Целитель. Союз нерушимый?
Глава 1
Валерий Большаков
Ц Е Л И Т Е Л Ь – 2
ПРОЛОГ
Новый год – это быстрый промельк. Сверкнет риска циферблата, стрелки сойдутся ножницами на двенадцати, отсекая старый год – и первые секунды семьдесят пятого запульсируют в сердечном биении.
Заняв полдивана, я расслабленно улыбался, следя за праздничной суетой. Верхний свет в зале притушен - пусть ярче сияют фонарики на елке, роняя дрожащие блики на дутые шары, на стеклянные гирлянды, на мерцающий «дождик». По потолку бродят разноцветные сполохи, колючую верхушку венчает сияние рубиновой звезды, а по углам шушукаются тени, выставляя напоказ волшебство и тайну.
Самый воздух пропитался новогодней ночью – веяло хвоей, мандаринами, чуть-чуть припахивало острым дымком бенгальских свечей. Конфетти из отстрелянных хлопушек пестрело повсюду, добавляя празднеству нотку озорной бесшабашности.
Родители рано вернулись с работы, но от коллектива не отрывались, успели-таки со всеми «отметить». Взгляды у обоих замаслились, папа жарко убеждал маму, что кокетливый передничек очень идет к ее вечернему платью и лез целоваться, а та увертывалась, смеялась или делала большие глаза – ну, не при детях же!
Мне было хорошо в эту сказочную зимнюю ночь, словно я оставил в семьдесят четвертом все свои страхи и беспокойства. Душа, заново проигрывая былые детские ожидания, заряжалась надеждой. От высверков елочных игрушек крепла робкая вера, а где-то на смутных горизонтах сознания как будто развиднелось – занималась любовь, пока еще безымянная, но влекущая до озноба.
Настя приоткрыла дверь на балкон, чтобы впустить свежий воздух, и в морозной темноте затлели два зеленых фосфорических кругляша. Коротко мяукнув, соседский кот метнулся в тепло полосатой молнией. Распушив холодную шерстку, пропахший снегом котяра запрыгнул ко мне на диван. Бухнулся рядом и басисто замурчал. Сестренка подсела с другого боку, не решаясь прильнуть. Тогда я сам обнял ее и повлек к себе. «Киска ты моя маленькая!» - подумал ласково, вспоминая внучку – я ее так называл, когда она не шкодила. Настя повозилась, прижимаясь теснее, и затихла.
В эти долгие, утекающие минуты кануна я жил ощущениями, отложив мысли на потом, как тот скряга, что устает перебирать золотишко и усаживается в резное кресло перед камином. Нелюдимый, крючконосый, с длинными седыми волосами, он бездумно глядит на извивы пламени, на теплые тени, перебегающие по стенам. В его темных, глубоко запавших глазах отражается огонь, а он прихлебывает из кубка пахучий глинтвейн, приятно мутящий рассудок, да крякает в доволе.
Порой я сам себе напоминаю такого вот скупца, что носится со своим драгоценным послезнанием, как дурак с писаной торбой…
«Кабачок «13 стульев» закончился, когда семейство Гириных дружно провожало год уходящий, а ровно за пять минут до полуночи к нам обратился Брежнев: «Дорогие соотечественники! Дорогие товарищи и друзья! Идут последние минуты тысяча девятьсот семьдесят четвертого года…»
Папа быстренько открыл шампанское, нам с Настей плеснули ситро, и мы, стоя, с радостным нетерпением внимали генсеку.
«С Новым годом, с новым счастьем, дорогие товарищи!»
Торжественно, с оттяжечкой, с набатным отгулом ударили куранты. Вчетвером повели мы счет размеренному бою - и вот сошлись бокалы! Тринадцатым ударом поплыл колкий хрустальный звон. Защипали язык, лопаясь на губах, сладенькие пузырьки.
«С Новым годом!»
Начался «Голубой огонек», но спокойно досмотреть, как Авдотья Никитична визгливо смеется над жеманной Вероникой Маврикиевной, не удалось - весь подъезд гудел от топота и радостного ора. Люди сновали с этажа на этаж, делясь закусками, выпивкой и настроением. Ага, вот и от нашей двери понеслись заполошные звонки – соседи пришли поздравлять. Ворвались хохочущей, хмельной толпой, и сразу стало тесно, жарко, шумно, весело…
…Утром 1-го января в городе стояла тишина – народ отсыпался. Кто не на смене, у тех выходной, а завтра на работу. Одинокий ветерок завивал поземку, мешая снег с конфетти, катал со скуки бумажные стаканчики, путал ленточки серпантина.
Тусклая серая заря бесцеремонно забралась ко мне в комнату, высвечивая малогабаритное помещение. Под напором грубой яви, данной в ощущениях, истаяли лукавые тени.
«Ну, и пусть, подумаешь! – думал я, ворочаясь в теплой постели. - Что мне какой-то Новый год – я жизнь проживаю заново! Сяду сегодня в скорый Одесса – Москва… с романтическим названием «Белая акация»… - я растягивал мысль, предвкушая утеху движения, отраду долгого пути. - И уже завтра сойду на Киевском вокзале!»
…А послезавтра все мои тревоги вернулись ко мне, вселились в голову заново, как пчелы слетаются в улей, и отняли покой.
Глава 1.
Пятница 3 января 1975 года, ближе к вечеру
Москва, Москворецкая набережная
Немного тяжеловесная, зато основательная, гостиница «Россия» широко и вольно раскинулась на берегу Москвы-реки. Устремляя к небесной хмари Северную башню, она высилась, подобно новомодному замку, к стенам которого жалась ветхая старина Зарядья.
На заднем плане каменели стены Кремля, к гостиничному фасаду лепилась крохотная церквушка с шапками искрящегося снега на куполках… Картинка!
- Мой номер где-то во-он там, на четвертом этаже, - я некультурно показал пальцем.
Сощурившись, Марина оглядела громадное здание, склонив голову к плечу. Черный локон выбился из-под шапочки и щекотал девичью щечку, из-за чего «скво» забавно морщилась.
- Хорошо устроился! – улыбнулась она, поиграв ямочками на щечках.
- Да уж… - вздохнул я, косясь на девушку.
Опять у меня настроение испортилось. Исаева выглядела просто великолепно. Стройная, длинноногая, она не шла, а дефилировала в манере кинодивы на красной дорожке в Каннах.
Я затрудненно вздохнул. Девушка шагала бок о бок, держа меня под руку, ее модная дубленка и моя куртка шуршали, касаясь полами. Сарказм судьбы!
Мне, «настоящему» Михаилу Петровичу Гарину, пошел шестьдесят первый год, а моему реципиенту – шестнадцать с копейками. И старому, и малому нечего было даже думать о Марине – для Михаила Петровича она слишком уж молода, а для юного Миши – в точности наоборот. Марина Теодоровна старше его на целых семь лет! Для подростка это чуть ли не геологическая эпоха… «Печален ты, отроческий удел!»
Словно вызнав мои унылые раздумья, «скво» прижалась крепче.
- Куда, интересно, Ершов пропал? – озвучила она свои переживанья. – И что, вообще, будет? Если он расскажет обо всем…
Не договорив, девушка вздохнула и зябко поежилась. Я покосился на ее распахнутую шубку, открывавшую свитерок с люрексом и длинный вязаный шарф. Да нет, Марине не холодно – ветер стих, а солнце, хоть и садится, все равно чуток пригревает, даже с земли засвечивает, отражаясь от чистеньких сугробов, белеющих впросинь.
- Волнуешься? – проворчал я.
- Нервничаю, - уточнила «скво». – Когда ты его… м-м… оперировал, меня всю колотило – Ершов стал совсем-совсем другим…
Теперь уж мне впору ежиться. Утренняя «операция на сознании» до сих пор не отпускала меня, держалась как стойкое наваждение. Первый раз в жизни я лечил не телесную хворь, а душевную – «ампутировал» избыток эгоизма, «реанимировал» совесть, «санировал» чувство долга. Стоит мне зажмуриться – и перед глазами то мерцает, то меркнет запутанная, чудовищной сложности трехмерная паутина - нейронные связи в мозге Ершова. И надо было очень точно, очень осторожно направлять руками мою, никому непонятную энергию, фокусировать ее, истончая в игольчатый лучик… А у меня ладони потели от страха!
Там ведь все такое мелкое, мельчайшее, микроскопическое! Ошибешься на миллиметр – и необратимо изменишь личность… искалечишь… превратишь в овощ… погубишь…
Тут меня будто морозцем протянуло.
«А ведь Марина тогда рядом была… - мелькает в голове. Я бросил взгляд на гордый профиль спутницы, и потупился. - Сидела и лупала глазами, пока я смердевшее козлище в образе Гришки Ершова кротким агнцем делал… И каково ей теперь? Шагать под ручку с милашкой Волдемортом!»
- Не стоило мне заниматься Ершовым при тебе, - промямлил я. – Просто цейтнот полный случился, надо было успеть, пока он в отключке валялся…
- Все ты правильно сделал! – убежденно сказала Марина. - Так и надо было! - Она обняла мою руку, легонько повисая. – А-а… - протянула девушка ласково, заглядывая мне в лицо. – Я поняла! Думаешь, я теперь бояться тебя стану? Нетушки!
- Не забоишься? – улыбнулся я, не столько с облегчением, сколько испытывая радость понимания.
- Ни за что! Так нам не надо опасаться Ершова?
«Нам! – подумал я с нежностью. – Ох, Маринка, как же легко с тобою заработать «сердечный укол»…
- Не знаю, - сказал честно. – Вроде бы, не надо, но… Давай, лучше подождем, когда он объявится?
- Давай! – легко согласилась «скво». – Ой, а мы же еще на Красной площади не были! Потопали?
- Потопали! – ответил я, чуя, как теплеет на душе, словно от хорошей порции коньяка.
Мы поднялись к храму Василия Блаженного, похожему на пышный торт, и по дороге даже словом не перемолвились. Просто шли рядом, никуда не торопясь, и молчали. И нам было хорошо.
Мне пришло в голову, что в безгласности нашей крылся невинный умысел – мы оба, не сговариваясь, отдаляли момент истины, берегли всю ту недосказанность, от которой происходят туманные надежды.
Пока не заданы вопросы и не получены ответы, ты находишься в счастливом неведении, волен мечтать или даже строить планы. Но, как только наступает определенность в отношениях, вся романтика испаряется, как роса на солнцепеке. Вот я и соблюдал режим тишины. Первой его нарушила Марина.
- Ни Лондону, ни Парижу с Вашингтоном даже не снился такой державный вид, сдержанно-горделивый и величавый, - проговорила она доверительно, оборачиваясь к Кремлю. – Правда?
- Правда, - кивнул я, охватывая зрением и Спасскую башню, и Мавзолей, и купол, над которым полоскал алый стяг.
Я даже вздохнул от тайного удовольствия. Жаль, что всю ту приятность, что я испытывал, гуляя по Москве, Марина была не в силах ощутить. Она жила здесь, в этом прекрасном городе, и даже представить себе не могла, до чего испакостят столицу нашей родины двадцать лет спустя.
Так и тянет глаголить в манере библейского пророка: «И оболганы будут герои истинные, а изменники да клеветники восславлены; и станет единое не целым, и малое посягнет на великое; и призовут бесов, и почнут нечестивые чад наших научать, что долг есть бремя, а корысть выше правды…»
Но о том, что пророчество сие сбудется, известно лишь одному человеку – мне, а для прочих грядущее скрыто феерическим маревом. Здесь о «прекрасном далёко» мечтают, сочиняют хорошие книги, с их страниц отправляются в бесконечность звездолеты, приурочивая свой старт к столетию Великого Октября… Вот, пусть всё так и останется!
А мне надо как-то исхитриться, да хоть наизнанку вывернуться, лишь бы спасти Советский Союз от поругания, не отдать народное хозяйство на поток и разграбление помещикам с капиталистами!
Я брезгливо передернул плечами, словно что-то гадостное, липкое и смердящее натекло из будущего.
- Замерз? – спросила Марина заботливо. – Пошли быстрее, согреемся!
Мы зашагали шустрее, сворачивая на улицу 25 октября, а вокруг поспешали такие же, как мы, граждане СССР, торопясь с работы домой – озабоченные или благодушные, с солидными министерскими портфелями или с авоськами, оттянутыми молочными тетраэдрами, кульками с сосисками, румяными нарезными батонами…
Москва радовала меня возвращением былого, не порушенного под улюлюканье «вечных двух процентов дерьма».
- Мне пора, Миша, - неожиданно молвила Марина. В ее голосе прозвучали сожаление и виноватость.
- Куда это? – не понял я, выпутываясь из тенет размышлений. – Домой?
- На работу, - кривовато усмехнулась девушка, - «Росите» пора на службу. Кончился мой куцый отпуск…
- Меня ловить будешь? – ляпнул я.
- Ага… - вздохнула «Росита».
- Бедненькая… - пробормотал я, ощущая в Марине легкую подавленность. – Представляю, как тебе трудно бывает…
- Да ладно! – беззаботно махнула рукой эта притвора и деланно всполошилась: - Слу-ушай, чуть не забыла! Надо же как-то условиться насчет связи!
- Надо, - согласился я, прикидывая, как мне развеселить девушку. – Давай так: если мне приспичит срочно увидеться, то позвоню и скажу… - я заговорил дребезжащим старушечьим голосом: - Доченька, это собес?
«Скво» рассмеялась.
- Так похоже! А номер ты помнишь?
- Я ничего не забываю.
Сторонясь прохожих, мы обговорили все детали – и затихли, переживая томительную паузу. Когда наши взгляды сошлись, как метки в коллиматорном прицеле, я первым потянулся к Марине. Она была чуть выше ростом, да еще в сапожках на каблуках, поэтому склонила голову, чтобы поцеловать меня – и долго не отрывала губ.
- Пока, Мишечка! – чуть задыхаясь, «Росита» отступила, вскидывая руку и перебирая пальчиками в жесте прощания. Улыбнулась, затушевывая непокой в глазах, и поспешила к метро.
- Пока, - обронил я, провожая глазами гибкую фигурку.
А пульс-то частит… Да это ерунда, выбрыки растущего организма. Главное, чтобы у Маринки все хорошо было, а то погонят из КГБ, не взирая на заслуги, еще и «аморалку» к делу подошьют, за наш с нею запретный «роман»…
Шагая будто по инерции, я вышел к площади Дзержинского. Рассеянно оглядел здание КГБ, пока еще ассиметричное,[1] и порадовался, что «Железный Феликс» на своем законном месте – стоит в гордом одиночестве посреди площади, как ось колеса, закручивая вокруг себя поток машин. Я даже остановился на минутку, словно наглядеться не мог на творение Вучетича, которое всего семнадцать лет спустя «декоммунизируют» либералишки из «Мемориала», достойные представители цивилизованного варварства.
Семнадцать лет… Так мало!
«Вот тебе и срок для истинной перестройки, - внушил я себе, задавливая амурные бредни. - Надо будет управиться за три пятилетки, иначе «креативное быдло», все эти холопы-добровольцы, снова устроят свои радения вокруг соловецкой каменюки. Вони будет…»
- Не будет, - выцедил я вслух, и оглянулся: никто не слышал?
Когда я вернулся в гостиницу, Москву накрывали сумерки, пронзительно синие и морозные. В потемках калились звезды на башнях Кремля, а улицы превратились в реки света, плещущие в темных ущельях зданий. По ним сплавлялись машины, бликуя лакированными боками и разжигая красные огни. Сдержанный гул огромного города вливался в приоткрытое окно – свежий воздух бодрил, а шум не давал угомониться, мешал приводить мысли в порядок.
Я прикрыл створку и оперся о подоконник, бездумно глядя на вечернюю Москву, на глазах обращавшуюся в ночную.
Хороший город. Особенно сейчас, в невинном и наивном 75-м.
Ни пробок, ни путан, ни назойливой рекламы. Зато чисто и спокойно – можно прогуляться по темноте и не нарваться на уголовный элемент. «Моя милиция меня бережет!»
Вздохнув, я прижался лбом к холодному стеклу и закрыл глаза.
Облизнул губы, ощущая легчайшее послевкусие маринкиной помады. Не пойму до сих пор, что же нас связывает. «Скво» испытывает ко мне благодарность за свое спасение? И все? Марина сказала сегодня, что соскучилась, и это правда – меня не обманешь, я чувствую ложь лучше всякого полиграфа. Понять бы, кто я для нее – друг или невинное увлечение? Или не слишком невинное?..
«Хм. А почему ты все время копаешься в маринкиных чувствах? – подумал я осуждающе. - Сам-то как? Кто эта девушка для тебя? Что, завис?»
Досадливо поморщившись, я даже головой тряхнул – не о том думаешь, «Хилер»! Ты окружен, тебе сели на хвост спецы из 7-го управления КГБ, а от этих ребят не спрячешься, найдут. Так виртуозно вести наружное наблюдение, как они, не умеют ни в одной спецслужбе мира. Заметить «наружку» можно лишь в одном случае – когда профи из «семерки» сами захотят «проявиться», выдать себя, чтобы объект наблюдения задергался, стал нервничать и совершать ошибки. И что мне делать?
Я подышал на стекло. Оно запотело, туманя московский пейзаж, а мой палец вывел вопросительный знак.
Мне срочно нужен патрон. Покровитель из Политбюро, который станет моей «крышей». Я ему здоровье, а он мне – свободу и безопасность. Взаимовыгодный обмен.
Да и не в свободе дело, и даже не в безопасности. Это же моя цель – выйти хоть на кого-то из руководителей партии и правительства! Так мы с Леночкой и планировали – там, в далеком, почти сновидном две тыщи восемнадцатом году. Втереться в доверие, и я даже догадываюсь, к кому именно, а дальше…
Заскрежетал ключ, хлопнула дверь, и все мои мысли разбежались, как мышки, узревшие кота.
- Миша! – воззвал Данилин. – Ты чего в темноте сидишь? Спишь, что ли?
- Думаю, Антон Гаврилович, - откликнулся я.
Куратор вкатился жизнерадостным колобком, довольно потирая руки. Этот комсомольский деятель избрал оригинальную стратегию для карьерного роста – он, как рыба-прилипала, цеплялся к «перспективному» умельцу и следовал за ним, попутно засвечиваясь в высших сферах.
Да я и не против, Данилин приносил мне пользу, освобождая от казенщины – все заботы он брал на себя, и неплохо с этим справлялся. Вон, выбил нам полулюкс в «России»! Я, признаться, не рассчитывал даже на номер в «Золотом колосе», где останавливались труженики сельского хозяйства.
Нещадно фальшивя, Антон Гаврилович задудел: «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью», резко оборвал музицирование и подкатил ко мне.
- Все оч-чень, оч-чень хорошо складывается, Миша, - возбужденно затараторил Данилин. – Револий Михайлович в полном восторге от этих твоих программ, и трижды мне наказал, чтобы ты послезавтра никуда не отлучался до обеда – он сам заедет за тобой! Ущучил?
- Понял! – заверил я куратора, делая ударение на втором слоге.
- Проникся?
- Осознал!
- Тогда за мной, комсомол! – Антон Гаврилович встал в позу Ленина, указующего верный путь.
- Куда?
- У-ужинать, комсомол, у-ужина-ать! – пропел куратор. – Да оставь ты в покое куртку, ресторан в южном корпусе!
Мы покинули номер и зашагали в ногу.
Суббота 4 января 1975 года, утро
Первомайск, улица Мичурина
Половину ночи Марина провела в дороге, поэтому с утра была вялой и сильно не в духе. А тут еще коллеги из «семерки» убедили начальство переменить место обитания всей группы – после долгих поисков обосновались в большом доме на Мичурина, тихой «старорежимной» улочке, где, мерещилось, не только часы отстали, но и календарь.
Дорога выглядела подметенной и хорошенько пропылесошенной – ни снежинки, только под заборами наметы.
Ограды из замшелого плитняка едва удерживали старые, буйно разросшиеся черешни и шелковицы, а под ногами выгибали гладкие спинки булыжники мостовой.
«Если сейчас выедет какой-нибудь фиакр или пролетка, - подумала девушка, направляясь к нужному дому, - я не удивлюсь!»
Она внимательно оглядела палисад, увитый засохшим плющом. Точка подходящая - дремучий вишенник даже зимой скрывал перемещения за путаницей ветвей, да и не в меру любопытных соседей рядом не проживало. Вот только добираться сюда пришлось ножками - никто старшего лейтенанта Исаеву на вокзале не встретил, и не подвез. Называется: «Не ждали».
Толкнув жалобно скрипнувшую калитку, Марина прошла в обширный двор, где тяжеловесно расплывались два дома из темного «дореволюционного» кирпича - один с высоким крыльцом, другой с просторной верандой, - а с краю тулилась скромная летняя кухня.
Снега лежало по колено, но бравые товарищи офицеры расчистили дорожки, докопавшись до сухой бурой травки.
И тишина…
Девушка кашлянула, лишь бы нарушить «белое безмолвие», и решительно зашагала к дощатой веранде, обитой резными плашками. Веранду заплетали, словно лианы в джунглях, толстые, крученые лозы винограда. Летом в ней, наверное, зеленистая тень стоит, как под водой, да такая густая, что свет приходится включать.
За окном в мелкую расстекловку смутно проглядывал курящий мужчина. Вот его доселе плавные движения обрели порывистость – спохватился, видать, вспомнил о хороших манерах - и открыл Марине дверь. Задавив мгновенный испуг, «Росита» нацепила маску холодного высокомерия – на пороге стоял Ершов.
В чистеньком костюмчике, в наглаженной рубашке, при галстуке, Григорий будто с подиума сошел после показа мод. Чисто выбрит, надушен, а лицо бледное, осунувшееся. Глаза красные, под ними мешки, во взгляде тоска…
Марине даже жалко стало этого гуляку и повесу, реально замученного совестью. Наверное, стыд и нравственные заповеди живы во всяком человеке, даже в последнем мерзавце, только не в каждом они просыпаются, загнанные в отдаленный закуток души, на самое ее донышко. А что выйдет, если их разбудить? Живой ответ стоял перед девушкой, одновременно радуясь и робея.
- Здравствуй, - сказал Григорий с запинкой, словно сомневаясь в своем праве «тыкать».
- Привет, Ершов, - Исаева пристально посмотрела на него.
- Я ничего никому не рассказал, - поспешно заговорил ее визави, - ни о Михаиле, ни о тебе!
- Молодец, - серьезно похвалила Марина, чувствуя, как ее отпускает беспокойство. - Я понимаю, что это некрасиво выглядит по отношению к ребятам, но… так надо.
- Что скажешь, то я и буду делать! – торопливо закивал Ершов.
- Это не моя тайна, Григорий, - строго сказала Исаева, сделав над собою усилие и называя недавнего вражину по имени, - скоро все откроется. Может, уже этой весной, не знаю. Ты заходил к Евгению Ивановичу?[2]
- Да, да, конечно! Я сразу, как ушел… от тебя, баньку истопил на даче, помылся, побрился, нагладился – и к нему. Меня уже искали, оказывается… Ну, я Евгению Иванычу все и выложил: хотел, дескать, пролезть в нелегалы, а Калугин обещал в этом посодействовать. И я, как сексот, передал сведения… ну, что проверяют его на измену. Только об этом! А Евгений Иваныч и говорит: «Калугина убили в Первомайске. Надо полагать, «Хилер» и кокнул. Только как генерал смог выйти на него?»
- А ты что? – снова напряглась Марина.
- А я руками развожу – понятия, мол, не имею! – тон у Ершова стал капельку свободней. - Наверное, говорю, у Калугина были свои контакты. Или американцы подсказали… Евгений Иваныч покивал только, и все. Ну, потом он мне втык ха-ароший дал. Я, говорит, должен доверять своим людям, но смогу ли я доверять тебе?
- И как, сможет? – мягко спросила девушка.
- Да, - коротко и серьезно ответил Ершов.
Скользнув по нему взглядом, Марина кивнула и прошла в дом. Ребята и девчата из 7-го управления сильно потеснили ее группу, но комнат хватало, а самую большую отдали под штаб.
Сейчас помещение и впрямь приняло черты фронтового штарма[3] – две девушки стучали по клавишам пишмашинок, будто наперегонки печатая документы, в углу мигала и пищала большая армейская радиостанция, а на монументальном письменном столе, время от времени просыпаясь, шипели рации милицейского образца: «Докладывает два-три-пятый. Объект движется по Одесской в сторону рынка. Берем в «вилку». Прием» - «Два-три-семь – два-три-пятому. Будьте осторожны. Как поняли? Прием» - «Вас понял, два-три-семь. Конец связи».
На стене висела большая карта Николаевской области и потрепанный план Первомайска, истыканный булавками-флажками. Некоторые районы города дежурные тщательно заштриховали красным карандашом – проверено, Михи нет.
Марина нахохлилась. Неласковая усмешка заиграла на ее губах с ямочками в уголках рта. «Росита» тут же стерла улыбочку, поймав цепкий взгляд Олейника, начальника областного УКГБ.
- Здравия желаю, товарищ полковник, - четко сказала она.
- И вам не хворать, товарищ старший лейтенант, - ухмыльнулся полковник. – Шо, не верите в нашу окончательную победу?
- Победа будет за нами, - спокойно проговорила Исаева, - вот только приблизят ли ее поиски? Что-то мне не верится!
- Возможно, - неожиданно легко согласился Олейник. – А шо еще, кроме заряда пессимизма, вы привезли нам из Москвы?
- Идею.
- Подбросьте!
Марина сняла дубленку и пристроила ее на старую вешалку.
- Я подумала, что мы зря тратим время, выслеживая неизвестно кого, - энергично заговорила она, поправляя прическу. – Наблюдаем за подозрительными, ведем их, а в итоге все зря. Между тем, в Первомайске орудуют агенты Моссада, их тут трое или четверо, и двоих из них наши уже как будто вычислили…
- Одного, Мариночка, - извиняющимся тоном вмешался седой аналитик, прогоняя сон с помощью крепчайшего чая, заваренного в огромной кружке. – След второго мы потеряли, матерый иудей попался.
- Ну, пусть одного! Василий Федорович, я что предлагаю… - Исаева взяла паузу, облекая голую идею в слова. - Давайте пока оставим нудное прочесывание школ, техникумов и прочих училищ. Сосредоточимся на поиске моссадовцев. Только чтоб никаких арестов и «прямых действий»! Они же тоже выслеживают Миху? Ну, вот! А мы будем следить за ними.
- И агенты Моссада приведут нас к объекту, - заключил полковник. – Недурно. Принимается. «Семерку» мы переключим на матерых иудеев, а вы, товарищ старший лейтенант, продолжайте нудное прочесывание.
- Есть, - вздохнула Марина.
Тот же день, позднее утро
Москва, госдача «Сосновка-1»
- Ну, ни пуха! – бодро сказал Данилин, провожая меня.
Запахнув телеса в махровый халат, он возбужденно перебирал босыми волосатыми ногами, будто приплясывая.
- К черту! – бросил я через плечо, толкая тяжелую лакированную створку. Выскочил в коридор и притворил ее за собой – замок звучно лязгнул, словно зубами клацая.
«Ура! Свобода!» - обдало меня великолепным ощущением детского торжества.
«Мам, я погуляю!» - кричишь ты скороговоркой и быстро, пока родители не опомнились, захлопываешь дверь, оставляя за нею папину строгость, мамину заботу - и недоделанные уроки. Заходясь от восторга, ссыпаешься по лестнице, прыгая через три ступеньки – и вырываешься во двор, на улицу, где распахиваются необъятные просторы Большого Мира…
Ковровая дорожка глушила шаги, и я припустил к лифтам бегом – десять скоро, Револий Михайлович обещал вот-вот подъехать. Лучше обождать, чем опоздать!
У выхода в холл я солидно притормозил. Представительный дедок в кашемировом пальто, терпеливо ожидавший лифта, глянул на меня снисходительно: эх, молодость…
Отдаленный гул лифтовой кабины стал слышнее. Грюкнуло, звякнуло, и дверцы разошлись, выпуская целую толпу смуглых южан, обвешанных тюками и расшитыми сумками, галдящих на всех наречиях солнечного Узбекистана.
Когда мы с дедком спустились вниз, то сразу окунулись в те же гомон и бестолковую суету – в Москву понаехали делегации какого-то очередного съезда или слета. Маневрируя в разгоряченной толпе, увертываясь от пухлых чемоданов, я выбрался на улицу. Глотнул свежего воздуху и покрутил головой, высматривая зеленые цифры на табло. Десять ноль-ноль.
Револий Михайлович слово сдержал – подкатила новенькая «Волга», блестя черным лаком и сверкая хромом. Генерал сам сидел за рулем – переодетый в штатское, он выглядел почти по-домашнему. Этакий начальник среднего звена, уже в возрасте.
Провожаемый завистливыми взглядами делегатов, я плюхнулся на место рядом с водителем, окунаясь в запахи тисненой кожи и дорогого табака. Весело улыбнувшись, Суслов протянул мне руку, и я ее крепко пожал.
- Очень рад вас видеть, Миша! – сказал он с настроением. – Если позволите, я вас похищу и увезу!
- Похищайте, - махнул я рукой, расслабленно откидываясь на спинку.
Револий Михайлович коротко хохотнул и тронул машину с места, потихоньку разгоняясь. Было заметно, что он наслаждается ездой, самим владением машиной - это была единственная роскошь, которую позволил ему всесильный отец.
Поглядывая в зеркальца, вертя головой, генерал на секундочку снял руку с баранки и ткнул большим пальцем себе за спину:
- В багажнике у меня ваша микроЭВМ[4] и… еще один «Коминтерн». Мы его только наполовину собрали, не успели просто. Хотели оставить себе, а прототип вернуть. Ну, я уж не стал дожидаться понедельника, решил вот вас поэксплуатировать!
Похоже, генерал обращал в шутку свои извинения – в его веселом голосе проскальзывала неуверенность.
- Дособирать? – ввернул я перл. – Да не вопрос! Было бы из чего.
- Все есть! – с забавной гордостью сказал Револий Михайлович и мягко добавил газку. – Целый ящик!
Движок зафырчал с металлическим призвуком, а я малость заностальгировал – когда сдавал на права в девяностых, мучал именно ГАЗ-24, судорожно тиская руль и нещадно паля сцепление…
- Программы – вот, что главное! – Переключив передачу, генерал поднял руку, указуя пальцем вверх. – А они просто чудо!
- Не смущайте меня, - ухмыльнулся я, и Суслов захохотал. – Моего личного участия в этом чуде не так уж и много, просто довел до ума кое-какой софт, как американцы выражаются. Но, все равно, приятно. Хотя, если честно, программирование – это самое легкое, Револий Михайлович. Не верите? Да правда! Сейчас надо решать задачку посложнее: как использовать эти мои чудо-программы, как их распространить, чтобы они заработали по-настоящему?
- Мысли есть? – деловито спросил директор ЦНИИРЭС.
Я важно кивнул, подпуская в свой чересчур взрослый образ немного нарочитой детскости.
- Нужно срочно выпускать гибкие магнитные диски… - начал я вдумчиво, лапая справа ремень безопасности – и тут же вспоминая, что на «Волгах» он появится лишь два года спустя. – Э-э… чтобы записывать на них готовые программы. Ну, и раздавать спецам.
- Шугарт из Ай-Би-Эм вроде предлагал восьмидюймовый ГМД,[5] - заметил генерал.
- Я в курсе, - солидно сказал я, - но диск в три с половиной дюйма выйдет куда удобней.
- Это… вот столько? – Револий Михайлович развел пальцы.
- Около того, - кивнул я. – Сам ГМД запихнуть в жесткий пластмассовый корпус и приделать, такую, металлическую втулку с установочным… установочной дыркой. Накопитель захватит втулку - и по этой проймочке правильно выставит диск.
- Ага… - протянул генерал, соображая. – Ага… Тогда не надо делать отверстий в самом ГМД.
- Так именно! – с жаром воскликнул я.
Мы с чувством, с толком, с расстановкой обсудили конструкцию дискеты, а «Волга» тем временем выскочила на Рублевское шоссе, промчалась с ветерком и, не доезжая до МКАД, свернула к госдаче Михаила Андреевича Суслова.
Меня, привыкшего к помпезным дворцам и безвкусным замкам на Рублевке, «Сосновка-1» ничем особенным не поразила. Обычная дача, добротный дом в два этажа, срубленный еще до войны. Зато воздух тут – не надышишься. Настоянный на хвое вековых сосен, с резковатым снежным привкусом, он лился в грудь свежо и обильно.
- Мы тут с женой все лето живем, - оживленно сказал Револий Михайлович, выходя из машины, - а зимой только по выходным наезжаем. Дима, привет!
Поздоровавшись с охранником, генерал проводил меня в дом.
- Тут столовая, гостиная, кухня, бильярдная, - обвел он рукой пространство первого этажа. – Вон там моя комната… Здравствуйте, Нина!
Выглянувшая из кухни горничная, немолодая женщина, склонная к полноте, сразу заулыбалась.
- И вам здоровьичка, Револий Михалыч, - сказала она напевно, вытирая руки о передник. – Кушать не хотите?
- Лучше я потерплю! – рассмеялся Суслов. – А то опять от Оли выговор получу – за кишкоблудство!
- Обед ровно в час, - напомнила Нина и шутливо добавила: - Явка строго обязательна!
- Так точно! – по-армейски отчеканил генерал. Посмеиваясь, обернулся ко мне: - Или давай в гостиной разместимся?
- Давайте, - согласился я, осматриваясь, - там вроде посветлее…
Если обстановка дачи и впечатляла, то скромностью – во всех комнатах стояла казенная мебель с инвентарными бирками, зато всех лет выпуска, даже довоенного стиля попадалась – тяжелая, основательная, сбитая из клееного щита. На стенах висели дешевые литографии – и много, очень много книг. В шкафах, на полках, на столе и даже на подоконнике.
Из простенького образа выпадали высокие напольные часы английской работы в корпусе красного дерева. Медный маятник качался столь мерно, что, чудилось, растягивал секунды.
- Я никому не помешаю? – деликатно поинтересовался я, снимая куртку.
- Нет-нет! – замахал руками Револий Михайлович. - Отец задержится в ЦК до вечера, а моя Оля только завтра приедет. Она в журнале редакторствует, работенка хлопотная… Сейчас я притащу ящики!
- Да я сам…
- Тогда я за инструментом!
Розовощекий крепыш Дима Селиванов помог мне занести оба картонных ящика, набитых электронным барахлом, а генерал уже вовсю суетился, разогревая паяльник, настраивая осциллограф и прочий набор истинного электронщика.
Я спокойно отнесся к тому, что директор института у меня на подхвате, но нельзя же выходить из роли одаренного переростка! И мне пришлось иногда изображать смущение, да разыгрывать неловкость – Револий Михайлович от такой подачи делался еще благодушней, словно вальяжный столичный дядя, привечающий племянника из глубинки.
- А вот корпус! – генерал с гордостью водрузил на стол ящик из полированного дерева. Внизу тускло поблескивали накладные буквочки, складываясь в «Коминтерн-1». – Сказать по правде, моих ребяток прямо восхитила системная шина, а еще им понравилась отдельная клавиатура. Даже не сама клавиатура, а то, что у нее свой контроллер. Очень все… технологично!
Я скромно улыбнулся, полностью погружаясь в сборку второго экземпляра микроЭВМ, время от времени выныривая на поверхность обычной жизни. Набрасывал на листочке схему дискеты («Тут вот защитная, такая, шторка открытой области корпуса… А это – я вот так, сбоку, обозначу – антифрикционная прокладка… В этом вот уголку – ма-аленькое окошко такое – для определения плотности записи…»). И сам дисковод, то бишь НГМД начертил, коряво, правда.
На большее пока не решался, и без того засветился по полной, а судьбы вундеркинда я себе не желал. Все эти юные дарования, гении-малолетки вызывают у публики опасливое, даже болезненное любопытство, как уродцы из кунсткамеры. Ребенок, который вместо игры в догонялки штудирует учебник физики – явное отклонение от нормы. Интерес к нему будет, а доверие?..
Поморщившись, я погладил щеку – зуб давал о себе знать. Он еще на Новый год заныл, стоило мне надкусить холодный мандарин. Цыкая, я потрогал больное место кончиком языка, нащупывая дырочку. Только этого мне еще и не хватало! Воображение тут же представило все в красках – зловеще ухмылявшегося стоматолога с орудием пытки – бор-машиной, холодно поблескивавшей никелем. Вот он надевает маску на рот, чтобы больному не был виден садистский оскал, жмет ногой педаль – и противнейшее жужжание скоро заполнит весь череп, пронзит острой, невыносимой болью… А шприца с обезболивающим и близко нет!
Парадокс: у постороннего я могу инфаркт замедлить, а себе даже зуб паршивый залечить – никак. Опыты на себе я ставил – вавку удалял на ноге, порез на руке. Однажды расхрабрился – решил камни в желчном пузыре растворить. Боль такая приступила, что я рычал и потом исходил. А вот зубы лечить не брался – слишком они близко к мозгу. Задену еще…
Вполне допускаю, что самоисцеление для меня – пустяк, на самом-то деле, просто я не умею лечить иначе, чем руками.
Я задумался, неосознанно трогая больной зуб кончиком языка. Может, еще один опыт поставить? «Зарядить» воду.
Оставив паяльник, я решительно протянул руку к большому блюду с парой стаканов и бутылочкой «Боржоми». Набулькав полстакана, взял его в руки.
Годами я отбрыкивался от подобного эксперимента. Не потому, что боялся, просто неприятно уподобляться Чумаку и прочим «биоэнергоинформационным фрикам». Но я-то целитель настоящий! Вдруг, да получится?
Пожав плечами, я обнял стакан ладонями, будто грея, и чуть напрягся, напитывая минералку своей энергией. И снова покривился, уже не от боли, а от незнания. Юзать юзаю, а как я эту самую энергию вырабатываю, как в ход пускаю, лечу как – понятия не имею.
Набрав воды в рот, пополоскал – и проглотил. Посмотрим, что выйдет… Поболтав минералкой в стакане – оставалось больше половины – я поискал горшки с цветами, чтобы вылить, не нашел, и выглянул на крыльцо. Около ступенек, в позе усталого сфинкса возлежал Джульбарс, здоровенная дворняга. Взгляд собачьих глаз был тускл, да и вела себя животина вяло.
- Заболел, псина без бензина? – спросил я с сочувствием.
Пес лишь хвостом шевельнул. Не долго думая, я вылил «живую воду» в относительно чистую собачью миску. Эффект оказался неожиданным – Джульбарс резко встрепенулся. С трудом поднявшись, он жадно нюхнул воду – и сразу заработал языком, лакая, а потом еще долго гремел посудой, вылизывая все до капли.
Воззрился на меня – и преданно завилял хвостом.
- Выздоравливай! – сказал я, и вернулся в дом.
Часа два мы с генералом просидели в гостиной, ударными темпами собирая микроЭВМ и захламляя большой стол, как вдруг Револий Михайлович встрепенулся.
- Так рано ж еще… - пролепетал он, медленно привставая со стула.
Недоумевая, я глянул на него, а затем посмотрел за окно. Во двор плавно въезжал громадный приземистый «ЗиЛ», бликуя зеленоватыми пуленепробиваемыми стеклами. Генерал растерянно покрутил головой, словно озорник, боящийся родительского гнева.
- Я намусорил, я и уберу, - успокоил его, откладывая дымящийся паяльник, и делая вид, что ничего не понимаю. В сыновней почтительности Суслова-младшего доминировали вынужденное послушание и робость перед строгим отцом. Но не демонстрировать же мне свой житейский опыт! Приятно это будет Револию Михайловичу? То-то и оно.
Со двора донеслись громкие голоса, дверь распахнулась и в гостиную шагнул высокий сухопарый человек с тонкими чертами умного лица. Быстрый и острый взгляд его светлых глаз за толстыми линзами очков вызывал ощущение неуюта.
- Доброго дня, Револий, - проговорил Михаил Андреевич Суслов, по-горьковски окая. Стащив на ходу тяжелое пальто с каракулевым воротником, он передал его на руки сыну. – У нас гости?
Михаил Андреевич снял папаху-пирожок и длинными худыми пальцами пригладил непослушную белую прядь.
- Здравствуйте, молодой человек, - сказал он церемонно, не меняя бесстрастного выражения на худом лице с высокими скулами, малоподвижном, словно каменном. Я встал.
- Здравствуйте, Михаил Андреевич, - сказал вежливо, как мальчик из хорошей семьи, и тут же все испортил, добавив простовато-местечковое: - Извините, что насвинячил…
Суслов даже не улыбнулся. Вопросительно повел бровью, и с облегчением приземлился на скрипучий венский стул. Я тоже присел.
- Это Михаил Гарин, - храбро вступил генерал, - он участвует в смотре научно-технического творчества молодежи на ВДНХ. Лауреат!
Я с сомнением посмотрел на Револия Михайловича, а Суслов-старший обратился ко мне:
- Тёзка, значит? – повернувшись к сыну, он проговорил: - Извини, что помешал прогрессу. Сердчишко забарахлило, пришлось уйти пораньше. А Борис Александрович сюда сразу, на свежий воздух…
Плотный, налитой здоровьем начальник охраны, стоявший у дверей, наметил улыбку.
- Тогда закругляемся, Миша, - бодро сказал генерал. – Тем более, обедать пора. Полпервого уже!
- Пожалуй, - поддакнул Михаил Андреевич, сдержанно кивая.
Я отнес недоделанный «Коминтерн-1» в «генеральскую» комнату, и стал аккуратно складывать детали в картонную коробку, исподволь наблюдая за Сусловым.
Оказалось, что ничего общего у этой исторической личности ни с парадными портретами, ни с плохонькими фотографиями не имеется. Передо мной сидел пожилой, усталый человек, обладавший огромной властью, но ничего не взявший для себя.
Либеральные газетенки из себя выходили, высмеивая Суслова, обзывали его «серым кардиналом» и «человеком в галошах» - за привычку носить грязевики в дождливую погоду. Раз уж не воровал человек, не подличал, то хотя бы над его старомодностью поиздеваться! А по мне, так с Михаила Андреевича хоть «икону стиля» пиши – строгий темный костюм сидел на нем идеально, рубашка безупречно свежая и отутюженная, в манжетах золотые запонки с русскими камушками, и галстук хорошо подобран.
Пожилой джентльмен из старинного рода. Даже так – лорд.
Суслов-младший с начохраны удалились, и «тёзки» остались одни.
- Комсомолец? – поинтересовался Михаил Андреевич, поворачивая ко мне седую голову.
- Конечно, - ответил я и не удержался, похвастался зачем-то: - Все лето провел в стройотряде, на ударной комсомольской.
- Молодец! – одобрил «серый кардинал». - Студент?
- Школьник. Девятый класс.
Не думаю, что моя персона вызывала у собеседника большой интерес. Просто Суслов пользовался возможностью «сходить в народ», пообщаться с низами.
- Линию партии поддерживаешь и одобряешь? – продолжил Михаил Андреевич. В его голосе чувствовалась этакая рассеянная снисходительность. Ла-адно…
Я медленно выдохнул и признался честно:
- Не совсем.
Суслов неподдельно удивился – и встрепенулся, как гончая, учуявшая волка. Взгляд его стал зорким, а веки дрогнули, нагоняя прищур.
- Вот как? – медленно проговорил он. – И в чем же у комсомольца Гарина разногласия с политикой партии?
Я оставался спокоен. Мои слова вовсе не были оговоркой, я сознательно нарушал правила игры. Если Михаилу Андреевичу хватает общения с молодежью в стиле «Будь готов! – Всегда готов!», то мне этого мало.
Усилием воли «просканировав» собеседника, убедился, что Суслов не испытывал ко мне враждебности. Я лишь разбудил в нем легкое беспокойство – и жгучий интерес. Не такой уж он твердокаменный, каким хочет казаться!
Наверное, будь на моем месте взрослый из тех, кого упоминают в последнюю очередь, небрежной фразой «…и другие официальные лица», Михаил Андреевич вел бы себя куда жестче. А с юноши, с дитяти неразумного что взять? Но воспитательную работу провести он просто обязан, хотя бы как старший товарищ…
- О какой политике партии может идти речь, если внутри КПСС запрещена демократия? - хладнокровно начал я. – Да пусть в партии организуются разные фракции, платформы или, там, течения! Пусть они борются между собой, соревнуются и конкурируют! Вот это и будет политическая жизнь. А сейчас ее нет! Грызня между группировками в ЦК – не из той оперы…
- Погодите, погодите! - нахмурился Суслов. – Вы что предлагаете? Отменить резолюцию «О единстве партии»?[6]
- Именно! Или, по-вашему, она усилила КПСС?
- Конечно! – убежденно сказал «главный по идеологии».
- Нет! – резко опровергнул я. - Партия стала слабее. Ведь вы же полностью утратили опыт политической борьбы! И теперь уже никак не сможете противостоять ни манипуляциям извне, ни предателям в самой КПСС!
- К-какие предатели? – еле выговорил ошарашенный «тёзка». – Вы о чем? Или, тогда уж, о ком?
- Я о тех, для кого партбилет всего лишь пропуск во власть, чтобы вволю загребать матблага под седалище! – раздельно сказал я, словно пробуясь на роль трибуна. - У них нет ни чести, ни совести нашей эпохи! Что же касается ума, то где же партии его взять, коли разномыслие - табу? Думающих коммунистов полно, но они помалкивают, как всякая массовка. Только и знают, что горячо поддерживать да одобрять!
Суслов начал сердиться. Его лицо налилось нездоровым румянцем, а светлые глаза как будто потемнели.
- Фракций ему не хватает! – воскликнул он, негодуя. - А еще комсомолец!
- Фракций не хватает КПСС! – резво отвечаю я. - Когда правящая группа одна, и никто ей не оппонирует – политики нет!
- Вы плохо учили историю! – в запале сказал Михаил Андреевич. – Резолюцию «О единстве партии», между прочим, приняли после Кронштадтского мятежа!
- А не надо было доводить народ до бунтов! – повысил я голос. - Или вы полагаете, что все у нас в полном порядке, и завоеваниям Великого Октября ничего не грозит? Да вы оглянитесь – народное хозяйство настолько увязло в кризисном болоте, что лет через пятнадцать бульки пойдут, и мы дождемся контрреволюции!
Тонкие губы Суслова искривила бледная, дерганая усмешка.
- С чего вы взяли? – нервно выпалил он. – Кто вам наговорил все эти глупости?
- Ой, только не ищите за моей спиной вредителей-диверсантов, их там нет, - ехидничаю я и затеваю провокацию: - В экономике нашей ужас, что творится! Диагноз неутешительный, а рецепт один – приватизировать предприятия в тех отраслях, что ориентированы на конечный потребительский спрос, а частную собственность разрешить… ну, пусть с ограничением размера капитала.
Суслов поджал губы, поглядывая на меня со смесью сдержанного неодобрения и задумчивого созерцания.
- Молодой человек, - прохладным голосом выговорил он, - то, что вы предлагаете, не реформа, а покушение на устои марксизма-ленинизма.
Я облегченно вздохнул: наконец-то прозвучал «последний довод»!
- Значит, и учение Маркса подлежит совершенствованию! – заявляю решительно. - Гегель правильно писал – развитие включает отрицание. Но если вы ничего не отвергаете, ничего не пересматриваете, то какое может быть развитие?
- Пересмотр основополагающих идей – это, вообще-то, ревизионизм, - холодно заметил главный идеолог.
- Не согласен! – живо возразил я. - Посмотрите сами, разве Ленин использовал марксизм в чистом виде? Нет, он творчески переработал учение, ведь ни Маркс, ни Энгельс не допускали того, что в России, аграрной феодальной стране, вообще возможно построить социализм, разве что лет через сто пятьдесят. А Владимиру Ильичу это удалось!
Михаил Андреевич замер. Еще в далекой молодости его пленил марксизм - своею верностью, предельной истинностью, и он всю свою жизнь положил на то, чтобы сберечь те самые устои, на которые покусился наглый мальчишка-лауреат.
- И почему бы вам, Михаил Андреевич, - молвил я вкрадчиво, - не стать тем человеком, который переосмыслит наследие Маркса и Ленина, приведет его к тождеству с нынешней реальностью?
Суслов облизал пересохшие губы, и вдруг его моложавое лицо как-то разом постарело, обрюзгло. Михаил Андреевич застонал, стон оборвался хрипом.
Я метнулся к нему, поминая черта, рывком расстегнул пиджак и положил ладонь на впалую грудь, успокаивая трепетавшее сердце, расширяя сосуды. Атеросклеротические бляшки – да целые бляхи! – медленно таяли, как рафинад в кипятке, распадаясь на безобидные углеводики.
«Инфаркт миокарда! - хмурился я, «читая» старый, запущенный организм. – Сейчас мы его… Кислородом по некрозу… Вот та-ак… Что тут еще? Сахарный диабет II типа… Последствия туберкулеза – вот почему он так простуды боится… Ладно, с туберкулезом потом… Атеросклероз сердечных сосудов… Коронарная недостаточность… Стенокардия сильнейшая…»
Моя правая ладонь огладила левую руку Суслова, снимая боль. Минут пять я лечил старый, запущенный организм.
- Лучше? – обронил напряженным голосом.
- С-спас-сибо… - выдохнул Михаил Андреевич. – Отпустило, вроде. И рука не болит… К-как это у вас получается? В-вы, как тот монгольский знахарь…[7]
- Скорее, как филиппинский хилер, - хмыкнул я невесело. Ойкнул про себя, но постарался успокоиться: вряд ли Суслов свяжет мой промах с кодовым названием операции КГБ. – Я редко прибегаю к этим… э-э… фокусам, и никто о них не знает. Даже папа с мамой! Михаил Андреевич… - я заговорил просительным тоном ученика, отпрашивающегося с урока: - Большая к вам просьба – не рассказывайте, пожалуйста, никому о лечении. А то, боюсь, запрут в лаборатории и станут изучать!
Суслов сделал глубокий вдох, напряженно прислушиваясь к себе, но нет, сердце не сдавало, и он окончательно расслабился, обмяк даже.
- Ладно, тёзка, не выдам.
[1] Реконструкция начнется лишь в 1983 году.
[2]Е.И.Первенцев, начальник 7-го отдела Второго главного управления КГБ. ВГУ отвечало за контрразведку, а его 7-й отдел занимался контрразведкой на канале кратковременного пребывания иностранцев в СССР.
[3] Штарм (воен. жарг.) – штаб армии.
[4] Термином микроЭВМ советские инженеры обозначали персональные компьютеры.
[5] Так называли дискету в отечественных разработках, а дисковод именовался НГМД – накопитель гибких магнитных дисков.
[6] Принята на Х съезде РКП (б) в 1921 году.
[7] Существуют свидетельства того, что Л.И.Брежнева в 70-е годы лечили целители из Монголии.
Глава 2
Глава 2.
Суббота, 4 января 1975 года, вечер
Москва, улица Чайковского
В московском посольстве Джек Даунинг числился гражданским помощником атташе по вопросам обороны, хотя его принадлежность к ЦРУ особым секретом не являлась. Во всяком случае, в КГБ об этом знали. Поначалу такая осведомленность чекистов пугала Джека, он чувствовал себя голым, окруженным плотной толпой хмурых мужиков в ушанках, беззащитным и беспомощным.
Но потихоньку прежний страх ушел. Говорят, новобранцы, попадая на войну, шарахаются от каждой пули, но потом, обвыкнув, уже не обращают внимания на зловещий посвист.
А ля гер ком а ля гер, как говорят французы, а разведчик всегда на передовой…
Бездумно поглядев в окно, где затаилась большевистская Москва, выдавая себя лишь фонарями, да редким потоком машин, Даунинг уныло вздохнул.
В свете фар автомобили переливались разноцветным лаком, блестели никелированными решетками радиаторов, бликовали стеклами, а проводишь их глазами – и только зловещие красные огни стоп-сигналов разгораются…
Цэрэушник встрепенулся, и решительно задернул шторы. Упруго пройдя к большому столу с массивными тумбами, вероятно, происходившему от бегемота, он швырнул на полированное дерево тощую папочку, переданную ему резидентом, и опустился в мякоть пухлого кресла. Подумал – и придвинулся поближе, вытащил из папки первый лист. Вверху и внизу страница была помечена грозным SECRET.[1]
В третий или в четвертый раз Джек пробежал глазами убористый текст, выжимку из разных источников. В основном, информация поступала от израильтян. Было похоже, что парни из Моссада весьма впечатлились произошедшими событиями, раз уж назвали свою операцию кодовым словом «Машиах».
Ну, а что? Понять моссадовцев можно – этот Миха и болезных излечивает, да таких, что ни один врач не возьмется, и очень много знает. Слишком много.
Даунинг привстал, дотягиваясь до атласа, потянул на себя… Как всегда, этот географический талмуд с треском развалился – давно оторвавшийся переплет спланировал на пол.
- Ч-черт…
Джек порылся в атласе и открыл его на нужной странице. Юг России. Где тут этот Первомайск? Вот Одесса, Николаев…
А, вот он, на самом севере Николаевской области, у реки Южный Буг. Разведчик задумался, задрав подбородок и выпятив челюсть. Подвигал ею и скосил глаза на календарь, с которого игриво улыбалась Рэкел Уэлч. Кого бы привлечь?
На ум сразу же пришли бандеровцы или мельниковцы из ОУН – эти отморозки давно в разработке. Операция под кодовым названием «Аэродинамик» мало-помалу переходит в активную фазу, ЦРУ пестует не только отребье из украинских эмигрантов, но и «подпольные группы» в УССР. Все бы о`кей, но Даунинг не верил официальным отчетам.
Как правило, «хорошо организованное подполье» создавалось чекистами из КГБ, дабы впечатлить заокеанских кураторов – пусть штатовцы зря деньги выбрасывают на фиктивную «партизанскую войну против советского режима»!
Джек задумчиво потер зудевшую кожу на подбородке, и поморщился – ох, уж эти «безопасные» бритвы! Не спасешься потом от раздражения. Советским забористым «Шипром», что ли, прыскать?
«Продирает до слез…»
Сложив ладони и приложив их ко лбу, словно вознося моление Будде, Даунинг перебирал варианты. Хм… Как будто у него богатый выбор…
Покусывая губу, Джек барабанил пальцами по носу, а после положил ладони на край стола, изображая тапёра.
«Не стреляйте в пианиста, он играет, как может…»
Ну, все, хватит жадничать! Хочется тебе или не хочется, а придется будить «спящего агента». Вздохнув, Джек порылся в папках и откопал нужную. Агент «Вендиго».
Даунинг усмехнулся. Этот тип, когда-то завербованный им, сам выбрал себе оперативный псевдоним, толком не понимая, что это за броское и звонкое слово. А всего лишь дух-людоед из индейских мифов!
Глянув на первую страницу, Джек мигом оживился. Бинго!
Агент «Вендиго» родился в Первомайске, переехав в Николаев с родителями после окончания пятого класса!
- От-тлично!
Подхватив папочку, Даунинг покинул свой тихий закуток и зашагал по длинному коридору, направляясь на доклад к шефу – устроить побудку «агенту глубокого залегания» может только резидент.
Из кабинета Дэвида Келли выпорхнула встрепанная Марта, держа на весу солидную пачку бумаг.
- Как шеф? – перехватил ее Даунинг.
- В депрессии! – хихикнула Петерсон, тряхнув кудряшками.
Джек опасливо просунулся в дверь, наблюдая резидента ЦРУ, глубокомысленно созерцавшего потолок, и стукнул костяшками в створку – тут, наверное, передался русский политес.
- Можно?
- Заходи, Джек, - откликнулся Келли скучным голосом. – Что нового?
- Ничего особенного, Дэвид, - бодро ответствовал помощник атташе. - Я насчет операции «Некст». Собираюсь задействовать агента глубокого прикрытия. Ты как?
- Кого именно? – спросил резидент, продолжая блуждать взглядом по потолку.
- Некто Степан Вакарчук, инженер Черноморского судостроительного завода в Николаеве, - заговорил Даунинг официальным тоном. - Охотно пошел на сотрудничество, завербован в шестьдесят восьмом году. Передал нам ценную информацию по советским авианесущим крейсерам проекта одиннадцать-сорок три «Кречет» и атомному авианосцу проекта одиннадцать-шестьдесят «Орел». КГБ слишком рьяно стал копать, и мы приняли решение заморозить контакты на пару лет. Вакарчук родился в Первомайске, и будет очень легко залегендировать его появление в городе, где скрывается объект «Миха».
- Объект «Миха»… - механически повторил резидент, и неожиданно встрепенулся, сел поудобнее и сложил руки на груди. – Присядь, Джек. В отличие от тебя, у меня новости имеются.
Даунинг нащупал кресло за спиною, и примостился с краю, выжидательно глядя на шефа.
- Ситуация резко осложнилась, Джек, - проговорил Келли, умащиваясь и поправляя пиджак. – Моссад – это ладно, я был готов к тому, что мы пересечемся с израильтянами, но они хоть какие-никакие, а союзники. Зато русские… Они очень активны и… Ну, это все бла-бла-бла. А вот тебе факты. Помнишь, мы все в затылках чесали, не разумея, куда пропал генерал Калугин? Потом пришла информация, что этот ценнейший агент то ли убит, то ли сам помер. Так вот, выяснилось, что его застрелили осенью в этом самом Первомайске, причем из табельного оружия самого генерала!
- Ого! – не удержался Джек.
- Вот тебе и «ого», - сухо сказал Келли. – Есть подозрения, что это убийство связано с операцией «Хилер», которую КГБ ведет наперегонки с Моссадом, а теперь и с ЦРУ. Русские тоже ищут Миху!
- Но что Калугину было делать в провинциальном городе? – недоуменно сморщил лоб Даунинг. – Если только…
- Ну-ну! – подзуживал его Дэвид со слабой улыбкой.
- Если только это не связано с Михой, - осторожно договорил Джек.
- В точку! – прищелкнул пальцами Келли. – Информации по убийству Калугина очень мало. Известно лишь, что генерал с кем-то встречался в Первомайске, где-то на окраине этого городишки, на берегу Южного Буга. А потом тело Калугина выловили ниже по течению, с двумя дырками – в колене и во лбу.
Резидент сморщился, словно лимонную дольку ухватил. Достав расческу, он тщательно причесал редеющую шевелюру, а затем взялся чистить гребешок от волос. Даунинг терпеть не мог эту привычку шефа, но крепился. – Буди своего «спящего», - проворчал Келли, свирепо подув на расческу, и спрятал ее обратно в карман. – Если он хоть что-то разнюхает, и то польза.
- Да, сэр, - чопорно ответил Даунинг.
Воскресенье, 5 января 1975 года, день
Московская область, «Сосновка-1»
Хозяева недолго уговаривали меня остаться на ночь, я согласился сразу. Разве сравнишь гостиницу, даже классную, с ночевкой на даче, когда в приоткрытую форточку долетает не вечный гул мегаполиса, а тихое шуршание сосен, чью хвою перебирает студеный ветерок? К тому же, кроме получения удовольствия, надо было и пользу принести…
Наш с Леночкой план сбывался, хотя и не в том варианте, в каком был задуман. Рожкова рассчитывала на Андропова, и даже подсказала точное время и место, где бы я мог пересечься с Юрием Владимировичем.
Это все, конечно, очень здорово, но председатель КГБ заматереет, как политик и государственный муж, лишь года через три. Пока же он не готов взять на себя ответственность за советский народ и его социалистическое отечество. Андропов всего чуть больше года назад вошел в Политбюро, и в Комитете за ним присматривают особы, приближенные к Леониду Ильичу.
Тут сама собой напрашивается параллель с военным временем. Прославленный Черняховский командовал фронтом в сорок четвертом, и стратегом был хорошим, и солдат берег. Молодец, короче. Но разве можно было его назначить комфронта в сорок первом? Никак нельзя! Иван Черняховский тогда в полковниках ходил, дивизией командовал. Позже, на генеральских должностях, ему армию доверили. Так и рос человек, овладевал наукой побеждать, опыта набирался.
С Андроповым та же история. Ныне он – одиночка, не входит ни в какую группировку внутри ЦК, зато предан Брежневу. Юрию Владимировичу, чтобы занять место генсека, нужно либо дожидаться, пока оно станет вакантным, либо освободить его, совершив переворот. О свержении можно, разве что, помечтать перед сном…
Андропов как тот богатырь на распутье: «Налево пойдешь – коня потеряешь. Направо пойдешь – голову сложишь…» Уготован Ю Вэ и «прямой» путь - примкнуть к «хохлам» во главе с Черненко, помышлявшим о замене генсека. И оказаться на вторых, если не третьих ролях.
Юрий Владимирович – фигура важнейшая, но не в данный «исторический момент». Хотя мой план, мой проект реализуется далеко не сразу, года два уйдет на подготовку, да раскрутку. А там как раз и пригодится товарищ Андропов…
Все эти дела мы с Леночкой обсудили давным-давно в будущем (ах, какой оборот!). Я ей сказал тогда, что ставил бы на Брежнева, за ним реальная сила, и не нужно ждать, когда созреют условия – времени нет! Правда, Леонид Ильич не так крут, как Сталин, и почти ничего не решает единолично. Он скорее арбитр, соблюдающий баланс интересов, и придерживается той линии поведения, когда ни одна из элит не задета, и все довольны. Хотя… Ведь это Брежнев убрал, задвинул подальше Шелепина, конкурента, возглавлявшего «комсомольцев» в ЦК. Всей группе шелепинцев устроили тогда тихий разгром – кого-то послали очень далеко чрезвычайными и полномочными, кого-то сняли, лишили, отправили на пенсию… Так что не надо держать «дорогого Леонида Ильича» за добродушного любителя охоты да смачных поцелуев, он и когтист, и зубаст.
«А ты будто сожалеешь! – кисло отмечаю я. - Дескать, не вышло с номером первым, так хоть со вторым номером получилось. Ага, можно подумать, Суслов спит и видит себя моим покровителем. Ничего подобного!»
Мой выход на Суслова – полнейшая случайность, не предусмотренная никакими хитроумными планами, помеченными хоть буквой «А», хоть литерой «Б». Надо сказать большое спасибо пройдошливому Данилину за то, что вывел на меня Револия Михайловича. Мне удалось заинтересовать продвинутого генерала – и вот я смакую благорастворение воздухов в «Сосновке-1»…
- Закончил? – спросил Суслов-младший, перебивая мои мысли.
- Ага, - кивнул я и потянулся, - последнюю прогу ввел. Пойду, погуляю, разомнусь маленько.
- Только далеко не уходи, обед скоро.
- Не пропущу, ни за что!
Подойдя к зеркалу, я открыл рот, так, чтобы никто не видел, и осмотрел, как смог, болевший вчера зуб. Он выглядел здоровым, а дырочка затянулась свежей эмалью. Опыт удался!
Знать бы еще, что именно мне удалось… Структурированная вода – это сказки для убогих, помешанных на фейках о зомби, НЛО и прочей ерунде. Может, я и впрямь зарядил «Боржом»?
Что ж, это расширит мои возможности. «Ах, я коварный!»
Подумав, заглянул к Нине. Горничная куда-то вышла, но в ящике, приспособленном под мусор, нашлась пустая бутылка из-под украинского красного вина «Оксамит» - это было единственное спиртное, признаваемое Сусловым-старшим. Он выпивал его дважды в неделю по рюмочке, стресс снимал.
Я наполнил бутылку обычной колодезной водой и долго водил по ней ладонями, изготовляя «эликсир». Оставлю Михаилу Андреичу на память. И на здоровье!
Накинув куртку, я вышел во двор, шапку натянув по дороге. Участок раскинулся широко, было, где пройтись. Минуя затейливую беседку, добрел до берега Москва-реки, скованной полупрозрачным льдом, как будто застекленной. Нетронутый снег сиял белизной, словно накрахмаленный, а краснокорые сосны полосатили его долгими синими тенями. Порой птица срывалась с колючих ветвей, и вниз просыпались снежинки, опадая серебристым конфетти. Солнце цепляло лучами легкие облачка, опушивая их нездешним сиянием… Картинка!
Вдохнув свежий воздух, словно причастившись свежести, я пошагал по тропе-аллее между деревьев. Дорожку расчистили, а снежок, оставшийся лежать тонким слоем, приятно проминался «прощайками»[2] - за мной тянулись четкие следы «елочкой».
Обогнув молодое деревце, я вышел на круглую полянку, от которой расходилась еще пара исхоженных троп. На одной из них топтался, держась в отдалении, охранник, а по полянке бродил Суслов. В темно-сером пальто, в нахлобученном «пирожке», смахивавшем на меховую пилотку, замотанный в колючий шарф, Михаил Андреевич неторопливо прогуливался, собирая обломанные ветром сухие ветки. Наберет целый «букет» в левую руку, и сложит в кучку. Вот уж кому немецкий орднунг, как родной!
- Помочь? – спросил я.
Суслов как раз нагнулся за очередным сучком и повернул ко мне голову, не разгибаясь.
- А, тезка… - просветлел он лицом.
У меня даже мурашки пошли. «Человек в футляре», как за глаза называли Михаила Андреевича, кажется, покидал свою «тару». Редко кто мог похвастаться, что наблюдал на лице Суслова благодушную улыбку. Обычно «серый кардинал» хранил бесстрастное выражение лица, как воин племени апачей, а если и улыбался порой, то язвительно или равнодушно, просто стараясь быть любезным. И вдруг этот памятник непреклонности ожил!
«А ведь улыбка его здорово молодит», - подумал я.
- Вот, порядок навожу, - сказал Михаил Андреевич, - больше ж некому… Ох, тезка, давненько я не чувствовал себя так хорошо! Гнешься – и не свербит ничего, не колет… Сказка!
Дальше мы пошли вместе. Дима Селиванов топал позади, не мозоля глаза, и делал вид, что его здесь вообще нет.
- Сегодня я здорово выспался, - негромко заговорил Суслов, - хоть и лег поздно, и от мыслей голова гудела, а заснул сразу, как в молодости – не помню даже, чтобы ворочался. Да и под утро изменил своей стариковской привычке – бессонницей маяться. Дрых чуть ли не до самого завтрака! – коротко рассмеявшись, он смял улыбку, и только морщинки в уголках глаз не разгладились в память о хорошем настроении. – Миша, вы думаете по медицинской части пойти?
- Нет, Михаил Андреич, – мотнул я головой, - лучше уж я по компьютерам… э-э… по ЭВМ.
- Ну да, можно было догадаться, - понятливо закивал «серый кардинал». – У меня и сын, и зять с кибернетикой связались…
- С «продажной девкой империализма»? – глупо сострил я, и прикусил язык. А вдруг именно Суслов навесил сей ярлык на «реакционную лженауку»?
- Да нет, - улыбнулся Михаил Андреевич, - приличная девица оказалась!
- У меня такое впечатление, - сказал я, когда перестал ругать себя за дурость, - что вы затрудняетесь, не зная, какое сказать «спасибо».
- Да! – оживился мой спутник. – Именно! Не знаю, как вам выразить свою благодарность, Миша. Ведь вы спасли мне жизнь!
- Не преувеличивайте, Михаил Андреич, - театрально застеснялся я.
- Отнюдь! – живо возразил Суслов. – В какой-то момент… очень тошный момент, когда боль сделалась невыносимой, я вдруг почувствовал пугающий холод. Очень страшно стало, тягостно так… Костлявая прибирала меня! Ни разу в жизни я так не боялся, даже в войну. На фронте я был в самом расцвете сил и не один, с товарищами, а тут… Эта мука… вот уж точно – смертная! – длилась, наверное, секунд двадцать-тридцать, не дольше, а для меня будто целая вечность минула…
- Михаил Андреич, - серьезно сказал я, - если вы хотите меня отблагодарить, то лучше помогите нашим электронщикам. Поддержите Юдицкого, Староса, Пудовкина, Бурцева, Глушкова. Помните индустриализацию перед войной? Тогда поднимали тяжелую промышленность, а сегодня микроэлектронику надо поднимать! В семидесятых ЭВМ важны, как танки и самолеты в тридцатых. Мы, правда, в этом деле поотстали, но ничего, нагоним. Главное, золотые головы есть и золотые руки не перевелись - растут, откуда положено.
Пару секунд Суслов изучал меня серьезным взглядом. Прошелся молча, руки за спину, чуть горбясь. Потом вынул из кармана ломоть хлеба, стал птицам в кормушки крошить. Упитанный снегирь первым явился за угощением, следом робко слетелись две синички.
- Хорошо, - энергично кивнул Михаил Андреевич, наблюдая за пичугами, - я посмотрю, что можно сделать.
- Спасибо.
Главный идеолог страны рассмеялся – это насторожило пернатых, и он смолк, продолжая улыбаться. Перемогая птичий щебет, донеслись детские крики, больше смахивая на боевые кличи команчей.
- Внуки пожаловали! – обрадовался Суслов.
Мы повернули к даче, но первым нам встретился не малолетка, а лохматый Джульбарс. Вывалянный в снегу, пес завизжал, заюлил вокруг хозяина, ластясь и бешено метя хвостом.
- Джулька, Джулька! – смеялся Михаил Андреевич, уворачиваясь от умильной слюнявой морды. Тогда и мне перепало от собачьей преданности – всю куртку мне извозил своими лапищами. А тут и детки подоспели.
Маленького Колю до того закутали, что он еле ковылял. Его степенно вел за руку старший брат, входивший в отрочество.
- Деда Миса! – завопил мелкий, выдергивая ладошку. – Пусти!
Вырвавшись, он бросился к деду, смешно переваливаясь, и тот оживленно наклонился к нему, облапил, со смехом подхватил на руки.
- Деда, ты с-сто? – возмутился Коля с высоты. – Тебе зе низ-зя, я тязелый!
- Уже можно! – рассмеялся Суслов.
На обед подавали пюре с сосисками и наваристый борщ. Суслов не терпел кулинарных изысков, предпочитая простую пищу. Видимо, он полагал, что пристрастие некоторых членов ЦК к икре и поросятам с хреном отдает буржуазностью.
После обеда я стал готовиться к отъезду – упаковал «свою» микроЭВМ, а осциллограф отнес к Суслову-младшему. Выходя из генеральских покоев, наткнулся на самого Револия Михайловича.
- А, вот ты где! – обрадовался он. – А я уж боялся, что уехал! Беги наверх, отец хочет тебя видеть.
- Бегу!
Прыгая через две ступеньки, я взлетел по деревянной лестнице наверх.
- Привет! – улыбнулась мне Майя, шагавшая навстречу. – Ты к папе? Вон его кабинет.
Ей было лет тридцать пять, и мне нравилось, что она относилась ко мне, как к давнему знакомому. От этого пропадало ощущение чужеродности госдачи.
Поблагодарив Майю, я постучался в дверь, отделанную орехом, дождался разрешения, и вошел. Верно говорят, что по обстановке можно судить о хозяине. Шкафы с книгами доминировали в кабинете Суслова, занимая все свободные стены. На письменном столе лежал справочник по видам птиц, а с краю – маленький бронзовый бюстик Горького.
- Звали, Михаил Андреевич?
Суслов сидел не за столом, а в уютном кресле, листая пухлый том сочинений кого-то из классиков. Сняв и удерживая рукой очки в серой оправе, он склонял голову, приближая книгу к тому глазу, что здоровей. Другой видел плохо с молодости – туберкулез дал осложнение, а в войну, когда Суслов кочевал с партизанским отрядом по Северному Кавказу, болезнь обострилась.
- А, тезка, - сказал Михаил Андреевич, откладывая свой талмуд. – Заходи, садись.
Я занял стул – не присел на краешек, сложив руки на коленях, как благовоспитанный мальчик, а удобно устроился, откинувшись на спинку. Ни страха, ни благоговения перед «человеком в галошах», я не испытывал. Мне было интересно с ним, и порой я не слишком следил за учтивостью.
- Второй день чувствую себя совершенно здоровым – великолепное ощущение! - Михаил Андреевич хлопнул руками по острым коленям. - Словно в юность вернулся, когда все нипочем! М-м… Я помню свое обещание, и все равно - огромное тебе спасибо, Миша, ты просто не представляешь, как много ты для меня сделал.
- Разве оперный тенор сам добивается силы и красоты своего голоса? – улыбнулся я, изображая смущение. – Это все наследственность. Со мной то же самое - спасибо моим родителям, что так гены сочлись!
Малость напряженное выражение на лице Суслова смягчилось.
- Скажите, Миша, - медленно проговорил он, - насколько стойки изменения в моем, увы, немолодом организме?
Я принял серьезный вид.
- Михаил Андреевич, за два сеанса я почистил вам сосуды и укрепил сердце, подлечил диабет, но вот справиться с последствиями туберкулеза быстро не получится. Месяца четыре… до полугода организм сам будет залечивать больные места, а потом его надо… э-э… «взбодрить». В принципе, как раз летние каникулы начнутся, и я смогу приехать.
Хорошо ощущая «тезку», испытывавшего неловкость, я не стал дожидаться просьб с его стороны.
- Очень хорошо! – обрадовался Суслов, и даже пошутил неуклюже, что за ним не водилось: - Постараюсь дожить!
«Ничего, - подумал я, - скоро вы у меня анекдоты будете травить!»
Лицо моего тезки дрогнуло, радостное оживление спряталось за тучку легкого замешательства – я уловил, как Михаил Андреевич скрывает смущение и неуверенность.
- Знаете, Миша… - Суслов поднял очки на лоб, двумя пальцами массируя переносицу. – Я настолько привык сдерживаться, что мое хладнокровие порой сродни равнодушию. А вам, так сказать, удалось всколыхнуть этот застойный пруд… - испытав колебания, он все-таки высказался: - Да, я по-прежнему взволнован вашими словами, совершенно неожиданными для меня!
- Вы имеете в виду развитие идей Маркса и Ленина? – осторожно уточнил я.
- Именно! – горячо подтвердил Михаил Андреевич. – Это… - он затряс головой, не находя слов, и отмахнул челку. – Десятки раз я пытался привнести что-то свое в марксизм-ленинизм, но всегда пасовал. Помню, как расстроился в свой последний юбилей – сколько всего пережито, передумано и переосмыслено! Занести бы все на бумагу, сформулировать, сравнить предвидения Маркса с исторической действительностью, выявить новые тенденции, сделать выводы… А сил нет! – Он длинно вздохнул, словно переживая давнишнее разочарование, но бледная улыбка уже трогала его губы. – Привыкнуть не могу никак – волнуюсь очень, но даже голова не болит! Не давит ничего, не ноет… - улыбка растаяла, затеняясь хмурым выражением. - Если я и сейчас не возьмусь… за труд, то ни за что не прощу себе этого. Я почему и спрашивал вас, Миша, о стойкости своего нынешнего состояния – хотел лишний раз услышать, что поправился.
- А я лишний раз скажу, что это в ваших силах – продолжить дело Ленина! – проговорил я с нажимом, наклоняясь для пущей убедительности. – Гарантию даю – здоровья вам хватит. Хватило бы только желания писать от себя, не оглядываясь на классиков, без цитат и догматизма.
Поймал острый взглядец Суслова, и смолк, досадуя – опять маху дал!
- Вы считаете меня догматиком, Миша? – с грустинкой в голосе спросил Михаил Андреевич
- Как только учение Маркса сочтут окончательным, лишенным изъянов и верным на все времена, оно тут же превратится в догмат, - вывернулся я, осторожно подбирая слова. – Вот и докажите, что марксизм жив-здоров! Не окаменел, не закоснел, а развивается вместе с обществом и… нет, не меняется в угоду строю и эпохе, а становится… ну, если тут возможно проводить сравнения с медициной… становится инструментом для точного диагноза и лечения социальных недугов. Должен стать! Не сухой занудной теорией, не собранием пыльных томов, которые никто не читает, а живой, четкой методикой построения высшей формы общества. А то ведь ерунда получается – капитализм эволюционирует, а в марксизме полный застой! Вон, посмотрите на западных рабочих - многие из них владеют акциями той компании, на заводах которой трудятся. Этому уже и название подобрали – народный капитализм. Да, такие работяги – мелкие акционеры, но и они получают дивиденды! То есть, наравне с настоящими буржуями, эксплуатируют трудящихся. Так какие же с них пролетарии? И что об этом говорит марксизм-ленинизм?
- Ничего не говорит, - признал Суслов. Встряхнулся, и уверенно добавил: - Но скажет!
Тот же день, чуть позже
Москва, площадь Дзержинского
Обычно Андропов заканчивал трудиться в пятницу, часов в девять-десять вечера, но иногда заявлялся на работу и в выходные. В субботу обычно занимался делами с одиннадцати утра и до шести, а по воскресеньям мог задержаться на несколько часов.
Вот, как сегодня. Замов своих Юрий Владимирович решил не беспокоить, лишь одного хорошего товарища зазвал, но Василий, верный порученец, уже был тут как тут. И откуда только узнал?
- Да сиди, Василь, - улыбнулся председатель КГБ, входя в приемную и усаживая на место вскочившего было капитана. – Отдыхал бы лучше!
Василий ответил легкой улыбкой.
- Я, в принципе, ненадолго, - продолжил Андропов, отворяя дверь в огромный кабинет, - надо с одним профессором потолковать… Ну, организуй тогда чаю, что ли!
Порученец с готовностью кивнул, тут же берясь за дело.
«Старая школа!» - подумал Юрий Владимирович, перешагивая порог, и закрывая за собою дверь. Сразу стало тихо, мысли потекли плавнее.
Раздернув тяжелые светло-коричневые портьеры, он остановился у окна, словно проверяя, на месте ли Железный Феликс. Памятник стоял несокрушимо.
Искристые осадки, выпавшие с утра, залегли ненадолго – желтые снегоуборочные машины уже хищно кружили по площади, тормозя вереницы авто. Хмурое, затянутое тучами небо провисло над Москвой, наколотое шпилями сталинских высоток и башнями Кремля. Андропов перевел взгляд левее. Темно-серые цековские здания на Старой площади расплывались, почти сливаясь с облачностью. Непогода…
Главный чекист страны посмотрел на часы – и отворил незаметную дверь справа от письменного стола. За нею пряталась маленькая комната – «гостиная», как порой называл ее Юрий Владимирович. Обстановка почти домашняя – вдоль стены, отгораживавшей кабинет, тянулся простенький книжный стеллаж, заставленный полным собранием трудов Ленина – и диссидентской литературкой. На письменном столе у глухой стены отливал тусклым бликом телевизор, а вокруг низкого журнального столика стояли четыре кресла и диван «на троих», одинаково обтянутые плюшем сдержанного терракотового цвета. Оба окна цедили рассеянный свет, плотно задернутые портьерами, из-за чего в «гостиной» зависал коричневатый сумрак.
Помедлив, Председатель КГБ шагнул в короткий коридор. «Мальчики направо…», - мелькнуло воспоминание из давней юности. Повернувшись спиной к туалету и душевой, Андропов осторожно, чтобы не забрызгать пиджак, приоткрыл кран умывальника, сложил ладони ковшиком, набрал холодной воды и омыл лицо. Полегчало.
Вытершись махровым полотенцем в аляповатых китайских розочках, Юрий Владимирович глянул на себя в зеркало. С виду крепок, и в лице твердость. Еще бы в левом боку не ныло…
Вздохнув, Андропов вернулся в кабинет и занял кресло за столом. Словно дождавшись хозяина, слева на пульте, выдерживая равные промежутки, тихонько зазвонил телефон внутренней связи.
- Я слушаю, - сказал Председатель КГБ, прижав трубку к уху.
- Здравствуйте, Юрий Владимирович. Ответственный дежурный по Комитету, полковник Шульга. Здесь профессор Лягин…
- Проводите ко мне.
- Слушаюсь, Юрий Владимирович.
Андропов позволил себе чуть-чуть расслабить узел галстука, расстегнуть верхнюю пуговицу рубашки. С привычной осторожностью откинулся на спинку, задумался. Сейчас он, можно сказать, привык к своей хлопотной должности, а ведь поначалу сильно сомневался, что вообще потянет воз госбезопасности. Но ничего, подучился у знающих людей, вник в суть дела – и стало получаться. И до него не сразу дошло, что Брежнев вовсе не понизил его, переведя из секретарей ЦК партии в председатели КГБ. Нет, это было, скажем так, неявное повышение и одновременно – жест доверия и расположения к нему.
Постепенно пришло понимание того, какая сила таится в КГБ, и какую колоссальную власть дает. Правда, Леонид Ильич это тоже хорошо понимал. Генсек особой наивностью не отличался, всегда руководствуясь старым большевистским принципом: «Доверяй, но проверяй!» Потому и приставил к Андропову парочку своих «опричников», Цинева и Цвигуна. Официально – замов председателя КГБ, а фактически – соглядатаев. Вот только не стал Юрий Владимирович ссорится с Леонидом Ильичом, а переиграл его, приняв навязанных заместителей, как родных, озаботившись их проблемами. В итоге оба, по сути, заняли его сторону…
Андропов снял очки и отер ладонями лицо, посидел чуток, ссутулившись, а затем вздохнул и выпрямился. Занимая высокое положение, очень трудно оставаться собой.
Достав стакан, чистый до невидимости, он потянулся к графинчику с клюквенным соком, который всегда стоял у него на столе, но передумал, и плеснул себе трускавецкой минералки – почки пошаливали.
Зажегся зеленый глазок селектора – связь с секретариатом, трудившимся неподалеку, через приемную.
- Здесь профессор Лягин, - послышался голос Шарапова.
- Пригласите.
Вскоре дверь отворилась, пропуская Василия с жостовским подносом. Быстро переложив угощение на стол для заседаний, порученец доложил:
- Ученый явился. Мнется…
Мельком глянув на стол – капитан приготовил две чашки – Андропов кивнул:
- Зови.
Ему иногда приходилось встречаться с представителями научной или творческой интеллигенции – по делу, а то и просто так, лишь бы «пощупать пульс», понять, какие настроения бытуют в стране. Как правило, встречи эти устраивались на конспиративных квартирах – сам Андропов в это время отдыхал от казенщины, а чувствительных интеллигентиков до дрожи пугало здание КГБ на площади Дзержинского. Его коридоры казались им зловещими и даже мысль о «подвалах Лубянки» приводила в ужас.
Но сегодня Юрий Владимирович изменил привычке, решив принять профессора Лягина у себя в кабинете. Разбаловался старый ученый, антисоветчинкой увлекаться стал – вызов в «Контору Глубокого Бурения» будет для него полезной прививкой.
Вскоре в приоткрытую дверь скользнул бочком, словно боясь задеть створку, сухопарый человек в возрасте, с копной седых волос, порядком растрепанных. В простеньком пиджачке, в неподходящем по цвету галстуке, съехавшем набок, в небрежно начищенных ботинках, профессор Лягин выглядел истинным ученым, какими их любят изображать журналисты – далекими от житейской суеты, витающими в научных эмпиреях, недоступных общечеловеческому пониманию.
Профессор сильно нервничал, и злился из-за этого, воинственно и беспомощно сверля зрачками председателя КГБ.
Тот посмотрел на него – и ученый оцепенел, глядя в глаза напротив - прозрачно-голубого ледяного цвета, придававшего взгляду Андропова острую пронзительность.
- Здравствуйте, Алексей Петрович, - мягко улыбнулся председатель КГБ, не спеша оставляя свое кресло и пересаживаясь за длинный стол. – Вот, пришла нужда встретиться. Посадим вас, - он сделал паузу, наблюдая, как бледнеет Лягин, - напоим чаем. Вы не стесняйтесь, вот печенье, вот конфеты. Угощайтесь.
Профессор боязливо присел и напряжение стало помаленьку отпускать его.
- Да, с председателем КГБ я еще не пил! – натужно пошутил он, тут же бросая испуганный взгляд на хозяина кабинета.
Андропов тихо рассмеялся, придвигая к себе чашку.
- Не бойтесь, товарищ профессор, вербовать вас не буду, - сказал он, улыбаясь. – Мне нужна небольшая консультация. Надеюсь, пригласив вас сюда в воскресенье, я не нарушил каких-то планов?
- Да нет, - пожал плечами Лягин, помаленьку осваиваясь. – По воскресеньям я обычно отсыпаюсь или просиживаю в библиотеке. А что за консультация?
Он вздрогнул - дверь неожиданно отворилась, пропуская Игоря Синицына, помощника Андропова, как члена Политбюро. Уже будучи журналистом-международником, Игорь стал сотрудником КГБ, пойдя по стопам отца-разведчика.
- Можно, Юрий Владимирович?
У хозяина кабинета дрогнул уголок рта.
- Вы, Игорь Елисеевич, так и остались сугубо гражданским человеком. Офицер задает вопрос по уставу: «Разрешите?»
Синицын развел руками – мол, таков уж я, не переделать, - и примостился с краю стола. Василий, заглянувший в кабинет, тут же занес еще одну чашку.
- Да вы пейте, пейте, - тонко улыбнулся Андропов, ухаживая за встрепанным гостем из научных сфер.
- Спасибо…
Лягин, благожелательно поглядывая на Игоря – свой, штатский! – подлил себе из заварника. В кои веки испробуешь настоящий чай «со слоном»!
Юрий Владимирович помедлил немного.
- Для зачина вспомним Новый завет, - начал он.
Профессор едва не поперхнулся.
- Вы же атеист, – просипел он.
- Безусловно, но меня интересуют вовсе не религиозные аспекты евангелий, а личность Христа, - блеснул на него очками Андропов. - Если конкретно – его чудесные исцеления. Оставим в покое всю церковную чушь про непорочное зачатие, будем считать Иисуса обычным смертным. Просто примем во внимание, что он был наделен не совсем обычными способностями…
- Ах, вот вы о чем… - протянул ученый, с удовольствием откусывая от конфеты и запивая чайком. Подумав, он сказал: - Лично я не считаю христовы исцеления чудесами, за исключением воскрешения Лазаря. Оживить мертвого невозможно в принципе, это противоречит основополагающим законам термодинамики, которым подвластна вселенная. Хотя… Я сейчас подумал, что евангелисты, в принципе, не называли диагноз в своих писаниях, они просто упомянули, что Лазарь, замотанный в смертные пелены, сильно… М-м…
- Смердел, - любезно подсказал Синицын.
- Вот! – вскинул палец Лягин. - Но умер ли он? Вполне могло быть, что Лазарь болел некоей хворью, которой сопутствует зловоние. Тогда выходит, что Иисус просто оказал ему медпомощь. А то, что Христос изрек паралитику: «Встань и иди!» или залечивал язвы, меня не удивляет – мы понятия не имеем, на что способны!
Председатель КГБ кивнул, соглашаясь. Тут подуло сквозняком, и на пороге рабочего кабинета нарисовался генерал-лейтенант Иванов. В парадке, с солидной коллекцией орденских планок на груди, генлейт был орел. На войне он ловил и уничтожал немецких диверсантов, а в пятьдесят шестом усмирял мятежников в Будапеште. Наверное, с тех самых пор Иванов и находился у Андропова на доверии. Дважды генерал-лейтенант побывал в шкуре резидента в Нью-Йорке, а ныне курировал 2-ю службу,[3] как первый помощник начальника ПГУ.
Андропов развлекался, наблюдая, как профессора снова одолели прежние страхи.
- Здравия желаю, товарищ председатель Комитета государственной безопасности! – обратился Иванов по-строевому. – Вызывали?
- Садись, Борис Семеныч, присоединяйся к нашей теплой компании.
Иванов скользящей кошачьей походкой пересек кабинет, и устроился рядом с Синицыным, пожав тому руку, а Лягину холодно кивнул.
Василий молча занес четвертую кружку. Кивком поблагодарив капитана, генерал налил чаю и потянулся за конфетой.
- «Птичье молоко», - проворковал он плотоядно, - мои любимые…
Юрий Владимирович нетерпеливо улыбнулся, и легонько шлепнул ладонью по столу.
- Продолжим. Вы дали подписку о неразглашении, Алексей Петрович, поэтому я поделюсь с вами некоторой информацией. Я не зря начал издалека, буквально от Рождества Христова. Мы столкнулись с одним очень и очень непростым человеком. Он не враг нам, он наш, советский, но некоторых товарищей настораживает… Да что там, пугает его знание некоторых вещей сугубо секретного характера, и даже событий, которые произойдут в будущем. Сам… м-м.. объект называет это сверханализом… Но давайте сосредоточимся на другом. Этот человек… назовем его… м-м… Ну, скажем, «Целитель» – наделен даром лечить даже самые опасные болезни.
- Ах, вот оно что… - затянул Лягин, и даже положил обратно в коробку выбранную конфету.
- Да. Вы, как я знаю, много лет занимаетесь исследованиями необыкновенных психологических явлений, изучали в свое время феномены Вольфа Мессинга и Нинель Кулагиной…
- Да, были схватки боевые… - задумчиво проговорил профессор. – Лет десять назад я затесался в компанию маститых академиков, жаждавших развенчать Нинель, уличить ее в шарлатанстве. В принципе, им удалось опорочить эту женщину, виновную лишь в том, что владеет способностью двигать предметы силою мысли! Вопреки виденному своими глазами, даже вопреки киносъемке, академики упрямо твердили, что это все фокусы, что Нинель использовала какие-то нити… Чушь! – воскликнул он, разгорячившись. - Вместо того, чтобы идти в наступление на неизведанное, они уходили в глухую оборону, вереща: «Этого не может быть, потому что этого не может быть никогда!» Между тем, я сам снимал показания приборов, которые регистрировали сильное электрическое поле вокруг рук Кулагиной, а чувствительный микрофон, установленный напротив ее ладоней, фиксировал короткие ультразвуковые импульсы!
- Очень, очень интересно, - оживился Андропов. – А что вы скажете об остановке инфаркта? О расширении коронарных сосудов и ликвидации атеросклеротических бляшек? О заращивании сквозной раны в бедре, повредившей артерию? Об излечении подагры и… как его… бипареза? Попросту говоря, паралича обеих ног?
- И все эти чудеса явил ваш «Целитель»? – с затаенным чувством спросил Лягин.
- Если бы чудеса! – фыркнул Андропов. – Тогда бы я сюда, пожалуй, попа пригласил! Но это все реальные случаи, а больных «Целитель» лечил наложением рук.
- Кстати, сам он утверждает, - подал голос Иванов, - что врожденные способности ему помог развить филиппинский хилер.
- Ах, хилер… - затянул профессор, с энтузиазмом подхватывая: - Вы знаете, это очень, очень интересная тема, но как же тут журналисты подгадили! Развели нездоровый ажиотаж, понаписали всякой ерунды – и сотни шарлатанов тут же взялись дурачить людей, падких до всего экзотического и таинственного! Ныне не найдешь ни одного серьезного ученого, который согласился бы заниматься темой хилеров. А зря!
- Лет пять назад я побывал в загранкомандировке на Филиппинах, в Багио, - томным голосом заговорил Иванов. - Там я случайно пересекся с потомственным хилером Мануэлем Терте, и… знаете, был весьма впечатлен. Мануэль принимал больных по часу в день, дольше не мог – вроде как, сил не хватало. Правда, на каждую операцию Терте затрачивал минуту, максимум две. Он с ходу определял, что там у посетителя не в порядке, и тыкал пальцем: лежачему – на кушетку, ходячему - на стул. Помню, как Терте лечил аппендицит. Больной ложится, задирает рубаху, а Мануэль ему живот гладит. Ладонью трет, пальцами перебирает… А потом – раз! – и сует руку в складку! И сразу кровь! Я, помню, даже со стула привстал. Слышу, такие чавкающие, хлюпающие звуки, лицо у Терте совсем бледным стало – и тут он вытягивает, как бы из живота пациента, маленький окровавленный кусочек. Небрежно, так, швыряет этот ошметок в ведро, берет салфетку, макает в кокосовое масло, протирает, так сказать, операционное поле… И все!
- И ты веришь, что хилер действительно удалил аппендикс? – удивился председатель КГБ.
- Ну, не знаю… - сказал Иванов, щепетно беря сушку.
- Да причем тут вера! – воскликнул Лягин. – Это был невинный обман! Подчеркиваю – невинный! Ведь на прием к хилеру приходят бедняки-крестьяне, они не образованы, да еще и католики, но по природе своей материалисты, как все деревенские. Им нужно до-ка-затель-ство исцеления! И вот больной видит кровь, видит удаленную опухоль или грыжу. Все, теперь он спокоен! На самом-то деле Терте показывал несложный фокус, пряча в руке пакетик с кровью и каким-нибудь огрызком, но дело-то не в этом. Мануэль действительно исцелял! Ведь аппендикс – очень нужная штука. Человеческий кишечник не способен полностью переваривать пищу без полезных бактерий, мы с ними в симбиозе. Наша микрофлора за многое в ответе, и тут любые нарушения, скажем, после поноса или приема антибиотиков грозят серьезными последствиями, вплоть до депрессии и прочих опасных недугов. Так вот, аппендикс - это как бы убежище для наших «родных» микробов. Человек выздоравливает после расстройства желудка, и его микрофлора снова размножается, выходя из аппендикса. Зачем же его удалять? Вот хилер и не вредит организму, а лечит его, помогает справиться с болезнью! Кстати, американцы нашли очень точный термин для хилера – психохирург.
- Годится, - подумав, кивнул Андропов. – Следовательно, вы можете ручаться, что врачевание у тех же хилеров вполне материально?
- Да, - твердо сказал профессор.
- И никакого отношения к божественному не имеет?
Ученый посмотрел на председателя КГБ с укоризной.
- Бога нет! – сказал он наставительно.
- Аминь! – улыбнулся Юрий Владимирович. – Но, в таком случае, какова, по-вашему, природа той силы или энергии, которую «Целитель» применяет?
- А вот тут в наших знаниях пробел! – развел руками Лягин. – Знаете, где исследовали Кулагину? В Институте радиотехники и электроники!
- Да, - кивнул Синицын, - вы еще упомянули про показания приборов…
- Да какие там показания! – досадливо отмахнулся ученый. - Наши светила убеждены, что во вселенной действует исключительно электромагнитная энергия, только в разных проявлениях, но энергия мозга, я глубоко убежден в этом, имеет совсем иную природу! Ее не измеришь вольтметром или даже наисложнейшим детектором субатомных частиц. Я полагаю, что человеческий мозг излучает особое поле, назовем его психодинамическим… Только, пожалуйста, - профессор прижал пятерню к сердцу, - пусть эти мои гипотезы не покинут вашего кабинета! На меня и так косо посматривают за увлечение парапсихологией! Пока что это воспринимается как безобидное чудачество, но если меня поймают на том, что я серьезно разрабатываю данную тему, то… - Лягин покачал головой. – Репутация – это такая штука… Подмочить ее легче легкого, а вот «высушить» - нереально!
- Мы ничего никому не скажем, - заверил профессора Иванов. – Честное чекистское!
Профессор боязливо посмотрел на него, вздохнул и продолжил, вплетая в речь ворчливые интонации, словно смущаясь:
- Можно предположить, что психодинамическое поле генерируется в коре или в подкорке, но вот доказать это сложно – нужные приборы отсутствуют, и хоть как-то зафиксировать частицы или кванты таинственной энергии мозга мы не в состоянии. Но именно она делает возможным чтение мыслей, телекинез или гипноз!
- Позвольте, - перебил его Синицын, - но гипноз можно объяснить и простым внушением, не привлекая… э-э… психодинамику.
- Да ну?! – завелся Лягин. – И где же здесь наука? Внушение – это сплошное шаманство, глупый идеализм, наивная вера в заклинания! Как было бы просто лечить бессонницу – записал на магнитофон монотонную болтовню гипнотизера, прослушал – и заснул. Любой из нас способен совершать пассы руками, бормотать: «Спа-ать… Спа-ать…», или качать перед носом блестящую бронзулетку. А толку? Между тем, сильному гипнотизеру вовсе не нужно тратить много времени на внушение, ему достаточно приказать: «Спать!» - и вы засыпаете. Но слово это - не заклинание, оно всего лишь сопровождает мгновенное усилие воли гипнотизера. И что же происходит в этот момент? Думаю, что психодинамическое поле «внушателя» каким-то образом вступает в резонанс с мозгом внушаемого или модулирует его, подчиняя и заставляя делать то, что велит гипнотизер.
- Ну-у… да, - неохотно согласился Игорь Елисеевич, - это куда ближе к физике.
- Очень интересно и выглядит вполне правдоподобно, - согласился Андропов. – Хорошо, допустим, что ваша теория…
- Гипотеза! – поправил его Лягин.
- …Что ваша гипотеза верна, и «Целитель» лечит руками с помощью… м-м… ну, скажем, психодинамической эмиссии. Оставим в покое телепатию с телекинезом, сосредоточимся на предсказаниях будущего. В октябре «Целитель» назвал точное число мест, которые займет… определенная партия в одном западном парламенте, за четыре дня до выборов. По-вашему, такое возможно?
Профессор задумался.
- Понимаете… - затянул он. – Предсказать будущее очень и очень сложно. Вот… Вы играете в бильярд?
- Немножко.
- Вот и представьте себе, что бьете кием по шару. Куда он покатится? Тут сразу начинает действовать множество факторов, действующих вместе и попеременно: ворсистость ткани на столе, форма кия, глазомер, вес шара, сила удара… Десятки, сотни параметров! Вычислить, куда угодит шар, оперируя всеми данными, еще можно, а вот точно сказать, кто победит в игре, не получится – количество факторов станет просто неисчислимым. Ведь надо будет учесть колоссальное множество случайностей! Игрок отвлекся на мгновенье, глянув на красивую девушку, или у него вдруг зверски зачесался глаз, или он вспомнил неожиданно, что забыл позвонить жене… И чем дальше в будущее, тем больше этих случайных событий. Мало того, они еще и взаимодействуют, интерферируют, усиливаясь или слабея, сливаясь или разделяясь!
- Но предсказание-то было! – с силой сказал председатель КГБ. – Вряд ли тут случайное совпадение!
- Исключено, - твердо заявил профессор, - вероятность совпадения близка к нулю. Проще, мне кажется, самому отправиться в будущее, чем предсказать его!
- Как, как? – напряженным голосом спросил Синицын.
Рассеянно глянув на него, Лягин вновь повернулся к хозяину кабинета.
- Прошлым летом Сережка… внук мой, - повел он рассказ, - оставил на даче книжку. Там было про пионера, который вдруг перенесся в XVII век и оказался в плену у пиратов. Я уже не помню, чем там все закончилось, главное – сама идея! Из будущего – в прошлое, зная, что было и как станет. Помните, фильм был хороший, «Иван Васильевич меняет профессию»?
- Помним, - кивнул Иванов. – А я как-то тоже одну книжку прочел, «Голубой человек» называется. Про то, как парень из пятьдесят девятого года в прошлый век попадает, с Лениным встречается, ну и, само собой, делается революционером…
На минутку зависла тишина.
- Большое спасибо за консультацию, Алексей Петрович, - вежливо сказал Андропов, шлепнув ладонями по столу. - Простите, что отвлекли от дел.
- Да что вы! – воскликнул профессор. – Это вам спасибо!
- Нам-то за что? – улыбнулся Юрий Владимирович.
- За чай! Ну-у… - ученый встал и затоптался, словно не будучи уверен, что его отпускают. – До свиданья!
- До свидания, Алексей Петрович. И большая просьба – не болтать.
- Конечно, конечно!
Консультант вышел, тихонько прикрыв дверь за собой, а председатель КГБ оглядел товарищей.
- Мысли есть?
- Все эти пророки с ясновидцами для меня так же реальны, как Баба-Яга и Кощей Бессмертный, - негромко проговорил Игорь Елисеевич, вертя в пальцах ручку.
- Да уж! – хмыкнул Борис Семенович. – Такую тему разрабатывать надо лишь в детском возрасте! А вы помните, что Алон показал на допросе? Миха ему сгоряча назвал точное число ядерных зарядов у армии Израиля, характеристики ракет «Иерихон-1» и местоположение ракетных баз…
- И что? – прищурился Андропов.
Иванов флегматично пожал плечами, вычленяя главное:
- Просто я подумал, что мы ныне неплохо осведомлены о том, что творилось в Лос-Аламосе лет двадцать назад, сколько тогда у американцев было атомных бомб и какие наши города эти придурки хотели разбомбить…
- А двадцать лет спустя, - подхватил Синицын, - перестанет быть тайной ядерный проект Израиля!
Все трое переглянулись, и председатель КГБ медленно проговорил:
- Я знаю, какая версия вам нравится больше прочих, но отработать надо все, даже самые дурацкие. Пока что я не докладывал об операции «Хилер» наверх, и знают о ней немногие. Даже в Комитете партийного контроля еще ни о чем не пронюхали. Вам я доверяю больше других, товарищи, знаю, что не подведете. – Помолчав, посмотрев на подтянувшихся Иванова с Синицыным, он жестко закончил: - Работаем!
Понедельник, 6 января 1975 года, день
Москва, ВДНХ
Прохаживаясь по Центральному павильону в расстегнутой куртке, чтобы всем было видно, я получал удовольствие… хоть и краснел со стыда. На моем пиджаке тускло отсвечивал знак «Лауреат НТТМ», а рядом ярко сияла золотая медаль «За успехи в народном хозяйстве СССР». Правда, на обороте гравер вывел «Юный участник ВДНХ», и муаровая ленточка была не красной, а синей, но почета с респектом я огреб, как взрослый. Именно славы и стыдился – щеки мои горели, а уши пылали. Хорошо еще, под шапочкой их не видно, а то алели бы, как надранные…
Я бродил по гулкому «Залу науки», делая вид, что не замечаю любопытных взглядов. Стреляли глазками студентки в негреющих шубках на искусственном меху, пробегала шумная детвора, догуливающая каникулы – и с упоением поедающая мороженое.
После награждения нас тут много собралось, участников главной выставки СССР – лица у всех одухотворенные, словно осенены полощущими флагами и стягами.
Седые кавалеры медалей ВДНХ, иные со значками лауреатов Ленинских и Госпремий, поглядывали на меня одобрительно, объясняя мой румянец понятным волнением. Не буду же я им растолковывать, что «успехи в программировании ЭВМ» присвоены мной? Что истинные создатели программ и утилит, которые я выдал за свои, еще даже не приступали к работе? Просто мне, нахальному попаданцу, удалось попользоваться результатами их будущих трудов…
Разумеется, я не сознавался, хотя и врать о том, как меня совесть мучала, тоже не стоит. Честно говоря, мне было очень приятно! Стяжал интеллектуальную собственность? Ага, и еще не раз стяжаю, потому как средства нужны для достижения цели. А уж она их оправдает…
В павильоне «Вычислительная техника» народу прибавилось – на выделенном мне стенде стояли уже две микроЭВМ «Коминтерн-1». Слинковав их, я запустил электронную почту между компами, и посетители чатились напропалую, радуясь, как дети, всплывающим сообщениям: «Вам письмо!»
Программе mail уже четыре годика, и первое электронное письмо отправил вовсе не я, а Рэй Томлинсон из Массачусетского технологического, чем сразу поднял рейтинг МИТа. Но до широкой публики прогрессу еще долго добираться, даже королева Елизавета отпишется по «мылу» лишь год спустя.
- Уж не достойнейшего ли отпрыска Петра Семеновича Гарина имею счастье лицезреть? – в лучших традициях восточной куртуазности пророкотал у меня за спиною сочный баритон.
Я повернулся, словно по команде «кругом!», и увидел плотного чернявого мужчину в строгой паре. Это был Юдицкий, главный конструктор советской суперЭВМ 5Э53 – я помнил его фото в Интернете. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять – передо мной стоит человек себе на уме. Обычно замкнутый, порою Давлет Исламович проявлял осторожную открытость, и тогда его лицо с тонкими азиатскими чертами приобретало чуть напряженное выражение – вот, как сейчас.
- Вы не ошиблись, милостивый государь, - по-светски ответил я, и отрекомендовался: – Михаил Петрович. Просто Миша.
Поправив большие очки, Юдицкий слегка смешался, но быстро вернул себе привычную невозмутимость.
- Давлет Исламович, - представился он.
- О-о! – сыграл я радость узнавания. – Можно сказать, мы заочно знакомы – отец частенько вспоминал о вас. И большое вам спасибо, Давлет Исламович, за процессор!
Юдицкий шутливо поклонился.
- А мы с Севой уже посидели за вашей машиной! – приподнято заговорил он, кивая на мужчину лет сорока, ерзавшего на стульчике перед «Коминтерном». Его окружали студенты, болея и наперебой советуя – Сева резался в «Тетрис». – Замечательный аппарат!
- Он станет замечательным, - понизил я градус, - но не раньше, чем вы сработаете проц… ну-у… хотя бы на двадцать тысяч транзиков. И еще бы памяти «Коминтерну» добавить, «метров» двести, для начала…
- Метров? – не понял Юдицкий.
- Мегабайт.
- Ого! – развеселился Давлет Исламович. – Ну, у вас и запросики!
В это время распаренные студенты взвыли, оповещая о неудаче, и выселили проигравшего юзера с нагретого места. Отдуваясь, товарищ Юдицкого приблизился к нам, мгновенно сориентировался и с чувством пожал мне руку.
- Высший класс! – оценил он мои конструкторские способности. – Признаться, я даже не догадывался, что азартен! Ох, я же еще и не вежлив! Бурцев, Всеволод Сергеевич.
- Миша, - я пожал протянутую руку, и хитро улыбнулся: - ИТМиВТ?[4]
- Оттуда, оттуда! – рассмеялся Бурцев. – Директорствую на страх врагам.
- Еще бы на страх товарищам, - фыркнул Юдицкий.
Всеволод Сергеевич поскучнел.
- Ваша реакция… - обережно заговорил я. – Она, случайно, не связана с проектом Единой системы ЭВМ?
- Дурацкая идея! Антисоветская! – сморщился Всеволод Сергеевич. – И не делай такие глаза, Давлет! Ведь и ежу понятно, что «сдирать» айбиэмовские наработки – путь в никуда. Самим надо делать! Думать своей головой! А ЕС ЭВМ – это тупик. Мы опять отстанем! Нет, ну как можно планировать на годы вперед производство одних и тех же машин?! Пока мы добьем «Ряд 1», на Западе сменится пара поколений тамошних компьютеров! Да, да, так и будет – цикл разработки ЭВМ занимает три года, как минимум. Планируем регресс?!
- Келдыш горой стоит за «единку», - криво усмехнулся Давлет Исламович. – Унификация, дескать. Совместимость ЭВМ, и все такое. Экономия…
- Келдыш вычислил, сколько мы получим, - забрюзжал Бурцев, - а он, интересно, подсчитывал, сколько мы потеряем? Ведь кучу проектов по ЭВМ придется сворачивать – финансирование перекроют! Да мне, в принципе, грех жаловаться, институт на оборонку работает. Так за державу ж обидно! У нас и без того проблем – вагон и маленькая тележка. Вон, у химиков никак не допросимся нормальной пластмассы для микросхем. И качественного ферролака для накопителей не дождешься! Прецезионные подшипники - йок, высокоточные шаговые двигатели – йок, - ёрничал он, повторяя за Райкиным. – «Сыжу, куру…» А теперь еще и перспектива – йок! Здрасте, приехали!
- Не ворчи, - буркнул Юдицкий.
- А если обратиться к Келдышу? – спросил я. – Вразумить академика?
- Да вразумляли уже… - отмахнулся, пригорюнясь, Всеволод Сергеевич. – Все без толку! Сам Лебедев, больной уже, выступил против этого откровенного вредительства, да только вконец подорвал здоровье. Так и помер в прошлом году…
- Ладно, ладно! – прекратил прения Давлет Исламович. – Хватит траура! И вообще, нам пора, еще в институт надо заскочить.
- Ох, черт, я и забыл! – растревожился директор ИТМиВТ. - До свидания, Миша! Будем ждать и надеяться, как завещал граф Монте-Кристо!
Бурцев крепко пожал мне руку, а Юдицкий сдавил ее, бедную, еще сильнее.
- Передавайте большой привет Петру Семенычу, - сказал он с оттенком напыщенности, - и держите меня в курсе ваших достижений!
- Обязательно! – заверил я обоих.
[1]Secret(англ.) - «Совершенно секретно», второй уровень секретности. Top Secret (TS) – «Совершенно секретно, особой важности», высший уровень секретности.
[2] Знаменитые войлочные ботинки, прозванные «Прощай, молодость».
[3] 2-я служба – управление «К» и географические отделы по Западному полушарию (1-й и 2-й).
[4] Институт точной механики и вычислительной техники. «Ряд 1» - серия советских ЭВМ, являвшихся аналогами компьютера System/360 производства IBM.
Глава 3
Глава 3.
Суббота 11 января 1975 года, раннее утро
Первомайск, улица Дзержинского
День начался с призывной выпевки горна – радиоточка разнесла по комнате воинский сигнал «зари». Семь сорок.
- Здравствуйте, ребята! – жизнерадостно сказало радио звонким девчоночьим голосом, и сразу – высоким мальчишечьим: – Слушайте «Пионерскую зорьку»!
- Не буду! – буркнул я капризно, и убавил звук.
Спать хотелось ужасно. «А вот не надо было до ночи засиживаться!» - выговорил себе в назидание, отворяя форточку.
На свежем воздухе испуганно заколыхалась штора, позвякивая кольцами с «крокодильчиками», а с улицы долетело занудное ширканье лопаты – дворник дядя Федя вышел на расчистку.
От вчерашней хмурости в небесах и следа не осталось. Просыпав свежий, пушистый снег, природа словно исчерпала лимиты на осадки и сразу подобрела, являя милость человекам – над миром засияла густая, роскошная лазурь, без единой помарки в виде белесого облачка.
Алое, словно умытое солнце светило, но не грело, вот только малышне все нипочем – дошколята вопили на все голоса, кувыркаясь в сугробах, катая заготовки-шары для снеговиков, а от легкого морозца лишь ярче разгорался румянец на их пухлых щеках, кое-как стянутых «ушами» шапок.
Вздохнув, я наскоро поотжимался, помахал руками, изображая зарядку, и стал собираться в школу.
Вытащив из-под клавиатуры дневник, посмотрел, какие сегодня уроки, погладил полированный бочок микроЭВМ.
Спасибо Данилину – помог дотащить до дому самоделку мою продвинутую, а я еще и сумку с гостинцами волок. Полдня бегал по Москве в поисках дефицита! Ресторан на проспекте Калинина торговал на вынос чужеземным спиртным - я разжился «Чинзано» и «Мартелем». Повезло, даже канючить не пришлось, чтобы кто постарше затарился за меня – усатенький официант молча принял три десятки и отсчитал сдачу. Правда, жирные фиолетовые печати марали яркие этикетки, но это пустяки, дело житейское. Зато будет, чем чокаться на 23 февраля и 8 марта!
Маме я купил тушь для век «Луи Филипп» и баночку растворимого кофе «Бон», папе достал блок финских «Мальборо», сестренке привез целый набор модных заколок и цветных резинок для волос, а то бедной Насте приходилось нарезать на узенькие кружочки старую велосипедную камеру.
Приятно, что моих восхитили не подарки, а новые регалии их «Мишечки». Папа гордился, мама умилялась, а сестренка просто радовалась, незатейливо, но искренне.
Сложив в сумку тетради с учебниками, я сморщил нос – теперь, когда у меня что-то, наконец, стало получаться, когда я свел знакомство с членом Политбюро, идти в школу не хотелось совершенно. Пустая трата времени.
Вопрос: а куда его еще девать, это время? Или, может, меня возьмут научным сотрудником в папин институт – без аттестата о среднем, без диплома о высшем?
Ответ отрицательный…
Похмыкав, повздыхав над своею горькой судьбиной, я подцепил пальцами ног разношенные тапки и пошлепал на кухню. Отец уже ушел, он специально выходил пораньше, чтобы перед работой пробежаться на стадионе - «выдохнуть накуренное», по его выражению.
Мама, как всегда поутру, ничего толком не успевала, пытаясь одновременно жарить яичницу, прихлебывать кофе, одеваться и краситься. Торопливо семеня мимо санузла в зал, она мимоходом чмокнула меня, уже из спальни оповещая о завтраке на плите.
- Ага! – ответил я с энтузиазмом. Ну, разумеется…
Мама забыла выключить конфорку и яйца пережарились, а я люблю, чтобы желток жидким был. «Ничего, потерпишь, - сурово прижучил я голодный организм. – Не нравится, жарь сам! Понял?»
Желудочно-кишечный тракт присмирел, утробно урча.
Расслышав шаркающие звуки шлепанцев, я понял, что Настя встала, и юркнул в ванную, пока она там не засела «отмокать». Быстро сполоснувшись, натянул треники, влез в футболку и вернулся за завтраком.
- Опять я опаздываю! – простонала мама из прихожки. – Пока! Чао-какао!
- Мам! Ты кофе не допила!
Выскочив, я протянул чашку - мама опорожнила посуду в два торопливых глотка.
- Все, я побежала!
Дверь захлопнулась, а с лестницы донеслось торопливое стаккато каблучков. «Первый пошел… - мелькнуло у меня. – Второй пошел…»
Помыв мамину любимую чашку, красную в белый горошек, я поделил яичницу на две половинки. А вот и сестричка явилась – в безразмерной ночнушке, заспанная и растрепанная, она выглядела недовольной. Усевшись, по привычке подворачивая под себя ногу, Настя облокотилась на стол и подперла голову кулачками, из-за чего ее симпатичное личико смешно искривилось.
- Чего дуешься? – бодро спросил я. – Каникулы кончились? Ничего, весенние скоро!
- Ага, скоро… - пробурчала сестричка. – Два месяца еще! С половиной.
- Лопай, - сказал я, накладывая Насте ее долю.
- Спасибо, - вздохнула девочка, ковыряя вилкой желток. – А можно, я у мамы кофе возьму? Ма-аленькую ложечку?
- Ложечку? – я сделал вид, что глубоко задумался. – Ну, разве что со сгущенкой…
- А что, - воспряла Настя, - еще осталась?
То ли кофе так подействовал, то ли сгущенное молоко, но сестренка явно взбодрилась. Вскоре в ванной зашипел душ и донесся девичий голосок, напевавший что-то a la «тра-ля-ля!».
А вот мне поплохело. Я почти постоянно ощущал, что веду двойную, если не тройную жизнь. Ни родные, ни друзья даже не подозревали, с кем имеют дело. Я бегал от Моссада и КГБ, спасал людей, убивал врагов, но все эти деяния оставались невидимы, как шевеление рыб под черною холодною водой. Родителям и одноклассникам открывалась лишь та часть моего существования, которая находилась на поверхности, в зоне доступа.
Иногда, вот, как сейчас, становилось паршиво. Хотелось побыстрее «рассекретиться», стать как все, и просто жить. Тогда я пробовал встряхнуться, уверял себя, что это минутная слабость и она пройдет, а мой долг и священная обязанность – останутся.
Ведь никому больше не ведомы опасные ямы и колдобины, испохабившие «светлый путь»! Никто, кроме тебя, Мишечка, не знает, каким дерьмом мы измараемся в будущем, если не возьмемся за ум в настоящем. Трудно тебе, Мишечка? А ты терпи! Тяжко? Зато тебе возвращена давно забытая юность, а впереди – молодость и зрелость! Шахтерам за вредность молоко дают, а ты юзаешь юное тело, до отказа набитое здоровьем. Разве бывает большая плата, чем жизнь? Вот, и пользуйся…
- Настя, ты скоро?
- Щас я! – донеслось из спальни.
- Шнелле, шнелле! – скомандовал я в папиной манере.
- Яволь… – откликнулась сестра.
Шлеп-шлеп-шлеп! Прискакала за утюгом. Шлеп-шлеп-шлеп! Ускакала. Я не спеша оделся, обулся, дождался, пока Настя перед зеркалом доведет до совершенства свою челку, и скомандовал:
- Шаго-ом…
- …Марш! – дала отмашку сестренка.
И мы в ногу пошагали в школу. Начиналась третья четверть.
Тот же день, чуть позже
Первомайск, улица Чкалова
Пока шел в школу, упрямо не оглядывался, не шарил взглядом по сторонам, пытаясь заметить слежку. Мне казалось унизительным бояться преследования, тем более что работу профессионалов из «семерки» я все равно бы не углядел. Ни подвижных наблюдателей, ни пикетов, ни закрытых постов «наружки». Вот, прошел я мимо ларька «Газ-вода», закрытого по зимнему времени. А не пост ли это? Вдруг там кто-нибудь засел и уставился на меня в бинокль, прихлебывая для сугреву чаек из термоса? Или они в аптеке притаились, что на углу улицы Чкалова? А вон «бобик» проехал, фырча мотором – не фотокамера ли там блеснула объективом? Или вон, позади плетутся два важных начальственных чина с пухлыми портфелями – это они в исполком напротив или за мной? Вот, сейчас передадут объект по цепочке, а сами сделают вид, что причастны к партхозактиву…
Меня не мучала паранойя, просто помнились слова Марины о пристальном внимании 7-го управления к школам, техникумам и филиалу Одесского универа – я приближался к «зоне особого внимания».
Чтобы меня «вести», человека неопытного, не обученного отрываться от слежки, достаточно пяти-шести наблюдателей-«топтунов». Нет, они не станут топать за мною всей толпой – будут передавать «объект» по эстафете, шагая параллельно, по другой стороне улицы, или навстречу, а то и вовсе лидируя. Разве можно заподозрить в преследовании во-он того мужика в пыжиковой шапке, что движется вразвалочку передо мной? Так на то и расчет! Если за вами следят, то наблюдатели наверняка сзади, верно? Вот этой элементарной житейской логикой и пользуются дяди и тети из «семерки». Наивный «наблюдаемый» нервно посматривает за спину и малость успокаивается, никого не обнаружив, а на влюбленную парочку впереди даже внимания не обращает.
Парень что-то весело рассказывает подруге, оборачиваясь к ней – и прекрасно видит «объект». Девушка смеется, нюхает подаренные цветы – и сообщает в микрофон, спрятанный в букете, об эволюциях преследуемого, плетущегося за их спинами…
Школьные гомон и суета быстро вымели из сознания все шпионские страсти. Уворачиваясь от бешено несущихся дошколят, я солидно поднялся на второй этаж, не замечая никого из одноклассников. Они нашлись в аудитории.
Едва я открыл дверь, как весь класс дружно встал и начал скандировать:
- По-здрав-ля-ем! По-здрав-ля-ем!
Мне стало тепло и приятно. Лица, лица… Юные, свежие, без единой порчинки.
- Садитесь, дети! – ухмыльнулся я.
9-й «А» весело захохотал, а Сосницкий выдал глубокомысленное:
- Проставиться бы…
Я вынул из сумки большой кулек с «Мишкой на Севере», «Белочкой», «Кара-Кумом» и прочими изысками пищепрома, достать которые в Первомайске - проблема. А в нашей школе свято соблюдали давнюю традицию: девочка или мальчик в честь великого торжества, вроде дня рожденья, несли в класс конфеты – по две штуки каждому. Конечно, для старшеклассников сладости уже не имеют первичной ценности, но даже выпускники остаются детьми.
- О-о-о! – пронесся по классу голодный стон.
- Ой, а у нас с Нового года заварка осталась… - робко сказала Альбина. – Там, в шкафчике, где карты и глобус!
Тут Жека Зенков сорвался с места и вытащил с нижней полки старого рассохшегося шкафа, забитого наглядными пособиями, пустую пятилитровую банку из-под венгерских огурчиков «Globus». Торжественно продемонстрировав ее, он, будто олимпийский факел, поднял самодельный кипятильник, тайком собранный на уроке труда.
- До звонка двад… девятнадцать минут, - затараторил Жека.
- Успеем! – веско сказал я, перехватывая банку.
В рекреации работали питьевые фонтанчики, поэтому набрать воды - дело несложное. Вскоре она уже нагревалась – кипятильник из нихромовой проволоки звучно шипел и пускал пузыри. Девчонки деловито мыли посуду, заставляя учительский стол импровизированным сервизом – прославленные граненые стаканы соседствовали тут со щербатыми чашками и мятыми алюминиевыми или больничного вида эмалированными кружками, мерным сосудом из химкабинета с носиком и шкалой в миллилитрах, двумя маленькими баночками из-под майонеза, колпачком с выдавленными иероглифами от давно разбитого термоса, и даже крохотной вазочкой, в которой Циля Наумовна держала карандаши.
Вода закипела, и Зенков щедро сыпанул заварки – чаинки плавно опускались на дно, распуская ржавый шлейф, а опилки плавали сверху.
- Наливаем! – махнул рукой Андрей Жуков.
- Да пусть настоится, Дюш, - заспорила «Тимоша».
- Времени нет! – сурово оборвал ее Дюха. – Точка – и ша!
Заклацала, зазвякала разнокалиберная посуда, зашуршали конфетные бумажки.
- М-м, как вкусно…
- Миш, где брал?
- В «Елисеевском».
- У-у… понятно.
- А я помню, на автостанции был буфет и там продавались шоколадные пирожные… Ну, вот, как «Мишка на Севере», только побольше и сверху такая «запятая» из шоколада…
- Вспоминала бабушка Зина свое детство…
- Я т-те щас дам «бабушку»! Ишь ты его!
- Молчу, молчу…
- Миш, интересно было?
- Конечно, интересно. Столько народу со всей страны!
- Лю-юди! А тут еще четыре конфеты осталось!
- Будем щедрыми – отдадим девочкам.
- Точка – и ша!
- Прошу считать меня девочкой!
- Ха-ха-ха!
Когда прозвенел звонок, мы спрятали пустую банку и кипятильник, а весь «сервиз» убрали на шкаф. Класс чинно расселся - и облизывался. Хорошо…
Инна Дворская, делившая со мной парту, сладко улыбнулась:
- Спасибо за чай… - придвинувшись ко мне, она добавила: - …И за третью конфету!
- Мне так не дал! – донеслось с задней парты.
Я обернулся. Рита Сулима надула губки и косилась в сторону, напуская на себя грусть и разочарование.
- Риточка! – начал я оправдательную речь. – Тебе сладкое нельзя, а то будешь толстая и некрасивая!
Поняв, что попал в смысловую ловушку, я смолк.
- Правильно, - вздохнула Дворская с нарочитой печалью, - пусть лучше Инночка заплывает жирком…
- Девочки, я этого не допущу! – твердо пообещал я. – Буду лично следить за объемами ваших талий!
- Одних лишь талий? – промурлыкала Рита, подаваясь вперед.
Выдержав взгляд ее непроницаемо черных, завораживающих, затягивающих глаз, я набрал воздуху в грудь, чтобы высказаться, однако ничего нейтрального, подобающего примерному поведению в школе, не нашел. На язык так и просились ответы в духе «детям до 16-ти», но я смолчал. Опустил глаза и криво усмехнулся.
Меня спас приход математички Нины Константиновны.
Сухая, жесткая, со старомодной прической и в ужасных роговых очках, Нина Константиновна носила вечную свою синюю кофту и строгую черную юбку.
- Здравствуйте, дети.
- Здра-асте! – прошумел класс, гремя стульями.
- Садитесь. К доске пойдет…
Сжав тонкие бескровные губы, учительница математики исследовала классный журнал, а «дети» притаились, цепенея, как бандерлоги перед питоном Каа.
- Рита Сулима!
Девушка прошествовала мимо, легонько задев бедром мое плечо, будто случайно коснувшись, а я мрачно подумал, что пока меня спасает лишь невинность самой Риты. Ей нравится дразнить Мишку Гарина, манить на грани озорства и обольщения, упиваться пробудившейся женственностью, но Сулима ни за что не шагнет за край, желанный и пугающий. Она выглядит, как взрослая девушка, познавшая все стороны близости, а на самом деле это обычная девчонка семидесятых. Затащить такую в постель легко, но только после свадьбы…
- Дай определение нечетной функции, - монотонно проговорила Нина Константиновна, - и ответь, как нечетность функции влияет на ее график.
Сулима повернулась к доске, и подняла руку с мелком. Подол школьного платья полез вверх, притягивая взгляды мальчишей со всего класса. Я нарочно отвернулся – и пересекся со взглядом Инны, понимающим, сочувствующим, ласковым…
Мелок застучал по доске, выписывая математические кренделя.
- Функцию называют нечетной, если для любого значения «икс» выполняется равенство… - Ритин голос звучал спокойно, без волнующих грудных обертонов, а рука выписывала символы. – Это означает, что график нечетной функции симметричен относительно начала координат…
Щекоча мое ухо прядкой волос, Инна зашептала:
- Это она специально…
- Обе вы хороши, - проворчал я. Дворская отстранилась огорченно, и мне пришлось спешно договаривать: - Просто чудо, как хороши!
Девушка залучилась радостью…
Пятница, 31 января 1975 года, раннее утро
Первомайск, улица Киевская
Левый берег Южного Буга полого поднимался в сторону восхода. Создавалось такое впечатление, что это горизонт слегка кренится к реке, а по его краешку катится солнце – красное огненное колесо набрасывало нежно-розовый отсвет на слежавшийся снег, покрывавший крыши частного сектора, а телевышку, парившую в студеном утреннем воздухе, выставляло четкой прорисью, тушью вписанной в кремовые небеса.
Марина прищурилась, глядя за боковое стекло, тронутое влагой. Служебная «Волга», прозванная «дублеркой»,[1]въехала на мост, и справа распахнулся Южный Буг, скованный льдом. По снежным наметам тянулись цепочки следов, целые тропинки были протоптаны между берегами – людям так удобнее попадать из Ольвиополя в Голту.[2]
- Куда? – отрывисто спросил Григорий, сидевший за рулем.
- На Киевскую. Или… - Исаева задумалась. – Вот что, заедь пока на стоянку у исполкома. Надо поговорить.
Ершов бросил на нее взгляд, но девушка уже отвернулась, не став разбираться в чувствах недавнего врага. Хм. А теперь он кто? «И не друг, и не враг, а так»? Самое смешное заключается в том, что никому другому и довериться-то нельзя…
«Дублерка», подревывая мотором, вкатилась на стоянку у райисполкома-пятиэтажки, замерла, утробно рокоча, и Григорий выжидательно посмотрел на Марину. Девушка вздохнула.
«Еще б «шашечки» нарисовать по борту…» - подумала она отстраненно, глядя, как редкие хлопья снега тают на светло-оливковом капоте.
- Помнишь, ты сказал Евгению Иванычу, что тебе можно верить?
- Можно, - подтвердил Ершов, выпрямляя спину.
«Раньше он обязательно стал бы расспрашивать, что да как, - отметила про себя Марина, - а теперь ведет себя по-мужски… Или я это себе напридумывала?»
- Если честно, я хотела сейчас выйти - и совершить… ну-у, скажем так – должностной проступок, - призналась девушка, напрягаясь в ожидании отказа. - Но одной мне будет трудно. Ты мне поможешь?
- Да, - спокойно и твердо сказал Григорий.
Исаева повернула к нему голову, встречая бестрепетный взгляд.
- Только не думай, что я соглашаюсь по недомыслию или это у меня романтические позывы взыграли, - сказал Ершов, опуская глаза и отворачиваясь. – Просто я тебе верю, - пожал он плечами. – Не станешь ты совершать ничего такого, чего мне потом и вспоминать не захочется. Этот твой «проступок»… Он как-то связан с Михой?
- С ним. – Решившись, Марина устроилась поудобней. – Миха слишком много знает, поэтому мы за ним и охотимся. Моссаду он нужен по той же причине. А я хочу Михе помочь! Ты спрашивал, что нас с ним связывает…
- Марина… - поднял Ершов руку жестом слабого сопротивления.
- Да все равно ж ты не перестанешь думать об этом! – в девичьем голосе стал различим оттенок нетерпения. – А я и сама не знаю, что! Конечно, я ему очень благодарна, и Миха мне симпатичен, но… - чувствуя, как в ней поднимается раздражение, Марина выпалила: - Будь он хоть на три года старше, между нами хоть что-нибудь, да было! А так…
Исаева глянула на Григория, замечая следы смятения. Ершов по-всякому уворачивался, занимая руки пустяками – то руль зачем-то протрет ладонью, то рычаг переключения скоростей. И вот попался, не успел опустить веки, и Марина увидела, как в глазах напарника, казалось, навсегда потухших, тлеет, разгорается робкий огонечек надежды. Девушка даже застыдилась, словно подглядела за чем-то глубоко личным.
- Мы сегодня часто говорим о доверии, - пробормотала она, тут же усилием воли возвращая голосу непринужденность. – Так вот. Больше всех я верю Михе. И, если даже сам председатель КГБ отдаст мне приказ задержать его, я постараюсь Мише помочь, чем бы мне это не грозило. Я... Я не смогу тебе объяснить, почему - все это на уровне догадок, чувств, интуиции. Даже для самой себя сформулировать не получается!
- Марина, - мягко сказал Ершов, легонько касаясь рукава ее дубленки, - мне достаточно того, что ты хочешь как-то уберечь Миху от назойливого интереса Конторы. Если для этого понадоблюсь я, то мне будет приятно тебе помочь, пусть даже меня потом запишут в соучастники или вовсе в предатели. Что нужно делать?
Исаева вздохнула свободнее, сама поражаясь своей откровенности. Конечно, не легко носить в себе секрет, но раньше ей бы и в голову не пришло обсуждать Мишу с Ершовым. Теперь все по-другому, Григорий стал иным - таким, каким должен быть.
- В общем, так, - сказала Марина решительно. – Найти Миху было бы очень сложно, не оставляй он следов. Миха вылечил нескольких людей, и они могут как-то выдать его, даже сами того не желая. Проговорятся или… Ну, по-разному бывает! Нужно хотя бы предупредить их, чтобы не болтали лишнего – наши вот-вот заявятся к ним в гости.
- Их трое, - понятливо кивнул Ершов. – Кацман, Черноусов и Шевелёва. Тебе тогда лучше поговорить с девушкой, а я возьму на себя мужиков.
Минут пятнадцать они потратили на то, чтобы тщательно обговорить подходящие «легенды», и расстались – Григорий поехал на Киевскую, «навестить» Ивана Пантелеевича Черноусова, а Марина направилась к школе № 12, чтобы перехватить Светлану Шевелёву.
Прикидывая, как придать «перехвату» больше натуральности, Исаева вздохнула – видимо, придется ей запастись терпением. Появляться в школе нельзя, слишком уж сильная «засветка», а бродить вокруг, высматривая нужного человечка, еще худшая тактика. Оставался один вариант – дожидаться конца последнего урока и пересечься со Светланой как бы невзначай.
Оккупировав ближайшую телефонную будку, девушка потратила две копейки, чтобы позвонить в школу.
Басистый женский голос ответил сразу:
- Алё?
«Мощная тетя…», - мелькнуло у Марины.
- Ой, здравствуйте! Это школа? Еще раз здравствуйте! – затараторила она, притворяясь мамочкой. – У меня ребенок учится в 9-м «а», а нам надо сходить в поликлинику, желательно до обеда или в обед. Вы не скажете, сколько у них сегодня уроков?
- Вообще-то, пять, - проговорили на том конце провода. – Минутку… Так… Ага! В 9-м «а» сегодня не будет четвертого урока – учитель заболел.
- Ой, как хорошо! – возрадовалась «мамочка». – Я еще и на работу успеваю! Спасибо вам большое! До свиданья!
Повесив трубку, Марина пробормотала:
- Ой, как хорошо – учитель заболел…
Тем не менее, сей грустный факт наполнял позитивом – и тягучее ожидание укорачивалось, и повода для встречи искать не надо.
Как установили ребятки из «семерки», Света и Маша Шевелёвы обычно не ходят в школьную столовую, а посещают кафе «Березка», расположенное неподалеку, за сквером, на улице Герцена – там работает то ли тетя, то ли бабушка близняшек.
Если Светлана не изменит своей привычке, то «случайное» свидание с нею состоится на нейтральной территории и выглядеть будет совершенно естественно – старшие лейтенанты госбезопасности тоже «хочут немножечко кушать», как выражаются первомайцы…
[1] «Волга» ГАЗ-24-24. Внешне этот спецавтомобиль не отличался от серийного ГАЗ-24, но под капотом у него скрывался мощный 8-цилиндровый двигатель (более 200 л.с.) от «Чайки» ГАЗ-13, а в салоне имелся рычаг автоматической коробки передач. «Дублерки» выпускались малыми партиями по заказу КГБ для сопровождения правительственных «ЗиЛов», а также для слежки за иномарками дипломатов.
[2] Исторические районы Первомайска. Ольвиополь занимает левый берег Южного Буга, Голта – правый. Посередине, вклиниваясь между Южным Бугом и его притоком Синюхой, располагается Богополь.
Глава 4
Глава 4.
Вторник 4 февраля 1975 года, утро
Первомайск, улица Чкалова
Январь прошел впустую, я словно отдыхал после Москвы и Подмосковья. А мысли зудят, как надоедливое комарье, нудно и противно, то отдаляясь, звеня на пределе слышимости, то над самым ухом, сверля мозг насквозь.
Словят меня или нет? А что будет, если словят? Спрячут в каком-нибудь «закрытом» городе? Хм. Не худший вариант – в Арзамасе-16 или Челябинске-70 со снабжением получше…
Немного встряхнулся я на той неделе, когда Светланка незаметно для других подбросила мне в сумку записку. В лучших детективных традициях послание требовало, чтобы я не звонил Шевелёвым и делал вид, будто мы незнакомы. Далее шло обещание все объяснить и приписка: «По прочтении сжечь».
Я и сжег. Не подходил к телефону. Не замечал Свету с Машей.
А в душе росла и росла тревога…
Кабинет химии находился ближе всего к столовой, поэтому наш класс занял столики первым, едва грянул звонок, призывающий голодных на большую перемену. Талончик, выданный мамой, я разменял на пюре с парой сочных биточков, салат и чай с рогаликом. Ел вдумчиво, не торопясь, поэтому Жека Зенков и Дюха, делившие со мною столик, испарились к середине трапезы. Зато тут же подсел Володька Лушин, торжественно выставляя перед собой тарелку супа.
- В обед надо обязательно кушать жидкое, - наставительно сказал он. – Полезно для здоровья, и вообще…
Выхлебав полтарелки, Лушин взял деловой тон.
- У меня есть к тебе предложение, - заговорил он, - от которого ты … ну, не то, что не сможешь, но не должен отказываться.
- Заинтриговал, - усмехнулся я. – Опять политинформацию хочешь на меня повесить?
- Бери больше! – мажорно воскликнул комсорг. – Ну, во-первых, я тебя поздравляю с успехом на ВДНХ, а во-вторых… Я все эти дни пропадал в райкоме комсомола, советовался с ответственными товарищами, и они поддержали мою идею – создать при нашей школе Центр НТТМ!
- О, как! – вяло удивился я.
Чего-то подобного я ожидал – наш комсорг не упустит шанс нагрузить рядового члена ВЛКСМ общественной работой. А Центр НТТМ мне пригодится – мой Центр, где я сам стану пестовать будущих соратников и помощников.
Один я не справлюсь. Спасать СССР нужно большим, дружным коллективом! Да таким, чтобы не только по мастерским да лабораториям ошивался, а мог бы и на баррикады выйти, если потребуется, оружие в руки взять и – огонь по врагам рабочего класса!
- Надо полагать, руководящую роль в новом Центре отведут райкому ВЛКСМ, - проговорил я, четвертуя биток. – Правильно я понимаю политику партии?
- От и до! – выразился комсорг. – А конкретно… Есть один товарищ, уже на пенсии, но дядька интересный. Рабочий-новатор, изобретатель и рационализатор. Я вас потом познакомлю. А ты будешь его заместителем по научной части!
«Ну, это мы еще посмотрим, кто кем будет…», - потеребил я нос.
- Задача руководителя, - невнятно вещал Лушин, смакуя компот, – все организовать, пробить и согласовать, а твоя – собрать думающую молодежь и занять ее тем самым научно-техническим творчеством. Понял?
- Нет, - спокойно ответил я.
- То есть? – подался назад Володька.
Я молча доел салат.
- Давай так, товарищ комсорг, - всерьез сказал я, приступая к обряду чаепития. - В принципе, я согласен с идеей Центра, но ты даже не представляешь, какую мороку себе создаешь…
- Морока! Ха! – отреагировал Лушин. – Я в этом году заканчиваю школу и хочу поступать… не скажу, куда. Только туда нужна рекомендация, как минимум, от республиканского ЦК ВЛКСМ, и я ее получу там, - указал он на потолок, - если буду крутиться здесь! – палец уткнулся в стол.
- Все с тобой ясно, - кивнул я, откусывая от рогалика. – Теперь, что касается меня. О массовости сразу забудь – в Центр я приглашу тех, кто реально дружит с наукой и техникой, кто хочет чего-то добиться, а не просто с пользой провести время.
- Согласен! – быстро сказал комсорг. – Мне важна не массовка, не охват, а конкретные результаты.
- Результаты будут, - пообещал я. – Только знаешь, что… На модели, да макеты мы размениваться не станем. Для начала соберем автомашину…
- Ого! – развеселился Лушин. – Вот так вот, сразу?
- Ну, не сразу, - дернул я уголками губ, - месяца за два-три. Помнится, школе передавали легковой «Иж» на уроки по автоделу? Ну, там, разобрать-перебрать…
- А, да, стоит такой в гараже. Так он же битый весь!
- Это пустяки, - небрежно отмахнулся я. - Движок, главное, целый, а остальное – руками и головой. Задок у «Ижа», помню, всмятку, так что сделаем из него пикап, но с двойной кабиной. С электронным впрыском и зажиганием, с электроподъемниками стекол, с кондиционером, с автоматической коробкой передач, с турбонаддувом…
- Ого! – комсорг изобразил на лице все уровни впечатления, от умеренного до сильного. – А сможешь? Хм… - тут же смутился он. – М-да.
- Вот-вот, - проворчал я. – В общем, ладно. Считай, что ты меня уговорил, но учти – побегать тебе тоже придется.
Володька легкомысленно махнул рукой.
- А! Не потопаешь – не полопаешь! Когда сможешь начать двигать прогресс?
- Да хоть сегодня, - я допил чай и отставил пустой стакан. - Помещение нужно, желательно при гараже. В идеале для Центра подойдут школьные бокс и мастерская. С отоплением чтоб. На крайний случай, «буржуйку» сварганим. Инструменты и приборы по списку – завтра передам. Как справишься, так и начнем. А пока я переговорю с массами. И еще. Меня не интересует прогресс сам по себе, я хочу, чтобы наш будущий Центр пропагандировал одну простую вещь: советская наука и техника – самые передовые в мире! Как раз это мы и будем показывать – и доказывать! – в металле. Ну, и в других материалах…
- Согласен! – Лушин протянул руку через стол, чуть не опрокинув стакан, и я ее пожал.
Центр НТТМ… Ну, что ж, пусть будет Центр.
Мое знакомство с Сусловым – это лишь первый робкий шажок к достижению цели. А цель пугает колоссальным размахом и завораживает своей грандиозностью.
Какие только стратегии будущей борьбы мы не перебирали с Леной там, в «прекрасном далёко»! И «Революционер», и «Диктатор», и даже «Партизан»! Но, чем дольше я живу в этом времени, в чудовищном и чудном семьдесят пятом, тем сильнее склоняюсь к варианту «Советник». С виду все просто – мне надо искать сторонников, зазывать под свои знамена нужных людей среди партаппаратчиков и прочей номенклатуры, продвигать их наверх, затевая аппаратные игры, а то и «прямые действия», как в КГБ называют ликвидации и прочие веселые штучки. Выходить на прямые контакты с ключевыми фигурами – Андроповым, Косыгиным, Сусловым, Брежневым, Громыко, Устиновым, хотя этот еще не министр обороны. Добьюсь их доверия – поделюсь информацией, опосредованно и строго дозированно. Пусть выполняют отдельные части плана, порой даже не догадываясь, что спасают первое в мире государство рабочих и крестьян.
А попутно хорошо бы устроить… ну, хоть точечную чистку, удаляя предателей нынешних и будущих! Не обязательно напрямую. Человека можно убрать, послав сигнал компетентным органам или слив «чернуху» конкурентам – пусть сами его топят, оттирают, снимают…
- Привет! – сказала Рита, проходя мимо и бросая нечитаемый взгляд. – Зайди в пионерскую комнату.
Я, занятый своими мыслями, даже не кивнул, словно вступая в непонятную мне девчачью игру.
До урока оставалось еще минут десять. Спустившись этажом ниже, я убедился, что рядом никого, а веселый шум эхом гуляет по коридору. Дверь пионерской комнаты, обычно запертая на ключ, поддалась, и я вошел.
Огромная гипсовая голова Ленина пугающе белела с постамента. Рядом по стене пласталось знамя из бархата, с витыми кистями и шитым профилем Ильича. На столике в углу покоились горны и барабан с парой кленовых палочек. А у окна стояли Рита и Светланка.
- Привет, - сказал я и велел: - Выкладывайте.
- Я же говорила, что Мишка умный, - вспыхнула Сулима белозубой улыбкой.
Светлана вздохнула. Тут со двора донеслись вопли малолеток – и бабахнула бомбочка, начиненная магнием с марганцовкой. Шевелева шарахнулась к простенку.
- Света, ты меня пугаешь, - серьезно сказал я.
- Это я вчера пугалась, - Света послала вымученную улыбку.
- Да ладно, Светка, все ж нормально! – грубовато успокоила подружку Рита. Обернувшись ко мне, она сказала с милой улыбкой: - Помнишь, в прошлую пятницу урока не было? Мы тогда со Светкой в кафе пошли, где ее тетя Тома работает - она вкуснющие пельмени варит, в горшочках, а сверху корочкой из теста запечатывает… Там мы встретились с Мариной.
Сердце дало сбой или мне это показалось?
- С какой Мариной? – спросил я, чувствуя, как сохнут губы.
- С твоей, - невинно улыбнулась Сулима. – С Исаевой.
Зябко обняв себя за плечи, Светлана заговорила сбивчиво:
- Марина предупредила, чтобы мы ничего тебе не рассказывали, но так уж совсем нечестно получается! В общем, она… мы с ней условились, что я буду говорить, когда… если мне покажут твое фото в гриме, и… и спросят, знаю ли я этого человека.
- А еще Марина сказала, - перебила ее Рита, возбужденно блестя глазами, - что с Кацманом и Черноусовым уже поработал ее человек. Григорий, она сказала. Знаешь его?
- Довелось, - вздохнул я.
- А вчера меня вызвали к завучу, - Шевелева нервно затеребила передник. - Валентина Ивановна вышла, а какая-то женщина устроила мне… ну, такой вежливый допрос. И показала фоторобот…
- Нос с горбинкой, длинные волосы? – проговорил я. Изначально, еще подходя к двери пионерской комнаты, я весь сжался внутренне, но сейчас, как ни странно, меня стало отпускать.
- Да, да! – подтвердила Света. – Все, как Марина говорила! Ну, я и выложила нашу «легенду»…
- Мы ее втроем придумали, - похвасталась Рита.
Она сделала два быстрых шага, и крепко обняла меня. Я механически положил руку на тонкую талию.
- Мы никому-никому тебя не отдадим, - негромко, чуть задыхаясь, проговорила девушка. – Да, Свет?
Шевелева часто закивала, прикусывая губку.
- Девчонки, - голос у меня дрогнул, как у героя сентиментального сериала, - какие ж вы у меня хорошие!
Девчонки расцвели…
Среда 5 февраля 1975 года, день
Первомайск, улица Шевченко
Погода как зыбкие весы – постоянно качается между «тепло» и «холодно», но в этот день она установилась точно посередке. Ясные выси невинно голубели вокруг солнечного жерла, а редкие облачка пугливо жались к краю небосвода, да прятались за крышами, словно боясь растаять.
Я храбро расстегнул куртку и покачал клеенчатой сумкой – увесисто, но руку не оттягивает. Вернувшись с ВДНХ, заделался главным поставщиком продуктов для семьи. Я же обещал маме выделять ей три часа в день, чтобы она спокойно готовилась в заочницы, и не забивала себе голову домашними хлопотами. А подвизаться на поприще кормильца именно мне всего ловчей. Родители приходили с работы поздно, когда в магазинах выстраивались очереди, а я мог отовариться сразу после школы – и уже пару раз очень удачно заходил в гастроном. Неделю назад выбросили чай «со слоном», по две пачки в руки, а вчера прикупил курицу свежемороженую, и не «тошнотика», как мама прозывала синюю «дичь» с птицефабрики, а на редкость упитанную тушку по два шестьдесят пять за кило.
Теперь мой путь лежал в «железнодорожный» магазин, что у вокзала – туда привозили вкуснейшие караваи «Подольского».
Выйдя на перрон, я сразу увидел девушку в черных очках, прятавшими красивое лицо, белое, как у гейши. Невысокая, стройная, с расстрепанными волосами, она семенила ломким шагом к краю платформы, поникнув и безвольно опустив руки – лишь тонкие пальцы, выглядывавшие из рукавов ношеного пальто, то растопыривались, то нервно сжимались в кулачки. Девушка не глядела по сторонам, зато напряженно прислушивалась – с запада подходил товарняк.
Я остановился в растерянности, не зная, что предпринять, и стоит ли думать о плохом. Может, она вообще не читала «Анну Каренину»! А беспокойство росло и росло, поднимаясь, как столбик ртути в градуснике под мышкой температурящего больного
Тепловоз басисто загудел, волоча за собой замурзанные цистерны, и дивчина качнулась – я едва поспел, рванув на сверхскорости. Схватил ее за руки, оттащил рывком - мимо, рядом совсем, обдавая горячим воздухом, пропахшим маслом, пуская дрожь, пронесся зеленый локомотив.
- Ты что, не видишь, что ли? – заорал я, стараясь перекричать рев дизеля и грохот колес.
- Не вижу… - покачала девушка головой, сникая, и из-под черных очков потекли слезы. – Пусти… Больно…
- Извини, - буркнул я, разжимая пальцы. – Не плачь… Пойдем, я тебя провожу.
- Да не надо, - слабо воспротивилась слепая. – Ты меня только до стенки, дальше я сама… Я помню дорогу, мне до «военного двора»…
- Пойдем, пойдем, - проворчал я, подбирая оброненную сумку, и взял девушку за руку. Ее холодные пальцы вяло поддались.
Я не обольщался – в этот момент она испытывала не доверие, а простое безразличие. Ей было все равно, куда идти, с кем идти… Какая разница, если и днем, и ночью, вчера и завтра одно и то же – тьма? И никогда ей не нащупать выход на волю, к солнцу и свету – полная безысходность. Конец мечтам, тупик желаний.
Девушка молчала, понурившись. Легчайшие дуновения перебирали ее пушистые волосы.
- Тебе не холодно без шапки? – спросил я, лишь бы задать вопрос, расколотив сотрясением воздуха тоненькую стеночку отчужденности.
- Нет, сегодня тепло, - мотнула спутница головой. Помолчала неуверенно, словно не решаясь на откровенность, и все-таки сказала: - Это из-за нее… всё. Из-за шапки. Я никак не могла ее найти, расплакалась, психанула… Зеркало, кажется, разбила… И ушла. И… И вот…
- Давно это у тебя? – осторожно поинтересовался я.
- Полгода, - бесцветным голосом проговорила девушка. – Менингитом переболела и…
- Осложнение?
- Угу… Атрофия зрительного нерва.
- Ну, тогда не страшно, - вырвалось у меня.
- Не страшно?! – со зловещим присвистом выдохнула девушка, вырывая руку. – Страшно! Страшнее всего! Я ничего не вижу! Ничего! Ты спас мне жизнь, да? А я тебе даже «спасибо» не сказала! А за что? Зачем мне такая… недожизнь? Я же ничего не могу! Ни-че-го! Весь мой мир – это запертая комната, где вечный мрак! Я брожу по ней, спотыкаюсь, шарю руками… и так будет всегда, пока не сдохну! Господи, да я даже отравиться не могу – не вижу, какие беру таблетки, аспирин там или снотворное! Жизнь – это не про меня, она вокруг, а я отдельно – в этом дурацком пальто, в этом теле – корчусь! Мука это – не видеть! Мука страшная!
Она не кричала в голос, а выговаривала быстрым, вздрагивающим шепотом, кривя губы и всхлипывая. Я резко обнял ее и прижал к себе.
- Прости, пожалуйста! Это я сдуру, сболтнул, как… Послушай меня – я могу тебе помочь! Потому и сказал, что не страшно. С атрофией я справлюсь. Честное комсомольское!
Дивчина не запрыгала от счастья, а неожиданно успокоилась, лишь горькая улыбка на ее пухлых губах напоминала о только что пережитом отчаянии.
- Пошли, - безрадостно сказала она, вновь протягивая мне руку. - Мы уже перешли улицу Революции?
- Да, мы около книжного.
- Угу… - слепая девушка чуть поворачивала голову, чтобы лучше слышать. - Месяц назад… Ну, может, раньше или позже – я же не слежу за временем. Ночь я узнаю по тишине за окнами. В общем… Нашла я бабушкину икону, бухнулась на коленки и стала молиться. Как крестятся, не знаю, я и так пробовала, и так… «Господи, - шепчу, - верни мне зрение! Пожалуйста! Умоляю! Лучше пусть я безногая буду, но смогу видеть! Или пусть у меня все болит, да так, что криком кричу, но вижу!» Долго молилась, да все без толку…
Я не стал ничего говорить, только сильнее сжал безвольные пальцы. Обойдя магазин «Ткани», мы вышли к решетчатой ограде «военного двора». Будто караульные будки, торчали два киоска, «Галантерея» и «Союзпечать».
Проведя в калитку спутницу, я вышел к трем домам в пару этажей, замыкавших двор буквой «П». Их строили для офицеров-ракетчиков, поэтому и звали «военными». Летом здесь зелено и красиво, а зимой пусто и голо.
- Я живу в том, что справа, - подала голос девушка. - Первый подъезд. Пятая квартира.
Мощные стебли винограда оплели крыльцо, дотянулись до балкона, увивая его лозами. Летом, надо полагать, и на крышу заберутся. Широкая дверь подъезда открылась без шума, на хорошо смазанных петлях. В тамбуре малость припахивало теплой сыростью, как в остывшей бане – видимо, трубы прохудились.
Теперь девушка сама вела меня - касаясь рукой облупленной стенки, выкрашенной в извечный зеленый колер, поднялась на второй этаж, нащупала замок и открыла дверь, с третьего раза попав ключом в скважину.
- Заходи… - обронила хозяйка, переступая порог. – Это бабушкина квартира, она умерла в прошлом году, и теперь я здесь одна. Да мне так и легче – трудно жить, когда тебя жалеют. Обычно я гуляю, долго брожу или сижу на лавочке. Летом, так вообще… А сюда возвращаюсь вечером – люблю спать! Когда я сплю, то вижу сны. Вижу! Как все!
Я зашел и прикрыл расхлябанную дверь. Принял пальто у девушки, стащил куртку. Сорванная вешалка валялась на полу, под ногами похрустывала отпавшая штукатурка. Видать, тоже послед недавнего «психа». Поставив на ножки перевернутый стул, я сложил вещи на его высокую спинку.
В квартире было не убрано, но свежо – в раскрытую форточку задувал ветерок и доносились вопли детворы из садика напротив. Простенок между парой окон украшала старенькая вышивка, большая, как картина. Она изображала Ассоль, протягивающую руки навстречу кораблю под алыми парусами. Правда, вышивальщица изобразила не галиот, а фрегат, но это уже придирки.
На подоконнике, в большой хрустальной вазе грустно сохли забытые цветы, а строго посередине комнаты, под розовым абажуром с бахромой, крепко стоял дубовый стол на толстых точеных ножках. Скатерть почти сползла со столешницы на истертый паркет, ее удерживал лишь ворох бумаг, да немытая тарелка. Я поднял с пола оброненный паспорт.
Ага… Выдан Наталье Фраинд. Прописана… Родилась… Так… Ей двадцать три. Бедолага…
- Чего ты хочешь? – устало спросила девушка, оставшись в длинной мятой юбке и полуверчике, выгодно обтягивавшем фигуру. Сложив руки под грудью, Наталья стояла в дверях на кухню, изогнув бедро и привалившись боком и головой к косяку. Она привставала на цыпочки, чтобы меньше касаться холодного пола. Тапки лежали рядом, но девушка их не видела.
- Хочу вылечить твои глазки, - ровным голосом сказал я. – Ну-ка… - присев и взявшись за тонкую щиколотку, я приподнял девичью ножку. Фраинд вздрогнула, но подчинилась, а я, в позе принца, примерил ей мягкие тапочки с меховой опушкой, ворча по-стариковски: - Всю квартиру выстудила…
- Ты… врач? – спросила Наталья с недоверием.
- Знахарь, - буркнул я.
Иногда меня покусывала совесть – дескать, ты же можешь исцелять, так давай, иди в народ! Вот только излечить всех страждущих – это непосильная задача даже для целой бригады целителей, хоть бы они все не уступали Христу.
Калек, прикованных к постели, изувеченных недугом – превеликое множество. Легко утонуть и потеряться в этой бездне мучений и горя! Да и не хочу я лечить! Не виноват я, что мне по наследству достался редчайший дар. Другие у меня цели, и желания другие.
Вот только пройти мимо чужого несчастья не всегда удается, а Наташу мне просто жалко. Самого приводит в содрогание жуткая перспектива ослепнуть! Но одно условие надо соблюсти - пусть я останусь для «Натальи Львовны Фраинд» неизвестной величиной…
- Давай, садись в кресло, - распорядился я тоном властного превосходства, и девушка, вздохнув, подчинилась. – Руки на подлокотники, голову на спинку. Расслабься…
Сейчас Наталья ощущалась очень четко. Она не верила, что я смогу ей помочь – надежда умерла давно. Девушка просто общалась, устав от долгого одиночества и, коли уж я затеял какую-то странную игру, то пускай, поиграем…
Я пригладил наташины волосы, и накрыл ладонями ее глаза. Меня сбивала с мысли волнующая ложбинка, открывавшаяся в зоне декольте, и я с огорчением зажмурился. Сосредоточился. Напрягся.
- Какие у тебя ладони горячие… - пробормотала Фраинд. – Печет…
- Это хорошо… - глухо сказал я.
Минута за минутой я подпитывал энергией увядший зрительный нерв, тормошил девичий организм по-всякому – ускорял обмен веществ, будил скрытые резервы, умножал и возводил в степень регенерацию тканей.
- Все на сегодня, - выдохнул я. – Сейчас тебе надо посидеть, а лучше полежать. Поспать можно. Поднимется температура, но ты не пугайся – это не воспаление, так надо. Улучшение наступит часа через четыре или через пять, у каждого по-разному. Сделаем так – я пока схожу домой, а вечером зайду к тебе. Хорошо?
- Хорошо, - кивнула Наташа и добавила неуверенно: - Слабость такая, и тепло… А в глазах будто иголочки малюсенькие, часто-часто покалывают… И вправду, спать потянуло!
- Давай, помогу.
Уложив девушку на диван и укрыв ее пледом, я сказал негромко:
- Все будет хорошо, вот увидишь!
Одевшись и прихватив сумку, я покинул пятую квартиру и уже на лестнице хмыкнул, припомнив свои последние слова. А вот увидит!
В «военный дом» я вернулся после шести, когда уже стемнело. Изо всех окон выбивался уютный желтый свет, кроме двух темных рам на втором этаже. Поднявшись, я толкнул знакомую дверь.
- Это ты? – окликнул наташин голос из темноты.
- Это я.
Нашарив рукой выключатель, я щелкнул им. Ярко вспыхнула лампа под абажуром, освещая Наташу – девушка, закутавшись в теплый мохеровый халат, устроилась с ногами в кресле, прихватив полы коленями. Лицо ее вдруг исказилось в жалкой гримасе.
- Я вижу свет! – тоненько закричала она. – Свет! Я его вижу!
Она спустила босые ноги на пол и вскочила, водя перед собой руками. Халат распахнулся, сверкнуло белым и розовым голое тело, и я тут же отвел глаза, как будто Наташа могла заметить мой неуёмный интерес.
- Ну вот, видишь, - обрадованно забормотал я, одной рукой целомудренно запахивая полу халата, а другой улавливая девичью ладонь. Наташа тут же ухватилась за меня, прижалась, стиснула, заревела, покрывая мое лицо горячими поцелуями и касаясь мокрыми щеками.
- Я вижу свет… - блаженно тянула она. – Спасибо, спасибо тебе! Я теперь буду жить! Понимаешь? Господи, ты представь только – я вижу свет! Это… Это…
Не находя слов для выражения, Наташа замотала головой и уткнула ее мне в грудь.
- Спасибо… Спасибо…
Гладя девичьи волосы, я ощутил, что они влажные – помыла-таки, молодец. Ожила!
Девушка подняла голову и посмотрела на меня все еще незрячими глазами.
- Меня зовут Наташа, - сказала она. – А тебя?
Я вздохнул.
- Лучше я промолчу, Наташ, - сказал виновато. - Меня ищут, и могут выйти… через тебя. Давай познакомимся позже, ближе к лету!
- Давай! – с готовностью согласилась девушка. – А ты еще придешь?
- Обязательно! – заверил я ее. - Я еще тебя не долечил. Дня через три-четыре ты начнешь различать не только свет, но и тени.
- Тени! – всплеснула руками Наташа. – Я что, буду видеть дома, деревья, людей, машины? Как тени?
- Как темные пятна на светлом фоне.
- Здорово… Я буду тебя ждать! Каждый день! О-о… Я же теперь и день от ночи отличу?!
- Отличишь, - улыбнулся я ласково. – Выздоравливай!
Воскресенье 9 февраля 1975 года, позднее утро
Первомайск, улица Гагарина
Степан Вакарчук покинул гостиницу «Первомайск» и не спеша прошагал к вокзалу. Давненько он тут не появлялся. Город сменил образ, но не сильно – старая застройка проглядывала, делая окружающее узнаваемым, своим.
Вобрав полную грудь холодного воздуха, Степан коротко, резко выдохнул и блаженно улыбнулся. Память верно вела его – вот и виадук через железнодорожные пути, так к улице Гагарина ближе всего.
Впрочем, радость, не покидавшая его вторую неделю подряд, относилась вовсе не к возвращению на малую родину. К Первомайску Вакарчук оставался безразличен. Николаев нравился ему куда больше, все же областной центр.
Медленно поднявшись по дырчатым ступеням, Степан зашагал по переходу, скользя взглядом по сплетениям рельсов, блестевших внизу, по ярко раскрашенному маневровому тепловозу, тягавшему громыхающие вагоны, по старинным, закопченным депо. Шагал и радовался – третья неделя пошла, как к нему вернулось то драгоценное мироощущение, впервые возникшее в нем после вербовки. Возникшее и переполнившее всю его натуру, заставлявшее звенеть каждый нерв, петь каждую клеточку.
Унылая, скучная жизнь, нищая и неустроенная, вдруг заиграла ярчайшими красками, обрела насыщенность, открыла ослепительные перспективы. Его убогий мирок распахнулся на пол-Земли, сметая границы и «железный занавес». Лондонские пабы, пропахшие элем, и парижские кафе на бульварах; деловитые стриты и авеню Нью-Йорка; взлетающие «Боинги», раскрашенные в цвета «Пан-Ам»; огромные приземистые «Кадиллаки», с ворчанием рассекающие по Оушен-драйв…
Весь этот запретный, манящий, влекущий «свободный мир» открывался для него, агента «Вендиго». Отныне он связан с ним незримой, но прочнейшей нитью – где-то там, в Лэнгли, в архивах ЦРУ хранится досье Степана Вакарчука, ценного источника секретной информации…
По правде говоря, когда вербовщик вил круги, как слепень над коровой, пытаясь склонить Степана к измене родине, вербуемый едва сдержался. Вакарчук был готов работать на ЦРУ бесплатно, лишь бы знать, что когда-нибудь его вывезут отсюда или помогут выехать туда, где дрожат неоновые сполохи реклам!
Но рисковать свободой за идею значило бы себя не уважать, поэтому Степан сразу поставил вопрос ребром: «А что я с этого буду иметь?» Американец назвал сумму в долларах - и Вакарчук стал агентом ЦРУ. И никогда, ни разу не жалел об этом.
Началась новая жизнь. С виду она ничем не отличалась от прежней, но отныне все события и деяния обретали иной смысл, неведомый окружающим. Страху не было, а рискованные шпионские дела лишь разжигали азарт. Вакарчук с удовольствием фотографировал чертежи, проявлял пленку, пользовался шифроблокнотами и делал закладки – увлекательнейшая игра в разведчиков захватывала его целиком.
Улыбаясь, Степан спустился с виадука и зашагал мимо корпусов завода им. 25 октября, где собирали мощные судовые дизели. Пыльные и закопченные окна пропускали ритмичные глухие удары, гулкий медный звон и басистое гудение.
Навстречу Вакарчуку шли, переваливаясь, толстые домохозяйки с авоськами, набитыми продуктами – эти возвращались с центрального рынка. Другие, с пустыми руками, обгоняли его, спеша сделать покупки.
Он один шагал спокойно, будто совершал променад. Бабка, ковылявшая мимо, удивленно глянула на его блуждающую улыбку, и Степан тут же напустил на себя вид серьезный и деловитый. А в голове звучал бравурный марш. Так с ним всегда – стоило только зашагать поэнергичней, и тут же, как условный рефлекс наигрывается музыка, обычно сопутствующая парадам.
А сегодня у него просто отличное настроение. Он снова в деле!
Эти несколько лет, пока он «лежал на дне», как подводная лодка, тянулись невыносимо долго, будто в заключении. Былая радость увяла быстро, лишь изредка вспыхивая робкой надеждой.
И вот ровно две недели назад зазвонил телефон. «Алло?» - буркнул Степан, подозревая, что это неугомонное начальство его тревожит, задумав, как в прошлый раз, вызвать на работу в законный выходной. «Ты уже собрался? – донесся из трубки грубоватый бесцеремонный голос. – Спиннинг свой не забудь! А я закидушки возьму. Там сомы – просто звери!»
Степан едва не послал любителя рыбалки, как вдруг до него дошло – это же пароль! Облизав пересохшие губы, Вакарчук ответил охрипшим от волнения голосом: «Вы ошиблись номером, я рыбалкой не увлекаюсь. Попробуйте набрать еще раз». После короткой паузы грубоватый абонент сказал: «А-а, это я, наверное, вместо тройки восьмерку набрал!» И пошли гудки…
- Да! – приглушенно воскликнул агент «Вендиго». – Да! Да!
«Восьмерка» вместо «тройки» - значит, закладка на старом кладбище, на могиле тети Муси. Что может быть естественней, чем уход за местом вечного упокоения?
В жизни он никогда так быстро не собирался, как в тот день. Не вытерпев ожидания на остановке, тормознул такси.
На кладбище было тихо и спокойно. Корявые черные деревья, похожие на могильные кресты, оградки, кое-как сваренные из арматуры, пирамидки, крашенные серебрином, и того же серого цвета странные памятники, похожие на перекошенные трапеции. Атеистическая альтернатива кресту – стилизация огня факела, должно быть…
С громко колотящимся сердцем, Степан порылся в выцветшем венке… Его пальцы тут же нащупали жесткие кусочки фотопленки. И будто южный ветерок подул, донося чужедальнее тепло…
…На углу улиц Гагарина и Лейтенанта Шмидта выгибался дугой, будто кронверк, знаменитый «Красный дом», четырехэтажное здание из кирпича яркого кумачевого цвета.
Лёшка Бессмертнов по кличке «Бес» обнаружился во дворе, на обычном своем месте.
«Вся шайка здесь!» - усмехнулся Вакарчук, оглядывая скучающих пацанов, гревшихся на солнышке и в открытую смоливших папироски.
Удивительно, но милиция не брала Леху «на карандаш» – старшак отличался умом и природной сметкой. Громких дел за его гавриками не числилось – то бутылку портвейна выхватят с прилавка и шмыгнут через подсобку, то у школоты мелочь вытрясут, то схлестнутся с «молодежкой» из соседнего района. Баловство, лишь бы адреналин выпрыснуть.
Вот такие помощнички и нужны агенту «Вендиго». Остап Бендер не зря рассчитывал на мальчишек – этот мелкий народец глазаст, пронырлив и вездесущ. Взрослые не обращают внимания на отроков и отрочиц, крутящихся рядом, точно так же, как кичливые аристократы не замечали прислугу. А ведь зрение и слух лакеям не изменяли… Идеальные шпионы!
Все видят, все слышат – и невидимы.
Подходившего Степана подростки встретили подозрительными взглядами. Пошли шепотки, губы зазмеились в глумливых ухмылочках, а сидевший с краю скамьи малолетка презрительно цвиркнул через зубы – мол, видали мы таких.
«Бес» развалился посередке, заняв треть скамьи у подъезда, и курил дорогую сигарету «Кэмел», небрежно вертя в пальцах белую коробочку «с верблюдом». Смотрел мимо Вакарчука, выжидающе, но никак не выказывая интереса.
- Здравствуй, Алексей, - вежливо сказал «Вендиго». – Можно тебя на минуточку?
Бессмертнов задумался на мгновенье, по чину ли ему разговор с посторонним «мэном», но вот он передал недокуренную сигарету пацаненку из свиты – тот торопливо и жадно затянулся сладковатым дымком, - встал, приблизился с ленцой.
- Ну? – выдавил из себя, будто делая одолжение.
- Узнал? – усмехнулся Вакарчук.
- Ну! – подтвердил «Бес», будто пародируя Эллочку-людоедку.
- Есть дело, - внушительно сказал Степан. – Надо найти одного типчика. Он вашего возраста, то ли школу кончает, то ли училище. Может, студент или только-только начал работать. Мне нужен его точный адрес, правильные имя и фамилия… Короче, координаты.
- Сколько? – прищурился «Бес».
- Плачу пятьдесят сразу – тебе, - внушительно сказал Вакарчук. - Дальше сам разбирайся. Если пойдут сведения, подниму плату до сотни.
Старшак облизал тонкие губы, над которыми пробивался пушок.
- Сотню сразу! – сказал он осипшим голосом.
Степан мягко улыбнулся – заглотил, паршивец, наживку!
- Согласен! Если найдешь его, с меня еще двести. Берешься?
Бессмертнов, боясь дать «петуха» от волнения, молча кивнул.
- Тогда держи, - «Вендиго» вытащил из кармана плохонькую фотографию и передал «Бесу». – Зовут Миха. И вот что… На этой фотке хорошо только глаза получились, и еще губы. Я не уверен, но вполне возможно, что волосы у Михи короче…
- И не темные… - подхватил «Бес».
- Вот, ты понял! Связь будем держать через вокзал – не авто, а железнодорожный. Я там занял ячейку в камере хранения. Номер тринадцать. Шифр: вэ-сто сорок один. Любые сведения о Михе, даже свои смутные догадки, пиши на листочке и оставляй в ячейке ровно в три часа. Закроешь, сместив переключатель на букву «Б». Если информация будет ценной, на другой день найдешь за дверцей пару четвертных – это, не считая премии. Годится?
- Годится!
Высокие договаривающиеся стороны пожали друг другу руки, и разошлись.
Понедельник, 10 февраля 1975 года, день
Москва, улица Грановского
Не слишком доверяя врачам, Суслов заставлял себя хоть изредка появляться в Первой поликлинике. В этом было нечто кондовое, передавшееся от предков, лечивших все болезни трудом, баней или травами.
Однако целый месяц здоровья – небывалого, великолепнейшего состояния, которого Михаил Андреевич не помнил с детства, убедили его: надо проверится, надо! Хотя, наверное, и в этом посещении тоже проявилась врожденная крестьянская недоверчивость – Суслов хотел, чтобы ему подтвердили исцеление, иначе в душе так и сохранится маета, шараханье между надеждой и уверенностью.
Редкому посетителю врачи обрадовались – и хорошенько его погоняли. И анализы взяли, и кардиограмму сняли, и даже на «велосипед» усадили. Главный идеолог СССР безропотно исполнял все указания людей в белых халатах, позволяя себя мять, щупать, просвечивать. И вот он, последний круг чистилища – маленький кабинетик, пропахший лекарствами. Зато вид из окна какой – башни кремлевские видать!
Старенький доктор, седенький, смахивающий на Айболита, еще Сталина пользовавший в свое время, долго рылся в амбулаторной карте, но отчаялся.
- Ну-с, Михаил Андреевич, - врач захлопнул пухлую книжицу, и сцепил сухие, веснушчатые пальцы, - может, откроете мне секрет – вы это или не вы?
- А что, есть сомнения? – улыбнулся Суслов.
- Михаил Андреевич, - кардиолог снял старенькое пенсне времен Чехова, и стал его протирать белым платочком, пряча растерянность. – Если бы я лечил вас, то сейчас очень гордился бы своими успехами. Но в том-то и дело, что я не приложил ни малейшего усилия к вашему выздоровлению, а вы как будто помолодели лет на десять-пятнадцать! Науке известны такие случаи, хоть они и чрезвычайно редки, но… А-а! – сморщился «доктор Айболит». – Весь мой опыт протестует сейчас! Мне так и хочется заявить что-нибудь вроде «Этого не может быть!» Однако это есть! Вот! – он хлопнул сухонькой ладошкой по пачке анализов, по скользким рентгеновским снимкам. – Я могу поклясться, что вы недавно перенесли обширный инфаркт, я вижу следы, но давлению вашему любой пенсионер позавидует - сто тридцать на восемьдесят пять! И ЭКГ подтверждает – у вас здоровое сердце! Слабое, да, но здоровое! А куда подевался атеросклероз сердечных сосудов? А ваш диабет? Болезнь перешла в легкую форму, вам даже сахаропонижающие таблетки пить не надо!
Суслов ощутил, как теснит душу, разрастаясь, ища выхода, полузабытое ликование.
- А туберкулез? – поспешил спросить он, поневоле вторя доктору. - Там были последствия, Евгений Иванович говорил мне…[1]
- Да, - согласился врач, - очаги поражения в легких наблюдаются, но и тут огромный прогресс. Я сравнивал снимки прошлых лет и сегодняшний – разница есть. Примерно треть пораженных участков легких зажила или заживает, поврежденные ткани твердеют…
- Я читал, что иногда происходит самовыздоровление, - перебил его Суслов.
- Безусловно, защитные силы организма способны справиться с туберкулезом, тут все зависит от иммунитета…
- Вот в этом-то и секрет! – веско сказал Михаил Андреевич. – Мне помогли повысить иммунитет знающие люди.
- Не познакомите ли? – навострился врач.
- Так секрет же! – губы пациента изогнуло ехидцей. – Скажите мне, как специалист – я здоров?
«Доктор Айболит» тяжко вздохнул.
- Проходи вы медкомиссию военкомата, - медленно проговорил он, - я бы записал свое заключение: «Годен к строевой службе»!
- Вот и отлично! – Суслов напрягся было, чтобы встать и откланяться, но расслабился, устраиваясь поудобнее. – Мне рассказывали, что вы не только с сердечно-сосудистой дело имеете, вы еще и психолог. Или психотерапевт?
- И то, и другое, - улыбнулся врач. – Было, знаете ли, время, чтобы освоить. Хотя психологии в чистом виде не бывает, в организме все связано. Поэтому лучше говорить о психофизиологии. А что вас интересует? Тревожит что-нибудь?
- Можно сказать и так, - замедлился с ответом Суслов. – Беспокоит моя склонность к догматизму. Доктор, это лечится?
«Айболит» залился тихим булькающим смехом.
- Простите, бога ради, - угомонился он, продолжая улыбаться, из-за чего седые усы смешно топорщились. – Ах, Михаил Андреич, как бы это здорово было, если бы характер поддавался лечению! Увы, ни от жлобства, ни от чванства, ни от тщеславия или догматизма лекарств не придумано. Впрочем, это не значит, что человек не способен исправить какую-либо черту своей индивидуальности. Способен! Если сильно захочет и приложит максимум усилий, чтобы изменить самого себя. Трус обретет зачатки смелости, хвастун взрастит в себе скромность, а догматик вернет волю мысли и суждениям. Нужно только уяснить задачу, поставить перед собой цель и добиваться ее!
- Это я умею, - скупо улыбнулся Михаил Андреевич.
Тот же день
Первомайск, улица Шевченко
Я постучался и толкнул дверь.
- Входите, не заперто! – прозвенел Наташин голос.
В квартире было очень чисто – ни пылинки, ни соринки. Все вещи разложены по местам, и даже оконные стекла промыты – представляю, сколько труда положила Фраинд, чтобы навести порядок вслепую.
- Привет, чистюля! – весело поздоровался я. – Ты где?
- Я здесь! – ответила Наташа из спальни. – Сейчас я…
Девушка вышла, касаясь притолоки, и только взгляд ее, хоть и направленный в мою сторону, но мимо, выдавал незрячую. Наташа причесалась и нарядилась – в батничек из тонкой фланели и юбку с забавным названием «колокольчик».
- Я нормально выгляжу? – с беспокойством спросила Наташа, рефлекторно поправляя волосы и оглаживая юбку.
- Ты выглядишь просто потрясающе! – честно сказал я.
- А где ты? – просияла девушка. – Пройди, пожалуйста, к окну!
Я сделал, что велено, и Наташа воскликнула:
- Я вижу, вижу! Тень такая… надвинулась на свет!
Она быстро зашагала, вытянув руки, а как только наткнулась на меня, закалачила их вокруг моей шеи, встала на цыпочки и принялась меня целовать, смеясь и рассказывая:
- Я уже… различаю стену… такое большое… темное пространство, а по середке – светлое пятно! Окно! Людей вижу на улице… если они поодиночке… толпа сливается… Автобус видела! Сначала услышала, а потом такая огромная тень наплыла…
Я слушал рассеянно - у меня от желания скулы сводило.
- …Хоть волосы уложила, а то ходила, как лахудра, - болтала Наташа. – А вот краситься не стала. Если на ощупь губы помадой намазюкать, буду на клоуна похожа! И тебя всего измажу… Ты будешь меня лечить, да?
- Буду, - кивнул я. Голос у меня подрагивал, даже этакая нутряная хрипотца пробивалась. – Садись.
- Ага!
Девушка ловко передвигалась по знакомой комнате, лишь изредка поводя рукой, чтобы убедиться – верным путем следует. Усевшись, она откинулась на спинку и закрыла глаза. Губы продолжали вздрагивать, то и дело поднимая холмики щек радостной улыбкой.
Мои пальцы прикрыли трепещущие веки Фраинд. Я сосредоточился, отрешаясь от земного.
Атрофия истончила столп зрительного нерва - аксоны отмерли, заместившись глиальной тканью, да и капилляры «усохли» - сузились. Восстановить нервные волокна и расширить сосудики – вот наша задача!
Я старательно напитывал энергией Наташины глаза, заставлял делиться нервные клетки, ускорял ток крови в артерии – зачахшие ткани шли в рост.
Вернуть зоркость на счет «три» - небыль. В реальности чудес не происходит, но наше тело чрезвычайно пластично, надо только подтолкнуть его в верном направлении. Слабый пресс? Качай его, нагружай тяжестью, изматывай подходами, повторениями, суперсетами – и организм ответит, начнет «подгонять» себя к новому состоянию, нарастит мышечную массу!
Правда, «качать» слабое зрение могу только я один. Хотя, кто знает? Вполне вероятно, что какому-нибудь колдуну из племени бороро, затерянному в амазонской сельве, или хилеру с бедняцкой окраины Манилы дана та же сила, что и мне.
«Да пребудет с тобой Сила, джедай!»
- Знаешь, - негромко проговорила Наташа, - я вчера… или позавчера? Не помню. Короче, ощутила какую-то извращенную радость от того, что ослепла. Представляешь? А иначе я бы не испытывала теперь всепоглощающего… да, да! Всепоглощающего, ослепительного счастья! Я уже не брожу в вечной мгле, я вижу свет, различаю тени. А потом будет еще лучше, правда?
- Правда, - улыбнулся я.
Месяца три-четыре тому назад я бы выдохся после долгой «подпитки», а сейчас по-прежнему бодр. Да, чувствуется утомление, но не та разбивающая усталость, как прежде, от которой тупеешь, сил нет совершенно и даже встать с места – подвиг.
- Все будет хорошо, Наташка, - проговорил я, гладя пушистые пряди. В комнате стояла прохлада, а мне и душно, и жарко. – К концу той недели или даже раньше ты начнешь различать цвета, а в марте будешь видеть, как сильно близорукий человек. Сходишь на прием к окулисту, чтобы он выписал тебе очки. Только не стесняйся, ладно? Оправа не испортит красоту твоего лица, а только подчеркнет тонкость черт…
- Я не буду стесняться, - прошептала девушка, расстегивая блузку.
Вечер того же дня,
Первомайск, улица Мичурина
- Товарищ капитан, вам слово, - сказал Олейник, усаживаясь во главе длинного стола.
Капитан Славин, нескладный силач с пугающей внешностью уголовника, поднялся, отодвигая табуретку, и навис над столом, горбясь и упирая в зеленую скатерть здоровенные кулаки. Его лицо грубой лепки всегда хранило мрачное выражение. Встретишь такого вечером – сам отдашь кошелек. Лишь хорошие друзья знали, насколько Славин мягок. А угрюмость – это так, напускное. Капитан привык скрывать под отталкивающей маской свою неистребимую стеснительность.
- Мы обстоятельно побеседовали с Иваном Пантелеевичем Черноусовым и с Давидом Моисеевичем Кацманом, - голос Славина отличала низкая тональность, отдававшая сиплостью. – Встречи прошли в располагающей обстановке, безо всякого напряга. Удалось выяснить следующее. Давида Кацмана прихватило возле автовокзала – почечные колики. По его словам, «ни встать, ни сесть». И тут появился Миха. Он помог снять боль и, видимо, подлечил Кацмана – тот запомнил, что Миха водил рукой ему в области поясницы, отчего чувствовался жар. «Пекло, будто забыли горчичники снять», - вот его слова. После… э-э… процедуры Миха сказал: «Поправляйтесь!», и отправился на вокзал. В руке у него была небольшая сумка. По фотографии Кацман добавил, что у Михи, скорей всего, плохие зубы – объект не улыбался. А голос был с гнусавинкой…
Марина, делившая деревянный диванчик с Наташей Верченко, сдержала улыбку: послушал бы Коля свой собственный голосок!
- Проанализировав ситуацию, - продолжил капитан, - мы пришли к выводу, что встреча была случайной. А, судя по времени, Миха мог в тот день выехать в Одессу…
- Или на дачу, - подал голос аналитик, которого все звали Лукичом. – Или это простое совпадение.
Марина не выдержала, посмотрела на Ершова. Григорий будто ждал ее взгляда – и робко улыбнулся в ответ.
- Ясно, - кивнул Олейник, вертя в пальцах дешевую шариковую ручку. – Шо по Черноусову?
- А вот тут ситуация более занятная, - Славин выпрямился и повел могучими плечами. – В день встречи с Михой Иван Пантелеевич находился в поликлинике – выписывал рецепт у ухогорлоноса. Ему стало плохо, он присел на скамью, чтобы отдышаться. Вот тогда-то и подошел Миха – в белом халате и шапочке. Он сразу, без разговоров, занялся Черноусовым – водил руками вокруг его головы, чуть касаясь волос. Процедура длилась недолго, от силы пару минут. Потом Миха сказал: «Теперь вам будет полегче. Выздоравливайте!» И ушел. Почему я сказал, что эта ситуация занятная? Она хорошо увязывается со случаем Светланы Шевелевой, причем сразу по нескольким параметрам.
- Ага… - протянул полковник. – Товарищ Верченко, вам слово.
Наташа вскочила, подошла, волнуясь, к столу, и заговорила высоким ломким голоском:
- Света Шевелева виделась с Михой в той же поликлинике, примерно за неделю до начала своего выздоровления. Светлане назначали группу инвалидности и отправили на рентген, потом на массаж. По ее словам, медсестра сказала, что врач скоро подойдет, и вышла. Почти сразу появился «Хилер»… Правда, когда я показывала Шевелевой фотографию Михи, она его не сразу узнала. А потом прикрыла рукой нижнюю часть лица на снимке, и сказала, что глаза – точно его. Миха был в белом халате, шапочке и полумаске, которыми пользуются медики. Он коротко сообщил, что сделает ей бесконтактный массаж, и помог девушке перевернуться на живот. По словам Светы, ей тогда было все равно, и особого внимания на процедуру она не обратила. А неделю спустя смогла пошевелить пальцами ног…
Наташкин голос приобрел стеклянность, и она смолкла, боясь расчувствоваться.
- Хочу отметить, Василий Федорович, - негромко произнес Лукич, - что процесс исцеления во всех трех случаях длился очень по-разному. Если Кацману или Черноусову хватило всего нескольких дней, чтобы прийти в норму, то выздоровление Шевелевой заняло больше полутора месяцев. То есть, о безграничности способностей Михи говорить не стоит.
- Понятно, - Олейник покивал лысоватой головой, глядя в пухлую тетрадь. – Понятно… Хотя - стоп. Об исцелении Шевелеву спрашивали и до нас. Врачи, кажется. Она тогда сказала, шо выздоровела благодаря йоге и иглоукалыванию.
- Да, - быстро закивала Верченко, - это версия Светы и ее мамы. А как еще они могли объяснить то, что случилось? Ведь мимоходом встреченный Миха даже не обещал Светлане, что та будет ходить, и понять, что именно его вмешательство повлияло на благоприятный исход… - Наташа затрясла головой. – Как? Зато в одном доме с Шевелевыми проживает некий дед Галюк, личность, замечательная в своем роде. Он всем рассказывает, что двадцать лет прожил в Китае, лечил самого Мао, и только после событий на Даманском вернулся на родину. Мы проверяли, это действительно так. Дед Галюк хорошо освоил акупунктуру, готовит настои и мази из трав, а еще он йог.
- Кто-кто? – не понял полковник.
- Йог! Дед неоднократно бывал у Шевелевых, лечил Светлану иглоукалыванием и всякими восточными бальзамами, вот она и решила, что это Галюк помог ей подняться.
- Тайны Востока… - проворчал Олейник. – Угу… Угу… Ну, шо ж, товарищи… Кое-што стало ясней, однако надежды, которые мы возлагали на свидетельства исцеленных, себя, получается, не оправдали… Товарищ Ершов, товарищ Славин, вплотную займитесь поликлиникой и медучилищем. Вполне вероятно, шо Миха работает санитаром «скорой помощи» или фельдшером. Может, он интерн – там же рядом больница? Ну, вот… Или студент-медик! Короче… Будем работать!
Четверг, 13 февраля 1975 года
Первомайск, улица Дзержинского
Школьная суета не задержала меня – после пятого урока все быстро разошлись. Поодиночке, парами или шумными троицами. Я уходил сам и радовался своему одиночеству. Веселая, дружная компания – это замечательно, но даже друзья напрягают порой. Хотелось побыть наедине с собой, подумать над важными вещами или, наоборот, освободить голову от мыслей и просто побродить бездумно, вбирая легкими воздух, пахнущий холодной сыростью.
Спустившись по Чкалова и перейдя оба моста, я по привычке спустился в парк имени Петровского, осторожно ступая по обледеневшим ступеням, заботливо присыпанным песочком. Заснеженную аллею, правда, никто не удосужился расчистить, но народ и сам справился – протоптал аж две тропы.
Делая вид, что любуюсь заиндевевшими деревьями, я осмотрелся и не спеша подошел к ротонде – ее коническую крышу завалило снегом, а между беленых колонн свисали толстые, оплывшие сосульки, настоящие ледяные сталактиты. Нырнув в тень, я сразу приметил знак на колонне – Марина начеркала корявую звезду красным гэдээровским фломастером. На душе мигом полегчало, я даже заулыбался.
Стало быть, КГБ потерял мой след! Ни Иван Пантелеевич, ни Кацман меня не сдали, изложили заученную легенду – и увели чекистов в сторону. Пускай теперь ищут таинственного медика-экстрасенса, а меня оставят в покое!
- Аллес гут! – прошептал я и бодро зашагал домой.
Теплая куртка грела юношескую плоть, а нарисованная звездочка – душу. Настоящие друзья – не те, кто с тобой веселится, а те, кто переживает за тебя. И не просто волнуются, а реально помогают. У меня такие друзья есть. Приятно!
До дому я не дошел – вовремя вспомнил, что сегодня тренировка в бассейне и два часа подряд бултыхался разными стилями. Занятия утомили, зато освежили голову, вымыв сорные мысли. Причесываясь в раздевалке, я решил: пора и самому кое-что предпринять! Спасибо Маринке за помощь, но ведь меня все равно продолжат искать. Скорее всего, КГБ управится за полгода. Поэтому тактика хомячка, прячущегося в норке, здесь не прокатит – найдут, аккуратно вынут из «надежного убежища» и начнут увлекательную игру в вопросы и ответы. Спрашивать будут они, отвечать – я. А оно мне надо?
Нет, не стану я прятаться, таиться и притворяться дохлой мышкой. Наступать надо! Я заинтересовал Андропова как ценный информатор? Значит, надо вывалить Юрию Владимировичу на стол целый мешок сведений! Пусть дивится моей сверхинформированности – и ценит такой источник. И уж тут можно поторговаться. Дескать, если хотите, чтобы я еще подкинул инфы о настоящем и будущем, то выполните пару условий – оставьте меня в покое, а свою бдительность оттачивайте на врагах народа – имена прилагаются. Вот только во что завернуть тот самый мешок со сведениями? В почтовый конверт? Нет, это почерк и прочие следы. Передать на словах через Марину? Исключено. Хватит «Роситу» подставлять! Остается монолог – запишу на магнитофон, не пожалев дефицитную кассету «Сони», и сделаю закладку. А голос? М-да… Скачать какую-нибудь не сложную программку для изменения голоса неоткуда, придется самому ее написать. Ну вот, будет, чем заняться вечерком!
Канареечного цвета «ЛиАЗ» отъехал от остановки, натружено фырча мотором, и толпа пассажиров организовано потопала к переходу. Это был единственный в городе подземный переход, и первомайцы им очень гордились.
Спускаешься по ступеням, чуешь, каким гулом отдается бетон над головой, и возникает ощущение миллионного города вокруг. А как поднимешься по лестнице с той стороны – возвращаешься обратно в маленький райцентр. Ну, и ладно, мне и здесь неплохо…
Поколебавшись, я свернул к площади.
Проходя мимо молочного, по привычке мазнул глазом по бликующей витрине – «наружку» стекло не отразило… Еще один хороший способ провериться – заскочив в гастроном, осмотреться в дверях.
«Мания преследования, - фыркнул я, - профзаболевание шпионов…»
Приблизившись к ограде «военного двора», я миновал всегда распахнутую калитку, но подниматься в пятую квартиру не стал. Наташа уже различает цвета… До лета пусть походит в очках – они ей очень идут, - а там видно будет… Именно, что «видно»!
Девушка, наверное, и сама не догадывается, насколько помогла мне своим порывом поза-позавчера. Она утолила не только желание, но и мои печали.
Я остановился возле ржавых качелей – Фраинд сидела на скамье у подъезда, подставив лицо солнцу, закрыв глаза и улыбаясь. Тихонько, чтобы не выдать себя, двинулся мимо. «Военный двор» - проходной. За крутыми кровлями «военных домов» поднимались две плоскокрышие пятиэтажки, выставленные буквой «Г». Дома были схожи с кораблями на параде – по всем балконам вздувались парусами простыни и пододеяльники, а галантерейные изделия полоскали флажками расцвечивания.
Выйдя на улицу Карла Либкнехта, я двинул к гастроному – семья-то, чай, голодная.
В хлебобулочном отоварился буханкой «Орловского» за шестнадцать копеек и булкой белого за двадцать две. Белый в Первомайске пекли не обычными «кирпичиками», а круглыми, в гофрированных формах – получалось необычно.
И тут мне подфартило – выбросили сосиски по два двадцать! Я мигом сориентировался, и взял три кило. Давно хотел пиццу сварганить, а тут такое везение!
Гордый обладатель сосисок, я шел домой, как триумфатор. А до чего же пахла моя добыча! Просто одуряюще! Сочный мясной дух стелился за мной незримым кометным хвостом, как аромат духов шлейфом сопровождает модницу. А как пах хлеб! С каким приятным хрустом продавливалась зажаристая корочка! Ни в девяностые, ни в «нулевые» мне не встречалась ребятня, несущая домой буханку с обгрызенной горбушкой. И не потому, что заелись, просто это было не вкусно. Было, да прошло.
Жмурясь, как большой кот, и чуть ли не урча, я впился крепкими зубами в краешек «Орловского». «Вкус… Спицифисский!»
А дома меня ждало еще одно маленькое удовольствие – тишина. Из маминой записки на трюмо я узнал, что они с папой отправились в гости, а оттуда – в кино. На «Возвращение высокого блондина».
- Отлично-о… - затянул я, энергично шагая на кухню и дочитывая послание мамы нараспев: - «Котле-еты в холоди-ильнике-е…»
Отрезав обгрызенную корочку, я слопал и ее, и две холодные котлеты. Подкрепившись, сел творить прогу. Творил ровно час – резкий звонок оборвал мой креатив, и я поплелся встречать гостей. Мои надежды на то, что это Настя прискакала – переодеться и ускакать обратно – не оправдались. За дверью слышался девичий смех, а потом раздался высокий голос Изи, пародировавшего Винни-Пуха:
- Сова, открывай! Медведь пришел!
- Медведь нашелся… - желчно ворчал я, борясь с тугой защелкой. – Суррикат недоделанный… Суслик недокормленный…
Замок щелкнул, и в прихожку повалил народ – хорошенькая Аля Ефимова, красивенькая Инна и тощенький Изя Динавицер.
- Привет! Привет!
- Врывайтесь! – сказал я гостеприимно. – Давно не виделись.
Девчонки засмеялись, и я – фигурально - махнул рукой на позыв к одиночеству.
- А мы твоих папу и маму встретили, - оживленно рассказывала Инна, - и поняли, что ты остался один!
- Скучаешь тут без нас! – подхватила Альбина. – Чахнешь!
- А Настя где? – заоглядывался Изя.
- Ах, Настя… - осуждающе протянула Ефимова. – Ты посмотри на него – сам еще не дорос, а уже на молоденьких тянет!
- Совершенно аморальный тип, - согласился я, вспоминая, отчего у Али с Изей разлад вышел, да без толку. В «прошлой жизни» я заканчивал школу во Владивостоке и был совершенно не в курсе здешних любовей и расставаний. Я даже Инку смутно помню – она училась в параллельном и, когда два восьмых слили в один 9-й «а», классы притирались уже без меня. Сейчас я со всеми вместе, жизнь течет, как надо, но вот память подсказки не дает, мне все внове.
- Руссо ученико, - с достоинством отпасовал наши нападки Динавицер. – Облико морале!
- Мордале! – передразнила Аля.
- Да какое там мордале, - засмеялась Инна, - у него и облика почти что нет, только в профиль и видно!
- Правильно, - Изя сделал скорбное лицо, - если не кормит никто, поносят только!
- Понос тебе не грозит, - проворчал я, - не с чего.
Когда все отсмеялись, я провозгласил:
- Будем готовить пиццу! Продукты есть, духовка тоже, а теперь и рабсила сама пришла.
- Пиццу? – переспросила Ефимова. – Ой, а что это?
- Ну, что-то вроде итальянского пирога. Отличная штука для откорма худых и звонких! Девочки, мыть руки – будете чикать ингридиенты.
- Сейчас мы!
- А я? – взгляд Изи исполнился укоризны.
- Тебе нельзя, а то что-нибудь не то отчикаешь, - серьезным голосом сказал я, доставая муку из буфета. - Будешь сидеть в уголку и пускать слюнки. Я тебе тряпочку дам.
- Зачем? – попался Изя.
- Пол подтирать, когда накапаешь!
Динавицер надулся, хотя ему такое упражнение плохо давалось – худоба! Пользуясь тем, что девчонки хихикали в ванной, я спросил Изю придушенным голосом:
- Вы с Алей не поссорились случайно? Уж больно ершиста, как я погляжу.
- Да нет… - увял Динавицер.
- Изя… - надавил я, замешивая тесто.
- Да я сам не понимаю, - капитулировал наперсник детских игр. - Все ж хорошо было!
- А когда стало плохо? – сделал я стойку. Тоже фигурально.
- М-м-м… - задумался «худой и звонкий». – На той неделе, что ли… Ага! Мы в кино ходили, на «Отроков во вселенной»…
- И?.. Такое впечатление, что я допрос веду, а ты никак не расколешься!
Изя сумрачно внимал, потом кисло бросил:
- Ну мы, по-моему, вспоминали… Как там один герой, Мишка, кстати, с девчонкой разговаривал… - Динавицер согнулся в манере Луарвика Л. Луарвика, подтянул, сопя, теплый носок. - В общем, Алька меня и спрашивает: чего б я сделал для любимой девушки? А я что-то брякнул тогда… Ну, не готов я был, понимаешь? И вообще, как-то не так я все это себе представлял!
- Все с тобой ясно… - я вывалил тесто комом на противень. – А Аля что?
- Ну, отшутилась как-то… - вяло пожал плечами Изя. - А потом у нее настроение пропало.
- Вот так и остаются без единственных! – сказал я назидательно, растягивая тесто по всему противню. – Поговори с Алей сегодня же, понял? Только без этих твоих хиханек!
- Да не могу я! – заныл Изя.
- Тогда ты потеряешь Алю, - серьезно проговорил я, снова утишая голос.
Динавицер поник, но тут же встряхнулся, изображая человека, довольного жизнью – девчонки возвращались.
- Вы мыли руки? – улыбнулся я. – Или перемывали кости?
- Всего понемногу! – рассмеялась Инна. – А что делать?
- Вот сосиски, надо их колечками порезать.
- Все?!
- Да нет, штук десять.
- Ого…
- И лучок – мелко, мелко! Алечка, с тебя картошка – штуки три-четыре хватит, только нарезать надо тоненько-тоненько.
- Сейчас мы!
Порывшись в холодильнике, я достал яйца и кусок сыра «Советского». Эх, помидорчиков бы… Да где ж их взять? Это мандарины в СССР «вызревают» под Новый год, а помидорчиков раньше лета не жди…
Аккуратно выложив тесто «ингридиентами» (Изя потянулся за кусочком сосиски, Инна шлепнула его по руке загребущей), мы залили пиццу неаппетитной с виду яично-сырной смесью, и торжественно затолкали противень в духовку.
- Ждем! – объявил я. – Закаляем волю и терпим изо всех сил!
Аля помыла руки и прошла в зал, обронив: «Полюбуюсь подлинником…» Я в упор глянул на Изю и показал глазами – топай, давай! Динавицер поднялся с несчастным видом, поплелся следом за «единственной». Я проводил его взглядом, словно подталкивая в тощую спину. Давай, давай… Будешь знать, как брякать лишнее!
Инна посмотрела на меня, поднимая соболиные бровки в знак немого вопроса. Не вдаваясь в подробности, я коротко сказал:
- Им надо поговорить.
- А-а…
Дворская уселась на стул, прислонясь к белому боку холодильника, и стала смотреть в окно. А я вдруг поразился, подумав, что никогда не видел Инну скучающей, злой или просто сердитой. Как будто она никогда не испытывала раздражения или отчаяния – всего того негатива, что портит да укорачивает жизнь.
И вот я сижу, едва дыша, и любуюсь девичьим профилем. В эти минуты передо мной словно приоткрылся внутренний мир Инны, полный гармонии и совершенства. Правда, немного туманный и расплывчатый, как сновидение – для полного счастья не хватало «пятого элемента». Любви.
Странно я ощущал себя – будто впервые увидел свою одноклассницу. Или просто разглядел? Иные фотографы-профессионалы штампуют очень похожие, очень яркие портреты, вот только люди на них не получаются. Смотришь на снимок, а на нем одна лишь телесная оболочка. Но вот каков человек на фотографии, не ясно. Зато первый попавшийся любитель так подловит момент, что приходишь в изумление – снимал плоть, а на фото – душа!
Так и со мной. Не знаю, может виноват ракурс, с которого я смотрел, или настроение, но я не переставал любоваться Инной, чем дальше, тем больше находя прелести в ее образе. Нет, я и раньше отличал Дворскую – она действительно красивая девчонка, очень даже, но именно сейчас я различил в лице, в фигурке Инны что-то нездешнее, неземное. Меня так и тянет сложить молитвенно ладони…
Девушка резко повернулась ко мне, распахивая свои голубые глазищи, а я запаниковал. Что?! Я сказал это вслух?!
- Правда? – робко прошептала Инна.
Я молча кивнул, а девушка склонила голову, очень мило краснея. Блеснула на ресницах слеза. Инна засмеялась смущенно, кончиками пальцев проводя по выдавшим ее глазам, и выпрямилась, оглянулась на дверь.
Голоса Изи и Али доносились неразборчиво, но вот Динавицер воскликнул:
- Да не знаю я! А врать не хочу!
- Вот турок… - попеняла ему Аля.
И сразу молчание. Мы с Инной переглянулись, без слов понимая друг друга.
- Он боится это сказать! – прошептала Дворская, отводя взгляд, но он снова вернулся – ко мне. Приманивая, затягивая в сладкий, дурманящий омут. Инна гибко поднялась – и мои губы мигом обсохли. «Эй, эй! – встревожился Михаил Петрович. – Только любовей мне еще и не хватало! Тебе же и так хорошо, зачем тогда амурная морока? Влюбленность деактивирует префронтальную кору, задействованную в принятии рациональных решений!»
Но юному Мише плевать было на старого зануду.
«Если она подойдет ближе… - думал я, замирая. – Еще ближе… Прижмется если… Да пусть всего лишь притронется! Тогда – всё…»
Меня спасло явление раскрасневшейся Альбины – сердитость и обида все еще не оставляли ее, но уже чувствовалось, виделось смягчение. «Похоже, сегодня я спас неудавшийся тогда брак…», - отмер я.
Инна так красноречиво уставилась на подружку, что у Ефимовой щечки зарозовели.
- Турок он, - смущенно поставила Аля диагноз.
- Еще какой! – донеслось из зала. – Но я лечусь!
Дворская радостно затормошила Ефимову, и бросилась к печке – божественный аромат пиццы распирал духовой шкаф, струился по кухне, мучая юнцов и юниц.
- Не подгорит? – озвучила тревогу Инна, изящно приседая и заглядывая сквозь замызганное стекло духовки.
У меня опять во рту пересохло, но тут явился Изя – его уши пылали, как стоп-сигналы.
- Я вовремя? – жизнерадостно спросил он.
- Еще немного, еще чуть-чуть, - фальшиво пропел я, испытывая разброд чувств. – Сейчас, подрумянится слегка, и можно будет…
- …Жрать! – алчно выдохнул Динавицер.
- Фи! – вздернула носик Аля. – Воспитанные молодые люди так не выражаются.
- Так то - воспитанные! А я – упитанный! То есть, наоборот – мне привес нужен!
Потрепавшись еще минут десять, мы, наконец, достали противень и водрузили его на стол. Пицца исходила паром, дразня ароматами, неведомыми на этой жилплощади.
- Вкуснятина какая… - пробормотал Изя.
- Так ты ж еще не пробовал!
- А я заранее. Потом рот занят будет…
- Режем! – сказал я кровожадно. – Куски быстрее остынут.
Оставив долю яства родителям и Насте, я раздал друзьям горячую пиццу, и те не стали долго дожидаться – принялись за дело. Изя оказался прав – до разговоров дело не дошло, все издаваемые нами фонемы выражали первобытное удовольствие, и звучали точно так же, как когда-то под закопченными сводами пещер.
Сытые и довольные, одноклассники лениво подались на выход. Я подал Инне ее шубку «под норку», и уловил блеск девичьих глаз в полутьме прихожей. Сухой и холодный ум наверняка убедит себя и всех, что за несказанное сияние я принял всего лишь блик люстры из комнаты, но Мише Гарину было виднее.
Мне вдруг нестерпимо захотелось касания инниных губ, пусть даже наилегчайшего, но не те стояли времена, чтобы рассчитывать на такие дорогие подарки. Девушка улыбнулась только и помахала ладошкой.
- Пока!
- Пока…
Дослушав цокот каблучков и топот изиных ботинок, я тихонько прикрыл дверь и поплелся к себе. Тупо посмотрел на зачаток программы, перевел взгляд на окно, за которым стремительно темнело. Наташка там одна… Радуется, что отличила ночь ото дня… Я вздохнул – и взял себя в руки. Лучший способ борьбы с не нужными переживаниями – работать. Отвлекаешься мигом!
Я подтянул самодельную клавиатуру, и продолжил юзать. Не прошло и получаса, как в дверь суматошно застучали – все коды тут же выветрились из моей головы, и я поспешил в прихожку. Тарабанить не переставали, пока не открыл дверь – за порогом стояла перепуганная Ирка, настина подружка, бледная, глаза по пять копеек.
- Там пацаны к Настьке пристали! – взволнованно зачастила она.
Я даже куртку не стал надевать – мешать будет. Как был в «олимпийке», так и выскочил за дверь. Обулся лишь и перчатки захватил – в них удобнее дубасить. Костяшки не собьешь.
- Что за пацаны? – осведомился я, прыгая по ступенькам.
- Не знаю! – крикнула Ирка, скакавшая следом. – Какие-то не местные!
- Где? – выдохнул я, покидая подъезд и натягивая перчатки.
- Там!
Я бросился в указанном направлении – к большой беседке, что стояла за нашим домом, окруженная подобием скверика. Летом в тени легкого дощатого строения соревновались доминошники, сотрясая крашеный стол, а зимой сюда заглядывала всякая шантрапа. Лет через десять заговорят о «неформалах», пока же можно и без политкорректности, как есть.
Пацанов я насчитал четверых - моего возраста и постарше. Всех их просто распирало от ощущения собственного превосходства – фактор стадности замещал трусость наглым поведением. Двое держали Настю за руки, прижимая девчонку к крашеной стенке, а другая парочка «вела допрос».
Совсем рядом, в каких-то метрах катились машины, брели пешеходы, искрились снежинки в желтом свете фонарей. Стоило Настёне заорать, как с малолетним хулиганьем мигом разобрались бы, но сестричка ни за что не поднимет крик, гордость не позволит.
- Ты чё, не въехала, герла? – протянул «следователь», стоявший слева. Лицо совсем дитячье, кудряшки выбиваются из-под шапочки с помпоном, кургузый полушубок «героически» распахнут…
Сестричка бурно дышала, сопела, плотно сжав губы и щуря глаза – последний градус бешенства. Грубость она никогда не спускала, поэтому кудрявый «следак» пострадал первым – настин сапожок ударил его между ног.
Запрыгивая в беседку, даю пинка скрюченному «левому», и наотмашь хлещу «правого» - обратной стороной кулака. Того крутануло и отбросило на фигурную решетку.
- Миша! – радостно воскликнула Настя.
- Привет! – говорю.
Двое в синих фуфайках, державшие Настёну, отпихнули девочку, чтобы освободить себе руки, и угрожающе шагнули ко мне – разом, как братья Гракхи, хоть картину с них пиши. Оба моего роста, но куда массивней – ради этих здоровяков я перешел на сверхскорость. Легко, без усилия, хотя давненько не ускорялся. Пэтэушники в фуфайках будто затормозились – их движения стали плавными, как в замедленной съемке. Розовые кулаки с неумелыми татушками потянулись в мою сторону, и я начал соло против дуэта. Да, противники совершенно несерьезные и я бы не стал связываться с ними, просто терпеть не могу, когда обижают девочек. Тем более, Настю.
Первого в очереди я задел скользящим ударом по кадыку, костяшками сложенных пальцев левой врезал под нос, и пяткой правой ладони услал в стенку. Доски выдержали, отозвавшись грохотом – будто охапку поленьев уронили на пол.
Бил я строго дозированно, иначе и убить можно. Реакция у второго «петуха» оказалась на диво – лишь только его товарища снесло, он мигом отшагнул, прикрываясь руками. Международный жест «Не бей меня!»
Я отступил, возвращаясь к обычному темпу восприятия, и сразу будто затычки из ушей выпали. Двое пластались на грязном полу, поскуливая, размазывая слезы и сопли, третий опасливо привставал на четвереньки.
- Так вам и надо! – гордо сказала Настя. Щечки ее мило зарделись, то ли от легчайшего морозца, то ли от неловкой радости.
- Шо за дела? – послышался злой тенорок, готовый сорваться в фальцет.
Я увидел яркого представителя пэтэушного племени в модной «аляске» - слегка встрепанного парня лет семнадцати или старше. Его длинные волосы слиплись в неприятные сосульки, придавая моднику черты Волка из «Ну, погоди!», а курносость зашкаливала – орган обоняния задирался, походя на пятачок.
Оглядев поле боя, «Пятачок» поморщился. Он небрежно перешагнул натужно перхавшего здоровяка в фуфайке и остановился в шаге от меня.
- Ты их? – буркнул «Пятачок».
- Я их.
- Опарыши… - брезгливо выцедил яркий представитель.
- «Бес», - подал голос здоровяк, водя рукавом под носом, - он… это… каратист!
«Бес» неторопливо достал пачку «Кэмела» из нарукавного кармана, вытащил сигарету зубами и щелкнул зажигалкой. Выпустил дым, щуря бешеные глаза. Он явно кого-то копировал, кого-то из фильмов этих лет, крутого и властного. Несильно пнув «следователя», он спросил, дергая губами сигаретину:
- Фотка где?
- Щас…
«Следак» заскреб ногами, перевалился и сел, протягивая «Бесу» бумажный квадратик.
- Мы только спросили ее, - заныл кудрявый, - а она сразу драться…
- Я тебе шо сказал, придурок? – заговорил «Бес» со злостью. – Тихо спрашивать, с подходом! Дал бы тебе щас…
- Ладно, - сказал я дипломатично, - ты тут разбирайся, а мы пошли.
- Постой, - голос у «вождя опарышей» звучал безо всякой угрозы. – Вот. Встречал, может? Ищу его.
Он протянул фотку, запечатлевшую… меня. Меня в образе Михи! Длинноволосый парик, нашлепка… Я сделал вид, что приглядываюсь – освещение было так себе. Поднес снимок поближе к свету уличного фонаря, пробивавшегося сквозь решетку беседки.
- А-а, так это ж Миха! – бодро сказал я, «узнавая».
- Миха? – вздрогнул «Бес».
- Ну, да! Он, вроде, в поликлинике работает. То ли санитаром на «скорой», то ли фельдшером.
- Точно? – обрадовался вожак, изымая фото.
- Ну, да!
- Здоровски! Ладно, давай, - «Бес» протянул мне руку.
Я снял перчатку и пожал холодные пальцы, хотя и без особого желания. Ну, не отпихивать же их, как «кунак» на встрече с Шуриком! Бамбарбия, мол. Кергуду.
- Давай…
Обняв Настю, я пошагал домой, чувствуя, как основательно продрог. Сестренка жалась ко мне, и эта ее доверчивость, само желание искать защиты у брата согревали.
- Ты совсем замерз! – пробормотала Настя. – Пошли скорее!
- Да я и так… Слушай… - я сбавил шаг. – А ты не знаешь, где Рита живет? Дом я видел, а квартира у нее какая, не помнишь?
- Я покажу! – мигом сориентировалась сестричка. – Номер не помню, но там дверь такая…Побежали!
Помахав Ирке, она схватила меня за руку, и мы бегом одолели пару заснеженных двориков между многоэтажками. Похоже, Настёна ревнует меня к моим подругам… Имеет право.
Мы запыхались, взбегая на третий этаж, и сестричка позвонила в дверь тринадцатой квартиры – обычную, кстати, дверь, точно такую же, как у всех на площадке.
Открыла сама Ритка. В домашнем халате и тапочках она казалась более взрослой и обычной. Земной.
- Привет! - удивилась она. – Заходите! А ты чего раздетый?
- Меня там пацаны остановили, приставать стали, - затараторила Настя, - а Мишка выбежал, ка-ак дал им всем, и… Вот!
- Что за пацаны? – нахмурилась Сулима. – Колькины?
- Не-е! – замотала головой Настя, стряхивая с себя шубку. – Там главным был какой-то «Бес»…
- А-а, так это Лёшка Бессмертнов! И что ему надо было?
Сестричка то ли не услышала, то ли не разобрала.
- Рит, можно, я рыбок покормлю? – послышался ее голосок.
- Только немножко.
- Я чуть-чуть! А где все?
- Папа на работе, мама у соседки. Корм на подоконнике!
- Я помню!
Сестренка прошла в зал, где переливался огромный аквариум, подсвеченный снизу. В зеленоватой воде колыхались роскошные вуалехвосты и мельтешила серебристая рыбья мелочь. Оглядываясь на Настю, я сказал приглушенно:
- «Бес» показал мне мою фотку, где я в гриме. Ну, парик, нашлепка на нос… Он ищет Миху.
Черные глаза Сулимы распахнулись.
- Ни-че-го себе! – выдохнула девушка. – Но…
- Рит, Марина оставила тебе телефон? – перебил я ее напряженным голосом.
- Что? А, да… - взгляд Риты еще сильнее потемнел, набирая космической черноты.
- Сможешь ей позвонить?
- Конечно! – воскликнула девушка с видимым облегчением.
- Скажешь ей про Лёшку «Беса» и про фото…. Да плевать мне на «Беса»! Мне интересно, для кого он это делает? Кто ему дал снимок?
- Я обязательно позвоню! – горячо заверила меня Рита. - Марина сказала, что каждый день будет дежурить у телефона с восьми до полдевятого вечера. Еще два часа. Миш… Это все так… так необычно, так… таинственно! Нет, не то слово! Все… как в кино, только по-настоящему! И… - она замялась. – Марина нас со Светкой убеждала, что опасность тебе не грозит, только мне что-то не верится!
- Жизнь вообще опасная штука, - заметил я философски, - еще никто не ушел из нее живым. А Марина правду говорит. Да и не думаю я ни про какую опасность. Так только, пугаюсь иногда… Знаешь, что для меня самое противное? Врать и притворяться! Ни мама с папой, ни Настька понятия не имеют о каких-то, там, моих тайнах. И не надо, так на душе спокойнее. Стыдно признаться, но я даже обрадовался, когда узнал, что Марина посвятила вас со Светкой в мой секрет. Мне так легче.
- Что-то мне подсказывает… - тонко улыбнулась Сулима. - Это лишь ма-аленький краешек настоящего секрета. И вряд ли Марина в курсе твоей тайны. Но я надеюсь, что однажды ты мне все-все расскажешь!
- Надеется она… - проворчал я, не сразу отводя глаза от манящих окружностей, что выступили в разошедшихся полах ритиного халата.
- А вот не надо… - укорила Сулима, лукаво щурясь, и плотней запахнула халатик.
- Тянет… - вздохнул я, не найдя оправданий. А уши мои, похоже, порозовели. Индикаторы эмоций, чтоб вас…
- Я покормила, Рит! – прозвенела Настя. – У-у, какой глазастенький…
- Пойдем, - улыбнулась Сулима, беря меня под руку, - я тебя тоже покормлю. И напою горячим чаем! А то тянет его, видите ли…
Вырываться я не стал, и меня торжественно провели на кухню.
Тесная, она вмещала сразу две мечты моей мамы – кухонный гарнитур, кажется, польский, и белое, слегка обтекаемое чудо – холодильник «Розенлев». Тут же, на широком подоконнике, пускали зеленые стрелки сморщенные луковицы, пучочками белых корешков цедившие воду из майонезных баночек. А на половине стола, застеленного цветастой клеенкой, сохли вымытые кубки – и простенькие сочленения усеченных конусов с небрежной гравировкой, и затейливые сосуды с золочеными ручками, с тонко прописанными миниатюрами, изображавшими гимнасток в воздушных па.
- Твои трофеи? – заметил я с уважением.
- Да вот, - мило зарделась Рита, - перемыла хоть, а то пыль собирают. Садись, мы с мамой рыбный пирог испекли! Чуешь?
- Чую! – плотоядно проурчал я. Пицца-то давно усвоилась!
Девушка засмеялась, и вытащила из духовки початый рыбник.
- Кушай, давай! Я тоже с тобой попью. Тебе послабже, покрепче?
- Слабый чай, - выразился я, хорошенько откусив от пирога, - это сильное недоразумение!
Улыбаясь, Сулима наполнила две чашки и присела напротив. Помешивая сахар, вскинула глаза и протянула:
- А ведь еще в мае ты был совсем-совсем другим…
- Разве? – деланно удивился я.
- Угу. Обыкновенным мальчишкой…
- Да? – я поерзал на табуретке. – А сейчас какой?
- Необыкновенный… - серьезно сказала Рита. – Таинственный и загадочный…
Рыбник вышел на славу, но так и подавится недолго.
- Не преувеличивай, - пробормотал я, утыкая взгляд в чашку.
Сулима покачала головой.
- Год назад ты бы тут сидел, краснее мака, потный и немой… - заговорила она, доверительно понизив голос.
- Все взрослеют, Риточка.
- Не всем, чтобы вырасти, хватает одного лета!
Ритины глаза затуманились, но тут в проходе из прихожки на кухню энергично зашаркали Настины шлепанцы.
- А что вы там едите, такое вкусное? – донесся обвиняющий голос.
- Иди к нам, Настёна! – засмеялась Сулима. – Тут всем хватит!
Домой мы вернулись где-то через полчаса, сытые и умиротворенные. Рита одолжила мне старую куртку, так что чай, который булькал во мне, как в термосе, не остыл. Настя, неугомонная, покрутилась и умотала под предлогом «Надо же вещь вернуть!» (подразумевается: «Надо же с Иркой поделиться!»), а я поплелся в свою комнату, чтобы с третьей попытки добить прогу.
Увы, и четверти часа не прошло, как заскрежетал ключ, скрипнула дверь и веселые голоса родителей наполнили прихожую. «Не судьба!» - понял я, выходя встречать.
- Привет, Миша! – оживленно сказала мама, стягивая сапоги. – А Настя где?
- К Ирке побежала. Есть хотите?
- А то! – хмыкнул папа.
- Пиццу будете?
- Пиццу?! – восхитилась мамуля. – Настоящую?
- В подлиннике. Правда, она остыла, но это мы сейчас исправим.
Микроволновки в СССР выпустят только года через три, так что я засунул поднос с пиццей обратно в духовку – пусть греется. Под такую закуску не грех и выпить – мать семейства подумала, подумала, и достала-таки заветную керамическую бутылочку.
- «Рижский бальзам»! – со значением объявила она. – По капельке на ночь, сугубо для здоровья.
Папа крякнул, и полез за рюмками. Выставил на стол три, но потом одну убрал – из педагогических соображений.
- Тебе нельзя, - сказал он, полуутверждая, полусомневаясь. – Или можно?
- Кирять? – снисходительно уточнил я. – Воздержусь.
- «Кирять»! – вознегодовала мама. – Ох, уж этот молодежный жаргон! Вам что, русского языка мало?
- А это традиция такая, - улыбнулся я уголками рта. – Каждое поколение вводит свой разговорник, чтобы хоть как-то отличаться от старших. Это же не просто слова, а как бы опознавательные знаки. Вот вы в моем возрасте как говорили? «Бухать», верно?
Родительница растерялась.
- Разве? – она неуверенно повернулась к папе.
- Йа, майне кляйне, - величественно ответил отец. – Граненые стаканы на заводе имени Бухарина делали, так и называли – «бухарики». Вот народ и обогатил язык новым глаголом. Кстати, слово «кирять» более изысканно - это производное от французского коктейля «кир».
- О-ля-ля… - вздохнула мама. – Ну, долго еще?
- Да все, вроде.
Я выложил пиццу на блюдо, и родители набросились на угощение. Если б не рыбный пирог, которым угощала Рита, я бы тоже причастился – пахло бесподобно. Некоторое время старшее поколение не было способно к членораздельной речи, только и знало, что гласные тянуть, да согласную «М». «М-м-м…»
- Вкуснятина какая… - выговорила мама. – Даже Италией запахло!
- Да, Италия… - вздохнул папа. – Знаешь, когда я смотрю французские комедии, я одновременно смеюсь – и досадую!
- Смех – понятно, - рассудила супруга, - а досада отчего?
- От зависти! – криво усмехнулся супруг. - Европейцы гораздо свободнее нас. Я уж не говорю, что живут они куда лучше. О, кажется, Миша не согласен!
- Нет, почему же? – пожал я плечами. – В Европе и зарплаты выше, и свобод больше, даже чересчур.
- Разве свободы может быть слишком много? – выдавил отец голливудскую улыбку.
- А как же? – хладнокровно сказал я. - Безграничная свобода – это вседозволенность, хаос и одичание. Должны же быть какие-то рамки! Какая-то строгая черта дозволенного. Это одно. Другое – на Западе очень много говорят о правах человека, но никто даже не заикается о его обязанностях. Это у нас защищать Родину – священный долг, а европейцы… Вон, оккупировал Гитлер Францию, и что? Хоть кто-то вякнул?
- Нет, ну там же были партизаны, - воспротивился папа. – Маки – с ударением на последний слог.
- Это наши партизаны пускали под откос немецкие эшелоны, а французы – нет, - парировал я, отщипнув-таки кусочек пиццы. - Плюнуть вслед машине гестапо считалось большим подвигом! А про ювенильную юстицию слыхал? Балуется какое-нибудь вредное дитё, пакостничает, ты его шлепнул, а он жалуется в опеку! И все – забирают ребенка из семьи и определяют в приют. А тебя за избиение младенцев еще и посадят! Не веришь? А ты послушай какую-нибудь «Свободу»! Они же не стыдятся либерального беспредела, а гордятся, как достижением!
- Ну, не знаю… - задумался отец.
А мама подошла ко мне сзади, положила руки на плечи.
- Молодец, заступился за Союз! – ласково сказала она, лохматя мои волосы.
- Да я не заступаюсь, - улыбнулся я. – Просто… Нет, свобода нужна, она у нас в дефиците, зато братства – просто завались. Мы же все – товарищи! А свобода разделяет людей - каждый сам по себе, сам для себя… Ну, вот представь только – ослабили у нас гайки, дали больше свобод. И выйдет масса индивидуалистов! Хорошо это или плохо? Хорошо, если каждый в этой массе – яркая личность, именно, что индивидуальность! Но ведь такого не будет, получится просто огромная толпа – та самая, в которой инстинкт превыше всего… Короче, эволюция с обратным знаком! Социальная мутация.
- Да-а… - медленно выговорил папа, глядя на меня. – А я, помню, удивлялся еще – как же это, думаю, мой дитенок микроЭВМ сообразит? Не понимал просто, а теперь, кажется, дотумкал: ты вырос, сына!
- Какой наблюдательный! – рассмеялась мама.
- Да нет, правда – Мишка излагает свои собственные суждения!
- Это я еще поскромничал! – ухмыльнулся я. – Выдал версию, адаптированную для родителей!
Часы показали ровно одиннадцать, когда я, наконец, закончил с прогой и ввел ее в «Коминтерн». Осталось собрать небольшую схемку на транзисторах, и преобразователь голоса готов. Завтра, завтра, все завтра!
Довольно стеная, я завалился спать.
[1] Е.И.Шмидт – лечащий врач М.А.Суслова.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге