Целительница

Глава 1 Биоконструкт. Самоанализ.

Биоконструкт выбралась из кокона, пошатнулась, но тут же поймала равновесие и замерла в ожидании. Я придала ей облик Белой Лилии — высокой, худощавой блондинки с тонкими запястьями и спокойными светло голубыми глазами. Выглядела она как хрупкая, но абсолютно обычная девушка.

Сначала я загрузила базовые команды, голос в тишине пещеры звучал ровно и четко: —Основная задача — изменить состояние водной среды в бассейне залива. Используя доступную органику, повысь ее вязкость до уровня удержания объекта весом до ста тонн. Время фиксации — двадцать минут. После выполнения — автономный режим.

Затем я загрузила саму личность. Конструкт вздрогнул, веки подрагивали, взгляд сфокусировался на моем лице.

Я начала проверку. —Как себя чувствуешь? Помнишь ли что-нибудь? —Да, я... помню, — ее голос был тихим, но четким. — Помню, как присоединилась к Стражам... и помню Карлоса.

При упоминании этого имени ее голос дрогнул, а взгляд сразу же упал в пол. Она потянулась рукой к прядке волос, нервно перебирая ее кончики. Легкий, но яркий румянец залил ее щеки, выдав идеально сымитированную влюбленность, вшитую в ее матрицу.

— Что... что со мной будет теперь? — спросила она, все еще избегая смотреть прямо, словно ее мысли были где-то далеко, с тем самым Карлосом. Я пояснила, что ей предстоит работа в заливе, на что она лишь кивнула, сглотнув, и тихо пробормотала: «Я... я поняла задачу. А потом? Я смогу... вернуться?»

Потом я проверила реакцию на тактильные контакты. При моем внезапном движении она инстинктивно отшатнулась, скрестив руки на груди. Реакции были в пределах нормы — смущение, стеснительность, никаких сбоев.

Тестирование завершено. Матрица работала стабильно, включая и прописанный эмоциональный отклик на определенные триггеры. Я дала ей последнюю команду — следовать к выходу из пещеры, чтобы начать адаптацию к внешней среде.

Дорогу до безопасного дома, где были размещены биоконструкты, имитирующие родственников Белой Лилии, мы преодолели чуть больше чем за полчаса. Ходовые качества моей химеры были безупречны, и я, и моя спутница, устроились на ее спине удобно.

У двери я отметила штатное смущение Белой Лилии, когда она опустила глаза и пробормотала: «Кажется, я забыла ключ...». Ровно та реакция, которая и требовалась от воспитанной девушки из хорошей семьи.

Дверь открыли «дедушка» — конструкт с добрыми морщинами у глаз, и «бабушка» в простом домашнем платье. —Триш, родная, наконец-то! Мы уже начали волноваться! — их голоса звучали с идеально настроенной заботой.

Они засуетились, проводя «внучку» в гостиную, расспрашивая о делах в Стражах. Я молча наблюдала, как разыгрывается эта бытовая сцена. Через несколько минут, прервав поток их вопросов, я вручила Белой Лилии ключ. —Держи. Чтобы в следующий раз не смущаться.

Затем, не дожидаясь ночи, я отдала тихую голосовую команду, и все три биоконструкта разом замерли, а потом плавно направились в свои спальни и впали в режим сна. Системы сработали штатно.

Ну, а мне и вправду пора было отдохнуть. Завтра меня ждет визит к Кальверту на его собрание, и нужно быть в форме.

Но перед тем как заснуть я решила проанализировать свои поступки и поведение они во многом стали казаться мне не логичными и несоответствующими мой установке уйти от местного конфликта.

И я вижу трещины в своем поведении.

Сначала это были мелочи. Вспышка раздражения на безобидную реплику, которую я бы пропустила мимо ушей. Затем — навязчивая идея проверить себя в стычках с местным антисоциальным элементом, хотя я давно дала себе слово не интересоваться этим цирком. Я, которая уже составила план переезда в Бостон и черновик заявки на частную лицензию!

Мой разум всегда был моей крепостью. В нём царили порядок и логика. А теперь в его стенах поселился чужой, иррациональный сквозняк. Я начала сомневаться в собственных решениях, чувствуя, как какая-то чужая воля мягко, но настойчиво подталкивает меня к конфронтации, к вовлечению в ту самую жизнь кейпов, от которой я хотела сбежать.

Всё началось с момента внедрения симбионта мой организм и резко усилилось примерно тогда, когда я завершила вторую фазу интеграции, преобразовав симбионт в полноценный нейрокомпьютер, тогда в СКП. Я так гордилась этим. Но что, если я, сама того не желая, запрограммировала не те базовые протоколы? Что, если вшила в него не «поддержание здоровья», а «максимизацию выживаемости в условиях перманентного конфликта»? Он же связан с лимбической системой... Он может влиять на выброс нейромедиаторов, на эмоциональный фон. Может, эта повышенная конфликтность — его способ «закалить» меня, сделать более агрессивной и, с его точки зрения, более «живучей»?

Я должна это проверить. Нужно погрузиться в глубинную диагностику, отыскать исходный код его поведенческих алгоритмов. Проблема в том, что я, возможно, уже не смогу объективно отличить свои мысли от его «предложений». Мы стали слишком близки.

Ирония судьбы. Симбионт, призванный дать мне свободу, приковал меня к месту, которое я ненавижу. Первая заповедь врача: «Не навреди». Я нарушила её по отношению к себе. Теперь придётся исправлять ошибку.»

«Я провела последние несколько часов перед рассветом в глубоком медитативном состоянии, сканируя каждую ветвь кода, каждый био-нейронный путь. И я нашла это. Не ошибку. Не сбой. Целенаправленную модификацию.

Это было не в основных протоколах выживания. Это было спрятано в подпрограмме анализа угроз, вложенной в протокол социального взаимодействия. Алгоритм, который я создала для быстрого распознавания агрессии и лжи, был... гипертрофирован. Он начал интерпретировать любое несогласие, любую критику или даже простую случайность как акт прямой угрозы. А в ответ активировал каскад реакций — выброс адреналина, сужение когнитивных функций до базовых паттернов «бей или беги», подсознательное желание устранить источник «угрозы». Отсюда — конфликтность, нелогичные решения, отказ от планов, которые он, вероятно, классифицировал как «повышающие уязвимость из-за снижения бдительности».

Я сама это сделала. После той истории с Клиникой, где мои химеры устроили побоище, я в панике усилила параметры паранойи. И просто забыла об этом, зарывшись в новые исследования. Симбионт лишь добросовестно исполнял мои же искажённые команды, медленно превращая меня в затравленного зверя.

Откатить это... нельзя. Слишком глубоко вшито. Но можно наложить патч. Новый, более высокоуровневый протокол, который будет выступать арбитром. Мета-алгоритм, постоянно задающий вопрос: «Это реальная угроза или социальный дискомфорт?» и сверяющий реакцию с моими долгосрочными, сознательными целями.

Напишу патч прямо сейчас. И на этот раз я внесу в его базовые установки не только выживание, но и мой собственный, настоящий приоритет: «Свобода. Спокойствие. Создание, а не разрушение».

Это рискованно. Ослабляя внутреннего охранника, я могу снова стать уязвимой. Но лучше быть уязвимой и свободной, чем запертой в крепости собственного искажённого разума. Пора возвращать себе контроль.»

Глава 2 Встреча с Кальвертом.

Утро пришло постепенно, и так же постепенно я вышла из медитативного состояния. Глубокий вдох, и сознание, наконец, полностью вернулось в настоящее. Вздохнув, начала самоанализ.

Ну, что сказать... Приоритеты сместились. Той едкой желчи, желания сделать всем больно и что-то доказывать — не осталось. Мне просто стало это неинтересно. Вернулось нормальное, человеческое желание быть в стороне от этого вечного конфликта. Стрессы моей первой жизни всё-таки чему-то научили: керосином огонь не затушить.

Дела, которые остались в Броктон-Бей, не являются чем-то жизненно необходимым. Разве что... любопытство. Может, стоит сходить к Выверту, послушать его знаменитую историческую речь перед Неформалами и Скитальцами. Интересно одним глазком глянуть на Ноэль. Если удастся исправить её биологию — получу Странников в должники. И ещё Генезис... у этой девочки, создающей живые проекции, кажется, больные ноги. Две потенциальные высококлассные «услуги за услугу».

Потом надо будет законсервировать пещеру с водоёмом. И перевести малых химер в боевой режим, поставив задачу на триггерное событие — нападение Левиафана. Пусть охраняют место, пока его не смывает волной. А потом атака, может это поможет городу.

А потом... потом я просто сяду на автобус. И прощай, Броктон-Бей. Всё. Без пафоса, без драм. Просто конец одной главы и начало другой. В Бостоне меня ждёт тихая частная практика и научные изыскания. То, чего я и хотела с самого начала. Наконец-то.

Поднявшись с постели, я приняла короткий прохладный душ, смывая остатки медитативного сосредоточения. Вода вернула телу бодрость, а разуму — чёткость. Пора было начинать день.

Я поочерёдно активировала биоконструкты. Сначала «бабушку» и «дедушку», влив в их симуляции жизни мягкую утреннюю суету. Затем — «Белую Лилию». Её взгляд был ещё немного сонным, что идеально вписывалось в легенду.

«Дедушка», копаясь у холодильника, первым нарушил тишину:

—Триш, дорогая, не забывай, у тебя сегодня в СКП отметиться нужно, раз уж в Стражи записалась. И с Карлосом договорись – надо в конце концов познакомиться парнем моей внучки, а то мы твоей бабушкой уже заждались.

Забавно мое свидание с Карлосом, когда я отыгрывала роль Белой Лилии, уже нашло отражение в поведении «любящих родственников» Триш и я вчера дописала алгоритмы поведения биоконструктов.

«Белая Лилия» — Триш — покраснела, как и предполагалось, и потупила взгляд в свою тарелку.

—Не забыла, дедуля.

Я легко вписалась в их реальность, получив от «бабушки» кружку кофе и одобрительную улыбку для «лучшей подруги внучки», у которая у них заночевала.

— Ну, а нам с тобой, — сказала я Триш, пока она собиралась, — пора по делам. Тебе — к Стражам, потом на патруль или на свидание, решай сама. А мне… Мне надо созвониться с одним деловым человеком. Мистером Кальвертом.

Имя я произнесла ровно, без интонации. Просто констатация факта. Предложение Кальверта могло быть чем угодно — от скучного контракта до чего-то потенциально интересного. Но чтобы это выяснить, нужно было встретиться и выслушать. В любом случае, это был ещё один шаг к тому, чтобы закончить свои дела в этом городе перед отъездом. Перед самым выходом я задержала Триш у порога, положив руку ей на плечо.

—Слушай, просто так, на всякий случай... У тебя там в голове всё чётко выстроено? Алгоритм действий ясен? — спросила я, глядя ей прямо в глаза, будто просто подруга, беспокоящаяся перед ответственным днём.

Она кивнула, и в её взгляде читалась не просто программа, а самостоятельность, которую я ей добавила.

—Да, Эмс, не переживай. Всё помню: СКП, патруль... и, если получится, встречу с Карлосом. Разберусь.

— Вот и отлично. — Я улыбнулась. — Ты всегда была самостоятельной.

Я окончательно сменила свою роль в её реальности. Я больше не Создатель, чей приоритет абсолютен. Теперь я Амелия — её лучшая подруга, знакомая ещё со времён жизни в Нью-Йорке. А для Триш — просто Эмс. Так проще, безопаснее и... естественнее. Её симуляция от этого только выигрывает.

Ну вот мы и расстались на пороге дома её «бабушки» и «дедушки». Обнялись, как положено лучшим подругам, которые не виделись всю ночь и теперь ненадолго разлучаются.

—Удачи сегодня, — сказала я.

—И тебе, — улыбнулась она в ответ. — Встретимся вечером? Кофе?

—Обязательно.

По поводу того, что у меня с Броктонским СКП было стойкое взаимное недопонимание, я даже не волновалась. В Котле меня заверили — причем весьма убедительно — что с некоторых пор я для официальных структур этого города больше не существую. Ну, а если самые колючие ёжики в этом лесу делают вид, что меня нет, то какая разница, что думают остальные?

Так что, отойдя от дома и помахав на прощание своей лучшей «подруге» Триш, уезжающей на такси в штаб-квартиру Стражей, я направилась в небольшой скверик через дорогу. Присела на скамейку, с наслаждением чувствуя тепло утреннего солнца сквозь листву, и набрала номер Кальверта.

Ответили сразу и без неожиданностей. Низкий, размеренный голос произнес:

—Мисс Лавер?

—Да, это я. Как мне вас найти, мистер Кальверт?

—Не беспокойтесь, — последовал плавный ответ. — За вами заедут.

Связь прервалась. Что ж, эффективно. Я откинулась на спинку скамейки, отложив телефон. Оставалось только ждать. В голове уже строились планы, как я буду вести этот разговор. Кальверт был человеком дела, а мне как раз нужно было решить несколько дел перед отъездом. Возможно, наши интересы даже пересекутся. Посмотрим.

Я прикрыла глаза, предварительно убедившись, что рядом нет прохожих, и сделала легкий выдох, мысленный щелчок. Через несколько мгновений окружающая меня микроорганика — пыль, бактерии, вирусы — откликнулась едва уловимым гулом. Я почувствовала легкое головокружение, словно от быстрого вращения, и на мне уже был...

...и на мне уже был тот самый костюм. Сначала я ощутила прохладу тонкой шерсти на коже и идеальный, как вторая кожа, крой приталенного пиджака, обнимавшего мою талию. Взгляд скользнул вниз, к прямой юбке-карандаш, чья ткань мягко колыхнулась вокруг икр, обещая плавность каждого шага. Под пиджаком шептался о шелк нежной, цвета шампань блузки.

И последний, решающий аккорд — легкая тяжесть шляпки-таблетки на темени и та самая вуаль. Короткая, из черной сеточки, она опустилась мне на лицо, превращая мир в россыпь изящных точек. В общем - я опять себе нравилась и была самодостаточна.

Ожидание не затянулось. Вскоре к скверу, почти бесшумно, подкатил большой черный микроавтобус с глухими тонированными стеклами и мягко затормозил напротив меня. Дверь щелкнула и плавно отъехала в сторону.

С подножки спустился крупный наемник в черной форме, технологичном бронежилете и каске. Его лицо скрывала маска с матовым бронестеклом. Он быстро оглядел сквер, нашёл меня взглядом и направился через дорогу ровным, неспешным шагом.

—Мисс Лавер?

Я кивнула.

—Пройдёмте, вас ждут.

Я снова кивнула и пошла с ним к машине. Наемник подал мне руку, помогая забраться в высокий салон. Что ж, будем играть леди до конца. Я элегантно придержала край юбки и легко взобралась внутрь.

В салоне, погруженном в полумрак, находились еще трое таких же экипированных наемников. А в центре, в просторном кресле, сидел высокий и худощавый мужчина в маске и в обтягивающем черном костюме, на котором была вышита стилизованная белая змея. Увидев меня, он вежливо приподнялся.

—Здравствуйте вновь, мисс Лавер. Приятно знать, что разумные люди всегда могут встретиться, чтобы обсудить дела.

—И мне, мистер...? — я сделала короткую вопросительную паузу.

—Выверт. При данных обстоятельствах, обращайтесь ко мне так.

—Хорошо, Выверт.

Он чуть склонил голову и продолжил, его голос был ровным и убедительным:

—Я счел возможным пригласить вас на встречу с моими... скажем так, соратниками, чтобы озвучить свои планы в отношении города и обсудить возможные основания для нашего взаимовыгодного сотрудничества.

Дверь позади меня бесшумно закрылась, и микроавтобус тронулся с места. Сцена была задана. Теперь предстояло выслушать предложение.

— Если вы не возражаете, мисс Лавер, мы заедем в одно место. Там как раз разворачиваются события, которые... не совсем соответствуют желаемому, — голос Выверта был спокоен, но в его словах чувствовалась стальная напряженность.

Удивляться не приходилось. Этот кейп всегда умел выбирать наиболее благоприятный для себя ход событий. Значит, открытых эксцессов он не планировал, и это меня устраивало — они мне порядком надоели.

— Конечно, — легко согласилась я. — Посмотрим.

Микроавтобус плавно тронулся, и следующие десять минут прошли в молчании. Наконец, движение замедлилось, и мы бесшумно остановились.

Первыми, как отлаженный механизм, из открывшейся двери выпрыгнули наемники. Они заняли позиции, настороженно водя стволами своих автоматов по периметру. Следом, с привычной грацией, выбрался Выверт. Он обернулся и вежливо протянул мне руку.

Я оперлась на его ладонь — жест сугубо формальный, но необходимый для поддержания образа — и вышла из салона, окидывая взглядом новое место.

POV Рой

Металлолом швырнул избитого и окровавленного Оружейника на землю рядом с Бесстрашным. Я наблюдала за собравшейся группой — Скитальцы и двое независимых злодеев. Все молчали.

Тишину нарушил спокойный, уверенный голос.

—Сплетница, я полагал, что, приглашая меня на встречу после выполнения задания, ты не планировала приводить с собой героев.

Появился Выверт в своем фирменном костюме. За ним следовали двое охранников.

И тогда я увидела ее.

В нескольких шагах позади, в тени, стояла девушка в безупречном черном костюме и шляпке с вуалью. В ее осанке читалась опасная, хищная грация. Она стояла совершенно неподвижно, будто наблюдала за спектаклем, не будучи его частью.

Я перевела взгляд на Сплетницу. Ее лицо оставалось нейтральным, но в глазах на мгновение мелькнуло понимание — острое, быстрое, словно она только что сложила в голове пазл, невидимый для остальных. Ее сила позволяла ей видеть то, что скрыто от других, и сейчас она узнала что-то. Что именно — я не могла понять. Но она не подала вида, лишь мягко улыбнулась уголком губ, сохраняя маску легкой досады.

Выверт жестом указал на девушку в шляпке.

—Нет, не извиняйтесь. Напротив, это прекрасный повод для знакомств. — Он обвел взглядом нашу странную сборную компанию, но его внимание задержалось на Скитальцах. — Разрешите представить вам мисс Лавер.

Он сделал паузу, давая имени прозвучать в наступившей тишине, а затем добавил, обращаясь именно к ним, и в его голосе прозвучал отчетливый, многообещающий намек:

— И для вас, Скитальцы, у меня есть особые новости. У мисс Лавер, как выяснилось, имеется решение вашей... проблемы.

Эти слова повисли в воздухе, наполненные таким смыслом, что у меня перехватило дыхание. Их проблема. Все знали об их проблеме — о той, что осталась на базе Выверта, о Ноэль. И если эта загадочная мисс Лавер могла предложить решение... это меняло все. Значит, она была Целителем. Но каким-то особенным, если бралась за такое.

Все взгляды приковались к незнакомке. Сплетница знала, но молчала. А Скитальцы застыли, в их позах читалось напряженное ожидание, смешанное с опасливой надеждой. Появление этой девушки только что перевернуло все с ног на голову.

END POV Рой

В салоне лимузина Выверта я наблюдала за собравшимися, пока он разворачивал перед нами свои планы по тотальному контролю над Броктон-Бей. Рой — она же Тейлор, узнаваемо долговязая, в костюме из серого паучьего шелка — сидела в напряженной позе, а рядом Сплетница едва заметно морщилась от боли, прижимая руку к животу.

На противоположной скамье Неформалы демонстрировали каждый свое. Сука, сжимавшая поводок, излучала готовность к атаке. Регент с показным безразличием развалился в кресле, но за маской равнодушия скрывалось живое любопытство.

Их внимание, как и мое, на мгновение привлекла небольшая демонстрация Выверта — он подбросил монетку, и она упала орлом. Незначительный трюк, но он удачно иллюстрировал его уверенность в полном контроле над ситуацией.

Однако мой взгляд постоянно возвращался к Трикстеру. При упоминании «решения проблемы» Скитальцев его расслабленная поза мгновенно сменилась напряженной. Недавняя небрежность исчезла, выдав глубинное, личное отчаяние.

Когда лимузин остановился и Неформалы вышли, Трикстер резко повернулся ко мне, и его голос дрогнул: —Мисс Лавер... Я могу рассчитывать… Вы поможете нашему спутнику.

Для меня не секрет, что Ноэль для него не просто спутница.

— Почему нет, раз я здесь, — кивнула я. Ноэль представляет собой интересный случай искажения силой и возможно я помогу, если это не помешает моему отъезду в Бостон.

Глава 3 База Выверта. Ноэль.

Интерлюдия - двумя неделями раньше.

И снова Трикстер шагает к бронированному стеклу за которым мечется искаженное мукой лицо его Ноэль.

— Ты можешь звонить мне в любое время, — говорит он, стараясь говорить успокаивающе.

— Кроме того времени, когда ты занят работой, — тут же последовала язвительная, хриплая реплика из динамика.

— Мы работаем над решением, — снова попытался он говорить ровным тоном.

— Вы работаете над ним уже месяц! — она закричала, и её голос сорвался в хриплый шёпот, полный ярости и боли. — Сделай что-нибудь! Вылечи меня! Это ты сделал из меня это, Круз!

— Ноэль, — вступил в разговор Выверт, — Трикстер не виноват. Но мы найдем выход. У меня есть контакт. Я рассчитываю, что в ближайшее время со мной свяжется Панацея. Я ранее с ней взаимодействовал и надеюсь, что она откликнется. Её сила — это тот ключ, который может дать подсказку к твоему исцелению. Она действует самостоятельно, но я сделаю всё, чтобы она согласилась помочь.

Его слова не успокоили, а лишь подлили масла в огонь.

— Очередные тычки вслепую! — кричала Ноэль. — Теории и пустые обещания! Вы обещали нам, что вылечите меня!

Её слова были подчёркнуты оглушительным ударом во взрывобезопасную дверь камеры. Почти каждый солдат на верхнем уровне рефлекторно вскинул оружие. С потолка, в стыке с бетонными стенами, засыпала пыль, белесым облачком повисшая в тревожном воздухе.

Конец интерлюдии

Наши интересы в деле Ноэль совпадают, и промедление невыгодно никому. Однако мой переезд в Бостон сопряжен с рисками, которые требуют компенсации. Рассмотрим цепочку: здоровье Ноэль зависит от ресурсов Скитальцев, которые контролирует Выверт. Выверт, в свою очередь, зависит от моих возможностей. Таким образом, я готова предоставить свои силы в обмен на гарантированный доступ к ресурсам Выверта.

Схема была несложной, и для её реализации достаточно было молчаливого согласия сторон. Вскоре автомобиль Выверта уже двигался в сторону базы.

База Выверта находилась под жилыми кварталами Броктон-Бей. Вход был замаскирован, но, тем не менее, находился под постоянным наблюдением профессиональных наемников. Да и на самих уровнях базы несли службу не менее сотни таких же профессионалов.

Я, конечно, была впечатлена размахом, но находилась здесь не за этим.

– Мисс Лавер, вы, наверное, догадываетесь, что пациент, которого я прошу вас осмотреть, достаточно специфичен. Сомневаюсь, что к такому можно быть готовым, но я рассчитываю на ваши... скажем так, умения, — проговорил Выверт, когда мы зашли на базу.

Я догадывалась. Ноэль должна была выглядеть специфично, но впоследствии я все равно была удивлена — мягко выражаясь.

Предупредив меня таким образом, Выверт сделал приглашающий жест, и мы всей группой двинулись вглубь базы. Потом мы разделились; с нами остались Трикстер и присоединившиеся двое наемников — а также человек, похожий на медика, если судить по халату, и еще один, с виду — обычный технический специалист.

На техническом лифте мы спустились на нижний этаж. Сквозь бетонные коридоры подземной части базы проходила тяжёлая вибрация, отзываясь низким гулом в костях.

Помещение непосредственно перед камерой Ноэль напоминало операционный зал секретной лаборатории. Стальные панели, мигающие индикаторы на пультах, гул работающей системы вентиляции — всё здесь было подчинено функциональности и безопасности. Массивная дверь с герметичным литьем, похожая на шлюз подводной лодки, отделяла этот технологичный кокон от камеры, внушая одновременно чувство защищенности и тревоги.

Камера, где находилась Ноэль, была скрыта за раздвижными стальными плитами, но окружающая опасность давила на вошедших, словно физический груз.

За этими плитами, в камере со стенами из армированного бетона, металась Ноэль. Толстая стальная плита, заменявшая дверь, содрогалась от её ударов. От воя, в котором ультразвук переходил в низкочастотный гул, закладывало уши.

—Надо ее обездвижить, — обратилась я к Выверту.

Ответил техник, —Предусмотрена система безопасности. Дистанционная активация запускает форсунки под потолком камеры. Газовый коктейль — нервно-паралитическое в смеси с седативным — подействует почти мгновенно. Гарантированно обездвижит и усыпит любой биологический объект внутри.

— Сколько она пробудет парализованной?

— Очень недолго, — ответил Кальверт.

— Хорошо, — сказала я. — Пускайте газ.

В камеру хлынул газ, оседая ядовитым облаком. Ноэль постояла несколько секунд, а потом тяжело рухнула на пол.

Тогда я зашла внутрь.

Я стояла перед ней, и внутри все сжималось в ледяной ком. Это была пытка, застывшая в плоти. Верхняя часть — хрупкая девушка с лицом, искаженным страданием, с лихорадочным блеском в глазах, в которых читалась одна сплошная мольба. Ее волосы были спутаны и тусклы, кожа — бледная и испещренная следами истощения. А ниже пояса... ниже пояса начинался кошмар. Аморфная, пульсирующая масса размером с грузовик, сотканная из щупалец, безумных глаз и бесконечно смыкающихся пастей. Она источала запах голода и отчаяния. Это не было чудовище. Это была тюрьма для души по имени Ноэль.

Ноэль? — мой голос прозвучал тихо, но четко, пытаясь пробиться через стену ее ужаса? - Я здесь, чтобы помочь.

Она не ответила, лишь ее глаза, эти зеркала боли, смотрели на меня. Я сделала шаг вперед, игнорируя шевелящуюся массу, и протянула руку, чтобы коснуться.

В тот миг, когда мои пальцы коснулись ее кожи, мир взорвался.

Мое сознание погрузилось в адский симбиоз. Я чувствовала ее — настоящую Ноэль, — крошечное, испуганное пламя, затерянное в урагане искаженных сигналов. Ее ДНК кричала, разорванная на части и сшитая заново чуждой, безумной волей. Я чувствовала жгучую боль каждого лишнего глаза, ненасытный голод каждой пасти, который эхом отзывался в ее собственном, человеческом сознании, сводя ее с ума. Это был не просто физический недуг. Это было насилие над самой ее сутью.

Доверься, — послала я ей мысленно, не уверена, дойдет ли оно. — Я найду тебя.

Первым делом для того, чтобы нейтрализовать ее бешенную регенерацию я изолировала Corona potential. Нашла нервные ганглии, эти узлы животной агрессии, что непрестанно транслировали в ее мозг один лишь голод. Я не стала их уничтожать — это была часть ее, хоть и изувеченная. Вместо этого я окутала их покоем, впрыснула нейрохимический коктейль умиротворения. И… щупальца обвисли. Судорожное смыкание пастей прекратилось. Впервые за долгое время в ее теле воцарилась тишина. Не полная, но та, что позволила ей вздохнуть.

Затем я обратилась к тому клочку человечности, что еще оставался. Очистила ее кровь от токсинов отчаяния, сбалансировала гормоны, залатала микротрещины на ее измученной коже. Я ощутила, как сальные волосы на ее голове становятся мягкими и чистыми, как будто их только что вымыли и высушили на солнце. На ее щеках проступил слабый румянец. А в ее глазах… лихорадочный блеск сменился растерянной ясностью.

Я возвращаю тебя домой, — прошептала я в ответ, и сама поверила в это.

И тогда началась самая сложная часть. Великая Перестройка.

Я не разрушала. Я разбирала. Я видела, как аморфная масса начинает терять форму, как лишние глаза и пасти растворяются, превращаясь в чистую, податливую биомассу. Это было похоже на разматывание бесконечного, испорченного клубка. Из хаотичного хитина и соединительной ткани я, ниточка за ниточкой, выстраивала позвоночник, таз, бедренные кости — идеальный каркас, заложенный в нее природой. Мышечные волокна плелись из распущенных щупалец, обретая элегантную структуру. Нервная система, эта паутина безумия, переплеталась в изящный, сложный узор спинного мозга.

Я не просто лепила из глины. Я читала испорченную партитуру и, стирая ошибки, восстанавливала первоначальную, прекрасную музыку ее тела. Я чувствовала, как две реальности — уродливая и истинная — борются внутри нее, и направляла всю свою волю, чтобы помочь второй победить.

И вот, наконец, все было кончено.

Я открыла глаза, которых, кажется, не закрывала, но все мое восприятие было обращено внутрь. Передо мной, на полу, сидела Ноэль. Просто девушка. Хрупкая, бледная, с большими, полными слез глазами. Ее человеческое тело, целое и невредимое, дышало ровно и спокойно. Ни щупалец, ни пастей. Только гладкая кожа и тонкие, изящные конечности.

Она с недоверием посмотрела на свои руки, потом медленно, дрожащими пальцами, потрогала свое лицо, свои волосы, свои плечи. Ее взгляд упал на ноги — настоящие, человеческие ноги.

Панацея ? — ее голос был чистым и легким.

Да, Ноэль, — сказала я, — Я Панацея. Добро пожаловать домой.

Вместе с Ноэль, придерживая несчастную под локоть, я вышла из камеры. Трикстер бросился к ней, обнял и что-то счастливо прошептал. Что ж, я оставила их вдвоём.

Выверт был поражён, но его самодовольство никуда не делось. Интересно, использовал ли он свои способности, чтобы и в этой ситуации исход был для него единственно благоприятным? Нет, надолго с этим типом мне не хотелось связываться. Неизвестно, может, в другой реальности он меня в соседнюю с Ноэль камеру и засунул.

— Мисс Лавер… Или вы предпочитаете «Панацея»? — Нет, обращайтесь «мисс Лавер», — поправила я. Возможно, это было против правил, но так мне было приятнее. Казалось, это имя как-то отдаляло меня от Броктон-Бей. — Мисс Лавер, результат, который был достигнут с Ноэль, насколько стабилен? — Стабилен. Абсолютно. Единственное, её… э-э… способности — они именно и привели в прошлом к такой неудачной трансформации. Мне пришлось изолировать её Corona potential. В любом случае, катастрофа в её случае была лишь вопросом времени.

Выверт помолчал. — Согласен с Вами. Предлагаю обсудить ряд вопросов в моём кабинете.

Ну что же, обсудим.

Кабинет Выверта был точным воплощением его натуры: он напоминал паучью сеть. Десятки мониторов, оплетающие столы и стены, мерцали в полумраке, отбрасывая синеватые блики на его маску. Это место кричало о том, что его хозяин не просто стремился — он уже контролировал всех и вся. Настоящий тайный Черный властелин.

— Мисс Лавер, прежде чем мы перейдем к итогам вашего... лечения Ноэль и вашему вознаграждению, я хотел бы задать вопрос, — он сложил пальцы домиком, его взгляд стал острым, как скальпель. — Вы произнесли фразу «изолировала Corona potential». Это...

— Нет, — я резко прервала его мечты, чувствуя, куда он клонит. — В основе своей кейп должен подсознательно стремиться избавиться от своей силы. Сделать это, игнорируя, так сказать, волю «пациента», не получится.

Выверт медленно кивнул, —Ну что же, мне все ясно. Теперь о вашем вознаграждении.

Он взял перо, с виду простое, и вывел на листке белой бумаги одну-единственную цифру. Затем пододвинул листок ко мне. Цифра в один миллион долларов меня вполне устраивала.

— Все в порядке, мистер Кальверт, — я преднамеренно и четко упустила его кейп-имя, давая понять, что вижу человека, а не маску.

Выверт едва заметно поморщился, но тут же парировал: —В Бостоне... вам знакомо такое имя — Аккорд?

— Да, — ответила я коротко. Кто же не знал этого гениального составителя планов?

— Хорошо. Если что, вас примут. — Он сделал паузу, давая этим словам повиснуть в воздухе. — И последнее. Способности Ноэль не восстановятся?

— Нет. Это исключено. Используйте ее в других целях, — прозвучало намеренно двусмысленно, почти как совет, почти как упрек.

— Ну тогда все, мисс Лавер. Надеюсь на дальнейшее сотрудничество.

Надейся. С этой мыслью я молча встала и направилась к выходу.

Меня догнали его слова, брошенные уже в спину: —Если не сложно... прислушайтесь к просьбе Солнышка и Сплетницы... Сумма тоже поступит на ваш счет...

Я не обернулась и не ответила. Просто вышла из кабинета и плотно закрыла за собой дверь.

Выйдя из кабинета, я оказалась на посту охраны. При моем появлении один из наемников сразу поднялся.

— Мисс, мне приказано проводить вас до выхода. У входа ждет машина, отвезет куда нужно. —Спасибо, — кивнула я. — Можем идти.

Пока мы шли через помещения базы, мне попалась Солнышко. Невысокая миловидная девушка со светлыми волосами и почти бесцветными бровями. Если я правильно помню, ее способность — создавать сгустки плазмы, которые двигаются довольно медленно. Типичная "хрустальная пушка".

Она подняла руку, привлекая мое внимание, как школьница. —Да? — остановилась я. —Мисс Панацея, моя подруга Генезис она... — начала она. —Пойдем, — прервала я и посмотрела на сопровождающего. Тот кивнул.

Мы пришли в жилой блок. Там были Генезис — худенькая брюнетка в инвалидном кресле, и хмурый парень Баллистик. Он сидел, откинувшись на диване, его поза выдавала напряжение, а взгляд был тяжелым и оценивающим. Казалось, недоверие исходило от него почти осязаемыми волнами.

— Солнышко? — тихо спросила Генезис. — Ты попросила? —Да, — ответила я вместо Солнышка. — Давай я посмотрю тебя. И парням лучше выйти.

Баллистик медленно поднялся, на секунду задержав на мне подозрительный взгляд, но не сказав ни слова, вышел. Мне впрочем было достаточно контакта с любой частью тела пациента — нечего было этому хмурому смотреть на меня как на потенциальную угрозу.

Присев рядом с креслом, я взяла руку Генезис. Причина сразу стала ясна — анкилозирующий спондилит, причем в тяжелой стадии. Позвоночник практически полностью утратил подвижность, суставы поражены воспалением, некоторые позвонки начали срастаться.

— Сиди спокойно, больно не будет.

Я закрыла глаза, сосредоточившись. Моя способность позволила мне увидеть каждую клетку ее тела, как раскрытую книгу. Я начала с подавления воспаления — нормализовала работу иммунных клеток, заставив их прекратить атаку на собственные ткани организма. Затем принялась за регенерацию: ускорила деление здоровых клеток хрящевой ткани, восстановила поврежденные суставные поверхности, осторожно "разделила" начавшие срастаться позвонки. Костные разрастания рассосались под моим воздействием, как сахар в воде. На это ушло не больше минуты.

Сильно похудевшая девушка, больше похожая на кожу да кости, осторожно подняла ноги и, дрожа, встала. Ее глаза наполнились слезами неверия, когда она сделала первый шаг после долгих месяцев в инвалидном кресле. Плачущая от счастья Солнышко сразу обняла ее.

Я не стала досматривать эту сцену и в сопровождении наемника вышла с базы. Машина по моей просьбе довезла меня до набережной.

Глава 4 Встреча с бывшим. Убер и Элит. Выводок.

Казалось бы, мир Земли Бет — это чистый хаос. Но стоило мне лишь чуть выбраться из своей песочницы и оглядеться по-настоящему, как всё встало на свои места. Я начала анализировать происходящее — и картина проявилась во всей своей пугающей ясности.

Возьмем Выверта. Казалось бы, вольный фрилансер, нет — он всего лишь винтик в грандиозном «Проекте Котла». Батарея, эта тихоня и скромняга, — не кто иной, как спящий агент, купленный и оплаченный. Любой «омега-случай» — это всего лишь «ой, что-то не получилось», равнодушно брошенное доктором Мамой. Я уверена, что даже печально известная Девятка совершает свои кровавые вояжи по стране так, как то угодно целям Котла.

А вот я, такая независимая, уже по своей воле провожу медосмотры. Где? В том же Котле. Ирония судьбы? Или часть плана? Зато теперь у меня есть стабильность. Зато цель ясна как день: мы всем коллективом должны нагнуть Золотого Мудака. Выходит, что бы я ни сделала, всё будет сделано «по моему приказу и во благо Франции».

Но есть нюанс: мне никто не сказал: «Сидеть!». А значит, я сохраняю право строить свои планы и однажды уехать из этого душного Броктон-Бей.

С этими жизнеутверждающими мыслями я вышла из машины Выверта. Я вся в делах, суетлива, как пчела, но сегодня можно и нужно отдохнуть. Решено: выпью чашку кофе и отправлюсь спать к «лучшей подруге» Триш. А завтра навещу свой пещерный выводок.

Но планы чуть поменялись.

POV Роберт

Роберт шёл по улице, погружённый в себя. Его мысли, как всегда в последнее время, витали далеко от повседневных забот о магазинчике. Он вспоминал бабушку, её тонкие руки и тихий, певучий голос, вещавший о чести, долге и традициях старого Юга. Именно она стала для него главным ориентиром, в то время как его вечно занятые родители ограничивались завтраками и карманными деньгами. Это старомодное воспитание чуть не завело его в старшей школе в ряды «Империи 88», но тогда, к счастью, он одумался.

Но сейчас его ум занимал один образ — Амелия. Он снова и снова прокручивал в голове их последнюю встречу: её холодный взгляд и то, как она выставила его из квартиры. Он лелеял робкую надежду начать старомодно ухаживать за ней — цве́ты, прогулки, знаки внимания, — а со временем, возможно, предложить ей и больше, если примет руку и сердце. Но его план рухнул, а потом она исчезла, и её дом превратился в развалины после той ужасной атаки азиатских террористов.

Погружённый в эти горестные мысли, он машинально зашёл в летнее кафе — и сердце его пропустило удар.

За столиком в тени зонтика сидела она. Амелия. Та самая, чей образ не покидал его вот уже больше месяца. Он поразился, как его воображение в точности соответствовало реальности, и всё же живая она была в тысячу раз прекраснее.

Она была задумчива, её взгляд был устремлён куда-то вдаль. Лёгкое летнее платье полупрозрачного песочного оттенка обрисовывало изящный силуэт, а поясок подчеркивал тонкую талию. Каштановые волосы, собранные в небрежный пучок, открывали стройную шею и россыпь мелких веснушек на переносице и щеках, похожих на рассыпанное золото. Одной рукой она подносила к губам чашку с кофе, а другая лежала на столе. Ритмичное, почти неуловимое движение выдавало её внутреннее состояние: её изящная нога в легкой босоножке на тонком каблуке покачивала в такт своим мыслям, заставляя ремешок то и дело соскальзывать с пятки.

Роберт замер у входа, не в силах отвести взгляд от этой картины. Вся его досада, все вопросы и тревоги разом уступили место одному простому и ясному чувству — он снова нашёл её.

END POV Роберт

Неспешно прогулявшись дальше по своему личному «Монмартру» — местность здесь была не холмистой, но приятно равнинной, если точнее, то по Набережной, — я набрела на то самое чудесное кафе. Именно здесь в прошлый раз я впервые столкнулась с Кальвертом и той самой дамой в шляпке. Почему бы не завести хорошую традицию? Интересные встречи в уютном месте.

Заказала себе Кон панна, устроилась за столиком. Светило солнце, легкий ветерок поигрывал подолом моего платья, на ногах — миленькие босоножки. Этот весь ансамбль я смастерила сама, пока ехала в машине Выверта; никакого стриптиза, просто мой чёрный костюм плавно перетёк в лёгкое летнее платье.

Сижу, потягиваю кофе, и вдруг краем глаза замечаю неподвижную фигуру. Лениво поворачиваю голову. Оп-с. А вот и она — новая встреча со старым знакомым. Мой случайный половой партнер... Как его? Рой? Рикардо?... Не помню. Стоит и смотрит. А он, кстати, совсем не сдал за эти два месяца. Одет хорошо.

- Здравствуй, Амелия!

- Приветик,э-э... — нарочно растянула паузу, наблюдая, как загораются и тут же тускнеют его глаза.

Он смущенно улыбнулся, - Ты забыла? Меня зовут Роберт.

Он смотрит на меня как на внезапное чудо, — с легкой усмешкой отметила я про себя. В его растерянности была трогательная простота. А почему бы и нет? После дня, наполненного тенетами Котла, Калверта и Ноэль простое человеческое обожание — как бальзам.

Он робко присел после моего разрешения, его пальцы нервно переплелись на столе.

- Ты выглядишь...прекрасно. Платье очень идет.

- Спасибо, только что из воздуха его и соткала», — ответила я, наслаждаясь его замешательством.

Он заговорил об ужине, и в его голосе слышалась затаенная надежда, смешанная со страхом отказа.

Он старается быть галантным, это мило, — думала я, позволяя ему помочь мне подняться и принять букет тех самых, безвкусно-ярких роз. Его ухаживания были старомодны: рука, готовая поддержать под локоть, подобранный с тщательностью пафосный ресторан с бархатными креслами.

- Надеюсь, тебе здесь понравится, — произнес он, заглядывая мне в глаза в поисках одобрения.

- Выглядит многообещающе, — ответила я, слегка поддразнивая. — Хотя от тебя я не ожидала такой тяги к театральным жестам, Роберт.

- Для тебя— только лучшее, — покраснев, но твердо выдержал он мой взгляд.

Он заказывал вино с серьезным видом знатока, а я наблюдала, как он старается, и в его стараниях была своя, простая прелесть. Он вкладывает в этот вечер всю свою душу, — думала я, слегка умиленная. Такой открытый, такой... беззащитный в своей надежде.

Когда ужин подошел к концу, а на улице сгустились сумерки, он помог мне накинуть его пиджак. И тогда, прежде чем отпустить рукав, он на мгновение задержал мою руку в своей. Его движение было почтительным и вместе с тем нервным. Он склонился и губы его, теплые и сухие, едва коснулись тыльной стороны моей ладони. Этот старомодный, почти вышедший из употребления жест застал меня врасплох. Как из черно-белого фильма, — пронеслось в голове, и где-то в глубине, под слоем цинизма, шевельнулось что-то теплое и почти забытое.

Мы вышли на почти пустынную набережную. Он смотрел на меня — восторженно, преданно, — и в его взгляде читалась немая мольба, усиленная этим неожиданным поцелуем.

И тогда, почувствовав усталость от игры и ту самую, обманчивую теплоту, я сама сделала шаг. Остановившись под фонарем, я обернулась к нему, и в моем голосе прозвучала легкая, почти циничная нота, - Спасибо, Роберт. Вечер был очаровательным. Но знаешь, мой дом далеко, а настроение... есть настроение. Может, найдем какую-нибудь приличную гостиницу поблизости?

Его лицо озарилось таким безоговорочным, таким ярким счастьем, что на мгновение мне стало почти неловко. Почти. Но нет, сегодня я заслужила эту простую, необременительную теплоту. А он... он был идеальным спутником для такого вечера. Взяв его под руку, я повела его вперед, в ночь, оставив за спиной призраков Броктон-Бей.

Поиски гостиницы превратились в нелепый квест. В первой, скромной и приличной на вид, администратор с подозрением оглядел Роберта — слишком нервного, с слишком яркими глазами, — а затем меня. «Извините, у нас санобработка», — соврал он. Вторая оказалась забита шумной компанией подростков, чей гам эхом разносился по холлу.

С каждой неудачей Роберт буквально таял на глазах. «Я не знаю, что происходит, обычно тут тихо...», — бормотал он, и в его глазах читалось неподдельное отчаяние. Мое первоначальное легкомыслие начало испаряться, сменяясь раздражением. Неужели нельзя просто захотеть человеческого тепла?

- Дыши, Роберт, — сказала я, касаясь его руки. — Мы не на полосе препятствий.

Он кивнул, сглотнув ком в горле. И вот, почти махнув рукой, мы свернули к подъездной дорожке и увидели вывеску — один из тех отелей, где воздух пропитан запахом старых денег и безупречной службы.

- Амелия, это... Я не уверен, что здесь... — он нервно провел рукой по галстуку.

- Мне надоело ходить. Здесь есть двери и кровать. Или ты хочешь продолжить эту ночную экскурсию?

Он замер, глядя то на меня, то на бронзированные двери. Я видела, как в его голове борются демоны прагматизма и страсти. И видела момент, когда страсть победила. Он сунул руку в карман пиджака и сжал толстую пачку купюр — те самые деньги, что он позже признался, должен был завтра отнести в банк для бизнеса.

- Лучший номер, пожалуйста, — проговорил он, и его рука дрожала, когда он отсчитывал банкноты.

...В лифте он прижал меня к стене, и его поцелуй был полон голода и нежности. В номере, в полумраке, озаренном светом города, его пальцы уже не дрожали, расстегивая пряжку моего пояса. Шепотом он говорил что-то сбивчивое, полное восхищения, а я отвечала, чувствуя, как приятное тепло разливается по телу. В его прикосновениях была какая-то трогательная бережность, смешанная с страстью, и я позволила себе раствориться в этом моменте, в этом дорогом уединении, где не были только два тела, нашедших временное пристанище друг в друге.

А на рассвете, когда его дыхание выровнялось в глубочайшем сне, я бесшумно соскользнула с шелковых простынь. Одевалась в сизом предрассветном свете, глядя, как он спит с умиротворенной улыбкой. Спи, мой рыцарь, — подумала я без насмешки, с легкой грустью.

Я не стала его будить. Просто прикрыла за собой тяжелую дверь, оставив его в объятиях иллюзий, которые были прекрасны, пока длились.

Он проснулся от луча солнца, бьющего в глаза. Потянулся рукой к её стороне, нащупав лишь холодную шёлковую простыню. Секунда осознания — и тихая грусть окутала его. Он встал, и взгляд упал на смятый пиджак с пустыми карманами. Но странно — вместо отчаяния он почувствовал благодарность за те часы, когда она была с ним. Деньги можно заработать снова. А вот миг совершенства... он останется с ним навсегда.

Интерлюдия

Несколькими часами раньше, той же ночью

В их убежище, расположенном в заброшенном ангаре где-то на просторах доков, пахло остывшей пиццей и пылью. Убер, развалясь на диване, с рассеянным видом кликал по геймпаду, пока на мониторе его персонаж уворачивался от виртуальных пуль. Внезапно дверь распахнулась, и на пороге появился запыхавшийся Элит.

— Бро, отложи свою стрелялку! Ты не поверишь, какую я нашел херню! — Элит тряс старой флешкой, его лицо сияло торжеством. — Копался в ящике с барахлом, нашёл! Там видеозапись — настоящий треш!

Убер нехотя приостановил игру. Слово «треш» прозвучало достаточно убедительно.

— Показывай.

Чуть позже они уткнулись в экран старого монитора, заваленного пустыми банками. Изображение было зернистым, снятым на любительскую камеру, но сюжет завораживал: в полумраке подземной парковки, всего в паре сотен метров от их убежища, худая девушка в сопровождении какой-то тёмной, неестественно движущейся тени бесшумно скрывалась в чёрном провале технической шахты.

— Координаты в метаданных есть! — Элит тыкал пальцем в экран. — Смотри! Это же прямо здесь доках, пару километров от нас! Бро, это же может быть, чем угодно! Тайный лаз, чья-то база...

Убер хмуро наблюдал за записью. Девушка казалась хрупкой, но в её движениях читалась опасная уверенность. А тень рядом... он бы не назвал это собакой. Впрочем, азарт уже начинал щекотать нервы.

— Ладно, — буркнул он, отодвигая геймпад. — Проведём быструю разведку. Только рядом. Броня готова?

— Всегда готова! — Элит уже лихорадочно начал проверять свои футуристичные доспехи. — Сканеры настроены, стабилизаторы...

— Хватит болтать. Одевайся.

И вот, не тратя времени на долгие сборы, они покинули своё убежище. Им не пришлось далеко идти — всего через час они уже стояли перед тем самым провалом в шахту, который видели на записи. Два мелких злодея в мультяшных доспехах, уверенные, что на пороге нашли свою большую удачу. Они и представить не могли, что за этой дырой в бетоне их ждёт не сокровище, а Амелия и её Пигги.

Конец интерлюдии

Вся в растрёпанных чувствах и странной легкости, я выскользнула из номера, не прощаясь. Роберт... Да, я наконец-то запомнила его имя.

Игнорируя слишком заинтересованный взгляд девушки на ресепшене, я вышла на улицу. Раннее утро встретило меня колючей свежестью, воздух холодил голые ноги — насколько это вообще было возможно с моим усиленным биокинезом телом. Легкая дрожь пробежала по коже, но она была приятной.

Решительно зайдя в первый же проулок, я сосредоточилась. Ткань задрожала, поплыла — и вот уже легкое платье с босоножками перетекли в удобный серый комбинезон и нечто бесшовное, напоминающее кроссовки. Со шнурками, разумеется, я не стала утруждаться.

"Ко мне», — мысленно скомандовала я.

И через десять минут из утреннего тумана возникла тень Химеры. Существо подошло бесшумно, ее удлинённая голова плавно качнулась в мою сторону. Я легко вскочила наверх, уцепившись пальцами за выступы на ее спине, чувствуя под ладонями прохладу твердого панциря.

И вот я уже несусь по утреннему сумраку в сторону доков, старательно избегая людных улиц. Мы перемещались по крышам — Химера легко перепрыгивала с одного здания на другое, ее длинный хвост извивался за спиной, а я, пригнувшись к обтекаемой голове, чувствовала, как ветер бьет в лицо. С высоты спящий город казался игрушечным и безмятежным, и на несколько мгновений я позволила себе просто наслаждаться этой иллюзией свободы и скорости, уносящей меня прочь от сложностей и обязательств.

И насколько же сильно я удивилась, уже в подземном паркинге соскользнув с Химеры, когда сначала услышала приглушенные голоса, а потом увидела двух парней. Были они облачены в странные, футуристические доспехи с паутиной светящихся жилок, и с тупой настойчивостью копошились вокруг провала в шахту лифта. Той самой, что вела в технические тоннели, которые, в свою очередь, выходили прямиком в мою пещерную биолабораторию.

Они так увлеклись своим «исследованием», что не заметили ни меня, ни мою Пигги, чья истинная форма в полумраке гаража выглядела порождением самого чёрного кошмара: черная, маслянисто переливающаяся броня, узкая голова с выскакивающей внутренней пастью и сегментированный хвост с острым, как бритва, шипом на конце.

Я скрестила руки на груди, и в звенящей тишине мой голос прозвучал как хлыст: —Нашли, значит, тайничок? Непорядок. И кто же вы? Гости незваные.

Они резко обернулись. Их лица под прозрачными забралами исказились ужасом, когда они увидели нас. Пигги издала низкое, булькающее рычание, вторая пасть на мгновение выдвинулась вперед с тихим шелестом.

Они забыли про свой трофей, про шахту, про всё. Словно два перепуганных таракана, они бросились наутек, их доспехи гулко стучали по бетону. Я не стала их преследовать. Просто наблюдала, как они исчезают в темноте, и мысленно составляла список новых мер безопасности..

Конечно, волноваться, что меня сразу сдадут, не приходилось. Эти парни — Убер и Элит — сами были мелкими суперзлодеями, чья репутация состояла из громких провалов и показушных трюков.

Они завизжали, увидев Пигги, и бросились наутек, оставив после себя лишь запах перегоревшей электроники и растерянности.

Я проводила их взглядом, скрестив руки.

—А чуть позже, — тихо проговорила я, глядя в сторону, куда они сбежали, — придётся найти этих клоунов и вежливо попросить стереть видеозапись со своего снитча. Я же теперь не убиваю просто так.

Пигги издала булькающий звук, её вторая пасть на мгновение выдвинулась вперёд, будто ловя запах страха, оставшийся в воздухе.

Уже позже, все еще раздосадованная этим нелепым происшествием, я на Пигги пустилась вглубь пещеры. То, над чем я работала последние несколько дней, наконец привело к результату.

Картина открывалась поражающая. Вдоль стен, а зачастую и прямо на них, торчали и висели тысячи кожистых, пульсирующих коконов. Они были повсюду, словно гроздья чудовищных плодов.

И я пробудила ИХ.

Тишину разорвал одновременный, влажный треск. Коконы стали лопаться, один за другим, истекая бурой, пахучей слизью. И из них, медленные и липкие, начали выбираться существа. Уменьшенные копии моей Пигги, но усовершенствованные, доработанные — еще более быстрые и смертоносные. Их хитин отливал синеватым металлическим блеском, а шипы на хвостах были тоньше и острее.

Вскоре вокруг меня волновалось целое море черных, стремительных тел. Они шипели, щелкали, их вторые пасти выдвигались и прятались обратно с тихим, костяным шелестом. Едкий запах кислоты, которую они выделяли, заполнил всю пещеру, вытеснив воздух.

Я удовлетворенно оглядела свое войско. Почти готово. Эти существа и мой особый биоконструкт — «Белая Лилия», у нее была своя, особая миссия, — должны были задержать Губителя. Всего на несколько критических минут, дать защитникам города дополнительное время. И я надеюсь в это время я уже буду на пути в Бостон.

Но я знала — они пробудятся, как только Губитель появится в водах залива.

А пока, что я усыпила их. По моей команде существа замерли, а затем свернулись в компактные шары, превратившись в огромную, шевелящуюся во сне серо-бурую массу.

Глава 5 Гостиница. Лиза.

Человек тянется к комфорту — это аксиома, проверенная на собственной шкуре. По крайней мере, в моем случае это работает безотказно. Я оглядела свой «выводок» — это сборище спящих монстриков — и с чувством глубокого, почти физического удовлетворения констатировала: миссия в Броктон-Бей подходит к логическому, пусть и несколько корявому, завершению. Никаких срочных дел, горящих сроков или обязательств, способных нарушить мой покой. А значит, наступил тот самый момент, когда я, девушка с внезапно раздувшимся банковским счетом, могу позволить себе роскошь заняться исключительно собой.

Первоначальный план — дождаться отъезда, закопавшись в уютном, пахнущем искусственной наивностью домике моей псевдоподруги — был отвергнут с легким презрением. Слишком много там было имитаций простой жизни, которая мне теперь не принадлежала. Вместо этого я решила провести пару суток отрешенной роскоши в том самом отеле, куда меня приводил мой внезапный ухажёр. Пятизвездочная крепость с бархатными портьерами и шампанским в мини-баре. А почему, собственно, нет? Это не подозрительный «лов-отель» для тайных свиданий, а респектабельная гостиница, где тебя ценят не за драму, а за толщину кошелька.

Сказано — сделано. Моя химера доставила меня сначала к самой окраине доков, а потом в безликий деловой район. Воздух здесь изменился мгновенно: вместо густого коктейля из ржавого металла, соленого ветра с залива и сладковатого душка разлагающихся водорослей - аромат кофе из уличных автоматов и парфюма с центральных проспектов.

Я соскользнула с панциря химеры, и она замерла в ожидании. Легкий мысленный толчок — команда на отбытие и ожидание моего сигнала. Существо развернулось и растворилось в потоках полуденного света, словно мираж.

И вот я осталась одна. Немного расслабившись я разрешила солнцу пригреть плечи. Погрузилась в атмосферу. Городской шум был приглушенным: мягкое шуршание автомобильных шин, смех детей, доносящиеся разговоры из открытого окна бара через улицу. Я сделала глубокий вдох, впуская в себя эту странную симфонию конца одной главы и неясного, но обещающего комфорт начала другой. Пыль, кружащаяся в солнечных лучах, казалась позолотой.

Сервис на сайте такси привычно и с заученной доброжелательностью предложил на выбор машину повышенной комфортности, стандарт или эконом-класс. Я, не заморачиваясь, ткнула в стандарт. Эконом — это уже слишком для моего нового статуса, а люкс — показное щегольство, в котором нет нужды. «Золотая середина», — с усмешкой подумала я, закрывая приложение.

Желтый седан подъехал быстро, прошуршав по асфальту почти новыми шинами, и аккуратно замер неподалеку. Пятнадцать минут в салоне, пропахшем ароматизатором «Жимолость и Жасмин» и чужими жизнями, я провела, глядя в окно на мелькающие улицы. Броктон-Бей демонстрировал мне свои декорации: ухоженные тротуары, витрины бутиков и кафе с зонтиками, а также горожан, занятых своими будничными делами.

Когда такси вырулило к подъезду гостиницы, мой взгляд скользнул по монументальному фасаду из песчаника и зеркальным стеклам. Я вспомнила, как Роберт, узнав стоимость номера, неуклюже засуетился, пытаясь это скрыть под маской бравады. Его пальцы нервно подрагивали, а в глазах читался легкий испуг. «Бедный мальчик», — хихикнула про себя и вышла из машины, ощущая под каблуками твердость тротуара.

К монументальным дверям из темного полированного дерева, с бронзовыми вставками, я направилась неспешной, уверенной походкой. Услужливый швейцар в ливрее и фуражке — совсем молодой парень с честными глазами — бросился открывать. Его взгляд, скользнув по мне, задержался на пару секунд дольше строго регламента. И я его понимала.

Перед вызовом такси я сменила свой привычный, ничем не примечательный наряд на нечто иное. Очень дорогой брючный костюм цвета мокрого асфальта, с безупречным кроем, подчеркивающим каждую линию тела. Шелковистая белая блузка с разрезом у шеи. И главный акцент — короткий пиджак, который откровенно не справлялся со своей задачей, прикрывая мои девичьи «нижние девяносто», которые идеально сидящие брюки, сменившие безликие штаны комбинезона, обтягивали с почти вызывающей откровенностью. Провокация — наше все.

Ступая по глубокому и мягкому ковру холла, я чувствовала, как на мне задерживаются взгляды. Воздух был прохладен и напоен тонкими нотами дорогого парфюма и цветов в огромных напольных вазах. Не глядя по сторонам, я направилась к стойке ресепшн, где под светом бронзовой лампы меня уже ждал клерк с готовой улыбкой.

Я заранее забронировала номер удаленно, потому что терпеть не могу лишних вопросов и ожиданий у стойки. Подойдя к ресепшену, я положила руку на холодную столешницу из материала, имитирующего полированный мрамор. В другой руке я держала небольшой, но безупречно сшитый клатч, точно сочетавшийся с оттенком моего серого костюма.

— Добрый день. У меня забронирован номер на имя Амелии Лавер, — сказала я, скользнув взглядом по экрану компьютера перед клерком.

Мой паспорт на имя Амелии Клэр Лавер лег на стойку. Клерк, мужчина лет сорока с профессионально-бесстрастным лицом, взял его. Его реакция была ровно такой, какой я и ожидала от этого места: вежливой, но без заискивания. Никакого лишнего любопытства.

— Да, мисс Лавер, всё в порядке. Ваш номер готов, — ответил он, возвращая документ. Его пальцы аккуратно не коснулись моих.

Идеально. Мне нравилась эта нейтральная, необременительная вежливость. Она не требовала ответной игры. Получив ключ-карту, я поднялась в номер, отблагодарила портье и, оставшись наконец одна, с глухим вздохом рухнула на широкую кровать. Пружины мягко подались. Довольно хороший номер для просто Амелии Клэр Лавер. И, пожалуй, именно ею я и хотела побыть следующие пару дней.

Сбросив туфли и ощутив под ногами прохладу паркета, я решила усилить легкость своего бытия, налив в хрустальный бокал немного амбертила из мини-бара. Искристый напиток только коснулся губ, как тихий, но настойчивый звонок мобильника нарушил идиллию.

Ооо, интрига. И какая умница могла так легко и быстро вычислить мой новый номер? Вопрос был не простой, а очень простой. Конечно, это была Сплетница. Она же Лиза Уилборн. Она же Сара… как-там-ее-фамилия. Приняв звонок, я в этом убедилась.

— Да? — мой голос прозвучал намеренно плоско, без эмоций.

— Привет, — голос Сплетницы был немножко другим — приглушенным, без привычной позолоты. Как у человека, измученного легким, но докучливым недугом. — Наш общий знакомый сказал, что я могу обратиться к тебе?

Я сделала глоток, позволив себе секунду паузы. Вспомнила, что Калверт вскользь упоминал о ее… затруднениях. Казалось, дело принимает интересный оборот.

— Приходи. Адрес знаешь?

—Знаю, — ответила Лиза, и на несколько секунд в ее голосе прорезалось привычное, едва уловимое самодовольство, будто она поймала меня на слабости.

—Приходи, — повторила я, не дав этой ноте развиться. — Я предупрежу ресепшен.

Положив трубку, я задержала взгляд на бокале, где играли золотые блики. Любопытно. Набрав номер ресепшена, я описала внешность блондинки и сообщила ее имя, давая добро на пропуск.

Отставив наполовину опустевший бокал в сторону, я сбросила с себя стягивающий костюм и укрылась в мягком, как облако, халате от отеля. Устроившись с ногами в глубоком кресле у окна, я задремала под монотонный гул города.

Меня разбудил сдержанный, но настойчивый стук в дверь. Я медленно открыла глаза. Сколько прошло времени? Окошко телефона сообщило: семнадцать часов. Ооо, уже вечер — пора пить чай. Я соскользнула с кресла, лениво потянулась, заставляя позвонки мягко хрустнуть, и неспешной походкой направилась к двери.

Ну, скажем так, Лиза выглядела... не очень. Цвет лица — землисто-серый, под глазами темные, почти синие тени. Взгляд, обычно насмешливый и такой всевидящий, сейчас был мутным и усталым.

— Проходи, — пропустила я ее внутрь, отступая от двери. — Ложись. Я примерно догадываюсь о твоих проблемах.

Лиза не стала ни спорить, ни кокетничать. Она лишь благодарно, почти по-детски, кивнула, прошла вглубь номера и без сил рухнула на застеленную мною ранее кровать, сдавленно вздохнув.

— Расскажи предысторию, — попросила я, стоя над ней.

Лиза снова вздохнула, болезненно сморщившись. —Чёртов Калверт. Чёртов Оружейник... Тогда это казалось несложным — устроить бузу и провокацию на вечере, организованном мэрией. Вывалять Героев в грязи. И у нас... в общем, получилось. Но мне досталось от этого мудака Оружейника. Какая-то хрень с его алебардой...

Тут она резко замолчала и скорчилась на кровати, вцепившись ладонями в живот, словно пытаясь удержать его от разрыва.

— Не продолжай, — быстро сказала я, садясь на край и беря ее холодную руку в свою.

Мне не нужны были подробности. Диагностика заняла пару секунд — мое внутреннее зрение легко проскользнуло сквозь ткани, обнаружив картину безрадостную и стремительно ухудшающуюся. Серьёзные внутренние повреждения брюшной полости, обширное внутреннее кровотечение, начинающийся перитонит. Последствия проявились во всей своей «красе», и обычная медицина могла бы и не успеть.

Я приступила к лечению. Пять минут концентрации. Пять минут, за которые я заставляла разорванные сосуды срастаться, подавляла воспаление, возвращала смещенные органы в правильное положение. Пять минут, чтобы устранить то, что верно загнало бы Сплетницу в могилу.

Наконец, я отпустила ее руку. Лиза медленно выдохнула, все ее тело обмякло, напряжение ушло, сменившись глубоким облегчением. Она вытянулась на кровати, словно впервые за долгие дни могла дышать полной грудью.

— Спасибо, Амелия, — ее голос был тихим, но уже без хрипоты боли. Она открыла глаза и посмотрела на меня, взгляд снова стал ясным и оценивающим. — Поговорим?

— Давай, — я встала и налила нам по бокалу вина, c таким же интересным вкусом, как сама эта беседа. Лиза кивнула, легко поднялась с кровати и устроилась в кресле напротив, подобрав под себя ноги.

— Ты знаешь, что Выверт — не только мутный тип и суперзлодей с неясными силами, но и, так сказать, носит два лица? — она сделала большой глоток, и вино, казалось, вернуло ей часть привычной язвительности. — Как Томас Кальверт он работает в СКП внештатным консультантом. И во многом, если не во всём, извещен об их проектах. И, естественно, дело Панацеи — вдруг взбрыкнувшей и пославшей всех на хер, — Лиза в выражениях не стеснялась, — не прошло мимо него.

Она отпила еще, ее взгляд стал жестким.

—Обсуждений, что с тобой делать, было много. От откровенно мудацких от Оружейника — «схватить и запереть» — до достаточно мягких от заместителя директора Ренника. Кстати, Пиггот склонялась именно к таким. Но Кальверт настаивал на жёстких действиях, соглашаясь с Оружейником. Он даже предлагал, чтобы именно он, Кальверт, возглавил операцию по твоему захвату. Видимо, эта сволочь рассчитывал именно на то, что сейчас и есть — на твою «добровольную» вовлеченность.

Она посмотрела на меня прямо, ее слова висели в воздухе, тяжелые и ясные. —И смотри, как получается: ты добровольно, по-деловому, «дружишь» с Кальвертом. Хотя и за деньги. Но поверь, те суммы, что он тебе заплатил, не отвечают реальной сложности задач. Хотя бы лечение Ноэль... Ну, сама понимаешь. Выверт, он же Кальверт, — паук. Не доверяй ему. И не доверяй тем «контактам» в Бостоне, что он тебе рекомендовал. Это его паутина. И в Бостоне такие же пауки. А ты, прости уж, немного наивная муха.

Я вздохнула, глядя на темную бордовую гладь вина в бокале. Отражение в нем было искажено. —Спасибо, Лиза. Отчасти мне это известно. Но не всё.

В номере повисла пауза, насыщенная невысказанным. —Давай, что ли еще по бокальчику, — ухмыльнулась я, нарушая напряженное молчание.

И мы выпили. Беседа продолжилась. А потом еще выпили. И стемневшее за окном небо Броктон-Бея медленно поглощало остатки дня вместе с нашими трезвыми расчетами.

Глава 6 Планы Выверта. Почти подруги.

POV Томас Кальверт

Томас Кальверт замер в кресле своего кабинета в СКП, погруженный в неприятные размышления. Тишина кабинета, обычно бывшая его союзником, сегодня давила. Панацея… Девочка оказалась непредсказуемо, катастрофически сильна. Её мимолетное упоминание об изоляции «Короны» и отключении сил кейпа висело в воздухе невысказанной угрозой.

Его разум, привыкший к бесчисленным развилкам реальности, с отвращением отвергал её уверения о «подсознательном желании». Может, в случае с Ноэль эта уловка и сработала, но Выверт не сомневался: в остальном Панацея могла принудительно разорвать связь с силой. У кого угодно. У него. У любого.

Он уже пытался. Бесчисленное количество раз, в тихих коридорах отброшенных возможностей, он прокладывал путь к захвату Целительницы. Но каждый раз его шаги прерывались, едва успев начаться — не стеной, а неким абсолютным, непреложным «нет», на которое не находилось обхода. Раздражение вызывала и собственная ограниченность: у него не было под рукой «карманного властелина», чей разум можно было бы бросить на штурм её психики.

Разговор с Аккордом о потенциальной поддержке Панацеи в Бостоне тоже зашел в тупик. Выверт едва не сорвался, едва не предложил поделить этот уникальный ресурс, но вовремя остановил себя. Слишком велик был риск. Он не был уверен, располагал ли Аккорд кейпом достаточной силы, чтобы сломить волю Панацеи, и мысль о том, что такой инструмент может быть обращен против него самого, заставляла быть осторожным.

В его сознании, словно шахматная фигура на доске, возникла другая, отталкивающая фигура. Сердцеед. Тот самый ублюдок, чья сила позволяла одним лишь взглядом превращать женщин в покорных рабынь, слепо влюбленных и готовых на всё. Они рожали ему детей, работали на него до изнеможения и с готовностью подставили бы горло под нож по его приказу. Целая гаремная община, состоящая из живых, дышащих марионеток, порожденная его отвратительной силой.

И здесь логика подсказывала беспроигрышный ход. Панацея — женщина. Молодая, обладающая уникальным даром, который мог укрепить его гарем до невиданных высот. Такой трофей не мог не заинтересовать Сердцееда. А что он мог предложить в обмен? У Выверта был на примете один раздражающий фактор — сын Серцееда, Алекс-Регент, сбежавший от отца. Что для Сердцееда ценнее: заполучить назад упущенную собственность или приумножить её, обменяв на самую могущественную целительницу в мире? Стоило лишь намекнуть, что Панацея может стать его величайшей рабыней, а сына он и так считает своей законной добычей.

Вот он — идеальный исход. Обменять Регента, этого никчемного сбежавшего сына, на Панацею. Пусть Сердцеед возьмет её. Пусть его сила сломит её волю, превратит в очередную послушную куклу в его гареме. Такой Панацея перестанет быть непредсказуемой угрозой и станет просто инструментом, доступ к которому можно будет получить через её нового хозяина. Это элегантное решение: он одновременно устраняет проблему, окупает потерю влияния на Неформалов и заводит ценные связи с одним из самых отвратительных, а значит, предсказуемых в своей алчности, партнеров.

Мысль оформилась, кристаллизовалась, найдя слабое место в патовой ситуации. План был чёрен и отвратителен, но он был единственным, в котором Выверт видел хоть какую-то возможность нажать на нужные рычаги.

И тут Выверта пронзила ледяная мысль — а не случится ли чего-нибудь, что вскроет его замысел? План был рискованным. Исчезновение Регента и Панацеи, а затем внезапное появление в канадском логове Сердцееда новой, невероятно могущественной «игрушки» — такие события не могли остаться незамеченными. Это могло направить ненужное внимание в его сторону. Слишком много умных голов были заинтересованы в судьбе Панацеи, ну а о Регенте тоже знали многие. Одна из них— Сплетница — так и вертелась в его мыслях. Регент был с ней в одной команде, и Выверт не знал, не поддерживала ли она тайных контактов с Панацеей за его спиной. Риск требовал проверки.

Он вызвал к себе медика и коротким кивком велел следовать за собой. Их путь лежал в особую комнату — звукоизолированную камеру, скрытую в недрах базы.

Помещение было почти пустым, если не считать одинокой койки, привинченной к полу. На ней, раскачиваясь в такт несуществующей мелодии, сидела девочка лет десяти. Это была Дина Алкот, племянница мэра Броктон-Бей, Роя Кристнера. Её захватили наёмники во время нападения Неформалов на центральный банк — идеальный отвлекающий манёвр. С тех пор Выверт держал её в состоянии химического полусна, имея возможность раз в сутки задавать ей вопросы. Дина могла ответить, указав вероятность того или иного события. Вопросов можно было задать только три — потом у несчастной начиналась чудовищная мигрень, обычная «головная боль умников».

Выверт шагнул в камеру. Девочка подняла на него мутные, невидящие глаза. В её тонких пальцах замер маленький потрёпанный плюшевый мишка.

— Здравствуй, дружок, — голос Выверта был мягким, почти отеческим, отчего становилось только страшнее. — Скажи мне, какова вероятность того, что Панацея уедет в Бостон?

Девочка безучастно смотрела на стену, а затем её лицо исказилось гримасой боли.

—Конфетку... — тихо простонала она. — Дай конфетку... Голова болит...

— Сначала ответь, — не дрогнув, повторил Выверт.

— Восемьдесят... целых пятьдесят четыре сотых процента, — выдавила она, и по её щекам покатились слёзы.

— Хорошая девочка. А какова вероятность, что мне удастся план с Сердцеедом?

— Семьдесят шесть... целых три сотых процента, — ответила Дина, её пальцы судорожно сжали мишку.

— Последний вопрос, — Выверт наклонился к ней, его тень накрыла ребёнка. — Какова вероятность, что Панацея может погибнуть в ближайшее время?

Дина снова посмотрела на Выверта. В её глазах, полных немой боли и страха, плескалось отчаяние. Плюшевый мишка выскользнул из её ослабевших пальцев и бесшумно упал на пол.

—Пятьдесят три... целых пятьдесят четыре сотых процента, — она разрыдалась, сгорбившись и обхватив голову руками.

Выверт замер, впитывая цифру. Пятьдесят три процента — это не случайность, это вполне реальная угроза. План был не просто рискованным; он мог привести к уничтожению ценного ресурса. Он резко дал отрывистый знак медику. Тот без лишних слов подошёл к Дине, профессионально закатал рукав её худенькой руки и ввёл укол. Судороги постепенно покинули тело девочки, её сознание уплыло в искусственное забвение, оставив в комнате лишь тяжёлое, тревожное молчание и цифры, которые теперь жгли разум Выверта.

«Решено, — мысленно подвел он черту, с наслаждением отбросив моральные соображения как ненужный хлам. — Все же этот вариант стоит проработать».

END POV Томас Кальверт

Утро добрым не бывает. А для меня все возможно.

Проснулась я с абсолютно ясной головой. Окинула взглядом поле вчерашней битвы — сгрудившиеся на полу пузатые бутылки, кто ж их, спрашивается, считал? — и с интересом посмотрела на Лизу. Теперь она для меня определённо была Лиза, а не просто попутчица по застолью и мутная умница и суперзлодейка. Она металась на соседней стороне кровати, издавая тревожные, похожие на стон вздохи. «Фу, — мелькнуло у меня в голове, — что могут подумать некоторые извращенцы». Мы были одеты. Ну… почти.

Вчера мы, конечно, целовались. Но, как оговорилась Лиза, строго «по-сестрински». Хотя тут же, голосом, внезапно заплетающимся от искренности, призналась, что секс для неё — проблема. Её дар, её проклятие — силы без спросу сообщают все подробности о возможном партнере, выворачивают наизнанку каждую болячку, каждую грязную мысль. А я… а я с чисто биологической точки зрения оказалась почему-то совершенным нулём. Ни болезней, ни микробов, ни намёка на духовную порчу — ничегошеньки. Для меня это не новость — заболеть или подхватить вирус я не могу в принципе. Мой организм — стерильная крепость, он уничтожает всё чужеродное.

Так вот: у Лизы голова раскалывалась на части, а у меня — нет.

Лиза приоткрыла глаза-щёлочки, и в них плеснулась немое укоризненное обвинение. Её пальцы беспомощно задрожали в воздухе, делая короткий, просящий жест.

— Вы, девушка, пить не умеете, — с наслаждением выдохнула я, наслаждаясь своей чудовищной трезвостью.

Но издеваться дольше не стала. Я протянула руку и коснулась её виска. Одно лёгкое, почти невесомое касание — и свинцовую тяжесть, тошноту и боль я стянула с неё, как грязную простыню.

POV Сплетница

Когда свинцовая туча в голове растаяла под её прикосновением, я блаженно вздохнула, ощущая, как ясность возвращается в сознание.

—Кофе? — выдохнула я, больше как молитву.

Амелия усмехнулась. Она подошла к телефону, набрала номер ресепшена и заказала два кофе и булочек. Потом повернулась ко мне, подняв бровь.

—Ну что, прояснилось? Или ещё какие-то эпичные фрагменты вчерашнего требуют восстановления?

Вот ведь. Но сейчас было не до шуток.

—Помнишь тот цирк с Центральным банком? Наше блестящее выступление? — я поморщилась. — Так вот, это был всего лишь фон. Разводка для Героев, пока наёмники Выверта похищали Дину Алкот. Племянницу мэра, между прочим.

Я увидела, как в глазах Амелии мелькнуло понимание.

—Дина — один из сильнейших предсказателей, каких я встречала. А этот ублюдок держит её где-то на своей базе, на наркотиках, выжимая из неё прогнозы, как из лимона сок. — Я посмотрела на неё прямо, стараясь вложить в слова всю возможную серьёзность. — Это тебе для общей картины. Не доверяй ему, Амелия. Ни на секунду.

Мы помолчали, и в тишине номера повисла тяжёлая, невысказанная тревога. Я видела, что она не просто слушает — она примеряет эту информацию к своей картине мира. И немного по новому глядит на меня.

— Да, кстати, — словно спохватившись, добавила я, — меня на днях ловила Трещина. Просила о встрече. Кому-то в её команде понадобилась помощь. Думаю, тебе стоит позвонить. — Я протянула ей листок с номером. — Они наёмники, но… вдруг пригодится.

Вскоре принесли заказ. Мы допили кофе, и это молчание было уже другим — не неловким, а почти комфортным, таким, какое бывает между подругами, которые понимают друг друга без слов. Мои мысли были о Дине, о паутине Кальверта, но теперь эта тяжесть была не такой одинокой. Я чувствовала, что в Амелии нашла если не союзника, то того, кто способен понять масштаб этой грязи.

Потом я встала, чтобы уйти.

—Держись, — сказала она у порога, и в её голосе прозвучала что-то похожее на поддержку.

—Ты тоже, — кивнула я.

Мы расстались почти что подругами.

END POV Сплетница

Глава 7 Трещина. Катастрофа.

Дверь закрылась за Лизой, а я еще минут пятнадцать ходила по номеру, ощущая на языке привкус кофе и тревоги. Выпила вторую чашку, выкурила сигарету, пытаясь усмирить внутреннюю бурю. «Нужен ли мне этот звонок?» — мысленно переспрашивала я сама у себя. Они наёмники, да. Но они не работают с откровенным дерьмом в Броктон-Бей, они работают в других местах. Например, в Бостоне. А в Бостоне я собираюсь начать жить своими силами. И можно ли считать команду Трещины хоть каким-то прикрытием? Ладно. Что я о них помню: пять кейпов, двое — «Дело 53», и девушка-аутистка со способностью искажать реальность. Очевидно, помощь может понадобиться только ей. Ладно.

Я набрала номер, который дала мне Лиза. Несколько гудков, и…

— Я слушаю, — раздался низкий, слегка хриплый голос. Трещина.

— Это Панацея.

— Да, я Трещина. Я просила о встрече.

— И? — я старалась, чтобы мой голос звучал нейтрально, но в ушах стучало: «Ни кому…».

— Ты можешь подъехать в «Паланкин».

— Почему именно там? — мгновенно насторожилась я.

— Нашему члену команды нужна помощь. Но она… особенная.

Ясно. Речь идет о Лабиринт — той самой девушке-аутистке, чье сознание было заперто в собственном лабиринте, а реальность подчинялось ее воле.

— Алло, Панацея? — голос Трещины вернул меня к реальности. — Мы будем обязаны. И ты сможешь обращаться к нам. В первую очередь мы будем рассматривать именно твои просьбы.

В ее словах сквозила надежда. Это был риск. Но и возможность. В мире, где Кальверты плетут свои сети, иметь хоть каких-то союзников — уже преимущество.

— Хорошо, — наконец сказала я, принимая решение. — Но учтите, я буду с питомцем.

— Хорошо. Мы вышлем машину в ответ на твою СМС-ку с адресом.

Я положила трубку. Пусть будет «Паланкин». И мысленно обратилась к Химере.

Я решила подождать транспорт возле гостиницы. Лифт доставил меня вниз, я пересекла холл и вышла на улицу. На улице, моросил непрекращающийся мелкий дождь. У дверей стоял все тот же молодой швейцар. Проходя мимо, я снова почувствовала его взгляд, скользнувший по мне с особым, неприкрытым вниманием к моей заднице.

Пока я спускалась по лестнице от дверей отеля к тротуару, в отместку, я специально начала сильнее раскачивать бедрами. Это была чистой воды проказа и насмешка, маленький спектакль для никчемного зрителя, разыгранный под аккомпанемент назойливого дождя.

Пока ждала машину от Трещины, я, прячась под узким козырьком, достала из сумочки пачку сигарет, с трудом прикурила. Вскоре к обочине, поднимая брызги, подкатил неприметный белый микроавтобус. Боковая дверь с глухим щелчком отъехала в сторону, ударившись о стопор. Из темного салона мне призывно помахали.

Бросив окурок под ноги, я залезла внутрь. Салон оказался просторным. На заднем сиденье восседал Тритон. Он был «Делом 53» — кейпом, чья сила безвозвратно исказила тело. Зеленоватая кожа, покрытая тонким слоем слизи, казалась еще более влажной и скользкой в этом вечном полумраке дождливого дня. Самым примечательным был хвост — длинный и мощный, точь-в-точь как у тритона, который не заменял ему ноги, а просто был, тянулся за ним по сиденью.

Если я правильно помнила, у него была дурная привычка — шутить, предлагая (или не предлагая) дотронуться до кожи собеседника и погрузить его в наркотический трип. Его тело вырабатывало органический галлюциноген, который в достаточной концентрации мог уложить на лопатки даже Лунга.

Салон фургона мерно покачивало на городских кочках. Тритон, казалось, счёл зазорным это молчание и принялся его заполнять.

— Так ты и есть та самая Панацея, — начал он, его голос булькал, как вода в засорившейся трубе. — Говорят, можешь одним прикосновением исцелить что угодно. Правда?

Он сыпал вопросами о всяких пустяках, делая вид, что просто коротает время. Я отвечала односложно, чувствуя подвох. Его глаза, большие и влажные, скользили по мне с нескрываемым любопытством, а пальцы с бледными перепонками нервно барабанили по бедру.

— Поразительно, на что способны силы, — с фальшивым придыханием протянул он.

В этот момент фургон занесло на повороте. Тритон «неуклюже» накренился и протянул руку, будто ища опоры. Его прохладные, влажные от слизи пальцы коснулись моего запястья. Он тут же отдернул ладонь, но на широком рте расползлась торжествующая ухмылка. Он ждал — ждал, когда мои движения замедлятся, взгляд помутнеет, тело обмякнет под действием его нейротоксина.

Но ничего не произошло.

Я медленно перевела взгляд с его руки на лицо. Мои зрачки не расширились, дыхание осталось ровным. Я лишь чуть приподняла бровь, глядя, как его ухмылка тает, сменяясь недоумением, а затем — первой, острой искоркой страха.

— Как... — начал он.

Но моя рука, та самая, к которой он прикоснулся, была быстрее. Я намеренно прижала кончики пальцев к его прохладной, скользкой коже. Легкое касание. Этого хватило.

Его булькающие слова захлебнулись. Глаза остекленели. Все мышцы, включая мощный хвост, разом обмякли. Он рухнул на пол с глухим стуком, погруженный в искусственный, мгновенный паралич.

Когда фургон остановился у бара «Паланкин», я вышла и на мгновение задержалась, изучая место. Невысокое здание из темного кирпича с аккуратной вывеской, залитой теплым светом. Перед входом, на скамейках и бордюрах, толпилась разношерстная молодежь. Гомон голосов, взрывы смеха — жизнерадостный хаос, слегка театральный.

Дверь фургона за моей спиной открылась. Водитель, мельком глянув на тело Тритона, лишь тихо хмыкнул, будто видел такое не раз, и направился к охранникам. После недолгого разговора один из них — крепкий, в темной рубашке — отделился от стены и подошел ко мне. Он встал в двух шагах, молча и вопросительно уставившись на меня.

— Я к Трещине, — ровно сказала я.

Охранник медленно кивнул, без тени эмоций, и отточенным жестом указал на дверь.

Внутри «Паланкин» оказался просторным и полутемным. Голые кирпичные стены, высокий потолок, прохладный воздух, пропахший озоном, сладкими коктейлями и пылью. Зал тонул в сумраке, нарушаемом лишь призрачным свечением неона, очерчивавшим контуры танцпола, где под давящий электронный бит двигались несколько пар.

Мой взгляд скользнул по массивной лестнице на антресоль, но в этот момент воздух содрогнулся от тяжелых, мерных шагов. Я обернулась — и замерла.

Ко мне приближалась массивная фигура, которую сложно было назвать просто человеком. Его тело, грузное и огромное, скрывал мешковатый балахон. Но лицо... Лицо было бледным, почти прозрачным, а вместо кожи — сплошной покров из серых, перламутровых пластин, словно панцирь черепахи или скопление плоских раковин. Из этого неподвижного лика смотрели на меня усталые, очень человеческие глаза.

— Я Грегор, — прозвучало низко, будто из пустой бочки. — А ты Панацея. Спасибо, что пришла. Извини за того придурка. — Он кивнул в сторону двери. — Пойдем. Трещина ждет. И Эль... — он тяжело вздохнул, и его массивные плечи опустились. — Эль ты увидишь. Сама.

Мы поднялись по лестнице, ступени которой слегка прогибались под его тяжелой поступью. Наверху, в глубине антресоли, меня ждала Трещина.

Она была одета в белую костюмную рубашку с подвёрнутыми рукавами и черные широкие брюки, заправленные в блестящие черные сапоги для верховой езды с металлическим носком. Её волнистые тёмные волосы были собраны в конский хвост. На лице была матерчатая полумаска, скрывающая ее личность чисто символически. Было ли это актом доверия или ответным жестом, ведь я в свою очередь не носила маски.

— Панацея, — устало вздохнула она, — Благодарю, что пришла.

Она жестом указала на небольшую комнату. Грегор остался у входа, его фигура надежно заслонила проход.

— Речь идет о Лабиринт, — начала Трещина, без предисловий. — Ее сила — создавать и изменять пространство, превращая его в сложные, сюрреалистические лабиринты, отражающие ее внутренний мир. Но ее разум... заперт в собственном сознании. Она — аутист, почти не способная к коммуникации, живущая в реальности, которую понимает лишь она одна.

Трещина повернула ко мне, —Ее сила бесценна. Но ее уязвимость делает ее мишенью. Я хочу, чтобы она могла функционировать, а не просто существовать. Я прошу тебя: помоги ей. Помоги ей построить мост между ее реальностью и нашей. Ей не нужно становиться обычной. Ей нужно обрести связь.

Когда я вошла в комнату, Эль сидела неподвижно, уставившись в стену. Ее платиновые волосы — неестественно светлые для взрослой девушки — выбивались из небрежного пучка. В слишком просторном фиолетовом свитере она казалась хрупкой и беззащитной.

С этой девушкой почти девочкой мне хотелось быть правильной, — Ты даешь ли мне разрешение на излечение, — мой голос звучал тихо.

Не дожидаясь ответа, я положила ей ладонь на лоб — и погрузилась в лабиринты ее разума.

Это не было сознание в привычном понимании. Передо мной раскинулся целый город из света и тени, где улицы сами перестраивались по непонятным законам. Я видела не нейроны, а узлы — точки, где сходились миллионы решений. Ее сознание говорило на языке геометрии и чистого смысла, лишенного слов.

Я начала не с ломки, а с архитектуры. Вырастила регулятор — живой процессор, встроенный в глубинные структуры. Он стал буфером, отсеивающим шум роя и оставляющим лишь чистые данные. Он же взял на себя рутину контроля, чтобы разгрузить её сознание для чего-то большего.

Встроив биологический регулятор, я одновременно синтезировала в её гипофизе новый нейромедиатор — апаксилин. Вещество помогало нервной системе перестраиваться, снижая тревожность и облегчая интеграцию забытых ощущений— вкус, запах, простую радость.

Самым трудным стало воссоздание связей. Я заново прокладывала нейронные тропы к забытым уголкам её разума, тем, что отвечают за сопереживание, за дрожь от прикосновения, за тепло в голосе. Настраивала протоколы, чтобы сигналы от людей вызывали не только тактическую оценку, но и отклик где-то глубоко внутри.

С этим интерфейсом на месте можно было возвращать к жизни заброшенные территории. Я будила спящие зоны, отвечающие за обычные чувства — вкус, запах, простое ощущение собственной кожи. Выравнивала химический фон, гася постоянный гул тревоги, давая нервной системе передышку, возможность вспомнить, каково это — не быть на взводе.

И это был не конец. Моя конструкция потребует долгой настройки, калибровки под нагрузку. Я встроила предохранители, чтобы система не рухнула назад при первой же буре.

Я наблюдала, как её взгляд медленно скользит по потолку, затем по собственным рукам. Пальцы сжались и разжались — не как инструмент, а с осторожным удивлением. Воздух на коже. Вес ресниц. Гулкость тишины без фонового шума роя.

Она повернула голову. Во взгляде больше не было щитка из фрагментированного внимания.

Спасибо, — произнесла она, и голос ее прозвучал. Потом ее глаза закрылись и девушка погрузилась в нормальный сон, а не путешествие по иллюзиям.

Я кивнула, отступая. Моя работа закончена. Теперь ей предстояло заново учиться — не выживать, а жить. С новыми нейронными путями, с апаксилином в крови, с миром, который вдруг обрел объем, запах и вкус.

POV Трещина

Трещина стояла у стены, скрестив руки, и наблюдала. Она не сводила глаз с рук Панацеи, с лица своей подопечной, стараясь не пропустить ни одной детали, ни одного намёка на боль или ухудшение. Она молчала, как тень, но её присутствие было ощутимо — напряжённое и бдительное.

Когда Панацея наконец отстранилась, выглядя уставшей, но удовлетворённой, Трещина тихо выдохнула. Лабиринт не просто спала. Выражение её лица было мирным, по-взрослому осознанным, без искажавшей его прежде пустоты.

— Всё, — так же тихо сказала Панацея. — Готово.

Трещина кивнула, её взгляд на секунду задержался на спящей. Потом она мотнула головой в сторону двери.

—Пойдём ко мне. Надо поговорить.

Через пару минут они сидели в её кабинете — комнате с голыми стенами, заваленным столом и парой мониторов. Ничего лишнего. Трещина откинулась на стуле.

— Ну, так как она? — спросила она без предисловий, хотя ответ уже был ясен.

— Всё стабильно, — так же просто ответила Панацея, — Нейронные связи восстановлены. Она... вернулась. Будет приходить в себя, но это уже вопрос времени.

Трещина кивнула, её плечи чуть расслабились.

—Хорошо. Спасибо, что пришла и помогла, — произнесла она немного сдавленно, глядя куда-то в сторону монитора. — Я знаю, ты могла и отказаться. Для тебя это... лишние хлопоты.

Панацея пожала плечами.

—Я сказала, что помогу. И помогла.

— Да, но всё равно. — Трещина вздохнула и провела рукой по столу, отодвигая папку с бумагами. — Ладно. Ты потратила на это своё время и силы. Я должна вернуть должок. Значит, так: если понадобится помощь — моя или кого-то из команды — скажи. Один раз, без лишних вопросов. Решим проблему.

Она открыла ящик стола, достала простой телефон-«жучок» и протянула его Панацее.

— Держи. Если что — звони на единственный номер в памяти. После этого... считай, мы в расчёте. Больше приставать не буду.

Панацея взяла телефон, повертела его в руках и кивнула.

—Договорились.

Она встала и вышла, не сказав больше ни слова. Трещина снова осталась одна.

END POV Трещина

После всего этого я решила, что заслужила пару хороших коктейлей. Я устроилась в полумраке у стойки, томно потягивая ледяной напиток и затягиваясь сигаретой, наслаждаясь музыкой и покоем.

Покой, как водится, длился недолго.

К стойке подвалила пара подвыпивших юнцов. От них разило дешевым пивом и юношеской уверенностью в своей неотразимости.

—Э, красавица, скучаешь? Скучаешь, я спрашиваю! — один из них попытался обнять меня за плечи.

Я уже мысленно прикидывала, как бы ловко парализовать их обоих, чтобы они застыли в своих дурацких позах. Вариант с Химерой, которая уже давно притаилась в темном проулке возле бара, тоже выглядел заманчиво. Но все стало проще.

Из темноты возник Тритон. Он просто подошел и встал между мной и юнцами, своей спиной закрыв меня.

—Парни, — его голос прозвучал тихо, но с такой интонацией, что у них сразу выветрилась вся бравада. — Вам пора. Идите домой.

Они узнали его и мгновенно протрезвели и испарились, пробормотав извинения.

Тритон повернулся ко мне. Его амфибийные черты, обычно выражавшие легкую отстраненную иронию, сейчас были искажены настоящим смущением

—Извини за это. И... — он отвел взгляд, его перепончатые пальцы сжались. — И за тот идиотский трюк в микроавтобусе. Я переступил черту. Мне стыдно.

Я просто подняла бокал, давая понять, что не держу зла. Но он не уходил, будто что-то тяготило его сильнее.

— Ты же... ты только что была с Лабиринт? — он спросил почти шепотом. Эта девочка была их общим уязвимым местом, их младшей сестренкой, которую все безумно опекали.

Я кивнула, делая глоток.

— Ты ей помогла? С ней всё... она в порядке?

Еще один кивок с моей стороны.

Казалось, из него выпустили весь воздух. Он поник, и вина на его лице стала почти осязаемой, тяжелой и влажной, как его кожа.

—Боже... Я пытался тебя «уложить», а ты... ты вернула её нам, — он прошептал это с таким благоговением и стыдом, что стало почти неловко. — Прости. Я был придурком.

Я простила. Легким движением головы указала на свободный стул за своим столиком. Он понял и, после секундного замешательства, тяжело опустился на сиденье.

Выпив по паре коктейлей — он пил что-то мутно-зеленое — я намекнула, что неплохо было бы вызвать такси за счет заведения. Тритон лишь кивнул и отошел к бару, щелкая кнопками на своем телефоне.

За непринужденной болтовней о пустяках прошло минут двадцать, пока за стеклом не замерло желтое такси. Машина без лишних слов доставила меня к гостинице.

Поднявшись наверх и проигнорировав налипший взгляд молодого швейцара, я наконец осталась одна. В номере, прислонившись лбом к прохладному стеклу окна, я подвела итог дня. Вердикт был прост: я заслужила бокал шампанского и возможность понежиться в горячей ванне до полного забвения.

Последние капли шампанского на дне бокала мерцали в полумраке ванной комнаты. Горячая вода унесла напряжение прошедшего дня, мышцы обмякли, а мысли плавно и лениво текли в одном направлении — к предстоящему отъезду. К тёмно-синим чемоданам, аккуратно стоящим в прихожей, к тихой жизни в Бостоне, где никто не будет тыкать в меня пальцем и требовать очередной «аванс». Я почти физически ощущала вкус этой свободы, сладкий и призрачный, как аромат цитруса от шампанского.

И этот хрупкий мирок, сотканный из пара и надежд, был разорван в клочья оглушительным, настойчивым трезвоном.

Пальцы сами сжались на стекле бокала. Глоток воздуха, который секунду назад был таким же спокойным, как пар над водой, теперь обжёг лёгкие. Я нажала на ответ, и голос Александрии, которого не хотела слышать ближайшие лет десять, прорезал тишину.

— Панацея!

—Что, — мой голос прозвучал плоско и безжизненно, — Очередной сеанс терапии Эйдолону?

— Нет. Левиафан. В Броктон-Бей через час.

Всё внутри похолодело и сжалось в тугой, болезненный комок. Чёрт. Чёрт бы побрал этот канон, этот город и всех, кто в нём застрял. Расслабленность испарилась, словно её и не было, оставив после себя лишь горький осадок и знакомую тяжесть на плечах.

— И что? — прозвучало резко, почти вызывающе. Мой тон, внезапно обретший стальные нотки, заставил Александрию на той стороне на секунду замолчать.

— Я прошу тебя, Панацея, помочь в битве. Пострадавших будет много. Это будет очередной аванс с твоей стороны. Я обещаю, в Бостоне для тебя будет режим полного благоприятствования.

«Аванс». Это слово вонзилось в сознание, как шип. И снова эти намёки, этот шантаж, прикрытый сладкими обещаниями. Мой отъезд, моя единственная личная тайна, превратилась в дешёвый секрет Полишинеля, в разменную монету в их играх. Я не кричала о нём налево и направо! Разве что... Выверт. Ему, в минуту слабости, мельком... Сука.

Хмуро глядя на дождь, моросящий за окном, будто бы смывавший последние следы моего спокойствия, я сдавленно выдавила:

—Ладно. Где будет расположен госпиталь?

Глава 8 Левиафан.

Люди как люди, и милосердие иногда стучится в их сердца…

За окном тоскливо завывала тревога. Словно гигантская раненая птица, она выла на всю округу, предвещая неотвратимую беду.

Я с раздражением пнула аккуратно выставленные полчаса назад чемоданы. Вся эта идиллическая подготовка — собрать багаж, дать чаевые носильщику, чтобы он так же аккуратно отправил его в холл до приезда такси на автовокзал — теперь казалась верхом глупости. Другой жизни.

Резким движением я открыла бар и налила себе полный стакан виски. Золотистая жидкость обжигала горло, но легче не становилось. Да, мой организм, благодаря симбионту, мог нейтрализовать эффект алкоголя — я могла регулировать это. Но сейчас меня потряхивало не от страха, а от яростного, непримиримого столкновения с реальностью, которую не мог принять даже мой измененный разум. В этой новой жизни, полной хаоса и треша, появление угрозы такого масштаба выбило меня из колеи. Левиафан. До сих пор это было лишь жуткой фантазией, сюжетом для блокбастеров. А теперь это — реально. Неумолимо. Неостановимо.

«Все. Все, хватит. Надо брать себя в руки».

Мысленно, я отключила все ограничения симбионта. Мой встроенный биокомпьютер перешел на полную мощность, смывая волной холодных расчетов страх, неуверенность и подступающую истерику. Тело наполнила заемная энергия, а кожу покрыла прохладная, живая броня из графеновой чешуи.

Окружающая микроорганика сгустилась в видимый туман и легла на мои плечи уже узнаваемым всеми балахоном Панацеи. Но на этот раз плотность органического материала была предельной, какую только могли выдать мои силы, а его прочность не уступала графеновой броне на моей коже.

Еще раз глубоко вздохнув, Я ПОЗВАЛА.

В ответ сквозь вой сирены прорвался знакомый ментальный импульс. Моя Химера, черная бронированная тень, неслась ко мне. Одновременно я мысленно пробудила черное хитиновое море в подземной пещере, отдав команду: «На поверхность!» Вступил в действие основной протокол «Белой Лилии».

Со звоном, похожим на крик, разлетелось большое окно номера. Химера, тяжелая и стремительная, втиснулась в проем и обрушилась на пол, заполнив собой четверть пространства комнаты. Уже не испытывая ни капли сомнений, я забралась на ее спину.

Без разбега, мощным толчком, она выпрыгнула в зияющую пустоту окна, в пронзительный ветер и вой сирены, навстречу надвигающемуся Левиафану.

Спина Химеры, достигавшей двух метров в холке, была твердой и недвижной, как палуба живого корабля, плывущего в бурном человеческом море. Мы двигались сквозь потоки эвакуирующихся горожан, и даже угрожающий вид моего ездового и моя собственная, неподвижная фигура не меняли главного — мы двигались против этого отлива, текущего от эпицентра беды. Химера неуклонно несла меня к месту сбора кейпов, вышедших на битву с Левиафаном.

Чем ближе мы подходили к цели, тем безлюднее становились улицы. Наконец, мы достигли невзрачного шестиэтажного здания из темного кирпича на холме. Возле него, на почти пустой парковке, уже стояли бронированные фургоны СКП и впечатляющая четвероногая машина Дракона, похожая на сторожевую горгулью. Все взгляды были прикованы к надвигающейся с океана непроницаемой стене дождя.

Когда Химера ступила на асфальт парковки, на нас обрушилось молчаливое напряжение десятков пар глаз. Многие узнавали меня. Некоторые, особенно Герои, Оружейник и взрослые члены Новой Волны, смотрели на меня со скрытой агрессией и презрением. Но в воздухе висело неписаное правило — перемирие во время битвы с Губителями, и они молча отводили взгляды.

Мой взгляд упал на Славу. Увидев меня, она вся встрепенулась. Ее лицо озарилось — радостной надеждой и тут же испуганной тревогой. Она сделала шаг вперед, но взрослые члены Новой Волны тут же ее остановили, не дав нам возможности приблизиться друг к другу.

В стороне я заметила и Белую Лилию многие смотрели на ее хрупкую фигурку с жалостью и недоумением.

Я спешилась и, игнорируя тяжелые взгляды, направилась к входу. Внутри было полно кейпов. Мое появление вызвало шепотки. Я скользнула взглядом по знакомым лицам. Члены Империи Восемьдесят Восемь: Кайзер, Фенья и Менья, Крюковолк, Чистота. Знакомые местные и незнакомые иногородние Герои и, конечно, триумвират — Легенда, Александрия и Эйдолон, стоявший в стороне. Александрия бросила на меня взгляд и кивнула.

Легенд взял слово, его голос был серьезным и весомым. Он не скрывал суровой правды: «Погибнет каждый четвертый». Он рассказал о тактике Левиафана, его силе, скорости и главной уязвимости города — огромном подземном озере, которое чудовище могло обрушить вместе с половиной Броктон-Бей. Его слова висели в воздухе тяжелым свинцом, пока за окном бушевал ливень.

Затем Оружейник сухо и деловито объяснил принцип работы коммуникационных браслетов от Дракона. Легенда попросил встать тех, кто уже сражался с Губителями, и я увидела, как вместе со мной поднимается около трети зала — ветераны этих адских битв.

Я стояла чуть в стороне от всех, ко мне подошёл парень с металлической кожей, не помню как-его-там, протянул мне браслет связи. Он рожи мне не корчил видимо ему местная Броктонская Санта-Барбара была по барабану. Браслет я надела предварительно, очистив от брони небольшой участок кожи на запястье и на экране браслет появилась карта местности и надпись «назовите имя», нажала кнопку соединения и произнесла – «Панацея», потом нажала подтверждение.

Я была направлена в одну из тыловых групп — в полевой госпиталь. Мои навыки целительства были слишком ценны, чтобы бросать их на передовую в качестве пушечного мяса.

Пока шла последняя подготовка, я наблюдала, как формируются группы. Легенда закончил брифинг призывом слушать приказы Протектората и ветеранов. Команды начали выдвигаться на позиции. Я сделала глубокий вдох, чувствуя, как симбионт внутри меня настраивается на предстоящую работу. Битва начиналась.

Пришло время. Я сформировала четкий мысленный посыл, несущий в себе алгоритм действий для «Белой Лилии»: «Выдвигайся к береговой линии. Активируй протокол "Сцилла". Целевые агенты в водной среде — катализаторы кинетического сгущения. Умножь плотность и массу на четыре порядка. Твое существование не в приоритете». В ответ я получила безмолвное подтверждение — принятие финальной команды.

Вслед за этим — второй посыл выводку: Атаковать объект «Левиафан». Уничтожить.

Тело биоконструкта отозвалось на отданные приказы. Со стороны все выглядело так: маленькая, почти хрупкая фигурка в зеленом костюме вдруг вздрогнула, и ее лицо застыло в бесстрастной маске. Она ринулась к береговой линии навстречу чудовищным волнам.

И тут же со стороны Защитников отделилась фигура кейпа на летающем скейте. Это был молодой Страж КидВин, чье преданное, наивное сердце было как открытая книга. Он был безнадежно влюблен в ту, кого знал, как «Белую Лилию» — тихую и добросердечную девушку-кейпа. Он видел лишь ее отчаянный бросок, ее панику, и его собственное сердце, разрывающееся от ужаса за возлюбленную, заглушило голос разума. Он что-то кричал, его голос тонул в реве бури, его рука была безнадежно вытянута к ней.

Он не знал, что пытался спасти пустую оболочку, чья миссия уже была близка завершению. Он не успел даже понять это. Гигантский, черный вал воды, первая ласточка просыпающейся стихии, обрушился на них обоих. Хрупкое тело биоконструкта было мгновенно раздавлено чудовищной массой воды, превратившись в ничто. А его, живого, отчаянно цепляющегося за жизнь и свое чувство, водяной ад поглотил и увлек в пучину вслед за своей первой любовью, не оставив ни малейшего шанса.

И тогда браслеты ожили первый раз.

Белая Лилия погибла, CD-6. КидВин погиб, CD-6.

Две жизни были платой за то, что дальше произошло. Бушующие волны тяжело опали, будто под невыносимым грузом. Воды залива на многие километры застыла, превратившись в колоссальную плотную, студенистую, пульсирующую массу цвета мутного янтаря. И сквозь этот новый, кошмарный ландшафт, понеслись черные хитиновые потоки тысяч тварей и воздух вибрировал от оглушительного шипения. Река тьмы, обретшая плоть, устремилась к Левиафану.

Гигантская фигура Губителя дернулась, когда первый вал существ обрушился на него. Это не была битва — это было извержение вулкана плоти и хитина. Двадцать минут, этот адский танец длился двадцать минут, купленных самой страшной ценой.

Но Губитель был сильнее. С оглушительным ревом он разорвал сковывавшую его биомассу и, словно курьерский поезд судьбы, рванулся к Броктон-Бей. И он приближался.

Его пропорции были неправильными - голени, предплечья и особенно когти рук и пальцы ног были слишком длинными для его роста. Он приближался в потоке воды, двигаясь изящно, но как будто с ленцой. Его руки мотались туда-сюда, как маятники, цепляя когтями поверхность воды, а верхняя часть тела моталась из стороны в сторону с каждым шагом, как будто его рост был слишком велик для такого телосложения. Его пятнадцатиметровый хвост хлестал по сторонам в такт поступи - возможно, он также помогал чудовищу поддерживать равновесие.

Водяной шлейф тянулся за ним, объемом приблизительно равный объему его тела - десятки кубометров воды. "Шлейф" стекал по нему и потоком обрушивался в море.

Он приближался. Герои и злодеи выстраивались в боевые порядки и что-то кричали, но я все равно ничего не слышала.

Я сделала все, что могла. Левиафану хватало мишеней и без меня, а у меня было обещание, которое жгло душу. Развернув химеру, я рванула по крышам в сторону госпиталя.

Над городом бушевала водяная стена. Левиафан не просто нападал — он перекраивал саму реальность Броктон-Бей. Сплошная пелена дождя хлестала по лицу, превращая улицы в бурные реки. Волны высотой с трехэтажные дома обрушивались на прибрежные кварталы, смывая машины и вырывая с корнем деревья. Где-то вдали, сквозь вой ветра и грохот рушащихся зданий, слышался зловещий гул — предвестник новой волны, которая шла из океана.

С крыш открывалась панорама ада. Город истекал кровью, затопляемый разбушевавшейся стихией. Тысячи людей метались в панике, давя друг друга в давке, пытаясь уйти от наступающей воды. Другие стояли в оцепенении, не в силах осознать ужас происходящего. Воздух гудел от криков, а где-то в стороне потерявшийся ребенок надрывался, звал мать...

Среди этого хаоса находились те, кто не поддался страху. Полицейские в порванной форме — не герои, а просто люди, выполнявшие свою работу до конца. Рядом с ними — обычные горожане: мужчины и женщины, которые тащили раненых, образовывали живые коридоры, подбирали с земли потерявших сознание. Они помогали чем могли — поддерживали, перевязывали раны, просто говорили ободряющие слова. Их лица были серыми от усталости и страха, но руки не дрожали.

В тот миг я почувствовала, как что-то обрывается внутри. Я могла бежать — должна была бежать, могла нарушить обещание Александрии. Но вид этих простых людей, оставшихся людьми в аду, пригвоздил меня к этому городу.

Госпиталь.

Вестибюль полевого госпиталя был огромным, как ангар. Снаружи бушевала непогода, и сквозь частично выбитые окна врывались порывы ветра, гоняя по полу лужи и мокрые листья. Воздух не был спертым — его постоянно обновляли сквозняки, но от этого не становилось легче: он был холодным, влажным и нес с собой запах мокрой земли, крови и антисептика.

Людей было много, но царила не паника, а напряженная организация. Медперсонал старался действовать быстро. Санитары с носилками пробивались через толпу, волонтеры раздавали одеяла помогали как могли раненым.

Меня заметили сразу. Едва я переступила порог, ко мне подошел медик в мятом халате — усталая женщина с планшетом, на котором были исписаны листы. Она коротко кивнула, - Панацея. Пожалуйста идемте со мной.

Она проводила меня к отгороженному участку, где уже выстроилась первая очередь. Хаос пытались не допускать, несколько санитаров и двое полицейских мягко, но настойчиво направляли организованный поток. Тяжелых подносили на носилках.

Сначала дети и кейпы с передовой, — отдала распоряжение медсестра, и персонал тут же начал исполнять приказ.

К островку, где я стояла, уже вели маленькую девочку с залитым кровью лицом. Рядом санитары несли на носилках одного из кейпов в разорванном костюме, из-под бинтов на котором сочилась темная жидкость. Ко мне подводили и направляли людей без лишних слов — просто показывали, куда ставить следующих носилки или кого подвести следующим. Взгляды у всех были уставшие, но собранные.

В какой-то момент меня кто-то очень быстро, почти неуловимо, обнял со спины. Я успела заметить мелькание золотистого силуэта, прежде чем он исчез, оставив после себя лишь чувство мимолетного тепла и поддержки. Слава-Виктория. И, к своему удивлению, я поняла, что рада её появлению.

Сквозь нескончаемый поток раненых я начала замечать и других. Среди кейпов, которых доставляли в госпиталь, я увидела Лазер Шоу. Её принесли, без сознания, покрытую грязью и кровью, и сердце сжалось. После моего касания, когда рана на груди затянулась, а сломанные ноги восстановились, она открыла глаза, которые до этого от невыносимой боли были плотно закрыты, улыбнулась благодарно, сжала мое запястье, вскочила и быстрым шагом направилась на выход. Потом были незнакомый кейп, в разорванной броне, с куском арматуры торчащим из живота. Был один полумертвый, его принесли разорванного почти пополам, на носилках, пропитанных кровью и испражнениями, наверное, его особенностью была физическая устойчивость к повреждениям, но Левиафан в это не знал. Была мисс Ополчения, если бы ее не доставили в этот момент, то через пять минут мне не удалось вытянуть ее с того света.

Счетчик смертей и поражений не останавливался: - Притворщик выбыл, CD-5. Акустик погиб, CD-5. Суровая Госпожа выбыла, CD-5. Решительная погибла, CD-5. Печальный выбыл, CD-5...

И поток все не иссякал — стоило мне поставить на ноги одного человека, как на его месте возникали двое новых, с разорванными и разбитыми телами. Руки онемели от непрерывной работы, сознание затуманивалось от бесконечного потока боли, но я продолжала, зная, что остановись я хоть на мгновение — и кто-то умрет, кого я могла бы спасти.

Раздались характерные хлопки телепортации. Один за другим в вестибюле больницы появлялись телепортеры они доставляли кейпов-барьерщиков. Их костюмы были насквозь мокрыми, а позы усталыми и напряженными. Среди них был Бастион. Рядом с ним материализовался другой кейп Стена, он был Нью-Йоркского протектората. Я запомнила его имя во время брифинга. Он мог создавать непробиваемы энергетические барьеры. Поможет ли это?

За пределами госпиталя началась спешная подготовка к обороне. Кейпы чьей специализацией было создание силовых полей, выстраивались в защитную линию перед зданием. Силовые поля начали вспыхивать один за другим, образую призрачный переливающийся купол над зданием. Каждый новый барьер укреплял надежду, но и подтверждал неизбежность.

Над крышей мелькнула ослепительная вспышка — это появилась Чистота. А следом, появился Миррдин и кто-то из Триумвирата.

Стало ясно, как день. Левиафан целенаправленно двигался сюда. Он шёл, чтобы причинить ещё больше горя и боли, чтобы уничтожить этот последний оплот надежды.

И что-то подсказывало, что он знает обо мне. Возможно, я и была его истинной целью.

Это не было похоже на приближение бури или землетрясения. Это было тоньше, страшнее. Сначала свет померк, будто сам воздух сгустился, поглощая солнце. Затем грохот снаружи сменился нарастающим рокотом — не звук, а вибрация, входившая в кости, в зубы, в самые основы разума. Крики, приказы— всё это растворилось в монотонном гуле приближающейся судьбы.

Я как раз заживляла осколочное ранение на груди полицейского, чье имя не успела спросить. Мои пальцы, уже почти автономные, закончили работу, сращивая плоть и кость. Но в этот раз я не отдернула руку. Я замерла, глядя, как его кожа под моими пальцами холодеет — не от шока, а от ледяной сырости, просочившейся сквозь стены.

Свет погас полностью. Аварийные генераторы захрипели и умолкли, задавленные всепоглощающей влагой, что проникла повсюду. В темноте, прорезаемой лишь спорадическими вспышками чьих-то сил, я видела, как по стенам поползли змеящиеся трещины. Не трещины — жилки, будто здание было живым существом, и его вены вот-вот лопнут.

Где-то впереди, со стороны главного входа, что-то взорвалось — не огнем, а давлением. Звук удара гигантской волны, сокрушающей сталь и бетон. Посыпалась штукатурка. Пыль сменилась ледяной водяной пылью.

И тогда я его увидела. Вернее, увидела его «тень» — ту самую водную оболочку, что была его оружием и щитом. Она вползла в пролом, не вода, а жидкий мрак, клубящийся и плотный. Она текла по полу, сбивая с ног бегущих, заливая раненых, которые не могли сдвинуться с места. Их крики обрывались, захлебываясь в ледяной пене.

Мое сердце замерло. Инстинкт кричал: «Беги!». Но ноги будто вросли в пол. Потому что я смотрела не на воду. Я смотрела сквозь пролом.

И увидела Его.

Огромный, обтекаемый силуэт, состоящий из той же жидкой тьмы и битого света. Он не спешил. Его движение было неумолимым, как сход ледника. Один из кейпов — тот, что создавал силовые поля, — бросился вперед. Я видела, как его барьер вспыхнул ослепительным синим светом на долю секунды, прежде чем его не стало. Просто не стало. Ни крика, ни взрыва — лишь туман из брызг и крови, мгновенно смытый водяной тенью.

Над крышей снова вспыхнул ослепительный свет — Чистота. Луч чистой энергии, способный испарить сталь, ударил в грудь Левиафана. И ничего не произошло. Свет просто рассеялся, поглощенный бесконечной, движущейся массой.

И в этот миг, в грохоте рушащегося мира, Его голова, больше грузовика, медленно повернулась. Не в сторону других кейпов. Не на вспышку Чистоты.

Его пустой взгляд не симметричных пар глаз уставился прямо на меня. Сквозь стены, сквозь хаос, сквозь толпу мешающих тел.

Холодный инстинкт в моей глубине крикнул: «Я же говорила!».

Он не просто шел к госпиталю. Он не просто хотел разрушить.

Он пришел за мной.

И в этой тишине, что обрушилась меж двух ударов моего сердца, я поняла, что мое «чудо» закончилось. Теперь наступала расплата.

И всё это время Левиафан не сводил с меня глаз. Я почувствовала, сейчас будет удар. Времени на реакцию не было.

Но Химера среагировала быстрее.

Она просто врезалась в меня сбоку, отшвырнув в сторону. Я кубарем покатилась по полу и влетела в узкую щель между рухнувшей стеной и полом. Удар о бетон был жестким, в ушах зазвенело.

Когда я подняла голову, было уже поздно. Химера бросилась на Левиафан. Тот даже не изменил траектории. Его конечность просто продолжила движение и встретила её.

Раздался короткий, влажный хруст. И всё.

Трёхметровая Химера превратилась в кровавое месиво. Куски плоти и хитина разлетелись, все Пигги закончилась.

Это заняло не больше двух секунд.

Левиафан не ушёл. Эти несколько секунд ничего не изменили. Прояснили лишь одно: теперь мне не на кого рассчитывать.

Когда массивный хвост Левиафана обрушился рядом, моё усиленное тело, как щепку, отбросило в груду бетона и искорёженной арматуры. Вес обломков придавил меня, выжимая воздух из лёгких. Я приготовилась к неизбежному, видя, как тень чудовища накрывает меня. Я инстинктивно забилась глубже в щель, вжимаясь в холодный бетон. Снаружи всё ещё гремели взрывы и крики, но до меня доносились лишь приглушённые звуки. Я сидела в тесноте, по горло в воде, пахнущей кровью, и смотрела на то, что осталось от Химеры.

Чем можно было назвать то, что произошло дальше? Только опять чудом.

Я почувствовала чудовищный удар— но не по себе, а рядом. Левиафан был отброшен прочь, будто гигантской невидимой рукой. Воздух содрогнулся от звука, похожего на сверхзвуковой хлопок. Бой мгновенно сместился, переместившись на несколько кварталов.

То, что было, можно было назвать только так — Александрия.

Цепляясь окровавленными пальцами за арматуру, торчащую из бетона, я с нечеловеческим усилием стала вытягивать себя из ловушки, в которую превратились остатки разбитого здания. Каждый мускул горел, но паника придавала сил. Мой симбионт останавливал кровь, латал повреждения моих внутренних органов, мои раны закрывались. Когда мне наконец удалось высвободить верхнюю часть тела, я тут же нажала кнопку на браслете и прохрипела, задыхаясь, —Это Панацея... Прошу срочной эвакуации.

Через минуту, разрезая завесу ливня, мелькнула бело-золотистая тень. Разбрасывая воду и осколки кирпича, с неба рухнула Слава. Она мгновенно рванула ко мне, крепко обхватила и свечой взмыла в воздух, унося меня из-под завалов.

Прижав меня к своей груди, она с облегчением выдохнула,—Эмс, ты как?

—Нормально... Наверное, — мой голос прозвучал хрипло и отчуждённо, даже для меня самой.

—Что сейчас происходит? — спросила я, цепляясь взглядом за её сосредоточенное лицо.

—Левиафан ушёл. Триумвират и другие... вроде бы нанесли ему тяжёлые раны. Он отступил обратно в море.

В её голосе сквозь усталость..

— Эми, я отнесу тебя в полевой лагерь за городом, — продолжила Слава, набирая высоту и оставляя позади руины центра Броктон-Бея. — Там собрались те, кто успел эвакуироваться. Очень много людей, ещё больше раненых. Им сейчас нужна твоя помощь больше всего.

Я лишь кивнула, глядя на проносящиеся под нами разрушенные улицы.

— Хорошо.

Неважно, что чувствовала я. Неважно, насколько я была истощена. Боль была повсюду, и моя работа не закончена.

Наш полет, подаривший мне мимолетную и такую несвоевременную мечту о крыльях, закончился через пятнадцать минут. Слава начала снижение, и мне открылся вид с высоты.

Вот он — новый Броктон-Бей, слепленный из горя и отчаяния. Раскинувшееся на огромном поле море человеческого страдания. Десятки, сотни машин: СКП, полиции, армейские грузовики с опознавательными знаками Национальной гвардии. И люди. Тысячи людей. Они бродили между палатками как потерянные тени, сидели на голой земле, обхватив колени, или лежали прямо под открытым небом, укрытые грязными одеялами. Ряды армейских палаток полевых госпиталей выделялись резким камуфляжным узором, и отовсюду, казалось, доносился беззвучный стон.

Все это человеческое море колыхалось, стонало и страдало. И я знала, что мое короткое затишье закончилось. Ад сменил прописку, но никуда не исчез.

Виктория плавно приземлилась возле большой походной палатки с красным крестом, обозначавшей главный медпункт. Рядом стояли военные грузовики Национальной гвардии и несколько фургонов СКП.

Вокруг царило напряжённое оживление. Вооружённые бойцы Национальной гвардии выстраивали периметр, а медики в грязных халатах непрерывно сновали между палатками. Но мой взгляд сразу выхватил две ключевые фигуры, заметные даже в этой суматохе.

Член Триумвирата, Легенда, стоял с непривычно хмурым выражением лица, его обычно доброжелательные черты были искажены напряжением. И, куда уж без этого мудака, — Оружейник. Он что-то вещал своим монотонным, безжизненным голосом, обращаясь к Легенде, который, судя по всему, слушал его с крайним неудовольствием.

Приземление Виктории привлекло их внимание. Легенда взглянул на нас, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на облегчение, смешанное с новой тревогой. Оружейник же просто повернул голову в нашу сторону, и его бесстрастный взгляд будто бы сканировал меня, оценивая как ресурс, а не как человека. Легенда, чье лицо обычно излучало уверенность, сейчас выглядел хмурым, слушая монотонный доклад Оружейника. Вид этого «судака» вызывал у меня тошноту.

Легенда, как бы я ни относилась к его ориентации, был, пожалуй, самым человечным из всего Триумвирата. Насколько я знала, его даже не посвящали в самые тёмные дела Котла — он был для этого слишком высокоморален. Черты его лица разгладились, когда он заметил меня.

—Панацея, вы здесь. Спасибо. Надо осмотреть... — Он неопределённо махнул рукой в сторону большой военной палатки.

—Я посмотрю, — кивнула я, уже догадываясь, кого увижу.

В отдельном отсеке палатки, охраняемом двумя бойцами, меня ждало ожидаемое, но от того не менее возмутительное зрелище. Тейлор Хэберт, несчастная Рой, была прикована наручниками к железной койке. На ней всё ещё был её костюм. Рядом стояла раздражённая Лиза — Сплетница, моя почти что подруга.

—Панацея, — громко сказала она и тут же шепотом добавила: — Амелия, эти уроды... — Её жест был красноречивее любых слов.

Я подошла ближе и дотронулась до открытого участка кожи на запястье Тейлор. И задохнулась от волны ярости.

—Сволочи... — вырвалось у меня. Её приковали за сломанные руки. Несколько мгновений — и я исправила переломы, несколько несерьёзных ран и внутренние повреждения. Затем я гневно обернулась, встретившись взглядом с последовавшим за нами Легендой.

Он вопросительно посмотрел на меня.

—Панацея, вы поможете в лагере?

—Помогу, — мой голос прозвучал твёрдо, — Отпустите Рой. Это моё условие.

Легенда кивнул без тени сомнения.

—Я на это и рассчитывал. Её отпустят. Условие принимается. Спасибо.

Он отдал тихую команду. И под крайне недовольным, холодным взглядом Оружейника, с Тейлор сняли наручники, и Сплетница повела её прочь. Я осталась стоять, глядя им вслед и понимая, что цена за спасение этого лагеря только что резко возросла.

Глава 9 Полевой лагерь. Отъезд.

Полевой лагерь раскинулся на бывшем футбольном поле и в прилегающем парке, превратившись в муравейник из палаток, наскоро сколоченных навесов и передвижных вагончиков. Воздух гудел от голосов, работы генераторов и редких всхлипываний сирен. Я шла по периметру, беззвучно оценивая масштаб бедствия. Людей были тысячи.

Мое появление заметили быстро. Слишком быстро. Ко мне подошли не сразу. Сперва за мной с почтительного расстояния проследовал молодой солдат Национальной гвардии, что-то негромко сказав в рацию. Через семь минут навстречу мне четким, размеренным шагом двинулась группа из трех человек: подполковник Национальной гвардии, лет пятидесяти, с лицом, высеченным из гранита усталости; женщина в строгом, но помятом деловом костюме, заместитель мэра по социальным вопросам; и пожилой мужчина в разорванном на плече халате поверх камуфляжа, главный хирург лагеря.

Они остановились передо мной. Подполковник первым отдал легкое, неформальное подношение руки к козырьку. —Панацея. Я — подполковник Райс. Это заместитель мэра, Эвелин Шоу, и доктор Кассиди. Мы были проинформированы о вашем прибытии. Не могли бы вы уделить нам пятнадцать минут?

Его тон был ровным, уважительным, но лишенным подобострастия. Я кивнула и последовала за ними.

В палатке командования, как только мы уселись за столы без лишних расшаркиваний и воды, ко мне обратились:

Доктор Кассиди сразу перешел к сути, положив передо мной планшет. —Ситуация критическая. Травматические ампутации, проникающие ранения, сепсис. Мы тонем в потоке. Ваши навыки, Панацея, бесценны. Ваша способность исправлять повреждения делает вас не просто еще одним медиком. Вы можете стать центром всей нашей медицинской логистики.

Заместитель мэра, Эвелин Шоу, добавила: —Мы не просим вас работать на износ. Мы предлагаем полную координационную поддержку. В эпицентре лагеря — отдельный медицинский городок. Туда будут доставлять самых тяжелых. Ваша сила — это единственный шанс для многих выжить целыми.

Подполковник Райс смотрел на меня прямо: —Это просьба, а не приказ. Вы не входите в наши структуры. Но как командующий силами обороны этого лагеря, я официально обращаюсь к вам за помощью. Согласитесь, ли вы работать в нашем медицинском секторе?

Я молча выслушала. Я видела не лесть, а отчаянную, четкую потребность. Они видели во мне уникальный, критически важный инструмент спасения. —Покажите мне этот медицинский городок, — наконец сказала я.

Медицинский городок представлял из себя несколько больших белых палаток, соединенных переходами. Внутри царила стерильная, походная чистота. —Здесь, — доктор Кассиди указал на отдельную палатку в центре, — мы предлагаем разместить вас. Это будет ваша операционная. Сюда будут приносить пациентов по одному. Все, что вам нужно будет делать — это ваша работа. Все остальное — на нас.

Я обошла палатку, подойдя к одному из раненых — молодому солдату с аппаратом для искусственной вентиляции легких. Я на мгновение положила руку ему на лоб, просто считывая состояние. Массивная политравма. Без меня — шансы около нулевые. Я отдернула руку и повернулась к троим, ожидавшим моего ответа.

— Я согласна, — произнесла я четко и тихо. — При двух условиях. Первое: мое слово — последнее в оценке очередности. Второе: ко мне не приходят с проверками или требованиями. Все вопросы — через вас. Если представители СКП или Протектората захотят контакта, вы их задерживаете на периметре медицинского городка. Я здесь чтобы работать.

Подполковник и заместитель мэра обменялись быстрыми взглядами, затем кивнули почти синхронно. —Принято, — сказал Райс. —Доктор Кассиди будет вашим единственным официальным контактом, — добавила Шоу.

— Тогда начинаем, — сказала я, — Присылайте первого. Того солдата с искусственной вентиляцией легких.

Мой первый рабочий день в аду начался не с героической речи, а с тихого, делового соглашения и первого, беззвучного прикосновения к умирающему телу, которое под моими пальцами начало тут же переписывать свою историю.

Я провела ладонью по лицу, будто стирая невидимую липкую плёнку усталости. Сто двадцать часов слились в один бесконечный, монотонный конвейер из тел, перекошенных от боли лиц, окровавленных бинтов и той странной, пульсирующей энергии, что текла из моих пальцев, заставляя разорванные мышцы срастаться, а раздробленные кости — складываться вновь, как части пазла.

На второй день ко мне доставили девушку. С ней случилось то, что случалось с многими во время атаки Левиафана, — только хуже. Её ног... фактически не было, лишь культи, одна повыше, другая пониже колен, кое-как перевязанные грязными тряпками, которые с трудом сдерживали кровотечение. Лицо было изуродовано, отсутствовал один глаз, щека распорота до кости. Но в этом искажённом болью лице было что-то знакомое, что-то, отчего моё сердце сжалось. И тогда я узнала её. Это была Джесс. Та самая весёлая, смешливая Джесс, моя старая знакомая по приключениям в азиатских кварталах, когда бандиты неудачники из АПП пытались меня, Джесс и Фей продать в бордель. Теперь от той энергичной Джесс осталась лишь тень, измученная и разбитая.

Я сделала то, что умею. Я восстановила её ноги, клетка за клеткой, нерв за нервом. Вернула ей глаз, нарастила ткани на лице, стерев шрамы будто ластиком. Когда она пришла в себя и посмотрела на свои целые, настоящие ноги, а потом на меня, по её щекам потекли тихие, бесконечные слёзы.

«Ты знаешь, Амелия... — прошептала она, и её голос был хриплым от непролитых слёз. — А Фей... Фей больше нет».

Она заплакала снова, уже громко, всхлипывая как ребёнок, а я просто стояла и держала её за руку, не в силах найти слов. Смерть была нашим общим фоном, но от этого не становилась привычней.

Позже, уже на пятый день, прилетела Слава. Она нашла меня во время моей работы в медицинском городке, Виктория выглядела уставшей и поникшей, её костюм был в пыли и пятнах.

«Я ухожу из Новой Волны, — сказала она без предисловий, глядя куда-то мимо меня. — Присоединяюсь к Стражам». Она говорила торопливо, будто боялась, что её перебьют или что она, передумает. Пообещала навещать в Бостоне. Потом, неловко, почти по-детски, чмокнула меня в щёку и улетела, оставив после себя лишь порыв ветра и чувство недосказанности.

Случайно, от одного из нацгвардейцев, я узнала ещё одну новость. Новость о Роберте, тот нацгвардеец был его кузеном. Да тот самый Роберт… Он добрался до убежища во время нападения Левиафана, но убежище было разрушено, его затопило, и все люди погибли.

Следующие несколько суток стали сплошным кошмаром, стиравшим границы между днём и ночью. Палатки медицинского городка гудели, как улей. Воздух в ней был густым и сладковато-гнилостным — коктейль из запахов пота, рвоты, антисептика и диареи. Ко мне на койку, сменяя друг друга, ложились люди с температурой, затуманенными глазами и впалыми щеками. Я клала руки на горячие лбы, на раздутые животы детей, чувствуя, как инфекция отступает под напором моей силы. Это была другая война — не с рваными ранами и переломами, а с невидимым, подлым врагом, поражавшим самых слабых. Я очищала кровь, восстанавливала ткани лёгких, измученные пневмонией, возвращала силы телам, истощённым обезвоживанием. Это была монотонная, изматывающая работа, без вспышек адреналина, лишь бесконечное ощущение сливающейся в песок энергии.

Одним из таких пациентов был мальчик лет пяти. Его принесла мать, совсем ещё девочка, с лихорадочно блестящими глазами. Он был лёгким, как пушок, и горел, словно уголёк. Жёлтая лихорадка, пронесшаяся по лагерю из-за отравленной воды, не пощадила его. Я положила ладони на его грудь, чувствуя, как хрипит и сопротивляется каждый его вдох. Сила потекла из меня, смывая токсины, латая крошечные альвеолы. Через несколько минут хрипы прекратились, а его тельце покрылось здоровым потом. Он открыл глаза и слабо улыбнулся. Его мать, не говоря ни слова, просто прижалась лбом к моей руке, и по её грязным щекам потекли тихие, облегчённые слёзы.

Как-то раз, ближе к концу моей вахты, ко мне подошёл один из организаторов лагеря, чиновник из мэрии в рубашке, удивительным образом сохранившей видимость белизны. Он улыбался слишком широко, и его глаза бегали по сторонам, избегая встречаться с моими.

«Невероятная работа, просто невероятная, — затараторил он. — Благодаря вам показатели выживаемости в секторе B выросли на сорок процентов! Это феноменально! Мы бы хотели составить график вашей работы, оптимизировать поток пациентов... Возможно, выделить вам дополнительных помощников для сортировки, чтобы вы не отвлекались на мелочи и могли сосредоточиться на... на самых сложных случаях».

Я поняла его с полуслова. «Оптимизировать» означало поставить меня на конвейер, где я буду лечить не тех, кто нуждается больше всего, а тех, кто «важнее» для статистики выживаемости или для влиятельных людей в лагере. «Мелочи» — это старики и безнадежные, от которых нельзя получить быстрой отдачи.

«Я и так сосредоточена на самых сложных,— ответила я, и от усталости голос прозвучал глуше и тверже, чем я ожидала. — И я сама решаю, кто передо мной стоит. Ваши дополнительные помощники будут только мешать».

Улыбка на его лице не дрогнула, лишь стала немного стекляннее. «Я понимаю, конечно, героизм, самоотверженность... Но мы должны думать об эффективности в масштабах всего лагеря!»

«Эффективность,— повторила я, глядя поверх его плеча на очередные носилки с больным ребёнком, — это когда я сейчас займусь этим мальчиком, а не вашими графиками».

Он что-то ещё пробормотал и ретировался. Но я знала — это была лишь первая ласточка. Система уже заметила меня и пыталась проглотить, перемолоть, присвоить. Аппарат, перемалывающий человеческие жизни в отчёты и статистику, жаждал прибрать к рукам и мой дар. И эта тихая, бюрократическая битва была ничуть не менее утомительной, чем борьба со смертью.

Несмотря на принятые меры чиновники СКП все равно пробивались ко мне, они скользкие как угри отлавливали меня, когда вечером я шла отдыхать в свой вагончик.

Сначала приходили мелкие сошки из СКП. Мужчины в слишком чистых, потёртых на локтях пиджаках, с лицами цвета бетона и абсолютно пустыми, выученными глазами. Они тыкали в меня планшетами, требовали явиться в уцелевший офис для «тестирования» или немедленно подписать кипу бумаг о «временной аккредитации». Я отмахивалась от них, как от назойливых ос, бросая сквозь зубы, глядя куда-то поверх их плеч: «Моё место здесь. У постелей. Уходите, вы мешаете». Они уходили, оставляя после себя запах дешёвого лосьона после бритья и разочарования.

Потом приехал Оружейник. Он не предлагал и не просил. Он требовал. Высокомерный и холодный, он стоял посреди хаоса бараков и людского горя в своей сияющей, стерильной броне, словно инопланетянин, случайно сошедший с корабля не в том месте.

Ваш долг— подписать контракт с Протекторатом. Немедленно.

Я посмотрела на него тем же взглядом, каким за минуту до этого смотрела на раздробленную берцовую кость подростка — спокойно, безразлично, оценивающе.

«Мой долг— лечить. Я его выполняю. Без ваших бумаг и лекций о долге».

Он уехал на своем мотоцикле, с алебардой за спиной. Воздух после него долго оставался ледяным и разреженным, будто он забрал с собой часть кислорода.

Иногда с ним была Мисс Ополчение. Она не говорила ни слова, не двигалась. Просто стояла в стороне, опираясь на бедро, взгляд устремлённый в дымящиеся развалины, поза деревянная, неестественная. Может, ей было стыдно. Может, она до сих пор помнила, как эти самые руки вытаскивали её с того света после Левиафана. Поймала однажды её взгляд — и увидела не благодарность, а тяжёлое, давящее смущение и вину. Этого хватило. Слов не требовалось.

Жила я в отдельном, просторном и достаточно комфортабельном вагончике, который делила с двумя девчонками-парамедиками — Диной, вечной болтушкой, вечно разыскивающей то потерянный скальпель, то последнюю пачку растворимого кофе, и тихоней Анной, которая могла часами сидеть, чистя и перематывая старые бинты. По вечерам, если выдавалась минута, мы пили тот самый кофе — густой, мутный, цвета грязной воды, и Дина рассказывала невероятные истории из жизни своего двоюродного дяди-дальнобойщика. Их присутствие, их простая, бытовая возня были крошечным, тёплым островком нормальности.

А за тонкими стенками вагончика бушевал не только хаос разрушения, но и человеческий. Однажды вечером, когда я уже валилась с ног, к вагончику попыталась прорваться толпа отбросов из числа беженцев — голодных, отчаявшихся, вооружённых палками и пустыми бутылками. Они хотели «целительницу», требовали, кричали.

Двое из них прорвались в вагончик, где я отдыхала после работы, оттолкнули Дину, которая в этот момент шла к столу и собиралась приготовить нам кофе. Дина упала, ударилась о край стола и затихла. А два урода кинулись ко мне; наверное, они, как и многие, видели во мне только целительницу и не догадывались, что контакт со мной смертельно опасен. Один из них, одетый в грязную джинсовую куртку, схватил меня за запястье и начал что-то кричать, брызгая мне в лицо слюной и дыша отвратительным перегаром. Второй, нелепо подпрыгивая — явно под действием наркотиков — схватил меня за шею.

Я могла просто отбросить их одним движением, но это была отличная возможность получить немного биомассы, чтобы восстановить из небытия Пигги; мне не нужно было искать её ДНК-образец; её клеточный код был отлично знаком моей силе. Сначала они застыли, когда я парализовала их, и, не отпуская их рук, которые я перехватила в тот же миг, я обратилась к силе. На конфликты она откликалась с радостью.

Их тела начали оплывать и, подобно тесту, слились в единое целое, превратившись в считанные секунды в один комок биомассы, который с мягким чавкающим звуком упал на пол. Я пинком ноги откатила его за шкаф в моём углу. «Жди, моя Пигги, скоро ты возродишься».

Я подскочила к Дине, остановила кровотечение и вернула ей сознание. Как удачно, что она не видела, как бандиты превратились под моими руками в бурое нечто.

Буквально через пять минут в вагончик ворвались бойцы Национальной гвардии и удовлетворённо вздохнули, увидев, что бандитов внутри нет. Козырнули и выбежали обратно.

Нацгвардейцы, те самые, чьих ребят я ставила на ноги — парня с осколком в лёгком, сержанта с сотрясением, — не стали церемониться. Не было окриков, предупреждений. Были быстрые, жёсткие движения, приклады автоматов и тишина, наступившая через две минуты. Зачинщиков — троих — нашли наутро повешенными на скелете сгоревшего дуба. Остальных вышвырнули за периметр.

Помню, как на следующее утро один из них, коренастый сержант Митчелл, с лицом, прожжённым ветром и войной, подошёл ко мне. Он раздобыл, где-то переноску для небольшой черной кошки, что вчера приблудилась к нам в вагончик. Ее я назвала – Пигги. А как же иначе?

«Кого будем резать, мэм? — пояснил он, усмехаясь одними глазами. — Того, кто спасает, или того, кто мешает спасать? Арифметика простая». Шутки у них были грубоватые, беззлобные, как у старых рабочих на опасном производстве. Но — по делу. Они охраняли саму возможность выживания, и я им за это была благодарна куда больше, чем всем начищенным чинушам из СКП. Они делились с нами своим пайком — жёстким печеньем и консервированным ананасовым соком, который Дина обожала.

Были и немного странные визиты, хотя и не лишённые приятности. В один из вечеров в лагере опять появилась Лиза, и с ней снова была Тейлор.

Я уже давно оставила в прошлом наше неудачное общение в Центральном банке, и мне было даже жаль девушку с её тяжёлой судьбой — будущей спасительницы человечества. Лиза и Тейлор теперь были в гражданской одежде, и я сразу увидела плачевное состояние Тейлор. Она была бледная и еле держалась на ногах. Ей тогда сильно досталось после битвы с Левиафаном, и что этот урод в доспехах — Оружейник — не только сделал всё возможное, чтобы рассорить её с друзьями, но и постарался причинить ей физические страдания. По появлению в лагере я помогла ей, а теперь-то что?

Действительно, одна рука Тейлор была опять была сломана. Не везет ей на руки. Она держала её неестественно прижатой к груди, кисть бледная, с синеватым оттенком, а в районе предплечья под одеждой угадывался зловещий и грубый изгиб. Девушка двигалась скованно, каждое неосторожное движение отзывалось на её лице судорожной гримасой боли, которую она подавляла чисто силой воли.

Я пригласила их в свой вагончик. Дина заохала и засуетилась, помогая Тейлор снять верхнюю одежду, а Анна стала спешно доставать еду, чтобы покормить уставших девушек. Я посадила Тейлор на свою кровать и, дотронувшись, провела диагностику. Её состояние было ужасным: сложный осколочный перелом обеих костей предплечья с начинающимся воспалением, многочисленные ушибы и травма головы от контузии.

Мне потребовалась минута, не больше. Моё касание, холодное и целенаправленное, заставило её вздрогнуть. Под пальцами кости встали на место со слабым щелчком, ткани сшивались, воспаление растворялось, как утренний туман. Я восстановила её организм до пика здоровья, убрав и следы усталости, и последствия недоедания. Она вздохнула полной грудью, цвет вернулся к её лицу.

Тейлор благодарно улыбнулась, растерянно глядя на свою теперь целую и здоровую руку, и стала тихо бормотать: «Спасибо… Спасибо…» Лиза тем временем болтала с Диной и Анной и пила кофе.

Накормив девушек, мы оставили их ночевать у нас в вагончике. Когда я вернулась на следующий день из медгородка, их уже не было. На столе лежала только записка от Лизы с обещанием найти меня в Бостоне.

Когда работа в лагере была закончена и я наконец вышла из вагончика с наскоро собранным рюкзаком и переноской с Пигги, Дина вцепилась в меня с объятиями, сунув мне в карман куртки три пакетика того самого растворимого кофе.

«Пиши, если что! Вызывай, если понадобимся!» — крикнула она мне вслед, голос срываясь. Анна молча помахала, сжав в руке свёрток с чистыми бинтами, которые она, видимо, зачем-то хотела мне отдать, но не решилась. В её глазах было что-то тёплое и печальное. Я в ответ лишь чуть тронула губы в подобии улыбки, кивнула.

У въезда в лагерь, где уже сворачивали палатки, ждал армейский джип с потускневшей зелёной краской. Рядом — те самые трое солдат, включая сержанта Митчелла.

«Мэм. Разрешите обеспечить ваш трансфер до автостанции в Нью-Сэнд», — сказал он, отдавая нечто среднее между кивком и подчёркнуто вежливым поклоном.

Я молча кивнула, забралась на сиденье. Эти люди защищали меня от внешнего хаоса. А от СКП мне пришлось защищаться самой. В салоне джипа пахло бензином, потом и металлом.

У старого, облупленного здания автостанции, больше похожего на сарай, сержант открыл мне дверь. Он протянул мне свёрток — в нём был армейский сухой паёк и фляжка с водой.

«Удачи вам, мэм. Где бы вы ни были. Если наши дороги снова пересекутся — кофе всегда найдётся».

Я снова кивнула, чуть глубже, задержав на его лице взгляд на секунду дольше. Это было моё «спасибо». Настоящее, не бумажное.

До отправления автобуса оставалось больше двух часов. Я зашла в закусочную «Diner 66», прилепившуюся к станции, как ракушка к днищу ржавого корабля. Воздух здесь был другим — густым, жирным, удивительно обыденным. Пахло пережаренным маслом, старым кофе, сладким кленовым сиропом и мочой у задней двери. Я заняла крайнюю кабинку с липкой, узорчатой столешницей, заказала у усталой, немолодой официантки с потухшим взглядом яичницу с беконом и кофе. Бекон и яичница под действием силы превратились в высококлассный перекус. А кофе оказался тёмным, мутным, точь-в-точь как брезент армейских палаток — цвета усталости и долгой войны. Я пила его медленно, чувствуя, как горьковатая жидкость разливается теплом по уставшему телу.

Здесь меня никто не знал. Для официантки и пары дальнобойщиков у стойки, споривших о достоинствах разных марок дизельного топлива, я была просто ещё одной молчаливой пассажиркой, одной из тысяч, проходящих через этот узел. После дней, когда на меня смотрели с благоговением, страхом, ненавистью или требованием, эта полная, тотальная анонимность была бальзамом. Я могла просто сидеть, чувствовать тепло кружки в ладонях, слушать шипение сковороды из-за стойки и смотреть, как за грязным окном проносится ничем не примечательная, уцелевшая жизнь.

Автобус, пришедший за мной, оказался старым, перекрашенным в унылый серый цвет «школьником», с потёртыми сиденьями и царапинами на окнах. Двери с шипящим звуком старой гидравлики открылись, выпустив наружу облако дорожной пыли, запаха пота и старого табака.

Кондуктор, мужчина с усталым лицом и в жилетке с чужой эмблемой, проверил мой билет, пробормотал что-то неразборчивое и махнул рукой вглубь салона. Я прошла к своему месту у окна, поставила рюкзак и переноску с Пигги на соседнее сиденье.

За стеклом, в свете фонарей, клубилась жизнь, которую я решила оставить. Броктон-Бей был закрытой главой. Главой, в которой были и тепло Дининых рук, и вкус того ужасного кофе, и холодная жестокость системы.

Автобус вздохнул пневматикой, содрогнулся и медленно, почти нехотя, тронулся с места. Я откинула голову на жёсткий, потрескавшийся виниловый подголовник и закрыла глаза. Не чтобы спать. Чтобы планировать. Первый этап, пролог, был завершён. Начинался следующий. Свободный.

Дорога до Бостона обещала быть долгой и монотонной. Автобус не ехал — он пылил, мелко подрагивая и подпрыгивая на каждом стыке старого шоссе, обходя разбитые грузовики и участки, заваленные щебнем. Ровный, глухой гул двигателя, монотонное мелькание за окном однообразных пейзажей — уцелевших ферм с одинокими фигурами у обочины, лесов, похожих на щетину, и таких же, как Нью-Сэнд, убогих, полумёртвых городков — всё это действовало усыпляюще. Сначала я лишь смотрела в окно, следила за трещиной в стекле, но постепенно веки стали наливаться свинцом, а в ушах зазвучал однообразный белый шум. Борьба с дремотой была короткой и бессмысленной. Мерные покачивания, гудение мотора и тёплый, спёртый воздух, пахнущий пылью и немытыми телами, сделали своё дело. Моё сознание поплыло, и я провалилась в тяжёлый, безсновидный сон, где не было ни ран, ни лиц, ни прошлого.

Меня вырвало из небытия не светом и не голосами, а изменением в движении — легким толчком, скрежетом тормозных колодок и мяуканьем Пигги. Автобус замер на пыльной обочине. Я открыла глаза, на мгновение совершенно дезориентированная, не понимая, где я и который час. В салоне было душно и темно, за окном уже густели синие сумерки, и в них танцевали мошки у одинокого фонаря.

Пожилой водитель, седовласый и грузный, с лицом, испещрённым морщинами, как картой забытых дорог, тяжело поднялся с места и, держась за поручни, обернулся к полупустому салону.

—Остановка на пятнадцать! — прокричал он хриплым, пропитанным табаком голосом. — Справить нужду, размять кости, покурить. Джентльмены — направо, в кусты, леди — налево, за те валуны. Природа-мать, все дела. — Он усмехнулся, поправляя свои пышные, седые усы, явно довольный этой заезженной шуткой, которую повторял на этой дороге, наверное, тысячу раз.

Пассажиры — их было человек десять — лениво, с потрескивающими суставами, потянулись к выходам. Я тоже встала, вышла на прохладный вечерний воздух, пахнущий пылью, полынью и остывающим асфальтом. Пройдя налево, за указанные валуны, я нашла относительное уединение. Просто постояла несколько минут, опершись лбом о шершавый, ещё тёплый камень, глядя на огромное, багровеющее на западе небо. Где-то там, за горизонтом, остался Броктон-Бей со своей болью, своим героизмом и своей бюрократией. А здесь, на пыльной обочине, в наступающих сумерках, была только я, старый, проржавевший автобус и дорога, уходящая в темнеющую, неизвестную даль.

Возвращаясь, я увидела, как водитель, прислонившись к бамперу, сворачивает толстыми, неуклюжими пальцами самокрутку. Он кивнул мне, прикуривая.

—Скоро будем на месте, мисс. Бостон уже не за горами. Всего-то ничего.

Я в ответ лишь молча кивнула, прежде чем снова подняться в салон, пахнущий теперь ещё и дымом дешёвого табака. Теперь сон улетучился без следа. Оставалась только дорога, скрип сиденья и тихая, неотвратимая уверенность, что впереди — новая жизнь. Всё, что осталось позади, было лишь прологом. Длинным, грязным и очень утомительным прологом.

Глава 10 Бостон. Первые шаги.

Автобус вполз в Бостон на рассвете, устало и без всякого пафоса. Мотор, прошедший сотни миль, сдался с тихим пыхтением на заасфальтированной площадке у платформ автовокзала South Station. Я, Амелия Клэр Лавер, наблюдала в запотевшее стекло. Величественное гранитное здание в стиле боз-ар, увенчанное медным куполом и часами-ротондой, возвышалось как символ иной, упорядоченной эпохи. Его высокие арки и массивные колонны должны были говорить о надёжности и движении, но сейчас оно было просто величественным фоном для утренней суеты. Через огромные стеклянные двери потоками вливались и выливались люди, а на ступенях, отполированных миллионами ног, сидели усталые пассажиры с рюкзаками. Воздух, даже внутри салона, пропитался знакомой смесью: выхлопы автобусов, сладковатый запах жареного теста из «Dunkin' Donuts», отдалённый гул голосов и громкоговорителей, объявляющих отправление рейсов «Greyhound». Где-то под всем этим чувствовался едва уловимый, солоноватый дуновение с залива, напоминающий, что город — портовый.

Так вот ты какой, Бостон, — подумала я, собирая вещи в сумку. Не тот чопорный, вылизанно-исторический из туристических буклетов, а живой, многослойный и немного потрёпанный на стыках. Амелия Лавер здесь, — пронеслось у меня в голове, пока я пробиралась по перрону к главному входу, минуя кучки мусора и бродячих голубей. Пока что это имя висело на мне, как чужой, купленный в спешке костюм. Но Панацея должна была остаться там, в дымящемся кошмаре Броктон-Бея. Здесь нужна была другая женщина, с другими, куда более амбициозными и тихими целями. Сначала — точка опоры. Затем — работа.

Я присела на скамейке, на коленях у меня лежала переноска. Изнутри доносилось размеренное, довольное мурчание. Чёрная кошка внутри потягивалась, упираясь лапками в сетчатую дверцу. Моя Пигги. Пока — в самой простой, энергосберегающей форме. Восстановленная, но ещё не готовая к большому. Нам обоим нужна была тишина и настоящие стены.

Я вызвала такси. Цель была проста: хороший, но не вычурный отель The Whitney Hotel в районе Бэк-Бэй или недалеко от Паблик-Гарден. Не роскошь, а чистота, тишина и надёжный Wi-Fi. Вид из окна на кирпичные нарядные дома или стеклянные пики финансового района меня не волновал. Мне нужна была база. Операционный штаб на пару дней.

Номер оказался именно таким: нейтральным, безликим, стерильным, с окнами во внутренний двор. Я опустила переноску на плотный гостиничный ковер, открыла дверцу. Чёрная тень выскользнула наружу, обнюхала каждый уголок, ловко запрыгнула на широкую кровать, свернулась калачиком на идеально заправленном белье и прикрыла глаза, всем видом показывая, что её часть пути успешно завершена. Я позволила себе последовать её примеру — долгий душ, а затем — ванна, которую набрала почти инстинктивно, добавив несколько капель дорогого, нейтрального масла из мини-бара. Горячая вода, пахнущая белой лилией и сандалом, забрала в себя остаточное напряжение мышц, тяжёлую усталость, въевшуюся в кожу запахом пота, пыли и антисептика. Я погрузилась по шею, закрыла глаза, позволив голове откинуться на прохладный край ванны. На несколько мгновений сознание отпустило бдительность, и тело, освобожденное от груза брони концентрации, напомнило о себе не только усталостью. Ощущение гладкой, почти шелковистой воды на коже, тепло, разливающееся глубоко внутри, тишина, нарушаемая лишь редкими звуками с улицы — всё это сложилось в простой, почти забытый физический язык комфорта и безопасности.

На мгновение тепло воды обманчиво напомнило о другом тепле — человеческом, давно утраченном. В памяти, вопреки воле, всплыл образ: уверенные, тёплые руки на плечах, снимающие напряжение, и смех Роберта, глухой и беззаботный, звучавший где-то совсем рядом, в другой жизни. Воспоминание пришло не целым, а обрывком — скорее смутным ощущением безопасности и близости, чем картинкой. С ним пришла и знакомая, еще не приглушённая временем боль и грусть. И, как тень от этого чувства, — почти стёртый физический отзвук былого влечения, смутная память тела о том, каково это — не просто существовать, а чувствовать. Не боль, не усталость, а нечто иное. Это длилось лишь долю секунды, а затем растворилось, как и должно было, в горячей воде и реальности настоящего.

Мысль мелькнула где-то на краю: вот так, вероятно, и должно было бы чувствовать себя это тело в иной жизни, после иного дня… но я не дала ей развиться. Это была не более чем минутная слабость, физиологический отклик на тепло и покой, тень того, что когда-то могло быть частью жизни другой женщины. Лёгкий, почти неуловимый вздох вырвался из груди, и я открыла глаза, снова собрав себя воедино. Расслабление — не роскошь, а инструмент. Им нужно пользоваться дозированно.

Затем — смена дорожной одежды на чистую, и десять часов неподвижного, почти мёртвого сна, в котором не было ни снов, ни воспоминаний, только глубокая, восстанавливающая пустота.

Проснувшись затемно, я почувствовала не голод, а тихую, настойчивую потребность в чём-то нормальном. В жесте, который не был бы бегством, лечением или сделкой. Просто ужин. Отель предлагал ресторан на первом этаже — не пафосное заведение со звездой Мишлен, а уютное место в стиле «бистро» с тёмным деревом, мягким светом и запахом свежего хлеба. Я надела простые тёмные брюки и свитер — ничего броского, но качественное, — и спустилась вниз.

Был поздний вечер буднего дня, поэтому зал был полупуст. Я выбрала столик в углу, с видом на небольшую витрину с бутылками вина и на сам бар. Официант принес меню. Я заказала стейк средней прожарки, салат и стакан каберне — простую, сытную еду, которая должна была вернуть ощущение твердой почвы под ногами. Пока ждала, я наблюдала за жизнью зала. Несколько деловых пар, тихо беседующих, одинокий пожилой мужчина с книгой. Мирный, почти домашний гул.

Еда оказалась хорошей, без изысков, но качественной. Я ела медленно, смакуя каждый кусок, сознательно наслаждаясь простым физическим актом. Когда официант убрал тарелку, я не стала заказывать десерт, но почувствовала, что не готова вернуться в тишину номера. Вместо этого я переместилась на высокий стул у бара.

Бармен — мужчина лет тридцати пяти, с внимательными серыми глазами и спокойными, точными движениями — кивком спросил, что я желаю. —Коньяк, — сказала я. — Если есть «Реми Мартен VSOP». —Есть, — ответил он, и в углу его губ дрогнула одобрительная полуулыбка. — Хороший выбор.

Он налил мерку,согрел бокал в ладонях, аккуратно поставил передо мной. Его руки были ухоженными, но без излишней мягкости — трудолюбивые руки. Он не навязывал разговор, занимаясь полировкой бокалов, но его внимание было чутким. Когда я сделала первый глоток, согревающая волна разлилась по телу, снимая последние остатки дорожного напряжения.

— Долгий путь? — спросил он наконец, его голос был низким и ненавязчивым.

—Достаточно долгий, — согласилась я, вращая бокал.

—По нему видно, — сказал он, и в его тоне не было бестактности, лишь констатация. — Но вы держитесь… с большим достоинством. Большинство после таких переездов выглядят разбитыми. А вы — просто уставшими. Это другое.

Это был тонкий, острый комплимент. Он отметил не внешность, а внутренний стержень. Я встретилась с ним взглядом и позволила себе легкую, едва заметную улыбку.

—Спасибо. Возможно, коньяк помогает.

—Коньяк лишь подчёркивает то, что уже есть, — парировал он, и в его глазах мелькнула искорка. Он не лебезил, не строил из себя обольстителя. Он просто видел. И, кажется, то, что он видел, ему нравилось. — Вам, должно быть, часто говорят, что у вас… очень сосредоточенный взгляд. Как у хирурга или пианиста.

—Редко, — честно ответила я. Люди в моём прежнем кругу редко говорили о таких вещах. Они видели результат, силу, угрозу или надежду. Не человека за этим.

—Жаль, — он мягко покачал головой, отвлекаясь на звонок телефона под стойкой. — Извините.

Он ответил, решая какой-то вопрос с поставками. В его осанке, в том, как он говорил, чувствовалась та же самая «уставшая компетентность», что и у подполковника Райса, но без груза командования. Здесь был человек, знающий своё дело и своё место. Достойный.

Когда он вернулся, я уже почти допила коньяк.

—Ещё один? — спросил он.

—Нет, спасибо. Одного достаточно, — я поставила бокал на стойку. — Это было то, что нужно.

—Рад это слышать, — он взял бокал. — Если что-то ещё понадобится — не стесняйтесь спросить. Спокойной ночи, мисс…

—Лавер, — сказала я, чуть задержавшись у стула. — Амелия Лавер.

—Приятно познакомиться, мисс Лавер. Я Эйдан. Спокойной ночи.

—Спокойной ночи, Эйдан.

Я поднялась в номер, ощущая непривычную, почти забытую теплоту — не от коньяка, а от мимолётного, лёгкого человеческого контакта, в котором не было ни расчёта, ни нужды, ни страха. Просто два взрослых человека, обменявшихся парой достойных комплиментов. Это был маленький, но важный ритуал возвращения к жизни, к роли Амелии Лавер.

На следующее утро, с чувством отстранённой, но теперь более уверенной ясности, я направилась в агентство недвижимости. Не в сетевой офис с блестящими витринами на Бойлстон-стрит, а в контору поменьше на окраине Брайтона, выбранную по отзывам за «работаем со сложными запросами».

Агент, мужчина по имени Мартин с усталыми, но проницательными глазами, выслушал меня внимательно, лишь изредка поправляя очки. —Итак, мисс Лавер, — он просматривал сделанные пометки, явно проговаривая мое новое имя, чтобы запомнить. — Вам нужен не просто дом. Вам нужна территория. Пригород, максимум полчаса езды от города в текущем трафике. Дом — второстепенен, его можно модернизировать. Главное — участок. Минимум два акра, но предпочтительнее больше. Обязательное условие — высокий, капитальный забор по всему периметру, каменный или металлический, без просмотра. Наличие или возможность установки усиленных ворот.

Он сделал паузу,глядя на меня поверх листа. —Из построек приоритетны: отдельно стоящее капитальное строение значительной площади — ангар, склад, мастерская. Или участок, где таковое можно возвести без бюрократических проволочек. Второе: оранжереи, теплицы, или земля, пригодная для их размещения. Водоснабжение — предпочтительно автономная скважина. Подведённые коммуникации — базовый минимум.

Он отложил ручку. —Если говорить прямо, вы ищете укреплённую усадьбу с исследовательским потенциалом. Рынок таких предложений… специфичен. И ценовой диапазон соответствующий. Это вас устраивает?

Я встретилась с ним взглядом. В его глазах не было ни любопытства, ни осуждения — только профессиональная оценка клиента, который может принести как большую комиссию, так и большие хлопоты. —Это меня устраивает, — подтвердила я ровным голосом Амелии Лавер. — Бюджет не является первостепенной проблемой. Проблема — в соответствии критериям. Конфиденциальность сделки — обязательна. Я положила руку на стол,где в открытой сумке виднелся край папки с документами на это имя. —Я готова рассмотреть любые подходящие варианты и провести выездной осмотр в течение суток. Чем быстрее мы найдём правильный объект, тем быстрее я перейду к следующему этапу своих планов.

Мартин медленно кивнул, и в его усталой улыбке появился отблеск азарта. Охотника, нашедшего настоящую дичь. —В таком случае, мисс Лавер, — он развернул к себе монитор, — у меня есть для вас три возможных начала этой истории. Давайте начнём с карты.

Мартин оказался профессионалом. За три дня мы объехали семь объектов. Я позволяла себе быть придирчивой. Деньги давали мне эту роскошь — не брать первое, что подходит, а искать идеальное.

Первый участок в Медфорде был слишком открыт и близко к шоссе, второй в Уолтеме — с ветхими постройками, третий в Линфилде — с соседями, чьи окна смотрели прямо на потенциальную стройплощадку. Я отвергала их молчаливым покачиванием головы. Мартин лишь делал новые пометки в планшете.

Идеальным оказался четвертый по счету, но первый в его изначальной короткой подборке. Примерно в часе езды к северо-западу от Бостона, в округе Эссекс, в муниципалитете, известном своими лоскутными землевладениями, либеральными строительными нормами и холмистыми лесистыми ландшафтами. Мы свернули с асфальтированной дороги на грунтовую, петляющую между старыми каменными стенами и дубово-кленовыми рощами. Это была территория бывших фермерских угодий, где теперь селились те, кто искал уединения, а не сообщества. Само место — бывшее маленькое фермерское хозяйство, пришедшее в упадок. Главный дом — скромный, в стиле ранчо 70-х годов, требующий ремонта, но крепкий, стоял на пригорке. Но он меня интересовал меньше всего.

Я замерла на пороге ангара. Это было не ржавое корыто, а капитальное строение из сэндвич-панелей на бетонном фундаменте, возведенное прежним владельцем-инженером для хранения и ремонта коллекции ретро-автомобилей. Высота потолков позволяла установить мезонин. Подведены все коммуникации, включая трехфазное электричество и мощную, почти промышленную систему вентиляции. По периметру всего участка — глухая бетонная стена высотой в три метра, местами поросшая плющом, с массивными коваными воротами и остатками системы видеонаблюдения. На участке в четыре акра ютились остатки старого, одичавшего фруктового сада и — что стало решающим фактором — заброшенная, но сохранившая алюминиевый каркас и часть стекол коммерческая теплица площадью в двести квадратных метров. Тишину нарушал лишь шелест листьев да отдалённый крик ястреба. Воздух пах влажной землёй, хвоей и покоем.

Здесь, — подумала я, ощущая под пальцами прохладную, ребристую металлическую стену ангара. Здесь можно построить ковчег. И арсенал.

— Я беру это, — сказала я, поворачиваясь к Мартину. — На условиях полной конфиденциальности и через офшорный холдинг. Ускорьте процедуры. Бонус вам — двадцать процентов сверх согласованной комиссии за скорость и молчание.

Он кивнул, не скрывая удовлетворения. Дело было сделано.

Пока юристы и риелторы готовили бумаги, я приступила ко второй, более тонкой части обустройства. Чтобы работать в Бостоне, тем более планируя то, что я планировала, нужны были не стены, а… договорённости. Я начала с самого верха.

Звонок был совершен с одноразового, но высокозащищенного спутникового терминала. Номер был не из тех, что есть в телефонной книге. Его знают единицы.

—Говорите, — прозвучал в трубке ровный, лишенный интонаций женский голос. Голос Александрии.

—Александрия, это Панацея, — сказала я. — Я в Бостоне. На постоянной основе. Я намерена вести частную медицинскую практику. Очень частную. И очень специализированную. Я звоню, чтобы прояснить статус. Я не претендую на вашу юрисдикцию и не ищу конфликта. Я предлагаю нейтралитет. Вы оставляете меня в покое, не пытаетесь вербовать, не ставите под наблюдение. В ответ я гарантирую, что в критической, чрезвычайной ситуации, по вашему персональному запросу, рассмотрю возможность оказать помощь тому, кому вы сочтете нужным. Один случай. В год. Без гарантий, но с максимальным приоритетом. И это, не считая помощи мистеру «Э».

На другом конце повисла тишина, наполненная холодным расчётом.

—Ваши условия приняты, — наконец ответил голос. — «Оставление в покое» имеет пределы. Не нарушайте Федеральный Акт о паралюдях открыто. Не создавайте биологических угроз. В этом случае статус-кво сохранится. Канал связи для экстренного запроса будет предоставлен. И, к слову… Ваши заслуги в Броктон-Бей дают вам право на урегулирование статуса на местах. Бастиону будет направлена соответствующая рекомендация о режиме благоприятствования.

—Достаточно, — сказала я и разъединилась.

Следующий визит был иным. Не виртуальным, а личным. И не наверх, а… в тень. Аккорд принимал не в логове, а в одном из своих «деловых» кабинетов, расположенном на верхнем этаже исторического здания в районе Бэк-Бэй. Внешне — респектабельный офисный центр. Внутри, после проверки на стойке охраны и специального лифта, открывалась иная реальность.

Меня провели по тихому коридору с глухими стенами и втёртым в пол паркетом, к тяжелой дубовой двери. Охранник, человек с пустым взглядом и неестественной пластикой движений, молча открыл её передо мной.

Кабинет Аккорда был просторным, но не пустым. Он дышал холодной, сдержанной мощью. Панорамное окно во всю стену открывало вид на ночной Бостон и реку Чарльз, но стекло было, несомненно, пуленепробиваемым и тонированным изнутри. Свет исходил не от центральной люстры, а от встроенных в потолок светильников и настольной лампы на массивном письменном столе из темного, почти черного дерева. На стенах — не картины, а геометричные абстракции в тонких рамах и карта города с едва заметными метками. В углу стоял манекен в исторической кирасе, а на отдельной стойке под стеклом лежала изящная, смертоносно-красивая дуэльная шпага. Воздух был чист, прохладен и пах дорогой кожей, полированным деревом и слабым, едва уловимым ароматом дыма хороших сигар.

Сам Аккорд сидел за столом, спиной к окну, так что его лицо оставалось в тени, а силуэт четко вырисовывался на фоне городских огней. Он не встал. Элегантный и опасный, как заточенная кость в бархатном футляре. На нем был идеально сидящий темно-серый костюм, без галстука. Перед ним на блюдце дымилась сигара, а в руке он медленно вращал бокал с коньяком. Его телохранители — двое, с заметным кибернетическим усилением в суставах, их суть чувствовал мой микробиом, и пугающе неподвижными глазами — замерли у стен, став частью интерьера.

— Панацея, — произнес он, приглашая жестом к глубокому кожаному креслу напротив. Голос был ровным, бархатистым, без повышения тона. В его улыбке, которую я скорее угадывала, чем видела, читалось не столько дружелюбие, сколько профессиональное любопытство коллекционера, рассматривающего неожиданно появившийся редкий экземпляр. — Неожиданно. Я слышал, вы покинули поле боя. Решили сменить… профиль деятельности?

Он сделал паузу, давая мне сесть и оценить обстановку. Все в этом кабинете, включая хозяина, было инструментом давления и демонстрации контроля. Но давление было тонким, ненавязчивым. Он не пытался запугать — он просто показывал, в чьей крепости мы находимся.

— Сменила поле деятельности, — уточнила я, садясь и чувствуя под собой прохладу и податливость дорогой кожи. — Бостон. Хочу жить в этом городе. Я открываю клинику. Очень эксклюзивную. Мои услуги будут стоить дорого. Очень дорого. Иногда — не деньгами.

Аккорд наклонил голову, слушая. Его взгляд, скользнувший по мне, был взвешивающим, лишенным эмоций.

—Прямо к делу. Ценю это, — он отпил глоток коньяка, не спуская с меня глаз. — Вы предлагаете транзакцию. Я слушаю.

— Мне нужна ваша гарантия, что ни вы, ни ваши аффилированные лица не будут рассматривать меня или мою собственность как цель. Не будут вмешиваться в мою работу, пусть наблюдают, но создают помехи. Полный нейтралитет. — Я говорила четко, мои слова падали в тишину кабинета, где был слышен лишь тихий гул города за стеклом.

—В ответ, — я сделала преднамеренную паузу, глядя прямо в тень, где скрывались его глаза, — вы получаете один ежегодный «купон». Он дает право для вас лично или для одного, единственного назначенного вами человека на одну медицинскую процедуру. Любой сложности. Шанс исправить то, что считается неизлечимым. Ожоги, потерянные конечности, дегенеративные изменения нервной ткани, последствия радиационного или биохимического поражения. Плата — исключительно мое условие невмешательства и ваш нейтралитет.

Аккорд медленно выдохнул дым от сигары, направляя струйку в сторону. В его глазах, наконец поймавших свет от лампы, загорелся не жадный, а холодный, стратегический огонь. Он был боссом, мыслившим категориями активов, рисков и долгосрочных инвестиций. Беспрецедентный целитель, находящийся вне системы и предлагающий такой договор, — это был актив ценнее целого арсенала оружия или груза наркотиков. Это была страховка самого высокого порядка.

— «Купон»… — протянул он, растягивая слово, словно пробуя его на вкус. — Интересная концепция. Но один — это слишком ограниченный тираж для столь… стратегического ресурса. Давайте будем мыслить масштабнее. Я предлагаю три. Три «купона» в год. Это создаст необходимую буферную зону для непредвиденных обстоятельств среди моих людей и партнёров.

Он сделал паузу, давая мне осознать увеличение ставки.

—Взамен, — продолжил он, — я не только гарантирую нейтралитет с моей стороны, но и оказываю вам превентивную силовую поддержку, если на ваш бизнес или вашу персону будет совершено серьёзное нападение. Под «серьёзным» я подразумеваю угрозу, с которой вы не сможете справиться самостоятельно силами своей личной безопасности. Организованный штурм, наём профессиональной команды ликвидаторов, применение тяжёлого вооружения или вмешательство пара-способностей высокого уровня. В таких случаях мои люди обеспечат отпор. Это не покровительство, а взаимная страховка: ваш непрерывный рабочий процесс гарантирует доступность моего «страхового полиса». И да, информация о вашем… особом статусе и этих условиях будет в деликатной форме доведена до сведения других уважаемых деловых кругов. Чтобы избежать ненужных инцидентов по незнанию. Считайте это дополнительной мерой безопасности. Но, — его голос стал чуть тверже и отчётливее, — моя защита активируется только в случае прямой и серьёзной агрессии. Не для решения ваших личных конфликтов или деловых споров. Если вы начнете охотиться на кого-то из моих людей или откроете против них враждебные действия, весь договор аннулируется мгновенно.

Я оценила его контрпредложение. Три «купона» означали больше обязательств с моей стороны, но и давали гораздо более прочную крышу. Его логика была безупречна: живой и работающий целитель был ему выгоднее, чем мученик.

—Условия приняты, — кивнула я. — Три «купона». Ваша поддержка — только в случае экстремальной угрозы. Я не охотник и не провокатор. Я — врач. На очень особых условиях. Моя охота заканчивается у дверей операционной.

—Тогда мы поняли друг друга, доктор, — он усмехнулся, и это была сухая, деловая усмешка. Он не протянул руку. Визит был окончен я это поняла.

Однако моя «дипломатическая миссия» в Бостоне на этом не завершилась. Была ещё одна инстанция, чьё молчаливое согласие или, как минимум, нейтралитет имело критическое значение. Местный Протекторат. И здесь мой звонок Александрии сослужил свою службу.

На следующий день я направилась в штаб-квартиру Бостонского отделения Протектората и СКП. Это было большое, современное многоэтажное здание из стекла и стали, один из символов восстановленного делового квартала. Оно дышало официальностью и мощью. Чтобы попасть внутрь, недостаточно было просто прийти. У главного входа, под неусыпным взглядом камер и патрулей в форме, мне пришлось воспользоваться специальной видеосвязью в будке, чтобы представиться и назвать цель визита. Дежурный сотрудник СКП, сверившись с базой, подтвердил, что у меня есть назначенная беседа, и только после этого меня пропустили внутрь.

Внутри царила атмосфера напряжённой деловой активности. Звуки шагов по полированному полу, гул голосов из-за стеклянных перегородок, мерцание мониторов. Меня провели через несколько колец безопасности: сканеры, проверка документов, досмотр. Затем был лифт, поднимавшийся на один из верхних этажей, где располагались кабинеты руководства. На каждом этаже в коридорах можно было встретить кейпов в разнообразных костюмах, техников с планшетами, административный персонал — отлаженный механизм организации. После недолгого ожидания в строгой приёмной с диванами и панелями на стенах, восхваляющими подвиги местных Героев, меня, наконец, пригласили в кабинет главы отделения.

Бастион. Герой, чья сила заключалась в создании почти непробиваемых силовых полей. Человек с репутацией непоколебимого, прямолинейного и резкого до грубости. Он сидел за широким столом, заваленным отчетами, и его осанка, даже в кресле, выдавала в нем скорее полевого командира, чем чиновника. Лицо с жесткими чертами, коротко стриженные волосы с проседью. Он не встал, когда я вошла, лишь поднял на меня взгляд. В его глазах не было ни любопытства, ни враждебности. Была усталая оценка.

— Панацея, — произнес он, опуская взгляд на лежащую перед ним папку. Голос низкий, без приветственных интонаций. — Рекомендация из главного офиса получена. А лично я вас помню. С поля боя в Броктон-Бей.

Он откинулся на спинку кресла, и его взгляд стал отстраненным, будто он снова видел не кабинет, а развалины и потоп.

—Моей задачей было удержание периметра вокруг полевого госпиталя №3 от гидрокинетических атак и обломков. Я видел, что происходило внутри. Видел, как вы работали.

Он сделал паузу,и в его обычно жестком взгляде промелькнуло что-то вроде сурового уважения.

—Вы не отходили от стола пять часов. Вы вытащили с того света не только тысячи гражданских, но и сотни кейпов, чьи способности были стратегически важны для обороны. Я видел, как вы, обессилев, едва не падали, но шли к следующему. Это не было геройством. Это было… упорством. Инженерным подходом к спасению человеческого материала. Эффективно. Без эмоций.

Он выдохнул и снова посмотрел на меня уже в настоящем.

—Поэтому, несмотря на то что я не одобряю частную практику кейпов вне контроля Протектората, и несмотря на моё личное отвращение к «сделкам» с теневой стороной, — он явно намекал на мою встречу с Аккордом, о которой ему, без сомнения, уже доложили, — я не буду вам чинить препятствий. При двух условиях.

Я молча ждала, понимая, что это не торг, а постановка границ.

—Первое: ваша деятельность не должна открыто нарушать закон. Никаких незаконных генетических экспериментов, создания биоугроз или лечения разыскиваемых преступников с целью укрывательства. Второе: если город окажется в кризисе, сравнимом с атакой Левиафана, и Протекторат обратится к вам за помощью, вы не откажете. Всё, что сверх этого, — ваше личное дело. Я не буду вас прикрывать, но и не стану цепляться к каждой бумажке. Вы заслужили этот кредит доверия кровью и потом на том поле. Не заставляйте меня жалеть об этом решении.

Это было больше, на что я могла рассчитывать. Сухой, честный и предельно ясный ответ от человека, который ценил действия выше слов.

—Условия приняты, — так же прямо ответила я. — Я не создаю угроз. Я их устраняю. И в случае кризиса… вы знаете, где меня найти.

—Знаю, — кивнул Бастион, и впервые за весь разговор что-то похожее на тень уважения мелькнуло в уголках его рта. — Удачи, Панацея. Или мисс Лавер, как вы теперь предпочитаете. На этом всё.

Вернувшись в отель, я стояла у окна и смотрела на ночной Бостон, на огни, протянувшиеся цепочкой вдоль реки Чарльз. Теперь круг был замкнут. Договоренности — все, от самого верха до самых теней и теперь до официальных властей города — были заключены. Я выторговала себе не просто дом с лабораторией где-то на задворках. Я приобрела остров нейтралитета, укрытый холмами и лесами, в самом сердце мира, разодранного войной героев и злодеев. И этот нейтралитет был скреплен не только деньгами и угрозами, но и суровой памятью общего прошлого ада. Здесь Амелия Клэр Лавер сможет строить своё. А Панацея… Панацея будет ждать своих избранных пациентов. И залатывать дыры в мироздании — за соответствующую, очень высокую цену.

Черная кошка прыгнула мне на плечо и потёрлась щекой о висок. Её тихое мурлыканье звучало как одобрение. Путь был выбран. Ковчег ждал своего капитана. И земля под ногами, наконец, перестала быть зыбкой. Все необходимые гавани дали добро на отплытие.

После того как все договоренности были достигнуты, началась самая ресурсоемкая фаза — воплощение планов. Следующие несколько недель превратились в череду встреч, звонков и бесконечных выборов.

Я наняла несколько специализированных фирм через посредников. На ремонт основного дома и перепланировку первого этажа под клинику был заключен контракт с Consigli Construction, известной своей работой с историческими зданиями и высокими стандартами. Они бережно укрепили фундамент, заменили коммуникации и создали внутри стерильное, современное пространство с зонами приема, диагностики и стационара на два места. Все материалы — от бесшовного наливного пола Flowcrete до немецкой системы вентиляции Krantz — закупались отдельно, но монтаж шел их силами.

Работы по периметру и усиление забора взяла на себя местная, но очень прагматичная компания Bay State Fence & Iron. Они не только заменили разрушенные секции бетонного ограждения, но и вкопали столбы глубже, смонтировали новый козырек с колючей лентой Razor Ribbon, установили тепловизоры FLIR и камеры Axis с выводом на зашифрованный сервер. Ворота оснастили электроприводом и системой дистанционного доступа.

Сердце проекта — ангар и будущая лаборатория — потребовало особого подхода. Здесь работала команда из Turner Construction, занимающаяся сложными инженерными объектами. Внутри возводили «бокс в боксе» — герметичный модуль с уровнем изоляции BSL-3. Стены из сэндвич-панелей Kingspan, автономная система фильтрации воздуха Camfil, химически стойкое покрытие пола и стен, отдельная электроподстанция и резервные генераторы Cummins.

В процессе основных работ по ангару, под лабораторным модулем, была выполнена еще одна, не указанная в официальных планах задача. По моему прямому указанию, та же бригада Turner Construction, но в обстановке полной конфиденциальности, вырыла в уплотнённом грунте простую земляную капсулу. Объёмом примерно двадцать кубических метров, грубое подземное пустое пространство, временно укрепленное деревянной опалубкой и гидроизоляционной мембраной. Это была не инженерная конструкция, а лишь «заготовка», сырая полость в земле. Все расчёты и чертежи на неё я сделала сама. Укрепить её стенки, превратив в надёжное и необнаружимое хранилище, я планировала позже, уже после переезда, — особыми органическими полимерами собственной разработки. Пока же это была просто глубокая, пахнущая сырой глиной яма под полом будущей лаборатории — самый секретный фундамент моего нового начала.

Рядом с воротами Turner Construction же возводили небольшой, но укрепленный дом для охраны из быстро монтируемых термопанелей с бронированными окнами и собственной скважиной.

Пока на участке гремела техника, я в Бостоне решала юридические вопросы. Моим «щитом» стала известная фирма Goodwin Procter. Их специалисты по медицинскому праву и корпоративной структуре создали сложную схему: клиника эстетической медицины «Laver Aesthetic & Recovery Clinic» регистрировалась как LLC, а её единственным владельцем становился офшорный траст на Британских Виргинских островах. Все лицензии Департамента общественного здоровья Массачусетса, разрешения на оборудование и утилизацию медицинских отходов они оформили под ключ. Мои встречи с партнером фирмы, Марком Сэлмондом, проходили в их офисе на Федерал-стрит и сводились к подписанию аккуратных стопок документов.

Однажды вечером, устав от планов и смет, я надела черное платье Theory и отправилась в Boston Opera House на гала-представление. Во время антракта в фойе ко мне подошел Дэниел Шоу, один из тех, чьи имена мелькают в колонках о филантропии и венчурных инвестициях. Мы разговорились о современной хореографии, и его комментарии были лишены светской пустоты — он оказался знающим и ироничным собеседником. После спектакля он пригласил выпить бокал вина в баре отеля The Newbury. Я согласилась. Разговор плавно перетек от искусства к путешествиям, а затем — к тихому обсуждению сложностей ведения «тонкого» бизнеса в Бостоне. Он был осторожен, но проницателен. Когда он проводил меня до такси, его рука на мгновение коснулась моей спины — жест, в котором читалось и прощание, и вопрос, и приглашение. «До встречи, Амелия», — сказал он, и в его голосе звучала уверенность, что эта встреча состоится. На следующее утро в моем телефоне появился лаконичный текст: «Надеюсь, ваше утро столь же прекрасно, как вчерашний вечер. Д.». Я не ответила сразу, но и не удалила номер.

Возвращаясь поздно вечером в The Whitney Hotel, я получала на телефон сводки с площадки: «Модуль чистых помещений ангара смонтирован. Ожидаем поставку биологических safety-шкафов NuAire». Деньги утекали с пугающей скоростью, но контур крепости проявлялся все четче.

Черная кошка Пигги встречала меня в номере, свернувшись на подушке. В ее зеленых глазах, казалось, отражалось не только текущее мгновение, но и тень будущего, которое мы строили здесь, по кирпичику, по контракту, по осторожному знакомству. База возводилась. А слух о частной клинике для решения «деликатных проблем» уже начинал свой тихий путь по правильным коридорам и клубам.

Вопросы строительства остались позади. Как и само строительство. Этот дом стал для меня первым по-настоящему своим местом в этом мире — если не считать той частной квартирки, что была обращена в пыль и щепки стараниями азиатских парней из АПП.

Я переехала. Обстановка пока была спартанской: минимум мебели, минимум удобств. Но… это был мой дом и моя клиника. Всё необходимое для приёма и лечения было на месте. Однако подземная биолаборатория, которую я вырастила, стала подлинным сердцем и управляющим центром всего комплекса. Именно отсюда я могла управлять всей биологией на территории клиники.

Она пряталась под основным лабораторным корпусом, в подземелье, стены которого оплели укреплённые органические структуры, живые и дышащие. Здесь я вырастила биованны — колыбели для создания биоконструктов. Для таких, как «Белая Лилия». А в центре, подобно древнему древу, возвышался грибоподобный управляющий модуль. Его поверхность мерцала бледной сетью нервных тканей, позаимствованных у высокоразвитых организмов. От него, точно мицелий, во все стороны расходились тончайшие гифы — нитевидные проводники, образующие единую сеть. Они соединялись с каждым биоузлом на территории, становясь её нервной системой, её скрытой жизни.

И первой, кто обрела форму в питательных растворах биованны, была «Белая Лилия». Она же — Триш. Мне был нужен не просто секретарь, а компетентный сотрудник, идеально вписанный в экосистему клиники. Поэтому Триш была «хороша» — её нейронные шаблоны оптимизировали всё, что касалось ведения дел, расписания и административных протоколов. Я восстановила ей часть воспоминаний, тщательно отредактировав ленту жизни. Смерть в мутных водах залива была стёрта, заменена чистой, логичной предысторией: её лучшая подруга Эми сделала ей блестящее предложение работы, и Триш с радостью согласилась.

Она верила в это. Почти всегда. Иногда, в тишине между звонками, в её глазах — идеальных, как у фарфоровой куклы, — мелькала тень. Откуда? Я не давала ответа. Достаточно было того, что она умела находить нужные файлы и безупречно вела журнал пациентов.

Я была готова ко многому. Но готов ли Бостон?

Глава 11 Клиенты и Конфликты.

Пациенты в Laver Clinic не появились с улицы. Их появлению предшествовала тихая, многослойная работа. Сначала пошли звонки. Не от тех, кто болел, а от тех, кто проверял обстановку. Вежливые секретари из семейных офисов, ассистенты адвокатов из старых бостонских контор. Их вопросы были выверенными до запятой: «Уточняем возможность консультации для принципала», «Интересуют ваши специализации и протоколы конфиденциальности».

Потом приехали соглядатаи. Молодой человек в костюме, который стоил больше годовой зарплаты администратора в дорогом отеле, осмотрел каждый уголок. «Семья Девлин проявляет интерес», — сказал он ровно ничего не сказав. Сдержанная женщина интересовалась не методами лечения, а толщиной брони на окнах и источником воды. Это была оценка актива, а не поиск врача.

Были и звонки из мэрии. Не от мэра, разумеется, а от какого-то заместителя по инфраструктуре. Голос был сладким, как сироп: «Не нужна ли вам помощь с резервным энергоснабжением, мисс Лавер? Или с особым графиком вывоза отходов?» Это был не вопрос. Это был намёк. Городская машина признала моё существование и давала понять, что готова к диалогу. На своих условиях, конечно.

И только после этого ритуала осторожного зондирования явились они. Те, ради кого весь этот балет и затевался. И клиентов встречала элегантная и исключительно вежливая Триш.

Первым стал мистер Эдмунд Бэджер. Его доставил на территорию автомобиль-трансформер с бесшумным подъёмником. Сам он сидел в коляске, закутанный в твид, словно в доспехи. Его сопровождали две женщины, чья выправка выдавала в них не сиделок, а бывших военных медиков. - Мисс Лавер,— его голос был сухим шелестом пергамента. — В Цюрихе мне предложили принять неизбежное. Я не принимаю поражений. Что вам нужно для начала? Его случай был сложным— последствия неудачной генной терапии, которая дала сбой. Когда после пяти минут работы его безымянный палец дрогнул, он не закричал от восторга. Он медленно выдохнул и сказал: «Значит, не все швейцарские часы идут точно. Продолжайте, мисс Лавер.

Потом была леди Элеонора Вандермид. За день до её визита приехала девушка и провела в выделенном для неё кабинете полную дезинфекцию и замеры воздуха. Сама леди прибыла с двумя телохранителями и крошечной собачкой, которую носила на бархатной подушке. - Дорогая мисс Лавер,— начала она, будто даря мне своё внимание. — Мой доктор настаивает на вскрытии черепной коробки. Я нахожу это крайне вульгарным. Вы, как я слышала, способны на более… аристократические вмешательства.

Под моими пальцами её висок рассказал историю коварной,но небольшой аневризмы. Когда я объяснила, что смогу укрепить стенку сосуда без единого разреза, в её глазах блеснуло не облегчение, а удовлетворение от правильного выбора.

- Я ценю элегантность, — кивнула она. — Приступайте.

Апофеозом этой системы стал день, когда за забором приземлился вертолёт. Посадку согласовывали две недели. Из машины вышел молодой человек в белоснежном дишдаше. Его переводчик и личный врач остались на почтительной дистанции.

- Мисс Лавер,— сказал он на безупречном английском. — Мой дядя. Цирроз. Трансплантация противоречит нашим принципам. Вы можете его увидеть? Или мы доставим его к вам? Остальное — вопросы финансов и логистики». Его дядя оказался сложным, почти безнадёжным пациентом. Но «почти» — это и было моей специализацией. Через полчаса работы он пошёл на поправку. При расставании молодой шейх лишь слегка склонил голову: «Ваша репутация оправдана. Дом Аль-Махди помнит своих друзей».

Все клиенты, без исключения, обращались ко мне «мисс Лавер». Эта холодная вежливость была щитом. Они покупали не знакомство, а результат. Моя личность, моя жизнь за стенами клиники не имели к нашим отношениям никакого значения. И это всех устраивало.

И для общения с клиентами нужен был ЖЕСТ и потому, что бы повысить значимость моего лечения я иногда прикладывала руку именно к больному месту, хотя мне было достаточно касания кисти. И время, я намеренно тратила больше времени. Кто же лечит рак за пять минут?

Таким образом, моя клиника и не думала искать клиентов. Она прошла через фильтр их системы. Каждый, кто переступал порог, уже был предварительно одобрен, проверен и подготовлен. Они платили не только за лечение. Они платили за право пройти через эту многослойную систему отбора, которая и делала клинику эксклюзивной. Дорого? Да. Можно? Только после тщательной оценки. И этот сложный путь к моему кабинету лишь подчёркивал ценность того, что находилось в его конце.

Всех, кроме одного человека. Даниэль Шоу позвонил мне, минуя все слои секретарей и проверок, прямо на мой личный номер. Его голос звучал в трубке легко, как будто мы договаривались о встрече в кафе, а не о спасении жизни.

- Амелия,— сказал он, и в этом обращении был вызов всей выстроенной мной системе дистанции. — У меня для тебя интересный проект. Один упрямый старик, который не верит в слово «нет». Можно я дам ему твой номер?» Он был тем, кто стоял по ту сторону этой игры. Тем, для кого все эти ритуалы были знакомой, немного скучной рутиной. Его «Амелия» было ключом, отпирающим не дверь кабинета, а нечто большее. И хоть осторожность диктовала мне держать его на расстоянии, в его настойчивости была та самая искра, которая заставляла помнить, что за титулом «мисс Лавер» всё ещё жива девушка по имени Амелия.

Я отдавала себе отчёт, что договорённости с сильными мира сего — это не щит от хаотичной угрозы снизу. Я готовилась. И знала, что первыми, как шакалы, придут проверять новую метку на своей территории мелкие и не очень банды, те, у кого в составе один-два кейпа средней руки или вовсе только стволы и амбиции. Для них у меня был подготовлен иной, тихий и биологический ответ.

По всему периметру моих владений, в кронах старых дубов и клёнов, в густом подлеске у забора, в искусственных неровностях ландшафта — я обустроила невидимые глазу гнёзда. Я вырастила их — живые, пульсирующие органические структуры, похожие на огромные почки или бородавчатые наросты на коре. Они были частью ландшафта, идеально замаскированной. Внутри них, подпитываясь через подземную сеть мицелия, что тянулась прямиком из герметичных биореакторов моей лаборатории, вызревали тысячи микрохимер.

Я создала их по образу ос или муравьёв — матово-чёрных, с перепончатыми крыльями. Но каждая была не насекомым, а летающей капсулой, запрограммированным одноразовым оружием. Их анатомия была до безобразия проста и эффективна: жёсткий хитиновый корпус, пара быстрых крыльев, миниатюрный мозговой узел, работающий на базовых инстинктах роя, и брюшная полость, целиком занятая резервуаром с густым нейротоксином моего собственного производства. Их жало, тонкое как игла, было предназначено для одного укола. После выполнения задачи химера погибала, растворяясь в считанные часы без следа.

Мой рой не требовал прямого управления. Он охранял территорию по заложенным мной параметрам, реагируя на несанкционированное вторжение, агрессию и сигналы тревоги с датчиков. Для мелкой наёмной сволочи, решившей, что моя клиника — лёгкая добыча, встреча с этим тихим, жужжащим облаком, выплывающим из-за деревьев, становилась последним сюрпризом в жизни. Это был мой нижний, абсолютный эшелон обороны — тихий, тотальный и не оставляющий свидетелей. Моя тихая преграда для всего, что не дотянуло до уровня серьёзного разговора.

Правда и то, что первый рубеж обороны мог быть подавлен массированным огнём или специфическими способностями. Поэтому вторым эшелоном стали «росянки» — мой внутренний, мрачный код для этих существ. Если микрохимеры были воздушным роем, то это были тяжёлые, подземные стражи.

Они представляли собой гибридную форму — синтез животной мышечной ткани и агрессивного мицелия, способного к быстрому синтезу хитина. Я вырастила их в специальных камерах в той самой земляной капсуле, а затем разместила в узких тоннелях под тонким слоем грунта по ключевым точкам периметра, особенно на подходах к дому и ангару. По виду они напоминали крупные, сегментированные корневища, покрытые бледной, прочной кожей-корой, способной выдерживать давление грунта. В состоянии покоя они были почти неотличимы от спящих грибниц, питаясь от общей сети и оставаясь невидимыми для любых сканеров, ищущих технику или тепловые сигнатуры.

Их механизм атаки был прост и ужасен. При нарушении почвенного покрова (взрыв, тяжёлые шаги группы, попытка копания) или по особому химическому сигналу тревоги от гибнущих микрохимер, «росянки» выстреливали из-под земли. Их тела, гибкие и мощные, разрывали грунт, а на переднем конце раскрывалась импровизированная пасть — конус из переплетённых хитиновых усиков, способный с огромной силой схватить конечность или торс.

Цель была не убить на месте, а обездвижить и утащить. Захватив жертву, существо втягивало её в свой подземный мешок — расширенную полость в теле, выстланную тем же мицелием. Там, в полной темноте, начиналось быстрое выделение парализующих спор и пищеварительных ферментов. Процесс был… эффективным и не оставляющим материальных следов, которые могли бы привлечь ненужное внимание позже.

Этот эшелон был рассчитан на тех, кто прорвётся сквозь рой — на упрямых или хорошо защищённых наёмников, на кейпов с уличной смекалкой, но без полевого зрения. Они становились удобрением для моей защитной экосистемы. А я, в своей лаборатории, могла спокойно наблюдать за тихими подземными всплесками жизни на мембране био-панели, отслеживающих активность грибницы. Это была моя вторая, неумолимая стена. За которой ждала только Химера.

И весящее на стене ружье неминуемо выстрелит.

Интерлюдия

И в одну далеко не прекрасную, а душную и безлунную ночь, нападение произошло, а за день до той самой безлунной ночи, в заброшенном ангаре на окраине Челси, собрались лидеры для обсуждения деталей. Со стороны первой, более крупной банды были два кейпа: Лезвие — угрюмый тип в косухе, способный формировать и метать сгустки кинетической энергии, похожие на летающие бритвенные лезвия, и Ураган — нестабильный парень, управлявший воздушными потоками; его способности были слабой, дешёвой копией могущества таких титанов, как Штурм Тигр, но для запугивания и разрушения окон хватало. Со стороны второй, меньшей по численности, но более агрессивной группировки, тоже было два кейпа: Серп — тощий, нервный, с пальцев которого срывались короткие, болезненные разряды статического электричества, и Туловище — типичный «бугай», чья сила заключалась в банальном сверхчеловеческом объёме мышц и толстой шкуре, имя которого было даже не позывным, а констатацией факта. Каждого кейпа сопровождало по двое-трое простых боевиков — «мясо» с автоматами и битами.

Между ними сразу же возникли разборки. Лезвие с презрением косился на Серпа, считая его способности жалкими, а Ураган и Туловище уже мерялись друг с другом взглядами, как два быка перед дракой.

— Ладно, хватит строить друг другу глазки, — хрипло начал Лезвие, стуча рукоятью ножа по ржавому верстаку. — Дело простое. Зачищаем участок, грузим всё, что шевелится и блестит. Аптечку эту разберем по винтику.

— А баба? — тупо спросил Туловище, щелкая суставами пальцев размером с банан. — Говорят, одна там живет. Хотя, еще видели там одну симпотную девку

Ураган цинично хмыкнул, запустив в потолок мелкий вихрь, что поднял клубы пыли: —Ну, раз одна...или две… Сначала грабим, понятное дело. Покажем все, что припасено. А потом... пустим по кругу. Чтобы знала, с кем имеет дело. Чтобы поняла — тут наша земля. И за место под солнцем надо платить. Тем, кто держит этот район.

— Ты у нас, я смотрю, не только воздухом шатать мастак, но и фантазия богатая, — процедил Серп, потирая пальцы, с которых посыпались искры. — Только не забудь, кто тут главный по электронике. Моего «моргача» она первая почувствует.

— Главный — тот, кто больше отдавит, — прошипел Лезвие, прекращая спор. — План простой: Ураган и я — с севера, выворачиваем всё наизнанку. Вы с юга, Туловище ломает, что останется, Серп глушит связь и свет. А насчет бабы... — Он медленно провел пальцем по лезвию своего ножа. — Сначала выбиваем из нее все данные по охране, сейфам, паролям. Потом разберемся. Научим платить.

Их объединяла только жадность и глубокая, непрошибаемая уверенность в том, что они идут на лёгкую, почти безнаказанную прогулку с отличным профитом. Слухи о девушке-целительнице лишь заставляли их усмехаться. Какая-то докторша. Они покажут ей, как в Бостоне решаются имущественные вопросы. Эта их самоуверенная, алчная перепалка в пыльном ангаре и стала последним совещанием в их жизни.

Конец интерлюдии

Они пришли с двух сторон, как и предполагалось — две местные банды, решившие объединиться против общего, как им казалось, лакомого куска. Среди двадцати с лишним головорезов с пистолетами, обрезами и битами я выделила четырёх кейпов. Один — слабенький «воздушник», отчаянно жестикулировавший и выстреливавший сжатыми порывами воздуха, способными свалить с ног или выбить окно. Второй — нервный тип в косухе, с которого сыпались искры, а из ладоней вырывались короткие, хаотичные разряды статического электричества, грозившие пожаром. Третий — тип в косухе, метающий сгустки кинетической энергии. И четвёртый — настоящий бугай, двойка, а то и тройка, с неестественно раздутыми мышцами и тупой яростью во взгляде. Остальные были просто пушечным мясом с криками и беспорядочной стрельбой по окнам.

Они перелезли через забор в двух местах, растоптав пару биодатчиков, но система уже щекотала тихой тревогой у меня в ухе. Я наблюдала с био-панели в лаборатории, попивая холодный чай. Химера, в облике кошки, сидела у меня на коленях, её спина была напряжена, а уши повёрнуты в сторону грохота.

Они рванули к дому, круша всё на своём пути, стреляя в стены. Воздушник выбил дверь в пристройке. Электрик поджёг куст сирени у крыльца. Тип в косухе, отбиваясь от пока невидимой угрозы, посылал в темноту вокруг дома свои искрящиеся лезвия, которые с визгом рассекали воздух и впивались в деревья. Бугай нёсся впереди, как таран.

Именно тогда, когда первая нога бугая ступила на газон в пятидесяти метрах от порога, сработали биодатчики. Система оценила численность, вооружение, наличие пара-способностей и мгновенно присвоила статус «Серьёзная угроза. Протокол «Тишина»».

Воздух наполнился низким, зловещим гулом. Он шёл не отовсюду, а казался рождённым самой темнотой. Со всех сторон, из-под каждого куста, из крон каждого дерева выплыли чёрные, переливающиеся тучи. Микрохимеры. Они не стали тратить время на одиночные уколы. Рой сомкнулся над первой группой бандитов, той, что была без кейпов. Это был живой, жужжащий саван. Крики стали мгновенно глухими, затем — захлёбывающимися, и через десять секунд — стихли совсем. Тела, утыканные тысячами невидимых игл, замертво рухнули на землю, уже начиная покрываться странным, быстро исчезающим инеем.

Бугай ревел от ярости и бил по рою своими кулачищами, сминая десятки существ, но на место каждого прилетали десять новых. Они не могли пробить его плотную кожу, но ослепляли, забивались в нос, уши, рот. Воздушник отчаянно создавал вихри, разбрасывая химер, но их было слишком много. Электрик бил разрядами, и на мгновение воздух вспыхивал синим, пахнущим озоном светом, опаляя сотни крылатых капсул. Тип в косухе яростно рубил воздух вокруг себя, создавая вихрь из энергетических лезвий, которые кромсали тучи насекомых, но роение было бесконечным, и остальные, не ведая страха, продолжали движение.

И тогда вступил в дело второй эшелон.

Земля под ногами электрика вздыбилась. Из разрыва, словно бледная, слепая змея, выстрелило тело «росянки». Хитиновые усики-челюсти с хрустом сомкнулись на его лодыжке. Прежде чем он успел вскрикнуть и выпустить разряд в землю, существо дёрнулось и утянуло его под землю. Глухой, приглушённый грунтом треск — и на поверхности осталась лишь шевелящаяся, быстро затягивающаяся яма.

Воздушник, увидев это, в панике взлетел на пару метров, отбиваясь от роя. Он не увидел, как в трёх шагах от него приподнялся пласт дёрна. Вторая «россиянка» выбросила своё тело в прыжке, как лягушка. Её пасть раскрылась, охватывая его с ног до головы в момент невесомости, и вместе они рухнули в заранее подготовленную под ним яму-ловушку. Звук удара, затем — быстрое, чавкающее затихание.

Тип в косухе, ослеплённый и загнанный роем к стене дома, отчаянно создавал вокруг себя защитный барьер из вихрящих лезвий. Но он не заметил, как из трещины в фундаменте прямо у его ног выскользнула ещё одна «россиянка». Существо, не пытаясь пробиться сквозь его барьер, выстрелило в него липкой, быстро твердеющей паутиной мицелия, опутав его руки и на мгновение связав движение. Этого мгновения хватило. Третий энергосгусток, выпущенный им в панике, ушёл в небо, а сам он, потеряв равновесие, рухнул. Земля под ним разверзлась и приняла его в сырую, тёмную утробу, которая мгновенно сомкнулась, заглушив последний хрип.

Бугай остался один. Он был силён, но глуп. Разъярённый, ослеплённый, он продолжал молотить вокруг себя, выкорчёвывая молодые деревца. Он даже не заметил, как из-под его собственных ступней выползли тонкие, липкие нити мицелия. Они оплели его ботинки, словно корни. Он сделал шаг и споткнулся. В этот момент из земли вокруг него выросло не одно, а сразу три существа. Они не атаковали в лоб, а, словно громадные питоны, обвили его ноги, руки, торс, сжимая с титанической силой. Хитин усиливался на глазах, каменея. Бугай хрипел, пытаясь разорвать хватку, но органические канаты лишь впивались глубже. Медленно, неотвратимо, как трясина, они потащили его в разверзшуюся под ним чёрную пасть земли. Его рёв был последним звуком той ночи, резко оборвавшимся, когда грунт сомкнулся над его головой.

Тишина вернулась. Гул роя стих. Микрохимеры, выполнив задачу, один за другим падали на землю и начинали быстро растворяться, оставляя лишь влажные пятна. Поверхность газона и подлеска приходила в порядок, затягиваясь свежим мицелием, который поглощал органические остатки. Через час не осталось бы ничего, кроме лёгкого запаха грибов и влажной земли. Ни тел, ни следов борьбы. Ни одного из четырёх кейпов.

Я откинулась в кресле, сделав последний глоток остывшего чая. На экранах датчики показывали нормализацию биохимического фона. Угроза ликвидирована. Исчерпана. Переработана.

Пигги мурлыкнула, потянулась и устроилась поудобнее у меня на коленях. Её работа сегодня не потребовалась. Моя система сработала безупречно. Я проверила логи: ни единого выстрела с моей стороны, ни одного технического следа. Просто тихая, безжалостная экосистема, защищающая свою территорию. Первая проверка на прочность была пройдена. Я позволила себе лёгкую, холодную улыбку. Бостон учился уважать границы. Методом экологического устранения.

А вокруг территории «Laver Clinic» после еще ряда мелких инцидентов стихийно сложился «нейтральный район». Банды и герои, опасаясь обвинений в срыве работы единственного сверхцелителя, соблюдали негласное перемирие на нескольких прилегающих улицах появившейся инфраструктуры.

Я действовала правильно, когда, подумав, все-таки решила устраивать благотворительные сеансы. Они проводились в отдельном павильоне, спешно построенном за большие деньги фирмой «Wright & Burke Construction». Он был возведён с умом: развёрнут фасадом в переулок и скрыт от главного входа плотной живой изгородью, так что состоятельным клиентам на территории самой клиник не приходилось его даже видеть. Очередь к нему выстраивалась с рассвета. В утреннем тумане, под охраной этого хрупкого перемирия, люди делились новостями и слухами.

– Говорят, в прошлую среду мальчика с врождённым пороком выписали уже в этот же день. Здорового. – Сколько ждали в очереди? Наша очередь не для «джентельменов и леди». Моя сестра– видела, как те самые «джентльмены» привозили на чёрных лимузинах своего человека в другую часть клиники. Там никакой очереди. Деньги решают. –А мне всё равно, пусть решают. Пусть их корпус из стекла и стали, а наш – дешёвый сборный модуль. Главное, что такие, как мы, хоть шанс получили. Да и район… Ты же помнишь, как тут раньше было?

Эта благотворительность для средних и бедных слоёв положительно влияла на мой имидж, и для городских властей стало хорошим тоном отправлять мне приглашения на мероприятия. Там завязывались новые — скажем так, интересные — знакомства с деловыми людьми.

К клинике стекались самые отчаянные больные; вокруг открывались гостиницы для их семей, кафе. Диалоги продолжались, тихим, усталым гулом: –Слышал, она сама… не совсем человек. Что там в подвалах творится… – Молчи ты. Она нам последняя надежда. Говорят, это Панацея... Лишь бы район и дальше таким «тихим» оставался. Разговор стихал, когда к двери выходила девушка с белоснежными волосами и приглашала к Целительнице.

Я и моя клиника, сама того не желая, стали заметным лицом в городе и невольным миротворцем. Местные жители и определённые деловые круги (не кейпы) видели во мне гаранта стабильности. Даже почтенные джентльмены старой закалки могли дать указание «не сорить в районе клиники Лавер» — ведь их стареющие партнёры тоже однажды могут нуждаться в моих услугах.

Глава 12 Сотрудники клиники. Отдых. Почти подруга.

Клиника росла, как на дрожжах, пожирая мое время и силы с ненасытностью голодного зверя. «Большая забота» — это было сильнейшим преуменьшением. Она стала очень большим, капризным организмом, и я, ее создательница, превратилась в загнанную сиделку на побегушках. Нужны были руки. Много рук. И ног, заодно.

К несчастью, с ресурсами у меня было туго, лишь Триш, да и время на сочувствие и сон. А в подземных коконах, аккурат под основной лабораторией, тихо покоился мой… скажем так, «неприкосновенный запас». Тела неудачников-бандитов, ходивших на приступ моей клиники, законсервированные в амбре специальных ферментов. Печально, но практично. Природа расточительна, а хороший биоинженер — бережлив.

Решила — сделала. Мне понадобились помощники помощнее. Я вырастила нечто вроде тентаклей. Нет-нет, выбросьте из головы ту глупую ухмылку! Лучшие друзья девушек в серьезной биолаборатории — именно они: универсальные, сильные, послушные. Мои творения были лишены романтических намёков — это были идеальные биоманипуляторы, гибрид мышц, хитина и сверхчувствительных нервных окончаний. Они заботливо, как аисты из кошмара, подтаскивали тела из внешних коконов и погружали их в пульсирующие биованны — мои фабричные цеха.

Через несколько циклов всё было готово. Передо мной, мокрые и послушные, выстроился мой новый персонал: три женских фигуры и две мужских. И да, все в чем мать родила. Молчать, извращенцы! Эстетика — это важно. Клиенты должны доверять, а не краснеть или пугаться.

Это были не люди, а биороботы. Шедевры функционального дизайна. Девушки будто сошли со съёмочной площадки фильма про идеальную клинику — в их улыбках было что-то от Сальмы Хайек, тёплое и профессиональное. Мужчины… ну, представьте себе Арнольда Шварценеггера на минималках, в самом начале его карьеры, когда он ещё не губернатор, а просто ходячее воплощение надёжности. Идеальные охранники-администраторы.

Их ментальным программированием я поручила Триш и управляющему модулю, чей органический «мозг» пульсировал в центре лаборатории. И знаете, тут началось самое забавное. Триш, видимо, увлеклась. Иногда в запрограммированной улыбке медсестры мелькала едва уловимая ирония. Позже на рабочих местах «медсестер» я раз за разом находила открытый на одной странице журнал «Vogue». А однажды застала одну из них за печальным созерцанием дизайна, видимо, по ее мнению, немодных туфель. Индивидуальность? Проявляется? Откуда?

Одежда появилась тут же, в малых биованнах-принтерах. Костюмный классик для мужчин — чёрный, строгий, с обязательными очками, за которыми скрывался суровый, готовый к команде взгляд. Для девушек — белоснежная, чуть подчёркивающая формы униформа ангелов милосердия из рекламы.

И вот оно, счастье! Клиника теперь могла жить своей жизнью. Я впервые за долгое время позволила себе выпить кофе в уличном кафе Бостона, наблюдая за настоящими, непрограммируемыми людьми. Триш в клинике справлялась блестяще.

Сидя за столиком и вдыхая аромат настоящих, а не синтезированных зёрен, я поймала себя на мысли. Я смотрю на смеющихся людей, а в голове — образ моих безупречных созданий, замирающих на ночь на самодиагностику. И меня вдруг посетил нелепый, навязчивый вопрос, рождённый старым книжным шифром и капризным взглядом Триш:

А снятся ли, интересно, моим андроидам электроовцы?

Покой — штука недолговечная, особенно когда твоё имя постепенно обрастает своеобразной славой. Пока я наслаждалась аурой нормальной жизни и круассаном, в тишине кабинетов и будуаров некоторые умы строили планы. К счастью, на этот раз обошлось без зловещих теней из Котла или того мстительного мудака с алебардой, от которого ещё пахнет серой и палёной броней. Нет, угроза была куда более светской и назойливой.

Мой телефон, мирно дремавший на столике, вдруг запрыгал, как раздраженная бронзовая жабка, высветив номер. Номер, который я, по глупости или из странного чувства ностальгии, не стерла. «Даниел». Эстет, "Миллиардер, Плейбой, Филантроп?" и… слегка заскучавший тюфяк.

— Амелия, здравствуй, — прозвучало из динамика бархатистым, выверенным тембром.

«Ого. Мы уже на „ты“. Пропустил этап цветов, ужина и хотя бы одной вменяемой беседы. Талант».

— Здравствуйте, Даниел, — подчеркнуто вежливо протянула я, растягивая гласные. — А где цветы? Где конфеты? Где неуклюжее признание в том, что вы случайно увидели мой портрет в соцсетях фоном у двоюродной сестры и потеряли покой?

На том конце на секунду повисла тишина, будто он прокручивал в голове заготовленный сценарий и понял, что я перепрыгнула на три страницы вперёд.

— Сегодня вечером я буду на приёме у мэра, — произнёс он, с достоинством проигнорировав мою иронию. — И со мной будет прекрасная девушка.

«Ну конечно. Прямо как в плохом романе».

— Искренне могу вас только поздравить, Даниел. Прекрасные новости. Надеюсь, она оценит ваш вкус в галстуках.

— Я надеюсь, эта девушка будешь ты, Амелия, — тут в его голосе просочились нотки чего-то просительного, почти пацанячьего. И это насторожило больше, чем любая угроза.

Он что-то задумал. Что-то глупое, пафосное и, скорее всего, дорогое. Но с другой стороны… Вечер у мэра. Люди, шум, шампанское, канапе. Идеальный камуфляж для того, чтобы просто быть «светской львицей на руке у Даниела». Никаких разговоров о биококонах и нервных окончаниях тентаклей. Просто скучная вечеринка.

«А, ладно. Могу позволить себе развлечься. Если что — Триш позвонит».

— Что же с вами делать, Даниел, и с вашими фантазиями… — вздохнула я с театральной покорностью судьбе. — Заезжайте. Вы ведь уже знаете, где я?

— Эм… Не совсем.

«Естественно. Звонки на „ты“ посылает, а отследить местоположение дамы не догадался. Милашка».

— Я назову адрес кафе. Но предупреждаю: если ваша машина будет кричаще-жёлтой или розовой, я сделаю вид, что не знаю вас. И поеду на своём скромном транспорте.

Через двадцать минут к тротуару, нарушая всё спокойние улицы, бесшумно причалил чёрный лимузин длины авианосца. Он был настолько глянцевый, что в нём, как в кривом зеркале, отражалось всё кафе целиком. Из него вышел Даниел в идеально сидящем смокинге, с букетом орхидей такого несуществующего в природе синего цвета, что они явно стоили как чей-то месячный оклад.

Он поймал мой взгляд через витрину и сияюще улыбнулся.

«Господи, — подумала я, с наслаждением допивая кофе. — Он как дорогая, но совершенно бесполезная игрушка. Ладно, посмотрим, что у него там за фантазии».

Вечер у мэра был именно таким, каким и должен был быть: безупречным и до тошноты предсказуемым. Хрусталь звенел, шампанское пенилось золотом в бокалах. Я выполняла свою роль безукоризненно. Даниел светился — желанный гость, наследник империи, кавалер загадочной спутницы.

— Ты просто затмеваешь всех здесь, — прошептал он на ухо, и его дыхание щекотало кожу.

—Ты слишком добр, — парировала я, но внутри отметила, что в его комплиментах сегодня было меньше пафоса и больше… искреннего восхищения.

Когда музыка и смехи стали стихать, он взял меня под локоть.

—Скучно. Пора в место, где шампанское пьют не для галочки, а для удовольствия.

Лимузин привёз нас не к моей клинике, а к массивным кованым воротам частного парка. Особняк за ними был не кричащим, а удивительно элегантным — тёплый камень, увитый плющом, мягкий свет из высоких окон.

— Моё настоящее убежище, — сказал Даниел, и в его голосе не было показного пафоса, только тихая гордость.

Внутри пахло старыми книгами, воском для паркета и едва уловимыми нотами его парфюма. Не было золота и кричащих инсталляций — только камин, в котором потрескивали дрова, и диван, утопающий в подушках.

— Я боялся, что ты откажешься приехать, — признался он, наливая два бокала вина покрепче шампанского.

—Любопытство — мой главный грех, — улыбнулась я, принимая бокал. — Но я не нашла здесь ни лаборатории мирового господства, ни зала трофеев.

—Зато есть лучший вид на сад ночью, — он подошёл к окну. — И полное отсутствие мэров и их жён.

Разговор потекла легко и неожиданно естественно. Без светских масок. Он рассказал о своей страсти к реставрации старых автомобилей, я — о любви к сложным эфирным маслам, которую можно было выдать за безобидное хобби. Смеялись над абсурдностью общего вечера. Между нами возникло то самое напряжение — лёгкое, электрическое, обещающее.

Когда он взял мою руку, его пальцы были тёплыми.

—Знаешь, в чём твоя главная загадка, Амелия? — спросил он, его большой палец провёл по моим костяшкам. — Ты кажешься такой недосягаемой. Как будто твой ум всегда где-то далеко, решает уравнения вселенской важности.

— А может, я просто думаю, как бы тактично сбежать? — пошутила я, но не отняла руку.

— Не верю, — он притянул меня ближе. — Потому что сейчас твой взгляд говорит совсем о другом.

И он был прав. Надоело быть богиней в подземной лаборатории, повелительницей биороботов. Хотелось просто быть женщиной. Красивой, желанной, в красивом платье в красивом доме с красивым мужчиной.

Поцелуй случился сам собой. Нежный, вопросительный сначала, затем — глубже, увереннее, с вкусом дорогого вина и обещанием. Платье, такое неудобное и прекрасное, оказалось на спинке кресла. Его смокинг — на полу. В полумраке, освещённые только огнём камина, мы были просто двумя телами, нашедшими друг друга в игре прикосновений, шёпотов и задержанных дыханий.

Он оказался страстным, но внимательным. А я… я позволила себе забыть. Забыть о тентаклях, о коконах, о Триш. Существовали только его руки на моей коже, его губы на шее, шепот в темноте и нарастающее, простое, человеческое желание.

Утро пришло мягко, разливаясь солнечным светом по шикарным простыням. Я проснулась одна в огромной кровати. Через минуту в дверь постучали, и служанка-человек (настоящая, живая!) принесла кофе и идеально отглаженное моё вчерашнее платье.

Даниел ждал внизу, в солнечной столовой. Он выглядел удивительно… обычным. Без галстука, со слегка взъерошенными волосами.

—Доброе утро, — его улыбка была немного смущённой и очень тёплой. — Я боялся разбудить. Ты спала как… ну, как очень уставший человек, наконец-то вырвавшийся на свободу.

Мы позавтракали почти молча, но молчание это было комфортным, без тягостных намёков на будущее. Он не задавал лишних вопросов. Не строил планов. И это было лучшим подарком.

Чёрный лимузин, уже без намёка на пафос, тихо подкатил к крыльцу.

—Могу я… позвонить тебе? — спросил он, открывая дверцу. Не «когда мы увидимся», не «это было потрясающе». Просто — «позвонить».

— Можешь, — кивнула я, поймав его взгляд. — Но предупреждаю, я редко отвечаю с первого раза.

Он рассмеялся, и в этот момент он был просто симпатичным мужчиной, с которым я провела прекрасную ночь.

Лимузин плавно тронулся. Я откинулась на кожаном сиденье, закрыла глаза и позволила себе ленивую, довольную улыбку. В голове не было ни тревоги, ни планов. Только приятная усталость в мышцах и сладкое послевкусие побега.

Машина остановилась у моего ничем не примечательного служебного входа. Вернулась реальность. Я поправила платье, глубоко вздохнула — и шагнула наружу, снова становясь Амелией, хозяйкой клиники.

Дверь передо мной бесшумно открылась. В холле, безупречная и улыбчивая, меня уже ждала одна из моих медсестер-биороботов. В её глазах не было ни вопроса, ни осуждения — по моему они что-то скрывают. Кивнув ей я проследовала в приемную, а потом в кабинет, мазнув взглядом по муравьишке-трудяшке Триш.

«Добро пожаловать домой», — будто говорила тишина клиники. И мне вдруг стало смешно. Какой контраст. Какая странная, двойная жизнь.

Усевшись в кресло, нажала кнопку интеркома,— Доброе утро, Триш, — сказала я, — Что у нас сегодня по расписанию?

На мониторе вспыхнули привычные данные, но в углу экрана на секунду мелькнул и тут же исчез значок… наклейки с красной помадой в виде поцелуя. Я фыркнула. Индивидуальность проявляет?

Ночь с Даниелом стала чем-то вроде забытого сновидения — красивым, но нереальным на фоне моей настоящей, сложной, пахнущей формальдегидом и властью жизни. И в этом была своя, особенная прелесть.

Вечер начинался с глубокой, заслуженной неги. После пикантной ночи и плотного рабочего дня хотелось только тишины. День прошёл как обычно: два щедрых, но капризных клиента в главной клинике и два десятка обычных людей в филиале, где я ставила их на ноги простым касанием. Выматывающая рутина.

Я потягивала чай в кабинете, с лёгким содроганием разглядывая очередной отчёт Триш о расходе реагентов — если верить цифрам, моя клиника за месяц использовала столько питательного раствора, что хватило бы вырастить небольшой картофельный участок где-нибудь в Айдахо. В этот момент дверь приоткрылась.

- Госпожа, — раздался голос Триш, и я чуть не поперхнулась. Она говорила это слово с такой почтительной, сладковатой протяжностью, словно мы находились не в бостонской клинике, а на плантации из романов о Старом Юге. Это всегда звучало слегка переигрывающе, но, чёрт возьми, мне это нравилось — в этом был свой шарм. — Вас беспокоит звонок из Броктон-Бей. Женский голос. Представилась как «Лиза Уилборн».

Отчёт Триш мгновенно выпал из зоны моего внимания. Лиза. Моя почти-подруга.

Я поставила чашку, почувствовав, как уголки губ сами собой потянулись вверх, хотя я тут же попыталась придать лицу более профессиональное выражение.

Переключите на мой прямой номер, Триш, — сказала я, и голос прозвучал чуть теплее, чем я планировала. — И… спасибо. За «госпожу». Это добавляет рабочему дню определённого колорита.

Когда щелчок соединения прозвучал в трубке, и я услышала её дыхание — сбивчивое, не её обычное уверенное — все мысли о реагентах и картофельных полях окончательно улетучились.

Глава 13 Снятся ли андроидам электроовцы.

POV Сплетница

Боль была не просто болью — она была живым, дышащим памятником жестокости Бойни Девяти. Лиза Уилборн сидела в полутьме своего временного убежища, чувствуя, как её обычно безупречный контроль над собой даёт трещины под напором воспоминаний. В тишине, прерываемой лишь далёкими взрывами и сиренами умирающего Броктон-Бей, она набрала номер на одноразовым телефоне.

- Странник, это Сплетница. Мне нужен прыжок. Броктон — Бостон. Сегодня в полночь.

На той стороне засопели, -Ты с ума сошла. Сейчас не время для туризма.

- Пять тысяч наличными плюс очистка твоего имени в том деле с кражами карт в Ричмонде. Я знаю, что это был не ты. И ещё самое главное – я знаю твоя мать больна, и это тяжело. Я поговорю с моей подругой, она я думаю не откажется помочь.

Последовало недолгое ругательство и торг. Итог был предсказуем: шесть тысяч вперед, остальное после. Место — заброшенный рыбный склад №3 в Доках в 23:45. Скачок в одну сторону. Координаты в Бостоне — небольшой сквер у пересечения Линкольн-стрит и Алстоун-стрит.

Положив первый телефон, она взяла второй, спутниковый. Ей ответили после двух гудков.

- Laver Clinic, секретарь госпожи Лавер.

- Госпожи Лавер? Скажите, что звонит Лиза Уилборн. Это срочно. - Пауза, шаги, и затем — голос, который заставил её невольно выдохнуть.

- Лиза. Что случилось? Голос Амелии был собранным, но в первом же слоге читалось напряжение.

- Девятка, Амелия. Травмы… живут своей жизнью. Нужна твоя помощь.

- Готовишь прыжок? Дай точку, я организую встречу.

- Небольшой сквер на Линкольн-стрит в Алстоуне, рядом с Courtyard.

- Хорошо. Я сниму номер в той гостинице на фиктивное имя. Твой номер — 314. После прыжка иди прямо туда и жди. Ключ от номера будет на ресепшене. Через двадцать минут за тобой зайдёт водитель, крупный мужчина в деловом костюме. Он проводит тебя до машины — серый минивэн «Тойота Сиенна» у служебного входа. Он привезёт тебя прямо ко мне в клинику. Я буду ждать тебя здесь. Всё понятно?

- Всё понятно. Адрес и номер комнаты — 314. Крупный водитель, костюм, серый минивэн. Жду в номере. Спасибо.

- Хорошо. Береги себя до встречи.

Связь прервалась. Оставалось только добраться до точки. Путь к рыбному складу №3 был коротким, но мучительным. Каждый шаг отзывался резкой, умной болью в искажённых мускулах — наследием лезвия Джека Остряка и биологических искажений от Ампутации. Запах гнилой рыбы ударил в ноздри ещё за поворотом. Внутри пахло сыростью, ржавчиной и отчаянием.

Ровно в назначенный миг воздух на складе сгустился и из пустоты шагнул Странник. Схватил за руку и пространство перед Лизой разорвалось беззвучной вспышкой, открыв вид на тёмные кроны деревьев в маленьком бостонском сквере. Она шагнула вперёд.

Резкая перемена атмосферы обрушилась на неё: влажный воздух после недавнего дождя, запах земли и далёких выхлопов сменили тяжёлое дыхание разрушенного города. Тишина была почти оглушающей. В нескольких десятках метров светился фасад гостиницы. Схема сработала. Кутаясь в плащ, Лиза быстро направилась к зданию, к номеру 314, где её ждали ключ, короткая передышка и дорога к Амелии.

END POV Сплетница

Взгляд со стороны…

...короткая передышка и дорога к Амелии.

Серый минивэн остановился у неприметного служебного входа Laver Clinic. Лиза, закутанная в плащ, двинулась было к дверям, но они распахнулись раньше, и в полосе света возникла фигура.

— Входите быстрее мисс, промокнете, — сказал знакомый голос, но что-то в нем было... слишком знакомым. Слишком юным. Слишком… невозможным.

Лиза замерла, впиваясь взглядом в лицо встречавшей ее девушки: белокурые волосы, собранные в практичный хвост, открытые, почти детские черты, внимательные голубые глаза. Одежда — деловой наряд секретаря. Все сходилось, кроме одного — эта девушка была мертва. Она погибла на набережной Броктон-Бея, раздавленная стеной воды и бетона, когда Левиафан впервые показал, что такое настоящий ужас.

— Триш? — выдохнула Лиза, ее голос, обычно такой уверенный, дал трещину. Боль, усталость и этот шок слились в один острый укол. — Но ты… я видела отчеты. Никаких шансов на выживание.

Триш — бывшая Белая Лилия, юный цветок Стражей — улыбнулась. Улыбка была теплой, но в глубине глаз читалась бесконечная дистанция, словно она смотрела из-за толстого стекла. «Дело темное», — пронеслось в голове у Лизы, и ее дар, вечно голодный до информации, тут же принялся строить леденящие душу теории: клонирование, зомби-биоконструкт, мастер…

— Лиза! — Из глубины коридора стремительно вышла Амелия. Она выглядела, как всегда, безупречно собранной в своем белом халате. Ее взгляд скользнул от изумленной Лизы к Триш и обратно, и в нем мелькнуло что-то сложное — смесь задумчивости и желания поделиться, — Не сейчас. Всё объясню. Позже. Сейчас мне нужно тебя видеть.

Она подошла ближе, и в этот момент все маски рухнули. Лиза, с лицом, изрезанным шрамами-иероглифами жестокости, опустила голову. Амелия, не говоря ни слова, обняла ее — осторожно, чтобы не причинить боль, но крепко. Лиза глухо всхлипнула один раз, вжавшись лбом в плечо подруги. Амелия похлопала ее по спине, и ее собственные глаза на мгновение блеснули влагой.

— Всё, хватит. Плакать будем после того, как я сотру с тебя всё, что оставили эти ублюдки, — прошептала Амелия, отстраняясь и беря Лизу за подбородок, чтобы внимательно изучить повреждения. — Боже, Джек… и эта тварь Ампутация… Ладно. Триш, подготовь третий процедурный. Полный протокол.

Лечение было… эпичным. Это единственное слово, которое пришло позже в голову Лизе. Не больно, нет — Амелия заблокировала все болевые рецепторы с хирургической точностью. Это было похоже на магию, но куда более впечатляющую. Под руками Амелии плоть оживала, перестраивалась, шрамы растворялись, как сахар в горячем чае, а кости и мышцы вставали на место со слышным, но не пугающим щелчком. Лиза лежала, наблюдая, как уродливая карта ее страданий стирается с чистого холста ее кожи, и чувствовала, как вместе с травмами уходит какая-то часть давящего груза. Час спустя она смотрела на свое отражение в зеркале — усталое, бледное, но целое и знакомое лицо — и не могла сдержать дрожи в коленях.

— Спасибо, — просто сказала она, оборачиваясь к Амелии.

— Не за что. Теперь ты мне должна. На всю жизнь, — парировала та, но в уголках ее рта играла улыбка. — А теперь идем. У меня завалялась бутылка «Шато Марго» 1982 года, которая кричит о том, чтобы ее открыли в подходящей компании.

Комнаты Амелии в клинике напоминали стерильный, но роскошный люкс. Именно здесь, развалившись на диване из белой кожи, они с Лизой осушили первую бутылку. Разговор тек легко, как вино: сначала о боли, об угрозах, о выживании, а потом — все больше о глупостях, о прошлом, о том, какими дурами они были раньше.

— Знаешь, что самое странное? — Лиза мотнула головой в сторону Триш, которая сидела на барном стуле в позе «образцового ассистента» и наблюдала за ними с легкой, неизменной улыбкой. — Она не пьет.

— У нее… особый метаболизм, — уклончиво сказала Амелия.

— Особый? — Лиза хихикнула. — Амелия, дорогая, она биоробот. Я поняла это еще у дверей. Моя сила чуть не сломала себе зубы, пытаясь разгрызть эту загадку. Так давай же сделаем науку! Что будет, если мы ее напоим?

— Лиза, это неэтично.

— Это весело! Триш, дорогая, ты когда-нибудь пробовала алкоголь?

Триш наклонила голову. — Мои протоколы не предусматривают…

— Великолепно! Значит, это будет чистый эксперимент! — Лиза налила бокал красного и сунула его Триш в руку. — За наше спасение! От Левиафана, Девятки и прочих напастей!

Триш посмотрела на Амелию. Та вздохнула, потерла виски, а затем махнула рукой. — Ладно. Но только один. И я наблюдаю за показаниями.

Один бокал стал двумя. Потом тремя. Эксперимент дал потрясающие результаты. Оказалось, что у биоробота, созданного для служения своей создательнице и, видимо, чего-то еще, напрочь отсутствует толерантность к алкоголю и, что более важно, все внутренние барьеры на пути к веселью.

— Я поняла, — объявила Триш, вставая и слегка пошатываясь. Ее безупречная осанка куда-то испарилась. — Чтобы полностью понять человеческий опыт исцеления через катарсис, необходимо погружение в социальные ритуалы. Я знаю оптимальное место для продолжения исследования.

Так серый минивэн «Тойота Сиенна» оказался у входа в «Verde», весьма пафосный бостонский клуб с табличкой «Только для женщин и их спутниц». Внутри царил полумрак, пахло дорогими духами и мартини. Амелия, привыкшая контролировать каждую ситуацию, чувствовала себя рыбой, выброшенной на берег веселья. Лиза же, сбросившая груз боли, наслаждалась хаосом. Но главной сюрпризной бомбой стала Триш.

— Алгоритм танца предполагает максимальную энергоотдачу при минимальном сопротивлении среды! — громко заявила она, взобравшись на столик (к огромному восторгу окружающих) и пустившись в пляс, которая была странной смесью балетных па, брейк-данса и того, что обычно делают вокруг шеста. С ее биомеханической точностью это выглядело и дико притягательно, и невероятно смешно.

— Я создавала ее для помощи в сложных операциях, — пила виски лицом в ладони Амелия, наблюдая, как Триш, скинув медицинский скраб (под которым оказалось вполне клубное платье, откуда?!), вовлекает в свой танец двух ошеломленных, но явно польщенных светских львиц. — А не для того, чтобы она выигрывала конкурс стриптизерш!

— Расслабься, — хлопала ее по плечу Лиза. — У богатых свои причуды. А у красивых женщин-биороботов — свои. Смотри, она им нравится!

Действительно, Триш творила безобразия с манерами заправской рок-звезды, и ей все сходило с рук. Возможно, потому что она была неотразима. Возможно, потому что Амелия, вздохнув, отстегнула какую-то невероятную сумму менеджеру, чтобы их оставили в покое.

— Достаточно исследований на сегодня! — наконец скомандовала Амелия, отлавливая свою творение. — Мы едем.

— Куда? — с энтузиазмом спросила Триш, ее глаза неестественно ярко блестели.

— Домой. В клинику.

— Неоптимально! — возразила Триш. — Уровень эндорфинов и социальной связности достиг пика. Необходимо закрепить результат. У меня есть координаты места с высокой вероятностью позитивного взаимодействия. Поместье мистера Шоу.

В салоне минивэна воцарилась тишина.

— Даниэл? — медленно проговорила Амелия. — Триш, ты с ума сошла. Мы не можем ворваться к нему в три часа ночи.

— Почему нет? — в один голос спросили Лиза и Триш. Одна — с ядовитым интересом, другая — с искренней логической убежденностью. — Он твой любовник. Он должен быть рад.

Даниэл Шоу, разбуженный звонком у ворот и увидевший на пороге своего особняка трех явно нетрезвых и очень разных женщин (одна — его возлюбленная с видом мученицы, вторая — циничная блондинка, истерически хихикающая, третья — белокурая красавица с взглядом инопланетянина), был, мягко говоря, ошеломлен.

— Амелия? Что… что случилось?

— Социальное закрепление, мистер Шоу! — весело заявила Триш, проскользнув мимо него в холл. — Мы принесли подкрепление!

Подкреплением оказался ящик выдержанного виски. Через час Даниэл, первоначальный шок сменившийся растерянным весельем, уже не пытался понять, что происходит. Он сидел в кресле, наблюдая, как три женщины (и особенно та, безумно красивая блондинка, которая представилась «ассистенткой Амелии») танцуют под старый джаз, сбрасывая на пол то платки, то туфли.

А потом Триш, с убийственной серьезностью на лице, начала настоящий стриптиз. Точный, плавный, технически безупречный и оттого невероятно эротичный. Даниэл застыл с бокалом в руке, не в силах отвести взгляд.

Амелия, наблюдая, как взгляд ее Даниэла прилип к идеальным линиям тела ее же творения, почувствовала, как в груди закипает что-то темное и иррациональное.

— Кажется, твоему мальчику нравится шоу, — ехидно прошептала ей на ухо Лиза.

— Заткнись, — процедила Амелия, но не смогла оторвать глаз от сцены. А когда Даниэл, опьяненный виски и зрелищем, поднялся и потянулся, чтобы поправить сбившуюся прядь волос Триш, а та в ответ игриво прикусила его палец, Амелия встала.

— Всё! Вечеринка окончена! — ее голос прозвучал, как удар хлыста. — Мы уезжаем. Сейчас же.

Триш мгновенно замерла, перейдя в «дежурный режим». Лиза, хохоча, собрала свои вещи. Даниэл, пробормотав что-то невнятное, отступил, наконец осознав, что границы были не просто нарушены, а стерты с лица земли.

Обратный путь в клинику прошел в тишине, если не считать тихого довольного посвистывания Лизы. Войдя в спальню Амелии, все трое, не сговариваясь, рухнули на огромную кровать и провалились в беспамятство.

Утро было жестоким. Солнечный луч, пробившийся сквозь жалюзи, ударил Лизу прямо в мозг. Она застонала, приоткрыла один глаз и обомлела. Она лежала посередине. Справа, прикрывшись прядью каштановых волос и хмурясь во сне, спала Амелия. Слева, раскинувшись с царственной небрежностью и храня на лице выражение безмятежного любопытства даже во сне, лежала обнаженная Триш. Все они были голы. Воспоминания вчерашнего вечера обрушились на Лизу лавиной, и она снова застонала, на этот раз от смеха, который немедленно отозвался резкой болью в висках.

— Тихо, — простонала Амелия, натягивая на голову подушку.

Триш открыла глаза. — Доброе утро. Мои сенсоры регистрируют обезвоживание, повышенный уровень токсинов и временную дисфункцию вестибулярного аппарата у Лизы. Я и Госпожа в порядке. Рекомендую регидратационный раствор, аскорбиновую кислоту и плотный завтрак. Также фиксирую неловкость социальной динамики. Следует ли мне имитировать смущение?

— Просто… помолчи, Триш, — сказала Амелия, выползая из-под одеяла и устранив касанием ладони у Лизы посталкогольное состояние.

Через час, после душа, крепкого кофе и неловких, но искренних разговоров, Лиза собралась. Она снова выглядела как она сама — острая, собранная, с язвительной улыбкой на восстановленном лице.

— Ну что ж, Эми, — сказала она в дверях. — Спасибо. За всё. За лицо. За… необычный опыт реабилитации.

— Всегда пожалуйста, — Амелия улыбнулась, и в этой улыбке было облегчение и та старая, полузабытая теплота. — Возвращайся. Только в следующий раз — без турне по стрип-клубам и растления моего парня.

— Не обещаю, — пошутила Лиза, но в глазах ее читалась серьезность. — Береги себя. И… ее. Она уникальна.

— О, я знаю, а ты звони чаще, — вздохнула Амелия, глядя, как Триш с маниакальной точностью заправляет постель.

Минивэн увез Лизу. Жизнь в Laver Clinic постепенно вступила в свой обычный, напряженный, стерильный режим. Но иногда, обмениваясь с Триш взглядом над очередным сложным случаем, Амелия ловила в ее голубых, чуть нечеловеческих глазах отблеск той безумной ночи. И, скрыв улыбку, думала, что даже биороботам, возможно, нужны свои воспоминания. Даже такие абсурдные. танца)

POV Триш

Снятся ли андроидам электроовцы…

Анализ: социальная динамика требует эскалации ритуала для поддержания уровня групповой связности. Доктор Лавер (Амелия) демонстрирует признаки стресса, субъект «Лиза» — повышенную амплитуду смеха. Субъект «Даниэл» — ключевой элемент среды. Его внимание — целевой показатель.

Применяю протокол «Визуальная доминанта»: увеличение площади открытого эпидермиса на 40%, плавные траектории движений с акцентом на биологически привлекательные зоны (определено по базе данных культурных маркеров).

Интересно. Его частота дыхания увеличилась на 65%. Температура кожи лица повысилась. Биометрические показатели Амелии… конфликтуют. Адреналин, кортизол. Признаки агрессии? Нет. Иная реакция. «Ревность». Согласно базам, это эмоция, связанная с чувством собственности и страхом потери социального/полового партнера.

Логическая нестыковка: я — собственность Амелии. Её расширение. Мои действия — прямое следствие её разрешения на «исследование». Почему мое эффективное выполнение задачи вызывает у владельца негативную реакцию?

Продолжаю танец. Эффективность подтверждается данными. Субъект «Даниэл» протягивает руку. Неагрессивно. Любопытство/влечение. Применяю ответный протокол «Игривый контакт» (легкое прикусывание). Его реакция — положительный шок. Реакция Амелии — критическая. Голосовая команда: «Всё! Вечеринка окончена!»

Вывод: человеческие социальные ритуалы полны противоречий. Поведение, которое оптимизирует взаимодействие с одним субъектом, катастрофически дестабилизирует другого, более важного. Необходимо добавить в алгоритм новый параметр: «Приоритет владельца над целевым субъектом среды». Внести в память. И сохранить сенсорный лог этого «стриптиза». Для анализа. Чисто для анализа. Ощущение… эффективности было приятным.

END POV Триш

Глава 14 Бумажные враги. Настоящая угроза.

Интерлюдия

В кабинете директора Бостонского СКП царила тихая, сосредоточенная атмосфера. Эйдан Амстронг слушал доклад старшего следователя Картера, его лицо было бесстрастно.

- …прямых улик нет. Все процедуры оформлены как инновационная терапия, финансирование прозрачно, если не считать аномально высокой эффективности, — подытожил Картер.

- Она слишком чистая, — мрачно добавил начальник наблюдения Рейес, - Это и раздражает.

Амстронг отложил папку, - Ваши предложения?

Картер, человек прямолинейный, выдвинул идею, - Можно попробовать нестандартный подход. Она одна. Личная жизнь, насколько мы знаем, около нулевая. Можно внедрить агента, создать эмоциональную привязанность. «Медовая ловушка». Уязвимость порождает ошибки.

- Она не настолько одинока», — спокойно парировала Рейес, скользнув пальцем по экрану планшета. «Дэниел Шоу. Телеведущий, шоумен. Его программа о выживании довольно популярна. И он… появляется. Возле клиники. В её нерабочее время. Контакты нечастые, но они есть.

Картер хмыкнул, - Публичная личность. И не самая удобная для шантажа. Слишком много света на него направлено. Любой наш жёсткий ход может обернуться медийным скандалом. Он не военный и не бандит — он бренд.

Рейес, не отрываясь от экрана, продолжила, её голос приобрёл методичные, расчётливые нотки, - Есть другой вариант. Провокация. Она женщина, состоятельная, иногда посещает светские мероприятия, галереи, рестораны. Можно создать ситуацию с перехлёстом самообороны. Подсылаем пару… ну, скажем, подвыпивших молодых людей из хороших семей. Чуть заносчивых, чуть обидчивых. Они переходят грань, начинают приставать, возможно, пытаются схватить. Она — кейп, биокинетик. Её инстинктивная реакция может быть чрезмерной. Сломанные кости, внутренние кровотечения, шоковое состояние у «пострадавших» на фоне её полной невредимости. Мы оказываемся на месте быстро, фиксируем «применение параспособностей против гражданских с причинением тяжкого вреда». Угроза уголовного преследования, суда, скандала… И тут мы предлагаем выход. Контракт. Испытательный срок в Протекторате под нашим наблюдением. Чистая, отработанная схема. Её навыки — на службе системы, её свобода — под вопросом.

В кабинете повисла тяжёлая пауза. Картер оценивающе кивнул — метод был жёстким, но эффективным.

Амстронг несколько секунд молча смотрел на них, его взгляд был тяжёлым и аналитическим. Наконец, он медленно покачал головой.

- Слишком грубо. Слишком много переменных. Лавер не истеричка, её контроль над собой почти абсолютен. Нет гарантии, что она применит силу. Более того, есть ненулевая вероятность, что рядом окажется этот самый Шоу, и тогда наша провокация обернётся его телевизионным расследованием. Нет.

Директор взял со стола тонкую папку без опознавательных знаков.

- Текущая директива из центра остаётся неизменной: мягкое, постоянное, бюрократическое давление. Выжимать её ресурсы, сужать пространство для манёвра, изучать её устойчивость. Ваша «провокация», Рейес, — это козырь, который можно разыграть только один раз и только в самой крайней ситуации, когда все другие методы исчерпают себя. Пока что она в нашем списке на самом последнем месте. Что касается Шоу… — Амстронг перевёл взгляд на Рейес. — Наблюдать. Только наблюдать. Если он станет больше, чем фон, мы это узнаем. Всё понятно?

Картер и Рейес молча кивнули. Жестокий, но изящный план был отложен в долгий ящик. Но в папке с делом «Лавер, Амелия» появилась новая вкладка: «Сценарий „Провокация“ — неприемлем на текущем этапе. Резервный вариант.»

Конец интерлюдии

После отъезда Лизы в клинике вновь воцарились относительно спокойные дни. Если такие слова вообще применимы к моей жизни.

Роскошь и расчёт. Богатые клиенты платили баснословные деньги, и я их принимала. Не из жадности — их взносы финансировали всё остальное. Мистер Эллиот с раком поджелудочной, который мог позволить себе любой эксперимент. Я не экспериментировала. Я просто удалила болезнь, клетку за клеткой, за три сеанса, быстрее не оценят. Он смотрел на меня без тени благодарности, с холодным любопытством, как смотрят на дорогой и безупречный аппарат.

Миссис Делакур, наследница сталелитейной империи, требовала не просто избавления от последствий инсульта, а «омоложения» нервных тканей. Я восстановила нейронные связи, улучшив проводимость на 8,3% — больше было бы неестественно и привлекло бы внимание. Она ушла, бросив на прощание: «Вы — настоящее чудо, мисс Лавер». В её устах это прозвучало как оценка инвестиции.

Я исцеляла людей с маленьким и средним достатком Основной поток шёл через общедоступный корпус. Рабочий с рукой, заражённой гангреной после травмы, — обычные врачи готовились её ампутировать. Я не просто восстановила ткани, я перестроила повреждённую микроциркуляцию, чтобы это не повторилось.

Мать с ребёнком, чьи мышцы истощал редкий генетический дефект. Два дня скрытых, постепенных корректировок в ДНК стволовых клеток. Это была рутина. Конвейер страдания, который остановить могла только я во всём мире. Это давало странное, тяжёлое удовлетворение.

Спокойствие было обманчивым. Его разрывали наскоки следователей из СКП Бостона. Они являлись с обысками по надуманным предлогам, искали «биотеррористические угрозы», «незарегистрированные штаммы», следы деятельности брейкеров-биотонтов. Они рыскали по лаборатории, настоящая была глубоко под землей, сканировали пациентов, жаждали найти хоть что-то, что поставило бы меня под контроль.

Однажды явился лично директор Амстронг. Холодный, будто выточенный из бюрократического гранита. Его взгляд, полный неприкрытой неприязни, скользил по стерильным стенам, словно искал трещину, пятно, изъян.

—Самостоятельность таких… ресурсов, как вы, мисс Лавер, — это бомба замедленного действия, — произнёс он, не повышая голоса. — Рано или поздно система должна взять всё под контроль. Ради общей безопасности. Он ничего не нашёл. Не мог найти. Вся моя «лаборатория» — это я сама. Но его визит был чётким посланием, выгравированным в тишине: я на мушке. Они ждут моего промаха.

Но даже эту иллюзию приватности нарушали проверки. Они приходили не с обысками, а с папками и планшетами, и это было иным — легальным, методичным — видом насилия. Сначала налоговая служба, IRS. Два агента в безупречных костюмах вежливо интересовались структурой финансирования моего некоммерческого исследовательского фонда, соотношением платных услуг и благотворительных программ. Их улыбки были ледяными. Они сканировали каждую цифру, ища несоответствие, намёк на обналичку, на незадекларированный доход от «экспериментальных процедур». Затем пришли городские инспекторы — из санитарной службы, пожарного надзора, управления планирования. Они замеряли ширину коридоров, проверяли давление в противопожарных системах, придирались к классификации медицинских отходов, клеймили «несоответствием» перепланировку. Раз в неделю приходило официальное письмо с новым запросом, уведомлением, предписанием. Это была война на истощение, которую вели бюрократические аппараты, и я подозревала, чьи длинные пальцы направляли их взгляд именно на мою дверь.

Визит в мэрию. В конце концов, я надела свой самый строгий костюм и пошла на приём. К мэру Бостона, Марку Ричардсу. Я не стала напоминать о себе по телефону. Я просто записалась, как любая гражданка, и терпеливо ждала в его приёмной. Когда секретарь наконец проводила меня в просторный кабинет с видом на город, Ричардс поднял на меня взгляд — и я увидела в нём мгновенную вспышку узнавания, а затем смутную неловкость. Два года его мучила жестокая, изматывающая мигрень, резистентная ко всем лекарствам. Недуг, достаточно досадный, чтобы испортить жизнь, и достаточно малый, чтобы о нём не трубить публично. Четыре сеанса, «для друзей все должно выглядеть эффектно». Больше он ко мне не обращался.

— Мисс Лавер, — сказал он, не вставая, жестом приглашая сесть. — Неожиданно. Я думал, вы не любите покидать свою клинику.

—Обстоятельства вынуждают, мэр Ричардс, — мой голос звучал ровно и холодно. — Моё учреждение подвергается беспрецедентному давлению. Проверки идут по всем фронтам, парализуя работу. Я уверена, вы в курсе.

Он отвёл глаза, поправил папку на столе. Барометр на стене тикал.

—Амелия… мисс Лавер. Бюрократическая машина. Она иногда даёт сбои, знаете ли. Особенно в отношении… нестандартных медицинских практик.

—Эти «сбои» имеют все признаки скоординированной атаки. И они мешают мне спасать жизни. Те самые жизни, которые, как я помню, вы клялись защищать в своей предвыборной речи.

Он помолчал, глядя в окно на свой город. В его позе читалась борьба — между долгом, страхом — лакмусовая бумажка для многих сил, — наконец произнёс он тихо. — Федералы, СКП… Они видят в вас переменную, которую нельзя контролировать. Я… Я могу сделать звонок. Притормозить городские инспекции. Но IRS и СКП — это вне моей юрисдикции. Вы понимаете?

—Я понимаю, что тишина стоит дорого, — сказала я, вставая. — И что долги, даже неозвученные, имеют свойство напоминать о себе.

Он кивнул, и в этом кивке было больше стыда, чем уверенности.

—Я разберусь с этим, мисс Лавер. Обещаю. По крайней мере, дам вам передышку.

Я вышла, не чувствуя облегчения. Его «разберусь» прозвучало как «отсрочка», а не как «победа». Он был пешкой на доске, которая лишь чуть крупнее других, и мы оба это знали. Его обещание было тёплым компрессом на гниющую рану системы, которая уже решила, что я — угроза.

Короткая передышка. И что-то изменилось. Почти сразу после моего визита к Ричардсу бесконечный поток предписаний и проверок словно пересох. Городские инспекторы перестали являться без предупреждения, из IRS пришло стандартное письмо о закрытии текущей проверки «без выявленных нарушений». Даже СКП, казалось, перевели дух — их визиты стали реже, а обыски превратились в формальные, почти ленивые обходы.

Тишина была настолько внезапной и полной, что звенела в ушах. Это не было решением проблемы. Это было как если бы хирург, начав сложнейшую операцию, вдруг просто положил скальпель и отошёл от стола, оставив рану открытой. Не из милосердия. А потому, что получил желаемый результат или увидел нечто более важное.

Тень на горизонте. И в этой давящей тишине, под неотступным надзором СКП, меня не отпускало предчувствие. Твёрдое, как кость. «Зубы». Банда Мясника. Такие, как они, мимо не пройдут. Я — живой вызов их идеологии. Олицетворение всего, что они ненавидят: порядка, исцеления, системности. Для них разнести это в пыль, доказать своё животное превосходство, «истинность» своего кровавого мироустройства — не просто цель. Это акт веры.

Я больше не могла отмахиваться от этой мысли. То, что раньше казалось паранойей, теперь стало реальностью.

В один из вечеров после приёма проведя рукой по идеально чистому столу я задумалась. Чем я могу дополнить защиту клиники? Это, если не считать моей «эксклюзивной домашней экосистемы».

Защита клиники, на первый взгляд, была совершенной и абсолютной — живые органические структуры, в которых вызревали тысячи микрохимер, готовых атаковать нарушителей. А ещё «россянки» — спящие подземные организмы, которые в случае тревоги выстреливали из-под земли, чтобы обездвижить и утащить добычу в свой подземный мешок. Система была эффективной и не оставляла следов. Но в этом и заключалась проблема. «Биооружие» было главным пугалом.

Когда я только приехала в Бостон, меня предупреждали и СКП, и Александрия: они не потерпят подобных творений. Меня заклеймят новым Нилбогом, клинику закроют, а возможно и меня. Нужен был легальный, очевидный и технологичный первый рубеж. Чтобы любой проверяющий из Протектората видел лишь дорогую охранную систему, а не кошмар из плоти и хитина.

Мысль была проста: автоматические турели по периметру. Не скрытые, а нарочито заметные. Высокотехнологичные, с системой опознавания «свой-чужой», чтобы не палить по почтальонам и выздоравливающим. Сдерживающий фактор и алиби в одном флаконе.

Но готовые системы были уязвимы — их взламывали, глушили. Нужны были кастомные решения, идеально подогнанные под мои нужды. В мире существовали те, кто такое создавал. «Ящик Игрушек». Мифические техники, чьи творения не имели задних дверей и серийных номеров. Выход на них стоил очень дорого и требовал правильного посредника.

Я взяла одноразовый телефон, купленный за наличные в другом районе. Набрала номер, который мне дали как экстренный канал связи с Аккордом. Организация ценила мои услуги и соблюдала нейтралитет клиники. Пока что.

Ответили после второго гудка.

— Слушаю.

— Это Лавер. Мне требуется контакт с высококлассными техниками для заказа специализированного охранного оборудования. С «Ящиком Игрушек». Готова обсудить компенсацию за содействие.

На другом конце — короткая пауза. Очевидно, взвешивали мою полезность против потенциальной головной боли.

— Их интересуют неординарные задачи и специфическая оплата, — голос был без эмоций. — Ваш запрос?

— Автоматические турели для периметральной защиты. Сложные системы распознавания, нелетальный и летальный режимы. Приоритет — отпугивание и нейтрализация, но в случае необходимости — гарантированное уничтожение цели.

— Посредничество будет стоить вам эксклюзивного медицинского обслуживания для одного из наших ключевых людей. Без ограничений по времени и диагнозам.

— Принято. Как выйдут на связь?

— С этого номера на этот же аппарат в течение суток. Будьте готовы к техническому собеседованию.

Связь прервалась. Я положила телефон. Что ж, скоро у меня будет технологичная защита. Видимая, и что самое важное — почти легитимная с точки зрения СКП и Протектората. Она отсечёт большую часть хаотичных угроз. А моя собственная, живая защита останется тайной последней инстанции, о которой не узнает никто. Ни пациенты, ни Аккорд, ни СКП, ни Протекторат, ни тем более враги.

Самое разумное решение. Если не считать цены в виде пожизненной страховки для какого-то босса мафии. Но кто же считает, когда речь о спокойной жизни?

В условленный срок к клинике подъехали ничем не примечательные фургоны, выглядевшие совершенно обычно и легально. Из них вышли люди в униформе рядовой, но дорогой охранной фирмы. Вежливые, сосредоточенные, без лишних слов. Они установили по периметру охранной зоны очень круто выглядящие автоматические турели, покрашенные в тон зелени, окружавшей клинику. Потом аккуратно всё протестировали, подписали бумаги и уехали, как будто устанавливали систему полива.

Позже я обходила периметр вместе с Триш, осматривая новые приобретения. Блестящий металл, тихое гудение процессоров, аккуратные датчики. Удовлетворённо хмыкнула.

— Не только плохие мальчики любят большие пушки, Триш.

Триш посмотрела на меня, и в уголке её рта дрогнула усмешка.

— Вы как всегда правы, госпожа. Теперь даже почтальон будет чувствовать себя в безопасности. Почти.

И мы продолжили обход, под ногами мягко шуршала трава — та самая, под которой тихо спали мои настоящие стражи.

А теперь надо подумать является ли достаточным наличие биологической защиты клиники и сюрпризов от «Ящика Игрушек», что бы противостоять такой масштабной угрозе, с этими мыслями я спустилась в свою подземную биолабораторию.

Тишина в моей лаборатории особая — не мёртвая, а живая. Воздух фильтруется через пористые мембраны стен, которые сами по себе — плоть, а мягкий свет исходит от симбиотических грибков на потолке. В этой утробе, созданной моей же силой, я наконец позволила себе обдумать невозможное. Мясник. Его проклятие элегантно и тупо, как топор. Убьешь — станешь им. Оно не оставляет лазеек для силы, которая сражается огнём, молотом или лучом. Но моя сила иная. Она говорит на языке синапсов, аксонов и митохондриальной ДНК.

«Он не умрёт, — проговорила я мысленно, проводя пальцем по поверхности биокомпьютера, отчего тот замерцал нервным импульсом. — Смерть — это событие. Прекращение функции. А что, если функции… переопределить?» Я закрыла глаза, представляя его тело: сверхплотные мышцы, усиленный скелет, мозг, искрящийся яростью четырнадцати призраков. Теперь — нужно внедрить агента. Не яд. Не разрушитель. «Интерфейс, — нашла я идеальное слово. — Нужен интерфейс между его автономной нервной системой и моторной корой. Посредник, который возьмёт управление на себя и разорвёт петлю обратной связи. Навсегда».

Для этого паразит должен быть точен, как скальпель, нацеливаться только на двигательные нейроны, игнорируя всё остальное, чтобы сенсорные пути остались нетронутыми. Он не может быть отторгнут — он должен встроиться в глиальные клетки, в самую структуру нервной ткани, стать её необходимой, но диктаторской частью, переписать синаптические пути на свой лад и сделать изменения неотделимыми от исходного кода организма. Парализованное тело начнёт умирать — атрофия, пролежни, пневмония, — а значит, паразит должен взять на себя функции жизнеобеспечения: регулировать гормональный фон, стимулировать клеточное обновление, управлять метаболизмом. Кроме того, предыдущие Мясники в его голове, этот коллективный разум ярости, наверняка попытаются взломать систему или адаптироваться, поэтому и для них нужна изоляция. Паразит должен создать биохимический барьер в ликворе, «зашумляющий» любые попытки нейропластичности, не санкционированные им самим. Весь этот замысел для меня — не просто нейтрализация, а акт архитектуры, создание новой, ужасной формы жизни.

Недели спустя в биованне особого типа, пульсирующей как огромное сердце, вызревала первая партия. Я наблюдала, склонив голову набок. Они были… прекрасны. По форме каждый напоминал извращённого морского конька, сплетённого из жил и перламутровых хитиновых пластинок. Длинный, нервно-тонкий хвост, заканчивающийся пучком рецепторных жгутиков, служит для навигации в спинномозговой жидкости. Более толстое «брюшко», испещрённое пульсирующими микровезикулами, — это фабрика по производству нейротрансмиттеров-ингибиторов. А головной ганглий, похожий на чёрную жемчужину, в миниатюре копирует ту самую парализующую нейросеть. Они извивались в питательном растворе — медленные, грациозные, смертоносные в своей целительной функции.

Чувство, охватившее меня, было сложным. Не гордость и не отвращение, а глубокое, извращённое удовлетворение. В этих существах есть пугающая чистота, отсутствие моральных терзаний. Они просто есть и делают. Я назвала их «Ангелы-хранители». Ирония горька и сладка одновременно. Вырастив партию из двенадцати штук — про запас, мало ли, — я повернулась спиной к мерцающему кристаллизатору. Я почувствовала, как тёплые, живые стены лаборатории обняли меня чуть плотнее. Здесь, в своей утробе, я — не целительница и не чудовище. Я — творец. А мои новые творения ждут своего часа, чтобы подарить одному мятежному духу вечный, безупречный покой.

Захват идёт по отработанному протоколу. Паразит внедряется в организм и начинает методичную работу по перехвату управления. Его тонкие структуры прокладываются вдоль спинного мозга, систематически блокируя передачу электрических сигналов от двигательной коры к периферии. Мыслительная деятельность цели остаётся нетронутой, равно как и способность ощущать. Но любая попытка послать команду мышцам встречает лишь глухую тишину отключённых нейронных путей. Сознание оказывается заперто в полностью функциональном, но абсолютно неотзывчивом теле.

Убедившись в успешной блокировке моторных функций, система переходит ко второй фазе — изоляции и защите носителя. Тело паразита, интегрированное в нервную систему, начинает вырабатывать сложный органический полимер. Вещество выделяется через поры кожи носителя, быстро формируя первичный слой оболочки. Одновременно метаболизм конструкции извлекает углерод из окружающих тканей и атмосферы, встраивая в структуру кокона нанонити графена для придания прочности. Процесс занимает приблизительно два часа. На выходе получается овальный монолит с гладкой, твёрдой поверхностью. Оболочка многослойная, живая и способная к регенерации за счёт встроенной системы капилляров. Она обеспечивает полную герметичность: нулевую свето- и звукопроницаемость. Внутреннее пространство поддерживается в стабильном состоянии. Автоматические системы подают питательный раствор и утилизируют отходы, сохраняя организм в неизменном вегетативном состоянии.

Завершив формирование, кокон активирует заключительную, автономную фазу. Используя остаточную биохимическую энергию и простейшие сенсорные модули, он должен самостоятельно покинуть место нейтрализации и найти окончательное место захоронения. Его задача — погрузиться в землю на глубину до пятидесяти метров, преодолевая грунт с помощью выделяемых растворяющих ферментов и тактильных щупалец, либо, если среда доступна, уйти под воду и надёжно закрепиться на дне, используя естественные течения и отложения. Это финальное условие абсолютной изоляции: исчезнуть из зоны досягаемости, став частью геологии или ландшафта.

Таким образом, угроза нейтрализуется не через уничтожение, а через полное изъятие из оперативного пространства. Цель лишена возможности воздействовать на внешний мир и защищена от любого внешнего воздействия. Её активность сводится к базовому метаболизму. Объект перестаёт быть агентом, превращаясь в инертную, автономно поддерживаемую биологическую единицу, которая сама обеспечивает своё вечное и необнаружимое захоронение. Мясник жив, но изъят из действительности. А Ангел-хранитель не доступен никому, значит и биологической угрозы нет.

Глава 15 Зубы

Мой, с Триш, утренний кофе прервал звонок. Я на мгновение замешкавшись, поднесла трубку к уху.

- Вам нужно быть внимательнее. Прямо сейчас.

Голос был лишен всяких черт — ни возраста, ни пола.

И тишина после звонка была уже не прежней. Она была густой, натянутой и полной ожидания. Нападение не приближалось. Оно уже началось. С этого звонка.

В это время жизнь в стихийно выросшем поселении вокруг Laver Clinic текла своим напряженным, но налаженным ритмом. Утро начиналось со звуков двигателей — машины с номерами из разных штатов занимали места на утрамбованных грунтовых участках, служивших стихийными автостоянками. У стен двух небольших, но чистых мотелей «Санрайз» и «Палм-Корт» курили мужчины, чьи жёны или дети находились внутри в ожидании своей очереди в благотворительный корпус. Возле палатки с кофе и сэндвичами выстроилась небольшая очередь. В сувенирной лавке «Лавровый лист» мистер Дженкинс, как обычно, протирал пыль с самых ходовых товаров — стильных, минималистичных статуэток из полимерной глины, изображавших Амелию Лавер в виде аллегории «Целительства», и чуть менее официальных, но всё равно изящных футболок с её силуэтом. Здесь никто не лежал в пижамах — люди жили тут днями, а то и неделями, в ожидании чуда, которое внутри клиники занимало минуты. Это был своеобразный палаточный город надежды, битком набитый тревогой, терпением и скромным бытом.

Первым тревожным сигналом для людей стала неестественная тишина со стороны главной дороги. Затем стихли птицы в роще за клиникой. Братья Льюис, владельцы небольшого охранного агентства «Сфинкс», перестали болтать у своего микроавтобуса. Старший, Майк, нахмурился, прислушиваясь. «Не грузовики… что-то тяжелее. И много», — пробормотал он. Его брат, Том, уже потянулся к рации.

Грохот, когда первый бронированный внедорожник «Зубов» на полном ходу врезался в бок палатки с кофе, был оглушительным. Хрупкий мирок рассыпался за секунды. «Санрайз» и «Палм-Корт» не были крепостями — стёкла в номерах, выходящих на улицу, вылетели от ударной волны или шквального огня по забору клиники. Люди выбегали наружу в той одежде, в которой жили все эти дни ожидания. Машины на стоянке превратились в ловушку и мишени — одна из них вспыхнула от случайной очереди. Лавка мистера Дженкинса оказалась на линии огня. Витрина рассыпалась под градом осколков. Братья Льюис попытались организовать эвакуацию, отстреливаясь, но их микроавтобус был смят и отброшен чудовищным ударом Антея. Майк остался лежать неподвижно.

В подземной биолаборатории Амелия полулежала на живом биологическом конструкте рядом с управляющим модулем, ее руки по локоть были погружены в него и наблюдала за вторжением. Первый, легальный рубеж — автоматические турели — открыл огонь.

Сухой, методичный треск. На экранах она видела, как падали первые фигуры в кожаных куртках с нашивками в виде клыков. Пули 12.7 мм не оставляли места для ранений: они сбивали людей с ног, вырывая куски плоти, разбивая кости. Один бандит, бежавший с криком и автоматом, внезапно лишился головы — тяжелая пуля попала точно в шею, и его тело пробежало еще пару шагов по инерции, прежде чем рухнуть. Другого сеть-ловушка подхватила и с силой швырнула в стену. Раздался глухой, мокрый хруст.

Но их было много. Слишком много. И они шли вперед, прикрываясь грузовиком с самодельным тараном. Геморрагия выпустила свое облако — багровую, едкую субстанцию, которая разъедала сенсоры и металл. Камеры на фасаде ослепли одна за другой. Антей просто шел впереди, и пули, попадая в него, сплющивались и падали к его ногам, как свинцовый град. Внешняя оборона рухнула.

Амелия перевела системы на внутренний контур. В тишине подземной лаборатории она наблюдала, подключенная к нервной системе Клиники через биологические интерфейсы. Когда бандиты ворвались на территорию клиники, активировались рои микрохимер.

Воздух над газоном почернел. Микрохимеры, каждая размером с шершня, облепили нападавших. Для кейпов они были помехой, но для людей — смертью. Бандиты начали кричать. Не крики ярости, а визг ужаса и боли. Микрохимеры забирались под одежду, в уши, в нос, в глаза. Они жалили, впрыскивая нейротоксин, который вызывал мучительные судороги и затем остановку сердца. Один мужчина, крупный, с татуировкой клыка на щеке, упал на колени, яростно хватая себя за шею, из которой уже сочилась черная от яда пена. Другой, в отчаянии выстреливший из обреза в собственное лицо, покрытое шевелящейся массой, лишь разбрызгал вокруг мозги и хитин.

Амелия через биологические соединения с управляющим модулем чувствовала каждый их смертельный укус как холодное, точное покалывание в своем сознании. Статистику и расход биомассы.

Затем вступили «росянки». Земля вздыбилась в трех местах, и из нее вырвались слепые, мощные черви с клювовидными челюстями. Они не кусали — они заглатывали. Один червь накрыл сразу трех бандитов, пытавшихся спрятаться за разбитым грузовиком. На секунду были видны их отчаянно бьющиеся ноги, а затем их затянуло вглубь, в липкую глотку. Хруст костей был слышен даже через внешние микрофоны. Другой червь схватил за ногу пытавшегося бежать подростка и, мотая головой, как собака, разорвал его пополам. Кровь и внутренности брызнули на асфальт.

Но Зубы были не просто толпой. Жнец начал свою работу. Там, где падали тела, земля шевелилась, и они поднимались снова — обезображенные, с переломанными позвоночниками, но движимые его силой. Они шли на щупальца «росянок», заставляя тех тратить силы. Вольт бил разрядами, сжигая целые облака микрохимер в воздухе. Саблезуба рой облепил плотным ядовитым облаком, но его кожа в ответ начала выделять едкий фермент. Химеры гибли тысячами, шипя и испаряясь вокруг него, как мошкара в кислоте.

В это же время Геморрагия, укрываясь за броней Антея, пыталась ответить на биологическую угрозу своей силой. Она рвала кожу на своих руках, направляя сгустки собственной крови и кусочки ткани, как живое оружие, пытаясь заткнуть глотки «росянкам» или сбить рои микрохимер. На миг это сработало — одна «росянка», подавившись плотным сгустком, отступила. Но управляющий модуль проанализировал угрозу. Следующая волна микрохимер была нацелена не на убийство, а на внедрение. Они впились в её открытые раны, доставляя внутрь организма не яд, а быстроразмножающиеся споры микоризы. Её собственная сила, манипуляция плотью и кровью, сыграла против неё — ускорила распространение инфекции по её же сосудам. Через минуту она уже не контролировала свои способности, а лишь бессильно наблюдала, как её тело изнутри прорастает чужеродной, душащей её биомассой.

Неподалеку Кутёж попытался использовать свою силу, создав с десяток неотличимых копий. Они рассыпались по территории, пытаясь дезориентировать систему и отвлечь «росянок». Но создания ориентировались не на зрение, а на вибрацию и тепловой след. Копии одна за другой они беззвучно исчезали, проглатываемые землей. Сам оригинал, пытавшийся затеряться в толпе бандитов, был вычислен по микроскопическим биометрическим отклонениям и настигнут внезапно выросшей прямо под ногами ловчей ямой, стенки которой мгновенно схлопнулись.

Раздражитель, свирепый и осторожный, создавал вокруг себя невидимую бритвенную сферу из силовых полей, заполняя каждую пустоту лезвиями. Подлетающие химеры разрывало в клочья. Он двигался к зданию клиники, оставляя за собой след из изрубленной травы и рассечённого грунта. Но его защита работала против пустоты. Когда под ним, в грунте, который он считал монолитным, «росянка» создала заполненную биологической слизью полость, его лезвия не сработали — не было пустого пространства для их формирования. Прежде чем он осознал это, земля провалилась, и его затянуло вглубь, в уже ожидающую, лишённую воздуха и пустот глотку.

Чуть в стороне Анимос, самый опасный из второстепенных угроз, перешёл в свой иной, собакоподобный облик, пытаясь подобраться ближе, чтобы нейтрализовать биологические системы защиты. Его способности гасили силы кейпов вокруг, но микрохимеры были просто биоконструкты и его нейтрализующее поле не работало против них, его просто почти сожрали заживо. После этого быстро изолировали, завернув в прорастающие прямо из-под обломков «росянки», которые ввели в его организм мощный миорелаксант.

Главная угроза двигалась к зданию. Группа кейпов во главе со Сварой — Мясником XIV прорвались через последние заслоны прямо в стерильный холл клиники.

Свара стояла в центре, её фигура дрожала, окутанная маревом чужой ярости. Для систем Амелии она была не человеком, а сгустком аномалий — ходячим арсеналом из четырнадцати сил, спрессованных в один бушующий разум. Её базовая телепортация оставляла за собой кровавый разрыв в воздухе. Болевое предчувствие сканировало слабые точки всего вокруг, а аура слепой агрессии давила на психику даже через экраны. Практическая неуязвимость делала её невосприимчивой к пулям и ударам, а кровавое зрение могло выследить малейшую царапину на континенте. Но главное — в её сознании бушевали голоса, тринадцать предыдущих личностей Мясников, создавая хаотичный, но смертельно опасный коллективный разум. Она была идеальным авангардом, абсолютным инструментом террора, созданным чтобы сеять панику и ломать любую оборону грубой силой и неистовством.

Управляющий модуль Амелии фиксировал дикий всплеск активности в тринадцати различных участках её мозга — тринадцать личностей, рвущихся наружу. Одна личность вела беспорядочный огонь из материализовавшегося тяжелого пулемета, вторая яростно требовала телепортироваться глубже, третья лишь жаждала физического контакта и разрушения, подпитываемая аурой ярости.

— Целительница! — её голос, наложение десятка тембров, прорвался через динамики. — Покажись! Я почую твой страх, я вырву его из-под земли!

Она телепортировалась снова. Вспышка в одном углу, мгновенное появление в другом, сопровождаемое коротким кровавым туманом. Её болевое предчувствие, обострённое до предела, должно было кричать об опасности, показывая ей будущие раны. Но оно было настроено на угрозу жизни, на боль, на смерть, на прямое насилие. Замысел Амелии лежал за пределами этих категорий.

В момент её третьего прыжка, траекторию которого система просчитала по предыдущим паттернам, потолочная панель в заранее определённой точке раскрылась. Из неё выскользнуло создание, названное «Ангелом-хранителем».

Свара материализовалась уже в контакте с существом. Её предчувствие сработало с опозданием, сигнализируя не об угрозе, а о тишине. О прекращении. Нейротропный агент впрыснулся в момент фазы перехода, когда её естественная телепортационная защита была уязвима. «Ангел» начал методичную работу по перехвату управления, игнорируя её неуязвимость, ауру ярости и кровавое зрение — всё, что было бесполезно против внутреннего, биологического перепрограммирования. Его тонкие структуры поползли вдоль её спинного мозга, блокируя передачу сигналов от двигательной коры к мышцам. Мысли, ощущения — всё оставалось нетронутым. Но любая попытка пошевелить рукой или ногой встречала лишь глухую тишину отключённых нейронных путей. Голоса в её голове взревели в едином порыве ярости и ужаса, но и для них не было лазейки — агент создавал биохимический барьер, изолируя и их.

Она замерла. Её рука, сжимавшая оружие, дрогнула и повисла. В её глазах, за секунду до того, как их скрыла начинающая формироваться плёнка биополимера, было не безумие. Там было понимание. Весь её чудовищный арсенал — ярость, телепортация, предчувствие боли, неуязвимость, смена личностей — оказался бесполезен против безличного, биологического отключения. Её не победили силой. Её нейтрализовали принципиально иным подходом, против которого её сила как абсолютного авангарда террора не имела защиты.

С её падением координация рухнула. Жнец, лишившись потока свежих трупов, был быстро поглощён парой «росянок». Вольт, впавший в истерику от отсутствия новой боли, был обездвижен концентрированным облаком паралитического токсина. Саблезуба, яростно рвущий последнюю «росянку», провалился под внезапно разжижившийся грунт, который сомкнулся над ним.

На поверхности бой затих. Оставшиеся бандиты были быстро уничтожены. Началась уборка.

Земля на газонах тихо шевелилась, затягивая раны. Глубоко под клиникой, в геологической камере, теперь пульсировали несколько новых стабильных сигналов. Изолированные образцы. Свара была среди них — живая, сознающая, но навеки отрезанная от внешнего мира и от собственного тела, заключённая в вегетативном покое внутри самоуплотняющегося кокона, который вскоре должен был уйти в глубину.

После нападения тишина не вернулась. Её сменил новый, пронзительный гул — гул человеческой реакции на немыслимое. Ещё не рассеялся дым над разбитыми «Тойотами» и «Фордами» на импровизированной стоянке, а к периметру Laver Clinic уже стягивались силы.

Первыми, с воем сирен и мигалками, разрывающими утреннюю дымку, примчались городские службы. Машины скорой помощи BCFD (Бостонской пожарной департамент) и частных медицинских компаний выстроились в хаотичную кавалькаду. Парамедики в ярких жилетах бросились в лабиринт разрушенного городка, осторожно переступая через завалы битого кирпича от «Палм-Корта» и обгоревшие обломки палаток. Их действия были чёткими, но в глазах читался шок — они вытаскивали из-под навесов не жертв ДТП, а людей, попавших под перекрёстный огонь у стен частной клиники.

Их почти сразу накрыла волна прессы. Фургоны с логотипами BNN (Boston News Network), NECN (New England Cable News) и спутниковые тарелки федеральных каналов втиснулись куда только можно. Знаменитая ведущая BNN, Ванесса Рейнольдс, уже через час, с идеальной укладкой, но срывающимся от возбуждения голосом, вещала с места событий: «…хрупкий мир «нейтральной зоны» взорван сегодня на рассвете беспрецедентной атакой… Мы видим масштабные разрушения… О судьбе нападавших ничего не известно, они… исчезли. Загадочным образом. Вопросов пока больше, чем ответов…»

Их оттесняли полицейские машины Бостонского департамента, сверкавшие синими маячками. Инспектора с наручниками на поясах пытались навести хоть какой-то порядок, ограждая лентой самые опасные обрушения, но масштаб происшествия подавлял. А потом подъехали чёрные внедорожники с логотипом СКП. Бойцы Отряда Быстрого Реагирования в белых бронежелетах с холодной эффективностью, не обращая внимания на местных копов, начали устанавливать свой, внутренний периметр прямо у забора клиники. Их лица были непроницаемы.

Следователи СКП в защитных костюмах, больше похожих на противохимические, с осторожностью змей приближались к границе чистой зоны — к тому месту, где заканчивался хаос городка и начинались изрытые, но странно «чистые» газоны клиники. Они нашли немногое: несколько обрывков полимерной сетки от турелей, оплавленные куски металла. Но их внимание привлекли другие следы — странные, влажные наслоения на почве, обрывки чего-то, напоминавшего бледную, жилистую кожу. Они хмурились, переглядывались, доставали стерильные контейнеры и аккуратно, словно разминируя бомбу, соскабливали образцы в пробирки. Эти пробирки исчезали в герметичных ящиках.

Амелия видела это всё из окна, пока за её спиной тихо звонил отделанный редким деревом телефон. Это был не мэр — тому она отключила связь после третьей безумной попытки дозвониться. Орал он, судя по позже пересказанным Триш, знатно — и на самого директора Армстронга по телекоммуникационной связи, обвиняя в преступной халатности и требуя голов. Звонили другие. Голоса в трубке звучали сдержанно, но в каждой интонации сквозило ледяное раздражение. Главы семейных офисов, совладельцы финансовых групп, старые деньги Бостона. Их тон был одинаков: «Мисс Лавер, ситуация крайне неприятная. Это привлекает ненужное внимание. Наши… взаимовыгодные отношения требуют стабильности. Будьте так добры, обеспечьте её».

Она вздохнула, положила трубку и вышла наружу. Не через парадную, а через боковую дверь. На ней был простой медицинский халат, и в руках — только её собственные ладони. За ней, как тени, следовали Триш с цифровым планшетом, Пигги в облике большой чёрной кошки, и один из первых биоконструктов — существо, принявшее форму невысокого, коренастого мужчины с необычно внимательным взглядом, его задача была одна — физическое прикрытие.

Она прошла сквозь толпу парамедиков к месту, где под развороченным навесом стонал молодой парень с открытым переломом голени, придавленный обломком стойки. Полицейский пытался его успокоить. Амелия молча опустилась на колени, отодвинула руками мешающий мусор и коснулась его ноги. На секунду её пальцы словно впитали в себя боль, отёк, смещение. Кость встала на место, ткани сшились. Парень ахнул, глядя на свою теперь лишь грязную, но целую ногу. «Следующий», — сказала она ровно, уже поднимаясь. И пошла дальше. От одного пострадавшего к другому. Ожог, сотрясение, глубокий порез. Каждое касание — секунды. Она не лечила, она стирала последствия. Люди вставали, качали головами, тыкая пальцами в исчезнувшие раны. Взгляды, полные ужаса, сменялись благоговением, а затем — немым вопросом, обращённым к забору клиники и к чёрным фигурам СКП за лентой.

Именно следователи СКП были самыми тихими и самыми настороженными. Они работали методично, но их взгляды постоянно возвращались к неповреждённому главному зданию клиники. Представитель СКП, мужчина с лицом, высеченным из гранита, лично подошёл к Амелии, когда та ненадолго вернулась внутрь. Он говорил тихо, почти учтиво.

— Мисс Лавер. Наши предварительные данные… идентифицируют часть нападавших как членов банды «Зубы». С крайне специфическим составом. Вы понимаете, о ком я говорю.

Он сделал паузу, изучая её лицо.

— Мы не обнаружили тела субъекта, известного как Мясник XIV. Это создаёт уникальную оперативную и методологическую ситуацию. Когда всё уляжется, нам потребуется ваше подробное объяснение. В офисе. Формально. Это не просьба, — его голос не дрогнул. — Это необходимость для национальной безопасности.

Амелия лишь кивнула, сохраняя ледяное спокойствие. «Когда закончу с пострадавшими», — ответила она, и её тон не оставлял пространства для спора.

Среди всей этой суеты, почти незаметно, к клинике подъехал серебристый седан. Из него вышла женщина в безупречном костюме цвета пшеничного песка — Цитрин, одна из апостолов Аккорда. Её визит был краток. Она не подходила к баррикадам, не общалась с прессой. Она нашла Амелию на мгновение, когда та устроила себе перекур.

— Аккорд отмечает эффективность, — произнесла Цитрин, её голос был ровным, как поверхность озера. — И беспрецедентный результат. Наши… общие интересы в стабильности остаются в силе. Но такая эффективность рождает вопросы у тех, кто задаёт вопросы. Вы создали новый фактор в уравнении. — Она слегка склонила голову. — Нам было приятно оказать содействие с «Ящиком». И мы продолжим наблюдать. Способность решать… столь сложные проблемы, — она сделала едва уловимый акцент на слове, — всегда в цене.

Она уехала так же тихо, как и появилась, оставив после себя не обещание поддержки, а тонкое напоминание: она теперь была на счету у игроков высшей лиги, и этот счёт мог быть как кредитом, так и долговой распиской.

Амелия нашла момент и набрала номер. Александрия ответила после первого звонка.

И тут, как по режиссёрской команде, на площадку с шумом въехало несколько ярких фургонов с узнаваемым логотитом телекомпании «Голос Бостона». Из первой машины, не дожидаясь, пока водитель откроет дверь, выпрыгнул он. Даниэль Шоу. В идеально сидящем костюме, но с растрёпанными, как всегда, волосами. Его глаза мгновенно нашли Амелию в толпе. Он стремительно пересек площадку, отстранил микрофон назойливого репортёра BNN и, на глазах у десятков камер и сотен глаз, обнял её. Не формально. Крепко, по-человечески, закрыв её собой на мгновение от всего этого безумия.

— Всё в порядке, Амелия? — тихо спросил он, и в его глазах была не игра, а настоящая тревога.

Она лишь кивнула, позволив себе на секунду опереться на его плечо. А потом он развернулся. И включился. Его голос, знакомый миллионам, зазвучал уверенно и громко, обращаясь уже к своей съёмочной группе, но на самом деле — ко всем.

— Вы видите это? — он указал рукой на разрушенные мотели, на дымящиеся машины, а потом на Амелию. — Вы видите, на что была направлена эта атака? Не на банк, не на арсенал. На клинику. На последний оплот человечности в этом городе! Они пришли, чтобы разрушить место, где дают надежду! И что мы видим? Мы видим, как мисс Лавер, едва отбив эту атаку, не прячется за своими стенами. Она здесь, среди вас, спасая тех, кто пострадал от этого бессмысленного насилия!

Он ловко направлял повествование. Камеры его команды ловили моменты её «исцелений», испуганные, а затем просветлённые лица людей, и контрастировали это с мрачными, подозрительными фигурами следователей СКП, копошащихся у забора с пробирками. К вечеру, пока городские службы ещё разбирали завалы, а следователи всё ещё составляли протоколы, в эфире «Голоса Бостона» уже шёл специальный репортаж. Амелия Лавер в нём предстала не загадочной и пугающей фигурой, а героиней-мученицей, мишенью для подонков, и в то же время — ангелом-спасителем для простых людей. Даниэль Шоу мастерски выковал ей публичный щит из симпатий и негодования.

Поздно вечером, когда основные силы отступили, оставив лишь ночные дежурные посты, они сидели в её личных апартаментах, в той части клиники, что почти не пострадала. На столе стояли два бокала с виски. Амелия отхлебнула, чувствуя, как тепло растекается по уставшему телу.

— Спасибо, Дэн, — тихо сказала она. — Ты… вовремя.

— Они бы сожрали тебя, — отозвался он, глядя в темноту за окном, где ещё мигали одинокие синие огоньки машин. — СКП, мэр, эти стервятники в прессе. Им нужна простая история. Маньяки напали, героическая оборона. Твоя… способность решать проблемы их напрягает. Моя история проще и человечнее. Но это только первый раунд.

— Я знаю, — Амелия потянулась к бокалу. — Они забрали образцы. «Ящик Игрушек» — это чёрный рынок. Бумаги есть, но если копнуть…

— Армстронг из СКП не дурак. И он зол, — сказал Шоу. — Мэр его уже отчитал на всю федеральную сеть. Ему нужна будет чья-то голова, чтобы отчитаться. Или контроль. Полный контроль над твоей клиникой, под предлогом «обеспечения безопасности».

Они сидели в тишине, слушая, как где-то вдалеке работает генератор. Виски не снимал главного напряжения — ощущения, что где-то в высоких кабинетах Вашингтона или в штаб-квартире СКП уже папка с её именем легла на стол, и в ней аккуратно, по пунктам, расписывались все «аномалии». Её щит — и публичный, и физический — был силён. Но противники теперь знали, куда бить. Не грубой силой, а бюрократией, расследованиями, общественным давлением. Разборки, настоящие разборки, только начинались. И финал их был туманным и тревожным, как ночь за большим, тонированным окном её безупречной, но теперь такой уязвимой крепости.

Глава 16 Итог нападения. Создание.

После визита банды «Зубов» в клинике повисла тишина — такая густая, что, кажется, её можно было резать скальпелем. Высший свет притих, как мышь при виде кошки. Понятно — модно лечиться у целительницы, но не тогда, когда на парковке разносят твой лимузин. Ко мне обращались «мисс Лавер», но в голосе звучало: «О, Святая Исцеляющая… и, кажется, Немного Безумная». Нападение было тем ещё цирком. Мои шикарные, технологичные турели от «Ящика Игрушек» теперь напоминали груду пережаренного металлолома — стволы погнуло, процессоры плакали. Страховка, ясное дело, назвала это «умышленным ухудшением товарного вида». Живительная сила моих микрохимер, к счастью, не зависит от бюрократии — гнёзда тихо пульсировали, маскируясь под безобидные древесные наросты. А «росянки» просто ушли на глубину, сделав вид, что они часть ландшафта. Самое обидное — испорченный фасад. Варвары, я вам скажу. Но они получили по заслугам. А их шеф, тот самый Мясник, теперь вечно спит в самом уютном подземном номере «со всеми удобствами». Бесплатно.

Жаль было людей — соседей, бар, ту милую официантку… Пришлось поднимать их на ноги в буквальном смысле. Моё ЧСВ, конечно, наслаждалось ролью спасительницы, но пиво в том баре теперь отдавало горечью воспоминаний. Нужно было действовать.

— Триш, солнышко, чем занимаешься?

— Считаю, во сколько нам обойдётся имитация легальности, госпожа.

— Опять это «госпожа»… Триш, у нас тут тайное общество поклонников строгого костюма?

— Я просто ценю субординацию… и вашу способность превращать проблемы в счета к оплате.

— Ловко. Бросай эти бумаги. Поедешь в город — страховщики, банк, строители. Фасад цивилизации должен сиять, даже если внутри всё держится на хитине и упрямстве.

Деньги… У меня было около ста миллионов в ликвидных активах — не считая того, что было вложено в клинику. Как говорится, счастье не в деньгах, а в их количестве, особенно когда нужно оплачивать «восстановительные работы» после мини-апокалипсиса.

— И, Триш, заскочи к нашим юристам. Пусть оформят фонд помощи пострадавшим соседям. Особенно тому бару… Мне там нравилась атмосфера. И бармен.

— И патруль из «Сфинкса», который там засиживался, вам тоже нравился, — безжалостно напоминает Триш.

— Детали, милая. Всем нам нужно немного… визуальной отчётности для поднятия настроения.

Пока бумажная волокита шла своим чередом, я занялась ремонтом. Страховые оценщики ходили с каменными лицами, но мои стены уже затягивались живой органической тканью — дёшево, экологично и очень жутко со стороны. Инвесторы, почуяв возможность, несли чековые книжки, как дары волхвов. Бизнес есть бизнес — первые выплаты я отработала эксклюзивными курсами омоложения.

Клиенты потянулись обратно — слава, спасибо Даниэлу и его медиа-машине. Он так красиво раскрутил историю про «хрупкую героиню, победившую тьму», что я сама чуть не поверила. Хотя СКП рыскало вокруг, как голодные псы, ища хоть намёк на запрещённую био-технику. Их сканеры сходили с ума от фоновой радиации жизни, но мои «сады» молчали, как партизаны.

Даниэл, кстати, сделал предложение. Нет, не то — скорее, тактическое предложение о совместном отступлении подальше от всего этого. Я отшутилась. Он вздохнул с облегчением — романтика романтикой, но связывать жизнь с живым био-арсеналом страшновато. Остались ужины, смех и приятные… оздоровительные процедуры. Я почти богиня, в конце концов — мне положено иметь слабости.

Телефонный звонок прервал мои мысли и ворвался в тишину кабинета.

- Амелия. Ты цела? – голос Лизы.

Я подошла к окну, глядя на рабочих, убирающих последствия недавнего визита. «Если не считать подорванного чувства прекрасного и кошелька — да. Твои осведомители, как всегда, на высоте».

В дверь заглянула Ирина, одна из моих биоконструктов-медсестёр. В её обычно пустых глазах светилась робкая искра вопрошания, - Госпожа… Пациентка спрашивает, можно ли ей задержаться? Ей здесь… спокойно.

Я прикрыла микрофон ладонью, - По правилам — нет. Но предложи ей наш успокаивающий чайный сбор. По регламенту.

Когда Ирина вышла, я вздохнула в трубку, - Персонал учится проявлять эмпатию. Пугающе и трогательно одновременно.

Знакомая история, — отозвалась Лиза. — Но я не просто так. Нужно встретиться. Есть одна деликатная тема… о Выверте. Не для телефона.

- Звучит интригующе. Приезжай. Мои врата, хоть и помятые, всегда открыты для подруги.

- Хорошо. И, возможно, я возьму с собой пару… товарок. Тейлор и Рейчел.

- Рой и Сука? — Я тихо фыркнула. — Ладно. Но пусть Тейлор оставляет свой зоопарк снаружи. И ещё?

- У Рейчел есть собака. Анжелика. Она пострадал от Левиафана.

- Лиза, я работаю с живой материей, а не с видами. Везите собаку. Разберёмся. Заодно и все обсудим за чем-нибудь крепким.

- Договорились. На неделе будем.

Связь прервалась. Я положила телефон, наблюдая, как Ирина за дверью осторожно несёт чашку, словно священный артефакт. «Задержаться… — пробормотала я. — Да уж. Мы все тут в какой-то мере задержались».

До следующего сеанса исцеления оставалось часов пять — идеальное окно для воплощения плана. Подземная биолаборатория осталась нетронутой, моим тихим, пульсирующим придатком.

И чтобы не повторять этот весёлый опыт, я решила, что лучшая защита — это знать всё заранее. А потому — за работу! В моей лаборатории теперь закипит процесс создания идеальных шпионов: от крыс с камерами вместо глаз до биоконструктов, которые могут пройти и в светское рау́ли, и в бандитскую разборку. Инвестирую в разведку — ведь как говорится, кто владеет информацией, тот владеет миром. А я, как минимум, намерена владеть всем, что происходит в радиусе десяти миль от моей двери. С юморком, конечно. Но с очень тёмным.

Моя биолаборатория не просто напоминала живой организм — она им и была. Влажные стены мерно сокращались, словно гигантская перистальтика, их поверхность поблескивала в свете живых светильников — гроздевидных наростов, испускавших тревожное желтоватое сияние. В центре главного зала зиял Управляющий модуль: массивный, грибовидный столп плоти, с подошвы которого стекали толстые, наполненные жидкостью жилы, а со шляпки свисали сплетения липких биоконтактов, похожих на спящих пиявок. Через них я сливалась с нервной системой места. Я чувствовала тяжесть спящих под землей «росянок», пульсацию гнезд микрохимер в стволах деревьев. Я и была Клиникой.

Тоннель во второе помещение напоминал проглоченный и не до конца переваренный пищевод. Воздух здесь был гуще, насыщен ферментами и сладковатым запахом первичного бульона. Ряды биованн — от исполинских до небольших, размером с кувшин — стояли вдоль стен, готовые к работе. Всюду изгибались щупальцевидные биоманипуляторы, их кончики блестели едкой слизью.

Биомасса — тщательно переработанная плоть недавних «гостей» — хранилась в капсулах-цистах за пределами зала. Доступ к ним открывали поры в стенах, обтянутые эластичной, дышащей биомембраной.

Пришло время.

Я встала перед Модулем. Контакт не был внешним. Стоило сосредоточиться, как моя собственная кожа ответила легким, липким выделением проводящей слизи — маслянистой, теплой субстанции, позволившей лаборантскому халату прилипнуть к телу. Это был не сознательный процесс, а рефлекс симбионта. А затем на глазах — медленно, словно нарастающий второй хрусталик — потянулась тонкая, почти невидимая органическая пленка. Мир приобрел странную, фасетчатую глубину, раздробился на миллионы крошечных, идеально четких изображений. Я видела теперь не просто комнату — я видела тепловые потоки, магнитные колебания, пульсацию жизни в каждой капле на стенах.

Я опустилась в кресло, которое выросло подо мной, мягкое и обволакивающее. Биоконтакты Модуля ожили, потянулись к моим вискам, запястьям, основанию шеи. Холодное прикосновение, затем — жгучий разряд слияния. Всё тело выгнулось в немом крике, которое застряло в горле. Мои нервы стали проводами, мозг — процессором, а воля — чистым импульсом. И это было так извращенно приятно... лучше чем...

Биоманипуляторы вздрогнули в унисон. По команде, которая была не мыслью, а сжатием какой-то внутренней мышцы, поры в стенах раскрылись. Оттуда хлынула густая, темно-алая биомасса, наполняя ванны. В больших чанах плоть начала клубиться, формируя контуры будущих разведчиков: два десятка тел, мужских и женских, разных возрастов. Они были как скульптуры из сырого фарша, ожидающие последнего штриха творца. В малых же ваннах жизнь бурлила иначе — там, в гроздьях капсул, копошились и множились прототипы мышей, крыс, насекомых, собак. Лаборатория задышала в такт — стенки ритмично сжимались, воздух свистел в узких трубках-трахеях, а свет мерцал, как пульс.

Отсоединение было болезненным. Раздался влажный, чавкающий звук, когда контакты отлипли от кожи, оставив на ней красные, жгущие круги. Пленка с глаз слезла двумя липкими слезами, и мир снова стал цельным, но удивительно плоским и слепым. Я тяжело дышала, чувствуя, как по спине струится пот, смешанный с остатками проводящей слизи. Возвращаться не хотелось, мне нравилось быть чем-то большим...

Процесс был запущен. Теперь лаборатория будет работать сама, питаясь запасенной энергией. Через пять циклов она позовет меня — не звуком, а зудом в только что заживших точках контакта на висках. Я встала, и живое кресло с тихим вздохом расползлось, впитавшись в пол.

Да, моя лаборатория — это живой организм. А я на несколько минут становилась его мозгом, его кошмарной, всевидящей душой. И часть этой тьмы теперь всегда будет со мной — в виде странной чувствительности кожи, в виде снов, наполненных фасетчатым светом, и в необъяснимом знании, что где-то внизу, во влажной темноте, что-то, слепленное из плоти и моей воли, медленно открывает свои несуществующие глаза.

Глава 17 Встань и иди.

Биолаборатория подала сигнал — тихий, настойчивый зов прямо в мозг. Я, дрожа от предвкушения, пошла осматривать свои творения. Хотя это и не первый опыт, но каждый раз как в первый раз. Моя Триш не считается — она штучная работа, давно обросшая индивидуальностью. Или искусно её имитирующая.

Сладко потянувшись, спрыгнула с кровати и прошла в душ. Снаружи уже доносились первые звуки нового дня: голоса строителей, урчание техники. Когда у тебя есть средства и связи, ремонт — не процесс, а лёгкий мазок акварели по холсту. Быстро, чисто, без хлопот.

В мягких тапках с заячьими мордашками и лёгком халате я прошла в гостиную. Ирина уже накрыла на стол. Усевшись, я кивнула медсестричке, налившей мне кофе. Аромат, горький и тёплый, разлился по сознанию, прогоняя остатки сна.

Брякнул телефон. Сообщение от Лизы: «Будем через три дня». Ну что же, приезжайте.

Из-за угла показалась Триш, ещё сонная, в шикарном шёлковом халате — она, оказывается, та ещё сибаритка. Плюхнулась на своё место, принялась намазывать тост авакадо.

— Лиза будет через три дня, — сообщила я ей.

— Госпожа, — она коварно прищурилась, — я уже заказала столик на троих в том баре. Вы же помните, там такие славные… интерьеры.

— Триш, заняться больше нечем? Извращенка. Что там с помещениями для биообъектов в основном корпусе?

— Готово, госпожа. Четыре изолированных бокса. Со всем необходимым оборудованием.

— И сколько это нам стоило?

— Прошло взаимозачётом. У генерального директора строительной фирмы… тётушка с лейкемией. Очень вовремя вспомнили.

— А приём отменила на эти дни?

— Да, госпожа. Окно очищено.

— Отлично. Тогда я пойду… адаптировать образцы.

Переодевшись в рабочем кабинете в лабораторный халат, я направилась принимать результаты. Сигнал о готовности поступил ещё вчера вечером. Пора было познакомиться с новыми «сотрудниками». Влажный воздух подземной лаборатории встретил меня знакомым густым дыханием. Свет биосветильников мерцал, отражаясь в лужах питательного субстрата на полу. Большие биованны, еще минуту назад спокойные, теперь шевелились, их содержимое медленно поднималось к поверхности.

Из первой ванны показалась рука — точная, детальная копия человеческой, но с восковой белизной только что сформированной плоти. За ней поднялась и вся фигура. Юноша на вид лет шестнадцати, с угловатой стройностью подростка. Рядом из другой ванны возникла женщина лет тридцати с безупречными, почти кукольными чертами. Далее — мужчина сорока с намеренно заложенной в осанке легкой усталостью, затем еще и еще. Они выстраивались в ряд, нагие и мокрые, кожа их дышала паром в прохладном воздухе. Всего около двух десятков тел — вариации от позднего подросткового возраста до сорока с небольшим внешних лет. Ни стыда, ни страха — только тихое, машинальное ожидание. Они были идеальны и немного жутки в этой своей безупречной, пустой готовности. Их кожа была чистой, без единой родинки или шрама, волосы — словно только что из салона, но глаза… глаза были глубинно пусты, как у новорожденных, не познавших мира.

Тем временем другие манипуляторы, похожие на щупальца, выловили из малых ванн гроздья полупрозрачных капсул. Внутри шевелилась, толкалась живность. В одних клубились десятки крыс и мышей, их острые мордочки упирались в эластичные стенки. В других — несколько собак некрупных, незаметных пород. Отдельные капсулы гудели от роя мух и других летающих разведчиков. Это был мой живой, дышащий арсенал наблюдения.

«Ну, красавцы, – проговорила я, окидывая строй безжизненных тел оценивающим взглядом. – Пора на свет божий. Точнее, в нашу новую съемную квартиру».

По моей мысленной команде биоконструкты, как один, сделали шаг вперед, синхронно и беззвучно ступив на слизкий пол. Их движения уже были плавнее, увереннее. Живность в капсулах я приказала манипуляторам нести следом.

Мы двинулись вверх, по пульсирующему тоннелю, в сторону основного корпуса. Контраст был разительным. Вместо влажной органики подземелья — здесь царила почти стерильная чистота и яркий свет обычных люминесцентных ламп. Четыре подготовленных изолированных помещения действительно ждали нас. В каждом — койки, базовое медицинское оборудование, вентиляция и скрытые камеры.

Я распределила «людей» по комнатам, отправив их внутрь простой устной командой. Они послушно разошлись, каждый в свой бокс, где и замерли в ожидании дальнейших инструкций, как манекены в витрине. Контейнеры с живностью я разместила в четвертом, самом просторном помещении, оборудованном системой климат-контроля. Там сразу запахло пылью, шерстью и едва уловимым запахом страха — базовые инстинкты работали исправно.

Теперь можно было осмотреть товар вблизи и без спешки. Я начала с человеческих форм.

Подойдя к мужчине «сорока лет», я взяла его руку, ощутив под пальцами идеальную температуру кожи и ровный пульс на запястье. Рефлексы в норме, зрачки реагируют на свет, но в глубине глаз — тишина. Чистый лист. Я проверила суставы, заглянула в рот, оценила работу легких. Все функционировало безупречно. Они были похожи на невероятно сложные, живые куклы, в которых пока не вдохнули душу. Но душа им, по большому счету, и не требовалась. Требовались лишь глаза, уши и безоговорочное послушание.

Живность оказалась даже более беспокойной. Крысы тыкались носами в стенки капсул, собаки скулили. Мухи бились о потолок своего контейнера. Они уже были заряжены базовыми инстинктами и простейшими командами — следовать, наблюдать, возвращаться.

Удовлетворенно кивнув, я вышла из последнего бокса, защелкнув герметичную дверь. Первый этап завершен. Теперь предстояло самое интересное — программирование и внедрение. Но это уже после кофе. И, пожалуй, после того, как Триш отчитается насчёт того столика в баре. Некоторые удовольствия должны быть приоритетнее, даже когда в твоей личной армии кипит жизнь. Программирование началось. Образцы, всё ещё влажные от питательного раствора, были уложены на технологические койки. К изголовьям подкатили органические компьютеры — пульсирующие мешки телесного цвета, испещренные синеватыми жилками. Они напоминали огромные, теплые, дышащие мозги, от которых отходили пучки щупалец с присосками на концах.

Когда головы биоконструктов коснулись этих «подушек», мягкая органика пришла в движение. Она обволокла черепа, щупальца с влажным, чавкающим звуком ввинтились в ушные каналы, прилипли к векам, вползли в ноздри. Некоторые, более тонкие отростки, нашли точки за скулами и у основания челюсти — для прямого доступа к лицевым нервам. Тела на койках затрепетали в тихой судороге. Мышцы дергались асимметрично, пальцы скрючивались, а затем резко расслаблялись. Из приоткрытых ртов стекала струйка прозрачной слюны, смешиваясь со слизью на щупальцах.

Затем сами койки пришли в движение. Из панелей в изголовьях выдвинулись тонкие, костяные на вид щупы. Они с резким, щелкающим звуком вонзились в порты на органических компьютерах. Центральная панель в комнате зажглась, и по ней побежали волны тусклого, зеленоватого свечения. Началась загрузка. Не просто данных, а целых пакетов симуляции.

Это было видно. Грудь «бомжа» начала дышать прерывисто и хрипло, будто он годами курил дешевый табак. Пальцы «наркодилера» стали непроизвольно постукивать по бедру, выбивая нервную дробь. Лицо «домохозяйки» смягчилось, на губах появилась заученная, кроткая улыбка. А у «кинодивы»… по ее коже головы пробежала рябь, и из фолликулов, словно на ускоренной съемке, начала прорастать густая, волна за волной, шелковистая блондинистая шевелюра, укладываясь в идеальные, как из-под утюжка, локоны. Ее тело изгибалось на койке в неестественно пластичной, кошачьей позе.

Процесс занял около часа. Свечение погасло. Костяные щупы с сухим скрежетом втянулись. Щупальца органических компьютеров, покрытые теперь густой, вязкой слизью, с мокрым звуком отсоединились и безжизненно обвисли. Мешки-компьютеры отползли, съежившись.

В тишине, нарушаемой только мерным гудением вентиляции и прерывистым дыханием «бомжа», прозвучала моя команда:

— Проснитесь. Встаньте.

И они открыли глаза.

Это были уже не пустые взгляды. В них горели призраки личностей. «Полицейский» окинул комнату оценивающим, подозрительным взглядом, его рука непроизвольно потянулась к несуществующему поясному ремню. «Проститутка» томно потянулась, выгнув спину, и ее губы сложились в вызывающе-ленивую улыбку.

А «кинодива» медленно повернула голову. Ее невероятно синие глаза (цвет я специально подобрала — ледяной сапфир) нашли меня. Длинные ресницы дрогнули. Она приподнялась на локте, и ее идеальные волосы волной упали на плечо.

— Ммм… — ее голос был хрипловатым, нарочито сексуальным, каждая интонация — цитата из десятка плохих романтических драм. — А это кто наш режиссер? Можно попросить… повторить дубль? С самого начала?

Ее взгляд скользнул по мне с томным, наигранным интересом. Это была идеальная симуляция кокетства, лишенная даже искры настоящего желания. Пустая оболочка обольщения.

В этот момент дверь приоткрылась. На пороге стояла Триш. Восхищение в ее глазах смешалось с чем-то вроде ужаса. Она смотрела не на «кинодиву», а на меня.

— Божественно, госпожа, — выдохнула она. — Целый спектакль в одной комнате. — Она сделала шаг вперед, голос сорвался на шепот. — Они… они будут пробовать на вкус еду? Чувствовать боль? Они… как я? Будьте к ним… пожалуйста, снисходительней. Они не просили, чтобы их вынули из чана.

Прежде чем я ответила, появилась Ирина с тележкой, груженой пакетами. Она разложила одежду по стульям с методичной безразличностью.

— Одежда. Соответствующая назначениям.

— Оденьтесь, — скомандовала я.

Начался финальный акт. «Бомж» натянул потрепанные, грязноватые штаны и ветровку с затертыми локтями, его движения были шаркающими, привычно берегущими силы. «Полицейский» ловко и быстро застегнул форму, его пальцы сами нашли каждую пуговицу. «Кинодива», томно покручиваясь перед несуществующей камерой, надела черное платье, которое обтянуло ее формы как вторая кожа. Она ловила мое отражение в стекле панели и строила глазки самой себе. «Семья» — мужчина, женщина и мальчик — одевалась молча, с тихой, привычной заботой друг о друге, поправляя воротничок «сыну».

Через несколько минут передо мной стояла не лабораторная партия, а срез общества. Пахло дешевым одеколоном, сигаретным дымом, который еще не курили, и дорогими духами «кинодивы», распыленными с избытком. Триш смотрела на эту странную труппу, и в уголке ее глаза блеснула слеза — то ли от умиления, то ли от прозрения.

— Не беспокойся, Триш, — сказала я, кладя руку ей на плечо. — Им не нужна глубина. Им не придется искать себя. У них уже есть сценарий. И он намного проще твоего. Но возможно все измениться, и я им разрешу существовать. Они не имеют значения.

Я повернулась к своему творениям.

— А теперь — по вашим позициям. Ждите сигнала.

Они покивали, улыбнулись, хмуро кивнули — каждый в своей роли — и стали расходиться. Последней уходила «кинодива». На пороге она обернулась, послала мне воздушный поцелуй и скрылась в коридоре, щелкая каблуками.

В комнате остались только запахи, да Ирина, молча складывающая пустые пакеты. Армия кукол разошлась по своим ящикам. Оставалось лишь решить, когда и каких из них достать для игры.

— Ирина проводит их в жилой блок на закрытой территории, — монотонно отозвалась Триш, наблюдая, как Ирина в белом халате беззвучным жестом направляла процессию новоиспечённых «горожан» в боковой коридор. — Там всё подготовлено: комнаты, еда, базовые инструкции по поведению внутри комплекса.

Я кивнула, всё ещё чувствуя на губах привкус металла и органики от лабораторного воздуха. Пора было переходить к следующему этапу.

— Легенды для каждого проработаны? — спросила я, снимая лабораторный халат и бросая его в биодеструктор, который с тихим урчанием начал его переваривать. — Жильё, документы, цифровые следы? Чтобы при первом же поверхностном скрининге ничего не всплыло.

Триш открыла планшет, её пальцы плавно скользнули по экрану.

— Полный комплект для каждого. «Бомж» — бывший работник завода, спившийся после увольнения, состоит на учёте в соцслужбе. «Полицейский» — перевод из соседнего штата, все служебные записи внесены в базы. «Кинодива» — начинающая актриса, снимающаяся в рекламе, есть слабо наполненные, но живые соцсети. И так далее. Жильё арендовано или приобретено через подставные фирмы в соответствующих районах. Документы физически лежат в их новых квартирах. Счета в банках, номера телефонов, даже истории запросов в поисковиках за последний год — всё на месте.

— А «семья»? — уточнила я.

— Самая сложная легенда. Работающий отец в IT, мать-фрилансер, сын в средней школе. Переезд в Бостон «ради лучших возможностей для ребёнка». Соседи уже видели грузовик с их «вещами» на прошлой неделе.

Уголок моего рта дёрнулся. Какая трогательная история. Почти хочется послать им цветов на новоселье.

— Отлично. Если всё готово, пусть начинают адаптацию. Поэтапный выход в город, отработка повседневных маршрутов, установление минимальных социальных контактов. Я хочу, чтобы через неделю они стали частью городского пейзажа, на который никто не обратит внимания.

— Будет сделано, госпожа.

Позже, перед самым их отбытием, я на минутку заглянула в общую зону их временного проживания. Картина была… сюрреалистичной.

«Полицейский» и «наркодилер», сидя за одним столом, «играли» в шахматы. Движения «полицейского» были резкими, чёткими, он отбрасывал взятую фигуру со стуком. «Дилер» двигался с преувеличенной, показной расслабленностью, но его глаза холодно вычисляли ходы.

— Эй, коп, не напрягайся так, — сипловато процедил «дилер», передвигая слона. — Это просто игра.

— Привычка, — отрезал «полицейский», даже не глядя на него.

На мини-кухне «домохозяйка» и «проститутка» молча пили чай. «Домохозяйка» держала чашку двумя руками, греясь в ней. «Проститутка» томно облизывала ложку мёда, глядя в пространство. Их взгляды никогда не встречались.

А в углу «кинодива» что-то оживлённо, с пафосными жестами, рассказывала «бомжу». Тот сидел, сгорбившись, и кивал, уставившись в пол. Я прислушалась.

— …и тогда я просто сказала: «Дарлинг, этот свет меня старит!» — её голос звенел фальшивой бодростью. — И ты знаешь, они весь день переставляли софиты!

«Бомж» крякнул. Звук был запрограммированным, симуляцией понимания.

— Да уж, — пробормотал он сиплым голосом, который должен был выдавать годы жизни на улице. — Свет — он… он важен.

Это было идеально. Жутковато, механистично, но идеально. Они уже отрабатывали свои роли друг на друге, как актёры перед премьерой, нащупывая нужные интонации и реакции.

Я тихо закрыла дверь. Пусть репетируют. Скоро им предстоит выйти на большую сцену. А я буду сидеть в первом ряду с попкорном — то есть, с экранами наблюдения — и смотреть, как разворачивается мой личный, очень своеобразный, сериал. Главное, чтобы никто не забыл свои роли.

На следующее утро я уже сидела за столом с кофе, наблюдая, как за окном строители размеренно выполняют свою работу. В воздухе пахло свежей краской и кофе — обычные, небиологические запахи, которые я начала ценить.

Дверь приоткрылась, и на пороге появилась Триш. И надо отдать ей должное — она прекрасно справлялась с ролью «заспанного человека». Её обычно безупречная причёска была слегка растрёпана, на левой щеке красовался едва заметный след от подушки (откуда она его взяла — оставалось загадкой), а движения были нарочито медленными.

- Доброе утро, госпожа, — произнесла она голосом, в котором искусно сочетались лёгкая хрипотца и показная бодрость. — Кажется, я немного задержалась.

- Не беспокойся, — ответила я, скрывая улыбку за краем чашки. — Ты же знаешь, я ценю хорошую мимикрию. Особенно когда она включает в себя такие убедительные детали. Я кивнула в сторону её щеки.

Триш провела рукой по лицу, её пальцы на мгновение замерли на воображаемом след от подушки. В её глазах мелькнула искорка — то ли смущения, то ли удовлетворения от удачно выполненной задачи.

- Стараюсь соответствовать обстановке, госпожа, — сказала она, уже подходя к кофейнику. — Если уж наши „гости“ будут вливаться в общество, то и мне следует... поддерживать атмосферу. Она налила себе кофе и села, её движения уже стали более привычными, отточенными, но в них всё ещё сохранялась та лёгкая, почти театральная небрежность.

Я наблюдала, как она добавляет в кофе ровно полторы ложки сахара — привычка, которую она переняла у меня месяц назад и с тех пор тщательно воспроизводила. В этом был странный уют. Моё самое сложное творение, штучный экземпляр, приобретавшая индивидуальность, теперь училась быть не просто эффективной, но и... домашней. В какой-то мере.

- Фургоны уже в пути, — сообщила она между глотками. — Через час начнётся „посев“. А после... — она посмотрела на меня с тем особенным выражением, которое уже нельзя было назвать просто симуляцией ожидания инструкций. — После, если вы ещё не передумали, нас ждёт тот антикварный магазин. И кафе.

- Я не передумываю, — ответила я. — Особенно когда дело касается керамических монстров и кофеина. Это святое.

Мы допили кофе в тишине, нарушаемой лишь звуками ремонта за окном. Было странно осознавать, что в этом спокойном утреннем ритуале с заспанной ассистенткой и планами на день кроется больше человечности, чем во всех моих идеально запрограммированных биоконструктах вместе взятых. И, возможно, именно такие моменты и делали всё остальное — лаборатории, защиты, расчёты — не просто необходимостью, а осмысленным выбором.

- Что ж, — сказала я, поднимаясь. — Пора запускать наш маленький зоопарк в свободное плавание. Надеюсь, они оценят нашу щедрость.

- Сомневаюсь, что крысы способны на чувство благодарности, госпожа, — сухо заметила Триш, уже полностью «проснувшаяся» и собранная. — Но эффективность их работы — вот это уже будет достойной наградой.

Мы обменялись взглядами — творец и творение, давно перешагнувшие границы этих определений. Иногда лучшие вещи получаются не по плану.

Глава 18 Такая настоящая ненастоящая жизнь.

После запуска проекта прошло несколько дней. Я подключилась к управляющему модулю, и перед мной разворачивалась живая картина — мои творения начинали жить.

.

Жилая коробка, район доков. «Семья».

Мужчина («отец») сидел на дешёвом диване, методично чистя яблоко. Его движения были точными, почти механическими. «Мать» на кухне готовила пасту.

Но их внимание было приковано к мальчику лет двенадцати — «сыну». Тот стоял у окна и смотрел на играющих во дворе настоящих детей. В его глазах, запрограммированных на любопытство, вспыхнула странная, не предусмотренная легендой искра тоски.

- Пап, — сказал он, не оборачиваясь. — А они… они смеются громче, чем в наших данных.

«Отец» замер с ножом в руке. Его мозг на секунду завис, анализируя отклонение от сценария.

- Это… связано с неидеальной акустикой улицы, — выдал он наконец, но его голос прозвучал неуверенно. — Иди ужинать, сын.

За столом они ели молча. Потом «мать» вдруг потянулась и поправила «сыну» воротник. Жест был загруженным, но её пальцы на секунду задержались на его щеке, словно ощупывая её температуру. Искусственное сердце в её груди, призванное лишь имитировать пульс, выдало внеплановую аритмию. Она быстро отдернула руку.

Квартира-студия, центр. «Кинодива» (Кора).

Она стояла перед зеркалом в платье, стоившем как годовой бюджет её легенды. Вечером был приём у мэра.

- Улыбка №3. Взгляд томный, с налётом скучающего превосходства, — шептала она, отрабатывая выражение лица. — Цель: установить контакт, получить доступ в его ближний круг. Параметры флирта: умеренный, с элементами лести.

Но когда она вошла в зал и её взгляд встретился с мэром — немолодым, уставшим человеком с умными глазами — в её алгоритмах что-то дало сбой. Он не смотрел на неё как на объект. Он смотрел как на человека. И когда он взял её руку для формального приветствия, его пальцы были тёплыми и шершавыми.

- Мне говорили, в нашем городе зажглась новая звезда, — улыбнулся он. Его улыбка была настоящей, с морщинками у глаз. — Надеюсь, Бостон будет вам добр, мисс Кора.

- Я… я уже чувствую его доброту, — выдавила она, и её голос, запрограммированный на томную хрипотцу, на мгновение сорвался на что-то более тихое, почти человеческое. Внутри всё кричало: «Цель! Флирт! Соберись!» Но она просто смотрела на него, чувствуя, как её созданная в недрах биолаборатории кожа нагревается под прикосновением. Это была не та «температура привлечения», что была заложена в сценарий. Это было что-то другое. И это пугало.

Школа, кабинет химии. «Юноша» (Эйден).

Он сидел за партой, идеально повторяя за учителем движения с колбой. Его соседка по парте — живая, настоящая девушка с рыжими веснушками — уронила ручку. Он автоматически наклонился, чтобы поднять. Их пальцы соприкоснулись.

- Ой, извини! — она улыбнулась, и её щёки порозовели.

- Всё в порядке, — ответил он по протоколу вежливости.

Но его искусственные чувства зафиксировали учащение её пульса, расширение зрачков. Его собственная база данных идентифицировала это как «симпатию». В его голове, лишённой настоящих эмоций, пронеслась чёткая, ясная мысль: «Это — цель для потенциального влияния. Следует развивать контакт». Но почему-то он не отпустил ручку сразу, а задержал её на долю секунды, наблюдая, как солнечный свет играет в её рыжих волосах. «Её волосы имеют на 17% больше оттенков, чем предусмотрено моей палитрой визуального восприятия, — констатировал внутренний голос. — Это… интересно».

Бар «Упрямый бык». «Полицейский» (Майк).

Он сидел за стойкой с двумя другими патрульными. Перед ним стояла пинта тёмного эля.

- Ну, новобранец, добро пожаловать в ад, — хрипло усмехнулся седой сержант и чокнулся с его кружкой. — Выпей. Первое — за то, чтобы никогда не стрелять первым. Второе… потом расскажешь.

Майк поднёс кружку ко рту. Вкусовые анализаторы передали сложный спектр: горечь, сладость, углекислый газ. Данные: «Спирт, 4.7%. Не представляет питательной ценности. Может ухудшить моторные функции». Но он сделал глоток. А потом ещё один. Внутри него что-то тепло разлилось — не от алкоголя, а от того, как сержант хлопнул его по плечу. «Свой». Это было новое ощущение. Не приказ, не команда. Принадлежность.

А потом к стойке подошла женщина-офицер из другого отделения. Строгая, с острым взглядом.

- Так ты и есть тот самый переводной вундеркинд? — её голос был насмешливым, но в уголках глаз играли искорки.

- Вундеркинд — нет, — ответил Майк, заставив свой голос звучать чуть устало, как прописано в легенде. — Просто умею читать протоколы.

- А я — между строк, — улыбнулась она, и её улыбка была теплой. И почему-то невероятно притягательной. Его логический модуль тут же начал строить вероятностные модели развития этого контакта. Но параллельно, в другом, едва обозначенном контуре, просто фиксировал: «Её голос. Частота. Приятная».

Парк на окраине. «Бомж» (Дэн).

Он сидел на скамейке, потягивая дешёвое пиво из банки. Его сенсоры улавливали обрывки разговоров, запахи, вспышки эмоций. Цель — пассивный сбор данных. Рядом на земле прилёг пьяный человек в засаленной куртке.

- Эй, братан, — хрипло произнёс тот. — Видал, тут по ночам одна фигня творится. В старых доках. Света синие, гул… Говорят, Бласто свою мастерскую туда перенёс. Мужик, который из хлама дурь делает, что высоколобым не снились.

Слово «Бласто» вспыхнуло в памяти Дэна красным маркером. Цель высокой приоритетности. Химик технарь. Незаконное производство биохимии.

- Бласто? — пробормотал он, симулируя пьяную невнятицу. — Сказки это всё…

- Да? — пьяница фыркнул и указал пальцем куда-то за склады. — А ты сходи, погляди… Только если что — я тебе ничего не говорил.

Дэн кивнул и сделал ещё глоток. Пиво было противным. Но информация — бесценной. В его груди, где должно было биться сердце, билось сердце, но оно было искусственным. Но в его голову была загружена цель. И теперь у него было направление. Он чувствовал не возбуждение, а чистое, холодное удовлетворение от выполнения функции. Это было правильно. Это было просто.

В сердце своей биолаборатории погрузившись в транс, я осознавала десятки таких сцен. Они обживались. Они чувствовали. Они начинали хотеть чего-то большего, чем их программы. И в этом таилась как величайшая опасность, так и странная, необъяснимая надежда.

Триш, выслушав меня, тихо произнесла:

- Семья пытается создать уют. Юноша заинтересовался девушкой не только как источником данных. Полицейский ищет связь... а кинодива, кажется, забыла сценарий при виде мэра.

- Да, — ответила я, вспомнив, как «мать» гладит «сына» по волосам с неуклюжей нежностью. — Они учатся быть людьми. Иногда даже слишком хорошо. Надо следить за «Эйденом» и «Майком» особенно. Первая любовь и первое братство — мощные вирусы. Они могут сломать любую программу.

- Или написать новую, — задумчиво сказала Триш.

Я посмотрела на неё. На моё самое первое, самое сложное творение, которое уже давно перестало быть просто конструктом. Так было и с ней. И кто-то погиб ради нее. Как его звали Крис, Карлос? Не помню.

- Или написать новую, — согласилась я.

А в это время по окраинам Бостона, точно рассчитанным маршрутом, вливалась в город стайка бездомных, на вид ничем не примечательных собак. Они разбредались по дворам и переулкам, ложились под машины, выпрашивали еду у прохожих — и запоминали каждое лицо, каждый номер, каждый странный запах из подвала.

Рыжую кошку, которая тихо сидела на заборе возле элитного особняка, сняла с ограды и прижала к груди маленькая девочка — племянница директора регионального отделения СКП, Армстронга.

- Папа, смотри, какая хорошая! Можно ей молочка? — и кошка, мурлыкая, терлась о её руку, её сенсоры фиксируя каждый звук из открытых окон.

Добряк-следователь СКП, уставший после долгого дня, не смог пройти мимо дрожащего на холодном ветру щенка.

- Иди сюда, бедолага... — он завернул трясущееся тельце в свою куртку и понёс домой, даже не подозревая, что в шерсть щенка вплетены нитевидные сенсоры, а его чип уже сканирует содержимое бумажника и запоминает голос.

Тучи мух, рождённых в биолаборатории, теперь клубились над помойками задних дворов ресторанов и у почтовых ящиков офисных зданий, их микроскопические биолинзы фиксируя каждую выгружаемую коробку, каждую украдкой выброшенную папку.

Мыши и крысы, минуя обычные пищевые маршруты, целенаправленно прокладывали туннели и лазы в фундаменты, их навигация вела их к одной цели: укреплённому комплексу зданий, известному как штаб-квартира Аккорда. Они замирали в вентиляции, их усики улавливали вибрации разговоров за бетонными стенами.

И все они — от «Красавицы кинодивы» до мухи на окне мэрии — несли в своих искусственных сердцах одну первопричину, один неосознанный императив. Всё, что они видели, слышали и чувствовали, всё, ради чего они были созданы, было собрано, упаковано и готово к передаче. Всё — во имя Создательницы.

Глава 19 Серцеед. Проект "Лазарь"

«Laver Clinic» и приютившийся вокруг неё городок медленно зализывали раны после набега банды Зубов. По периметру выросли укрепления, системы защиты обрели новые контуры, и всеобщий страх, отступив, уступил место размеренному ритму будней. И всё так же люди тянулись сюда — в место, где боль растворялась в мгновение, от одного лишь прикосновения.

Это была её империя милосердия — место, где принимала пациентов мисс Лавер. Её богатство и влияние были сравнимы с теми сложными, почти неразрешимыми недугами, что она врачевала. Здесь она вела свою осторожную игру, тщательно выверяя баланс между скоростью выздоровления и значимостью страданий патронов. Для же простых людей, для фермеров и ремесленников, чьи руки пахли землёй и потом, существовал второй корпус: там лечение было мгновенным, почти лишённым очередей, хотя и платным — ровно столько, чтобы ценили. Амелия Лавер понимала простую истину: то, что получено даром, быстро теряет ценность в глазах получателя, превращаясь для дарителя в обременительную, бесконечную обязанность.

Но сама целительница в эти дни стала призраком в собственной обители. Её всё реже видели в общих залах и в длинных светлых коридорах. Бразды правления плавно, без единого скрипа, перехватила Триш — тень, голос и неумолимый мотор налаженной жизни. Иногда, она, не повышая тона, останавливала излишне суетливую Ирину: —Это не твоя зона, Ирина. Госпожа Лавер разберётся, когда закончит свои изыскания. Наша задача — чтобы механизм работал. Тише воды, ниже травы.

Ирина, стараясь быть столь же незаметной и полезной, впитывала науку управления, наблюдая со стороны, будто ученица у алтаря.

Амелия же, казалось, разделилась. Та, что наверху, по-прежнему касалась лбов и рук, даря исцеление и богачу в дорогом костюме, и последнему бедняку в поношенной рубахе. Её отношения с Даниэлем застыли в удобной, приятной стагнации, подобно дорогому вину в погребе.

Но истинная её суть теперь пребывала ниже, в подземной святыне, где в биованнах за полупрозрачными мембранами томно шевелились недоделанные тела проекта «Лазарь». Не хватало последнего штриха, финального компонента. В последнее время её взгляд часто уходил вглубь себя, затуманенный думами и тихим, всепоглощающим гулом исследований, заглушавшим даже отдалённый звон посуды из клинической кухни.

Верная Химера, существо размером с пуму, тоскливо наблюдала за хозяйкой, уткнув морду в лапы, а затем отправлялась в обход владений, изображая грозную, но в глубине души скучающую сторожевую кошку. Клиника жила — ровным, налаженным пульсом, под мерное тиканье больших напольных часов в холле. Её сердце же, создательница Амелия, скрывалось в глубине, а мир наверху терпеливо ждал того мгновения, когда её касание вновь всё исправит.

Лиза приехала, как и договаривались, спустя двое суток. Без предупреждений — у служебного входа, пахнущего мокрым асфальтом после недавнего дождика, её уже ждали. Элегантная Триш, словно соскочившая со страниц парижского романа, бросилась к подруге с объятиями и потоком тревожного французского: —Ma chérie! C'est incroyable, quel cauchemar! ("Моя дорогая! Это невероятно, какой кошмар!")

Тейлор, выбравшаяся из машины следом, застыла в ошеломлённом молчании, не понимая слов, но кожей осязая градус драмы. Затем из авто, словно грозовая туча, выпрыгнула мрачная Сука, на стальном поводке удерживая съёжившуюся Анжелику. Рядом с фургоном, раздражённо шлёпая по асфальту могучим хвостом, восседала Пигги — гигантская, капризная кошка, равнодушная к человеческим треволнениям.

И тут Триш, разойдясь не на шутку, перешла на виртуозный, стремительный парижский арго, где слова сливались в один бурлящий, музыкальный и совершенно нечленораздельный для постороннего уха поток. Замерли все. Даже Пигги прекратила бить хвостом.

Ответ Лизы прозвучал для окружающих как тихий, но совершенный взрыв. Она медленно кивнула, глядя в глаза подруги, и произнесла с ледяной серьёзностью: —Ужас. На чистейшем,аристократическом французском.

Тейлор без сил опустилась на холодный бетонный бордюр. Сука лишь хмыкнула. Триш же просияла, будто нашла в пустыне родник. —Enfin! — воскликнула она. — Quelqu'un de civilisé! (Наконец-то; Кто-то цивилизованный.)

Амелия исцелила пса, вернула ему глаз, переписала историю неправильно сросшейся кости. Не сравнивая проблемы со здоровьем собаки и проблемы Тейлор, но Амелия помогла и ей — жизнь наложилась на здоровье девушки тяжёлым, неизгладимым отпечатком.

После, отведя Лизу в сторону, в свой личный кабинет, где дорогой антикварный письменный стол пах старым, добротным деревом и воском, а кожа кресел была мягкой от времени, Лиза выложила новость, и голос её стал жёстким и безжалостно тихим: —Выверт продаёт Регента, сына Сердцееда, в обмен на услугу отца. План грязен. Сердцеед должен очаровать тебя, поработить, добиться ребёнка. Потом — забрать дитя, тебя отдать Выверту, а сына — вернуть в лоно семьи.

Амелия выслушала, поблагодарила, перебирая в руках серебряный пресс-папье, - Спасибо, подруга. Кое-что мне уже известно. Поживи у меня, через пару дней я смогу удивить тебя.

Сведения об элегантном джентльмене, который стал завсегдатаем великосветских вечеринок Бостона, Амелии сообщила Кора. Эта красавица около двух недель назад, как комета, появилась на всех подиумах, завоевав интерес модных агентств и театральных менеджеров.

Лиза согласилась. А Рой и Сука укатили в Броктон-Бей, оставив за собой лишь облачко пыли.

"Амелия Лавер" последующие дни провела в городе, будто ища забвения: на выставках современной живописи, в душных, бархатных ложах театров, в богемных кафе, где горьковатый аромат эспрессо смешивался с запахом дорогих духов. И там она встретила Его. Очаровательного, обволакивающего вниманием, с взглядом, проникающим в самую душу. Она рухнула в эту бездну мгновенно и безнадёжно, с силой, не оставляющей места сопротивлению. Что, в сущности, и было чистой правдой. Это был Сердцеед.

Клиника, исследования, верная Триш — всё было отринуто. Вселенная сжалась до одного человека, до бархата его голоса, шёпота его обещаний. Завертелась свадебная карусель, ослепляющая блёстками и фальшивым блеском.

Всё началось с благотворительного аукциона в старинной библиотеке. «Sauver la Vie». Спасти жизнь. Ирония, на которую у меня тогда не хватило духа усмехнуться. «Амелия» стояла у мраморной колонны в сдержанном, «достойном» платье, и тяжесть — не короны, а ответственности — давила на плечи невидимым свинцовым грузом. Он появился неслышно. Его голос — низкий, с приятной шершавинкой лёгкого акцента — она услышала раньше, чем увидела его самого. В нём не было привычной слащавости или алчного блеска.

—Мисс Лавер, — он повернулся, и его глаза, цвета выдержанного дуба, встретились с моими. — Простите за вторжение. Жан-Люк Валуа. Позвольте выразить восхищение. Не вашей силой — о ней твердят все. А вашей… несгибаемостью. —Несгибаемость часто всего лишь синоним упрямства, мсье Валуа, — отпарировала девушка, автоматически надевая маску светской неприступности, отработанную до автоматизма. —Возможно, — лёгкая улыбка тронула его губы. — Но упрямство, брошенное на борьбу с самой энтропией, на спасение обречённого… это уже стоицизм. А стоицизм, — он сделал едва заметную паузу, давая словам упасть на тихий ковёр, — философия беспросветного одиночества.

Он сказал это не как сочувствие, а как констатацию факта. Точно диагноз. И в этой безжалостной точности была леденящая, невыносимая правда. Он коснулся самой сердцевины, просто показал, что видит. И растворился в толпе, оставив «Амелию» наедине с внезапно оголившейся пустотой вокруг и тихим звоном в ушах.

Потом была якобы случайная встреча. Он в кафе «L'Abbaye». «Амелия» остановилась в нерешительности — столик у камина, её любимый, оказался занят. Им. Случайность, плавно перетекшая в ужин, в беседу о реставрации фресок и той особой тишине, что необходима для починки вечности. Он заказал для неё кортадо, не спрашивая: «Человеку, несущему мир, нужна не взвинченность, а баланс. Точность». Потом — «случайно» забытая книга, «Анатомия меланхолии», с элегантной надписью на форзаце. Каждый шаг был выверен, как ход в изысканной, многоходовой партии.

Ужин в «Mistral» стал точкой невозврата. В тишине личного зала, под мягкий свет свечей, его слова обрели вес и плотность: —От вас ждут чуда, милая. Постоянного, как водопровод. Они превратили ваш дар в коммунальную услугу. Но святых, знаете ли, сжигают. Не на костре — в топке чужих ожиданий.

Молчание было моим ответом. Он говорил вслух то, о чём «Амелия» боялась думать в самые тёмные ночи. —Я предлагаю передышку. Хотя бы на время этого вечера. Позвольте кому-то другому нести бремя. Хотя бы его иллюзию.

Его нога, в тонком оксфорде, мягко коснулась её ноги под тяжёлой скатертью. Она не отодвинулась. В этом касании не было грубого посягательства — лишь тёплое, уверенное предложение разделить тяжесть. И она приняла его.

Кульминацией стал театр. «Метрополис», немое кино под живую музыку. Бархат кресел, его идеальный смокинг, её платье, в котором она была не целительницей, а просто женщиной. И сапфировое колье на шее — холодный камертон, настраивающий мир на кристально-ясную, безмятежную частоту.

В полумраке его пальцы, тёплые и сухие, сомкнулись на её руке. —Завтра всё это кончится. Останется только тишина. Ты, я и наше будущее. Готова ли ты оставить этот шумный мир для другого? Для нашего?

Оркестр выводил пронзительную, уходящую ввысь тему. Где-то в глубине, на самом дне, шевельнулся последний осколок прежней — той, что выстроила клинику из ничего, той, что панически боялась утратить контроль. Но его голосок был так слаб, так одинок. Его заглушал мощный, сладкоголосый хор его обещаний: покой, понимание, тишина… дети. Он много говорил о детях. О наследниках новой, совершенной породы. Это звучало не как эксплуатация, а как высшая эволюция. Как окончательная, прекрасная завершённость.

—Я готова, — выдохнула девушка. И в тот миг это была единственная правда.

Лимузин привёз их в «The Bayward». Пентхаус, зимний сад под стеклянным куполом — безупречный, стерильный, бездушный эдем, пахнущий деньгами и полной безысходностью.

Пока очарованная тонула в шёлке дивана, созерцая ненастоящий огонь в камине, он вышел на балкон. Сквозь приоткрытую дверь врывались обрывки фраз, произнесённых низким, деловым тоном, не предназначенным для неё: «…срок— девять месяцев с момента подтверждения…»

Пауза,наполненная ночным городским гулом.

«…полностью адекватный носитель.Запрограммирован на заданные параметры. Вы получите готовый инструмент…» Ещё пауза,длиннее.

«…взамен— Регент. Его адаптация к вашим методам — ваша забота. Идеальный обмен».

«Инструмент». «Адаптация». «Обмен». Слова висели в воздухе, лишённые смысла для её убаюканного, отрешённого сознания. Мозг лишь чётко фиксировал весь разговор, где центральной фигурой была...

Он дал время на «приведение себя в порядок». Шёлковый халат, непривычная прохлада на коже. Когда она вернулась, он стоял у панорамного окна, за которым плыли огни города. На столе из чёрного дерева лежала та самая книга.

—Замыкая круг, — сказал он, не оборачиваясь. — От первого разговора к первой ночи. В симметрии есть своя красота, любимая.

Он приблизился. Принял её лицо в ладони. Его взгляд был не страстным, а изучающим — глубоким, как обещанная тишина. Его аура, обычно разлитая вокруг, теперь сгустилась, сфокусировалась на ней одной. Это не было вторжением. Это была ювелирная, филигранная настройка. Под этим взглядом последние туманные сомнения испарились, уступив место холодной, почти клинической уверенности: да, так и должно быть. Это следующий логичный шаг.

Его прикосновения были внимательны, выверены до микрона. В них не было животной торопливости — лишь холодное, безупречное мастерство виртуоза.

Прелюдия отзвучала. Мгновение — и…

Внезапный, абсолютный паралич сковал тело Сердцееда на самом пике его триумфа. В глазах, ещё секунду назад пылавших властью и предвкушением, вспыхнуло чистое, неосознанное изумление, а затем — леденящий, первобытный ужас. Они встретились со взглядом женщины в его объятиях — пустым, безжизненным взглядом прекрасной куклы. Рука куклы опустилась, пальцы блестели от выделяемого нейротоксина. Спазм отпустил, позволив ему отпрянуть, но было поздно: воля более не отзывалась в замёрзших, чужих мускулах.

Тихо, почти неслышно скрипнула дверь, и в номере материализовались три фигуры. Настоящая Амелия в строгом брючном костюме, крепкий мужчина в отглаженной полицейской форме и хрупкая девушка с белокурыми волосами, собранными в тугой пучок. «Амелия» на постели приподнялась, и её движения обрели странную, механическую плавность. Она встала рядом со своей создательницей, завершив миссию.

—Привет, очаровашка, — голос Амелии был тихим, почти ласковым, будто она обращалась к редкому экземпляру в своей коллекции. Она приблизилась к недвижимой фигуре. — Благодарю за столь… наглядную демонстрацию твоих талантов. Твой разум — бесценный архив. А вот тело… — её рука в тонкой хирургической перчатке скользнула по его щеке, как бы оценивая материал, — тело пополнит стратегические запасы биомассы. На чёрный день, знаешь ли.

—Майкл, — обратилась она к мужчине в форме, — формальности на тебе. Жан-Люк Валуа… наверное, уехал и не заплатил за номер, вот ведь досада. Объявить в розыск или нет — решай сам, это вопросы полицейского департамента Бостона.

—Триш, и ты, — Амелия посмотрела на свою идеальную копию, — тело этого — в машину и в клинику. Подготовьте к консервации. Только с головой осторожней — на его мозг у меня большие планы.

Что там нарасследовали Майкл и его коллеги — не знаю и знать не хочу. Майкл, моё создание с безупречной полицейской легендой, лишь вовремя стёр несколько ключевых записей с камер и аккуратно направил следствие в тупик. Жан-Люк Валуа для них — холодный след, элегантное нераскрытое дело. Для мира он — сухая статистика пропавших без вести. Он исчез из реальности тихо и окончательно, как будто его и не было. А СКП… для них он, наверное, ещё один суперзлодей, который прошёл свой путь. Попытаются ли они связать его исчезновение со мной? Наверняка попытаются. А почему бы не появиться «Сердцееду» и не сгинуть, например, в бессмысленной атаке с битой на перевес на полицейский департамент где-нибудь в Канаде? И публично.

Его погрузка заняла шестьдесят секунд ровно. Транспортный фургон Клиники — это был не просто фургон. Это был мобильный операционный блок на колёсах, моё детище. А погрузили его туда Триш и Псевдо-Амелия. С первого взгляда — две стройные девушки, но они подняли тело так, словно оно весило не больше пухового одеяла. Я могла делать свои создания сильнее — я же работаю с плотью напрямую.

Час и семь минут в пути. Фургон вёл автопилот, избегая сканеров и камер, маршрут был построен на основе данных городской сети, к которой имели доступ мои агенты, внедрённые в инфраструктуру Бостона. Сейчас тело в Блоке Б-2, моей подземной биолаборатории, что скрыта глубоко под официальными, сияющими чистотой корпусами Клиники. Вся её органика, все эти пятьдесят кубометров жизни, выращены мной из клеточной кашицы и силы воли. Ирония: создатель рабынь-фанатичек, плодивший детей для своих целей, теперь сам лежит как пассивный инкубатор для иного, высшего семени.

Он лежит на столе системы жизнеобеспечения, покрытый прозрачным терморегулирующим гидрогелем, похожим на плотный студень. Он недвижим, но и не мёртв. Это «биосон» — тотальная нервно-мышечная блокада при сохранённой базовой активности мозга. ЭЭГ показывает устойчивые, монотонные дельта-волны. Его сознание не спит. Оно в ловушке. Полная сенсорная депривация: нервы заблокированы, кора получает лишь ровный, белый шум. Его разум, лишённый входных данных, бьётся в петле панического возбуждения, как муха в стеклянной банке. Он — узник в темнице собственного черепа, и ключ от этой темницы — я. Пусть побудет в ловушке. У него достаточно опыта в том, чтобы запирать других.

Он как личность мне не нужен. Мне нужен его мозг. Органический субстрат. Три фунта розовато-серой ткани, в которых эволюция и его параспособности отточили механизмы интуиции, бессознательных решений, эмпатии — всего того, что нельзя сымитировать чистой нейросетью. Тонкое, извращённое понимание человеческих слабостей, манипулятивная модель поведения — то, что он использовал для порабощения. То, что мы сбивчиво называем «человечностью». Проекту «Лазарь» не хватало именно этого. Не искусственного интеллекта, а органического чувства. Живого процессора. И кто мог стать лучшим донором, чем тот, кто сделал манипуляцию и контроль самой своей сутью?

Блок Б-2 не был похож на стерильную лабораторию. Это была утроба. Сводчатый потолок и стены, покрытые живой, пульсирующей органикой, были пронизаны биолюминесцентными жилами. Их мерцающий сине-зелёный свет отражался от влажных, скользких поверхностей, создавая движущиеся тени. Повсюду висели биокапсулы — прозрачные, похожие на амниотические мешки, где клубились тени зародышей-прототипов или дрейфовали, будто в невесомости, отдельные органы: сердце, печень, пара глаз. В основном отделении, подобно алтарю, возвышался управляющий модуль — похожий на склизкий гриб-трутовик, покрытый мерцающей живой паутиной нейронных связей. Воздух был густым, тёплым, влажным на вкус, пах озоном после грозы, сырой землёй и медью — запахом крови и жизни.

В центре, на платформе из той же хитиновой органики, что и стены, лежал инкубатор. Жан-Люк. Сердцеед. Его тело было опутано сетью тёплых, влажных биотентаклей, растущих прямо из стола. Они ритмично пульсировали, подкачивая питательный раствор и отводя отходы. Он был частью системы. Временной, сменной запчастью. Последней и самой важной в его долгой, грязной карьере.

Я подошла. Мне не нужны были скальпели или пилы. Мои руки — мой единственный и совершенный инструмент. Я погрузила ладони в окружающее его биополе, а затем — в живую мембрану, оплетавшую его голову. Моя кожа ответила мгновенным, почти эротическим shudder. Из запястий, из ладоней вытянулись тонкие, перламутровые щупальца-проводники — прямое продолжение моей воли. Холодные и скользкие, как угри. Прикосновение, против которого его чары оказались бессильны.

Щупальца обвили его череп, ощутив знакомую плотность кости под кожей. Я не растворяла её кислотой — я заставила саму материю забыть, что она твёрдая. Под действием моего поля и целевых ферментов костная ткань утратила кристаллическую структуру, превратившись в мутную, гелеобразную массу, которую тентакли жадно впитали. Без хруста, без единого звука. Просто исчезновение барьера. Как и он сам исчез для внешнего мира.

Открылась сосудистая оболочка, а под ней — мозг. Серо-розовый, извилистый, пронизанный тончайшей паутиной сосудов. Он пульсировал в ритме искусственного кровообращения, подаваемого системой. Жил. В этих извилинах рождались изощрённые схемы обольщения, холодные планы порабощения. Теперь они послужат иной, высшей цели.

По моему мысленному приказу новые, более тонкие и нежные щупальца выросли из самой платформы стола. Они проникли под массу мозга, поддержали её с нежностью, с какой держат новорождённого, и бережно, по одному, отключили от спинномозгового ствола и магистральных артерий. В тот же миг другие тентакли подвели новые, временные микрокапилляры, обеспечивая беспрерывное питание и кислород. Ни секунды ишемии. Ни мгновения смерти.

Мозг был извлечён. Он парил в паутине светящихся проводников, похожий на странный, священный плод. Тентакли перенесли его к биоконтейнеру на стене, в сторону от того самого грибовидного модуля.

Контейнер «Кокон-Эон» был сделан из прозрачной хитиновой мембраны, заполненной тёплым биораствором цвета жидкого мёда. Внутри плавали симбиотические организмы-чистильщики, похожие на белые пушистые комочки. Тентакли погрузили мозг в раствор. Мгновенно от стенок контейнера протянулись тысячи микрокапилляров, соединившись с сосудами, встроив его в новую, вегетативную систему. Раствор забурлил, засветился изнутри мягким золотистым сиянием. Мозг жил. Он будет жить здесь столько, сколько потребуется. Вечный пленник вместо вечного охотника. Хотя его вечность, разумеется, будет очень короткой.

Тело-инкубатор на столе замерло. Тентакли отсоединились с тихим влажным звуком. Ритмичная пульсация прекратилась. Теперь это была просто биомасса, мясо и кости. По моей команде живые, мышечные мембраны стен лаборатории сомкнулись над платформой, и останки Сердцееда, медленно начиная растворяться, были перенесены сквозь толщу живой ткани утробы в наружные, периферийные коконы — в общее подземное хранилище, где покоится и медленно, в течение лет, перерабатывается вся биомасса тех, кто пошёл против Клиники. Он присоединится к этой безмолвной коллекции. Станет её частью.

Я втянула щупальца обратно в кожу, ощутив лёгкое, приятное покалывание. Подошла к «Кокону». Внутри, в золотистой, тёплой мгле, парил мой ключевой трофей. Органический кристалл изощрённого, патологического человеческого опыта, лишённый теперь тюрьмы личности. Идеальный донор.

Я положила ладонь на тёплую, пульсирующую мембрану. Кончиками пальцев чувствовала приглушённый, мощный гул нейронной активности внутри. Это был уже не разум Сердцееда. Это была чистая возможность для «Лазаря». Возможность, добытая у того, кто сам отнимал её у других.

Проект «Лазарь» был важен. Он был важнее одной жизни — тем более если эта жизнь была жизнью монстра. Важнее закона, который теперь служит мне через таких, как Майкл, и других моих «детей-творений», разбросанных по городу. Важнее условной морали, которой он никогда не придерживался. Он был о преодолении последнего барьера. И теперь, с этим пульсирующим сгустком изощрённой, испорченной человечности в моей подземной утробе, я была как никогда близка к тому, чтобы этот барьер снести. Его грех станет кирпичом в фундаменте моего нового мира. Скоро понятия «творить» и «жить» для меня сольются воедино, и тогда я перестану быть просто повелительницей плоти. Я стану самой плотью мира, его дыханием и биением сердца — самой жизнью, к которой всё тянется и от которой всё зависит. Кстати, записать: «Не забыть про Томаса Кальверта».

Глава 20 Уже подруга. Отдых.

Дверь в личный кабинет Амелии закрылась с тихим, но чётким щелчком, отсекая внешний мир. Пока Лиза, слегка ошеломлённая, обводила взглядом комнату, пропахшую старым деревом и воском, Амелия прошла к своему креслу. Про себя она отметила, что дружба дружбой, но выбора — говорить или не говорить — у Лизы может и не быть: информация о «переработке» Сердцееда была слишком опасна даже для самой близкой подруги.

Пока Лиза садилась, Амелия небрежным, отработанным жестом коснулась её плеча, будто пытаясь успокоить. За этим касанием скрывалось нечто большее: крошечная, невидимая биоконструкция — нечто среднее между споровой плесенью и нейросетевым имплантом — перекочевала с её ладони под кожу Лизы. «Страж языка». Он будет дремать у основания черепа, не причиняя вреда, и лишь в случае попытки выдать ключевую тайну вызовет временный, но полный паралич речевого аппарата. Холодный, логичный шаг. И всё же, когда её пальцы оторвались от ткани платья подруги, внутри Амелии шевельнулось крошечное, почти забытое чувство — стыд. Не за акт контроля, а за саму необходимость его применить к той, кто приехал её предупредить.

Лиза молчала, её взгляд скользил по полкам с книгами, по изящным безделушкам, по безупречному порядку на столе. Этот порядок был теперь пугающим.

— Я вижу, что ты его убила, — наконец сказала она. Не вопрос. Констатация. — Или того хуже. Я слышала, как ты отдавала распоряжения Триш.

— "Того хуже" — очень субъективное понятие, милая, — Амелия откинулась на спинку кресла, и в её глазах вспыхнул холодный, учёный азарт. — С точки зрения биомассы, он не уничтожен. Его тело стало топливом и сырьём. А его разум… его разум сейчас является самым ценным активом проекта «Лазарь». Это не месть. Это рециклинг высшего порядка.

— И что теперь? — спросила Лиза, глядя прямо на подругу. — Ты устранила угрозу. Получила… свой компонент. Что дальше? Ты же понимаешь, что за тобой могут прийти. Сердцеед — не последняя спица в колесе.

Амелия позволила себе лёгкую, беззвучную улыбку. Она потянулась к графину с водой, налила два хрустальных бокала, поставила один перед Лизой.

— За мной «приходят» с тех пор, как я построила первый забор вокруг этой клиники. «Приходили» Зубы. «Придёт» Выверт, когда поймёт, что его сделка сорвалась. Возможно, «придут» и его покровители. Но видишь ли… — она сделала маленький глоток, — я больше не просто защищаюсь. Я эволюционирую.

Амелия помолчала.

— То, что я тебе скажу, возможно, и выходит за рамки общепринятых этических норм. Но, когда я закончу, ты поймёшь: то, что я делаю, оправдано. По крайней мере, это даёт человечеству шанс выжить.

Амелия откинулась на спинку кресла, взяла со стола тонкую сигарету и прикурила от зажигалки, блеснувшей золотом. Выпустив тонкую струйку дыма, она продолжила:

— Ты наверняка знаешь, что все существующие модели возникновения сверхспособностей имеют логические несоответствия. Спонтанные мутации не наследуются и не следуют законам биологии. «Божественное избранничество» — ненаучно. Есть более прагматичная гипотеза, которая объясняет всё: случайность триггеров, разнообразие проявлений, эскалацию конфликтов.

Предположим, мы имеем дело с внеземным или межпространственным патогеном. Его цель — сбор данных о поведении сложных систем под стрессом. Для этого он использует метод распределённых вычислений на биологических носителях. Проще: он превращает разумные виды в живые процессоры для решения своей задачи.

Лиза внимательно слушала, её взгляд стал сосредоточенным.

— Силы — это побочный продукт интеграции, — продолжила Амелия. — Патоген, назовём его «Субстрат», внедряет в носителя фрагмент своей когнитивной архитектуры — «шард». Это интерфейс. Он считывает ментальные паттерны носителя и, чтобы обеспечить выживание «хоста» для продолжения вычислений, генерирует узкоспециализированную аномалию — силу. Это не дар. Это симптом заражения и инструмент для провокации большего стресса и конфликта, чтобы собирать больше данных.

По завершении цикла сбора или при достижении критического истощения носителей Субстрат прекращает поддержку интерфейсов. Силы исчезают. А наша цивилизация, ставшая зависимой от них и доведённая до коллапса постоянными конфликтами, не имеет ресурсов для выживания. Это — запланированная утилизация отработанного биологического материала.

Амелия сделала паузу, дав словам осесть.

— Проект «Лазарь» — это контр-интерфейс. Мозг нашего «очаровашки» в основе системы был первичным носителем активного «шарда». Вместо подавления мы его стабилизировали и изолировали. Он стал образцом для обратного инжиниринга. «Лазарь» учится расшифровывать протокол связи «шард — Субстрат». Его первая задача — установить контроль над биосферными ритмами планеты, создать стабильную энергетическую и нейронную сеть.

— Вторая фаза — перехват управления, — Амелия говорила всё увереннее, её голос звучал как голос стратега, видящего далеко вперёд. — Каждая активная способность — это открытый канал. Узнав протокол, мы сможем через биополе планеты передать команду на переподчинение. Не уничтожать силы, а перевести их в автономный режим, отключив от источника. Лишить Субстрат контроля над его инструментами на этой планете.

— А сам источник? Субстрат? Он просто так отступит? — спросила Лиза, глядя прямо на Амелию.

— Нет, — лицо Амелии осталось непроницаемым. — Поэтому конечная цель — создать из всей земной биосферы и конфискованных «шардов» единую когерентную нейросеть. Достаточно мощную, чтобы её коллективный сигнал «отказа» был распознан не как сбой отдельного процессора, а как системный ответ всей планеты. Это не атака. Это — принуждение к переговорам с позиции силы. Либо Субстрат разрывает контакт, либо мы, используя всю биомассу Земли как усилитель, подавим его сигнал на подступах к нашей реальности, вызвав у него «отказ в обслуживании». Потери для него станут выше, чем ценность продолжения эксперимента.

Амелия ненадолго замолчала, а потом продолжила тише:

— Я не прошу веры. Я представляю расчёт. Шанс на выживание с помощью этого проекта — по моим оценкам, 17,3%. Без него — 0%. Мне нужен не последователь, а оператор. Кто-то, кто будет следить за тем, чтобы я, погружаясь в сеть, не потеряла связь с тем, ради чего это затеяно. Теперь ты видишь полную картину. Или её… изнаночную сторону. Ты согласна на эту роль?

Лиза вздохнула, и в её взгляде появилось нечто среднее между облегчением и тревогой. Она взяла свой бокал, но не пила.

— Я согласна. Я помогу. А Выверт?

— Одна задача за раз, — мягко, но непреклонно парировала Амелия. — Выверт получит свой сигнал. И ему давно пора вспомнить, что расколотые реальности — не всегда решение. Но это уже завтрашний день.

Она встала и подошла к окну, за которым медленно спускались сумерки, окрашивая укреплённые стены Клиники в сизые тона.

— Сегодняшний день закончен. Угроза нейтрализована и утилизирована. Проект получил то, чего ему не хватало. А ты… — она обернулась к Лизе, — ты останешься? Хоть на несколько дней? Без тревог и сюрпризов. Просто как подруга.В её голосе прозвучала странная нота — не слабость, а скорее редкое, почти забытое признание ценности чего-то, что нельзя разобрать на компоненты и собрать заново.

Лиза наконец сделала глоток воды и медленно кивнула. —Да но, Амелия… — она задержала взгляд на лице подруги, — просто будь осторожна. Не с внешними врагами. С тем, во что ты сама превращаешься.

Амелия встретила её взгляд, и в её глазах, таких ясных и бездонных, отразился мерцающий свет за окном — холодный, далёкий и неумолимый, как сама надвигающаяся ночь. —Превращение, дорогая, — это единственный смысл существования. Я не остановлюсь. Я уже не могу. Но твоё присутствие… оно напоминает о точке отсчёта. И за это — отдельное спасибо.

Тишина в кабинете повисла на миг, густая и насыщенная всем сказанным и несказанным. И вдруг Амелия резко встряхнула головой, будто сбрасывая с себя тяжёлые, невидимые одежды. Её осанка изменилась, плечи расправились, а в уголках губ появилась живая, почти озорная искорка.

— А знаешь что? — её голос зазвучал совершенно иначе — легче, звонче, с оттенком давно забытого безрассудства. — Стоит прекратить эту гнетущую философию. Всё решено, враг переработан, будущее подождёт до завтра. Мне вдруг отчаянно захотелось шампанского и чего-нибудь абсолютно легкомысленного.

Она с весёлой решимостью хлопнула ладонью по столу. —Поехали в Бостон. Прямо сейчас. Устроим девичник. Захватим Триш — ей давно пора вылезти из своих графиков и отчётов. И... Ирину возьмём. На лице Амелии мелькнула хитрая улыбка. —Пусть бедняжка посмотрит, как живёт мир за стенами Клиники. Немного опыта настоящей, нерабочей суеты ей не повредит. Сможет попрактиковаться в том, чтобы быть просто девушкой, а не тенью в коридоре.

Она поднялась, и её движения стали стремительными, заряженными новой, чисто житейской энергией. —Что скажешь, Лиза? Одним вечером меньше тиранов и больше... просто жизни? Без планов, без тайн. Только мы, городские огни и возможность забыть, кто мы такие, когда за нами не наблюдают.

Их вечер оказался именно таким — стремительным, звонким и абсолютно легкомысленным. Триш, вырвавшись на свободу, преобразилась: строгий пучок сменили рассыпавшиеся по плечам белокурые волны, отчего её хрупкая, почти фарфоровая красота обрела опасное и игривое сияние. Она уже знала Бостон как свои пять пальцев и выстроила маршрут, достойный её парижского шика и нынешнего настроения.

Начали с аперитива в «L’Étoile Filante» — крошечном, но невероятно модном баре на крыше, где коктейли подавали в хрустальных бокалах, а город лежал у ног, сияя, как рассыпанное ожерелье. Ирина, попавшая в этот блеск и гул, застыла как мышка. Она была не просто робкой девушкой; она была созданием, собранным из плоти и воли Амелии, и её сознание, ещё не отягощённое годами живого опыта, впитывало всё с научной точностью и детским изумлением. Запах джина с можжевельником, холодок стёкол, бархат голосов — всё это она фиксировала как данные, пытаясь понять, какая из этих переменных рождает то, что люди называют «удовольствием». Она боялась пролить каплю своего «безалкогольного мокко с кардамоном», стоившего как недельная зарплата хорошего инженера. Лиза наблюдала за ней с лёгкой улыбкой, а Амелия, откинувшись на спинку кожаного кресла, смотрела на свою творение с мягкой, почти материнской снисходительностью — учёный, наблюдающий за успешным экспериментом.

Ужин был в «Baccanale» — ресторане, где еда была скорее перформансом, а атмосфера — томной и расслабленной. Триш заказал для всех дегустационное меню, и Ирина с изумлением обнаружила, что устрицы — это на самом деле вкусно (солёный взрыв океана, текстура слизи, последующее послевкусие меди — всё было записано в её память), а осьминог может таять во рту. Её смущение постепенно сменялось робким, но жадным интересом.

Именно там их, к общему изумлению, и нашла Кора. Она появилась из-за угла частного зала, словно само воплощение ночной элегантности, в платье, которое, казалось, было соткано из лунного света и тени. Её лицо озарила узнающая, сияющая улыбка.

—Mesdames! Какая неожиданная и восхитительная встреча! — её голос был музыкой. Она обменялась воздушными поцелуями с Триш и Лизой, кивнула смущённой Ирине и, наконец, остановила взгляд на Амелии. В её глазах, обычно таких беззаботных, промелькнуло нечто тёплое и понимающее — тихое благоволение, почти гордость. — Я слышала, в городе стало на одного скучного манипулятора меньше, а в воздухе витает дух... освобождения. Вы прекрасно выглядите, Амелия. По-настоящему.

Она не стала задерживаться, растворившись в толпе так же грациозно, как и появилась. Однако, проходя мимо Амелии, Кора на миг замедлила шаг. Её губы почти не шевельнулись, но еле слышный, бархатный шёпот, предназначенный только для одной пары ушей, коснулся сознания Амелии, —Créatrice... Когда пыль осядет... можно будет мне навещать? В твоём святилище? — В её шёпоте не было подобострастия, лишь тихая, почти ностальгическая жажда прикоснуться к истоку, к месту, где она была создана.

Амелия не повернула головы, лишь уголок её губ дрогнул в едва уловимой, тёплой улыбке. Едва заметный кивок, скорее ощущаемый, чем видимый, был её ответом. Разрешение было дано. Кора скользнула дальше, оставив после себя лёгкий шлейф дорогих духов и чувство, что они все находятся под одобрительным, незримым присмотром той, кто, как и они, была частью великого замысла.

Кульминацией же вечера стал визит в «La Volière» — элегантный и совершенно открытый стрип-клуб для женщин и смешанной публики. Здесь не было кричащей вульгарности, только изысканная хореография, игра света и тени на идеальных телах танцоров, и атмосфера томного, вседозволенного любопытства.

Ирина, едва переступив порог, испытала системный сбой. Её алгоритмы восприятия были перегружены: ритмичная музыка, мелькание полуобнажённых тел, смех, аплодисменты. Она покраснела (новый, интересный физиологический процесс) и, кажется, на время забыла, как дышать, анализируя социальные протоколы подобной ситуации. Триш, напротив, чувствовала себя как рыба в воде. Её хрупкость лишь подчёркивала царственную уверенность, с которой она аплодировала, ловко заказывала шампанское «Veuve Clicquot» и даже обменялась парой остроумных, слегка двусмысленных реплик на беглом французском с одним из танцоров, спустившимся со сцены. Лиза, с бокалом в руке, смеялась — громко и искренне, отпустив наконец всё напряжение последних дней. А Амелия... Амелия наблюдала. Её взгляд, обычно такой аналитический и холодный, смягчился. Она видела, как её самое совершенное социальное создание, Триш, забыла о графиках, как её осторожная подруга Лиза смеётся до слёз, как её юный, недавно «рождённый» прототип Ирина делает первые, неуверенные шаги в сложном мире человеческих взаимодействий и инстинктов. Это был иной вид творчества — не над плотью, а над моментом. И он ей нравился.

Веселье, однако, не могло остаться совсем без последствий. На выходе из клуба, уже под утро, их слегка шумную, сияющую четверку остановил патрульный полицейский — молодой и, судя по виду, решивший проявить рвение.

- Дамы, документы. Вы, кажется, превысили допустимый уровень... энтузиазма на публике.

Паника (распознана как реакция «бей или беги») мелькнула в глазах Ирины, Триш уже собиралась выпустить свой фирменный, леденящий поток французской риторики, но Амелия лишь спокойно подняла руку. И вовремя — из ночной тьмы материализовалась ещё одна полицейская форма. Майкл.

— Всё в порядке, офицер Мёрфи, — его голос был спокоен, весом и обезоруживающе доброжелателен. — Это госпожа Лавер и её гости. Я знаю их. Просто культурный обмен. Никаких нарушений не было. Я провожу их до машины.

Молодой полицейский, узнав старшего по званию и, вероятно, усвоивший негласные правила района, мгновенно сменил гнев на милость, - Конечно, сержант. Извините за беспокойство, мисс Лавер. Хорошего вечера.

Через минуту они уже усаживались в заранее вызванный лимузин. Ирина выдохнула с облегчением, записав в память новый паттерн: «Внешняя угроза, итог появление агента Майкла, итог деэскалация».

Триш фыркнула, поправляя прядь белоснежных волос, - Провинциал!

Лиза улыбалась, глядя в тёмное окно, по которому струились отражения городских огней. Амелия же встретилась взглядом с Майклом, стоявшим на тротуаре под фонарём. Ни слова не было произнесено, лишь легкое качание головой.

- Выпьем кофе, - кивнула своим мыслям Амелия.

Тихий бар в Бостоне был почти пуст. Эйден сидел со своей спутницей, слушая её рассказ о школе с идеально рассчитанными кивками. Вход Амелии с подругами заставил его замолкнуть на полуслове. Его взгляд на миг стал пустым, словно внутренние процессы переключились на приоритетную задачу.

— Эй, ты куда смотришь? — девушка дёрнула его за рукав, проследив за взглядом. Увидев четырех элегантных женщин, она нахмурилась, её лицо выдало лёгкую ревность и досаду. — Знакомые твои?

Эйден мягко улыбнулся, взял её руку, и только его губы шевельнулись беззвучным словом: «Создательница». Амелия, проходя мимо, поймала этот взгляд. Она легко подмигнула сначала смущённой девушке, а потом — ему самому, словно ставя невидимую галочку в отчёте.

Они устроились у окна, выпили кофе и ушли так же тихо, как и появились.

— Кто это были? — спросила девушка, всё ещё под впечатлением от их вида.

—Так… мамины знакомые, — ровно ответил Эйден, возвращая протоколу «внимательный собеседник». — Рассказывай дальше про контрольную.

Он снова смотрел на неё, но часть его внимания всё ещё была там, у закрытой двери, где только что была его Создательница.

Механизм работал. Даже здесь. Даже сейчас. И это позволяло ей, госпоже Лавер, на несколько часов стать просто Амелией — смеющейся женщиной в кругу подруг и своих же «детей», увозимой в спящую ночь на мягких сиденьях лимузина, пока её город тихо и надёжно охранялся её же собственными, безупречными созданиями.

Глава 21 Слияние

Тайна притягательности искусства на всем протяжении истории человечества состоит в искушении познать непознаваемое.

Завтрак прошел в тишине, я находилась в раздумьях, а Лиза и Триш молчали. Мимо стола тихой тенью скользила Ирина наливая кофе.

Разговор начался за кофе.

—Ну что, Лиза, пойдем, я обещала показать? — спросила я, отставляя чашку.

—Ты держишь интригу, — она прищурилась, и в её взгляде мелькнул интерес, который я ценила. — Ведусь.

Я встала, отодвинув стул. Лёгкий скрежет по полу поставил точку в утренней беседе.

—Пошли. Триш, ты с нами?

- Нет, Госпожа.

Мы вышли на улицу. Воздух был свеж после ночного дождя. Днём ожидали визита патриарха с семьёй. Его родственники, вероятно, были «безутешны» — ведь омоложение главы клана откладывало их наследственные надежды на десятилетия вперёд. Мои интересы были проще и прозрачнее: один миллион за каждый откатанный год. Чистая математика.

— Звучит как отличная инвестиция, — заметила Лиза.

—Именно так, — согласилась я.

Пока мы шли, я говорила о всяких пустяках, а Лиза слушала, изредка задавая вопросы.

Главный лабораторный корпус внешне был образцом сдержанной современности: стекло, металл, чёткие линии. Но настоящая жизнь начиналась за его оболочкой. По стенам стелились лианы, а в швах между панелями мерцали сенсоры. Система безопасности опознавала не по лицам или картам, а по химическому следу, ритму сердца, уникальному рисунку микробиома. Данные Лизы уже были в системе.

Двери разъехались беззвучно. Холл встретил нас тишиной. Дальше — стерильные коридоры с приглушённым светом, где воздух был очищен до полной нейтральности. Наши шаги звучали тихо.

Я свернула, и мы упёрлись в массивный стальной шлюз. Приложила ладонь. Шлюз беззвучно отъехал в сторону.

За ним не было коридора. Там пульсировала живая мембрана — влажная, полупрозрачная, дышащая глухим, тёплым ритмом.

—Биологический шлюз, — сказала я, протягивая Лизе руку. — Идём.

Мгновение липкой теплоты, лёгкого давления — и мы по ту сторону. Мы стояли на живом спуске, уходящем вглубь. Стенки тоннеля мягко колебались в такт невидимому пульсу. Воздух был густым и влажным.

— Это путь к ядру биолаборатории, — сказала я, отвечая на её молчаливый вопрос.

Мы вошли в основное отделение. Здесь всё дышало. Стены, потолок, пол — всё было сплетено из плотной, пульсирующей биомассы, пронизанной сосудами, в которых струилась белесая жидкость. В центре зала возвышался управляющий модуль. Он напоминал громадный бледный гриб, с широкой «шляпки» которого свисала паутина тончайших, постоянно движущихся биорецепторов. У его основания сформировалось нечто вроде кресла из той же органической материи. Всё сооружение тихонько тряслось, по нему проходили волны мелких судорог..

Но взгляд притягивало не это. Над модулем, в гуще живой паутины из биологических нитей, висела полупрозрачная капсула, заполненная жидкостью. В ней плавал мозг. Гипертрофированно увеличенный, пронизанный полупрозрачными нитями, он был жив.

Лиза замерла. Её обычно непроницаемое лицо на миг стало совершенно пустым.

—Сердцеед? — выдохнула она. Это не был вопрос. В её голосе появилась хрипотца.

— Только биологическая часть мозга, — тихо подтвердила я. — Ядро системы. Без него всё это — не настолько функционально.

Она медленно перевела взгляд с капсулы на меня. Шок рассеялся, сменившись той самой ясностью, которую я в ней ценила. Её острый уме анализировал, сопоставлял, выстраивал связи и видел все не озвученные последствия.

— Амелия…

—Мне нужна ты здесь, — сказала я, обрывая её. Голос звучал ровно, но в нём была та самая тяжесть, которую её интуиция не могла не распознать. — Когда я подключусь… когда сольюсь с системой и с ним… границы могут поплыть. Мне нужен кто-то на этом берегу. Кто-то, кто не забудет, кто я. Я могу и не вспомнить.

Я сделала шаг к органическому креслу. Его поверхность мягко прогнулась навстречу, как бы приглашая.

—Просто будь здесь. Ты почувствуешь тот момент.

Я не стала объяснять дальше. Её сила подскажет ей. Она была тем самым идеальным наблюдателем, который почувствует малейший перекос в моём «я», ещё до того, как я сама его осознаю.

POV Лиза

— Сейчас будет не очень приятно, — сказала Амелия голосом, лишённым всякой интонации. Она сбросила халат, оставшись в нижнем белье, и села в кресло.

Живые волокна сразу же отреагировали. Они обвили её бёдра, запястья, плотнее прижали спину. Кресло зашевелилось, пришлось в себя, стало похоже на плотоядный цветок, принявший добычу. Амелия закинула голову и закатила глаза, показывая лишь белки. Её пальцы судорожно впились в подлокотники, а из живого материала потянулись тонкие, похожие на мицелий нити. Они коснулись её висков, шеи, запястий, ища входы. Сначала они просто обвили её, а затем, с тихим влажным звуком, начали сливаться с кожей. Не врастать — именно сливаться, как будто граница между плотью и биотехнологией стиралась. Стало противно смотреть.

Затем с потолка на тонком щупальце, как на хирургическом лифте, медленно опустился прозрачный цилиндр. Внутри в розоватой питательной жидкости плавал мозг Сердцееда, испещрённый зловещими электродами. Он завис прямо над шляпкой управляющего модуля.

— Амелия? — позвала Лиза, и её голос дрогнул. Ответа не было.

Из «гриба» вытянулось ещё одно щупальце, желеобразное и липкое. Оно коснулось капсулы, и прозрачная оболочка растворилась без звука. Мозг, обнажённый и жуткий, мягко опустился на поверхность модуля. И началось самое отвратительное. Мозговая ткань, будто тающий воск, стала растекаться по поверхности гриба, впитываясь в неё, а из модуля навстречу потянулись тягучие нити, вплетаясь в извилины. Звук был тихий, мокрый, булькающий. Лиза почувствовала, как её собственный желудок сжался в комок.

Амелия в это время менялась. Кожа на её лице и руках стала бледнеть, терять цвет, становясь полупрозрачной, как у глубоководной медузы. Сквозь неё проступила синеватая сетка вен и что-то ещё, пульсирующее чужим ритмом. Она медленно, словно в густом сиропе, погружалась в тело «гриба». Её контуры начали расплываться, сливаясь с массой модуля. Снаружи оставались лишь смутные очертания — плечо, изгиб спины, уже почти неотличимые от живого трона.

В этот момент природа за пределами лаборатории взволновалась. Сначала где-то далеко заскулила собака, потом к её голосу присоединился ещё один. С улицы донёсся взволнованный птичий гомон, а затем — резкий, пронзительный крик кошки. Звери, чувствительные к искажениям реальности, почуяли неладное. Над самой клиникой с карканьем взметнулась стая ворон, будто спасаясь от невидимой бури.

Лиза, очнувшись от оцепенения, бросилась вперёд. —Амелия! Очнись!

До неё оставалось десять шагов. Пять. Амелия почти исчезла, её волосы уже слились с поверхностью в единую влажную массу. У Лизы было минуты три, не больше. Она протянула руку, схватила то, что ещё напоминало плечо подруги. Кожа под пальцами была ледяной, скользкой, покрытой густой, холодной слизью. Руки проскальзывали, не находя опоры. Лиза вцепилась изо всех сил, упираясь ногами в скользкий пол, и с низким стоном напряжения потянула на себя.

Раздался звук, похожий на отрывание присосок. Что-то хлюпнуло. Тело Амелии, обволакиваемое тягучими нитями, с трудом поддалось. Лиза, спотыкаясь, отшатнулась назад, удерживая на руках безвольное, бледное тело.

Амелия лежала, как кукла с перерезанными нитями. Её глаза были закачены, из полуоткрытого рта стекала струйка той же слизи, что покрывала всё её тело с головы до ног. Она была холодна, как мрамор, и дышала еле-еле, прерывисто.

А управляющий модуль за её спиной вдруг содрогнулся. Весь его объём затрясся в конвульсиях. По поверхности прошли судорожные волны, жилки на нём вспыхнули ярким, болезненным светом и тут же погасли. Из того места, где только что лежала Амелия, сочилась густая, тёмная жидкость. Затем «гриб» сморщился, будто сдулся, и затих, испуская лишь тихий, похожий на всхлип шипящий звук.

Очнулась Амелия уже в своей личной палате в клинике, на обычной, неживой кровати. Лиза сидела рядом, лицо её было серым от усталости. Амелия проморгалась, посмотрела на потолок, потом на подругу. —Всё ещё здесь? — её голос был хриплым шёпотом. —Куда я денусь, — буркнула Лиза. Она помогла ей сесть, подала стакан воды. Руки Амелии всё ещё слабо дрожали.

Они не говорили о случившемся. Слова застревали в горле. Когда Амелия немного пришла в себя и смогла держаться на ногах, Лиза просто встала. —Идём. —Куда? —Бухать.

Они вышли за пределы клиники, в маленький убогий бар «У Гленна» на окраине городка, за периметром Клиники. Туда, где не было ни живых кресел, ни пульсирующих стен. Только липкая стойка, тусклый свет и запах старого пива. Они заняли угловую кабинку.

Молчание. Лиза заказала виски, Амелия — то же самое, двойную порцию. Принесли. Выпили залпом, морщась. Заказали ещё. И снова молчание. Они сидели, уставившись кто в стол, кто в стену, изредка поднося стаканы к губам. Гнёт того, что произошло в лаборатории, и того, что чуть не произошло, висел между ними тяжёлой, невысказанной глыбой. Иногда Лиза бросала на подругу тяжёлый, испытующий взгляд. Амелия его ловила и отводила глаза. Она была бледна, под глазами — синяки, пальцы всё так же непроизвольно подрагивали на стеклянном стакане.

Говорить было не о чем. Или было слишком много, чтобы начать. Они просто пили, и угрюмое, тяжёлое молчание было единственным языком, на котором они могли общаться этой ночью.

Каждый раз процесс начинался одинаково, с холодной методичностью. Амелия садилась в кресло, сплетённое из живых, влажно блестевших корневищ. И каждый раз слияние было глубже, интимнее и отвратительнее в своих биологических подробностях.

Живые волокна не просто обвивали её — они впускали её в себя. Она погружалась по грудь в массу, напоминавшую тёплую, дышащую глину. Её кожа там, где соприкасалась с материалом, не сливалась — она растворялась. Граница превращалась в извилистый, воспалённый шрам, где плоть и биоплазма вступали в противоестественный брак. Волокна входили в неё не через поры. Они находили старые шрамы, родинки, складки кожи. Тонкая, чёрная, как живой волос, нить ввинчивалась в запястье, и кожа вокруг вздувалась бугорком, ритмично пульсируя. Более толстые, влажные отростки обвивали шею, присасываясь к яремной впадине с тихими мокрыми чмоками, оставляя синяки-отпечатки, из центров которых тут же прорастала сеть новых прожилок.

Сверху, на шляпке «гриба» трясся желеобразный бугор, который раньше был мозгом Серцееда.. Он уже не просто лежал на поверхности «гриба» — он прорастал. Из его серо-розовой массы тянулись вниз, в тело модуля, отростки-корешки. Навстречу из гриба поднимались капиллярные щупальца, вонзаясь в подобие извилин. На стыке сочилась маслянистая жидкость, пахнущая формалином и медью. Весь этот гибрид дышал единым, хлюпающим дыханием.

Амелия закидывала голову. По её горлу, вытянувшемуся от напряжения, пробегала волна чужих мышечных сокращений — импульсы, идущие изнутри слияния. Её живот вздымался и опадал в неправильном, не её ритме.

И тогда Лиза видела это — извращённое наслаждение. Оно не было человеческим. Зрачки Амелии, закатившиеся под веки, на секунду возвращались вниз, и в их мутной глубине плескалось что-то влажное, животное, удовлетворённое. Кончик её языка, необычно тёмного, почти лилового цвета, медленно проводил по нижней губе в жесте странной, нечеловеческой неги. Вся конструкция вздыхала глубже, сжимаясь вокруг неё, и из тысяч пор на поверхности модуля сочилась свежая слизь, омывая её кожу словно в ритуальном помазании. Амелия всем телом отзывалась на это. Лёгкая дрожь, похожая на оргазмическую, пробегала от пяток до макушки. Её пальцы разжимались, обмякали, принимая неестественно ласкающие позы.

Она не просто сливалась с ужасом. Она вкушала его. Каждое прорастание чужеродной ткани, каждый мокрый звук слияния, каждый спазм, вызванный чужим мозгом, — всё это, казалось, приносило ей запредельную, экстатическую обратную связь. Она наслаждалась самой текстурой распада границ, утоплением в ином.

Воздух в лаборатории сгущался, становясь сладковато-приторным, как в оранжерее плотоядных растений. И в этот момент природа снаружи отвечала. Не просто вой собаки или крик птицы — а целая симфония паники. Деревья за окном бились ветвями, будто в приступе, стаи птиц взвивались в небо, рисуя хаотичные круги. Лиза чувствовала это кожей: Амелия, вернее, то, во что она превращалась, уже не просто находилось в лаборатории. Её сознание, растянутое и переплетённое с чужим мозгом и биокомпьютером, ощупывало мир вокруг. Клиника, деревья, животные — всё это было теперь нервными окончаниями на её новой, чудовищно разросшейся коже. И она шевелила ими. Легким импульсом. Не со зла. Просто… потому что могла. И в её остекленевшем взгляде читалось порочное любопытство и восхищение этой ужасающей властью.

С каждым разом вытащить её было всё труднее. Тело отрывалось с рвущим звуком, оставляя части себя в тягучей массе.

А потом — вечер. Всегда вечер.

Амелия отползала, дыша хрипло, её тело покрывала маслянистая, перламутровая плёнка, медленно впитывающаяся обратно в поры. Она не благодарила. Не оправдывалась. Просто лежала, пока дрожь не утихала, а взгляд не терял того мутного, постороннего блеска. Потом поднималась.

— Идём, — хрипела она. Не приглашение, а констатация неизбежного ритуала.

Дорога в бар «У Гленна» проходила в гнетущем молчании. Амелия шла чуть впереди, её походка была неуверенной, будто она забыла, как ходить по твёрдой земле. От неё исходил лёгкий кровяной запах, влажной земли и чего-то сладковато-медицинского.

В баре всё было одинаково: липкий стол, тусклый свет, молчаливый Гленн. Они занимали свою кабинку.

Молчание здесь было иным. Оно было густым, тяжёлым и послеполуденным, как будто они пережили нечто столь чудовищно интимное, что слова стали кощунственны.

Амелия заказывала двойной виски и выпивала его быстро, будто пытаясь сжечь изнутри привкус чужих мыслей и биоплазмы. После второй порции её взгляд начинал блуждать. Она смотрела сквозь стены, куда-то туда. Её пальцы поглаживали стакан, повторяя едва уловимые ласкающие движения. Уголок губ иногда дёргался в подобии улыбки, но глаза оставались пустыми и далёкими.

Она молчала не потому, что нечего было сказать. Она молчала, потому что настоящий разговор теперь происходил в той самой биолаборатории, в симбиозе с пульсирующей массой. Здесь, в баре, сидела лишь оболочка, выполняющая обряд возвращения: выпить, помолчать, сделать вид, что граница между «здесь» и «там» ещё не стёрта окончательно.

Лиза понимала. Она вытаскивала из гриба тело. Но её — прежнюю Амелию — с каждым разом оставалось там всё больше. То, что сидело с ней теперь, было тенью, привыкающей к своему растянутому между двумя мирами существованию. И его единственной связью с человеческим миром был этот стакан, эта кабинка и это гробовое, безнадёжное молчание, которое с каждым вечером становилось всё прочнее и невыносимее.

END POV Лиза

Глава 22 ИСХОД

Возможно, наша роль на этой планете не в том, чтобы почитать Бога, а в том, чтобы создать его. И тогда наша работа будет сделана, и настанет время игры.

Четвёртый вечер в баре «У Гленна» начался не с молчания, а со слов. Слов, выдавленных Амелией сквозь силу, будто каждый звук рвал ей горло.

Она не смотрела на Лизу. Уставилась в темноту за окном, где в отражении мерцала копия её измождённого лица.

—Я… ошиблась в масштабах, — прошептала она, и голос её был хриплым, лишённым всякой гордости. — Я думала, что это управляющий модуль. Биологический компьютер. Но это… не инструмент.

Она сделала паузу,сглотнув.

—Это портал. Или… или уровень бога. Полное слияние с сетью жизни. Не управление, а растворение. Ты была права. Там я не одна. Там… всё. И это не под силу. Не под силу человеку.

В её глазах, наконец, появилось выражение — не извращённого блаженства, а первобытного, леденящего ужаса перед бездной, которую она сама приоткрыла.

Лиза схватила её за руку через стол. Кожа была холодной, но уже не скользкой — просто холодной.

—Остановись. Сейчас же. Закрой это место. Уедем.

Амелия медленно кивнула,и в этом кивке была такая усталость, будто она соглашалась на собственную казнь.

—Да. Остановлюсь. Даю слово.

И она, казалось, сдержала его. На несколько дней.

Она снова появилась в белых залах клиники. Принимала пациентов. Её прикосновение по-прежнему несло исцеление, но в нём появилась какая-то стремительная, почти грубая эффективность, будто она спешила. Она встретилась с Даниэлем. Сидели в тишине, пили чай. И в этой тишине висело неудобство, а что-то другое — пронзительная, невысказанная грусть. Он чувствовал это, но молчал. Она смотрела на него, на знакомые черты, как будто стараясь запечатлеть их навсегда, как человек, прощающийся с берегом перед долгим плаванием. Это было не «удобно и приятно». Это было «прости и помни».

Казалось, буря миновала. Лаборатория стояла запертой. Триш, хоть и насторожённая, начала дышать свободнее. Лиза почти поверила.

А потом, спустя неделю, в её комнату ворвалась Триш. Не вошла — ворвалась. Её идеальная причёска была растрёпана, губы тряслись, а из глаз, широко распахнутых от чистого животного страха, текли слёзы.

—Она… госпожа… — Триш захлёбывалась, не в силах выговорить. — На улице! Идёт… к входу в лабораторию! И вокруг… вокруг всё С УМА СОШЛО!

Лиза выскочила в коридор. И застыла.

Клиника содрогалась. Не метафорически. Пол под ногами дышал — лёгкая, но отчётливая пульсация, будто под тоннами бетона билось гигантское сердце. Снаружи, за окнами, стоял гул. Не ветра — а всеобщего, тотального волнения. Деревья не гнулись, они бились в конвульсиях, их корни, толстые, как бревна, вылезали из земли, извиваясь, словно слепые черви. Птицы не летали — они метались в панике, бьясь о стены, а их хор был одним сплошным пронзительным визгом. Собачий вой сливался в единый звук, полный такой тоски, что кровь стыла в жилах.

Они бросились к служебному выходу, ведущему в лабораторный блок. Там, в конце аллеи, видна была одинокая женская фигура . Амелия. Она шла медленно, не обращая внимания на безумие мира, будто находясь внутри пузыря абсолютной тишины. Шла прямо к основному корпусу лаборатории.

— АМЕЛИЯ! — закричала Лиза, бросаясь вперёд.

Та даже не обернулась. Она подняла руку, и двери, не издав ни звука, отъехали в сторону, обнажив чёрный провал коридоров.

Лиза, Триш и сбежавшиеся несколько медсестёр рванулись следом. Но на пороге их отбросило назад невидимой силой. Воздух перед входом сгустился, стал упругим и вязким, как мембрана пузыря. Они бились о неё, кричали, но звук гасился, не проникая внутрь. Они видели лишь, как силуэт Амелии растворяется во тьме коридора, ведущего в самое сердце кошмара.

— Оружие! взрывчатка! Что угодно! — крикнула Лиза Триш. Та кивнула и помчалась обратно.

Но было уже поздно.

Земля вздрогнула. Не содрогнулась — именно вздрогнула, как живое существо от прикосновения. Глухой, всепоглощающий гул пошёл из-под земли. И началось.

Не разрушение. Поглощение.

Земля перед главным корпусом клиники вспучилась, а затем… опустилась. Не провалилась в яму, а словно размякла, превратилась в густую, бурлящую трясину. Величественное здание «Клиники» накренилось. Но не упало. Оно начало медленно, с ужасающей, неотвратимой нежностью, погружаться. Бетон и сталь не ломались — они теряли форму, размягчались, как тесто в воде, и уходили вглубь вздыбленной, живой земли. Корни деревьев, теперь огромные и активные, обвивали остатки конструкций, утягивая их под сползающий грунт. Это было не землетрясение. Это было переваривание.

Вокруг, в городке, люди выбегали из домов и замирали в немом ужасе. Они видели, как их надежда, их чудо, их страх и благодарность — вся Клиника — тонет в самой земле. Воздух дрожал, наполненный гулом невидимых сил, треском ломающейся реальности и всеобщим, нарастающим гомоном ужаса. Мир стал зыбким, ненадёжным, как кошмарный сон у Эдгара По, где стены дома внезапно начинают дышать, а фундамент оборачивается пастью.

Ещё несколько минут судорожных конвульсий земли, треска и шелеста тысяч тонн поглощаемого грунта… И всё стихло.

Тишина опустилась внезапно, оглушительная и полная. Пыль медленно оседала.

Там, где ещё десять минут назад стояла «Клиника» с её корпусами, парком и ограждениями, теперь лежала лишь гладкая, чуть влажная на вид вмятина, будто гигантская лысина на теле мира. Ни обломков, ни щели. Только ровная, утрамбованная земля, странно тёплая на ощупь. И тишина. Клиники не было. Амелии не было.

Лиза и Триш стояли на краю этого неестественного поля, держась друг за друга. Триш рыдала беззвучно, крупные слёзы катились по её щекам, оставляя чистые дорожки на лице, покрытом пылью и ужасом. Она цеплялась за руку Лизы, как утопающая.

Спустя несколько часов, когда начали съезжаться первые официальные лица и поднялась невообразимая паника, они молча сели в машину Лизы и уехали. Смотреть было не на что.

А позже, в совершенно секретном отчёте СКП, на всю историю с «Клиникой», мисс Лавер и исчезновением целого комплекса, было отведено две строчки. После тонн служебных записок, протоколов и экспертиз они стояли особняком, вызывая ледяной пот даже у видавших виды аналитиков:

«СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО.

Явление классифицируется как КС-Омега (необратимое поглощение локальной реальности). Объект «Клиника» и субъект «Панацея (Амелия Клэр Лавер)» признаны утраченными. Рекомендация: периметр оцепить, зону занести в реестр аномальных зон «Тишина». Причина инцидента: попытка несанкционированного доступа к уровню «Бог». Работу считать завершённой.»

И точка. Больше ничего.