Цеховик. Книга 14. Воин света

1. Аттракцион

Эта история выдумана от начала до конца. Все события, описанные в ней являются плодом воображения. Все персонажи и названия, упоминаемые в книге, вымышлены. Любое совпадение имён, должностей или других деталей случайно и не имеет никакого отношения к реальным людям или событиям.

1. Аттракцион

– Гони, Толян, гони! – ору я, перекрикивая ветер и поршневой двигатель самолёта.

Он нескладно подпрыгивает на кочках, пытаясь скорее подняться, как перебравший увалень на деревенской вечеринке. Ничего, мы этому увальню сейчас рёбра пересчитаем! И крылышки подрежем!

– Жми, твою дивизию! – подгоняю я. – Скорее, пока он не взлетел! Да давай ты!!!

Толян жмёт, расстояние сокращается. Но медленно сокращается, медленно!

– Взлетит, бл*дь! – злюсь я и втягиваюсь обратно в машину.

Я перегибаюсь через спинку к заднему сиденью, хватаю «калаш» со складным прикладом, вешаю на спину, беру «ТТ» и снова лезу в окно. Уходит пять секунд, не больше.

– Аккуратней и быстрей!

Толян матерится сквозь сжатые зубы, но пытается сделать, как я говорю. Я вылезаю полностью, ставя ноги на основание окна и держась левой рукой за дверную раму. Практически, сижу на корточках. Догоняем, сука, догоняем! Из самолёта выглядывает чёрная рожа с усами и бешеными глазами.

Правая у меня свободна, и я жму на спуск. Получи, фашист, гранату от советского солдата! Попадаю по борту, высекаю искры, но мордоворота не задеваю. Рожу свою он тут же убирает. Только бы не закрыли дверь, только бы не закрыли дверь!

Сука! Самолёт отрывается от земли! Неуверенно машет крыльями и летит низко над полем, будто не может преодолеть земное притяжение… Э-э-э!!! Вы так долбанётесь придурки!

А Толик почти догнал, красава! Я перебираюсь на крышу, понимая, что одна, даже маленькая и незначительная кочка может стоить мне жизни. Но ничего другого не остаётся.

Держаться здесь не за что, разве что за тонкий прут антенны. Встаю, широко расставив напружиненные ноги. Сука, пиджак! Надо было его снять, а так, как пижон, в парусом надутом пиджаке, с развивающимися волосами и с расставленными руками.

Ну! Нет… Ну! Бляха! Чуть не слетаю с крыши! Сраный «кукурузник»! Хер ли ты дёргаешься! Ну, же! Да! Сейчас! Сейчас или никогда! Он, наконец, резко поднимает нос, выбрасывая ещё одно облако чёрной гари, Толян наскакивает на кочку, с силой подбрасывая меня над крышей, и я, воспользовавшись этим, может быть единственным шансом, подпрыгиваю к открытой двери, пытаясь схватиться за порог.

И… нет! Твою дивизию! Пистолет падает. И я тоже падаю. Бляха-муха! Грохаюсь на крышу и едва не соскальзываю с несущейся машины на землю. Кое как восстановив равновесие, расставив руки, снова поднимаюсь, тянусь, тянусь… До порога уже не достать! Т-т-т-вою дивизию!

Самолёт снова дёргается, как пьяный, и прямо надо мной оказывается шасси, сраное колесо! Что тут думать, как говорится, прыгать надо! И я прыгаю, и схватившись за металлическую трубу, повисаю на ней. Словно дождавшись именно этого момента, самолётик резко взмывает вверх.

А-а-а!!! Полегче ты! Такое чувство, что у пилота сегодня первый полёт. Жаль, конечно, что я не Супермен и без посторонней помощи летать не умею, но ничего не попишешь. С трудом я подтягиваюсь, закидываю ногу и, опершись, залезаю на наклонную трубу, идущую к колесу.

Пипец, Бельмондо бы мной гордился, я думаю, да и Шон Коннери, или кто там у нас нынче изображает Джеймса Бонда… Ветер рвёт костюм и треплет волосы, надувает и делает похожим на человечка-Мишлена. Я выглядываю из-под крыла. Позиция неплохая, но надо двигаться дальше.

Закидываю ногу, ищу, за что зацепиться и, найдя, держась одной рукой за трубу, второй шарю по крылу сверху. Там перекладины, распорки и растяжки… Есть. А теперь… Рывок и… я на крыле.

Ух-ты! Я осторожно, держась за все эти палки и другие части конструкции, проползаю и поднимаюсь, прижимаясь к борту, заглядывая в кабину.

Пилот, увидев меня, отшатывается от окна, он явно перепуган. Я показываю ему большой палец, перевёрнутый вниз, мол, садись, сучий потрох, но он не подчиняется. Тогда, одной рукой обнимая тонкую растяжку, я перетягиваю автомат и луплю по стеклу так, чтоб ненароком не высадить мозги лётчику.

Стекло разлетается, но пролезть внутрь, всё равно невозможно из-за сложной и дурацкой, похожей на клетку рамы.

Ветер и двигатель грохочут так, что звуки выстрелов практически растворяются в этом грохоте. Струи воздуха пытаются отодрать меня от моей гравицапы. Оторвать, сбросить, скинуть, победить, но хер-то там, не за этим я сюда приполз. Боюсь даже думать, каково там Наташке.

Я врастаю в конструкцию крыла, моя левая становится частью рампы или лонжероном. А вот правая сжимает рукоять автомата, висящего на широком брезентовом ремне, перекинутом через плечо.

Черномордый опасливо выглядывает в дверь и я без раздумий жму на крючок, выплёвывая короткую очередь. Чувак подаётся вперёд, на мгновенье замирает в дверном проёме и тут же валится, как куль.

Ах, у ямы холм с кулями, выйду на холм куль поправлю…

В тот же миг у двери появляется Наташка в белом платье и сама белая, как мел. За ней стоит представитель этнической преступной группировки и упирает ей в голову пистолет.

– Бросай! – орёт он. – Бросай ствол!

Я скорее, догадываюсь, чем слышу. Меня натурально сдувает, с крыла.

– Чего?! – кричу я.

– Брось ствол!!! – изо всех сил пытается докричаться до меня он и, чтобы я перестал тупить и стал более сообразительным, чуть подталкивает Наташку к двери.

Она раскидывает руки и ноги и упирается в раму двери, как Жихарка. Бандос давит стволом, заставляя её перегибаться, высовываясь наружу. Выталкивает, козёл,

– Ладно-ладно!!! – ору я. – Оставь её в покое!!! Сейчас! Погоди!

Я медленно начинаю стягивать с себя автомат. Но этот гадёныш не такой тупой, как мне бы хотелось. Хитровыделанный козлина. Он прячется за Наташкой, так что стрелять в него я точно не буду. Из автомата, да ещё когда самолёт постоянно вздрагивает, переваливается с бока на бок и проваливается в воздушные выбоины. Нет. Невозможно.

Я держу автомат за ремень.

– Куда бросать?! Тебе?!

– Бросай вниз! – командует он. – Вниз!!!

И, не дожидаясь, пока моё оружие понесётся к Земле, благо, стрельнуть сейчас я никак не могу при всём желании, он выпрастывает руку со своим «Макарычем», наводя ствол прямо на меня. Тварь неблагодарная.

Но, я-то знал заранее, что так оно и будет, так что теперь прижмусь к борту и рвану наверх, по разбитому фонарю, или как у летунов называется кабина, короче, вот по этому каркасу, как по лестнице. Заскочу наверх, а там посмотрим.

Но не успеваю я выполнить свой манёвр, как Наташка, моя суженная, резко, со скоростью света бьёт кулачком назад, за себя, делая движение, как японский кот, приносящий удачу. Манэки-Нэко. Бац! Точнёхонько по носу. Такого бычка подобным ударом не уработаешь, естественно, но здесь же важен эффект неожиданности.

Урод хватается за нос, ослабляя хватку, внимание и всё прочее лишь на мгновенье, но этого мгновенья как раз хватает для того, чтобы Наташка быстро подалась назад, прячась за борт и ударила своего похитителя в спину ногой. Вот тебе и фокус, фокусник!

Он рефлекторно хватается за края дверного проёма, роняя ствол. А мне этого мгновения оказывается достаточно, чтобы дёрнуть за ремень автомат и, поймав, перехватить, взяться за рукоятку и нажать на гашетку.

Гори, Бомбей, гори, Бомбей!

Моя девчонка пьёт коктейль!

А мне-мне-мне-мне всё равно

Я пью какое-то вино!

И потом…

Жми, парень, жми на гашетку

В этой войне ты лишь марионетка…

В общем, под эту юношескую матерную песнь я и жму, оставляя на белой рубашке этого мудилы тёмно-красный рисунок в виде ожерелья. Чистый гранат, волшебный огненный пироп.

Жизнь моментально покидает простреленное тело, и оно, как уже упомянутый куль, летит вниз, в живописнейшее ущелье и заставляет вспорхнуть тучу испуганных, да чего там испуганных, попросту оху*вших птиц.

Спасибо, милая, мы с тобой действительно одной крови. Одного поля ягоды и два сапога пара, что не может не радовать. Правда, выбор свадебных аттракционов оказывается весьма специфическим, ну, да что уж тут поделать…

Теперь неплохо было бы попасть в салон, но шагнуть с крыла в гостеприимно распахнутую дверь идея, прямо скажем, так себе. Расстояние здесь немаленькое. Можно, конечно, как бы разбежаться и прыгнуть или вскарабкаться на верхнее крыло, проползти по хребту этой птички и, спустив ноги, соскользнуть в дверь, да только ни один из этих вариантов не кажется легко осуществимым. То есть всё это фантастично и невыполнимо. Без тренировки, по крайней мере.

Поэтому я решаю попробовать высадить к херам раму. Оконную, в смысле. Хватаясь за «ниточки» растяжек, я бью ногой по остеклению рубки. Бью и бью, раз за разом. Больно, конечно, и туфлям трындец, но жизнь дороже, тем более, прожить её надо так, чтобы не было мучительно… и всё такое.

При каждом ударе самолёт чуть отскакивает вправо. Должно быть, пилот в испуге дёргает штурвал. В конце концов, при помощи ног и «калаша» мне удаётся разворотить фонарь и проникнуть в кабину самолёта.

Я сразу пробиваю пилоту в тыкву. Не сильно, для профилактики.

– Лети обратно, сука! – требую я.

Но оказывается, что он действительно новичок и взлететь-то взлетел, а вот садиться ему очень страшно. И топливо уже на исходе и в целом ситуация крайне нездоровая. А тут ещё и выстрелы, какие-то бандитские разборки и вообще, не пойми что, а он простой сельский авиатор, решивший срубить пару рубликов.

– Ты за эти пару рубликов теперь будешь знаешь сколько мыкаться, дурачок? Сажай давай, пока не стемнело! Почему дверь не закрыта, кстати?

А двери просто нет, вот и весь сказ.

Всё это время он летает по большому кругу вокруг того поля, откуда мы взлетели.

– Сажай, гад, пока керосин ещё есть! Ты слышишь?! Сажай, тебе говорю! Уже почти темно.

Но он так и кружит, пока из-за холма, совершенно в духе Копполы, со зловещей мрачностью не вылетают два вертолёта. Они зависают в лучах закатного солнца и демонстративно берут на прицел нашу крылатую птицу. И тут уж начинающий лётчик оказывается в положении, когда нужно выбирать из двух зол то, что не такое злое.

Посадка проходит более-менее благополучно. Мы с Наташкой смягчаем толчки и удары крепкими объятиями.

– Ну, ты просто огонь, – говорю я. – Вырубила матёрого бандоса. Бац, и нет его, нос ему снесла.

– Ох, Егорка, – жмётся она ко мне и никак не разжимает объятия. – Я так испугалась, просто ужас. Просто ужас!

– Я тоже, милая, – качаю я головой. – Но это ничего, главное, всё уже позади, правда?

Мы выходим из самолёта. К нам бегут вооружённые люди. И Толян бежит, и даже Злобин. Наташка поднимает глаза, окидывает меня взглядом и начинает смеяться.

– Что?! – удивлённо улыбаюсь я.

– Ой, – качает она головой и смеётся всё громче и сильнее. – О-хо-хо!

Звенит, журчит, как горный ручеёк и даже слёзы из глаз начинают капать. Слова сказать не может и только показывает на меня, на мою голову.

– Что не так? – не могу понять я. – Ты чего? Наташ, ты чего?

Злобин с Толиком тоже начинают улыбаться, потом – тихонечко смеяться а, в конце концов, хохотать, как сумасшедшие.

– А, – киваю я, – массовая истерика. Бывает.

От этих слов они ржут ещё громче.

– Да что с вами? Доктора, скорее доктора, тут люди с ума сошли внезапно.

Наконец, смех стихает.

– Причёска, – едва выговаривает Наташка. – Посмотри на свою причёску.

Я подхожу к машине, выворачиваю зеркало и… ну, да, симпатично, чего уж хохотать-то… Волосы стоят вертикально, исключительно дыбом. Ветром надуло.

– Ладно, – говорит Де Ниро. – Смех смехом, как известно, но могут быть и дети. Живым никого не взяли. Факир был пьян, и фокус не удался, конечно, но допросить нам некого. Только лётчика, но он, похоже, мало что знает. Вы, конечно, отлично сработали, слов нет, но прыгать на крыло взлетающего самолёта очень опрометчиво, практически безумно.

– Наташ, они не говорили, куда хотели лететь?

– В сторону Краснодара, в какую-то станицу. Название не говорили, просто станица и всё.

– А как тебя вывели? Почему ты пошла вообще? И как тебя выпустили?

– Подошёл человек Анатолия и попросил пройти на одну минутку, – качает головой Наташка.

– Зачем?

– Чтобы ознакомить с дополнительными правилами безопасности, что-то такое сказал. Я пошла в туалет, а когда возвращалась, он подошёл. Я, говорит, провожу. У нас тут всё безопасно, но режим… да, так и сказал, режим нужно соблюдать. Пойдёмте, говорит, я вас провожу. А потом подскочили циркачи и я даже опомниться не успела, как оказалась в ящике, а потом в машине и в самолёте…

– А кто это, ты его знаешь? – спрашивает Толян.

Злобин внимательно следит за разговором.

– Нет, как зовут не знаю, но видела его сегодня в течение дня несколько раз.

– Показать сможешь?

– Конечно.

– Надо проверить, – киваю я, – нет ли у нас таких, кто перевёлся из Москвы?

– Есть несколько человек, – подтверждает Толян. – А почему, думаешь, нужно на них внимание обратить?

– Да, боюсь, в Москве тоже была утечка некоторое время назад.

При Злобине делиться подозрениями о том, почему чекисты вычислили мой командный пункт в Дьяково мне не хочется, но совершенно очевидно, что когда бойцов много, вполне могут быть всевозможные эксцессы. За всеми не уследишь…

– Как бы у этого мистера Икс не оказалось соратников в ваших рядах, – говорит Злобин, – понимаете, о чём я говорю? А то все вроде спокойны и расслаблены, а может, среди них вражьи агенты рыскают.

Резон в этих словах, разумеется, есть. Поэтому решаем, что Толик проинструктирует своих «лейтенантов» из тех, кому неукоснительно доверяет.

– А этот гусь… – размышляю я. – Интересно, остался он на дежурстве? С одной стороны, зачем ему уходить и навлекать на себя подозрения, правда? Он же думает, что Наталью похитили, значит она его уже не выдаст, а из всех нас она единственная, кто может его опознать.

– Значит, – предлагает Толян, – нужно его взять врасплох. Пусть думает, что план сработал и спокойно завершает своё дежурство.

– А, с другой стороны, наверное, что-то может заподозрить, – хмурюсь я, – ведь странно же, жениха с невестой нет, а праздник не кончается, правда? Тем более, он, скорее всего уже знает, что мы отправились в погоню. Допросить его несомненно нужно. И чем раньше, тем лучше, да вот только не спугнуть бы…

Мы возвращаемся. Толян связывается с тем, кому доверяет и даёт распоряжения. Приезжаем мы тихонечко, без помпы. Выходим из машины и… сразу сталкиваемся с этим чуваком.

Он естественно моментально всё понимает и даже не пытается дёргаться. Его берут в кольцо и отводят в сторонку. Пакуют в тачку и увозят.

– Странный человек, – удивляется Злобин. – Не понимает, что ситуация могла измениться, вы могли догнать похитителей, могли договориться, в конце концов, да мало ли что ещё.

– Ничего, – кивает Толян, подозрительно осматривая остальных гвардейцев. – Разберёмся.

Проблема, тем не менее, обрисовывается во всей неприкрытой остроте. Вопрос надёжности нужно как-то решать. А как? Создавать аппарат из психологов? Но это глупость, мне кажется… В общем не знаю. Ладно, подумаем потом. Мы возвращаемся к гостям, чтобы продолжить веселье. Но пистолет на всякий случай за пояс я запихиваю.

Перед тем, как появиться на лужайке, мы заходим в туалет и пытаемся привести себя в порядок. Причесон у меня действительно огонь. Так что, глянув в зеркало я и сам начинаю ржать, как недавно мои друзья и близкие. Наташка с помощью воды и ладошек кое-как создаёт видимость нормальности и только после этого мы идём на праздник.

Гости уже в хорошей кондиции и наше прибытие замечают далеко не все.

– Знаешь, я неслабо так проголодался, – качаю я головой. – А шашлык мы, кажется, пропустили.

– Ну где вы были?! – набрасывается на нас Галина. – Вас больше часа не было.

Я думал, прошла целая вечность, а тут немного больше часа…

– Галя, прости, – пожимаю я плечами. – Работа настигает даже в такие дни. Пришлось немного повкалывать.

– По тебе видно, – качает она головой. – Выглядишь так, будто вагоны разгружал. Вот молодость, не могут ночи дождаться. Смотрите, никуда не исчезайте скоро фейерверк.

Наташка держится неплохо, пытается, по крайней мере.

– Я же знала, за кого выхожу, – шепчет она мне на ухо, когда мы танцуем под Антонова. – Ты ведь меня предупреждал, отговаривал. Даже игнорировать пытался.

– Ну, когда это было, – пожимаю я плечами.

– Зато нам нескучно, – кладёт она голову мне на плечо.

Её бьёт дрожь, отходняк. Я прижимаю её к себе и ласково глажу по открытой спине. Уже темно, над нами звёздное небо, звучит музыка, поют крутые певцы, мигают разноцветные огни, официанты носят еду.

– Как здорово, – шепчу я, – что ты согласилась.

– Ты тоже, – несколько раз кивает Наташка. – Спасибо тебе… муж…

Праздник идёт к своей вершине, к кульминации. Сейчас ещё парочка поздравлений, тостов, а потом фейерверк и можно будет ехать в гостиницу, в наш люкс. Для нас это уже спад, честно говоря. Такого катарсиса, какой мы пережили на борту авиалайнера уже не будет. Там ведь и фейерверк, и салют и акробатические номера были.

Я всё-таки добываю себе шашлык и остервенело раздираю его зубами. Мягкий, сочный, сумасшедше вкусный.

– Егор, Наташа, – подходят Мурашкины. – Спасибо огромное за приглашение, и за гостиницу, да вообще за всё. Потрясающий праздник. Это что-то невероятное. Вы такие замечательные и вообще, здесь столько интереснейших людей собралось. Сразу видно, что и вы люди необыкновенные.

– И вам большое спасибо, – улыбаюсь я. – Вы что, уже собираетесь?

– Ну, да, у нас же деточка, ей спать давно пора.

– Я взрослая! – строго говорит маленькая Наташка и разводит руками. – Мне не надо рано спать! Это дискриминация! Говорю вам, я не ребёнок!

Все смеются. Я тоже. Мне даже смешнее, чем остальным.

– Ха-ха-ха, как смешно! – злится она и показывает язык.

– Мы с вами в одной гостинице сегодня ночуем, – говорю я. – Завтра ещё повстречаемся. Мы утром уедем, но, может быть на завтраке увидимся.

– Да-да, обязательно! – соглашаются они. – И вообще, мы хотим сказать, что будем очень рады видеть вас у себя в гостях, в Минске. Обязательно приезжайте.

– Спасибо, – киваю я, – думаю выберемся как-нибудь. А ты, Наталья, думаю сегодня сказала далеко не всё, что нам хотелось бы услышать.

Кроме нас, никто, кажется, не понимает, что именно я имею в виду и не обращают на эти слова внимания. Действительно, почему не предупредила? Историю бы это не изменило, а мы не рисковали бы своими жизнями…

Придётся, действительно, как-нибудь завалиться в Минск и потребовать ответы на кое-какие возникшие вопросы, а то ишь ты, Масленица…

Толик выделяет машину, и Мурашкины убывают. А после фейерверка, очень красивого, конечно, но не сравнимого с тем, к чему привыкли мы, жители следующего тысячелетия, мы с Наташкой тоже уезжаем.

– Ох, как я устала! – выдыхает моя жена, как была падая на кровать.

– Ты что, как устала? – хмурюсь я. – Нам ещё всю ночь не спать!

– Что?! – восклицает она. – Прямо всю ночь? Я думала, ты после акробатических этюдов в воздухе пошевелиться не сможешь, а ты…

– Не знаю, о чём ты говоришь, – ухмыляюсь я, – но я имею в виду подарки. Ты видишь, сколько у нас подарков? Их же разобрать надо, посчитать. Так что до утра не управимся.

Она смеётся и хлопает по кровати рядом с собой.

– Иди сюда, муж, полежи рядом со своей жёнушкой. Надеюсь, больше нас сегодня уже никто не побеспокоит.

– Нет, это уже точно. Вокруг нас три периметра охраны. Мышь не проскочит, клопик не проползёт.

– Кто?! Клопик?!

– Не бойся ты, говорю же, не проползёт. Ты вон в воздухе бандита обезвредила, а маленького клопика…

Я не успеваю договорить, потому что в этот момент раздаётся стук в дверь. Мы молча, как по команде поворачиваем головы друг к другу.

– Егор, Наташа, откройте! Я знаю, вы там просто валяетесь. Мне сказать надо. Это я, Наталья Николаевна…

Клопик, может, и не проскочит, а вот Мурашка – запросто…

2. Безобразие сплошное…

Наташка выглядит недоумённо. Что это за Наталья Николаевна? Да ещё и с детским голосом…

– Это Мурашкина, – говорю я. – Та, что с родителями. Из Минска.

– А-а-а, – удивлённо тянет она. – А что она хочет так поздно?

– Я не знаю, – пожимаю я плечами. – Сейчас выясним.

Поднимаюсь с кровати и подхожу к двери.

– Заходи, Наталья Николаевна. Родители тебя не потеряют?

– Не, они пошли в бар догоняться. Думают, что я сплю. Устала, вымоталась за день, а теперь вот сплю без задних ног.

Наташка смотрит на маленькую Наташку с нескрываемым интересом.

– Ну, давай, проходи, – усмехаюсь я, – чувствуй себя как дома.

– А ты разве не вымоталась и не устала за день? – интересуется моя законная супруга у юной гостьи.

– Устала, конечно. Я ведь ребёнок, растущий организм и всё такое. Так что да, вымоталась, но не настолько, чтобы быть не в состоянии подняться с постели и прийти в ваш номер-люкс.

Она обходит наши хоромы, с интересом всё осматривая.

– Классный балкон, я выйду, посмотрю?

– Ну, давай, – киваю я.

– О! – несётся восторженное восклицание. – Чудесно! Вид на море. А какой воздух! Какая ночь! Идите сюда. Успеете ещё намиловаться.

– Тебе точно восемь лет? – подозрительно спрашивает Наташка, когда мы выходим на террасу.

Ночь действительно прекрасна. Опьяняющий тёплый ветерок, напоен запахами моря и трав. Шорох птиц, мириады звёзд и яркая луна приводят мысли в лёгкое смятение, а разлитые в воздухе нега, упоение, счастье и томление заставляют сладко сжиматься сердце. Не проваливаться в бездну, как от крика «невесту украли», не вырываться из груди, как если бы ты сорвался с крыла самолёта, а тихо млеть и постанывать от наконец-то накатившего безмерного счастья.

– Нет, я вообще-то старушка в теле ребёнка, – смеётся Мурашкина. – Смотрите, какая лунная дорожка, вон там, в далеке!

– Ладно, – говорю я, пойдёмте внутрь, чтобы не кричать на всю округу.

Мы заходим в комнату. Я достаю из холодильника бутылку шампанского и снимаю фольгу.

– Будешь?

– Ты чего, Егор, – шикает на меня жена. – Она же совсем маленькая.

– Ну, вроде не совсем, – усмехаюсь я. – Маленькая, ты чего нас не предупредила заранее?

– Я бы с удовольствием, – грустно вздыхает Мурашка. – Но физический возраст со счетов сбрасывать не следует. Так что пейте сами, а я со стороны полюбуюсь. А икорка есть? Как мы любили, а?

– Рыбкина сдвигает брови и бросает недоумённые взгляды то на меня, то на нашу гостью.

– А как бы я предупредила? – пожимает Мурашкина плечиками.

– Скажи, что возможности не было, да?

– Возможность я бы нашла, но просто… Просто на моей памяти не было ничего такого. Никакого похищения, никакой погони и счастливого спасения. Ну, то есть всё было абсолютно ровно и спокойно.

Здрасте… Как это…

– Может… – хмурюсь я, – ты просто запамятовала? Годков-то тебе вона скока.

– Брагин, ну ты не смеши мои седины! Разве женщина может забыть день своей свадьбы? Даже если у неё их было несколько и то…

– Так! – восклицаю я. – Что значит несколько?

– А-а-а, – с нотками триумфа отвечает она. – Заволновался? Не бойся, это я так для примера, можно сказать, добавила. Для эффекта.

– Хороший эффект, нечего сказать, – киваю я. – Сознавайся, сколько у тебя свадеб было?!

– Да ну тебя, тебе всё хиханьки да хаханьки, а ведь это же просто пипец!

– Так! – не выдерживает моя Наташка. – Говорите, что здесь происходит!

– Покажи ей, – киваю я Мурашке.

– Смотри, – кивает та, и показывает локоток с маленьким шрамиком, похожим на птичку.

Наташка обхватывает детскую ручонку и внимательно изучает.

– Совсем свежий, – задумчиво говорит она, а потом, чуть отстранившись внимательно рассматривает своего маленького доппельгангера или альтер эго… – Но ты на меня не похожа. Вы намекаете, что…

Наташка поворачивается ко мне и пытливо всматривается в моё лицо.

– Этот ребёнок, – говорю я, – не намекает, а говорит прямым текстом, что она это ты, переброшенная в детское тело из девяносточетырёхлетней бабули.

– Это не такой уж большой возраст, чтобы именоваться бабулей, к вашему сведению. Подробности я вам сообщать не буду, но имейте в виду.

– То есть ты там молодухой была что ли? – усмехаюсь я.

– Ну, типа.

– А кто там сейчас президент?

– Без комментариев, – качает она головой с хитрой улыбкой.

– Если без комментариев, – говорю я, – то нафига ты тогда пришла? Чтобы что?

– Егор, ну зачем ты так! – восклицает Рыбкина.

Мурашка надувается, прямо как маленькая девчонка, а моя Наташка ласково прижимает её к себе и гладит по головке.

– Не расстраивайся, он не серьёзно…

– Ой, а то я не знаю, что у него на уме.

Ещё скажи, что мол побольше твоего с ним прожила, внутренне ворчу я, хотя и понимаю, что зря.

– Пришла, потому что соскучилась по вам, дуракам молодым. По юности своей. Ты, между прочим, тоже ходил к себе маленькому, паровозики носил. И потом ещё, кстати… ой… Ну, неважно…

– Ну, а как ты забыла-то, что тебя со свадьбы украли?

– Да не смогла бы я забыть такое, ты шутишь что ли? Расскажите, кстати, что там было. Наташ, тебя это… как сказать, не обидели там?

– Наш герой меня спас, – смущённо мотает головой молодая жена. – Ты бы видела, я такого даже в кино не встречала. Он зацепился за колесо взлетающего самолёта…

– Самолёта?! – ахает Мурашка и таращит глазёнки.

– Да, меня запихали в «Кукурузник». Так вот, он вскочил, в воздухе уже перелез на крыло и всех перестрелял.

– Ну, одного ты сама вырубила, – добавляю я, – и выбросила из самолёта.

– Серьёзно? Молодец! Не прекращай занятия, кстати!

– Ладно…

– Ну… – задумчиво качает головой Мурашка, – вот это воспоминания, не такие, как у меня… Непонятно… Если так… Значит, можно предположить, что если ты будешь знать будущее и изменишь его, то в жизни… ой, нет, погоди…

Она смешно трясёт головой.

– То есть ты что-то сделал такое, чего не делал раньше, или не ты… ну, в общем, смотрите, вот жила я, жила, когда была Наташей Рыбкиной, то есть тобой, вышла замуж, роди… ну, то есть жила себе дальше, полезла потом шторы снимать и навернулась с лесенки. Давно надо было умные жалюзи заказать…

– А он? – кивает на меня Рыбкина.

– Не спрашивай. Короче. Жила-жила, прилетела обратно, превратилась в Наташу Мурашкину и вижу себя прежнюю. А у меня прежней происходят в жизни драматический эпизод, которого в моей собственной жизни не было и при этом я остаюсь неизменной, и ничего вокруг меня не меняется. Стало быть, либо эпизод этот не имеет существенного влияния на мою жизнь, либо… Либо все эти витки… Ну, то есть… Тогда, возможно, мы ходим не просто по спирали а создаём что-то вроде слоёв, независимых друг от друга. И тогда, если ты изменишь свои действия, я, однажды попав сюда, не исчезну в результате твоих поступков а останусь жить в рамках своей временной проекции или, можно сказать, на своём слое.

– А у меня, – говорю я, – появился новый слой воспоминаний, с изменениями относительно того, что я переживал, будучи Егором Добровым. Помню и то, и другое, но новое хуже.

Мурашка задумывается…

– Блин, – наконец, говорит она. – А ведь действительно, вроде проступают какие-то воспоминания сегодняшнего ЧП. Но очень смутно и… как будто вспомнить не можешь. Слушайте! Ну, давайте за этим понаблюдаем, может, даже аккуратненько поэкспериментируем. Приезжайте в Минск, правда. Давайте не терять друг друга из виду. Хотя…

– Что? – спрашивает Наташка.

– Вот скажи, Егор, ты Брагин или ты Добров?

– Хм… хороший вопрос.

– Не подумай, дело не в том, кем тебе больше хотелось бы быть. Просто кем ты себя ощущаешь?

– Брагиным, чего тут думать.

Моя жена облегчённо вздыхает.

– Вот именно! – подтверждает Мурашка. – Ты тот, кто есть прямо сейчас, в текущей действительности. И, скажу вам правду, я, совсем ещё ребёнок с кучей ограничений и несвобод, но чувствую себя Натальей Николаевной Мурашкиной, и мне это нравится, хотя признаюсь, я прожила прекрасную счастливую жизнь. Вчера, конечно, сердце защемило, когда отца увидела, так грустно стало, даже всплакнула втихаря, но вот эти салажата… мои новые родители… Я их тоже люблю… Вот ведь какая штука…

Она замолкает и мы погружаемся в размышления.

– Так, ладно, мне бежать надо, – говорит маленькая Наташка. – Родаки скоро придут.

– Интересно, – задумчиво говорит моя Наташка. – А что будет, если ты выйдешь замуж за Доброва?

– Что? Как это? А вдруг он противный?

– Да ладно, это же наш Егор.

– Ну так-то да… Но ведь мы все можем из-за этого исчезнуть…

– Я просто подумала, – произносит моя жена и, оглянувшись на меня, переходит на шёпот. – А ты сможешь полюбить кого-то другого?

– Егор, иди полюбуйся ночным небом, пожалуйста, – предлагает Мурашкина, оглядываясь точно с тем же выражением лица, что и у Рыбкиной. – А мы тут пошепчемся немножко…

– Муж... – шепчет моя законная супруга.

Я любуюсь её телом, кажущимся в темноте вырезанным из гладкого тёмного дерева. Ночь, лунные блики играют на линиях рук, на груди и бёдрах. Капельки пота – это смола. Берёзовый сок... Она лежит рядом со мной, нагая, утомлённая и, я очень надеюсь, счастливая.

Я тоже счастлив, сам себе я могу в этом признаться. Если бы кто-то спросил меня, какой жизни я хочу, при условии, что могу выбрать любую, я бы оставил всё как есть. Да, думаю, снова выбрал бы именно эту. Я чувствую энергию молодости, я чувствую любовь и мне кажется, что мне по плечу абсолютно всё в этом мире. В этом… А может, и в других тоже…

Я наклоняюсь и целую Наташку в губы. Она обвивает мою шею рукой, тонкой и сильной, прижимая со всей мочи. Гладит мои плечи и спину, бедро, прокрадывается к животу. Я чуть отстраняюсь, давая ей дорогу и она совершенно бесстыдно скользит дальше.

– Ненасытная, – с улыбкой шепчу я.

– Ненасытный, – констатирует она, истину, упираясь в неоспоримый факт.

– Хочешь с ним сам поговорить? – спрашивает меня Толян, когда утречком мы встречаемся в холле гостиницы.

– Не очень, если честно, – отвечаю я.

Наташка ещё спит, а я вот выбрался пообщаться с начальником местного «Факела» по поводу вчерашнего «инцидента».

– Удалось что-нибудь выяснить?

– Ну, – мнётся Толян. – Точно не хочешь сам с ним поговорить?

– Слушай, у меня сегодня типа второй день, сам понимаешь. А чего там такое, что ты не можешь сказать?

– Да не, так, ничего особенного, – неохотно бросает он с кривой улыбочкой. – Он, типа идейным оказался.

– И что за идея?

– Как бы справедливость…

– И в чём же она, справедливость? В похищении юной девушки?

– Да, блин, Егор, он дебил контуженный.

– А раньше это не проявлялось?

– Нет, не замечали.

Блин, нужно действительно штатные единицы психологов вводить. Правда, я лично им не верю. Психологам то есть… Но может, хотя бы выявлять будут проблемных чувачков.

– Ну, не тяни, Толик, рассказывай.

– Да чё, дурачок он, короче. Недовольный, типа, салага, салабон и всё такое, рулит крутыми вояками, а сам пороху не нюхал. Зато весь из себя король джунглей, в бабках утопает, девки, тачки, золотой, короче, мальчик.

– Это он про меня так?

– Ну… да… Он тебя вчера не видел, бляха, как ты пороху не нюхал. Сам бы он обосрался, в натуре, хер бы на самолёт прыгнул. Ты реально, Егор, крутой чувак. Без башки совсем, но прям крутой.

– Мерси-мерси, ты сам-то покруче будешь, но не суть, дальше-то что? Допустим, даже всё так и есть, как он живописует. А в чём прикол? Он хотел типа меня наказать или что? Проучить таким образом, показать, почём фунт лиха?

– Да нет, знаешь же, как бывает. Сидел где-то с парнями, задвигал свою теорию, а его подловили на слове, давай типа накажем мудилу… ну… то есть, пардон…

– Ты-то за что извиняешься? То есть чисто за идею?

– Ну, не совсем, штучку он срубил за свои делишки.

– Иудушка, в натуре. То есть он хотел насолить мне и поэтому решил отдать в руки зверей ни в чём неповинную девушку? Так что ли?

– Да га*дон он, – в сердцах высказывается Толян. – Чё с ним делать, к стенке? Или чё? Ну, уволить я его уже уволил. Он, сучка, жопой сразу закрутил, типа не увольняй, жена, все дела. Я говорю, у тебя значит жена, а у Егора… ну, короче…

Он машет рукой, как отрубает что-то гадкое.

– Понятно, – вздыхаю я. – Ладно, подержи его под арестом несколько деньков, я его в Москву отправлю, пусть с ним товарищи из органов беседы ведут. Сам, честно говоря, не желаю видеть его. Ладно бы он мне конкретно козу какую сотворил, раз личную неприязнь испытывает, но блин… Наташка ему чего сделала?

Я всё понимаю, разумеется, но бесят такие сучки в тюбетейках.

– Кто нанял его сказал?

– Какой-то Шер-Хан. Где тот обитает, что делает не знает.

– Грузин?

– Азербайджанец, вроде.

– Не верю, что ничего не знает и что всё так, как говорит. Херня это.

– Ну… может, попытаться его разговорить?

– Не знаю пока… Шер-Хана этого надо поискать…

Кого только подпрячь на это дело? Мои парни те ещё сыщики. Кулаками махать да стрелять – это завсегда, пожалуйста, а вот вынюхивать и вся прочая специфика… Может, Гену? Он у нас сейчас по экономическим делам, но наверняка знает всех уже. А что, может, и будет толк…

Второй день не такой нервный, как первый, но не менее насыщенный. Гости к обеду уже все выползают из своих норок и хотят еды, питья и чтобы их слушали. И немного развлекали. Сегодня гуляем в «Геленджике».

Анатоль читает оду или панегирик, артисты организованные Галиной, поют песни, я, правда их не знаю, зато Наташка знает отлично. Всё хорошо, всё весело, по-домашнему. Медунов и Гурко не остались, но остальные почти все здесь. Впрочем, сегодняшняя программа весьма скромная.

Медунов, кстати, вчера ещё пообещал всяческую поддержку в поимке преступников. Ну, посмотрим, как это будет выглядеть. Посмотрим.

Сегодня у нас что-то вроде капустника под управлением Ширвиндта. Всё очень здорово, весело и непринуждённо. Когда обед подходит к концу, мы с Наташкой сердечно всех благодарим и убываем восвояси.

Должны были ехать на машине, с сопровождением, разумеется, но Медунов, с учётом вчерашнего происшествия, распорядился выделить вертолёт. Поэтому мы с Наташкой, Толян и ещё несколько человек самых надёжных гвардейцев летим на «вертушке», а остальная кавалерия отправляется на машинах. Вернее, кавалерия уже убыла, чтобы прилетев, мы не оставались без присмотра.

Впрочем, сейчас уже и не ясно, что лучше – быть одним или под охраной…

Слишком много вертолётов в последнее время. И вообще, авиации… Всю дорогу мы проводим, прилепившись к иллюминаторам. Внизу сумасшедшая красота – ущелья, горы, леса и море, разумеется. Впрочем, от моря мы уходим в сторону.

Пилот делает круг над озером Рица, чтобы мы могли насладиться невероятной красотой бирюзовой воды в окружении высоких гор.

Дача, построенная для Сталина, а потом расширенная и достроенная в бытность Хрущёва, стоит на участке в сотню гектаров.

– Надеюсь, америкашки не начнут ядерную войну в ближайшую неделю, – смеюсь я. Этот объект точно под прицелом.

– Может обоснуемся в лесу? – спрашивает со смехом Наташка. – Выроем земляночку и затаимся?

Может, и правда…

От вертолётной площадки мы подъезжаем к двум кислотно-зелёным, зелёным-презелёным, зданиям. Довольно простым, но симпатичным. Они соединены между собой переходом. Нас встречает комендант и горничные.

Кругом тишина, благодать, свежайший воздух и ощущение покоя, практически осязаемое. Нас помещают в хрущёвской части, более современной и удобной. Внутри всё довольно скромно, но приятно и умиротворяюще.

Никакой позолоты и завитушек. Все помещения отделаны ценными породами дерева и, да, выглядит неплохо.

– Тут туалетные комнаты для гостей, гостиная, а здесь… – горничная знакомит нас с хоромами, показывает, где мы будем вкушать кушанья абхазской кухни, объясняет, каков режим. Довольно свободный, можно делать всё, что мы захотим.

– Нравится? – спрашиваю я у Наташки, когда мы остаёмся одни.

– Первое впечатление ничего, – отвечает она. – А тебе?

– Да, – соглашаюсь я. – Ничего.

– Ну, раз в этом вопросе у нас наметилось единодушие, – смеётся она. – Чем займёмся в ближайшее время?

– Будем гулять, дышать целебным воздухом, кататься на лодочке, объедаться дармовой едой и делать любовь, позабыв обо всех войнах на свете.

– Нет, – смеётся она. – Не в течение недели, а в оставшееся до ужина время?

– Ого! – весело качаю я головой. – Кажется, барышня-с знают толк в удовольствиях.

– Ага, – хохочет Наташка.

Попредававшись всласть утехам, по имени которых первый месяц в жизни молодожёнов называется медовым, мы выходим наружу. Дом стоит прямо у озера и мы выходим на небольшой причал с ажурными металлическими перилами.

– Невероятно, да? – удивляется Наташка. – Посмотри, какая чистая вода! Хочу в ней поплавать.

– Она прохладная, – усмехаюсь я.

– Ничего, ради одного только цвета можно было бы рискнуть. Посмотри на эту лазурь…

Совершенно роскошное и прекрасное место. Спасибо, Леонид Ильич за приглашение. Мне здесь уже определённо нравится.

Побродив вдоль берега, мы сворачиваем на тропинку, ведущую в сторону от воды, к лесу и зелени. Наташка идёт впереди, а я за ней. Красота. Запахи не передать, здесь целая палитра, свежесть, сладость и жаркое лето. На ужин нам обещали дегустацию местных вин.

– Надегустируемся мы с тобой сегодня, – улыбаюсь я и чувствую странное и не сказать, чтобы приятное чувство, будто за спиной кто-то есть.

Здесь ведь абсолютно безопасно кругом охрана, здесь Сталина охраняли, здесь Брежнева охраняют. Невозможно! Ни по воде, ни по воздуху, ни по, а, вернее, под водой.

Возможно или нет, но я поворачиваюсь, как можно проворнее и, твою дивизию! Прямо за нами стоит чел с пистолетом в руке. На нём спортивные шорты, футболка и кроссовки. А пистолет с глушителем.

– Здравствуйте, товарищи, – усмехается он. – Будьте благоразумными, пожалуйста. Мы сейчас немного поговорим. Только отойдём вон туда, по той тропочке. Надеюсь, вам хватит…

Чего именно нам хватит, он не успевает сказать, потому что я делаю шаг навстречу и пытаюсь провести приём… Твою дивизию… Чувак оказывается подготовленным, те же учебники, что и я изучал, вероятно…

– Нет, – усмехается он. – Кажется, благоразумием здесь и не пахнет, Бро, верно? Давай, иди по тропиночке, а то у вас патрули один за другим ходят, поговорить нормально не дадут. Безобразие сплошное…

3. Возвращение к делам

– Девушку отпустим и тогда поговорим, – спокойно предлагаю я.

– Девушку отпустим? – усмехается человек с ружьём.

Вообще-то с пистолетом, но в переносном смысле можно и так сказать.

– Нет, так не пойдёт, – тут же выносит он решение. – Она шум поднимет закричит, запричитает, я что, по-твоему девушек не знаю? Пойдём все вместе. Не бойся, ничего ей не сделаю. И тебе тоже не сделаю. Просто пару слов скажу и всё, понимаешь?

Он говорит по-русски очень чисто, и кавказский акцент проскакивает лишь изредка. Но всё-таки проскакивает, аттестуя своего носителя как человека с местными корнями, но достаточно образованного, либо много говорившего по-русски.

Внешность у него довольно универсальная. То есть он в равной степени может быть выходцем из любой кавказской республики, а также… из Греции, Италии, Испании и Франции.

У него чёрные немного вьющиеся волосы, тёмные глаза и жёсткие, чётко очерченные губы.

– Ладно, Бро, – кивает он. – Не будем тратить время. Разговор у меня недолгий, но важный.

Ну, да, разговор короткий, знаем мы такие разговоры.

– Я, всё же, – говорит неожиданно Наташка, – предпочитаю не слушать мужских разговоров. Поэтому прямо сейчас медленно, спокойно, но неотвратимо пойду и встану вон там. Полюбуюсь озером. Буду любоваться целых пять минут и в течение этого времени не буду кричать, проявлять обеспокоенность и звать на помощь. Пять минут. Ствол у тебя, всё равно, один и обоих ты не завалишь.

– Мне достаточно завалить Егора, – хмурится наш гость.

Хмурится, потому что Наташка, сказав свои слова, тут же направляется туда, куда показывала. Этот парняга не смотрел, естественно, поскольку ему пришлось бы обернуться и выпустить меня из поля своего зрения. А я, вообще-то, этого как раз и ждал, мысленно посылая Наташке горячие похвалы.

Но наш посетитель на это дело не ведётся. Не покупается. А комбинация, разыгрываемая моей милой, хоть и рискованная, но с большим количеством шансов на успех. Если бы этот кент просто хотел нас завалить, он бы уже завалил. Пушка у него с глушаком, никто ничего бы не услышал.

Он мог просто выстрелить и уходить по тому же пути, по которому пришёл. Другой вопрос, как скоро были бы найдены наши тела и, соответственно – как далеко успел бы он убежать. А теперь он получил развилку. И, хотя для того чтобы выстрелить сначала в меня, а потом и в Наташку много времени не нужно, она успеет закричать, прежде чем упадёт на землю, а это очень серьёзно сокращает шансы на успешный побег для этого странного человека.

Если же он будет стрелять сначала в неё, мне хватит времени, чтобы скакнуть в его сторону и обрушиться со всей яростью праведного гнева.

Расклад вполне очевидный, поэтому в качестве мишени он выбирает меня. Держит на мушке, а сам косит глазом на Наталью.

– Стой я сказал. Эй, алё! Ты слышишь, остановись!

Наташка идёт мимо него, и он вынужден следить за ней. Поворачивает к ней голову и в тот же миг, не теряя и тысячной доли секунды на неуверенность, я дёргаю с места, безо всякого разгона превышая звуковой барьер.

Таинственный гость, замечая движение, оборачивается ко мне и тут уже не теряет времени Наташка. Она бьёт снизу по руке этому кенту и делает невозможным для пули попадание в меня.

Блестяще. И хотя, чувак успевает сгруппироваться, мне удаётся сбить его с ног и повалить на землю. Начинается нешуточная борьба за его пистоль. Я пытаюсь провести болевой, но он, сучонок, ловко уходит и тут же разжимает руку, выпуская рукоять своей пушки.

– Всё-всё, – тихонько говорит он. – Сдаюсь, ваша взяла. Не орите только.

Я моментально вскакиваю на ноги, подхватывая его волыну, а Наташка отпрыгивает в сторону. Наш курортник валяется на земле, а мы стоим над ним на небольшом отдалении, чтобы он не мог до нас дотянуться.

– Ладно, всё, – кивает он, поднимаясь и отряхивая свои шорты и рубашку.

– Руки! – резко бросаю я. – Спокойно стой. Одно резкое движение, и я стреляю. Одно моё слово и в ту же секунду здесь появятся…

– А это чё за нах! – прерывает меня возглас Толяна.

Он проходит с двумя парнями в чёрном.

– Это кто такой? – хмурится Толян.

– Ладно-ладно, пацаны, мне просто поговорить надо.

– Ты кто такой, я тебя спрашиваю? – нависает над ним Толик.

– Окей, окей, я Ламази Джон.

– Кто-кто? Американец что ли?

– Грузин я, из Тбилиси. Я типа с Антипом Тифлисским завязан.

– Как сюда попал?

– Пришёл, – пожимает он плечами и тут же пропускает жёсткий и очень быстрый удар в дыхалочку.

Блин, я бы тоже не успел отреагировать. Этот Ламази Джон сгибается в три погибели, выкатывает глаза и хватает воздух, как рыба на берегу.

– Так, – командует Толян, – берём этого гуся и…

– Погоди-погоди, – вступаю я. – Утилизовать всегда успеем, вон озеро рядом. Давай поговорим сначала. Вон туда в беседочку его давайте. Он ведь нас туда приглашал, вот и пошли. Поговорим немножко. Ты только выставь тут ребят вкруговую, но так, чтобы не привлекать внимания местных, хорошо? Аккуратненько, Толь. И дай парней Наталью проводить. Наташ, я не долго. Ты не против?

Парни обыскивают, достают из кармана снаряжённый магазин и затаскивают пришельца на веранду.

– Я один, – говорит он. – Никого больше нет.

– Серьёзно, Ламази Джон? – понимающе киваю я. – Хорошо, что я могу верить каждому твоему слову, правда же?

Он прикрывает глаза и слегка покачивает головой, демонстрируя… Хрен знает, что он тут мне демонстрирует.

– Ну, присаживайся. Давай, чего стоишь? Садись и рассказывай, кто, откуда и зачем? Если мне не понравится, что ты говоришь, отдам тебя Толяну. Он вывезет тебя с территории, бросит в подземелье и будет с утра до ночи избивать, пока ты не скажешь правду или не сдохнешь. Окей? Как тебе такой план, Ламази Джон? Ты типа с Антипой, да? Стало быть, ты типа Антипа.

– Я Тбилисский вор, – говорит он. – Ламази Джон.

– Поздравляю. Воров в Тбилиси больше, чем во всём союзе, да?

– Не знаю.

– Как ты сюда попал? Как ты узнал, что я буду здесь? Чего ты хочешь? Рассказывай сразу, чётко и ясно. Пугать тебя не хочу, но признаюсь, мне всё равно, что с тобой станет.

– Ну, пробрался. Когда дача пустая, охрана не так чётко всё сечёт. Мне знающие люди подсказали, где пройти, там ущелье такое маленькое или овраг длинный, вот по нему и проскочил.

– Вот так, в шортиках?

– Нет, я переоделся на подходе уже.

– Зачем?

– Ну, чтобы не выглядеть, как диверсант, типа, – говорит он.

– Странно, но ладно. И когда ты пробрался?

– Здесь когда шишек нет, охрана ослабевает. Мне показали место, где можно пройти, и я… – он. Задумавшись, замолкает.

– Так, когда это было? – хмурюсь я.

– Под утро ещё. Тут территория большая. Как приехал, сразу и пошёл.

– И как ты, вор, смог обойти охрану и пройти по лесам и всем этим буеракам? Ты же не десантник, не разведчик…

– Ну, я спортсмен типа.

– И что за спорт такой? Спортивное ориентирование?

– Не… – он усмехается. – Какое ориентирование… Бокс и карате. Ну… я бегаю тоже.

– Ну, надо же, – качаю я головой. – И на зоне бегаешь?

– Зачем на зоне, – пожимает он плечами. – На зоне качаться можно и драться тоже. Ну… нюансы есть, конечно.

– Значит, ты за здоровый образ жизни? – киваю я и гляжу на часы.

Время уже к вечеру…

– Не, спорт – это нездоровый образ жизни.

– Ладно, – говорю я, – похеру спорт. Как ты узнал, что я здесь буду? Информация закрытая, можно сказать.

На самом деле, на свадьбе многие знали, конечно. Но для того, чтобы подготовиться, выдвинуться с вечера, узнать маршрут, получить, не знаю, инструкции бывалых, нужно иметь какой-никакой запас времени…

– Ну, – улыбается он, – как узнал? Люди сказали…

– Ответ не принят, – говорю я. – Что за люди?

– Ты же знаешь уже, наверное, – он показывает рукой на Толяна. – В охране вот у него человечек есть, он недовольный типа. За деньги делится информацией.

– И сколько таких недовольных? – хмурюсь я.

– Ну, – отвечает Джон, – я одного знаю.

– Опять не принят ответ…

– Правда, про одного только говорили.

– Ага, считай, что поверил, – ухмыляюсь я и киваю Толяну. – Думаю, мы закончили.

– Погоди-погоди, почему закончили? Я правду говорю. Может, ещё кто-то есть, так-то недовольных у вас хватает. Чем больше людей в подчинении, тем больше недовольных. Человек любит деньги, это у него в крови. И когда эта любовь превышает ответственность, происходят вот такие прокольчики. Знаю, что одного вашего за жабры взяли. Ищут и других, но пока один только давал сведения. В смысле здесь, а в Москве ещё есть.

– Кто?

– Слушай, брат, я не знаю, честно говорю. Но я узнаю, скажу тебе, мне не трудно.

– То есть, – усмехаюсь я, – ты планируешь ещё со мной встречаться?

– Конечно, планирую, как иначе? Так вот, этот человек передал информацию, что ты собираешься сюда, на озеро приехать с молодой женой. Заранее передал, когда вы маршруты прорабатывали, схемы изучали. Он это всё слил ворам. Поэтому я как узнал, что невесту твою пытались украсть, тут же собрался и поехал. Я тут рядом был, в Сухуме, два часа всего на машине. Правда, ночью чуть дольше ехал.

– Ну, отлично. Вот мы и подошли к главному вопросу. Зачем? Зачем ты гнал, зачем лез через джунгли и всё такое прочее?

– Поговорить хотел.

– Интересный ты чувак. Ну, прилетел бы в Москву, пришёл ко мне, как твой Антип, в чём проблема? Что за клоунада? Тебя нормально так могли захерачить здесь в лесочке. И до сих пор ещё могут.

– Нет, – качает он головой. – Зачем другим знать? Здесь тихо, посторонних нет, только свои.

Он пристально смотрит на Толяна. Остальные люди в чёрном находятся от нас на некотором расстоянии.

– Поэтому ты на меня пушку наставил, да? – пристально всматриваюсь я в его глаза.

– Слушай, прости, Бро, просто, хотел, чтобы по-тихому всё было.

– Кто знает, что ты сюда попёрся, супермен?

– Никто.

– Давай, Толик, никто не знает, вали его, – говорю я.

– Эй-ей! Хорош юморить, короче. У меня дело есть. Если не понравится, тогда делай, как захочешь.

– Ну, попробуй, – киваю я, – раз такой отчаянный. Расскажи, что за дело.

– Во-первых, посмотри сам, волына пустая, без патронов. Говорю же, чисто, как аргумент взял, чтобы тихо.

– А во-вторых?

Он смотрит на Толяна.

– Говори-говори, – подбадриваю я. – У меня от него секретов нет.

– Короче, я хочу сотрудничество наладить. Взаимная выгода и светлое будущее. Я про тебя слышал, интересовался. Ты хоть и молодой, а перспективный, да?

– Да ты что? И зачем мне это сотрудничество, если я и без тебя светлое будущее могу устроить? Всю вашу свору в ближайшее время под нож пущу и все дела.

– Вот! Правильно говоришь. Всю свору под нож, да только потом что? Думаешь, сразу всё? Кругом станет тихо и спокойно, да? Исчезнет преступность мгновенно? Что? Знаешь ведь, что случится, придут беспредельщики, такое начнётся, что и не снилось. Хуже станет в сто раз. Кровь и ужас. А чтобы этого не произошло, я нужен. Вместе с тобой мы построим новый порядок, улавливаешь? Ты и я.

Он делает руками движения, будто лепит пирожок.

– Ты даёшь мне гарантии, я даю тебе бабки. Нельзя всё на самотёк оставлять, брат, сам посуди. Не получится без закона, да?

– Закон, вообще-то, уже имеется. Слыхал небось про кодекс уголовный?

– Какой кодекс, а? Кто по нему жить станет? Люди деньги делать хотят, даже те, кто закон твой исполняет, понимаешь, да? Хотят, чтобы красиво было, весело, как у людей. Сейчас там вон сколько разных воров, а мы их выбросим и…

– Мы?

– Конечно, мы. Я тебе помогу. Изнутри помогу. Никто не знает, что я здесь сейчас, понимаешь, да? У меня есть свои люди и мы можем всю республику взять. И другие места тоже. Подумай. Вот и всё.

– Ну что, – спрашивает Толян, – завалить его?

– Нет, – задумчиво качаю я головой. – Пока не надо…

Пока повременим, а там видно будет…

– Вот что, Джон… – говорю я, поразмыслив, – Ламази… Сейчас Толик пойдёт с тобой. Толь, возьми людей и пройди по маршруту, посмотри, как он проник, и нет ли там каких сюрпризов. Проводи и распорядись. Если что, гаси жёстко, без базара. А этот пускай едет пока. Пушка, кстати, действительно пустая у него, я по весу почувствовал…

– Ладно, – неохотно кивает Толян.

Не нравится ему этот Джон. Да и я пока не испытываю к нему нежных чувств.

– Что за имя такое, Джон? – спрашиваю я.

– Я вообще-то Джансуг, Джано, а это… ну, погоняло, чё? Джон. Ты вот Бро, а я Джон Ламази.

– Понятно. Ну, иди, раз такое дело. Меня не ищи. Я тебя сам найду.

Это я говорю с иронией, но он серьёзно кивает, изображая полную лояльность.

Время на озере пролетает быстро. Любовь, ласка, нега, расслабон… Всю жизнь бы так жил… Вообще-то нет, конечно. Несмотря на то, что мне очень хорошо и на то, что мне нравятся прогулки по лесу, и на то, что нравится ходить на катере по озеру и на то, что мы занимаемся любовью, как кролики на виагре, подобный стиль жизни непривычен. Бездействовать очень трудно.

На пару дней приезжает Галина с Борисом и кучей поэтов. Я, правда, из них только Евтушенко и Вознесенского знаю, но и этого больше, чем довольно. Они читают свои хлёсткие, яркие, невероятные вирши.

Все пьют, хохочут, пожирают глазами Наташку, называя музой и снова читают, словно стараются перещеголять друг друга, и посвящают ей мгновения своих озарений. Не забывая, впрочем, и о Галине.

Всё это талантливо и до ужаса красиво, пронзительно и немного дико. Потому что так изъясняться невозможно, они будто открывают дверь в потусторонне – демоническое, а это делать, всё-таки, не стоит.

Уезжают так же внезапно, как и приезжают, а мы остаёмся, доживая спокойные и размеренные деньки из своей сладко-медовой недели, полной любовного изнеможения и ненасытной жадности до тел друг друга.

Вернувшись в Москву, мы сразу оказываемся заключёнными в колёса повседневной гонки, попадая в жернова, ритмично перемалывающие время. Утром после прилёта Наташка идёт на работу, а я – к Андропову.

Кажется, какое-то время наши встречи будут ежедневными. Хорошо, что у него хватает дел помимо меня, потому что после этих сеансов я чувствую себя так, будто он выпил из меня все соки. До последней капли.

– Я думаю, что свободы, безусловно, нужны, – задумчиво говорит он, не глядя на меня. – Гражданские свободы, отсутствие репрессий и все эти пресловутые права человека. Без извращений, конечно, и вседозволенности. Но, совершенно несомненно, расширение этих свобод должно происходить в соответствии с ростом благосостояния.

– Полагаете, это должно быть связано с экономическим ростом?

– Да, с одной стороны сам этот экономический рост будет подталкивать расширение свобод, хотя не в этом суть. Суть в том, что бедное и отсталое общество, это я не про нас, а в принципе… размышляю… Так вот, бедное и голодающее, для примера, сразу станет несвободным. Потому что на волне вседозволенности придут те, кто будет морочить людям головы и закабалять их в настоящее рабство. Придут глашатаи свободы, несомненно связанные с Западом, и заставят служить золотому тельцу. И самим себе… Тут мне всё абсолютно очевидно и ясно и даже пытаться дискутировать не о чем. Твои рассказы это очень хорошо иллюстрируют…

Он погружается в раздумья.

– Ладно. Нужно сформировать задание для наших академиков более конкретно… Об этом подумаем. И о кадрах нужно подумать. О кадрах…

Сегодня встреча прошла без Де Ниро, и два часа мы были один на один с председателем.

– С Епишевым я переговорил, он готов принять твой «Факел» под своё крыло. Нужно от Леонида Ильича команду и всё закрутится. Но это я организую завтра-послезавтра. Служить будешь в погранвойсках, чтобы армейские тебя не сожрали, улавливаешь?

Улавливаю, конечно. Не хочет меня из своих рук выпускать, погранвойска – это КГБ… Ну, да ладно, я это ожидал.

– Но на границу я тебя посылать не стану, конечно. Будешь здесь в штабе «Факела». Соображения по структуре штаба и подразделений жду завтра в виде записки.

– Понял, Юрий Владимирович…

Попрощавшись с Андроповым, занимаюсь другими делами, а вечером еду за женой в «Союзнефтеэкспорт». С букетом, разумеется.

Оставляю розы в машине, а сам захожу в вестибюль. Наташка появляется минуты через три. Завидев меня, улыбается, просто расплывается в улыбке и устремляется ко мне, но тут… Ба! Знакомые всё лица… Следом за ней появляется Игорь Алексеевич Зевакин. Жив, курилка…

– Рыбкина! – недовольно окликает её он.

– Я Брагина, – отвечает она, не оборачиваясь.

– А мне хоть Флягина! – зло восклицает он. – Я тебя ещё не отпускал! Быстро вернулась! Отчёт…

В этот момент он замечает меня. На лице его всё ещё сохраняющем следы нашей последней встречи, отражается целая гамма чувств. Паника, гнев, ярость, злость и ужас – всё это проявляется в течение секунды.

Он замирает, глаза широко раскрываются, а рот остаётся открытым на слове «отчёт». Он обшаривает взглядом фойе и, остановившись, судя по всему, на вахтёре, делается решительным и мстительным.

– Задержать его! – с видом Зевса кричит Зевакин и указывает на меня перстом. – Перекрой выход и срочно вызывай милицию! Срочно!!!

4. Дело Молотова…

Вахтёр в первый момент не знает как реагировать. На вид я как бы простой юноша, но слухи, видимо, дошли и до его подразделения, так что взаимосвязь между следами на лице шефа и моими не особо грозными на вид кулаками он прослеживает.

Поэтому он снимает трубку внутреннего телефона и крутит диск.

– Алё… – хрипло и громогласно, будто пытаясь докричаться без телефона, начинает он. – Тут это… Милицию надо… Да, я же чё и объясняю! Как его, Зевакин, задержи говорит… парня… Ну, он избил его… Ну, да! Милицию, короче вызывай!

Выдав эту тираду, вахтёр устало выдыхает, словно совершил ужасно тяжёлую работу. Сотрудники, идущие с работы, бросают любопытные взгляды на меня и на Зевакина.

– Вы, уважаемый, о чём это? – смеюсь я. – Кто кого избил?

– Так это… тогда ещё… – вахтёр поднимает вверх кривой указательный палец. – Не сегодня то бишь.

– Я вас избил Игорь Алексеевич? – удивлённо и тоже громко, на весь вестибюль, спрашиваю я у Зевакина. – Вы такой немощный, что вчерашний школьник вас избить может?

Зевакин бросает злобный взгляд на недотёпу вахтёра. Я делаю пару быстрых и лёгких шагов, оказываясь рядом.

– Игорь Алексеевич, – говорю я на этот раз очень тихо, сквозь зубы и выгляжу, должно быть, зловеще, потому что продолжаю улыбаться. – Я вам не угрожаю, но очень и очень серьёзно предупреждаю. Если не оставите мою жену в покое, я вас размажу по асфальту и катком проеду по вашему недвижимому телу с предварительно отделёнными конечностями и всеми возможными отростками. И избитому, разумеется, до полной потери пульса. Ещё только раз вы мне на глаза попадётесь, до конца жизни будете плакать о бесцельно растраченной молодости. Вы меня понимаете? А если снова побежите жаловаться к папеньке, то и ему достанется по полной программе. Не на ту персону вы замахнулись. Поверьте, извинитесь и исправьтесь.

– Вы… вы… – надувает он щёки, – не знаете с кем связались! Это я вас размажу и посажу в тюрьму! Вы… вы у меня… Вас лично… судья мособлсуда… Угрожаете мне?!

– Ну, ты и дурак, – качаю я головой. – Я же говорю, предупреждаю. Ещё раз глянешь в её сторону, пожалеешь. Идём, Наташ.

Мы двигаем к выходу, когда в двери появляется взмыленный старлей в сером мундире. Фуражка на затылке, галстук сдвинут, верхняя пуговица расстёгнута, на боку болтается кожаная сумка-планшет.

– Чего тут у вас?! – недовольно спрашивает он у вахтёра.

– Так вот, человека избили, – хрипит вахтёр, показывая на меня рукой.

– Кто вас избил? – спрашивает у меня мент.

– Меня? – удивляюсь я. – Никто. У товарища галлюцинация, перетрудился. От перенапряжения такое бывает. Отнеситесь с пониманием.

– Так это… – взывает вахтёр к Зевакину, но тот, плюнув в сердцах, разворачивается и быстро уходит, скрываясь в недрах своей фирмы.

Мы выходим наружу, оставляя лейтёху разбираться с дежурным.

– Ох, Егор, чувствую, сожрёт меня этот Зевакин, – вздыхает Наташка. – Может, что-нибудь другое подыскать? Я могу обзвонить разные организации…

– Наташ, ты шутишь что ли? Ты думаешь, мы уступим вот этому уродцу? Нет, конечно.

– У меня и должность-то такая, что никто и раздумывать не будет, одним щелчком направят в сторону мусорной корзины…

– Радость моя, должность невысокая, но ты же ещё студентка, а сюда вообще-то берут только спецов. Так что ты уж потерпи, пройди весь путь, так сказать, с самых низов, и будешь генералом со временем.

– Да я ж не про то, что у меня должность маленькая, а про то, что никто и разбираться не будет, что этот Зевакин моральный урод.

– А он к тебе сегодня не это, как говорят вахтёры в вашей конторе?

Наташка прыскает и получает букет.

– Ой, какой красивый! Спасибочки.

Она нежно чмокает меня в губы и забирается в машину.

– Не "это"… смотрел на меня весь день с ненавистью и злобой. И украдкой щупал битое лицо. Но он-то ладно, а вот главный босс ведь меня вызывал ещё до свадьбы.

– Ах да, точно, я ведь даже и не спросил что там было. Расскажи.

– Он говорил о скромности, как главном украшении девушки.

– То есть, он что, на тебя хотел стрелки перевести? Так что ли?

– Ну, типа, – кивает Наташка. – Прямо не говорил, но нахваливал Зевакина, рассказывал о его безупречной репутации и о том, что я студентка, для меня это вообще временная подработка, практически. То есть, если это не намёк на то, что мне пора искать другую подработку, то я не знаю, что это такое.

– Понятно. Ну, Лиходед… Как его зовут, я запамятовал?

– Семён Станиславович.

– Ну, Семён Станиславович, покровитель харрасмента, мы с тобой тоже вопрос решим… Хочешь возглавить ваше внешнеторговое объединение?

Она смеётся, и я тоже смеюсь. Шутка, конечно же.

Ужинаем мы сегодня с Платонычем, втроём. Трыня уехал в лагерь в Анапу.

– Вроде доволен, – кивает Большак, – я позвонил в лагерь, так мне такой выговор там устроили и нагоняй, что о-го-го. У них особенных детей нет, и звонки никакие не предусматриваются режимом, так что мне надо успокоиться и не занимать своими глупостями телефон, который поставлен не для праздных и досужих разговоров, а исключительно для решения действительно важных вопросов. Вот, такие дела. Надеюсь, ему там не достанется из-за моей чрезмерной заботы.

– Что за блажь, – смеюсь я, – по телефону разговаривать, этак, знаете ли, можно и до…

Я задумываюсь, не в состоянии придумать до какой ещё большей наглости можно дойти, начав звонить по телефону.

– Ибо… – наконец, многозначительно провозглашаю я, как Остап Бендер, и все начинают смеяться.

– Вот именно, – соглашается со смехом Платоныч.

Поскольку приехали мы только вчера вечером, ни покупки сделать, ни приготовить ничего не успели, поэтому сидим в «Узбекистане». В виду усложнившейся международной обстановки, вернее, конечно, не международной, а внутренней криминальной, охрана у нас усилена, и я настаиваю на том, что дядя Юра тоже должен получить штатного телохранителя.

Он до последнего отнекивается, но всё-таки в итоге соглашается.

– Некстати, конечно. Не нужны сейчас мне лишние разговоры, а они будут, как ты понимаешь. Если наши люди за хлебом на такси не ездят, то уж с телохранителями и подавно не ходят.

– А что сейчас такое, почему именно сейчас некстати? – спрашиваю я, закидывая в рот плов.

Ах, какой плов прекрасный, ароматный, вкусный, ещё и с перепелиными яйцами. Взрыв мозга, короче.

– Сейчас некстати, – поясняет Платоныч, – потому что именно сегодня я получил предложение, от которого бы не хотелось отказываться.

– Да-а-а? – заинтересованно тяну я. – И что же это за предложение такое? Это то, о чём я думаю?

– Не знаю, – лукаво улыбается он.

– Дядя Юра, не тяните, – качает головой Наташка, перешедшая в последнее время с Юрия Платоновича, на дядю Юру.

Дурной пример заразителен.

– Сегодня вызывал министр и сказал… – Платоныч делает театральную паузу.

– Ну?

– Ладно-ладно. Короче, предложил мне должность зама. Но с условием, что академию я закончу экстерном ещё в этом году.

– Вау! – восклицаю я. – Ну, это же круто! И почему мы ещё не пьяные в стельку?

Я подзываю официанта и делаю ему специальный заказ. Он кивает и через некоторое время приносит нам графинчик с янтарной жидкостью.

– Виски? – поднимает брови Платоныч, вытащив стеклянную пробку и осторожно понюхав содержимое.

– Точно! – киваю я. – И знаешь какой?

– Да неужели? – удивляется он.

– Именно!

Это значит, что виски здесь контрафактный, но очень достойный, сделанный в Сибири на нашей собственной винокурне.

– Хо-хо! – смеётся Платоныч. – Ну, ладно, тогда вздрогнем. Конечно, рановато мы празднуем, но…

– Мы не празднуем, – говорю я. – Мы просто отмечаем получение предложения, причём, заметь, никто ещё и не спрашивал, каково будет твоё решение. Торопиться не следует, нужно всё хорошенько взвесить.

Мы дружно смеёмся.

Вечер длится недолго, но зато сидим мы душевно. Рассказываем в красках про отдых на Брежневской даче, про поэтов и про Джансуга-Джано-Джона.

– Надо с ним поосторожней, – качает головой Большак. – Прямо какой-то зелёный берет, в одиночку пробрался сквозь джунгли, чтобы встретиться. Не знаю, не знаю…

– Согласен, история непростая, подумаем ещё, как с ним поступить…

Поужинав, мы разъезжаемся по домам.

– Вот, что я хочу сказать, – качает головой Андропов.

Утро начинается с очередного совещания или мозгового штурма с ним и со Злобиным.

– Это выводы, которые я делаю из рассказанного тобой, – говорит председатель. – Другой информации у меня нет, так что остаётся верить тому что ты ничего не путаешь и, тем более, не меняешь сознательно. Впрочем, эта задача была бы непростой, да?

Он пристально смотрит мне в глаза, а я лишь плечами пожимаю. Что тут скажешь…

– Когда бригада Ельцина возьмёт власть в свои руки, это будет выглядеть как стандартная элитная революция, – кивает председатель. – Надо признать, что сейчас в нашей изрядно закостеневшей системе управления, социальных лифтов практически не осталось. Может, я и утрирую, но в целом можно так сказать. И оказывается, что менее, чем через десять лет вся наша номенклатура, привыкшая к привилегиям, придёт к внутреннему соглашению – превратить свою власть в материальную собственность. В богатство. Правильно?

Я задумываюсь. Красиво излагает, ёлки-палки. В уме ему не откажешь…

– Пожалуй…

– То есть суть революции девяностых заключается в том, что «старые дяди» отдадут свои привилегии и полномочия новому поколению, предоставив этим условно молодым людям возможность социального продвижения, так?

– Не слишком это узкая трактовка?

– Если отбросить шелуху, то это и останется в итоге. И новоявленные певцы свободного рынка заявят, что их не интересуют экономические результаты приватизации. Их будет волновать лишь одна вещь: создание ситуации, в которой «проклятый социализм» никогда не сможет вернуться. Именно такую задачу будет решать команда Ельцина. Хоть и с огромными издержками и потерями, буквально разгромив, уничтожив страну, с этой задачей он справится. Я верно понял суть?

– Думаю, да, это верно.

– Но у команды Ельцина будет одна большая проблема: они унаследуют от предыдущей команды, то есть от нас, правителей сегодняшнего дня, неспособность к качественному, правильному, разумному управлению. Вернее, не так, пойдёт катастрофическая деградация. Наша сегодняшняя система управления требует серьёзного реформирования. Но даже она на порядки выше того, что сложится при Горбачёве. А при Ельцине даже по сравнению с горбачевским периодом, управленческие качества номенклатуры станут катастрофически низкими. И, в дополнение к этой управленческой катастрофе, воровская каста быстро срастётся с командой Ельцина, и дальше уже просто снежный ком. Трагедия и падение.

Он прикрывает глаза и подпирает голову руками.

– Команда Ельцина, – говорю я, – будет неуклюжей, как слон в посудной лавке и эффективно управлять страной, особенно в условиях необходимости развития, им окажется не по плечу. После дефолта на короткое время придёт команда настоящих профессионалов, но их быстро сожрут. Они могли бы пересмотреть итоги приватизации, а это было бы слишком опасно. Власть перейдёт к представителям оргпреступности. Криминал разрулит проблему своим способом – ограбив и захватив все, что было приватизировано в девяностые.

– Будем резать, – говорит Андропов.

– Не дожидаясь перитонита, – добавляю я.

– Под корень, – кивает он. – Что скажешь, Леонид Юрьевич?

– Я согласен, только замечу, что это ни от чего нас в будущем не защитит. Потому что, как я понимаю к власти будут рваться бандиты новых поколений, а не эти вот наши с вами блатные урки.

– Они тоже, – хмыкаю я. – Мне кажется, резать однозначно нужно, но это не самое сложное. Самое сложное создать в обществе неприятие всей этой уголовной субкультуры. И, опять же, если всё продумать и сделать, как надо, история будет уже совершенно другой. Без всей этой дикости девяностых. Направленная исключительно на развитие и позитив.

– Ну, что же, – резюмирует председатель. – Будем готовиться к этой важной… э-э-э…

– Жатве, – подсказываю я.

– Да… И в конце следующего года ударим по всем фронтам, а за это время нужно всё хорошенько подготовить. И это касается не только борьбы с преступностью, но и всего остального. Брагин, ты принёс служебную записку по структуре «Факела»?

Я подаю.

– Хорошо, ознакомлюсь сегодня.

– Чем дольше размышляю, – качает головой Злобин, когда мы выходим от Андропова, – тем меньше понимаю, зачем ты всё ему рассказал?

– В смысле?

– Что знают двое, то знает свинья, как говорят наши французские друзья.

– Нас с вами, как раз, двое, но ресурсов бы нам не хватило, Леонид Юрьевич.

– Нашли бы ресурсы, – немного сердится он, – потихонечку бы всё обтяпали. Стригли бы купоны до самого конца, да и потом тоже, а так… Не пойми что. Я не уверен, что шеф как раз тот человек, который может всё сделать, как надо. Как бы ещё больше проблем ни навертел. Ещё цирк будет, если тебя от твоего же «Факела» отстранят. А это, я тебе скажу, вполне может произойти. Не сейчас, так в близком будущем. Думаю, нашлась бы целая куча, огромная куча тех, кто захотел бы превратить твои знания в твёрдую иностранную валюту со всеми выводами, понимаешь, да?

– Такие ребята всегда существуют, что тут сказать.

– Нечего, конечно. Но тебе нужно было мне всё рассказать, а не ему.

– А вы бы поверили? Я много раз хотел, но опасался, что это могло бы разрушить наши отношения. Если бы вы решили, что у меня кукуха поехала. Он, кстати, меня проверял на полиграфе и у психиатра, как вам известно. И, к тому же я ведь не просто так пошёл и всё рассказал. Он конкретно меня прижал, у меня выхода другого не было.

– Выход всегда есть. Ты же мент, должен понимать, когда носитель информации отдаёт самую важную её часть и становится ненужным, что с ним происходит. А если бы я даже и не поверил тебе, это не беда, время расставило бы всё на свои места, предоставив неопровержимые доказательства твоей правоты.

– Леонид Юрьевич, но мы бы не смогли реформировать Союз до того, как он развалится.

– Ладно, – машет он рукой, – проехали, чего теперь-то кулаками махать… Будем приспосабливаться к тому, что имеем. Не убивать же самого председателя, правда?

В глазах Де Ниро мелькает что-то такое, чего я никогда не замечал и, скорее всего, никогда бы и не увидел, не заведи он этот разговор… Немного странный, честно говоря, разговор…

После «конторы» я решаю заехать в казино. Перекушу прямо там, проглочу какой-нибудь сэндвич и посмотрю, как поживают мои джентльмены удачи. А потом у меня уже намечена встреча с Новицкой и Скачковым. Нужно всё обговорить перед завтрашней встречей с Епишевым, начальником ГлавПУРа.

Пора с ним уже познакомиться лично, Леонид Ильич ему уже дал ценные указания. Но ещё надо, чтобы Андропов одобрил предложенную мной структуру. Хотя, думаю одобрит, там вроде всё просто и понятно, единственное, если успеет посмотреть, а то, похоже, сейчас у него все мысли уходят на осмысление будущего…

Подъезжаю к гостинице «Москва». У меня в кортеже две «Волги». Безопасность на первом месте. Мы заезжаем на парковку и выходим из машин. Бодро и деловито хлопают дверки и я в сопровождении пятерёх охранников энергично двигаю к отелю.

– Егор Андреевич! – окликают меня.

Я оборачиваюсь, не сбавляя хода и замечаю младшего советника юстиции Катюшина.

– На пару слов можно вас?

Твою дивизию, ну чего так не вовремя-то?!

– Боюсь, уважаемый Иван Трофимович, – бросаю я на ходу, – сегодня я с вами поговорить не смогу. Времени нет, ни одной минутки.

– А я ненадолго, – с серьёзным видом кивает он, давая понять, что отбояриться от общения не удастся.

– Давайте завтра, пожалуйста, – киваю я в ответ, и в этот момент раздаётся тревожный и даже отчаянный крик.

– Бро, сзади!!!

Я моментально схожу с траектории в сторону и резко оборачиваюсь. В человеке, который меня предупредил, я узнаю Ламази Джона. Он очень взволнован и показывает назад, в сторону откуда ко мне летит бутылка с подожжённым концом тряпки, вставленным в горлышко. Это, твою дивизию, коктейль Молотова. Мы не заказывали, но он очень и очень быстро приближается…

5. Простые формальности

– В сторону! – командует Виктор и все бросаются врассыпную.

Так могло бы показаться на первый взгляд. На самом деле всё происходит довольно чётко, как по нотам. Двое ближайших бойцов оттесняют меня, закрывая собой, Алик бросается к террористу-бомбисту, а Витёк остаётся на месте, поджидая подлетающий привет.

Он, как сачком для ла кросса, подцепляет своей рукой бутылку и переправляет её в сторону, подальше от машин и людей. Иван Трофимович Катюшин стоит и хлопает глазами.

Бутылка хлопается оземь, отзываясь россыпью звуков и вспыхивает. Но вспыхивает как-то вяло, непрофессионально и практически стыдливо. Непрофессиональные террористы намешали, судя по всему, какой-то ерунды.

В общем, покушение, если, конечно, это было оно заканчивается пшиком. Но Джону, как его там, Ламази, всё равно стоит сказать спасибо. Потому что даже если бы просто бутылкой по башке прилетело, это было бы малоприятно, а ведь могло ещё и обжечь хорошенько.

Догнать бомбометателя Алик не успевает, потому что злоумышленник успевает прыгнуть в припаркованный неподалёку «Москвичонок», водитель которого моментально бьёт по газам и, оглашаю округу скрипом колёс, уметается восвояси.

– Иван Трофимович, – качаю я головой, подходя к обалдевшему Катюшину. – Вот видите, вы меня какому риску подвергаете!

– Что-что? Брагин, это как понимать вообще?

– Да, чего понимать-то, тут на лицо месть со стороны осуждённого. Хотел причинить вам вред. Вы и меня под угрозу поставили. Токсичный вы человек, судя по всему.

Я сокрушённо качаю головой, пока Катюшин хлопает глазами.

– Вызывайте милицию, видите, явное нарушение закона, а вы бездействуете. Разве так можно? А я сегодня занят, давайте завтра-послезавтра встретимся.

Не давая ему опомниться, я прохожу мимо.

– Брагин! – кричит он мне вслед.

– В милицию! В милицию! Если нужно будет засвидетельствовать, всегда пожалуйста. Обращайтесь.

Не сомневаюсь, обратится. Вот же прицепился как банный лист, честное слово!

– Жду вас сегодня у себя! – кричит он мне вслед. – Не заставляйте силу применять, не ухудшайте положение своё!

Я не останавливаюсь и шагаю дальше. Джон устремляется за мной.

– И как ты оказался в нужное время в нужном месте? – спрашиваю я, когда мы поднимаемся в лифте.

– Расскажу, – ухмыляется он, поглядывая на парней. – Чуть позже.

В казино мы проходим к дальнему столику вдали от посторонних взглядов.

– Что будешь пить? – спрашиваю я.

– Кофе, – отвечает он, и я киваю бармену, ожидающему заказа.

– Сейчас, минуточку погоди, – бросаю я, и отхожу от стола, заметив Лиду.

– Привет, Лидия Фёдоровна. Как жизнь молодая?

– Ой, Егор, привет. Нормально. Поздравляю тебя со свадьбой!

Она расплывается в улыбке.

– Спасибочки.

– Наталье передавай от меня самые наилучшие пожелания.

Лида на свадьбу не ездила, иначе стоило бы пригласить и рыжеволосую медсестру Таню Пронькину, чтобы уж все девушки побывавшие в моих объятиях, прошли перед строгим взором молодой жены.

– Будет сделано, спасибо. Где Бакс?

– Он по точкам сегодня мотается.

– Понятно. А господа боссы?

– Цвет звонил, придёт скоро.

– Хорошо, – киваю я. – Прекрасно. Прекрасно выглядишь.

Она улыбается.

– Ты тоже. Солидно. Сразу видно, человек серьёзный, семейный.

Я усмехаюсь. В это время появляется Цвет.

– О, муж, объелся груш, – подмигивает он.

– Здорово.

– Ну, здорово, коли не шутишь.

– Да, какие уж тут шутки.

– Там на стоянке ментов целое море, – кивает Цвет. – Твоих рук дело?

– Не совсем. Но я знаю, почему они там.

– Да? – бросает внимательный взгляд Цвет. – Ладно, расскажешь. Я сейчас звякну в одно место и подойду.

Он идёт звонить, а я возвращаюсь к Джону.

– Ну, и что это за хрень с бутылкой? Рассказывай, Джон-Джано-Джансуг.

– Короче, – начинает он. – Тут тема такая. Это хитрая комбинация придумана для того, чтобы я вошёл к тебе в доверие.

– Серьёзно? – поднимаю я брови. – Очень интересно. Давай, объясняй свою комбинацию.

– А это не моя идея, это Антип и Мишико придумали.

– Что за Мишико? – интересуюсь я.

– Ну, – разводит руками Джон, – Мишико Большой, человек авторитетный во всех смыслах. Большой человек. Он решения принимает, а остальные исполняют.

– И? Что придумал этот большой человек?

– Он послал меня и того, что бутылку кинул…

– Так-так, – подбадриваю я своего собеседника. – Не останавливайся, продолжай.

– Ну, на этом всё. Он кидает, а я тебя предупреждаю, то есть спасаю от лютой смерти. Ты понимаешь, что я на твоей стороне и проникаешься ко мне доверием. План такой. Как тебе?

– Неплохо, – киваю я. – Неплохо.

Подходит Цвет, и я представляю их с Джоном друг другу.

– А эти твои Антип и Мишико знают, что мы с тобой уже встречались?

– Зачем спрашиваешь? Не знают, конечно.

– О чём толкуете? – интересуется Цвет.

– Да, вот…

Я их знакомлю.

– И какой дальше план? – спрашиваю я. – Вот ты вошёл ко мне в доверие, и? Что, мочишь меня или что?

– Нет, решили, что сразу мочить не будем.

– Почему?

– Надо внедриться, как следует изучить структуру и попытаться её потом использовать для себя.

– Ничё так, планы у вас, – качает прищёлкивает языком Цвет. – А мы чё, типа недоумки или что? Почему мы сразу тебе все карты раскрыть должны? То есть мы типа не догоним, что с бутылкой подстава могла быть? Тем более, как я понял она и вспыхнула-то не по-настоящему, а так, чисто для проформы.

– О чём спор?

Подходит Ферик.

– Здравствуйте, Фархад Шарафович, – улыбается Джон.

– А-а… – тянет он. – Красавчик? Здравствуй, если серьёзно.

Ему приходится всё объяснять с самого начала.

– А чтобы вы были более доверчивыми, – говорит Красавчик Джон, – они хотят купить у вас несколько партий дурман-травы.

– Так мы же не по этой части, – отвечаю я, пристально на него глядя.

– Ну, как… – немного тушуется Джон. – Слава Фархада Шарафовича, как говорится, впереди вас шагает.

Ферику становится неуютно, и он ёжится под моим холодным взглядом.

– Так тут же ничего такого, – разводит руками Джон и улыбается. – Чисто транзит, никто из наших невинных граждан не пострадает. Дети не пострадают. Вообще никто. Вы привозите от своего поставщика в Афганистане, отдаёте нам… Ну, то есть, мне, как человеку Мишико. Не прямо мне, конечно, тут будет небольшая бригада. Ну, и вот, мы уже дальше отправляем по своим собственным каналам в Европу.

– Это что за каналы такие? – хмурюсь я.

Не хватало ещё, чтобы они кого-то из Куренковских людей для этого использовали.

– Не, тут я пока ничего не могу сказать. Сам ещё не знаю.

– А какова страна назначения?

– Неизвестно пока. В смысле, мне. Потом скажут, если вы подтвердите интерес.

– То есть, у вас есть подвязки на таможне? Или с экспортёрами работаете? Или и то, и другое?

– Говорю же, не знаю.

– Нет, – качаю я головой. – Придумайте что-то другое, чтобы мы тебе типа поверили. И бригада ваша, если сюда приедет, здесь навеки и останется. Понимаешь меня?

Повисает пауза.

– Ну… – наконец, подаёт он голос. – Ради победы и достижения цели можно ведь и… ну, как бы тактическое отступление допустить.

– Зачем нам это, Джон? Мы и так получим то, что хотим, без вот этих выкрутасов. Нет.

– А какого размера партия? – осторожно интересуется Ферик.

– Пятьдесят кило гашиша, – отвечает Джон. – И пятьдесят героина.

Героин делают в Пакистане, в Афгане для него только сырьё производят, поэтому не так всё просто. Лицо Ферика делается каменным и непроницаемым, он прикрывает глаза. Пытается закупориться, чтобы невозможно было понять, что у него на уме. Но я его насквозь вижу.

– Нет, Джон, – повторяю я. – Ни гашиша, ни герыча, ни кокоса и ничего другого. Нет и точка. Каждый, кто приедет сюда от ваших, будет уничтожен. Завалим наглухо. По вашим правилам никаких игр не будет. Если хочешь после всего работать с нами, будешь делать, что я скажу уже сейчас. Не хочешь – досвидос. Никто не держит. Капито?

– Всё-всё, чего ты горячишься? – поднимает руки Джон. – Понял я, понял. Нет значит нет. Хотя зря, вариант беспро…

– Я же сказал, по-моему! – перебиваю я.

– Да, да, всё понятно. Чего ты кипешуешь, Бро? Я же говорю, я тебя понял.

– Да, – соглашаюсь я, – ты так говоришь. Но ты не выглядишь, как человек, который действительно всё понял.

– Бро, я понял, – подтверждает свои слова Джон. – Мне всё ясно. Ты не хочешь иметь ничего общего с наркотой. И с нашими людьми – тоже.

– С бойцами я может и познакомлюсь, – соглашаюсь я. – Но вряд ли им это понравится. Так что, давай обойдёмся безо всей этой херни.

Ферик не произносит ни слова, Цвет тоже, но он, хотя бы, не превращается в мраморную статую с застывшим взором, а, напротив, наблюдает за происходящим с большим интересом.

Если честно, я пока не знаю, нужен он мне или не так уж, чтобы очень. Надо понаблюдать, присмотреться, подержать рядом, но не открывать карты, не давать никакой инфы и бл*дь, я сказал, никакой наркоты!

Примерно такое заключительное слово я произношу, когда Красавчик Джон, как его назвал Ферик, уходит.

– Фархад Шарафович, мы друг друга поняли?

– Сколько можно, Егор! Я же сказал!

– Вообще-то нет, вы ничего не сказали. Если вам не даёт покоя слава Эскобара и других колумбийских наркобарыг, я вас держать не стану. Идите и делайте, что хотите. Но, поверьте, продлится ваша карьера не очень долго. Не из-за меня, разумеется, я-то не угрожаю, просто предвижу. Понимаете?

Он досадливо машет на меня рукой и на этом дискуссия о запрещённых веществах завершается.

– Не нравится мне этот Джон, – говорит Цвет. – Не пойму, в чём дело, но не нравится. Есть в нём что-то гнилое. Больно хитрожопый. Да и вся ситуация в целом странная. Посылают кента, чтобы втёрся в доверие. Ладно, хорошо. Но вообще-то, что им от нас надо? Чтобы мы сдохли, по большому счёту… Зачем тогда втираться? Что? Я имею в виду в чём смысл всего этого для Антипа и Мишико? Но ладно, раз ты говоришь, присмотримся, понаблюдаем.

– Решать тебе, в конце концов, – говорю я Цвету. – Тебе с человеком работать, когда мы территорию подчистим.

– Посмотрим, – качает головой он. – Посмотрим.

После казино я еду в ЦК на встречу с Новицкой и Скачковым, но перед этим успеваю пересечься с Анжелой Степановной.

– Анжел, ты чего светишься вся? У тебя не день рождения, случайно?

– Нет, – загадочно улыбается она.

– А чего тогда красивая такая? Точно коржик не хочешь?

– Нет, ну если ты на мне экономишь, то ладно, купи коржик. Но если не слишком стеснён в средствах, лучше всё-таки эклеры.

– Разорение с тобой, – шуточно ворчу я и беру целых пять штук.

– В общем, гражданин Брагин…

– Эй-ей, чего это гражданин-то? – грожу я ей пальцем. – Что за манера общения? У тебя, Анжелика, профессиональная деформация возникла, судя по всему. Надо тебя к психотерапевту командировать, на реабилитацию.

Она заливисто смеётся.

– Хохотушка. Хи-хи поймала?

– Ой, до чего же ты смешной, честное слово, Егор Брагин.

– Здрасте-пожалста. Ещё и смешным обозвала. Ну, рассказывай уже, не томи.

– Пока рано рассказывать, но могу сказать, что всё хорошо.

– Нет, Анжелка, ты меня не зли, пожалуйста, – сержусь я. – Не забывай, кто твой наниматель. А то дам тебе по одному месту, будешь знать.

– В общем, меня вызывал, – она понижает голос и оглядывается по сторонам, – Чурбанов. И дал задание. Ну, до суда, разумеется мы дело не доведём, тема скользкая, сам знаешь, но, как я понимаю, главное, оказать моральное давление, да?

– Да. Как ты продвигаешься, отчитайся, пожалуйста!

– Хорошо пошло. Я встретилась уже с некоторыми девушками, которые ушли с предприятия из-за домогательств Зевакина. Они на удивление активно сотрудничают и дают информацию. И с ныне работающими начинаю взаимодействие. Так что будет у тебя куча показаний, можешь радоваться.

– Молодец. Я тебе ящик эклеров куплю… Хотя нет, ты тогда растолстеешь…

– Егор! – сразу делается она серьёзной.

– Ну, а что ты думаешь? – пожимаю я плечами. – Злоупотреблять нельзя, а то и ойкнуть не успеешь, как превратишься в пышечку. Поэтому я тебе выплачу обалденную премию.

– Сколько? – прищуривается она.

– А сколько хочешь?

– Прямо премию?

– Ну…

– Рублей пятьдесят хотя бы… а то мне надо купить кое-что.

– Будет, – обещаю я с усмешкой. – Поверь мне, больше будет, ты довольна останешься.

Впрочем, она и так довольна, замминистра лично принимал и задание давал. Я оставляю её в кафетерии и несусь дальше.

Новый кабинет Ирины Викторовны явно попросторнее предыдущего.

– Ну что, Ириш, как дела? – чмокаю я её в щёку. – Жизнь прекрасна, да? Согласна? А то ли ещё будет...

– Ага, – кивает она. – Если честно, как тебя встретила, всё закрутилось с невероятной силой. Наверное, ты мой талисман. Или волшебная палочка… Как там Аманда Лир поёт помнишь?

– Помню, конечно. Я энигма, тайна и тот единственный, кто может всё? Ты, кстати, похожа на Аманду Лир.

– Фу, – хмурится Ирина. – Говорят она на самом деле мужик.

– Врут. И она действительно почти такая же красотка, как и ты.

– Ладно, леший с ней, давай тогда делом займёмся.

– А Скачков?

– Придёт сейчас. Садись…

Вскоре действительно приходит Скачков и мы часа два совещаемся, готовясь к встрече с начальником ГлавПУРа. Прерывает нас звонок Гурко. Поговорив с ним, Ирина недовольно качает головой:

– Почему-то я не удивлена, – говорит она.

– Что?

– Догадайся с первого раза! Гурко просит, чтобы ты подъехал прямо сейчас.

– Что там за надобность такая?

– Не отчитывается передо мной твой дружок.

– Мой дружок? – качаю я головой. – А кто с ним на свадьбе отплясывал? Не припоминаешь?

– Я припоминаю, – усмехается Виталий Тимурович.

– Так, будьте джентльменами, товарищи, – грозит она пальцем. – Не злоупотребляйте воспоминаниями.

– Слушай, Егор, – говорит Гурко. – Горбачёв меня замучил уже. Во-первых, он хочет с тобой дружить. Сейчас многие этого хотят, но он всё-таки секретарь ЦК, а это не тяп-ляп, не правда ли?

– Серьёзно? – удивляюсь я. – Это странно.

– Чего странного? Ты вон от Андропова не вылезаешь и к генеральному ездишь. Сам-то он раз или два один на один с генсеком встречался. А ты и от него не вылезаешь, можно сказать.

– Ясно. А что во-вторых? Есть ещё и во-вторых, я правильно понимаю?

– Есть, да. Он страшно разозлился или обиделся, не знаю чего больше, что ты его на свадьбу не позвал. Так что ты подумай, как безболезненно для его самолюбия этот вопрос осветить.

– Новицкая сказала, что вопрос срочный. Неужели действительно?

– Нет, не прямо срочный, просто мне сейчас уходить нужно, и я решил тебе поскорее сказать, чтобы ты не затягивал с решением. Зачем тебе враги? Лучше иметь друзей. Ты уж поверь, это я тебе с полным знанием дела говорю. Друзья лучше врагов. Правда, есть деталь. Враги тебя не предадут, понимаешь, да, что я имею в виду?

– Понимаю.

– Ну, и забеги к нему, чай не переломишься. Так что давай, а мне пора уже.

Я забегаю, но на месте его не застаю, поэтому переношу объяснения на другое время. Решаю съездить в прокуратуру. Лучше, пожалуй, не доводить отношения до обострения. Поэтому сажусь в машину и отправляюсь на Новокузнецкую 27.

Кроме заявления потерпевшего, собственно говоря, ничего у следствия на меня нет. А у меня всё-таки имеется алиби. Так что еду я со спокойным сердцем.

Мне приходится долго ждать, пока удаётся разыскать Катюшина. Находиться в этом казённом доме не так уж и приятно, честно говоря, и я уже собираюсь уходить, но он появляется.

Спускается и выглядит ужасно удивлённым.

– Смотри-ка, – качает он головой. – Сам пришёл. Неужели совесть пробудилась? Ну, что же пойдём.

Мы проходим в его кабинет, в котором стоит три рабочих стола, но других сотрудников не видно.

– Присаживайся.

Я сажусь на стул, приставленный к его столу.

– Ну что, Егор Андреевич, – вздыхает Катюшин. – По решению прокурора Москвы дело ваше мы из милиции забираем. Забрали уже, собственно.

Он достаёт из ящика стола картонную папку и раскрывает, пролистывая бумажки.

– И что за статью, вы мне шьёте, начальник? – улыбаюсь я.

– Отлично-отлично, жаргон бывалого человека, – кивает он. – Статья сто восьмая УК РСФСР. Умышленное тяжкое телесное повреждение, опасное для жизни или повлёкшее за собой потерю зрения, слуха или какого-либо органа либо утрату органом его функций, душевную болезнь или иное расстройство здоровья, соединённое со стойкой утратой трудоспособности не менее чем на одну треть, или повлёкшее прерывание беременности, либо выразившееся в неизгладимом обезображении лица. Наказывается лишением свободы на срок до восьми лет.

– Погодите, неужели у Зевакина беременность прервалась? – удивляюсь я.

– Не то, чтобы беременность, но ужасающих последствий для здоровья очень и очень много. Вот здесь заключения врачей. Хирург… терапевт… психиатр…

– Подождите, но ведь этот гражданин, называемый Зевакиным уже на работу вышел. Как это он с неизгладимо подорванным здоровьем и на треть обезображенным лицом? Не клеится что-то.

– Да бросьте, у нас, как раз, всё клеится очень и очень хорошо. Вон сколько справок. А то, что человек самоотверженно трудится на благо Родины, характеризует его с очень и очень положительной стороны. Но не суть. Смотрите, Егор Андреевич, я вам крайне признателен, что вы добровольно явились. Более того, хочу сказать, что очень даже вовремя. У нас всё готово. Сейчас поучаствуем с вами в опознании. И свидетели здесь и другие актёры, вы понимаете?

– Актёры?

– Ну, кто-то же должен выступать в роли подозреваемого, правда? – отвечает он, не глядя на меня и снимая телефонную трубку. – Мы процедуру знаем и проведём всё безукоризненно с точки зрения закона.

Он долго ждёт, пока на той стороне провода ему ответят. И там отвечают.

– Давай, Пересторонин, – командует Иван Трофимович. – Веди всех ко мне, сейчас быстренько опознаем.

Он вешает трубку и улыбается мне. Ну, что же, кажется, всё действительно идёт по плану, да?

Через пару минут дверь открывается, и на пороге появляется Пересторонин, должно быть. Решительный и неотвратимый, как воин света, он входит в кабинет, а за ним гуськом идут ещё несколько человек в штатском. Это я удачно заехал.

– Проходите, гражданин, – обращается ко мне Пересторонин. – Вот сюда, у стеночки вставайте. Да не боитесь вы. Это простая формальность. Самая простая…

6. Брожение

Пропасть я не пропаду, естественно, и если уж совсем припрут к стенке и придётся прибегнуть к тяжёлой артиллерии, мало никому не покажется. Камня на камне не оставлю ни от предпенсионера Ивана Трофимовича, ни от семейки Зевакиных, ни даже вот от этого, ни в чём неповинного Пересторонина. У нас в детском саду, кстати, был мальчик с такой фамилией.

Каких только фамилий не встретишь на просторах союза ССР, но самые затейливые собраны в Москве, словно из кунсткамеры сбежали…

В общем, бояться мне нечего, но вся эта мышиная возня очень раздражает, а стрелять из пушки по воробьям тоже не хочется. Да и стрёмно, честно говоря просить «больших дяденек» заступиться. Сам с ними разберусь…

Меня и других статистов расставляют вдоль этой самой стенки, к которой меня не следует припирать. «Актёры» на меня не похожи, от слова «совсем».

– Спасибо, хоть все мужчины, – подмигиваю я Катюшину.

– Что-что? – строго хмурится он.

– Я говорю, спасибо, что всё согласно УПК РСФСР вершите.

– Ну да, – как бы не понимает он.

И действительно, о чём я говорю-то? Один узбек, один матрос, и ещё один дядя лет сорока, пропитый, прокуренный и разваливающийся от кашля. Все ребята хороши, выбирай на вкус.

Заводят бармена. Я его тотчас узнаю. Он был за стойкой в ночь возмездия, когда Зевакин младший раздавал, можно сказать, долги чести. Бармен меня тоже узнаёт. Узнаёт и непроизвольно косится на Пересторонина и тут же на Катюшина. А потом опасливо смотрит на меня. Встретившись со мной взглядом, он сразу переводит его на матроса.

Матрос щерится и выглядит довольно опасно.

– Посмотрите внимательно, гражданин Кутепов, вы узнаёте кого-нибудь из этих людей? Смотрите-смотрите, не тушуйтесь. Рассматривайте, это ваша обязанность. Непосредственная и почётная! Ну что?

Гражданин Кутепов снова поднимает на меня глаза и, вспомнив, наверное, что случилось с Зевакиным, опять быстро их опускает. Но перед тем, как потупить взор, он замечает маленькую злую вспышечку в моих честных и наивных очах. А ещё, я надеюсь, что он человек наблюдательный и поэтому видит лёгкое, ни к чему не обязывающее перекатывание желваков на моих скулах.

– Ну? – напористо произносит Пересторонин. – Узнаёте кого-нибудь?

Пересторонин в штатском, и хрен знает, что у него за чин.

– Нет… я не уверен…

– Смотрите! Смотрите!

– Ну… вот этот, вроде похож…

Сердце ухает вниз и тут же взмывает, потому что показывает бармен Кутепов не на меня, а на моего соседа матроса.

– Чё?! – вскипает гроза морей. – Ты чё сказал?! Ты, сучка драная! Да я тебя на рею вздёрну, крыса сухопутная! Я тебе полную глотку напихаю… якорей, сука! Ты чё в натуре, я тебя…

– Молчать! – прикрикивает Пересторонин на моментально разбушлатившегося морячка Папайа. – А вы смотрите внимательно и не обращайте внимания, если они пытаются вас сбить с толку или угрожать.

– Ага, – подтверждает туберкулёзник. –

Они воткнутся в лёгкие

От никотина черные

По рукоятки лёгкие

Трёхцветные наборные…

– А ну-ка прекратить!

Любитель Высоцкого затыкается.

– Нет, – мотает головой бармен и, ещё раз встретившись со мной взглядом, отворачивается. – Нет, извините, но я никого из этих людей опознать не могу. Не в состоянии. Передо мной каждый вечер знаете сколько лиц мелькает? Всех не запомнить. Никак не запомнить, вы уж извините.

– Уводи, – кивает Катюшин.

– Вот вы, Иван Трофимович, – говорю я, когда бармен уходит, – человек опытный, а делаете непростительные ошибки. Это же бармен из «Интуриста»…

– Так точно, – становится очень внимательным Катюшин.

– А я там бываю нередко. Я его узнал. И он мог меня припомнить, да только не то, что я там бываю, а мог бы под вашим давлением указать на меня, поскольку моё лицо могло ему показаться знакомым. Это вам на заметочку. Век живи, как говорится, век учись. Ну что, я могу идти?

– Погоди, не торопись. Ещё есть свидетели.

– Иеговы?

– Твоих деяний.

– Кстати, вы напрасно называете при нас фамилию того, кто опознаёт. Мы же можем попытаться отомстить за наветы. Вам это в голову не приходило?

– В натуре, я сёдня в его бар пойду! – заявляет морячок.

Ну, это вряд ли, конечно. Мы – и я, и Катюшин – это понимаем.

– Пересторонин! – кричит в сторону двери мой гонитель. – Заводи следующего!

О, на этот раз заходит один из приятелей Зевакина, тот что был с ним в ту памятную ночь. Был и не вступился. Был и не попытался помочь. Посмотрим, узнает или нет…

Он чувствует себя крайне неуютно. Ведь нужно смотреть прямо в лица, встречаться взглядами, показывать пальцем и говорить что-то вроде «это он!» Нет ни зеркала, за которым можно спрятаться, ни видеокамеры. Короче, всё просто и конкретно.

– Посмотрите, знаете ли вы кого-нибудь из этих людей?

Кент долго и пугливо елозит по мне взглядом, изучает моих собратьев по «актёрскому мастерству». Затем начинает всё сначала.

– Ну, давай ты шустрее, дядя, – сипит морячок.

Справедливости ради стоит сказать, что морячком-то он был лет надцать назад, но привязанность к некоторым элементам форменной одежды сохранил до наших времён.

Времена… Время-времечко…

– Ну, что? – не выдерживает уже и Катюшин. – Узнаёте кого-нибудь?

– Нет, – виновато улыбается свидетель Иеговы. – Вот этот…

Он останавливается передо мной и, осмелев, рассматривает, будто я древнегреческая статуя. В Греческом зале, в Греческом зале, как вам не стыдно!.. Кто Аполлон?.. Я Аполлон? Он Аполлон? Ну и нехай себе Аполлон...

– Вот этот отдалённо напоминает… – мямлит он, осматривая меня взглядом стеснительного ценителя. – Но я совсем не уверен, что такой щупленький смог бы отделать Гарика. Да, и лицо не то… Этот тоже мог бы, но он явно болен… Вон как кашляет.

Парень, ты ж кривой был, как турецкая сабля. Как ты вообще помнишь, хоть что-нибудь? Ладно.

– Присмотритесь к тому, который напоминает! – нажимает Пересторонин.

Скотина.

– Нет, простите, молодой человек, но это не вы.

Как есть не я.

На этом и заканчиваем.

– На сегодня хватит, – глядя на часы, объявляет Катюшин. – Пересторонин, давай, кого по камерам, а кого на выход.

Ответственный момент, однако… Нет, сажать меня в камеру он пока не собирается. Ну, что же, повод был, а теперь возможность нескоро представится. Морячка, планировавшего сегодня завалиться в бар «Интуриста» уводит конвой. Бармен может спать спокойно. И работать тоже.

– Злобин несколько раз звонил, – говорит Витёк, когда я возвращаюсь в машину. – Чёт ты долго.

– Боишься, чтоб я не перетрудился? – улыбаюсь я.

– Не, я не к тому, ты не подумай чего, просто мы с Аликом уже волноваться начали. Контора-то не такая безобидная. Тут «бобик» за «бобиком» подъезжает. Короче, хорошо, что всё путём.

– Ну, пока путём, да. Набери, пожалуйста, номер.

Я диктую, и Виктор набирает.

– Куда едем? – спрашивает Алик.

– А, сейчас поговорю и решим.

Де Ниро отвечает.

– Ты где пропал? Шифруешься что ли?

– В городской прокуратуре развлекался, – усмехаюсь я. – Тут такая клёвая шоу-программа, огонь просто.

– Не понял, объяснишь потом. Слушай, я уже миллион лет хочу с тобой потолковать, и всё мы не можем, никак не выходит. Тет-а-тет. У меня сегодня время есть, а у тебя?

– Для вас, Леонид Юрьевич, у меня всегда время есть, вы же знаете.

Он довольно хмыкает.

– Ну, тогда чего, сегодня что ли?

– С огромным удовольствием, – соглашаюсь я, глядя на часы. – Может, тогда поужинаем? Приходите к нам домой. Никого посторонних не будет, только мы.

– А Наталья?

– Ну, Наталья, разумеется, будет. Но это пусть вас не беспокоит. После ужина уединимся в библиотеке, вы будете пить виски или коньяк, а может даже и ром. Я буду пить «ситро». Должен же хоть кто-то сохранять трезвость. Поговорим свободно обо всём. Врубим глушилки и сможем нести любую дичь.

– Звучит неплохо, – соглашается он. – Тогда часиков после семи нарисуюсь у вас.

По такому случаю я еду в «Берёзку» на Сиреневый, в ту, что продуктовая. Беру свежую курицу, колбаску, сыр, торт, «токайское», оливки, копчёную горбушу, свежие помидоры и арбуз. Парни тоже себе берут, кому что нужно. С чеками проблем нет, так что коммунизм уже наступил, но, как оно чаще всего и бывает, пока не для всех.

Наташку, стало быть, сегодня встречать не поеду. Я звоню ей и предупреждаю, что у нас сегодня званый ужин. Приехав домой, сразу отправляюсь на кухню. Включаю духовку, чтобы она прогрелась и принимаюсь за дело.

Помыв курицу, натираю её специями. Чищу карошку, разрезаю на поперечные ломти и укладываю их на дно жаровни, а сверху возлагаю синюю птицу. Ну, а потом уже дело техники. Закрываю всё это дело толстой крышкой и благополучно на целый час отправляю в духовку, а сам перехожу к салату.

– Ничего себе, Егор, – нахваливает и немножечко посмеивается надо мной Злобин. – Кто бы мог подумать! Ты ещё и кулинар!

Ага, причём, совершенно точно, не как Хоботов, впрочем, этот фильм ещё не вышел.

После ужина, согласно плану, мы с Де Ниро уходим в библиотэку, бросая Наташку в одиночестве.

– Ну что, – начинает он разговор, разливая по пузатеньким бокалам на низкой ножке коньяк.

– Коньяк «Наполеон», – говорю я. – Почувствуй себя утром разбитым, как француз под Смоленском.

– Реклама из будущего? – посмеивается Злобин.

Посмеивается, но ему не смешно. Я вижу. И за ужином он был напряжённым, и до сих пор не расслабился. Возможно, переход от вина к коньяку поможет ему преодолеть внутреннюю скованность.

– Что вас беспокоит, Леонид Юрьевич? Почему вы напряжены?

– А ты глушилку-то включил на всякую пакость?

– Точно-точно, не включил, минуточку.

Я достаю коробочку, некогда любезно предоставленную самим же Злобиными, и включаю.

– Ну, вот, теперь-то скованность и пройдёт, – усмехается он и делает хороший глоток из своего кубка.

Я с улыбкой наблюдаю за своим гостем. Он глубоко вздыхает и поднимает на меня глаза.

– Беспокоит меня один вопрос, Егор, – покачивает он головой. – Как мы дальше жить будем? Всё ведь так хорошо было, смысл имело, логику… А ты взял и разрушил всё, буквально растоптал своим грубым синтетическим сапогом путешественника во времени.

– А вы поэт.

– Да-да, поэт. Поэт в России больше, чем поэт. Знаешь, кто сказал?

– Знаю, я с ним на брежневской даче бухал.

– Бухал? – смеётся он. – Так и вижу, как ты бухаешь. Давай, бухни и со мной, в таком случае. Или ты только с поэтами?

Я делаю маленький глоточек.

– Вкусно.

– То-то. Меня беспокоит завтрашний день. Я смотрю ты горишь желанием спасти наш развитой социализм?

– Завтрашний день, в смысле грядущее?

– Ну, да…

– Нет, дело не в социализме совсем, более того, я совсем не уверен, что это возможно. Может быть, существуют какие-то комбинированные модели. Социальное государство с частной собственностью. Не знаю. Главная проблема планового устройства мира, на мой взгляд, в отсутствии азарта, поэтому…

– О! – перебивает он, поднимая палец. – Молодец! Азарт! Мне это нравится. Я его чувствую! Да, азарт, и я сейчас говорю не про казино. Я говорю про азарт предпринимателя, получившего информацию о конкурентах.

– Инсайд. Инсайдерскую информацию.

– Видишь ли, мне тут пришло в голову, что… как бы тебе сказать… поделикатнее… Ну на**уя ты всё это вывалил Андропову? Ну почему не мне-то?

Он снова вздыхает и делает большой глоток.

– Просто… если взять то, что ты знаешь о будущем и помножить на наши сегодняшние возможности… То нахера нам вообще что-то менять в этом будущем? Поменять надо только одно – Абрамовичей, Березовских, Гусинских… ну, вот этих, которых ты называл… Поменять их всех на нас с тобой. На Брагина и Злобина. Врубаешься, мой старо-юный друг? Мы же можем прибрать к рукам всё. Ну, вот просто всё! И даже золото партии! Вообще всё!

Глаза его разгораются, от былой скованности не остаётся и следа. Чувствуется, человек смотрит в будущее. Молодец.

– А зачем нам всё, Леонид Юрьевич? Это неподъёмный груз, поверьте. Мне, например, всего совсем не нужно. И я вам так скажу, Андропову я открылся потому, что сам, даже с вашей помощью, не способен буду сделать всё, как надо, понимаете?

– Да тебе и делать ничего не надо, услышь меня уже! Ничего не надо делать, пусть всё течёт, как и должно, нельзя менять историю. Кто тебе сказал, что ты имеешь право делать это? Зато мы можем воспользоваться твоими знаниями и имеющимся ресурсом, чтобы встретить это самое неотвратимое будущее, находясь в наилучшей позиции.

– Не понял, а с Андроповым вы что хотите сделать? – хмурюсь я.

– Ну что за прямолинейность? Ему, как я понял, и так не слишком долго осталось, да?

– Погодите, Леонид Юрьевич. Вы меня неправильно поняли, мне кажется. Я держусь не за социализм и, тем более, не за то, что мы знаем, как «развитой социализм». Я хочу страну сохранить. А это очень и очень непросто. Процессы уже идут, как внутренние, так и внешние. Нам предстоит напряжённейшая работа, причём, коллективная. Творческая и… в общем, азарт для этой работы понадобится. Нам нужно преодолеть технологическое отставание и вырваться вперёд, причём на этом этапе, ручной труд зеков нам не особо поможет, понимаете? И без научного и технического развития, как мне кажется, нам это сделать не удастся. И мы вдвоём с вами это не потянем. Поэтому нам и нужны силы всего государства, учёные мужи, мудрые администраторы и правители.

– Блин, ну что за детский сад, честное слово, Егор! Россия всегда была технологически-отсталой. Всегда! И ничего, это ей никогда не мешало сохраняться и даже увеличиваться. И врага бить, между прочим. Не тем у тебя мысли заняты. Если даже Союз и не сохранится, хрен бы с ним. Значит так ему и предначертано. Кто мы такие, чтобы спорить с историей? Вон, реки уже поворачивали. Главное, мы с тобой сохранимся и будем не просто сказочно богаты, мы будем обладать властью. А получив власть, делай что хочешь. Хочешь, забавляйся с технологическим лидерством, хочешь ядерную бомбу нового типа разрабатывай. Вообще никаких ограничений, сечёшь? Хоть Африку к СССР присоединяй. Ты, бляха, мелко мыслишь, масштаба тебе не хватает.

– Ну, да, – усмехаюсь я. – До вашего масштаба не дотягиваю пока.

– Ты пойми, я думал, мне на старости лет придётся драпать с Родины на чужбину, чтобы иметь возможность пользоваться своими деньгами, а теперь-то выходит, что никуда и ехать не надо. Теперь чужбина идёт к нам! Нужно только организовать всё по уму. Но это-то мы сможем с тобой! Ты уже, конечно, дохера натрепал языком, поэтому замолкай, теперь с этой минуты нужно очень внимательно взвешивать каждое слово. Надо думать, какую информацию выдавать, понимаешь? Главное, ничего не напортить.

– Андропов догадается, – улыбаюсь я…

– Как? Он что, в будущее мотался?

– Видно будет, что я не договариваю.

– Офшорные компании наши не сдавай ни в коем случае, – качает он головой. – Помнишь, ты рассказывал про «Сеабеко», созданную для различных схем и для заработка её владельцев.

– Она ещё не зарегистрирована, я думаю, – киваю я.

– Ну, и хер с ней. Надо одну из наших фирм подставить под это дело, врубаешься?

– Врубаюсь, конечно. Хотите перехватить финансовые потоки.

– Да, верно, хочу. Хочу, чтобы мы с тобой в ближайшие десять лет поработали так, чтобы потом всю оставшуюся жизнь можно было бы в потолок плевать. Пле-вать! Ты меня слышишь? Главное, как можно больше заработать сейчас, чтобы потом эти деньги можно было вложить в предприятия и другую собственность. Сколотить капитал и получить настоящую и почти неограниченную власть. Вот так-то.

– Вы так и наркотиками не побрезгуете.

– Ради достойной цели можно многое выдержать и со многим смириться. Наркотики невозможно остановить и заставить людей одуматься. Поэтому можно и наркотики. Главное, что бы мы ни делали, мы должны быть несомненными лидерами. Столбить надо это положение уже сейчас. А с Андроповым нужно сворачивать сотрудничество.

– Как? – удивляюсь я. – Даже если бы я вдруг с вами согласился… Как в данной ситуации это возможно? Думаете, он меня из своих объятий выпустит? Нет, точно нет. Я надеюсь, что его интересы простираются не только в аппаратно-управленческой области, но и в реальной экономике, политике и идеологии. И все эти базовые предметы нужно хорошенько переосмыслить с привлечением компетентных специалистов.

– Нет таких специалистов у нас. Они все по политэкономии, а тебе другое нужно.

– Так что, – продолжаю я, не давая себя сбить, – во-первых, не вижу смысла прекращать с Андроповым взаимодействие. А, во-вторых, это уже и невозможно.

– Ну, – пожимает плечами Де Ниро и опрокидывает в себя бокал коньяку, – всё возможно. Нужно только не бояться решительных шагов.

Он возвращает бокал на стол и не мигая смотрит мне в глаза.

– Не понял… Вы его… устранить что ли хотите?

Злобин долго не отвечает, продолжая меня гипнотизировать и сверлить взглядом.

– Желаешь знать, что я предлагаю? Ну, слушай тогда…

7. Не плачь, девчонка

– Погодите, Леонид Юрьевич, не говорите того, что мне не нужно знать, ладно?

– А чего тебе не нужно знать? – улыбается он своей гангстерско-денировской улыбочкой.

– Того, – говорю я, – о чём вы можете пожалеть в будущем. Ну, в смысле, пожалеть, что сказали мне.

Он молчит, взвешивает, должно быть, свои невысказанные слова. Рассматривает их под этим углом.

– Раз уж, – подливаю я коньяку и ему, и себе, – раз уж пошёл такой откровенный разговор, придётся и мне с вами пригубить, да? Я лично, предпочитаю, чтобы разговоры между партнёрами всегда были максимально прямыми, открытыми и доверительными.

– Похвально, – усмехается он. – Только… Только есть небольшая нестыковочка. Ты умолчал об одной очень важной детали. Важной, прежде всего, для нашего бизнеса, но ещё более важной для поддержания доверия и дружеских отношений.

– Леонид Юрьевич, но как бы я мог сказать? Я не хотел, чтобы вы на меня, как на полоумного смотрели. Не решался.

– Понятно, – кивает он и улыбается. – Шефу моему нашёл, как доказать, а мне не решался. Это о многом говорит, между прочим.

– Но вы-то сейчас разговор не о доверии завели, а о возможностях…

– Да, о возможностях. А в голове держу ещё и другие вопросы, в том числе, вопросы безопасности и не только… Наш багамский траст, между прочим, зарегистрирован исключительно на тебя. Это ведь серьёзное доверие с моей стороны, ты так не считаешь? Я тебе полностью доверился и даже намёков на сомнение не позволял. Да у меня и не было раньше никаких сомнений. А теперь, к сожалению, сомнения имеются. Появились, бл*дь, сомнения.

Он делает глоток и растягивает губы в улыбке. Глаза его лучатся добротой и теплом. Ну, вот как теперь?..

– Этот вопрос мы вполне можем решить, – пожимаю я плечами. – Сделаем доверенность, передадим инструкции и половина компании будет перерегистрирована на вас. Просто это может иметь последствия, если информация о бенефициарах случайно где-то всплывёт. Такие утечки происходили на моей памяти. Приятного мало. Панамский кейс был для многих сокрушительным. Это дело устроили спецслужбы, но в будущем и помимо них будет много желающих вскрыть чужие тайны. Вики ликс, какой-нибудь или ещё кто…

– Даже если не опасаться утечек, передачу акций организовать не так уж и просто, – усмехается Злобин.

– Это решаемо, не сомневаюсь, – уверенно говорю я, хотя, на самом деле, уверен далеко не на сто процентов, да и не собираюсь пока это делать. – Поговорим с Евой, посоветуемся и…

– Доверенность из Москвы от твоего карманного нотариуса вряд ли поможет, а сам ты дальновидно решил сдаться родной армии … Так что ближайшая поездка возможна только через два года. А, кстати, что происходит с акциями в случае кончины их держателя?

– Передаются наследникам, – пожимаю я плечами. – Послушайте, Леонид Юрьевич, я понимаю, что вы разочарованы, тем, что я поступил не так, как сделали бы на моём месте вы. Хотя, это совсем не факт.

Я многозначительно поднимаю указательный палец. Фак, это не факт!

– Я не знаю, как бы я сделал. Но точно, рассказал бы обо всём не Андропову, а своему партнёру. При условии, что я бы ему доверял.

– Я вам безоговорочно доверяю! – твёрдо говорю я.

Правда, сейчас уместнее сказать это в прошедшем времени, доверял… И то, с оговорками, понимая, что цели накопления материальных ресурсов у нас были совершенно различными с самого начала.

– Безоговорочно, – продолжаю я. – И ничего в моём отношении к вам после Андропова не поменялось. Я изначально всё это затевал не для личной выгоды, а для того, чтобы не дать стране провалиться в анус девяностых годов. В общем-то, я вам даже говорил неоднократно, что все заработанные средства планирую вернуть в Россию.

– Да, что-то такое припоминаю…

– Вы со своими капиталами будете делать, что пожелаете, а я… вы знаете, в общем. Поймите, вдвоём с вами нам страну не поднять, не отстоять. Тем более, начинать нужно уже прямо сейчас, а не через десять лет.

И, на самом-то деле, в чём уникальность нового пути, если мы просто решили бы приватизировать Русь-матушку, воспользовавшись инсайдерской информацией? Именно такие дяденьки и придут в начале девяностых. Ну, то есть, я надеюсь, что теперь не придут, конечно.

Злобин наливает ещё. Мы молча пьём. Беззаботное опьянение первого этапа нашего бизнеса безвозвратно ушло, как и первые впечатления о коньяке. Так всегда бывает. Сначала легко и кайфово, а дальше… Ну, собственно, это и так ясно, мне ж не восемнадцать лет… Но хохма в том, что мы оба понимаем, в ближайшее время друг без друга нам не обойтись. Кажется, прямо сейчас мы становимся заклятыми друзьями.

Но как только кто-то почувствует уверенность в собственных силах и поймёт, что партнёр уже не нужен, он нанесёт удар. Жалко, честно говоря, но по-другому, наверное, и быть не могло…

И уже совсем не будет важно, на кого записаны акции, фирмы и что-нибудь ещё. При исчезновении одного из партнёров, второй будет продолжать вершить дела его именем.

И ещё одна неприятность. Скорее всего, теперь Злобин будет собирать на меня досье. Впрочем, высока вероятность, что это досье существует с нашей первой встречи или даже появилось ещё раньше…

А вот у меня на него досье нет… Мне бы сейчас ой, как пригодился какой-нибудь прыткий хорёк типа Поварёнка, да только где он сейчас… Иных уж нет, а те далече…

– Леонид Юрьевич, – прерываю я тишину. – А какая судьба ждёт нашего общего дружка Кухарчука?

– Незавидная, – улыбается он. – Незавидная. В любом случае, в «конторе» он больше работать не будет.

– Хех. Работать в «конторе»? Шутите? Я имел в виду, в расход его не пустят?

– Нет. Я даже не уверен, что суд будет. Хотя, это зависит от интересов других игроков. Сейчас в нём никто не заинтересован. Так что, шансов, вообще-то мало у него. Судить, наверное, будут… А чего? Жалеешь его или, наоборот, крови его желаешь?

– Да, леший с ним, – качаю я головой. – Просто спросил. Я вот, что сказать хочу. Я ведь вас, как родственника люблю, как старшего брата или дядюшку.

Как ни странно, в этом есть доля истины…

– Хорошо, что не дедушку, – расплывается он в улыбке.

– Нет, правда. Я не знаю, почему вы так расстроились. Ну, не сказал я вам, так я объяснил уже. А то, что Андропов в курсе, это ничуть нам не мешает. Я отказываться ни от чего в данный момент не планирую. В смысле, ни от каких наших с вами дел. Как там оно получится в итоге неизвестно, изменит он что-нибудь или нет… Так что резервный фонд не повредит.

– И для чего он мне будет здесь нужен? – пожимает плечами Злобин. – Твой резерв. Если наш развитой социализм рухнет, как ты говорил, то мы получаем шанс построить нормальную жизнь, как во всём развитом мире. И бабки тогда пригодятся. А если с твоей помощью Андропов его реформирует, то на кой хер мне здесь будут нужны все эти деньжищи, если их использовать нельзя будет? Придётся рвать за кордон. А я бы не хотел. Лучше бы дома остаться. Понимаешь ты меня? Нахер социализм! Туфта и обман.

– Если с реформами всё пойдёт, как надо, то никуда рвать ненужно будет. Тут будет рай на земле. И без частной собственности мы не обойдёмся. Помогите мне построить прекрасную Россию будущего, а не ускорить её падение. Если вы конечно не агент Бжезинского.

– Тьфу на вас, – щерится он. – Бжезинского приплетать не нужно. Но прояснить кое-что стоит. Как это ты строишь прекрасную Россию будущего, если на сегодняшний день тыришь столько, что бывалые и умудрённые опытом хапуги диву даются?

– Ну… – говорю я и отпиваю коньяк. – Изначально план был такой. Сначала заработать баблища. Разумеется, криминальным способом, поскольку других не имеется в принципе. Тут сделаю оговорку. Когда я говорю, что свою долю награбленного собираюсь вернуть в экономику, это не значит, что я презрительно отношусь к вашим планам, какими бы они ни были. Это ваш личный выбор и он не повлияет на моё к вам отношение.

Вообще-то, повлияет, но говорить об этом сейчас совершенно ни к чему.

– Вот, – продолжаю я, пока Де Ниро внимательно рассматривает янтарную жидкость в своём бокале, – заработать как можно больше. Причём, частная армия мне нужна не столько для охраны бизнеса, сколько для борьбы с блатными. Эта ветвь власти должна исчезнуть, от неё надо избавляться. Тут двух мнений быть не может. Ну и… да, вернувшись в это время, я знал, как будут развиваться события, но изначально не предполагал, что буду иметь возможность изменить их. Поэтому планировал после наступления момента, когда с помощью денег можно будет влиять на политику государства, влиять на политику государства. С миллиардами и с собственной армией. Видите, рассказываю, как на духу, ничего не скрываю. Андропову, кстати, это знать не нужно.

Де Ниро кивает, но ничего не отвечает.

– Вот, – продолжаю я. – Если не успею предотвратить распад, то, хотя бы, Россию не дам разворовать. Стану, например, советником президента и покажу всем кузькину мать. Я сейчас говорю с известной долей условности, разумеется, просто обозначаю суть идеи. Понимаю, выглядит она наивно, может быть даже глупо, но ничего лучшего на тот момент мне в голову не пришло. А вот теперь ситуация значительно изменилась. Мы с вами уже добились впечатляющих финансовых успехов. Да ещё и Андропов возник на блюдечке с голубой каёмочкой. Так что, по-вашему, мне нужно было плюнуть на этот шанс? Разумеется, нет. Но, самое важное, к чему, собственно, я всё это веду, вам-то, лично вам этот новый поворот не несёт никаких угроз. Вы по-прежнему идёте по пути к серьёзному личному богатству и повышению влияния. А если всё получится удачно, сможете претендовать на ключевые позиции в государстве и возможность инвестировать свои несметные накопления с последующим получением баснословной прибыли. И что, скажите мне, в этом плохого?

– Плохого ничего, но и понятного тоже мало. Уверенности нет. И, опять же, зачем довольствоваться малым, если мы можем получить всё? Вообще всё! Твою мать, всю страну, империю, бляха-муха, одну шестую часть суши!

– Ну, что вы говорите, как? Таких, как мы будет много. А вдруг есть ещё те, кто знает будущее?

– А есть такие? – хмурится он и улыбка превращается в подозрительную и недоверчивую гримасу.

– Если произошло однажды, кто может гарантировать, что не случится снова?

Он ничего не отвечает. Сообщать ему о Мурашке я желанием не горю. Новая жизнь у ребёнка всё ж таки, жить да жить ещё…

Вечер заканчивается так же, как и начался – томлением и мыслями, не способными вылиться во что-то реальное и осязаемое. Можно считать, супруги после тридцати лет совместно прожитой жизни немного поплескали друг на друга из болота неудовольствия, но ничего не решили и всё оставили, как есть, ибо, как говорил великий комбинатор, ибо…

Ибо вдвоём душно, а порознь слишком уж хлопотно и, блин, нахрен эта суета нужна, вообще… Это, как я и Катя, моя жёнушка, в не слишком отдалённом будущем. Вот, теперь её место занял Злобин. Хорошо, что у меня есть кое-кто помоложе и попривлекательней…

Де Ниро уходит в ночь и зияющую неопределённость близкого будущего, так и не предложив низложить, убить и растерзать председателя КГБ. К счастью для нас обоих. Может, он и не хотел этого. Но, если бы сказал, это бы изменило и испортило наше будущее, если, можно так сказать. Наши отношения – однозначно.

Он убывает, а я, имея такую эксклюзивную возможность, плюю на всё и заваливаюсь в постель со своей милой козочкой, стройной и звонкой, податливой и послушной, трепетной и отзывчивой, инициативной и изобретательной и охочей до лимбических наслаждений не менее моего.

А я и сам ещё ничего, не дряхлый старикашка, а поджарый, полный сил и жизненной мудрости жеребчик. Впрочем, про мудрость ни к месту… В общем, ради чего живём, любил спрашивать мой неблизкий приятель из будущего, очень удачно присосавшийся к потокам идущим из одного из ЛВЗ. Никогда не знал, что ему отвечать… Ради вот этих моментов короткого счастья?

Мы живём, чтобы жить. И только некоторые из нас имеют истинную цель и с каждым своим шагом приближаются к ней ближе и ближе. Скоро мы с таким человеком познакомимся, а сегодня… а сегодня мы чуть лучше узнаем друг друга с моей женой…

Утром я еду в ГлавПУР и знакомлюсь с его начальником, генералом Епишевым Алексеем Алексеевичем, фанатиком и в каком-то смысле Аракчеевым своего дела.

С ним лично говорил генеральный секретарь и он проникся небывалым энтузиазмом, понимая дело формирования патриотических чувств у молодёжи исключительно, как подготовку допризывников к успешному несению воинской повинности. Да, и ладно, пусть думает, что хочет. Не может же он, в самом деле, полагать, что главная цель – формирование моих «отрядов самообороны».

После короткой встречи проходит совещание. К нему всё готово, все бумаги и согласования. По сути, штаб ВМПО «Факел» становится отделом Главного политического управления. Руководителем отдела назначается полковник Скачков Виталий Тимурович.

– Ну что, Виталий Тимурович, снова в армию и флот?

– Отставить разговорчики, рядовой! – усмехается он.

И да, теперь я рядовой, но не армии и не флота. Я рядовой пограничных войск КГБ СССР. Вот так, теперь я чекист, а не мент. А ещё прямо с этой минуты я избранный руководством, проголосовавшим единогласно, секретарь комсомольской организации всего огромного, разрастающегося на глазах, «Факела».

– Оформим всё завтра, прямо у нас, – кивает мне довольный Андропов под пристальным взглядом недовольного Суслова.

Выпорхнула птичка, прямо из разинутой пасти выпорхнула, ну куда это годится, товарищи? Черненко здесь не присутствует, но тоже, я уверен, будет крайне недовольным и, в этом я тоже уверен, постарается отомстить, если доберётся когда-нибудь до власти.

Собственно, у нас меняется только структура управления, делаясь по-военному более жёсткой и добавляется материально-техническое обеспечение со стороны армии, а всё остальное, включая вовлечение сторонних организаций, остаётся на прежнем уровне.

А я, как не единожды поминаемый Труффальдино из Бергамо, теперь буду служить непосредственно Скачкову и, в неменьшей степени, Новицкой. Она наш куратор со стороны ЦК ВЛКСМ. Ну, а от партии – Епишев, тут всё чётко. Хорошо, что Ирка штатская, а то она бы мне устроила. Сто процентов.

– Чётко разыграно, – тихо и холодно, как и положено настоящим рептилоидам, говорит шеф КГБ, и теперь мой тоже. – А ты стратег, Брагин. Смотри только, не переоценивай своей значимости, пожалуйста. Это в порядке наказа, понимаешь?

– Понимаю, Юрий Владимирович. Вы меня только не переводите служить куда-нибудь в Арктику или на Курилы, ладно?

– Посмотрим, усмехается он. Как командование решит, так и будет. Ясно?

– Так точно! – киваю я.

– Ну, значит, завтра продолжаем разговор. Я с Епишевым договорюсь, а ты предупреди своего Скачкова, что будешь по утрам нести службу в сердце материнской организации.

– Думаю, с Епишевым не нужно. Зачем его баловать? У меня есть непосредственный начальник, пусть он и решает куда и когда мне убывать.

– Ну, смотри, как знаешь.

Черненко здесь нет, но его заместитель присутствует, и после окончания я еду с этим заместителем в ЦК.

– А я смотрю, – говорит он мне по дороге, – ты с Андроповым прямо-таки сдружился. Не прекращаешь меня удивлять.

– Думаю, Марк Борисович, – отвечаю я, даже и не лукавя, – у него ко мне чисто профессиональный интерес. Ведь наша организация быстро разрастается и очень многие дальновидные деятели современности правильно оценивают открывающиеся возможности.

– Ну-ну, вот, – усмехается он, – и секретарь ЦК по сельскому хозяйству интерес проявляет, тоже, видимо, профессиональный, да?

– Я вчера его не застал, кстати.

– Ну, сейчас застанешь. Он сидит, ожидает. Все хотят дружить с человеком, имеющим доступ к сильным мира сего. Хотя мой шеф, скажу тебе по секрету, тебя недолюбливает. Он считает тебя обнаглевшим идеологическим неприятелем, проникшим в высшие эшелоны власти приспособленцем, желающим в будущем получить эту самую власть. Таких, как ты, утверждает он, надо показательно наказывать, чтобы другим было неповадно. Тебя спасает только покровительство Брежнева и Андропова. Суслов теперь на тебя тоже злой почему-то. Не из-за «Факела» же, а?

– Ох, и не знаю, что сказать. Я во всех этих аппаратных играх совершенно теряюсь.

Он ржёт.

– Смотри, – говорит Гурко, отсмеявшись. – Взаимное уравновешивание сил никто не отменял, так что на пути к Андропову, ты можешь оказаться чьей-нибудь жертвой.

– Самое страшное, что мне могут сделать – отправят на погранзаставу, – усмехаюсь я.

– Ну, здравствуй, Егор, – мягко говорит Горби и смотрит телячьим ласковым взглядом.

Нет, не ласковым, а грустным и обиженным.

– Здравствуйте, Михаил Сергеевич, очень рад вас видеть. Как поживаете?

– Неплохо, – кивает он. – А ты как? Говорят, женился недавно?

– Так точно, женился, – улыбаюсь я.

– Молодец, это правильно, настоящий руководитель должен показывать пример во всём, и в личной жизни тоже. Нужно быть искренним, честным и верным. Крепкая семья – это основа общества. Ячейка. Смотри только, не давай жене верх брать. В семье муж голова.

Как бы не заржать, простите Михал Сергеич.

– Вы правы, – серьёзно соглашаюсь я.

– Как прошла свадьба? В Геленджике расписывались?

– Да, точно. У нас недавно родители туда переехали.

– Ну, а меня почему не позвал? – с лёгкой добродушной укоризной спрашивает он.

Не хотел, чтобы Медунов в пылу торжества вам по башке дал.

– Не решился, – виновато опускаю я буйну головушку.

– Чего так?

– Ну, как… Вы человек занятой, на ответственном посту… Правда, если бы у меня был хоть малый шанс, что вы согласитесь, я бы пригласил, а так боялся показаться наглым и дерзким.

Он качает головой с видом, ах, молодёжь-молодёжь, всему-то вас учить надо, всё разжёвывать.

– В другой раз не стесняйся, – заключает он.

– Что же теперь буду жалеть всю жизнь.

– Жалеть не о чем, у нас ещё множество свершений, побед и торжеств впереди, успеем ещё по рюмке выпить за здоровье друг друга. Говорят, ты провёл реорганизацию своего движения?

– Да… ну, это не я, конечно, надо мной начальников много, – усмехаюсь я. – Но я принимал участие.

– Молодец, что скромный, мне это нравится. Но, кое-что тебе стоит знать. Ты человек, не успевший поднатореть в подковёрных делах. Черненко почему-то злится на тебя. Он ничего не рискнёт предпринять, естественно. Непосредственно против тебя. Но окружение может попасть под удар. Знаешь, как это бывает, удар по окружению больно отражается на том, чьё это окружение.

Ну, да, знаю, конечно, как не знать… И когда он бьёт по мне, цель естественно не я. Это было бы слишком самонадеянно считать себя такой шишкой, что сам Черненко будет под меня копать. Андропов, ясное дело.

А Горбач везде многозначительно намекает, что является выдвиженцем Андропова. Правда, незаметно, что между ними есть крепкая связь. Может, конечно, они в конспиративном порядке общаются. Не знаю. Да вот только, стал бы он так меня облизывать…

– Спасибо, Михаил Сергеевич, за науку. Я в этих вопросах действительно уязвим, так что благодарю за ваши слова.

Он довольно улыбается.

– Хочу пригласить тебя с супругой в гости. На небольшой дружеский ужин. Ты как к этому относишься?

– О! – проникновенно восклицаю я. – Это огромная честь.

– Перестань, я это не люблю, надо быть более демократичными.

Понятное дело, надо. Нáчать ещё и углýбить.

– Я посмотрю, – продолжает он, – когда у меня будет свободный вечерок, сам понимаешь, с этим дело обстоит непросто…

– Конечно, понимаю, – соглашаюсь я. – Я бы тоже хотел вас пригласить к себе домой. Это было бы здорово.

– Ну, может, когда-нибудь… – кивает он. – В общем, я тебе сообщу день, а ты посмотришь, сможешь или нет.

После ЦК партии еду в ЦК комсомола, размышляя о Горби. Серьёзно он меня в оборот взял. Чего хочет, интересно? Не смущается, что на меня объявлены гонения со стороны Черненко. Да и Суслов в стороне не останется, даже наоборот… Хм… чего ему надо? Чтобы я нашёптывал Брежневу и Андропову, какой он хороший? Нет, ерунда, тут что-то другое. Другое, совсем другое…

День проходит в суматохе. Перевожу документы, выслушиваю ц/у от Ирины, прощаюсь с ребятами. Толик получил отдел, стал большим человеком, продолжит заниматься нашими делами, а вот Яну Авдееву я забираю в ГлавПУР. Лена Иванова остаётся, естественно с Новицкой.

– Эх Яна-Яна, – с грустью говорит Анатоль. – На кого же ты нас покидаешь…

Да уж, есть от чего загрустить, такие работники на дороге не валяются.

– Ничего, я ещё и тебя перетащу, – усмехаюсь я. – Поехали, покажу, не место, а сказка. А Яночке там лучше будет. Там одни парни, практически, все в мундирах, серьёзные, подтянутые и бравые. Будут вокруг неё стаями виться. Настоящие гусары.

Яна улыбается и немного краснеет, что в наши времена, да ещё и в ЦК комсомола просто небывалая редкость.

– А где у тебя штаб теперь? – интересуется Толик. – Помещения выделили уже?

– Выделили, настоящие хоромы, прямо в управлении. Большой Знаменский переулок, дом восемь. Только вот что скажи, а ты в армии-то служил уже?

Он усмехается…

Заехать за Наташкой на работу я не успеваю и приезжаю сразу домой. Она уже здесь, из кухни доносятся звуки расставляемой посуды, волнующие запахи жарящихся котлет и жизнерадостный голос Хиля.

«У солдата выходной, – поёт он, – пуговицы в ряд»…

Я иду на все эти раздражители – звуки и запахи, и на тепло, разумеется, душевное и телесное. Ну, и подпеваю Хилю, конечно же. Человек я теперь служивый, так что песенка в тему.

Не плачь, девчонка, пройдут дожди

Солдат вернётся, ты только жди…

Наташка оборачивается на эту мою арию московского гостя и улыбается. Да только улыбка у неё на удивление грустная, а в глазах действительно… Нет, слёз нет, но я вижу, что она плакала. Совсем недавно. Вот прямо сейчас, только что…

– Что случилось? – сразу делаюсь я серьёзным.

– Ничего, – вздыхает она.

– Наташ, я же вижу! Что случилось?

Я подхожу к радио и убираю громкость.

– Ничего, правда, ничего такого уж страшного. Всё это ерунда… Давай, мой руки, у меня всё уже готово.

– Нет-нет, – качаю я головой, – так не пойдёт. Иди-ка сюда…

Она бросает на меня грустный взгляд, кивает и подходит ближе, обнимает и кладёт голову мне на грудь. Я тоже её обнимаю и глажу по спине.

– Что такое, опять Зевакин?

Она мотает головой и вздыхает:

– Пустяки, на самом деле, но, всё равно, неприятно…

8. Дела военные

– В общем, я понимаю, конечно, что это всё неправда, но всё равно очень обидно… – грустно говорит Наташка.

– Всё-таки, на работе проблема?

Она кивает и её каштановые волосы, получив встряску, касаются моего лица, попадают в нос и в рот. Я фыркаю, отстраняюсь и, не сдержавшись, чихаю…

– Что?

Я притягиваю её к себе и целую.

– Не грусти раньше времени. Рассказывай, что там такое. Если это связано с работой и это не Зевакин, то я просто теряюсь в догадках.

– Уши Зевакина, разумеется, торчат, но непосредственно он как бы и не виноват.

– И кто же в таком случае виноват?

– А виноват, – вздыхает она, – вернее, виновата… Я, конечно, кто же ещё? Я ведь пока ещё ничего из себя не представляю, студентка без опыта и каких-то особых навыков. Марки ведь кто угодно может клеить, правильно? Поэтому мне стоило бы быть поскромнее, делать, что говорят и не создавать вокруг своей малозначимой персоны всевозможные скандалы, не разводить сплетни и, попросту говоря, не генерировать нездоровую обстановку. И, опять же, моральный облик современной комсомолки не подразумевает неприкрытого флирта на рабочем месте, провоцирования непосредственного начальника и создания для всего трудового коллектива дурной репутации, противоречащей духу созидательного труда на благо советского народа. Так что, если я не хочу, чтобы всё это было отражено в характеристике с места работы или, чтобы скандалы сопровождали меня в течение всей трудовой деятельности, а я, без сомнений, нахожусь в самом начале трудового пути, имеет смысл крепко обо всём подумать, сделать правильные выводы и написать заявление об уходе. Причём, написать немедленно…

– Написала?

Она снова кивает, и её волосы опять касаются моего лица, осыпая волшебными искорками желания и окутывая тонким ароматом эфирных масел, подобранных французскими парфюмерами.

– Понял, на ком ты женился, Егор? На порочной штучке с дурной репутацией.

– Да уж, неприятная характеристика, но мы-то знаем, что ты не такая, а начальники, особенно вооружённые социалистической риторикой, к сожалению, склонны жрать мозги и занижать самооценку неугодных подчинённых. Впрочем, милицейско-полицейские начальники делают это гораздо эффективнее и прямолинейнее, независимо от строя и экономического уклада. Но это к делу не относится. Как я понимаю, это краткое содержание выступление Лиходеда, да?

– Угу, – выдыхает Наталья и поднимает ко мне лицо.

– Ну, погоди-погоди, ты чего? Почему глаза опять на мокром месте? Не нужно, было бы из-за чего… Дай-ка… Да не крутись, говорю тебе…

Я вытираю две огромные бриллиантовые капли. Она всхлипывает, жалобно, как ребёнок. Как Мурашка могла бы.

– Сейчас звоночек сделаю, – говорю я. – Постараюсь узнать, что там к чему.

– Поешь сначала, – вздыхает она. – Остынет всё…

– Я быстро. Позвоню, а потом с чувством, с толком поем. А так буду торопиться и не смогу насладиться твоими котлетами.

Иду к телефону и набираю Платоныча.

– Привет, дядя Юра, как дела?

– Ну, так, – говорит он. – В рабочем порядке. По-разному.

Так-так-так…

– А почему по-разному? То есть не только хорошо, если быть точным? У Андрюхи как?

– У Андрея, надеюсь, очень хорошо. Он на море, балдеет со сверстниками, купается, загорает, ест фрукты…

– А у тебя что?

– Да тоже нормально, грех жаловаться…

– Блин, ну, говори уже, пожалуйста, чего ты крутишь!

Он чуть крякает…

– Помнишь, я тебе сказал, что мне предложили должность замминистра?

– Конечно, помню, – настороженно отвечаю я.

– Ну… Отбой, короче.

– Как это отбой? Что это значит?

– Значит, что предложение больше не действительно, – говорит он спокойно.

– А… почему?

– Поставили другого претендента. Позвонили из ЦК и попросили внимательно рассмотреть другую кандидатуру. Министр согласился, сам понимаешь. Сказал, что при первой же возможности возьмёт меня, но пока такой возможности нет... и всё такое прочее.

Ага, всё такое прочее.

– Твою дивизию… – задумчиво говорю я… – А кто позвонил?

– Ну… наш друг считает, что это его начальник.

– Вот сука мстительная…

Козёл. Одно дело, если просто сказал, назначь вот этого, а мог ведь дать директиву, мол, Большака никуда не назначать. Это было бы пипец, как плохо.

– За что бы ему мне мстить? Думаю, просто надо было пристроить своего человека… Или… Или ты думаешь, что это тебе привет?

– Думаю, мне и дальше по вертикали.

– Ну, что тут поделаешь. Лучшее решение, на мой взгляд, продолжать работать, как ни в чём не бывало. Работы, к тому же много и, может быть, сейчас даже лучше сидеть на своём месте, не отвлекаясь на посторонние дела. У заместителя, сам понимаешь, повестка намного более широкая.

– Ага, понимаю. Как не понять, понимаю, конечно… Ну, прости, дядя Юра, за подставу. Не парься, главное, как-нибудь порешаем.

– Да, я и не парюсь. Как у тебя дела? Ты просто позвонил или хотел чего?

– Хотел, честно говоря. Тут Лиходед твой Наташку мою прессует, увольняться заставляет, хотел тебя попросить, чтобы ты ему заглянул в затылок, попросил одуматься.

– Хорошо, попрошу, – отвечает Платоныч. – Завтра заеду. Это он из-за Зевакина что ли? Вот же сучий потрох.

– Да, из-за него, – зло усмехаюсь я. – Мелкая месть, называется.

– Постараюсь помочь. Я Лиходеду приказывать не могу, но поговорю, объясню расклады и он, думаю, поймёт что к чему, так-то он парень очень даже неглупый.

– Нет-нет, теперь не надо, – говорю я. – Не нужно подставляться. Ты, пожалуйста, будь сейчас предельно осторожным и аккуратным. Тише воды, ниже травы, короче. Я серьёзно.

Может, они это всё и замутили специально, чтобы его прихлопнуть. И мне досадить. Ну Черненко хренов, надо с тобой что-то делать…

Я возвращаюсь на кухню.

– Наташ, а ты заявление написала уже, да?

– Написала, – кивает она и ставит передо мной тарелку с котлетами и… ого запечённым баклажаном.

– Красота какая… Ты где взяла это чудо?

– На рынок заезжала. Попробуй сначала, а то, может и не понравится ещё.

Я пробую.

– М-м-м… обалдеть!

Она улыбается.

– Вкусно, Наташ, обалденно!

– Ну, ешь, на здоровье.

– Ага, – жую я. – Слушай, а две недели ты будешь отрабатывать или тебя попросили не выходить больше?

– Буду. Придётся ходить две недели. Пытка. Все будут смотреть, знать и типа сочувствовать. Противно.

– Наплюй и размажь. Поверь ещё придёт день, когда ты возглавишь эту контору.

– Да не очень-то и надо, – хмурится она и мило морщит носик. – Завтра Мурашке своей позвоню.

– Выведать хочешь будущее своё? Как у гадалки?

– Ну, она же не чужая, – пожимает Наташка плечами.

– Ты думаешь? – поворачиваюсь я к ней. – А по-моему, скорее чужая, чем не чужая.

– Как это? – не понимает она.

– Ну, если следовать твоей логике, я что, должен пропадать днями и ночами в семье Добровых? Рассказывать всё юному мне, предостерегать и жить его жизнью, заодно меняя её и обходя трудности и проблемы… Так?

Наташка молчит.

– Я вообще-то сейчас больше Брагин, чем Добров…

– Думаешь, и она так же?

– Не знаю…

– Слушай, – говорит она после паузы, – а что насчёт венчания? Ты же хотел…

– Я и сейчас хочу, – улыбаюсь я. – А ты? Хочешь?

– Ну… да…

– Значит, так тому и быть. Ещё покреститься надо…

А вот с этим делом вопрос интересный… Но ладно, потом обдумаем.

Проходит неделя, во время которой не происходит никаких тектонических сдвигов, никаких потрясений и непредвиденных ситуаций. Куча мелких хлопот и затишье, возможно, перед бурей, а может и просто затишье. Такое, наверное, тоже бывает.

Я сдаю паспорт, получаю военник, х/б и парадку, кирзовые сапоги и вроде кожаные ботинки, зелёные погоны с гордыми и независимыми буквами «ПВ», фуражку с изумрудной тульёй, красной выпушкой по окружности и тёмно-тёмно-синим околышем. Материалы грубые и фасончик явно не от Юдашкина, чё сказать, но в целом норм.

Подшиваюсь, натягиваю х/б, ремень затягиваю не слишком, позволяя ему чуточку провиснуть, закладываю аккуратную складочку на пояснице, пилоточка, пуговицы. Бравый зольдат. Хэбэшка, конечно, необмятая, новая, слоновья, но выправку никуда не денешь.

– Ты чёт не по чину шик навёл! – смотрит на меня красномордый прапор. – Ну-ка складку убрал. Чтобы по уставу всё было ясно? Гляди у меня!

Это старший прапорщик Зданевич, здоровый, как Гулливер в стране лилипутов, мужичина со свирепым лицом и узко посаженными глазами. Он начальник склада нашего третьего взвода обеспечения.

У него есть каптёрка, а у меня в ней каморка со шкафчиком и деревянным топчаном, практически шконкой. Если вдруг под ружьё, если завтра в поход, ищите меня здесь, короче. Среди незаконных канистр с ГСМ, солдатских мундиров и свёртков с непонятным добром.

Вообще-то у меня есть нормальная панцирная кроватка в комнате, называемой на морской манер кубриком. Почти все везунчики, служащие здесь, как на подбор, имеют основательную комплекцию, приобретённую на солдатчине дородность и осуществляют, в основном, вспомогательные работы на кухне, а так же транспортные перевозки не самых больших шишек.

– О! – лениво приветствуют они меня. – Салабон! Откуда ты такой взялся?

Благоприятные условия службы даже неуставные отношения окрашивают цветами ленивой необязательности. В кубрике находится пятеро бойцов.

– Ну, здорово, братья, коли не шутите, – усмехаюсь я. – Как служба?

– Узнаешь! – ухмыляется мордатый узбек. – Сегодня за меня дневальным будешь. Прописка, в натуре, фазан.

Интересно, они тут все по блату оказались либо призывная машина гребёт всех подряд? Вряд ли. В десант, например, по определённым критериям набирают, в некоторые другие рода войск тоже. Так что сюда, думаю, можно попасть только имея правильное происхождение.

– Кутак баши тебе, братишка! – добродушно, со смешком отвечаю я.

Он подскакивает, как ужаленный.

– Чё?! Чё ты сказал?! Сенга амчектык келди!

– Да ладно, я на твоём не говорю. Не парьтесь, пацаны. Смотрите, я же не с пустыми руками. Пришёл познакомиться с вами. Так-то я буду в другом месте кружиться. Не знаю, если пару раз за всю службу придётся здесь приземлиться.

Я кладу на тумбочку у своей кровати дипломат и откидываю скобы замочков.

– Знаю, вы здесь все чуваки кручёные, вас так-то не удивишь ничем, но я вот грев организовал, может, пригодится. Чисто от сердца. Ну, и так, если чего будет надо, говорите. Для своих-то пацанов я в лепёшку расшибусь. Я Егор, короче. Брагин.

Открываю дипломат и презентую дары. Блок «Кэмела», три бутылки нашего фирменного «французского коньяка», сервелат, импортные конфеты, консервы кое-какие, печенье. Это из «Берёзушки».

– Опа-опа-опа! – подскакивает ко мне резкий подвижный блондин с лычками сержанта. – Всем стоять! Всем бояться, нах! Нормальный подгон, братишка!

Он протягивает руку. Я пожимаю.

– Я Вован Борисов, – представляется он. – Если будут неприятности, говори, что со мной, если что. Так-то у нас всё спокойно. На Темирчика не обращай внимания.

– Э! – возмущается узбек. – Я щас сам на тебя обращу кое-чё, ты понял, Вован?

– Иди на хер, Темирчик, – незлобиво и по-свойски отмахивается мой новый покровитель. – Так, чё это тут?.. Нормально! Французский что ли?

– Ага, нормальный, кстати, – говорит ещё один чувак, подходя ближе. – Я такой пил.

– Да где ты пил-то, Косуля?

– Не, базара нет, – встревает Темирчик. – Если уже пил, значит всё, Косуле больше не наливать.

Все начинают ржать.

– Смир-р-но! – раздаётся громоподобный голос из коридора. – Товарищ старший прапорщик…

– Убирай! – кипишует Вован. – Убирай скорей! Зденек припёрся! Под кровать!!!

– Кто? – удивляюсь я, но потом догадываюсь, что Зденек это, должно быть Зданевич.

– Пустяки, на самом деле, но, всё равно, неприятно, если отберёт. Встали все быстро!

На пороге появляется Зданевич.

– Так, я не понял, бойцы! – ревёт он. – Почему в казарме находимся?! У вас дел нет? Арсланбеков!

– Товарищ старший прапорщик, я в наряде сегодня.

– А чё сидишь здесь? Иди толчок драй! Ты меня знаешь, до утра будешь х*ячить если грязь найду. Быстро, пошёл! Брагин, ко мне! Борисов, ты тоже! Давай-давай. Значит так, берёшь своего нового товарища и показываешь ему, где и что, понял? Санчасть, гараж, пункт питания. Понятно?

– Так точно!

– Хорошо, – он поднимает левую руку и внимательно смотрит на свои часы. Брагин, всё посмотришь, запомнишь и через тридцать пять минут явишься ко мне в каптёрку. Ясно?

– Так точно, товарищ старший Прапорщик.

– Всё время пошло!

Мы выходим.

– Тебя чё, перевели откуда-то? – интересуется Вован, когда мы выходим на небольшой плац, окружённый со всех сторон строениями.

– Не, меня только призвали, – отвечаю я. – Вчера присягу принёс.

– Нифига се, чёт ты как-то задержался, братан.

– Ну, вот, – пожимаю я плечами.

– Ясно. Короче, смотри. У нас тут маленький взвод. Служба не бей лежачего. Работа есть, конечно, но без мозго**ства, сечёшь? Короче, я не знаю, кто твои родаки, но фарт ты конкретный поймал. Не жизнь, а малина. Во, гляди, всё, это и есть наша маленькая территория. Ты не смотри, что это типа, как тюряга, мы же каждый день выходим в город, мотаемся туда-сюда. Здесь едим только да спим.

Я киваю.

– А чё, ты серьёзно не будешь в казарме ночевать? В каптёрке что ли? Тебя туда пристроили?

– Нет, я на постоянку прикомандирован к ГлавПУРу.

– А это чё ещё за зверь?

– Главное политическое управление. Туда каждый день буду ходить.

– О, ништяк! А жить-то где будешь?

– Там тоже есть каптёрки, – усмехаюсь я.

– Жалко, – кивает он. – Ну, к нам тоже захаживай. Особенно, если снова с дипломатом.

– Ладно, – усмехаюсь я. – Если чего надо будет, обращайся, я серьёзно.

– Так тебя не будет если…

– Ну, через Зденека, он знает, как меня найти.

– Ага, ты прям голова. Я скажу ему типа, товарищ прапорщик, передайте Брагину, пусть ещё коньяку припрёт. Так что ли?

– Ну, придумаем код, – смеюсь я. – Как у шпионов.

В назначенное время я прибываю в каптёрку.

– Ну, – кивает Зденек на табуретку. – Садись. И что ты за фрукт такой, рядовой Брагин?

Подполковник, так-то.

– Полезный, – усмехаюсь я. – С большим количеством витаминов. Настроенный на дружбу и на пользу родной стране. И товарищам по оружию.

– Польза товарищам по оружию – это правильно, – кивает он. – Это хорошо. Ты, значит, будешь неизвестно где пропадать целыми днями. Так что ли?

– Точно так.

– Хм, – качает он головой. – Первый раз такое вижу. Ну ладно, начальству, стало быть виднее. А что ты можешь-то? Какую пользу?

– Разное могу, говорите, что надо…

– Не знаю пока.

– Ну вот тогда, – киваю я и достаю из кармана «внешпосылторговские» чеки на двести рублей. – За знакомство, так сказать.

Он берёт, внимательно рассматривает бумажки и, удовлетворённо кивнув, убирает в карман.

– Ладно, говорит он. Для начала пойдёт. Я так понимаю, тебе придётся каждый день увольнительную выписывать. Так что ли?

– Пока так, – киваю я. – А потом решение найдётся.

– Найдётся, конечно, – хмыкает он. – Но я, вообще-то к тому, что на двести-то рублей особо не разгуляешься, усёк?

Ах, ты ж проходимец…

– Усёк, товарищ старший прапорщик.

– Ну, и молодец. Значит, подружимся. Смотри только, бумажки пока ещё не до конца оформлены. Так что сегодня тебе увольнения не будет. С завтрашнего дня начнём. Можешь здесь заночевать.

– Нет, Василий Гаврилович, – смеюсь я. – Вы что? У меня жена ревнивая, не поверит, что я в расположении части остался. Я же в гражданке, кто там меня проверит. На машине, к тому же. Так что, отпускайте.

– Ну, смотри, как знаешь. Из комендатуры тебя вызволять не буду, понял? Отсидишь своё на губе.

Отсижу, щас прям. Я звоню от прапора парням и, выйдя через КПП, оказываюсь в своей машине. У-ф-ф…

– Ну, Егор, – смеётся Витёк. – Как тебе в армии? Похоже, ты пока изменений не чувствуешь, да?

– Чувствую, не беспокойтесь, – качаю я головой. – Полдня сегодня в хэбэшке проходил и кирзачах.

– Полдня – это серьёзно, – объявляет Алик. – А нам звонила Шелюхова Анжела Степановна. Хочет срочно увидеться.

– Ну-ка, набери, диктую я номер.

Поговорив с ней, еду к той кафешке, где мы встречались не так давно.

– Рассказывай, есть ли результат? – спрашиваю я, когда пообнимавшись мы усаживаемся за стол.

– Есть, – расплывается она в улыбке. – У меня девять разных эпизодов. Осталось совсем чуть-чуть.

– Молодец, – хвалю её я и достаю из кармана конверт. – Смотри, нужно как можно скорее всё зафиналить, ясно? И написать записку с описанием всего нарытого. Понятно тебе? Вот, держи премию от пограничных войск. Я обещал, я сделал. Будешь мои…

– Ты что! – удивляется она. – Каким это боком к тебе моя премия попала? Или это не премия, а взятка?

– Какая разница? – пожимаю я плечами. – Главное, в этом конверте находится кругленькая сумма, в десять раз превышающая ту, на которую ты рассчитывала. И, если ты закончишь оформление своей работы и подашь мне полностью все выводы в художественной форме уже завтра, получишь ещё один точно такой же конверт. Но сделать это нужно буквально за ночь.

Она, осознавая, щедрость судьбы, внезапно повернувшейся к ней лицом, быстро и глубоко кивает. Мы прощаемся, и я отправляюсь дальше.

По пути я звоню Новицкой, договариваясь завтра встретиться. Подъезжаем к Наташкиной конторе, и я захожу в знакомый вестибюль.

– Так, молодой человек! – останавливает меня вахтёр – Паспорт пожалуйста.

В этот момент на проходной появляется Зевакин. Он бросает на меня быстрый взгляд и, по всей видимости, не желая оказаться втянутым в очередную разборку и создавать «эксцессы между нами», врубает телеграф на заднюю… Исчезает с горизонта, не успев выйти.

– Какой паспорт, уважаемый, – усмехаюсь я. – Я же не прохожу, здесь остаюсь, жену ожидаю. Ну, вы же в курсе. Это ведь не первый раз.

Вахтёр не настаивает, а тем временем выбегает Наташка, бросается ко мне и повисает на шее. А что теперь стесняться, раз речь идёт об увольнении?

– Как дела? – спрашиваю я, выводя её из здания.

Замечаю боковым зрением, что Зевакин идёт за нами чуть поодаль. Я оборачиваюсь к нему, чтобы…

– Брагин Егор Андреевич? – раздаётся прямо передо мной.

Ух-ты, мент… И не один, а несколько

– Вы не явились по повестке в городскую прокуратуру.

– Послезавтра явлюсь, – пожимаю я плечами. – Если захочу. Я лицо несущее в данный момент службу. Государственную, понимаете?

– Вам придётся пройти с нами, – говорит мент.

– Да, куда? – пожимаю я плечами и достаю из кармина военный билет. – Я на службе, а здесь выполняю инструкции вышестоящего начальства.

И в этот момент я случайно перехватываю довольный взгляд Зевакина. Я оборачиваюсь и замечаю атмейского Капитана с двумя крепкими солдатиками, бегущими в нашу сторону. Ну, что это за хрень.

– Так! – на ходу кричит капитан. – Ну-ка, рядовой, сюда военный билет!

Ага, щас, твою дивизию…

9. Удар по всему Комсомолу

– Нет, товарищ капитан, – мотаю я головой. – Военный билет я вам не отдам. Он мне как память дорог.

– Отставить, разговорчики! – гневно выдаёт он, переводя дух после бега. – Кто такой? Почему в гражданке? Военный билет сюда!

Вот сука Зевакин, ну блин, зла не хватает. Вроде бы просто назойливая муха, но заставляет выхватить «Кольт» и палить в себя, пока не поляжет половина салуна.

– Игорь Алексеич, – весело восклицаю я, подмигиваю, прищёлкиваю языком и весело провожу большим пальцем по горлу.

А он, стоя на приличном расстоянии, кивает и, вытянув руку, жестом Ульянова-Ленина показывает на патруль, мол, ты разберись сначала со своими проблемами, отсиди на «губе», получи дюлей по месту службы, а потом и рыпайся, сынок.

Очень хорошо понимаю смысл, вложенный им в этот революционный жест. А вот он, похоже, нихрена не понимает. Заигрался совсем. Но ничего, мы ведь плоть от плоти народа своего, а это значит что? Медленно запрягаем, да потом несёмся быстро. Ты, Зевакин, ещё панночке позавидуешь, на которой Хома Брут скакал…

– Так, военный билет сюда! – раздражённо требует кэп.

– А с чего вы вообще взяли, что он у меня должен быть? – пожимаю я плечами. – Может, я человек сугубо гражданский?

– Тогда паспорт давай! – требует мент.

– Нет с собой, – усмехаюсь я.

– Тогда пройдём для выяснения, – не сдаётся он.

– Ну ладно, вижу, от вас вообще не отделаться, да? Держите, не порвите только.

Я достаю из широких штанин дубликатом бесценного груза красную книжицу с гербом и красивой золотистой надписью, сложенной исключительно из заглавных букв. На ней написано «КГБ СССР».

Уломал-таки товарища председателя выдать мне охранную грамоту. Получается, что обрёл свободу в обмен на независимость. Свободу вот от этих держиморд, в обмен на зависимость от руководство чеки. Но, как говорится, из двух плохих решений нужно выбирать, что придётся.

Я протягиваю капитану удостоверение, он пялится в него, несколько раз сверяет фото, крутит корки в руках, снова читает, что там написано и снова смотрит на меня. Когнитивный диссонанс? Понимаю, такое без бутылки не осмыслить.

На первой странице наклеена моя фоточка в гражданке. На уголок фотографии заходит синяя круглая печать. Рядом щит, герб и крупная красная надпись «КГБ СССР». Срок действия до августа восемьдесят третьего, два года, то есть.

На соседней странице надпись расшифрована. Ну, если капитан не сообразит. Комитет государственной безопасности СССР. Удостоверение номер…

Далее следует прописью: рядовой Брагин Егор Андреевич.

Рядовой, Карл, рядовой!

Ниже напечатано: состоит в должности. Поле заполнено красивым каллиграфическим почерком: действующем резерве КГБ СССР.

Ниже типографским методом напечатано: Владельцу удостоверения разрешается хранение и ношение огнестрельного оружия. Ну, это стандартно для всех удостоверений, как я понимаю. На самом деле, ствол мне никто выделять не собирается. Стволы, впрочем, и свои найдутся, только происхождение будет сложно объяснить.

В общем, дайте мне окончательную бумажку, потребовал профессор Преображенский, и кардинал Ришелье выдал практически индульгенцию: «То, что сделал предъявитель сего, сделано по моему приказанию и для блага государства»...

Оба силовых офицера пытаются оценить ситуацию, с которой, надо полагать, в жизни своей ещё не сталкивались ни разу. Неприкасаемый рядовой с пистолетом. Ну, это, конечно, Юрий Владимирович пошутил, а говорят, у него чувства юмора нет. Есть, и ещё какое. Впрочем, он наверное и не предполагал, что в первый же день практически мне эти корочки пригодятся. А увольнительная, я смотрю и не нужна даже.

В общем, мент берёт под козырёк и моментально потеряв ко мне интерес, уходит дальше. Армейский какое-то время ещё пытается бороться с собой, но борьбу проигрывает вчистую и, вернув документ, отступает назад.

– А военный билет-то где?

– При себе, товарищ капитан. Но это мой документ, так что вам я его передать никак не могу. Так и запишите. А ещё пометьте, что чинили препятствия работе сотруднику госбезопасности.

– В резерве, – бросает он.

Вот же настырный.

– Это значит, я работаю под прикрытием, а вы прямо сейчас пытаетесь меня рассекретить. Глядите, офицер, сами на «губу» пойдёте, чтобы не сказать чего серьёзнее.

В итоге он решает со мной не связываться и убирается восвояси в сопровождении солдат срочной службы. Зевакин, видя, что труды его не увенчались успехом успевает ретироваться, прежде, чем я оказываюсь настолько свободным, чтобы заняться им.

Чем это может для него закончиться, он уже знает. Знает, но в этот раз ошибается. Поскольку я теперь человек высоко сознательный и дисциплинированный, просто открываю перед Наташкой дверь, а сам обхожу машину.

Мне, конечно, интересно узнать, как именно он пронюхал о моей военной жизни, хотя, честно говоря, тут и пронюхивать не нужно, это уже знают все… В общем, ладно, кончать будем с этими мерзавцами.

Ужинать к Горбачёвым мы едем на дачу. У них хорошо. Свежий воздух, лес, где-то там за деревьями речка или озеро. Спокойно и ненапряжно. Птички поют, дымком тянет. Одним словом, умиротворение. Впрочем, особо умиротворяться мне не стоит, поскольку позвали нас сюда далеко не только для того, чтобы кормить шашлыком и арбузом.

Здесь скромно, но со вкусом. Супруга у Горби чопорная, похожая на британскую королеву из приключенческих книжек. Наверное, ей самой эта роль очень нравится. Впрочем, особенно это не напрягает. А на контрасте с моей собственной королевой, вся её чопорность превращается в безвкусную и нелепую игру.

Ужин, тем не менее, проходит во вполне непринуждённой обстановке. Мы сидим на веранде, янтарные лучи заходящего солнца пробиваются сквозь прогалы в лесу.

– Ну, и как тебе служба? – мягко спрашивает Горби.

– Уже усвоил, что нужно держаться подальше от начальства и поближе к кухне, – усмехаюсь я.

Михал Сергеевич смеётся, будто перед ним Аркадий Райкин. Тарапунька и Штепсель просто.

– Да, и так ещё целых два года.

– А как у тебя складываются отношения с Юрием Владимировичем? – пытает меня он, и глаза его делаются похожими на буравчики, пытающиеся просверлить мне черепушку.

– Очень хорошо, – киваю я. – Даже не ожидал, что Юрий Владимирович такой тёплый человек. Очень мудрый, глубокий и преданный делу коммунистической партии.

Горби расплывается в улыбке, чуть прикрывает глаза и подаётся немного назад, – показывая, что его интересует не эта официально-парадная оценка, а моё истинное мнение. Впрочем, он не настаивает и возвращает разговор к «Факелу», интересуясь, повлияют ли изменения в моём положении на работу объединения.

– Ну, справедливости ради, нужно заметить, что для меня мало что изменилось, – говорю я. – Только непосредственное подчинение по службе добавилось. Что же касается дел «Факела», там всё примерно, как и раньше. Надо мной Новицкая и Скачков. А мне добавились ещё и комсомольские дела. Мы раньше эту работу не выделяли в отдельное направление и зря, честно говоря. Запустили немного, но сейчас активно занимаемся. Реорганизуем первички, учёт на новый уровень выводим, принимаем непринятых и всё такое. Много организационной работы. Сейчас быстро, аврально всё это сделаем и тогда основной упор пойдёт на идеологию.

– Молодец, всё чётко у тебя и грамотно. Приятно посмотреть. Вот бы по всем направлениям работы в стране такие энтузиасты были. Мы бы больших дел наделали.

– А вы и наделаете, Михаил Сергеевич, – улыбаюсь я. – У вас, мне кажется идей и энергии больше, чем у всего моего «Факела».

– «Факел», – вступает Раиса Максимовна, демонстрируя неплохую осведомлённость, – это очень хорошая, структура с новыми подходами. Она позволяет почувствовать непосредственное соприкосновение с молодёжью, ведь так? И держать на контроле, соответственно.

– Совершенно верно. У нас правда, с молодёжью, в основном, сама молодёжь соприкасается.

Наташка чуть задевает мою ногу под столом, потому что фразочка выходит немного двусмысленной. Про взаимное соприкосновение молодёжи с молодёжью.

– Ну, да, ну, да – кивает круглой головой Горбач. – Но это нам даёт представление о том, чего хотят современные молодые люди.

– Да-да, – подхватывает Раиса. – И нам с Михалом Сергеевичем хочется попросить, чтобы идеологическая работа строилась так, чтобы не отвращать ребят, а наоборот, привлекать.

– Ну, что вы, какое отвращение. Там у нас все в бой готовы хоть сегодня за Русь-матушку. А что хорошего происходит в сельском хозяйстве? Успевает рост производства за ростом потребления? А то, признаюсь, бывает, в магазинах не все необходимые продукты имеются. Даже с базовыми случаются перебои. Пшеница, опять же, есть ли планы роста производства? Ведь это замечательный и востребованный в мире экспортный ресурс.

– Верно, – качает головой Горби и улыбается, а Раиса поджимает губы. – Правильно говоришь, а я тебе скажу по секрету, что мы зерно не только покупаем, но и продаём элитные сорта. Недостаточно пока, но, тенденция на рост, обозначенная партией, имеется. Ещё скажу, по секрету же, что от Рокфеллера постоянно приезжают, хотят наше покупать, хотят. Только мы сами должны наладить у себя, правильно я говорю?

Я представляю воображаемый клуб красноречия под управлением Горби. Дискуссионная платформа будущего. Туда надо ещё Черномырдина и Кличко. И Псаки можно для гендерного равновесия. Думаю, это бы здорово было.

– Знаешь Рокфеллера?

– Давида? – уточняю я. – Кто же его не знает.

– Молодец, за международной повесткой тоже нужно следить постоянно.

– Они и продают и покупают у вас? – спрашиваю я.

– Да, – делается серьёзным Горбачёв. – Только я буду рекомендовать профильным структурам расширить число фирм-трейдеров, с которыми мы ведём дела.

– Для чего?

– Для того, чтобы не плодить нечистоплотность и взятки. Все эти Рокфеллеры, знаешь ли, предлагают за поблажки к себе мзду нашим сотрудникам. И есть уже случаи, когда некоторые несознательные граждане, падкие на заморские посулы, не могут устоять против соблазнов.

Он внимательно смотрит мне в глаза, как бы пытаясь удостовериться, дошёл ли до меня смысл сказанного. Думаю, дошёл. Думаю, не нравится Михаилу Сергеевичу, что решения по принятию мзды и по количеству этой самой мзды принимают министерства, внешнеторговые объединения и даже руководители регионов, а не секретарь ЦК КПСС, ответственный за сельское хозяйство.

Это и есть, судя по всему, истинная причина нашей встречи. Щуп-щуп, прощупывает, можно ли использовать мои каналы. Сука, он что уже знает о наших схемах с Платонычем?

Нет, исключено, знать не может, а вот кое о чём догадаться – это прожжённому аппаратчику по силам, без вопросов.

– У меня есть прекрасная знакомая, немка, между прочим, – понимающе киваю я. – она, как раз, занимается, в том числе, и сельскохозяйственной продукцией. В плане международной торговли.

– Ну, знаешь, – кивает Горби, – таких немок в мире очень много. Мы же не можем с каждой встречной немкой подписывать контракты. Надо же, чтобы человек был надёжный и проверенный, чтобы опыт имел, выходы на покупателей и продавцов, чтобы всё без сучка и задоринки.

Дальше мы эту тему не обсуждаем, возвращаясь к молодёжной политике. В дискуссию снова возвращается Раиса Максимовна и объясняет, что именно нужно делать с молодёжью. Совершенно очевидно, тема профессиональных интересов её мужа заботит её лишь как составная часть большой и глобальной заботы о мире во всём мире. Ну, не век же, честное слово, сельским хозяйством вертеть туда и сюда.

Хозяева вечера начинают расспрашивать, как дела у Натальи и чем она занимается. Узнав, что она увольняется из «Союзнефтеэкспорта», Горбачёв кивает головой, мол, знаем-знаем такую организацию. И тех, кто в ней активно работает, тоже знаем.

– Между прочим, – улыбается он с видом умудрённого опытом аппаратчика. – Там у вас работает такой Зевакин, а его отец председатель Мособлсуда. Так вот, этот самый судья во время войны вместе с Константином Устиновичем работал в Красноярском крайкоме, а потом вместе с ним же учился в высшей партийной школе при ЦК.

Упс… Как интересно жить на свете. Какая там Византия! Василевсы нервно курят в сторонке, когда свои подковёрные войска двигает ЦК КПСС и все остальные органы выстроенные в чёткой иерархии.

– А знаешь, что Черненко сразу после войны должны были в ЦК перевести, но передумали?

– Нет, – качаю я головой. – Не знаю.

– Резолюция: падок до женщин!

Горби смеётся.

– Михаил Сергеевич! – одёргивает его супруга, и он тут же становится серьёзным.

Завершив трапезу, мы с Горби идём прогуляться по лесным тропкам, покормить комариков, так сказать, а Наташка остаётся с хозяйкой дома.

– Егор, хочу спросить откровенно, – мягко начинает Михал Сергеич. – Можем мы говорить откровенно?

– Конечно, – искренне соглашаюсь я.

Как же ещё? Разумеется, только откровенность, прямота и принципиальность. Нам комсомольцам и партийцам иначе и нельзя.

– Я знаю, что у тебя некоторое время назад находились на хранении персональные документы… некоторых ответственных работников. Ты… можешь мне сказать… на меня было что-то?

Я останавливаюсь, и он тоже останавливается. Мы стоим друг напротив друга.

– Я не должен говорить об этом, – отвечаю я серьёзно. – Я же слово давал.

– Кому? Вот этому охотнику до женщин?

– Ну, про женщин, я думаю, уже не особо актуально, – говорю я, и Горби расплывается в улыбке. – Да, есть и ваша папочка там.

Улыбка с его лица исчезает.

– И что в ней? Ты смотрел?

Конечно, смотрел, когда думал, как тебя на крючок посадить.

– Смотрел, Михаил Сергеевич, – говорю я твёрдо. – Но, честно говоря, вам беспокоиться не о чём. По крайней мере, в этом источнике на вас ничего нет. Там какой-то донос о срывах посевной и пропаже нескольких тонн минеральных удобрений. Выглядит всё совершенно ненатурально и не вызывает ни малейшего доверия. Глупость, высосанная из пальца. Есть ещё обвинения в получении довольно крупных взяток, но голословно и бездоказательно. Абсолютная чушь.

– Хорошо, – снова улыбается он. – Взяток точно не было. Спасибо. Я благодарен за откровенность. Можешь на меня тоже рассчитывать, в случае чего.

– Спасибо, думаю обязательно обращусь к вам. А пока вот тоже хочу вам вопрос задать. Теоретический. Если бы избирали генерального секретаря, но Брежнев с Андроповым не претендовали бы на пост, если бы их не было уже, тьфу-тьфу-тьфу, конечно, как думаете, кого бы выбрали, вас или Черненко?

Он ошарашенно хлопает глазами и не находит, что ответить.

– А эти времена не за горами, Михаил Сергеевич. Нужно ко всему быть готовым.

Специально ему жука в голову сажаю. Он в этих играх мастак, пусть активнее думает, как Черненко по рукам и ногам спутать.

На следующий день я успеваю встретиться с Хаасом, нашим бухгалтером. Он даёт мне отчёт и показывает, на какие показатели стоит обратить внимание. Обороты растут, доходы увеличиваются, но и расходы не отстают.

– Надо производство в Китай переносить, – смеюсь я, – там производительность труда низкая.

– Пока рано, – отвечает он серьёзно. – Там ещё нет таких условий, но не сомневаюсь, что в обозримом будущем так и сложится. Производства будут размещать в развивающихся странах, подобных КНР.

– Что вы думаете о будущем России?

– Советского Союза, вы хотите спросить? Этот вопрос слишком объёмный, чтобы мы могли его рассмотреть за несколько минут. Много чего думаю, но это большой разговор. Тут и плановая экономика, и АСПР, знаете что это?

– Компьютерная система для Госплана.

– ЭВМ, Автоматизированная Система Плановых Расчётов. И хозрасчёт, и возможность вывода средств производства на свободный рынок. Если интересуетесь моим мнением, можем выбрать для этого несколько вечеров.

– Очень интересуюсь, и возможность послушать ваши лекции на этот счёт дорогого стоит.

– Ну, я не футурист, честно говоря, – пожимает плечами Хаас.

– Севастьян Францевич, а вы не могли бы мне составить аналитическую записку? Мне важно знать, что бы вы предприняли, если бы получили полную экономическую и политическую свободу действий.

– Насчёт чего? – уточняет он.

– Насчёт нашей страны. Что нужно сделать, чтобы преодолеть все проблемы и перейти к процветанию Родины и всех людей, её населяющих.

Он смеётся:

– Тут и думать не надо. Такая записка будет очень короткой. Надо построить коммунизм.

– А если отвлечься от всех коммунизмов, развитых социализмов и капитализмов.

– Ну, без этого никак невозможно, – качает он головой. – Но я вам так скажу, чтобы преодолеть отставание и сделать качественный рывок в развитии, социалистическую доктрину придётся немного потеснить.

– Хорошо, соглашаюсь я, тесните. Напишите, по возможности, коротко и тезисно. Что нужно делать со страной. На ваш взгляд, естественно.

– Это не для КГБ записка случайно? – щурится он. – Я вроде и так у вас на крючке, зачем ещё?

– Ха, точно, – улыбаюсь я. – Для КГБ. Как вы догадались?

– Лучше, знаете, я ничего писать не буду, на словах вам расскажу, ладно? Вы человек молодой, наверняка запомните.

После работы я встречаюсь с Анжелой. Она вся светится от радости. Надо же, горит человек на работе.

– Вот, – говорит она и кладёт передо мной папку с документами. – Это копии. Все оригиналы хранятся в отделе, а отчёт я отправила Чурбанову.

– Какая ты молодец, – хвалю я её и вручаю конверт с премиальными. – Коржик или эклер?

– Сегодня я тебя угощу, хорошо? – улыбается она. – С гонорара.

– Ну, идёт, – соглашаюсь я. – Давай, проставляйся.

Я остаюсь за столом, просматривая материалы, а она отходит к прилавку. Молодец, Анжелика, отличную работу провела. Нужно её для подобных дел иметь в виду. Чётко, красиво, комар носа не подточит. Интересно, что Чурбанов скажет, будет передавать дело? Хм… ай да Анжела, ай да ищейка. Это ж надо было к каждой девушке подход найти. Работа большая очень, я рад.

– Ну, вот, – раздаётся надо мной голос Анжелы. – Угощайся. Кофе и… коржик. Ты же хотел...

Ну, теперь нужно как следует использовать эти материальчики. Я договариваюсь о встрече с Чурбановым и с Новицкой. Сначала переговариваю с ней, а потом еду к замминистра. Вернее, не еду, а едем с Наташкой, поскольку получаем приглашение от Галины. Прямо светская жизнь какая-то, сплошные приёмы.

Проходит ещё пара дней и наступает день расплаты. Не скажу, что чувствую радость от мести, от самого акта возмездия. Мне было бы проще его по-тихому сбросить, подключить все связи и просто ещё разик дать по башке. Но в ответе, который выбрал я, мне нравится, что одним выстрелом я убиваю несколько зайцев, а именно трёх, вернее даже четырёх.

Отстреливаю практически насмерть обоих Зевакиных, выпускаю заряд соли в задницу Черненко и даю понять всей тусовке, что со мной лучше не шутить, лучше быть внимательным и вежливым, особенно когда речь идёт о моей супруге.

А, есть ещё один маленький зайчик, пятый. Я даю ещё и предупреждение о неотвратимости физической расправы над обидчиком при полной безнаказанности. Моей безнаказанности, естественно.

В день «Икс», я заезжаю перед работой в «Союзпечать» и покупаю целых две пачки «Комсомолки». Удостоверение из ГлавПУРа, рассеивает подозрения продавца. Удостоверений у меня уже целая куча, скоро терять начну, наверное…

После этого еду в Наташкину контору. Она меня уже ждёт с готовым пропуском. Я поднимаюсь к ней. Работники ещё не все, но большинство уже здесь.

– Здравствуйте, товарищи! – громко здороваюсь я и начинаю раскладывать газету на каждый стол.

– А это ещё что у нас такое!? – раздаётся гневный окрик и в зале появляется разъярённый Игорь Алексеевич Зевакин. – Брагин, ты хочешь, чтобы я милицию вызвал или комендатуру?

– Очень хочу, – отвечаю я. – Потому что пришло время вам ответить за свои деяния.

Я бросаю ему в лицо газету и он автоматически ловит её.

– Да ты! – восклицает он. – Хулиган! Вызовите охра…

Он не договаривает, потому что замечает на первой полосе «Комсомолки» свой парадный портрет.

– Рука руку моет! – зачитываю я вслух заголовок. – Потерянный моральный облик руководителя – тяжёлый удар по всему Комсомолу! В то время, когда страна занята выполнением решений двадцать шестого Съезда КПСС, когда Комсомол ведёт ударные стройки, когда каждый гражданин вносит посильный вклад в строительство светлого будущего, основанного на ленинских принципах справедливости, отдельные представители ВЛКСМ теряют моральный облик, превращаясь в отвратительные пародии на помещиков прошлых эпох. Секретарь первичной комсомольской организации внешнеторгового объединения «Союзнефтеэкспорт» Игорь Зевакин… ну, и так далее. Стыдно читать даже. Сам прочитаешь, Игорь Алексеевич. А, вот ещё выдержка одна. Слушай. Чем, как не полной потерей совести можно объяснить, что отец этого аморального ловеласа, пользуясь поддержкой в партийных органах устраивал травлю всех, кто смел сказать хоть слово правды в адрес его распоясавшегося отпрыска. Любопытно, что и высокие покровители этого, с позволения сказать, судьи, когда-то имели партийные взыскания из-за домогательств к женщинам…

Ну, а что, отличная статья получилась. По залу идёт гул. Зевакин белый, как полотно, поворачивается и молча выходит в коридор. Замять скандал уже невозможно, хорошо ещё если одним лишь комсомольским билетом отделается.

На работу я прихожу в приподнятом настроении. Знаю, это ещё не конец, пара-тройка финальных аккордов несомненно прозвучит. Но, тем не менее, дело сделано и назад пути точно не будет. Особенно, у Зевакиных.

На волне триумфа я набираю номер Катюшина.

– Иван Трофимович, здравствуйте, это Брагин.

– Да читал я, читал уже! – в сердцах выпаливает он.

– Хорошо, не сомневаюсь. Такую статью все прочитают. Но я что, собственно, хочу сказать. Вы время не теряйте, придумывайте что-нибудь. Сами понимаете, на кого будут пытаться стрелки перевести. На вас, Иван Трофимович, на вас.

– У меня всё согласно УПК, – недовольно говорит он, хотя уверенности в голосе значительно меньше, чем раньше.

– Ну, ладно, – усмехаюсь я. – Хорошо. Против вас лично ничего не имею. А вот остальным кирдык.

Он молчит.

– Ну, будьте здоровы.

Я опускаю трубку. Скачков отрывается от газеты.

– Вот из-за этой статьи весь сыр-бор? – спрашивает он.

– Так точно, товарищ полковник.

– Новицкая звонила, – крякает он. – Злая, как тигрица. Думал из трубки выпрыгнет. Сказала, что лично тебе яйца оторвёт. Ты чего натворил-то?

– Да ничего особенного, Виталий Тимурович. Текст немного подкорректировал. Но это же пользы ради. Глядите, какой общественный резонанс получился.

Новицкая дала команду главреду «Комсомолки» публиковать. Я повёз материалы, но текст отдал не тот, что был согласован с Гурко, а немного более хлёсткий и яркий. По-журналистски боевой. Так в первоначальном варианте о бабниках-покровителях ничего не было, но я решил, что всем нам это пойдёт на пользу. И, думаю, не ошибся. Точно не ошибся.

На столе у Тимурыча звонит телефон.

– Полковник Скачков, – снимает он трубку.

– Где, мать вашу, Брагин?! – несётся оттуда так громко, что я всё отчётливо слышу, находясь в нескольких метрах от стола.

– Здесь, товарищ гене… – вытягивается по струнке Скачков, но договорить не успевает.

– Немедленно! Слышишь?! Немедленно в ЦК!!! Его Черненко вызывает!!!

10. Ну, Брагин, погоди!

– Ну, Брагин, – встречает меня Гурко, – Ну, Брагин, погоди!

По нему и не поймёшь, что у него на сердце. Глаза, как у рака варёного, круглые и красные, на губах то появляется, то исчезает ехидная улыбочка.

– Ты зачем так подставляешь товарищей? Смотри, не вздумай меня сдать! Если шеф узнает, что я участвовал в твоей афере, он на мне всё выместит, ты понял? Это не шутки. Мне тогда полный конец. И не мне одному, кстати.

– Марк Борисович, ну, что вы такое говорите!

Правильнее было бы сказать, что вы такое несёте, Марк Борисович! Боязливую ересь и паническую пургу. Отставить паниковать, вот и весь сказ.

– Что я говорю?! – не успокаивается он, чувствуя под зашатавшимся и растрескавшимся полом ледяное дыхание вечности.

Или наоборот, слишком горячее.

– Я, – тычет он в меня указательным пальцем и продолжает довольно сердито, – Я говорю, что ты устроил очень классную и весёлую шутку, но рискуешь не только своей шкурой или даже не столько своей шкурой, сколько шкурами товарищей, которые ни сном, ни духом. Так не делается, товарищ Брагин.

– Марк Борисович, вы находитесь в полной и абсолютной безопасности. Даже если мне ногти будут вырывать, я вас не выдам. Если, конечно, вы сейчас палку не перегнёте.

– Что? – вспыхивает он, но тут же выдыхает и заставляет себя успокоиться. – Ладно, Егор, ты же у нас феномен, к тебе с нормальными мерками не сунешься. Ладно. Что сделано, то сделано. Не могу не признать, что оформлено всё очень дерзко и одновременно эффектно. По нашему цековскому ковру с раннего утра гуляет не просто шторм, настоящее цунами. При этом главреду «Комсомольской правды», а так же Мишину и Новицкой не позавидуешь, честно говоря. Ну, ладно. Ладно…

Четыре раза повторил слово «ладно». Видать на душе у него совсем неладно…

– Идём, шеф тебя ждёт и не могу сказать, что пребывает он в благодушном настроении.

Идём. Марк Борисович, положа руку на сердце, тот ещё кадр. Человек нетолстый и даже практически худощавый, он умудряется сидеть своим маленьким задом на добром десятке стульев, не сторонясь временных и долгосрочных союзов, даже, как в нынешней ситуации, выступая против своего непосредственного и весьма грозного начальника.

Благодаря этому он имеет репутацию человека, способного добиваться больших успехов в области разыгрывания сложных комбинаций, до которых даже Анатолию Карпову и пресловутому Фишеру, вместе взятым, как до луны пешком или до Израиля в позе известного членистоногого.

Входим в кабинет. Здесь я уже как-то был. В отличие от прошлого раза, белый, как лунь Черненко не сидит за столом, а стоит у окна. Он поворачивается на звук открывающейся двери и сразу, безо всяких политесов обрушивает на мою голову ярость и мощь своего кумулятивного взгляда.

…Сталин по небу летит-летит, а хули мне

Пулемёты мои с атомными пулями…

Я встречаю бронебойные трассирующие очереди из его глаз непробиваемым щитом бескомпромиссной веры в идеалы светлого коммунистического будущего и представляю, будто сам Ленин выходит из мавзолея, чтобы схватить разбушевавшегося Черненку за ухо и выволочь как того упыря на яркий свет. За ушко да на солнышко.

– Константин Устинович, привёл Брагина, – докладывает Гурко.

– Здравствуйте, – сухо и по-деловому киваю я.

– Здравствуйте? – возмущённо переспрашивает Устиныч, словно удивляется неуместному матерному выражению. – Здравствуйте?!!! Делов наворотил, а теперь вот так раз и… здравствуйте?! Ты, мать твою за ногу, какого хера творишь, Брагин? Это что за самоуправство, что за вредительство и действия порочащие строй? Тебе, может, социализм не по душе? Конечно, не по душе, раз ты перенимаешь практики продажной западной прессы! Но если так, делать нечего. У нас с такими разговор короткий – комсомольский билет на стол и шагом марш в Кушку или куда подальше, куда и Макар гусей не гонял! На Колыму! Да только не сторожить, а отбывать!

Будь проклята ты, Колыма,

Что названа чёрной планетой…

Машины не ходят туда

Оттуда спасения нету…

Залповый огонь, мощный, но недолгий. Я не сдаюсь, не прогибаюсь и даже в лице не меняюсь. Молча и спокойно слушаю всю эту хрень, играющую роль психической атаки.

– Как ты посмел поклёп возвести на честных тружеников, обличённых доверием руководства партии?

– Если вы о статье в «Комсомольской Правде», то никакого поклёпа нет. Каждый факт подтверждён документально.

Каждый «факт» подтверждён соответствующими показаниями, а не доказательствами, но в моей оборонительной риторике это не играет большой роли. Эмоции – всё, а реальные факты никому не нужны.

– Что?!! – практически ревёт Черненко.

– Статья выпущена исключительно на основании проверенных фактов, собранных следователем…

– Что?!

– Под присмотром заместителя министра внутренних дел. Товарищ Чурбанов держит это дело на личном контроле.

– Чурбанов?! – Черненко превращается в Зевса, мечущего и громы, и молнии, и всё что под руку попадётся.

– Так точно, Юрий Михайлович Чурбанов. Генерал-лейтенант.

Теперь, если Черненко всё-таки станет когда-нибудь генсеком, по крайней мере, будет понятно, за что именно он законопатит Чурбанова в лагерь по явно притянутым за уши обвинениям.

– Каждый факт проверен и одобрен группой ответственных партийных работников, – блефую я.

– Что?! Какой группой!!! Кто велел?!

Гурко непроизвольно поджимает губы.

– Статья одобрена товарищами, чьё мнение безусловно очень и очень ценно. И, честно говоря, я не могу понять, в чём именно проблема с этой статьёй. Вы же сами, выступая на последнем пленуме, говорили о непримиримой борьбе с явлениями, чуждыми духу социали…

– Закрой рот! – обрывает он меня. – Закрой свой рот!!! Кто был в этой группе?! Ты знаешь?

Он поворачивается к Гурко, и тот недоумённо мотает головой. Нет, будто говорит он, подозрительно, чтобы никто не известил нас… Как-то это не вяжется с нашим положением.

– Кто эти люди, якобы давшие добро на публикацию?!

– Я вам не скажу, – спокойно выдерживаю я его взгляд. – Прошу прощения, но нет, я не играю в аппаратные игры, а просто делаю своё дело.

В этот момент я вру напропалую, но это неважно. Если между двумя толстыми ломтями правды намазать немножечко кривды, она будет проглочена как так и надо. Надеюсь, что будет.

– Делаешь своё дело? Думаешь, я не знаю, что ты схлестнулся с младшим Зевакиным из-за какой-то бабы?!

– Ну, если вы так хотите поставить вопр…

– Поставлю, как захочу! И вопрос и тебя вместе с твоим вопросом и всю группу ваших товарищей!

Я едва заметно улыбаюсь, подавая ему сигнал, что, мол, зубы не сломай об эту группу.

– Речь, во-первых, идёт о моей законной супруге, а не о какой-то бабе. Для Зевакина все существа в юбках – это какие-то бабы, но не для нас же с вами…

– Что?!

– Для нас институт брака является одной из важнейших гарантий морального состояния общества. Поэтому мы не можем прощать аморального поведения никому, невзирая на должности и заслуги…

– Ах, ты…

– Тем более, заслуг у него никаких и нет, по большому счёту.

– Что это за грязные намёки на покровителей и их разнузданное поведение? Это тоже Чурбанов раскопал?

– Это записано со слов главного героя статьи. Это он заявлял глядя мне в глаза, что ему нечего бояться, что у его папы есть друг, который полностью разделяет его порочную страсть.

Вру, он мне ничего такого не говорил. Да только с ним уже разбираться никто не будет. Не до подобных мелочей уже.

– То есть, есть ли в действительности такие покровители и кто они ты не знаешь?! Но, тем не менее, голословно, клеветническим образом вставляешь эту информацию в передовицу?!

– Не хотел лезть, куда не надо, – пожимаю я плечами. – Но если вас этот вопрос интересует, сегодня же информация будет у вас!

– Не сметь! – приказывает он. – Не сметь больше лезть в это дело! Ты уже и так всё, что возможно изгадил своими грязными руками!

– Понял, Константин Устинович. Тем не менее, несмотря на вашу негативную реакцию, считаю, что тема затронута очень важная и актуальная. Сегодня подобные отвратительные и порочащие наш строй явления расцветают в атмосфере вседозволенности. Лично товарищ Брежнев высказал однозначное мнение о подобных деяниях и высказался за немедленное и решительное наказания конкретного этого человека. А вы прикрываете глаза на подобное, а все эти Зевакины…

– Пошёл вон! – заявляет Черненко тихим голосом. – И чтобы я тебя никогда больше не видел.

Я, конечно, с генсеком об этом деле не разговаривал, зато его зять кое-что сказал в общих чертах и получил суждение тестя. Не одобрение конкретной публикации, но вполне чёткое отношение к истории, затронувшей хорошего парня Егора Брагина и наказ разобраться и принять меры.

А Константин Устинович, похоже, теряет хватку. Увлёкся чрезмерно преследованием загнанной лани, да вот только лань оказалась не травоядной жертвой, а хищником.

– Вероятно, в Завидово мы, всё-таки увидимся, – говорю я. – Я уже не могу отказаться от приглашения Леонида Ильича на охоту.

Черненко, окончательно взявший себя в руки, просто показывает пальцем на дверь и идёт к своему рабочему столу.

– Марк Борисович, задержись ещё, – кивает он Гурко, а на меня больше не смотрит.

– Ну, Брагин, – хмыкает Гурко, заводя меня в свой кабинет. – Пошли. Я, конечно, рискую, что тащу тебя сюда. Наверняка уже полетели телефонограммы наверх, мол, Гурко Брагина к себе завёл. Но ладно, отобьёмся, правда? Если уж ты от неминуемой погибели отбился, то тут и говорить не о чем.

А ты, Марк Борисович, не иначе, как этой моей погибели и ждал, да? Ты ведь тот ещё друг, товарищ и брат.

Он подходит к столу, снимает трубку и крутит диск.

– Ирина Викторовна, добрый день… Брагин? Да, здесь он. Погоди-погоди. Позвони своему главному редактору и скажи, что товарищ Черненко выражает ему благодарность за принципиальную и бескомпромиссную позицию и будет рекомендовать на политбюро поощрить его за подобные действия.

Я не сдерживаюсь и разрешаю улыбке расплыться от уха до уха.

– Да, – продолжает он. – Первому секретарю можешь доложить, что он проводит правильную кадровую политику… Брагин? Да, скажу ему, хорошо. Всех благ. Всех благ.

Он вешает трубку.

– Новицкая очень просит, чтобы ты к ней заехал. И, хочу заметить, что на моей памяти с шефом никто так не разговаривал. Будто ты его начальник, а не наоборот.

– Ну, не преувеличивайте, Марк Борисович. Я ничего лишнего не позволил.

– Ну, да, если не брать в расчёт уверенность и тон, которым ты с ним говорил.

– И как это он так быстро поменял мнение?

– Ну, а что остаётся? Позвонил Суслову, а тот уже переговорил с Андроповым. Андропов, ясное дело, поддержал статью. Ты не думай, не из-за того, чтобы помочь тебе. У него свои резоны имеются.

– Я и не думаю, – киваю я. – Тут для меня секретов нет.

– Горбачёв тоже поддержал, – объясняет Гурко, – потому что Андропов «за», тут заранее всё ясно. Громыко в данном вопросе нейтрален. Но изюминка в том, что генсек тоже за тебя.

Ну, да, за меня. Только он, наверное, сам пока не знает насколько он за меня. Я как бы сказал всё, как есть, насчёт него и не соврал даже… Практически...

– Это ты ловко провернул, очень ловко, – продолжает восхищаться Гурко. – Всех обманул, каждому недоговорил, и все сказали, что Брагин большой молодец. Даже мой, в итоге.

– Он прямо в воздухе переобулся, – усмехаюсь я.

– Как-как? Что это значит?

– Значит, что очень ловко поменял мнение на диаметрально противоположное. Ещё и благодарность главреду передал.

– Ну, а как? Ему теперь больше других надо показать, что он возмущён и потрясён такими ужасными делами. Будет активность демонстрировать.

– А правда, что его после войны не взяли в ЦК из-за того, что он бабник?

– Правда-правда, – хмурится Гурко. – Только не болтай об этом.

– Так все же знают, – усмехаюсь я.

– Все, да не все. Из-за этого-то он и взбеленился больше всего. Из-за покровителей, у которых рыльце в пушку. Ну, в статье твоей…

Я киваю. Расчёт на это и был. Теперь он сам своими же руками будет топить Зевакина. В тюрьму не посадит, а вот партбилета лишит, наверное. За его унижение и позор кто-то должен ответить.

На столе звонит телефон. Гурко отвечает.

– Да, Михаил Сергеевич, у меня… Понял… Понял… Сейчас передам. Хорошо. Всего доброго.

Он кладёт трубку.

– Ну, Егор, у тебя бенефис сегодня. Горбачёв звонил. У него там Андропов сейчас, просит тебя зайти.

– Андропов?

– Да, он. Иди.

Секретарь кивает на дверь, и я захожу.

– Товарищ генерал армии, рядовой Брагин по вашему приказанию прибыл! – чеканю я каждое слово.

– Брагин, – морщится Андропов. – Ну что за страсть к балагану! И так всё политбюро со смеху катается. Надо тебя для дальнейшего прохождения службы на проспект Вернадского отправить. В цирк. Будешь там клоунам репризы сочинять.

Горбачёв мягко, как бы немножко свысока, но, в тот же момент демократично и капельку подобострастно улыбается. Такая улыбка достигается многолетними тренировками и демонстрирует высокое мастерство своего хозяина.

– Балаган, помноженный на подковёрные интриги высокого уровня, – качает головой мой шеф.

– Это не подковёрные интриги, Юрий Владимирович. Это политтехнологии.

– Как-как? – переспрашивает Горби.

– Политтехнологии, – повторяю я с улыбкой. – Вот посмотрите, в будущем именно так это всё и назовут.

– Надо готовиться к будущему уже сегодня, – мягко округляя звуки, говорит он.

Проглотив сегодняшний удар, Черненко, возможно, уже и не оправится. Так что расклады немного меняются. Совсем чуть-чуть, но всё-таки. Я обращаюсь к своим воспоминаниям, но ничего нового пока не нахожу. Ну, что же, значит, едем дальше.

Выспросив о моей сегодняшней встрече с Черненко, меня отпускают, и я направляюсь в комсомольское ЦК.

Там на меня набрасывается Новицкая и больно бьёт кулаками по плечу.

– Больно, Ир! – отбиваюсь я. – Помогите! Помогите! Убивают!

На мои крики прибегает Лена Иванова.

– Не кричи, – смеётся она. – Бейте, Ирина Викторовна, я на атасе постою.

С Наташкой мы встречаемся уже дома.

– Ну что, как день прошёл? – спрашиваю я.

– Зевакин утром посовещался с Лиходедом и воспрял духом. Ходил, как ни в чём не бывало и руководил. О газете обмолвился только раз, сказав, что в статье нет ни слова правды. А кому он это сказал? Тем, кто, по сути, эту статью и написали. Он, кажется до конца не верил, что было проведено серьёзное расследование и что ему может что-то угрожать.

– Это говорит о том, что человек он явно недалёкий. Уже ведь и реально прилетало по башке. Нет, не понимает. Уже общественность и власть его обличили, нет, не верит. Это от воспитания, я думаю. Поверил человек в свою исключительность. Интересно на родителя его посмотреть. Если он и приговоры так же легко выносит, поганой метлой гнать надо.

– Ага, – кивает Наташка. – Он подкараулил, когда я останусь одна в кабинете, зашёл и сказал, что этой статьёй мы с тобой подписали себе приговор.

– Идиот, – качаю я головой. – Надо же быть таким идиотом. Статья-то не в какой-то ведомственной малотиражке. Это же всесоюзная газета.

– А после обеда был звонок, – продолжает Наташка, – как сказали знающие люди, из ЦК. После этого всё резко изменилось. Зевакин заперся в кабинете и долго не выходил, а потом вжик, и всё. Секретарша Лиходеда сказала, что написал заявление. Но ещё не известно, разрешат ли ему по собственному желанию уйти, либо будут по статье увольнять.

– Ну что, как отметим триумф справедливости? – игриво спрашиваю я.

– Поужинаем и завалимся спать? – усмехается Наташка. – Завтра вставать рано, надо бы и выспаться хоть разик, а?

– Нет, как говорится, какой там борщ, устал как собака, скорее в койку.

– Не знаю, где такое говорится, – пожимает она плечами, – а борщ получился, что надо.

Договорить мы не успеваем, потому что звонит телефон.

– Здесь Айгюль, – докладывает дежурный. – Пропускать?

– Пропускай, – вздыхаю я.

– Кто там? – спрашивает Наташка.

– Айгюль…

Айгюль, кажется, немного навеселе. Она с удовольствием и большим аппетитом рубает борщ.

– Эх, давно я домашней еды не ела, – говорит она, быстро орудуя ложкой.

– Ещё будешь? – улыбается Наташка.

– Конечно, такой вкусный, просто отпад! Ты что, правда сама сварила?

– Ну, да. А кто же ещё? Егор не умеет пока.

– Что значит «пока»? – смеюсь я. – Я просто не умею, безо всяких пока и намёков на овладевание подобными навыками в будущем.

– Ой, да ладно, я тебя научу. Я отца, между прочим научила, а тебя и подавно научу!

Мы много смеёмся, много едим и чувствуем себя отлично. У меня вообще такое чувство, что я огромное количество энергии не потратил, а наоборот, получил.

– Ну что, – спрашивает Наташка, – когда в следующий раз придёшь?

– Не скоро, наверное, – с лёгкой грустью в голосе говорит Айгюль.

– Чего так? – подмигиваю ей я. – Приходи в любое время.

– Я бы с удовольствием, но труба зовёт. Завтра вылетаю в Ташкент.

Она разговаривает нормально вроде, правда выглядит немного странно. Глаза красные, говорливость повышенная и…

– И что это за труба? – чуть настораживаюсь я.

– Ну, труба, да труба, как обычно, ничего нового.

– И надолго ты? Пытаюсь я оценить истинные цели её поездки.

– Не знаю, – смеётся она. – Риск дело такое, полностью просчитать нельзя, тем более, сейчас нужно будет брать действительно большую партию.

– Насколько большую? – хмурюсь я.

– Ну, полцентнера одного и ещё попробовать раздобыть полцентнера другого.

Твою дивизию! Сердце ухает. Вот ведь ненасытный Ферик.

– Это для кого такой объёмчик?

– Для дяди, ой…

Она прикрывает рот ладонью и виновато смеётся:

– Не для дяди Ферика. Для другого дяди. Слушайте, а расскажите про дачу Брежнева на море.

– Для какого другого дяди, Айгюль? Давай-ка колись! Всё равно уже проболталась…

11. Куда приводят мечты

– Ну, нет, – мотает головой Айгюль. – Нет, не скажу больше ни-че-го! Вы лучше расскажите. Про озеро там и всё такое. А ещё намного интереснее – про похищение и воздушный бой.

– Тебе же самой хочется, – говорю я, пристально вглядываясь в её глаза. – Ну, так давай, поведай миру, открой тайну, я всё равно уже понял.

– Нет, – крутит она головой. – Ты ничегошеньки не понял, Бро.

Давненько меня так не называли. Бро.

– Итак, где ты будешь герыч искать?

– Чего? – поднимает она брови.

– Some strange music draws me in. Makes me come on like some heroin. Патти Смит, два года песне. Не слыхала?

Она чуть прикрывает глаза и улыбается.

– А давайте музыку послушаем? Есть у тебя эта песня?

– «Танцуя босиком» называется. И нет, этой песни у меня нет. Песня, которая у меня есть тебе хорошо известна. Я тебе её уже исполнил, и называется она «Сообщи мне подробности сделки».

– Нет, – улыбается она и мотает, мотает головой. – Эту песню пусть тебе дядя Ферик споёт. А мы будем тан-це-вать, в конце концов? Это композиторский дом или нет? Давай, что там у тебя? «Дым над водой», «АББА», «Бони М»? Поставь уже хоть что-нибудь.

Айгюль вскакивает с места и убегает, судя по всему, в гостиную.

– Такое чувство, – шёпотом говорит Наташка, – что она немного подшофе.

– А-а-га, – киваю я. – Подшофе. Практически. Только не от алкоголя.

– Ты… ты думаешь, что она… – Наташка таращит глаза.

– А ты что, не слышала про такие вещи, как наркотики? Хорошо если лёгкие, а то ведь может статься, что угодно.

Из гостиной доносится музыка. Довольно громкая, надо сказать. Мы идём туда, как крысы на звуки волшебной флейты. Айгюль отжигает, демонстрируя пластичность и гибкость фигуры, а также завидное чувство ритма и хореографическую изобретательность.

Голые руки и ноги, смуглые плечи, едва прикрываемые тканью лёгкого тонкого платья, мелькают как на сцене. Кордебалет телевидения ГДР отдыхает.

Багэма, багэма мэма, ансамбля нет на свете лучше Бони эма.

– Я каждую ноту отдельно чувствую, – восхищённо сообщает она, и, судя по всему, это у неё совсем не в первый раз.

Айгюль часто подпрыгивает, а вслед за ней подпрыгивает и игла на пластинке, заставляя проигрыватель подстраиваться под ритм её танца.

Я падаю на диван, и Наташка устраивается возле меня.

– Давайте! – призывно машет руками и бёдрами Айгюль. – Потанцуем!

– Иди, Наташ, – киваю я на «танцпол», но Наташка только фыркает и рассыпает пригоршню искринок, срывающихся с её шевельнувшихся волос.

Айгюль переходит к вариациям на тему танца живота и опускается перед нами на пол, затейливо колыхаясь в области груди рвущейся из-под слабой защиты шёлка.

– Ну, что приуныли? – ухмыляется она. – Это же так классно!

Тонарм доезжает до конца последней дорожки, с шорохом уходит к центру и автоматически поднимается. Щёлк. Проигрыватель отключается. Срабатывает автоматика. Япона мама, «Техникс», крутейший звук и солидный вид.

– Итак, – говорю я, когда обессилившая Айгюль садится на диван справа от Натальи. – Какой у тебя план приобретения?

– Ёлки, какой план? – смеётся она. – У меня целый мешок отличного плана!

Она поворачивается на заднице, закидывает ноги на подлокотник, ложится и кладёт голову Наташке на колени.

– И вообще, я спать хочу. И борща ещё немного. План до идиотизма прост. Приеду в Ташкент, надену хаки, возьму отряд, машину и поеду в Афган. Ты знаешь, как это бывает. Буду ехать-ехать-ехать-ехать, точно так же, как мы с тобой ездили в тот раз. По пути заеду к… Нет, к Нематулле не заеду. У дяди Ферика теперь новый друг, Саид. Переночуем у него и выедем к границе. Забашляем погранцам, там у меня дружок сердечный службу тянет, симпатяга и прохвост, круче Остапа Бендера. Он всё устроит. Поторчу там несколько дней и поеду на сделку.

– Неизвестно к кому?

– Ну, иногда бывает известно к кому, а иногда, как в тот раз. Но я же не одна буду а с бандой головорезов. Тогда, конечно, была исключительная история, когда придурок притащил бензопилу. Ну, бомба два раза в одну воронку не падает. Сделаю дело и отправлю всё в Питер, а лаврушники заплатят нам три цены, а то и больше. Это уже дядя Ферик будет с ними рамсить. Что тебе не нравиться? Вся дурь за кордон пойдёт, буржуев травить. Сделка будет в Питере, прям на судне. Чик-чик, вот вам деньги, а вот вам стулья. Народу будет, можешь сам представить, куча. Целая армия. Приедут джигиты, басмачи, может, твоих парней дядька припряжёт. Всё чисто, сделка века, будем в бабках купаться, жрать бабки будем. Только надо съездить и купить. Но это я умею. Сто раз уж покупала.

Она вздыхает и прикрывает глаза.

– Пятьдесят кило – это серьёзный груз, – замечаю я.

– Ну, и я ведь девушка серьёзная. Но, если хочешь, можешь поехать со мной и убить всех плохих… душ… манов, если что…

Язык у неё начинает заплетаться.

– А герыч? В Афгане же его нет, вроде…

– Слушай, Егор, отстань ты! – устало говорит она. – Если беспокоишься, поезжай и помоги.

Наташка слушает это с широко раскрытыми глазами, типа, охренеть, ты ещё и с душманами успел тудэм-сюдэм и наркотой барыжил?

– Беспокоюсь, конечно, – отвечаю я. – Потому и спрашиваю. Не хочу, чтобы ты ехала и рисковала жизнью.

– Жизнью, – начинает смеяться Айгюль.

– Ну, да, естественно… Твой план выглядит каким-то очень беспечным.

Мои слова будто подливают масла в огонь и она смеётся громче. Громче и громче. А потом резко замолкает.

– Это всего лишь бизнес, – медленно говорит она и зарывает глаза. – И жизнь бизнес, и наоборот, бизнес – это жизнь. Можно я тут у вас полежу немножечко? А то что-то ни рукой, ни ногой пошевелить не могу, будто в камень превратилась… Дядьке не вздумай сказать, что я проболталась, что он с грузинами бабки делает. Ты не велишь, а он делает. И я делаю, а как жить-то? Жить-то надо.

– Блин, да сколько ему бабала нужно, дядьке твоему? Про золотую рыбку пусть почитает, а то подзабыл жизненную мудрость. Там хорошо показано, куда приводят мечты.

Айгуль не отвечает.

– Уснула… – удивлённо шепчет Наташка.

Она аккуратно поднимается, чтобы не слишком побеспокоить гостью, выходит из комнаты и вскоре возвращается с подушкой и одеялом.

– Вот так, – говорит Наталья, устраивая отрубившуюся танцовщицу поудобнее. – Слушай… как она не боится…

Думаю, боится. Ещё как боится…

Ближе к вечеру следующего дня мы с Чурбановым едем на дачу к Леониду Ильичу.

– Ну… муж… как жизнь э-э-э… семейная? – радостно скрежещет генсек, приветствуя меня.

– Жизнь прекрасна, Леонид Ильич. Честно сказать, в нашей стране вообще грех жаловаться на жизнь.

– Молодец, – улыбается он.

Мы выходим из дому и идём к беседке. Ильич опирается на руку зятя и на мою тоже, вернее сказать, крепко держит меня за руку. На нём синий спортивный костюм с надписью «СССР» на спине и небольшим гербом на груди, большие солнечные очки, как у черепахи из мультика и белая шляпа.

День сегодня для конца августа жаркий, но в беседке хорошо, приятно. Приносят тарелки, ставят на стол, приборы, раскладывают салфетки.

– У нас… э-э-э… шашлык, – жуёт губы Леонид Ильич, словно тренирует и разминает их перед схваткой. – Ты не забыл, э-э-э… что едешь со… мной э-э-э… на охоту, когда сезон… э-э-э… наступит?..

Звуки языка округлые, с детства вошедшие в сердце, но голос скрипучий…

– Конечно, помню, Леонид Ильич, уже ружьё присматриваю. Подал заявление в общество рыболовов и охотников.

– Ай, – машет он рукой, – ничего э-э-э… не надо… Главно… е… смотри, чтобы э-э-э… тебя Черненко не… подстрелил…

Сказав это, он начинает смеяться. Рот у него широко не открывается и выглядит это всё довольно странно, но хохочет он явно от души.

– Да за что же ему в меня стрелять? – удивляюсь я, тоже улыбаясь.

– За… что? – кудахчет генсек. – За правду… э-э-э… комсомольскую…

Чурбанов тоже ржёт. Один я делаю вид, что не понимаю, в чём тут дело и деликатно улыбаюсь, как юный дурачок.

– Он теперь… Только о тебе… э-э-э… и думает, покровитель э-э-э… бабников… Его… только это секрет… в ЦК не взяли после войны за аморальное э-э-э… поведение. А тут ты ему…

– Ну, я же этого не знал, – улыбаюсь я, оценивая как бы случайную иронию судьбы. – Этот Зевакин сказал, что у него есть покровители в партийных органах, которые сами такое дело любят. Безобразие же, Леонид Ильич. Вы понимаете, он же до Натальи моей домогался. Если бы не это, так никто и не узнал бы. Он ведь всех девушек в страхе держал. А как узнал, что я не намерен это дело на тормозах спускать, сразу отца подключил, тот – прокурора, меня обвинять начали в том, что я не совершал.

– А вот э-э-э… надо было… совершить, – сжимает Брежнев кулак. – Это ж надо… ответственный работник, твою мать… Молодец, Егор!

– Ну, тут без Юрия Михайловича я бы не справился. Это ведь он нашёл грамотного следователя, девушку, между прочим, и она это дело быстренько размотала. На раз-два, буквально.

– Знаю, – кивает генсек. – Юра мне уже… доложил… подробно. Молодец… Но впредь э-э-э… нельзя такие э-э-э… материалы без согласования с э-э-э… политбюро. Костя мне всю э-э-э… душу вытре… пал… Прилетел вчера…

– Ну, так его же это совсем никак не затрагивает, – удивляюсь я, но Брежнев ничего мне не отвечает, а лукаво улыбается и грозит пальцем. Знает, что я знаю, но держу мину. И мина у меня, и игра неплохие, чего уж там. Даже мой нынешний шеф оценил.

Мы едим шашлык, мягкий и сочный. Пьём «Зубровку». Над нами носятся мухи, над мухами – птицы, а над птицами – только небо, синее, ясное, немного грустное. Скоро лету конец, скоро деду Лёне конец, стране конец, нам всем… Хочется продлить последние дни покоя. Продлить, насладиться, упиться ими всласть, досыта, до изжоги, чтобы не хотелось больше.

Да только так не бывает и будем мы, неважно, получится или не получится переломить ход истории, будем печалиться и грустно улыбаться вспоминая деньки золотой юности, когда, полные сил и надежд, слушали мягкую и, одновременно, скрипучую речь дорогого генсека, ели сочный шашлык и отмахивались от мух. А, главное верили и в будущее, и, неосознанно, в то что жизнь земная бесконечна, по крайней мере, наша…

– Бесконечна жизнь в Царствии Небесном, а здесь, на земле, только родился человек и сразу к смерти идёт. Плоть наша испорчена, смертны мы. Знаешь чем испорчена?

Сухонький старый священник весь в чёрном, с косматой неухоженной бородой и мутными глазами сидит на длинной тёмной лавке в храме Илии пророка в Обыденском переулке.

Я захожу сюда на следующий день, после работы. Здесь тихо, пахнет ладаном, свет свечных огоньков отражается в золотых окладах, стёклах, прикрывающих образа и канделябрах. Людей нет, только вот этот старичок, да сосредоточенная женщина в платочке, перебирающая свечи. Инвентаризацию товара проводит.

– Первородным грехом, отче, – киваю я. – Отпали мы от Бога своего.

– Отпали, – грустно кивает он. – Отпали…

Сказав, крепко задумывается, а когда через минуту обращает на меня взгляд, сразу и не понимает, кто я, и чего мне надо.

– Ах, да… – кивает он. – Креститься и венчаться. Хм… Про грех первородный слышал, а креститься не сподобился?

– Да, батюшка, можно и так сказать…

Он глядит на меня испытующе и ничего не говорит.

– Свидетельство о браке нужно показывать? – спрашиваю я.

– Покажи, коли имеешь, – кивает он. – А родители крещёные?

– Не знаю, они сорок первого года… может, и не крестились…

– А ты, значит, сам решил? Чего раньше не пришёл?

– Да как сказать… Подскажте мне, беспокоит меня вопрос один…

– Сядь, – кивает он, и я опускаюсь на лавку рядом с ним. – Рассказывай.

– Мы же не допускаем переселения душ, – говорю я. – А если человек… умер, а душа его не туда, куда надо отошла, а перескочила в оболочку другого человека…

– Куда? – хмурится священник.

– Ну… я даже и не знаю, как объяснить… в тело другого человека.

– Ну-ка, крест поцелуй, – протягивает он мне серебряный крест висящий на груди.

Я прикладываюсь.

– Надо же, – качает он головой и запускает руку в бороду. – И иконы святые целовал… Может ты того?

Он хмурится и делает неопределённое движение головой.

– Вроде нет.

Священник погружается в раздумья, покусывая усы.

– Я тебе так скажу… – отвечает он, хорошенько поразмыслив. – Как звать тебя?

– Егор…

– Егорий, значить, Георгий то бишь… Так вот, Георгий, Господь всё может. Всё. Человек умишкой-то своим и объять не в состоянии. Как Он решит, так и будет. Если есть на тебя виды у Него, будь добрый, делай, что потребно. Вот и весь сказ. Отрекаешься сатаны?

– Отрекаюсь.

– Молодец. Значит покрестим и обвенчаем тебя, Георгий…

– А если душа-то… ну в том… другом… Эх…

– Ничего, ещё раз покрестим. На службу приходи. Комсомолец?

– Конечно.

– И это ничего. Вы же там по другой части, про дела земные думаете, а мы – про духовные. А из ваших многие веруют. Многие… Да и как не веровать? С ума же сойдёшь… Страшно жить без веры-то…

После храма я еду в казино.

– Здравствуйте, Фархад Шарафович, – киваю я. – А где Айгюль? Не могу дозвониться. Уже в Ташкент уехала?

– А? Что?

Он внимательно смотрит, пытаясь проникнуть в мою голову и понять, знаю или не знаю. Я ещё не решил, как с ним лучше поступить. Поэтому пусть пока думает, что не знаю.

– Да-да, – несколько раз кивает он. – Уехала. Там кое-какие делишки у неё. Так, ничего особенного. Скоро вернётся. А ты чего хотел?

– В гости хотел пригласить, – развожу я руками. – Но что ж теперь. А когда вернётся?

– Скоро, – улыбается сладкой узбекской улыбкой Ферик Ферганский. – Скоро приедет.

Честно говоря, не понимаю, как он её отправляет на такие операции. Раньше он всё на неё валил, что вроде как она сама принимает решения, и он не имеет на неё влияния. Но, честно говоря, очень слабо я в это верю. Раньше слабо верил, а теперь и подавно…

Вскоре появляется Ламази Джон.

– Он сюда каждый день ходит? – тихонько спрашиваю я у Ферика, пока грузинский друг идёт в нашу сторону, широко улыбается и машет рукой.

– Нет, не каждый, – отрицательно мотает головой Ферик. – Второй раз, мне кажется, с того дня, когда ты тут был.

Ну-ну, всё равно правду не скажешь, надо будет у Лиды потом уточнить.

– Привет, Джано, – протягиваю я ему руку. Как дела? Решил заглянуть к нам на огонёк?

– Здравствуйте, – улыбается он и отвечает на наши рукопожатия.

Ни о чём серьёзном не говорим, просто лёгкий трёп, когда каждый присматривается к каждому, и ничего не предпринимает.

Когда я начинаю собираться домой, Джон увязывается за мной, чтобы сказать что-то секретное, предназначенное только для моих ушей.

– Слушай, Бро… – говорит он и оглядывается по сторонам, бросая красноречивые взгляды на моих парней.

– Что?

– Тут дело такое…

– Ну, а что ты молчал, раз дело? – хмурюсь я.

– Так там неудобно было, не хотел, чтобы Ферик видел, что мы шушукаемся…

Неприятный ты, тип, Ламази Джон. С Фериком уже обо всём договорился, а теперь комедию ломаешь…

– Ну, хорошо, – принимаю я решение. – Можем в машине поговорить.

– Договорились, – кивает он. – Нормально.

Мы спускаемся и идём к машинам. Парни остаются снаружи, наблюдая за всеми хотя бы маломальски подозрительными явлениями. К счастью, сегодня всё нормально.

– Слушай, Бро, дорогой, – начинает он заговорщицки. – У тебя есть прямо отличная возможность.

– Серьёзно? И какая же?

– Сегодня приехал Зураб Гагринский. Знаешь зачем?

– Скажи, – пожимаю я плечами.

– За тобой, он примчался. За тобой.

– Поясни, – киваю я.

– Да чего пояснить. Он приехал в качестве того, кто может нанести серьёзный ущерб, – пожимает плечами Джон и проводит ребром ладони по шее. – Человек он очень дальновидный и авторитетный. Уважаемый. В годах уже. Но здесь он не один, а с охраной. С ним четыре человека из десантников. Это параллельный план. Сейчас таких будет неисчислимое множество. Понимаешь?

– И что ты предлагаешь?

– Надо его либо сделать своим, либо устранить. Вот, что я предлагаю.

– Радикально, – качаю я головой. – И неожиданно. Кто устранять будет? Ты?

– Так у тебя же армия есть, – пожимает он плечами.

Все хотят моей армией воспользоваться.

– Ну, ладно, давай попробуем подумать на эту тему. Если мы его грохнем, – размышляю я, получится очень серьёзный конфликт, вроде как я ни с того ни с сего накинулся и умертвил. Безо всякой причины. Да?

– Будет, будет причина, – активно жестикулирует Джон. – Только потом может поздно быть. Тем более, ты, если я помню, пригрозил всех, кто прибывает без твоего согласия гасить. Поехали, короче, я тебе покажу его.

– Нет, сегодня никак, – отрицательно мотаю я головой. – Не получится. Давай на завтра тогда договоримся.

Он разочарованно вздыхает:

– Ну, ладно. Значит завтра в это же время.

Следующим утром, приехав на работу, я пытаюсь первым делом разыскать отставного майора Игоря Рашидовича Динмухаметова. Он спец по блатным, хочу, чтобы он меня перенаправил к тому, кто знаком с сиюминутной ситуацией в Грузии и Азербайджане. Дозваниваюсь с первого раза.

– А, Егор Брагин, – усмехается он, вспоминая меня. – Какими судьбами?

– Помощь нужна, Игорь Рашидович, – сознаюсь я.

Узких спецов по нужным регионам он не знает, но сам кое-что полезное рассказывает. Впрочем, одного столичного спеца он всё же советует. Ну, посмотрим, уточним у Чурбанова.

Вечером я встречаюсь с Джоном у казино и еду куда он показывает. Это оказывается совсем рядом. Мы подъезжаем на Тверскую площадь и останавливаемся так, чтобы было видно ресторан «Арагви».

– Сейчас, – говорит Джон, поглядывая на часы. – С минуты на минуту будет.

И действительно, вскоре подъезжает чёрный «Мерседес»

– Приехал, смотри, приехал! – показывает на «мерс» мой сопровождающий.

Из машины выскакивают трое крепких и довольно основательных ребят и старик грузин.

– О, видишь! Это он.

– Точно? – хмурюсь я. – Это и есть Зураб Гагринский?

– А! Зачем спрашиваешь, я же сказал уже! Да, это он и сесть! Сейчас поедем, я покажу, где он живёт. Я у него в квартире засаду бы и сделал. Он приходит и тут мы его накрываем! Как идея?

Он звонко хлопает по одной ладони тыльной стороной другой.

– Отличная идея, говорю я, – открывая дверцу. – Просто огонь.

– Э-э! – удивляется мой собеседник. – Ты куда?!

– Погоди минутку, – бросаю я и, выскочив из тачки бегу в сторону этого Зураба.

– Зураб Ревазович! – окликаю я грузинского авторитета. – Одну минуточку!

Его охранники хватаются за оружие, но они слишком медленные. Слишком…

12. Конспирация, товарищи!

Зураб Ревазович останавливается и хмуро смотрит на меня, а его молодцы-мордовороты резко подаются в мою сторону. А мои собственные молодцы, взбодрённые моим неожиданным броском, тем временем, подбегают и тоже оказываются рядом, на линии досягаемости или, говоря попросту, на расстоянии вытянутой руки.

Чтобы не выглядеть излишне агрессивным, я делаю им знак и они остаются позади меня.

– Я прошу прощения, что вот так, останавливаю вас на улице, понимаю, это выглядит несколько экстравагантно, – усмехаюсь я. – Но я бы хотел с вами побеседовать, не обязательно сейчас, можно в любой другой удобный для вас день. Я Егор Брагин, ещё меня называют Бро.

Его брови чуть дёргаются и сдвигаются к переносице. Седой, лицо узкое, черты тонкие, вылитый Мимино. И нос орлиный, и взгляд. Слушай, Зураб Ревазович, я тебе один умный вещь скажу, только ты не обижайся, да? У вас в Грузии не умеют готовить долма…

Стою, спокойно и открыто смотрю ему в глаза. Он внимательно осматривает меня и моих парней, потом бросает взгляд на две мои тачки с «правительственными» антеннами и, наконец мельком смотрит на собственных людей. Какое-то время молчит.

– Можем сейчас, – наконец, пожимает он плечами. – Приглашаю на ужин, Егор Брагин, которого ещё называют Бро.

Он говорит негромко и флегматично, с ярким акцентом, как мог бы говорить кинематографический Марлон Брандо, возжелай он изображать товарища Сталина.

– Отлично, почему бы и нет, – усмехаюсь я.

Мы заходим. Швейцар при виде Зураба течёт, как карамель в печи. Тает, румянится и сияет. Мы проходим в довольно простой и просторный зал и усаживаемся за стол. Разумеется, вдвоём, только я и он. Тет-а-тет. Бедный Джон, оказывается мной покинутым и забытым.

И его план с засадой и последующим умерщвлением хитрого и опасного ворога Зураба, прибывшего в столицу, чтобы добыть мою голову, летит в тартарары. По крайней мере, откладывается.

Зураб-Мимино-Брандо-Сталин с интересом меня рассматривает, а я, признаюсь, с интересом рассматриваю меню. И, читая эти названия, я сам того не желая, запускаю активные процессы слюноотделения.

Бляха, не хочется, чтобы выглядело, будто я нахаляву, набираю прорву жратвы. А почему я сюда ещё ни разу не ходил? Всё плов да плов, вот и всё влияние гастрономической культуры братских народов. Ну, ещё селёдка в молоке, так это когда было, в Юрмале ещё…

В общем, сациви, рулетики из баклажанов бадриджани, хачапури по-мегрельски и люля из телятины. Люля из теля… Блин, у них ещё и хинкали имеются.

Зураб уважительно кивает. Сразу видно, человек серьёзный и достойный. Это я про себя, разумеется. Впрочем, всё это ещё и съесть нужно. Сам он заказывает только бадриджани и шашлык. Вероятно хочет продемонстрировать свои острые зубы.

Ещё он заказывает вино. В грузинском я не разбираюсь. Бесит, что оно либо сладкое, либо ужасное. Впрочем, видимо, нужно ходить в грузинские рестораны исключительно в сопровождении Зураба Ревазовича, поскольку нам приносят не бутылку, а кувшин, и вино оказывается ого-го, очень даже неплохим.

Таннины, правда, немного зашкаливают, как если на слабых колонках ввалить громкости и перегрузить басами. Впрочем, лишь самую малость, в целом вино неплохо сбалансировано, особенно для домашнего из кувшина. Я одобрительно киваю. Впрочем, пить я не пью, только пробую. Три глоточка за вечер – я свою норму знаю.

– Когда виноград давят, – поясняет мой визави, – его бросают вместе с гребнем, не отделяют ягоды. И оставляют на несколько часов. Поэтому такой терпкий вкус.

– Ярко и дерзко, – улыбаюсь я. – Свободолюбивый вкус.

Он хмыкает.

– Значит, ты и есть Бро…

– Можно просто Егор, – киваю я.

– Егор – это Георгий, да?

– Ну… да... – пожимаю я плечами.

– И что ты от меня хочешь, Егор?

– Хочу узнать, что у вас на сердце, да и в голове какие мысли. Очень мне это интересно, в свете обострения классовой борьбы последнего времени.

– Думаешь, я вот так возьму и начну тебе исповедоваться, что ли? Или как?

– Зачем исповедоваться? – пожимаю я плечами. – Ваши грехи меня не интересуют, а вот взгляд на ближайшее будущее знать хотелось бы. Насколько мне удалось узнать, Мишико Большой недоволен мной. Он много хочет и громко кричит об этом. Объявляет войну, делает разные неприятные вещи.

– Ну, а чего же ты хочешь, если сам его отовсюду выдавил? Расстраивается человек. Хочет вернуть своё и обидчика наказать. А как его наказать? Отобрать, то что у него есть и присвоить себе. Думаю подобная цепочка причин и последствий отыгрывается у человеческих существ не один десяток тысячелетий.

– Возможно, – соглашаюсь я и закидываю в рот скрученный трубочкой ломтик баклажана, начинённый перемолотыми орехами и чем-то ещё неимоверно вкусным. – М-м-м… люблю грузинскую кухню, честное слово.

Он делает жест рукой, типа э-э-эй или даже вах-вах-вах:

– Это не грузинская кухня, это московский взгляд на грузинскую кухню. Приезжай в Грузию, раз любишь. И сравнишь потом как здесь и как там.

– Приеду, конечно, причём скоро. Выведет меня этот Мишико. Придётся приехать и разобраться с ним раз и навсегда. И с остальными тоже.

– Не советую, придётся со всей Грузией бороться. А это, знаешь, совсем непросто.

– Вы думаете? – удивляюсь я. – Думаете, вся Грузия будет сражаться за эту зажравшуюся жабу, обложившую всех поборами? За Мишико? Не верю. Что, хотите меня убедить, что Грузия – это нация воров?

– Зачем так говоришь?

– Говорю, потому что сам так не считаю. Более того, думаю, что люди с облегчением вздохнут, когда все эти Мишики, и большие, и маленькие, пойдут в пень, грубо говоря, разъедутся по зонам, а некоторые и к бревенчатым стенам, причём, не русских изб, а расстрельных барьеров.

– Не знаю, – пожимает плечами Зураб. – У нас всё работает, всё налажено, все вовлечены, все участвуют, и большие, и маленькие. Как ты это прекратишь, если система так устроена?

– Но вы-то этой системой не очень довольны, насколько мне известно?

– Глупости. Ещё не знаю ни одного примера, чтобы человек восстал против системы и не поплатился за это.

– А Ленин со товарищи?

– Ха, ну, и где твой Ленин теперь? – чуть кривит он губы в усмешке и отпивает вино. – Где его заветы и необычные идеи? Всё пошло туда, откуда пришло. В Грузии у нас уже никакого социализма не осталось практически. А через несколько лет по всему Союзу так же будет. Нет, я глубоко убеждён, один человек, даже такой наглый, как ты, не сможет изменить систему.

– Посмотрим, – говорю я. – Правда, я приду не один, я приду с карательными отрядами, с ментами, с чекистами, с асфальтоукладчиками, со всеми, кого найду. Приду и всех этих Мишико и Антипов раскатаю по асфальту. Места мокрого не оставлю. Не верите? Зря, так ведь оно и будет. И простые люди сразу перестанут хотеть быть ворами в законе, потому что ни одному вору в законе не удастся сохранить свою никчёмную жизнь. Мишикам и Антипам в первую очередь.

– Да как ты это сделаешь-то? – качает он головой, будто говорит с несмышлёным ребёнком.

– Как? Огнём и мечом.

– Шеварнадзе сколько людей посадил? И что, изменилось что-нибудь?

– Он боролся с последствиями, с побегами а я ударю по причине, по самому корню.

– Ну, ударяй, – пожимает он плечами, не желая дальше спорить.

– А тут, как раз возникает вопрос к вам, Зураб Ревазович. Вам система не нравится, я справки навёл. И Мишико не нравится, и даже Шеварнадзе, по-моему. Вы не хотите, чтобы Грузия была страной воров. Да, вы вор, но у вас есть кодекс чести и уважение к трудовому народу.

Ерунда. Не может быть у вора никакого уважения к овцам. Он волк и может охранять своих овец, может беречь их и даже разводить, но жрать их он не перестанет. Таков закон природы, и никаких романтических кодексов чести не существует там, где процветает бесчестие.

Я это хорошо понимаю. Как понимаю и то, что искоренить преступность полностью невозможно. В Сингапуре если только. Поэтому надо лишить преступность сил, истребить большую часть всех этих отморозков, а тех, кто уцелеет, нужно использовать, чтобы контролировать и держать в узде остальных.

– И к чему ты это мне говоришь? – хмурится он и откладывает вилку.

– К тому, что я предлагаю сотрудничество на благо вашей республики. Ну, и вы лично тоже получите благо. Станете заслуженным или даже народным вором Грузинской ССР. Вам, может быть, кажется, что всё это похоже на бред, что пришёл какой-то мальчишка и бредит, выдавая фантазии за действительность. Только всё это очень серьёзно. Поинтересуйтесь, куда делись все ваши надменные, полные уверенности и "профсоюзной" поддержки крутые ребята в Питере и в Москве. Куда они испарились, вызвав страх и гнев Мишико. Все его тщетные попытки не в силах ничего изменить. Потому что сила за мной, сила, с которой вам не справиться.

– Я не понял, ты предлагаешь, чтобы я сдал своих что ли?

– Они вам не свои. Вы ненавидите Мишико Большого, а он ненавидит вас. Вы с ним грызётесь, но он вас вытесняет, потому что вы человек старой закалки, а он с пассионарностью крысы прогрызается вперёд, к овощехранилищу, к зерну, к сыру. Для него нет чести, есть только ненасытный голод. Он срастается с государством, а вас от этого корёжит, он готов вступить в партию и стать секретарём, парторгом и даже ментом, а вы имеете представление о воровской этике. Ну и оставайтесь в рамках своих понятий, держите свою братию в узде и делайте, что делали всегда. А вот этих Мишиков мы уберём вместе. Хотя, мы и без вас справимся. Меня больше интересует, что будет потом. Вы готовы возглавить то, что останется и жить по своему кодексу, отстреливая беспредельщиков и тех, кто с этим не согласится? Сможете вы удерживать ситуацию в рамках разумного?

Он погружается в раздумья, а я погружаюсь в тарелку с остывающим люля. Вкус восхитительный. Нежное и сочное рубленное мясо, запечённое на шампуре. Просто чудесно. Надо обязательно с Наташкой сюда прийти. Да, точно, пока я с этими мразями не закончу, буду только сюда ходить, чтобы они с ума сходили.

Зураб возвращается к шашлыку, продолжая обдумывать мои слова, а я быстро заканчиваю и записываю на салфетке свой номер телефона.

– Очень вкусно, – киваю я. – Буду сюда часто ходить теперь. Спасибо, Зураб Ревазович, что выслушали. Думайте спокойно, я вас не тороплю. Мне кажется, пока нам по пути, мы можем быть друг другу полезными, а дальше будет видно. Впрочем, решать вам. Вот мой телефон, звоните, если что-нибудь надумаете. А нет… ну, на нэт и суда нэт, вэрно, товарищ Бэрия?

Ну, троллю немного, а то сидит, будто оглоблю проглотил.

– Спасибо за знакомство с чудесным рестораном, – киваю я и поднимаюсь. – И за ваше время тоже спасибо. Вынужден откланяться. Всех вам благ и правильных решений.

Выходя из зала, я подзываю официанта и закрываю счёт. И чаевые даю хорошие. Уже на улице вспоминаю, что забыл спросить, что это было за вино, как его заказать, когда приду без Зураба. Ну, да ладно, разберёмся как-нибудь.

Возвращаюсь в машину. Джон, разумеется, ушёл, не стал сидеть и ждать, пока я набью живот.

– Злой был? – спрашиваю.

– Как собака…

– Понятно, ну-ка, набери казино.

Трубку снимает Лида.

– Лид, привет. Слушай, там грузин этот не вернулся? Джон, который.

– Да здесь.

– Позови.

Он подходит к телефону.

– Алло…

– Чего убежал? – спрашиваю я.

– А что, надо было ждать, пока ты ужинать будешь?

– Я быстро, парой фраз перекинулся и всё. Давай выходи. Я подъеду сейчас.

– Зачем? – настороженно спрашивает он.

– Как зачем? Мы же не договорили вроде. Выходи, я тебя в «Интурист» свожу. Ты там был?

– Нет ещё.

– Ну вот, потусуешься, как белый человек. Давай быстрее, я в пути уже.

– Так я прямо туда подойду, чего ты крутиться будешь…

Ссышь, когда страшно?

– Ну, ладно, соглашаюсь я. И то верно.

Когда я подъезжаю к «Интуристу», он уже стоит у входа. Ждёт. Увидев машину, идёт мне навстречу независимой и гордой походочкой. Но я замечаю, что он немного нервничает. Ну, ещё бы. Говорил что Зураб меня грохнуть хочет, а я с ним пообщался спокойно и, скорее всего, эту явную несостыковычку или, лучше сказать, прокол, заметил. Поэтому не захотел, чтобы я за ним заехал, сам прибежал. Ну-ну.

– Пошли, – киваю я на вход и кошусь на массивный козырёк нависающий над тротуаром.

Неуютно мне под ним, что-то вроде клаустрофобии. Да и вообще, здание довольно депрессивное, не зря его снесут в недалёком будущем.

Швейцар меня сразу узнаёт и делается кислым, памятуя по прошлому разу, чего от меня можно ждать.

– Всё будет хорошо, – усмехаюсь я, вкладывая ему в руку сложенную втрое купюру.

– Добро пожаловать, – фальшиво улыбается он, оглядываю всю нашу честную компанию.

Парни смотрят угрюмо и конкретно. Мы подходим к лифту, заходим внутрь и улетаем наверх, не на небеса пока что, но в бар, манящий советского человека алкогольным разнообразием и обманчивой близостью сладкой заграничной жизни.

Садимся за свободный столик напротив стойки. Я осматриваюсь. Мой дружбан здесь.

– Кутепов! – бросаю я и делаю приглашающий жест.

Несколько человек недоумённо оглядываются. Бармен меня замечает и тоже делается кислым, даже ещё более кислым, чем швейцар. Вот я себе репутацию заработал. Московский озорной гуляка, в натуре, по всему Тверскому околотку.

Кутепов опасливо подходит.

– Здорово, – киваю я. – Как сам?

Он тоже кивает, но ничего не говорит.

– Присядь.

– А… нет… спасибо, мне не положено…

– Присядь, – повторяю я.

Он вздыхает, но садится.

– У тебя граппа есть?

– Есть, – удивлённо отвечает он.

– Отлично, нам целую бутылку. И закусить что-нибудь. И… вот что, спасибо.

– Что? – напряжённо переспрашивает он.

– Спасибо, Кутепов. На вот, тебе маленькую премию.

Я вкладываю ему в руку несколько купюр. Хороших, купюр, достойных.

– Да не надо, вы что… – бормочет он.

– За заказ отдельно рассчитаюсь. Тебя как зовут?

– Саня…

– Спасибо тебе, Саня, что не сдал.

Это я про опознание в прокуратуре.

Он уходит, и через мгновенье у нас на столе появляется бутылка, бутерброды, оливки, хлебные палочки.

– Это что? – спрашивает Джон.

– Это граппа. То же самое, что и чача. Ты грузин?

– Грузин, – отвечает он.

– Ну, вот и отлично. Значит пей.

Я разливаю по рюмкам прозрачную, самую простую граппу.

– Давай, за сбычу мечт!

– Чё? – не понимает он. – Какую сбычу?

– Сбыча, это когда мечта сбывается. Не догоняешь что ли? Ты ж нормально вроде по-русски шпрехаешь.

– Так в русском языке нет такого слова, – хмурится он.

– Будет, – заверяю его я и поднимаю свою рюмку. – Давай!

Он опрокидывает содержимое в себя и трясёт головой. Я лишь касаюсь губами.

– Ну, как? – интересуюсь я впечатлениями.

– А-а-а! – крякает он. – Отличная. Не чача, конечно, но тоже ничего.

– Чача-чача, то же самое, только виноград другой. Давай, ещё по одной.

– Так ты не пьёшь.

– А кто грузин, ты или я? Закусывай, главное, закусывай. Ты тосты знаешь? Скажи что-нибудь. Хочешь, я тебе рог раздобуду.

– Что ты говоришь! – вскидывает он руки. – Какой рог? Кино насмотрелся?

Вижу, что его потихоньку отпускает, чувство опасности притупляется, хочется всех любить и говорить много всякой хрени. Ну, а раз хочется, как устоять? Он и говорит. Правда, пока всякую чушь. В итоге я хорошенько накачиваю красавчика Смита, то есть Джона граппой и выслушиваю дофигища бесполезной ерунды.

– Не похоже, – говорю я, – чтобы твой Зураб хотел меня пришпилить. Чё-то ты не то мне сказал, а? А если б я повёлся и мочканул его по твоему совету?

– Я тебе клянусь, он хитрый лис. У него поручение от Мишико.

– Ну, хорош, Джонни, ты гонишь. Он с твоим Мишико на ножах, причём в прямом смысле. Что за подстава?

– Я тебе точно говорю! – нетрезво упирается мой товарищ. – У них там такие дела… Думаешь, он бы первым делом начал тебе во всём признаваться? С чего бы?

– А что надо сделать, чтобы человек начал признаваться, а?

– Серьёзно? Много чего можно, я без шуток. Нужно… нужно… его заставить!

Да вы нарезались, ваше благородие. Я подливаю ещё.

– Слушай, а ты хорошо знаешь Зураба?

– Нет, – смеётся он. – Не очень. Я звонил типа своим в Тбилиси и мне там сказали, что он задумал.

– А тебя не могли специально использовать? – поддавливаю я. – Вслепую. Подкинули, например, какую-то дезу, чтобы столкнуть меня с Зурабом.

– Не, ты взаправду не понимаешь, он хочет и московского главаря подвинуть, тебя то есть, и в Грузии большие дела крутить… И ещё наркотой… ой… нет, этого я не знаю.

Не добившись, ничего кроме белого бесполезного шума, я вывожу своего собутыльника на воздух. Придётся действовать по плану «Б».

Загружаю его во вторую машину и, наклонившись к водителю, даю команду везти в Дьяково. Сам звоню из машины дежурным и распоряжаюсь бросить Джона в темницу. Придётся его посильнее прессануть. Ну, это уже завтра. Или послезавтра. Когда время появится…

– Ты чего не позвонил? – встречает меня Наташка довольно хмуро. – Я жду, волнуюсь…

– Прости, там так закрутилось внезапно, не успел, а при посторонних не хотел.

– Отец звонил, вздыхает она, – хотел с тобой переговорить. Просил перезвонить.

– Думаешь, ещё не поздно? – хмурюсь я.

– Сказал, в любое время, что-то срочное. Ты ужинать будешь?

– Нет, я поужинал, – отвечаю я и подхожу к телефону. – А чего случилось-то, что аж в любое время?

Набираю восьмёрку. Раздаётся гудок. Теперь код Геленджика…

– Не знаю, не сказал мне… Мог бы и предупредить, вообще-то, что ужинать не будешь, я бы не готовила.

– Наташ, я утром съем. Честно, не было возможности.

– Я волновалась...

– Ну, прости...

– Алло! – раздаётся голос Гены.

– Здорово, отец, – приветствую его я.

– А-а-а… ты…

– Как жизнь? Не спишь?

– Жду, когда позвонишь. Не сплю…

– Понятно, – говорю я. – Что-то ты тревожный какой-то. Чего случилось-то?

– Да это, как сказать-то… – он понижает голос. – Короче, завтра у нас тут шухерок по танковым войскам намечается…

– Какой? – настораживаюсь я. – Что за шухерок?

– Операция одна интересная. Совместно с генпрокуратурой. Будем самогонщиков брать с поличным…

– Стоп! Тихо! Я тебя не слышу! Кино «Самогонщики»?

Твою дивизию, Гена. Я же предупреждал, что по домашнему телефону нельзя рабочие вопросы обсуждать!

– Поезжай куда я тебе говорил, ты помнишь? – командую я. – Алло, ты меня слышишь? Гена!

В трубке тихо, ни звука. Будто связи нет. А её и нет…

– Гена, твою дивизию! Конспиратор хренов!

13. Лёлик, всё пропало!

Пробую набрать номер Гены ещё раз, но в трубке раздаются короткие гудки. Ещё и ещё. Результат всё тот же. Похоже, товарищ майор на АТС принял превентивные меры в отношении чувствительной информации.

Самогонщики – это, разумеется не Трус, Бывалый и Балбес, это подпольные производители алкоголя, а именно, «французского» коньяка. Виски слишком затратно, его мы так и делаем на одной небольшой винокурне, на территории которой пал новосибирский несгибаемый авторитет Корней.

Так что, собственно, самогонщики – это я, Платоныч и Железная Белла. Именно она сейчас рулит на производстве. Рискованно, конечно, но я был уверен, что угрозу от неё мы отвели. А тут опять генпрокуратура нарисовалась. Товарищ Калиниченко продолжает раскопки?

Что, к чему и почему? Явно тут не Андропова рука, как было в моём будущем. А чья? Щёлоков? Нет, конечно. Он с Медуновым дружбу водит, а здесь, любое крупное хищение – удар по хозяину края. И кто тогда? Мой друг Пиши-Читай? Тот, который Черненко?

А как бы он мог? Хотя… смог же он сфабриковать дело против Чурбанова… Правда, когда уже стал генсеком. Генеральный прокурор Рекунков лично зятя бывшего генсека арестовывал… ну, или что-то такое, похожее там было. Точно уж и не помню. Но задействован был, сто процентов.

М-да… больше ничего в голову не идёт, разве только, что всё это фальстарт и ложная тревога по причине алкогольной интоксикации Геннадия Рыбкина. Это было бы очень и очень неплохо… Ну, что же, придётся побегать…

– Наташ, – говорю я. – Мне надо уйти.

– А чего там у отца случилось? – настороженно спрашивает она и сдвигает брови.

– У него-то, как раз, ничего плохого, надеюсь. Похоже там готовится какая-то провокация против меня или против Беллы. Или Платоныча. А может, против поддельного коньяка. Он договорить не успел, связь прервалась. Похоже, с телефоном что-то.

– Попробуй перезвонить.

– Я уже, Наташ, я уже. Но прервали наглухо. Либо что-то с линией, либо «товарищ майор» своё дело хорошо знает и дозвониться до тяти твоего не даёт. Ладно, в общем, я сейчас смотаюсь на переговорный пункт и попытаюсь выяснить, что к чему.

Я выскакиваю из дома и еду с парнями к Главпочтамту. Из междугороднего таксофона звоню Белле и прошу явиться на конспиративную хату. Вернее, не так прямо прошу, а справляюсь, нельзя ли у неё заказать торт на день рождения.

Она, как и предусмотрено протоколом, гневно отвечает, что я ошибся номером, а для правдоподобия ещё и заворачивает несколько забористых фразочек в том смысле, мол, ты на часы-то смотрел, милейший, прежде чем подобный звонок делать?

Снова звоню Гене и опять безрезультатно. Тогда набираю номер Толяна. Полагаю, он у нас без прослушки, поскольку как бы человек посторонний, живёт в доме, купленном на имя безвестного бича.

Но, раз уж пошла такая пьянка, ему тоже ничего не говорю открытым текстом, а выдаю требование прекратить шуметь, иначе вызову милицию. Снова звоню Гене, уже не надеясь на результат и убеждаюсь в собственном даре предвидения. Линия занята.

Ладно. Прыгаю в машину и несусь на «блатхату» на ВДНХ. У меня снято несколько квартир, но для подобных случаев в этом месяце предназначена именно эта. Приезжаю и поднимаюсь на третий этаж. Обычная хрущёвка с чистым подъездом и тусклым светом. Кто-то из соседей готовит бигус на ночь глядя. Запах по всему дому.

Захожу в пустую, давно не знавшую ремонта квартиру и сразу набираю номер. По коду. Трубку тут же снимает Толян.

– Здорово, Толик, Белла уже там?

– Да, – коротко отвечает он. – И Геннадий Аркадьевич тоже здесь.

– О! Ай, да Гена, сообразил-таки. Давай его сначала.

– Это я, Гена! – восклицает Рыбкин и тут же замолкает.

Почти, как Папанов: «Это я, Лёлик. Я говорю Лёлик!»

Представляю, как он окидывает подозрительным взглядом Беллу и Толика.

– Не волнуйся, говори при них, – командую я.

– Ага… Лады… Короче, дело такое. Винокурню вашу накрыть хотят. Скорее всего, прямо в ближайшее время. Может, завтра, или в течение нескольких дней. С поличным, с группой захвата и со всем эффектом.

– И кто же всем этим руководит?

– Я подробностей-то не знаю. Вообще только шеф в курсе и ещё пара человек. Я так понял, все детали появятся прямо перед операцией. Будет что-то типа подъёма по тревоге. Чтобы никто не растрепал, короче. Секретность.

– То есть, по чьему приказу не знаешь?

– Не… Знаю только, что мы это совместно с генпрокуратурой проводим. Ну, как совместно… для прокуратуры, короче.

– И как узнал? – уточняю я.

– Ну, как… Узнал. У меня свои источники и составные части коммунизма…

– Ты поаккуратнее со стоп-словами. Кстати, выговор тебе. Ты нахера из дома такие разговоры ведёшь? Что с телефоном? Отрубили? Слушали тебя?

– Ну, как… – мычит он. – Может, это тебя слушали…

– А разница в чём?

– Ну… – снова тянет он и не может сказать ничего более вразумительного.

– Что, ну? И на старуху бывает порнуха? Так что ли тебя понимать?

– Да ладно, тебе, – виновато виляет хвостом Гена. – Чё теперь делать-то?

– Не знаю, за тобой и хвост мог быть. Выходи не сразу с остальными. Белла и Толян сначала, а ты через полчасика.

– Лучше наоборот тогда. Сначала я… ну, чтобы их не светить, если их не видели. Я ж последним пришёл.

– Вот, соображаешь ведь, когда захочешь. Ладно, давай мне Беллу.

– Привет, Егор, – бодро вступает она.

– Привет, Белла Наумовна. Слышала?

– Да, сейчас срочно займусь эвакуацией склада.

– Нет! – категорически возражаю я. – Если они прослушивали Гену, то, скорее всего, и за складом уже следят. Нужно всё бросать, как есть, а людям посылать команду не выходить на предприятие. Чтобы ни одного человека не было.

– Ты обалдел что ли, Егор?! – вскидывается она. – Ты знаешь, на какую сумму там продукции? Мы ещё затраты не окупили, а теперь получим ужасные убытки, потому что нужно будет заказчикам деньги возвращать или товар.

– Это мы разрулим, – бросаю я.

– Мы?! – возмущённо повторяет она. – Кто это «мы»? Ты что ли будешь с заказчиками объясняться? Мне придётся. И на ножи, в случае чего, меня поставят, а не тебя.

– Ага, – соглашаюсь я. – А так всех нас не на ножи, а меж жерновов правосудия поместят. Думаешь, первый секретарь захочет ради нас голову в духовку пихать? Да, даже если и захотел бы, что он против генпрокуратуры сделает? Генсек из-за него подставляться и просить не станет, особенно если доказательства преступления будут железными. Никто не придёт на помощь. Подумай трезво и здраво, Белла Наумовна. Никто! Поэтому бросай всё, что там есть. Все остатки и всё оборудование не дороже денег, понимаешь? Или ты хочешь стать одной из немногих женщин развитого социализма, которой пустили пулю в затылок?

В моём будущем так и случилось, между прочим. Хотелось бы этого избежать… По поводу того, что никто не придёт на помощь я, возможно, несколько преувеличиваю, ведь у неё, у Беллы, в моём времени ситуация немного другой была, но рисковать бы не хотелось.

– Тьфу на тебя! – зло отвечает она.

– Вот, то-то и оно! – ставлю я финальную точку, будто вжимаю перстень с родовой печатью в застывающую кляксу сургуча. – Никаких спасений материальных ценностей! Людям команду бежать врассыпную и опускаться на дно жизни. Будем выжидать.

– Ладно, – неохотно соглашается она. – Ладно, ты прав…

– Хорошо, давай мне Анатолия.

Толику я даю команду усилить охрану Беллы, моих родителей и Гены с его молодой и беременной жёной. Причём, родители и Гена должны охраняться буквально тайно. В случае с родителями – чтобы они сами ничего не заметили и не почувствовали. А в случае с Геной и Дружкиной – чтобы не заметили окружающие.

Задачи, конечно, непростые, но что делать-то. Делать нечего… Какие времена, такие и задачи. От прокуратуры эта защита, ясное дело, не поможет, а вот от грузинских бандосов – вполне. Ситуация сейчас такова, что они-то тоже могут быть причастны к этому делу. А если нет, всё равно могут оказаться поблизости, чтобы нанести удары по моим слабым местам.

Утром, только я появляюсь в своём кабинете, мне в ГлавПУР звонит Гурко и просит подъехать.

– Марк Борисович, мне нужно быть у шефа через полтора часа. Думаете, успею?

– От тебя зависит, – хмыкает он. – Мне много времени не потребуется. Десять минут, не больше.

– Окей, тогда скоро подъеду, – соглашаюсь я.

– Что за американизмы? – ворчит он. – Ты же патриотическое движение создаёшь, а сам вот это всё.

– Сорри, – усмехаюсь я. – Больше не буду.

Он молчит какое-то время и решает не вестись на мои подначки.

– Жду, – наконец, нарушает он молчание. – Вейтинг фор ю, пал.

– Ну, что? – кивает он, приветствуя меня, когда я появляюсь в его кабинете. – Хау ар ю?

– Я уже понял, – улыбаюсь я, – что английский у вас очень натуральный, нэйтив, можно сказать.

– Молодец, – отвечает он. – Юный полиглот. Но давай, не вызывая лишних и ненужных вопросов, поговорим по-русски.

– Давайте, Борис Маркович, – соглашаюсь я. – Я русский бы выучил только за то, что им разговаривал Ленин.

– Ох, Брагин, паяц ты, а не серьёзная фигура политического небосвода.

– А я и не претендую на такое звание. На фигуру то есть.

– Ладно, вот какое дело. Звонил Медунов из Краснодара, сказал, что летит сюда. Что-то там случилось у него. Хочет с разными ответственными товарищами встречаться, в том числе с моим непосредственным начальником.

– Это он зря, – пожимаю я плечами и усаживаюсь на стул за приставным столом.

– Почему? – хмурится Гурко, а я поднимаю голову и внимательно разглядываю висящий на стене, портрет генсека.

Он смотрит на меня непроницаемым, но, скорее добрым, чем недобрым взглядом. Серьёзно смотрит, без улыбки, хотя пошутить, как известно, совсем не дурак.

– Почему? – повторяет Гурко.

– Так не любит он его. В смысле, Черненко не любит Медунова. Я думаю, Константина Устиновича Горбачёв подзуживает, сколачивает группировку Ставропольскую. Боится, что тот обойдёт его на повороте. В борьбе за генсечье место.

– Тьфу, что за слово такое…

– Ну, простите, я старый солдат и не знаю слов любви, а вы ведь всё поняли. Ваш шеф метит в цари после ухода Леонида Ильича.

– Ты-то откуда знаешь?

– Я? От Брежнева, разумеется. Вот, делюсь с вами ценнейшей информацией.

Я улыбаюсь, а Гурко хмурится, но ничего не отвечает. Переваривает степень правдивости моих высказываний и степень откровенности моих бесед с вождём прогрессивного человечества.

– В общем, Егор, Медунов предлагает ещё сегодня часиков после трёх. Ты как, найдёшь немного времени?

– Найду, конечно, – киваю я. – Он вас попросил все встречи организовать?

Гурко щурится и ничего не отвечает. Ещё бы, за спиной шефа такие штучки проворачивать явно небезопасное занятие.

– Молчу-молчу, – поднимаю я руки. – И не в свои дела не лезу.

К Андропову меня не пускают. Сегодня он занят.

– Иди в расположение части, – холодно кивает Кири-Кири. – Побудь немного по месту службы. Когда Юрий Владимирович освободится, тебе сообщат.

– Хорошо, – недовольно отвечаю я. – А когда это примерно может быть? А то у меня несколько важных деловых встреч запланировано.

– Отставить разговоры, рядовой! – недовольно прикрикивает он. – Сейчас твой Бог и царь председатель КГБ, ясно? Что скажет, то и будешь делать. А встречи твои никого, кроме тебя не трогают! Есть вопросы?

– Один. А если у меня встреча с генсеком?

– А у меня с шахом Ирана. Давай, кругом, шагом марш! Когда понадобишься, тебя позовут.

Ну, что вот за человек такой… Мало ему по темени настучали, придётся ещё как-нибудь повторить. Кажется, он читает что-то такое в моём взгляде, отчего мрачнеет и поджимает губы.

– Есть, товарищ подполковник! – чеканю я и, чётко исполнив команду «кругом», выхожу из кабинета.

Правда, иду я не в казарму, а к Злобину. Мне приходится немного подождать, пока он закончит совещание, а когда все расходятся, захожу в кабинет. После взаимных приветствий с видом, будто никаких задушевных разговоров никогда не было, я рассказываю ему о ситуации в Геленджике.

– Мать твою за ногу! – восклицает он. – Генпрокуратура? Какого хрена! А ты почему сразу не сообщил?

– Так ночью только узнал, не успел. Решил не будить, по себе знаю, насколько это неприятно.

– Знаешь, – качает он головой и, махнув рукой, продолжает. – Ладно. Попробую разузнать.

Он делает несколько звонков, расспрашивая собеседников о событиях на побережье Чёрного моря. Наконец, закончив переговоры, констатирует, что никто ничего толком не знает. Твою дивизию! Но это ничего! Ничего, он обязательно разберётся.

Ага, прямо с генпрокурором. Ну-ну, давай… На самом деле, мы ведь и более важных птиц объезжали, так что, в конце концов, почему бы и нет? Де Ниро вызывает светловолосого человека лет сорока и приказывает ему собрать максимально полную информацию по этому вопросу. Конфиденциально и доложить лично, причём, как можно скорее.

После его ухода мы ещё некоторое время беседуем, пока нас не прерывает телефонный звонок.

– Да, у меня, – сообщает Злобин и протягивает мне трубку. – Постов.

– Слушаю, Кирилл Кириллович, – говорю я.

– Какой тебе Кирилл Кириллович! – злится он. – Товарищ подполковник для тебя. Ты, рядовой, похоже, вообще нюх потерял! По нарядам полетать желаешь?

– Никак нет, товарищ подполковник, – хмыкаю я.

– Похмыкай ещё! Я тебе куда приказал идти? Почему я должен по всему комитету твою жопу разыскивать?

– Старший по званию отменил ваш приказ, – отвечаю я.

– Кто-кто отменил мой приказ?! – возмущённо переспрашивает он.

– Генерал-майор Злобин Леонид Юрьевич. Так что, я дико извиняюсь, но наряды мне никак не светят в ближайшее время. Если только лично Юрий Владимирович меня туда не пошлёт.

– Пошлёт! Ещё и не туда пошлёт. В общем, это залёт, Брагин. А Юрий Владимирович тебе передаёт приказ явиться к семнадцати часам. Всё ясно?

– Ясно, – подтверждаю я.

– Что?! Я не понял.

– Да ясно-ясно, – отвечаю я. – Спасибо, что сообщили.

Не дожидаясь новых вспышек гнева, я вешаю трубку. Заколебал уже Постов этот.

– Ладно, Леонид Юрьевич, я поеду. С Андроповым встреча будет в пять. Поэтому пойду поработаю. Если ваши спецы нароют что-нибудь, дайте знать, пожалуйста.

– Хорошо, – кивает он.

Выйдя из «конторы», я отправляюсь не в ГлавПУР, а к Хаасу, к своему бухгалтеру. Он обрушивает на меня целую гору информации о том, как по его мнению стоит менять Русь-матушку. В основном это касается экономической стороны, но затрагивает и политические аспекты.

– Ох, Севастьян Францевич, – качаю я головой. – Крамольные вы вещи говорите. Ну, да ладно, была не была, попробую пристроить вас в комитет по планированию реформ.

– Это похоже на шутку, – усмехается он. – Моё участие в подобном комитете возможно только если его откроют в шарашке или в дурдоме. Ни туда, ни туда мне попадать не хочется. Так что думаю, мне придётся отказаться от всех прозвучавших слов.

Он диктует мне фамилии нескольких человек, по его мнению, достойных войти в такой комитет, и я ухожу. Еду встречаться с Медуновым.

Встреча происходит в квартире с обратной стороны гостиницы «Украина», там, где мы однажды уже встречались.

– Копают, Егор, копают! – нервно повторяет он, вышагивая по своему маленькому кабинетику. – Хотят свалить! Крови моей попить хотят! Они инфернальные твари! Жаждут моего падения! Но ничего, я им устрою вместо падения возвышение!

Это, как раз, вряд ли, но, чтобы не расстраивать раньше времени, я благополучно молчу о известной мне истории.

– Белла пострадала за меня, несомненно! – сообщает он мне. – И я знаю, кто это всё делает! Горбач с Черненко. Хотят меня опорочить, придумывают свои козни и ловушки. Но ничего, ничего… Я сегодня к самому Брежневу пойду, поставлю вопрос остро, расскажу всё как на духу! Буду очень признателен, если ты, Егор, сможешь что-нибудь выяснить по этому вопросу и как-то посодействуешь, понимаешь? С Леонидом Ильичом поговоришь, например. Эта проблема ведь и тебя может коснуться. Так что держи ушки на макушке.

– А что значит "Белла пострадала"? – хмурюсь я.

– На допросе она уже полдня. Но я знаю, что её не выпустят.

Твою дивизию! Твою дивизию!

Поговорив с ним, я снова направляюсь в КГБ, вновь примеряя модель жизни, называемую «как белка в колесе», какие они энергичные, эти белки.

Раздаётся звонок от Толяна.

– Егор, слушай, "птичка" уже полдня у ментов сидит. С самого утра приехали и до сих пор пацаны ждут, несколько часов уже. Что делать-то?

– Ждите до ночи и снимайтесь, – отвечаю я.

Твою дивизию...

После него звонит Наташка.

– Привет, Егор!

– Привет, Наташ. У тебя всё нормально?

– Да, абсолютно, – радостно подтверждает она. – Мне звонили и сообщили, что приказ о моём увольнении отменён.

– Ну, вот, видишь! – вместе с ней радуюсь я. – А ты переживала.

– Да, переживала, конечно, – подтверждает она. – Но, звоню я, честно говоря, по другому вопросу. Сегодня у нас будут Мурашкины ужинать.

– Серьёзно? – удивляюсь я. – У нас дома?! Откуда они взялись-то? Разлетались как-то, путешественники. Они звонили что ли?

– Звонили. Вернее, звонила Наташка. Сказала, что хочет сообщить что-то очень важное. Невероятно важное, как она выразилась. Поэтому-то она и организовала всю эту встречу с чрезвычайно серьёзными последствиями. Но ты тоже должен будешь присутствовать, поэтому постарайся прибыть к ужину.

– Какие последствия? – удивляюсь и, признаться, немного нервничаю я.

– Не знаю. Сказала, что всё объяснит…

Блин… что за загадки…

Вернувшись в «контору», я сразу направляюсь к самому главному боссу.

– А, – говорит он, глядя на часы. – Брагин... Хорошо...

Я усаживаюсь на своё обычное место, но он меня останавливает.

– Погоди, не торопись, – кивает Андропов и, нажав кнопку селектора приказывает. – Постова ко мне.

– Да, Юрий Владимирович, – отзывается голос секретаря. – Сейчас сделаем.

– Не торопись, – повторяет он, глядя на меня. – Тут к тебе посетитель пришёл.

– Ко мне? – удивляюсь я.

– Да, вроде к тебе, – подтверждает он. – Интересный посетитель, надо заметить.

– Кто?

– Кто? Следователь генпрокуратуры по особо важным делам. Калиниченко. Слыхал о таком?

Слыхал, как не слыхать. Немало слыхал…

– Да, у него резонансных дел хватало…

– Ну, что же, настроен он серьёзно. И вопросы к тебе, судя по всему, тоже серьёзными будут.

14. Скучные разговоры

– Я как-то не горю желанием говорить с товарищем Калиниченко, – пожимаю я плечами. – Вы же понимаете, откуда тут ветер дует.

– И откуда же? – поднимает брови Андропов.

– От корифеев ЦК, обожающих подкопы и мечты о будущих скипетрах и державах.

– Когда смотрюсь я в зеркала, то вижу, кажется, Эзопа? Так что ли? Давай-ка объясни без эзопова языка, прямо и недвусмысленно.

– Ну, я полагаю, что Черненко и Суслов считают, что именно они должны встать во главе партии после ухода Леонида Ильича.

– Они же не знают, кто когда уйдёт. И вообще, причём здесь это?

– Не знают, но веруют, что победа будет за ними. А в данном конкретном случае я вижу здесь руку Черненко. Формально он копает под меня, но решает массу задач одновременно. Он мстит мне за недавнее своё довольно позорное поражение и напоминание об аморальном прошлом. А заодно он бросает тень и на вас, поскольку вы меня приблизили, так что, можете быть со мной заодно. Ну, это если повезёт. А если не заодно, то значит вы близорукий и безответственный руководитель, раз не заметили врага у себя под носом, прошу прощения. Ну, и по Медунову ещё раз ударить, тоже неплохо. Белла Бородкина – его доверенное лицо. В общем, беспроигрышный вариант.

– Так-так, – хмыкает Андропов. – Ты просто, как государственный муж мыслишь, да?

– Ну, если только в рамках византийского государства прошлого. В будущее на такой политике не пролезешь. А Медунов, кстати, запускает в своём крае извращённую модель рыночных отношений. У него другого выхода нет в рамках византийской парадигмы. Фонды на выгуливание гостей не дают, а гости едут и едут, едут и едут. Да всё сановитые и желающие быть привеченными по высшему разряду.

– Хм, – прищуривается Андропов.

– Вот Медунов и провёл по сути реформу малого бизнеса и выстроил подобие НЭПа. Не сам выстроил, а не стал мешать. А Ставропольские его ненавидят, потому что Леонид Ильич его, как раз, полюбил. Как бы не назначил вместо себя.

– Ну, не назначил же…

Раздаётся стук и в кабинет входит Кири-Кири.

– Разрешите, Юрий Владимирович…

– А… да… Кирилл Кириллович, подождите в приёмной, пожалуйста пару минут. Мы тут с товарищем Брагиным не закончили ещё…

– Понял вас. Подожду в приёмной.

Постов исчезает.

– Нет, конечно, – продолжаю я. – Он про Щербицкого да про Романова думает. Но это путь углубления кризиса. В никуда. А кому это нужно? По сути, народ, ради которого, якобы всё затевалось, не особо-то доволен, тем, к чему пришло.

– Якобы? Якобинец.

– А Черненко-то став генсеком разгуляется. Медунова он раньше уберёт по результатам ваших, кстати, проверок, проведённых, в том числе и руками Калиниченко. Я читал протоколы пленума или заседания политбюро, не помню, когда Медунова вышвыривали. Черненко был жёсткий и непримиримый. Просто Марат, если говорить об упомянутых вами якобинцах. Потом он ещё и Чурбанова под монастырь подвёл, дельце сфабриковал и послал на зону на несколько лет. Это в рамках борьбы с брежневской коррупцией. Тот ещё гусь. Ближайший друг Леонида Ильича. В общем, мне он не нравится. Калиниченко человек принципиальный и правильный, ничего не скажу. Но сейчас он выступает просто, как орудие вашего недруга.

– Хочешь, значит, чтобы я тебя оградил от прокуратуры.

– Да, хочу.

– Так ты же крутишь тёмные делишки.

– А вы их скоро легализуете. Так что, ничего страшного.

– Серьёзно? – хмыкает председатель.

– Конечно. Раз уж мы этого коснулись, можно я пару слов скажу о том, как вижу будущее? Не своё, а будущее страны.

– Ну, попробуй…

– Попробую. О грядущих реформах… Мнение обычного мента. В прошлом, конечно. Теперь-то я чекист.

Шеф поджимает губы и молча ждёт, чего я скажу.

– Во-первых, – начинаю я, – опора в проведении реформ должна быть сделана на КПСС, никакое гражданское общество, народные массы или советы не должны играть роли в данном вопросе. Это ни к чему хорошему не приведёт. Будет разброд и шатания. У партии есть жёсткая вертикаль. Вот она и нужна. Никак иначе! Горби, кстати, поставил на советы и прокололся.

– Допустим, – кивает Андропов.

– Реформатор должен на период реформ стать практически диктатором, чтобы не допустить забалтывания и разворовывания всего, что только можно. Впрочем, он не должен забывать и того, что старого больного Пиночета задёргали по судам из-за его преступлений на посту диктатора. Это так, к слову… Ну, а вам нужны долгие годы и, может быть, международный консилиум. А ещё толковый последователь. Не дурень и не идеалист.

– И где такого взять? – спрашивает он, пропуская слова о консилиуме.

– Сначала, – говорю я, пожимая плечами, – нужно провести административную реформу. Разделить весь Союз на административные округи и области, несовпадающие с границами республик. Зачем нам национальные республики, если мы единый советский народ? Республиканские органы распустить, оставить республики только в качестве историко-культурных памятников, полностью лишённых государственных признаков. Вы же хотели вроде что-то подобное устроить, говорят этот пункт входил в план ваших реформ…

Андропов прищуривается, но ничего не отвечает и лишь кивает, мол, продолжай.

– Нужно избежать национальных движений и других центробежных сил, нарушающих наше единство. Пока мы едины, мы непобедимы.

– Дальше…

– Дальше… «Пятьсот дней». Была такая программа, предложенная Горбачёву группой, возглавляемой Явлинским и Шаталиным. В общих словах она включала приватизацию государственной собственности, децентрализацию управления экономикой, переход к свободному ценообразованию, предоставление благоприятных условий для развития частного предпринимательства.

– Так, – кивает он.

– Каждый из этих этапов должен был длиться от трёх до пяти месяцев и всё вместе это стало бы шоковой терапией. Встряхнуть и оздоровить. Сломать об колено и получить быстрый и благоприятный результат. План не примут и де юре не будут осуществлять. Явлинский создаст свою партию и все последующие провалы России будет объяснять тем, что его программа не была осуществлена.

– А на самом деле?

– Я лично не верю, что его программа привела бы к другим результатам. В итоге мы получили бы те же потрясения. Его предложения о быстрой приватизации, освобождении цен и сокращении роли государства в экономике привели бы к аналогичным последствиям. Гайдар, я о нём рассказывал, не имея собственной программы, де факто следовал плану “Пятьсот дней”. Однако он применял его не в теории, как Явлинский, а на деле. Он, как Ленин который переосмыслил идеи Маркса, создавая ленинизм, столкнулся с необходимостью адаптировать теорию к реальности, поскольку марксистские идеалы не работали на практике. Так что, у Ленина и у Гайдара получилось то единственное, что и могло получиться при таком упрощённом подходе. Уж простите меня за эти слова.

– Что значит при упрощённом подходе?

– То, что столкнувшись с вызовами реальности, теория оказалась не такой уж верной. Учение Маркса всесильно, потому что оно верно! Это даже не религиозный лозунг, если подумать хорошенько. Вот и пришлось строить то, что получится.

– А тебя точно не из ЦРУ забросили? – сдвигает брови Андропов.

– Не сомневаюсь, вы и сами думали об этом неоднократно. Так вот, я уверен, переход к рынку нужно осуществлять постепенно, с фокусом на отдельные сектора экономики. Думаю, что начинать следует с перевода розничной торговли и услуг в рыночную среду. С постепенной передачей в коллективные, а потом уж и в частные руки. Как долго это будет продолжаться? Не знаю. Процесс должен идти до тех пор, пока не будет достигнуто необходимое состояние. Пятьсот дней или тысяча пятьсот? Покажет время. Главное, чтобы без потрясений и шоков. С постоянным улучшением жизни граждан.

– А потом?

– Китай последовал примерно такому пути в своих реформах, – лечу я на гребне своей волны. – Поэтому нужно обязательно присматриваться к китайскому опыту, но делать поправку на специфику нашего государства. На мой взгляд, в наших реалиях не следует вести разговоры о какой-то детальной программе перехода к рынку. Нужно наметить цели и учредить оперативный центральный штаб, который в режиме реального времени будет регулировать процесс перехода всех участников к рыночной системе. Потому что в реальности, в моём будущем, экономические реформы в России не привели к ожидаемому результату и никакой шоковой терапии не вышло. Был шок, но без последующей терапии. И если бы страной руководил Явлинский, ситуация вряд ли изменилась к лучшему.

– Знакомая фамилия. Кто он такой твой Явлинский?

– Работник какого-то НИИ, если я не путаю, – пожимаю я плечами. – Я думаю, и его, и Шаталина просто необходимо привлечь к разработке дорожной карты, по которой мы поедем дальше. А ещё, думаю, товарища Медведева Вадима Андреевича. Я наводил справки, он сейчас работает ректором в Академии общественных наук при ЦК КПСС. Толковый мужик, между прочим, приглядитесь к нему. Был помощником Горби в моём времени.

– А откуда взялось это «Горби»? На американский манер звучит.

– Ага, ласковая кличка Горбачёва в странах Запада. В России её с некоторой насмешкой произносят.

– Хм… – хмурится Андропов. – Понятно. Социальные гарантии являются конституционным правом граждан. И ты предлагаешь всё это бросить в топку капитализма? То есть капитализм и точка?

– На самом деле, я не уверен, что идеи социализма себя исчерпали, но чтобы построить истинный социализм, нужно пройти этап капитализма, а мы его не прошли, это уж точно. НЭП ведь был задуман Лениным надолго. И с первых дней начал приносить плоды. Я, например, думаю, что некоторые стратегически важные отрасли должны остаться в руках государства. Недра, ВПК, не знаю что ещё… А всё остальное надо отдать в частную собственность. Не сразу, постепенно, но отдать. Но об этом пусть академики думают. Правда, у нас тут одни политэкономы, а надо и спецов по буржуйской экономике привлечь. Я ведь не экономист, но с одним компетентным человеком имел недавно разговор и вот кое-что из его мыслей.

– С кем это? – хмурится Андропов.

– Ну, не могу сказать, обещал. Но он полагает, что для начала нужна постепенная приватизация, новый НЭП, создание мелкого бизнеса, продажа земли, перевод жилья на кооперативные рельсы, возможно, с сохранением государственного социального сектора. Возможность приватизировать свои квартиры. У граждан сегодня находятся огромные запасы денег на счетах и в кубышках. И эти деньги не работают. Надо их запустить в экономику. Нужно разрешить свободно продавать и покупать средства производства, нужно создать программу государственной поддержки развития технологий. Технологическая независимость – один из краеугольных камней суверенитета.

– А что у нас с технологической независимостью? – удивляется Андропов. – В космос летаем, заводы строим, автомобили, самолёты…

– А вы не слышали шутку про калькуляторы?

– Нет, – хмурится он.

– Да здравствуют советские микрокалькуляторы, самые большие в мире…

Он поджимает губы. Не смеётся.

– Мы тратим деньги не на то, чтобы улучшить технологию, а на то, чтобы приспособить старую к новым вызовам. Образно говоря, на Западе пытаются сверлить дыры лазером, а мы деньги не в разработку лазера вбухиваем, а в то, чтобы кувалду сделать тяжелее и пробойник крепче. И получается, что они идут в опережающие технологии, а мы топчемся на месте и увеличиваем отставание. А нам надо провести техническую переоснастку всей промышленности! Надо получить большие кредиты у Запада. СССР пока ещё надёжный заёмщик и нам с удовольствием дадут очень большие деньги под очень маленькие проценты и на большие сроки. А лет через тридцать взлетят цены на энергоносители и мы со всеми расплатимся на раз-два. А пока надо насытить рынок товарами. Частично импортными, но большей частью собственными. Цеховики и сейчас этим занимаются, но этого недостаточно. Если мелкий бизнес станет легальным, расцветёт производство ширпотреба. От иностранцев нужны не только кредиты, но и инвестиции. И да, импортные товары. Мир движется к глобализму. Из этого нужно извлечь выгоду, но и постараться не попасть в ловушку, как Китай через сорок лет. Пусть иностранцы приходят и строят заводы, создают технологии, рабочие места. Но здесь, как раз, у китайцев нужно поучиться. Они не просто распродали собственность, но смогли из этих инвестиций извлечь огромную прибыль для себя и оставили всё себе, в конце концов. От плановой системы тоже не стоит отказываться полностью. У нас же в Госплане есть уникальные наработки, в том числе автоматизация планирования на базе новейших ЭВМ. Это же невероятный и совершенно уникальный прорыв. Пусть государственные, неприватизированные предприятия соединяют рыночный и плановый подход. Опять же разрядка, снижение международной напряжённости и…

– Погоди-погоди, ты как-то скачешь с одного на другое.

– Да, – усмехаюсь я. – Простите. Я не экономист и не политик. Я не руководил странами и народами. Я лишь очевидец того, к чему приводят авантюры, нарушающие исторические процессы. Но вот здесь всё структурировано и изложено более-менее системно, в меру моих возможностей и с учётом некоторых мыслей одного экономиста-теоретика.

Я подаю Андропову пачку исписанных листов.

– Это моя аналитическая записка. Извините, что от руки. Напечатать не успел, да и из соображений секретности не отнёс в машбюро. Добавлю только, если вы переломите ситуацию с товарным дефицитом, народ пойдёт за вами в любую экономическую и идеологическую доктрину. И партия тоже. Она привыкла идти за вождём. А противники резких движений типа Суслова и Черненко окажутся в абсолютном меньшинстве.

Он принимает бумаги.

– Хорошо, – кивает Андропов. – Я создаю экспертный комитет из экономистов, марксистов, китаистов и американистов. Будем рассматривать возможности реформ. Твои свидетельства очевидца пропишем в техническом задании. Так что посмотрим, что наши теоретики выдадут. А Явлинский твой… мне кажется, он уже успел отличиться с идеями реформ. С ним, если я не ошибаюсь, работают наши специалисты, пытаясь выбить дурь западную. Не знаю, согласится ли он после этого выдать новые смелые идеи, но посмотрим, посмотрим…

– Честно говоря, он порядочный муд…, – я обрываю себя на полуслове. – Простите… Я хотел сказать, что мне он никогда не нравился.

Андропов хмыкает.

– Если не согласится, то и леший с ним. Думаю, хватит и Шаталина, он дядька башковитый, а этот на себя одеяло тянуть будет. И… вот, хотел ещё добавить. Борьба с преступностью крайне важна и необходима. Люди в переходный период не должны чувствовать себя брошенными государством, понимаете? Надо нанести удар по блатной романтике и по самим блатным как можно сильнее и как можно скорее.

Мы некоторое время молчим.

– И вот ещё, что я хотел бы сказать. Этого в записке нет, и слова это не мои, а профессора, пожелавшего сохранить инкогнито. По Марксу социализм – это функция от производительности труда. И только. У нас она в разы ниже западной. А энергозатратность производства в разы выше. Этому, кстати, и вал способствует, как уж мы с ним не боремся. У нас производственникам выгодно увеличивать затраты. Это ж вообще никуда не годится. И повышением трудовой дисциплины делу тут не поможешь.

На трудовой дисциплине он слегка крякает.

– А вот когда, через наш новейший НЭП, производительность взлетит, – гну своё я, – тогда и социализм начнёт крепнуть и шириться. Швецию, например, многие в будущем называют социалистическим государством, хотя средства производства у них остались в частной собственности, но социальные гарантии для населения очень высокие. Думаю, если бы в Егора Брагина вселился Маркс или лучше уж Ленин, он бы первым от вас потребовал этих самых реформ.

Снова повисает пауза.

– Так что с Калиниченко? – спрашиваю я, через минуту. – Хотите, чтобы я шёл на допрос?

– Нет, – хмуро говорит председатель. – Попрошу оставить тебя в покое. Но это временное решение. Так что ты давай, подчисть за собой хвосты. Я же не царь-батюшка, чтобы следствие по щелчку пальцев прикрыть. Улавливаешь?

На самом деле, ему может даже и выгодно, чтобы меня законопатили на приличный срок. Всегда буду под рукой и никуда не денусь…

– Улавливаю, – киваю я. – Плохо живёте. Вот в моём будущем такое стало возможным. Именно по щелчку. Надеюсь, благодаря вашим реформам, этого не произойдёт, но, тем не менее, хочу попросить освободить из-под стражи Берту Бородкину. Из Геленджика.

– Посмотрим, – качает головой Андропов. – Я запросил её дело и всю информацию. Так что увидим, что можно и нужно будет сделать. Обещать не буду. Если задержание имеет под собой почву, ничего сделать не смогу. Закон есть закон.

В Дьяково красота. Воздух свежий, зелень, покой и тишина. А что, может, бросить всё, поселиться в таком вот доме и жить-поживать, добра наживать? Строгать детишек и наслаждаться дольче витой… Наверное, было бы неплохо…

Я спускаюсь в подвал, в бетонный бункер со всеми удобствами. В руках у меня бутылка с налитым в неё домашним вином, лаваш, головка домашнего сулугуни и металлический судок с цыплёнком табака.

– Ну, что, одноногий Сильвер Джон? – усмехаюсь я. – Где спрятан клад капитана Флинта?

Ставлю на прикрученный к полу стол гостинцы и сажусь на одну из двух металлических кроватей без белья. Условия, конечно, спартанские, но что тут поделать…

Ламази Джон, нахохленный, как воробей, с всклокоченными волосами и диким горящим взглядом, сидит на кровати напротив. Ну, на шконке.

– Чего молчишь? Будешь молчать, отправишься к червям на съедение. У нас разговор короткий. На таких, обожравшихся человечиной червей, кстати, сом отлично идёт.

Взгляд меняется. Немного, но я замечаю. Страшно, конечно, дважды быть съеденным – сначала червями, а потом уже и сомами.

– Ты что делаешь, а? – тихо хрипит мой пленник.

– Ты читал «Кавказского пленника»? – спрашиваю я.

– Я всё читал, понял, да? Что ты творишь, скажи.

– Да вот, – пожимаю я плечами. – Хочу спросить у тебя кое-что. Только, чур, ты правду отвечай, иначе я тебя отсюда не выпущу. Ну, живым то есть. Сечёшь?

– Что? Что спросить? Ты меня зачем в тюрьму бросил, а?

– Ну, а что с тобой делать? Застрелить что ли? Это мы всегда успеем…

– За что застрелить? – вскакивает Джон. – За что застрелить?! За то, что я к тебе с открытым сердцем пришёл? Зураб тебя убить хочет, ты ему руку жмёшь, братом называешь. А я тебя защитить хочу, я и есть тебе брат родной, а ты меня в тюрьму бросил? Зачем тебе Зураб? Он в Грузии никто вообще! А я тебе обеспечу братские отношения. Всю Грузию тебе предлагаю, чтобы каждый тебе братом был. Что с тобой? Ты друга от врага отличить не можешь?

– Да, знаешь, подозрительно как-то, – улыбаюсь я. – Больно гладко у тебя всё получается. Не верю я тебе. Сдай кого-нибудь из своих…

– Каких своих? Я тебе и так всё о них рассказываю и рассказал уже. Каких своих? Я хочу, чтобы ты своим стал, а ты что? В тюрьму меня бросаешь? Что с тобой, Бро?

– Да и я к тебе по-братски, – смеюсь я. – Вино принёс, хлеб, сыр, цыплёнка даже. Мало что ли? Но ты должен понять, доверие заслужить надо. Не просто бла-бла-бла, доказать надо, что тебе верить можно. В общем, ты думай тогда, а я пошёл. Поешь, поспи, подумай. Как надумаешь, скажешь моим парням, они мне передадут.

– Э-э-э! Брат! Зачем так делаешь, а?

– Но, – подмигиваю я, – не затягивай со своими думами. А то на помещение очередь, понимаешь?

Я ухожу. Пусть повертится. Я практически уверен, что он ведёт игру, выдавая себя за моего друга. Я показываю, что сомневаюсь в нём после моей встречи с Зурабом. Ну пусть, в таком случае, «докажет» свою верность. И если я поверю в эти доказательства, а я конечно же «поверю», после прохождения этого этапа он уже будет на сто процентов уверен в том, что я ему доверяю. А значит, он расслабится, будет менее осторожным. В общем, перевес окажется на моей стороне. Ну, а дальше видно будет.

– Эй, брат! – кричит он мне вслед, но я не останавливаюсь.

– Бутылку у него заберите, она стеклянная, – даю я распоряжение своим парням. – Но вино пусть выпьет сначала. Расслабится, обдумает всё спокойно.

На ужин Наташка подаёт окрошку с говяжьим языком, внезапно перепавшим от нашего мясника, котлеты и шарлотку. Когда только успела всё это соорудить.

– Ох, как вкусно! – восхищаются Мурашкины.

– Вот, горчицу берите, – угощает моя хозяйка. – С горчицей ещё лучше. Это меня Егор научил.

– Ф-у-у… язык… – делает брезгливую рожицу мелкая Наташка. – Я не буду язык! А котлеты тоже из языка?

– Почему ты язык-то не хочешь? – удивляется моя жена, едва удерживаясь, судя по всему, чтобы не заявить, что, мол, ты же его раньше ела…

– Ф-у-у… Нет! Я лучше шарлотку поем!

– Да, Наталья, от такого деликатеса отказываешься! – качает головой Николай Мурашкин, отец капризного ребёнка. – Но ничего, нам больше достанется.

Все смеются.

– Ну, и как вы в Москве оказались? – интересуюсь я.

– Коля здесь в командировке, – улыбается его жена. – Вернее, на специализации. Целый месяц будет. Неожиданно так вышло. Мы думали, что ему откажут, а внезапно взяли и подтвердили. Если б заранее знать, мы бы иначе свои планы на лето построили… Ну и… Наталья вот насела на нас, поехали, говорит, к Егору и точка. Ну, мы подумали, и решили, а почему нет. У меня ещё последние дни отпуска перед началом учебного года, так что решили ещё раз прокатиться. С гостиницей договорились, доплата невысокая получилась… Ну… кое-что пришлось сверху накинуть… Десятку Коля администратору дал.

– Ничего себе, – ужасается моя жена.

– Ну, а как, это же столица.

– А чего нам не сказали? – спрашиваю я. – У нас вон места сколько, мы бы вас разместили без проблем.

– Да вы что, неудобно же. Да и место бы пропало в гостинице. Коле же месяц здесь жить, а мы с Натальей через несколько дней уедем. Сходим с ней в зоопарк, по музеям погуляем и домой.

– Ну, и зря, – качает головой моя Наталья. – У нас бы вам удобнее было. И десять рублей бы сохранились.

– Да ладно, чего уж там…

– А я предлагала, – нравоучительным тоном заявляет мелкая Наташка. – А они меня не послушали. Ну давайте, спрашивайте уже. Ладно, я сама спрошу. Они у меня такие стеснительные, ужас просто. Егор, Наташа, можно я у вас завтра вечером побуду, пока родители в театр сходят?

– Можно, конечно, – улыбается моя супруга. – Можешь у нас переночевать даже. Спектакль же поздно закончится наверное.

– Да что вы, ребята! – качает головой Лена Мурашкина. – Это неудобно!

– Очень даже удобно! – заверяю её я. – Вообще никаких проблем!

– Ой, ну спасибо вам… Напросились на вашу голову.

– Нам будет приятно, честное слово.

Атмосфера за столом царит добрая и дружеская. Вкусная еда, приятные сердечные люди, не связанные с моими делами… Окна раскрыты, за ними конец лета, август, сумерки и прохлада… Хорошо, честное слово, вот только на сердце как-то неспокойно. И это томление не связано ни с Джоном, ни с Андроповым, ни со Злобиным или Черненко. Оно связано с тем «невероятно важным», что должна сообщить Мурашка и с серьёзными последствиями… Блин… Почему-то мне кажется, что ничего хорошего в этом сообщении не будет…

Наташка, та, которая Мурашка, встаёт из-за стола и подхватывает тарелку с окрошкой.

– Я унесу, – заявляет она.

– Погоди! – восклицаю я. – Так прольётся, давай я помогу.

– Нет, я сама! – настаивает она.

– Смотрите, какая самостоятельная, – качаю я головой. – Ну ладно, пошли, дверь тебе придержу, а то платье своё шикарное заляпаешь.

Она уверенно двигает в сторону кухни, а я слежу, как трогательно подпрыгивает подол её белого, с небесно-голубыми цветами, платья. И как-то нехорошо мне становится. Тревожно и грустно… Интуиция, что ли…

– Что ты хотела сказать? – спрашиваю я, когда мы оказываемся на кухне.

– Что? – удивлённо смотрит она на меня.

– Ну, ты же что-то хотела сказать, – пожимаю я плечами.

– Я? Ну, да… Хотела…

Она кивает, и вдруг лицо её из по-детски безмятежного делается совершенно серьёзным и сосредоточенным.

– Хотела, – кивает она и сдувает, упавшую на глаза, светлую прядку мягких волос…

15. Неподвижный, как камень

– Я хочу проверить, – прищуривается маленькая Наташка, – один закон времени. Или не закон, а просто свойство или функцию… В общем, есть разговорчик, но сейчас не сподручно. Во-первых, надо, чтобы и Наталья была, а, во-вторых, чтобы родителей не было.

– И? – хмурюсь я.

– И… значит завтра. Меня приведут к вам, чтобы вы за мной присмотрели, и у нас будет достаточно времени поговорить и обсудить.

– А есть, что обсуждать? – спрашиваю я.

– Пожалуй… – задумывается она, – нет… Обсуждать особо нечего…

В окно влетает жирная муха и начинает на огромной скорости носиться по кухне.

– Ого! – поражённо восклицает Мурашка. – Вот это бомбовозка!

Она быстро подхватывает кухонное полотенце и подаёт мне.

– Давай! Выгони её или расплющь!

– Для неё время течёт иначе, чем для людей, – прищуриваюсь я. – Мы кажемся ей медлительными, как каменный гость… Даже ещё более медленными…

– Медлительный или нет, но дон Жуана он подловил, ты же помнишь…

– Угу, медлительный, но неотвратимый, – киваю я и замираю посреди кухни, прислушиваясь к реактивным моторам этой гадины.

В-ж-ж-ж… Звук обрывается.

– Где она? – шепчу я, словно опасаюсь, что муха меня услышит и примет вопрос на свой счёт.

– Ползёт по столу, – тоже шепчет маленькая Наташка. – Там сахар просыпан. Это ты просыпал? Я бы вряд ли так его оставила…

– Угу, – машинально отвечаю я, все мысли направляя на муху.

Стой, замри, окаменей… Я делаю рывок и… Бац!!! Припечатываю полотенце к поверхности стола. Как микроскопические бриллианты разлетаются кристаллики сахара, блеснув в лучах лампы. На мгновение наступает тишина и… в-ж-ж-ж… Сука!

– Мазила! – заливисто смеётся Мурашка. – Не попал.

Муха снова начинает носиться по кухне. Наташка бросается к двери и закрывает её, чтобы не дать этой гадине уйти, а я пытаюсь попасть по ней в полёте.

– Вы чего здесь делаете? – раздаётся подозрительный голос Наташки большой, заглядывающей в дверь. – Секретничаете без меня?

– Муху ловим, – смеётся Наташка маленькая.

– Чего?

В-ж-ж-их! Полотенце разрезает воздух, как самурайский меч и… Да! Бинго, твою дивизию! Неприятное жужжание обрывается и тут же за ним следует короткий глухой стук или, скорее, шлепок. Муха бьётся об стену и падает на пол.

– Ого какая! – восхищённо восклицает Мурашка. – Огромная!

Наташка большая заходит на кухню и, схватив салфетку, немедленно утилизирует подбитый вражеский бомбардировщик.

– Вот бы всё в жизни было так просто, – вздыхает Наташка маленькая.

– Поверь, – отвечаю я с улыбкой, – это было совсем, совсем непросто!

– Просто, – грустно настаивает она и бросает короткий взгляд из-под растрепавшейся светленькой чёлки. – Поверь, это было очень, очень просто…

Сказав это, она вылетает из кухни и бежит в гостиную.

– Мама, папа! – кричит она. – Егор вот такую огромную муху убил! Вот такущую!

– Она что-то тебе сказала? – настороженно спрашивает моя Наташка.

– Сказала, что поговорим завтра, когда Мурашкины пойдут в театр…

Утром я еду к Чурбанову и по пути звоню Горбачёву. Нет… Не получается, нет его на месте. Набираю Гурко. А вот он всегда, как штык, вовремя и известно, где.

– Марк Борисович, здравствуйте, это Брагин.

– Привет, Егор, – бесцветно отвечает он.

– Просьба. Можно ли мне с Михал Сергеичем встретиться?

– Так ты же напрямую с ним можешь договориться.

– Без вас никак не получается, – объясняю я. – Только у вас есть волшебное умение связывать людей.

– Да, точно, – соглашается он. – У меня и любой секретарши.

– Ну, что вы такое говорите, кому бы в голову могло прийти подобное сравне…

– Ладно, – перебивает он. – Попробую что-то сделать. Перезвони через часик.

С Чурбановым я договорился ещё вечером, так что он оказывается на месте, когда я появляюсь на пороге его приёмной.

– Привет, – кивает он, отрываясь от бумаг. – Присаживайся.

Я подхожу и он протягивает руку для пожатия.

– Чего там у тебя стряслось? – спрашивает он и смотрит на часы, чуть подтягивая рукав кителя.

Сегодня он в генеральском мундире, весь с иголочки.

– Есть один интересный момент, Юрий Михайлович, – качаю я головой. – У вас с Рекунковым хорошие отношения?

– С генеральным прокурором? – вздёргивает он брови. – Виделись несколько раз, знакомы, но особо тесных связей не имеется. Рабочие отношения нормальные. А что у тебя за интерес к нему?

– Да, понимаете, у нас в Геленджике бригада прокурорская завелась. Под управлением Калиниченко.

– Вот с ним я неплохо знаком, – говорит Чурбанов.

– Ну, он там наших людей кошмарит.

– Чего делает?! – широко распахивает он глаза.

– Кошмарит, Юрий Михайлович, – усмехаюсь я.

Он смеётся.

– Кошмарит? Это что значит? Делает жизнь кошмарной?

– Ну, да, типа того, – киваю я. – Вот, хотел узнать, нельзя ли как-то выяснить, откуда ветер дует? Только аккуратно выяснить, чтобы самому не подставиться, а то у этого Рекункова, насколько мне известно, главные жизненные принципы и представления о порядочности связаны непосредственно с рекомендациями ЦК.

– Это у многих такое, – усмехается Чурбанов. – Вместо совести решение парторганизации.

– Наверное, – соглашаюсь я. – Только он уже коньячный цех накрыл, а скоро и в игровую зону придёт. В наш вива Лас-Вегас, так сказать…

– Так ты хочешь прикрыть это дело? Ну, то есть убрать бригаду, да?

– В идеале, да, но хотя бы выяснить, кто за этим стоит. Откуда, так сказать, ноги растут. Довольно большая вероятность, что это Черненко. Но нужно подтверждение.

– Задача минимум, да?

– Так точно.

– Ладно, попробую разузнать…

– Спасибо большое. Калиниченко, кстати, сейчас в Москве. Вернее… вчера точно был, хотел со мной поговорить, но меня шеф отмазал пока что.

– Понятно… – чуть мрачнеет Чурбанов. – Шеф, значит… Ну, и как тебе там служится, в КГБ?

– Пока что нормально, – пожимаю я плечами. – Шеф, кстати, к вам лично очень хорошо и уважительно относится. А вот Рекунков и Черненко – не очень хорошо. Это, конечно, всего лишь агентурные данные, а не проверенная информация, но вы, на всякий случай, будьте настороже.

– Да, жизнь такая, – философски замечает он, – что настороже нужно быть постоянно. Постоянно…

– И по возможности, капнете, пожалуйста тестю на Черненко, а то он нам устроит весёлую жизнь. Если будет чувствовать свою безнаказанность. Он мне, честно говоря, кажется человеком неискренним…

Из машины я снова набираю номер Гурко.

– Можешь подъезжать, – сразу говорит он. – Горбачёв будет здесь ещё часа полтора-два.

– Спасибо большое, Марк Борисович.

Пока едем, я погружаюсь в размышления и мысли перескакивают на Мурашку. Делается немного тревожно, появляется противное чувство, будто что-то забыл или не сделал. Что-то важное и необходимое.

С Мурашки мысль улетает в прошлое, в детские воспоминания и вдруг…

– Твою дивизию! – восклицаю я.

– Чего? – спрашивает Алик, глядя на меня в зеркало заднего вида.

– Да… забыл кое-что, – говорю я. – Всё нормально…Всё нормально….

Как ни смешно, действительно забыл. Можно так сказать. В моей новой, нанесённой, наслоённой памяти снова появляется Черненко в качестве генсека, сменяющего Андропова. Причём, царствует он довольно долго. Воспоминания, как всегда, туманные и отрывочные, но суть я ухватываю отчётливо. Блин! Блин! Блин! Почему всё постоянно меняется!

– А почему ты не позвонил сам? – Удивляется Горбач. – Через Гурко удобнее?

– Не столько удобнее, – улыбаюсь я, – сколько надёжнее. Я напрямую не смог дозвониться, вот и попросил его. Для него нет неразрешимых задач.

– Ну да, ну да, – мягко улыбается мишка гамми и смотрит своим фирменным ласковым, чуть растерянным взглядом. – Хочешь чай или кофе?

– Спасибо, Михаил Сергеевич, я не планирую отнимать у вас много времени. Просто хотел кое-что сказать.

– Слушаю тебя, – кивает он.

– Кое-что о будущем, о не слишком далёком будущем. К моему великому сожалению.

– Так-так…

– Все мы относимся с огромным уважением и огромной любовью к Леониду Ильичу.

– Правильно, – подтверждает Горби. – Это правда.

– Но против природы не устоять, и все мы смертны. Человек с первых мгновений своего существования, сразу после рождения, ещё и крикнуть не успев, уже начинает необратимое движение к смерти.

Он чуть хмурится и ничего не говорит.

– Ну, вы понимаете. Придёт когда-то горький час, когда мы вынуждены будем выбирать нового лидера и вождя. Не мы, а вы, разумеется.

Горбачёв становится заметно более напряжённым, твердеет и каменеет, будто неожиданная кончина внезапно прервала жизнь его собственного пышущего здоровьем тела.

– Так вот, – продолжаю я. – Хочу вам ответственно заявить, Медунова среди претендентов нет.

Он молча хлопает глазами. Жив, курилка.

– То есть вы можете его не опасаться.

– А с чего ты взял… – выдавливает он, растягивая губы в бесформенной улыбке.

– А с чего вы Ставропольские его жмёте и давите? Я, например, ничуть не сомневаюсь, что следующим генсеком будет Андропов.

Горбачёв невольно и нелепо озирается. Вот что имя суровое и свирепое с людьми делает.

– Михал Сергеевич, я говорю с вами откровенно и рассчитываю на ваше понимание и полную конфиденциальность. Пожалуйста, не передавайте мои слова Константину Устиновичу, да и другим товарищам тоже. Только Раисе Максимовне. А то они подумают, что вы их провоцируете. Возможно, вы и обо мне сейчас то же самое думаете.

Он продолжает смотреть на меня, плохо скрывая «охренение».

– Я здесь совершенно ни при чём, – наконец выдаёт он. – Я слышал, что у Медунова сейчас возникли проблемы… Прокуратура роет… А почему ты им интересуешься?

– У меня есть с ним некоторые общие точки пересечения. От вас скрывать не хочу. Но они никоим образом не касаются политических планов. Вот причина моего интереса и даже озабоченности ситуацией.

– Так это Черненко, – разводит руками Горби и улыбается. – Тут и думать незачем и не о чем. И Ставрополь здесь совершенно ни при чём. Личная месть и неприязнь. Вот и всё. Но я думаю, с твоими-то связями ты сможешь устранить это небольшое недоразумение.

Сучонок.

– Смогу, конечно, Михал Сергеич. Просто хотелось бы с миром и добром ко всем, понимаете меня? Не хочется никому больно делать.

– Да, – кивает он и поднимает указательный палец вверх. – Я это понимаю. И мне это очень нравится. С миром и добром. Думаю, ты многого сможешь своими руками и, откровенно говоря, в этой жизни.

Кличко на тебя нет…

– Хотелось бы, – соглашаюсь я. – Хотелось бы, Михаил Сергеевич.

– Мне нравится, что ты надёжный, прямой и открытый. И держишь слово. И на тебя можно положиться.

А это ты откуда взял? У меня что, на лбу написано? Не написано. Значит ты чего-то от меня хочешь. Я даже догадываюсь, чего. Ну-ну, послушаем…

– С тобой хорошо иметь дело, – продолжает он. – Я рад, что ты заглянул. И, как говорится, пользуясь случаем, хочу вернуться к тому, что мы уже обсуждали. К немке со связями. Помнишь, кстати, как хорошо мы в ГДР съездили?

– Конечно, помню. Историческая поездка была.

– Историческая, – подтверждает он. – Послушай, дело государственное и очень важное. Я считаю, что мы не должны сидеть на крючке у миллиардеров, у Рокфеллера этого. Нам нужна свобода, возможность принимать независимые решения и иметь полный контроль над ситуацией. Не чтобы контролировали нас, а чтобы контролировали мы. Ты меня понимаешь?

Конечно, понимаю, чего тут не понять, я в своей жизни не единожды подобные схемы расследовал. Тем более, здесь всё до примитива просто. И, ясен пень, мы должны контролировать размер своей маржи.

Ставим прокладку в виде неизвестной и, главное, офшорной фирмёшки и – погнали. Только успевай отфильтровывать разницу на багамский счёт.

Потоки будут двухсторонними – и продажа, и покупка – всё через эту корпорацию. Тому же Рокфеллеру или каким-то известным трейдерам, но через фильтр буквально.

Ну, а разве не этого мы хотели? Разве не пора вскочить на броневик и закричать голосом, полным ликования, немного при этом картавя: «Рабочая и крестьянская революция, о необходимости которой все время говорили большевики, совершилась»?

Ура, товарищи!

Когда плоды сами падают тебе в руки, даже и радость не успеваешь испытать, какое уж тут наслаждение победой. Я вздыхаю.

– Вы совершенно правы. Эта немка уже приобретает стратегические товары в СССР. Она имеет опыт, связи на родине и держит под контролем важнейшие каналы поставок, работая в крупном финансовом центре Франкфурта.

– Каналы поставок! – кивает Горби.

Вот именно.

– И финансовые потоки, – уверенно заявляю я.

– И финансовые потоки! – повторяет он. – Ну, а как же?

В детальное обсуждение предстоящих экономических моментов мы не вступаем, оставляя их до будущего приезда Евы. Горби решается на личную встречу с ней. Ну, а что. Пусть так и будет. Деньги не пропадут, умножатся и вернутся обратно. А я прослежу, если жив буду…

Тем более, в свете последних воспоминаний, я уже не исключаю, что придётся возвращаться к первоначальному плану…

Когда я прихожу домой, обе Наташки уже здесь. Суетятся на кухне и накрывают на стол. За работой всегда приятно наблюдать, чего уж там. Если б я был султан, как говорится, то имел трёх жён.

– О, Егор, привет! – восклицает Наташка большая и, обняв, чмокает меня в щёку.

Наташка маленькая обхватывает меня за талию и прижимается, улыбаясь.

– Здравствуйте, Натальи, – весело говорю я. – Смотрите, что я приволок. Специально заезжал в «Прагу».

Ставлю на стол картонную коробку.

– Тортик? – спрашивают Наташки почти хором.

Смешно.

– Точно. Сегодня встречался с Горбачёвым. Тебе привет.

– Кому конкретно? – усмехается Наташка маленькая.

– Э-э-э… вам обеим.

– А у нас сегодня макароны по-флотски, – всплёскивает руками Наташка большая.

– Да? Ну что же… почему бы и нет, здорово.

– Это я захотела, – поясняет Наташка маленькая, – Когда ещё удастся такое поесть… Детство вспомнить.

– Родители не одобряют макарошки с фаршем? – улыбаюсь я.

– Да не в этом дело, – сдувает она локоны, опустившиеся на глаза, и тут же меняет тему. – Мухи больше не прилетали?

– Такие здоровые не попадались, – отвечает Наташка большая.

Мы усаживаемся ужинать тут же, прямо на кухне.

– Не пойдём в гостиную, – просит Наташка маленькая. – Посидим здесь, по-домашнему…

Ну, лады. Посидим.

– Куда родители пошли? – спрашиваю я.

– В «Сатиру». На «Проснись и пой» с Менглетом.

– Я в детстве тоже ходил с родителями, – говорю я. – У нас родственник осветителем работал… И сейчас, наверное, работает ещё. Тогда там Пельтцер играла.

Проснись и пой, проснись и пой, попробуй в жизни хоть раз не выпускать улыбку из открытых глаз…

– Вкусные макароны, – кивает невесело Наташка маленькая.

– Ты чего киснешь? – спрашивает у неё Наташка большая.

– Да нет… ничего такого…

Разговор не клеится.

– Слушай, Егор, – говорит Мурашка, когда мы переходим к чаю. – Всё-таки, ты кем себя чувствуешь, Добровым или Брагиным?

– Знаешь… – задумываюсь я. – Ты ж уже спрашивала вроде… Брагиным. А ты?

– И так, и так… – качает она головой. – Не знаю. Наверное, больше Мурашкиной. Когда это всё со мной случилось… ну, вот это всё… В общем, я сначала расстроилась. Думаю, блин, что за глупости, я, взрослая девушка и вдруг лялька неразумная…

– Конечно, взрослая девушка, – улыбаюсь я, – в девяносто четыре года.

Мурашка поджимает губы, бросает на меня взгляд и кивает:

– Ну, да… Я сначала расстроилась, а потом, когда осмотрелась, поняла, что могу ведь…

Она вздыхает.

– Чего, Наташ? – гладит её по головке моя Наташка.

– Что могу заново всю жизнь прожить. Честно говоря, от этого мне стало грустно. Зачем мне эта новая жизнь, если мне ещё и старая не надоела? Доброву надоела старая жизнь?

– Ну, в каком-то смысле да, – киваю я.

– А Наталье Брагиной не надоела, – вздыхает она.

– Ну… возраст-то, всё-таки, почётный, как ни крути, дело к закату, – развожу я руками. Или там у вас уже победили проблему старения?

– Не знаю, – отвечает она. – Мне это неизвестно. Короче, подумала я что могу заново жизнь прожить и вас дурачков молодых увидеть. И обнять даже. Меня когда Егор в квартиру пустил, у меня сердце чуть не выпрыгнуло… Я потом всю ночь не спала, всё думала, ну почему всё так несправедливо в этой жизни? Раз, и всё, и ничего уже не вернуть.

– Ну как не вернуть? – мягко говорю я. – Вот видишь же, новый шанс, новая жизнь. Разве это не чудо?

– Наверное, чудо, – соглашается Мурашка. – Чудо, да… Только… Я вот думаю, что это не просто какое-то бесцельное и случайное чудо. Мне кажется, что у этого чуда есть смысл, и нам оно даётся для чего-то определённого, понимаете?

– И для чего же? – хмурится Наташка большая.

– Для того, чтобы каждый мог совершить свой... подвиг… Вот скажи, Егор, когда ты доживёшь до момента, когда Доброву стукнет пятьдесят… или сколько там ему было, когда его маршрутка сбила? Неважно. Вот ты доживёшь до этого момента и что дальше? Ты уже думал? Ты пойдёшь и спасёшь его или нет? Если спасёшь, то он не умрёт там и ты не перенесёшься сюда и не станешь Брагиным. А если не спасёшь… А если не спасёшь, спокойно допустишь его смерть, получается? Это вопрос из области этики…

– Не думал, честно говоря, – качаю я головой. – И… совсем не факт, что это именно так работает. То есть, я, например, не исключаю, что если там его спасу, то и здесь вполне могу остаться. То есть, если мы не замкнуты в одну циклическую линию, то, возможно все вариации миров могут существовать одномоментно, как бы в параллельных временных слоях…

– Сомневаюсь… – строит скептическую рожицу Наташка маленькая.

Я и сам сомневаюсь, учитывая регулярно всплывающие воспоминания, зависящие от изменений, происходящих в этом мире…

– А почему ты об этом говоришь? – спрашивает Наташка большая, и я замечаю, что она страшно волнуется. – Ты можешь объяснить?

– Просто… – Мурашка набирает полную грудь воздуха и медленно выдыхает. – Просто… мне не девяносто четыре года…

– А сколько?! – в один голос спрашиваем мы с моей Наташкой.

– Восемнадцать, Наташ, – грустно отвечает она. – Столько же, сколько и тебе…

Сердце срывается в глубокую пропасть, а на кухне исчезает весь воздух. Абсолютно весь…

– И когда? – очень тихо, пытаясь не задохнуться, спрашиваю я. – Когда это произойдёт? Скоро?

«Неподвижный, как камень, – стучит в моей голове. – Неподвижный, как камень»…