. Так Артем умел немного ездить на мотоцикле, немного разбирался в автомобилестроении, немного знал историю, немного увлекался декадансом середины 19-го века, не очень хорошо умел играть на гитаре, не до конца выучил английский язык (и чуть-чуть немецкого), немного умел готовить... и еще много чего такого «немногого» скопилось в нем, часто ненужного, недоделанного или же попросту заброшенного… А Брезентовый всегда много разговаривал. При этом он не нес полную чушь и околесицу, а говорил интересно, складно, словно каждый раз рассказывал увлекательную историю – из жизни или выдуманную не поймешь – и при этом никогда не надоедал и не казался навязчивым. Наоборот, Брезентового звали в любую компанию, его уважали и ценили. Потому что он мог сотворить из любой наискучнейшей вечеринки кружок заинтересованных слушателей. Откуда у Брезентового рождались бесконечные истории не знал, пожалуй, и он сам.

Все эти ложные воспоминания, мгновенно родившиеся из ниоткуда, пронеслись ураганом в голове. Я открыл было рот, чтобы озвучить свои мысли, но в этот момент deja vu улетучилось. Так я и остался с открытым ртом. Никого я тут не знал. Да и каким бы образом я оказался бы тут раньше, чем сейчас? Не с моим плотным графиком, увольте. Алёнка всегда грезила севером. Она мечтала полететь на Аляску, в Мурманск или куда-нибудь в Сибирь, чтоб подальше от цивилизации, чтоб медведи и заснеженные степи, чтоб можно было кататься на лыжах, а от холода сводило челюсти и краснел нос. Но это были ее мечты – не мои. Я, если б знал, как все закончится, может и увез бы ее подальше от цивилизации, но я же не умею предсказывать будущее... я и в настоящем запутался, как рыба в сетях...

Мы ехали еще с полчаса и добрались до города. Он вынырнул из-за резких поворотов и холмистых сопок зелеными заборами с колючей проволокой и полосатыми трубами заводов, из которых не просто шел, а валил густой серый дым – какая-то странная, но неизменная атрибутика большинства городов. Потянулась асфальтированная дорога, блестящая от влаги, наполненная мутными лужами в неровных впадинах. Мелькнули ряды гаражей, а уже за ними потянулись пятиэтажные «хрущевки», разбросанные по всей бывшей Стране Советов, живые памятники светлого будущего и не очень светлого настоящего. Вечерело, вдоль дороги загорались первые фонари.

-Куда забросим гостя из столицы? – спросил Брезентовый, не поворачивая головы. - У меня сегодня грибы на ужин.

-Ко мне он едет, - сказал Артем. - У вас дома жены, дети, шум, бедлам, грибы какие-то… а у меня тихо и спокойно. Дайте человеку отдохнуть до завтра, а там будем решать.

-Да я не то, что бы устал… - смутился я. - И всего на пару дней…

-Про рыбалку не забудь на следующей неделе! – напомнил Брезентовый. - Я тебе, уважаемый, не прощу, если уедешь раньше времени. Или ты сильно куда-то торопишься?

-И про коньяк! – вставил Толик.

Я пожал плечами.

-В Мурманск хотел…

-Думаешь, в Мурманске лучше? – удивился Брезентовый. - Или, может, думаешь, в каком-нибудь Владивостоке лучше? Ничего подобного. У нас в Снежногорске все хорошо, все есть. Сопки? Есть. Грибы, ягоды? Собирай пожалуйста, хоть засобирайся! На рыбалку или на охоту хоть сейчас. Зимой – лыжи, санки, сугробы, снеговики. Летом, блин, тоже развлечений навалом. А воздух, чувствуешь? Воздух-то какой свежий!

Я невольно потянул носом.

-Значит так, - сказал Артем, обращаясь к Брезентовому. - Нечего тут разглагольствовать. Человек устал, хочет выспаться, едет ко мне. И точка.

-Значит, вас завезти? – легко согласился Брезентовый.

-Завези, - согласился Артем.

-И вы ляжете спать в полшестого вечера?

-Не умничай!

-Кто тут умничает? – рассмеялся Брезентовый. - Со мной один раз такой случай был, закачаетесь…

И за десять минут Брезентовый выдал научно-популярную историю о том, как он однажды ходил в лес на охоту, долго сидел в какой-то зловонной луже, стерег диких уток, застудился, пришел домой весь больной, немощный и вообще никакущий, разделся, помылся, лег спать около девяти, а проснулся в полдесятого, только через день. То есть проспал больше суток. Жена, по какому-то стечению обстоятельств, в те же сутки ушла на дежурство в котельную, а поскольку тогда случились дни острейшего семейного кризиса («Да, пил, - качал головой Брезентовый, - признаю, ругался на Лариску почем зря. Но ведь бросил же, бросил!»), то жена ни разу даже не позвонила, таким образом решив проучить нерадивого супруга. В общем, история закончилась хорошо, Брезентовый потом бросил пить, но до сих пор не мог понять, каким это образом он проспал больше суток.

Глава 3

Эти ночи, проведенные в тишине.

Ночи бегства от позорного прошлого ( ведь даже не в погоне за светлым будущим, а простого животного бегства). В никуда.

Воспоминание – штука изменчивая. Гибкая, как страстная девушка. Выполнит любую твою прихоть, повернется то так, то этак. Захочешь романтики – вот тебе романтика. Захочешь страсти – пожалуйста. Захочешь быстро, не замедляя темпа, пронестись галопом, не замечая подробностей и отсекая лишнее – без проблем. Любая ваша прихоть, как говорится.

Я приехал в Москву в девяносто девятом, незадолго до того, как мир взорвался «миллениумом». Сильные мира сего в честь неумолимо наступающего тысячелетия строили стеклянные пирамиды, запускали маркированные спутники, которые своим специально запрограммированным пиканьем должны были известить любое разумное существо Вселенной о том, что мы тут, на Земле отмечаем; готовились миллионами фейерверков превратить зимнюю ночь в яркий незабываемый день, собирались сделать Таити, Кипр или еще какую-нибудь теплую страну Центром Встречи Миллениума, в общем, готовились сами, подготавливали других и грозили пальцем тем, кто подготавливаться не собирался.

Даже едущие в седьмом плацкартном вагоне поезда Львов-Москва целиком и полностью окунулись во встречу нового тысячелетия.

Хотя дверь туалета не запиралась, и приходилось справлять нужду в экстремальной позе, хотя от воды странно пахло, хотя топили нещадно, словно собирались нас всех поджарить, как куриц, а потом продавать, выдавая за шаурму – праздник у людей был в душе, в самом сердце. И они пили ночь напролет, пели песни под слегка расстроенную гитару, звали кондуктора (многоуважаемый вагоноуважатый, кричали ему со всех сторон), плакали над тяжелыми воспоминаниями, кричали на детей, чтоб спали, а не прыгали по верхним местам, и внимательно слушали пожилых людей, которые вещали о том, что жить раньше было весело, жить было хорошо. В подобном адовом пекле, в непонятном каком кругу (бедняга Алигьери и в страшном сне не мог себе представить подобное) царило настроение всеобщего, всенародного, всепланетного праздника.

Положа руку на сердце, здесь праздновали лучше, чем во всем остальном мире. Людям, для которых в то время сотовый телефон казался выдумкой из фантастического фильма, а спирт в пластиковой полторашке за пятнадцать рублей – совершенно нормальным явлением, было наплевать на то, что растет доллар, что растет преступность, что с наступлением Нового года все компьютеры могут выйти из строя, рухнут все самолеты, сработают все красные кнопки всех ядерных ракет мира. Большинство из них никогда в жизни не видели компьютеров и не летали на самолетах. Они были счастливы в этом тесном, чадящем жаром, людским потом, перегаром, запахами рассола и залежалой жареной курицы седьмом вагоне. Они были счастливы пить, петь, слушать стук колес, смотреть и обсуждать названия затерянных в темноте станций, мимо которых проезжали не останавливаясь, либо останавливались на секунду, чтобы затем поехать вновь. И это было их вселенское миллениумное счастье.

Я лежал на верхней полке где-то в середине вагона, в самом центре неугасающего ночного праздника, и мои мысли были тогда только об одном – чтоб не сперли новенький фотоаппарат, купленный на последние сбережения как раз для Москвы. Я еще тогда не знал, что о работе по профессии придется забыть почти на год, да даже если бы и знал – фотоаппарат было бы жалко. Ведь ежу понятно, что любой из этих добрых и веселящихся людей (насколько бы добрый и насколько бы веселящийся он не был), легко и без угрызений совести сопрет дорогую аппаратуру, едва только заподозрит, что та лежит не на своем месте. И не украдет, а именно сопрет – тихо, оглядываясь, стерев на мгновение улыбку с лица – таково воспитание нашего человека, и ничего не поделаешь. Подо мной обсуждали выборы в Думу, Ельцина, новый альбом Пугачевой и старый альбом Киркорова. Слышался звон стаканов, терпкий запах водки смешивался с вареными яйцами, курицей, оливье и настойчиво лез в ноздри. Наручные же часы (механические, хоть и из Китая, служили мне до прошлого лета, пока не утонули в мутном Сочинском море), отсчитывали время до приезда в Москву с мучительной и ленивой медлительностью.

Потом по узкому проходу прошел кондуктор, который час или два назад пил вместе со всеми, костерил почем свет стоит и новую российскую власть и цены на хлеб и американцев и сломанный замок в туалете. Тогда он был в белой майке на голове тело, лоб и щеки его блестели от пота, пил, не чокаясь, и не закусывая «за мильениум» - а сейчас накинул синий китель, прикрыл лоб фуражкой и набил рот жвачкой. По плацкарту разнеслось его зычное: «Москва! Через сорок минут подъезжаем! Собирайтесь!». Везде, где его просили пропустить контрольную, он останавливался и пил на прощанье, но уже не водку, а пиво или коньяк, потому что, однако, Москва!

Приезжали в пять утра на Казанский. После остановки поезда я долго стоял в длинной цепочке выходивших. Мне казалось, что я маринуюсь в стороннем перегаре с приправой из запахов долгой поездки, и еще в душном запашке из приоткрытой двери туалета (несло хлоркой, да еще как несло!), и в общей духоте, которая давила нестерпимо. А ведь одет был по-зимнему, теплая шапка на затылке давила. И желание было одно – быстрее освободиться! Выскочить! Выпрыгнуть! А по цепочке бродили оживленные поздравления, пожелания, обмен адресами и телефонами, кто-то сзади передал кому-то спереди бутылку дорогого коньяка: она была теплой на ощупь и пустой наполовину. Тесный мирок вагона рассеивался, где-то впереди брезжил бледный утренний свет, и вроде даже холодный воздух щекотал ноздри.

Я же не мог поверить, что все эти люди едут в Москву. Мне по наивности (а, может, и по молодости лет) казалось, что в Москве живут совсем другие люди. Этакие полубоги. Они высокие и красивые: в основном высокие – это мужчины, а красивые - женщины. Они хорошо и стереотипно одеваются в дорогие костюмы, ездят на дорогих машинах, немногословны и высокомерны, а еще постоянно куда-то торопятся. Ведь в Москве нельзя не торопиться, иначе опоздаешь, иначе поговорка «время – деньги» обратится для тебя в горькую правду. И вот я стоял в очереди, смотрел на выходящих и убеждал себя, что они не москвичи. Они, так, приезжие, вроде меня, гости на пару дней, заглянули, чтобы отметить приход нового тысячелетия. Ведь не могут же они остаться здесь навсегда, ходить по улицам столицы, ездить в ее метро, суетиться, как все, обедать в «Макдональдсе». Нет! Они все уедут после Нового Года. А те, настоящие, москвичи останутся. И вздохнут потом спокойно.

Я добрался до выхода, соскочил на платформу, огляделся и торопливо зашагал по столичной земле. Где-то в Москве меня ждал одноклассник Гоша, который клятвенно обещал не спать и додждаться. Три дня назад Гоша по телефону подробно объяснил, как до него добраться. Дело несложное.

За спиной остались гулкие соседи по поезду, я вышел на улицу. А на улице не было никакой вечно суетливой жизни. Тишина там была, вот что. Серый полумрак предрассветного утра, который неуверенно и без охоты разгоняли несколько фонарей. Я дугой обошел таксистов, ряд приземистых ларьков, разыскивая дорогу, и угодил в какой-то совсем невероятный мир.

Под ногами лежал нетронутый, недавно выпавший снег, а с неба сыпал еще - тихо-тихо, неторопливо. Ветра не было. Метров через пятьсот начинались многоэтажки – обыкновенные, кирпичные – смотрели на меня темными окнами. За окнами еще спали. Людей вокруг что-то не наблюдалось, несколько автомобилей в стороне занесло снегом. Видимо, это был тот редкий момент, когда жители прошлого дня уже заснули, а жители дня будущего еще не проснулись. Когда жизнь даже в мегаполисе замирает, чтобы отдышаться. Я сделал несколько шагов и услышал, как под ногами по-деревенски скрипит снег.

Тогда я направился к трассе. Бетонный прямоугольник с косым козырьком оказался остановкой, возле нее я приметил человеческую фигуру.

-Извините, - пробормотал я. - Извините, вы не подскажите?..

Человеческая фигура при ближайшем рассмотрении оказалась женщиной в дубленке и в огромной кроличьей шапке. Она стояла неподвижно, словно памятник, но стоило ее окликнуть, повернулась всем телом.

-Не подскажите, - еще раз попросил я, и, не успев озвучить вопроса, вдруг подумал, что вот сейчас, в этот самый миг столкнусь со знаменитым московским равнодушием. Что женщина мне сейчас ничего не подскажет и вполне возможно, что даже не снизойдет до общения, отвернется, или оценит презрительным столичным взглядом – мол, понаехали тут – и я почувствую себя низшим из провинциалов.

Поэтому я заторопился, затараторил:

-Где здесь ходит сто первый автобус? Я запутался совсем! Что-то тут с остановками у вас какие-то проблемы.

«У вас» - вот оно, мерзкое словосочетание приезжих.

Женщина шмыгнула и переспросила хриплым, прокуренным голосом:

-Сто первый?

Я энергично закивал.

-Ну, это несложно. Вон, сзади вас, где труп.

-Где кто? – я обернулся так резко, что едва не упал, и столкнулся с той суровой жизненной действительностью. Действительность оскалилась вмерзшим в мостовую бомжем. Словно скелет старого пирата из «Острова сокровищ», бомж правой рукой указывал мне на остановку. Пальцы на руке были синими и набухшими. Да и любой участок голого грязного тела, что мне удалось разглядеть, был синим и набухшим. Только лицо, запрокинутое к серому небу, оказалось белым-белым, потому что его равномерно присыпало снежком. Снежинки и сейчас продолжали оседать на нем, падали в приоткрытый рот, на глаза.

Я вновь обернулся к женщине. Она хмурилась и перетаптывалась с ноги на ногу.

-Извините, - повторил я. - Во сколько у вас автобусы начинают ходить?

-У нас с шести, – ответила женщина и добавила. – Вы не переживайте. Его сейчас уберут.

В этот момент я понял, что мое первое свидание с Москвой можно считать состоявшимся.