Цеховик. Книга 13. Тени грядущего

1. А у окна стоял мой чемоданчик

Внимание! Эта история выдумана от начала до конца. Все события, описанные в ней, являются плодом воображения. Все персонажи и названия, упоминаемые в книге, вымышлены. Любое совпадение имён, должностей или других деталей случайно и не имеет никакого отношения к реальным людям или событиям.

1. А у окна стоял мой чемоданчик

Когда я просыпаюсь второй раз, за окном простирается ночь. Бутерброда на столе не оказывается, кофе тоже, хотя сейчас это всё мне бы совсем не помешало. Совсем не помешало…

Я захожу в крошечную ванную комнату, включаю воду и пью. Хорошо, что есть вода, надеюсь, не отравленная. Потом снова провожу осмотр своих апартаментов. Чувствую я себя неплохо. Спать, вроде, не хочу, зато поесть было бы можно. Можно, но нечего. Вечный конфликт между спросом и предложением.

Ладно. Что мы имеем? Имеем мы не пойми что. Полная хрень. Не могу даже предположить, кто стоит за этим похищением. Но меня сейчас больше всего беспокоит, в безопасности ли Наташка.

Мы с ней поговорили, я сказал, что скоро приеду и… и не приехал. Меня похитили. Наталья ждёт, а меня нету. Начинает волноваться. Звонит Платонычу. Уже ночь, ей неловко, но она всё-таки звонит Злобину. Тот выслушивает и начинает меня искать.

Если бы я сейчас находился в Лефортово, он пришёл бы и вытащил отсюда или, хотя бы постарался. Но это явно не Лефортово, если там только не наделали номеров для випов. Я пока об этом не слышал.

Если это не Лефортово, то, возможно, и не КГБ. А кто тогда? Инопланетяне или туристическая полиция? Бред какой-то. И, совершенно точно, не МВД. И сколько прошло времени? Учитывая, что вчера я видел за окном день, похоже я здесь уже вторые сутки. И почему я тогда сплю, как сурок?

Бляха, а что это на мне? Спортивные штаны и футболка. Переодели, собаки. Я осматриваю свои трицепсы. Да, точно, вот отверстия от игл. Два на одной руке и одно – на другой. Колют, суки… А если это психушка? Твою за ногу! Может быть…

Правда выглядит это всё очень странно, таких психушек у нас нет, мне кажется… Ну, и кто бы меня сюда мог законопатить, учитывая, что у меня совершенно нет врагов? Некому…

Вдруг, совершенно неожиданно открывается дверь и ко мне заходит мужик лет сорока. На нём тёмно-серый костюм, белая рубашка и серый же галстук. Выглядит он совершенно обычно и даже скучно. Точно, уныло и скучно. Пресная рожа, ничего не выражающий взгляд, кислое выражение, коротающего свой век чиновника.

– Здравствуйте, – нейтральным тоном говорит он и проходит к столу.

Он садится и показывает мне на стул напротив.

– Присаживайтесь. Мы сейчас с вами поговорим немного. Ответите на мои вопросы?

– А вы на мои ответите? – интересуюсь я.

Он не реагирует.

– Итак, – спрашиваю я, – как вас зовут? Давайте начнём хотя бы с маленьких и взаимоприемлемых вещей. И кто вы такие, и что вам надо?

У него жидкие тонкие волосы, некрасивый, даже слегка слюнявый рот и скошенные подбородок.

– Называйте Кириллом Кирилловичем, – безо всяких эмоций соглашается он и кладёт перед собой несколько нетолстых картонных папок. – Хочу сразу предупредить, в этих папках всё. Я имею в виду, всё про вас. Мы знаем, сколько у вас казино, сколько каждое из них приносит, сколько других видов… бизнеса, знаем, кто входит в ваш ближний круг и почему. Знаем где, с кем и что именно вы делаете. В общем, хватит на несколько расстрелов.

– Ого, – хмыкаю я. – Даже на несколько? Вот вы даёте.

Мне совсем не страшно и даже немножко смешно, оттого что кто-то решил, будто вся эта возня может хотя бы чуть-чуть меня смутить. Так я стараюсь выглядеть, но это совсем не так, на самом деле. По спине пробегает холодок, а в желудке, давно уже пустом, разливается огонь…

– На самом деле, несмотря на ваших высокопоставленных покровителей, защищающих вас по всем фронтам, собрать эту информацию было не слишком трудно.

– Вот как, – киваю я, бросая ничего не значащую фразу.

– Вы же неглупый человек, должны понимать, с таким огромным количеством людей, вовлечённых в ваши схемы, невозможно надёжно скрыть весь этот совершенно чудовищный массив преступлений, грязи и лжи.

Интересно, а про армию мою и приобретение оружия вы тоже знаете? Это дело совсем не на виду в моей деятельности.

– И, что особо цинично, – бесцветно продолжает Кирилл Кириллович, – вы занимаете высокую общественную должность, продвигаете в массы правильные и нужные идеи, имеете государственные награды, полученные за реальные заслуги, а, на самом деле, являетесь хорошо… или, как мы видим, не так уж хорошо замаскированным врагом.

– Вот это заход, – киваю я, внимательно глядя в зеркало, висящее за спиной Кирилла Кирилловича.

Любопытно, что это, проверка? Например, от Злобина… Или реальная проблема? Если арест, то проблема сейчас и у него тоже, поскольку мою связь с ним проследить несложно.

Он, конечно, подстраховался, обложился бумажками, подтверждающими, что я внедрён в соответствующие преступные структуры, как агент и предоставляю информацию. Даю отчёты... Я даже подписывал соответствующие документы, да... Но эта защита очень слабая…

Интересно, кто там сейчас? За этим зеркалом… Кто стоит и смотрит на меня сквозь непрозрачное стекло?

– Вы не понимаете, насколько в уязвимом положении находитесь? – поднимает брови Кирилл Кириллович. – Думаю, отлично понимаете. И хорошо осознаёте, в каком положении сейчас оказываются ваши близкие. Скорее всего, они думают, что все блага, обрушившиеся на вас и на них – это благодарность государства за ваши подвиги и самоотверженный труд. Хотя, может быть, они не настолько наивны и догадываются о ваших злодеяниях. Мы не знаем, но скоро узнаем. Не сомневайтесь, обязательно узнаем.

Блин, перед глазами встают Наташка, Платоныч, родители и дядя Гена. И вижу я их не в такой милой, в общем-то квартирке, а в лефортовской камере. В лефортовской, ясное дело, потому что, всю вот эту фиговину, в которой я сейчас оказался, устроили чекисты. Ну, а кто ещё? От Щёлоковского учреждения ждать такого подхода было бы странно…

– Давайте перейдём ближе к делу, – предлагаю я. – Чего вы от меня хотите?

– Прежде всего, я хочу, чтобы вы осознали всю глубину бездны, разверзнувшейся под вами. Вы падаете, Брагин. И вас уже не спасти. Но ваших близких спасти ещё можно. Подумайте об этом.

Он встаёт и уходит. А я думаю. Сука! Как он и сказал, думаю о своих близких. Целый день думаю. Два раза мне приносят еду, не слишком обильную, но вполне приличную. Я ем и думаю. Иду в душ и думаю, лежу на диване и думаю.

Больше ничего и делать-то нельзя. Здесь нет ни книг, ни телевизора, ни радиоприёмника. Я даже лёжа ночью в постели, не сплю, а думаю. Да только ничего придумать не могу.

Вернее, единственное, что приходит мне в голову… Хотя, нет, в голову мне чего только не приходит, но наиболее правдоподобной кажется версия о чемоданчике с компроматом на видных деятелей. В общем, похоже, я жив, пока в тайнике спрятан чемодан Поварёнка.

Следующий день проходит точно так же. Снова Кирилл Кириллович стыдит меня и предлагает подумать о родных и близких. Козёл! Я только о них и думаю, если честно. Ну, хотя бы колоть меня прекратили и на том спасибо…

Наконец, на третий день мы, кажется, переходим к тому, что вероятно и является главной причиной нашей встречи.

– Нам известно, – чуть нахмурившись, говорит Кирилл Кириллович, – что у вас есть вещи, вам не принадлежащие.

– У большинства людей есть такие, – хмыкаю я, – если, конечно, не брать монахов-нестяжателей.

Он долго и пристально смотрит мне в глаза. Задолбал со своими играми, психолог, блин, недоразвитый.

– Давайте перейдём ближе к делу, – предлагаю я. – У вас, конечно, здесь неплохо, уютно и все дела. Еда, опять же, хоть и скудная, но по расписанию. Тем не менее, я бы хотел поскорее убраться отсюда.

– Что же, – чуть улыбается он, – в этой точке наши желания сходятся. И это, надо отметить, отрадно. Отдайте нам то, что принадлежит нам, и тут же получите своё. То есть свободу.

– Свободу и уголовные дела по сфабрикованным обвинениям? – киваю я на папочки, которые он так с собой и таскает.

– Об этом можно будет поговорить, – пожимает он плечами.

Во как, поговорить. То есть он мне даже пообещает, что не будет преследовать по закону. Ну-ну, просто всё что угодно, только отдай чемодан. Прекрасная идея. Ищи, как говорится, дурака за четыре сольдо.

– Так что вам надо? Мою бессмертную душу, товарищ Мефистофель?

– Ваша душа, – пренебрежительно кривит он губы, – и так принадлежит упоминаемому покупателю. Он её бесплатно, судя по всему, получил. По вашей же собственной инициативе.

– А вы всё больше начинаете напоминать инквизитора, святой отец. Не глядите так, а то вы словно на дыбу меня примеряете.

– У нас много, чего имеется, – усмехается он. – Есть приспособления, даже намного эффективнее, чем эта ваша дыба.

– Кто бы сомневался. Говорите уже, чего хотите.

– Я рад вашему нетерпению, – кивает он.

– Иезуит.

– Попрошу вас, – его голос делается самодовольным. – Я ведь при исполнении.

На тебе, дружок, не написано ни звание, ни ведомство, так что откуда мне знать, при исполнении ты или нет.

– Ну, так скажете уже или как?

– Видите эти папки? – показывает он на папки, где по его словам собраны все материалы на меня.

– Вижу, конечно, вы их мне третий день демонстрируете поглаживаете лапками своими, как муха, честное слово.

– Не нужно дерзить, – качает он головой.

– Ладно.

– Это намёк.

– Весьма тонкий, – хмыкаю я. – Даже и понять не могу, на что именно.

– Вот и хорошо, – кивает он, – что вы понимаете. Рад, что догадались и нам не придётся торчать здесь месяц, а то и год.

– Ух-ты.

– Отдайте чемодан, полученный от Кухарчука, и пойдёте спокойно домой, к своей невесте, а то она заждалась уже, вероятно.

А у окна стоял мой чемоданчик

А у окна стоял мой чемоданчик

А у окна стоял, а у окна стоял

А у окна стоял мой чемоданчик

– Вероятно, – соглашаюсь я. – Да только нет у меня никакого чемодана. С сумкой путешествую. И с невестой мы расстались.

Чекист понимающе и сочувствующе кивает. Мудила.

– Напрасно вы, Егор Андреевич, такой стиль диалога выбираете, – говорит он. – Вы же понимаете, у нас методы ведения бесед действительно разные имеются. Допустим, вы лично по какой-то совершенно непонятной мне причине не боитесь боли. Впрочем, сомневаюсь. Но не важно, в любом случае, найдутся люди, которых вы захотите от этой боли избавить, понимаете? Какие-нибудь нежные создания. Так что давайте говорить конструктивно.

– Давайте.

– Это, в первую очередь, к вам относится.

– Хорошо, – киваю я.

– Вот, и отлично. Сообщите адрес, по которому находится чемодан и, после того, как он окажется у нас, мы вас отправим домой.

Ага, в гробу на колёсиках, наверное. Я смотрю на него, а он смотрит на меня. М-да… Реально ситуация крайне неприятная, и взгляд у хмыря этого тоже неприятный. Как у гиены, ожидающей, когда я совсем выбьюсь из сил, чтобы подойти и у ещё живого начать выжирать горячие потроха.

– Зовите старшего, – наконец, киваю я.

– Старшего? – удивляется он.

– Ну, да, старшего. Самого старшего.

– Самого старшего, – повторяет он. – Кого это?

Я ничего не отвечаю и, откинувшись на спинку стула, поворачиваюсь к зеркалу. Повисает пауза.

– С вами веду переговоры я, – наконец пробуждается Кирилл Кириллович, словно всё это время ждал долго идущий сигнал из космоса.

– Но как-то не особо мы за три дня продвинулись, – пожимаю я плечами. – Зовите. Устроим прорыв.

Он делает несколько заходов и, наконец, оставляет эти попытки. Поднимается и уходит. А я принимаюсь за растяжку, поскольку другие занятия мне сейчас недоступны. Очищаю мысли и проветриваю голову, отвлекаюсь и тянусь, тянусь…

Вдруг снова открывается дверь и в комнату возвращается Кирилл Кириллович с двумя здоровыми чуваками.

– Егор Андреевич, сядьте на стул, пожалуйста.

Я неохотно поднимаюсь и сажусь к столу. Здоровяки хватают меня за руки, прижимают их к столу, а Кириллыч достаёт наручники и продев их сквозь крепкую скобу на столе, защёлкивает на моих запястьях. А я-то думал, зачем тут эта скоба, ёлки-палки.

– Вы голливудских боевиков насмотрелись? – спрашиваю я.

Естественно, никто ничего не отвечает. Они просто уходят, оставляя меня сидеть за столом.

– Эй! – кричу я в сторону зеркала. – Вам что не нравилось, что я физкультурой занимаюсь? Эй-ей!!!

Но зеркало ничего не отвечает. Подёргавшись и поорав, я затихаю. Блин. Какого хрена… Это что, новый этап взаимоотношений? Переход к методам устрашения?

Минут через пятнадцать дверь снова открывается и в неё заходит… блин… нет… Твою дивизию! В неё заходит Андропов…

Сделав несколько шагов, он останавливается и с любопытством осматривает моё жилище. Потом подходит к столу, усаживается и внимательно изучает скобу и наручники. Качает головой и поднимает глаза на меня.

Он складывает руки на столе, как прилежный ученик и просвечивает меня взглядом.

– Здравствуйте, Юрий Владимирович, – киваю я.

Он прищуривается и долго не отвечает. Блин, на него смотреть даже страшно. Ну, то есть, не то, чтобы прямо страшно, но такое чувство, будто смотришь на чистое зло. Нет, это глупость и чушь, разумеется, но легенды делают своё дело.

– Кто ты такой? – наконец, спрашивает он.

– Человек, – немного подумав, отвечаю я.

– И что это за человек, который в восемнадцать лет подмял под себя несколько матёрых уголовников, устроил игровые дома и… чего ты там ещё успел понаделать? Как это возможно? При этом успел получить медаль и орден. Орден, насколько я знаю, сам генеральный секретарь распорядился тебе выдать. Ты и на даче у него бывал и, что любопытно, он тебе благоволит, по какой-то причине. Что ты за существо такое? Может, инопланетянин?

– Нет, не инопланетянин, – качаю я головой. – Я человек будущего.

– Вот как… – снова прищуривается он. – А как оказалось, что к тебе перешли активы…

– Суслова? – подсказываю я и глаза его чуть дёргаются.

– И почему ты не хочешь отдать то, что не твоё?

– Исключительно из соображений безопасности, – отвечаю я.

– Хм… А как ты узнал, про Ждановскую? Что там оказался наш сотрудник? В прошлом году. Это было каким-то образом спланировано? Только не надо мне говорить, что всё вышло случайно.

– В будущем этот факт был известен.

– В будущем был? – переспрашивает он. – Да, в характеристиках указывается, что ты дерзок.

– У меня есть решение по чемоданчику, – говорю я, – которое устроило бы нас обоих.

– И какое же?

– В случае необходимости, я буду предоставлять вам материалы из папок по интересующим вас объектам. Но храниться они будут у меня, а в случае внезапной кончины, сами понимаете…

– Человек будущего, значит… Ну, и как там, в твоём будущем? У нас, кстати, есть специалисты медицинского плана. Они смогут весьма эффективно прекратить твою связь с грядущим…

Я начинаю обдумывать ответ, но он тут же меняет тему:

– Ты с кем-то уже работал таким образом, по требованию? Предоставлял материалы?

– Один раз, – решаю не врать я. – Чурбанову предоставлял папку на заместителя ленинградского ГУВД.

В принципе, признаваться, может и не следовало бы, но кто знает, вдруг Чурбанов где-то сболтнул, а выглядеть вруном мне сейчас совсем не хочется.

Андропов погружается в раздумья.

– Я могу вам сделать расклад по польскому кризису, – пожимаю я плечами.

– Его сейчас любой мало-мальски грамотный специалист может дать. Ну, попробуй.

– В ближайшее время, – говорю я, – Ярузельский предпримет перестановки в правительстве, но продовольственная ситуация будет обостряться. Будут вводиться талоны, вырастут цены, «Солидарность» продолжит проводить стачки и забастовки. К концу года, чтобы избежать ввода сил Варшавского договора, Ярузельский объявит военное положение.

Блин, ну и взгляд у него, выдержать такой… Твою дивизию. Такое чувство, будто он мысленно меня уже разделал японским ножом…

– Двадцать четвёртого июля в Китае произойдёт ужасное наводнение, – не останавливаюсь я, – и без крова останется полтора миллиона человек.

– Чего?

Теперь он смотрит на меня, и вправду, как на умалишённого.

Эту дату я запомнил на всю жизнь – день рождения мамы. Мы сидели за столом, поздравляли её, а по телику крутили страшные кадры. Я ей нарисовал шикарную открытку. Акварелью. И подписал, разумеется. Мама тогда распереживалась за китайцев, и я тоже, за компанию, очень расстроился.

– Двадцать четвёртого июля, – повторяю я. – Папки по требованию, полная конфиденциальность. Брежнев. Суслов… Никто не узнает… Весы должны быть уравновешены.

Он смотрит, как удав на кролика. Гипнотизирует. Молчит. И тут я вижу два основных варианта для себя. Либо скажет, лучше с этим дураком не связываться, в плане каких-то взаимодействий и поставит на мне крест. А значит будет выбивать из меня чемодан с последующей утилизацией тела. Естественно при реальной угрозе близким, я все материалы отдам.

Либо, заинтересуется моим бредом и… тут тоже есть два основных варианта. Либо он решит дожидаться исполнения моих прогнозов, оставив меня в неволе, либо…

– Хорошо, – принимает он, похоже решение.

…либо отпустит, учитывая некоторые эфемерные отношения с Брежневым и Сусловым… мои, то есть отношения с ними… Суслов – это противовес и соперник, а Брежнев он и есть Брежнев. Брежнев вообще хочет Щербицкого приблизить, если я ничего не путаю, а Андропова турнуть… Так зачем давать ему лишний повод для негатива…

– Хорошо, – повторяет он. – Попробуем поработать на таких условиях какое-то время, а дальше примем решение. Ты будешь на постоянной связи с Кириллом Кирилловичем. А про Польшу… Больше ни с кем об этом не болтай. За такие разговоры можно и голову потерять.

Ну надо же, это ведь единственное, за что я сейчас могу голову потерять. Ну, что же, пока поживём, значит…

Меня высаживают у Белорусского Вокзала. Блин, а до дома довезти? Тут три минуты на машине. Это специально. Естественно… Ладно. Где парни-то мои? Их ведь вместе со мной брали. Кирилл Кириллович тот ещё мудак. Их отпустили, говорит.

Накидываю ремень от сумки на плечо и иду домой. Пройдусь. Несколько дней на воздухе не был…

Когда подхожу к дому, выскакивают дежурные. Наташкина машина здесь.

– Егор! Всё нормально? Мы вас потеряли!

– Витя с Аликом не объявлялись? – спрашиваю я.

– Нет, – крутят они головами.

– А Наталья дома?

– Да.

– Хорошо.

Перед дверью я на пару секунд замираю, вытаскивая ключи из сумки. Встряхиваю связку и подношу к замку. Но не успеваю вставить ключ, как дверь распахивается и на пороге возникает Наташка.

– Я услышала, – шепчет она, – как твои ключи звякнули…

Она отступает назад и пропускает меня внутрь. Я перешагиваю через порог и опускаю сумку на пол. Она смотрит такими глазами, будто я с того света явился. Прижимает обе руки ко рту, а глаза… глаза, тёмные с чёрными кругами вокруг, и в них стоят крупные, как стразы, слёзы.

– Наташ… – начинаю я, но она мотает головой останавливая меня.

Вдоль обрыва с кнутом по-над пропастью пазуху яблок

Я тебе привезу — ты меня и из рая ждала!

Это Высоцкий, он, оказывается, всегда сидит внутри…

Наташка поворачивается и идёт в комнату, а я двигаю за ней. Она подходит к столу и останавливается. Просто стоит посреди комнаты, а плечи её часто вздрагивают.

2. Вот такие дела…

Когда женщина плачет, что можно сделать? Как ей оказать первую помощь? Здесь помощь нужна явно не медицинская. Мне хочется подойти, обнять и прижать её к себе, провести по волосам, стереть слезинки. Но сейчас… Сейчас это представляется каким-то неуместным.

– А я знала, что ты вернёшься, – выдыхает Наташка через некоторое время.

Ну вот, чуйка, значит. Даже Андропов этого не знал, мне кажется, а ты знала…

Она поворачивается и смотрит исподлобья. Красивая, ёлки. Вот же, чудо природы… Как так-то? Вроде у всех всё одно и то же, нос, рот, руки голова и остальные элементы. И, по большому счёту, различия совершенно незначительные. Если посмотрит, какой-нибудь гипотетический инопланетянин, то и не заметит разницы. Да что инопланетянин, китаец и тот всех поперепутает, одну от другой не отличит…

Все бабы одинаковые! Сколько раз я такое слышал от мужиков типа видавших виды, умудрённых жизнью и амурным опытом или, лучше сказать, амурными опытами. Может, и сам такое говорил когда-нибудь, утешая измученных любовными страданиями молокососов. Встречались мне такие из числа младших офицеров.

Но только все эти слова есть полная дребедень, не стоящая того, чтобы обращать на неё внимания. Дребедень и хрень. Пол-на-я.

Наташка отодвигает стул и садится к столу. Я тоже подхожу и тоже сажусь. Ну, давай, рассказывай.

Давай, играй, рассказывай,

Тальяночка, сама

О том, как синеглазая

Свела с ума…

– Я испугалась, – говорит Наташка и замолкает, вытирая щёки.

Так... Так… Так… Часы с электронной педантичностью двигают секундную стрелку. Механизм со звонким пренебрежением ко времени, отрешённо нарушает тишину. Так... Так… Так…

Ну, да… что тут скажешь, испугалась. Просто сказать «не бойся» не вариант, наверное.

– Я испугалась, – продолжает она, помолчав, – что… Не знаю я, как сказать… Испугалась тебя, в общем. Я же тебя… ну, то есть Егора… блин, как объяснить… ну, Брагина то есть, того, настоящего, который ну… который, если говорить откровенно, на меня особо внимания не обращал… в общем, с самого детства знала. У нас была общая история, память, детские годы, дружба и какие-то чувства даже. Тут, конечно, ещё разобраться бы надо…

Зачем? В чём там разбираться? В детских воспоминаниях? Я чувствую укол ревности, вдруг осознав себя ненастоящим, фальшивым самозванцем… Наташка глядит в стол, вернее, на руки. Она берётся за краешек ажурной кружевной салфетки и начинает её теребить.

– Я тебя, между прочим, тоже знаю с детства, – усмехаюсь я. – Самое яркое воспоминание всей жизни. Белоснежка с игрушечными паровозиками. Причём, память о тебе даже ярче, чем о железной дороге…

Я задумываюсь. Интересно, в какой момент у меня появились эти дополнительные воспоминания, когда я получил от Неё коробку, или когда задумал всё это осуществить? При том, что я отчётливо всё это помню, я знаю, что раньше этих воспоминаний не было.

Получается, воспоминания – это что-то вроде цирковой иллюзии? Может, я вообще не тем делом занят? Может быть, на самом деле, мне следует заняться всей вот этой чехардой со временем? Философией, математикой… Нет, только не математикой…

– Что это значит? – тихонько спрашивает она.

– Не знаю, – пожимаю я плечами. – Наверное, то, что, если задуматься, оказывается, человек никогда не может быть уверен в том, что было в действительности. Да и что такое действительность? Ведь в детстве Егора Доброва события с вагончиками действительно были. А в предыдущем варианте сценария их не было. Что это такое? Впрочем, этих Егоров Добровых, вполне возможно, вообще миллиард, целый Китай можно заселить этими Егорами. И Добровыми и Брагиными. Как тебе такое? Может быть, и ты – это не ты?

Она хлопает глазами, пытаясь понять, что такое я несу. А я и сам не понимаю, если честно. Зато мне другое ясно…

– Может быть, – кивает она. – Я об этом и хочу тебе сказать. Мне иногда кажется, что это и вправду не я. Я думаю, а вдруг это Егор? Вдруг это он, ну, то есть ты, вселился в меня и полностью подчинил самому себе? Иначе, как это всё объяснить? Как объяснить то, что он не выходит… ладно бы из головы, из сердца…

Она снова замолкает и теребит салфетку.

– В общем, я думала-думала и надумала. Я решила… что вернусь домой… ну, то есть сюда, в эту квартиру, которая на удивление быстро стала моим домом… Вернусь, сяду вот так, напротив тебя за этот стол и скажу…

Наташка хмурится, прикусывает губу, но не останавливается, продолжает.

– Скажу, – говорит она, – что мы не должны… Ну, просто если тебе пятьдесят или сколько там даже шестьдесят с чем-то лет и если… Боже мой, какой это всё-таки бред… В общем, это неправильно и мы не можем быть вместе. Это неестественно. Если подойти к вопросу рационально, а я ведь математик, если подойти рационально, то получается… То ничего, как раз не получается. Полная ахинея. В общем, я приняла такое решение. Подумала, что так правильнее…

Сердце обрывается, и я оказываюсь в полной пустоте, в вакууме, холодном и густом тумане, а тиканье часов превращается в колокольный звон. Наташка несколько раз кивает, будто подтверждая и легитимируя это своё решение и продолжает.

– А когда я вошла домой, я вдруг почувствовала себя полной идиоткой. Беспросветной дурой. Как я могла всерьёз думать обо всей этой ерунде? Это же какое-то сумасшествие. Я даже хотела пойти к психиатру. Что это, как не сдвиг по фазе? Явный же сдвиг, галлюцинации, навязчивая идея, сосредоточенность на собственном бреде. Как думаешь, я сумасшедшая?

Она поднимает глаза и пристально смотрит на меня.

– Да, – снова кивает она. – Конечно, сумасшедшая. Когда мне сказали, что нашли твою машину с выбитыми стёклами. А к тому времени прошло уже несколько часов, как ты должен был прийти домой… В общем да, вот тогда я поняла, что была сумасшедшей, когда пыталась думать, будто я по-настоящему смогу прожить без тебя, хоть один день. Ну, а полное безумие пришло, когда день сменился следующим днём, и ещё следующим и… И никто не знал, куда ты делся – ни эти твои бандиты, ни дядя Юра, ни Новицкая, ни Чурбанов, ни даже Злобин. Он меня, конечно, утешал, как мог, но я чувствовала, что он сам крайне встревожен. Я эти дни провела вот здесь, между окном и дверью, и…

Блин… и что мне ей снова говорить, что, мол, да, я ведь мог больше никогда не появиться. Да и вообще, хрен его знает, как оно будет с этими парадоксами времени, или как их тут назвать… Возьму и перенесусь обратно, а Брагин вернётся. Ёлки, не завидую ему. При мысли об этом я усмехаюсь.

– Что? – хмурится Наташка.

– Иди-ка сюда, – подмигиваю я. – Иди…

– Куда? – теряется она.

– А вот прямо сюда, ко мне.

Она нерешительно встаёт и делает шаг. Я ловлю её за запястье и притягиваю. Тяну, усаживая на колени и, обнимаю, крепко прижимая к себе.

– Наташка, – шепчу я. – Как же хорошо, что ты вернулась...

– Она набирает воздух, чтобы ответить, но ничего не говорит и только молча кивает.

Потом уже, когда мы будем лежать совершенно голые на нашей кровати, она спросит, а что бы я делал, если бы она решила не возвращаться. И я отвечу, что полетел бы в Геленджик и не давал ей прохода, каждую ночь горланил бы под её балконом испанские песни и осыпал бы её цветами и золотыми украшениями.

А она скажет, мол, какая же я дура, надо было бы пожить ещё немного у отца, чтобы увидеть всё это собственными глазами. Ещё она спросит, а что если бы это ей оказалось пятьдесят лет, нет не пятьдесят, а семьдесят пять. Глупая, ничего-то ты не знаешь ни о пятидесяти, ни о семидесяти пяти.

Я обниму её и начну целовать, и она будет льнуть ко мне всем телом и целовать меня в ответ, и мы снова займёмся любовью, не знаю в который раз за сегодняшнюю долгую ночь.

Но это потом, после того, как я встречусь со Злобиным, а сейчас она кладёт руку мне на затылок и запускает пальцы в волосы. Она гладит меня по голове и по лицу, а потом обхватывает голову обеими руками, чуть отводит назад и, наклонившись, горячо меня целует. И я чувствую её вкус, чувствую горечь – это тоска, разрывавшая её на части, соль – это слёзы, пробившие дорожки на её лице, робкую сладость – это оживающие надежды.

Я чувствую, да, я всё это чувствую. И я знаю, что возраст моего тела и бушующие гормоны не имеют к этому никакого отношения. Между нашими сердцами существует связь. Прочная и неспособная прекратиться. Как говорится, пока смерть не разлучит нас. Или пока временные потоки не раскидают нас по мирам. Если, конечно, эти миры существуют.

– Лично Андропов? – таращит глаза Де Ниро. – Тебя допрашивал лично Андропов?

Мы сидим в его машине, а водитель ждёт на лавочке неподалёку.

– Да, – подтверждаю я. – Он лично задавал мне вопросы про чемодан.

– Твою мать! А про меня спрашивал?

– Нет. Но я сомневаюсь, что вы остались вне подозрений.

– Твою мать, – ещё раз повторяет Злобин и, качая головой, задумчиво смотрит в спинку кресла перед собой. – Твою мать. Нужно прекращать всю активность и падать на дно.

– А смысл, Леонид Юрьевич? Если всё известно и…

– Ты что несёшь! Смысл есть, причём очень простой. Если тебя предупреждают, а это вне всяких сомнений предупреждение, но ты не реагируешь, значит следующим ходом тебе сносят башку с плеч.

– Я так не думаю, честно говоря. Разговоров о нашей деятельности не было. В том плане, что нужно заканчивать. Причём, мне было обозначено лишь то, в чём наша активность и так невысока, а именно казино и другие предприятия. Они сейчас для нас не являются приоритетом. Сейчас мы начинаем этап внешнеэкономической деятельности, и максимально важным становится направление Большака, правильно?

– Допустим, – неохотно соглашается Злобин.

– А кто такой этот Кирилл Кириллович? – спрашиваю я.

– Полковник Постов, личный помощник шефа. Доверенное лицо.

– Понятно. Думаете он для вас представляет опасность?

– Он для всех представляет реальную опасность, и мы с тобой оба не исключения. Как они вообще тебя выпустили? Что ты им пообещал? Ты подписывал какие-нибудь бумаги?

– Нет, ничего не подписывал, – отрицательно качаю я головой. – Предложил, что буду давать доступ к материалам, как библиотека, по требованию.

Я рассказываю ему все подробности разговора.

– Не нравится мне всё это, – качает он головой.

Ну, бляха-муха, понятно, не нравится, кому такое вообще понравиться может? Но играя с чемоданчиком, который гораздо более взрывоопасный, чем ядерный, нужно быть готовым к тому, что вокруг него начнут происходить различные неоднозначные события, которые в принципе не могут нравиться.

– Леонид Юрьевич, как мне своих ребят найти? – возвращаюсь я к тому, что сейчас меня заботит чуть ли не больше всего. – Постов этот сказал, что их отпустили, но они нигде не объявлялись.

– Не могут где-нибудь отмечать своё освобождение?

– Нет, конечно. Это полностью исключено. Я уже проверил все места, где они могли быть.

– Ладно, я попробую что-то разузнать.

– Да, попробуйте, пожалуйста. А я позвоню этому Постову. Рожа у него, надо отметить, действительно постная.

– Хорошо, – угрюмо соглашается Де Ниро. – Давай, теперь рассказывай о результатах поездки… Думаю, на ближайшее время заграницу придётся притормозить.

– Как притормозить? – качаю я головой. – Я хочу на Кубу с молодой женой съездить. Думал тут, что не отказался бы от дипломатического паспорта. Если сможете сделать, буду благодарен.

– Ага, чрезвычайный и полномочный посол Советского Союза восемнадцати лет отроду. Сделаем, обязательно. Чего уж проще?

– А если американский?

– Чего? Паспорт американский? Знаешь, сегодня нет желания хохмить.

Он выглядит недовольным и растревоженным. Оказаться под колпаком никому не хочется.

– Леонид Юрьевич, а вы бы не могли прямо сейчас задачу поставить?

– Какую? – хмурится он.

– Ну, про моих парней. Позвоните своим помощникам.

Он произносит под нос несколько довольно жёстких слов, но, тем не менее, тянется к телефону и отдаёт необходимые распоряжения.

– Пока ты катался по заграницам, – говорит Злобин, повесив трубку. – У нас тут тоже кое-что любопытное происходило. Произошло, вернее. Это касается твоего уральского друга.

– Серьёзно? Вы про Ельцина? Он мне не друг, честно говоря, но ладно. Можете рассказать?

– Могу. Рассказываю. Я доложил шефу о выросшем вдвое уровне хозяйственных преступлений в регионе и высказал предложение вплотную заняться проверками этой стратегически важной области, Свердловской то есть. Написал аналитическую записку и лично отдал председателю. Когда делал пояснения, подробно остановился на возросшей активности первого секретаря обкома Ельцина, предоставил список встреч в Москве, рассказал о критических неофициальных высказываниях его старшего товарища Рябова. В общем постарался на славу. Ну и как результат, мы посылаем проверку. Шеф велел провести активную работу и выявить побольше преступлений. Нужно очистить Свердловскую землю от скверны казнокрадства. В общем, всё такое. Перебрасываем часть оперативников из Краснодарского края. Вот такие дела.

– По-моему, прекрасные дела, Леонид Юрьевич. А если бы Ельцина куда-нибудь в промышленность или сельское хозяйство направить, там бы он наверняка государству пользу принёс.

И не подписывал бы в девяносто первом году, чего не надо…

– Но это ещё не все новости. Помнишь мы с твоим Большаком обсуждали бывшего министерского работника на должность бухгалтера? Якобы, хороший профессионал, преподающий в академии.

– Конечно, помню, – киваю я.

– Ну, вот, мы его подловили. Зацепили на крючок так, что уже не сорвётся.

– И как же?

– Подвели к его сыну спекулянта-валютчика и прихлопнули с поличным, – Злобин подмигивает и довольно улыбается. – Поймали в момент скупки. Теперь он никуда от нас не денется. До скончания века наш будет.

Даже и не знаю, хорошо это или нет. Толковый финансист нам, конечно, нужен, но бесцеремонно взятый за жабры? Не уверен, что это наилучшая стратегия… Ну да ладно, там посмотрим, как говорится.

– Можно от вас позвонить? – спрашиваю я.

– Постову что ли? – недовольно отвечает Злобин.

– Ну, да…

– Нет, от меня не надо. Зачем ему знать, что ты от меня делаешь звонки? Позвони из дому, а ещё лучше из телефона-автомата.

– Ну что же, тогда прощаемся. Можете меня до дома подкинуть, а то я безлошадный сегодня? Не успел ещё проблему решить.

Прежде, чем подняться домой, я захожу в телефонную будку, стоящую рядом с домом и звоню Постову.

– Вы думаете, что будете мне названивать, когда захочется что ли? – недовольно бросает тот. – Когда шлея под хвост попадёт или моча в голову ударит? Вам сказано было звонить в самых экстренных случаях и только по вопросам, связанным с нашим взаимодействием.

– Этот вопрос напрямую связан с нашим взаимодействием, Кирилл Кириллович, – настаиваю я. – Вы мне сообщили, что сопровождавшие меня товарищи, отпущены. Где они сейчас?

– Я не знаю. Не имею понятия. Я что… пасу людей ваших? Это не моя проблема. И это переходит все границы. Не думайте, что если вы выскользнули сегодня, то не сможете оказаться там же, где были и завтра. Всё может сложиться даже ещё хуже. Вас не трогают, пока вы чётко выполняете свои функции. Всего доброго Егор Андреевич.

Не дожидаясь моего ответа, он опускает трубку. Козёл… Ладно, сейчас буду поднимать на ноги милицию. Чурбанову, всё равно нужно позвонить, а то он ещё не знает, что я нашёлся. Платонычу я уже сообщил…

Поднимаюсь домой. Наташка выглядит встревоженно. Возможно, это ещё долго будет сохраняться. А может, ещё что-то произошло.

– Звонил подполковник Торшин, – говорит она. – Просил срочно перезвонить, как придёшь. И Лида звонила, и Цвет.

– Ну надо же, меня только час не было, а они уже все тут как тут.

– Лида спрашивала, не нашёлся ли ты. Я сказала, что ты приехал сегодня только. Без подробностей, естественно.

– Так, – одобрительно киваю я.

– Ну, она сказала, что ей надо с тобой срочно-срочно переговорить.

– Блин, да что за срочность у всех? – я качаю головой и в этот момент звонит телефон.

Снимаю трубку:

– Алло.

– Егор, привет ещё раз, – раздаётся голос Злобина.

– Появилась информация?

– Да, – пасмурно отвечает он. – Нашлись твои архаровцы.

– Где?

– В Склифе. Избитые, с кучей травм. Состояние не очень, мягко говоря.

Твою дивизию! Ну, сука, Постов, я тебе устрою, тварь!

– Понял, – говорю я в трубку. – Сейчас поеду.

– Ц-ц… – цыкает он. – Сейчас тебя к ним всё равно не пустят. Лучше завтра. Вроде можно будет навестить даже…

– Понял вас. Ладно. Сейчас я этому мудаку всё скажу.

– Не горячись только…

– Не буду…

Только я нажимаю на рычаг, снова раздаётся звонок.

– Алло!

– О, Брагин! Появился? Это Торшин.

Да что случилось, что Дольф второй раз в течение часа звонит?

– Привет, товарищ подполковник, что за ажиотаж?

– Ажиотаж? – хмыкает он. – Ну, как сказать, нам точку одну подожгли. Конкретно так, с жертвами. И вторую грозят спалить.

– Охренеть! Кто?

– Воры тбилисские, – покашливает Дольф Лундгрен, – Говорят, спалят вторую, а потом и в гостинице. Если не приедешь. Тебя требуют. Вот прямо сейчас…

Я кладу трубку и телефон звонит снова.

– Да что ещё-то? – срываюсь я.

– Здравствуй, Егор, это Гурко. Нужно, чтобы ты срочно подъехал. Тебя мой шеф вызывает.

– Черненко что ли? – удивляюсь я.

– Да.

– А чего ему-то надо?

– Не знаю. Вернее, потом скажу.

Твою дивизию!

Я кладу трубку и телефон звонит снова. Я смотрю на Наташку, а она только головой качает. Вот, так. Вот, такие дела…

3. Реввоенсовет нас в бой зовёт

– Ну что, Наташ, делать будем? – хмурюсь я. – На разборку с грузинами поедем или к Черненке?

– К Черненке, – не раздумывая отвечает она.

– Почему? – удивляюсь я. – Бандиты же грозят сжечь производственный объект, а тут просто дедушке что-то в голову пришло.

– А чего им на самом деле надо? Грузинам.

– Да кто же их знает, – пожимаю я плечами. – Наверное, хотят справедливость восстановить. Изгнать, например, Цвета из Питера и получить компенсацию, а заодно и укокошить кого-нибудь.

– Черненко, – повторяет она. – У него власть, а бандиты бьются за деньги.

– Это как посмотреть, конечно, – хмыкаю я. – За что они бьются. Но, как сказал Фрэнсис Андрервуд из «Карточного домика», Деньги — это особняк в Сарасоте, который начинает разрушаться через десять лет. А власть — старое каменное здание, построенное на века.

– Ну вот, – кивает она.

Я звоню Лиде, Баксу и Дольфу. Цвет всё ещё в Питере, так что ему не звоню. А ещё – Скачкову. Ну, и Чурбанову тоже. И только переговорив со всеми этими людьми, я выезжаю на Старую площадь. Машина у меня к этому времени уже имеется, причём моя же, отремонтированная, с поменянными стёклами. А вот стражники и защитники новые. Хоть и не надолго, я надеюсь, но нельзя не признать, часто выбывают ребята.

– Так, что-то ты не слишком быстро явился, – высказывается недовольно Гурко. – Пошли скорее, а то будет тебе на орехи.

– А о чём речь-то вообще?

– Мода, мой юный друг. Ты становишься модным атрибутом заслуженного политика.

– Марк Борисович, что за шутки! – хмурюсь я. – Что за мода! О чём речь? Скажите.

– Не знаю, это не шутки. Хочет на тебя посмотреть. Моё предположение такое.

– Я что, собачка говорящая?

– Это не самый плохой вариант из всех возможных.

Мы заходим в приёмную, здесь никого нет. Уже вечер.

– Погоди немного, – кивает мой сопровождающий и скрывается за дверью.

В пустой приёмной тихо и торжественно. Я присаживаюсь, но тут же поднимаюсь, потому что Гурко выходит из кабинета и делает приглашающий жест.

Я захожу в стандартно-роскошный чертог. Портреты молчаливых вождей встречают меня строгими взглядами, взывающими к благоговению. Седовласый жрец этого святилища, отделанного деревом, вершит свой ритуал. Склонившись над бумагами, он перекладывает их с места на место и не обращает на меня внимания.

Должно быть, от его холодности я должен почувствовать озноб и неуверенность. И да, есть что-то леденящее, что исходит от его фигуры. Но я уже пуганный, так что чего уж, можно не строжиться лишний раз.

– Здравствуйте, Константин Устинович, – говорю я, останавливаясь в трёх метрах от его стола.

Он поднимает глаза и смотрит, ничего не выражая, не проявляя никаких эмоций. Любопытно, сколько будет молчать. Молчит он с полминуты, словно сам превращается в портрет.

Я его, разумеется, много раз видел. В смысле, на фото. Этакий Павка Корчагин на пенсии. Впрочем, вживую волосы у него топорщатся не так озорно, как на картинках. И щёки оказываются не настолько впалыми.

– Присаживайтесь, – наконец, произносит он, – товарищ Брагин.

Я выполняю. Интересно, насколько он необходим истории? На посту генсека, насколько я понимаю, он оказался совершенно бесполезным, если не принимать во внимание выборочных направлений по расследованию коррупции, пардон, хищений. Включая ряд сфабрикованных дел.

– Нам известно, – строгим голосом начинает Черненко. – Что Медунов грубо нарушает партийную дисциплину. В крае получило распространение взяточничество среди руководящих работников. Располагая неопровержимыми фактами, он не принимает необходимых мер для пресечения этих явлений. Более того, с его ведома, со ссылкой на депутатский статус, не возбуждаются дела о привлечении виновных к ответственности. Этим он компрометирует себя как руководителя и члена ЦК КПСС.

Ого, сразу из тяжёлой артиллерии.

– Некоторые товарищи, в силу молодости, недостатка опыта и отсутствия партийной дальновидности, пользуясь высокими связями и защитой руководителей, пытаются помешать правосудию и надеются переключить внимание компетентных органов на других ответственных работников. Политбюро это известно.

Любопытно, кто это про связи распространяет информацию? Он ведь определённо на Брежнева намекает. Я этим не злоупотребляю…

– Следует знать и товарищу Медунову, – сурово продолжает Черненко, – и всем остальным тоже, что у нас есть собственный достоверный и объективный взгляд на происходящее в крае.

И кто же, любопытно, предоставляет этот объективный и достоверный взгляд?

– Следующий вопрос, – продолжает Черненко, – ставит товарищ Романов.

Он говорит спокойно, не окрашивая эмоционально свою речь. Не кричит, не злится, просто будто читает… то, что больше всего подходит его святилищу. Особенные мантры…

– Он указывает, что особую озабоченность вызывает стремительный рост преступности в Ленинграде и области. В связи с этим большие усилия со стороны партийных и советских органов будут направлены на борьбу с этим чуждым социалистическому образу жизни явлению.

Он замолкает и ещё какое-то время смотрит на меня в упор.

– На этом всё, – резюмирует он. – И больше я вас не задерживаю.

Я встаю, а он снова утыкается в свои бумаги.

– До свидания, Константин Устинович, – говорю я и выхожу из кабинета.

Ну, а что тут сказать, начать оправдываться? Или прикидываться дурачком и спрашивать, что вы имеете в виду? Что имею, то введу, блин. Чувствую, если он станет… Не если, а когда… А, может, и никогда… В общем, если он станет генсеком, уконтропупит меня вместе с Чурбановым и прочими прогрессивными людьми человечества. А то и вообще под вышку подведёт…

– Итак, чего он хотел? – спрашивает Гурко.

Это ж надо такой талант иметь, талантище просто. Не то, что на двух, он на всех двенадцати стульях сидит одной задницей. Это я про Гурко.

– Сказал, Марк Борисович, что у него есть свой источник в Краснодаре. И источник этот льёт чистую и якобы стопроцентно компрометирующую информацию на руководство, а конкретно, на первого секретаря крайкома.

– Это кто, Разумовский?

Гурко спохватывается, что ляпнул лишнего и затыкается.

Но ёлки-палки, точно ведь, Разумовский! Википедии мне конкретно не хватает в этой жизни! Твою дивизию, я же читал. У меня ведь к этим делам не только исторический, но и профессиональный интерес был. Как же я забыл-то про этого гуся! Он же был в контрах с Медуновым и пришёл после Медунова в крайисполком председателем. А потом его Медунов оттуда смог в Москву выгнать или покровители постарались... И кажется Разумовский этот для Горби копал под первого секретаря. А Горбач потом его кандидатуру в крайком пропихнул. Пропихнёт. В знак благодарности. А после ещё и в ЦК вытянет, ну это уже, когда сам станет генсеком… Если станет, опять же…

– Несомненно, – киваю я. – Разумовский. Пора его в Москву переводить. Или на Шпицберген. Стучит.

На самом-то деле посещение оказалось совсем не важным. Правда, теперь я понимаю, что рассчитывать на дружбу с этим человеком не стоит. Впрочем, у меня ещё дружба с Андроповым не реализована. А что, мог бы стать другом всех генсеков, исторической личностью.

Из машины звоню Наташке и в дежурку. Всё в порядке, всё норм. Там усиленный наряд. Ну, что же, еду я на катран. Сначала встречаюсь со своими объединёнными силами, а потом на катран.

Красная Армия, марш, марш вперёд,

Реввоенсовет нас в бой зовёт.

Ведь от тайги до британских морей

Красная Армия всех сильней!

Как Саша Белый, только круче. Милицейский бобик с мигалкой, потом «Волга», ещё «Волга», две ментовские «буханки» и военная «шишига»

Так пусть же Красная сжимает властно

Свой штык мозолистой рукой,

И все должны мы неудержимо

Идти в последний смертный бой!

И звуковая дорожка у нас покруче будет. Постепенно, по мере приближения к объекту, Саша Белый превращается в Нео из «Матрицы». Дробовика и кожаного плаща недостаёт, но ритм, содрогание сфер и печатный шаг, всё оттуда. Красная или синяя? И песни уже другие.

На дискотеке вы водяры примите,

Потом подвалит к вам такая Тринити,

С короткой стрижечкой и в черном платьце

И предлагает вам узнать о матрице.

Сама похожая вся на евреечку,

Пришла сказать тебе: «Ты батареечка,

Давай поехали, тебя не хватятся,

Ведь это матрица, как в фильме „Матрица“»

Ну, что, братушки-солдатушки, порезвимся-потешимся?

Я вхожу первым, за мной мои генералы, за ними легионеры, несокрушимые, презирающие опасность, несущие справедливость. Кого тут нужно принудить к миру? Выходи строиться.

Игры на точке нет, атмосфера напряжённая. За столом сидят пятеро лаврушников, по залу рассредоточено несколько боевиков. Ну, как боевиков, просто громил, возможно, со стволами. Да вот только куда им до моих спецназовцев, прошедших через мясорубку войны, пока эти герои обирали торговок зеленью.

Великолепная пятёрка за столом вращает глазами и шлёпает губами, осматривая диспозицию. Не ждали что ли? Ну, в другой раз подумаете, прежде, чем соваться в столицу нашей Родины. Если выживете, конечно.

– Ну, и кто тут Мирико Тбилисский? – спрашиваю я.

– Э-э-э! – сочно брызжет негодованием обрюзгший толстяк. – Ты чё творишь, а? Ты чё фараонов пригнал, чмо? Кто так дела делает, а? Ты кто такой, в натуре? Ты крыса ссученная! Ты нам бабки за Питер должен! Ты…

– Значит, ты, Мирико? – перебиваю я поток его красноречия. – Три ляма с вас, джигиты!

Сразу поднимается гвалт. Все пятеро воров вскакивают, начинают махать руками, кричать.

– Э!

– Ох**ел совсем!

– Мусор!

– Ты наших братьев в Питере…

– Ты миллион должен!

Я киваю своему парню с калашом и он пускает очередь в потолок. Похеру, отремонтируем потом. Наступает тишина.

– Ты всосал, Мирико? – спрашиваю я, и сам удивляюсь, насколько недобро звучит мой голос.

– Какие три миллиона! – рычит он и направляет на меня указательный палец. – Ты мне должен, сынок. За Питер. За моих людей. Убери мусоров и поговорим по-мужски. Как люди.

– Что? – прищуриваюсь я. – С тобой, как люди? Ты урка, как я с тобой могу говорить? Звони, доставай бабки.

Я поворачиваюсь и делаю знак, чтобы мне принесли телефон.

– Звони, тупой вор, пришедший в мой дом с мечом.

– Эй, ты, чмо! – начинает махать руками молодой и, судя по всему, очень горячий парень, стоящий передо мной чуть слева. – Я сегодня твою девку в рот вые…

Не успевает. Не успевает он договорить, потому что я с разворота бью его по кадыку. Один удар. Резкий, злой, точный. И сильный, я весь гнев в него вкладываю. Один удар, и он проглатывает язык. Больше уже так не скажет. Гарантирую.

Он хрипит и падает, как подкошенный.

– Кто-нибудь ещё хочет высказаться в подобном ключе?

Громилы потихонечку подтягиваются, группируясь вокруг своих законных воров.

– Звони, Мирико, – киваю я. – Мне похеру все ваши понятия, ваши воровские идеи, ваши расклады. Похеру, я не из ваших. Тебе со всей этой тупой хренью, с ауешными традициями к Цвету надо было обратиться, он в этих делах шарит. Вот, он бы тебя по вашему закону уделал. Но ты решил ко мне сунуться, подумал, так проще? Ошибся ты, попутал. Звони, добывай три ляма. И это ещё щедрое предложение. Три ляма и поедешь на зону. Ты и твои люди. За поджог, повлекший гибель. Ну, а если не хочешь платить, всё равно заплатишь. Кровью только.

– Ты покойник, – шипит лысый, с бешеным взглядом, чувак, стоящий рядом с Мирико. – Вы все здесь…

Бабах! На лбу его появляется маленькое красное пятнышко, а из затылка вырывается красный фейерверк, забрызгивая, мордоворотов, стоящих сзади. Они кричат, естественно, гомонят на своём языке.

– Мелия! – надрывно вскрикивает Мирико. – Что ты сделал!!!

Я поворачиваюсь, проверить, кто же это такой несдержанный. Дольф. Ну надо же.

– Вы зае**ли, черножопые, – рычит он. – Сейчас все рядом с ним поляжете. Бабки давайте!

Но его слова утопают в воплях гостей столицы. Кажется, гибель Мелии оказалась для них тяжёлым ударом. Мирико громко и гневно вопит и, практически не раздумывая, бросается ко мне, выхватывая нож.

Жест отчаяния. Шансов на победу у него, естественно нет. Ни у него, ни у его соплеменников. Раздаются выстрелы и за несколько секунд от армии завоевателей остаётся два вора и три боевика. Пять человек.

Как говорил мышонок Джерри, присылайте ещё котов.

– Товарищ подполковник, – киваю я Дольфу. – Вы так всю преступность изведёте.

– Если бы, – качает он головой. – На наш век хватит.

Оставшиеся в живых обещают достать не три, конечно, но один лям, что тоже неплохо, хотя, разумеется не достанут. Ну, хоть что-то на покрытие ущерба наскребут.

– Зря вы так, – сокрушённо качает головой уцелевший вор. – Надо было миром расходиться. Теперь война будет. Со всей Грузией ты воевать не сможешь.

– Как зовут тебя? – спрашиваю я.

– Пецо, – пожимает он плечами.

– Ты вор в законе?

– Да, соглашается он.

Он черноволосый, кареглазый

– Так вот, Пецо, ты глубоко ошибаешься, если думаешь, что вся Грузия будет из-за тебя или Мирико мстить или, тем более, пойдёт войной. Вы же уродливый нарост на прекрасном теле вашей земли. Все только спасибо скажут, если таких, как вы меньше станет. Понимешь?

Судя по всему, он понимает, поскольку голова его несколько раз обречённо кивает. Хорошо, что хоть кто-то что-то понимает, или думает что понимает…

Закончив здесь, я еду в другой зал, тот что сгорел. В принципе, ситуация плачевная, конечно, но восстановить будет не слишком сложно и не слишком затратно. Думаю, недели за три справимся. Оборудование кое-где основательно испорчено, нужна замена…

Ладно, что-нибудь придумаем. Дольф сокрушается от того, что доходы резко упадут. Собственно, уже упали.

– Ну а что, – пожимаю я плечами. – Надо же работать с клиентом. Если пообещал миллион отдать, то тысяч сто, хотя бы, нужно из него выбить. Тебе и карты в руки.

Дольф озабоченно кивает.

В больницу, естественно, я не еду, куда уж теперь. Но ничего, завтра с утра… С утра надо появиться на работе, иначе меня действительно скоро турнут. Дадут коленом под зад и отделят от моего детища. А это крайне нежелательно… Увольнение слишком сильно усложнило бы ситуацию.

Но Ирина меня, конечно, целиком проглотит. Хотя, она, конечно, в курсе, что я пропал и, судя по всему, в результате чьих-то преступных действий. Надо же было ей позвонить. Нехорошо, блин… Завтра заявлюсь на работу, как ни в чём не бывало. Здравствуйте, Ирина Викторовна…

Время уже позднее, сейчас лучше не звонить. Пока происходила вся эта заварушка, прошло изрядное количество времени. Ситуацию мы, конечно, разрулили, но напористость грузинской мафии меня напрягает. Боюсь, это не последняя наша встреча.

Война, как бы легкомысленно я ни реагировал на слова этого Пецо, может оказаться штукой серьёзной, так что задуматься следует серьёзно. Придётся снова менять приоритетные направления работы и охватывать Грузию. А там с охватом можно основательно встрять. Где советская власть и где Грузия, да? Нужно это дело как следует обдумать, посоветоваться с местными. Смоделировать, в общем разные ситуации… Мда…

Я подъезжаю домой. Здесь усиленная охрана. Никогда ещё жизнь советских композиторов не была такой безопасной, как сейчас. У лифта я встречаюсь с Френкелем.

– Здравствуй, Егор, – улыбается он.

– Добрый вечер, Ян Абрамович, – тоже улыбаюсь я.

– Работа допоздна?

– Точно, – соглашаюсь я.

– Ты видел сколько нам охраны понагнали? Я уж грешным делом думал, что у тебя снова вечеринка.

Мы смеёмся над его намёком на то, что на новоселье у меня было много довольно важных особ.

– Ну что же всего доброго, – прощается он.

– И вам всего доброго, спокойной ночи.

Тем, кто ложится спать, спокойного сна

Спокойная ночь…

Я открываю дверь и захожу. Наташка, разумеется, не спит. Ждёт меня. В комнате горит свет и… раздаются голоса. Надо же, кто это у нас. Я сбрасываю туфли и иду в гостиную.

– А вот и Егор вернулся, – раздаётся Наташкин голос.

Ага, вернулся. Ну надо же… Если гора не идёт к Магомету… Но тут скорее наоборот, как раз гора и пожаловала.

– Привет, Егор.

– Привет, Ирина Викторовна. Какой приятный сюрприз.

– Ну, ещё бы. В ЦК ты нечастый гость, вот сама решила заглянуть.

– Очень приятно. Сейчас чай будем пить.

– Я уж предлагала, – говорит Наташка, – но Ирина Викторовна отказалась.

– Да что вы заладили со своей Викторовной, – хмурится Новицкая. – У нас проблема, Егор. Вернее, у тебя. Поэтому я пришла сейчас. Обсудить надо.

4. И как ты это сделал?!

Чай, в итоге, мы пьём. Нужно унять волнение и трепет ноздрей. Практически, как у боевого жеребца, покидающего поле брани. Кровь себе подобного, всё-таки, не просто жидкость и не просто, вернее неспроста у неё есть сакральное значение. Её вид и её запах действуют даже на травоядных, на лошадок, например. Её вкус превращает человека в зверя. Да если прислушаться, даже звук её имени будоражит сердце.

Кровь!

– И кто жаждет моей крови? – спрашиваю я, наяривая «Медовик», забабаханный Наташкой. – Ой, Наташ, какое чудо! Ир, ты ешь-ешь! Очень вкусно, попробуй.

– Меня вечером вызвал Пастухов и полчаса втаптывал в грязь, – говорит она, отделяя вилкой кусочек торта. – Расстались на том, что незаменимых у нас нет.

– А не знаешь, кто его самого перед этим в грязь втаптывал? – спрашиваю я.

– Сейчас всё расскажу, что знаю. Во-первых, в первый же день по возвращении из ГДР был затребован отчёт о командировке. Сразу, прямо до обеда. Я тебя отмазала, Яна Авгиева отчёт за тебя составила.

– Авдеева, – поправляю я.

– Неважно, ты ей должен теперь. Я отчёт отдала, но он через час примерно тебя лично потребовал. А тебя на работе нет. И на звонки ты не отвечаешь. Наталья мне сказала, что тебя дома ещё не было. Юрий Платонович твой тоже не знал. Потом он уже мне сообщил, видимо, когда ты позволил, что ты в Ленинграде. Хорошо, я не успела нагородить, что ты болеешь или ещё что-нибудь такое, потому что Пастухов сам разорался, мол почему, сотрудник аппарата ЦК разъезжает куда ему вздумается, даже не оформив соответствующие командировочные документы.

– То есть, – хмурюсь я, – он уже сам знал, что я в Питере?

– В том-то и дело, – кивает Ирина. – Кто-то ему хвост накрутил, раз он так распетушился. Кто-то из партийного ЦК, судя по всему…

И кто же? Интересный вопрос. Черненко? Он упомянул Романова, мол тот недоволен. Стало быть Романов, узнав, допустим, что меня прикрывают в КГБ и МВД, решил зайти с другой стороны, настучал Черненко, а тот мог и Пастухову гриву взлохматить. Но…

– А с Горбачёвым у тебя никакого конфликта не было во время поездки? – спрашивает Новицкая. – Не могло с его стороны прилететь?

Я задумчиво качаю головой.

– На самом деле, он кто? Он ведь сельское хозяйство курирует? Вряд ли мог бы, конечно…

– А кто бы мог? – размышляю я вслух. – Черненко, конечно власть имеет надо всеми, в некотором роде, но было бы странно, да, если бы он крутил хвост первому секретарю ЦК ВЛКСМ… Мог бы, например, Суслов, да?

– К Суслову нас вызывали позавчера. На беседу. Меня, Пастухова и тебя тоже… Пришлось сказать, что ты в командировке простудился.

– Надо было сказать, что ещё из Питера не вернулся.

– Ага, – с сарказмом говорит Ирина. – Надо было. Только Пастухов весь Питер на уши поставил, а тебя не нашёл. Злой был, как собака. Я сказала, что ты болеешь, так что давай, кровь из носу, завтра утром больничный должен быть у меня на столе. Проси кого хочешь, у тебя друзей много.

– Ни одного медика, как на зло, – хмыкаю я. – Даже композитор есть и знакомый мясник, а вот врачей нет. И время-то позднее уже. Значит придётся завтра ещё на больничном посидеть, как думаешь? Тебе, кстати мясник нужен? Я могу познакомить.

– Ох, не советую затягивать. И мясник мне не нужен. С такой работой, как у нас я сама, как мясник, честное слово. Наталья, торт превосходный. Ты, правда, сама?

– Сама, – чуть смущается Наташка.

– Вот хозяюшку ты нашёл, Брагин. – немного недоумённо поднимает брови Ирина. – А что, верно говорят, что путь к сердцу мужчины лежит через желудок? Если так, то понятно, что мне ловить нечего. В плане сердец, естественно. Ибо повариха из меня никакая.

– Наверное, правда, – отвечает моя невеста. – Но в нашем случае, путь к сердцу мужчины пролёг через ярчайшие воспоминания детства.

Наташка чуть улыбается и смотрит на меня, ожидая реакции. Я бросаю на неё одобрительно-подбадривающий взгляд.

– А зачем Суслов вызывал? – спрашиваю у Ирины.

– Ориентировал, в плане того, что есть патриотическое воспитание в свете заветов Ильича.

– То есть переливание из пустого в порожнее?

– По большому счёту, да. Хотя были и конкретные пожелания по более активному привлечению к работе школьных педагогов. Идея в том, чтобы выделять часы для взаимодействия с учащимися в учебное время. Велел проработать с народным образованием.

– Надо же, – задумчиво замечаю я. – Из-за такой ерунды и нелепости тратил своё бесценное время. Хотя, может, его ему девать некуда?

– Я тоже об этом подумала.

Интересно, если эта хрень идёт от Суслова, зачем ему надо меня сковыривать? В чём смысл? Ослабление влияния? Но эта должность не позволяет ни на кого влиять. Отделение меня от моей гвардии? Это более правдоподобно… Но это может быть и не он. Это может быть и Андропов, что тоже вполне даже небезосновательно…

Мысль становится понятной. Задача, которую решают отрешая меня от дела – это лишение боевой мощи. Как вариант. Увольнение, разумеется, не полностью закрывает проблему, поскольку, финансирование-то идёт от меня. Стало быть, музыку заказываю я.

Другое дело, без базы, предоставляемой ДОСААФом и армией, будет похуже, посложнее, каждый раз нужно будет договариваться со Скачковым. Но это, по большому счёту, не так уж и сложно. И мы, конечно, всё преодолеем, как там пел социалистический ковбой Дин Рид? We shall overcome? Вот именно.

Итак, Черненко, Суслов, Андропов … Кто? Может, ещё и Гурко в деле. Он ведь ничего мне не сказал, хотя что-то знать должен был. А Горбач? Нет, ни Горби, ни Гурко не могут, они не понимают, какие именно тайны хранит мой чемодан и не будут рисковать, играя против меня.

А вот троица ЧеСуАн выше чемодана, на них там ничего нет. Видать у Поварёнка и его предшественников кишка была тонка.

Ну, а Пастухов, ясно дело, отрабатывает спущенную сверху повестку. Ему после управления комсомолом ещё дальше двигаться надо, карьеру строить. Только равняться на ЧеСуАн не слишком дальновидно, учитывая, что бренную человеческую природу может победить лишь дух. Но, отлучённый от плоти, дух любого из этой троицы не сможет помочь подняться по карьерной лестнице.

Ирина уходит, а мы с Наташкой, идём в спальню, и я чувствую опьянение от очередной встречи со своей детской грёзой.

Утром я по протекции Де Ниро отправляюсь в больницу на краю города и, вручив доктору сотенную бумажку, обмениваю её на больничный, оформление карты, рентген задним числом, анализы и запись о госпитализации.

– Да-да, – морщусь я от боли, воображаемой, но воображаемой очень хорошо, – травматическое защемление нерва потребовало срочную госпитализацию. Так скрутило, что пошевелиться нельзя было.

Я стою, хотя судя по моему виду, даётся мне это крайне нелегко, перед Пастуховым в его светлом кабинете.

– Какой нерв! – хмурится он. – Зачем ты выкручиваешься, Брагин? Это не делает чести комсомольцу. В твоём возрасте такое заболевание – это полная чушь. Тут и доктором не надо быть, чтобы понимать.

– Так можно же и карту медицинскую посмотреть, – начинаю я пожимать плечами, но вовремя вспоминаю о диагнозе и морщусь. – У меня, Борис Николаевич, ранение пулевое…

– Что-что? – поднимает он свои пушистые брови.

– Да, при задержании опасного преступника получил. В конце прошлого года. Вот оно и не даёт мне покоя. Боль такая, что даже иногда сознание отключается.

Пастухов смотрит на меня с удивлением и… и с сочувствием. И это никак не вписывается в намеченную им линию поведения.

– Так ты выздоровел уже? – хмурится он, заставляя следить за игрой своих бровей.

– Мне Ирина Викторовна сообщила, что нужно срочно явиться. Надо – значит надо. Я готов по первому зову. Что нерв, это ерунда, нам нужно равняться на первых комсомольцев, на Николая Островского, в конце концов. По сравнению с тем, что преодолевал он, защемление нерва – это пустяки.

– Вот и я надеюсь, что пустяки, – немного успокаивается первый секретарь. – Ну, а раз так, я тебе хочу сделать замечание. Ты у нас на хорошем счету, работаешь отлично, молодец. Но с трудовой дисциплиной дела у тебя не очень. То, что ты нашёл время написать отчёт – это похвально. Но то, что не получив одобрения, улетел в Ленинград…

– Так я же ради дела, Борис Николаевич. Там ведь проблемы появились срочные. Нужно было для личного состава…

– То, что беспокоишься о деле – правильно, я же говорю. Но дисциплина-то должна быть? Дисциплину никто не отменял. Опять же, лёг в больницу, а Ирина Викторовна не в курсе. Разве можно так?

– Так ведь я в отключке ж был, – аккуратно, чтобы не потревожить спину, развожу я руками.

– Не нужно отговорок, – качает он головой. – Лучше было бы честно признать свои просчёты и пообещать впредь блюстись.

– Обещаю, – покладисто соглашаюсь я. – И ошибки признаю. Виноват, должен был Ирину Викторовну поставить в известность. Больше не повторится.

– Ну, вот, – кивает Пастухов. – Молодец. Но выговор придётся тебе объявить. И это для твоей же пользы. Надеюсь, ты сам это прекрасно понимаешь.

Конечно, как не понять... Выговоры всегда для чьей-то пользы объявляют. Три раза объявят и досвидос. Ищи другую работёнку.

– Вообще-то, – качает головой Ирина, когда мы возвращаемся от Пастухова, – он прав, ты мог бы мне хоть что-то сообщить, а не ставить меня в дурацкое положение, когда я даже не знаю в какую сторону врать. А ты, кстати, в отличие от меня, врун отменный. Артист просто из погорелого театра. Я даже чуть не поверила в твою ишемию или что там у тебя…

– Ириша… Викторовна, я бы обязательно дал тебе знать, да только я был лишён свободы в последние несколько дней. Не имел возможности ни звонить, ни телеграфировать. Поэтому и не сообщил.

– Понятно, – легко соглашается на мою правоту она с лёгкостью, показывающей, что она не верит ни единому слову. – А в Ленинграде тебя тоже в плену держали? И кто тебя пленил и поработил? Не можешь сказать?

– Это тайна, – машу я рукой. – Тайна, понимаешь? Я и так уже лишнего наговорил.

На встречу с нашим новым бухгалтером я беру с собой Наташку. Может быть, пригодится то, что она готовила правила отчётности, но, главным образом, хочу, чтобы она набралась от него экономических знаний. Как сказал Платоныч, он довольно хорошо ориентируется в этом мутном деле.

Севастьян Францевич Хаас имеет голую голову, напоминающую яйцо, установленное широкой стороной кверху. Отсутствие волос на голове богато компенсируется густой, седой и ухоженной бороой в духе старорежимных министров. Да он и сам весь старорежимный, не хватает только пенсне и карманных часов на цепочки.

Вместо пенсне на его прямом, покрытом красными капиллярами носу, восседают элегантные очки в позолоченной оправе, а бледные глаза смотрят настороженно и сердито.

Мы встречаемся у него дома в прекрасной квартире на Твербуле.

– Прошу вас в гостиную, – приглашает он нас.

Мы с Наташкой садимся на массивный диван, а Платоныч и сам Хаас усаживаются в большие, обитые седельной кожей кресла. Хозяин дома раскуривает трубку и выпускает густое облако дыма, поднимающееся к хрустальной люстре и расползающееся по гипсовым завитушкам потолка.

Судя по нескольким древним шкафам, забитым книгами, комната служит не только гостиной, но и библиотекой.

– Ну что же, – кивает наш бухгалтер, как следует раскурив трубку, – я вижу, Юрий Платонович, вы к своему преступному промыслу привлекаете не только стариков, но и детей. Любопытно.

Я улыбаюсь.

– Боюсь, – усмехается Большак, – этот ребёнок, сам привлекает к своему делу всех нас.

– Вундеркинд, значит, – рассматривает меня Хаас. – Ну что же, сразу скажу, я бы согласился работать с вами и без дешёвого шантажа, связанного с неосторожностью моего отпрыска. Мне это интересно. Ваш чекистский подход, однако, мог бы свести на нет весь мой интерес, но, поскольку теперь я связан по рукам и ногам дуростью собственного великовозрастного дитяти, давайте займёмся нашими баранами. Я в вашем распоряжении. Чего вы желаете?

– Вы говорите, вам интересно, почему? – спрашиваю я.

– Ну, как вам сказать… Социалистическая система хозяйствования мне вполне понятна. Она уже проявила себя во всей красе. Реформ в духе китайских коммунистов нам не дождаться, хотя это было бы крайне любопытно, поэтому пощупать собственными руками что такое капитализм весьма интересно. Вы же понимаете, надеюсь, что главное ваше преступление – это не уклонение от налогов, а покушение на основы социализма? Частная собственность в парадигме, отстаиваемой ничего не понимающими в экономике маразматиками, является наиопаснейшим злом.

Он затягивается, прикрывая глаза и на секунду замолкает, пыхая трубкой, а потом продолжает:

– Полагаю, что вся эта ваша потусторонняя экономика вступает в эпоху расцвета. И расцвет этот будет тем более бурным, чем быстрее и трагичнее будет падение экономики официальной.

– Вы считаете, её падение неизбежно? – удивляюсь я.

– Несомненно, как ни печально это признавать.

– И чем, по-вашему, это падение может кончиться? – спрашивает Большак.

– Думаю, может быть несколько вариантов. От полного распада, до нового этапа превозмогания на фоне усиления террора. Хотя, это уже не поможет. Чистка элит уже не будет эффективной. Образно говоря, даже если собрать всех мужчин страны и объединить их усилия, они не смогут закинуть спутник на орбиту, понимаете? Это грубая иллюстрация, но наглядная, правда?

– То есть, – хмурится Платоныч, – вы думаете, что вывести нашу экономику из пике невозможно?

– Возможно, конечно, – пускает дым Хаас. – Но для этого нужно было бы проявить политическую волю. Причём не сейчас, а несколько лет назад. Производительность труда невозможно поднять до западного уровня лишь усилением трудовой дисциплины и повышением ответственности. Нужно полное техническое переоснащение в промышленности да и в сельском хозяйстве тоже. Деньги надо в технологии вкладывать, а не в поддержание устаревших методов и подходов. Но это не всё. Задача совершенно многоуровневая. Нужно коренным образом реформировать систему планирования. Госплан не справляется, захлёбывается, не вытягивает. Предприятия не могут направлять выручку на приобретение средств производства, поскольку те не являются объектами рынка. Вал опять же, завышение затрат. В общем огромный комплекс задач. Кроме того, экономическая теория не развивается, буксует на непонимании дальнейших задач социализма. Заоблачный коммунизм – утопия, а что делать в настоящей, обычной жизни? Никто об этом не думает, все повторяют устаревшие лозунги, не создавая ничего нового. Я могу вам целую лекцию на эту тему прочитать, и не одну, но мы же не ради этого собрались, правильно я понимаю?

– Думаю, чтение лекций будет довольно важным пунктом в вашей должностной инструкции, – усмехаюсь я. – Но, вы правы, давайте чередовать теорию с практикой. Поэтому перейдём к баранам.

Кажется, впервые после моего появления здесь, жизнь входит в колею, переходя от периода бурной турбулентности к планомерному решению стоящих задач. Андропов меня не дёргает, блатные тоже, и Черненко больше не проявляется.

Мы потихоньку налаживаем производство, укрепляем «Факел», готовим первые экспортные контракты на удобрения.

Наташка начинает работать в «Союзнефтеэкспорте». Мы ходим с ней на тренировки и на английский, а также на приватные лекции Хааса. Проходит почти два месяца с нашей первой встречи с ним.

Раза два за это время мы встречаемся с Галиной, раз пять с Платонычем. И мы готовимся к свадьбе. Перенесённая в очередной раз, она уже совершенно точно состоится восьмого августа в Геленджике. Море, дельфины, тёплый ветер, фрукты и крымские вина, пока Горби ещё не вырубил виноградники – это просто прекрасно. И это уже скоро. Мы уже согласовали наши отпуска и отгулы, а также разослали приглашения всем, кого хотим увидеть в этот день.

– Егор! – кричит с кухни Наташка. – Ты маму не забыл поздравить?

– Звоню, как раз, – отвечаю я.

Я снимаю телефонную трубку. Восьмёрка, гудок, код города, номер телефона. Там уже веселье. Новые соседи, Гена с Ларисой, коллеги. Жизнь идёт своим чередом, и это здорово.

– Мам, с днём рождения!

Подходит Наташка и тоже её поздравляет.

Потом мы идём на кухню садимся за стол и приступаем к запечённой курице.

– Наташ, протяни руку, – прошу я. – Сделай радио чуть громче.

Она тянется и поворачивает ручку.

…вне всяких сомнений, – доносится из репродуктора, – это одно из самых разрушительных и страшных наводнений в современной истории Китая. На сегодняшний день ещё рано делать выводы и подсчёты, но уже совершенно очевидно, что число жертв будет очень большим...

Точно, это же сегодня!

– Выключи, – прошу я.

На самом деле, знать о трагедии и не иметь возможности предотвратить её – это самый большой минус в путешествиях во времени. Не просто минус, а тяжёлый груз, ложащийся на сердце…

Раздаётся телефонный звонок. Я иду в прихожую

– Егор, – говорит Алик. – Здесь подполковник Постов.

– Постов? – удивляюсь я. – Кирилл Кириллович? Чего хочет?

– Хочет тебя, причём немедленно. Чтобы ты спустился.

– Дай-ка ему трубу, – говорю я.

– Алло, – звучит скучный голос Постова. – Брагин, спускайся.

– Зачем, Кирилл Кириллович? Что за неоговорённая активность?

– Особые обстоятельства, – холодно отвечает он. – Не дай мне радости войти в твою квартиру с вооружённым отрядом. Давай быстро! Одна нога здесь, другая там. Мухой!

Послать бы его подальше… Очень хочется, только в этом случае получится, что вместе с ним я посылаю и его шефа. А это мне пока ни к чему…

– Наташ, мне надо отлучиться, – качаю я головой.

– Прямо сейчас? – расстраивается она. – Поешь хотя бы! Мы же только начали… Ты далеко, вообще?

«Куда» нельзя, а «далеко ли» спрашивать можно.

– К Андропову.

– Ого…

– Вот именно… Лучше его не заставлять ждать слишком долго…

Я выхожу и сажусь в свою машину. Еду в сопровождении двух тачек с мигалками.

– Чувствуете, парни? – усмехаюсь я. – Мы будто в составе правительственной делегации мчимся.

– Точно… Очень важные шишки, да?

– Ага…

Ехать недалеко, и через тридцать минут я уже нахожусь перед кабинетом председателя КГБ СССР. Заждаться я не успеваю, и примерно ещё минут через десять вхожу внутрь. Постов остаётся в приёмной.

Андропов встречает меня тяжёлым взглядом. Он смотрит на меня не отрываясь, пока я иду от двери к его массивному столу.

– Здравствуйте, Юрий Владимирович, – вежливо приветствую его я.

– Как ты это сделал?

– Что? – хмурюсь я.

– Ты знаешь, – кивает он. – И как ты это сделал, хотелось бы понять...

5. Это звучит немного дико

– Да я ничего и не делал, – пожимаю я плечами. – Не думаете же вы, что я мог бы устроить наводнение.

Андропов медленно встаёт из-за стола, и подходит ко мне. Он без пиджака, в белой рубашке и сером галстуке. На носу очки. Взгляд у него тот ещё. На многочисленных портретах он «проникновенный», а живьём вообще ужас, конечно. Но я держусь, виду не подаю, как солдат из сказок. Где, типа, наша не пропадала.

– И что это значит? – в упор смотрит он. – Хочешь сказать, что ты провидец? Тиресий? Ясновидящий? Так, может, тебя в лабораторию отправить? На анализы?

– Тогда от меня мало, что останется, – усмехаюсь я. – И пользы вам будет ноль. И стране пользы ноль. А ещё не поздно помочь.

– Что значит, не поздно?

– Я не провидец, Юрий Владимирович.

– И кто? Путешественник? Герберта Уэлса начитался? Где твоя машина времени? А может быть, ты вражеский шпион? Что прикажешь о тебе думать?

– Не уверен, что существует разведка, специализирующаяся на природных катаклизмах.

– В Китае к трагедии привели, не столько природные явления, сколько неверные действия людей. Не диверсия, разумеется, а неправильное, в течение длительного времени, использование природных ресурсов.

Я пожимаю плечами.

– Так кто ты такой, Егор Брагин? Ты сообщил мне о дате наводнения. Зачем? Чтобы привлечь внимание? Считай, что привлёк. Я выделил тебе время, готов тебя выслушать. Говори.

– Думаю, поговорить придётся не один раз, – качаю я головой.

Взгляд у председателя КГБ усталый и не особо заинтересованный. Возможно, он неважно себя чувствует. Да и времени у него, наверное, не так уж и много. Поэтому я решаю говорить прямо и, что называется, в лоб.

– Я из будущего. Но никакой машины времени нет. Её не изобрели. Это просто какая-то аномалия.

– Аномалия, – кивает Андропов, и радует уже хотя бы то, что не с выражением вчерашнего обокраденного Шпака. – И из какого же года?

– Из двадцать третьего. Две тысячи двадцать третьего.

– Очень интересно. Очень.

Он возвращается за стол и, сняв очки, трёт переносицу. Потом водружает их на место и снова просвечивает меня, как рентгеном.

– Ну, – кивает он, – рассказывайте, чего вы там хотели до меня донести. Что же вы молчите?

Блин, даже и не знаю, с чего начать. Сколько раз представлял и репетировал, а вот как до дела дошло, так и сдулся. Лёлик, всё пропало!

– Горбачёв всё запорол, а Ельцин довершил начатое.

– Ельцин-то причём? – качает головой Андропов. – Разве вы со своим земляком Гурко вытащили его из колоды не для того, чтобы с краснодарских расхитителей переключить меня на свердловско-узбекских? Я вроде пошёл вам навстречу, думал с Ельциным вопрос закрыт. Что ещё?

Вот же прожжённый хрен... Раскусил меня на раз-два…

– Вероятно, пока ещё ничего не изменилось и предпринятые меры не принесли результатов, потому что память моя не хранит никаких изменений в истории.

– Любопытно… То есть, если ты меняешь прошлое, то меняется и будущее, а твоя память… хранит оба варианта истории?

– Да.

– И что, в прошлом ты тоже был «внуком» Брежнева? – хмурится он.

– Нет.

– И это не привело ни к каким изменениям лично для тебя?

Блин…

– Видите ли, тут такое дело…

– Какое? – хмурится Андропов. – Запутался в собственной лжи?

– Тут в правде-то путаешься, а если ещё и лгать начать, вообще труба дело будет.

Он молчит и пристально на меня смотрит. Блин, я же говорил, не надо смущаться и пытаться оправдываться. Давай, говори, как есть. Прямо и…

– В общем… это несколько дико звучит, но в будущем я был другим человеком.

– Насколько другим?

– У меня было другое имя. Я вырос, закончил ВУЗ, пошёл работать в милицию, ловил экономических преступников, воевал в горячих точках…

– Каких ещё точках?

– Дослужился до зам начальника областного… ну, типа ОБХСС…

Бляха-муха… это мне напоминает собрание «контактёров»… Году в девяностом, мы с Катькой ещё дружили тогда, гуляли просто по городу, весна была, пасмурно, дождь пошёл. Шли мимо филармонии, а там афиша «Шаг за горизонт. Областной слёт конактёров». Ну, мы прикололись, зашли, вход был свободный.

Сели, начали слушать. Из зала поднимались разные странные люди и рассказывали о собственном опыте контактов с инопланетянами и параллельными мирами. Один здоровый мужик крестьянского вида сообщил, что зелёные человечки его унесли на другую планету и показали, как у них там устроено сельское хозяйство.

Он детально описывал, как именно инопланетяне сажают картошку. Подробностей не помню, но точно не так, как у нас. Надо было, конечно, этим инопланетянам не того мужика похищать, а Никиту Хрущёва. Глядишь, сейчас бы весь мир картофелем кормили. Но я, собственно, это к тому, что весь слёт был сплошным испанским стыдом.

Вот и я сейчас чувствую себя таким «контактёром», пытаясь объяснить шефу КГБ, что со мной произошло.

– В общем, Юрий Владимирович, рядом был НИИ, изучавший вопросы квантовой физики. Ну, знаете, корпускулярно-волновая природа, кот Шрёдингера, то ли он жив, то ли нет, то ли и то, и другое. Квантовая множественность опять же. Я в этом не спец. Похоже, халатность чья-то. Если хотите, я конечно всё вам детально расскажу, но это весьма дико звучит.

– Расскажешь, – кивает он. – Расскажешь. А сейчас я хочу, чтобы с тобой специалисты поработали.

– Какие специалисты? – хмурюсь я.

– В области психиатрии.

– Это надолго?

– Возможно. Можешь позвонить домой, предупредить, что задержишься. Иди, Постов тебя проводит. Позвонишь из приёмной.

Он откидывается на спинку стула и упирается взглядом в бюст Дзержинского, стоящий на его столе. Постояв пару секунд, я поворачиваюсь и иду на выход. В приёмной меня ждёт Кирилл Кириллович.

– На выход, – командует он.

– Минуточку, – я подхожу к столу секретаря и снимаю телефонную трубку.

– Трубку на место! – недовольно бросает Постов.

Я не обращаю внимания и начинаю набирать номер.

– Ты не слышишь? – хмуро наседает он.

– Мне нужно позвонить, – отвечаю я.

– Нет, я сказал!

Он подходит ближе и опускает пальцы на рычаг, другой рукой хватает меня за локоть. Вот же сучонок. Он мне ещё за моих парней должок не отдал. Я не забыл и обязательно взыщу. Обязательно.

– Руки убери, – тихо сквозь зубы говорю я.

– Чего?! – повышает он голос.

Сука.

– Руки убери! – повторяю я так зловеще, что фикус, стоящий на столике у секретарши начинает ронять листья.

Я сжимаю в руке трубку, готовясь разбить ему башку.

– Дай ему позвонить! – раздаётся строгий приказ из-за спины.

Я не поворачиваюсь, и так слышно, что это голос Андропова. Постов одёргивает руку и сжимает зубы.

– Отойди, Кирилл, не мешай.

Замечание шефа, разумеется, не делает отношение Кирилла ко мне лучше, но мне без разницы, мне его любовь не нужна, тем более, что ему ещё предстоит получить по жбану. От меня и от парней.

Я звоню Наташке и сообщаю, что, вероятно, сегодня не вернусь. Я говорю, что волноваться не стоит и у нас тут просто большой разговор намечается… Но вот, насколько большой я и сам не знаю. Кажется, она чувствует неуверенность в моём голосе и начинает всё-таки волноваться.

– Точно, всё в порядке? – уточняет она. – Когда тебя ждать?

– До свадьбы точно вернусь, – пытаюсь разрядить я обстановку.

– Это мы ещё посмотрим, – тихо цедит Постов.

Ну что он делает? Явно же нарывается, что ещё? Мудила с Нижнего Тагила.

Мы выходим из приёмной Андропова и идём по коридору. Представляю себя Штирлицем, которого приведут сейчас в камеру и оставят думать, созерцая разложенные инструменты для резьбы по живому.

Но нет, ожидания, вернее, опасения не оправдываются. Мы заходим в комнату, судя по всему, предназначенную для отдыха или проведения бесед в неформальной обстановке.

Здесь стоят два дивана, напротив друг друга и большой журнальный стол между ними. С двух сторон приставлены большие кресла. На столике валяются иностранные журналы.

На стене висят несколько пейзажей в богатых рамах и стоит стол для переговоров. Всё довольно стильно и со вкусом. Пахнет въевшимся запахом табака.

С кресла поднимается опрятный старичок с абсолютно белыми волосами.

– Евгений Иосифович, – обращается к нему мой конвоир. – Вот пациент. Вручаю его в ваши руки.

Не дожидаясь ответа, он идёт к конференц-столу, где два сосредоточенных мужика устанавливают ящики аппаратуры, опутанные проводами.

– Здравствуйте, молодой человек, – говорит старичок. – Я Евгений Иосифович Сойкин, врач-психиатр. Присаживайтесь на диван, пожалуйста.

Ещё и положит сейчас, как киношный психоаналитик.

– Мне велено проверить симулируете вы или нет, – доверительно улыбается он.

– Симулирую ли я? – удивляюсь я, опускаясь на мягкий диван. – Впервые слышу, чтобы кто-то пытался симулировать душевное здоровье.

– Да, да, – добродушно улыбается Сойкин. – чего я только не видывал на этом свете. Ну, ладно, будем считать, что мы пошутили.

Взгляд у него цепкий, а лицо доброе. Он тщательно выбрит и элегантно, чтобы не сказать щеголевато, одет. Костюм тройка, дорогие туфли, явно импортные рубашка и галстук.

– Итак, молодой человек, как вас зовут?

– Егор Андреевич Брагин. Для вас – просто Егор.

– Прекрасно-прекрасно. А сколько вам лет, Егор?

– Восемнадцать.

– Чем занимаетесь? – участливо спрашивает он. – Учитесь или работаете?

– Учусь заочно и работаю.

Он расспрашивает меня о работе, об учёбе, о родителях, о сердечных привязанностях, о любимых книгах и фильмах.

– Чудесно, – удовлетворённо машет он головой. – А сейчас мы с вами займёмся одним увлекательнейшим делом. Я стану показывать вам картинки, а вы будете рассказывать, на что это похоже. Первое, что придёт в голову, хорошо?

– Согласен, – киваю я.

Тест Роршаха. Не знал, что его использовали в Союзе. Возможно, и даже скорее всего, этот Сойкин имеет собственные методики специально для органов. Кстати, Роршаха этого только ленивый не критиковал, насколько я знаю. Впрочем, давайте поиграем, раз уж это так необходимо.

Доктор показывает кляксу, симметричную относительно вертикальной оси.

– Ну... Евгений Иосифович, – задумчиво качаю я головой.

– Не думайте, Егор, не думайте. Говорите первое, что приходит в голову.

– Карнавальная маска, изображающая дикого зверя. Возможно, кабана.

– Прекрасно, – кивает он и делает заметки. – А вот эта?

– Два узбека, играющие в ладушки.

– Хм… очень интересно. А что здесь?

– Две чернокожие джазовые танцовщицы.

– Восхитительно. А тут?

– Голова монстра. Неприятная клякса.

– Понял вас. Посмотрите сюда.

– Грустный летающий кролик с огромными понурыми крыльями.

– Поэтично… А здесь?

– Вульва…

За ней следуют две саламандры, взбирающиеся на гору, венецианская ваза и танец морских обитателей…

– Чудесно, просто чудесно. Венецианская ваза… а ведь действительно! Ну, а теперь, самое интересное. Ложитесь на диване. Можете не разуваться. Ложитесь-ложитесь.

Ну, вот, я же говорил…

– Сейчас я буду вас гипнотизировать, – весело, с интонацией, с которой обычно говорят с несмышлёными детьми, обращается ко мне психиатр. – Вы бывали когда-нибудь на сеансах гипноза?

– Бывал на выступлениях гипнотизёров, но сам не подвергался. Признаюсь, и сейчас не слишком этого желаю.

– Почему? – удивлённо спрашивает доктор, складывает руки в замок и умильно поднимает брови.

– Ну, это, всё-таки, вторжение в мою психику. Вдруг вы там, как слон в посудной лавке, всё стекло мне перебьёте?

– А-ха-ха, – всплёскивает руками Сойкин. – Какая прелесть! Вы боитесь, что я вас с ума сведу или запрограммирую?

– Этого тоже не хотелось бы, – соглашаюсь я, – хотя, об этой возможности я и не подумал сначала.

– Ничего, не бойтесь. Ложитесь. Вот так. Смотрите мне вот сюда, да-да, прямо сюда. Раз, ваши руки и ноги становятся тяжёлыми…

Вообще-то, нет, не становятся. Просто я спать хочу…

– Два. Веки наливаются тяжестью…

Ух-ты…

– Три…

Наступает темнота и сразу вслед за темнотой я открываю глаза.

– Прекрасно, молодой человек, прекрасно, – устало сообщает мне доктор.

Я смотрю на часы. Ого, я тут пару часиков прикемарил.

– Как вы себя чувствуете?

– Хорошо, – отвечаю я, прислушиваясь к ощущениям.

А ведь, действительно хорошо, даже будто усталость исчезла… Ну, да, исчезла.

– Чувствую себя отдохнувшим, – говорю я.

– А я, усмехается Евгений Иосифович, чувствую себя страшно уставшим. Так что извините, должен с вами распрощаться. Оставляю вас на попечении вот этих товарищей, а сам ретируюсь. Мне ещё и отчёт по вам писать.

– Ну, и какой вердикт, доктор? Здоров я или болен?

– Здоровы, разумеется, здоровы, – поспешно раскланивается он и уходит.

– Брагин, – раздаётся голос Кири-Кири. – Давай к нам. Мы с тобой тоже поиграем.

Полиграф, однако. Полиграф Полиграфович… Чувствую запах электричества или озона… Надеюсь эти экспериментаторы меня не поджарят, от Постова можно ожидать чего угодно.

На мне закрепляют датчики, подключают, настраивают, проверяют и снова настраивают. Весь запас бодрости, полученный при гипнозе исчезает и растворяется в эфире.

Меня ещё часа два мучают дурацкими вопросами о сотрудничестве с вражескими разведками, о путешествиях во времени, о моей роли во всевозможных заговорах, влиянии на погоду и способности вызывать природные катастрофы.

Кири-Кири при этом не присутствует. В комнате, кроме меня, остаются только два лаборанта с огромным списком вопросов. Думаю, учитывая мои ответы, они считают, что я сумасшедший с наглухо отбитой головой. Впрочем, с таким списком им и думать особенно некогда.

Заканчивается всё глубокой ночью и меня, что совершенно удивительно, везут домой. Вернее, отпускают, а мои ребята отвозят. Завтра вечером мне придётся сюда вернуться и продолжить общение с Андроповым. Ну что же нужно как следует выспаться.

– Ты чего не спишь? – обнимаю я Наташку.

– Шутишь? – качает она головой. – Ну что, досталось тебе?

– Меня изучал психиатр, – кручу я пальцем у виска, – гипнотизировал и показывал кляксы.

– Что ещё за кляксы?

– Он пытался понять психопат я или нет. А ещё на детекторе лжи проверяли.

– Ну и что, что он сказал?

– Кто, Андропов? Или детектор? Неизвестно пока, завтра, наверное, сообщат. А может, и не сообщат.

– То есть, завтра ты опять на всю ночь уйдёшь? – хмурится она.

– Не знаю. Главное, не посадили под замок до выяснения, и на том спасибо. Видишь, домой отпустили.

– Слушай, Егор, – качает Наташка головой. – Может, не стоило Андропову рассказывать? Что-то волнуюсь я. Не нравится мне это.

– Ну, а как не рассказывать, Наташ? Нужно же исправлять ситуацию. Чем раньше, тем лучше, сама понимаешь. Такой шанс. Я ведь и не надеялся, когда всё это затевал, что смогу выйти на руководство. А теперь, если он поверит, знаешь, какие возможности откроются, просто сумасшедшие.

– Да, – соглашается она. – Если… Отец звонил…

Она вздыхает.

– Чего? Что такое? Почему кручинишься? Случилось чего?

– Ну как сказать, – пожимает она плечами. – Случилось, можно сказать… Лариса беременна.

– Что? – улыбаюсь я. – Серьёзно? Ну, Гена, ну, даёт! Молодой папаша.

– Ты чего обрадовался-то так? – упирает руки в бока Наташка. – Это ж не я забеременела, а девушка моего папы. Слышишь, как это звучит, вообще?

– Да слышу, конечно, – смеюсь я. – Ты что, хочешь мне сказать, что не рада?

– Если честно, – вздыхает она, – и это меня приводит в полное недоумение, рада. Представляешь? Да, я рада.

– Ну, не заметно, вообще-то. Надо им позвонить.

– Сейчас ночь уже, – урезонивает меня она. – Пошли лучше спать. Завтра на работу с самого утра.

– Наташ, – шепчу я, когда мы уже лежим в постели.

– А?

– Спать-то пару часов всего осталось. Может, не следует и пытаться?

– Сам же про Тэтчер рассказывал, что она по чуть-чуть добирает. Стало быть и два часа не лишними будут. Спи давай.

– Наташ…

– Я сплю…

– Наташка!

– Ну чего, Егор?

– А тебе завидно?

– Чего? – недоумённо спрашивает она. – Ты о чём, вообще?

– Я спрашиваю, завидуешь, Лариске?

– Балда, – хмыкает она и замолкает, а потом добавляет. – Может, и завидую. Но ты женись сначала, а то почти год меня мурыжишь, жених.

– Женюсь, – усмехаюсь я. – Скоро уже. Через две недели…

На работу я прихожу чуть раньше. Спать охота неимоверно. Даже три чашки кофе выпитые в течение часа не могут меня взбодрить, хотя бы капельку. Я сижу с закрытыми глазами. Заходит Новицкая. Я приподнимаю веки и тут же снова зажмуриваюсь.

– Ты чего, как сомнамбула? – хмуро спрашивает она.

– Всю ночь не спал, под утро только домой пришёл.

– Веселился где-то?

– Нет, – качаю я головой. –…

– Нет, – зло повторяет Ирина. – Знаешь басню Крылова? Ты всё пела? Это дело. Так пойди же попляши!

– Не развлекался! – отрезаю я, понимая, к чему она клонит. – Занимался исключительно делами.

– Ну, иди, раз так, – сердито отвечает она. – Объясни это Пастухову.

– Так я уже всё ведь ему объяснил.

– Значит, не всё. Снова объясни. Я не шучу, он тебя реально вызывает.

– Кто? – не сразу соображаю я. – Пастухов что ли?

– Ну, а кто ещё? Иди, и лучше его сегодня не зли. Я только что от него пришла.

– А вот и он, – саркастически замечает Пастухов, когда я вхожу в его кабинет. – Вы только посмотрите!

– Здравствуйте, Борис Николаевич – отзываюсь я.

– Здравствуйте-здравствуйте, товарищ Брагин, – говорит Пастухов. – Ну, что вам сказать? По-моему, злоупотребляете вы терпением нашим.

Я пытаюсь понять, к чему он клонит.

– Кажется, пора вас с должности убирать. Не тянете вы, товарищ Брагин. Не тянете.

Что за хрень! Это я не тяну?!!!

– Да с чего бы это? – не могу я сдержаться.

– Да с того! – резко отвечает он. – Увольнять вас будем. Вместе с Новицкой! Оперативно и быстро!

6. Ку-ку, мой мальчик

Увольнять? Серьёзно? Что ещё за новости? Какое такое увольнение?

– Я вас не понимаю Борис Николаевич, – спокойно отвечаю я. – Вы не могли бы мне объяснить что я такого сделал или, наоборот, не сделал, что вы так рассердились?

– Самое главное, что ты сделал, опорочил честь комсомольца. На втором месте стоит непростительно медленное выполнение плана. Нам поручили наиболее ответственный участок работы, а у нас никаких внятных успехов до сих пор нет. Третье. И это просто ни в какие ворота! Комсомолец, работник аппарата ЦК не просто играет в карты на деньги, но ещё и сам содержит притон! Как такое вообще можно представить? Это какой цинизм нужно… Но это уже пусть соответствующие органы разбираются. Меня это уже не касается.

– Да вы что, Борис Николаевич, я там исключительно, как агент этих самых органов и состою. Как Штирлиц. Могу вам встречу с зампреда КГБ устроить… Да что там, могу и с председателем. Или с замминистра внутренних дел.

– Как агент? – переспрашивает Пастухов. – Ну, я не возражаю. Раз уж ты агент, тогда продолжай работать. Агентом. Но не в комсомоле. Всё, Брагин, разговор окончен. Да и о чём нам говорить? Работа завалена. Ты же агент, тебе некогда о патриотизме думать, надо шпионов ловить, или кого ты там ловишь. И это ещё не всё. Есть и четвёртая причина. Целых четыре причины! Как тебе такое? Четыре!!!

Он показывает мне четыре пальца, чтобы я сам увидел, как много существует резонов меня уволить. Увидел и ужаснулся.

– Четвёртая причина заключается в том, что я не желаю слышать вопли со стороны членов полит… – он спотыкается и многозначительно показывает пальцем в потолок. – Так и быть, пиши заявление по собственному и можешь без отработки, прямо с понедельника уже не выходить.

– А Новицкая здесь причём?

– Новицкая? Так от неё тоже толку мало. Работа медленно очень идёт. И вместо того, чтобы требовать от подчинённых самоотдачи, она им всячески потакает. Но это и понятно, учитывая, что будучи ещё первым секретарём горкома… крутила роман с несовершеннолетним. Да, Брагин? Не думал, наверное, что эти дела всплывут когда-нибудь? Ну, теперь зато будешь знать, что ни одна бумажка в нашем мире не исчезает. А однажды подшитая бумажка, живёт в веках. И у меня этих бумажек много.

– Стыдно, Борис Николаевич, сплетни распространять, тем более такие, низкого пошиба. Сплетни и голословные обвинения. И я не буду заявление писать. И она не будет. Увольняйте, если есть за что.

– Напишет, – беспечно кивает Пастухов и стучит пальцем по картонной папочке. – И ты напишешь. А если не напишете, значит будем подключать коллектив, рассматривать персональные дела, разбираться с товарищами, исключать из комсомола. У тебя, кстати, уже два выговора имеется, так мы ещё подкинем. Будешь злостным…

– Каких это два? – перебиваю я. – Один, и тот по надуманным причинам. Так я на вас в суд подам. И выиграю, без сомнения.

– Подавай-подавай. Ты же агент, тебе и карты в руки. Агент, понимаешь ли, 007… Джеймс Бонд, выискался.

– Ладно, – киваю я после небольшой паузы, как следует наглядевшись на папку по которой похлопывает Пастухов. – Хорошо, напишу заявление по собственному. Если не передумаете.

– Ха, – усмехается он.

– Но две недели отработаю. А Новицкая останется на своём месте.

Посмотрим, что можно сделать. В конце концов, можно и к главному управлению вернуться если Пастухов жёстко закусит. Выведем структуру из его ведомства и отдадим воякам. А может, Чурбанова подключим или даже самого дорогого Леонид Ильича…

– По Новицкой ещё подумаю, – кивает он.

– До свидания, в таком случае…

Я выхожу из его кабинета и шагаю в свою сторону. Кто же, интересно, так мной недоволен, что Пастухова вздрючил? Неужели Черненко? Чем я ему так уж насолил? Не по-советски веду себя… Да, есть такое дело. Если ничего не изменится, то после смерти Брежнева он меня пережуёт… Но не торопитесь, Константин Устинович, у меня же сейчас будет бронебойное орудие. Правда, Андропян тип мутный, и что у него в голове, хрен знает… Но попробовать стоит. Вот честное благородное, стоит.

Я захожу к себе в кабинет и… Ты-дыч… у меня челюсть отвисает до пола, как во вражеских американских мультиках. За моим столом сидит…

– Чур меня! – восклицаю я и поворачиваюсь к левому плечу. – Тьфу-тьфу-тьфу! Ирина Викторовна, принесите кадило, пожалуйста.

Она тоже выглядит удивлённо. Сегодня суббота, ребят нет, и только мы как папы карлы, пришли пахать. А у нас тут сплошные испытания. То начальник с грязью смешивает, то вот призраки восстают из… грязи же, кстати.

А призрак этот сидит с весьма довольной рожей. Улыбается, скотина. И ничего-то ему не делается. Сусловский выкормыш… Ах, вот оно в чём дело…

Я присаживаюсь на край стола Толика и даже удивляться прекращаю, соображая, что к чему. Смотри-ка, даже Андропов его не смог его перемолоть. Птица Феникс, твою дивизию… Интересно, а зачем он сейчас-то Суслову нужен? А, ну, так вот для этого всего. Меня в сторону, а чемодан на место. Размечтались вы. Хер вам, а не чемодан.

– Здорово, Кухарчук, – говорю я, не глядя на него и продолжая размышлять. – С места моего уйди, кстати. Я тут ещё две недели буду работать.

– Почему две? – удивлённо спрашивает Новицкая.

Стало быть, с ней об увольнении разговора не было. Значит, этот хорёк метит не на её, а на моё место. Но это не точно.

– Да вот, предлагают бывшего офицера госбезопасности на моё место. Его из органов под зад коленом выпнули не так давно.

А не навестить ли мне Маришку? Вот вопрос. Если её ещё не укокошили… Ну ладно, об этом потом подумаем.

– Да, Брагин. Я, как Феникс, восстал из пепла.

– Из зада ты восстал, Пётр Николаич, – усмехаюсь я. – Давай, иди нахер отсюда, пока милицию не вызвал. Придёшь через две недели, не раньше.

Заходит Лена Иванова. Тоже трудоголичка, как и мы. Вернее, не так. Когда Новицкая здесь, тогда и она не может не прийти.

– Чего это вы ругаетесь? – спрашивает она. – Мужчина какой интересный у нас тут.

– Не советую, – качаю я головой.

– Вот видишь, Брагин, – поднимается с моего кресла Поварёнок. – Девушка-то получше тебя в людях разбирается. Ладно, пойду, раз мне здесь не рады. Вернусь, когда тебя не будет. Вы, девушка, меня дождитесь, мы с вами обязательно сработаемся.

– Это что всё значит? – спрашивает Ирина, когда Кухарь с гордым видом и надменной ухмылочкой удаляется восвояси. – Какие ещё две недели?!

– Ухожу, я Ирина Викторовна, – развожу я руками. – Первый секретарь недоволен мной, моей работой и моральным обликом. Тобой, кстати, тоже недоволен, но, вероятно пока решил не увольнять. Понимает, что вот этот мудак Кухарчук всё дело завалит.

– А кто он такой вообще?

– Мудацкий мудак, разве по нему не видно?

– Нет, – серьёзно отвечает Иванова. – На первый взгляд, вроде, ничего мужчина.

– Теряешь хватку, Лен, – качаю я головой.

– Ой, да я и раньше вляпывалась, – вздыхает она. – Кому кофе?

Мы соглашаемся.

– Он что, действительно тебя гонит? – спрашивает Ирина, когда Лена уходит за кофе.

– Да. Но, получится ли у него, это вопрос. Большой вопрос. Но, что плохо, наш Пастухов сказал, что знает о нашей с тобой любовной истории…

– Что?!

– И пригрозил, в случае непослушания устроить всенародный разбор полётов. Так что ты уж будь умницей, тише травы и ниже воды. То есть… ну, ты поняла…

– Мудак!

– Это точно. Мудак. Ладно, в свете возникших новых обстоятельств и, учитывая, что я уже уволен, я пойду и попробую порешать эту проблему.

– Нет, погоди, надо поработать.

– Поверь мне, ты не хочешь, чтобы моё место занял тот урод, который сидел на моём стуле. Ничего худшего даже представить нельзя. По сравнению с этим все наши успехи и неудачи полная чушь. Впрочем то, что мы, якобы, заваливаем работу, тоже чушь. Ты и твой отдел делают больше, чем весь ЦК, вместе взятый. Не забывай этого! И держи голову повыше. И, кстати, в Свердловск я не поеду.

– А свадьба-то у тебя в силе?

– Конечно. И ты приглашена.

Я еду в Дьяково. В сокровищницу и арсенал. У меня там два дома. В одном теневая ставка, а в другом, не обжитом и полузаброшенном, хранится всё самое и самое ценное. Вот и чемодан тоже. Для него сделана специальная бетонная гробница с металлической дверцей и кодовым замком, способная выдержать взрыв ядерной бомбы.

Вот только на Пастухова ничего особенного нет. Досье явно слабое. Подрался с товарищем Панчишиным в тысяча хренетсот каком-то году… Ещё когда в горкоме работал. Причём, напал на него этот самый Панчишин. Правда, вроде как защищая свою супругу, но это только со слов самого Панчишина. Ну, и так, по мелочи, всякая ерунда. В заграничной поездке продавал за валюту чёрную икру и водку «Посольскую».

Мещанские интересы, конечно, но что в этом особенного? Все приторговывали. И он тоже. Ну, или вот тоже преступление. Приобретение румынской стенки в обход очереди. Мелкие, мелкие интересы. Очень мелкие… Ну, что это, задержание в нетрезвом виде патрулём ДНД, и то, миллион лет назад…

Подвёл ты меня, Борис Николаевич, ой, как подвёл. Ладно… Подумаем ещё. Я смотрю на часы. Пора, нужно ехать к моему новому стенобитному орудию. Блин, кого же выбрать в генсеки? Этому-то осталось всего-ничего. Сейчас бы приоритеты расставить, начать работу, единомышленников подобрать…

Эх, размечтался я… А вдруг он, на самом-то деле, такой же никчёмный, как Горбач? Тот, мне кажется, только в подковёрных делишках и приуспел. А вдруг он не никчёмный, но просто решит законопатить меня в казематы и ку-ку? Ку-ку, мой мальчик…

Подрался, значит, с Панчишиным… А кто у нас следующий, кстати? Наверное, Мишин… Да, Мишин, он секретарь ЦК ВЛКСМ после Пастухова… Но кого же нам в генсеки-то выбрать?

После Дьяково я еду в КГБ. Пропуск на меня выписан, я прохожу и встречаю в приёмной Кири-Кири, Кирилл Кириллыча.

– Шеф велел тебя в больницу везти, – говорит он.

– В какую больницу? Опять опыты ставить?

– Нет… он сам там…

– То есть?

– Чего непонятного? В больнице он, на лечении. Велел тебя привезти. Поехали.

Меня заводят в палату. Бледный, осунувшийся Андропов сидит на кровати, к руке идёт трубка от капельницы.

– Приехал? – кивает он. – Садись. Вон стул. Кирилл, спасибо. Подожди в коридоре.

Я осматриваюсь. Чувствую себя немного неловко. Больничная обстановка, запах лекарств, шуршание белых халатов, предупредительные сестрички, негромкие голоса. Ему говорить-то можно что-нибудь? Не отъедет раньше времени, узнав о светлом и прекрасном будущем?

Сажусь на стул. Обстановка немного отличается от обычной больницы. Кровать более удобная, кресла… Похоже на гостиничный или, скорее, санаторский номер.

– Здравствуйте, Юрий Владимирович.

– Здравствуй. Давай сразу к делу. Профессор Сойкин сообщил, что ты действительно уверен в правоте своих слов. Осознанно не пытаешься врать. И полиграф подтвердил, что правду говоришь. Хотя странность есть, память, говорит профессор у тебя содержит несколько уровней информации, но все они соответствуют тому, что ты говорил. Получается, вроде действительно ты из будущего. Психического расстройства у тебя нет. Говоришь правду. Так что если тебя не запрограммировали в тайне от тебя самого, то тебе можно верить.

– Как запрограммировали? – хмурюсь я. – Под гипнозом? Вы про методики, позволяющие определённому типу людей делать внушения?

– Что за методики? – спрашивает он.

– На чём они построены я точно не знаю, на нейро-лингвистическом программировании, наверное. То есть, вы полагаете, что мне сделали подобное внушение? Для чего?

– Теоретически, – кивает он, – это можно было бы сделать, чтобы ввести меня в заблуждение по определённым моментам.

– А почему вы меня не спрашиваете про будущее? – интересуюсь я. – По этой самой причине? Опасаетесь, что меня запрограммировали, чтобы вас дезинформировать? Кстати, вчера по радио сказали, что в Иране выбрали президента.

– И что с ним? – удивляется Андропов.

– Его в этом году убьют. Бомба что ли… А.. вот ещё в этот же год убьют Египетского президента. Я запомнил, потому что иранца сразу грохнули... ну, то есть убили. Запомнил не год, а обстоятельства. А вам волноваться можно? Я так понимаю, что не сумев доказать, что я вру, вы решили меня выслушать?

– Решил, – кивает он, – послушать.

– Тогда угадайте, какая страна через сорок лет будет экономикой номер один.

– Давай-ка без гаданий, – хмурится он. – Времени у нас не так много, сам видишь, условия не самые комфортабельные.

Это в точку.

– Тем не менее. Предположите. Самая большая экономика в мире.

– Хорошо, СССР. Наверное, во многом, благодаря твоим рассказам.

– Нет, результатов своих рассказов я ещё не видел. И не СССР. Это КНР. Китай.

– Серьёзно? – снова хмурится Андропов. – А какой у них строй?

– Да кто их поймёт… Определяющую роль имеет компартия. Это, как я понимаю, главный стержень государства. А экономика рыночная.

– То есть реформы Дэн Сяопина дали результат?

– Дали, да, ещё какой. Там, правда, есть сложности… будут то есть. Им предстоит найти путь, чтобы не попасть в кризис, но вы бы не узнали Китай две тысячи двадцатых. Он очень изменился. Большая часть радиоэлектроники производится там. Автомобили, поезд на магнитной подушке. Они вышли в космос, строят свои самолёты… Ну, в кооперации с Западом, конечно, но, тем не менее.

– А Союз?

Я вздыхаю.

– Что?

– Сейчас расскажу. Вот мне интересно, никто не нашёл ваших планов реформ. Вы вообще имеете такие планы? Хотите Россию обустраивать?

– Давай рассказывай, а то у меня процедура скоро, – сердито бросает он. – И хватит нагнетать уже. Китай-китай. Тебя китайцы ко мне послали?

– Нет. Я не знаю, есть ли сила, которая меня послала сюда, но раз я здесь, то жизнь положу, чтобы это не зря было. У меня сначала был план другой. Я не думал, что смогу вот так вам всё рассказывать.

– Так ты ещё ничего и не рассказал, но, раз уж об этом зашла речь… Ты же с Леонидом Ильичом встречался. Говорил ему?

– Нет, конечно.

– Почему?

– У него, при всём уважении и народной любви, шансов изменить что-то нет. А у вас кое-какие есть. По крайней мере, можете наметить карту и подготовить преемника.

– Своего? – щурится он.

– Чего? Преемника? Да, вы в будущем году генсеком станете.

Он поджимает губы и проглатывает эту информацию молча.

– Только не Горби, – качаю я головой.

– Это ещё кто?

– Горбачёв. Это его так западники ласково звать будут. Горби всё про… профукает. Всё, как есть. И не Ельцина. Тот ещё хуже. Простите, но приличных слов на его счёт нет. Если Горбач, можно ещё допустить, всё потерял по скудоумию, условно, конечно, то у этого такое эго, что и вселенной мало, чтобы сжечь в его топке.

– Ладно, начинай уже. Ельцина ты сам выкопал.

– Специально, чтобы вы его убрали подальше от власти. Он хозяйственник неплохой. Его в мирных целях надо. В таких направлениях, где царём-батюшкой себя чувствовать не сможет.

– Потом про него.

– Хорошо, слушайте. В начале года умрёт Суслов. Вы станете секретарём ЦК. В конце года не станет Брежнева. Новым генсеком изберут вас.

– И… и как долго я буду им оставаться?

Ну, блин… сказать чуваку, что уйдёт в вечность в семьдесят лет… так себе положение…

– Ну… – я качаю головой и хмурюсь.

– Да говори уже, знаю, что не долго. Сколько?

– Лучше не знать, мне кажется…

– Не в том мы положении, чтобы не знать. Я, так понимаю, нужно срочно делать что-то. Говори.

– До восемьдесят четвёртого. Но если в восемьдесят третьем не поедете в Крым, то не простудитесь…

Он замолкает и какое-то время мы сидим молча.

– Кто потом? – мрачно спрашивает он. – Горбачёв?

– Черненко.

– Что? Вот же старый… – он обрывает фразу, не договаривая.

– А в восемьдесят пятом придёт Горби.

– Слушай, такое нарочно не придумаешь. Я уже начинаю тебе верить. Стыд какой. Череда или даже чехарда стариков. Этот-то куда лезет? Ладно, продолжай.

– От него толку, честно говоря, будет, как от козла молока. Чурбанова посадит. Причём, вроде там сфабрикуют всё. И что это? Реформы? Тьфу… Это я про Черненко.

В общем, я рассказываю, что помню. Сначала даю краткий обзор. Прописываю картину сорокалетней истории крупными мазками. Пытаюсь обходить острые моменты, но он сразу врубается и заставляет говорить, как есть. Ладно. Говорю, как есть.

Набросав контуры, перехожу к проработке деталей, начиная от его собственной нелепой борьбы за трудовую дисциплину. Думаю, тут он окончательно убеждается, что информация у меня достоверная.

– Такого не придумать, – несколько раз повторяет он. – И я, кажется, понимаю, почему ты решил рассказать это мне.

– Я не историк, – говорю я. – Имейте в виду. Просто очевидец. Рассказываю то, что помню.

– Да, я вижу, но это, может даже и лучше.

Итог Российской империи приводит его в глубочайший шок и он даже хватается за голову. А через некоторое время нас прерывает врач.

– Юрий Владимирович… – мягко говорит он.

– Да, – кивает тот. – Мы уже заканчиваем. Всё, Егор. На сегодня достаточно. Завтра приезжай сюда к десяти часам. Сейчас позови Кирилла, а сам ступай. На сегодня хватит.

Чувствую, такими темпами мы будем долго ещё в истории разбираться.

Из ЦКБ еду домой. А там меня ждёт Платоныч. Мы договаривались встретиться. Заодно всё и обсудим. В тесном семейном кругу. Выглядит он, правда не слишком радостным.

– Случилось что-то? – спрашиваю я.

– Ну, кое-что есть, – соглашается он. – В понедельник Ева приедет.

– Да, – киваю я, это я помню. – Будет с «Союзхимэкспортом» контракт подписывать на селитру и карбамид.

– Ну да, план был такой.

– Был? – удивляюсь я. – Как был? На нас… вернее на Еву уже аккредитив выставили. Она должна будет гарантийное письмо привезти.

– Привезёт, – соглашается Большак. – С этим проблем нет.

– А с чем есть? – хмурюсь я.

Вроде бы уже ничем меня из равновесия не вывести. Уже и уволили и сегодня и о судьбе миров поговорили, что ещё-то? Казалось бы не вывести, а вот поди ж ты… Сердце неприятно сжимается. Вообще-то это наш первый контракт. И первоначальный план никто не отменял. Получится с Андроповым спасти мир – отлично. А если нет, что, в общем-то весьма и весьма возможно, учитывая, сколько остаётся времени, у нас есть план и деньги на его реализацию…

– С объёмами проблемы.

– То есть? – не понимаю я. – Объёмы ведь уже подтверждены.

– Мне позвонил секретарь ЦК по сельскому хозяйству и потребовал, чтобы все объёмы были направлены на внутренний рынок.

– Так там и говорить-то не чем. Ты ему сказал, что речь идёт всего о нескольких маршрутах?

– Ни одного килограмма, – качает он головой. – Ни одного.

– Это Горбач что ли? – восклицаю я.

– Он самый, – кивает дядя Юра. – Сказал, партбилет положу, если хоть один вагон отгрузим.

Нет, ну твою дивизию! От этого Горбача одни убытки.

– Сейчас позвоним ему, – киваю я и достаю его визитку. – Будем как-то выкручиваться. Да?

7. Состояние непокоя

– Здравствуйте, Михаил Сергеевич. Это Егор Брагин, мы с вами в ГДР ездили.

– Здравствуй, Егор, рад тебя слышать, – говорит Горби.

– Извините, что поздно.

– Для меня это не поздно. Я только что приехал из ЦК.

– Понимаю, – отвечаю я. – Я, на самом деле, звоню вас поприветствовать, можно сказать, соскучился. Хочу с вами встретиться. У меня есть для вас кое-что интересное.

– Правда? Что же это такое?

– Э, нет, извините, – смеюсь я. – По телефону не могу сказать.

Он настораживается. Ну, а что, пусть. Про чемоданчик-то небось слыхал уже.

– Да? – немного растерянно восклицает он. – Ну, что же можем завтра встретиться, если хочешь. Я буду на работе. Или это конфиденциальный вопрос?

– Нет-нет, ничего секретного. Визит вежливости. Меня с утра на Лубянку вызывают, поэтому, скорее всего, только после обеда освобожусь. Но если бы вы нашли для меня пару минуток, был бы благодарен.

– Конечно, какой разговор, – говорит он бодро, но с едва различимыми оттенками рассеянности.

Озадачил я его. И разговор нетелефонный, и на Лубянку вызывают. Что же это за сигналы такие, да? Подумай-подумай голубчик, может, решишь чистосердечно во всём признаться?

– Наташ, – говорю я, повесив трубку. – Я голодный, как крокодил. Вы уже поели с дядей Юрой?

– Нет, Юрий Платонович отказался, – мотает головой Наташка.

– Я уже ужинал, – улыбается он. – Спасибо. А зачем тебя на Лубянку? Это в КГБ что ли?

– А вот пойдём за стол, – отвечаю я, – тогда скажу. Только ещё звоночек сделаю.

Я набираю телефон Лены Ивановой.

– Алло… – снимает она трубку.

– Лен, привет, это Брагин. Слушай, не в службу, а в дружбу, найди мне адрес и телефончик Панчишина.

– Это ещё кто такой? – удивлённо спрашивает она.

– Да ладно, ты же знаешь, это завотделом… каким не помню. Короче, наш это чувак, цековский.

– Да, поняла, вспомнила уже, – не слишком радостно отвечает она. – Тебе когда надо?

– Сегодня, Лен.

– Не смешно, Брагин, – хмыкает она.

– Знаю, но вот очень надо, – говорю я до невероятности милым голосом.

– Это будет очень трудно, – задумчиво отвечает она. – Если вообще возможно.

– Лена, – говорю я на это совершенно серьёзно. – А ты думаешь импортный бюстгальтер тебе было легко доставать?

– Что?!

Повисает пауза и мы одновременно начинаем ржать.

– Ну, ты Егор и фрукт. Тоже мне, вспомнил. Ладно, постараюсь.

– Спасибо, Лен. Вот за что я тебя люблю, так это за границы.

– Какие ещё границы? – настораживается она, ожидая подвоха.

– За границы, которых для тебя не существует, вот за какие. Всё, звони, как найдёшь. В любое время дня и ночи. Поняла?

– Посмотрим, что можно сделать.

Мы идём на кухню. Запах здесь стоит восхитительный.

– Жареное мясо! – восклицаю я. – Женщина, подай мне мамонта! И не жалей картошки!

Голодному человеку этот аромат слаще всего на свете.

– Так, что за разговорчики! – шутливо возмущается Наташка. – Советская женщина самая равная в мире! И нечего делать шовинистские намёки на кухонное предназначение женского пола!

– Сексистские, – улыбаюсь я.

– А ещё и неприличные слова, – качает она головой и я, подкравшись легонько целую её в шею.

Она тут же вспыхивает:

– Ну… ну, ты чего…

– Дядя Юра, можешь кофеёк сварить? А то мы с Натальей Геннадьевной не умеем такой, как ты делаешь.

– Чего так официально? – притворно-коварно улыбается Наташка. – И что там за любовь такая, не ведающая границ, а Егор Андреевич?

– Ну вот всё слышит, как жить, Юрий Платоныч, – качаю я головой, – в условиях тотального контроля и отсутствия свобод? Разве это не является базовой человеческой потребностью?

– Бегая за потребностями можно и голодным остаться, – философски замечает Наташка.

– Хлеб на свободу будешь менять? – усмехается Платоныч.

– Да здравствует колбаса и свобода! – провозглашаю я и сажусь за стол.

– И свиные отбивные, – добавляет Наташка, доставая три тарелки.

Большак пропускает чарку и соглашается на ма-а-а-ленькую отбивную и совсем немного жареной картошки.

– Зря, дядя Юра, – подмигиваю я. – Проси сразу побольше. Такой картошечки, как Наталья жарит, ты ещё не едал. Добавки не будет, так что бери сразу.

– А устрицы где? – возвращает он мне мою давнишнюю подколочку.

– Не завезли нынче.

Мы ужинаем. Ужинаем и разговариваем. А разговариваем мы об Андропове.

– Здесь у нас семейный клуб свидетелей Егора Доброва-Брагина, – обвожу я нас рукой. А теперь вот появился ещё один член клуба. На правах наблюдателя.

– Немного странно, – качает головой Большак. – План же был другим. Ты хотел, ну, и я вместе с тобой, накопить ресурс и выйти на рынок в качестве серьёзной силы, чтобы не допустить разграбления.

– Условно, да… – соглашаюсь я. – Но тогда я не ожидал, что смогу подплыть так близко к акулам, а вот видишь, подплыл.

– То-то и есть, что к акулам, – кивает Большак. – В любой момент ам… и по пояс откусит. Ты же понимаешь, да, что с огнём играешь?

– Во-первых, не пугай Наталью, дядя Юра. Пожалуйста. В случае чего, кстати, хочу, чтобы ты подхватил боевое красное знамя из рук павшего бойца. Я в тебя верю.

– Егор! – восклицает Наташка. – Что ты такое говоришь!

– Говорю, что отбивные просто огонь! – усмехаюсь я. – Смерть Мишлену. Но погоди, отбивным я посвящу отдельное выступление. У меня ведь есть ещё во-вторых. А, во-вторых, дядя Юра, если такой шанс выдался, то почему его не использовать? Знаете что… Давайте-ка мы все по стопочке пропустим, а?

И мы пропускаем. Не пьянки ради, а исключительно из-за душевного подъёма, братского единения и гастрономической изощрённости.

– Ты же сам сказал, что Андропов, – невольно чуть понижает голос Большак, – все эти реформы и затеял.

– Ну, да, затеял. Затевать по-любому что-то надо, ты же сам видишь. Вон и Косыгин затевал. Когда ещё хватились. Да только пустили всё под откос, если так можно сказать. Реформы были сырыми и недодуманными. Вместо того, чтобы всё исправить, сделали вид, что всё зашибись. Мы это любим. Ну, так вот, Андропов сейчас знает, к чему приводят мечты. Ещё не всё, только в общих чертах, но завтра я ему детализирую некоторые планы, возьму крупно, чтобы каждую мелочь рассмотреть можно было. Из провала-то он может урок извлечь? Пусть начнёт, а мы закончим, правильно, Наташ?

– Я не уверена, – качает она головой. – А если он действительно агент империализма?

– Тогда у нас останется план «Б», о вашем участии я умолчу, и вы продолжите наше дело, – я пожимаю плечами и тихо, как киношный революционер, начинаю напевать. – Но мы поднимем гордо и смело, знамя борьбы за рабочее дело…

А потом, как заправский дирижёр, взмахиваю руками и мои соратники тут же подхватывают:

Знамя великой борьбы всех народов

За лучший мир, за святую свободу...

– Как хорошо иметь общий культурный код, правда? Только кивнул, а вы уже знаете, что у меня на уме. И наоборот.

На бой кровавый, святой и правый

Марш, марш вперёд, рабочий народ!

На бой кровавый, святой и правый

Марш, марш вперёд, рабочий народ!

– Только экспорта революции не будет, – прерываю я пение. – Не горят желанием угнетённые народы империалистического Запада устраивать революцию. Дураки! Счастья своего не понимают. Ну и хрен с ними! Нельзя спасти человека без самого человека, правильно? Правильно. Но я вам так скажу, друзья мои и любимая. Ты два в одном, Наташка, улавливаешь?

Она улыбается и несильно наступает мне на ногу под столом. Я ойкаю.

– Так вот! Неважна экономическая модель, это моё сугубо личное мнение. Хоть коммунизм, хоть капитализм, да хоть бы и монархия. Как Господь наш говорил? Любовь важна. Любовь. И справедливость. Правовая, социальная, человеческая. Надо любви детей с молодых ногтей учить! Любви и соблюдению законов, а не революционным идеям. Любить, а не контру выискивать. А если ты проворовался, будь ты хоть генсек, хоть управдом – садись в тюрьму. Говорю, как полицейский со стажем.

– Утопия, – хмыкает Платоныч. – И, почему-то мне кажется, что полицейские так не говорят обычно.

– Утопия, – соглашаюсь я. – Утопия. И пусть полицейские не говорят. И хрен с ними, с генсеками. Нам нужно общество для людей построить. И не декларировать на словах, а делами крепить. И вопрос не только в пресловутом материальном обеспечении. Дело в защищённости и уверенности, что государство, состоящее из нас всех, стоит на моей стороне, оно меня защищает и что? Правильно, любит и ценит.

– Ну, у нас много сделано в этом плане, – говорит Наташка. – Образование, медицина, равные возможности. Так стоит ли эти завоевания отдавать на откуп хапугам капиталистам?

– Не стоит, это уж точно. Завоевания отдавать – последнее дело. Нельзя позволить всё растащить! Нельзя!

– Равных возможностей в принципе не существует, – качает головой Большак. – И у нас нет, да и во всём мире не сыщешь.

– Верно, – подтверждаю я. – Но я так думаю, должно остаться направляющее руководство партии, как стержень, как пронизывающая плоть общества, нервная система, определяющая направления государственной, подчёркиваю, государственной деятельности. А это – суверенитет, образование, социальная сфера, недра, в конце концов и мораль! Если ты в партии, забудь о бизнесе и обогащении. Но и зарплата твоя должна быть высокая, понимаете меня? А вот творческую энергию масс нужно высвободить. Экономическую, в том числе. И даже наипервейшим образом.

– А ты точно раньше Добровым был? Не Ульяновым-Лениным, случайно? – прищуривается Наташка. – Тебе бы броневичок прикупить не мешало. Личный.

Мы смеёмся. Смеёмся, спорим, обсуждаем. Вроде и обстоятельства давят со всех сторон, а на душе хорошо. Редко такое бывает.

– Это потому, что ты в кругу близких, – говорит Наташка и кладёт голову мне на плечо.

И то верно…

Утром я еду в ЦКБ, но к Андропову меня не пускают. Напрасно я пытаюсь доказать, докричаться и объяснить, что Юрий Владимирович меня ждёт не дождётся, пока нерадивые сотрудники щёлкают клювами. Открывает рыба рот, да не слышно, что поёт.

Ну как же так! Идеальная чистота и стерильность хороши в палатах пациентов, а не на лицах персонала! Приходится мне звонить Постову. Звоню и… не дозваниваюсь. Да ёлки-палки! Что происходит-то? Мне же потом и прилетит по башке… Блин…

Я выхожу из больницы и возвращаюсь в машину.

– Сегодня быстро, – замечает Алик.

– Ага, – соглашаюсь я. – Посидим немного, подождём. Набери номер, пожалуйста.

Я диктую.

– Постов, – отзывается Кири-Кири на том конце провода.

– Это Брагин, – рву я с места в карьер. – Я тут приехал в больницу, а меня не пускают…

– Да, я знаю, – холодно отвечает он. – Никого не пускают. Сегодня встречи не будет.

Блин, а позвонить заранее и отменить нельзя было?

– А когда теперь? – сердито спрашиваю я.

– Не знаю. Тебе сообщат, когда нужно будет подъехать.

– То есть, может быть ещё сегодня? – уточняю я.

– Нет. Сегодня точно нет. Юрий Владимирович неважно себя чувствует.

Твою дивизию! Неважно себя чувствует! Настолько неважно, что отменяет встречу? Ёлки, надеюсь, это не из-за моих рассказов… Блин…

– Поехали, – говорю я, закончив разговор.

Иванова достала адрес и теперь я еду к Панчишину. Живёт он на Речном вокзале. Путь неблизкий, надо сказать, но ладно, поговорить с ним лучше дома, мне кажется, а не в ЦК. Мало ли, вдруг, неадекват какой, разорётся ещё…

– Всеволод Игоревич, здравствуйте, – говорю я, глядя на хмурого сорокалетнего дядьку с большими залысинами и детским взглядом. – Я Егор Брагин из «Факела».

– Футболист? – прищуривается он.

– Нет, ВМПО «Факел». Заместитель Ирины Новицкой. Держите.

Взгляд у него детский, но глаз красные, словно он не спал всю ночь, а сидел за компом, что крайне маловероятно, по вполне объективным причинам. Я протягиваю ему увесистый пакет.

– Что это? – щурится он, слыша звяканье стекла.

Лена Иванова сказала, что он выпить не дурак.

– Это мелодии и ритмы зарубежной эстрады. Маленький подарок.

– Чего? – недоверчиво спрашивает Панчишин.

– Виски, коньяк, вермут, ром. Джентльменский набор. Только не говорите, пожалуйста, что не пьёте.

– Все пьют, – философски замечает он и принимает пакет. – Я бы пригласил в дом, но у меня там жена…

Он замолкает, непроизвольно и с затравленным видом оборачиваясь назад.

– Севочка, кто там? – доносится до меня строгий голос.

– Мне нужно не более десяти минут, – напираю я. – Если не хотите дома, можем выйти на свежий воздух, погулять в парке. Совсем немного времени.

– Подождите, – кивает он, – у подъезда. Я сейчас выйду. Чтобы дома не сидеть.

Я спускаюсь и жду. Проходит не менее пятнадцати минут, прежде чем он появляется.

– Пройдёмся? – предлагаю я.

– Отчего же, – кивает и он. – Можно и пройтись… Итак… э-э-э…

– Егор, – подсказываю я.

– Да-да, конечно… О чём речь?

– О вас, – киваю я.

– Что-что?

– У нас скоро освободится место секретаря.

– У вас? – морщит он лоб.

– Нет, у нас. У всех у нас, понимаете? Место секретаря ЦК. Мишин станет первым, а вы имеете все шансы получить его место.

Он хмурится и смотрит недоверчиво.

– Понимаю, – киваю я. – Разговор странный и нелепый даже. Но у меня нет времени ходить вокруг да около. Просто скажите, заинтересованы вы или нет?

– Похоже на провокацию, – качает он головой.

– Жизнь сама по себе – это уже несомненная провокация. Так вам интересно? Не пойму…

– Допустим…

– Хорошо. Всё просто. Если вы хотите получить место секретаря, нужно немного поработать. Ведь само по себе ничего не происходит в этом мире, правда же? Мне нужны… скажем так, ваши воспоминания времён работы в горкоме. У меня есть задокументированные факты вашей драки с Пастуховым. Помните такой факт в биографии?

Лицо его делается напряжённым.

– В общем, к завтрашнему утру мне нужны все факты ужасного, беспринципного и просто гадкого поведения Пастухова от времени, когда вы только познакомились, до сегодняшнего дня.

– Но это отвратительно, – останавливается он.

– Знаю, – соглашаюсь я.

– И как… как я могу быть уверен, что ты…

– А я внук Брежнева, – подмигиваю я ему.

Ну, что он может сделать? Пойти и рассказать всё Пастухову? Неприятно, конечно, но для меня уже мало что изменится. Я ничего не потеряю. А если этот гусь что-нибудь вспомнит полезное, у меня будет немного больше козырных карт.

– В общем, Панчишин, – говорю я. – Наступает твой звёздный час. Либо ты принесёшь мне то, что мне надо и вскоре станешь секретарём, либо не принесёшь и останешься до самой пенсии просиживать брюки в своём никому ненужном отделе. Кстати, если решишь поделиться впечатлениями о нашей встречи с Пастуховым или кем-нибудь ещё, имей в виду, тебя будут воспринимать, как участника заговора, испугавшегося и пошедшего на попятную. Я обещаю. Обтяпаю так, что никто и не усомнится.

Оставив Панчишина ковыряться в воспоминаниях, я звоню Горбачу и сообщаю, что скоро приеду. Большаку тоже даю команду, чтобы подъезжал на Старую площадь.

В багажнике у меня ящик виски, а в руке контракт на поставку минудобрений. Ещё не подписанный и грозящий превратиться в прах, не успев начать действовать.

Перед встречей с Горбачёвым я заезжаю в казино. За столиком у окна сидят Де Ниро и Ева. Поэтому, собственно, я сюда и приехал. Мне позвонила Лида и просто проинформировала, что они тут. Молодец, хорошая девочка.

Я уже направляюсь в их сторону, но дорогу мне перекрывает Цвет.

– О, привет, – говорю я, всем своим видом показывая, что мне сейчас не до него. – Паш, я сейчас на минуточку заскочил, вон тех субчиков поприветствовать. А с тобой мы чуть позже все проблемы обсудим, лады?

– Обсудим-обсудим, – соглашается Цвет. – Только вот какое дело, у нас, кажется, война началась.

– Блин, Паш, ну какая война? Мы уже сто лет, как на войне.

– Ага, – соглашается он. – Сто лет партизаним, но настоящая война вот только что закрутилась. А до этого были, как ты говоришь, разборки.

– И что бы это значило? – хмурюсь я.

– Да вот, сейчас звонили пацаны… В Новосибе, в Красноярске и в Питере на моих людей напали.

– И на Уголька?

– И на Уголька. Но главное… в Ферика стреляли.

Твою дивизию…

8. Время комбинаций

Когда затеваешь игры и начинаешь постреливать, будь готов к тому, что пули могут полететь и в твою сторону. Это интерпретация одной из мудростей, вложенных когда-то в мою голову командиром взвода в елецкой учебке. Весёлый философ, старший лейтенант Полещук, спасибо за науку…

– И? – спрашиваю я, сдвигая брови.

– И? Попали. Вот тебе и «и».

– Блин, ты толком можешь объяснить? Куда попали-то?

– Попали в бочину куда-то. Не знаю пока подробностей. Его в больницу увезли, жить будет вроде.

– Ты распорядился, чтоб охрану поставили?

– Да, они сами, без распоряжений моих всё сделали.

– А Айгюль где? – спрашиваю я.

– Здесь вроде была. Точно не знаю пока.

– Не надо, чтобы она туда ехала, пока ты не разберёшься.

– Я разберусь?! – удивлённо таращится он. – Чёт мне подсказывает, что ты должен разобраться. У тебя же войска типа.

– А разве на меня наехали? – хмыкаю я. – По-моему, тебе пора показать, кто в доме хозяин. От кого это идёт всё, знаешь уже?

– Азербайджанские и грузинские на дыбы встали.

– Ну, ещё бы, мы же их хорошенечко прижали, да? А в Ташкенте кто и в Питере? Они же?

– Жду информации, – недовольно говорит Цвет.

– Хорошо. Смотри, я помогу, разумеется, не оставлю. Ты же знаешь, на меня можешь рассчитывать. Главное сейчас, всё взвесить, продумать и ударить так, чтобы уже долго ни у кого желания не возникало изменить положение. Давай так, ты собери всю инфу и подготовь предложения. Я тоже подготовлю, и мы спокойно сядем и без спешки всё обсудим. Обстоятельно. Лады?

– Ну, давай, – кивает Цвет. – Попытаемся…

– Да чего там пытаться-то? Сделаем и все дела. А с Угольком что?

– С этим всё нормально. У него же там дохера спортсменов под рукой. Я так понял, он отбился и даже взял в плен кого-то. Но это вот, прямо сейчас всё происходит. Я тебе звонить собирался, а ты сам пришёл.

– Павел, мы с тобой знали, что будет нечто подобное, так?

– Ну, допустим. Хоть и не совсем вот такое.

– Неважно. Надо действовать с холодной головой. Держи меня в курсе.

Де Ниро с Евой меня уже заметили и ждут, когда я закончу с Цветом и подойду к ним. Ну, вот и я.

Прежде, чем подойти, я осматриваюсь. Лида стоит рядом, ловит мой взгляд. Всё хорошо, всё хорошо. Дела идут, игра идёт, денежки тоже идут. Капают…

Money, get away

Get a good job with more pay and you're O.K.

Это «Пинк Флойд» подкрашивает звуковую палитру. Деньги, убирайтесь прочь, поёт Уотерс, а за столами делают ставки, жужжит колесо, мечется со стуком шарик, выбирая, в какой лунке замереть. Лопаются сердца и воздух сотрясают возгласы счастья и стоны отчаянья. Казино, одним словом.

– Ева, счастье какое, привет, – подмигиваю я. – Ты всё краше и краше. Ну, как наши дела?

– Привет, босс. Ты сам скажи, как наши дела. Если мы упустим этот контракт, боюсь, дела окажутся не слишком хорошими. Репутации компании придёт конец, и моей личной репутации в этом бизнесе тоже. Ну и деньжат мы потеряем. Немного, но потеряем. Вот такая обстановка.

– Понятно, – киваю я. – Несколько напряжённая, да?

– Есть такое, – соглашается она.

– А как ты получила аккредитив, не имея контракта?

– Ну, я заключила контракт с покупателем, полагая, что контракт с продавцом у нас в кармане.

– Поспешила, да?

– Так, – становится она жёсткой и совершенно железной. – Я не поспешила, я выполнила твои инструкции.

– Да, ты права, – соглашаюсь я. – Это я поспешил. Но что-нибудь придумаем, время у нас немного есть. Пару дней по крайней мере.

А поспешил я, потому что не хотел терять время. Пара недель экономии…

Ты мне привезла, что я просил?

– Да, у меня в номере.

– Принеси, пожалуйста, а то мне эта штука ещё сегодня может понадобиться.

– Сейчас?

– Если тебя не затруднит. Леонид Юрьевич, вы не против? Я просто на минутку. Заберу и оставлю вас в покое.

– Пожалуйста, – соглашается Злобин.

Ева уходит, и мы остаёмся одни.

– Кажется, – говорю я, – пришло время для торнадо.

– Чего-чего? – вопросительно улыбается он.

Эта улыбка, да ещё с игровыми столами на фоне создаёт полную иллюзию погружения в фильм «Казино» с настоящим Де Ниро в главной роли. А вместо Джо Пеши мы с лёгким сердцем можем привлечь дона Вито Уголька.

– Ну, как же, Леонид Юрьевич, операция под кодовым названием «Торнадо», помните?

– Ах, вот ты о чём. Помню... Но мы её не готовили, это же был теоретический вопрос.

– Нет-нет, какая уж тут теория. Вопрос лежит, вне всякого сомнения, в практической плоскости. И мне кажется, вы его уже прорабатывали. Давайте подключим товарища Чурбанова. Вы только представьте, как здорово будет.

– Заговор заместителей?

– Движение к светлому будущему.

– Блин, Егор, – качает головой Злобин, – видишь, я уже твоим языком начал говорить. Блин! Я ещё не готов, если честно, запускать «Торнадо». Морально не готов. Не могу же я не поставить в известность шефа. Ты сам подумай, как такое возможно? И потом, я пока не понимаю, к чему это может привести. Полное изменение криминального ландшафта запустит процессы, которые мы не в состоянии спрогнозировать. Существующая система в той или иной степени помогает нам управлять и частью общества, выключенной из здоровой социальной жизни.

– Да, судя по туману, что вы напускаете, – усмехаюсь я, – уверенности у вас действительно маловато. Ну и зря. Сейчас самое время. Кстати, наш друг Поварёнок опять появился на горизонте. Вы не говорили, что он окончательно выкрутился.

Возвращается Ева и наш разговор прекращается.

– Давай об это вечером поговорим, – предлагает Злобин.

– Вот, – протягивает мне Ева обтянутую кожей коробку с гордой надписью «Ролекс». – Пожалуйста.

– Ну-ка, дай хоть глянуть, – хмыкает Злобин. – На что ты продукцию отечественной часовой промышленности променять решил.

Открываю крышку.

– Обалдеть, – восклицаю я и прикрываю рукой лицо, словно боюсь ослепнуть от этой красоты.

Вот ведь, времена чёрных рэпперов ещё не настали, а часы уже довольно популярны. Мне, правда, никогда не нравился их кричаще-безвкусный вид и сияние золота.

– Это не для меня, – поясняю я Злобину. – Для одного верного делу Ленина партийца. Надеюсь, он оценит эту неземную красоту.

– Несколько вычурно, не находишь? – хмурится он.

– Агрессивная прямолинейность, достойная арабских шейхов, – усмехается Ева. – Нет, эта модель, разумеется, относительно дешёвая, без бриллиантов и прочих несуразностей…

– Ева, – усмехаюсь я, – помню совсем недавно ты не считала бриллианты несуразными.

– Ну, я же дама, бизнес леди, а не партийный функционер, – парирует она. – К тому же, согласись, бурбонская лилия выглядит гораздо элегантнее этого куска золота с тикающим механизмом.

Я, разумеется, соглашаюсь, тут же забираю часы и встаю из-за столика.

– Леонид Юрьевич, время «Торнадо» пришло, – говорю я и прощаюсь.

Еду я на Старую площадь. В машину звонит Наташка.

– Меня на работу вызывают, – говорит она. – Так что я поеду сейчас. Сказали, ненадолго, надеюсь, до твоего приезда буду.

– В воскресенье? Обнаглели, эксплуатируют бедных студентов.

– И не говори. Шефу нужно срочно отчёт подготовить, будем данные ему выписывать. Но я не одна, так что, говорят, работы на пару часов.

– Ладно, понял. Я тебе позвоню, как освобожусь.

Подъезжаем. У входа встречаюсь с Платонычем. Взял его на всякий случай. Будет держать Горбача, пока я его душить стану. Хех…

– Михаил Сергеевич, здравствуйте.

– Проходите, товарищи.

Мы проходим.

– Здравствуй, Егор.

– Вы простите, я не один, со старшим товарищем.

Горби внимательно и серьёзно смотрит на Большака, как бы давая понять, вы, мол, не смотрите, что я такой мягкий и пушистый на вид. И пусть вас не смущает, что я смягчаю букву «г». На самом-то деле я совсем не плюшевый мишка. Я кремень, я ястреб и, заодно, будущий вождь народов. Перестройка, гласность, балалайка…

– Большак Юрий Платонович, – представляю я дядю Юру. – Он у нас всей химией владеет. В рамках минвнешторга.

– Очень приятно, Горбачёв, – нерадостно говорит Горби и, протягивая руку, строго на меня зыркает.

Не нравится, что я к нему без предварительного согласования подвожу людей.

– Дядя Юра, – улыбаюсь я, – мне как отец родной. Почти всему, что я умею, он меня научил.

– А отец?

– Отец всё моё детство на передовой был. Ангола, Вьетнам… – я задумываюсь, не назвать ли среди прочих направлений и Испанию, но решаю, что не стоит.

– Офицер, стало быть?

– Да, офицер.

– Ну, что же… – разводит руками Михал Сергеич. – А это у вас что такое?

– А это то, что я вам обещал.

– Ты разве мне обещал что-то?

– Да-да, это небольшой подарок. Элитный французский коньяк. Я надеюсь, вы, как человек, знающий толк в качественных напитках, сможете его оценить. И, возможно, сможете пойти на компромиссы, когда речь пойдёт о беспощадной борьбе с пьянством.

Горбач загадочно, почти как Джоконда, улыбается, будто говорит, знаю я, что этот «французский» коньяк рождается в Узбекистане, а разливается по бутылкам среди лучших виноградников Сибири.

– Спасибо за коньяк, у нас как раз скоро делегация из Франции ожидается. Вот мы их и удивим их же родным коньяком.

– Думаю, такого, они отродясь не пробовали, – киваю я.

– Почему? Удивляется Горбачёв.

– Потому, – пожимаю я плечами, – что это редкость большая. Как мне сказали, по крайней мере.

– Ну, хорошо. За коньяк повторяю искренние слова благодарности.

– И мы хотим вам сказать что-то подобное, но пока не можем.

– Я, кажется, уже догадываюсь. Но ничего не могу поделать. Потребности сельского хозяйства нашей страны, должны быть покрыты нашими собственными удобрениями. На сегодняшний день это первоочередная задача, да. В ближайшее время мы на пленуме обсудим эту проблему.

– Михаил Сергеевич, – улыбаюсь я, – а валюта для экономики нашей страны, по-вашему не важна?

– Нужна, но это не прямая зависимость. А с удобрениями сложилась сейчас такая ситуация, что возник дефицит и мы его покрываем из экспортных возможностей. Такое решение уже практически принято.

– Смотрите, Михаил Сергеевич…

– Нет, Егор, даже не уговаривай. Да и почему ты вообще об этом печёшься? Разве твой «Факел» занимается подобными вещами.

– Нет, конечно, – усмехаюсь я. – Этим не я, а во Юрий Платонович занимается, а он мне почти как отец.

– Михаил Сергеевич, – вступает Большак. – Проблема в том, что придётся отдавать удобрения на внутренний рынок по убыточной цене.

– Это ещё почему?

– Так законтрактованные нами объёмы подразумевают экспортную упаковку. Мочевина у нас идёт в биг-бэгах, селитра…

– Погодите, какая проблема? Производитель отгрузит насыпью и всё.

– Ну, это нужно будет с МПС опять-таки согласовывать. Нужен другой подвижной состав и…

– Слушайте, это уже в такие вы меня детали пытаетесь погрузить за шесть бутылок французского коньяка…

– Коньяк остаётся с вами при любом раскладе, – улыбаюсь я. – Но смотрите, вот какое у нас предложение. Вы позволяете «Союзхимэкспорту» отгружать согласно согласованным контрактам, а Юрий Платонович компенсирует вам эти несколько маршрутов в ближайшее время.

– Каким же это образом?

– С нашего областного химкомбината мы отгрузим, куда вы с министром сельского хозяйства скажете.

– А как же вы отгрузите? – улыбается Горбачёв. – Тут нужно будет согласовывать с министерством минеральных удобрений, а у них всё расписано, я же узнавал.

– Ну, о чём вы говорите, Михал Сергеич, с Петрищевым предварительная договорённость уже имеется.

– Вот вы даёте, – качает головой Горби и хитро улыбается.

– Если потребуется, – продолжаю я, – мы сможем не только от Петрищева согласование получить, но и Леонида Ильича попросим выступить в качестве железного гаранта…

– Нет, зачем же, – пожимает плечами Горбач, понимая, что вместо каких-либо обещаний и денег, только что получил угрозу и потенциальные неприятности – генерального секретаря дёргать по таким пустякам… Это уж, знаете, на диверсию будет похоже.

Он лукаво на нас поглядывает своими печальными очами и улыбается.

– Но только, чтобы было всё согласовано, чтобы друг друга не подводить, договорились? – спрашивает он.

Ну, какой вопрос! Ещё как договорились! Мы ещё немного просто разговариваем, а потом прощаемся. В принципе поговорили хорошо, но меня немного грызёт то, что эта договорённость может лопнуть по любой, даже надуманной причине.

Поскольку мы с Большаком по результатам переговоров оказываемся в выигрыше и, можно сказать, в шоколаде, а вот он рискует оказаться с коробкой с фальшивым коньяком.

После Горби мы идём к Гурко. Я предварительно с ним не созванивался, но поскольку у нас с дядей Юрой сегодня образовался выход в свет, решаю в этом свете немного подольше задержаться. Он оказывается на месте. Удивительно, воскресенье, а все на работе.

– Марк Борисович, здравствуйте. Хочу вам представить Юрия Платоновича Большака, нашего с вами земляка и…

– Так мы с Юрием Платоновичем уже многие годы знакомы, – удивлённо прерывает меня он. – Не близко, но тем не менее.

– Я не думал, что вы помните, – улыбается Платоныч.

– Конечно, помню. Вы же сейчас в минвнешторге трудитесь?

– Да, совершенно верно, – кивает дядя Юра.

– Ну, и как вам там нравится?

– Очень интересная работа, и коллектив прекрасный.

Гурко едва заметно хмыкает. Видать знает о коллективе больше, чем Большак.

– Здесь ещё один наш земляк только что был, – говорит он, как бы невзначай глянув на часы. – Вы с ним разминулись. Захарьин Ефим Прохорович. Ну что же… Рассказывайте, что вас ко мне привело? Или вы просто решили меня проведать?

– Посоветоваться хотим, – чуть склоняю я голову набок.

– Что же, чем могу, как говорится, но могу я не так уж и много.

– Больше, чем большинство ваших коллег по ЦК.

– Ну ладно-ладно, лесть до добра не доводит.

– Да, какая уж тут лесть. Смотрите, мне кое-что нужно. Наверняка, что-то нужно и вам. Давайте поменяемся нуждами. Вернее, не поменяемся а поделимся и посмотрим, что из этого может получиться.

– Боюсь, мои нужды тебе не по зубам, – усмехается Гурко.

– Ну, попробовать же мы можем? Вот, например, есть такой первый секретарь ЦК Пастухов, и мне очень хочется найти ему новое место работы, поскольку возраст у него для комсомольца уже почтенный и нужно более молодых, но не менее опытных товарищей пускать в большую жизнь. Что скажете?

– Скажу, Брагин, что ты слишком много берёшь на себя, – качает головой он.

– Нет, вы скажите, чего вам хочется, – подначиваю его я.

– Мне хочется? – задумчиво повторяет он… – Ну, допустим… Допустим, я бы хотел помочь товарищу Стукалину стать начальником отдела агитации и пропаганды.

– В ЦК?

– Да, в ЦК, – подтверждает он.

– А кто там сейчас?

– А там сейчас Тяжельников.

– О! – восклицаю я. – Так он же был первым секретарём перед Пастуховым. Туда бы Пастухова можно было продвинуть.

– Обойдётся твой Пастухов. Мне там Стукалин нужен.

– А сейчас где товарищ Стукалин трудится? – уточняю я.

– Он сейчас председатель Госкомиздата.

– Тоже неплохо, я имею в виду для Пастухова. А то засиделся человек в комсомольцах, правда ведь?

– А кого первым комсомольцем? – прищуривается Гурко.

Увлекательная игра у нас получается, вижу, что ему нравится, и, думаю, он далеко не первый раз в неё играет.

– Мишина можно, – отвечаю я. – Он секретарь ЦК, человек положительный и ответственный. На его место тоже кандидат имеется.

– Не Новицкая, случайно?

– Нет, Панчишин. Есть там у нас один завотделом…

– В принципе, Тяжельникова можно было бы подвинуть, мой шеф, например, давно этого хочет.

Понятно, хочет своего протеже в Сусловскую вотчину.

– Но Суслов не соглашается, – пожимает плечами Гурко, – Тяжельников его человек. Так что, на этом наша цепь рассуждений заканчивается.

– Суслов… – повторяю я и понимаю, что Суслов, даже если эта сложная система рокировок и сработает, всё равно не успокоится, пока меня не выпнет.

– А Суслов с Мишиным, – задумчиво говорит Гурко, – не особо ладит. Да только он где будет в ближайшее время? В Польше. Завтра полетит крутить хвост Ярузельскому. Вот нам и карты в руки. Но надо каким-то образом ещё и товарища Капитонова мобилизовать. Кадрами-то он ведает, и без него ничего не выйдет…

– Ваш шеф мог бы с Капитоновым поговорить, чтобы тот нашёл что-то для Тяжельникова…

– Понимаю, что для завотделом ЦК это не особо интересно, – вступает Большак, – но в ближайшее время освобождается место заместителя начальника таможенной службы.

– А куда Куренков уходит? – удивляюсь я.

– Скударнов выходит на пенсию, а Куренков соответственно на его место.

Гурко снова смотрит на часы.

– Ладно, товарищи, – говорит он. – Я ещё подумаю, как это всё можно организовать, но сейчас у меня будет встреча. Так что прошу простить.

Мы с Большаком уходим. Он едет по своим делам, а я по своим. Вернее, дела будут, судя по всему, чуть позже. Мне сегодня ещё предстоят встречи с Цветом, Ефимом и, возможно, со Злобиным. И даже не исключал бы Чурбанова.

Из машины я звоню на работу Наташке.

– Ой, а я как раз закончила, – журчит серебристый ручеёк её голоса. – Так что скоро уже буду отправляться.

– Я за тобой заеду, – предлагаю я, – можем куда-нибудь закатиться.

– Кутить? – весело спрашивает она.

– Вот именно, – соглашаюсь я. – Покутим немного, а заодно и пообедаем.

Подъезжаем к её офису и паркуемся рядом с её машиной. Выходим из тачки и стоим, опираясь на капот. Денёк сегодня отменный. По небу плывут густые серые облака. Зноя нет, но тепло, комфортно и просто приятно.

Возможно, для того, чтобы скакать по людным местам сейчас и не самое подходящее время, учитывая, что происходит с людьми Цвета. Но я уверен, что в Москву эти идиоты не сунутся, учитывая недавний разгром, уже учинённый лаврушникам. Они до сих пор деньги собирают на выкуп жизней тех, кого мы взяли в плен.

Сюда они не сунутся ещё и потому, что у них нет столько живой силы. Удар ведь был одновременно по нескольким направлениям, а это дело в организационном плане не такое уж и простое. Да и что значит «скакать»? Просто съездим пообедать, вот и всё…

Через несколько минут выбегает Наташка. Парни сразу бросаются ей навстречу. У нас всё чётко. Однако, сделав несколько шагов, она останавливается.

– Наталья! – окликает её какой-то молодой хрен, вышедший вслед за ней из здания. – Погоди минутку.

Она поворачивается в его сторону и ждёт, когда он подойдёт.

– Хотел сказать спасибо, – улыбается он обаятельной белозубой улыбкой. – Спасибо, что вышла в воскресенье. Ты мне очень помогла. Теперь буду знать, что на тебя можно положиться в трудную минуту.

Наташка что-то отвечает, но я не могу разобрать.

– Может, пообедаем? – предлагает он.

Нет, охренеть. Глаза разуй, красавец-мужчина! Разве ты не видишь, что её целая делегация ожидает – я и мои охранники.

Она, разумеется, отрицательно машет головой, а он, вот же гад, вытаскивает из-за спины букет роз. И они однозначно припасены заранее. Ну, ты и ухарь… В сердце вонзается маленькая, почти безболезненная игла, правда чувство, которое она вызывает, проходит не слишком быстро…

Продолжения никакого не получается. Это вполне понятно. Наташка идёт ко мне, а чувачок стоит какое-то время, насмешливо глядя на меня, а потом разворачивается и уходит.

– Смотри, – говорит Наташка немного смущённо, – что мне за ударную работу дали.

– Ага, – киваю я.

Сам-то я безо всяких цветов. Был коньяк в багажнике, да и тот к Горбачу перешёл.

– Ну что… – притягиваю я её к себе и легко целую.

Смотри сюда, чудило! Ты всё понял? Чтобы больше к моей невесте не подкатывал! Но он не смотрит, заходя в этот момент в здание.

– Поехали?

– А куда поедем? – улыбается она.

– А кто это такой?

– Кто? – делает она невинное лицо, и я замечаю смешливые огоньки в глазах.

Смешно ей…

– Кто? – переспрашиваю я. – Да вот этот садовник. Кто он такой?

9. За производственные победы!

– Я садовником родился

Не на шутку рассердился.

Все цветы мне надоели,

Кроме… розы…

Я говорю спокойно, легко, или даже легкомысленно. Но холоду во взгляд напускаю, конечно. Для хохмы, скорее всего. А может и нет. Разумеется, я не думаю, вот ни на йоту, что Наташка способна водить шашни или хотя бы даже невинно флиртовать за моей спиной. Но существование некоего козла-фокусника с букетом зачуханских розочек мне неприятно. Необъяснимо, но факт.

– Ой, – хлопает Наташка невинными, как первые подснежники глазами.

– Что с тобой? – смотрю я на неё, как Шварц на свою жену в «Правдивой лжи».

– Влюблена, – кокетливо прикрывает она глазки.

– В кого? – сварливо спрашиваю я.

– В вас дедушка… – отвечает она и прикрывает рот ладошкой, чтобы не расхохотаться.

– Полезай, внучка, в тачку, – киваю я. – Да веник свой не тащи. Брось, кому говорят! Дедушка… ишь ты…

Веник она не бросает, да я и не серьёзно ж это. Понимает.

– Слушай, – говорит она, когда мы садимся за столик в «Узбекистане».

Ну, да, не оригинально и романтики в этом не так уж и много. Но очень плова захотелось, так что извините.

– Слушаю, – отвечаю я.

– Шутки шутками, но вот этот дядька с цветами…

– Так-так-так… – хмурюсь я.

– Это заместитель нашего главного начальника. Сегодня с цветочками этими…

– Ну… можно было и не брать, – пожимаю я плечами.

– Да ну, неудобно. Во-первых, он всем девчонкам подарил, которые сегодня аврально на работу вышли.

– И на обед всех приглашал?

– А вот тут, как раз, и проблема. Нет, не всех. Некоторых, как рассказывают, приглашал, не сегодня правда и не при мне. И вообще, у него репутация довольно… как сказать, как у дон Жуана, в общем.

– Ну, что же, – киваю я, – предупреждена, значит, вооружена. Не давай никаких поводов.

Думаю, правда, такой подход здесь не поможет. Для некоторых целомудренный вид жертвы может быть похлеще красной тряпки.

– Да я и не даю, – пожимает она плечиками. – Я вообще, тише воды, ниже травы. Студентка-практикантка, считай. Ты же не думаешь, что я…

Она вдруг краснеет, представив, должно быть, что именно я могу о ней подумать, учитывая небогатый, но яркий опыт недалёкого прошлого.

– Нет, конечно, – мотаю я головой. – Не думаю.

Нам приносят плов. О-о-о… Хорошо-то как… Парни сидят за соседним столиком, давая нам побыть наедине.

– Не думаю, Наташ. В тебе я вообще не сомневаюсь. А вот в этом чуваке сомневаюсь. Он уже к тебе подкатывал?

– Нет, – машет она головой. – Хотя… да нет, ничего такого не было. Правда одна женщина сказала типа, ну, мол, Наталья, ты видела, как на тебя Зевакин смотрит? Гляди, говорит, как бы не начал за тобой ухлёстывать.

– Это он и есть? Зевакин?

– Ну, да, – кивает она. – Зевакин Игорь Алексеевич.

– Не беспокойся, я с ним поговорю.

– Нет! – мотает головой Наташка. – Ты чего! Я и сама смогу за себя постоять. Он же не преследует, за руки не хватает. Я дам понять, что не намерена ничего подобного терпеть, вот и всё. Мне же в этой фирме ещё карьеру строить. Не нужно, Егор, пожалуйста. Это для моей репутации будет не очень хорошо. Да и что ты скажешь? Что не надо сотрудницам цветы дарить? Так он не мне же одной подарил.

– Подстраховался гад, – подмигиваю я. – Ладно, не беспокойся. Если не хочешь, я не буду. Но ты должна быть настороже, поняла?

– Ну, конечно, что ты думаешь, я девочка маленькая?

Разумеется, именно так я и думаю, но хорошо хотя бы, что ты не ведёшь себя, как с Мариной и вполне понимаешь риски. Я надеюсь, что понимаешь. Впрочем, с этим Зевакиным Игорем Алексеевичем я всё-таки поговорю. Не понравилась мне его улыбочка. Совсем не понравилась.

– Ну, что там с Фериком? – спрашиваю я у Цвета, снова встречаясь с ним в казино. – Есть информация? И вообще, какие потери в целом?

– Ферик дома уже. Он походу больше перетрухал, чем в натуре пострадал, но сам факт довольно напряжный. Подъёхал хер на мотоцикле, как в кино американском, достал дуру и начал херачить.

– Где это произошло? К дому-то его просто так не подъехать, там охрана, ворота и всё такое.

– Нет, не дома. Он из ресторана выходил.

– Он там постоянно бывает или случайно оказался? А, может, пригласил кто-то? Минимум, несколько человек надо для реализации такого дерзкого нападения.

– Сейчас позвоним ему и узнаем, я пока не в курсе.

– А у Уголька как было обставлено?

– Тоже кабак, но он там постоянно трётся, целыми днями.

– В скольки местах одновременно всё произошло?

– В четырёх, – качает он головой.

– Это типа нам показывают, какие они могучие и как много у них сил, что могут себе позволить одномоментно четыре теракта захерачить?

– Чего-чего? – хмурится Цвет.

– Четыре террористических акта одновременно.

– А, ну да. Пошли Ферику брякнем.

Мы брякаем.

– Фархад Шарафович, вы уже дома? Это пример настоящего мужества и урок всем настоящим борцам за справедливость.

– Точно, – посмеивается он, понимая, что я его немножко троллю. – Жду от вас звезду героя.

– Ага, – ржёт Цвет. – А лучше две. И прости, но будут они не золотыми, а чернильными. И носить ты их будешь с двух сторон груди.

– Хорошо, что не четыре, как у главного пахана, да? – усмехается Ферик. – Но вот что скажу, ребятки. Шутки шутками, но могут быть и дети. Понимаете вы меня? Нам сегодня пощёчину влепили…

– Не всем, – усмехается Цвет. – Итальянцу не сумели.

– А он схватил нападавшего? – спрашивает Матчанов.

– Нет, тот шустрее оказался.

– Значит, – резюмирует Ферик, – и ему влепили.

– Фархад Шарафович, – меняю я тему. – Расскажите, пожалуйста, где у вас инцидент произошёл.

– На крыльце ресторана «Самарканд».

– Вы входили или выходили?

– Выходил, как раз. А этот ждал меня, стоял там рядом.

– А вы часто там бываете?

– Нет, Егор, редко очень. Встреча была, вот и приехал.

– Неплохо было бы проверить того, с кем встречались, – говорю я. – Потому что вполне логично предположить, что мотоциклист этот либо следовал за вами с самого начала, либо был проинформирован, где и во сколько вы будете.

– Да, вы правы, друзья мои. Вы правы. Я тут по своим каналам собираю информацию. Надеюсь, в ближайшие пару дней прилететь. Тогда всё обсудим с вами и решим, что делать.

– Айгюль там с вами? – спрашиваю я.

– Да, здесь вот сидит. Подойди, Гуля, Егор спрашивает про тебя.

– Смотрите, никуда её одну не отпускайте, – говорю я.

– Да он и так не отпускает, папочка, – усмехается она в трубку. – Привет от старых штиблет.

– Привет, – улыбаюсь я. – Ты гляди там, не пренебрегай безопасностью.

– Я и не пренебрегаю.

– Ну, и правильно, – хвалю её я. – Скажи лучше, как там дядя твой, а то он храбрится, правду не сообщает.

– Бледный, но бодрый, – отвечает она. – Привезу его скоро, сам посмотришь.

Мы прощаемся с Фериком и я замечаю Ефима, сидящего за столиком. Он остановился в «Москве» и мы договаривались о встрече. Ещё и Платоныч скоро подъедет.

– Ефим Прохорович, я вас категорически приветствую! С приездом!

– Егор! – расплывается он в улыбке. – Наконец-то увиделись. Сто лет уж с последней встречи прошло.

До чего на Табакова стал похож, не назвать бы его Олегом Павловичем. Подтягивается Большак.

– Лидочка, пришли нам, пожалуйста, французский коньячок с вип-набором.

– Сейчас сделаю, – улыбается она.

– И коробочка там стоит в пластиковом пакете.

– Поняла.

Она отходит.

– Погоди, – удивлённо провожает её взглядом товарищ Ефим. – Это не та ли милиционерша, что у Гусыниной в гастрономе?..

– Ну, Ефим Прохорович, вы даёте, – смеюсь я. – Вы же здесь не впервый раз уже, а только сейчас рассмотрели её?

– Да, – качает он головой, – только сейчас. Так она или нет?

– Она, Острый Глаз.

Большак смеётся. Бармен приносит нам бутылку по-настоящему французского коньяка, шоколад, выдержанный сыр и ароматную бастурму, которую мы не так давно освоили сами. Собственно, только для своих точек, практически. Объёмы пока небольшие, но, лиха беда начало, как известно.

– О, какое непростительное буржуйство! – прищёлкивает языком Ефим. – Да вы тут настоящие акулы. Пресыщенные и, скорее всего, совершенно развратные.

– Ефим Прохорович, – неодобрительно тяну я. – Ну, что же вы такое недальновидное говорите? Может, мы, конечно и акулы, но не буржуйские, это уж точно. Коммунистические, мы акулы коммунизма, уже сейчас рисующие в мозгах адептов картины грядущего удовлетворения насущных и не только насущных потребностей. От каждого – по желанию, а Ефиму Прохоровичу – всё, что он потребует. Вы спросите, почему? А я отвечу, потому что мы члены одного и того же коммунистического клуба.

Подходит Лида и подаёт мне пакет с часами.

– Стоп-стоп-стоп, товарищ, – качаю я головой, замечая взгляд Захарьина, каким он её одаривает. – А вот эти потребности удовлетворяйте сами, в смысле, без Лиды, поскольку женщина она замужняя, а муж её настоящий корсар. Впрочем, забудьте вы о ней, есть вещи поинтереснее. Вот, например, то что я держу в руках. Видите надпись на пакете? Смотрите. Да читайте, читайте вы.

– Ролекс? – удивлённо произносит он.

– Такое ощущение, будто это слово кажется вам неприличным.

– Да нет, – пожимает он плечами и принимает пакет. – Ого, коробочка красивая какая. В ней хранить можно что-нибудь.

– Точно, – с улыбкой соглашается Большак. – Например, золотые часы.

– Чего-чего?

Захарьин добирается до коробки и мы его теряем. Глаза его вспыхивают огнём, слово видят знаменитое кольцо, то самое, которое «моя прелесть»…

– Это что? – бормочет он.

– Похоже на портативную машину времени, – усмехается Платоныч.

– О! Друзья! Невероятно! Егор, а ты умеешь держать слово! Я ведь не забыл, что ты мне часики обещал, правда не думал, что вот… ёлки… О-о-о! Что вот такие будут. Швейцария, твою за ногу.

Он натягивает часы на руку и застёгивает браслет, сразу оказывающийся практически впору. Запястья-то у него не тоненькие. Он со счастливым видом любуется чуть отставленной в сторону рукой и блаженно улыбается.

– Это от нас с Юрием Платоновичем, – заявляю я. – На долгую крепкую память. Носите на здоровье. В знак искренней преданности и нерушимой дружбы.

– Спасибо, спасибо, друзья мои. Как же я без вас скучаю. Умчались в Москву, а меня там бросили одного. Нехорошо это.

– Так вы приезжайте почаще, – улыбается Большак.

В общем, сидим мы в обстановке всепроникающей и глубокой любви, чему очень даже содействует блеск презренного металла и старые виноградные спирты, использованные для производства коньяка.

– Ефим Прохорович, – говорю я. – У нас к вам дело имеется.

– Дело? Прямо дело? Или просьба?

– Прямо дело, конечно, – киваю я. – Нам надо, чтобы одно из ваших городских предприятий выдало сверхнормативную продукцию.

– Какое это?

– Химкомбинат, – говорит Большак. – Нужно по десять тысяч тонн мочевины и селитры.

– Так э-э-э… – подвисает Ефим.

– Ну, это же немного, – улыбаюсь я.

– А куда, – пытается сообразить Захарьин. – На Китай?

– Нет-нет, по расширенному плану Минсельхоза.

– Так это ж причём? Не то министерство… А с министерством минудобрений?

– Завтра с Петрищевым поговорю, – кивает дядя Юра. – Там проблем не будет.

– Ну, а от меня что требуется, в таком случае? – не понимает Ефим и машинально прячет часы под манжет рубашки.

– Как что! – подливаю я ему в пузатый бокал. – Вы бастурму, кстати, попробуйте, это же чудо, хамон просто отдыхает.

– Хамон отдыхает? – не понимая, хмурится он.

– Да, именно, нервно курит в сторонке, – подтверждаю я. – А от вас потребуется идейное вдохновение директора предприятия и обеспечение этого дополнительного плана в первоочередном порядке.

– Это, конечно можно, – чешет в затылке первый секретарь горкома, – но они будут чего-нибудь себе требовать. Фонды там, путёвки, или…

– Ну, – опускаю я ладонь на его руку, – фонды пусть им министерства и главснабы выделяют. Вместе с госпланами. А вот со всем остальным помогите. Там ещё наверняка с подвижным составом вопросы возникнут. У МПС нехватка вагонов. Нужно в областном управлении железной дороги серьёзную воспитательную работу провести.

– Так как я-то помогу? Чем?!

– Ну, Ефим Прохорович, – качаю я головой, – у партии ведь направляющая и скрепляющая роль, вы же лучше меня знаете. К тому же, если бы всё было так уж просто, кто бы вам за это дело предложил пять тысяч долларов? А они сами себя не заработают.

Он с довольно громким хлопком прикрывает рот и замолкает. Думает.

– Ладно, дорогие товарищи, – поразмыслив, кивает он и подцепляет вилкой тончайший, практически прозрачный, ломтик ароматной бастурмы. – С вами очень приятно иметь дело.

Он запихивает вяленое мясо в рот и задумчиво жуёт.

– Ну, за производственные победы! – прожевав, провозглашает он и поднимает бокал.

– И скорейшее перевыполнение плана, – чокается с ним Платоныч.

– На самом деле, дядя Юра, – говорю я, когда товарищ Ефим уходит встречаться с кем-то ещё, – надо тебе самому с директорами дружбу заводить. Уверен, что гораздо эффективнее было бы сейчас работать напрямую с руководителем предприятия, чем с Захарьиным.

– Согласен, – кивает Большак. – Это несомненно. Я уже запланировал знакомство с директорами и развитие дружеских отношений. Просто сейчас, в конкретной сегодняшней ситуации на это времени нет, а Ефим справится, не так уж ему трудно будет. А мы завтра всё окончательно согласуем, и можно будет Горбачёву твоему докладывать и, соответственно сразу подписывать контракт с Евой и тут же начинать отгрузку.

– А кто, кстати нам грузить будет?

– Кирово-Чепецк, – отвечает он.

Большак уходит, а меня приглашают к телефону. Звонит Злобин и сообщает, что наша встреча отменяется, голова разболелась и вообще, какой-то он уставший.

Ну, ладно, я не настаиваю. А он добавляет, что на неделе обязательно со мной встретится и что у него появилась ко мне масса вопросов. Например, чего это вдруг его шеф настолько проникся ко мне интересом, что уже несколько раз удостаивал меня аудиенции. Договариваемся увидеться завтра-послезавтра, хотя эту тему я пока не слишком стремлюсь обсуждать…

Вместо встречи с Де Ниро, я еду к Скачкову и встречаюсь с ним. По сути, мы говорим о проверке наших сил, уже имеющихся и развёрнутых в различных точках. География оказывается довольно любопытной, демонстрируя сращивание «Факела» с криминалом. На сегодняшний день все наши базы имеются ровно там, где установлено влияние Цвета. Ну, что же, вместе – сила. Сим победим.

Новая неделя закручивает темп и с самого утра понедельника обрушивает мне на голову кучу разных рабочих вопросов. Я занимаюсь текучкой, которая накапливается и грозит в ближайшем будущем утопить.

Время несётся и мы с коллегами погружаемся в бурлящий поток привычных дел. Так что угроза увольнения не находит места в этой чехарде и, чуть померкнув, закрепляется где-то в прошлом, стараясь лишний раз не напоминать о себе. Разумеется, это лишь иллюзия, но иллюзия, помогающая справиться с неуверенностью.

Ближе к обеду появляется Панчишин.

– Егор, можно тебя на минутку? – хмуро спрашивает он.

Можно, мысленно отвечаю я, козу на возу и Машку за ляжку, но вслух произношу лишь нейтральные приветствия.

– Послушай, – говорит он, когда мы оказываемся в пустой курилке. – По поводу вчерашнего.

– Припомнил что-нибудь? – спрашиваю я.

– Да в том-то и дело, что ничего нет, – качает он головой и достаёт из помятой пачки сигарету. – Видать, не зря его первым секретарём назначили. Нет ничего, никаких залётов.

– Как это? – сержусь я. – Разве такое бывает?

– Ну, видишь…

– Вижу, – соглашаюсь я и чувствую, как меня накрывает злобой. – Вижу, конечно. Но это неважно. Важно, что видишь ты. Место секретаря ЦК, например. Видно тебе?

Панчишин глубоко затягивается и, напряжённо размышляя, молчит, ничего не говорит. Ну, а мне молчать совсем ни к чему.

– Ощущение такое, будто видимость ухудшилась за последние сутки, не правда ли? Вот что я скажу, прямо и без обиняков. Мне похеру, что там у вас было на самом деле. Было ли, не было ли – неважно. Важно лишь одно, что ты скажешь. Наслоишь ли на подтверждённый факт драки и протокол задержания любопытные детали и мерзкие натуралистичные подробности или нет.

– То есть… ты хочешь, чтобы я сам всё придумал? Хочешь, чтобы я клеветал что ли? И ради чего? Ради места секретаря?

– Да, – соглашаюсь я, – именно этого я и хочу. Молодец! Выдумай что-нибудь отвратительное и мы пойдём с тобой в светлое будущее. Либо скажи, что ничего не можешь, что всё перепробовал и на этом хочешь остановиться, завершая карьеру в той самой точке, в которой ты уже не первый год топчешься.

– Да, хоть бы и так! – с вызовом восклицает Панчишин.

– Не ори, если не хочешь повторить некоторые события из своей биографии, теперь уже со мной, а не с Пастуховым. Даю тебе времени до завтрашнего дня. Прими ответственное и взвешенное решение.

Я злюсь ещё и от того, что понимаю, насколько мерзкими выглядят мои слова. Мерзкими и отвратительными. Так что позиция Всеволода Игоревича Панчишина вполне объяснима. И, хотя я не собираюсь никакие подлые измышления о Пастухове распространять где бы то ни было, и нуждаюсь лишь в определённом рычаге для разговора непосредственно с ним, проснувшаяся праведность Панчишина ввергает меня в агрессивное настроение. Он меня просто бесит.

Поэтому, прислушавшись к себе, я ощущаю вдруг, что состояние моё можно назвать практически идеальным для намеченного разговора с Наташкиным начальником. Прямо то, что надо, никаких сдерживающих факторов, чистая и неомрачённая воля донести до этого самовлюблённого мудака простые и вечные истины.

Позвонив Алику, я накидываю пиджак и выхожу из здания ЦК. Подхожу к машине и берусь за дверную ручку. Но открыть дверь не успеваю. Происходит что-то довольно странное. За моей спиной, на тротуаре раздаётся совершенно несоответствующий моменту звук.

Я даже сначала не успеваю сообразить, понять, что именно в нём не так. И лишь, когда начинаю поворачиваться, приходит озарение. Мотоцикл! Это звук мотоцикла.

И точно, на тротуаре останавливается мотоцикл. Через опущенное чёрное забрало лицо мотоциклиста я рассмотреть не могу. Да и… какая разница. Разницы нет, потому что всё внимание я переношу на его руку, в которой оказывается зажатый пистолет. И пистолет этот оказывается наставленным на меня. Твою дивизию…

10. А вместо сердца пламенный мотор

А я, честно говоря, не думал, что они рискнут сюда сунуться. Вроде же показательно отшлёпали. Преподали науку, заставили бабки собирать, а им всё ни по чём. Впрочем, в Питере и Ташкенте тоже шлёпали, да не в коня корм. Придётся пройтись по ним нашим «Торнадо». Если Злобин согласится или даже Андропов.

Блин, неудобно может получиться. Андропову, значит, я открылся, а вот проверенному соратнику по борьбе нет. Расстроится ведь мой друг Де Ниро. И обоснованно, между прочим, расстроится.

Глупо, конечно, думать о всякой чепухе, когда на тебя направлена чёрная дыра ствола. А отрезок времени между тем, как указательный палец опускается на спусковой крючок и нажимает на него очень небольшой. Просто до смешного небольшой. Обычно. На практике...

Смотри-ка, а ствол тоже с глушаком. Не из нашей ли пещеры ведёт этот след? И кто они, всё-таки, грузины или азербайджанцы? Или этническая принадлежность – это лишь ширма? А если…

Додумать я не успеваю, потому что раздаётся выстрел. Щелчок, едва различимый в грохочущем городе. Звук, растаявший в шуме огромного мегаполиса и неуслышанный бегущим по своим делам людьми. Какая чудовищная штука… Щёлк… и чья-то жизнь обрывается. Полностью останавливается.

Все те же самые люди, не замечая чьего-то отыгравшего финала, продолжают мчаться дальше, совершая привычные действия и перебирая ногами в своих колёсах, как хомяки и белые мыши. Всё остаётся как было, а кто-то, принявший пулю, выпадает из этого монотонного, по сути, и однообразного контекста.

Но, как бы то ни было, хорошо, что этот кто-то не я. А ещё хорошо то, что в результате этого щелчка, сопровождающего полёт смертоносного жала, никто другой тоже не выпадает из жизненного контекста.

Момент, конечно, получается весьма острым. И на долю секунды я оказываюсь незащищённым и уязвимым. Правда, когда я поворачиваюсь к мотоциклисту и замечаю в его руке пушку, сзади к нему уже летит Виктор.

Алик стоит рядом со мной, а вот Витёк находился чуть поодаль, страхуя мой проход от парадного подъезда ЦК ВЛКСМ до автомобиля «Волга» чёрного цвета. И теперь, когда рука мотоциклиста выпрямляется, направляя в мою сторону оружие, Виктор уже подныривает под эту самую руку.

Наездник железного коня явно не собирается выступать с прощальным напутствием, подражая героям кинокартин. Он просто и деловито вынимает из-под полы короткой кожаной куртки свою аркебузину и сразу начинает нацеливать мне её в грудь.

Витёк, выскакивая из-за спины этого чёрного рыцаря, не мешкает ни мгновенья и бьёт по руке с пистолетом снизу вверх, и тут же, практически одновременно, херачит локтем ему по горлу, заставляя откинуться назад и, потеряв равновесие, упасть навзничь и оказаться придавленным мотоциклом «Ява».

А я говорил, не рычи…

Шлем, защищающий подбородок, мешает, конечно, уделать его с первого удара, но тут уж начинает действовать Алик, прыгая на поверженного убивца, как Чингачгук, вождь апачей. Он опускается ему на грудь, Витёк срывает шлем, а Алик разит беспощадными ударами по беззащитной роже.

– Проходите, товарищи! – прикрикиваю я, распугивая, начинающих кучковаться вокруг нас прохожих. – Работает милиция! Проходите, не задерживайтесь!

В итоге мотоциклист оказывается в багажнике, а Виктор на мотоцикле. Алик прыгает за руль машины, а я рядом с ним, на пассажирское сиденье.

Мы срываемся с места, оставляя за собой недоумённые возгласы сограждан. Не исключаю, что некоторые особо сознательные записали или запомнили наши номера и уже звонят по телефону ноль-два. Хорошо, что от начальника ГАИ у нас есть талон, дающий право быть правым.

Разговор с Наташкиным начальником приходится отложить. Ну, не ехать же к нему с человеком в багажнике. Хотя, это можно было бы продемонстрировать, как наглядный аргумент. Наглядная агитация, так сказать. Но нет, ей же там ещё работать. Поэтому мы едем сразу на базу, где у нас имеется секретный подземный бункер, КП, оборудованный несколькими, закрываемыми наглухо помещениями со всеми удобствами.

Ассасин таращится, крутит головой, пытаясь понять, куда он попал.

– Смотри-смотри, запоминай, если сможешь выйти, расскажешь своим как выглядит частная советская кича. Ты грузин? Алё? Язык прикусил что ли?

Вокруг военные в странной необычной форме, красивой и удобной, всё странное и непонятное, вот он и не возьмёт в толк, куда попал.

– Ребят, дайте ему позвонить, пусть доложит папе с мамой, что жив. Хочешь позвонить, кацо? Да скажи уже хоть что-нибудь.

Нет, не говорит, только щерится, как зверь. Но от звонка не отказывается. Озираясь на парней, которые совсем не похожи на вертухаев и держатся уверенно, но свободно, он набирает номер. Но как только начинает говорить, я подхожу и отбираю трубку.

– Алё, генацвале, гамарджоба. Физкульт привет, в натуре!

– Э-э, ты кто такой, а? – раздаётся раздосадованный голос с акцентом. – Дай Давиду трубку.

– Посмотрю на твоё поведение. Я Бро, а ты кто? Лягушка-лаврушка? Давай, скажи, чтобы знать, кого благодарить.

– Ты чё несёшь, чмо!

– Ах, как мне нравится, как ты красиво по-русски говоришь, – усмехаюсь я. – Ладно, слушай сюда, оху*вшая тварь, два раза повторять не буду.

– Э-э! Ты чё там…

– Давид твой у меня, как и предыдущие парламентёры, кто там у нас? – я поворачиваюсь к своим парням. – Кто у нас, Пецо что ли?

Они кивают.

– Итак, даю тебе неделю, слышишь, жопа безымянная? Одну маленькую недельку, впрочем, если она у тебя последняя, покажется самой длинной в жизни.

– Чё ты там блеешь?! – раздаётся в трубке. – Ты кто такой вообще?

– Ты не очень вежливый, да? – хмыкаю я. – В общем, я хамов недолюбливаю. Слушай сюда и не говори, что не слышал. У тебя одна неделя, с тебя десять лямов, полное подчинение, присяга Цвету и… и всё. Этого мне достаточно. И твой Давид и Пецо, или как там его, едут домой. Если нет, им, тебе и всем твоим корешам грузинским и азерским пи*да. Я закончил. Желаю хорошего дня.

Не дожидаясь ответной реакции, кладу трубку на рычаги. Боюсь только, мой оппонент слова эти всерьёз не воспринял. Да и хер с ним. Надоели они. Или со Злобиным, или без оного, а я своё дело сделаю.

– Ну что, Давид, страшно тебе? – спрашиваю я, поворачиваясь к нему.

Он старается показать, что нет, не страшно. И более того, пучит глаза так, чтобы страшно стало мне. Но мне делается смешно.

– Поживёшь у нас недельку, – киваю я. – Не больше, не волнуйся. А там или к своим поедешь, или…

Я провожу ребром ладони по горлу

– Хочешь поговорить?

Он, естественно, не отвечает. Да и хрен с ним. Колоть его и развязывать язык у меня пока нет желания. Знаю, что среди парней есть любители душевных разговоров с опытом, типа Михал Михалыча. Но пока просто приказываю разместить его в одноместном номерочке. Подумаю ещё, что с ним делать.

– Люксов нет, – усмехаюсь я. – Но, хотя бы крысы не бегают. Смотри, содержи комнату в чистоте, иначе будешь всё тут у нас драить.

Ехать к Наташке уже нет времени, и так вон полдня прокатался. Меньше, конечно, но, всё равно, на работу надо. А то Пастухов меня немедленно на выход попросит. Накидает выговоров и адью.

Но выговоры мне накидывает не он, а Новицкая.

– Брагин, ну ёлки-палки, почему тебя никогда на месте нет? Тебя Гурко разыскивает.

– Чего разыскивать-то? – отмахиваюсь я. – В машине есть телефон, я почти всегда на связи. Я ездил на базу, проводил собрание с личным составом, ориентиры давал, нравственные. В чём проблема?

– Давай, шуруй к Гурко.

– Может, позвонить сначала?

– Езжай, говорю. Ты не понимаешь что ли, что за каждый твой проступок головомойку-то мне устраивают?

– И какой тут проступок, скажите, пожалуйста?

– А такой, что тебе, возможно безразлично, что тебя увольняют, а мне кроме как на Гурко рассчитывать не на кого. Ты понимаешь, что из-за тебя я могу вылететь отсюда, как пробка?

– Никуда ты не вылетишь, – отмахиваюсь я. – Если только наверх по служебной лестнице.

– Так, Брагин, не зли меня. Понял?

Пока еду, звоню Большаку.

– Дядя Юра, привет. Ну как дела, выгорело с министерством минеральных удобрений?

– Да, всё нормально. Только что трубку положил, вот прямо перед твоим звонком.

– Значит, можно Горбача скидывать с хвоста?

– Так мы, собственно, уже скинули. Ему больше и знать не надо ничего. Он же сам отгрузками и их контролем не занимается. Добро дал? Дал. Ну, и всё. Лучше ему не напоминать. Хорошо бы, чтоб он вообще забыл об этом деле, а то войдёт во вкус и будет постоянно кружить. Там уж коньяком не отделаешься.

– Понял, – отвечаю я. – Соглашаюсь.

– Вызывали? – заглядываю я к Гурко.

– Ну, Брагин, ты бы ещё завтра пришёл на мой зов. Вызывал. Проходи. Мне, правда, убегать надо. Короче, у меня пасьянс сложился просто идеально. Я идею с Мишиным подкинул шефу. Сказал, что в Госкомиздате место освобождается и…

– Так оно же не освобождается… – хмурюсь я.

– Брагин, – морщится он. – Учись быть дальновидным и мудрым политиком, пока есть у кого учиться. И не нужно меня перебивать. Я сказал, что место освобождается. Сам попробуй сообразить, ладно?

– Ладно, – соглашаюсь я.

– Хорошо, – недовольно кивает он. – Константин Устинович за идею ухватился, потому что с Мишиным он уже давно... э-э-э… Не суть. В общем, он из нашего резерва, если так можно выразиться.

– Надо ещё с Пастуховым переговорить, согласится ли он…

– Естественно, – высокомерно качает он головой. – Но спасибо, что подсказал. С Пастуховым я предварительно переговорил и он сейчас знаешь где?

– Где же? – поднимаю я брови.

– Он сейчас у товарища Капитонова. Получает предложение занять серьёзный и ответственный управленческий пост. Взрослый.

– А как там разрешилось со Стукалиным и Тяжельниковым?

– Пришлось посла из Румынии отправить в Африку, а их соответственно подвинуть.

Ну, и отлично. Обошлось даже без компромата и последующего шантажа Пастухова. Правда теперь получается, что я меняю шило на мыло. Мишин, будучи человеком Черненко, вряд ли будет мне хорошим союзником, зато сможет обрушивать на мою голову неприязнь своего покровителя буквально прямой наводкой.

– Чего приуныл? – спрашивает Гурко.

– Нет-нет, всё нормально. Просто задумался, насколько Мишин будет для меня лучше Пастухова. Кстати, можно его быстро убрать, чтобы в течение недели, а?

– Шутишь что ли? Вся эта перестановка займёт один-два месяца. Но зато над тобой не будет висеть человек Суслова.

– Да, вместо этого будет человек Черненко. А нельзя Новицкую в первые секретари?

– Поверь мне, кто бы ни был на этом посту, тебе от этого легче не станет. Даже если придёт Новицкая, начнёт с тебя три шкуры драть. Ладно, я пошёл к Капитонову. А с Мишиным беседу проведу, не беспокойся.

Я выхожу от Гурко и иду на выход. Иду и сталкиваюсь… блин! Сталкиваюсь с Пастуховым.

– Брагин! – недовольно бросает он. – Ты почему здесь, а не на рабочем месте?

Ну, вот уж нашла, что называется, коса на камень.

– Борис Николаевич, я здесь сугубо по рабочим вопросам. Не думаете же вы, что я в этом месте развлекаюсь вместо того, чтобы работать? Это ведь не цирк, а ЦК КПСС.

– Что?! – при сравнении ЦК с цирком газа у него распахиваются, как у детской куклы, говорящей овечьим голосом «ма-ма».

Он уже раскрывает рот, чтобы излить на меня потоки гнева, но в этот момент раздаётся знакомый голос:

– Брагин! Егор!

– Михал Сергеич, здравствуйте.

– Приветствую!

Горбачёв подходит и протягивает руку.

– Здравствуйте, – здоровается Пастухов.

– Добрый день, – мимолётно кивает ему Горби.

– Надо, наверное, тебя уже в ЦК партии переводить из ЦК комсомола. Что скажешь? Ты когда вступать будешь?

– Планирую, – улыбаюсь я. – В самое ближайшее время. Но мне ещё надо наказ Леонида Ильича выполнить. «Факел» на ноги поставить, а то на кого же я его брошу-то?

– Понимаю, понимаю. Ну что там, утряс твой Большак вопрос с министерством минеральных удобрений?

– Конечно, Михал Сергеевич. Всё, как вам обещали.

– Удивляюсь я твоей энергии, – ласково улыбается Горби. – Ты даже промышленность заставляешь планы перевыполнять. Не затягивай с вступлением в партию. Нам такие кадры нужны! Ну ладно, всех благ. Если будут вопросы, заходи.

– Вот, Борис Николаевич, – поднимаю я палец, когда Горбач уходит. – Видите? А вы меня не цените.

– Ничего, – зло цедит он, – скоро у тебя появится много свободного времени, сможешь всё его посвящать тем, кто тебя ценит.

Он выходит, и я тоже. Подходя к машине, я оборачиваюсь и вижу, что Пастухов стоит и следит за мной. Кажется, он немного удивлён, что у меня есть персональная машина с водителем и… с охранником, с кем ещё-то…

Пока едем к себе, мне приходит мысль, и я звоню Дольфу Лундгрену.

– Василий Альбертович, привет, это Брагин.

– Здорово, Егор.

– Можете мне помочь, пожалуйста? Человечка одного пробить надо.

– Ну, давай, попробуем. Что за человечек?

– Работает у нас. Панчишин Всеволод Игоревич.

– У вас работает? – хмыкает он. – Думаю, он уже пробитый-перепробитый. Вряд ли что-то особо интересное найдётся.

– Ну, а вдруг. Гляньте, пожалуйста. Может старые шалости какие-нибудь.

– Хорошо, посмотрю, – соглашается он.

После своей работы я еду на работу Наташкину. Сейчас разговаривать с её боссом я не планирую, поскольку уже вечер, задора нет и вообще, это уже не кажется хорошей идеей. Просто мы созваниваемся и выясняется, что она ещё в офисе, вот я и решаю заехать.

Подъезжаем и выходим из машины. Хочется немножко размяться. Конец июля, тёплый вечерок. В воздухе разлита лёгкая усталость. Конец дня – заслуженная награда за праведные дневные труды.

Прохожие уже не так торопливы, как утром. Финиш, ужин, отдых – вот ближайшие радостные перспективы. Бутылка кефира или пива, батон, сосиски, котлеты и жареная картошка. У всех по-разному, но смысл дня сводится к этому, к простой и осязаемой радости.

Наташка не идёт, и я с Виктором захожу в фойе.

– Куда, куда, молодые люди? – безо всякого энтузиазма окликает нас немолодой вахтёр. – Закрыто уже. Завтра приходите.

– Да, мы подождём просто, – улыбаюсь я. – Жену встречаю.

– А-а, – понимающе кивает он. – Подождать можете.

В этот раз я подготовился, теперь всё не просто так. В машине большой букет пионов. Аромат, нежность, красота. Всё при нём. Так что этому начальничку с его вялыми розочками ничего не светит.

Разумеется, про начальничка я несерьёзно. Вот прицепился к нему и веду мысленное соревнование, нелепое да и глупое, разумеется. Просто так, хохмы ради.

Так, ну, где она там… Пора бы уже… Придётся звонить снова.

– Молодые люди, она уж ушла, наверное, – хмурится вахтёр. – Я через десять минут закрывать буду.

– Да-да, – киваю я. – Мы сейчас.

Мерею шагами вестибюль с мраморными колоннами и уродливой будочкой вахтёра. Да где она? Я смотрю на часы, и тут… «цок-цок-цок». Торопливо стучат каблучки по каменному полу. Она наверное. Выглядываю из-за колонны. Точно. Бежит, торопится, голубка моя.

– Рыбкина! – вдруг раздаётся властный мужской голос.

Наташка останавливается, и к ней вальяжно подходит тот же самый ухарь, садовник, начальник. Он подступает к ней близко, значительно ближе, чем это предусматривают отношения служебного характера. Она делает шаг назад, отходит, а он опять приближается. Наклоняет голову и что-то настойчиво ей говорит.

Руки у него засунуты в карманы, на лице нагловатая усмешка. Говорит и говорит. Воркует прям-таки. Наташка качает головой и снова отступает. А он успевает вытащить из кармана руку и поймать её запястье.

– Рыбкина! – восклицает он и снова, понизив голос, начинает ездить ей по ушам.

Вот сучёнок. Виктор бросает на меня вопросительный взгляд, но я легонько качаю головой, нет, мол, не нужно.

– Сергей Романович! – восклицает Наташка. – Как это понимать? Я же вам уже всё объяснила! Это уже ни в какие рамки!

Он кривится в улыбке и продолжает убалтывать попавшую в силки птичку.

– Отпустите немедленно! – негромко, но грозно произносит Наташка.

Я её знаю, этот тон значит… а что он значит? Я такого и не слышал от неё. Кажется, она разъярена, как дикая пантера.

– Сергей Романович, – чётко и сердито повторяет она. – Оставьте меня в покое, у меня жених есть. Я вам ясно дала понять, что ничего за рамками служебных отношений меня не интересует! Отпустите руку! Отпустите, я вам говорю!

Ну козлина. Конец тебе.

Нам кто-то дал стальные руки-крылья, а вместо сердца пламенный мотор…

Кто дал-то эти руки-крылья? Ветер что ли, а может, Сталин? Блин, сейчас пока не вспомню не успокоюсь…

А мой собственный пламенный мотор, тем временем, заводится с полуоборота. Есть такой грешок. Горячие реактивные струи уже полыхают и мечутся по трубам артерий, вытесняя кровь и душевное тепло, заменяя их разрушительным и неукротимым огнём гнева.

Я оглядываюсь на вахтёра и… во дела… Его там нет. Куда делся-то? Пошёл форточки проверять? Хрен с ним. Я делаю глубокий вдох и выхожу из-за колонны. Суженая моя стоит ко мне спиной и не знает, что я здесь. А хлыщ этот, Сергей Романович, меня замечает. Здоровый кабанчик, покрупнее меня. Лицо его искажается надменной гримасой, но руку Наташкину он выпускать не торопится.

– Отпустите руку! – рычит она. – Я последний раз предупреждаю.

– Да кто тебя держит-то, дурочка, – ухмыляется он и подписывает себе приговор. – Сама же ко мне прилепилась.

– Ну-ка, молодые люди! – раздаётся голос вахтёра. – А ну, я кому сказал!

Поздно, деда, поздно…

11. Всем хорошо быть не может

Почему-то, я так и думал…

Ах, не солгали предчувствия мне,

Да мне глаза не солгали.

Ту, что я видел когда-то во сне,

В гости на встречу везёт пароход…

Её острые коленки способны с ума свести. Меня, например, сводят. И чего в них такого? Что за тайна, что за магия, заставляющая трепетать видавших виды мужей? Вот хрен знает, честное слово. Наверное Эрос с Афродитой наколдовали. Сто процентов, я больше, чем уверен.

В общем, сексапила в них выше крыше, но сейчас, вот прямо сейчас, в этот конкретный и неповторимый момент времени на передний план выходит далеко не эротика и нежность.

Бац!!!

Ох, совсем не нежность. Пялился на ножки моей птички? Ну вот, имеешь возможность познакомиться с ними ближе, по крайней мере, с одной из них, с правой.

Резко, без размаха, как пружина, катапульта, ударный механизм! И тут уж впору «Вечерний звон» исполнять.

Как много дум наводит он…

Омм….

И ещё, по роже, а именно по носу, на этот раз уже рукой. Не зря же мы тренируемся с некоторой регулярностью даже.

– Напрасно вы, Сергей Романович, – говорю я, – ступили на этот скользкий и, честно говоря, совершенно пошлый, путь харрасмента. Сексуальные домогательства не красят столь высокопоставленного человека, как вы. Вы же начальник, да? А ведёте себя, как дешёвый, с позволения заметить, фраерок. Нехорошо. Я, кстати, Егор Брагин, жених этой девушки.

– Да я вас… – сипит начальник, побагровевший от попыток сохранить лицо и хотя бы немного скрыть степень физических страданий, обрушившихся на него.

Я приобнимаю Наташку за плечики и целую в висок.

– Привет.

Она сначала выглядит перепуганной, словно ожидает от меня нагоняя. Известно же, обученный приёмам спец, по сравнению с обычным начальником среднего звена, всё равно, что вооружённый крупнокалиберным пулемётом.

Но, поняв, что я не то чтобы распекать не буду, а, напротив, буду хвалить, она выдыхает и позволяет задорным искоркам, порой встречающимся у победителей, поплясать в своих прекрасных глазах.

– Вы, товарищ Зевакин, на виду у двух свидетелей и одного сторожа допустили отвратительные действия по отношению к подчинённой, и это может вам стоить партбилета, должности и, как ни прискорбно, даже потомства.

– Семёныч! – кряхтит, стараясь не завыть, этот поц. – Вызывай милицию!

– Вы что, сеанс саморазоблачения задумали? Это не обязательно. Мы не настолько кровожадны, да же, Наталья?

Она смотрит на меня влюблёнными глазами, ну а что ещё старику нужно? Разве что кружечку старого доброго эля.

– А впрочем, почему бы и нет, – пожимаю я плечами. – Семёныч, вызывай, будем заявление на Сергей Романыча составлять. Несколько даже. Если он как следует не извинится.

– Так это… – недоумённо чешет в затылке старый вохровец. – Сергей Романович, вызывать что ли?

– Иди, – выдаёт сквозь зубы потерпевший и, кажется ему становится немного лучше.

Физиономия его постепенно приобретает более натуральный вид. Мелкие капельки пота на лбу, конечно, выдают, что его организм только что выдержал некую перегрузку, но в остальном всё в порядке.

Я рассматриваю этого красавчика с чёрными волнистыми волосами, иссиня-чёрным подбородком и чёрными же глазами. Как у настоящего баловня судьбы у него капризный рот и пренебрежительный взгляд. Даже сейчас, когда ему надрала зад девчонка. И даже несмотря на розовую водичку под носом.

Разумеется, никаких заявлений мы не пишем и никакую милицию никто не вызывает.

– Нужно бы извиниться, – подмигиваю я. – И пообещать в будущем воздерживаться от подобного поведения. Вы меня поймите правильно, я как лицо заинтересованное просто настаиваю на данной процедуре. Иначе ничего не останется, как идти к вашему парторгу, вышестоящему начальнику или даже в минвнешторг.

– Ладно, – вдруг соглашается засранец и чуть прищуривается. – Хорошо же. Рыбкина, я прошу меня извинить. Произошло досадное недоразумение. Ты неверно истолковала мои действия.

– Вообще-то, верно, – кивает Наташка.

– Нет-нет, уверяю тебя, неверно. Ну что же, это мне наука. Впредь буду более ясно изъясняться. Впрочем, как мы видим, я за это хорошенько получил. Могу тебя поблагодарить. А сказать я тебе хотел… Видишь ли, я этак завуалированно изъяснялся исключительно, чтобы не обидеть, понимаешь? Потому что смысл сказанного сводится к тому, что ты не слишком хорошо работаешь. Недотягиваешь, недорабатываешь.

– Что? – задыхается от такой чудовищной лжи Наташка. – Как вы можете такое говорить!

– Да-да. Ну, а кто тебе ещё скажет? Легкомысленная ты и не слишком ответственная. Вот… Извини, что приходится заявлять так прямо, в лоб, но по-другому, как мы видим, ты не понимаешь. Собственно, я же тебе намекал, мол, вернись на рабочее место и доделай то, что не доделала. Переделай то, что сделала плохо. Вот и всё. Не знаю, что ты себе навоображала. Да и свидетели твои – тоже. Они люди заинтересованные, сами признали.

– К моей работе не было ни единого… – начинает Наташка, но он её перебивает.

– Мы тебя щадили, не хотели говорить, но, знаешь, думаю, рано или поздно, необходимо узнать о себе горькую правду. Подумай, на своём ли ты здесь месте, пока какой-то более добросовестный и порядочный сотрудник...

– Что?!

– Прости… – пожимает он плечами, разворачивается и уходит по коридору в глубину здания.

Вот говнюк. Похоже, придётся с ним поработать дополнительно. Слишком уж он наглый…

– Ну, что скажешь, Вить? – подмигиваю я, когда этот хлыщ скрывается из видимости.

Виктор восхищённо качает головой:

– Удар в пятачок был отличным. Ну, а… как сказать-то… Тот второй, то есть первый, коленом, значит… Это вообще, выше всяческих похвал! Просто мастерски. Тренер был бы доволен. Наталья, браво!

– О! – подхватываю я. – Вите верить можно. Он боец с большой буквы. Молодец, ты, душа моя.

– Да ну вас, – отмахивается Наташка, – с издёвками вашими. Ну, а что я делать должна была? На шею ему бросаться?

– Нет, конечно, что ты говоришь! Ты молодца. Правда. Честное слово. Смотри, что я тебе привёз…

– Что?! Серьёзно?! Какая прелесть… Обожаю пионы!

Ну да, кто ж их не любит… Она обнимает букет и погружает лицо в нежную бледно-розовую прохладу.

– Как много… – совершенно счастливо шепчет Наташка, целуя благоуханные трепещущие лепестки. – Спасибочки…

Вечером мне звонит Дольф и рано утром, перед тем, как отправиться в ЦК, я заскакиваю к нему в ментовку.

– Смотри, по нашей части, между прочим, проходил Панчишин твой. Спекуляция. А вот тут, глянь, драка и непреднамеренное. По молодости лет. Кража, опять же…

– Серьёзно? – удивляюсь я. – Это не шутка? Как он в ЦК пробрался с таким букетом?

– Дело в том, – пожимает плечами подполковник Торшин, – что он везде проходит по кромочке. Везде переквалифицирован в свидетеля.

– Блин…

– И это всё очень давние дела, естественно. Он и дружинником был, и общественником, характеристики хорошие. В общем, судя по всему, просто за руку не смогли схватить, может отмазывал кто. Так что, не знаю, поможет ли тебе эта информация.

– Сам не знаю пока, – качаю я головой, хотя понимаю, что ловить здесь особо нечего.

– Но вот есть интересная бумажонка, – поднимает Дольф вверх палец и чуть выпячивает челюсть. – Погляди. Это показания, которые по какой-то причине не были использованы против твоего Панчишина. Это из дела знатного одного фарцовщика. Он на восемь лет аж улетел. Уже освободился, можно найти, если потребуется.

– Ну-ка, ну-ка… – я беру несколько листов бумаги и пробегаю глазами. – А вот это, пожалуй, действительно отличная штука. Спасибо. Я возьму всё вот это, а? На денёк. Завтра верну.

– Ну, бери, кивает он, раз надо… для дела…

– Ну что, Панчишин, – усмехаюсь я, стоя с ним в курилке. – Придумал я, как тебя заставить дурное дело учинить.

– Чего-чего? – хмурится он.

– А ты, оказывается уже имеешь подобный опыт. Вон сколько народу из-за тебя по лагерям да химиям разлетелось. Я сегодня был в МУРе и, не поверишь, говорил о тебе. Консультировался. Вот глянь, думаешь, что это за папки? А это дела твои постыдные.

– Какие ещё дела? – недовольно восклицает он. – Те, где я был свидетелем?

– Точно, – подмигиваю я. – Но это ещё не всё. Отдельным номером проходят показания участников всех этих дел, где говорится о…

– Брехня это! – вздёргивается он. – Это оговор! Именно поэтому меня и не смогли притянуть ни по одному из дел.

– А сейчас смогут, – развожу я руками. – И не просто смогут, а с удовольствием. Потому что я попросил.

– Ничего не выйдет! – зло бросает он.

– Может, и не выйдет, но попробовать стоит. Тем более, я не сомневаюсь, что вот эти показания чистая правда. В любом случае, на место работы информация будет отправлена, поверь. И как…

– Твою мать!

– Ну, а как ты думал? Тайное всегда становится явным. Или почти всегда. Но если ты будешь хорошим дяденькой, никаких проблем не возникнет. И никаких пересмотров дел…

– Их и так никто не будет пересматривать.

– Может, да, – скалюсь я. – А, может, нет. Скоро узнаем.

– Твою мать! – повторяет он. – Чего ты хочешь?!

– Иди и оболги первого секретаря, – пожимаю я плечами. – В письменной форме.

– Ты больной, – говорит он глубоко затягиваясь сигаретой.

– Не бойся, он, в отличие вот от этих людей, – я выразительно похлопываю по папкам, – в тюрьму не сядет. Возможно, никто даже и не узнает о твоём поклёпе.

– Но он-то узнает, – недовольно замечает Панчишин. – После такого он мне житья не даст! А мне ещё здесь работать.

– Вот именно, – соглашаюсь я. – Работать. Или не работать. Зависит от твоей фантазии. Давай, пиши всё, аморалка, драки, пьянство. Я уверен, что драка, что есть у него в деле, тоже тобой выдумана, да?

Глаза у него чуть вздрагивают. Ну, ясно всё с тобой, Панчишин. Птицу видно по полёту. Он раздавливает окурок о стенку большой пепельницы, похожей на ведро и идёт на выход.

– Желаю плодотворной работы, – усмехаюсь я. – Главное, побольше творчества, пожалуйста.

Ну, что сказать, с творчеством у него определённо всё в порядке. Примерно через час он приходит ко мне и вызывает в курилку. Но сейчас там в клубах дыма толкутся и другие курильщики, поэтому мы остаёмся в коридоре.

– Короче, – говорит он, озираясь по сторонам. – Вот я написал. Здесь три эпизода. Спекуляция, аморалка и валюта. Если можно ему не показывай.

– Молодец! – киваю я, протягивая руку. – Писатель-фантаст. Или историк, а?

– Забирай, – отвечает он, но бумажки не отдаёт. – А мне верни мои папки.

– Здрасте. Папки не твои, а ментовские. И я тебе их отдать не обещал, обещал не возбуждать дел. И не буду.

– Да ладно, харэ! – щурится он. – Отдай мне и тогда уж точно дел не появится.

Мы стоим в коридоре, практически упёршись лбами друг в друга. Лоб в лоб.

– Всеволод Игоревич, – говорю я. – Успокойся. Всё будет нормально.

– Какое «нормально», – начинает истерить он. – Первый меня за такие дела моментально выпрет.

– Зато в тюрьму не сядешь.

– В какую ещё тюрьму! Я и так…

Вот тебе и «так». Можно было ещё долго стоять и перетягивать канат, но я просто протягиваю руку и выдёргиваю исписанные листки из его руки.

– Всё, – киваю я. – Собрание закрыто. Пойду проверю, чего ты там накалякал.

– Брагин! – хрипит он. – Брагин!

– Что «Брагин»? Я уже больше года Брагин.

С бумажками я несусь к Дольфу и ставлю на них штампики, даты и прочие служебные отметки, чтобы сделать похожими на настоящие документы. Ну что, товарищ Пастухов, к психической атаке я готов. Попробуй-ка выгони меня без суда и следствия. Может, я ещё и не буду это в дело пускать, но на всякий пожарный приберегу.

Возвращаюсь в офис благополучно. Кажется, никто не заметил, что я сматывался.

– Господа хорошие, – обращаюсь я к коллективу. Чем займёмся?

– Давайте шампанское пить, – предлагает Яна.

– Давайте! – воодушевляется Толик.

И только занудный Стёпа Красавин не проявляет никакого интереса к распитию игристых напитков. Да и то сказать, напитков-то у нас и нет, чисто теория.

Звонит Платоныч.

– Привет, Егор. Ну что, дело сделано.

– Подписали?

– Да, только что. Причём, покупатель выклянчил у нас дополнительные объёмы. Правда, немедленно не получится, но это ничего. Главное намерения застолбили. Сегодня банкет. Гуляем.

– Кто устраивает, покупатель?

Большак смеётся:

– Нет, продавцу выделили средства на развлечение иностранной делегации. Так что, веселье санкционировано. Я тебя тоже приглашаю.

– Нет, дядя Юра, не стоит, мне кажется. Спасибо, конечно, но ведь я не имею отношения ни к покупателю, ни к продавцу. По долгу-то службы. Тем более там будут только ваши все, вэдовские. И я такой, здравствуйте девочки. А вообще, я так понимаю, вы просто бюджет осваиваете, да? Покупатель-то в единственном числе присутствует?

– Так! – смеётся Платоныч. – Ты что, правдоруб что ли? Ну-ка, прекращай! Тем более, там банкет-то всего на семерых человек. Чисто обмываем сделку.

– Ну, ясно. Я душой с вами. Где, кстати обмываете?

– Да, в «Москве».

– Оригинально, ничего не скажешь, – усмехаюсь я.

– Есть такое. Но, проверенное качество. Вид, опять же, красивый.

– А кто будет, кроме тебя и Евы?

– Будет начальник «Союзхимэкспорта» с замом и ещё одним спецом. Надо, чтобы в следующий раз Ева тоже с помощниками приезжала, для солидности. А ещё я позвал из «Союзнефтеэкспорта» ребят. Тоже начальника с замом. Пусть познакомятся, пообщаются неформально. С прицелом на будущее, понимаешь?

– То есть, и Зевакин приглашён? – восклицаю я. – Ну, в таком случае, хорошо, что меня с вами не будет. Иначе я бы ему глазик на вилочку наколол, толковому такому парню.

– А чего так? – удивляется Большак. – Ты с ним знаком что ли?

– Имел счастье, – подтверждаю я. – Мудак редкостный.

– Насчёт этого спорить не могу, может, и мудак. Чего не знаю, того не знаю, но хватка есть.

– Думаю, это временно, пока здоровье не утратил. Ну да леший с ним. Я, возможно, наверху буду. Ферганский гость приехал. Надо будет обсудить последние события. Так что, как отужинаешь, заглядывай. Если, конечно, не захочешь покупателю, вернее, покупательнице, вечернюю Москву показать.

– Остряк, – усмехается он. – Ладно, всё. Чао, бамбино, сорри.

Я кладу трубку. Надо и поработать же, наверное… Звонит Наташка.

– Я сегодня задержусь капитально, – вздыхает она.

– Почему?

Блин, этот мудень будет теперь мстить походу. Мелко и крупно. Попытается уволить, наверное. Как с ним поступить? Отметелить? Или самого уволить? Или и отметелить, и уволить?

– Шеф готовит отчёт для министерства. Необходимо сравнительный анализ будет сделать за несколько лет.

– И ты одна что ли его делаешь?

– Нет, конечно. Я тут ещё с парой девочек. Нам надо выписать за несколько лет показатели.

– А в рабочее время нельзя это делать?

– Блин! – ёмко замечает она.

– Ну, да… Понял… Аврал. Ну, что делать, ты же младшее звено, терпи, нужно пройти весь путь с самых низов до верха. Не расстраивайся, спокойно работай, а я тебя заберу потом. Усталую и тихую.

– Ладно, – хмыкает она. – И покормишь?

– Ну конечно. Позвони, как освободишься. Я за тобой приеду.

– Да зачем? – отнекивается она. – Поздно уже будет. Я же с гвардейцами, они привезут.

– Нет. Я сам хочу. Позвони, поняла?

– Ладно, – отвечает Наташка и я слышу, что она улыбается. – Слушаюсь.

– Вот, так-то…

Вечером я иду в казино. Приходит Ферик, печальный и суровый. Цвет просто суровый. А я ни то и ни другое.

– Они и на тебя решились напасть? – спрашивает Фархад Шарафович.

«И на тебя»… Смешно. Если они меня укокошат вы-то что делать будете, господа хорошие?

– А из Петрограда делегация не приехала? – спрашиваю я у Цвета, принимая вопрос узбекского босса за риторический.

– Уголёк там карательную операцию затеял, – усмехается Паша Цвет.

– А ты ему добро дал или он самостоятельность проявляет?

– Проявляет, – кивает он. – Завтра приедет, буду его воспитывать.

– Понятно, – говорю я и делаю знак бармену.

В зале сегодня немноголюдно, спокойно и даже немного сонно. Крупье лениво запускает шарик, и тот так же лениво стучит, выбирая ямку, чтобы улечься и прекратить поскорее этот бешеный, сумасшедший и бесконечный бег.

Я получаю кофе и несколько небольших бутербродов с балыком. На удивление, не чувствую беспокойства, тревоги и уж, тем более, паники. За день даже не вспомнил ни разу об этой воровской буче. Достали они меня, как собаки. Кончать с ними надо. Я так и говорю:

– Кончать с ними надо, уважаемые старшие товарищи.

– Ну, так давай, – разводит руками Цвет. – Я тебе про это дело и толкую. У тебя вон сколько народу. Армия.

– И оружия хватает, – поддакивает Ферик, хорошо представляющий ёмкость моих арсеналов.

– Нужно нанести хорошо скоординированный удар нашими совместными усилиями.

– А куда наносить? – спрашиваю я. – Информацию подготовили? Какая у них численность, где находятся, много ли оружия? Агенты ваши есть у них? Моих агентов там нет. Поэтому этого ничего я не знаю. А вы привыкли, что всё это я должен делать?

– Э, ты чего наезжаешь?! – злится Цвет. – Кое-что известно, но не всё. Надо подбить бабки.

– Надо, – пожимаю я плечами. – То-то и оно, что надо… В общем, я вот что вам скажу. Надо это всё руками силовиков делать.

– Каких ещё силовиков? – хмурится Цвет.

– Ментов, спецназа.

– Так они под себя всех и подомнут конкретно!

– Да и хер с ними. Пусть подминают.

– Что-то не пойму тебя, Егор, – хмурится Ферик.

– Да, надо всю эту субкультуру воровскую, весь этот АУЕ конченый, вырубать под корень.

– Погоди-ка…

– Да чего годить, вы на себя-то гляньте. Вы ведь не такие, как все эти старорежимные законники. Нужно в будущее смотреть. Вот мы с вами и смотрим. Придёт время, надо будет переходить в легальный бизнес и со всей этой шушерой…

– Ты чё несёшь! – взрывается Цвет. – Ментов что ли в наши дела запускать?

– Тебе что важнее, авторитет воровской заработать или деньги?

– Одно без другого не получится! – отрезает он эмоциональнее, чем стоило бы.

Страсти накаляются, эмоции начинают перевешивать аргументы и мы постепенно превращаемся в обычных спорщиков, желающих говорить и не желающих слушать.

Появляется Большак.

– Ничего вы разгорячились, – качает он головой. – На первом этаже слышно, как вы тут аргументируете.

Мы затыкаемся.

– Как прошло? – спрашиваю я, отводя его в сторонку.

– Нормально. Отметили. Еву чуть на куски не разорвали. Пожирали глазами.

– И с кем она в итоге пошла догуливать? – усмехаюсь я. – С нефтяниками или химиками?

– Вот ты какой прозорливый. С нефтяниками. А этот твой хлыщ Зевакин, так он просто слюной истёк. Но ему изначально ничего не светило, статус не тот.

– Надо Еву предупредить строго настрого, чтобы с ним ни-ни.

– Полиция нравов, – смеётся Большак. – Она на него поглядывала, вообще-то.

– Бля…

– Да, шучу я. В общем, договорились расширять сотрудничество. Сейчас у нас тут контракт маленький, стартовый, но мы все хотим превратить его в бурный поток.

– Мы понятно, а чиновники твои почему хотят?

– Потому что ожидают благодарность, выраженную в дензнаках.

– Серьёзно?

– Абсолютно. Мы этого не учли, а вот нужно будет на будущее…

– Егор, – подходит ко мне Лида. – Там тебя Наталья к телефону.

Я подхожу.

– Всё, – сердито заявляет Наташка. – Я поехала.

– Уже закончила? Раньше, чем планировала?

– Да! – отвечает она будто даже с негодованием. – В гробу я это видала. И вообще нахрена мне такая работа! В общем, я поехала домой, меня ребята отвезут. Так что…

– Погоди-погоди, не торопись, – перебиваю я. – Я сейчас подъеду.

– Да, зачем, тут всё равно…

– Дождись, говорю! Я скоро!

Не нравится мне её настроение. Что за ерунда такая. Я прощаюсь с соратниками и убегаю. К «Союзнефтеэкспорту» подъезжаю быстро. Снаружи ждут Наташкины охранники. Дверь оказывается открытой, и я забегаю внутрь, в вестибюль. Сразу замечаю её.

Она стоит с двумя девушками постарше и у меня складывается впечатление, что они её утешают. Вид у Наташки грозный, но только…

– Наташ, – хмурясь спрашиваю я. – Ты что, плакала?

– Я?!

Она отворачивается и проводит ладонями по лицу.

– Нет! С чего бы? Просто устала. Ладно девочки, до свидания…

– Погоди-ка…

Я беру её за плечи и поворачиваю к себе. Точно плакала.

– Что случилось? – спрашиваю я не у неё, а у её коллег.

– Ничего! – мотает головой Наташка.

– Девочки! – пристально смотрю я на подруг. – Что случилось?

– Да, Зевакин! – в сердцах произносит одна из них.

– Что-что?

– Да ничего, пойдём уже домой! Лена, ну что ты говоришь!

– Лена, рассказывай! – приказываю я.

– Да… ворвался… Он выпивший был, с банкета какого-то… Налетел на Наталью, наорал, что ничего не сделано, а мы ведь ни на секунду не присели…

– Налетел и? – не даю я ей отвлечься.

– Отправил в архив за контрактами там…

– Лена! – с отчаянием восклицает Наташка, и из глаз её выкатываются две слезинки.

– Ну и… – с негодованием восклицает Лена. – Я захожу через три минуты в этот архив, а он напал на Наталью сзади.

Она широко расставляет руки и резко прижимает к себе, показывая, что делал Зевакин. И мнёт её, вырваться не даёт.

– Я, говорит, всё равно, своё получу, и ты ещё за вчерашнее ответишь. Кобель он! Вечно к молоденьким девочкам клеится, но чтобы так прям руки распускал, такого не было ещё. И прям юбку задирает.

Твою дивизию! Наташка, не выдерживая этого рассказа, выскакивает на улицу. Я киваю, и Виктор выбегает за ней.

– Не знаете, куда он поехал? – спрашиваю я спокойно.

С виду спокойно. Внутри рвутся фугасы и глубинные бомбы, сердце разбивается о грудь, превращаясь в кровавое месиво, я дышать не могу, не то что…

– Знаем. Он созванивался с друзьями. В бар «Интуриста» пошёл. Я-то как закричу, мол, что же вы делаете, а Наталья вырвалась, схватила трубку и ноль-два начала набирать, вот он и… ну, ушёл, в общем. Наговорил ещё всего… Но мы его таким ещё не видели…

– Думаю, и не увидите, – киваю я. – Пойдёмте, девочки. Вас ребята по домам развезут. Спасибо, что Наталье помогли…

Я выскакиваю вслед за Наташкой. Ребят прошу отвезти девчат, а её запихиваю в свою машину. Забираюсь следом и захлопываю дверь.

– Домой? – спрашивает Алик.

– Нет, – всё ещё спокойно отвечаю я. – Поедем в «Интурист». Наташа ещё не ужинала.

– Домой, домой, – шепчет Наташка. – Пожалуйста, домой…

– Поехали в «Интурист», Алик, – повторяю я. – Всё будет хорошо, милая, всё будет хорошо.

Но всем одновременно хорошо быть не может. И не будет. Это я обещаю...

12. Лёгкая жизнь и безнаказанность

Месть – это блюдо, которое подают холодным. Да-да, всё верно. Но вот какое дело, я – не граф Монте-Кристо. В некоторых случаях я не имею желания или возможности, а иногда даже и намерения ждать хотя бы минуту.

Сейчас случай именно такой. Пожарный. В груди полыхает. Столько любопытных мыслей проносится в моей голове. Я вспоминаю даже виденные когда-то китайские иллюстрации, показывающие жестокосердие палачей и изощрённость пыток.

Но не стану же я, честное слово, подвешивать этого козлину в клетке, где он будет согнут в три погибели. Если кормить его исключительно отварной говядиной, он скончается в страшных муках примерно через месяц.

И хоть я отвергаю все эти ужасные жестокости, типа казни через тысячу порезов, прорастающий бамбук, грызунов в клетках без дна, установленных на теле или молоко с мёдом, впервые, думая о них, я не испытываю такого уж сильного отвращения.

Всё дело в личности осуждённого. Например, молодой Игорь Алексеевич Зевакин мне очень несимпатичен. Ну, прямо очень.

– Егор, – тихонько просит Наташка. – Поехали домой, пожалуйста.

Я её понимаю. Вся эта ситуация очень неприятна не только из-за того, что собственно произошло. Я вижу, ей очень стыдно и неловко оказаться в этой каше. Будто грязь, липкой жижей приклеилась и к ней самой.

Разговоры, пересуды, сочувственные взгляды… Да, это бесит. Очень бесит. Так что огонь, и без того едва сдерживаемый в моей внутренней топке, рвётся наружу. И сдерживать его уже практически невозможно.

– Не волнуйся, милая, – мягко говорю я и беру её за руку.

Я подношу её руку к губам и нежно целую.

– Всё будет хорошо.

Она кивает, и маленький бриллиантик, слетает с её лица, делаясь видимым в свете уличного фонаря. Ничего, кое-кто должен заплатить за все эти выплаканные сокровища.

Я притягиваю Наташку к себе и обнимаю.

– Всё хорошо, всё хорошо…

Мы подъезжаем к огромной призме гостиницы, возвышающейся как памятник всем цементным производствам мира. Она по-своему даже красива. Мы бросаем тачку, выходим вчетвером и попадаем под защиту монументального козырька.

Проходим внутрь. Швейцар, что-то втолковывающий коридорному в сером мундирчике, заметив нас, бросается к двери. Он отточенным движением выставляет руки, давая понять, что просто так сюда входить нельзя. Никак нельзя. Как говорилось в одном кинофильме, а мне хоть француз, без пропуска не впущу.

– Май дие френд Степан, – лучезарно улыбаюсь я. – Со найс ту си ю эгейн.

Нет, я не пытаюсь сойти за иностранца и произношу букву эр, как трактор. Просто прикалываюсь. Вытаскиваю заранее подготовленную сотню советских рублей и ловким движением помещаю в нагрудный карман этого стража практически заграничной территории. Оба его глаза, блеснув, делаются маслянисто-удовлетворёнными. И почему его называют Циклопом?

Он быстро оглядывает нас с головы до ног и, удовлетворившись безупречной элегантностью, отступает. Я князь этой ночи и от меня исходит животная сила, а может просто тщательно скрываемый гнев. Он чувствует, почтительно склоняется, признаёт моё право и молчаливо присягает на верность.

Мы делаем несколько шагов в сторону лифтов, но я останавливаюсь и, мгновенье подумав, возвращаюсь к Циклопу. Молча, ничего не говоря, достаю ещё две бумажки и, подмигнув, отправляю их вслед за первой. Дружески хлопнув его по плечу, я возвращаюсь к своим спутникам.

По фойе с довольно низким потолком бродят длинноногие тени томных и невероятно юных ланей. Пахнет ожиданием неизведанного, импортным шмотом и деньгами. Посетительницы и посетители чётко улавливают этот запах стремясь в это место даже из далёких уголков нашей необъятной. Меня тоже влечёт сюда предвкушение. Правда, ищу я не то, что ищут они.

Чувствую отстранённость.

Двери лифта с лёгким звоном растворяются. Я нажимаю кнопку двенадцатого этажа. Вижу, как дрожит Наташка. Ничего… Это ничего… Сейчас ей плохо, а потом станет лучше. Может, не сразу, но точно станет.

Ей не сразу, а мне сразу. Сто процентов. Так что, если быть до конца честным с самим собой, я здесь из-за себя даже в большей степени, чем из-за своей возлюбленной. Эгоист. Ну что тут скажешь.

Долго. Долго лифт едет. Скоростной, суперсовременный. Я чуть покачиваюсь на носках.

Раз два туфли надень-ка

Как тебе не стыдно спать

Славная милая смешная енька

Нас приглашает танцевать

Ага, точняк. Сейчас потанцуем… Улыбаюсь, подмигиваю, но несколько выпадаю из реальности, плохо осязаю, как губа после анестезии.

Цзинь. Приехали. Выходим. Вот и царство сбывшихся надежд. Бар. Привет, господа сибариты.

– Присядьте, – киваю я на свободный столик. – Алик, закажи нам всем по «Кровавой Мэри».

Здесь шумно и весело. Бесконечный праздник жизни, эйфория от достижения жизненного пика. Подтверждение истинности пути. Раздаётся смех, звучит музыка, приглушённые и не очень голоса.

Я иду в сторону туалетной комнаты, на ходу подхватываю чью-то белую льняную салфетку.

– Эй!

Мочу её под холодной водой и наматываю на руку. Расчётливый сукин сын. Нет, если был бы расчётливым, устроил бы изощрённое наказание. А так… всё примитивно, зато молниеносно и неотвратимо. Совершил злодеяние и тут же ответил. Возвращаюсь в зал.

Я вижу себя словно со стороны. Будто дрон с видеокамерой кружит вокруг меня, показывая картину размытых огней, нетрезвых улыбок, искрящихся коктейлей, алчных глаз и мягкого соблазняющего света. Всё в расфокусе. А я стою в центре этого зыбкого и забавного мира. Стою и улыбаюсь. Но не растерянно, совсем наоборот. Я улыбаюсь торжествующе и немного зловеще, потому что вижу то, за чем пришёл.

А пришёл я за Игорем Алексеевичем Зевакиным.

Он стоит у стойки в окружении четверых дружков. В руке бокал, в нём янтарная жидкость. Здоровый кабанчик. Повыше меня, потяжелее.

– О! – надменно, нагло, с чувством безнаказанного превосходства ухмыляется он.

По-хамски ухмыляется. С высокомерием. С вызовом. Урод. Адреналин не оставляет шансов. Ни ему, ни мне. Улыбка исчезает с моего лица.

– Чё припёрся, женишок? – скалится он и поглядывает на своих дружков, вроде как говорит, вот он, тот самый дурачок, смотрите. – Рожки пробиваются? Хочешь оспорить право первой ночи? Ты знаешь, что твоя киска…

Он, конечно, замечает, как меняется выражение моего лица, но его несёт, он уже не может остановиться. Зато лица друзей становятся серьёзными и они… Да похеру, что там они…

Я переношу тяжесть на левую ногу, а правой резко и точно, прочертив дугу в душном воздухе, херачу его по уху. Хрясь! Какой сладкий звук. Зевакин складывается, как гуттаперчевый, падая на стойку. Стакан вылетает из руки. Те из окружающих, кто видит это, замолкают, но в целом атмосфера в баре пока остаётся прежней.

Только меняется музыка. Из динамиков несутся первые быстрые, ритмичные аккорды Uriah Heep. Диджею респект! Спасибо, братишка! Этот ритм мне подходит!

This is a thing I've never known before

It's called easy livin'

This is a place I've never seen before

And I've been forgiven

Easy livin' and I've been forgiven

Since you've taken your place in my heart

Прямо гимн «Интуриста» получается, исполняемый специально для нашего гостя товарища Зевакина. Это то, чего я никогда не знал, и называется оно лёгкой жизнью, старательно выводят музыканты. Это то, чего я никогда не видел и теперь я прощён.

Лёгкая жизнь и безнаказанность. Что ещё нужно-то? Ну, разве что вот это…

Я поднимаю его голову за волосы и бью мордой о стойку. Он пьяный, болевой порог повышен, так что придётся как следует постараться, чтобы занятия пошли на пользу.

Хватаю его за шкирятник и тащу на выход, краем глаза замечая некоторое смятение вокруг.

– Если напился, – громко заявляю я, – не хулигань, веди себя прилично!

Я ещё неплохо держусь, вернее, сдерживаюсь. Крепкие на вид дружки Зевакина приходят в себя и бросаются следом. Но Виктор делает предостерегающее движение, чуть раскрывая пиджак, и они сбрасывают обороты.

Мы оказываемся в вестибюле у лифта. И тут уже ид, вырываясь из области бессознательного, овладевает моим телом, превращая меня в животное существо, лишённое всего человеческого.

Бац! Бац! Бац! Бац! Бац! Бац! Бац! Бац! Бац! Бац! Бац! Бац! Бац! Бац! Бац! Бац! Бац!

Визжит какая-то баба, нарушая монотонный звон наковальни, работающей в голове в ритме «изи ливинг». Летят брызги. Лес рубят, не до щепок. Обескураженно звякает лифт, подвозя партию фирмачей. Ну, чем вам не экзотика? Смотрите, настоящая дикая жизнь. Россия-матушка! Наслаждайтесь!

Я затаскиваю тушу Наташкиного начальника в лифт и нажимаю кнопку первого этажа. Фу-у-х… Полегчало. Нет, правда. Снимаю с руки мокрую салфетку и бросаю ему в рожу. Хрипит, пыхтит чего-то там.

Всё-таки дикий мы народ, нетолерантный. Жестокий.

Дзинь.

Двери разъезжаются. Я перешагиваю через ноги в дорогих импортных туфлях и выхожу в лобби.

– Там человеку плохо, – киваю я Циклопу. – Позаботься, отец.

Мельком глянув, он понимающе кивает. Ну, а как ты думал, даром тебе триста рублей дали? Смотрит... Вот рожа. На, держи. Ради такого дела не жалко. Даю ему ещё.

Дзинь. Снова лифт. Это приезжают парни и Наташка.

– Ресторан-то закрыт уже? – спрашиваю я у швейцара.

– Закрыт, – горестно подтверждает он.

Эх… а я ведь обещал покормить свою милую. Не только зрелищами, но и хлебом. Иди, иди ко мне. Да не бойся ты. Не бойся. Знаю, тебе не нужно было такого наказания для обидчика. А мне нужно.

Мы не говорим ни слова, но понимаем. Понимаем всё и без слов. В глазах её страх. Приручив дракона, боишься оказаться растерзанной? Я усмехаюсь. Хорошо усмехаюсь, по-доброму.

– Жрать охота, – говорю я.

– У нас дома есть… – начинает Наташка, но я машу головой.

– Нет, это не годится. Я знаю, куда ехать. Погнали, пацаны!

В пельменной на Лубянке обстановка ни в пример лучше и живее, чем в баре на двенадцатом этаже. Мы обжигаемся, наворачивая странные подушечки, называемыми пельменями, заливаем это дело сметаной, и горчицей, а кто-то и уксусом.

Блин, как остро чувствуется жизнь, её яркий вкус и запах. Лето, любовь, молодость, твою дивизию! И справедливость! Ну, за справедливость! Мы пьём водку, плеская на донышко гранёных стаканов. Алик купил у завсегдатаев, переплатив втридорога.

Мы хохочем и радуемся жизни. Страх в глазах сменяется ликованием и беззаботностью. Может даже и самоубийственной. Так и что с того? Кажется, это наш манифест! А остальное… Да гори оно огнём!

А потом мы едем домой и, я сразу тащу Наташку в спальню. Любовью мы занимаемся как исступлённые звери, не в силах оторваться друг от друга. Как огромные плотоядные кролики, наевшиеся кровавых стейков. Каждый стон, каждый вздох, каждое движение заставляет моё сердце сжиматься от боли и сладости.

В окно светит луна, осыпая наши тела серебряными чешуйками. Они плавятся, превращаясь в ртуть, растекаются по телам, схватываются и сковывают панцирем фруктового льда.

Я сжимаю её, боясь выпустить из рук даже на мгновенье. Касаюсь волнующейся груди, сжимаю плечи, ласкаю острые коленки. Я чувствую гладкое тепло её кожи и аромат пионов, смешивающийся с дурманящим запахом телесных соков.

Она выскальзывает, и оказавшись надо мной превращается в амазонку оседлавшую чудище, откидывает голову, встряхивая своей гривой, делающейся оловянной в свете луны. Потом наклоняется и легко целует в губы и, когда я подаюсь ей навстречу, резко кладёт руку мне на грудь.

– Не шевелись, – низким хриплым голосом приказывает она.

Я подчиняюсь. Не двигаюсь. Но это нелегко…

Она покрывает меня поцелуями, шею, грудь, живот. Опускается ниже, рассыпая тяжёлые волосы и замирает. Лишь на мгновенье. А потом двигается дальше, заставляя все внутренности скручиваться от сладостного восторга…

Утро наступает слишком рано, заставляя возвращаться к рабочей действительности.

– Я на работу не пойду, – вздыхает Наташка.

– Почему? – пожимаю я плечами. – Вот Зевакин сегодня точно не пойдёт, а почему ты не должна идти? Ты ничего не нарушила, работала не жалея сил. К тому же, на следующей неделе тебе в Геленджик лететь. Так что, думаю, надо сходить в свою контору. Но допоздна не задерживайся, пожалуйста.

– Да я с места сдвинуться не могу, – стонет она, – после того, что ты со мной сделал сегодня ночью.

– Это ещё кто с кем сделал, надо разобраться. Ладно, я сварю кофе, а ты испечёшь свой фирменный омлет.

– Сливок нет, – вздыхает она и садится на краю кровати. – Ладно, что-нибудь придумаю…

Когда мы завтракаем, раздаётся телефонный звонок.

– Егор, это Алик, я из дежурки. Прошли два мента. Куда идут, я не знаю, мы их тормозить не можем. Снаружи «бобик» стоит.

– Понял. Спасибо. Может, не к нам…

Ну да, не к нам. К Френкелю, наверное, он же известный дебошир и остальные соседи тоже. Ну, да, точно. Сучонок не успокоился, значит. Раздаётся звонок. Открываю.

– Брагин Егор Андреевич?

– Проходите, – киваю я.

– Я ваш участковый, старший лейтенант Кривошеин.

– Слушаю вас.

– А это капитан Синичко из…

– Егор, кто там?

– Милиция, Наташ, – отвечаю я и снова обращаюсь к ментам. – Мы торопимся, я прошу прощения. Если у вас какое-то дело, говорите скорей, пожалуйста.

Кривошеин крякает и оправив китель сообщает:

– На вас заявление поступило. Вы могли бы с нами проехать?

– Куда это?

– Пока в отделение, а там дальше видно будет, – недовольно сообщает Синичко. – Давай, на выход.

Оперативно. Вот уж действительно, моя милиция меня бережёт…

– Наташ, позвони, пожалуйста, прямо сейчас Юрию Михайловичу и опиши ситуацию. Лучше, подробно.

Я выхожу и меня утрамбовывают в багажник уазика, как алкаша и хулигана. Распоряжается капитан Синичко. Начало не очень, честно говоря.

– Вы чего такие агрессивный? – интересуюсь я. – Капитан Синичко, а?

– Попал ты, композитор, – зло бросает он. – Не знаешь на кого наскочил. Это сын председателя Мособлсуда, к твоему сведению. Так что закатают тебя по повышенной норме. Вышку не дадут, но на волю ты нескоро выйдешь.

– Мособлсуда? – присвистываю я. – Вот это да. И что эта должность позволяет невиновных людей в застенки бросать? Нет, не верю. В моей советской стране такое невозможно.

– Да заткнись ты, придурок, если не хочешь с «Капиталом» познакомиться. Хорошая книга. Толстая.

Ну ладно, с "Капиталом" не хочу.

– А если я сын председателя верховного суда? – уточняю я, но ответа не удостаиваюсь.

Меня заводят в отделение, забирают паспорт и оставляют сидеть в коридоре. Такое чувство, что можно просто встать и уйти восвояси. Посидев и осмотревшись немного я так и собираюсь сделать. Встаю, но уйти не успеваю.

– Брагин! – выглядывает из двери Синичко. – Сюда иди.

Я захожу в кабинет с большим сейфом, засиженным портретом Брежнева, крашеными стенами и письменным столом.

– Садись, – кивает он не глядя на меня. – Сейчас поговорим.

К своему удивлению, я замечаю на его столе «Капитал». Толстый, тяжёлый. Вот же кощунник. Синичко что-то быстро пишет. Писанина на работе, конечно, достаёт, но без этого никуда.

Раздаётся звонок, и он снимает трубку.

– Понял, – недовольно отвечает он. – На выход, Брагин.

Я обрадованно поднимаюсь, но это не свобода. Наоборот. Он отводит меня в обезьянник и, ни слова не говоря, уходит.

– Синичко! – кричу я ему вслед. – Что за херня?! Э! Капитан!

Проходит часа два, не меньше. Я делю камеру с молчаливым бомжеватым забулдыгой, который непрерывно вздыхает. С судьёй, конечно, тягаться не очень приятно, тем более большой шишкой, но что делать-то? Будем выкручиваться…

Время тянется медленно, но неотвратимо. Наконец, появляется дежурный с человеком в штатском. Взглянув на него, я выдыхаю. Не то чтобы я особо опасался, но пауза несколько затянулась, надо признаться.

В человеке в штатском я узнаю подполковника Тайманова, помощника Чурбанова. Дежурный молча отмыкает дверь.

– Здравствуйте, Олег Довлатович, – киваю я. – Я уж заждался, а вы всё не идёте да не идёте.

Он хмуро помалкивает. Мы двигаем на выход и в самых дверях сталкиваемся с Синичко.

– Я не понял, куда это! – возмущённо спрашивает он у Тайманова. – Ты адвокат что ли?

– У начальника своего узнаешь.

– Бывай, капитан, – улыбаюсь я. – Надеюсь, больше не увидимся.

Он молча хлопает глазами. Ну, вот и всё, собственно. Спасибо этому дому, пойду к другому.

– Юрий Михайлович велел в четырнадцать часов подъехать к нему.

– Хорошо, – киваю я. – Спасибо.

Виктор с Аликом ждут у отделения.

– Долго мурыжили, – качает головой Алик. – На работу?

– Давайте домой заскочим, переоденусь и потом на работу. А то провонял тюрягой. Неприятно.

Мы подъезжаем к дому и выходим из машины. Я подхожу к подъезду. У двери стоит девчонка, мелкая, лет семи. Смотрит на меня. Глазёнки по блюдцу, руки за спиной, платьице, косички. Блин… глаз с меня не спускает.

– Привет, – подмигиваю я. – Ты чего здесь? Ты тут живёшь?

Она мотает белокурой головкой и косички от этого мечутся во все стороны.

– Ждёшь кого-нибудь?

Я оборачиваюсь, выискивая кого-то из старших, её родителей, например. Нет, дети, конечно, в наше время спокойно гуляют и даже самостоятельно преодолевают значительные расстояния, но как-то странно…

– Я тебя жду, – улыбается она.

– А как тебя зовут?

– Наташа, – хмыкает она.

– А сколько же тебе лет, Наташа? Мою невесту так же зовут.

– Имя распространённое, – объясняет она. – Куда ни глянь, везде какая-нибудь Наташа найдётся. А лет… Восемь недавно стукнуло.

– Стукнуло? Да ты уже совсем старуха, Наталья. Как ты здесь оказалась-то? Ты где живёшь?

– Я? В Минске.

– Где-где?

– Ну, вот так, – разводит она руками. – Забросила судьба-злодейка. Не, там хорошо, конечно. Далеко только от Москвы.

Я смеюсь.

– Ну, ты даёшь, Наташка. А родители твои где?

– Наверное, в милицию побежали, – вздыхает она.

– В милицию? Почему?

– Так я же смылась. Как на Белорусский вокзал приехали, я сразу сюда прямиком и рванула. А то мы к родственникам в Тулу дальше. Думаю, если сейчас не сбегу, так с тобой и не увижусь.

– А зачем тебе со мной видеться? – совершенно обалдеваю я. – Разве мы с тобой знакомы?

– Ну, как сказать… Ты на всякий случай мой адрес запомни. Ближайшие лет десять, я думаю, вряд ли мы куда переедем.

Она диктует. А я запоминаю.

– Наклонись, – говорит она, – а то я не дотянусь.

Я присаживаюсь перед ней на корточки.

– Чего, Наташ?

– Молодой такой, – качает она головой. – Резкий, да? Всё можешь и никто не в силах тебя остановить, верно?

– Ты Ванга что ли? – усмехаюсь я, а она наклоняется ко мне и, обняв своими ручонками за шею, кладёт головку мне на плечо.

Моя дочка так делала, когда была маленькой. Сердце пропускает удар при этом воспоминании.

– Егорка, – шепчет девчушка. – Я соскучилась.

– Чего?

Я отстраняю её от себя и ещё раз внимательно осматриваю. Ничего знакомого. Определённо, я вижу её впервые.

– Смотри, – говорит она и показывает мне локоть.

На нём виднеется небольшой шрам в виде галочки. Маленький, почти незаметный. Точно такой же, как у моей Наташки…