Целитель

Глава 1

На ветку опустилась сорока, стряхнув с иголок капли воды, прямо за шиворот. Альмод попытался схватить ее плетением — очень хотелось свернуть мерзкой твари шею. Но птица, словно почуяв, взлетела, оттолкнувшись от ветки и снова обдав его холодными каплями.

Он выругался, потер веки. Какого рожна его вообще понесло в этакую рань возвращаться через лес в город? Ну, не выспался. Весна в этом году оказалось невиданно теплой, ночь пахла земляникой и росой, хоть под открытым небом ложись. Не закрыл на ночь дверь землянки, чтобы проветрилась как следует. И ни свет ни заря Альмода поднял дятел.

Пернатый гад, по определению, дурак: в голове, которой регулярно долбят дерево, просто не может быть много ума. Но он сам-то не дятел! И голова большая, вон как болит, а еще болтают, дескать, кость. Так что, спрашивается, мешало ему закрыть дверь, в пару глотков допить вино, чтобы лучше спалось, и рухнуть обратно? Заодно похмелье переспал бы.

Нет, решил, что пора бы и в город вернуться, пока с собаками искать не начали. Как-никак, единственный одаренный целитель на весь городок. Да и вообще единственный одаренный, если не считать двух телохранителей Харальда Хромого, некоронованного короля Мирного. Золотоискатели, что большей частью его населяли — ребята суровые, с соплями и даже сломанной ногой за целителем посылать не будут, если зовут, значит, дело серьезное. Так что лучше не затягивать время, заставляя себя разыскивать. А он и так три дня уже торчал в лесу. Три дня не просыхал.

С того мига, как Харальд Хромой встал посреди трактирного зала, дождался тишины и предложил всем присутствовавшим выпить за здоровье «известного всем нам» и «незаменимого» целителя, «который уже год с нами и, мы надеемся, задержится еще не на один год». Надеялся он, как же. Надеялся на то, что демоны, год назад принесшие Альмода в Мирный, приберут его назад, чтобы и духа не осталось. И все это знали, но от дармовой выпивки не отказывались.

Альмод тоже не стал от нее отказываться. Потом добавил. Потом решил, что видеть не хочет ни одной человеческой рожи, прихватил несколько мехов с вином и отправился в лес. Землянку он выкопал в первый же месяц, как понял, что, пожалуй, останется в Мирном какое-то время. Логово на случай, когда не захочется никого видеть или вдруг понадобится отсидеться. Или нажраться до положения риз, как сейчас, и чтобы никто не лез в собутыльники и не спрашивал, по какому поводу.

Год с того дня, как он объявился в этой дыре, демоны бы ее драли.

Год с того дня, как погибла Тира.

Какого рожна он потащился обратно в город вместо того, чтобы допивать вино? Оставалось же… Искать будут — да кому он нужен, его искать? А и не найдут, покойником больше, покойником меньше, мало, что ли, их, в пьяных драках подохших?

Видел ведь, что тучи низкие, решил, что если дождь и пойдет, не растает, не сахарный. Заодно и голову освежит. Освежил, умник!

Он саданул кулаком по стволу ближайшей осины. С листьев стеной ливанула вода, промочив до костей. Альмод открыл было рот, чтобы помянуть дождь, дятлов, крылатых и двуногих, деревья и собственную глупость, и осекся на полуслове, услышав крик.

Тот полный муки, лишенный разума крик, который издает человек за миг до того, как перестать быть живым.

Он бездумно рванулся на звук. Остановился, не сделав и двух шагов. Какое его, собственно, дело? Ну, нарвался кто-то на медведя — косолапый жил неподалеку, и у них с Альмодом было перемирие, основанное на взаимном уважении. Или просто зверю до сих пор было что жрать, и он не связывался с двуногими. Что бы там ни случилось, помочь уже точно не поможешь. Некому.

Но закричали снова — на этот раз женщина. И столько ярости было в этом крике, что Альмод забыл обо всех доводах разума и помчался туда, на крик, отчаянную ругань в два… нет, в три голоса и…

Гудение пламени. Он остановился, точно влетев в дерево. Не может быть. Двинулся вперед, теперь медленно и осторожно, но тело не слушалось, то и дело порываясь сбиться на бег. Снова застыл, когда ветви поредели, став почти прозрачными.

Ярдах в десяти, посреди поляны на берегу лесного озера бесновалась тусветная тварь. Плотное, переливающееся стеклянным блеском тело, мечущиеся хлысты-щупальца. Совсем рядом с тварью лежал человеческий костяк. Вот, значит, что это был за крик. Трое еще сражались. Двоих он знал.

Не удержат — Альмод понял это сразу, едва глянув на чистильщиков. Спроси его кто, с чего он так решил, пожалуй, ответить бы не смог. Просто знал, чуял тем нутряным чутьем, что не раз выручало его и его отряд. Может быть, по тому, какое лицо было у Хильд, когда с ее рук слетало пламя — она уже сама была уверена, что мертва, и продолжала драться лишь потому, что знала — смерть будет очень, очень болезненной. Может, по тому, как тяжело поднялся клинок в руках Свейна. Похоже, бой шел уже давно, изрядно измотав людей.

Третья… Альмод застыл, на миг забыв, как дышать. Этого не могло быть. Тира мертва. Погибла по наущению человека, которого он девять лет считал другом. Который когда-то спас ему жизнь, а много лет спустя попытался убить.

Эта девчонка никак не могла быть Тирой. Но… Та же пепельная коса до задницы. То же сложение: длинноногая, тонкая, кажется, талию можно обхватить руками, и пальцы сойдутся. Так же обманчиво легко порхал в руках меч-бастард.

Девчонка увернулась от щупальца, срубила его, на миг повернувшись правым боком. Хильд сожгла отлетевшее прежде, чем оно успело сползтись обратно к твари. Альмод медленно выдохнул. Совсем другой профиль, и шрам на всю правую щеку — похоже, от старого ожога. Младше — лет двадцать, наверное. Альмод разозлился на себя — он что, всерьез поверил в чудо? Мертвое — мертво.

Свейн срубил еще одно щупальце, Хильд снова бросила пламя, и в этот миг к ней метнулись сразу три щупа. Огонь безвредно скользнул по ним, увернуться девушка не успела. Как не успели ей помочь остальные. Незнакомая девчонка снесла одно щупальце, но два других ухватили Хильд. Она не крикнула — только засипела прежде, чем сдавившее горло щупальце оторвало голову. Тварь утянула в себя тело, чтобы через два удара сердца выбросить обратно голые кости. И меч из небесного железа, только таким и можно их рубить.

Альмод подумал: дурак, ой, дурак, куда же он лезет, узнают ведь и загонят, едва только битва закончится. И вообще, надо со всех ног лететь в Мирный предупреждать людей. Черных облаков перехода не было видно, значит, помощь задерживается. С каждым сожранным — зверем ли, человеком ли — тусветные твари становились сильнее, и одному Творцу ведомо, сколько сил наберет эта прежде, чем подойдут новые отряды. Но вместо того, чтобы бежать, он вылетел на поляну, швырнув огонь в очередное отлетевшее щупальце.

— Заговоренный? — вытаращился на него Свейн. — Ты же…

Договорить не успел, бестолочь, смотреть надо было на тварь, а не на внезапно воскресшего — как он считал — бывшего командира чистильщиков. Тварь своего не упустила, ухватив Свейна. Он закричал — надрывно, невыносимо. Девчонка срубила пару щупалец. Все, что сделал Альмод — остановил парню сердце, чтобы хоть не заживо сожрали. Еще один костяк лег на выжженную траву. С тремя дымчато-алыми бусинами на запястье. Дорос, значит, Свейн до командира…

— Беги, — выдохнул Альмод. — Подмога сейчас будет.

О гибели командира чистильщики узнают почти мгновенно и высылают еще два отряда. Но переход по мирам не сплести за доли секунды. Которых хватило твари, чтобы одновременно кинуться на Альмода и на девчонку со шрамом. Альмод увернулся — вбитые за десяток лет навыки не подвели. Девчонка, измотанная боем, напуганная смертями друзей, не успела. Одно щупальце ухватило ее за ногу, второе обернулось вокруг ребер и хлестнуло по животу. Она закричала.

Можно было с чистой совестью делать ноги — в одиночку прорыв не удержать и несколько минут. Нужно было делать ноги — в новых отрядах наверняка будут те, кто его помнит, а значит, придется бежать только в том, что на себе, как уже было год назад. Но он перекатился, уходя от очередного хлыста, подхватил с земли меч. Исчезли перевившие весь мир плетения — небесное железо погасило дар. Альмод взвился, перерубив щупальце, что сдавило девчонке грудь. Отмахнулся мечом от еще одного. Девчонку поволокло к твари. Крик не смолкал.

Альмод снова метнулся, отрубая щупальце, что держало ногу. Ударил пламенем, прямо по живому, завоняло паленым мясом. Плетением отшвырнул искалеченное тело к краю поляны — церемониться было некогда, потому что тварь, упустив одну жертву, всерьез взялась за другую — Альмод метался по поляне, точно по горящим углям, ни на миг не останавливаясь. Какого рожна он вообще в это влез, дурень похмельный?

У самого озера начало собираться черное облако перехода. Вот теперь точно пора убираться, и чем быстрее, тем лучше. Осталось одно. Он рыбкой сиганул над самой землей — щупальца метнулись в дюйме над головой. Приземлившись, подхватил кожаный шнур с тремя бусинами с останков Свейна,— изъеденные связки не держали кости руки, и они рассыпались. И рванул к краю поляны, где уже не шевелилась девчонка. Плетением затащил ее в кусты, чтобы не увидели явившиеся чистильщики. Хотя им явно пока не до того.

Где-то там за спиной бесновалась тварь, коротко и четко отдавал приказы командир, ревело пламя. Альмод не обращал на них внимания.

Обычно тусветные твари походят на рой, собранный из стеклянных бусин. Попав на тело — хоть человека, хоть зверя — они стремительно жрут, и, набравшись сил, стекаются в единое существо, которое хватает все живое, до чего может дотянуться. Три четверти века назад твари превратили столицу и окрестности в стеклянную пустыню, где до сих пор не было даже пауков. Десять лет назад сожрали Озерное: Альмод видел, что осталось от городка, и это долго снилось ему в кошмарах. Отчасти потому, что он был одним из тех, кто не удержал тот прорыв. Единственным, кому удалось выжить.

Но хуже всего, что даже несколько «капель», попав в живое тело, уходили глубоко в плоть, и насытившись, начинали делиться. Вроде бы нечасто — примерно раз в полминуты. Через две минуты — восемь. Через пять — больше тысячи.

С того мига, как щупальце ухватило девчонку и до того, как Альмод рухнул на колени рядом с ней, убравшись с глаз чистильщиков, прошло не больше сотни ударов сердца — когда речь идет о жизни и смерти, время становится удивительно медленным. Но и тварь ей досталась не одна. Большую часть удалось спалить прежде, чем они ушли в тело — хотя это и стоило несчастной глубоких ожогов. Но не все твари сдохли, далеко не все, и сейчас они жрали ее изнутри.

Девушка уже не кричала — не хватало ни сил, ни дыхания. Только часто-часто ходили ребра, точно у уставшей собаки, да зрачки от боли стали огромными, оставив от радужки лишь тонкий серый ободок.

Альмод работал лихорадочно быстро, давненько ему не приходилось плести в полную силу. Да и практиковаться именно в этом плетении тоже особо не доводилось — новое оно было, авторское, придуманное одним башковитым пацаном. Любая жизнь — хрупкий баланс созидания и разрушения, если сместить его в сторону разрушения, наступает смерть.

Беда была в том, что плетению все равно, кого убивать — тварей ли, человека ли. «Бусины» и без того превратили легкие девчонки в решето, задели сердечную сорочку, чудом не зацепив само сердце, и добавлять не стоило. По сравнению с этим полоса проглядывающих ребер, обглоданная до кости голень и ожоги — сущая ерунда. Мясо нарастет, если жива останется.

Наверное, надо было просто остановить ей сердце. Альмод никогда не был излишне жалостлив: убежать от смерти не удалось почти никому. Даже если к тому моменту, как он вычистит всех тварей, девчонка не отправится к Творцу, вероятность вытащить ее будет совсем невелика. Здорово он сглупил. И чего ради? Неужели только потому, что она на миг напомнила ему Тиру? Или ради другой девчонки, которой твари точно так же прогрызли грудь, и она неделю выкашливала омертвевшие легкие, а ему самому только и оставалось, как беспомощно наблюдать?

Дурень сентиментальный. Стареет, что ли?

За спиной снова закричали — похоже, тварь достала еще кого-то.

— Гейр, помоги ему! — раздался напряженный голос… чей же? Магни. Старый приятель, один из немногих, кто протянул в ордене дольше пяти лет. А второй командир, значит, Гейр. Неплохой целитель. Если тому или той, кого зацепила тварь, вообще можно помочь, Гейр его вытащит. Альмод перестал об этом думать, у Гейра свои заботы, у него свои. Лицо девчонки стало серым, нос заострился, губы посинели. Стоило поторопиться. Так, с тварями покончено. Срастить перебитый бронх. Восстановить хотя бы одно легкое, чтобы было чем дышать, на второе все равно сейчас сил не хватит. И в печени дыра, кровит, мать ее так и разэтак…

Губу защекотало — из носа потекла кровь. Только этого не хватало. Он стер каплю пальцами, растерев ее, зажег между ними огонек. После того, как его в первый раз поймали, завел привычку нигде не оставлять следов крови. Глупо, ведь в ордене хранился образец. Но привычка въелась в нутро, и сейчас это стоило Альмоду части и без того немногих оставшихся сил. Впрочем, неважно. Все равно надо останавливаться. Если начнет упорствовать, продолжит плести — кровь пойдет горлом, а потом — потеря сознания и смерть. Еще чего не хватало, сдохнуть ради совершенно незнакомой девки.

Так, с чем там еще надо разобраться прямо сейчас? В груди все сосуды собрал. Нога. Чтоб тебя…Альмод прошелся плетением, наскоро соединяя прогрызенную тварями вену. Повезло, что не артерия, уже истекла бы кровью. Или не повезло, как посмотреть.

Что теперь? Оставить ее тут, авось, чистильщики, разобравшись с тварью, хватятся недостающего костяка, станут искать и найдут? А если не найдут? Зря возился, получается? Или, найдя, сообразят, что возился с ней кто-то одаренный, и захотят с этим самым одаренным познакомиться поближе? Нет, оставлять нельзя.

Альмод подхватил девчонку на руки — как ни старался не причинять лишней боли, она все же потеряла сознание. Придется нести к себе. В землянку, показывать девчонку в городе было нельзя. Мигом чистильщики прознают.

За спиной по-прежнему ревел огонь, ругались чистильщики, но дожидаться, чем кончится бой, Альмод не стал. Справятся, с помощью Творца. А и не справятся — один он ничем им не поможет. Тут эту бы живой дотащить, следов не оставив. Впрочем, следопыты из чистильщиков аховые, а он пойдет звериными тропами. Все равно человеческие к его землянке протоптать было некому. Может, и повезет, не найдут. А если совсем повезет — еще и девчонку живой донесет.

Нет, все же он здорово сглупил. Творец с ней, с девчонкой, помрет так помрет, выживет — там и будет думать, во что это ему отольется. Но вот образцы с руки мертвого командира он взял совершенно зря. Капля крови, заключенная в дохлую, обработанную плетением тварь. Тот, у кого она в руках, мог отыскать человека, у которого взяли образец, хоть на краю земли. Командир всегда держал образцы своих бойцов при себе, чтобы можно было легко их найти. И когда тварь добьют и начнут прибирать тела, пропажу обнаружат.

В тот миг это казалось разумным — ведь если оставить образцы чистильщикам, они найдут девчонку по крови, найдут и его самого. Дважды дезертиру — первый раз Альмод пытался бежать из ордена через год как попал туда — была уготована виселица. Но пропавшие образцы тоже взбудоражат чистильщиков. На мародера не спишешь, не найдется такого мародера, что останется жив, столкнувшись с тусветной тварью. И на диких зверей тоже, не валялись тела без присмотра. Значит, будут его искать. Дурак, ой, дурак…

Глава 2

Землянку Альмод выстроил сам. Сам копал землю, сам рубил деревья и тесал их под опорные столбы. Самперекрыл крышу, застелив дерном. Сам прокопал вокруг канавки, чтобы по весне вода ушла по ним, не залив его логово. А вот тащить из города доски для мебели пришлось с помощником — городским дурачком, глухонемым.

Работать руками Альмода научил отец в те дни, когда он возвращался из университета домой на каникулы. Отцу пришлось много повоевать: и защищать границы, и участвовать в междуусобицах, когда умер прежний король, и на престол сел вовсе не нынешний, прозванный Разумником, а старший принц. Альмод поначалу кривился — не дело благородному руки трудить.

Начал отец с того, что отвесил ему затрещину. Рука у родителя была тяжелая, дурь всякую из головы выбивала мигом.

Впрочем, он потрудился и объяснить. Дескать, представь, что застрял ты со своим отрядом где-то, куда ворон костей не заносил. Война — дело неспешное, умирать никому не хочется, так что стоять вы можете и неделю, и месяц, а то и полгода. И что ты будешь делать? Сидеть в шатре, то промокшим под дождем, то холодном, то жарком, хлюпать носом и наблюдать, как опускаются твои люди, тоже уставшие от вечной неустроенности? Или велишь им взяться за лопаты и топоры, чтобы через пару дней у тебя и твоего копья было удобное, теплое и сухое жилье?

Альмод попытался было заявить, что не самому же топором махать, едва не схлопотал очередную затрещину и услышал, что человек, не умеющий сделать как следует, не сможет ни приказов путных отдать, ни понять, правильно ли их выполняют. Так что вот тебе лопата — вперед. Тогда он повиновался, но долго ругался про себя. Ему, одаренному, титул было не унаследовать, хоть отец и усыновил бастарда по всем правилам еще до того, как проявился дар. И отрядом едва ли доведется командовать.

Титул Альмоду так и не достался, а вот отрядом командовать довелось. Не таким большим, как копье — тройкой чистильщиков. В ордене его прозвали Заговоренным — при том, что половина чистильщиков не переживала двух лет от посвящения, он проходил десять, девять из них — командиром. Пока его не предал старый друг, возжелавший места Первого, главы ордена.

Наверное, Альмод должен быть ему благодарным. Если бы тогда все не пошло кувырком, ему не удалось бы вырваться от чистильщиков.

Альмод убил бывшего друга ножом в спину.

Он убил бы его снова. За то, что очутился в Мирном гол как сокол, лишь в том, что на себе, с одним ножом, даже без путного меча. За Тиру. За то, что в ордене его самого до сих пор считали свихнувшимся убийцей, поплатившимся за свои злодеяния. Впрочем, этим он был обязан не только старому другу, но и тому самому башковитому пацану, что придумал плетение, позволяющее спасти человека от тварей, проникших в тело. Мог бы попросить приятеля, возвращавшегося в орден, рассказать хотя бы часть правды, но парни предпочли подтвердить чужую ложь. Боялись, что правде никто не поверит. Не то чтобы Альмода хоть немного беспокоило мнение бывших соратников. Кто его хорошо знал, тот все равно не поверит, а на глупцов ему всегда было плевать. Но где-то глубоко в душе до сих пор сидела горечь.

Он отогнал непрошеные воспоминания, занес девчонку в землянку. Внутри пахло хвоей — как раз накануне он застелил пол свежим лапником. В углу у входа - очаг, с волоконным оконцем над ним, чтобы уходил дым. У стены, в дальнем от очага углу — лежанка, у противоположной — стол, над ним — полка с посудой и всякими мелочами, рядом сундук, он же лавка. А больше ему ничего и не надо.

Одному тут было удобно, вдвоем, пожалуй, окажется тесновато, но если дождь закончится и после погода постоит, можно и в самом деле заночевать в лесу рядом с землянкой. А нет — Альмод и на полу умостится, невелика беда.

Он зажег светлячок, уложил девушку на лежанку. Успел испугаться, коснувшись ледяной кисти, и еще сильнее — когда не сразу удалось нащупать жилку на шее. Пульс под пальцами едва ощущался, даром что сердце стремительно колотилось. Плохо, очень плохо. Альмод поймал его ритм, заставил биться чуть медленней, чтобы успевало наполняться и гнать кровь по жилам.

Девчонка едва слышно застонала, распахнула глаза, уставившись безразличным взглядом в потолок. Вот так-то лучше. Альмод собрал ошметки второго легкого, чтобы начинало восстанавливаться. Потом придется доделывать, но не сегодня. Сегодня еще ожоги. Хотя бы самые глубокие.

Альмод расстегнул на девчонке перевязь, взял ее нож и начал срезать одежду, все равно она уже не годилась даже на ветошь. В безразличном взгляде раненой промелькнуло что-то, похожее на страх. Она потянулась к нитям, но плетение рассыпалось, не успев сложиться. Девчонка дернулась — едва ли от боли, в сравнении с теми ранами, что оставила тварь, и ожогами, сорвавшееся плетение было не страшнее комариного укуса. Опять безуспешно потянулась к нитям, из носа по щеке потекла кровь. Рука слабо дернулась к бедру — туда, где должен был быть нож. Не дотянулась, пальцы вцепились в овчину, застилавшую лежанку. Снова дернулась, медленно и слабо, хотя самой, наверное, казалось, что быстро. Ухватила пустоту — и в глазах появился самый настоящий ужас.

До Альмода, наконец, дошло.

— Я не собираюсь тебя е… — Он проглотил грубое словцо, совсем одичал, — насиловать.

За кого она его вообще принимает? Кем нужно быть, чтобы помыслить о соитии с беспомощным изуродованным телом, в ранах, ожоговых струпьях и сукровице?

С другой стороны, что она могла подумать, обнаружив рядом высокого широкоплечего мужика, который рвет с нее одежду? Что эта небритая похмельная морда — целитель? Что лоскуты ткани, прилипшие к ожогам, вовсе не ускоряют их заживление?

Девчонка не поверила, одной рукой попыталась перехватить его запястье, второй — прикрыть грудь. Очень неплохую, между прочим, в других обстоятельствах он бы, пожалуй, посмотрел… Альмод мысленно выругался. Нашел время! А вот незачем было год от женщин нос воротить. Сейчас бы не думал о чем попало, точно отрок, впервые титьку увидевший. Даром что сам вот-вот свалится, исцеляющие плетения нещадно тянули силы, причем не только из целителя, но и из исцеляемого.

Ни оттолкнуть, ни прикрыться у нее, само собой, не вышло. Рука, ухватившая его, по-прежнему казалась ледяной, а это значит, что сердце не справляется.

— Ожоги, — сказал Альмод. — Раны. Сейчас меня интересуют только они. На сиськи за свою жизнь я нагляделся предостаточно, так что не дури.

Губы девушки дрогнули, ему пришлось склониться к самому лицу, чтобы расслышать:

— Нож… верни.

Альмод усмехнулся. Положил рядом с ее рукой нож. Синие пальцы сомкнулись на рукояти. Беспокоиться по этому поводу Альмод не собирался. Сейчас у девчонки не хватило бы сил даже комара прихопнуть. И все же ее отчаянное упорство подкупало. Одной… да что там, обеими ногами на том свете, а все брыкается.

— Исподнее тоже придется срезать, уж извини, — сказал он. — Вот здесь, — он взял ее руку, положил рядом со следом от щупальца — покрытой струпьями и сочащейся сукровицей полосой, что наискось пересекала живот, спускаясь к тазу. Прожрать до кишок тварь не успела, Альмод срубил ее и тут же сжег, в нижней части раны дойдя огнем почти до кости.

Девчонка попыталась себя ощупать, он удержал ее за миг до того, как пальцы влезут в саму рану. Не то чтобы она могла сделать хуже, куда уж хуже-то, но щупать свежий ожог — удовольствие небольшое. Она дернулась, Альмод выпустил ее руку прежде, чем поднялась вторая, все еще сжимавшая нож.

— Покажи, — прошелестела девушка, пытаясь поднять голову.

Альмод осторожно подсунул руку под плечи — девчонка вскрикнула, — помогая приподняться. Она глянула на себя, зажмурилась на миг. Обмякла, опустив веки. Альмод уложил ее обратно.

— Спасибо…

— Потом скажешь. Когда выкарабкаешься.

Если выкарабкается. Хотя если она будет цепляться за жизнь так же отчаянно, как только что тянулась к оружию — справится.

Уголки губ дернулись, пытаясь сложиться в ухмылку. Улыбка у нее была неровной — сказывался шрам во всю щеку. Старый, похоже, обожглась совсем маленькой, до того, как проявился дар. Когда попала в университет, было поздно что-то предпринимать. Еще один шрам вздергивал конец левой брови. Этот был относительно свежим, от школярского поединка, скорее всего. Явно специально не стала сводить.

Наверное, когда она была здорова, эта кривая улыбка в сочетании с вечно поднятой бровью придавала ей невероятно ехидный вид. Но сейчас, на сером лице с синими губами… Смотреть на это оказалось неожиданно больно. Альмод в который раз выругался про себя — еще немного, и над уличными котятами рыдать начнет. Совсем плох стал. От усталости, что ли. Он шмыгнул носом, ругнулся уже вслух. Закашлялся, сплюнул в очаг кровь. Потом сожжет, вместе с тем, что осталось от одежды девчонки.

— Пока все, — сказал он.

На самом деле далеко не все, он затянул лишь самые глубокие ожоги да наметил восстановление сожранных мышц, пока не поздно, иначе потом не нарастут. Но еще работать и работать. Самое паршивое в обширных ожогах – не боль, и даже не само повреждение, а то, что сожженные ткани превращаются в яд, который всасывается в кровь и отравляет тело. Так что затягивать исцеление не стоило.Но для этого нужно хоть немного отдышаться.

Светлячок мигнул и погас, оставив их в полной темноте. Альмод вздохнул — сил ругаться уже не было. Пошатываясь, добрался до двери, благо, всего три шага. Высунулся под дождь, почти его не чувствуя, хотя в голове немного просветлело. О, надо ведь и самому переодеться… если сил хватит. Преодоление четырех шагов до сундука сейчас казалось подвигом, равным пешему путешествию до столицы, на которые обычно уходило три месяца.

Он в несколько приемов, точно глубокий старик, поднял крышку сундука, достал оттуда одеяло из волчьих шкур — благодарность охотника, которому Альмод спас ногу. Укрыл девчонку.

— Спи пока. Отдышусь немного, продолжим.

Она едва заметно кивнула. Но вместо того, чтобы закрыть глаза, спросила:

— Где остальные?

А то она сама не видела. Вылетело из головы после того, как едва не сожрали? Не хочет верить?

— Пусть Творец примет их души.

— Не мой… отряд, пусть Творец… — она осеклась, длинно и неровно вздохнув. — Подмога…

— Понятия не имею, — соврал Альмод. — Не до них, слишком занят был.

— Драпал? — ухмыльнулась она.

— Именно. — Он дернул щекой, отворачиваясь.

Снова сунулся в сундук за сухой одеждой. Драпал. С ней на руках. А должен был, видимо, доблестно сложить голову. Или покорно сдаться.

А, собственно, какого рожна он ищет себе оправдания? Он отдал ордену десять лет и больше ничего им не должен. От чистильщиков не уходят — но ему удалось, и каяться в этом Альмод не намеревался.

За спиной зашебуршало. Он оглянулся — девчонка пыталась сесть. Само собой, безуспешно.

— Если… — Она откинулась на спину, тяжело дыша. На лбу проступили бисеринки пота. — мертвы… Тварь… город… — Она опять попыталась подняться. — Предупредить.

— Если чистильщики мертвы, предупреждать поздно.

Альмод совершенно потерял счет времени, пока с ней возился, но от поляны, где появилась тварь, до его логова было не меньше получаса хорошим шагом. Значит, прошло куда больше часа. Сколько мог длиться прорыв, не знал никто. Может, закрылся, едва Альмонд ушел оттуда, и тогда чистильщикам оставалось только прикончить тварь. Может, до сих пор открыт, и, значит, шансы выжить у них невелики: добив чистильщиков, тварь двинется к городу, сжирая все на своем пути и становясь сильнее с каждым оставленным костяком. Если все чистильщики мертвы, то она уже туда движется, и догонять действительно поздно.

Но будь он проклят, если пойдет проверять. Он сейчас до родника, что в сотне ярдов отсюда, не доберется, не споткнувшись по дороге. Не прошел бы посвящение чистильщиков, раскрывающее истинные возможности тела и разума, сдох бы уже с полчаса как, вытянув в исцеляющие плетения все силы. Досуха. Впрочем, если чистильщики действительно мертвы, до города прежде твари он не успел бы, даже если бы был полон сил.Альмод пожал плечами.

— Все в руках Творца. Мы можем разве что молиться.

— Ссс…волочь. Сама… пойду.

— Вперед, — фыркнул он. — Не держу.

Отвернулся, стягивая рубаху. Вылезать переодеваться под дождь он не собирался. Эка невидаль, голый мужик в шрамах, можно подумать, она к своим — двадцати? — ничего подобного не видывала. А не видела, так отвернется. Не до стыдливости, тут в штанах бы не запутаться да не свалиться, прилетев лбом в косяк, или, того хуже, в камни очага.

За спиной всхлипнули. Альмод обернулся. Девчонка сбросила одеяло и пыталась сползти с лежанки — у нее получилось только сдвинуться на пару дюймов. И плакала.

Он вздохнул. Наклонился за одеялом — чтобы выпрямиться, пришлось опереться на лежак. Произнес так мягко, как только мог:

— Думаю, все хорошо, и твои соратники живы. Но даже если я ошибаюсь… прости, но добраться до города прежде твари я не успею. Никто не успеет.

Он снова укрыл ее одеялом. Не будь она чистильщицей, усыпил бы, и вся недолга. Ему самому безумно хотелось свернуться калачиком на сундуке и провалиться в темноту. Только все-таки переодеть промокшие под дождем штаны. И развести очаг, спалив то, что осталось от одежды девчонки, и заодно кровавый плевок. И образцы… совсем он ума лишился с устатку: чтобы сжечь образцы, пламя должно быть ярко-желтым, такого без плетений не получить, а плести он неспособен.

— Ты сражался… Так почему сейчас?..

— Дурак, вот и влез, — буркнул Альмод. Сунулся в ворот свежей рубахи. Будь проклято женское любопытство. Языком еле шевелит, а туда же, почему да зачем. — А сейчас от меня и вовсе толку, сама посуди… — Он зажег светлячок, тот снова мигнул и погас. — Умеешь молиться — молись. Хотя лучше просто поспать. Нам обоим понадобится много сил.

— Свейн назвал тебя заговоренным.

Альмод пожал плечами. Снова отвернувшись, начал стягивать штаны.

— Что… — Она осеклась.

— Не хочу спать в мокром.

Переодевшись, он повесил одежду сушиться у очага, снова подумал, что надо бы огонь разжечь, но кресала и трута он не держал с тех пор, как проявился дар. Поди, сейчас и не вспомнит, что с ними делать. Ладно. Потом. Все потом.

— Ты сможешь уснуть, не зная, что с тварью?

Отвечать Альмод не стал, смысл отвечать на глупые вопросы. Он —сможет. Сейчас он уснул бы и на ступенях собственной виселицы, так вымотался. Да и вообще, смысл изводить себя страхом и сожалениями, когда ничего не можешь изменить?

— А если тварь двинется не в город, а в лес?

— Тогда мы умрем.

— И тебе все равно?

Он закрыл дверь, добрался на ощупь до сундука.

— Я — Нел, — прошелестело из темноты. А ты?

Он помедлил.

— Альмод.

— Свейн назвал тебя заговоренным, — повторила Нел. — Альмод Заговоренный. Командир, который проходил десять лет. Прежде чем сошел с ума и убил Первого.

Альмод скрипнул зубами, помянув недобрым словом пацана. Точнее, двух пацанов.

— Почему ты молчишь? — настаивала она.

Потому что не намерен ни объясняться, ни оправдываться. Ни сожалеть о том, что влез совершенно не в свое дело. Но едва девчонка встанет на ноги, нужно будет уходить из Мирного. Может, оно и к лучшему. Засиделся.

Разбудил его стук в дверь. Колотили так, будто имели право вытащить его из кровати и уволочь… неважно, куда. Парни Харальда? Больше ни у кого столько наглости нет. Но откуда бы узнали? Альмод никому не рассказывал о своем логове. Даже когда строил, не просто так взял в помощники городского дурачка. Глухонемой не разболтает, даже если захочет, мычанием много не разболтаешь. Показать, конечно, мог, но до сих пор тайну хранил. Хотя сейчас могли и заставить, конечно.

Когда Альмод только появился в Мирном и заявил о себе как о целителе — надо же было что-то есть, — Харальд попытался нанять его на жалование. Хромой все время боялся, что его отравят, даже завел мальчишку, пробовавшего всю еду. Думал, на ребенка яд подействует быстрее, быстрее понятно будет. И хотел бы держать при себе целителя.

Альмод отказался, не выбирая выражения. Вовсе не потому, что исцеляющие плетения не слишком хорошо справлялись с ядами. И не потому, что предложенное жалование было смешным даже по меркам пацана, только-только получившего перстень полноправного одаренного. Он не собирался ни от кого зависеть.

Харальд отказа не понял, и как-то вечером в дом — тогда он снимал угол у мужика, который не смог мыть золото после того, как его покалечил волк — заявились два телохранителя Хромого. Объяснить непонятливому, что не на того он пасть разинул.

Объяснение вышло коротким. Альмод даже за меч браться не стал, обошелся кочергой, да плетениями, само собой. Второй раз Харальд пытаться не стал. Парни его зыркали злобно, но не лезли. Так что случилось сейчас? Или это не они?

Стук повторился. Сдвинулся засов — кто-то подцепил его плетением. Альмод выругался, распахнул дверь. Поднырнул под низкую притолоку, сощурившись против света.

И оказался лицом к лицу с Гейром.

Глава 3

За спиной чистильщика маячил деревенский дурачок, смотрел в пространство пустым взглядом. Значит, подчинили разум.

— Ты! — выдохнул Гейр.

Ответить Альмод не успел. Порвал плетения, едва не размазавшие его о дверь. Гейр зашипел сквозь зубы. Швырнул язык пламени, Альмод увернулся от огня. Дурачок отмер, рванул прочь, но было не до него.

— Убийца! — рыкнул Гейр.

Альмод попытался отбросить его плетением, но тот тоже не первый день на свете жил. Разорванные нити отозвались головной болью, точно шило в висок загнали.

— Я не убивал Первого! — крикнул он, надеясь на то, что Гейр всегда был разумным парнем.

— Ага, — ощерился тот. — И Ульвара тоже.

— Нет. Его убил.

Дернула Альмода нелегкая открыть дверь, не взяв оружие.

— Вот за это и умрешь.

— Что там? — послышалось из землянки. — Кто? Гейр?

Твою мать, как же не вовремя!

Гейр потянул из ножен меч. Альмод выругался. Поднырнул под клинок, уходя в сторону и разворачиваясь. Ухватил запястье гостя, дернул, выламывая. Подхватил выпавший из руки меч, отступил на шаг и рубанул по загривку. Он и так слишком долго пытался его не убивать.

Нел в землянке закричала — отчаянно, безнадежно. Ну да, в открытую дверь с лежанки было видно все. Чтоб тебя… Додумывать Альмод не стал — некогда. Со всех ног рванул за дурачком. Мчался тот отчаянно, здорово, видать, напугался. И орал во все горло. Не орал бы — ушел, поди найди его в глухом лесу. А так Альмод все же его догнал. Не останавливаясь, собрал воздух под ногами беглеца в густой студень. Дурачок споткнулся, замахал руками, пытаясь удержаться, и, вместо того, чтобы упасть вперед, завалился в сторону. Виском в сосновый ствол.

Когда Альмод, тяжело дыша, остановился над ним, сделать уже ничего было нельзя.

Он тоскливо выругался. Убивать глухонемого было вовсе незачем — подчинил бы разум да заставил забыть, что случилось. Хотя, наверное, так даже к лучшему, и все же…

Твою ж мать!

Он оперся о сосну, чтобы отдышаться, но через миг вспомнил — и рванул обратно едва ли не быстрее, чем только что летел за дурачком. Гейр стал командиром, еще когда Альмод ходил в ордене. Значит, пророку, что сегодня оставался на бдении, уже известно о его смерти.

Что они станут делать? Прорыв закрыт, иначе бы Гейр не бродил по лесу. Получается, новые отряды не пошлют. На памяти Альмода командир погиб не на прорыве только один раз. Лошади понесли и вывернули весь отряд из повозки. Усыпить их то ли не успели, то ли не сообразили.

Тогда никого ни о чем не оповещали, пока отряд не вернулся— Альмод узнал о случившемся раньше других только потому, что Тира была пророчицей и оказия произошла во время ее бдения. Может быть, и теперь не пошлют людей проверять, но надеяться на это не стоило.

Он вернулся к землянке, в который раз помянул недобрым словом чистильщиков, всех их родичей и нездоровые пристрастия. Трава здесь, под густой тенью сосен, почти не росла, не истоптали. И все же — кровь, тело, валяющийся рядом меч. Хорошо, что никого демоны не принесли.

И тишина, нехорошая такая. Девчонка должна бы рыдать или крыть его последними словами. Сбежала? Едва ли, сил у нее должно было прибавиться за прошедшие… — он глянул на небо — полдня, но не настолько, чтобы удрать. Ожоги, обглоданная до костей нога и опоясывающая рана, выеденная тварью вокруг нижних ребер — такое быстро не пройдет. Но проверять было некогда.

Альмод вернул в ножны меч Гейра, перекинул труп через плечо. Отнес к медвежьей берлоге — хозяин, по счастью, где-то бродил, такой туше прокормиться непросто. Альмод опустил тело лицом вниз, вложил в руку меч. Вроде винить себя не в чем — парень сам нарвался, — и все равно паршиво. Дурень, вот ведь дурень, ну зачем же он…

Сходил за телом дурачка, принес его туда же. Медведь уже вернулся, начал жрать. Альмод усыпил его прежде, чем тот заметил гостя. Едва удержался от соблазна спалить к ядреным демонам все. Вместе с медведем. Не заслуживал Гейр такого, никак не заслуживал. До чего же паршиво все вышло.

А зачем Гейр, собственно, вообще пошел его искать? Кто-то рассказал, что в Мирном есть еще один одаренный, кроме парней Харальда, и Гейр узнал его по описанию? Вряд ли, обычно местные держатся от чистильщиков подальше, и правильно делают. А им самим обычно нет дела до того, что творится в местах, куда их заносит. Заночевали, подлечили раненых, если есть, и ушли.

Раненые! Кого-то из парней тварь зацепила. Могло ли быть, что Гейр, измотанный боем, понял, что самому не справиться, и, услышав, что в городе есть лекарь, решил попросить — потребовать, судя по тому, как настойчиво он ломился — помощи? Да, пожалуй, так и было. Кто ж знал…

По крайней мере, тварь они добили, и городу ничего не грозит. Это хорошо. И больше ничего хорошего в случившемся не было. Дурачок никому не нужен, но Гейра хватятся. Не сразу, когда начнет темнеть. Но ночью искать не пойдут, подождут до утра, а там возьмут проводника. Если повезет — найдут обглоданные тела и успокоятся. С разъяренным медведем даже чистильщику справиться нелегко: зверь раз в пять тяжелее взрослого мужчины, когти у него длиной в палец, и бегает он со скоростью хорошей лошади. Если Гейр обессилел, возясь с раненым, мог и в самом деле не успеть ничего сплести. Повезет — в это поверят.

Но если не повезет, поймут, что дело нечисто и начнут искать. А значит, надо уходить. Забрать из сундука сменную одежду, припасенные деньги, набрать воды, открыть переход и уйти. В прошлый раз и того не было, ничего, выжил. Так куда бы податься?

Куда он, так и разэтак, пойдет, когда у него на руках полумертвая девчонка? Бросить ее одну в землянке — милосердней будет сразу прирезать. Заодно пустив прахом все свои труды после того, как столько провозился. Альмоду захотелось постучать лбом о ближайшую сосну — может, мозги на место встанут. Зачем, зачем он вообще в это влез, герой недоделанный?

Вернуться в город, попросить кого-нибудь позаботиться о Нел? Так Мирный только называется городом: на одном краю чихнут, на другом здоровья желают. Если чистильщикам нужен целитель, значит, об этом уже каждая собака знает. Прямо у ворот возьмут его под белы руки и к чистильщикам сопроводят, где бы они ни остановились. Исключительно из лучших намерений: дескать, и целителю заработок, и чистильщикам услуга, авось, что-то перепадет.

Выслужатся, это точно. Положим, скольким-то Альмод сможет подчинить разум, но не всему же городу!

Покараулить неподалеку, пока не появится кто-то из знакомых? Охотники и золотоискатели не торчат в городе постоянно, ходят туда-сюда. Может, и выгорит. Но препоручить заботу о девчонке пустому, кому-то, у кого нет дара, — все равно, что бросить ее умирать одну. Только не от жажды и голода, а от ран. Такие за один раз не излечишь, плетения нужно регулярно подновлять, иначе рассыплются сами собой. Ожоги — кстати, до конца так и не долеченные — непременно воспалятся. И изъеденное тварями тоже. Пожалуй, смерть от жажды не столь болезненная. Хотя кому и когда довелось сравнить?

А из одаренных в Мирном только он сам да парни Харальда. Альмод святым себя никогда не считал, но с этими и пить за одним столом не стал бы, не то что просить присмотреть за раненой. Это здоровая и среди своих она чистильщица, которую даже самые безрассудные не рискнуть трогать. А сейчас — беспомощная девка, с очень дорогим магистерским перстнем на пальце и еще более дорогим мечом. Сгинула — и поминай, как звали. Разве что на награду от чистильщиков позарятся… Он поразмыслил еще и понял, что совершенно не в силах предсказать, как именно поступят Варди и Стейн, да и сам Харальд.

Да и не вытащат они ее. Альмод до сих пор сам не был уверен, что справится. Столько возни — и все насмарку. Жизнь дороже? Он горько усмехнулся — на собственную жизнь ему было наплевать очень давно. Он должен был умереть одиннадцать лет назад под кнутом, и все, что случилось с тех пор, считал насмешкой Творца. Одно время поверил было, что ему есть ради кого жить, и совершенно зря.

Нет, врать себе — последнее дело. Вовсе не из желания помочь бывшим соратникам он влез в драку с той тварью. И не из человеколюбия тащил с того света девчонку. Просто в те минуты он — впервые за последний год — чувствовал себя живым.

А, значит, никуда он не уйдет.

Он кивнул сам себе. Пусть приходят. И еще посмотрим, кто кого.

И в следующий миг вспомнил, что не закрыл дверь землянки. Не до того было. А в этом лесу кого только не водилось.

Ругнувшись, Альмод спугнув какую-то птаху и побежал. Кажется, за сегодня он набегается больше, чем за весь последний год.

Он успел вовремя — как раз увидел, как в дверь землянки шмыгнула серая тень. Обычно волки охотятся стаей и ночью, но старатели и пастухи поговаривали, что в окрестностях появился одинокий матерый. Альмод, не останавливаясь, заорал во все горло, зверь метнулся обратно. Но вместо того, чтобы сбежать, прыгнул прямо на него, целя в мягкий живот.

Альмод отскочил в сторону, выбросил в волка поток пламени. Промазал, только хвост подпалило. Зверь взвыл, в нос шибанул запах паленой шерсти. Приземлился, но снова припал к земле, готовясь к прыжку. Должен бы убежать. Бешеный? В этот раз Альмод не промахнулся, по земле покатился пылающий комок. Еще одно плетение, останавливающее сердце. Поток воды сверху, не хватало лесного пожара, мало ли, что дождь утром шел.

Шагнув в землянку, Альмод замер на пороге, чувствуя, как развязывается холодный узел в животе. Успел.

Нел тоже обмякла, шумно выдохнув. Кажется, до того она пыталась то ли сбежать, то ли помочь Гейру. Только хватило ее лишь на то, чтобы скатиться с лежанки. Увидев Альмода, дернулась, силясь приподняться на локте. Тщетно.

Альмод кивнул сам себе и выглянул наружу. Скривился — мокрая паленая шерсть воняла еще хуже, чем сухая. Оглядел пятачок у землянки. Удачно вышло, теперь можно объяснить и истоптанную землю, и подпалины. Он прошелся огнем еще в паре мест, где на сухих иголках оставалась кровь. Падаль уберет позднее, пока не до того.

— Ну и куда собралась? — хмыкнул Альмод, вернувшись к Нел.

Она зыркнула зло,сжала губы. Уже не синие, и то хорошо. Снова дернулась и бессильно растянулась на лапнике. Альмод присел рядом.

— И охота было задницу царапать?

Обожженным телом по лапнику. Твою ж…

— Убийца, — прошипела она.

Альмод криво усмехнулся, подхватил ее на руки. Горячая, что печка, все-таки яд от ожогов пошел в кровь.

И едва не схлопотал ножом в шею. Болван расчувствовавшийся. Он успел отбросить девчонку на лежанку. Нел вскрикнула, ударившись, стиснула зубы. Нож не выпустила. Альмод сжал ее запястье, другой рукой выхватил из ослабевших пальцев нож. Всадил со всей дури в дюйме от лица девушки. Она вздрогнула, но взгляд не отвела. Глаза у нее были синие, яркие. Не страх в них плескался сейчас — ненависть. Незамутненная.

— На ноги встанешь — маши ножом, сколько влезет. А пока подумай, кто из-под тебя дерьмо выносить будет, если я сдохну?

— Пошел ты…

Дальнейшая тирада заставила Альмода восхищенно расхохотаться. Интересно, кто ее научил этак заковыристо заворачивать? Девчонка, прикусив губу, потянулась к ножу. Попыталась выдернуть — пальцы соскользнули с рукояти. Альмод не был уверен, что у него самого получится вытащить его из дерева с одного раза, не раскачивая. Но девчонка не сдавалась, потянулась снова. И снова. Вот ведь, упертая.

Альмод прошелся диагностическим плетением. Да, тянуть нельзя. Надо долечивать ожоги, а потом убирать лихорадку. И мышцы собирать. Связался, на свою голову.

— Да уймись ты уже, — рыкнул он, пресекая очередную безуспешную попытку.

— Зря стараешься. Я все равно тебя убь… — Она судорожно втянула воздух сквозь стиснутые зубы, когда тела коснулись плетения. — Первого я не… знала, и Ульвара тоже. Гейр был…

Уж не любовником ли? Впрочем, ему-то что за дело. Гейр сам нарвался. Сам.

— … моим другом. Так что лучше убей, иначе я…

— Сейчас ты убьешь разве что комара, у которого были давние нелады со здоровьем, — фыркнул Альмод. — Так что заткнись и не мешай.

Она отвернулась. Перестала тянуться к ножу, попыталась нащупать край одеяла, завернуться. Не вышло. А каково ей лежать абсолютно голой перед врагом?

— Закончу — найду тебе одежду, — сказал Альмод. Несколько запасных рубах у него было, не жалко. Вот штаны его на ней не удержатся. Впрочем, об этом можно подумать потом. Губу защекотала кровь. Хватит на сегодня. Доживут оба до завтра — продолжит. Еще не хватало встретить тех, кто за ним придет, беспомощным, точно… Нел сейчас.

— Зачем? — прошептала она, когда Альмод приподнял ее, надевая рубаху. — Ты же…

— За мясом, — буркнул он.

Она затихла, часто моргая. Он тоже замолчал. Зажег очаг, в котором лежало то, что осталось от одежды Нел. Бросил туда же образцы, на несколько мгновений добавив пламени жара — полыхнуло желто-белым, пришлось глаза прикрыть. В животе заурчало. Зараза, и поохотиться теперь не сходить. Сам-то перебьется, тем более, что под потолком висело засушенное мясо. А вот девчонку чем кормить?

Это заставило его вспомнить еще кое-что. Обругав себя последними словами, Альмод взял со стола флягу. Жестом показал девушке. Она облизнула потрескавшиеся губы, и видно было, как гордость в ней борется с жаждой. Дожидаться, что победит, Альмод не стал, поднес флягу к ее губам, приподняв голову.

— До ветру не вынести? — поинтересовался Альмод.

Нел мотнула головой.

— Точно? — настаивал он.— Перестань дурить, сейчас я целитель, а ты моя подопечная, только и всего. Тащить сюда из Мирного женщину, чтобы защитить твою стыдливость, я не намерен.

Да и не в чести стыдливость среди чистильщиков. Побродишь месяц-другой там, куда ворон костей не заносил, и станет все равно, кто прикрывает твою задницу, пока под кустом сидишь, лишь бы не отгрызли.

Она снова замотала головой, залившись краской. Альмод вздохнул.

— Сколько ты ходишь с чистильщиками?

— Не твое дело.

— Не мое, — согласился он. — Тогда вернемся к началу. Либо ты сейчас врешь, и это очень глупо. Либо в самом деле не хочешь, и это очень плохо, начинают отказывать почки.

Она пристально посмотрела ему в лицо, пытаясь понять, не издевается ли он.

— И что, в самом деле ручки запачкаешь?

А у самой уже не только щеки, но и уши горели, и шея красными пятнами покрылась. Альмод усмехнулся.

— А что думаешь, целитель с чистенькими руками ходит, одними плетениями обходясь? Здесь ради прострелов да мигреней не зовут. Здесь целитель в крови, гное и дерьме по локоть. И вряд ли ты откроешь мне что-то новое о том, как живет тело и что оно выделяет. Ну?

Она выругалась. Попыталась натянуть на голову одеяло.

— Дура. — Альмод прошелся диагностическим плетением. И в самом деле почки. Пришлось подправлять и тут.

Не ожидая благодарности, он снова выбрался из землянки. Вдохнул вонь паленой шерсти, подумал, что за сегодня исчерпал запас всех известных ругательств. Надо убрать дохлятину. Зарыть, а не сжечь в пепел, чтобы силы на плетения не тратить. Хотя… Стоунов пять мяса. Вот и будет, чем девчонку кормить, пока— если — на ноги не встанет. А что вываривать нужно будет долго, так торопиться некуда.

Когда он разделал тушу, собрались сумерки. Ветел разогнал тучи, унес запах гари, и теперь воздух пах росой и хвоей. Грех торчать в такой вечер в землянке. А развести костер так, чтобы его было незаметно уже в паре ярдов — дело нехитрое.

Он сунулся внутрь за котелком и обнаружил, что девчонка таки вытащила нож из лежанки. После чего силы кончились, и так она и уснула, вцепившись в рукоять. Альмод пощупал ей лоб — жар немного спал. Может, и выкарабкается. Еще раз прошелся плетением, прихватил вместе с котелком плащ и меч. Забрал нож — хватит девчонку провоцировать и самому с огнем играть. Ввернулся на воздух.

Спал он вполглаза: едва ли пропавших пойдут искать ночью, но кто его знает, что чистильщикам втемяшится в голову. Лес жил своей жизнью — шелестели ветки, где-то ухал филин, завыл волк, ему ответил другой. Людей Альмод так и не услышал. Он, впрочем, не обольщался особо: рано или поздно придут.

Но никто никого не искал ни к утру, ни к полудню.

И это начинало всерьез пугать.

Глава 4

Не могли чистильщики не хватиться Гейра. И не могли не пойти искать — не только сами, но и выгнав на поиски местных. Всегда найдутся желающие помочь за звонкую монету.

День стоял солнечный, безветренный, в такие дни звуки разносятся далеко, не то что во время дождя. Люди, вышедшие на поиски пропавших, не крадутся. Шумят изо всех сил, чтобы потерявшийся услышал. Аукают, переговариваются и перекрикиваются. Но как Альмод ни вслушивался в шелест листьев и птичий щебет, лишь раз долетел стук топора, и тот стих.

Что-то было не так, совсем не так. Альмод не знал, что и думать. Да и как тут думать вообще, когда совершенно непонятно, что происходит. В груди прочно засела тревога.

Обычно, чтобы успокоить не вовремя взбесившийся разум, достаточно было утомить тело. Но Альмод не мог сейчас позволить себе уработаться так, чтобы упасть и уснуть, не разбирая, мягкая ли постель. Если за ним все-таки придут… Если, если, если…

Он не сидел на месте, конечно. Наплел и наморозил воды, сложил в кожаный мешок вместе с остатками мяса, зарыл под елкой в глубокой тени, где никогда не бывало солнце, накидал сверху лапника. Прошелся до берлоги, куда бросил трупы, вслушиваясь в подозрительные шорохи и присматриваясь. Тел уже не было, только полосы засохшей крови там, где медведь волок остатки в логово. Сам зверь тоже не показался.

Вернувшись, Альмод натаскал— не наплел, плетения утомляли разум, но не тело — воды. Обычно ему нужно было немного, но сейчас их двое. Перестирал и высушил одежду. Потом возился с Нел: подновлял плетения, кормил. Вырезал ей гребень — просто, чтобы занять руки. Все время, пока работал, сидел на улице под сосной, оглядываясь и прислушиваясь. Никого.

Тревога не отступала, сидела в груди, мешая дышать.

К полудню он понял, что девчонка не умрет: спал жар, перестало колотиться сердце, дыхание стало глубоким и ровным. Большую часть времени Нел спала, как и положено выздоравливающим. Когда Альмод пришел кормить ее второй раз, перевернулась на живот — было видно, что это потребовало немало сил — и отобрала миску с ложкой. Сама, дескать. Он не стал спорить — сама так сама. Что такое полностью зависеть от чужой помощи, он помнил. Мерзкое состояние. Только ему тогда помогали люди, с которыми он пуд соли съел. А Нел — тот, кого она считала врагом.

Иллюзий Альмод не питал — едва оклемавшись, девчонка непременно попытается отомстить. Слишком многое он повидал, чтобы всерьез верить в человеческую благодарность. Пожалуй, это было даже занятно: вытаскивать от престола Творца своего возможного убийцу Альмоду еще не доводилось. Не могло ли быть, что не отпускающая тревога — лишь предчувствие опасности, исходящей от Нел? Он прислушался к себе. Нет. Если враг известен и рядом, все просто. Когда понимаешь, чего ждать, не о чем тревожиться. Тем более, что прямо сейчас она едва ли нападет. После того, как спала лихорадка, наверняка перестали путаться мысли, потому глупить, пытаясь убить человека, от которого пока полностью зависит, она не станет. Может быть, через день-два, когда поймет, что в состоянии о себе позаботиться.

Вечером, входя в землянку, Альмод успел заметить отблеск светлячка. Едва начала отворяться дверь, Нелл его погасила и притворилась спящей. За весь день они едва перемолвились парой слов. Альмода это забавляло, а что думала девчонка, ему плевать. Но хорошо, что к ней вернулась способность плести. Значит, случись что с ним, она сможет подновить исцеляющие плетения. И воду себе добудет, а еды пока полно. Это решило дело.

— Ты умеешь плести проход? — спросил он.

Нел открыла глаза. Качнула головой. Похоже, не врет. Многие командиры не учили младших членов отряда преодолевать огромные расстояния за несколько минут, проходя через иные миры. На взгляд Альмода, это было изрядной глупостью, но каждый управляется со своими людьми так, как считает нужным.

— А подновить исцеляющие плетения сможешь?

Девчонка прикусила губу, поняв, что светлячок не остался незамеченным. На лице отразилось сомнение. Интересно, она всегда настолько плохо скрывает свои чувства, или просто ранена и ослабела?

— Смогу, — наконец, сказала она.

Он кивнул. Плести будет не в полную силу, конечно, но самое главное уже сделано, потому Нел справится. Если так и дальше дело пойдет, дня через два встанет на ноги, еще через день сможет уйти.

— Я оставлю тебе еду и воду. Когда кончится готовое, мясо — зарыто в мешке под елкой, там сверху куча лапника, увидишь. Лигах в двух отсюда на северо-северо восток — Мирный, городишко так себе, но жить можно. Если я не вернусь до того, как встанешь, то буду там… или на том свете, пока не знаю.

Нел озадаченно на него уставилась, но с расспросами не торопилась. Похоже, не такая дура, как показалось поначалу.

— Почтовая станция в Кривом Озере. Это в двадцати пяти лигах к югу отсюда. Карты набросал, на столе. Твое оружие в сундуке, брошь чистильщиков тоже. Все, что есть в землянке — можешь брать.

Будет жив — достанет еще, а покойнику барахло ни к чему. Альмод выложил на стол пару серебряков и полгорсти меди.

— Этого хватит на первое время. Потом разберешься, одаренные нищими не бывают.

— А… ты? — выдавила, наконец, Нел.

— А я пойду в Мирный разбираться, какого рожна Гейра до сих пор не хватились.

Она мигом помрачнела:

— Разве ты не этого хотел?

— Я хотел, чтобы моя голова оставалась на плечах. Ей, знаешь ли, там нравится.

— Ну так радуйся.

Он пожал плечами. Что толку объяснять? Гейр был ее другом, и ничего с этим не поделать. Как ничего не поделать и с тем, что самому Альмоду до сих пор было муторно от того, что случилось. Можно сколько угодно твердить себе, дескать сам нарвался — но мало приятного в том, чтобы убивать человека, с которым ели, смеялись и сражались вместе.

— Твой образец я сжег вместе с остальными.

— Образец? — переспросила она.

— И это не говорили?

Она покачала головой.

— У Гейра, Свейна на руке видела? Вроде браслета, три бусины, как дохлые твари, только красные?

Нел кивнула.

— Это и есть дохлые твари. И кровь. Каждого из отряда. Одна бусина — один образец. Когда у тебя есть чья-то кровь, можно найти человека хоть на краю света. Плетение простейшее.

Он свил нити, показывая, и тут же распустил. Все равно ничьей крови под рукой нет.

— Я думала, это сплетни.

— Нет.

— Твой образец я сжег, так что ты вольна идти, куда глаза глядят.

— Я не предам орден… Я же не ты.

Альмод усмехнулся.

— Твое дело.

Он подхватил с сундука мешок.

— В чем подвох? — спросила она в спину.

Он обернулся. Приподнял бровь.

— Ты — дезертир и убийца. Зачем все это? Возиться со мной, оставлять деньги, вещи… Зная, что я буду тебя искать. В чем подвох? Нравится играть со смертью?

Альмод пожал плечами.

— Может быть, жаль трудов, потраченных до того, как все пошло кувырком.

Девчонка изменилась в лице. Ага. Дошло, наконец, что ей жизнь спасли. Альмод ухмыльнулся.

— Может быть, я не люблю топить котят, а убить тебя сейчас проще, чем утопить котенка. А может быть, меня греет мысль о том, как тебя встретят в ордене, который тебе так дорог. Стоять под плетью не слишком приятно, знаешь ли…

Она резко села.

— Что ты им написал?

Здорово, видать, разозлилась, только что руки поднять не могла.

— Я? Зачем? — Он широко улыбнулся. — Они сделают выводы и без меня. Ты исчезла. Образец исчез, это обнаружили сразу же, как добили тварь и стали хоронить мертвых. До столицы триста лиг, на почтовых лошадей у тебя не хватит денег, моя щедрость не простирается так далеко. Искать оказию, останавливаться для заработка… даже чтобы ограбить путника, нужно время. К тому моменту, как ты доберешься до ставки, соратники, — Альмод хмыкнул, — все будут уверены, что ты дезертировала, а чтобы не нашли, прихватила образцы. Кто там сейчас Первый? Астрид? Она упертая, если уж чего решила, не передумает. Так что… пятьдесят плетей.

Она обессиленно рухнула на овчину.

— Сволочь…

Он пожал плечам и шагнул в лес. Пусть думает что хочет, есть заботы насущней.

На самом деле едва ли Нел обвинят в дезертирстве, если она вернется в орден сама. И если не дура, она это поймет. Но, может быть, передумает возвращаться. Стоило столько возиться, чтобы через месяц-другой девчонка сдохла где-нибудь в другом мире, когда командир не удержит плетение прохода. Или ее все же достанет очередная тварь. Альмод терпеть не мог бессмысленной работы, а при таком раскладе все его труды выходили именно что бессмысленной работой. Впрочем, сам дурак. Зарекался же подбирать бездомных котят.

Мешок с вещами и серебром он закинул в дупло старой березы. Там который год было осиное гнездо, так что вряд ли кто полезет. Насекомые побились о барьер, выплетенный Альмодом, и отвязались.

Переклички поисковиков в лесу по-прежнему не было слышно, зато, когда он подошел к городу, застучали топоры. И не один. Как будто половина Мирного выбралась по дрова на ночь глядя. Совсем они там с ума посходили, что ли?

А потом в нос шибанул запах гари. Альмод озадаченно нахмурился. Для лесных пожаров рано, весна хоть и была теплой, но лес еще не прогрелся до того состояния, что готов полыхнуть от малейшей искры, точно трут. В городе пожар? Поэтому чистильщикам не до поисков пропавшего командира?

Он прибавил шагу, забыв, что нужно быть осторожным. По счастью, ноги помимо разума несли его в обход лесорубов. Что-то в них тоже было неправильным… Нет разговоров, понял Альмод. Разговоров, шуточек-прибауточек, добродушной ругани — всего того, что сопровождает людей, работающих хоть и тяжело, но не в одиночку.

Он вышел на опушку, замер на миг. Частокол стоял, как прежде, но за ним не было видно крыш. И куда-то пропали караульные-ополченцы у ворот. Гарью воняло и вовсе невыносимо. Да что там случилось? Забыв об осторожности, Альмод пролетел ворота едва ли не бегом и застыл, задохнувшись, точно от удара под дых.

Города больше не было. Черные остовы домов, где-то — со скелетами крыш, где-то лишь торчали в небо закопченые трубы печей. Каким-то чудом уцелел трактир, он же постоялый двор, он же бордель — только крыша провалилась, да закоптилась стена. Значит, пожар не отсюда пошел. Альмод огляделся: на дальнем краю города виднелись относительно целые дома. Похоже, огонь начался где-то в центре города.

Он сгреб за грудки ближайшего прохожего, тот не возмутился, смотрел куда-то сквозь Альмода пустым взглядом.

— Что случилось?

— Пожар.

— Вижу, что пожар. Как?

Альмод встряхнул мужика посильнее, тот словно проснулся на миг. Высвободился.

— Под утро загорелось. Говорят, дом Харальда, еле успел с сыном выскочить. А потом — ветер…

Ветер, несущий искры. Деревянный город занялся мгновенно. Альмод выпустил прохожего, огляделся.

Люди. Кое-как одетые, перемазанные сажей, бродили среди развалин, сидели, лежали прямо на земле. Уже не было слышно ни женских причитаний, ни детского плача — впрочем, не так уж много было в Мирном женщин и детей. Старатели, крепкие мужчины, которым не страшен был ни один демон, походили на восставших покойников с пустыми лицами и застывшими взглядами.

Впрочем, кое-где уже не предавались отчаянию — откуда-то из-за трактира донесся грохот, взрыв ругани. Альмод пошел туда. Полдюжины мужчин — таких же закопченных, как остальные, разбирали то, что осталось от дома Харальда. Сам хозяин наблюдал за происходящим с непроницаемым лицом. Рядом стоял его сын, Бранд, парень лет шестнадцати. Сопляк, по меркам одаренных, взрослый уже наследник по меркам пустых. Полуодетый, русые волосы темны от сажи, безумный взгляд не отрывался от дома. Жены Харальда видно не было. Как и телохранителей, Варди и Стейна.

Грохнуло оземь очередное обгорелое бревно, Бранд дернулся, словно собирался сам бежать разбирать развалины. Отец ухватил его за локоть.

— Держи себя в руках.

Тот снова замер, глядя на дом. А когда оттащили еще одно бревно, вырвал локоть и бросился к пепелищу. Перемахнул оставшиеся венцы, не обращая внимания на встревоженные крики рабочих, прошелся, пригнувшись, словно выискивая что-то среди угольев. И взвыл, рухнув на колени.

Оттуда, где стоял Альмод, невозможно было разглядеть хоть что-то в черной свалке. Но Бранд, шатаясь, поднялся, держа на руках нечто, очень отдаленно напоминающее свернувшееся калачиком тело. Отвалилась, глухо стукнув о землю, голова. Парень снова завыл.

Харальд подлетел к нему, с размаху влепив пощечину. Руки парня разжались, уронив труп.

— Держи себя в руках. — рявкнул Харальд. — Добавил, понизив голос, но Альмод расслышал. — Твоя боль — твоя слабость. Не показывай ее, если не хочешь однажды получить прицельный удар.

Бранд сложился на корточки, уронив голову на руки.

— Вставай.

Он посмотрел на отца снизу вверх, на закопченном лице появились светлые дорожки слез.

— И сопли утри.

Парень на миг отвернулся, медленно выпрямился.

— Прости.

— Твою мать не вернешь, - все так же холодно произнес Харальд. — Займись делом. Узнай, кто из наших работников жив, кого придется заменить. Найди, кого послать на окрестные фермы: людям надо что-то есть. Узнай, не надо ли что обожженным… и где, мать его так и разэтак, носит целителя?

Альмод мысленно выругался. Вот, значит, почему Гейра не искали… Хотя чистильщикам-то что до того? Они и так мир спасают, не до погорельцев. Разве что… от догадки смерзлось нутро. Да нет, не могло этого быть. Семеро одаренных, пусть даже и с ранеными. Не стали бы они сидеть и ждать, пока сгорят. Даже если вдруг оказались пьяны в стельку.

Но другого объяснения не было.

Занятый своими мыслями, он не услышал, как кто-то подошел сзади, и подпрыгнул, когда крепко ухватили за локоть. Едва удержал руку, потянувшуюся к ножу.

Варди… или Стейн, для Альмода близнецы были просто телохранителями Харальда, не стоили они того, чтобы их различать. Крепкие светловолосые парни, не дураки подраться и без плетений.

— Явился, мать твою, — сказал то ли Варди, то ли Стейн. — Пойдем.

Альмод выдернул руку.

— Какого…

— Пойдем, — повторил тот. — Ты нужен.

А что с домом Альмода? Точнее тем, где он снимал комнату у старой вдовы? И с ней самой?

— Кому я, нахрен, нужен. К себе сперва схожу.

— Некуда тебе больше идти, — отрезал Стейн. — А нужен ты мне. Варди покалечился.

— Сам не справишься, что ли? — пожал плечами Альмод.

— Мог бы справиться, стал бы тебя просить? — Стейн ощерился. — Или, думаешь, даром прошу? У меня есть чем расплатиться.

Лейв, наставник Альмода, когда-то говорил, что целитель может работать бесплатно только если видит какой-то особенный случай, который может его чему-то научить. Дескать, что даром досталось, то не ценится, и то, о чем поначалу будут умолять как о драгоценном одолжении, через какое-то время будет казаться само собой разумеющимся. Так что нечего развращать людей и подрывать престиж профессии. Альмод этому правилу не то чтобы следовал неукоснительно — просто с тех пор, как он перестал быть чистильщиком и начал зарабатывать целителем, никому и в голову не приходило просить одаренного помочь бесплатно. Но сейчас дело было не в серебре — просто ни Варди, ни Стейн ему не нравились. Сдохнут — туда и дорога.

А ведь, кроме мертвых, в городе должны быть и обожженные. Ох ты ж, мало ему было Нел.

— Засунь себе…

— Господин целитель! — К ним, пыхтя, бежал дородный рыжий детина. — Хвала Творцу, вы здесь!

Рауд, трактирщик, бухнулся на колени.

— Не откажите, господин целитель. Мы собрали, сколько смогли.

Он трясущимися руками полез за пазуху, вынул кошель.

— Всех ко мне снесли, мужики, бабы, дети, все вперемешку. Не откажите…

Альмод кивнул, зашагал к трактиру.

— Я заплачу больше, чем они! — закричал вслед Стейн. — Или хочешь, чтобы я тоже на колени бухнулся?

Да что там такое случилось с его братом, что сам Стейн не справлялся? Ожоги — дело невеликое, сил тянут много, конечно, но и только. Это тебе не тусветная тварь.

— Не хочу, — сказал Альмод. — Когда вдова Руна на коленях умоляла твоего нанимателя не отбирать ее дом за долги, вы смеялись. Я смеяться не буду. Дар у тебя есть, справляйся сам.

— Я не могу его добудиться!

Стейн сдернул с пояса кошель, сунул в руку поднявшемуся было трактирщику.

— Проси его ты.

Тот растерянно замер, переводя взгляд с кошеля то на одного, то на другого одаренного. Альмод порвал плетение, подчиняющее разум, прежде, чем оно свилось полностью. Незачем кому попало знать, что после Посвящения ему нельзя подчинить разум. Как нельзя отвести глаза или усыпить плетением.

— Рауд, пойдем.

— Ты пойдешь к моему брату, — сказал Стейн.

Прежде чем трактирщик опомнился и схватился за меч, Стейн вывернул ему руку, приставив нож к горлу. Рауд дернулся — все-таки трусов среди мужчин Мирного не было — но добился лишь того, что клинок рассек кожу, выпустив кровавые капли.

— Или я его убью, — закончил одаренный. — Ну!

Глава 5

Альмод пожал плечами. Позер. Одаренному не нужна сталь, чтобы убить человека, и Стейн явно хотел привлечь внимание людей на улице. Нельзя сказать, чтобы у него не получилось — кое-кто, забыв про свои беды, уже таращился.

— Да мне плевать, — сказал Альмод, разворачиваясь к трактиру. — Хоть полгорода вырежи.

Двинулся прочь, прислушиваясь, не зашелестят ли за спиной шаги, не засвистит ли воздух от брошенного ножа. Плетения он увидит и так, не глазами.

И снова остановился, услышав хрип.

Стейн оттолкнул трактирщика — тот мешком осел на землю, сквозь прижатые к горлу пальцы струилась кровь — и оскалился:

— Если надо будет, вырежу и полгорода.

Плетением рванул к себе ближайшего — ближайшую, трактирную девку, что застыла рядом, прижав ладонь ко рту. Она пришла с Раудом, но осталась в стороне, нечего шлюхе лезть в мужской разговор.

— Тебе по-прежнему плевать, целитель? — спросил Стейн.

Альмод пожал плечами. Ничему телохранителя Харальда не научила та кочерга. Дураков Альмод не любил, а дураков буйных не выносил вовсе. Плетением выдернул из руки нож — Стейн не успел даже попытаться порвать нити. Отшвырнул в сторону девку. Сгустил воздух вокруг головы Стейна в студень, который не протолкнуть в легкие. Парень задергался, заскреб рукой по горлу. Потянулся разорвать плетения, не сумел. Куда ему, это Гейр мог сражаться почти на равных, а одаренному, не прошедшему посвящение, с чистильщиком тягаться трудно. Да и не были братья особо сильны, просто привыкли, что некому отпор дать.

Альмод бы продержал Стейна так, пока не затихнет, но Рауд был еще жив, и время стремительно уходило. Да и какая, собственно, разница, этот полоумный вряд ли извлечет урок из случившегося. Так что Альмод просто остановил ему сердце. Склонился над трактирщиком, затягивая раны. Ерунда, легко отделался. Несколько дней проваляется пластом, кровопотеря все-таки серьезная, и встанет. Был бы одаренным — поднялся бы через день, а чистильщик и вовсе бы оклемался почти мгновенно.

— Прости, почтенный Рауд, — сказал Альмод, протягивая руку. — Не думал, что до этого дойдет.

Тот пополз, пятясь задом, глядя на Альмода с откровенным ужасом. Он вздохнул, огляделся. Ткнул пальцем в зевак, выделяя трех крепких мужчин:

— Ты и ты, помогите ему подняться и доведите до трактира. Ты — ступай к Харальду и передай, что Стейн доигрался. Захочет с кого спросить — пусть приходит ко мне. Я буду в трактире.

Вздернул за локоть с земли трактирную девку, убедился, что ноги ее держат, и зашагал прочь. Судя по всему, забот у него будет много.

Крики он услышал еще не открыв дверь. Кто-то стонал, кто-то бредил, кто-то орал в голос непотребные ругательства, кто-то просто выл. Обычно в трактире пахло мясом или свежим хлебом, вечером добавлялся запах горящего жира от свечей. Сейчас с порога в нос шибанули вонь немытых тел, горелой плоти и — вроде должен был уже принюхаться — копоти.

Столы сдвинули в сторону, насколько вышло, людей уложили прямо на полу, в два ряда, межу которыми едва можно было пройти. Рауд не соврал: мужчины, женщины вперемешку, полдюжины детей.

Альмод мысленно выругался. Захотелось развернуться и уйти. Он не справится. Просто сил не хватит на всех. Но тут к нему бросилась Хильда, жена Рауда.

— Хвала Творцу, вы все-таки пришли!

— Это все? — спросил Альмод, снова оглядывая людей.

— Еще на заднем дворе. И наверху, в комнатах. Полдюжины. У кого нашлось, чем заплатить, пойдемте к ним…

Альмод покачал головой.

— Погоди. Здоровые где? Много их?

Рауд сказал «мы собрали». Значит, должны быть.

— Тоже на заднем дворе, разогнала пока, чтобы не мешались, некуда их здесь. Девочки наверху, в комнате.

«Девочек» в трактире было четыре.

— Если могут что-то сделать, приказывай. — продолжала Хильд. — В такое время нужно держаться всем вместе.

Альмод потер лоб, мысли путались. Он не в силах помочь всем. С кого начинать? С мужчин, которые смогут отстроить дома, а потом принести городу золото? С женщин, способных родить детей взамен — как бы жестоко это ни звучало — погибших? Тем более, что женщин в Мирном и без того мало… Детей? Начать по очереди от двери, чтобы не мучиться выбором? С тех, кто больше заплатит?

Он мотнул головой, отгоняя желание просто развернуться и уйти. В конце концов, он никому здесь ничем не обязан. Его вообще ничего не держит в Мирном. Если Стейн не солгал, даже своего угла не осталось. Выйти за частокол, выплести проход — и поминай как звали. Будут проклинать? Ему-то что с того? Слова — лишь пустое сотрясение воздуха. Вернуть кошель, и вся недолга.

— Так, — сказал он. — Здоровых мужчин много? И девчонок зови, пусть помогают. Да, еще, пусть отгородят угол какой для женщин. И отправь по городу просить, может, у кого полотно осталось, постелить да укрыть.

На стыдливость ему по-прежнему было плевать, но в Мирном нравы простые, прилюдное обнажение никому не простят.

За спиной скрипнула дверь, Альмод поспешно отступил в сторону, чтобы не ударило. Вошел — втащился, вися на старателе — Рауд, взгляд трактирщика все еще был обращен куда-то внутрь себя, и от Альмода он шарахнулся, обошел по дуге, насколько это возможно. Альмод покачал головой. А вроде тертым калачом казался. Впрочем, может, и придет в себя.

Он плетением взгромоздил столы один на другой, освобождая еще немного места. Этот закуток нужно будет отгородить для женщин. И еще вон тот, но сначала… Он мотнул головой приказывая трем подошедшим мужикам подойти ближе.

— Разнесете по углам, куда я скажу.

И пошел вдоль рядов, останавливаясь возле каждого лишь на миг, нужный для того, чтобы собрать диагностическое плетение. Одних — тех, кто уже близок к агонии — к стене. Отгородить занавесью и дать спокойно уйти. Может, одного-двух тяжелых и можно было бы вытащить, но после этого Альмод обессилеет полностью, как совсем недавно. В другой угол — тех, кто в состоянии подождать. Да, будут выздоравливать долго и трудно, да, останутся жуткие рубцы, возможно, настолько глубокие, что суставы потеряют подвижность, непременно сядет зараза, и придется разбираться еще и с ней, но это будет потом.

И, наконец, те, кем нужно заняться немедленно. На третьей дюжине Альмод сбился со счета и плюнул. Не до того.

Он не стал ничего объяснять, просто тыкал пальцем, кого в какой угол. Хильда тронула его за плечо, напомнив о тех, кто был наверху и рассчитывал за деньги купить особое отношение целителя. Может, в другое время серебро и вправду им помогло бы, сейчас Альмоду было плевать. Наверх, впрочем, он поднялся. Остановил сердце двоим, еще одного просто усыпил, чтобы не буянил, велел приставить девку, чтобы, когда проснется, воды носила да сопли утирала, троих приказал снести вниз, а будут кочевряжиться — пусть подыхают, он не намерен тратить и без того невеликие силы, таскаясь вверх-вниз по лестнице. Приврал, конечно, предел свой Альмод знал очень хорошо, даже среди чистильщиков немного было равных.

Прошелся по заднему двору. Челюсти сжались сами собой, а нутро свернулось в тугой узел. Он не справится. Не хватит ни сил, ни времени. Запретил себе думать об этом.

Потом велел Хильде прогладить полотно на повязки, прокалить над огнем несколько ножей, чтобы вскрыть ожоговые пузыри. Найти кого-то, кто бы натаскал и накипятил воды, тратить на это плетения он не намеревался. Затем послал человека в свой бывший дом, проверить, все ли сгорело. В одном из сундуков, в глиняном сосуде с плотно притертой пробкой, у него лежали бурые кристаллы, что получают перегонкой морских водорослей. Если сосуд не лопнул от жара, ничего им не сделается, а, значит, будет чем обработать ожоги тем, кому не хватит плетений, чтобы не села зараза. Распорядился, кому и что делать — раздевать, обмывать, переворачивать, чтобы не появлялись пролежни — сколько эти люди пролежали здесь, день? — поить. Убедился, что все при деле. И, наконец, занялся делом сам.

Он потерял счет времени и людям, все слились в единое тело, стонущее, покрытое струпьями, истекающее сукровицей. Обложил непотребно Харальда, попытавшегося сперва призвать его к ответу за Стейна, а потом — таки заставить пойти и заняться Варди. Вышвырнул троих мордоворотов, которых тот натравил, выбив дверь спиной первого незваного гостя. Кажется, Харальд попытался вернуться обратно, но Альмоду было не до того, благо, мужчины во главе с сыном Рауда встали в дверном проеме и объяснили хозяину Мирного, что прямо сейчас он не прав.

Несколько раз Альмод выходил во двор, глотнуть воздуха. Постоять в тишине ночи, не слыша криков и стонов. Прислониться к стене — очень хотелось сползти по ней на землю, но нельзя, слишком велик будет соблазн не подниматься вовсе сутки-двое. Закрыть глаза, чтобы не видеть ни ран, ни обращенных на него глаз, ждущих чуда. Не мог он дать им чуда и даже обещать его не мог — он не Творец и не слуга Его, те все обещают чудес, да только редко когда исполняют. А у него были только голова, руки и дар, стремительно истощавшийся.

Когда он вышел на улицу в последний раз, небо уже светлело, хотя солнце еще не поднялось над домами. Город оживал — где-то командовали, разбирая очередной сгоревший дом, где-то квохтали куры, видать, не все сгорели. Проехала телега, груженая тесаными бревнами. Альмод снова закрыл глаза, прислонившись затылком к стене. Полдюжины умерло за ночь. От троих он отказался сразу, трое не дождались его помощи. Умрут и еще.

Проведав, что целитель объявился и никому не отказывает, в трактир потянулись люди. Альмод никого не гнал — не до того, отсылал подождать на задний двор, где работники уже расчистили место, разобрав сгоревший дотла сарай. Ночью поток прекратился, но когда город проснется окончательно, потянутся снова.

Сейчас Альмод постоит еще немного и снова пройдет по заднему двору, так же разделив пострадавших на три группы. Только тех, кто может подождать, придется отправить домой, пообещав когда-нибудь прийти. Обещание свое он исполнит, но для некоторых может быть слишком поздно. Но об этом он подумает потом. Еще полминуты…

Очередные шаги — трое, определил Альмод, не открывая глаз. Не прошли мимо, а остановились.

— Господин целитель, — ахнул знакомый голос. — Что за кошмар тут случился?

Альмод нехотя открыл глаза. А вот и служительница Творца, легка на помине. Впрочем, ничего дурного о преподобной матери Ульрике Альмод сказать не мог, а горожане на нее и вовсе молиться были готовы. Круглолицая, дородная, улыбчивая, она для всех находила доброе слово и благословение.

Рядом с ней озирались по сторонам два незнакомца. Один — пожалуй, на пару лет постарше Альмода, с коротко стрижеными, как у простолюдина, русыми волосами, никак не вязавшимися с чисто выбритым лицом и перстнем одаренного на руке. Взгляд серых глаз — острый, цепкий — смерил с головы до ног, и Альмод почему-то разом вспомнил, что одежду не переменял с прошлого утра, а когда брился, и вовсе забыл. Выругался про себя — нашел о чем думать! Посмотрел на другого сопровождающего.

Парень, ровесник Нел, пожалуй, тоже русый, как и первый, только волосы отливали легкой рыжиной, а глаза — кошачьей зеленью. И тоже с перстнем на пальце, блестящим, еще не подыстершимся, как бывает с украшениями, которые носят не снимая. Да, где-то месяц назад должны были защищаться и в университете Солнечного, и в столичном.

В другое время Альмод бы непременно полюбопытствовал, что занесло в Мирный аж двоих одаренных. Не золотоискателями же решили стать, когда есть дар, золото искать незачем, оно само в руки потечет из чужих кошелей. Но сейчас ему было бы все равно, даже явись сюда все профессора университета Солнечного во главе с господином ректором.

Впрочем, нет, этих бы он нашел, к чему пристроить. Особенно наставника. Хм, а почему бы и нет?

— Я была у умирающего в восьми лигах отсюда… — говорила меж тем Ульрика. — Не знала… Чем могу помочь?

Альмод снова оглядел этих двоих. Поклонился преподобной матери, едва не потеряв равновесие.

— Там, — он мотнул головой в сторону трактира, — есть и мертвые, и умирающие, и те, кому нужно утешение.

Она кивнула.

— А вы… — Альмод посмотрел на старшего. — Как у вас с исцеляющими плетениями?

Младший возмущенно зыркнул, перевел взгляд на старшего. Тот негромко заметил:

— Вообще-то преподобная мать говорила только за себя. Мы просто столкнулись с ней на дороге, и вызвались проводить, потому что было все равно, куда идти.

— Сейчас не время… — начала было Ульрика, но Альмод перебил ее как можно мягче:

— Преподобная мать, не смею указывать вам, что делать, но люди страдают.

Она осенила себя священным знамением и шагнула за дверь. Альмод достал из поясного кармана — как сунул, так и забыл — кошелек, отданный Раудом. Подкинул на ладони.

— Так как у вас с исцеляющими плетениями?

— Ожоги? — поинтересовался старший.

— Ожоги, в том числе дыхательных путей. Отравление дымом. Отравление продуктами распада тканей…

— И зараза, конечно, — завершил первый. — Горело не меньше суток назад, так что уже должна была пойти.

Альмод кивнул. Бросил ему кошелек. Тот заглянул внутрь, усмехнулся — дескать, негусто, но сойдет.

— Вообще-то я боевик, а он подземник, но что сможем — сделаем.

Так вот, что их сюда принесло! Парень может узнавать, что и где скрывает земля. Обычно таких нанимала корона или благородные, в чьих владениях были залежи руды или драгоценностей, начинавшие истощаться. Здесь, в Мирном, его умения особо без надобности: золото несли ручьи, золотые жилы шли почти на поверхности, знай добывай. Вот лет через пять-десять Харальд, наверное, задумался бы…

— И то хорошо. Тот, кто умеет сражаться, умеет и исцелять, иначе долго не протянет. Я Альмод.

— Я — Ивар, а это Эйнар, мой племяш.

На взгляд Альмода, у них не было ничего общего, кроме русых волос. Но об этом можно подумать после, пока у Альмода не было поводов подозревать этих двоих во лжи. А то, что старший казался смутно знакомым…

— Где учился? — спросил он.

— В Солнечном. А что?

Ну, вот и ответ. А в том, что глядя на мужчину, он не может припомнить, как тот выглядел пацаном, ничего удивительного. Каждый год больше сотни выпускников, где уж тут всех упомнишь.

— Я тоже, — сказал Альмод. — Надо было сразу спросить. Лейв на исцеляющие плетения натаскивает здорово, так что не скромничай.

Ивар рассмеялся.

— Нет, я не целитель. Слишком уж людишек не люблю.

— А то я их обожаю, — усмехнулся Альмод. — За этим к преподобной матери.

Он с сожалением отлепился от стены.

— Пойдем, работы много.

Втроем дело пошло лучше. Все меньше становилось тех, кем следовало заняться срочно — увы, не только потому, что остальным успевали помочь. Но все же чаша весов постепенно склонялась в пользу жизни. Кого-то уносили, кого-то уводили родичей, кто-то и вовсе уходил сам. Все больше места становилось в бывшем трактирном зале, нынче превращенном в лечебницу. Альмод даже прикорнул на пару часов — точнее, спать его прогнал Ивар, поймав за локоть после того, как он едва не споткнулся на ровном месте — и перекусить.

Хильда, раз уж повезло сохранить и трактир и работников, упускать прибыль не собиралась. Работники повытаскивали столы прямо на улицу, Хильда вынесла хлеб и пиво, загнав повара ставить тесто для новых хлебов. Альмод, услышав цену, мысленно усмехнулся — похоже, когда первое потрясение прошло, человеколюбие уступило место жадности. Впрочем, когда сам он потребовал еды, об оплате трактирщица даже не заикнулась.

Альмод жевал, не чувствуя вкуса, прихлебывал пиво и прислушивался к разговорам. И чем дольше вслушивался, тем меньше все это ему нравилось.

Люди винили в пожаре чистильщиков. Дескать, Хродрик приютил их у себя, как дорогих гостей, а те перепились и учинили пожал. Да демоны их знают как, от одаренных-то всего можно ожидать. Только полыхнуло под утро именно в гостевых комнатах, да так, что от гостей одни головешки остались. Опять же, демоны знают, видать, настолько пьяны были, что не выбрались. Да где там было выбраться, когда так полыхало. Сам хозяин едва выскочить успел. Сына его уже телохранители вытаскивали — Варди, вон, на голову балка упала…

Так вот почему брат не мог его добудиться, понял Альмод. Ожоги, похоже, залечил, а разум успел погибнуть. Хорошо, что не пошел смотреть, что там. Стейн все равно бы не поверил…

Ну да собаке собачья смерть. И жена Харальда сгорела. Говорят, он ее за руку тащил, а она вырвалась да за золотом бросилась, глупая баба. У мужа ее наверняка того золота припрятано и на приисках, и в столичном доме. Сын вон теперь как убивается, жалко парня. Чего его жалеть, молодой еще, вот зубы и не выросли, а будет такой же волк, как отец, яблоко от яблони… Да не так уж Харальд и плох, послал по округе скупать еду и обещал бесплатно раздавать. Не то что Рауд.

Но правду люди говорят, что от одаренных надо держаться подальше, а от чистильщиков —особенно. Сколько бед от них, они тех, что без дара, и вовсе за людей не держат… Говоривший осекся, покосившись на Альмода. Тот широко улыбнулся. Мужик побелел и вылетел из-за стола, бросив недоеденное. Остальные наперебой начали заверять, что про господина целителя никто вовсе дурного не думает…

Альмод не стал обращать на них внимания. Как он ни крутил в голове случившееся, укладываться оно отказывалось. Чтобы все десять… девять человек были настолько неумеренны во хмелю, что не только учинили пожар, но и не сумели ни потушить, ни выбраться? Или раненых было много. Не тот один, кого тварь зацепила при нем, а досталось и другим? Тогда понятно, почему Гейр помчался искать целителя. И все же… Происшедшее отдавало сущим безумием.

Глава 6

От размышлений, после которых ум за разум заходил, его отвлекли Ивар с Эйнаром, устроившиеся рядом за столом.

— Как тут… ну, вообще? - спросил Ивар, пригубив пива.

Альмод пожал плечами. Повел рукой — дескать, смотри сам.

— Да я не о том. Отстроятся, такие места всегда отстраиваются. Если уж люди в золото вцепятся, не оттащишь, пока добыча не иссякнет. А вообще? Работа для дара есть?

— Мне хватало, — пожал плечами Альмод. — Но если Эйнар и в самом деле подземник, вам лучше будет поспрашивать, какие участки остались бесхозными после пожара, пройтись да посмотреть. Займете, что поинтересней. Договоритесь с Харальдом за долю. Только не говорите ему, что Эйнар подземник, прежде, чем договоритесь.

Одаренные не могли владеть ни землей, ни любой другой недвижимостью. Так что в любом случае придется искать посредника. Проще уж сразу с сильным дело иметь.

— Вот еще, в земле ковыряться, — поморщился Эйнар.

Ивар отвесил ему затрещину. Не всерьез, только чтобы обозначить недовольство.

— За добрый совет благодарить надо, а не морду кривить. Самому ковыряться незачем, нанять всегда можно. — Он повернулся к Альмоду. — У кого, говоришь, поспрашивать?

— У Рауда или матери Ульрики.

Трактирщик многое слышит и многое знает. Особенно если учесть, что именно в его карманах зачастую оседали самородки. Начнет старатель обмывать удачу да так увлечется, что в конце концов саму «удачу» и оставит в качестве залога за хмельное. С пьяных глаз совершенно не думая, что поутру надо будет его выкупать — а на что, если с вечера на радостях пропил все до последнего медяка? Так что кому везло, Рауд знает лучше других. Равно как и кому не повезло вчера лишиться не только угла, но и жизни.

— Мать Ульрику, я так понимаю, напрямую не спросишь? — поинтересовался Ивар.

Альмод пожал плечами — у тебя своя голова есть, сам и соображай, как к преподобной подкатить.

— А сам не хочешь? — продолжал Ивар. — Мы бы и тебе приглядели что интересное… скажем, за двадцатую часть добычи.

— Мне и так хватает.

— Особенно сейчас, — хмыкнул Ивар — Такой целитель, как ты, мог бы в столице благородных пользовать.

— Мне и так хватает, — повторил Альмод.

Ивар понимающе улыбнулся.

— Поединок?

Альмод рассмеялся.

— Догадливый.

Лучший способ солгать — сказать часть правды. В конце концов, в столицу ему действительно путь заказан после того как… ну да, можно называть это поединком. Когда его, измотанного тремя переходами за день, пришли убивать четверо. Впрочем, нет, не четверо. Два пацана оказались лучше, чем он подумал вначале. Потому и жив остался.

— И кого, если не секрет? — полюбопытствовал Ивар.

— Да какая разница. Можно подумать, ты только от двора, все громкие скандалы помнишь.

— Куда уж мне. Тринадцать лет в Приграничье, про ту столицу только слыхал.

Врет? Похоже, что нет. Человека, привыкшего сражаться, видно — выдают осанка, манера двигаться. Ивар выглядел человеком, который и в самом деле многое повидал.

— И как оно?

— Да как последние сто лет: то мы бьем, то нас бьют. Оно бы и ничего, да что-то уставать начал. Вон, племяш перстень получил. — Он потрепал Эйнара по макушке. — Брату я здорово обязан остался, так что… Надо помочь. Ну и я подумал, что пора бы остепениться уже. Парня к делу пристрою, осяду где-нибудь… Как тут с женщинами, кстати?

— Одаренных нет,— пожал плечами Альмод. — Так что готовься раскошелиться.

Так уж повелось издревле — после проведенной ночи оставлять пустым серебро. Только пустая могла понести от одаренного. Поэтому и одаривали монетой — на случай, если мимолетная забава и в самом деле не останется без последствий. Девки липли, конечно, и не только ради серебряка, а то и золотого. Если ребенок унаследует дар, университет заплатит за него столько, что полжизни можно безбедно прожить.

— Глядишь, и сойдусь с кем, — задумчиво произнес Ивар. — Пора бы уже о детях думать.

— С трактирной девкой? — хмыкнул Альмод. — Остальные или с мужем приехали, или не подросли еще.

— Там видно будет. Все равно пооглядеться нужно, прежде чем что-то решать.

— Разве в этом году подземников не искали ни корона, ни благородные? — спросил Альмод. — Стоило в такую глушь забираться?

Эйнар торопливо дожевал, прежде чем ответить.

— Искали, конечно. Но я подумал, что так и этак загонят в редкую дыру. Так зачем мотаться в глушь за жалование, когда можно точно так же мотаться в глушь, но уже для себя? Если попадется что-то по-настоящему интересное, выгоднее предложить свои условия.

Занятный.

— А кто такой Харальд, с которым нужно договариваться? — спросил Эйнар.

— Местный королек, — сказал Альмод. — Из благородных, но младший сын.

Это значит — ни земель, ни титула, крутись как хочешь. Обычно шли в наемники — некоторым удавалось выслужить себе новый герб — или в монастырь.

— Наместник короны в этих землях. И, по слухам, собирается выкупить их у короны… в смысле, пытается сделать так, чтобы ему пожаловали земли в качестве наследных владений. За неоценимые заслуги. — Альмод усмехнулся.

— Выгорит? — поинтересовался Ивар.

— Скорее всего.

Из столицы за этим медвежьим углом особо не приглядишь, так что проще передать земли в надежные руки и назначить налог.

— Значит, будет от своего имени жаловать, — задумчиво произнес Эйнар.

— Но не вам, — хмыкнул Альмод. — И еще непонятно когда.

Парень кивнул, отстраненно глядя в пространство. Что задумал, интересно? Не скажет, жаль.

Альмод посмотрел вдоль улицы.

— А вот и он, легок на помине.

Рядом с Харальдом шел Бранд, за ними — три мордоворота. Те же, кого Альмод из трактира вышвырнул. Тогда недосуг было разглядывать, а сейчас он обратил внимание: малознакомые парни не из Мирного. С прииска. Похоже, того, где у Харальда были и работники, и еще один дом, и охрана. Быстро за ними послать успел. Хотя, если знал, что Варди покалечился… А сколько времени вообще прошло? Он совершенно не представлял, какой сейчас день.

Альмод подобрался было, но Харальд, казалось, успокоился. То ли устал, наверняка у него тоже забот выше головы. То ли, наоборот, выспался и перестал походить на пересушенный трут, готовый вспыхнуть от малейшей искры. Испросив разрешения, присел за стол, к торцу, так, чтобы видеть всех одаренных. Хильда, не дожидаясь просьбы, поставил перед ним кружку пива. Харальд спросил, как дела у господина целителя, не надо ли чем помочь, попросил представить Ивара и Эйнара. Все, как и подобает — даже если у тебя какое-то серьезное дело, неприлично переходить к важному с места в карьер.

— Признаю, третьего дня я несколько погорячился, — наконец заговорил о деле Харальд.

Позавчера? Альмод совсем счет времени потерял. Неудивительно, что с ног валился.

— Надеюсь, вы понимаете, — продолжал он, — все мы многое потеряли, и все мы сейчас немного… несдержанны. Дом можно отстроить, но жена…

Альмод усмехнулся про себя. Жену свою Харальд считал пустым местом. По слухам, колотил нещадно за то, что первой родила дочь, а потом и вторую прежде, чем на свет появился Бранд. Одна из девочек умерла во младенчестве, вторую он выдал замуж в четырнадцать — тоже за какого-то младшего сына не слишком известного рода — и забыл о ее существовании. Остальные дети, которых жена приносила ежегодно, пока вовсе не перестала рожать, не переживали пяти лет — и в этом тоже, разумеется, была виновата баба с тощим чревом, неспособная родить здоровых детей. Целителя, однако, он к ней не звал. И не пришиб до сих пор лишь потому, что родня у нее, как и у всех благородных, была ветвистая. Когда бабу тумаками учат — это нормально, известное же дело, по-другому они вовсе не понимают. Но убить — тут другое, тут родичи и озлиться могут.

Альмод мимолетно задумался — а в самом ли деле женщина вывернулась из руки вытаскивавшего ее мужа и устремилась за золотом? Впрочем, сейчас это уже не имело значения. Покойницу не воскресишь, доказательств его домыслам нет. А причинять добро и наносить справедливость всем, кто не успеет увернуться, Альмод не намеревался. Он не служитель Творца, чтобы лезть не в свои дела.

— Да еще Варди пострадал при пожаре, а Стейн сошел с ума… К слову, я готов компенсировать вам неудобства, которые он доставил. Как уже компенсировал Рауду и этой, как ее…

Альмод кивнул. Ему тоже было плевать на имена трактирных девок.

— Мне он не доставил неудобств. Разозлил, это правда. — Он изобразил вежливую улыбку и повторил, копируя интонацию Харальда. — Надеюсь, вы понимаете. К слову, как там Варди?

— Скончался.

— Пусть Творец примет его душу.

— Пусть Творец примет его душу, — повторил Харальд. — Но это вынуждает меня спросить еще раз. В прошлый раз я поскупился, признаю. Вы стоите гораздо больше. Не только как целитель, но и как охранник.

Альмод усмехнулся.

— Благодарю за комплимент. Боюсь, он незаслужен.

— Подумайте, — настаивал Харальд. — Не тороплю, к тому же подробности лучше обсуждать без свидетелей.

— Я не ищу жалования, — сказал Альмод. — И доволен тем, что у меня есть.

— Сейчас у вас нет даже угла.

Он пожал плечами.

— Не в первый раз. Думаю, что и не в последний. Мелочь, не стоящая внимания.

— Это ваше последнее слово? Едва ли мы вернемся к этому разговору.

Альмод усмехнулся.

— У меня память тоже хорошая. И помня, в который раз заходит подобный разговор, я предпочел бы действительно больше к нему не возвращаться.

— Что ж, на том и закончим. — Харальд перевел взгляд на Ивара. Тяжелый, оценивающий взгляд, не каждый такой выдержит. Но одаренный глаз не отвел. — А вас что к нам занесло, позвольте спросить?

Ивар помолчал, не торопясь отвечать, и Харальд добавил:

— Прошу понять меня правильно, но я, как наместник его величества, должен знать… Одаренные не жалуют наши места, а тут сразу двое.

До чего вежлив он сегодня. Понимает, что мордовороты мордоворотами, а три одаренных от него и его людей в несколько мгновения оставят мокрое место. В прямом смысле, если захотят. Вот и держит себя в руках. А заодно и пытается понять, на чьей стороне будут эти двое, если что.

А и в самом деле. Альмод мысленно подобрался. То, что они одаренные, вовсе не означало, что они безоговорочно поддержат, гм, собрата. Не водилось такого обычая среди имеющих дар. Во-первых, слишком мало их было — один-два на сотню — чтобы держаться друг друга. А во-вторых, еще в университете понимали — каждый сам за себя. Наставник спросит с любого отдельно, и никто не поможет. Были друзья, конечно, но друзья на то и друзья, что с ними все по-другому.

Совершено не к месту вспомнился Ульвар. Альмод мысленно поморщился, не то это было воспоминание, которое стоило бы лелеять. Посмотрел на Ивара. Тот глядел на Харальда, тоже явно оценивая.

Так…

— Работу ищу, — сказал Ивар. — Места тут, по слухам, неспокойные, лихих людей много. Глядишь, кому и понадобимся с племянником.

— А до того чем занимались?

— Эйнар — ничем, месяц как магистерскую защитил. А я тринадцать лет в приграничье оттрубил. Надоело.

— Может, и понадобитесь, — задумчиво проговорил Харальд. Мотнул головой в сторону Альмода. — Справитесь с ним — возьму. И жалованием не обижу.

Альмод встретился взглядом с Иваром. К нитям они потянулись одновременно. Эйнар пока не понял, что уже все всерьез, ошеломленно смотрел то на одного, то на другого. Альмод шарахнул по дну кружки, которую пацан держал в руках, та врезалась в подбородок, парень слетел с лавки. Одновременно плетением толкнул стол наискось от себя, чтобы смел и одаренных, и Харальда. Сам шарахнулся назад, вскочив.

Как он и ожидал, Ивар вместо того, чтобы нырнуть под стол и дать тому пролететь поверх, стал его ловить. Действительно, не хватало, чтобы работодателя пришибли еще до того, как тот первое жалование заплатил. Вокруг загомонили, тоже повыскакивали из-за столов, кинулись прочь. Попасться под горячую руку никому не хотелось. Еще меньше хотелось становиться свидетелями — кто бы ни победил, проигравший как пить дать сорвет зло на тех, кто видел его позор. Одаренные простой люд и правда иной раз за людей не считали.

— Не убивать, — предупредил Харальд. Заметил чуть тише. — А то и в самом деле единственный целитель на всю округу.

Альмод оскалился — его-то это не касалось. И накрыл Ивара и Эйнара, что как раз начал подниматься, тем плетением, которое знали только чистильщики. Незаметным со стороны, как огонь или, там, лед, но почти мгновенно превращавшим живое в неживое.

Ивар рванул нити — Альмод удержал. И тут Эйнар шарахнул точно в уязвимую точку плетения. Оно рассыпалось, не успев коснуться людей. Твою ж мать! Парень просто талантлив — знавал он таких, что едва увидев любое плетение определяли ключевые точки — или Лейв все-таки нарушил обещание, которое у него вырвал орден, и начал учить этому плетению других? Это же был дипломный проект его ученика, которого сам Альмод забрал в орден чуть больше года назад.

Впрочем, раздумывать было некогда. Легкие едва не наполнились водой — он успел разорвать нити буквально в последний миг, а в следующий Эйнар, кроваво ухмыляясь, потянул из него тепло жизни, замораживая, едва успел порвать и это. Похоже, оба решили наплевать на приказ не убивать. Сильны, близнецы им и в подметки не годились. И еще, похоже, дядюшка учил кое-чему племянника не только в тот месяц, что прошел после защиты. А сам Альмод слишком устал, чтобы сражаться в полную силу.

Сражаться с себе подобными,точно бойцовые псы. На потеху пустому, возомнившему себя местным божком. Только и не сражаться было нельзя — Альмод прочел это во взгляде Ивара с самого начала. Откажись он сопротивляться, его бы отметелили просто так. А быть мальчиком для битья он не привык.

Злость придала силы, он шарахнул пламенем по широкой дуге, чтобы накрыть обоих. Харальд присел, прикрыв руками голову. Закричал не своим голосом Бранд, рванулся к отцу, выставив перед лицом локоть. С другой стороны Хильда — откуда только силы взялись — стащила со стола, что заменял сейчас трактирную стойку, бочонок с пивом, обняла, точно ребенка. И то правда, пиво сейчас на вес золота…

Ивар разорвал плетения прежде, чем огонь коснулся кого-то из людей. Эйнар обрушил сверху поток воды. Альмод выставил над головой барьер прежде, чем та упала на голову, ослепляя и лишая способности ориентироваться. Отпрыгнул назад, но в этот миг Ивар заморозил воду, и он приземлился как раз на корку свежего льда. Ноги разъехались, удержать равновесие не вышло. Альмод сгруппировался, уберегая голову, на миг потерял способность дышать, ударившись спиной. Но все же успел перекатиться и вскочить прежде, чем туда, где только что была его голова, рухнула торцом тяжеленная лавка. Отшвырнул ее плетением — теперь пришел черед Ивара уворачиваться. Мимолетно пожалел, что не украл у Нел меч — чистильщики носили оружие из небесного железа, блокировавшего дар. Тогда бы еще посмотрели, кто кого. Впрочем, Ивар, похоже, не врал насчет приграничья. Значит, и клинком наверняка владел отменно. Но рубиться в полную силу Альмод бы смог и сейчас, а вот плести — уже нет. Принесли же демоны этих двоих…

Бранд тем временем подхватил отца под локоть, потащил прочь. Тот опомнился быстро, юркнул за спины троих мордоворотов, что пришли с ним. Рявкнул на сына, заставляя держаться рядом, а после — и на охранников, призывая не лезть. Те, впрочем, особо и не рвались в драку, дворовые псы, поджимающие хвосты, едва услышав волчий рык.

Эйвар рухнул на четвереньки, выкашливая воду. Ивар мельком глянул на племянника — справится ли сам. Альмод, воспользовавшись этим, попытался подчинить ему разум, но противник был начеку, порвал нити, а в следующий миг сам Альмод едва успел подтолкнуть собственное запнувшееся сердце. Прочухавшийся Эйнар в тот же миг собрал вокруг него воздух в студень — ни вдохнуть, ни пошевелиться. Альмод разорвал плетение — ровно для того, чтобы в ребра влетела лавка, сметая наземь и вышибая дыхание.

Он все же попытался вздохнуть и подняться, но Эйнар уже был рядом, и, более не утруждаясь плетением, прицельно пнул под дых. Альмод скорчился, потянулся к нитям, но плетение порвали, потом еще и еще, и каждый раз упущенное плетение отзывалось в голове болью и вспышками перед глазами. Впрочем, может, это были удары, кто его разберет. Он не мог ни плести, ни драться. Только корчился, пытаясь протащить воздух сквозь стиснутые зубы.

— Хватит, — донесся сквозь звон в ушах голос Харальда. — Поучили, и будет.

Он присел рядом, вцепился в волосы на затылке, разворачивая Альмода лицом к себе.

— Я не злопамятен. И мне по-прежнему нужен целитель.

Альмод расхохотался. Смеяться было больно, остановиться не получалось.

— И не боишься, что отравлю?

Сам-то он как раз зло помнил очень даже хорошо.

— А ты поклянешься, что не будешь злоумышлять.

Из благородных, мать его так. Эти всерьез верили в то, что, раз поклявшись, человек будет свято следовать обету. И сами им следовали. Впрочем, как и Альмод.

Отвечать он не стал — просто плюнул. Харальд стер со щеки кровавую слюну и коротко, без замаха, двинул Альмода кулаком в лицо.

Мир рассыпался искрами и исчез.

Глава 7

Первым, что он увидел, продрав глаза, была женская грудь. Пышная, гвоздики сосков приподнимали тонкий шелк, который больше показывал, чем прикрывал.

Альмод недоуменно моргнул. Бредит, что ли. Неоткуда здесь взяться шелку, единственная, кому он по карману — жена Харальда, покойница. Да и не было у нее таких… гм, такого богатства.

Телу, впрочем, оказалось все равно, явь это или бред, оно отреагировало так, как и должно реагировать на подобное зрелище тело здорового молодого мужчины после долгого воздержания. Альмод мысленно выругался.

Потом ощутил теплые пальцы, касавшиеся шеи там, где бьется пульс. Вспомнил, как рассыпались искры перед глазами. Так, а, собственно, почему он здоровый? Должен бы пластом лежать и думать вовсе не о женских прелестях. Не Ивар же его лечил? Хотя, если Харальд прикажет… Нет, вряд ли бы тот приказал. Он же проучить хотел строптивца.

Тогда кто?

Прикосновение исчезло, грудь, колыхнувшись, отодвинулась. Альмод почти с сожалением поднял взгляд, обнаружив наивную улыбку и белокурые локоны. Ресницы затрепетали, прикрывая огромные серые глаза.

Он бы купился — если бы за миг до того не увидел ее взгляд. Взгляд взрослой женщины. Опытной и очень себе на уме. Посмотрел на ее руки. Белые, холеные руки женщины, отродясь не занимавшейся грязной работой. И магистерский перстень. Одаренная.

Что ж, в эту игру можно играть и вдвоем.

— Где…

Сам тем временем просмотрел обвивавшие тело плетения. А неплохо его кто-то собрал. Хотя почему «кто-то», наверняка эта и лечила. Ушибы и синяки, если где и были, затянула. Голова не болит и не кружится, несмотря на трещину в скуле, не тошнит. Сломанный нос, пара ребер… в общем-то и все. Кости собраны, плетение, заставляющее их стремительно срастаться, запущено. Дешево отделался, знай подновляй плетения пару дней. Без них бы, конечно, сейчас и глаз бы не открыл, а так — как новенький. Даже есть силы думать о вещах вовсе сейчас неуместных, если к этому вообще подходит слово «думать».

— В трактире, — сказала она. Голос оказался грудной, обволакивающий от него одного начинало тянуть в паху.

Альмод в который раз мысленно ругнулся. Доигрался, стр-р-радалец, в вечную скорбь, майся теперь, точно пацан какой.

— Но… как?

— Хозяйка позволила занести вас и дать отлежаться. Насколько я понимаю, другой крыши над головой у вас все равно нет.

А, кстати, надо все-таки дойти и посмотреть на дом, где он жил. И узнать, что там с хозяйкой. Среди тех, кого снесли в трактир, ее не было. Обошлось или не пережила пожара? До сих пор он был слишком занят, чтобы об этом думать. Что ж, едва ли еще пара часов что-то изменит.

Альмод поднял бровь, ожидая продолжения.

— А я подумала, что давно не практиковалась в целительных плетениях. — Она пожала плечами, грудь под тонкой рубахой колыхнулась. — Но, признаться, уже начинала беспокоиться, что где-то ошиблась или упустила что-то. Вы спали и спали, и, казалось, вовсе не проснетесь.

Зато отоспался за все прошедшие дни.

— Так это вас я должен благодарить за спасение? — улыбнулся он. — И просить прощения за причиненные хлопоты?

Все это начинало очень дурно пахнуть. То за год ни одного с даром, то вот уже трое…. четверо, если считать Нел.

Четверо? Уж не чистильщики ли пришли разбираться, что случилось с соратниками? В отряде всегда было четверо: больше не пропустит проход, меньше посылать на прорыв нет смысла. А что лишь один кажется смутно знакомым, так год для ордена — большой срок. За это время можно весь отряд потерять, стать командиром и набрать свой.

Хотя нет, Нел явно оказалась здесь не потому, что в пожаре погибли два отряда. Он ведь сам ее подобрал. С ней все понятно. Трое, значит. И что им всем так понадобилось в Мирном? Медом здесь мазано?

— Ну что вы, сущие пустяки, — улыбнулась девушка. — Вы оправились бы и без плетений. Так просто быстрее и удобней.

А еще совершенно необязательно проверять пульс руками, когда есть диагностические плетения. Вряд ли Альмод, спящий, пусть и беспробудно, настолько походил на покойника, что нужно было непременно убедиться, жив ли он. Зато, едва открыв глаза, он обнаружил весьма интересное зрелище. И, к слову, раздевать его тоже было необязательно, это ожоги и открытые раны лучше видеть, а на сломанные кости глазами все равно не посмотреть, если перелом не открытый.

Альмод мысленно перебрал все вещи, что при нем были — ничего, что навело бы на мысли о том, что он скрывается в этакой глуши от ордена, а не от чьего-то мстительного родича. Да и не могло при нем быть ничего, что выдало бы в нем беглого чистильщика.

Она отошла на несколько шагов, покачивая бедрами, обтянутыми штанами. Взялась за брошенный на лавку дублет, обернулась, словно в нерешительности.

— Это не слишком прилично, но… вы позволите остаться так? Здесь чересчур натоплено.

На вкус Альмода, натоплено было в меру. Под тонким одеялом не жарко.

Зачем это ей? Заскучала в дороге? Или, как многие молодые и красивые до нее, пользуется простым и практически безотказным способом подобраться поближе? Для чего? Что от него может быть нужно? По меркам одаренных он сейчас практически нищий, да и влияния — только то, что может быть у единственного целителя на всю округу. Беречь будут, вон, Харальд… — он мысленно ругнулся — но, если что, и к коновалу пойдут, когда прижмет.

Или он просто чересчур мнительный тип, который, раз обжегшись на молоке, дует и на воду? Женщины ведь обращали на него внимание и ничего не желая взамен… точнее, желая довольно очевидного.

Альмод приподнялся на подушке, развел руками, позволяя одеялу соскользнуть с обнаженного торса.

— Как вам будет угодно. Вы меня нисколько не стесняете.

Случайность или нет, что сюда занесло разом столько одаренных? Бывают и в самом деле совпадения. Положим, Ивар забрал племянника — если он ему, конечно, племянник — из Солнечного сразу после диплома. На перекладных добрались бы быстрее, чем за месяц, но это безумно дорого. Если ехать на чем придется, а от Кривого озера пешком… наверное, столько и выйдет. Сам-то он сплел проход, и вовсе не из Солнечного, так что точно не скажет.

— А вот я, похоже, доставил вам немало хлопот. — Он улыбнулся, откровенно раздевая ее взглядом. Тем более, посмотреть было на что. Тонкая, затянутая широким поясом талия, на контрасте с ней грудь казалась еще пышнее. Крутой изгиб бедра…

Нет, похоже, Ивар с Эйнаром — он мысленно скрипнул зубами — все-таки те, за кого себя выдают. Тертый калач и молодой талантливый пацан, который далеко пойдет. А эта?

Она подошла ближе, вместо табурета опустилась на край кровати.

— О, нет, никаких хлопот. Мне было приятно… оказать вам услугу.

Или он все же ищет подвох там, где его нет? Это у пустых женщины вынуждены полагаться на защиту мужчины — сперва отца, потом мужа, и блюсти приличия. Одаренные сами кому хочешь объяснят, где они видели те приличия и в какой позе. Когда есть дар, физическая сила значит куда меньше.

Альмод никогда не считал, сколько их было — тех, с кем сходились на одну ночь и расставались наутро без обязательств и сожалений. Он не старик и не урод, вполне может заинтересовать молодую красивую женщину… как и она его.

Так почему бы и нет, в конце концов?

Он протянул руку, погладил ее по щеке.

— А мне-то как приятно.

Она прикрыла глаза, подаваясь навстречу ласке. Альмод ухватил ее за загривок, притягивая к себе.

— А зовут-то тебя как? — спросил он, на миг оторвавшись от ее губ.

Она рассмеялась.

— Очень своевременно. Рагна.

— А я — Альмод.

***

— Откуда это у тебя? — спросила Рагна, проводя пальцем поперек позвоночника.

Альмод мысленно выругался, перекатился на спину. Запоздало сообразил, что если она раздевала его после драки, то наверняка уже видела…. как и те, кто случайно оказался рядом. Рубцы от кнута, оставшиеся после первого побега. Вообще-то полагались плети, но чистильщики были очень злы. Плети заменили на кнут, намереваясь запороть насмерть. Но он выжил, назло им всем. Шрамы остались.

— Так… Не угодил одному очень влиятельному типу.

— Извини. Мне не стоило любопытствовать.

— Ничего. Дело прошлое.

— Так ты не поэтому тут?

— Нет. Я здесь не настолько давно, и свежее зарастил бы. — Он помолчал. — Не хочу об этом говорить.

Просто тогда Альмоду было все равно, куда идти. Убив Ульвара и зная, что путь назад отрезан — да он и не хотел назад — переночевал в лесу. Он плохо запомнил ту ночь. Наверно, спал — не могла же мертвая Тира разговаривать с ним наяву. Таращился в темноту невидящим взглядом. Снова проваливался в сон, чтобы проснуться, вздрогнув, как от толчка. Когда небо между деревьями стало сереть, выплел проход на край света, втайне надеясь, что не удержит нити. Или что проход, созданный наугад, без карты, откроется где-нибудь в глухом лесу за сотни лиг от человеческого жилья или посередь моря. Проход открылся у дороги. В полулиге от Мирного.

Альмод приподнялся на локте, запустил пальцы ей в волосы.

— А ты? Что тебя занесло в этакую глушь?

— Золото, — пожала плечами она. —Езжу, скупаю те участки, которые старатели признали негодными.

— Зачем?

— Затем, что вытащить из земли самородок или намыть из богатой породы золотой песок может любой дурак, у которого достанет упорства. А вот извлечь драхму золота из стоуна руды — только алхимик. Я — алхимик. И я придумала, как это сделать.

— И придержала это знание для себя? — улыбнулся он.

— Конечно. Правда, какое-то время придется помотаться в редкостной глуши. — Она потерлась щекой о его ладонь. — Но анализ породы никому не доверишь.

— Выходит, ты таскаешься с собой кучу реактивов?

— Не такую уж кучу. Всего лишь ящик. И не таскаю, а вожу. Трактирщик обещал позаботиться о моей кобылке. Хотя за овес заломил столько, будто его тоже из золотой руды добывают.

Альмод выдохнул про себя. Лошадь через проход не протащить. Значит, она действительно та, за кого себя выдает. Хотя надо еще посмотреть, что там за лошадь. Было в округе несколько фермеров, да и Харальд коней держал, и не одного. Станет такой человек по приискам пешком шарахаться. Впрочем, конюшня, наверное, тоже сгорела…

При мысли о Харальде вспомнилось еще кое-что.

— Там, внизу, по-прежнему полно обожженных?

Выбираться из постели, от теплого женского бока не хотелось.

— Нет, зал освободили. Кого не забрали родичи, трактирщик при мне велел перенести на задний двор.

— Да уж, всему есть предел, особенно — милосердию трактирного хозяина.

— Одеяла, правда, дал, — продолжала Рагна. — Тепло нынче, не околеют. Ты и правда здешний целитель?

— Угу.

— Странно… Я бы сказала, что ты боевик. — Она огладила его грудь, прошлась ладонью по животу. — Такое, сидя над больными, не сделаешь.

Альмод усмехнулся. Рывком опрокинул ее на спину, нависая сверху.

— Не дразни меня, женщина.

Она рассмеялась прежде, чем снова притянуть его к себе.

***

Когда он, отоспавшийся, сытый — брать плату за еду Рауд отказался наотрез — и совершенно довольный жизнью, вышел на задний двор, там обнаружились недавние знакомцы. Ивар и Эйнар. Что удивительно, занимаясь обожженными.

Их и правда оставалось совсем немного, глядишь, сегодня-завтра можно закончить. По-настоящему тяжелые ушли в самом начале. Тех, кого успели подлечить до состояния, когда жизни перестало что-либо угрожать, забрали родичи — Рауд, правда, передал, что многие просили, чтобы господин целитель не обделил их своим вниманием. Не задаром, конечно. Остались лишь двое, зависших между жизнью и смертью, да те, кто пока не мог позаботиться о себе сам, а родни и друзей не осталось.

О том, сколько они задолжают трактирщику, думать не хотелось, несмотря на то, что расплачиваться ему самому не придется. Хильда, говоря, что в такое время всем надо держаться вместе, явно не сознавала масштабов катастрофы. Наверняка схватилась за голову, обнаружив, как быстро тают запасы в погребе. А там и Рауд опомнился, тотникогда не отличался особым человеколюбием, хотя ни злопамятным, ни просто злым тоже не был.

В отличие от Альмода.

Эйнар, заметив его взгляд, зыркнул настороженно и сделал вид, будто очень занят ранеными. Ивар, напротив, кивнул — и на лице не было ни капли настороженности. Самодовольства, впрочем, тоже. Как будто вовсе ничего не произошло. Ну да, не им же досталось.

— Что, хозяин еще к ноге не свистнул? — светским тоном поинтересовался Альмод, выходя из трактира. — Или решил поиграть в заботливого владетеля?

— Скорее, второе, — как ни в чем не бывало отозвался Ивар. — Они докопались до подвала, и Харальд с сыном разбирают, что сохранилось, а что никуда не годится. Мы для этого не нужны, так что он отправил нас сюда доделать то, что начали. Обещал заплатить отдельно. Ну, мы и доделываем, пока ты… — он хмыкнул, — отдыхаешь.

Альмод кивнул, натянув на лицо бесстрастное выражение. Не мальчишка же он, напоминать, по чьей милости «отдыхал». И прямо сейчас провоцировать драку не станет — пока не срастутся кости, тело будет тянуть силы на восстановление, и, значит, плести во всю мощь он не сможет. Подвернется случай — расплатится с процентами. А когда-нибудь подвернется. Он умел ждать.

Хотя, надо признать, и в самом деле отдохнул, грех жаловаться. Отоспался за все прошедшие дни. И не только отоспался.

Он высмотрел в стороне подозрительно неподвижное тело. Двинулся туда.

— Отмаялся, бедолага, — сказал Ивар.

Альмод заглянул в лицо покойнику, отгоняя сожаления. А ведь поначалу казалось, что все будет хорошо. А потом зараза вдруг устремилась в кровь, образовав гнойник в мозге. Словно не из ран пошла, а дремала в теле до поры, чтобы проснуться, едва оно ослабнет. Может, так и было — попробуй-ка день за днем помыть золото в ледяной воде. И все же Альмод надеялся. Зря.

Размяк он здесь. Раньше убивал без сожаления, а тут… Он даже имени этого человека не помнил. Не из старожилов.

— Ты ничего не мог сделать.

Альмод криво усмехнулся. А ведь не в жалости дело. И не чувство вины его грызло. Он ненавидел проигрывать, даже зная, что смерть всегда возьмет свое. Но отбить у нее еще несколько — часов-дней-лет — вот это было по-настоящему высокой ставкой, рядом с которой любые азартные игры казались пресными. Отбить, выгрызть зубами, неважно для себя или для того, кого признал своим, пусть даже на время, как этого безымянного — для Альмода — старателя. Не вышло.

Творец милосердный, каким же дурнем он был, когда сбежал вместо того, чтобы вернуться к чистильщикам и швырнуть новой Первой в лицо все, о чем он узнал. Что ее любовник — и его друг — настолько испугался неминуемой смерти, что решил купить ее жизнями других. Получить место Первого, чтобы не ходить по мирам и не сражаться с тварями. Место, которое прочили Альмоду, и которое не было ему нужно ни даром, ни если приплатят.

Могли бы договориться.

Но Ульвар то ли не поверил, что кто-то готов отказаться от безопасности и — весьма относительного — покоя, то ли не захотел быть обязанным. Он тоже предпочитал брать то, что нужно, сам, не ожидая чужой милости. Вот только убрать с пути друга предпочел чужими руками, и Альмод так и не сосчитал, скольких убил, когда началась охота за его отрядом. Точнее, за Фроди, другим его другом, которому решили припомнить грехи юности. А когда ничего не вышло, Ульвар ударил по самому дорогому, что было у Альмода.

Он ведь действительно не хотел жить тогда. Не наложил на себя руки из чистого упрямства — ведь это означало бы, что его бывший друг победил, хоть и после смерти. Но почему, почему он тогда не вернулся в орден и не заявил, что невиновен? Не поверили бы, ведь чистильщика нельзя допросить, подчинив разум? Тем хуже для них, его уход орден запомнил бы надолго.

Хотя к чему врать себе? Тот день был слишком длинным. Бой, переход по междумирью, известие о смерти Тиры, короткая стычка с бывшим другом, два перехода, снова бой, после которого он чудом остался жив. Никому бы он ничего не доказал, взяли бы тепленьким, беспомощного, точно школяр-первогодок.

Воспоминания о тех давних беспомощности и отчаянии заставили его стиснуть зубы. Тогда он поддался слабости, теперь поздно что-то доказывать, так и будет гнить в Мирном или другой подобной глуши. Он усмехнулся. Господин целитель…

— Правда, не грызи себя, — снова влез Ивар.

Жалельщик нашелся. Альмод развернулся к нему.

— Не лезь не в свое дело.

Глава 8

— Да пожалуйста, — пожал плечами Ивар. — Я ж просто… по-человечески.

Альмод не удержался от смеха.

— Нет, правда, чего ты крысишься? Мы с Эйнаром ничего против тебя не имеем. А то, что было… Ну, приказ есть приказ, чего уж. Жрать-то всем хочется, а золото с неба не падает.

— Разве что в земле лежит, — фыркнул Эйнар.

Отвечать Альмод не стал, отвернувшись от тела, направился к обожженным. Приказ… Не приказ это был, проверка, готовы ли потенциальные охранники повиноваться безо всяких там «почему» и глупых разговоров о чести. Хотя чего там, он сам порой не гнушался бить в спину. Только все сложнее становилось сейчас не развернуться и не врезать. По-простому, словно пустой, кулаком в морду.

— Или злишься, что не справился? Так нас двое. И, надо признать, попотеть ты нас заставил изрядно. К слову, что это было за плетение, которым ты нас обоих чуть не накрыл? Не успел разглядеть.

Альмод промолчал, выругавшись про себя. Все-таки, измотанный, он удивительно туго соображает. Привык, что одаренных кругом нет, изучать его плетения некому. А то, которым он их тогда попытался накрыть, требовало на удивление мало сил в сравнении с обычными, стихийными. Для него нужна была точность, быстрота и умение одновременно удерживать в уме несколько линий. Понадеялся, что не разглядят. Может, и правда не разглядели.

А ведь еще где-то шатается Нел, и Альмод готов был биться об заклад, демоны принесут ее в Мирный. Вот будет весело.

— Так чего рвал тогда? Дождался бы, пока накроет, да посмотрел.

— Шутник… Все-таки зря ты так. Если уж на то пошло, это мы тебе должны предъявлять. Мы-то убивать не собирались, а ты сразу всерьез…

Естественно всерьез. Давно бы мертв был, если бы каждый раз не дрался, как в последний раз. Наживать врагов Альмод всегда умел отменно, мало кто готов стерпеть, когда ему в лицо говорят правду — точнее, ту часть правды, которую человек больше всего боится услышать.

— Пару зубов, вон, ему, —кивнул на племянника Ивар, — выбил.

Да, Альмод сейчас возрыдает от сочувствия.

Он бы уже и врезал, просто чтобы заткнуть, если бы не свидетели. Сказывалось вбитое намертво еще в университете: все свары должны происходить вдали от глаз непосвященных, неважно, одаренных или пустых. Странно, сколько всякой дури с тех пор забыл, а за эту продолжал цепляться, словно за последнюю ниточку, что связывала его с той жизнью, о которой он думал в университете. И у него была бы она, та жизнь, если бы за три дня до магистерского экзамена не пришли чистильщики, которым срочно потребовался в отряд четвертый, взамен погибшего.

— Ладно, знаю, как промыть и прирастить, — продолжал Ивар. — А то куда это годится: молодой, а уже щербатый.

Альмод промолчал.

— У нас в приграничье все было просто — сегодня сцепились, завтра вместе сражаться, так что как поругались, так и помирились, и никаких обид. Сегодня ты морду набил, завтра тебе. А тут…

— А тут Мирный, — сказал Альмод. — И тут у людей долгая память. И вообще, шли бы вы отсюда.

Видит Творец, он и без того слишком долго терпел.

Слишком долго притворялся тем кем, не был. Какой из него, к демонам, целитель? Ну да, его стихия — исцеляющие плетения, они давались ему куда легче, чем любые другие. И только. Может, из того мальчика, которого увели когда-то чистильщики, и вышел бы целитель, не знающих себе равных. Но нет смысла гадать, что было бы «если». В эту реку ему второй раз не войти, зря пытался.

— А ты нам не указывай, куда идти и что делать, — подал голос Эйнар.

Ишь, расхрабрился пацан. Альмод не стал отвечать, только ощерился, глядя на него в упор. Тот не выдержал, отвел глаза. Вот то-то же.

Ивар недовольно обернулся к племяннику. Ну да, этот-то понимает, кому на самом деле отдуваться придется, сцепись они снова. И что все опять будет всерьез. Чувствовалось в нем та же готовность бить сразу насмерть, а если вдруг доведется умирать самому — то сомкнув зубы на глотке врага, и никак иначе. А еще наверняка он чует то же самое в Альмоде. Как и то, что тот сейчас был бы рад схватиться, невзирая на последствия.

Потому что он устал тихо гнить в Мирном. Устал от однообразия дней, сменявших друг друга и отличавшихся разве что количеством выпитого. Устал заливать вином бессмысленность собственного существования.

Все-таки у Творца еще более злое чувство юмора, чем у его вечного врага Насмешника. Совсем недавно Альмод был уверен: он ненавидит орден и остается там лишь потому, что считает себя ответственным за других. Тех, кого он, став командиром, затащил в ту же ловушку, в какую когда-то угодил сам — сражаться день за днем, год за годом, до тех пор, пока очередная тварь не окажется сильнее.

А на самом деле, похоже, тогда это был единственный смысл его гребаной жизни. Защищать тех, кого признал своими. Защищать мир от зла, готового его поглотить. Как бы напыщенно это ни звучало. И размеренное существование целителя в Мирном не шло ни в какое сравнение с той жизнью.

Он отмер, осознав, что смотрит остановившимся взглядом на Ивара, а тот пятится, задвигая племянника за спину.

— Передайте своему хозяину, что если он в самом деле хочет прослыть заботливым владетелем, пусть заберет этих людей с улицы.

Хотя Харальд тоже наверняка пока ютится в шалаше. Так быстро дом не поставить. Ну да это не забота Альмода. Пусть, вон, хоть трактирщику заплатит за комнату.

Ивар пробормотал что-то невнятное и убрался со двора, так и не решившись повернуться спиной. Альмод хмыкнул про себя, окончательно возвращаясь в реальность, прошелся целительным плетением по ближайшему раненому. Улыбнулся.

— Еще день отоспишься и уйдешь на своих ногах.

Тот забормотал, сбивчиво благодаря.

Да, и тут на его счету спасенные жизни. Только ставки совсем другие. И выражения благодарности, сколь угодно пышные, вовсе не были нужны. Как не благодарили те, рядом с чьим жильем чистильщики останавливали прорывы: чаще всего люди оставались в блаженном неведении о тварях.

А глаза-то у мужика испуганные. Впрочем, в ордене, Альмод привык к таким взглядам. Чистильщиков считали вконец зарвавшимися типами вовсе без царя в голове. Поди пойми, что от них ждать. И вовсе не зря считали. Знание, что можешь отправиться к Творцу в любой момент, прибавляет смирения лишь людям вроде матери Ульрики, тем, кто не от мира сего. А тем, кто привык драться за свою жизнь, лишь прибавляло желания ловить каждый миг, точно последний, и брать то, что хочется, не оглядываясь на последствия. Оказывается, Альмоду не хватало здесь и этих взглядов.

А еще ему не хватало столицы. Разноцветных огней над университетом и королевским дворцом. Вечного потока людей, для которых он был лишь еще одной песчинкой, особенно если снять брошь чистильщика. Книжных лавок — в Мирном книги имелись лишь у матери Ульрики. Точнее, книга. Священное писание, конечно. Уличных музыкантов — многие из них были очень хороши — и менестрелей, которых приглашал университет, заботясь о всестороннем развитии школяров и тех, кто готов заплатить. Не хватало премьер в королевском театре — Альмод снова усмехнулся, ведь в Мирный даже ярмарочные скоморохи не доезжали. Выпивка да драки — вот и все развлечения. Да службы в часовне. Тоже, к слову, сгоревшей.

Только выходило, что гнить ему тут и дальше. Как ни велика была столица, слишком много там оставалось тех, кто мог бы узнать Альмода. Командира отряда чистильщиков по прозвищу Заговоренный. Бретера. Завсегдатая королевского театра. И если пустым и даже простым одаренным можно было бы подчинить разум и заставить забыть «мертвого» знакомого, то с чистильщиками так не получится.

Творец милосердный, как же он сам загнал себя в этакую ловушку?

Он тряхнул головой, отгоняя сожаления. Нытье ничего не вернет. Он закончит здесь то, что начал, раздаст долги — всем, включая Хродрика — и подумает, куда податься. Не столицей единой. Есть Белокамень, огромный вольный город, подчинявшийся его величеству лишь по грамотам, а на деле всем там заправлял купеческий совет. Вот занятно будет повстречать там давних знакомцев. Есть Дебрянск, вокруг которого когда-то и в самом деле стояли непролазные дебри. Сейчас от этого города начинался речной путь и в северные, и в восточные земли. В Дебрянске, кроме купцов, все больше становилось и ученых, собиравших крупицы чужеземных знаний. Поговаривали, что и там скоро откроется университет, двух на огромную страну становилось явно маловато. Но слухи на то и слухи, что непонятно, сбудутся ли.

Есть Солнечный, хоть и небольшой… впрочем, нет. В последний раз они с наставником расстались если не врагами, то очень близко к тому. Хотя было бы забавно заставить того забыть некогда любимого ученика.

Словом, было о чем подумать чуть позже. А пока нужно заняться насущными делами.

***

От его дома действительно не сохранилось ничего. Остатки бревен уже раскидали и утащили. Если какие-то сундуки и сохранились — горшок с обеззараживающими кристаллами Альмоду принесли, правда, он тогда не удосужился спросить, сами ли нашли, или хозяйка отдала — то теперь от вещей не осталось и следа. Угадать, где стоял дом, можно было только по кругу, сложенному из камней — там когда-то был очаг по центру общей комнаты.

Альмод окликнул мужика, что вел в поводу лошадь, тащившую волокушу с отесанными бревнами. Дескать, не знает ли он, где вдова, что здесь жила?

Тот глянул настороженно — Альмод про себя удивился, с чего бы — и сказал, что если не у родичей в домах, оставшихся относительно целыми, то, значит, вместе со всеми за стенами. Там, где пока шалашей понаставили. Харальд, дескать, обещал поставить пока один большой дом на всех, а там уж потихоньку отстраиваться будут.

Альмод мысленно ругнулся. Мог бы и догадаться, что никто не будет бесконечно сидеть на пепелище и рыдать. Как-то начнут обустраиваться.

Лагерь оказался сразу за частоколом. И выглядел он куда лучше, чем Альмод предположил поначалу. Да, шалаши, но не пахнет ни дерьмом, ни тухлятиной. Выстроено не вплотную к частоколу, а чуть поодаль, на пологом склоне, заросшим молодым леском. Сейчас даже пней не видно, повыкорчевали. Добрые бревна, похоже, уволокли в город, а амбарник пустили на нужники, вон те будочки с подветренной стороны ничем другим быть не могут. Потому особо и не воняет. Готовит, похоже, каждый сам для себя, у каждого шалаша свое кострище. Кое-где вместо веток — кожаные пологи, интересно, кожи удалось спасти или уже заново кое-как выделали? Скорняков в Мирном до пожара было аж трое, хоть один да должен был выжить. А вон то, на верхнем краю лагеря, тоже наспех сколоченное из амбарника, — уж не Хродрика ли временный дом?

Альмод пробирался между шалашами, между делом подсчитывая кострища. Выходило, что здесь было от силы человек сто пятьдесят. Пусть еще сотня вместилась в десяток оставшихся домов и трактир. И еще сотня — разбрелась по участкам. А до пожара в Мирном жили почти тысяча. Дюжины две, возможно, решили вернуться в более обжитые места. Едва ли больше — убраться отсюда могли лишь те, кто действительно поймал за хвост удачу и разбогател, добираться до Мирного было долго и дорого. Так осталась в городе Линн, женщина, сдававшая Альмоду угол — мужа задрали волки, когда он был один на участке, искать пошли лишь, когда он не вернулся в город в оговоренное время. Нашли обглоданные кости. А уехать ей с годовалым сыном было не на что.

Родня-то осталась, но чтобы послать ей весточку, нужно было сперва заплатить писцу, потом — тому, кто возьмется донести письмо до Кривого Озера, а уж почта стоила столько, сколько Линн, кое-как перебивавшаяся прачкой, зарабатывала хорошо если за три месяца.

Альмод нашел Линн на краю лагеря, совсем недалеко от сложенных из жердей будочек — и здесь запах чувствовался. Шалаш был сделан неплохо — видимо, помог кто-то. А вот костер уже даже не тлел. Словно ей недосуг было сходить за дровами.

Увидев Альмода, Линн всплеснула руками — дескать, не чаяла… Неужели до нее слухи не доходили? Причина, по которой ей было не до сплетен и, похоже, не до дров, обнаружилась почти сразу же. Из шалаша раздался хриплый крик, женщина метнулась туда. Послышались тихие причитания и шепот, ребенок затих.

Альмод сунулся следом. Щеки завернутого в шаль малыша горели так, что можно было и не трогать лоб, проверяя, нет ли жара.

— Давно жар? — поинтересовался Альмод.

— Дня два.

— А чего за мной не послала?

— Так вы же… господин целитель… заняты были.

Был. А еще господин целитель не лечит бесплатно, и такой, как она, его услуги не по карману.

Альмод снова пригляделся к ребенку — не нравилось ему, как звучал крик. И дыхание не нравилось. Размотал шаль, выругался про себя, увидев отекшую шею. Вытащил ребенка на свет; особым образом надавив на щеки, заставил открыть рот — малыш, проснувшись, отчаянно завопил — и выругался вслух, заглянув в горло. Белые пленки покрывали глотку.

Линн, услышав ругательства, охнула, схватилась руками за горящие щеки. Руки у нее были опухшие, красные с глубокими трещинами, из которых сочилась сукровица.

Альмод не стал тратить время на извинения, плетением снял отек. Сейчас заразу не прогонишь, уже успела наделать дел. Он не стал говорить, дескать, если бы его позвали вовремя, все было бы по-другому. Даже если бы его позвали вовремя он, скорее всего, на пришел бы, занятый обожженными.

— Вспомни, кто к вам заходил за последние десять дней? И к кому ты ходила с ребенком? Не только в гости. Кто работу приносил? Молочник, может, заглядывал, еще кто.

— Что с ним?

— Дифтерит, — не стал скрывать Альмод.

Она вскрикнула и попыталась завалиться в обморок. Альмод поймал женщину за плечо, бесцеремонно встряхнул.

— Этим ты ничему не поможешь. Вспоминай, кто у вас был, и у кого бывала ты? Кто помогал нести ребенка после пожара? Кто помогал тебе здесь?

Она, запинаясь, начала перебирать имена. Альмод запоминал.

— Из шалаша никуда не ходи, — проговорил он, наконец. — Разве что. — Он мотнул головой в сторону будочек. — Поесть я принесу, и воды тоже. И если кто придет, гони всех прочь. Скажешь, я велел.

Сказать остальным про заразу — кабы не прибили ее вместе с ребенком. Когда люди только что лишились всего, немногое надо, чтобы лишить их и человеческого облика.

— Говорить начнут…— Она осеклась.

— Что говорить? — не понял Альмод.

Линн потупилась, стремительно заливаясь краской. До Альмода, наконец, дошло. Ну да, до сих пор всем было понятно, что женщина одаренного не стирала бы белье без продыху. И с такими руками бы не ходила. А сейчас она боится, начнут болтать, если узнают, что он велел никому к ней не приближаться.

— Не начнут, — усмехнулся он. — Слухи быстро расходятся.

Быстрее любой заразы.

Теперь настал ее черед смотреть недоуменно. Альмод объяснять не стал.

— Ты меня поняла?

Она кивнула.

— Я зайду еще проведать.

А про еду он, балбес, не подумал. Ладно, сейчас у кого-нибудь купит, серебра пока хватало. Сам он заразы не боялся, и что может ее разнести — тоже. Он переболел дифтеритом ребенком. Выжил. А мать — нет. Единственная одаренная на много лиг вытащила сына и мужа… хотя формально отец ей мужем и не был, а себя — нет. Отец так и не женился, как ни напоминали ему родичи о наследнике. Все говорил, дескать, успеется. Не успел. Умер от сердечного приступа, узнав, что сына забрали чистильщики.

Альмод мотнул головой, отгоняя воспоминания.

— Погодите, — сказала Линн. — У меня осталось… ваше.

Нырнула в шалаш и вытащила тканевый узел, оказавшийся неожиданно тяжелым. Внутри обнаружились сплавившиеся монеты — золото и серебро вперемешку. Да уж, здорово горело.

— Это ваше, — повторила она.

Альмод кивнул. Сунулся в кошель. Нет, золотой ей негде будет разменять, отдаст за бесценок. Вытащил горсть меди, добавил полдюжины серебряных. Вложил в ладонь.

— Спасибо. Я потом добавлю еще.

Она уставилась на деньги и было понятно, что столько Линн никогда даже не видела, не то что в руках держала. За узел белья она брала четыре медяка.

— Спрячь, — сказал Альмод, выбираясь наружу. — Ближайшую неделю они тебе все равно не пригодятся.

— Я же не ради денег, — пролепетала она.

— Знаю. Спрячь. И гони всех, пока я не разрешу.

Остановился у шалаша, где мужчина свежевал зайца. Торговаться тот не осмелился, хотя Альмод не поскупился. Вернулся к Линн, отдал зайца и свой нож, сходил за дровами. Тоже пришлось купить — на вырубке давно собрали все ветки, более-менее годящиеся на дрова. Принес женщине, сложил и разжег костер.

На Альмода действительно начали поглядывать, ухмыляясь. Дескать, не просто так же бегает. Он не стал обращать внимания.

Следовало немедленно поговорить с Хродриком. А потом с Раудом и Хильдой.

Глава 9

Около большого сарая — домом это сооружение Альмод не мог бы назвать при всем желании — обнаружилась все та же неразлучная парочка.

— Отведите меня к вашему хозяину, — сказал Альмод, не тратя время на вежливость.

— Он наниматель, а не хозяин, — огрызнулся Эйвар.

Альмод усмехнулся.

— Харальд еще в Мирном, — сказал Ивар. — Сам найдешь.

Все ковыряется в подвале? Что же такое он опасается показать новым телохранителям? О чем не стоит знать никому, кроме проверенных и верных? Сокровища? Так в богатстве Харальда не сомневается никто. Документы? Счета, расписки и прочее, указывающее на тех, с кем Харальд вел дела, и насколько законно. Пожалуй, что да. Мордовороты наверняка грамоте не обучены, а одаренный не удержится, наверняка через плечо заглянет.

Альмод отогнал ненужное любопытство, до бумаг Харальда ему вовсе дел не было. Любой купец стремится увильнуть от податей всеми силами, и Альмода бы скорее удивила его честность.

Да и не до того сейчас.

— Ведите, — повторил он. — Без вас он со мной разговаривать не станет, побоится.

А дело срочное.

— Что за дело?

— Не хочу два раза повторять.

По лицу Эйвара было видно, что он вовсе не собирался вставать от костра и куда-то тащиться, даром что идти тут всего ничего. Ивар пристально посмотрел снизу вверх, поднялся.

— Пошли.

— Только еще по дороге с Раудом надо будет поговорить, — спохватился Альмод.

— И выпить? — хохотнул Эйвар. Осекся, схлопотав затрещину.

— Профессора в Солнечном, я смотрю, совсем хватку потеряли, — буркнул Ивар. — Премудростям всяким учат, а про манеры вовсе забыли.

Альмод фыркнул — подобное впору было изрекать Лейву, его наставнику, а вовсе не ровеснику… ну хорошо, человеку на пару лет старше. Или парень успел всерьез утомить дядюшку своеволием? Это он зря, доиграется… Впрочем, пусть сами разбираются.

В трактире уже пахло, как положено: густым мясным духом и пивом. Вечером добавится запах горящего сала от свечей, но пока стоял день, и ставни не закрывали. И народа пока не было, а запахи неслись с кухни, не из обеденного зала. Время дневной трапезы прошло, теперь посетители потянутся только ближе к закату. Как и завещал Творец, утолять голод, лишь когда завершится день, наполненный добрыми делами. Правда насчет того, что те дела будут на самом деле добрыми, Альмод здорово сомневался.

Он не стал долго объяснять трактирщику, что к чему. Назвал Рауду полторы дюжины имен — на память он не жаловался никогда, — спрашивая, кто сгорел, кто жив. Кивнул, запоминая. Выведал про семьи погибших. Потом — где сейчас те, кто выжил. Одного приютила родня в уцелевших домах, где сейчас ютилось по дюжине человек на комнату. Трое уехали на участки. Еще двое — в лагере за городом.

Плохо.

Прежде, чем попрощаться с трактирщиком, попросил того добыть гусиных перьев с толстым очином. Чем толще, тем лучше. Выварить в щелоке, прокалить, как для письма. И побыстрее.

— Может, и про чернила поспрошать? — сказал Рауд. — У меня есть немного.

Альмод покачал головой — чернил не надо. Распрощался с трактирщиком, пообещав вернуться через час-два, развернулся. Ивар смотрел на него озабоченно, похоже, начиная соображать, что к чему. Эйвар откровенно скучал, взгляд бесцельно блуждал по залу. Вдруг подобрался, выражение лица изменилось мгновенно — так напрягается охотник, увидев дичь. Альмод оглянулся. По лестнице, ведущей из комнат, спускалась Рагна. Он усмехнулся про себя — еще кто на кого поохотится, такие мальчики ей на один зуб.

Рагна взгляд заметила, очень внимательно осмотрела парня в ответ, да так, что тот явно почувствовал себя пустым местом. Отвернулся, на скулах заиграли желваки. Увидев Альмода, женщина расплылась в улыбке. Тот улыбнулся в ответ и сказал:

— Прошу прощения, господа, я на минуту.

— Ты ко мне? Снова? — улыбнулась Рагна, сбежав по лестнице навстречу.

Альмод рассмеялся.

— Извини. Сейчас — нет. Я загляну ближе к вечеру, ты же еще не уедешь? По делу.

— Только по делу? — Она деланно надулась. — Тогда уеду.

— Если хочешь, то не только. Но дело и в самом деле есть. Впрочем…

Он сунулся в сумку, где лежал узелок со сплавившимися монетами. Вспомнил кое-что.

— Ты дифтеритом болела?

Она покачала головой.

Альмод швырнул узел в камин, дождался, пока прогорит ткань. Вытащил плетением слиток на металлический лист у камина, остудил, прежде чем подхватить и снова взять в руки.

— Сможешь разделить?

Она подкинула слиток в руке, примериваясь к весу.

— Смогу, но не в один день. Нужно время, измельчить, и чтобы прореагировало полностью. И…

— И не бесплатно, само собой, — кивнул Альмод. — Сколько?

— Десятину серебром по весу.

— Золотом.

Она недоуменно подняла бровь. Потом улыбнулась.

— Кажется, поняла.

В столице серебро меняли к золоту как один к десяти. В Мирном золота водилось вдосталь, а вот серебро — только то, что привезут с собой новоприбывшие. Меняли один к пяти, а то и дешевле. Так что Альмоду выгодней было расплатиться золотом.

— Хорошо, золотом. Вечером скажу, сколько времени займет, надо взвесить точно и посчитать.

Он кивнул.

— Можно ведь будет залить реактивом и взять сосуд с собой? Есть вероятность, что тебе придется уехать из Мирного на участки раньше, чем собиралась.

Рагна нахмурилась.

— Можно, но зачем? Не темни.

— Долго объяснять, а меня ждут. — Альмод не удержался, чтобы не поддразнить пацана, обнял Рагну, легко коснулся губ. — Вечером все расскажу.

Сама поймет, наверняка. Ивар, вон, уже понял, по лицу видно. Эйнару пока не до того, бесится.

— Дифтерит, значит? — негромко спросил Ивар, когда они вышли из трактира.

Альмод кивнул.

— Хорошо хоть, не оспа, — продолжил Ивар. — К нам как-то ее завезли, целители еле справились. А что среди пустых творилось…

Наверняка в первую очередь занимались офицерами и одаренными — теми, чью потерю будет восполнить труднее всего. А кто тех пустых считает? Бабы еще нарожают.

Альмод мрачно хмыкнул.

— Оспу я бы и не пытался сдержать, при ее заразности. Осталось бы только запретить впускать и выпускать людей из города и ждать, чем дело кончится. А тут, может, выйдет.

— Да, дифтерит — тот больше по детишкам, а детей тут мало.

— Взрослым тоже достанется. Толпа народа в одном месте, с едой не так чтобы здорово, и у многих здоровье подорвано на прииске. Мало не покажется, если болезнь развернется. Но, может, успеем остановить.

А, может, и нет.

Харальд и в самом деле до сих пор торчал в том, что осталось от подвала. Бревна давно растащили, половицы сгорели, дыра в полу, которая туда вела, была наспех прикрыта дощатым щитом. Сверху любопытный глаз видел лишь отблеск света изнутри. Два мордоворота караулили снаружи — надо же, и их вниз не пустил. Пожалуй, в другое время Альмод бы пошел на поводу у собственного любопытства и сунулся вниз, сделав вид, будто не заметил охрану. Но сейчас ему нужно было содействие, а не очередная стычка, так что любопытство следовало поумерить.

Ивар негромко переговорил с одним из охранников, дескать, вот, господин целитель явился, просит… Тот кивнул, нырнул в дыру, вскоре вылез обратно.

— Господин велел подождать, сейчас будет.

«Сейчас» затянулось на четверть часа. Если бы дело касалось самого Альмода, он давно бы развернулся и ушел, прекрасно сознавая: его намеренно заставляют потомиться, чтобы вывести из себя. Раздражение, впрочем, сдержал — много чести всяким там. Благо, было о чем поразмыслить.

Самозародиться среди жителей Мирного дифтерит не мог. Заразу привезли. Вероятно, кто-то из свежеприбывших, например, купцы, что были тут неделю назад. Кто-то, недавно мотавшийся до Кривого озера. Необязательно болеть самому, чтобы стать источником заразы. И появился этот человек от силы десять дней назад, а скорее всего — от двух до пяти. Скорее пяти, наверное. Если считать два дня, выходит, что тот, кто принес заразу, появился здесь уже после пожара. Впрочем…

Он повернулся к Ивару.

— Там, откуда вы пришли, дифтерита не было?

Эйнар вспыхнул, привычно увернулся от затрещины, но рот открывать поостерегся, Ивар сделался задумчив.

— Так, чтобы многие болели — об этом не слышал. А вообще — кто его знает, был в харчевне один мужик, кашлял…

Альмод поразмыслил еще. Нет, вряд ли.

— Среди обожженных бы пошло, а не с ребенка, — предположил он. — И стали бы говорить, что целители потравили людей вместо того, чтобы лечить.

Эйнар вытаращился на него почти с ужасом. Ивар помолчал, тоже явно размышляя.

— Не слышал. Многие из тех, кого мы лечили, потом были в лагере, а там пока никто не говорит о заразе. Но я буду держать ухо востро.

Альмод кивнул.

— А чистильщики не могли? — спросил он. — Кто знает, что там, в столице? Сами наверняка не заболели бы, но…

— Не могли! — выпалил Эйнар таким тоном, будто Альмод обвинил его самого невесть в каком грехе.

— Откуда ты знаешь? — спросил Альмод.

Тот смутился, потом поднял взгляд. Сказал резко:

— Тогда бы среди челяди Харальда сперва пошло. Тех, кто в живых остался. Мы бы уже знали. А раз ты первый узнал, значит, кто-то из городских. С чего бы чистильщикам по чужим домам таскаться?

Если Гейр искал Альмода, то в первую очередь пошел бы туда, где он живет. Но об этом лучше вслух не говорить.

— Сын прачки болен. Чистильщики не могли стирку принести? — Линн о них не упоминала, но она и про Гейра не вспомнила, а тот наверняка приходил. Скольких она еще забыла упомянуть? — На ткани эта дрянь может месяцами держаться.

— А то у Харальда слуг не хватает, — фыркнул Эйнар.

— Я поспрашиваю, не заразился ли кто еще, — сказал Ивар. — Но вряд ли. Говорят, чистильщики не болеют.

— Говорят, кур доят, — буркнул Альмод.

К слову, почему здесь до сих пор нет никого из ордена? Или приходили, увидели пепелище и ушли восвояси? А вдруг Альмод все-таки сейчас разговаривает с кем-то из них? Год — большой срок, за это время многие могли погибнуть, на смену им пришли те, кого он не знал. Но вряд ли бы отправили разбираться кого-то из новичков. Альмод положил себе заглянуть в конюшню при трактире и посмотреть, что там за конь у Рагны. Может он, как и ящик с реактивами, существует только на словах?

— А до пожара много пришлых было? — продолжал тем временем Ивар.

Хотел бы сам Альмод знать. Как раз в те три дня, когда, вероятней всего, и появилась в Мирном зараза, он беспробудно пил и вовсе не в городе. Придумать, что бы такое сказать, дабы не позориться, он не успел: Харальд, наконец, изволил явиться. Был он явно не в духе, и вместо приветствия спросил:

— Значит, сперва ты плюешь мне в лицо, а как только тебе что-то надо, приходишь просить.

— Это надо тебе, — сказал Альмод. — Но могу уйти, если не хочешь разговаривать. Когда дифтерит пойдет гулять по Мирному, я озолочусь. Денег больные жалеть не будут: умирать от удушья очень страшно. — Он усмехнулся. — Могу показать, кстати.

Харальд шагнул назад, его телохранители подобрались, но Альмод лишь широко улыбнулся. Угроза — еще не обязательство. Пока. Если чересчур не разозлят.

— А при чем тут я? — спросил Харальд. — Хвори — твоя забота, целитель.

— При том, что у тебя есть люди и власть, а мне не разорваться.

— У меня почти не осталось людей. И денег тоже. Пойдет по городу хворь или нет — лишь в руках Творца.

— Хорошо, — не стал спорить Альмод. — Когда умрет еще и четверть тех, кто пережил пожар, можешь не спрашивать Его, с кого тебе собирать золото на подати в казну.

Альмод развернулся, но не успел сделать и шага, как Харальд окликнул его:

— Погоди. Что именно ты от меня хотел?

Альмод коротко изложил, что надо сделать. Найти тех, кого назвала Линн и тех, кто уехал. За ними — тех, с кем они могли пообщаться и подобрать или разнести заразу. Поспрашивать, не появилось ли других больных и, если появились, от кого могли подцепить заразу они. Освободить два дома. В один загнать тех, кто уже болен: под открытым небом особо не вылечишься, в другой — тех, кто общался с больными и мог стать источником заразы. Из некогда переболевших отрядить людей, чтобы готовили для них еду, кормили и обихаживали.

— И молиться, если захочется, — заключил Альмод. — Впрочем, у преподобной матери наверняка получится лучше.

— Ты сошел с ума, — сказал Харальд. — Люди взбунтуются. Они и так потеряли все, и если я попытаюсь их запереть…

Альмод на миг прикрыл глаза. Он никогда не был особо высокого мнения о людях в целом, внимания заслуживали единицы, остальные — безмозглое стадо, повинующееся лишь кнуту пастуха. Скорее всего, Харальд думал почти так же. Но сейчас почему-то отказывался брать в руки кнут.

Боялся, что начнут говорить, из чьего дома пошел пожар, и объявят первопричиной всех бед, заодно припомнив все прошлые грехи? Может, и так.

— Тогда вели рубить дрова для погребальных костров, — сказал Альмод. — Их понадобится много.

Не будь рядом с Харальдом телохранителей-одаренных, он мог бы подчинить ему разум, так что тот сам бы не понял. Но эти заметят.

Он коротко поклонился, прощаясь, и зашагал прочь. Хотелось закричать, что-нибудь сломать, поджечь остаток этого проклятого Творцом городка к ядреным демонам.

Он ненавидел проигрывать.

По дороге обратно заглянул в конюшню трактира — сейчас там была только одна лошадь, смирная кобылка. Никаких особых статей. Такая вполне могла принадлежать и кому-то из окрестных фермеров, и одаренному, который ценит в лошади прежде всего выносливость, не красоту. Вернулся в трактир, поинтересовался у Рауда, не продаст ли, дескать, надоело ноги сбивать. Тот покачал головой — не его, пришлой одаренной, пусть господин целитель с ней и договаривается, если хочет. Альмод кивнул, заставил трактирщика забыть этот разговор. Забрал заказанные перья, тут же обрезал лишнее, оставив лишь два дюйма полого стержня. Остальное вернул Рауду, запасливому человеку сгодится для письма.

Трактирщик время от времени становился и писцом для неграмотных, а такими и среди жителей Мирного, и среди его постояльцев были почти все. Рауд вытаращился недоуменно, дескать, зачем кто-то отдает почти целые перья, оставляя себе огрызки, которыми совершенно неудобно писать. Но вопросов задавать не стал.

Голоса из шалаша Лин он услышал издалека, выругался про себя — велел же никого не пускать! Заметив его, люди, до того сидевшие у соседних шалашей и наслаждавшиеся чужим разговором, очень быстро исчезли с глаз. Кто-то нырнул в свое жилище, самые умные тут же вспомнили, что у них есть неотложные дела на другом конце лагеря.

— Кончай ломаться, — услышал Альмод. Говоривший был не слишком трезв и явно зол. — Вади уже больше года как нет.

— Уйди, пожалуйста, — еле слышно прошелестела Лин.

— Заладила, «уйди» да «уйди». И нечего врать, что целитель велел ни с кем не говорить и никого не пускать. Не нужна ты ему.

Альмод покачал головой. Лин знала своих соседей куда лучше него.

Год назад, объявившись в городе, он просто собирался пройти из конца в конец, стучась в двери домов, вокруг которых было чисто — по его меркам, а не меркам местных — и спрашивая, не возьмет ли кто на постой. Дом Лин был третьим, и она согласилась, спросив лишь, не помешает ли господину ребенок. Ребенок ему мешал не больше, чем домашний кот: бегает что-то у хозяйской юбки, лепечет, а раскапризничается — так можно и усыпить, мать только благодарна будет.

Женщина жила одна, но нее не напугало, что он мог потребовать не только угла, но и согретой постели. То ли отчаянно нуждалась в деньгах, то ли рассудила, что лучше пусть один, чем весь город — голодных мужчин в Мирном полно, а без мужа и родни заступиться вовсе некому.

Но за все то время, что Альмод у нее прожил, Лин ни взглядом, ни жестом не попыталась его соблазнить. Или и правда до сих пор по мужу тосковала, или хватило ума понять, что ему интересны совсем другие женщины.

— Год нужна не была, а теперь и подавно. Ровню нашел. А ты все надеешься и облизываешься, дура. Так что не ломайся.

— Уйди. Разбудишь…

— Да срать я хотел. Надоело кругами бегать.

Лин ахнула. Ждать, чем это кончится, Альмод не стал, плетением вытащил незадачливого ухажера. Тот разразился непотребной бранью. Пьяный балбес.

Лин выскочила из шалаша, держа на руках ребенка. Лица его не было видно, только слипшиеся от пота волосенки и край посиневшего уха. Надо посмотреть на него поближе. вот только разберется с этим…

— Господин целитель, я не… Я говорила…

Мужчина попытался вырваться, но сгустившийся вокруг тела воздух держал крепко. Пьяный снова выругался, скучно и предсказуемо, досталось и Лин, и самому Альмоду, который тут взялся приличным людям приказывать, куда ходить, а куда нет.

Альмод молча смотрел. Внутри все сильнее разгорался гнев. Не на старателя — это ничтожество не вызывало в нем ничего, кроме брезгливости. На весь мерзкий городишко. На бестолковых людишек, которые не в состоянии выполнить простой приказ — ради собственного же блага, между прочим. На Харальда, который сперва недоглядел за огнем в собственном доме, а теперь боялся вызвать недовольство выживших, хотя они все равно будут недовольны, люди всегда недовольны, сколько им ни дай.

Да какого демона он вообще пытался что-то для них сделать? Пусть хоть все передохнут, туда и дорога.

Взгляд у него, видимо, стал совсем нехорошим, потому что пьяный мигом протрезвел, красная морда сменила цвет на серо-синий. Линн расплакалась, повторяя, что она просила, правда, просила.

Альмод перевел взгляд с пропойцы на нее.

— Этот тип тебе чем-нибудь дорог?

Глава 10

— Ничего не было, господин целитель! — всхлипнула Линн.

— Да мне плевать, с кем ты и как. Я спрашиваю, это существо тебе дорого? Или просто один из тех, кто не прочь поживиться там, где отпор дать некому?

Линн замотала головой. Как хочешь, так и понимай.

— Он. Тебе. Нужен? — медленно повторил Альмод, начиная звереть.

— Господин целитель, отпустите! — взвыл мужик.

Линн снова мотнула головой.

— В ноги пал бы, если бы мог, — продолжал пьяный. — Никогда больше…

— Это точно, — сказал Альмод, останавливая ему сердце. — Никогда больше.

На честь прачки ему было плевать, на сплетни в свой адрес тоже, но чтобы какой-то пустой пропойца крыл его в лицо непотребными словами?

Он распустил плетение, сгущавшее воздух. Тело осело мешком, хрипя и дергаясь, на штанах расплылось мокрое пятно. Линн взвизгнула не своим голосом и все-таки упала в обморок, выронив ребенка.

Альмод, метнувшись, едва успел подхватить малыша. Кто-то завопил, но Альмоду было не до того. Ребенок не кричал. Беззвучно дернулся, словно пытаясь зайтись кашлем, ухватил ртом воздух, снова и снова, губы казались уже не синими, а почти черными.

— И ребенка сейчас убьет, нелюдь! — заверещал женский голос. — Мужика убил, и хозяйку евойную, а теперь и дитя… Вон, задыхается.

Альмод выругался вслух, оправдываться было некогда. Плюхнулся на землю, скрестив ноги, уложил малыша поперек колен, торопливо стаскивая курточку и рубашонку. Грудь ребенка судорожно вздымалась, и с каждым движением словно проваливались промежутки между ребрами и ямки над ключицами. Альмод сунулся в сумку, вытряхнув рядом с собой обрезки перьев. А так надеялся, что не пригодятся… Оглядевшись, притянул из шалаша свой нож.

— Зарежет, как пить дать зарежет! — причитал тот же голос. — Да что ж это деется!

Альмод ухватил нож за самый кончик, точно перо. Подвинул ребенка так, чтобы голова запрокинулась, левой рукой прощупывая хрящи гортани. Творец милосердный, до чего же все мелкое!

— Да что ж вы смотрите, мужики! При всем честном народе нечисти жертву приносит!

Альмод не глядя отшвырнул кликушу: копаться в разуме — впрочем, он здорово сомневался, что у бабы вообще есть разум — было некогда. Визг взвился до нечеловеческой высоты и стих. Что-то зазвенело — кажется, опрокинулся котелок.

Нащупав нужный хрящик, Альмод воткнул в него самый кончик ножа.

Кто-то помянул Творца, кто-то демонов, кто-то рванулся к нему. Альмод поднял голову, рявкнул:

— Прочь!

Люди шарахнулись, точно испуганные лошади, тот, что оказался ближе остальных, так отчаянно кинулся назад, что потерял равновесие.

— Первого, кто сделает хоть шаг ко мне, убью, — предупредил Альмод.

Вставил стержень пера в рану, еще одно перо. Третье? Нет, некуда.

Кто-то шевельнулся. Альмод уронил на него галлон воды. Мужик скорчился, воя в ужасе. На краю поля зрения кто-то понесся прочь.

Ребенок не дышал. Альмод выругался, подтолкнул почти угасшее сердце. Дернулись ребра, раздвигаясь, засвистел воздух, проходя сквозь перья.

Альмод на миг прикрыл глаза. Снова потянулся к нитям. Заколебался. Может быть, стоит убрать пленки тем же плетением, которым он убивал попавших в тело тварей, а потом вычищал вызванное ими омертвение? Сумеет ли он плести настолько точно? Одно дело — поймать довольно крупную, в четверть дюйма диаметром, тварь, другое — осторожно пройтись по самой поверхности оболочек дыхательных путей. До чего же все маленькое, просвет под голосовыми связками меньше пятой части дюйма, и это без поправки на отек. Зачем Творец вообще создал детей? Пусть бы все появлялись на свет уже взрослыми! Было бы куда меньше хлопот.

Он снял отек; поколебавшись еще полмига, все же решил рискнуть, хотя бы убрать дрянь по самому центру просвета, чтобы было куда дышать. Стиснул зубы. Полминуты, пусть Творец даст ему полминуты, во время которой ни один болван не попытается «спасти» ребенка! Потом будет проще — запустить восстановление там, где сейчас остались омертвевшие от заразы ткани, выровнять ритм сердца. Полминуты — и только бы не промахнуться! Ловить тварей в груди Нел и то было не так сложно.

Он не промахнулся. Поняв, что получилось, на миг обмяк, едва не выпустив ребенка. Поднял взгляд — с полдюжины мужчин, собравшись полукругом ярдах в трех, таращились на него, кто с ужасом, кто с ненавистью. А с другого края лагеря сюда летела толпа, а впереди — одаренные-телохранители Харальда.

Ну конечно, как же без них. Многое ли успели увидеть? Вроде не должны были.

Он напрягся, ожидая, что совьются плетения — то ли выхватывая у него ребенка, то ли останавливая сердце самому Альмоду, а то и все вместе, но ничего не произошло.

Ивар замедлился, за ним остановились остальные. Плечом раздвинул людей. Окинул взглядом Альмода, окровавленное горло ребенка с торчащими из него трубками перьев. Едва заметно качнул головой — дескать, ну и наделал ты шума. Альмод усмехнулся, снова склонился над малышом. Так, значит, запустить ускоренное восстановление тканей…

— Пошли отсюда, — рыкнул Ивар. — Все.

— Но как же… — пролепетал кто-то.

— Бар-р-раны безмозглые, чуть не натворили дел. Меня напугали, целителя обидели. Молитесь теперь, чтобы он зла помнить не стал.

Альмод усмехнулся, не отрываясь от плетений.

— Помнить не стану. Запишу. Всех поименно.

Прокашлялся: в горле пересохло.

Ивар оглянулся, махнул рукой, подзывая пустых охранников Харальда. Снова посмотрел на сгрудившихся людей.

— Кто первый завопил «убивают»?

Народ забормотал, расступился, оборачиваясь в сторону бабы, что, кряхтя, пыталась сесть и потирала ушибленный затылок. Прочная черепушка.

— Она?

Остальные закивали прежде, чем Альмод подтвердил.

— Эту взять, и десяток плетей. Остальные — пошли прочь.

— Милостивец, пожалей, — заголосила та. — Он же Бруни убил, и Линн убил, и ребенка…

— Двадцать плетей, — отрезал Ивар. — Ребенок жив…

Словно подтверждая это, малыш, до того лежавший тряпочкой на коленях Альмода, заворочался, махнув рукой, хлопнул его по лицу. Альмод рассмеялся, перехватив ручонки, которые потянулись к шее — разрез явно беспокоил ребенка. Оборвал смех, поняв, что еще немного — и не сможет остановиться. Вздохнул, чувствуя, как в груди развязывается узел из ярости и страха — не за себя. Найдись среди старателей чуть более отчаянные, он и в самом деле начал бы убивать. И ребенок бы все-таки задохнулся, потому что разорваться не получилось бы.

Он усыпил малыша, чтобы не тянулся к ране. Ткани вокруг очинов пера собрались, срастаясь, прочно удерживая трубки. Но все равно надо будет подшить, чтобы никто случайно не выдернул, пока в них не пропадет нужда. Интересно, в лагере есть у кого-нибудь игла и нитки?

— И женщина жива, просто в обмороке, — продолжал Ивар.

Альмод разглядел диагностическое плетение. Чисто работает, школа Лейва, у него даже боевики исцеляющие плетения знали лучше иных столичных выпускников-целителей.

— Так что вон с глаз моих. — Ивар оглянулся. — Пока всерьез не разозлился.

Толпа исчезла.

— Мужика за что приложил? — спросил Ивар, в упор глядя на Альмода.

— Будет еще всякий пьяный скот на мою мать грязь лить.

Ивар кивнул. Шагнул ближе, но Альмод мотнул головой.

— Не подходи. Я-то уже болел.

— Поздно. Портной, который обшивал Харальда, слег. Не поручусь, что то же самое, но очень похоже. Жар, слабость, отек шеи… пленок пока нет.

— Он приносил ей несколько отрезов шерсти постирать, — сказал Альмод. — Неделю назад. Тонкая, дорогая, такую здесь не ткут.

Говорили, у возка колесо отлетело, и половина товара оказалась в грязи. Портной выторговал за хорошую цену. Линн, получив заказ, бросила сверток в угол, пока занимаясь другими. День ткань пролежала на полу, и там же играл ребенок…

— Меня как раз от него сорвали, — продолжил Ивар. — Так что поздно. Но, думаю, обойдется. Я отродясь ничем не болел. Даже оспа тогда мимо прошла.

Он обернулся к Эйвару.

— Найди кого-нибудь, мертвого оттащить. И сожги.

Присел над Линн, похлопал ее по щеке. Альмод мысленно хмыкнул, заметив, как затягиваются трещины на руках женщины. Жалостливый, ишь ты.

Линн слабо вскрикнула, глядя на окровавленного ребенка, обмякшего на руках Альмода.

— Живой, — сказал он. — Найдешь, чем запеленать? Крепко, как младенца, чтобы не дергался и себе не навредил?

Она мотнула головой, всхлипнула.

— Я пошлю кого-нибудь, чтобы нашли, — сказал Ивар. — Любая ткань сгодится?

Альмод кивнул. Завернул ребенка в шаль Линн, отдал ей, наказав не будить, не трогать, а если проснется раньше, чем он вернется с тканью и нитками, держать руки и недавать выдернуть трубку для дыхания. Обещать, что все будет хорошо, не стал, он никогда не обещал то, чего не мог точно исполнить.

Она кивала, сбивчиво лепеча благодарности. Альмод не слушал.

— Ребенок твой? — негромко спросил Ивар, когда они отошли от шалаша.

Альмод усмехнулся.

— Еще не все сплетни собрал?

Ивар помолчал.

— Извини.

Альмод пожал плечами.

Ивар снова оглянулся.

— Надо бы ей хоть землянку выкопать.

Альмод пристально посмотрел на него, чуть приподняв бровь. Ивар отвернулся, добавив:

— Нехорошо, когда больной ребенок — в шалаше. Да и народа меньше шляться будет, если кого-то у двери поставить.

— А хозяин твой не прогневается, что ты посторонними… — начал было Альмод.

Его оборвал отчаянный визг. Оказывается, подручные Харальда уже приволокли откуда-то скамью, растянули на ней кликушу и начали экзекуцию. Как водится, кругом собрался народ, не желая пропустить дармового развлечения. Альмод поморщился.

— Надо было ее просто убить. Все равно ума не прибавится.

***

Закончив возиться с ребенком, Альмод решил, что устал от людей. Постоянно сидеть над больным смысла нет, правильнее вернуться вечером, проверить, как дела, и подновить плетения. Заодно он осмотрит портного и других, к кому позовут — теперь заразу не сдержать. Зайдет к Рагне, раз уж обещал. Но все это вечером.

А пока — в лес, к себе. Забрать из дупла мешок с вещами, чтобы в одной одежде не ходить из лагеря в город, не разносить заразу. Отдохнуть от людей, переодеться и вымыться. И хорошо бы Нелл уже убралась оттуда. Интересно, куда ее понесет? В столицу, в ставку ордена? Или все же решит не возвращаться к чистильщикам и пойдет сперва в Мирный? Если туда — как долго она будет носиться с мыслями о мести? Сам он не успокоился бы, пока не отплатил сполна, даже зная, что соратник — или соратница — нарвался первым. Особенно, если бы речь шла не просто о соратнице. В самом ли деле Гейр был для Нел только другом?

Альмод выругался — оказывается, образ мыслей местных кумушек заразен. Какое ему дело, спала ли с Гейром эта девчонка? У него пока есть с кем развлечься, и больше ничего не надо. Повторять ошибку, снова к кому-то привязываясь, он не собирался. Одного раза хватило.

А эта… Сгинет с глаз долой — туда и дорога. Вернется мстить — умрет. Если он не дал себя убить бывшему соратнику, то едва знакомой девице и подавно не позволит. И не о чем тут думать. И без того жалостлив стал сверх меры.

Нел в землянке не оказалось, и Альмод сам не понял, радуется он или жалеет. Ничего лишнего она с собой не взяла: в сундуке не хватало штанов и дублета, помимо той рубахи, что Альмод ей отдал; само собой, исчезли меч и нож Нел, да те деньги, что он выложил на стол. Кажется, катушка ниток стала меньше и игла была воткнута не так, как он оставлял, а все остальное на месте. Гордячка.

До вечера было еще далеко, но Альмод чувствовал себя совершенно выжатым. Вроде особо не напрягался, устать вовсе не с чего, но первое, что он сделал — если это можно так назвать — растянулся на земле у землянки и замер, глядя, как колышутся ветки сосен и мелькают сквозь них ярко-синие кусочки неба. Никаких людей. Никаких воплей — только шорох ветра, сорочий стрекот да воркование горлицы.

Он не знал, сколько пролежал так, то проваливаясь в дрему, то размышляя обо всяких глупостях. Например, о том, что понял, почему все святые отшельники рано или поздно уходили в безлюдные пустыни или глухие леса. Глупость людская даже святого выведет из себя до такой степени, что и в самом деле согласишься жрать всякие корешки и акрид, саранчу то есть, лишь бы никого не видеть. Хотя сам Альмод предпочел бы съесть что-нибудь посущественней. Скажем… Он усмехнулся, услышав характерные треск и хлопанье крыльев. Надо же, почти вечер. Глухари выбрались на токовище. Здоров же он поваляться! Значит, вымоется в трактире, а пока стоит добыть еду.

Пройти предстояло не больше четверти лиги — к прогалине в глубине леса. Там было болотце, которое к лету почти высохнет. Но сейчас около него собрались дюжины две птиц, задрали головы, распахнули черные крылья и выпятили грудь, переливающуюся изумрудным. Альмода они не заметили — не до бескрылых тут, когда надо явить себя во всей красе. Он, впрочем, не собирался мешать птицам. Кому-то не повезет…

Приглядев навскидку двух самых жирных самцов, он остановил им сердце и притянул тушки плетением. Остальные глухари продолжали токовать. Альмод усмехнулся. Вот так вот. Красуешься, перья распускаешь перед девчонкой… а тебя просто сожрут, и никто не заметит.

Птички оказались увесистыми — не меньше стоуна каждая, так что поначалу Альмод шел к землянке не торопясь. Одного глухаря он собирался отдать Рауду, пусть ощиплет, приготовит и подаст, когда он пригласит Рагну поужинать. Жаль, вина хорошего не достать, местные предпочитали пиво.

Второго — Линн, ей теперь еды добыть негде, а глухаря хватит на несколько дней. Может быть, даже перо на что-то сгодится, на подушку, к примеру, хотя, наверное, одной птицы мало. Альмоду никогда не приходило в голову взвешивать, сколько пера и пуха остается с одной птицы.

Он глянул вверх — солнце уже не светило сквозь верхушки, и под кронами начинало темнеть. До сумерек и тем более ночи было еще долго, но все-таки мешкать больше не стоило. Альмод прибавил шагу. До прогалины, где стояла землянка, оставалось совсем немного.Забрать вещи, найти какую-нибудь палку, подвесить к ней тушки, чтобы не обе руки заняты были, — и в город. Заглянуть в трактир, потом в лагерь, потом снова в трактир, потребовав комнату и бадью, — воды сам добудет, и нагреет тоже сам, а после можно и с Рагной поговорить о делах, и не только о делах, и не только поговорить…

Удивительно вовремя она подвернулась, не будь он с утра… с обеда, если точнее, в таком благодушном настроении, сегодня в лагере одним трупом дело бы не ограничилось. Не то чтобы Альмода сильно это беспокоило — в конце концов, вечную жизнь даже слуги Творца обещают лишь в посмертии, а некоторым пустым и вовсе не стоило коптить небо. Но так можно и заиграться, настроив против себя всех выживших. А против взбесившейся толпы и чистильщик в одиночку не устоит. Особенно если с этой толпой против него выйдут двое одаренных… очень сильных одаренных…

Додумать он не успел, замер, выйдя на прогалину у землянки. Дверь была открыта, а сам Альмод прекрасно помнил, что запер ее на засов снаружи. Конечно, сюда могло занести кого-то из пришлых охотников. В суровых местах вроде окрестностей Мирного в лесу все общее, и не раз зимой он обнаруживал, что в землянке кто-то побывал. Впрочем, незваные гости обычно вели себя вежливо и не забывали нарубить дров взамен сожженных, а то и подвешивали к потолку над очагом кусок мяса или добытую птицу — в качестве компенсации за съеденную крупу.

Так что поначалу Альмод не слишком всполошился. Аккуратно сложил на землю добычу, двинулся к землянке — осторожно, но не торопясь тянуться к плетениям или хвататься за меч.

Тот, внутри, словно почуял. Выскочил из-за двери. Альмод успел заметить перемазанное грязью лицо — не узнать, если отмоешь — грязные, непонятного цвета патлы и куртку, какие носили местные охотники. Совершенно чистую, между прочим. И прежде, чем Альмод его окликнул, чужак рванул прочь.

Альмод бросил вслед плетение, намереваясь сбить с ног, но парень в последний миг метнулся в сторону, как будто знал, куда должен прийтись удар. Может, он и вовсе ни в чем не был повинен и удирал просто со страха, и вообще стоило бы его расспросить — но Альмод, разозленный первой неудачей, швырнул в него пламя. И опять в последний миг человек споткнулся — огонь прошел поверху — и, ловко перекатившись, исчез за деревьями.

Везунчик или одаренный, не желающий показывать свой дар? Альмод бросился следом.

Глава 11

Бегал парень что надо и будто специально выбирал самый сложный путь — перелетал поваленные бревна, подныривал под наклонившиеся деревья, съезжал по прелой прошлогодней листве на дно оврагов. Словно глаза у него на ногах были — на что хорошо Альмод изучил этот лес, не осмелился бы так бежать. А тут пришлось, и чем дальше, тем сильнее он отставал. Несколько раз едва не остался без глаз, в последний момент пригнув голову перед низкой веткой — парень здорово уступал ему в росте. Чуть не влетел лбом в подгнившую у корней, перегородившую поляну сосну. Запутался в колючих кустах, которые убегавший, казалось, миновал не заметив. И, наконец, умудрился прозевать здоровую сухую ветку — или та сама прыгнула ему под ногу, хотя плетений он не увидел, а, может, не успел увидеть, и кубарем слетел в овраг. Только вколоченная с детства воинская выучка уберегла его от того, чтобы свернуть шею — сумел сгруппироваться и перекатиться, гася скорость, и чудом вовремя свернул в сторону, иначе влетел бы со всей дури в огромный пень.

Когда он, поминая всех демонов разом, поднялся, беглеца и след простыл. Альмод, тяжело дыша, посмотрел туда, где уже не шевелились ветки, сил не осталось, даже чтобы выругаться. Потащился обратно, внимательно глядя по сторонам. Еще не хватало заблудиться.

Добредя до землянки, он спугнул лиса, уже примеривающегося к глухарю, убивать не стал — все равно мех сейчас никуда не годится. Занес птиц в землянку. Огляделся. Сундук открыт и в нем кто-то копался — вещи брошены второпях. Значит, не охотник. Да охотник и не стал бы удирать. Извинился бы за беспокойство, попросил ночлега. Альмод не отказал бы — когда добирались из вовсе несусветной глуши к почтовой станции, пару раз им с отрядом доводилось ночевать зимой в таких же «ничейных» заимках посреди леса. Тогда они, уходя, оставляли дрова взамен сожженных и подвешивали к перекладинам потолка то мешочек с крупой, то узелок с сухарями. Зимой в лесу и чистильщикам несладко.

Не охотник. Кто-то из местных случайно набрел, а узнав Альмода, удрал, испугавшись, как бы известный дурным нравом целитель не счел вором и не пришиб? Альмод прикрыл глаза, припоминая утренний путь по лагерю у ворот — не мелькала ли подобная куртка? Быстро оставил эту идею — местное сукно красили как раз в такие неброские серо-коричневые цвета. Еловой корой или лишайником. В лесу не видно, если охотиться. Немарко, опять же. А хорошо ли сукно и как пошито, он разглядеть не успел. Запомнил только, что одежда чистая, и заплаты в глаза не бросались, значит, новая — и все. Так что, может, и местный.

И, может, не случайно набрел, а каким-то образом выведал у деревенского дурачка. Зря Альмод был так уверен, что тот не разболтает, он мог ведь проводить и показать. И если в хорошие времена никому не вздумалось бы у него красть — кто поймет этих одаренных, вдруг могут свою вещь выследить хитрыми способами, простым людям недоступными — то теперь многим и вовсе нечего терять.

Только почему тогда незваный гость не прихватил валявшуюся на лавке сумку? Там лежал изрядно набитый кошель. Альмод сунулся внутрь, выругался — в сумке тоже кто-то копался. Вещи были запихнуты обратно одним комом. Как будто сначала их аккуратно выложили на лавку, собираясь так же аккуратно вернуть обратно, а услышав его — он ведь вовсе не скрывался, там ветка хрустнет, там комара на щеке прихлопнет — сунули обратно как есть и удрали. Не взяв ни серебра, ни золота из кошеля. За медь Альмод поручиться не мог, медь он не пересчитывал, как и осьмушки рубленых серебряков.

Слишком осторожный воришка, понимающий, что внезапное богатство выдаст его с головой?

Или вовсе не воришка? Не просто же так морду грязью вымазал. Боялся, что Альмод узнает? Или сам хорошо его знал?

Могли ли чистильщики оставить без внимания потерю трех отрядов? Могли ли они вместо того, чтобы явиться в город, угрожая плетениями и сверкая брошью — переливчатым пламенем, символом ордена — просто затаиться где-то в округе и наблюдать исподтишка, разбираясь, что случилось? Непохоже на Астрид. Да и, сколько помнил Альмод, орден всегда брал силой и наглостью, а не хитроумными тайными операциями. Против кого интриги плести — против тварей, что ли?

Конечно, орден мог измениться, год — большой срок. Конечно, трое одаренных могли появиться в Мирном вовсе не случайно. Говоря начистоту, Альмод нутром чуял подвох — не бывает таких совпадений. То много лет ни одного одаренного — нанимать Вагни и Стейна Харальд ездил сам на большую землю — а потом сразу трое. Четверо, если считать Нел. Пятеро, если Альмод снова не возомнил невесть что, и беглеца уберег дар, а не везение. Он поморщился. Каждый раз, когда Альмод переставал доверять чутью и слушал тех, кто утверждал, что он просто мнительный тип, которому всюду чудятся заговоры, дело оборачивалось плохо.

Но если это чистильщики, почему всех их Альмод видит в первый раз? Ведь из тех, кто сражался с тварями, ему были знакомы почти все. И Гейр узнал его мигом. Случайно прислали тех, кто в ордене меньше года? Еще одна нелепость. Командир должен был проходить дольше, и, значит, Альмод бы его знал. Специально прислали незнакомцев? Еще более нелепо. Он сам понятия не имел, куда отправится, чудом выжив. И следов не оставлял. Конечно, когда в Мирном вдруг появился целитель, по округе пошли слухи и могли разойтись довольно далеко. Но в ордене он прославился вовсе не как искусный лекарь. И как бы высоко он о себе ни мнил, едва ли слухи доползли до столицы, и там по невнятному упоминанию узнали беглого командира.

Альмод тоскливо выругался — казалось, он пытается наощупь собрать разноцветную церковную мозаику. Во всем происходящем не было ни смысла, ни цели — начиная с гибели в огне двух отрядов и заканчивая незнакомцем, копавшимся в его вещах, но ничего не укравшим.

Альмод выбросил домыслы из головы, казалось, еще немного бесплодных размышлений, и он вовсе перестанет соображать. Закинул за плечи сумку, перекинул через палку связанных за лапы глухарей и двинулся в Мирный.

У ворот города он столкнулся с Иваром — для разнообразия тот шел один. Альмод хотел было пройти мимо, но Ивар заступил дорогу.

— Продай птицу.

— Самому нужны, — буркнул Альмод, снова пытаясь его обойти.

Повода затевать новую драку вроде пока не было, да и днем Ивар показал себя человеком неглупым. Если б не та, первая стычка, им бы и вовсе нечего было делить.

— Лопнешь ведь. — Ивар снова оказался у него на пути. — Долго все равно не пролежит, слишком тепло стало. А я дам больше, чем Рауд.

Весна и в самом деле была слишком теплой, даже жаркой — в прошлом году к этому времени снег едва сошел, а уж о том, чтобы ночевать на улице без костра, и речи не велось.

— Крапивой с углем обложу.

— Правда, продай, — упорствовал Ивар. — Мне не для себя.

Альмод приподнял бровь.

— В городе людям жрать нечего. — Ивар поморщился. — Рауд заламывает столько, будто на золоте кормит. И Харальд перестал еду раздавать, говорит, для своих едва хватает. Окрестные фермеры тоже не дураки, за прошлогоднюю морковь дерут больше, чем в предзимье за свинину просили. А потом придут жаловаться на грабежи…

А сам трактирщик откуда еду берет? Погреб-то не бесконечен. Снарядил кого за толику малую в лес?

— Тебе-то откуда знать, сколько тогда за свинину просили? — хмыкнул Альмод. Добавил: — В городе две трети — здоровые мужики. Если такой сдохнет с голода, когда и охота, и рыба, и грибы пошли — сам виноват.

К слову, насчет грибов надо подумать. Трутовик Альмод видел, и рядовка наверняка уже есть, чесночник… Не одной же дичью жить. Он хмыкнул про себя — отец при одной мысли о грибах пришел бы в ужас. То, что растет на земле — для простонародья, низкое — низким. Благородным — то, что на деревьях. Ну, и дичь, само собой. Впрочем, отца многое бы в жизни сына привело в ужас, чего уж теперь. А еды в Мирном действительно мало. Когда слухи о пожаре дойдут до Кривого озера, там мигом найдутся желающие подороже сбыть прошлогодние овощи и зерно. Может, уже нашлись, но пока еще доберутся…

— А кроме мужиков? Женщины, дети…

— Женщины или женщина? — ухмыльнулся Альмод. Не одному Ивару быть бестактным.

— Тебе что за дело?

Слишком уж безразличное у него стало лицо. Занятно…

— В последний раз спрашиваю, продашь?

Альмод кивнул. Если он правильно понял, Линн голодной не останется. А если ошибся… Что ж, он не подряжался спасать всех малых сих. И так сделал немало.

Он отвязал птицу, снова поднял бровь, когда Ивар сунул ему полновесный серебряк — до пожара на это можно было недели две кормиться в таверне, ни в чем себе не отказывая. Насколько цены взлетели, или Ивар пытается пыль в глаза пустить? Вроде непохоже на него.

Альмод положил себе приглядеться, сколько Рауд теперь просит за еду, и если перегибает палку,доходчиво объяснить, что следует поумерить жадность. Доведенный до отчаяния народ может и погром учинить, а Рауд — не Харальд, одаренные охранники ему не по карману. Он только паре крепких парней-вышибал платил, эти толпу не удержат. Не то чтобы самому Альмоду было дело до творящегося в городе: станет совсем туго, подхватит сумку и деньги да выплетет переход… так и не решил куда. Но смотреть на чужую глупость не хотелось.

— Да, еще, — окликнул его Ивар, когда Альмод уже шагнул в ворота. — Чуть не забыл: я Линн маковой настойки оставил. Для малыша. Так что придешь смотреть, не удивляйся. Это не от болезни.

— Она лишнего не накапает? — нахмурился Альмод.

— Нет, я объяснил. Она понятливая. Страшно ему связанному лежать, плакал, никак угомониться не мог.

Очень хотелось спросить, зачем Ивару маковая настойка — не похож он на того, кто бессонницей мается. И племянник его не похож.

Он кивнул, давая понять, что принял к сведению. Отчитывать за то, что влез в лечение, не стал — плетениям лекарства не помеха. А что Линн Ивару глянулась — ничего удивительного, она и сейчас, изможденная и перепуганная, была бы хороша, одень ее как следует. И ребенок есть, значит, не бесплодна, а Ивар не скрывал, что задумался о детях. Что ж, одной заботой будет меньше, когда — если — ребенок начнет поправляться. Если только Линн и Ивару не откажет. Но с этим пусть он сам разбирается.

***

К мясному духу в трактире добавился запах вареного гороха и жареных грибов. Значит, снарядил Рауд людей в лес. Посетителей за столами было куда меньше, чем обычно в это время — похоже, все, кто мог, разъехались по своим участкам. Там и еды добыть проще, и вдруг удача улыбнется, получится разбогатеть и уехать из городишка… наверняка уже поговаривают, что Мирный проклят.

Альмод на миг задумался, почему он сам до сих пор отсюда не убрался. Все время что-то мешало. Вот и сейчас — надо ребенка Линн на ноги поставить, раз уж взялся.

А потом наверняка подвернется еще какой болящий, и снова не захочется бросать недоделанное. Так что его тут держит? Стареет, шевелиться лень?

Или просто ждет, когда по его душу явятся разъяренные чистильщики? Чтобы объясниться раз и навсегда? Так понятно, чем такое объяснение кончится. Или ему просто надоело прятаться?

Он мотнул головой — нечего стоять столбом в дверях трактира. И думать о таких вещах лучше в одиночестве. Прошел к стойке, бросив на нее глухаря, договорился с Раудом о еде и комнате — тот расплылся в радушной улыбке, дескать, живите, господин целитель, сколько хотите, нет-нет, никаких денег, я добро помню — но Альмод видел, что трактирщик не слишком ему рад. Еще бы, когда можно за комнату содрать, да не с одного, а пустить туда столько постояльцев, что только на полу вповалку спать поместятся. Дескать, все лучше, чем в шалаше и, тем более, — под открытым небом. Ничего, перетерпит. Рауд и раньше был не беден, а теперь и вовсе озолотится.

Хозяин отослал птицу на кухню с указаниями, взял свечу, чтобы самому проводить дорогого гостя в отведенную комнату, но замешкался, глядя куда-то за плечо Альмоду.

Он обернулся и нос к носу столкнулся с Нел.

— Явился, надо же, — сказала она вместо приветствия. — А я уже думала, что сбежал. Заждалась прямо.

Девушка пошатнулась.

Альмод помахал ладонью перед носом, нарочито скривился — Нел была пьяна. Настолько пьяна, что, казалось, прямо сейчас ноги подогнутся, она осядет на пол и тут же захрапит. Дублет — Альмода, между прочим, дублет, только ушитый на тонкую девичью фигуру, (когда успела?) — полурасстегнут, перстень одаренной не на пальце, а болтается в вырезе на шнурке. Велик, наверное, стал… Ключицы, вон, торчат так, словно вот-вот кожу прорвут. Ничего, отъестся. Если до того опять не влезет в какие-нибудь неприятности, похоже, она прекрасно умела их находить на свою, гм, голову.

— Не извольте беспокоиться, господин целитель, — залепетал за спиной Рауд. — Недоглядел, виноват. Я сейчас…

Он выбрался из-за стойки, заворковал, успокаивающе.

— Пойдемте, госпожа, я провожу вас за стол и принесу еще пива. И достану моченых яблок, с прошлого года, хозяйке моей отлично удались, отведайте.

Он попытался взять Нел под локоть, но та резко выдернула руку, едва не заехав хозяину по лицу.

— Не лезь, когда не просят!

Рауд вопросительно посмотрелна Альмода, перевел взгляд на напрягшихся работников. Альмод едва заметно качнул головой: пустым с ней не совладать. Трактирщик понятливо отступил на шаг.

— Иди проспись, — резко сказал Альмод. — Смотреть противно.

— Надо же!— Она пьяно рассмеялась. — Ты же так кичился, что небрезгливый… Как ты там сказал… «по локоть в крови и дерьме»… Это значит, не противно. Значит, и меня потерпишь.

Она покачнулась.

— Так, а зачем, собственно, я тебя ждала… А, вот. Скажи, а остальных тоже ты? Ф-фух — и нету.

Она подняла ладонь характерным жестом. Альмод рванул нити — едва успел прежде, чем она закончила выплетать огонь. А хороша девчонка, даже пьяная плетет быстро и точно, залюбуешься. Посмотреть бы на трезвую. Но сейчас ее надо было побыстрее заткнуть — народ начал присматриваться да прислушиваться. Если ее пьяные бредни кто-то примет всерьез, может худо обернуться.

Не была бы чистильщицей — усыпил бы, и вся недолга. Вот ведь, подобрал на свою голову, возись теперь.

Он попытался сплести воду над ее головой, чтобы охолонула слегка, но Нел порвала нити, он попробовал снова — и снова не вышло. Хороша, ох, как хороша…

— А ведь я сначала подумала, что на тебя возвели напраслину. Что не мог такой, как ты, убить Первого… А потом… — Она сухо всхлипнула. — Потом даже Гейра почти простила — нет, ну правда, никто бы не стал просто стоять… — Голос едва не сорвался. — Стоять и ждать, пока его зарубят. Пришла поговорить… дура. А ты…

— Проспись, — перебил Альмод.

Так вот чего она напилась. Мало было ее отряда, мало Гейра, теперь Нел узнала, что еще семь человек из тех, кто всегда был рядом, разом погибли страшной смертью, и не в бою с тварями, а просто так, по чьей-то глупости, а то и вовсе по пьяни.

Для Альмода орден был тюрьмой — или ему так казалось, — но для многих действительно становился семьей. Далеко не все одаренные могли похвастаться тем, что знают мать, об отце или братьях-сестрах и вовсе говорить нечего. Да и среди тех, кто мать помнил, много было таких, кого продавали университету и вычеркивали из жизни. Отрезанный ломоть, все равно не станет землю пахать. А появится в родных краях — еще и кланяться придется… И если Нел из тех, кому ставка ордена и в самом деле стала домом, понятно, с чего вдруг она так непотребно напилась. Вот только почему ей втемяшилось, что он убил и остальных? Надо бы порасспросить. Когда она в состоянии будет связно мыслить, и подальше от чужих ушей.

— Протрезвеешь — поговорим нормально, обещаю. — Сказал он как можно мягче.

— Ничего. Я недостаточно пьяна, чтобы снова тебе поверить. А сказать все, что хочу, смогу и так.

Она вытянулась в струнку, голос мигом стал трезвым, взгляд полыхнул ненавистью.

— Я, Нел, прозв…

Договорить Альмод не дал — ударил. Под дых. Всерьез, как бил бы мужчину.

Глава 12

Ударил, чтобы заткнуть. Слишком хорошо понимая, что сейчас услышит.

«Я, Нел, прозванная… »

Да плевать, как именно, Меченая, скорее всего, у людей не слишком богатое воображение…

«… говорю, что ты убил моего друга Гейра и моих друзей…»

Кто ж там был в этих двух отрядах? Магни, а остальные? Не разглядывал, не до того было. Магни дружил с Ульваром и потому один его голос вызвал из небытия тени, которые не стоило вспоминать. Альмод и не стал вспоминать, загнав их в те глубины разума, где до поры до времени дремлют ночные кошмары. А сейчас выплыло. Самого скрутило так, что дышать стало нечем и заныли стиснутые челюсти.

«… и готова доказать это своим даром и своим мечом…»

Отточенная поколениями форма вызова на поединок, от которого не отказаться, если осталась хоть капля достоинства. И у Нел хватило бы пьяного куража закончить необратимым.

«…чтобы лишь один из нас двоих остался жить».

Поединок до смерти. С пьяной, обезумевшей от горя девчонкой… Альмод не считал себя средоточием всех добродетелей, но до такого он еще не опускался.

«… И пусть Творец будет на стороне правого».

Он не знал, на чьей стороне будет Творец на этот раз, и не хотел узнавать. И, значит, девчонку следовало заткнуть до того, как прозвучат роковые слова.

А может, потому он ударил, что у самого на душе кошки скребли? Здоровые лесные кошки, что могут загрызть и человека.

Как звали тех семерых, что остались в сгоревшем дотла особняке Харальда? Альмод не спросил по свежим следам. А сейчас, наверное, и не у кого. Нел чистильщиков, пришедших на подмогу, даже не видела, не в том она была состоянии, чтобы разглядывать. Хотя… Отряд Магни и отряд Гейра. Альмод узнает. И помянет, как подобает. Вот только приведет в чувство эту…

Нел явно не ожидала удара, сложилась, задохнувшись. Альмод плетением отшвырнул ее к задней двери — она и сейчас, не до конца опомнившись, потянулась к нитям, но он закончил плетение. Сползла по двери, тряся головой. Выдохнула.

— …прозванная Бешеной, говорю…

Альмод накинул плетение, заглушающее звук, метнулся к двери. Нел рванула нити — он удержал. Бросил трактирщику:

— Дверь за нами на засов, и чтобы никто носа не казал, пока не разрешу.

Нел, не будь дурой, лягнула его в колено — еле успел отскочить. И тут же пришлось бросить нити, мешавшие подслушать, потому что легкие начало заливать водой. Твою ж… Правда — бешеная. Пожалуй, он здорово погорячился, решив, что схватка с ней, пьяной, будет лишь насмешкой над поединком.

Нел попыталась подняться, Альмод вздернул ее за шиворот, снова впечатал спиной в дверь, выбивая дыхание. Потянулся отодвинуть засов, и опять пришлось отшатнуться — острие ножа чиркнуло по боку, пропоров дублет и рубаху, кровь противно защекотала кожу. Не будь так проворен — уже схлопотал бы несколько дюймов стали в печень.

Но он все же был трезв и намного сильнее, поймал и выкрутил ее руку, заставив Нел вскрикнуть и выронить нож. Швырнул на колени, и, пока не опомнилась, перехватил горло предплечьем. Разорвал плетение, еще одно, на третье ее не хватило — обмякла, все еще цепляясь за его руку. Альмод открыл, наконец, дверь, вышвырнул девчонку, пинком отправил вслед нож, вывалился во двор сам. Хлопнула дверь, проскрежетал засов.

Нел скорчилась на земле, кашляя и пытаясь отдышаться. Альмод пинком откинул ее нож подальше, бросил следом меч. Присел рядом.

— Хватит? Протрезвела?

Отдернул голову, уворачиваясь от летящих в глаза пальцев. От пламени не успел уклониться до конца, зашипел — висок опалило, чудом глаза уберег. Выругавшись, пнул девчонку под ложечку, и пока Нел в который раз пыталась вздохнуть, отшвырнул ее туда, где стояла здоровая бочка, обычно наполненная дождевой водой, но после пожара опустевшая. Вздернул девчонку, едва не вывернув ей руку, и, перегнув через край, сунул в бочку, уже не особо заботясь, мягко ли падать. Свернет шею — туда и дорога. Последние несколько минут у него прямо-таки чесались руки двинуть как следует в челюсть.

Зря он поначалу расслабился, решив, что Нел лыка не вяжет. Пьяная-то пьяная, а наверняка продвинутый боевой курс за плечами, и не только он. Столичная школа. У Стейна из Солнечного тоже выходили неплохие бойцы, но не настолько. Тира, которую он забрал из отряда в приграничье, училась в столице, и тоже… Альмод скрипнул зубами. Нашел время.

Нел застонала, свернувшись на дне бочки. Попыталась встать. Альмод выплел на нее галлон воды. Добавил. Девушка, наконец, смогла сесть, но прежде, чем она что-то сделала, ей на голову снова рухнула вода. И снова.

— Хватит, — выдохнула она. Кое-как поднялась.

Альмод отступил, не торопясь расслабляться. Мало ли…

Она стерла воду с лица — во взгляде больше не было ненависти, только растерянность и какая-то почти детская беспомощность. Втянула воздух сквозь зубы.

И разрыдалась. Сползла спиной по стенке бочки, подтянув колени к груди, прямо в воду, скопившуюся на дне, уронила голову на руки и завыла в голос.

Альмод медленно выдохнул. Кряхтя, точно старик, опустился рядом с бочкой, прислонившись к стенке с обратной стороны. Если он хоть что-то понимал в женщинах, Нел лучше не трогать, пока не прокричится, пока слезы не иссякнут сами собой. Любые попытки утешить приведут лишь к новым рыданиям. Да и вообще…

Его бы кто утешил, спасителя недоделанного. Он закрыл глаза, прислушиваясь к себе. Затянул порезанный бок — жаль, одежду так не срастить. Шипя сквозь зубы, залечил ожог на виске — что-то в последние дни спасу нет от ожогов. Еще и ухо зацепило. Пригладил волосы, ругнулся, выжженая прядь упала на глаза. Теперь когда еще отрастет…

Зачем он вообще в это ввязался? Зачем все время пытается разглядеть в чужой девчонке другую женщину? Да, похоже сложены. И норов… Тира тоже вспыхивала, точно сухой трут. И рубилась, как демон. И…

Тира мертва. Как бы ни была на нее похожа эта девчонка, Нел — не она. Он с самого начала повел себя как редкостный дурак. Глупо и нечестно чего-то от нее ждать. Нечестно по отношению ко всем — и к мертвой Тире, и к живой Нел, и к самому себе, прежде всего.

Только выбросить ее из головы не получалось. Как не получалось забыть и ту, мертвую. И не только ее.

Впору самому завыть.

Альмод криво усмехнулся, в который раз бесполезно пригладил волосы. Встал. Нел уже не рыдала, тихонько всхлипывала.

— Я их не убивал, — негромко произнес Альмод. — Гейр… — Он осекся. Медленно выдохнул. — Гейр действительно на моей совести, и это…

И с этим теперь придется жить. Впрочем, как будто первое пятно на его совести.

Нел подняла голову, глядя ему в глаза.

— Если ты по-прежнему хочешь за него отомстить, я дам тебе поединок. Чуть позже, когда ты по-настоящему окрепнешь и придешь в себя.

И только Творец знает, на чьей стороне он будет тогда. Хороша, зараза. Во всех смыслах хороша, чтоб ее…

— Но остальных я не убивал. Меня не было в городе, когда это случилось.

Она молчала, по-прежнему неотрывно глядя на него.

— Я бы сказал, что ты лучше всех знаешь, где я был и что делал, если бы…

— Если бы я не валялась в беспамятстве, — хрипло произнесла Нел. — Зачем ты меня спас? Зачем мне эта гребаная жизнь, если в ней не осталось ничего и никого?

Альмод криво улыбнулся.

— Хотел бы я знать ответ. Хотя бы для себя самого.

Он протянул руку, помогая девушке подняться. Нел благодарно кивнула, выпуская его ладонь. Оперлась на края бочки, легко подтянулась, перекинув через них ноги. Выпрыгнула — но, видимо, потасовка далась ей нелегко, потому что, приземлившись, охнула и неловко пошатнулась. Альмод поймал ее в объятья, не давая упасть, почти уверенный, что она снова вырвется и зашипит дикой кошкой. Но Нел ткнулась лбом ему в ключицу и замерла. Альмод и сам застыл. Тонкая спина вздрагивает под руками, тихое дыхание греет кожу, мокрые волосы холодят подбородок. Он замер, растерявшись. Точно мальчишка.

Поднял глаза, ощутив чей-то взгляд. В дверях трактира стояла Рагна. Опалила его презрительным взором. Хлопнула дверью.

Нел вздрогнула. Высвободилась. Проговорила, не поднимая глаз.

— Прости. Я неблагодарная дрянь.

— Ничего. Я еще помню, каково это — не знать, на каком ты свете.

Она кивнула.

— Как их звали, тех восьмерых? — спросил Альмод. — Отряды Моди и Гейра… за год ведь наверняка многие… сменились.

Многие погибли, если называть вещи своими именами

— Зайду к матери Ульрике, попрошу молитв, — объяснил он.

— Здесь есть церковь? — подавленно спросила она.

— Здесь была часовня. Но преподобная мать осталась жива.

Нел назвала шесть имен. Половину погибших Альмод знал. Они не были друзьями, и все же…

— Пусть Творец примет их… — Договорить не получилось, перехватило горло. Сколько раз зарекался не привязываться! Не заводить ни возлюбленных, ни друзей, ни даже приятелей. Они умирают, ты остаешься. С очередным шрамом в душе.

Нел кивнула, прикусив губу.Так же, не поднимая головы, шагнула к трактиру — мокрый, взъерошенный воробышек.

— Гейр был тебе больше, чем другом? — бросил Альмод ей в спину.

Она обернулась.

— Извини, это не мое дело, — сказал он.

— Другом. Не больше. У меня не было мужчины. С этим, — она горько усмехнулась, коснувшись шрама на щеке, — глупо чего-то ждать, когда есть столько красивых… — Она махнула рукой, снова отворачиваясь.

Альмод не стал говорить, что ему, например, это бы не помешало. Потому что разубедить ее по-настоящему можно было только одним способом — крайне неуместным сейчас. Да и в принципе неуместным, учитывая все обстоятельства…

— Тебе есть куда идти? — спросил он, когда Нел коснулась двери.

Она помотала головой. Так он и думал.

— Пойдем.

— Не смей меня жалеть! — вскинулась она.

— И не собираюсь, — хмыкнул он. — Ты сама кого хочешь так пожалеешь, что костей не соберешь.

Нел слабо улыбнулась.

Он прошелся диагностическим плетением. Свел синяки, залечил растянутые связки и трещину в кости. Повторил.

— Пойдем, Обсохнешь, поешь и выспишься. А там разберешься, что дальше.

А ему, кажется, предстоит очень неприятное объяснение.

***

Альмод постучал в дверь Рагны. Оправдываться он не собирался — еще чего не хватало, оправдываться перед той, кому ничего не обещал и перед кем ни в чем не виноват. Но прояснить ситуацию стоило сразу — он терпеть не мог недомолвок и обид на пустом месте. А женщины умеют раздувать из мухи слона, и вряд ли Рагна исключение.

— Кто? — спросила Рагна.

— Я. Поговорим?

— Убирайся.

Альмод пожал плечами. Было бы предложено. Впрочем…

— Если я уйду, то уйду совсем.

— Скатертью дорога! — Что-то бухнуло в дверь. Интересно, чем Рагна в нее запустила? Хорошо, в дверь, не в голову, везет ему сегодня на буйных девиц.

— Твои золото и серебро я оставлю у трактирщика. За вычетом платы. И катись отсюда, кобель потасканный! На каждую юбку…

Альмод от души рассмеялся, не дослушав. Сбежал по лестнице. Отмахнулся от извинений Рауда — и так понятно, что он ничего не смог сделать. Вытребовал лепешку и направился в лагерь, жуя на ходу.

***

Линн ощипывала глухаря. Увидев Альмода, смутилась, начала оправдываться. Он отмахнулся. Не его дело. Спросил только, как именно Ивар велел дозировать маковую настойку, еще не хватало ребенка отравить. Убедился, что Линн все поняла правильно, подтвердил указания.

Малыш дышал глубоко и ровно, хоть и чаще, чем положено, потому что еще держался жар, из-за него и сердце колотилось быстрее обычного, но все это не стоило беспокойства. Завтра, пожалуй, можно убрать трубки изатянуть рану. Если не начнутся параличи, ребенок пойдет на поправку, но проследить за его состоянием в силах и Ивар. Все равно теперь будет заглядывать. И справиться сможет, если вовремя заметит. Надо будет сказать... Если ничего не случится, то пацан легко отделался. Получится ли так же просто с другими? Альмод здорово сомневался.

Больных было уже пятеро, и Харальд распорядился соорудить для них что-то вроде навеса — три стены из жердей, а крыша из лапника. Приставил двоих ходить. Спохватился, называется. Своевременно. Альмода к больным звать не стал, то ли платить не хотел, то ли решил, что он все равно откажется, дескать, предупреждал ведь, не послушались — расхлебывайте теперь сами. Альмод сам не представлял, что бы ответил, попроси его Харальд. Но о новых больных он узнал случайно, просто искал мать Ульрику, и ему указали на этот загончик.

Он поклонился, но вместо благословения услышал:

— Я ждала вас с покаянием.

Альмод поднял бровь, пытаясь сообразить, в чем именно он должен был каяться.

Мать Ульрика взглядом предложила ему выйти из загончика. Альмод не возражал — лишние уши ему были не нужны.

— Если Стейна вы убили, защищая невинных — хотя и эта смерть заслуживает покаяния — то происшедшее утром, — преподобная мать покачала головой.— целителю полагается спасать людей, а не губить их.

Альмод сдержал раздражение. Он пришел к преподобной матери с просьбой, а потому мнение, что ей следует сделать со своими поучениями и об осмысленности попыток воспитания взрослых следовало придержать при себе. Сказал как можно небрежней.

— Не моя вина, что у этого мерзавца оказалось слабое сердце. — Сущая правда. между прочим, неумеренность в хмеле отражается не только на печени. — Его сгубила похоть и гневливость. И страх.

А вот это было правдой лишь с определенной точки зрения. Но скажи он все, что думал на самом деле — не миновать поучений, а то и ссоры. А ссориться с матерью Ульрикой он не хотел. Не сейчас. Выдержал испытующий взгляд, не отводя глаз. Он и в самом деле вовсе не чувствовал себя виноватым. Некоторых невозможно ничему научить — лишь проучить, да оградить от них остальных.

Ульрика вздохнув, все же одарила его благословением. Спросила о самочувствии, похвалила самоотверженность. Альмод отмахнулся от комплиментов, расспросил про больных. Предложил принести служительнице творца лежанку. Нехорошо, когда немолодая уже женщина спит на земле.

— Но зачем? — подняла брови мать Ульрика. — Я заночую, как обычно, в доме Ауда Смирного. Он добрый прихожанин, и после пожара пустил к себе дюжину соседей.

Альмод на миг лишился дара речи.

— Преподобная мать, —осторожно произнес он, наконец. — Вы рискуете заразиться сами и заразить других. Со своей жизнью вы вольны делать, что хотите, но…

— Моя жизнь в руках Творца, — перебила его Ульрика. — И на все воля Его.

— Истинно так, — кивнул Альмод, едва сдерживая усмешку. — Но вы подвергнете опасности и других.

— Каким образом?

— Зараза может распространиться через одежду. Ее могут разносить те, в ком еще не видны признаки болезни, но она уже зреет в теле…

— Вы хотите сказать, — преподобная мать повысила голос, — что служительница Творца может разносить заразу?

Именно это он и хотел сказать.

— При всем моем почтении, преподобная мать, вы тоже человек, и отнюдь не бестелесны.

Дородная Ульрика побагровела.

— Сказано в писании: «Там, где служители Мои, там и благословение Мое». Вы утверждаете, что с Его благословением может расходиться зараза?

Альмод мысленно выругался. Он мог бы не особо задумываясь процитировать ей десяток мест из писания, смысл которых сводился к простому «на Творца надейся, но и сам не плошай». Когда-то он ради пари выучил Писание наизусть и до сих пор мог воспроизводить страницы по памяти. Но кому и когда удавалось переспорить служительницу Творца?

Кто и когда вообще смог переспорить человека, свято убежденного в своей правоте?

Все же он попытался.

— Благословение Творца со служителями его, но сказано ли это про одежду и воздух? Преподобная мать, я прошу лишь…

— Ваша забота — тело, вот и занимайтесь телесными хворями. Моя забота — души, и я буду делать все, что считаю нужным. Когда речь идет о жизни вечной, остальное не имеет значения.

Альмод проглотил крепкое словцо. Если бы он не пришел к ней с просьбой, никакое уважение к сану не удержало бы его, от души высказал бы все, что он думает и о телесных хворях, и о жизни вечной, и о глупости, с которой, кажется, сам Творец бороться бессилен. А он вовсе не Творец.

— Согласен, хвори — моя забота. Мои плетения не помешают вашим молитвам?

— Никоим образом.

Альмод вернулся в загончик, осмотрел больных, сделал все, что смог, вовсе не так много, как хотелось бы. Дифтерит убивает не столько удушьем, сколько ядом, что создает зараза, а с ядами плетения справлялись не слишком здорово. Целитель в силах разве что заставить погибшие ткани восстанавливаться на пределе возможностей, и остается лишь надеяться, что жизнь все-таки переборет смерть. Закончив, он снова вышел к матери Ульрике:

— Преподобная мать, раз уж мы вспомнили о душе. Я прошу ваших молитв. Заупокойных.

— Да, конечно, — улыбнулась она. — Назовите мне имена.

Альмод начал перечислять, но уже на третьем с ее лица сползла доброжелательность.

— Чистильщики, — сказала преподобная мать, и льда в ее голосе хватило бы на изрядных размеров погреб. — Меня звали к умирающей… Трин. И представили остальных.

Она осенила себя священным знамением.

— Да простит меня Творец, но я не буду молиться за их души.

Глава 13

— Прошу прощения?— выдавил Альмод, совершенно оторопев. Это вообще ни в какие ворота не лезло. — Что значит — не будете?

— Творец запретил молиться о самоубийцах.

— А что, это уже доказано?

Кажется, его привычка не обращать внимания на пересуды сослужила ему дурную службу.

— Как можно что-то доказать, если остались лишь угли? — Ульрика покачала головой. —Доказательств, которые принял бы мирской суд, нет ни у меня, ни у кого другого. Но пожар пошел из комнаты, где они ночевали.

— Из того конца дома, где они ночевали, — поправил Альмод. — Если это действительно так.

Ульрика вздернула подбородок.

— Вы обвиняете меня во лжи?

— Никоим образом. Но вас могли ввести в заблуждение. Тем более, что вас не было в городе, когда это случилось.

— Меня действительно не было. Едва я вышла от чистильщиков, прибежал парнишка с дальней фермы, и мы отправились туда… к счастью, я успела. Но так говорит Харальд, его сын, и те слуги, что сумели спастись. Пожар пошел из комнаты, где ночевали чистильщики.

— Или все же из того конца дома? — настаивал Альмод.

— Не вижу особой разницы. Как бы то ни было, вы ведь не станете спорить с тем, что восемь одаренных справились бы с пожаром, если бы захотели?

Альмод едва не сказал, что не восемь, а семь, а то и шесть, если Трин, для последнего утешения которой звали преподобную мать, к тому моменту скончалась. Интересно, жив ли еще Кнуд, тот парень, что принес в орден весть о гибели Ульвара? Тогда он здорово ею увлекся… И был ведь еще раненый, кроме Трин, Моди кричал «помоги ему», а не «ей»…

— Смотря как горело. Чтобы погасить тлеющий уголь, выпавший из очага, не нужен и дар. Потушить уже разгоревшийся дом, пожалуй, и дюжине одаренных не под силу.

— Но ведь он разгорелся не сразу, верно? — сказала преподобная мать. — И откуда бы взяться огню? Ночь была теплой, очаги не топили. Свечами вы, одаренные, не пользуетесь, не говоря о лучинах.

И в самом деле. Почему он раньше не подумал о том, что дом могли поджечь?

— Если дом подожгли — вы ведь намекаете на это? — то у Хродрика много врагов. Богатство и власть вызывают зависть.

— И вы один из них, верно? — тонко улыбнулась преподобная мать.

— Нам нечего делить, — пожал плечами Альмод, внутренне холодея. Вот, значит, почему Нел решила… Главное, чтобы так же не подумал кто-то другой. — Я просто не хочу никому служить…

— Не беспокойтесь, — снова улыбнулась Ульрика. — Все знают, что огонь пошел изнутри. Люди Хродрика пытались пробиться в ту часть дома — не бросать же гостей на верную гибель. Никто не смог и подобраться. Горело изнутри. И все выглядело так, что именно чистильщики подожгли дом и себя вместе с ним.

Ее лицо снова стало жестким.

— И потому я не буду молиться за души тех, кто сам навек погубил их. И унес еще множество невинных жизней. И вы, господин целитель, должны бы понимать все лучше остальных — я слышала, что вы, не жалея сил…

— Не стоит об этом, — перебил ее Альмод. — Но зачем бы чистильщикам творить этакое… безумие?

Не могли же они рехнуться всей толпой? Усталость после боя и горечь потери иногда в самом деле прорываются не слишком разумными деяниями — кутежами, безудержным развратом, поединками по поводу и без, не зря пустые, да и простые одаренные обычно стерегутся чистильщиков. Но сжечь себя и других? Безумие как есть. В которое Альмод не мог поверить, хоть режь его.

— Я бы сказала «злодеяние», — поджала губы преподобная мать. — Кто знает, что на самом деле происходит в ордене? Никто, кроме чистильщиков, не в силах остановить тварей — но как именно они это делают? Кто знает, какие темные ритуалы нужны?

— Насколько мне известно, — сказал Альмод, очень тщательно подбирая слова, — разрыв в ткани мира, через который проникают твари, закрывается сам собой. Задача чистильщиков — не пустить их сюда.

— Но откуда вам знать точно? — Ульрика вздохнула. — Некоторые из них показались мне очень приятными людьми. Но первое впечатление обманчиво. Неважно, был ли то ритуал или чистильщики просто обезумели от бесконечных сражений… та девочка, Трин, умирала тяжело…

Да уж, можно представить. И все же — нет. Слабых духом в ордене не было. Не выживали слабые. Кто-то из относительных новичков все-таки не выдержал напряжения и рехнулся? Однажды что-то подобное было — парень вдруг решил, что его сосед по комнате — посланец тусветных тварей. Зарезал ночью спящего, а потом бегал по особняку, держа отрезанную голову за волосы, и кричал, что спас мир.

Могло такое случиться и сейчас? Пусть один свихнулся. Семеро, минус Гейр, минус Трин, минус второй раненый… Четверо. Справились бы с одним безумцем. Или…

— Были ли раненые, кромеТрин и…— он прикусил язык, едва не проболтался, — кроме нее?

— Да, я исповедовала еще одного юношу. Как мне показалось, он тоже был очень плох, но надеялся… И еще один двигался не слишком уверенно, но мне трудно судить, наверняка вы поняли бы лучше, если бы там были. А почему вы спрашиваете?

Потому что его там не было. И лишь одному Творцу ведомо, как все обернулось бы, если бы он там оказался. Наверняка, так же, как с Гейром, только схватка закончилась бы вовсе не в пользу Альмода.

— Меня не было в городе, когда это случилось, — сказал он. — И увидев, что произошло… до сих пор трудно в это поверить.

— Понимаю. Я тоже была потрясена.

— Но вам не показалось странным, что последнего утешения попросили не все? Если они планировали настолько жуткий ритуал?

— Нужно ли утешение Творца тому, кто вконец изуверился?

— Тогда зачем вообще звать вас?

Преподобная мать помолчала, раздумывая.

— Возможно, чтобы не вызывать подозрения раньше времени.

— У кого, если все сгорит дотла? Ведь не разобрать, кто скончался до пожара, а кто погиб в огне, если и от одного, и от другого остались лишь угли?

Хотя, сгори тела не до костей, Альмод бы взялся разобраться. Без полной уверенности в исходе, конечно, но были признаки, по которым…. он выругался про себя. Почему он с самого начала не посмотрел, что и как случилось? Даже по положению тел можно было бы о многом судить…

Потому что пришел сперва Стейн, потом Рауд, и ему стало не до того. А теперь не у кого спросить. Едва ли те, кто разбирал завал, потрудился зарисовать все, что нужно. Да вряд ли запомнили. Или попробовать порасспрашивать? Кого? Пойти на поклон к Харальду?

— Почему вы их защищаете?

Твою ж мать, это он здорово оплошал. Считай, сам подставился.

— Пытаюсь разобраться. Одно время я жил в столице, и с чистильщиками приходилось сталкиваться не раз. Были даже друзья в ордене, пока не пришлось… — он развел руками, обезоруживающе улыбнулся, — очень быстро покинуть столицу.

Преподобная мать едва не расплылась в ответной улыбке — как он и ожидал. Сделала суровое лицо.

— Поединок?

Он снова улыбнулся, теперь — якобы скрывая неловкость.

Такие, как мать Ульрика, — неважно, служительницы ли творца или просто деревенские кумушки — любят наставлять на путь истинный грешников. Особенно когда кажется, что стоит чуть-чуть понаставлять, и заблудшая душа вернется к свету. Особенно если перед ними молодой и красивый мужчина — нет-нет, что вы, никаких грешных мыслей, исключительно материнское попечение, ведь сорвиголовам — юным и не очень — так нужны добрые наставления! В юности он нередко этим пользовался, потом желающих его воспитывать резко поубавилось. Надо же, не забыл…

Взгляд матери Ульрики засветился от любопытства — до сих пор Альмод никому на рассказывал, что его занесло в Мирный, не стесняясь в ответ на прямой вопрос сообщить, куда вопрошающему пойти и чем там заняться. Он и сейчас не собирался рассказывать.

— Наверняка из-за женщины?

Он опустил глаза.

— Мать Ульрика, вы же понимаете, что о таких вещах никому не…

— Значит, еще и замужней.

Глубокий вздох, виноватое выражение лица.

— Ладно, оставим это, — сказала преподобная мать. — Вижу, что вы раскаялись. С вашего позволения.

В ее голосе прибавилось яда.

— Как бы вы ни пытались напугать меня заразой, здесь слишком много людей, которым нужна моя помощь.

Альмод коротко поклонился прощаясь. Проглотил ругательство, невидяще глядя в спину преподобной матери.

Не будет, значит, им заупокойной молитвы. Он сам разуверился очень давно, но… Но все равно это казалось несправедливым. Сперва страшная и бессмысленная гибель, потом, вот…

Впрочем, матерью Ульрикой церковь не заканчивается. Нел наверняка не останется в Мирном, где-нибудь по дороге заглянет в храм. А он подумает, кого можно расспросить о случившемся, раз уж с самого начала не догадался сам посмотреть.

А пока хоть помянуть их, что ли. Вдвоем с Нел, больше все равно не с кем.

Он двинулся к сараю, где теперь жил Харальд — поболтать с охранниками, вдруг да получится узнать, кто именно разбирал после пожара ту часть дома, где поселили чистильщиков, да и вытрясти из него сведения.

Неподалеку от дома у костра обнаружился Эйвар — и Рагна. Оба старательно делали вид, что его не заметили, девушка пристроила голову на плечо парню, тот тоже, не будь дурак, обхватил ее за талию, притянул ближе, что-то зашептал, склонившись так близко, что губы почти касались кожи. Рагна захихикала.

Альмод едва не рассмеялся. «Приревнуй и пожалей о том, что потерял, моли о прощении и, может быть, я снизойду». В подобные игры он перестал играть еще в университете. Странно, она казалась умнее. Впрочем, пусть резвятся. Он обошел костер, но вместо мордоворотов у двери обнаружился Ивар, с неодобрительным видом наблюдавший за племянником.

— К Харальду? — спросил он после приветствия. — Никого не принимает. Я пытался ему объяснить, что заразу надо ограничить, но…

— Нет, — Альмод отступил, пропуская прохожего, шагнул обратно. — Об этом уже поздно говорить. Мне нужен кто-нибудь из тех, кто разбирал его дом после пожара. Кто-то из его людей.

— Зачем?

— Поспрашивать кое о чем.

Конечно, этих двоих во время пожара в Мирном не было, как и его самого. Но если весь город уже убежден, что огонь — дело рук чистильщиков, лучше о них лишний раз не упоминать. Как и о причинах собственного любопытства.

Ивар понизил голос.

— Тоже гадаешь, с чего бы полыхнуло, если ни жаровен, ни свеч?

Альмод кивнул.

— Я разузнаю, и пришлю к тебе, — так же вполголоса сказал Ивар.

— Тоже любопытство заело?

— Еще как. Насколько я слышал, в чистильщики болванов не берут, а тут сущий бред выходит.

На том и распрощались, пришлось возвращаться в город несолоно хлебавши. Впрочем, был еще Рауд, он все сплетни знал, ему по чину положено.

Тот запираться не стал, за пару монет выложил про всех. Один из интересующих Альмода людей с дифтеритом слег, в лагере…

Альмод мысленно выругался, знать бы, там бы и выведал все. Даже и спрашивать не стал бы, подчинил разум, а все решили, что мужик бредит, потому и рассказывает всякие ужасы.

… Двое по участкам уехали. Еще двое — с отрядом, что Харальд послал за едой в Кривое озеро. Пару дней как уехали. Еще дней через пять вернутся, обратно наверняка с обозом придут, а это дольше.

Альмод решил, что с тем, который в лагере, поговорит завтра. На тяжелобольного мужчина не походил, так что ничего с ним не сделается. Бегать туда-сюда ему уже изрядно надоело, набегался за сегодня, что твой гонец. Так что он поинтересовался, готова ли птица, и велел отнести ее в комнату вместе с двумя… нет, тремя кувшинами пива. И две кружки чтобы взял.

Вот и помянут.

Нел сидела на лежанке, подтянув колени к груди и опустив голову на скрещенные поверх них руки. Если бы не высохшая одежда и переплетенная коса, можно было подумать, что она так и не шевельнулась с тех пор, как Альмод оставил ее в комнате, предложив устраиваться, как ей удобней. Да еще меч отцепила от перевязи, положив рядом с кроватью. Нож оставался в ножнах за спиной, как и раньше.

— Что ты здесь делаешь? — спросила девушка, не поднимая головы.

— Вообще-то это моя комната. Я за нее заплатил.

— А, извини, — безучастно проговорила она. — Сейчас уйду.

— И далеко собралась?

Она пожала плечами, заерзала, подбираясь к краю лежанки.

— Не дури, — сказал Альмод. — Сейчас принесут поесть и выпить.

— Я не…

— Помянем.

— А потом?

— Утром на свежую голову подумаешь, куда тебе податься.

— Скорее, на похмельную, — улыбнулась Нел. Подвинулась еще, опуская ноги на пол. — И так уже… Я должна извиниться.

— Ничего ты не должна, — отмахнулся Альмод.

Это он должен извиняться, если уж на то пошло. Как-то не привык он бить женщин. Поединки случались, тут скидки на пол не делал никто: во время схватки на плетениях всем плевать, хрен там или сиськи у поединщиков. А вот бить, как сегодня, не приходилось.

Нел, кажется, хотела возразить, но тут в дверь постучали, и она осеклась. Вошел Рауд. Стола в комнате не было, так что Альмод велел пристроить поднос с едой и пивом прямо на полу. Сел рядом, скрестив ноги — сколько раз доводилось так есть где-нибудь в глуши. Заглянул под крышку чугунка. Трактирщик расщедрился - стушил птицу в сметане с луком, морковью и чесноком — чеснока, на вкус Альмода, было даже многовато. Обычно подобное подавали на особом круглом хлебе, но — Рауд развел руками — сейчас такие не пекли, потому что большинство посетителей сейчас просили хлеб и воду или хлеб с пивом, так что печь едва справлялась.

Альмод пожал плечами. Ему все равно. Разве что…

— Не побрезгуешь из одного горшка есть? — спросил он у Нел.

Ложки трактирщик, сообразив, принес две, как и кружки.

Она мотнула головой, устроилась напротив точно так же. Не слишком удобная для неподготовленного человека поза далась ей легко. Значит, ходила не месяц и не два. Альмод жестом отослал трактирщика, бросив монету за услуги. Сам разлил пиво в кружки.

— Помянем.

Первые две кружки они выпили молча, так же молча закусив. Птица сготовилась как надо, но с чесноком хозяин перебрал. И, кажется, плоховато промыл пряные травы, попадался песок на зубах. Впрочем, это можно было пережить, Альмод изрядно проголодался. Нел ела плохо, зато первую кружку замахнула едва ли не залпом. Зря она так налегает на пиво. Забыться не получается, даже если напиться вдрызг. Альмод пробовал. Но кто он такой, чтобы давать советы? Со своей бы жизнью разобраться.

— Расскажи о них, — попросил он.

Нел недоуменно на него посмотрела.

— Ты же…

— Троих я не знал, видимо, пришли в последний год. Расскажи о них. А потом я — о тех, кого знал.

Пусть выговорится. Да и самому не помешает вспомнить и рассказать. Мы живы, пока жива память о нас. Когда-то Альмод думал, что в этом мире останется один человек, которому будет не наплевать на него. Но Творец любит жестокие шутки…

Он заставил себя не думать. Нел рассказывала. То улыбалась, то замолкала, часто моргая. То прятала лицо за кружкой, чтобы потом, длинно и неровно вздохнув, снова говорить. Альмоду нравилось, как она смотрела — прямо в лицо, не пытаясь повернуться боком, чтобы не так бросался в глаза шрам. Многие на ее месте попытались бы спрятать его под пудрой или прядью волос, но не Нел. И как говорила, тоже нравилось — голос у нее был звонкий, чистый, разве что иногда отдавали в нем хрипотцой непролитые слезы.

Она опрокинула в себя очередную кружку, чуть пошатнулась.

— Может, хватит? — осторожно поинтересовался Альмод. — Изображать заботливого родича он не собирался, но возиться с перебравшей девицей — небольшое удовольствие.

Она помотала головой, налила себе сама.

— Я хочу упиться вдрызг. Чтобы не думать. А завтра костерить себя за сегодняшнюю глупость и снова не думать…

— Так ведь не поможет.

— Тогда зачем люди пьют, чтобы забыться?

— Потому что большинство людей не отличаются особым умом.

Она усмехнулась.

— Ты о людях не слишком высокого мнения, верно?

— Верно. Людишек не люблю, — хмыкнул он, вспомнив Ивара.

— Тогда почему… — Она не договорила, смутившись.

— Потому что я тоже не отличаюсь особым умом. — Он ополовинил кружку парой глотков, долил еще. Перебрал Рауд со специями, пить хотелось жутко.

— Твоя очередь рассказывать, — напомнила Нел.

Он кивнул. С кого бы начать…

Нел вдруг вскочила, и, зажимая рот рукой, бросилась в угол, где стояло поганое ведро. Альмод отвернулся, ухмыляясь. Девчонка. Пить толком не умеет, а туда же. Напиться и забыться. Что ж, ночка ей предстоит веселая.

— Извини, — выдавила она, наконец. — Я не…

Ее снова вывернуло.

— Ложись-ка ты, — сказал Альмод, когда девушку перестало полоскать. — С краю, на случай, если ночью вскакивать придется.

— А… — растерялась она.

— А я к стеночке. Не думаешь же ты, что я намерен спать на полу? Так далеко мое благородство не распространяется.

Видимо, именно это она и думала. Глянула опасливо, но, похоже, ей было так плохо, что спорить не осталось сил. Альмод едва не расхохотался, наблюдая, как она — думая, что действует незаметно — сует под подушку нож.

Не настолько уж он и пьян, чтобы себя не контролировать.

— Меч посередине не забудь положить, — не удержался он.

Она вспыхнула, спрятала лицо в подушку. Альмод скинул дублет, подумал, что тоже слегка перебрал, мутило. Устроился лицом к стенке, нарочито не касаясь девушки, и провалился в сон.

Чтобы проснуться в полной темноте от безумной, режущей боли в желудке.

Глава 14

Во рту стоял мерзкий металлический привкус, горло жгло, а желудок словно проткнули ножом. Альмод скрючился, с трудом удерживая стон. Какого…

Рядом заворочалась Нел, похоже, он ее разбудил. Альмод попытался сесть — не вышло, закружилась голова, подкатило к горлу. Он дернулся к краю постели — Нел вскочила, подхватывая нож. Альмоду было не до нее. Едва успел скатиться с лежанки, не заблевав ее. Теперь уже все нутро жгло так, что впору орать в голос.

Нел выронила нож и метнулась к ведру. Альмод пополз туда же, но не успел — снова вывернуло. Нет, это не с перепою, такого не бывало даже в юности. Сметана, в которой стушили птицу, оказалась несвежей? Привкуса не было, но мало ли…

Он потянулся к нитям — собрался продиагностировать себя и подправить, что можно, но они отказывались подчиняться, плетение не сложилось. Нет, для обычной испорченной еды это перебор… Мысли путались. Альмод глубоко вздохнул, пытаясь удержать рвоту. Не вышло. Снова на какое-то время стало не до рассуждений. Казалось, желудок превратился в бездонную бочку, откуда все хлестала и хлестала вода.

Холера? Додумать не получилось. Руки подогнулись, он завалился на бок, едва не угодив лицом в лужу. Просипел:

— Плести можешь?

Нел распрямилась, утирая рот. Кивнула. Двинулась к нему.

Альмод мотнул головой.

— Сперва… себя.

Хвала Творцу, спорить она не стала, у него просто не хватило бы сил спорить и объяснять. Дело было не в благородстве. Простая практичность. Сперва тот, кто в состоянии хоть как-то плести, должен позаботиться о себе, чтобы сохранить способность помочь другим. Иначе загнутся оба.

Нет, не холера. Тогда бы полоскать начало с другого конца, хотя и до этого недалеко. И горло при холере не болит. Можно было бы списать на раздражение от тошноты, но после долгой рвоты жжет не так. Тогда что? Как же сложно думать. И ужасно хотелось пить, перебрал Рауд с чесноком…

Нет. Не с чесноком.

— Мышьяк, — выдохнул Альмод.

— Откуда ты…

— Мышьяк, — повторил он, объяснять сил не было. Успеть бы… — Что делать, знаешь?

Нел кивнула.

Хвала Творцу! Альмод вряд ли смог бы сейчас воспроизвести лекцию про самые распространенные яды. Он снова потерял способность думать, хорошо приподняться на четвереньки успел. Хотя толку-то… До чего ж дерьмово.

Кто ж ему этак удружил? Рауд по чьему-то наущению? И не побоялся?

А, может, искать стоит ближе? Нел сейчас должно быть хуже. Она куда мельче, яд подействовал бы сильнее, а она, вон, плетет. Пока на саму себя. Могла девчонка, поняв, что открыто с ним не справится, отомстить исподтишка? Почти не ела — в самом деле не была голодна с расстройства или знала, что много есть не стоит? Потом ее вырвало, с перепоя или потому что сама спровоцировала? Это ведь несложно — изобразить тошноту, и отвернувшись, сунуть в рот два пальца.

Если так, он болван, каких мало. Впрочем, все станет ясно довольно скоро.

Нел присела рядом, свились плетения. Нет, не она. Перестало мутить, и, хотя нутро все еще болело — но вовсе не так, как вначале. Альмод закрыл глаза, на миг позволив себе расслабиться. Не она.

— Эй, не вздумай умирать! — В голосе девушки прозвучал нешуточный страх.

— Не дождутся, — выдохнул Альмод.

Нел помогла ему сесть, избавиться от испачканной одежды. Добыла где-то кусок полотна — полотенце, которым был накрыт кувшин для умывания, запоздало сообразил Альмод — намочив, обтерла ему лицо, грудь и руки. Помогла перебраться на постель.

— Сейчас позову прислугу, чтобы убрали.

— Нет, — просипел он. Во рту было сухо, словно он полдня бродил по жаре. И слабость, чтоб ее… — Закрой дверь. Открой окно, если воняет. Но лучше пока никому не знать, что мы живы. Сейчас я немного отлежусь и подумаю.

Отлежаться надо. Хотя бы до поры, когда он сможет плести. Повезло, что он пустил Нел ночевать. Повезло, что она не умеет пить. Иначе сдохли бы оба.

Добыть мышьяк в Мирном — не проблема, в золотоносной руде его едва ли не больше, чем золота. И выделить несложно, для этого и алхимиком не надо быть.

Алхимиком?

Альмод резко сел — злость придала силы. Плетением — вот и нити уже подчиняются — притянул сумку с вещами, взялся за рубаху.

— Куда ты?

— Объяснить кое-что одной ревнивой суке. Только оденусь и напьюсь. В смысле, воды.

Пить по-прежнему хотелось безумно.

Нел пихнула его в грудь — вроде бы несильно, но Альмод рухнул обратно на постель.

— Ты себя в зеркале видел?

— Что туда смотреть? — Он попытался подняться, но Нел толкнула снова, и он опять безвольно распластался. Да что ж такое.

— Не знаю, о ком ты, но в таком состоянии, как сейчас, ты и болонке ничего не объяснишь.

Она подняла с пола кружку.

— В пиве или в еде?

— В еде. Но мне воды, пожалуйста.

Она наполнила кружку водой.

— Поспи. Глубокая ночь. Пара часов ничего не изменит.

Альмод выпил воду в два огромных глотка. Очень хотелось еще, но этак его снова стошнит. Он все же наполнил кружку снова, радуясь, что плетения подчиняются. Выпил, теперь уже медленно. Казалось, влаги внутри него осталось не больше, чем в сушеном яблоке.

— Я не усну. Слишком зол.

— Значит, полежи. Пока слабость не пройдет. Повезло, что ты проснулся вовремя.

Альмод откинулся на постель. Нел права, сейчас его и младенец прихлопнет. Значит, надо утихомирить мысли, выровнять дыхание и в самом деле поспать.

— Повезло, что ты оказалась рядом. И что не умеешь пить. Спасибо.

Она смутилась, пробормотав что-то невразумительное.

А еще повезло, что их отравили плохо растворимым соединением мышьяка. Уйди яд сразу в кровь, Альмод бы просто не проснулся. И даже проснувшись, ничего не смог бы сделать. Головокружение, слабость, спутанность сознания, смерть.

А ведь алхимик бы об этом подумал. Тогда почему Рагна выбрала плохорастворимую соль, которая пару раз попалась крупинками? Он еще подумал, что на кухне плохо промыли травы, но решил не привередничать, бывало и хуже. Хотела просто подгадить, отомстить, но не убивать? Слабоват повод для убийства, пару раз переспать недостаточно для того, чтобы опытная — а Рагна оказалась искусна в любовных утехах — женщина привязалась так, что возжелала смерти «изменщика». Чай не девочка, для которой каждый поцелуй — событие, а про большее и говорить нечего.

Хотя кто поймет этих женщин… Или вправду хотела убить? Если бы они просто не проснулись, стали бы искать причину. А так — решили бы, что холера, и вся недолга. Проявления одинаковые, даже плетениями не отличишь, потому что и изнутри очень похоже. А он сам уже ничего никому бы не объяснил, потому что до двери бы не добрался. К тому времени, как их с Нел нашли бы, обоих уже крутила бы судорога от обезвоживания, а про способность здраво мыслить и вспоминать не стоит. Списали бы на холеру. А что других случаев в округе не было — так все когда-то происходит впервые, целитель, вон, по лесу шатался, мало ли, из какого ручья попил. И с собой воды принес, хорошо, что больше никого не напоил…

А может, и вовсе гадать бы не стали: у простонародья довольно смутные представления о том, как ходит зараза, и объясняй не объясняй — все равно перевернут так, что впору за голову хвататься. Да что там далеко ходить, накануне, вон, только…

Или не Рагна? Кому он мог настолько серьезно перейти дорогу? Харальду смысла нет его травить, хотел бы избавиться — приказал бы добить еще давеча. Заодно народишко припугнуть, дескать, так будет со всяким…

Преподобная мать оскорбилась? Нет, едва ли. Может, конечно, весь этот год — и все те годы, что она служила в Мирном — Ульрика отлично притворялась, но непохоже на нее.

Дядя с племянником побоялись, что он соберется мстить, и решили загодя меры принять? Могли, наверное, хоть и непохоже это на Ивара, тот казался мужиком прямым. Но мало ли что там кажется. Успел бы он отдать своего глухаря Лин, добежать до трактира, уговорить или заставить Рауда, пока сам Альмод на заднем дворе разбирался с Нел, а потом возился с больными, вернуться обратно и делать вид, будто наблюдает за шашнями племянника? Вроде мог бы. Успела же Рагна столковаться с Эйваром. Хотя с ним, поди, особенно и стараться не пришлось, при первом же намеке хвост распушил и кинулся очаровывать. Так, значит, эти двое, кто еще?

Родичи убитого пьянчуги или той бабы, которой достались плети? Нет, ради них Рауд не стал бы рисковать. Или это не он, а кто-то из его кухарей, знающих, для кого готовилось? Демоны его разберут. Но начинать искать придется с Рауда. Расскажет как миленький. А если даже под подчиняющими разум плетениями не выдаст заказчика, значит, точно кто-то из одаренных. И тогда придется разбираться, кто именно. Но потом.

Нел тоже наплела себе воды, присела на краешек постели.

— Можно? Голова кружится.

Альмод кивнул, подвинулся, освобождая место.

Она вдруг прильнула к нему всем телом, ткнулась лицом в грудь и замерла, дрожа.

— Ты чего? — изумился он.

— Ничего, — глухо проговорила Нел. — Просто… Я сейчас, прости.

Альмод невесело усмехнулся, обнял ее, прижимая крепче.

— Я тоже перепугался до полусмерти.

— Ври больше, — хмыкнула она, не торопясь отстраняться. — Ты даже сумел сообразить, что это.

— Учитель был хороший, — Альмод погладил ее по волосами. — И на память я никогда не жаловался.

Она перестала дрожать, но отстраняться не торопилась.

— Я просто подумала… до чего глупо умереть так… не в бою, пытаясь остановить тварь. Не в поединке, утащив за собой к Творцу своего убийцу. А просто…

— Просто потому, что случайно оказалась рядом?

— Просто потому, что у кого-то не достало смелости бросить вызов в лицо. Или потому, что кто-то сошел с ума и поджег дом со спящими. Или… Я не боюсь смерти, но… До чего глупо, бессмысленно и обидно.

— Так обычно и бывает. Глупо и бессмысленно.

— Неправда.

Он горько усмехнулся. Девчонка. Взъерошил ей волосы.

— Ты тоже поспи. Пара часов действительно ничего не решит.

— А потом?

— Потом у меня будет очень бурное утро.

— У нас, — подняла голову Нел. — Кто бы это ни был, он и меня здорово разозлил.

— Договорились, — улыбнулся Альмод, снова притягивая ее ближе. — У нас. А пока спи.

— А ты?

— И я.

Проснувшись через час — а он умел пробудиться в заранее назначенное самому себе время, Альмод обнаружил, что Нел так и сопит рядом, устроив голову у него на плече и прижавшись всем телом. Улыбнулся, не торопясь выпускать ее из объятий или зажигать светлячок, прошелся диагностическим плетением сперва по себе, потом по девушке. Ну вот, совсем другое дело. Сейчас можно и раздать всем сестрам по серьгам.

Видимо, ощутив на себе чужое плетение, девушка заворочалась, подняла голову. Растерянно ойкнув, шарахнулась, потешно взвизгнула, едва не слетев с постели. Альмод кое-как сдержал смех, зажег светлячок.

Нел приглаживала волосы, выглядя донельзя смущенной.

— Извини, я…

— Извинить за что? — широко улыбнулся Альмод.

Она залилась краской до самых ключиц — как и все светловолосые, Нел краснела легко и быстро.

— Я не хотела… причинять неудобства.

Он все-таки не удержался от смеха.

— С чего ты взяла, что мне было неудобно?

Она нечленораздельно зашипела, отворачиваясь. Альмод усмехнулся. Выбрался из постели, нашел смену одежды. Нел так и застыла, старательно стоя к нему спиной.

— Мне отвернуться, пока ты приводишь себя в порядок? — спросил Альмод, закончив облачаться.

О том, что творится в комнате, думать не хотелось. Вот разберется с тем, кто ему этак удружил, и надо будет заплатить кому-нибудь из трактирных служанок, чтобы прибралась и постирала.

— Мне все равно не во что переодеться, — пожала плечами Нел, по-прежнему не торопясь оборачиваться.

Так, значит, еще следует попросить Хильду найти девочке сменную одежду, может, в сундуках что залежалось. Странно, что сама Нел не додумалась, не дитя ж малое. Хотя вчера ей было явно не до того, а сегодня еще толком не наступило.

Он посмотрел в напряженную спину. Так…

— Я обидел тебя?

— Нет, — отрезала она.

Значит, «да». Но будь он проклят, если понимал, чем именно.

— Тогда падай обратно и досыпай. А я пока…

— Мы же договорились! — Она стремительно развернулась.

— Показалось, что ты передумала, — пожал он плечами.

— Нет.

— Тогда пошли.

Они спустились в обеденный зал. Трактир был темен и выглядел пустым. Постояльцы разбрелись — кто по комнатам, кто на улицу, работники и служанки спали на сдвинутых столах, и от светлячка никто не пошевельнулся — хотя Альмод и был готов усыпить, если кто-то проснется — так, видать, уработались за день. Он обошел стойку, за которой была дверь во внутренние помещения. Альмоду доводилось там бывать, когда позвали к младшему сыну трактирщика — тот, промахнувшись мимо полена, рассадил топором себе стопу. Кухня, кладовая, в полу которой ход в погреб. Хозяйская спальня — там же спали и дети.

Он собирался плетением отодвинуть засов, удерживающий дверь изнутри, но она оказалась не запертой. Хорошо смазанные петли не скрипнули. Альмод остановился у хозяйской спальни. Он помнил ее — комнатушка с окном, откуда видна дверь трактира. Единственная кровать у стены, у противоположной — два сундука, на которых спали дети. Рядом с окном — конторка с берестяными листами, трактирщик не слишком доверял памяти, но тратиться на пергамент, когда кругом полно дармовой бересты, не намеревался. Окно наверняка на ночь заложено ставнями, впрочем…

Альмод шепотом велел Нел выйти из трактира и встать под окном — на случай, если Рауд решит все же сигануть в окно, а он сам не успеет его удержать. Глупо будет упустить. Нел спорить не стала, умница, неслышными шагами двинулась прочь. Но вскоре вернулась.

— Разве здесь не запирают дверь на ночь? — прошептала она.

— Запирают, конечно.

— Засов отодвинут. Может, забыли?

Альмод покачал головой. В забывчивость Рауда или Хильды не верилось. Как и в то, что они решили не запирать ни трактир, ни внутренние помещения. Странно… Уж не сбежал ли трактирщик от греха подальше? Мог он подслушать под дверью, понять, что отравление не удалось, и сделать ноги, пока по его душу не пришли два взбешенных одаренных? Наверное, мог, двери в комнатах, конечно, толстые, но щелей хватало… Если так, значит, Рауду не разум подчинили, а подкупили или заставили угрозами. Причем угрозы должны были быть настолько серьезны, что того человека Рауд боялся сильнее, чем Альмода, не отличавшегося ни кротостью, ни всепрощением.

А может быть, он снова придумывает невесть что, и открытым дверям есть более простое объяснение? Любовница, например. Или дурацкий ритуал — Альмоду доводилось читать книгу заговоров, собранных по деревням каким-то увлеченным исследователем. Как он хохотал тогда…

Словом, стоило все-таки проверить, у себя ли Рауд.

— Действительно странно, — шепнул он Нел. — И все-таки посторожи под окном. Кто его знает…

Тихонько скрипнули петли, Альмод выждал полминуты и постучал в дверь спальни.

— Принесло, наконец-то, — раздался изнутри раздраженный голос Хильды. — А вот не пущу теперь, иди туда, где шлялся полночи.

Неужто трактирщик и правда завел любовницу?

Альмод постучал снова. Переждал взрыв ругательств. Опять постучал.

Дверь распахнулась, в проеме показалась Хильда в одной сорочке. Взвизгнула, шарахнулась обратно. Альмод поймал ее за локоть, притиснул к стене, зажав рот ладонью. Усыпил ринувшихся на него парней — женщина снова попыталась завизжать, увидев, как те кулем валятся на пол.

— Проснутся, — сказал Альмод. — Не ори, не трону. Ни тебя, ни сыновей.

Она вытаращилась перепуганными глазами.

— Сейчас я тебя отпущу, ты не будешь кричать, я никого не обижу, — сказал он. — Поняла?

Она часто закивала. Альмод убрал ладонь, готовый, если что, подчинить ей разум. Но Хильд хватанула ртом воздух и, кажется, успокоилась.

— Где Рауд? — негромко спросил Альмод.

— Да демоны знают, где он шляется, — проворчала женщина, скрещивая руки на груди. — В трактире нет, а на улицу я не ходила. Опять, поди, бабу какую завел.

Может, и так. И все же…

— Одевайся.

— Зачем?

— Проверим, действительно ли его нет в трактире.

— Что случилось, господин целитель? - спохватилась она, наконец.

— Потом расскажу. Одевайся.

Она, заткнувшись, натянула платье, накинула поверх шаль, перекрестив концы на груди и завязав за спиной. Чепец оставила тот же, ночной.

— Пошли искать, — сказал Альмод, выходя вслед за ней из комнаты. — Где смотрела?

— Да везде, — Хильда глянула на него, точно на опасного сумасшедшего. Впрочем, наверняка он таким для нее сейчас и был. Когда найдется Рауд, надо заставить ее забыть. — На кухне, на чердаке, на заднем дворе, в стойлах…

— В кладовой?

— Она снаружи заперта.

— Давай-ка с нее и начнем.

Хильда поджала губы — дескать, сказали же тебе. Отодвинула засов, распахнула дверь — и завизжала во все горло.

Альмод глянул поверх ее головы и выругался вслух. Рауд с высунутым языком висел на перекинутой через балку веревке, шея казалась неестественно длинной под весом грузного тела. Мертв. Окончательно и бесповоротно.

Глава 15

Верещала Хильда знатно — зашевелились и загомонили в зале. Влетела Нел, ойкнув, попыталась приподнять мертвеца плетением. Видать, на что-то еще надеялась. Альмод, потянувшись на цыпочках, перехватил ножом веревку, тело глухо шлепнулось об пол, а следом раздался еще один мягкий удар — рухнула без чувств Хильда.

Влетели сыновья Рауда — наведенный плетением сон не прочнее обычного. Кинулись к отцу. В проеме двери столпились сбежавшиеся служанки. Кто-то заголосил.

Альмод разрезал петлю, проверил пульс на шее. Ни на что не надеясь, просто воспроизведя нужную последовательность действий — и так, чтобы это было понятно остальным. Отбрехиваться потом от обвинения в убийстве он вовсе не хотел, а так и скажут, если просто развернуться и уйти.

Он велел унести Хильду в спальню и не трогать, пока сама не очнется, еще раз осмотрел покойника — насколько это можно было сделать, не раздевая его. Никаких видимых следов насилия, что ни о чем не говорило. Будь Рауд одаренным, было бы уместно предположить, что перед тем, как сунуться в петлю, он плетением закрыл засов с другой стороны двери — хотя демоны знают, зачем бы это понадобилось потенциальному самоубийце. Но одаренным он не был, а значит, кто-то сунул его в петлю, скорее всего, предварительно оглушив, чтобы не шумел, и прикрыл дверь. Оглушив, не убив — об этом говорил вид борозды от веревки.

Или вовсе не оглушил, а принудил сунуться в петлю? Но зачем, если можно просто заставить забыть?

Он ткнул пальцем в двух ближайших работников, велев отнести покойника в комнату, рявкнул на служанок, чтобы не голосили, а помогли его снарядить, как подобает, и побыли с женой… то есть вдовой. И рванул наверх, в комнату Рагны.

Дверь слетела с петель, едва он коснулся ее плетениями — здорово зол был. Рагна вскрикнула, просыпаясь — Альмод успел ощутить, что она действительно спала, коснувшись ее разума. Но прежде, чем он закончил подчиняющее плетение, нити порвались. Рагна, вскочив, подхватила лежащий у изголовья меч. Алхимик, значит… Такой же алхимик, как Альмод целитель. Теперь пришел его черед рвать плетения — Рагна всерьез собралась размазать его о стенку — потом отшвыривать едва не прилетевшую в голову жаровню. Горящие угли рассыпались по полу, задымилось дерево, и поток воды они сплели одновременно — досталось обоим.

— Совсем от ревности ополоумел? — рявкнула Рагна, отступая к стене. Мотнула головой, стряхивая воду, но взгляда не отвела. Снова начали свиваться нити.

— Я?!

Зря она это сказала, остывший было под потоком воды Альмод взбеленился снова. Пролетел разделяющие их три шага, сминая плетение — Рагна охнула, из носа потекла кровь. Но сдаваться она не собиралась, взлетел меч — не будь Альмод настолько зол, восхитился бы этаким упорством. Перехватил клинок на нож плетением — она рванула нити, но он удержал — впечатал женщину в стену, поймал запястье с мечом, еще раз ударил о стену, заставив выронить оружие. Прижал нож к ее горлу.

Рагна вдруг разом обмякла, точно поняв, что сопротивляться бесполезно, уставилась на него огромными глазищами.

— Ничего не было, я просто… просто голову потеряла, когда увидела…

— Еще скажи, что это была лучшая ночь в твоей жизни, и ты влюбилась по уши. И вообще не прочь повторить прямо сейчас.

Она глубоко вздохнула, затрепетали ресницы. Ну прямо девочка, сгорающая от желания и стыдящаяся самой себя.

Альмод зло рассмеялся

— Ты всерьез думаешь, что я куплюсь на это вот… после того, как ты попыталась меня отравить?

На самом деле он вовсе не был уверен, что это она. Снова потянулся подчинить разум — и снова она порвала плетение, безошибочно ударив в уязвимую точку.

— Я?! — В ее голосе было столько изумления, что Альмод поверил. Почти поверил, потому что в следующий миг она оттолкнула его руку с ножом и попыталась извернуться. Альмод подставил ей подножку, вывернул руку, в два шага дотащив до постели и сунув туда носом. Оседлал бедра, впечатав ей руки в поясницу.

— Позволишь подчинить разум — удостоверюсь, что меня травила не ты, извинюсь и уйду. Иначе пеняй на себя.

Она дернулась несколько раз, потянулась к плетениям, но он был начеку. Расслабилась, поняв, что дергаться бесполезно. Усмехнулась.

— У меня слишком много секретов, чтобы позволить копаться в разуме.

— Например, что ты боевик, а не алхимик?

Рагна фыркнула.

— Алхимик, магистерская «превыше ожиданий». Авторское плетение. Поэтому в разум я не пущу. Ни тебя, ни кого другого. И, само собой, у меня за плечами продвинутый боевой курс. Одинокой беззащитной женщине опасно ездить по медвежьим углам.

— Особенно мне нравится слово «беззащитная», — усмехнулся Альмод. Везет ему что-то на беззащитных девиц, после которых знай синяки залечивай, если не чего похуже. — И все же я настаиваю.

Он снова потянулся, она снова рванула плетения. Шмыгнула носом.

— Еще поклянись, что не желаешь мне зла, и не спросишь ничего лишнего. — Она потерлась лицом о постель, размазывая кровь. — А я поверю, после того, как ты едва не пришиб меня спящей.

Альмод закашлялся — запнулось сердце. Подтолкнул его, стер плечом кровь из носа. Который раз он ввязывается в поединок почти обессиленный, надо ж, чтобы так не везло. Кажется, он вообще скоро забудет, что значит плести в полную силу.

— Будешь смеяться, но… — Он бы развел руками, да заняты. Мнимая расслабленность Рагны его нисколько не обманывала — стоит чуть отвлечься, и мало не покажется. — До сих пор мне не приходилось убивать женщин, с которыми спал. И не хотелось бы начинать.

— Мне тоже не доводилось травить мужчин, с которыми я спала, — хмыкнула она. — Но если бы я начала с тебя, поверь, ты был бы мертв.

— Так уверена в себе?

Она улыбнулась.

— Тебя бы убили при всем народе, и весь город бы пел хвалу твоему убийце.

Альмод приподнял бровь, ожидая продолжения. Рагна снова улыбнулась.

— Ты же так кичишься своим умом. Так догадайся, почему никто бы не стал искать отравителя.

— Пели бы хвалу моему убийце… — задумчиво повторил Альмод. — Белена?

— Угу, — мурлыкнула она. — Бросить на жаровню, когда ты уснешь, и уйти. Так просто. А потом ты пойдешь убивать демонов из своих видений, и никто не удивится, потому что твой норов известен всем. Скажут, что целитель рехнулся от усталости. Или с перепоя. И его пришлось убить, потому что остановить иначе не получалось.

— А справились бы? — Альмод снова потянулся к ее разуму, и опять ничего не вышло.

— Было бы много жертв. — Она потерлась носом о постель, но в этот раз вытереть не получилось, кровь размазалась по лицу. — Но после того, как все бы закончилось, никто бы не подумал на меня… видишь, я достаточно искренна. Кто бы ни пытался тебя отравить — если не врешь, конечно — это не я.

Альмод мысленно выругался. Тупик. Он не может пробиться к ее разуму, потому что не в состоянии плести в полную силу, она успевает рвать. Она не может с ним справиться, потому что он все равно сильнее. Так и будут прощупывать оборону друг друга и играть словами, пока кто-то первым не потеряет бдительность?

— Дай пройти, — послышался голос Ивара из коридора. — Немедленно.

— Нет. — В чистом голосе Нел зазвучала сталь. — Не лезьте не в свое дело.

Альмод ругнулся вслух. Забыл сказать ей, чтобы оставалась внизу. А она, кажется, решила взять на себя роль сторожа. Что ж, насторожит… на свою голову. Этих двоих она не знает, но хватит упрямства не уступить.

Альмод открыл было рот, чтобы велеть ей уйти — сам он с тремя, конечно, не справится, но, может, получится заболтать — как Ранга подняла голову и завизжала, точно служанка, которую тащат на сеновал.

— Помогите!

— Нел, не лезь, — крикнул Альмод.

Рагна тут же попыталась сбросить его плетением. Он успел перехватить и порвать нити, но в следующий момент в дверном проеме вырос Эйвар и не мудрствуя лукаво ухватил его за грудки, сдергивая с постели. Альмод двинул его под дых, едва не получил в ответ в челюсть, а потом Рагна огрела его чем-то твердым по затылку.

***

— Я вас не знаю и потому это не ваше дело, — прорвался сквозь шум в ушах голос Нел.

Альмод попытался пошевелиться — все тело затекло — не вышло. Потянулся к плетениям — и словно провалился в пустоту, разноцветные нити, перевивавшие мироздание, исчезли. Он будто ослеп и оглох одновременно, вынужденный полагаться лишь на остатки чувств.

Знакомое ощущение. Небесное железо. Но…

Он открыл глаза, поднял голову. И обнаружил, что его кто-то очень хорошо связал. Просунул под согнутые колени меч Нел, пропустив под ним руки и связав кисти перед коленями. И, конечно, не забыв засучить рукава, чтобы небесное железо клинка касалось голой кожи.

Нел сидела на стуле, спина прямая, голова поднята — ну прямо королева на допросе, если бы не текущая из носа кровь. Нет, ее не били, просто, похоже — Альмод сейчас не мог этого видеть — рвали плетения, которыми она пыталась отбиться. Вдвоем или втроем? Нет, похоже, вдвоем. Рагна стояла у стены, придерживая на груди концы шали, накинутой поверх сорочки. На запястьях багровели свежие синяки. Это он ее так? Твою ж… Впрочем, синяки — ерунда, сведет, как только пропадет необходимость изображать жертву едва не случившегося насилия.

Мужчины выглядели потрепанными — похоже, Нел просто так не далась. Эйнар метался туда-сюда по комнате, точно тигр в королевском зверинце: три шага в одну сторону, резкий разворот, три в другую. Только хвоста не хватало для полного сходства. Ивар выглядел уставшим и расстроенным, выражением лица почему-то напоминая профессора университета, которого вконец утомили школярские шалости.

Отчего взбеленился Эйнар, понятно, ему сейчас волю дай — отметелит как есть, связанного и лишенного способности плести.

Привязанного к мечу из небесного железа. Мечу Нел.

Небесное железо в руках одаренной — само по себе очень, очень странно. И штука это редкая. В теории все знают, что такое небесное железо и чем опасно, вживую столкнуться с ним довелось единицам. Лет семь назад Альмод, сцепившись в трактире с одним одаренным зазнайкой, прикинулся пустым. Брошь чистильщика он тогда не надел, а меч взял. И вдоволь повеселился, когда противник обнаружил, что все плетения просто рассыпаются. Но ему было легко притвориться пустым, потому что перстня одаренного у него попросту не было, не успел получить до того как его забрали чистильщики. А бриться во время недельного перехода по лесу было лень, вот и сошел за не в меру наглый меч.

Перстень наставник прислал в ставку после того, как защитились остальные, но Альмод его ни разу не надел — он не защищал диссертацию, а на подачку согласен не был. Так, наверное, до сих пор и лежит в ставке в кабинете Первой. Но перстень Нел висит у нее на шее. И прикинуться пустой не выйдет — раз она уже сцепилась с ними на плетениях. Да даже если бы и не явила дар — не вышло бы. Потому что за присвоение такого перстня казнили. Быстро, если повезет, и одаренный, обнаруживший подлог, так разозлится, что захочет убить наглеца сам. Медленно и мучительно, если мошенника передадут в руки властей — чтобы никому неповадно было выдавать себя за одаренного.

Значит, девчонке придется выкручиваться, объясняя, откуда у нее взялся меч…

Додумать Альмод не успел — Эйнар заметил, что он пришел в себя. Метнулся, ухватил за волосы, задирая голову, замахнулся. Альмод напрягся, ожидая удара, но тут Ивар рыкнул, и его племянник застыл, будто из него разом вытянули тепло, превратив в ледяную статую.

— Отойди, я сказал, — снова рыкнул Ивар.

На скулах Эйнара заиграли желваки. Он медленно выпрямился, разжал кулак с видимым усилием, как будто кисть свело.

Альмод мысленно хмыкнул — занятно, что участь девчонки озаботила его больше собственной. А, впрочем, ему-то могло грозить только самоуправство Эйнара. Даже если Рагна станет утверждать, будто он вломился к ней с совершенно определенной целью. Несдержанность мужчины — следствие самой женской природы, так что если кого и винить, то распутницу, а молодцу удаль не в укор. Пустого могли заставить жениться, чтобы компенсировать ущерб — если, конечно, оба были свободны. Родственники женщины частенько разбирались по-свойски. Но на люди такие вещи никто выносить не будет. Между собой все решат, и Ивар наверняка постарается дело замять, как бы племянник ни бесился.

Если это не он пытался его отравить по не слишком пока понятным Альмоду причинам. Если так, он отсюда живым не выйдет, и никто никому ничего не станет объяснять. Хотя нет, тогда он бы просто не очнулся. Рагне бы сказали, что испугались за ее честь и немного перестарались, бывает, Нел тоже что-нибудь бы наплели, а не поверила бы — вдвоем ее, тоже ослабевшую после отравы, одолели бы легко.

Значит, травили его не они. Рагна? Или она все-таки не врала? В самом деле, что мешало ей, принудив трактирщика отравить еду, точно так же заставить его забыть? А наутро спокойно уехать искать подходящий участок, никто ни слова бы не сказал. Хотя утро еще не наступило…

— Прочухался? — поинтересовался Ивар.

Альмод кивнул, закрыв глаза, откинул голову, прислонившись затылком к стене. Говорить не хотелось, да и что тут говорить.

— Правильно, посиди пока, подумай, как оправдываться будешь.

— Мне не в чем оправдываться, — сказал Альмод, не открывая глаз.

— А трактирщика кто повесил?

Альмод подпрыгнул бы, не будь он связан.

— Вы что, одурели?

— Хильда говорит, что ты искал ее мужа. Зачем он тебе понадобился среди ночи?

— Это мое дело.

А может, все-таки это они? И не убили его ровно потому, что собрались разделаться чужими руками? Объявят, что это он убил Рауда, затаил, дескать, целитель злобу на трактирщика. И отдадут толпе, как есть, связанного и неспособного плести.

— Вы еще скажите, что… — Он осекся. Нечего идеи подавать.

— Что тебя не просто так не было в городе во время пожара? — спросил Ивар.

Ага. Значит об этом уже начали поговаривать. Твою ж… Альмод снова закрыл глаза и прислонился затылком к стене и сказал:

— Ори громче. А то мало народа слышало.

Если они решат разыграть эту карту — тогда на самом деле конец. Поклясться, что он не приближался к дому Харальда, даже Нел не сможет, потому что в тот день она болталась между жизнью и смертью, не сознавая происходящего.

— Мы под плетением. Никто не услышит, кроме нас двоих.

— Вот спасибо, сделал одолжение.

Да и не будет Нел клясться, потому что тогда придется рассказывать и о том, как она оказалась посреди леса. И что она — беглая чистильщица.

— Он не трогал трактирщика, — сказала Нел. — Он не мог.

— А кто вы, и почему так в этом уверены?

— Потому что мы были вместе этой ночью. И… — Она залилась краской. — Ему было не до того.

— А трактирщика зачем искал?

— Мы проголодались. Ну, вы понимаете… — Нел потупила взгляд, часто моргая — вот-вот расплачется от смущения.

А ведь и в самом деле сейчас расплачется. Забавная.

— Прошу прощения за бесцеремонность, — сказал Ивар. — Но я вынужден расспрашивать. Дело серьезное, а я, так уж получилось, стал здесь кем-то вроде блюстителя порядка. К тому же вы сопротивлялись… Кто вы, как и с какой целью здесь оказались, и кто он вам?

— Я ее толком не знаю, — сказал Альмод. — Познакомились в трактире, оба напились, дальше… — Он криво улыбнулся.

Нел его убьет и будет права. Но правду говорить нельзя. И нужно было что-то очень быстро придумать про меч и дать ей знать. Потому что тогда отыграются на ней. На чистильщице. Неважно, что ее не было в городе, неважно, что ни в чем не замешана. Просто толпе нужен кто-то, кто виноват во всех бедах. Харальд этим «кем-то» быть не захочет. Пожар пошел изнутри? Ну так всем известно, что одаренным и замки не помеха, и глаза отвести могут, если что. И огонь погасить, а что не погасили…

Альмод на миг забыл, как дышать.

Он понял, как на самом деле погибли чистильщики.