Царство огня: Кровь и золото

Карта Белеви (оно же Белоземье)

Карта Белеви (Белоземья)

Пролог

Острог Каменный безмолвным стражем стоял посреди степи, на холме. Где-то внизу, у подножия Полынного холма, на котором стояла крепь, неистово дули ветры с далеких и могучих Пурпурных и Серых гор. Непроглядная безлунная ночь окутывала тьмой все вокруг. Лишь только крепость словно пыталась дать ей отпор, и горела вся светом лучин. Лучше всего светило в одной из верхних комнат угловой башни. В комнате той сидело три человека и вело достаточно оживленный разговор, причем каждый держал в руке по чарке водки.

-А я тоби говорю, Мавайло – горячо утверждал один из них, с черными усами, залихватски закрученными, и одетый в простую рубаху. – Я говорю, шось це поганые на нас не пойдут. Темно ужо, а они не кошки.

-А я тоби, Яшко, бис тебе в хату, говорю дяко, - отвечал Мавайло, в кольчуге и с торчащими как у таракана усами, своему собеседнику. – Дяко говорю: це поганые, и бис их знае, шось они могут. Може черноглядцы они, в ночь зенки разули и смеются, шельмы. А може и не надо им зенок-то, погани.

-Под землей чтоль ходют, як индрик-зверь, коль им свет не нужен? – поддел собеседника Яшко.

-А чи нет? И того шельмеца индрика ведут, чтоб крепость взять, - с мрачной усмешкой в голосе вставил свою реплику Ивайло Сабличка, видавший виды, мрачноватый кошевой старшина Каменной и начальник всех казачьих гарнизонов, что держали крепость.

Сказал он про индрика не только шутки ради. Когда-то, магия ему казалось сказкой, но, прибыв сюда, он увидел, как эти сказки оживают, и уже не мог с уверенностью сказать, что волшебства нет.

Его послали сюда давным-давно, когда его борода только-только пробивалась, Места эти ему полюбились, несмотря на постоянные набеги диких орд. Потому, когда прислали смену гарнизону, он остался. И вот уже пошел шестой десяток лет как он жил здесь, посреди дикарей и монстров. Он покрылся ранами от сеч, лишился глаза, но ни за что бы он отсюда не уехал – это он прекрасно понимал. Опасность будто бы пьянила, даже лучше горилки…

Теперь же, он сидел в обществе двух своих есаулов с мрачным видом не просто так: уже много месяцев не совершалось набегов. Не нравилось ему и то, что вся степь, на расстоянии недели езды опустела. Это могло значить только одно: кочевники готовят крупный поход. Из-за этого, пришлось увеличить стражу крепости, сколь было можно, но Ивайло чуял: этого может не хватить. В прежние дни, атаман, сидевший в пяти днях езды к западу отсюда, в Зарубецкой Сече, сам бы возглавил поход в далекую степь со всеми своими силами. Теперь, казаков еле хватало на оборону. «Может, оно и к лучшему, что крепость держим, а не в поле вражьи головы рубим - думал старшина – в ней обороняться сподручнее».

– Ну, други, кончай балякать, – обратился к есаулам Сабличка. – Айда на стены!

Чарки были мигом допиты, и компания ушла из комнаты, спустившись вниз по лестнице, к стенам острога. Там их уже ждал часовой, с факелом в руках.

-Ну, як? - спросил его старшина. – Не пожег чего? Поганых не бачил?

-Геть, батьку, не бачимо. А токмо слышал я, будто волк воет.

-Волк?

-Може волк, да не совсем.

-Як так?

-Ну, вот як сробить, чтоб вы поняли. Ну, вот…

Объяснение казака-часового было прервано: раздался вой, схожий с волчьим. Вот только это был не волк: звук был гораздо ниже, громче, и казалось, будто там прорывались слова на каком-то чужеродном, страшном и пугающем языке.

Есаулы переглянулись с часовым. Никто не понимал, что это было. Только старшина, имевший немало опыта, испугался не на шутку. Он знал, что это такое.

-Волколак – сдавленно прошептал Ивайло.

Все разом глянули на него испуганными глазами. Они пугались волколаков, пусть никогда их за свою жизнь еще и не видели, это Сабличка отчетливо понимал. Он и сам их боялся: да разве можно спокойно смотреть на громадного волка, ощетинившегося львиной шкурой, кошачьими когтями, ростом с медведя и глазами, горящими ненавистью ко всему живому и вечным голодом, терзавшим их?

Следом этому вою раздался новый, от другого волколака, за ним – еще. Ивайло прекрасно осознавал, что если они привели волколака, то значит, должны были привести еще одного-двух: в одиночку они не воюют. «Не самое страшное, хоть и весьма неприятно» - думал Сабличка.

Но дальше, произошло то, чего старшина никак не ожидал: начали выть еще волколаки. Голоса их отчетливо указывали число: более двух десятков. Казаки побледнели настолько, что это было заметно и при свете лучин, и даже сам старшина почувствовал, как его душа, не раз смотревшая прямо в лицо смерти, уходит в пятки. Он успокаивал себя тем, что если столь много волколаков, то налетчиков из людей будет не слишком много.

Внезапно, раздался гром. В небо поднялся ураганный столп света, осветившего не только округу, но и небо. Свечение было сравнимо с дневным, но было зеленовато-фиолетовым. И на этом свету, Ивайло разглядел то, что заставило смертельно побледнеть и его.

Две тысячи конных лучников стояло в боевом порядке, с луками наготове. Впереди, держали не двадцать, а пятьдесят волколаков. Но страшнее всего была непонятная постройка, на вершине которой стоял человек, с покрытым лицом, держащим посох в одной руке и книгу в другой: громадным войском командовал чернокнижник.

Всполох исчез, и зажглись тысячи огоньков. Послышались шипение, свист. Наконец, гортанный голос грозно и безжалостно скомандовал, словно протрубил в рог: «Ваа-ург!». Ивайло прекрасно знал, что это значит (он успел изучить язык кочевников за долгие годы борьбы с ними): это переводилось как «Поджечь стрелы».

И действительно, две тысячи огоньков взметнулись в воздух. Хоть острог был и из особой породы дерева, плохо горящего, пожар поглотил всю крепость невероятно быстро. Послышался нечеловеческий крик и, топот копыт, перемежаемый кличами всадников, нахлынул волной на крепость. Впереди них помчались волколаки, разгромившие своими громадными лапищами ворота и деревянные стены острога. Небо из черного вдруг стало мерцать синим, зеленым и фиолетовым. Послышались заклятия на каком-то страшном и режущем слух языке. Раздались крики боли.

Все это произошло так быстро, что когда Ивайло очнулся от страха, кони уже крушили все и вся на внутреннем дворе.

-Заприте двери! – только и успел крикнуть Сабличка, когда огонь, которым горела стена, вспыхнул алым. Раздался треск дерева, и Ивайло почувствовал, что падает. Потом, он больно ударился головой и потерял сознание.

Очнулся старшина, когда его уже заносили в ту постройку, которую он видел до этого. Небо по-прежнему мерцало, и Ивайло, несмотря на невероятную головную боль, прекрасно видел все, что было вокруг: догорающий острог и гора из трупов его людей, чьи глаза успели остекленеть. Но они не были застрелены или зарублены: им всем перерезали горло и сложили в виде триумфального памятника, дикого и кощунственного.

Когда его занесли и положили на пол, над ним склонился чернокнижник. Ярко освещенный факелами и окруженный толпой кочевников, теперь, вместо книги и посоха, он держал непонятный золоченый осколок и кривой кинжал. Из-под вуали раздался голос, глухой и шипящий, на языке кочевников:

-А этого, я приберег напоследок. Его кровь ценнее крови прочих: он воин, великий воин.

-Убей, убей его! – раздались разом крики степняков. Кто-то из них даже зарычал по-звериному. «А может, это были волколаки?» - подумал Ивайло.

-Да. Убью его, и наша великая цель осуществится: мы возродим его!

-Возродим! Возродим! Возродим!

Крики становились все громче и громче, пульсируя гневом. Чернокнижник вложил в руку Сабличке осколок. Тот почувствовал страшную проницающую боль в руке, отчего закричал. Он попытался выронить осколок, но тот словно прилип к его руке, и вместо этого, лишь сильнее его сжал. Из-под ногтей потекла кровь.

Чернокнижник начал кричать заклятия на своем языке, а потом, запрокинул голову старшины и перерезал ему горло. Крики достигли своей кульминации, но этого Ивайло уже не услышал.

Мната

-Пирожки! Пирожки подовые! Калачи, орехи каленые, пирожки! Покупайте, покупайте, люди добрые – они свежие да горячие!

Все это торговка кричала уже пятнадцать раз, заметил про себя Мната. Впрочем, эта почтенного возраста женщина, как и всякий человек (разве что, кроме какого-нибудь монаха-аскета, полностью посвятившего себя Богу, да рассеянного ученого) желает поесть, а на пирожках, которые надо еще и печь, что на самом деле непросто, долго не протянешь. Мнате стало жалко торговку, и он подошел к ней.

-Почем пироги, мать?

-А тебе чего хочется, сынок?

-Мне калача да пирожков двое. С капустой.

-Две ногаты за каждый пирожок, и векшу за калач. Никак хайковиец, сынок?

-Слышно по говору, мать?

-Истинно так. Вас, хайковийцев, опознать можно по тому, как вы «пирожок» в «пьирожок» превратить стремитесь. А еще не хотите нормально выговаривать «у» и «ш».

-Да, это верно, - усмехнулся торговке Мната. – Такие уж мы, хайковийцы.

-Была я по молодости в Хайковии. Говорят, будто после казаков и планинцев, мужчины ваши самые горячие.

-И как? Верно говорят?

-Верно, сынок, верно. Только стара уж я о таком рассказывать, - заключила с улыбкой старушка.

Улыбка скользнула и по лицу Мнаты. Он заплатил положенную сумму и получил из полных корзин, прикрытых холстиной, то, что хотел. После, Мната дождался, пока торговка уйдет. Сделала она это довольно скоро, свернув за угол с призывом покупать ее пирожки. Лишь только тогда, он попробовал пирожок.

«Если честно, - думал Мната, - я был об них мнения гораздо большего. Немудрено, что у нее корзины полные». Действительно, пирожок подгорел и местами был черен, как уголь. Его, Мната разломил напополам и кинул собаке, проходившей мимо. Та с жадностью подхватила его на лету и съела в считанные мгновения, а доев, посмотрела на своего благодетеля полными грусти глазами. Тот не выдержал, и отдал ей оставшийся пирожок, а сам принялся за калач. Животик он с удовольствием съел («Вот калачи она мастер готовить» - с удовольствием подумал Мната), а ручку, после недолгих раздумий, также отдал псу. Тот, в знак благодарности, завилял хвостом и начал облизывать ему руки.

-Ну, будет, будет, - сказал собаке ее благодетель. Пес, поняв Мнату, ушел, виляя хвостом, и последний снова принялся ждать, оглядываясь по сторонам.

Вскоре, Мната увидел того, кто ему был нужен: голубоглазый, с каштановыми волосами мужчина, почесывающий свою раздвоенную бороду. На лице его было родимое пятно, а голову покрывал черный капюшон накидки. Ходил он, опираясь на деревянный посох.

Мната подошел к человеку. Тот обратил на него внимание, и ненадолго прищурившись, выдал:

-Вечер добрый.

-И вам не хворать, пан, - ответил ему Мната. – Вас и не узнать, Светлейший.

-Потише со светлостью, пан Войцех, - ответил ему господин в накидке и подмигнул Мнате. – Сопроводи лучше старичка до ближайшей корчмы.

Пан Войцех взял своего собеседника под руку и прошел с ним в корчму под вывеской «Рыбарская» и синей рыбой, намалеванной на сосновой двери. Там, их встретил смугловатый юноша с только-только пробивающимися усиками.

-Пану как всем? – спросил он и протянул руку.

-Пану как всем, - ответил Светлейший и всучил юноше серебряную монету. Тот сопроводил их в отдельную комнатушку, усадил их за стол и вскоре, принес две кружки пенного кваса с расстегайчиками.

Когда каждый из собеседников пригубил напиток, они сочли нужным продолжить разговор. Начал его Мната.

-Полагаю, что пан приказал прийти сюда, а не в покои, отданные ему царем не просто так?

-Да, мои терема – подарок царя, и этого подарка я могу лишиться, - начал говорить с отсутствующим видом Светлейший. Внезапно, пальцы его крепко впились в плечи Мнаты и он сказал, тихо, но испуганно. – Мната, царь умирает.

Тот убрал руки своего спутника со своих плеч и откинулся на стуле, взяв в руку кружку, и, подержав ее в руке, поставил ее обратно.

-Как? – спросил только пан Войцех.

Светлейший поманил его своей рукой, чтобы тот приблизился и склонился сам.

-Припадки. Припадки черной немочи. Они становятся сильнее с каждым днем. Позавчера вечером был особенно сильный. Мне пришлось отдать своих лучших лекарей, чтобы Форомарс не подох раньше времени. Я уже послал за своим сыном, за Владиком, чтобы тот занял престол Белеви после смерти своего идиота-дяди.

-А что нужно от меня? Зачем вы меня позвали?

-А тебе я предназначил важную роль. Держи, - сказал Мнате его собеседник и передал ему бумагу.

-Что в ней?

-А пан Войцех не умеет читать?

«Очевидно, - подумал Мната, - очевидно, что это такая вещь, о которой лучше вообще не говорить прямо, а если уж и придется прямо – то, как можно меньше».

Пан Войцех развернул бумагу и пробежался по ней глазами. Это был царский указ – внизу стояла печать Белых Царей: две птицы Симург, которых в простонародье звали Жар-птицами, заботливо поддерживающие солнце, что пылало восемью лучами.

-Одна из копий, сделанных по моей просьбе, - предупредил его Светлейший. – Всего их четыре. Оригинал и две копии – в разных помещениях Писарского приказа, причем одну из них обнародуют сегодня вечером, еще одна – у меня с собой в кармане, а оставшуюся ты держишь в своих руках.

Мната вернулся к чтению указа. Он и не сомневался, что Первый Боярин, сидевший сейчас перед ним и пристально смотревший на его лицо своими голубыми глазами, предусмотрел все и приказал сделать несколько копий указа. Более того, пан Войцех даже предполагал, что на самом деле, копий больше, просто о них Светлейший, из соображений безопасности, предпочел не рассказывать. Что же там такого могло быть важного?

Вскоре, Мната это узнал, и у него перехватило дыхание: его назначали командующим Белой Дружины. Отныне, ему предстояло командовать царской гвардией. Пан Войцех закончил читать указ и посмотрел на Первого Боярина.

-Что ты смотришь на меня, словно теленок? Я на твоем месте плакал бы, как бобер от столь высокой чести.

-Но, пан, смогу ли я? Примет ли меня Дружина? Я ведь там всего лишь незначительная сошка.

-Не такая уж и незначительная: ты сейчас там служишь целым тысяцким, стоишь во главе ровно десяти сотен вооруженных людей. Разве этого мало? А что до того, как тебя примут…

Светлейший отклонился на стуле и начал рассказывать:

-Жили-были два брата: одного звали Широкодум, а другого – Силушка. И два брата друг друга ох, как не любили. У Силушки были друзья его, сильные, как и он сам – всего их двенадцать было, а у Широкодума ни друзей, ни каких помощников не было – только его несметный ум. И вот, однажды, Силушка с друзьями собрались Широкодума поколотить. Обступили его и грозятся, а Широкодум же попросил их подождать. Достал он из своего кармана золотое колечко и кинул его своим обидчикам. Они его взяли, в руках повертели – уж больно понравилось. И началась драка между друзьями Силушки, и когда они ее закончили, половина из них и погибла, а колечко Силушка себе забрал.

Широкодум, улучив миг, пытался сбежать, да вот поймал его за ноги и стал трясти над землей. Тот его и спрашивает, насколько ему понравилось колечко, а когда узнал, что очень, то сказал, что знает, где добыть еще таких же. И пошли они в золотые копи, и стали копать золото, да в тех копях еще половина Силушкиных друзей померло. Широкодум опять сбежать хотел, да Силушка его опять поймал и стал его опять трясти за ноги, да посильнее: где же кольца?

Тот им и объяснил, что надо для того снести золото в город, а нести надо его в мешках из шкуры медведя, ибо не выдержит холщовый мешок тяжести. И пошли Силушка да друзья его убивать медведя, а Широкодума заставили золото стеречь, а он убегать не стал, а своровал вместо того кинжал у своего братца и стал ждать. И разорвал медведь всех друзей Силушкиных, который один и остался, да сразил зверя. А когда принес он шкуру своему брату, тот попросил его склониться, чтобы поцеловать его в темя. Силушка это сделал и Широкодум вместо поцелуя ударил своего брата кинжалом в шею, и дождался, пока тот умрет, а когда дождался, то сложил все золото в медвежью шкуру и отнес его в город, да продал. И стал он боярином, и пил сладко да спал славно до скончания своих дней.

Установилось долгое и продолжительное молчание. Первым его нарушил Мната:

-Выходит, я…

-Широкодум. Да.

«Значит, Широкодум», - подумал Мната. Эта мысль не принесла ему никакой радости.

Первый Боярин вновь склонился к пану Войцеху.

-Мой сын рассчитывает на тебя, пан Мната Войцех. На тебя и всех, кто тебе подчинен, - сказал он голосом твердым, не терпящим никаких пререканий. Все что оставалось Мнате, было лишь кивнуть.

-Вот и хорошо, - сразу заулыбался Светлейший. – Проводишь до выхода?

Когда Командующий и Первый Боярин вышли, последний, прежде чем уйти, прошептал своему собеседнику:

-Я рассчитываю на тебя Мната, рассчитываю. Благодари меня и чуму, что ты так возвысился. Жду тебя во дворце через три часа.

После этого, Светлейший свернул за угол и исчез. Мната развернулся, и пошел в другую сторону. Мозг его был занят предпоследней фразой Первого Боярина:

«Первый Боярин и чума… Конечно, куда же без них. И последняя помогла даже более, чем первый, хотя и без него никуда».

Роль чумы он прекрасно помнил. Царь Хоздрой женился дважды. В первый раз, за него вышла Амезия Элликийская. У него родилось множество детей, но пришла чума и почти погубила всю его семью, что остались только дочь Нарис да сын Форомарс. Хоздрой всегда считал, что лучше бы его сын умер, ибо чума превратила его из нормального мальчика в блаженного идиота. Но у грозного царя не поднялась рука убить его. Чтобы родить наследника и не дать династии прерваться, он женился на Людмиле Хайковийской, в первом году нового века. Этим воспользовался тогдашний князь Нижевии, Станислав, который с Хайковией имел теснейшие связи. Он переехал в Златоград, чтобы быть ближним к царю. Он добился для себя титула Первого Боярина, став вторым человеком во всем царстве. Когда выросла старшая Нарис, он сделал так, чтоб та вышла за его наследника, Гремислава. И родились у них дети, а старшего сына нарекли Владиславом. Теперь, же, Гремислав царь – не по титулу, но по имени. И встречу в корчме ему назначил тоже он, успев при этом замаскироваться. Вот уж воистину вездесущий человек!

И именно этот вездесущий человек приблизил его к себе, взял его в столицу, устроил в Белую Дружину.

А у Хоздроя тем временем родились еще две дочери. Наконец, жена родила ему долгожданного наследника и умерла в муках. Но горе его прошло об одной мысли о наследнике, которого он нарек Вараманом, в честь одного из царей древности, своего предка. И тогда, случилось нечто ужасное: катаясь на лодке, та случайно перевернулась. Царевич утонул. Горю Хоздроя не было предела. И жениться заново было слишком поздно. Оставалась у него, будто бы, одна надежда – Барановичи Чернолесские, но тут он умер.

«А детей ведь у Форомарса нет, - подумал Мната, - и не будет. Уж такая у него болезнь. Будто бы ему еще и слабоумия не хватало. Бедный человек. И когда он умрет, заплачет вся страна».

Войцеха передернуло от одной мысли, что это может случиться столь скоро и он, тряхнув головой (это помогало ему прогнать ненужные мысли) перестал об этом думать и продолжил свой путь.

Внезапно, он услышал лай и обернулся. Гавкал тот самый пес, которого он покормил. Мната остановился. Пес воспользовался этим и подбежав к своему благодетелю, сел перед ним и поставил свою переднюю лапу на ногу Войцеху и заскулил.

Мната оглядел собаку: животное было тощим, с короткой шерстью. Бок был весь в рубцах, но уши и морда были на удивление целыми. В глазах его читалась вселенская грусть, где чуть мелькали искорки благодарности.

-Чего скулишь? Иди! – приказал псу Мната. Тот не только приказания не послушал, но и поставил вторую ногу и заскулил еще сильнее.

Рядом с ним начали собираться праздные зеваки, крайне нежелательные.

-Ну что мне с тобой делать? – спросил у пса Мната. Тот лишь завилял хвостом и вытянул язык.

-Ладно, пойдешь со мной, - смилостивился пан Войцех. - Дам тебе временный приют. Но только временный!

Это пса устроило, и когда Мната пошел домой, он забегал вокруг него, радостно лая и виляя хвостом.

-А ну, цыц! – скомандовал глава Белой Дружины.

Пес перестал лаять, но хвост по-прежнему совершал кульбиты. Всю оставшуюся дорогу пес и Мната прошли молча.

Михай

Солнце нещадно припекало Михаю затылок. Чтобы спастись от него, следовало надвинуть капюшон на шею. Для этого, ему пришлось остановить лошадь, выехать из каравана и убрать руку с поводьев.

-А ну, бесененок, чого съехал? Поганым даться хочешь в полон? – услышал он грозный оклик своего старшины, Марата Каплуна

-Да вот, батька, поправляю каплюшон на маковке, - ответил тот как можно невозмутимее.

-Какой я тебе к бису батька, охмуренок! А ну, вернулся! А то не поспеем к закату в Ральку, из-за тебя, шельмеца!

Делать было нечего, и Михаю пришлось вернуться в строй, растолкав всадников и услышав от тех гневные окрики и нелестные отзывы о его матери. К этому он уже был привычен (ибо своим его казаки не слишком признавали) и пробурчал лишь в ответ: «Ай, ну вас», думая о том, как он здесь оказался.

Родителями его были беглые нижевские крестьяне, которые это сделали, чтобы избежать казни за убийство панского сына, который любил их стегать плетью. Когда они дошли до Вольницы, отец записался в отряд казаков-пластунов, пристрастился к выпивке и умер в пьяной драке, пропив все. Мать его умерла в нищете, а следом, и все его братья с сестрами. На счастье Михая, его, сирого и слабого, подобрал священник, который успел его выучить грамоте, так что тот готовился к священнической карьере. Но не вышло. И Михай прекрасно понимал, что только он сам в этом виноват…

Из размышлений его вывел собственный конь – серая в яблоках коренастая кобыла Ведерко, которая резко заржала и встала на дыбы. Михай чуть не свалился, но вовремя успел схватить узду и удержался в седле.

-Ай да бисово племя – конь умнее седока! – с громогласной усмешкой выпалил один из казаков, дородный и лысый, с рыже-седыми усами, - Приехали до Ральки!

Оглядевшись, Михай увидел, что уже смеркалось, и огнями прямо перед ним горел острог, выложенный наполовину из дерева, а наполовину – из красноватого камня, который был такого цвета то ли от лучей заходящего солнца, то ли просто по природе своей.

Ворота острога отворились, и оттуда выехал богато разодетый атаман со своим хорунжим, несшим знамя: черное, с двумя красными полосами, идущими вверх.

К атаману подъехал Каплун, который предварительно снял шапку и держал ее в руке.

-Здрав будь, батько! – обратился к нему старшина.

-И тебе не хворать, сынку, – ответил ему собеседник. – Бачу, не один скачешь. Сколько с тобой?

-Семь казаков да писарь-доходяга.

-К Каменному скачете?

-К тому, что от него осталось. Да уж ночь: не приютишь нас? Да и сеча твоя всего ближе к нему. Сговоришь нам чего.

-Ну, местечко для вас будет, бис с вами. И порассказать можно. А ну, за мной!

После этих слов, атаман и хорунжий развернулись и поехали назад. За ними следом устремились все казаки со своим старшиной. Михай отстал от них на своей кобыле, и со стен ему улюлюкали, подгоняя:

-А ну, шельма! Тикай сюды!

Наконец, Михай въехал во внутренний двор острога и ворота закрылись за его спиной. Привязав лошадь, он вошел в атаманскую избу, где уже вовсе шла трапеза, с разговорами и песнями и остановился в дверях.

-А ты чого встал? – обратился к нему вновь рыже-седой казак. – Карачун кишки вынул – есть невмоготу?

Михай не выдержал и ядовито ответил:

-А тебе, я смотрю, вмоготу – ишь какое пузо отъел, шевельнутся не можешь – издалека орешь.

Голоса смолкли и все уставились на Михая.

-А ну, сукин сын… - начал было Марат, вставая из-за стола.

Внезапно, на всю гнетущую тишину обрушился смех, густой и добрый. Это смеялся тот казак.

-Ну, буде, буде, батько. Сядь. А ты, - обратился он к Михаю. - напротив меня сядь.

Михаю тут же уступили указанное место, и он недоверчиво сел туда. Казак протянул ему руку.

-Рада Буян, приказный казак – представился он Михаю.

-Михай Западный, писарь – ответил тот Раде и они сжали друг другу запястья.

Очень быстро, Михай пожалел, что сделал это: хват у Буяна был крепкий, и ладонь у писаря побелела. Еще чуть-чуть, и он был готов закричать. К счастью, Рада успел убрать свою лапу, как ее, мучаясь от боли, окрестил Михай.

-Тебя кличут Западным, - обратился к писарю Буян, вгрызаясь в жареную дрофиную грудку. - Где батько с матерью тебя зачали? Здесь или на родине?

-На родине, в Нижевии. Отец убил визгливого панчика.

-Понимаю. Ну, с Вольницы выдачи нет. А если кто-то скажет, что это не так – познакомится с казачьей саблей.

Говоря эти слова, Рада взмахнул рукой так, будто бы он уже поймал хулителя и рубил ему голову. Вместо крови, впрочем, полился яблочный узвар: Буян опрокинул чашу с ним себе на живот. Осознав это, он грязно выругался, безо всякой, впрочем, злобы.

Осторожней будь, - сказал Михай. – Если ты станешь так рубить каждый стакан узвара, как вражескую голову, то скоро крепость в нем утонет.

Смех лился из уст не только Рады, но из уст всех казаков. Даже вечно злой к Михаю Каплун счел нужным усмехнуться. От этого улыбнулся и Михай.

-Ай да бисененок, - смеясь, заметил Рада. – Всем хорош: и красив, и шутник, а только что не боец. Сидел бы ты, хлопец, за Волчьим Горлом, а не лез сюда, да охмурял бы жинок. Помереть захотел?

Улыбка сошла с лица Михая.

-А я может, Рада, хочу умереть. И чтобы меня грызли дикие звери. Или степняки. Человек есть своего собрата – не находишь забавным?

Снова все замолчали. Марат попытался, было встать и выругать нерадивого, но тут поднял руку атаман и властно сказал:

-Хлопцы, доедайте. Скоро начнем совет с вашим старшиной.

После этого, он обратился уже к Каплуну:

-Останься, сынку, после обеду. И кого-нибудь из своих. С вами и обговорю. И да, - сказал он, поглядев на Михая. – Писаря своего оставь. Он писать будет.

-Може, батька, твого лучше?

-Нет, - ответил атаман голосом, после которого любые возражения выглядят жалко и смешно.

После этого, казаки поспешили как можно быстрее доесть и встать у двери. Старшина подошел к ним и сотановился.

-Думу думаешь, кого оставить? – спросил атаман.

-Все так.

-Оставь тогда того, могучего рыжеуса. Как тебя сынку звать?

-Рада Буян.

-Вот ты, хлопче, и останься.

Попытался вмешаться Каплун, но атаман остановил его рукой. Затем, он сказал казакам:

-Все, хлопцы. Нема пиру – айда спать! Кому остаться сказал – те пусть останутся.

Казаки вышли, после чего пластуны закрыли двери и убрались со стола. Только тогда атаман разрешил всем сесть. Михай достал из сумки, с которой он всегда ходил, очиненные перья и чернила и попросил бумаги. Когда ему ее принесли, началось совещание, которое Михай должен был записать. Начал его атаман, сказав нахмурившись и осунувшись:

-Плохо козацко дело, хлопцы. Каменный пал.

-Это мы и без тебя знаем, пане, - сказал Марат.

-Страшно не то страшно, что он пал. Страшно то, что пал он не от лука и сабли.

-Магия? – спросил Рада.

-Да. Впервые за сотню лет. Грядет небывалое вторжение

-А точно это волшба?

-Да. Всполохи как ползучие гады, рокот, свойственный для черных чар. А еще, мои пластуны там были. Бовботун, подойди сюда.

Дверь, из которой выходили пластуны, прислуживавшие за столом, отворилась и оттуда вышел один молодец. При свете свеч было видно, что он нес как-то предмет завернутый в покрывало.

-Кажи им, Бовботун.

Молодец поставил предмет на стол и сбросил с него покрывало. Это была голова старца: морщины, седые волосы. От нее смердело и она подгнила, но все равно на обезображенном лице оставалась гримаса ужаса.

-Я сразу узнал своего друга. Вот эта голова – все что осталось от Ивайло Саблички.

Все с ужасом смотрели на останки, даже Рада, которому страх к лицу не шел.

-Это… это тот самый Ивайло Сабличка? – спросил сдавленно Михай.

-Он.

Атаман перевел дух и продолжил разговор.

-Я младше Саблички на два десятка лет, но он доверял мне так, як не доверял ни одном своему сверстнику. Я не бачил на его лице страха никогда. Мы били супостатов вместе: волколаки, степняки. Он был в степи с руководства Гамши Куренка – очень давно. Казак ничего не должен бояться. Он и не боялся. Да хотя боялся, да только одного: что не сдержит вражеские рати. Из-за этого, он отказался от избрания его верховым атаманом, как хотело все казачество. И теперь он не жилец. И ужас на лице не потому, что он испугался, что не сдержал супостатов. Он испугался иного. И если уж устрашился Сабличка, то что супротив того все казачество?

Уже четвертый раз за вечер, как подметил Михай, все замолчали. Он попытался было продолжить разговор, сказав, что все когда-нибудь помрем, но звучало это так дико и жестоко, что он предпочел стыдливо отвернуться. Наконец, к нему в голову пришла удачная мысль, и он спросил:

-А что, батько, с Каменным? Что там было? Как его разрушили?

Атаман посмотрел на Бовботуна, и тот начал рассказ:

-Когда я прискакал, все было тихо. Никто не ходил, а уголья от привальных кострищ поганых затухли. Еще тлел острог и паленая трава. А под горелой стеной лежал волколак. Он уж помер давно и ему вороны глаза поели. Там было много ворон. Они ели казаков. Их степняки свалили в кучу. А рядом, - указал Бовботун на останки Саблички, - лежала голова. Вороны его не ели – они сторонились. Она… пожгла мне руки.

Он показал свои ладони. Они местами покраснели и покрылись ожогами.

-Острог сожгли степняки и разрушили волколаки. Всех казаков убили, - с горечью закончил свою речь Бовботун.

-И, похоже, принесли в жертву своим каменным болванам – уточнил атаман. – И после того нападения уже завтра пойдет вторая неделя тишины, як на могиле: ни слуху, ни духу поганых. Готовьтесь к худшему. А теперь, бис с поганью, отдохните с дороги, да на боковую. Да, Марат, скажи своим казакам, что завтра дам им оружие, если потребуется. Теперь идите: пусть только писарь останется.

Михай остался. Атаман скомандовал Бовботуну принести «бумагу царску» и отдал Михаю.

-Держи, хлопче. Ты мне люб. Еще, я слышал ты не воевал ни разу. Ну, значит тут и убьешь первого своего поганого. Знаешь, сколько я их на своем веку порезал. Сабличка бы подтвердил.

После этого, он отстегнул от пояса кинжал и вручил его Михаю.

-Но… - запротестовал тот.

-Отомсти им за Ивайло, - резко ответил атаман. – Теперь иди. Я обязан держать крепость, но пусть не говорят, что атаман Выма Грознюк не сделал ничего, чтобы отомстить за друга.

Затем, он попросил показать записи, а осмотрев их, одобрительно кивнул и отдал их Михаю, после чего, проводил его со словами «Ну, бывай, сынку».

Михай вышел. У выхода его уже ждал Рада.

-Чого меня ждешь? – спросил Михай.

-Да уж тебя жду, бесененка, - ответил его собеседник. – Значит, мы пойдем к Бесомору на рога?

-Выходит, что так.

Они дошли до куреней, где разместился их отряд. Там, уже старшина собрал казачье коло. Казаки собрались кругом вокруг старшины и слушали его.

-Так это правда, что черная погань затеяла волшбу? – спросил один из казаков.

-Правда, - сказал Рада. – И скоро мы туда поедем.

-Мы поедем туда завтра, - прервал казака старшина. – Кому нужно оружие, возьмете. А ты, - обратился он к Михаю, - постарайся не сбежать.

Еще несколько часов назад, Михай бы ответил что-нибудь глупое. Теперь же, он сжал ручку кинжала и спокойно ответил:

-Не сбегу, обещаю.

Хотя его собраться спали плохо из-за предстоящей неизвестности, Михай уснул сразу с улыбкой на устах – день все-таки прошел лучше, чем он думал.

Самаг

Самаг неспешно потягивал вино. Он всегда неспешно потягивал вино, когда серьезно и обстоятельно думал. И именно этим он и занимался.

Он явственно сознавал, что Форомарс умирает и умирает тогда, когда ему это было совершенно некстати: рядом с ним не было ни железного Дараба, ни огненного Мирана. В городе, который целиком и полностью контролировал его враг, ненавистный Гремислав Дроговицкий, ему почти не на кого было положиться, и Самаг чувствовал себя беспомощным.

-По правде сказать - думал он, - надо было уехать из этого кипучего гадюшника вместе с Дарабом и Мираном, а не оставаться здесь: Ашен все равно не дождались, а Гремислав прирос к Форомарсу слишком сильно для того, чтобы его можно было отлепить без особых последствий.

Золотой златоградский стол Самаг, князь Чернолесья, считал своим, и только своим. Основания в общем-то для этого были: чернолесский князь был старшим из Зоранваров по мужской линии. Да, он потомок бастарда, и да, из-за этого они принуждены были принять фамилию Барановичей, первых владетелей Чернолесья, и также их предков. Но что такое имя и что такое право крови?

-Гораздо важнее было другое, - продолжил свои думы Самаг, - что я северянин по духу. Да, может быть жесткий, упертый, даже слегка грубоватый. Но я прям и честен. Из-за этого я потерял поддержку златограсдкого боярства? Ну, оно ведь поддерживало Гремислава, этого разбойника! Впрочем, какая разница, если они в меньшинстве? Важно мне другое: народ.

Златоградские бояре пренебрежительно называли большинство горожан чернью. И зря, очень зря: кто работал в их домах? Кто продавал им еду? Кто чистил им водопровод? Кто, в конце то концов, работал на них? Горожане! И чем же бояре платили им взамен? Несчастными медяками, которые отдавали с таким презрением или жалостью в глазах, что лучше уж бы совсем не брать платы! Разве не захотят горожане поддержать в таком случае того, кто против бояр, которые их угнетали? Есть правда, еще середняки – зажиточна чернь, к которой и бояре относились вполне себе. Но их убедить можно. Всех убедить, всех склонить. Я, только я – царь…

Думы были прерваны стуком в дверь. Самаг неспешно спросил, кто стучится в его дверь.

-Я, князь-батюшка, я стучусь – ответил ему слегка веселый голос.

Самаг встал, потянулся, поставил недопитое вино на стол перед собой и пошел открывать дверь. Когда же он это сделал, отперев замок, оказалось (что, впрочем, Самаг и ожидал), что за дверью стоял грузный детина, слегка пьяный. В руке он держал шапку, ворот рубахи был расстегнут, а кушак как-то сел набекрень. Молодец покрутил ус, подергал бороденку, топнул сапогом, и только после этого, соизволил зайти в палаты. Князь запер дверь и обернулся к вошедшему.

-Явился, батюшка! – отчеканил детина.

-Какой я тебе батюшка, Авишка! Ты сделал то, что я просил?

-Отчего ж не сделать – сделал!

-Ну, так докладывай! – в радостном нетерпении вскричал князь и снова сел туда, где и был до прихода Авишки.

Слуга же, взяв шапку обеими руками, начал докладывать.

-Сначала, пошел в Красной околоток. В Красном пить любо-дорого и народу много. И все чинные. Хотел войти в «Рыбарскую» - корчма такая с синей рыбой на двери, да тут старушка с пирожками и калачами приплелась. Купи мол, да купи! Я и купил один пирожок. Горелый, поганка! Я как гаркну на ту старуху: горелые твои пирожки! Та припустила, что есть духу. А та…

-Ты что, бил старую женщину?

-Упаси Мониваш, княже! Я было за ней, да подумал: не просто ж так ты меня, князь-надежа, погулять отпустил, порученье твое выполнять надо. Да уж шуму я наделал у «Рыбарской», так махнул рукой и вышел из Красного в Червонный. А там и подвернулся «Три коровенка». Туда и зашел, ибо людей туда уж как много шло…

Самаг прервал рассказ своего слуги взмахом руки.

-Вина новый бочонок неси, гулень, - сказал он Авишке тоном шутливо-приказным и осушил кубок. Слуга принес из закромов княжеских палат бочонок, на котором сбил пробку и налил князю в кубок нового вина. Оно показалось ему весьма хорошим, поэтому, он осушил его в тот же миг. Лишь когда кубок заново наполнили, Самаг вновь махнул рукой. Авишка поклонился и продолжил рассказ.

-Ну, значится, пошел я в «Три коровенка». Пришел, уселся за стол. У стены сел, как ты и говорил, княже. И медовухи заказал. Ох, крепкая у них медовуха, княже! Ну, значит, чарочку выпил…

Князь опять взмахнул рукой, приказав Авишке замолчать. Затем, он резко уставился на слугу и спросил:

-Ну, тогда выпил?

-Выпил.

-Тогда неси другой кубок.

Авишка принес другой кубок.

-Вино есть? – спросил Самаг.

-Так вот бочонок.

-А бочонок большой?

-Где-то с братину будет.

-Ну вот и славно. Тогда наливай.

Авишка послушно налил.

-А теперь садись и пей.

-Но, можно ли?

-Я князь?

-Да, княже.

-Вот я как князь и приказываю. Негоже мне одному пить. И никому негоже одному пить.

-Но, княже, куда без поводу?

-А и верно.

Князь встал и громко произнес:

-Ну, за Чернолесье и меня. Вздрогнули!

Хозяин и слуга осушили кубки. Самаг улыбнулся.

-Во-от, теперь другое дело. Ну, выпил ты медовухи – чего дальше?

-А дальше княже, увидел я питейных. Две чарки уж уклюкали. Я к ним подошел, разговорил. Уж они после второй-то чарки добрые были, до слов охочие. Я им и говорю, айда молодцы, за мой стол! Они и пошли. Идут ко мне…

Самаг опять махнул рукой.

-Вина и говори, что дальше было.

Авишка послушно наполнил кубки.

-А повод?

Князь опять встал.

-Ну, за царя и Отечество.

С восклицанием «Оп!», он разом осушил кубок и дождался, когда то же сделает и Авишка. Потом, было налито и еще, и теперь, они пили за «солнце красное и небо ясное». Самаг сел.

-Пошли они. А ты-ы?

-А я, кня-яже, посадил их подле себя. Из денег, что ты мне дал, взял им по чарке медовухи. А потом, они захотели квасу. А ежель у них медовуха крепкая, то, что с квасом? Я отказывался было…

-Пентюх ты! - перебил его князь, - Пить надо было, пить! Так все испоганил!

-Ни-ичего я кня-яже не испога-анил – ответил ему Авишка, помахивая в руке кубком, - я по-отнекивался, да взял тот квас, ай будь он неладен! А они мне говоря-ят…

-Что они тебе там говорили?

-А ты, княже, вина налей, да узнаешь.

-Что-о? Это твое – вино лить! А ну, лей.

Авишка виновато покосил глаза на Самага. Тот разозлился и встал.

-Посмотри на меня! А ну, глянь! Какие у меня волосы?

-Красные. Нет, рыжие. Нет, красные…

-Болван! Они у меня кудри одни красные, а другие – рыжие. А все почему? Потому что я – Зоранвар! Я – царского рода!

Авишка попытался что-то сказать.

-Мо-олчи, греховодник! Я – не Баранович, а Зо-ран-вар! Знаешь про Зоранваров?

Авишка шутливо посмотрел на своего князя и ответил:

-Ну, цари наши, Форомарс-батюшка из их рода. Вот когда Азаб-то, человек Монивашев, род основал…

Самаг гневно стукнул по столу.

-Болван! Азаб Халав основал и столицу его – Дамору. А Зоранваров Ортобан основал, который одним из ирбадов был.

-Да-да, и когда Ортобан из Даморы при Сугде бежал…

-Еще раз болван! При Федагуте! Бежал и основал Златоград. А ну-ка, что дальше было?

-Златоград основал, а через лет три сотни, Ортобан, потомок его, Белевь объединил. А Форомарс, батюшка-то наш…

-Козел он стоеросовый, а не батюшка! Мозгов нет, здоровья нет, даже родичей не пускает – все, все Гремислав взял!

Самаг замолчал. Через некоторое время, он продолжил:

Ну так что, Авишка – от царей я?

-От царей, от царей, княже.

-Ну, а если я – от царей, то лить вино должен ты! Лей!

Авишка послушно налил вино.

-Ну, за Зо-ран-ва-ров! –провозгласил Самаг и осушил кубок. Затем, он сел.

-Ну а после, дармоед, ты что сделал?

-Я, ик, вы-ыпил! Да и начал с ними, в игры, евонные, придворные, мать их ети! Они мне и говорят: за Владислава мы, с-ночка-то Гремиславова.

-Пр-реда-атели! – гневно закричал Самаг, подняв руку.

-Падажжи, княже! Они тя поддерж-жать готовы. Так и сказали: «Будь, значицца, пить с нами – будем его любить».

-И как ты ушел, а?

-А там потасовка началась за бабу. А баба извессна каковишная. Они и пошли. А я уте-ек, я – хитрый! От ножов ушел!

-От ножов ушел – а от палки не уйде-ешь! – заорал на слугу князь, схватив трость. – Я Зоранва-ар, я, ик, нне потерплю!

Трость полетела в Авишку, но тот благополучно увернулся, и она ударилась в стену за ним. Самаг недолго посмотрев на ту стену, махнул рукой и крикнул: лей!

Кубки опорожнялись за кубками. С дел государственных, князь перешел на всякую всячину: породы лошадей, сорта вина и как получить хорошенькую женщину даром. Чем больше осушалось, тем мысли Самаговы становились бессвязнее.

С всякой дряни, Самага понесло на историю Зоранваров: как пророк Азаб основал Халав, как от царей Халава произошли Зоранвары, как вместе с царями они воевали против карапанов, как Зоранвары стали единственными, кто поддерживал истинную веру, как Ортобан Мореход увел верных Монивашу халавцев на остров Ружа, пока царство тонуло, как они стали князьями Златоземья и наконец, как Ортобан Великий объединил Белевь и поставил чернолесским князем своего брата Руслана.

Когда бочонок был почти пуст, князь встал и закричал:

-А теперь – песни! – и запел «Сивую кобылку». С «Сивой кобылки» он перешел с Авишкой на «Волнушки», а с «Волнушек» - на «Спит богатырь у хладного камня». Стены комнаты загадочно плясали перед глазами Самага.

-А, танцуют, шельмы, под, ик, музыку, ик, эхма! – смеясь, заметил князь.

Последнее, что Самаг помнил – как он на спор пинал в стену пустой бочонок из-под вина.

Влас

Дверь хлопнула, и его уже звал пан. Влас в мгновение ока проснулся, отряхнулся и бегом спустился с лестницы.

Пан хмурился. Значит, Он предложил ему что-то неожиданное. Может страшное? Это было бы в духе Первого Боярина.

-Пан Войцех, что-то случилось? Вы какой-то мрачный.

-Мрачный Влас, мрачный. Присмотри за псом.

-Каким псом?

За ногой послышался лай и Влас поспешил приглядеться пристальнее. Действительно, это была собака, которая, в общем-то, почти ничем не отличалась от немногочисленных бродячих псов города кроме своего размера и телосложения: она была на порядок ниже и изящнее прочих. Ну и еще, животное было худее обычного, с рубцеватыми боками.

-Какое зверство, кто-то выкинул собаку – сказал Влас.

-Может, отдать во дворец, царю? Он у нас любитель собак.

В разговор вмешался сын Власа, Божен, который и открыл дверь Мнате.

-Папа, может ее у себя оставим?

-У нас уже есть Черныш, и нам его хватает с лихвой.

-Ладно, потом разберемся – отрезал Мната. – Ну, Влас, присмотришь?

-Присмотрю, пан. Божен?

Тот уже встал, готовый ринуться исполнять отцовское поручение.

-А пес у нас останется?

-На сегодня – да. Покорми его пока.

Пределу ликования мальчика не было торжества. Тот с радостью побежал. Пес вопросительно посмотрел на Мнату.

-Да иди уже, - ответил ему тот.

Только после этого, собака засеменила за Боженом. Дверь закрыл Влас.

-Ну, пан, что случилось-то?

-Как видишь, дела государственные.

-А мне их знать можно, пан Войцех.

-Эх, если бы…

Мната немного подумал, вздохнул, махнул рукой и продолжил:

-Впрочем, совет мне все же нужен. Поможешь?

-Отчего же нет? Можно. Ужинать будете?

-А что, уже время ужина?

-Ну да, сколько нынче времени там…

Вместо этого послышался громкий колокольный звон. В громадный колокол ударили одиннадцать раз.

-Ну, выходит, что одиннадцатый час нынче – заметил Мната. – Ну, тогда и отужинать можно.

-Ну, вот и чудесно. Поднимайтесь по лестнице, пан.

Пока оба шагали по ступенькам, Влас попытался завязать разговор.

-А все-таки, чудо наши Башенные Часы, пан Войцех?

-Ну да.

-Я вот слышал еще, пан Войцех, что на Западе время считают совсем не как у нас: у них не шестнадцать часов на все сутки, а двадцать четыре. И часы у них оттого в полтора раза короче.

Мната молчаливо обдумал вопрос, ради этого даже остановившись.

-Ну, сколько я общался с иностранными гостями, - наконец заметил он, - когда меня в их постоялые дворы отправлял Первый Боярин, это правда. Впрочем, Влас, занимают меня ныне вовсе не часы. Совсем даже не часы.

Наконец, они поднялись на второй этаж. Завидев, как его жена вышивает, Влас крикнул ей:

-Дорогая, пан желает ужинать!

-Передай пану, что ужин через треть часа подам!

Услышав голос жены Власа, Мната поспешил поздороваться.

-Светлого неба вам, пани Дарина!

-Ах, пан, вы тут! И вам того же!

Мужчины дошли до зала, располагавшегося у дальнего угла второго этажа, и сели за изящный стол из красного дерева, специально для таких случаев сделанный.

-Ну, пан, - обратился к Мнате Влас, - уж говорите, что за совет вам нужен.

-Скажи мне, Влас вот что: представь, что у тебя есть богатый и влиятельный друг. И он дает тебе должность. Но в ней столько грязи, столько людей возможно придется погубить! Но зато тебе будет почет и уважение. А если не примешь от него эту должность – неведомо, что он тебе сделает. Но ты остался бы чист сердцем. Что делать?

-Давно ли вы пан обращались к пречистому Хаванагу?

-Книге Веры? Хм, вопрос хороший. Где-то с месяц назад. А что?

-Была там история о Фрагапате. Не помните ее часом?

-Увы.

-Ну, что поделать, придется рассказать. Был некий человек, именем Фрагапат. И вот ему предложили стать палачом. Ну, а как вы понимаете, палач должность хоть и позорная, но платят за нее высоко. Подумал Фрагапат, подумал и решил стать палачом. И приходилось ему убивать людей, хоть за это платили золотом перед каждой казнью столько, что иной бы не накопил столько и за три года. И вот, прослужил он так два десятка лет. При том же, он смог освободить треть людей от своего топора. Просив милости у царя за каждого осужденного. И когда же прошел срок, то он ушел со службы и поселился при храме, стал священником, дослужился даже до ирбада. И он покаялся в своем грехе, раздавал деньги бедным, строил больницы и дома. И умер он легко и приятно, безгрешным.

-Это ты к чему?

-Советую вам стать тем, кем предлагает вам быть Первый Боярин. Возможно, почет, влияние и богатство достанутся вам кровавой и темной ценой. Пусть. Но кто сказал, что вы не можете употребить их во благо? Да и потом, покаяние есть всегда.

Мната внимательно обдумывал слова Власа. Молчание длилось долго. Наконец, он произнес:

-Принеси воды для питья. И бумаги с чернилами.

Когда Влас, все это сделал, Мната мигом осушил сосуд и попросил его выйти, закрыв дверь.

Он просидел там довольно долго. Лишь когда Дарина успела сказать своему мужу, что ужин уже готов, двери открылись, и оттуда вышел Мната, преисполненный решимости, что явственно читалось в его глазах. В руках он держал бумагу, скрученную в трубку, которую он немедля сунул за пазуху.

-Скоро ли ужин? – несколько отстраненно спросил он.

-Уже готово, - сказала Дарина.

-Хорошо. В таком случае, думаю, следует начать трапезу.

В этот день, ко столу подавали жаренную с овощами курицу, ботвянной суп, кулебяку с капустой, вишневый кисель и сдобный пирог. Обычно, трапеза растягивалась надолго, перемежаемая постоянными разговорами, в которых активное участие принимал Влас. Но в этот раз, как он ни старался оживить атмосферу, диалог не клеился: частый его собеседник, пан Войцех, в это раз отвечал односложно и невпопад, думая о чем-то. Очень быстро прошел ужин в этот раз.

Наконец, сидевшие за столом встали и подошли к домашнему очагу. Настало время благодарственной молитвы. Мужчины расстегнули пояса и вязли их в руки. И вот, хор голосов начал возносить благодарность:

Как наилучший Господь,

Как наилучший хранитель,

Как наилучший судья,

Как наилучший защитник,

Молимся тебе, благой Мониваш,

Молимся тебе, благодарны мы,

За деяния твои, за пищу твою,

Что помог ты нам сжать

И вознаградил нас ею за труд наш

По делам нашим, в помощь Истине,

Как наилучшему из Благ.

Да не вознесется Бесомор,

И да не свернет нас с пути Истины!

Как наилучший Господь,

Как наилучший хранитель,

Как наилучший судья,

Как наилучший защитник,

Истинно то и правдиво!

Влас всегда про себя замечал, что благодарственные молитвы пан Мната хоть и возносил, но без особого рвения. В этот же раз, его бас громогласно звучал в стенах столовой, что было удивительно.

Уже после молитвы, Мната отозвал в сторону Власа.

-Ты знаешь, что я могу на тебя положиться. Сделай одолжение – отнеси эту бумагу Первому Боярину. Он тебя знает, так что с его стороны проблем не будет, - с этими словами, Мната протянул Власу бумагу

-А как попасть в Кремль?

-А как обычно попадают к нему простолюдины, которых он так не любит?

-Сказать «слово и дело»?

-Да, именно так.

-Хорошо, пан. Я сделаю.

Помолившись в очередной раз перед очагом, он попрощался со всеми и вышел за дверь.

Минув будку, он заметил, что неведомый пес уже улегся спать с Чернышом. Похоже, две собаки поладили. Удовольствовавшись этой мыслью, он открыл калитку, вздохнул полной грудью и вышел, закрыв ее на ключ.

Дальше, он пошел златоградскими улицами. Они постепенно наполнялись людом – заканчивались часы работы у простых горожан, а богатые купеческие и знатные семьи пользовались вечерней прохладой, чтобы выйти на прогулку. Вот, махнул рукавами своего расписанного золотом кафтана боярин, которого сопровождали трое слуг. Вот, две купчихи шли друг подле друга, обсуждая последние новости своего околотка: такой-то женится на такой-то, цены на пшено поднялись, прибыл в порт купеческий корабль из далекого Мардженто с грузом элликийских красок. Где-то под окном пристроился музыкант, игравший на домре незатейливую мелодию. Поворот спустя, он увидел скомороший балаган, обступленный со всех сторон зеваками: сражались в шутовском бою два дюжих молодца, пока на зурне играл третий. Жизнь здесь шла полным ходом.

Когда часы пробили двенадцать ударов, Влас уже шел по площади, мимо громадного Храма Великосвятого. Бегло помолившись, он дошел до конца площади – громадных врат, через которые можно было войти в Палаты Царей. Влас дошел до Кремля.

Невольно подняв голову, он был изумлен: белый кирпич розовел и искрился в лучах заката. Высоко в небо устремила свою гордую главу Часовая Башня, в которой и располагались ворота, между двух башен меньшего размера: Правой Мизинчиковой и Левой Мизинчиковой. Именно тут несла караул Белая Дружина, охранявшая крепь. Завидев Власа, один из дружинников окликнул его:

-Эй ты, кто такой? Чего тебе надо?

Влас поднял руку и медленно подошел к стражнику, произнеся заветные слова:

-Слово и дело.

Дружинник изумленно посмотрел на него.

-Как?

-Слово и дело.

Он резко отошел от Власа. Шепотом сказал что-то другому стражнику. Тот понимающе и быстро закивал и постучал во врата. Открылось окошко и второй стражник начал быстро переговариваться со своими товарищами по ту сторону ворот. Окошко закрылось. Один из стражников жестом поманил к себе Власа. Тот медленно подошел.

Наконец, врата открылись, и к нему вышел внушительный конвой. Они обступили его со всех сторон и вскоре, при их сопровождении, он вошел в Белый Кремль.

В нос ему сразу ударил запах, чуждый для Златограда: запах медвяных плодов, далеких южных трав, и, как казалось, пепла. Уже темнело и его обступили со всех сторон, поэтому, Влас не успел рассмотреть округу – ибо он впервые был в пределах Кремля. Но н успел увидеть белые деревья, то тут, то там росшие. Именно от них шел медвяный запах.

Конвой расступился, только когда его довели до каких-то внушительных покоев. От общего числа охранников отделилось два. Один из них сказал Власу:

-Иди же, Первый Боярин ждет тебя. И не вздумай что-либо учудить – сразу отлетишь безголовым.

Двери отворили, и он вошел. Сразу же, Власа повели по лестнице, по которой он прошел до третьего этажа. Там, его поставили у расписной и красивой двери. Один из стражников постучался. Дверь отворили и Влас вошел.

Он попал в комнату, хорошо натопленную и оттого, было немного душно. Она была обита красно-коричневыми обоями, на которых скакали звери и птицы, росли растения. Висело на них и несколько гобеленов, на религиозные и исторические сюжеты. В окружении книжных шкафов стоял стол, а чуть поодаль, расположился на стуле человек, который опирался на посох и смотрел прямо на него. Увидев его, Влас сглотнул слюну.

Человек этот был уже пожилой, с каштановыми волосами, бритый. Влас попытался было посмотреть в его глаза, но не смог: в холодные его голубые глаза невозможно было смотреть, и он отвел взгляд на один из гобеленов, где один воин, с красно-рыжими волосами поражал другого, с тремя змеиными головами.

-Я думал, он предпочтет прийти сам. Вечного тебе сияния, Влас.

-И…и вам, Светлейший.

-Как дети, как жена?

-Живем, потихоньку-помаленьку.

-А домишко ваш как? Продавать не собираетесь?

Власа передернуло. Он помнил это слишком хорошо.

-А, ты все еще помнишь своего негодяя-сына, который проиграл твой дом в карты, а потом попытался ограбить одного из бояр?

-Он… он не мой сын. Его больше нет.

-Знаю, что нет. И не будь меня, ты остался бы без всего.

Это Влас прекрасно знал. Горыня, его сын, когда проигрался в пух и в прах, за долги попытался продать дом. Влас не дал ему это сделать, выгнав и его, и тех, кому его сын был должен. И тогда, чтобы получить деньги, он попытался убить боярина… По законам, его должны были лишить дома, где и снимал комнаты Мната, который тогда был главой стражи Гремислава. И он заступился за него, попросил помощи у своего боярина. И тот ее дал – заплатил за них долги и договорился с судьями. Отпросил он у суда и смягчение наказания для Горыни – его должны были убить, тогда как вместо этого, его отправили в ссылку – туда, где ловят жемчуг. И оттуда он больше не вернется – лихорадка взяла его…

-Как он передал мне послание? – резко оборвал его мысли Гремислав, - письмом или через твои уста?

-Письмом, - ответил ему Влас и достал из-за пазухи бумагу Мнаты, после чего, протянул ее Первому Боярину. Тот ее осторожно взял и бегло прочитал, после чего, свернул обратно.

-Я не намерен писать ему письмо в ответ – то, что я хочу ему сообщить, можно передать и устно. Он не говорил тебе, что за должность я хочу ему присудить?

-Нет.

-Тогда я скажу тебе – но никому, до поры до времени, не говори. Я хочу назначить его главой Белой Дружины.

Влас изумленно посмотрел на него.

-А прошлый… Фарам Ус?

-Это же спросил и Мната. Фарам уже стар. Он проработал на меня верой и правдой двадцать лет и желает отдыха. Что же, теперь пан Мната Войцех – глава Белой Дружины. Теперь, иди.

Влас вышел за дверь, и конвой пошел за ним, сопровождая его до ворот в Кремль.

Дозорный и боец

В избе, чистой и опрятной, светила лампада. Возле желто-белой печки лежала серая кошка, а у огня, помахивая бересмой, молился старик, скрыв специальным платком свое лицо. Все это Михай видел из окна, стоя на улице. Он чуял, что не должен туда идти, что пути назад уже нет, но тем не менее, сделал это. Отойдя от окна, он подошел к двери и навалился на нее всем своим весом, хотя в этом не было нужды: она была сделана из легкой породы древесины.

Дверь тяжело скрипнула, и ввалившись, Михай покачнулся, но удержался на ногах. Изба была с невысоким потолком, так что ему пришлось сгорбиться, чтобы вместиться.

Старик, увидев его краем глаза, в спешке закончил молитву, положил на стол соломенный пучок бересмы и повернулся к Михаю, смотря на него жалостливо и сокрушенно.

-Зачем ты пришел сюда, Михай? – спросил старец смиренно и невозмутимо, сев подле незваного гостя.

-По-покаяться, отче.

-Ты что, опять пьян?

-Ну, что вы, отче! Только чуть-чуть, самую малость.

-Михай, Михай. Что сотворил ты с собой? Зачем встал на путь зла, зачем душа твоя впустила в сердце твое Бесомора и его апов, склонилась перед их наущениями и оставила Свет и Истину?

-Вертел я этого Бесомора и всех его апов! Я человек! Че-ло-век! Я – Истина, я – Высший! Весь мир открыт передо мной и мой инструмент! Нет ничего недозволенного – что хочешь, то и делай! К апам все законы, истины, правила! Я молод – я знаю больше!

-Неправильно это, Михай, неправильно. Разве завещали нам Марв и Азаб, ученик его, напиваться до смерти, бросать учебу и служение Монивашу. Они завещали думать над их словами, но не говорить о том, что дозволенно все, когда на самом деле это не так. Потому что это – наивысшая глупость, идущая от гордости, такой, какая присуща только Бесомору.

-Ничего вы, отче, не понимаете!

-Мне и так видно, Михай. Поверь мне, я стар и уже видел многое. И чувствую я тоже много. Тебе горько, что ее выдают не за тебя. Я понимаю это. Но если так, ты уже не в силах что-либо сделать. Вернись к учебе. Забудься в работе. Это наилучший выход.

Михай не в силах был сдержать крик.

-Это… это – лучший выход? Ты старый болван, если говоришь о таком! А не подговорил ли тебя часом Козлушка, чтобы я у него жинку не увел? А? Чего молчишь?

Старец посмотрел на своего ученика таким взглядом, что Михаю сразу стало стыдно.

-Да, простите, отче. Как я мог вас обвинить! Простите, простите меня!

Михай упал в ноги старцу и попытался их расцеловать. Тот же лишь тихонько позвал его и попросил встать.

-Нет, отче, нет! Простите!

-Да встань же, иначе не прощу.

Поневоле, Михай встал.

-Ну, Михай. Что теперь скажешь?

-Да, я виноват. Но насчет единственного пути – есть и иной…

-Убийство?

Гневная сила вернулась к Михаю.

-Да! Трижды да!

-Михай, не так, не так!

-Нет, именно так! Не мешайте мне отче!

Старец попытался встать. Тогда, Михай отскочил назад, сколь это позволяли габариты избы. Он выхватил нож для бумаги.

-Не смейте! Не смейте меня останавливать, отец Хутам!

Тот попытался придвинуться, воздев распростертую руку к Михаю, и тогда, он бросился на него. Толкнув старика ногой, он заставил его упасть. Нож свой он приложил к его горлу.

-Убью! Не погляжу, что вы меня приютили, дали мне кров и учили меня! Убью!

Буйство эмоций адским котлом вскипало в Михае…

…И тогда, он проснулся. Растущий месяц скудно освещал окружавшую степь. Далеко на вершине холма виднелись сожженные руины Каменного, а с подножия, на котором расположился лагерь казаков, была видна лишь серебряная полынь, и так без конца…

…Без конца были и мучения Михая. Как он мог так поступить? Сейчас, он был мудрее, и ни за что не попытался бы убить его: человека, который его взрастил. Тогда он был буен и ретив. Но одно было неизменным: каким трусом он был, таким и остался. Тогда ему тоже не хватило смелости вонзить нож в человеческое сердце: ни в сердце отца Хутама, ни, когда он уже в слезах бежал из избы старика, ни в сердце Козлушки, который отнял у него любимую. Он просто спрятался в кустах, и сидел, сидел безвылазно, до самого утра.

От осознания собственной ничтожности он истерически засмеялся. Смеялся он долго. Наконец, он получил подзатыльник от одного из казаков-часовых.

-Ты что, оборзел что ли, бисова рожа? – гневно спросил он. – По твоей милости все окажемся в лапах поганых!

-Эх, - смешливо согласился Михай, - ты прав. Далеко еще до моего дежурства?

Казак посмотрел на песочные часы. Песок уже почти весь был внизу.

-Скоро, скоро, - сказал часовой и ушел, оставив Михая одного. Он же задумался о том дне, когда все пошло вкривь и вкось.

Действительно ли он любил Ладу? Сейчас, он бы ответил отрицательно: это была влюбленность, последствие скуки и глупой юности. Но тогда… тогда все было иначе. Он думал, что готов убить за нее, спасти от любых недругов. Достать для нее перо птицы Симург и свет солнца…

Но вот, ее выдали за Сапана Козлушку, сына хуторского главы. И сейчас, уже сидя здесь, на краю мира, Михай понимал, что Лада не была против этой свадьбы, как он думал. Но глупость диктовала свое, а трусость довершила разгром: никого он не спас. А утром, он узнал, что отец Хутам умер. Не выдержало сердце. И в этом, он винил себя всю свою жизнь: убийца человека, который спас ему жизнь и стал его вторым отцом. Он обещал устроить его в школы Златограда, чтобы там он пробился в люди и готов был пожертвовать ему все свое скромное состояние. А он…

Из деревни он был изгнан. И бродил он по всей Сече, и наконец, он здесь, у руин Каменного, на границе со злом, вынужденный не издавать лишнего шороха, чтобы не случилось чего.

-Эй, писарь, - окликнул его тот казак.

Михай обернулся.

-Пора. Часы перевернул.

-Спасибо. Доброй тебе ночи.

Казак улегся спать. Михай же покрепче взял свой кинжал (с которым он не расставался), встал, и поглядел в сторону руин.

Мысли о бывшей жизни неустанно преследовали его, но сейчас, писарь старался их гнать – они мешали его слежке. Тогда, он задумался о работе и итогах расследования.

Ничего нового, что отличалось бы от рассказа Бовботуна, казаки не нашли: руины были руинами, причем горелыми. Разве что кости были разбросаны беспорядочнее, сильнее обглоданы, а волколачий скелет, похожий на медвежий и собачий одновременно, покрылся какой-то черной копотью.

Никаких результатов не дала и разведка местности. Следы: примятая трава, какие-либо оброненные вещи – ничего этого не было. Разве что у крепости виднелись две внушительные колеи: будто бы тащили громадную телегу. Но и они неожиданно прерывались, стоило отойти от заколдованного, горелого участка, на котором, если честно, было страшно находиться.

Луна поднялась до предела и начала плавный спуск, предвещая, что когда-нибудь взойдет солнце. Прослужив добрый час и перевернув по окончанию своего срока песочные часы, разбудил другого казака. Сам же он улегся спать.

Неизвестно, сколько он спал, но проснулся он не от того, что его толкал вечно неугомонный здоровяк Рада, и не от лучей солнца на лице. Поднял его звук рога.

Звук этот был тонкий, но грозный. Подобный шуму степного ветра и раскату грома, он каленым ножом взрезал слух.

-Трууууу-руууум! Трууууу-рууу-рууу-рууууум! – гудел он.

Это был не казачий рог. Это была кость тура, а из нее делали боевые рога только один народ, злой и отверженный Монивашем за грехи его.

Степняки. Страшные и ужасные. Они были гораздо меньше людей, с могучими, как лопаты, ручищами; горящими всеми огнями ада глаза и уродливой, громадным носом, деформированным черепом, на вершине которого качался клок волос – чем могущественнее был воин, тем клок был ухоженнее и длиннее.

Михай подпрыгнул и немедленно достал кинжал. Все прочие казаки уже были на ногах. Рядом с Радой лежал один степняк – несомненно, он хотел перебить всех казаков во сне, а когда это не удалось, его собратья, бывшие с ним для подстраховки, решили убить своих врагов в бою.

Стрела запела и вонзилась прямо в плечо одного из казаков. Тот скрючился от боли и зажал стрелу.

Послышалось «Ург-даа».

-В укрытие! – скомандовал немедля Каплун. – Они сейчас пустят туч стрел!

-А лошади? – послышался голос одного из казаков.

-На кой ляд нам лошади, если мы сами сейчас сдохнем?

Казаки побежали. Михай спрятался за тоненьким, но высоким валуном. Прочие укрылись где попало: за скалой, в расщелине между двух валунов, в кустах, закрывшись чем-то кожаным.

Стрелы летели не слишком долго: уже через две минуты, поток прекратился. Михай попытался выйти из укрытия, но тут, послышались голоса на грубом, рычащем языке: сюда шло несколько степняков.

Вскоре, он их увидел: двое были пешими, а один, с серьгой в левом ухе, был на лошади. Пешие принялись все осматривать. Один из них подошел к валуну Михая. Писарь сжал губы и перестал дышать. Но это его не спасло – степняк все равно заглянул за валун. Медлить было нельзя. Михай тут же расчехлил кинжал и с диким криком вонзил клинок прямо в глаз степняку. Он попытался вырвать кинжал, несмотря на боль, но Михай сам вытащил его и вонзил его снова, уже в шею. Раненный дико завыл. Второй, схватив саблю, попытался к нему подбежать, но тут свистнул метательный ножик и он упал замертво.

Все казаки мигом вылезли из укрытий. Конник, поняв, что обстрелом он никого не убил, попытался немедля скрыться. Михай готов был кинуться к нему, но тут, раненный ударил писаря со всей силы по лицу и своим весом придавил его к земле. Дрожащими руками он стал его душить. Никто не спешил освободить его от убийцы: все были заняты ловлей конника.

Мир кружился и темнел, воздуха не хватало.

-Ну, что же, - подумал Михай, - вот и смерть моя.

Но тут, кто-то сзади неуклюже скользнул, ударил по голове душителя, и хватка на горле разжалась. Михай немедленно глотнул воздуха. И еще, и еще. Но голова по-прежнему кружилась, колени тряслись, а в глазах было темно.

-Видимо, не умру я сегодня, - подумал Михай.

От этой мысли ему стало смешно и жутко страшно одновременно. Он истерически засмеялся. Именно от этого смеха он и лишился чувств.

Глава Дружины

Когда загавкали собаки, возвещая, что к двери дома идет человек от Первого Боярина, Мната уже был почти готов. Он успел омыться, опрятно и чисто одеться, позавтракать. С помощью Власа он надел кирасу, поверх нее – черное сюрко с вышитым на нем дубом: то был символ его дома. На руки он нацепил наручи, на ноги – поножи. Из сундука своего он достал меч и тщательно вычистил его маслом, песком и тряпьем. Вложив его в ножны, он молился вместе с Власом и его женой у камина.

Услышав лай, троица в спешке закончила молитву, и Влас пошел открывать. Прикрикнув на собак, он выше за дверь. Скрипнула калитка и вскоре, он вошел в дом вместе с посланцем – рыжим и поджарым мужчиной в кожаной куртке с кинжалом и медной брошью в виде орла.

-Первый боярин ждет вас, господин Войцех. Мне поручено сопроводить вас.

-Ну, что же, если поручено – исполняйте. Только подождите чуть-чуть.

Поджарый человек кивнул.

-Ну, пан Лунов, - обратился Мната к Власу, - пожелай мне удачи.

-Желаю, пан Войцех.

-И тебе того же.

После, он обратился к его жене.

-И вам удачи, пани.

-Ах, голубчик мой, и вам того же!

Мната повернулся к человеку, махнул ему рукой и они вышли.

Перед тем как выйти за калитку, Мната остановился.

-Что вы, господин Войцех?

-Нужно совершить одно благое деяние.

-Погладить собаку?

-Да.

-Не думал, что вы настолько религиозны.

-Я сам так тоже не думал.

Мната огляделся. Черныш снова уснул, но тот пес, которого он приютил, стоял у дороги к калитке и смотрел на него. Мната подозвал его жестом. Он с удовольствием подбежал к своему покровителю и поставил лапу на его сапог, тихонько повизгивая от любви и метя хвостом, что есть мочи.

-Ну, будет, будет, - сказал пан Войцех, почесывая пса за ухом, - жди меня. Скоро приду. И принесу чего-нибудь вкусненького.

Пес отошел и продолжил смотреть на Мнату. Тот обернулся, и вышел с посланцем за калитку, а потом закрыл ее. Сегодня, у него будет ответственный и тяжелый день.

Рассвет только-только занимался. Уже зашла за горизонт звезда-денница, и гасли прочие звезды, но Солнце не спешило пока выглядывать. Лишь далеко на востоке небо алело и желтело. Город еще спал, и лишь редкие люди – как заметил про себя Мната – в основном рыбаки и подвыпившие гуляки – показывались на улицах, пока они шли.

На площади людей было уже значительно больше, в основном – из духовенства. Группа ирбадов, одетая в белые халаты, шапки-курпасы, и скрывшие свои лица за белыми марлями, ждали едущий с севера воз с дровами для храмового Священного Огня – Святыню веры в Мониваша.

-Долгого вам сияния и блага, честные отцы! – громко поздоровался с ними Мната.

-И тебе того же, сын наш! – ответили ему те.

Мната знал, что они ждали, пока солнце, наконец, нормально выйдет из-за горизонта, чтобы начать справлять службу. Только тогда, они откроют врата Храма и впустят всех прихожан встречать рассвет. Царь должен был быть там, но рыжий вел его в Кремль, а не в Храм.

-Разве царь не в Храме? – спросил его Мната.

-Первый Боярин вам все объяснит, - отрезал нехотя посланец.

Когда они дошли до ворот Кремля, поджарый показал свой перстень одному из стражников. Тот сказал что-то другому стражнику. Другой постучался в окошко и что-то сказал гарнизону на той стороне. Окошко закрылось и вскоре, их впустили.

Сопровождающих дружинников к Мнате ставить не стали. Он спокойно шел и наслаждался медвяным, неземным запахом – это цвели хукарны, белые деревья Халава. Вдалеке он услышал птичий крик, похожий на пение зяблика, но по тональности гораздо ниже. На секунду он даже забыл, зачем он шел сюда и тяжелые мысли оставили его. Здесь он спокойно дышал полной грудью.

Лишь когда он увидел хоромы, он все вспомнил. Он идет приносить клятву пред царем. Он – Глава Белой Дружины.

Рыжий постучался в дверь. Ему открыл стражник.

-Хей, пан Войцех! – удивился стражник. – Какими судьбами?

-И тебе не хворать, пан Сливицкий, - ответил Мната. – Как видишь, нужен Всегляду. Да, впрочем, ты скоро узнаешь, зачем я пришел.

-Ясно. А Ейков с тобой?

-Все так, господин Сливицкий, - ответил ему рыжий человек.

-Ну, поднимайтесь тогда.

Сливицкий провел обоих до двери в комнату Первого Боярина и открыл ее.

-Удачи вам, - сказал он.

-Спасибо, - поблагодарил его Мната.

Войцех и Ейков зашли. Первый Боярин сидел в дальнем углу комнаты и рассматривал какую-то монету.

-Светлейший, я…

-Вижу, - ответил Гремислав не отрываясь от монеты, - и я тебе благодарен. Обратись к моему подкормию, он тебя накормит.

Ейков учтиво поклонился и вышел. Только после этого, Первый боярин оставил монету и посмотрел на Мнату.

-Не видел его у вас раньше, - сказал пан Войцех, отведя глаза.

-Нанял недавно. Служит исправно, подкормий мой не жалуется. А если пан Сливицкий не жалуется, то и мне пока незачем.

-И все-таки, почему вы привели меня сюда, а не в Храм? Царь должен бы быть уже там.

Первый Боярин помолчал, а потом спросил:

-Я знаю, что у тебя все хорошо с мыслью. Видимо, подвела память. Так вот: помнишь, что я тебе говорил насчет приступов черной немочи?

Мната понял все.

-Царь же жив?

-Конечно. В этот раз обошлось. Но долго ли так будет обходиться… В любом случае, если он и попадет в Храм, то только вечером. Худинан уже здесь, и ждет тебя – потом побежит на заутреню. Царя тоже еле посадили на трон. Помнишь, что надо говорить, пан Войцех?

-Помню. «Я, Мната из дома Войцехов, раб царя и слуга…»

-Вижу, что знаешь. Пойдем. Открой-ка дверь старичку.

Мната сделал то, о чем его просили. Первый Боярин взял в руки посох из белой древесины, обитый серебром и вышел вперед пана Войцеха.

Про себя Мната всегда отмечал, что Гремислав не ходил – передвигался он так, будто скорее плыл, или даже парил над землей, но весьма быстро, что пугало некоторых людей. Но в этот раз, изящество движений его оставило, а шаг перерос в медленный бег. Он живо сбежал по лестнице, так что Мнате пришлось его немедля догонять. Таким же манером они шли до дворца.

Дворец был недалеко от чертогов - достаточно было лишь обогнуть хоромы и он представал во всей красе: громадный, цвета луны, с входной аркой в двадцать человеческих ростов, вход в которую охраняли два громадных грифона из черного камня. Подле них стояло четыре стражника. Из-за того, что Первый Боярин спешил, они его не узнали и попытались загородить дорогу.

-А ну, хлопство поганое, расступились немедля! - закричал на них Гремислав.

Только после этого они расступились. Перед тем как зайти, Светлейший отдышался и сказал Мнате:

-Зайдешь, когда позовут. Пообщайся пока со своими подопечными.

Лишь отдав приказ, он зашел в белые расписные врата, вделанные в арку и бывшие меньше ее раза в четыре, оставив Мнату наедине с подчиненными.

-Здравы будьте, господин тысяцкий, - поздоровались с ним стражники.

-И вы будьте. Много ли там народу?

-Да, как сказать, - начал один стражник, - вон, Первый Боярин зашел. До этого царя на носилках занесли шестеро наших, да еще лекарь-элликиец со своим человеком зашли и бояр с десяток. И худинан с двумя слугами. Только и всего.

-Ясно, - ответил Мната.

Значит, Первый Боярин не хотел пышной церемонии. Но зачем? Чем больше людей бы его видело, тем лучше и законнее бы это выглядело.

-Ну а сами-то вы как? - спросил у них Мната.

-Да, живем потихоньку-помаленьку, - ответил другой. - Мы люди маленькие, господин Войцех, с нами-то особо ничего и не произойдет.

Это Мнате не понравилось и он хотел устыдить его в ответ, но тут дверь открылась и Мнату позвали внутрь, в таинственный мир царей.

Он смиренно зашел внутрь, сопровождаемый стражником и пошел с ним по коридору. Наконец, он добрался до двух костров, зажженных у входа в тронный зал. Представление начиналось.

Как его и учил Первый Боярин, сначала он поклонился каждому из огней. Потом, он, склонив голову и призвав из глубин памяти Первейшую из молитв - "Ахрашахор", начал читать ее так, как требовалось - на чистейшем халавском:

Ахра шахор - ману ферети,

Бактасхараша ванон - монгу маран,

Хунаран ашта - азман аштих,

Хун йима швара - вахан яману.

Произнеся "Ахрашахор" он поднял голову и вышел в центр тронного зала.

Зал хорошо освещался и видно было достаточно. Например, было видно трон, золотой, чьи подлокотники были сделаны в виде крылатых львов, а спинка - в виде зодиака. Над спинкой висел золотой диск, также разделенный на двенадцать частей, но в каждую из частей был вставлен ограненный камень. Каждый камень символизировал одно из двенадцати княжеств Белеви. Сейчас, самым верхним сектором был тот, в который была вправлена бирюза - символ Нижевии, удела Дроговицких. Чувствовалась рука Первого Боярина.

А на троне сидел даже не человек – человечек: ниже многих ростом, худой, с большой головой и рачьими глазами. Невидящий взгляд свой он потупил в пол, руки сложил на одном колене, а сам, сидел сгорбившись. Нелепо на нем смотрелись и золотая корона-обруч, и красные одежды, напоминавшие мешок. Если бы волосы его не были двухцветными: один локоны красные, а другие – ярко рыжие; а возле головы не было бы сияния, в человечке этом нельзя было бы признать царя. А между тем, это был Форомарс II, Монивашевой милостью царь Белеви, Белый царь, великий князь Златоземья и Златограда, иных земель держатель, обладатель и покровитель.

Им он был, впрочем, только по имени. Но на деле, за него правил Первый Боярин – Гремислав из дома Дроговицких, муж его сестры. Он стоял по правую руку от царя, сжимая трость и смотря на Мнату тяжелым, но спокойным взглядом. Его взгляда Мната, как и большинство людей, вынести не мог, и повернулся в другую сторону.

А по другую руку от царя, за скромным и пустым троном царицы, которой у Форомарса не было, стоял человек в белом. Голову его венчала золотая митра, у его одежд была золотая оторочка. Священный пояс же был медным и громадным, похожим на цепь, а ткань, покрывающая лицо, была расписана узорами. Взгляд его, в отличии от взгляда Первого Боярина, не пугал, а притягивал. Ему так хотелось довериться…

-Кто ты есть? Кому ты служишь? Зачем ты здесь? И в чем суть твоя, сын мой?– вкрадчиво спросил худинан, в соответствии с обрядом.

-Я, Мната из дома Войцехов, раб царя и слуга Мониваша и его Благой Веры на земле, страж благоденствия и благополучия, служу Свету и его земному воплощению – Белому Царю. Я пришел, чтобы получить Наивысшее Благо и дать его другим, бороться со Злом и детьми его: Ложью, Гневом и Гордыней, не дать Смерти ничего и воспеть жизнь. Я добр, честен, справедлив и исполнен блага – вот суть моя.

-Да будет так, - сказал худинан, воздев руки. После, он обратился к двум ирбадам, которые стояли у стен тронного зала. - Принесите же Благое Пламя.

Ирбады немедленно куда-то побежали. Вскоре, они вернулись. Один нес треножник, другой нес за ручки чашу, где горело пламя. Треножник поставили прямо перед Мнатой и на этот же треножник поставили чашу.

-Поклянись же на огне, что все, что ты сказал – истина. И поклянись, что ты будешь защищать царя и быть ему верным, - потребовал худинан.

Мысли вертелись в мозгу Мнаты. «Ты не должен это делать, ты делаешь это, потому что так тебе приказали. Это все ради зла».

Но другой голос говорил ему: «А если перехитрить хитреца? Взрастить добро там, где его отчаялись увидеть?»

Мната решился. Он протянул руку к огню.

-Клянусь, и на том настаиваю.

-Да будет так! Отныне, ты – глава Белой Дружины!

Огонь унесли, и Мната поклонился трону. После этого, Первый Боярин махнул рукой, и царя куда-то увели. Худинан быстро зашагал с ирбадами по направлению к выходу, бояре направились туда же. Светлейший же подошел к Главе Белой Дружины.

-Я не сомневался в тебе, пан Войцех. Ну, служи же мне с верностью. Теперь поговорим о делах насущных.

Он приблизил к себе Мнату вплотную и они оба направились к выходу.

-Для начала, тебе придется переехать в Кремль. Я разрешаю тебе взять с собой Лунова и его семейство. Дозволяю им также захватить с собой весь их скарб. Шлем Главы тебе выдадут завтра. Указ на площади прокричат сегодня в полдень. И помни: делай все, что я тебе прикажу. Без ненужных вопросов и рассуждений. Ты понял меня?

-Да.

-Отлично. Тогда возвращайся домой и собирай вещи. Завтра, ты переедешь сюда. А мне надо проучить одного пьяницу.

Мната не стал спрашивать, кто этот человек. На прощание же, Первый Боярин кинул ему напоследок:

-Удачи тебе, пан Войцех.

-И вам, Светлейший.

Никогда за всю свою жизнь, Мната не чувствовал себя таким опустошенным.

Пьяница

Когда Самаг проснулся, в его голове стучали молоты. На губах был такой дрянной вкус, что у князя не хватало слов. Он лежал на полу, прислонившись к стене. Какая-то фигура нависла над ним и с уничижительно-холодной усмешкой сказала:

-Доброго вам утра, пан князь.

Самаг этот голос знал. Он попытался посмотреть этому человеку в глаза, но не смог. Он даже трезвым-то не мог смотреть ему прямо в лицо, а уж в состоянии похмелья... Да и никто на его памяти не мог ему взглянуть в лицо - все отводили глаза…

-Что вам надо, Светлейший? – спросил, хватаясь за голову Самаг.

-Что, князь, болит головушка?

-Да, болит. Отстаньте, Мониваша ради!

-Эх, мне бы ваши проблемы. Знаете ли вы, что у меня тоже болит голова? Конечно, нет. Вы же только что проснулись, после бурного пьяного веселья. А я до ночи решал дела государственные, не в пример вам. Когда вы в последний раз являлись в Избранной Думе? Вот то-то и оно, пан князь. Потом...

-Как вы можете меня оскорблять и распекать, как ребенка? - жалостливо спросил Самаг. - Я владетельный князь, как и вы. Да и потом, у меня аповски болит голова. Не зря говорят, что вы самый жестокий и отвратительный человек. У вас даже хватило совести убить...

Самаг не видел выражения лица Дроговицкого, но по тону ответа, который из насмешливого стал абсолютно холодным, как сталь клинка, он понял, что оно стало диким и леденящим. Вот она - его истинная натура.

-Оставьте болтовню тем, князь, кто не может делать ничего иного, - отрезал Гремислав. - Потом, я вас нигде не оскорблял. А что до права на распекание... вы конечно, как и я - владетельный князь. Но кроме того, мне помнится, что вы - лишь рядовой член Избранной думы. А я - ее Глава. И заседания вы пропускаете. И не приходи от вашего лица пан Воронов, все было бы плохо.

"Воронов, - подумал Самаг, - и этого ты на свою сторону перетянул". Ему хотелось это высказать в лицо Первому Боярину, но он сдержался.

-Воронов приходит и ладно. Как вы вообще сюда попали?

-Так вы сломали дверь.

-Что?

-Вы меня прервали, пан князь. Потом, как только я лег спать, я услышал, как о дорожные камни что-то разбили. И знаете, что я увидел из окна? Как вы смотрите на обломки бочонка. А слуга ваш несет еще один. Только тот бочонок был пустой, а этот – полный. А сколько брани я услышал! Потом, к вам подошел пан Воронов и начал вас увещевать. И вы его ударили.

Сказать что Самаг был шокирован – не сказать ничего. И одно дело, если бы это осталось только его личным делом – без свидетелей. Но Гремислав – проклятущий и вездесущий – он видел его унижение!

-Ну так и оставили бы все это про себя. Мне не до вас сейчас.

-Я бы и рад, пан князь. Да только вы сами не пожелали схоронить это в тайне. Бегали по улице за паном Вороновым и били его палкой. А еще кричали что он предатель – и мой сообщник. И стучали в мою дверь ногами. Мне было жаль, но пришлось взять вас схватить и держат под стражей в собственном дому.

-Так значит, я теперь ваш пленник?

-О, вовсе нет. Я полагаю, вы уже достаточно пришли в себя, чтобы не совершать глупых и отвратительных поступков, как те, которые были прошлой ночью.

-Да чтобы вас Бесомор утащил за такое унижение!

-Спасибо, польщен. Но без вашей тяги к выпивке я бы не получил от вас столь лестное для моего слуха замечание.

-Да как вы смеете в очередной раз оскорблять меня!

-Сами виноваты. И как это допускает столь могущественный властитель из славного и древнего рода Барановичей?

-Я Зоранвар, - скрипя зубами выдавил Самаг.

-Мониваша ради кем вы себя считаете. Наслышан о вашей родословной. Учил ее в отрочестве.

Первый Боярин встал.

-Ну, прощайте, пан князь. И помните: мои дружинники были очень мягки. Если разбушуетесь здесь в следующий раз – все может быть похуже. Впрочем, это ваши проблемы, а не мои.

Гремислав выплыл из комнаты.

В отвратительном настроении, Самаг еле поднялся. Тело его затекло и ныло, ноги подкашивались. Близлежащая кровать так и манила к себе. Он лег на нее и снова уснул.

Проснулся он от солнечного луча на лице. Самаг нехотя открыл глаза. Громадный колокол ударил восемь раз – был полдень. Князь сел на кровать и увидел в дверях слегка зажатую фигуру – плешивого и хиленького пожилого человека с бегающими глазами, в которых читался страх.

-Здравствуй, мой дорогой.

Пожилой человек лишь учтиво кивнул. Самаг взглянул на него еще раз и вспомнил, что о нем говорил Первый Боярин.

-Мне уже Первый Боярин рассказал, что я с тобой вытворял. Не бойся, Зотар Изяславич, подойди ближе: палки у меня с собой нет.

Воронов подошел, прихрамывая и держась за бок.

-Сильно?

-Да как всегда, княже.

-Нет, не как всегда. Вчера сильнее. Вижу же, как прихрамываешь. Обычно я тебе лишь синяки набивал. А тут… Опохмелиться есть?

-Найдется, княже.

-Принеси тогда.

Воронов ушел и скоро вернулся. В маленькой рюмочке он нес водку.

-Ух, ядреная – сказал князь, осушив рюмочку. – А где Авишка? Что-то я его не вижу.

-Услал на рынок за покупками, князь.

-Ну да, ты же у меня домоправитель. И делоуправитель, как я погляжу.

-В каком смысле? – спросил Воронов, сжавшись.

-Не бойся, сказал же – бить не буду. Но мне тут сказали, что ты сидишь вместо меня в…

-Да, это так. Приходится, знаете ли. Если конечно…

-Нет. Ладно, разрешаю. Там все равно такой гадюшник, что мне стыдно туда ходить. А ты тут давно, пообвык уже вершить дела. И ведь терпишь мои побои? Зачем?

Воронов молчал.

-Не знаю, княже, - наконец выдал он. – Не знаю.

Самаг поманил его рукой. Тот подошел вплотную к кровати. Самаг обхватил его локоть.

-Прости меня, Зотар Изяславич. Был не прав и наговорил много лишнего. Никакой ты не предатель.

-Будет, княже, будет с вас. Ну, меня ждут дела государства.

Воронов вытащил руку из княжеской хватки и медленно ушел.

Настроение у Самага было сквернее некуда. Так хотелось напиться. Но он ведет себя отвратительно, когда напьется. Может, просто не напиваться? Или редко пить? Да и Гремислав этот…

В дверь постучались.

-Войдите – сказал князь.

Вошел Авишка.

-Значит, я вчера вел себя безобразно? – сходу спросил слугу Самаг.

-Так и я тоже, князь.

-Принеси умыться. И что на завтрак?

-Скорее обед, княже. Сейчас попрошу кухарку приготовить.

-Попроси ее о чем-нибудь скромном. Обойдусь парочкой блюд.

Умывшись и одевшись, он поднялся в зал, где и пообедал в одиночестве. В зале было холодно и неуютно. Также чувствовал себя и Самаг, ерзаясь в кресле. Съев обед, он долго молчал. Наконец, он спросил Авишку?

-Скажи, а куда ты вчера ходил пить?

-«Три коровенка». Но, княже, там же такие люди, что вам…

-Не подойдут? Возможно. Но это моя княжеская прихоть. Уж исполни ее. Вечером меня поведешь.

Самаг прошел в спальню и снова заснул.

***

И вот, настал вечер. Слуга со своим господином уже шли по каменной мостовой города. Свои волосы, красно-рыжие, двухцветные – как у Зоранваров – он спрятал за шапкой. Но бороду скрыть было нельзя. И люди изумленно на него озирались. Ему было уже наплевать.

Весьма приличные домики сменились теми, которые уже были не такими чистыми и веселыми. Они стали ниже, как будто более кособокими и нелепыми. В камень мостовой въелась какая-то грязь. По улицам бегали бродячие кошки.

-Царь городов, - презрительно хмыкнул Самаг.

Они свернули в какой-то закоулок и сразу наткнулись на какое-то кирпичное здание с облупившейся побелкой. К двери были прибиты три телячьи головы. Оконных стекол не было – вместо них красовались натянутые бычьи пузыри и решетки из тростника. Дверь была, несмотря на это, тяжеловесной – дубовой и выглядела здесь нелепо.

Самаг толкнул ее и вошел, вместе с Авишкой. Нога его ступила на обильно усыпанный соломой пол.

Гуляк было не так много, но те что были, с удовольствием повернулись в сторону гостя.

Самаг неспешными, но уверенными шагами подошел к столу и сел. Подле сел и Авишка.

-Человек, медовухи! На двоих!

Скоро подошла смазливая и толстенькая женщина.

-Какой вы, однако!

Женщина потрогала Самага за бороду.

-Багряная. Как у царей.

-А я, считай, и есть царь.

-Вот как? Ну, тогда пейте, царь.

Улыбаясь, она отошла.

-Эй, Авишка-княжий человек! Неужто ты и вправду своего князя привел? - крикнули сидевшие рядом люди.

-А то, сами поглядите! Истинная зоранваровская стать!

-Да уж по нему видно. Эй, царь, присядь-ка с нами! Ты всегда должен быть с народом!

Он пересел вместе с Авишкой.

Уж выпью с вами. За что пьем?

Люди замялись. Выручил Авишка.

-А ну, люди добрые, - громко крикнул Авишка, резко встав, - выпьем за всех Зоранваров – царский род, то бишь!

Они неуверенно подняли рюмки и выпили. Лишь один Самаг помедлил.

-Что я тут делаю? – спросил он себя в мыслях. Ведь он же царского рода, ему должны эти люди не просто повиноваться, но сапоги лизать. Он покрутил рюмку. Наконец, он снял шапку, бросил ее в угол питьевого зала и сказал:

-Пить, так пить. Все за мой счет.

Рюмка тут же была осушена.

Ашен

Она прекрасно понимала, что все складывается не так, как она хотела: Главой Белой Дружины больше был не Фарам. Вместо него, Первый Боярин поставил своего ставленника. Но пути назад не было. Она вспоминала свой разговор с Усом.

Она помнила, как он вошел и сказал:

-Вечер добрый, княгиня.

Потом, Фарам усмехнулся и добавил:

-Я вижу, вы сильно выросли. Я помню вас еще младенцем. А теперь, вы уже взрослая женщина. И надо сказать, красавица. И так похожи на отца! Разве что нос от матери.

-Моя мать тоже рассказывала о вас много хорошего. Как вы добились от Первого Боярина – отца нынешнего, чтобы меня отослали подальше из столицы, чтобы меня не задела его рука и рука его сына, позаботились о том, чтобы там нам предоставили все самое лучшее, заботились о нас – спасибо вам за все! Я вам навеки благодарна!

-Э, да я погляжу, характером вы тоже в отца пошли. Он тоже был человеком чувственным.

-Ах, а я ведь совсем не знаю своего отца! Он умер вскоре после того, как я родилась.

-Я знаю, милое дитя. Он был неутомим. Вечно работал – ездил по стране, судил так, как судить следует, решал. Правда, в последние годы жизни он не покидал дворца и боялся моря…

-Но это, потому что умер Вараман?

-Да, потому что умер ваш старший брат. Он не мог без боли в сердце стерпеть гибели наследника. И когда он решал, кто же станет царем после него, он умер, да будет память о нем сияющей, как лучи солнца. Говорят, не выдержало сердце…

-Ну да. Вот только единственный живой свидетель – нынешний Первый Боярин. Как вы там его называете – Всевидец?

-Всегляд. Хотя сначала так его именовала только его дружина. Ну а потом, Мната Войцех и рассказал нам о том, как они его называют.

-Кстати, о Войцехе? Он же вас сменил на посту?

-Да. Я все-таки успел с ним бегло попрощаться. Зашел к нему в дом. Он переезжает в Кремль. Вы его не бойтесь – он человек безусловно добрый. Но только Первого Боярина поддерживает, поэтому, советую вам с ним конечно общаться, но доверять ему – ни за что.

-А куда вас направляют?

-Первый Боярин направил меня править Жемчужным Берегом. А еще…

Он протянул Ашен бумагу.

-Это приказ о вашем аресте и перенаправлении в Златоград, - сказал ей Фарам.

-Но, вы же меня не арестуете?

-Конечно же нет! Я итак служил ему двадцать лет и вершил за него гнусные дела. А гнусностей там много, поверьте мне! Зря вы сюда приехали. Бежали бы лучше за море, в Элликию или Мардженто. Или на Фиальские острова. Если бы вы знали, как там хорошо весной…

-Ну, тут уж мое дело. Прощайте же, господин мой!

-Прощайте. И помните: бойтесь Всегляда.

В голове ее по-прежнему плыли слова: «Бойтесь Всегляда». Но она не видела иных путей: только в столице она могла чего-то добиться. Но ей нельзя было прятаться: волосы бы выдали ее – у Зоранваров они были такими, что краска с них быстро слезала. На старых подруг матери она не полагалась. Так что все, что ей оставалось – бить и требовать. Все-таки, она из царского рода…

Дружинник вошел в зал, где сидели ожидающие.

-Кто там первый в очереди к царю?

-Я! – ответила Ашен.

-Ты женщина? – сально спросил гвардеец, - Может, вас, моя дорогая, следует осмотреть?

Ашен скинула капюшон, показав свои заплетенные алые с рыжим волосы.

-Может, если у тебя есть лишняя рука. Проведи меня к брату.

Человек смотрел на нее изумленно, словно его пригвоздили к месту. Изумленно на нее смотрели и прочие ожидающие.

-Матушка-царица… - попытался к ней кто-то обратиться.

-Так ты проведешь меня? – уже более настойчиво спросила дружинника Ашен.

-Да… Следуйте за мной.

Он открыл дверь, и Ашен шагнула в тронный зал.

В громадном зале было светло. На возвышении сидел ее брат. Пусть и сводный, но Ашен его кое-как полюбила – ее мать была о нем хорошего мнения.

Она окинула взглядом весь зал. У углов рядом с троном и на ближних к нему лавочках ютилось златоградское боярство. Все как один смотрели на нее, лишь парализовано перешептываясь. У пустого трона царицы стоял худинан, тоже удивленный. Лишь два лица здесь не выражали удивления: блаженный, отрешенный от мира Форомарс и Гремислав.

Никогда Ашен не видела, чтобы в человеке было столько ярости. Он так сильно сжал трость, что она готова была треснуть. А глаза, глаза – они жаждали смерти. Ее смерти.

-Я полагаю, что мне нет смысла представлять себя, - начала Ашен, - вы итак прекрасно знаете, кто я и кем мне приходится царь.

-Что тебе нужно, княгиня Ашен? – холодно и сдавленно спросил Гремислав.

-Я требую того, что мне причитается по праву.

-А что конкретно? Я могу дать тебе денег. Выдать тебя за владетельного князя одного из уделов царства. Что для тебя свое, княгиня Ашен?

Ашен смутилась. Если бы она сказала о том, что ей нужно открыто, при всех – Гремислав бы точно ее уничтожил тут же, не задумываясь. Не могла же она сказать Первому Боярину в лицо: «Уйди из столицы и перестань трогать моего брата, ты, убийца!» Наконец, чуть подумав, она ответила:

-Я требую, чтобы я могла следить за своим братом. Я требую, чтобы ко мне относились так, как я того заслуживаю – я дочь царя! И требую, чтобы в мою судьбу никто, никто не лез!

-Насколько мне известно, вы, княгиня Ашен, жили во дворце на Жемчужном Берегу. Там вам было чудесно, вольготно. Но вы сами решились ехать сюда – никак заскучали по брату?

-Да, я заскучала по брату. И разве, Светлейший, этого мало? Или по-вашему, всем должны двигать корысть?

-Вы на что-то намекаете?

Тут, вмешался худинан.

-Именем Мониваша, я думаю, что брань ни к чему и лишь приближает явление Бесомора, а потому, противна и зла. Скажи мне, дочь моя – есть ли у тебя какие-то конкретные требования, которые мы можем исполнить?

-Да, отче. Прошу поселить меня в Кремле. А еще попрошу, чтобы врачи говорили мне, что с моим братом и будили, в случае надобности. А так как я княгиня, то прошу также о том, чтобы я могла выбрать себе прислугу и охрану по своему усмотрению.

Первый Боярин хмыкнул. Ненависть в его глазах сменилась презрением.

-Ну что, же, я все это дозволяю. Только не знаю, где вас поселить. Хотя… покои цариц вас устроят?

-Да.

-Ну, да будет так.

Сказав это, он повернулся к худинану.

-Приютите пока княгиню, благочестивый отец.

Тот молча и учтиво поклонился. Гремислав же снова обратился к Ашен.

-Сколько слуг вы привезли с собой?

-Троих. Повар и две служанки.

-Хотя бы кто-нибудь из них обучен грамоте?

-Да, повар.

-Чудесно. Ему напишете записку – он же знает ваш почерк?

-Да, полагаю.

-Ясно. Весьма скромно, однако живете, княгиня. Не следует так жить женщине царского рода. Вы же действительно царского рода?

-А вы думаете иначе?

-Что вы, никоим образом. Ладно, меня и царя ждут дела. До встречи.

Первый Боярин кивнул худинану. Тот обратился к кому-то из своих служек и те попытались ее вывести через черный ход. Ашен уперлась.

-Дайте проститься с братом! – потребовала она от Первого Боярина.

-Вы еще с ним встретитесь вечером. Так что прощание бессмысленно.

После этого, через коридоры с высокими узорчатыми потолками ее вывели из дворца.

"А ведь ведут через черный вход, - подумала Ашен, - значит он меня боится? А если нет?"

Эта мысль отозвалась болью в ее сердце. Конечно же, он ее не боялся. Ненавидел, презирал - но страх... Нет, такие люди никогда и ничего не боялись. Нужно было отвлечься от этого. И куда ее ведут эти люди?

-Куда вы меня ведете? – спросила Ашен.

-В покои худинана, княгиня, - ответил ей один из служек.

Ашен занервничала, но тут, она учуяла успокаивающий и медовый запах. Никогда раньше она с таким не встречалась. Умиротворение и веселье охватило ее душу.

-Что это за запах?

-Хукарн, княгиня. Белые древа Халава.

-Те самые, чьи саженцы привез Ортобан?

-Да.

Вдалеке послышалось дивное птичье пение. Ашен уже догадывалась, что это за птица.

-Это симург так поет?

-Да, княгиня.

Наконец, ее довели до покоев худинана – высокого, но тяжеловесного на вид здания с круглой посеребренной крышей. Арка, к которой была прикреплена входная дверь, была сделана в виде двух переплетающихся деревьев, а на двери было приделано золотое солнце. Служки постучались, и их встретил уже вполне себе обыкновенный слуга – смугловатый юноша. Он впустил их в дом и побежал наверх. Вскоре, спустилась жена худинана – дородная дама. В таких женщинах, люди сразу признают крепкую хозяйку дома.

-Кого вы привели? – спросила она служек.

-Это от вашего мужа, госпожа. Дочь царя Хоздроя. Худинан просит ее приютить, до поры до времени.

-Ну, будет, будет. Оставьте ее.

Служки ушли.

-Ну, я так полагаю, ты Ашен?

-Да, госпожа.

-Ну какая я тебе госпожа? Это ты госпожа – Зоранвар, дочь царя Хоздроя. А где твои слуги?

-Мы заняли комнаты в одном из постоялых домов.

-Наверное, вы, госпожа моя, взяли с собой целую ораву слуг?

-Нет, только троих.

-Как, всего лишь трое? Невероятно!

-Ну, я с детства привыкла жить в скромности.

-Ах, не может быть! Ведь ты же жила на Жемчужном Берегу, в собственном дворце!

-И тем не менее.

-Ну, ладно. Пока подожди – сейчас прикажу растопить баню. Потом помолимся. К тому времени и обед подоспеет. Можешь посидеть на балконе – там чудесно сейчас. А я пока пошла радеть о доме.

Жена худинана ушла, и Ашен попросила мальчишку-слугу сопроводить ее до балкона. Тот поспешно, местами даже срываясь в бег от нетерпения, сделал то, что ему велели, и даже услужливо открыл ей дверь.

-Скажите, а вы правда Зоранвар? – спросил юноша.

-Посмотри на мои волосы.

-Невероятно! Впервые вижу таких, как вы.

-А разве ты никогда не видел царя?

-Я? Нет, не приходилось.

-Ну. Иди. Я пока хочу побыть одна.

Мальчик ушел, и она осмотрелась.

Сразу виднелся царский дворец – он громадой возвышался над всем. Видно было и белые стены Кремля, а за ними – бескрайнее и ласковое море, лазурное и чистое, по которому то и дело суетились различные корабли. Оно дохнуло на Ашен, и та почувствовала запах соли. По этому морю сюда приплыл Ортобан Мореход и основал Златоград. Приплыл он – приплыла и она. Но теперь, зло было другое, и носило имя не царя Федагута, того, который отклонился от Истинной Веры и пал во Тьму, а Гремислава Дроговицкого, Первого Боярина. Теперь, Ашен думала, что же ей делать дальше.

Тут, к ней подбежал юный слуга. Свои заботы она решила оставить до тех пор, пока не поест – все равно, ничего такого сделать она пока не могла. И зачем только она прибыла сюда? Не проще ли ей было, по совету Фарама, уплыть за море? Нет, он бы достал ее и там. Она сделала все правильно. Во всяком случае, она так надеялась.

-Госпожа, вы идете? – спросил юноша.

-Иду, друг мой, иду.

Свидетель неведомого

-Драз кхужулгяр, тайтакур-уйгыд!

Это было практически все, что удалось пока добиться от пленного. Так он отвечал на все вопросы, которые ему задавали на языке степняков. А их было множество: Откуда он? Что он со своими сородичами делал в окрестностях? Зачем они напали на казаков? Если им приказали – от кого исходил приказ? Сколько человек в его орде?

И на все это он неизменно отвечал "драз кхужулгяр, тайтакур-уйгыд" - в переводе с их языка это значило "не скажу, проклятые казаки".

Удалось впрочем узнать имя пленного - его звали Алгу. Иногда он отказывался есть и сопровождал это словом "Гум" - "нет". Один раз, допущенный для допроса Рада достал нож с недвусмысленным намерением отрезать что-либо Алгу. Тот либо засмеялся, обнажая кривые зубы, и наконец спросил:

-Ху?

На их языке, это лаконично значило - "Только и всего?"

Теперь же, казаки решали, что делать с Алгу.

Во главе казачьего круга сидел атаман Грознюк. И без того похожий на льва , теперь он казался еще величественнее и грознее. Рядом с ним черной согбенной тенью сидел Каплун. Рядом с ними расположились иные казачьи чины - тоже все мрачные. Один лишь Рада был скорее зол, чем подавлен. Михаю же было скорее интересно - он итак считал себя человеком мрачным. Его же посадили записывать решения казаков.

-Ну, сынки, что делать с поганым? – спросил всех атаман Выма.

-Да пытать его надо! – вскрикнул один из казаков, Яснарь Головешка.

-Да как ты его пытать-то будешь! – громко ответил ему Рада, - он ничего не боится! Да и чем ты его пытать-то будешь?

-Огнем можно, - ответил Головешка.

-Да ты что, требуешь осквернения огня? – спросил его гневно Каплун.

-Ну, можно накалить ножи. Или еще что-нибудь.

-Бесполезно. В дальних ордах существует обряд нанесений себе шрамов раскаленным ножом, - вставил Нечай Дуболом, есаул и правая рука Грознюка.

-А почему ты думаешь, что он из дальних орд? – спросил его атаман.

-Он не понимает ни слова по-нашему.

-Или не хочет понимать. Мне доводилось бачить ордынца далеких земель. Они мало того, что по-иному выглядят, так еще и говорят по-своему. Так что, этот – местный. Впрочем, даже если так – толку немного.

-Значит, очень упертый, - сказал Каплун, - а если его в воду? Озеро недалеко, можем набрать.

-Можно. Да только, думается мне, сынки, что этим мы его не прошибем.

-А если его не резать, а побить плетьми? – предложил Дуболом.

-А как это поможет?

-У степняков очень развито понятие воинской чести. Если бы мы покалечили его или убили – это было бы одно, в их порядке. Но если его избить, да на хромом коне…

-То ты получишь злостного врага, которому наплевать на свою жизнь, - прервал его Выма.

-А если его подкупить? – спросил Рада, - они падки на золото, как я слышал.

-И чем ты его подкупишь? К тому же, не по-казачьи это - подкупать.

Михай все это скоро записывал. Ему тоже хотелось что-то придумать. Внезапно, писарю стало плохо. Перо выпало из его рук, оставив на бумаге жирную кляксу.

-Что это с тобой? – спросил Выма.

Михай зачем-то попытался встать, но пошатнулся. Крепкие руки Рады обхватили его. На одну секунду, ему стало хорошо. Но лишь на одну секунду – дальше, ему словно ударили обухом по голове, и Михаево сознание провалилось в черную бездну.

Впрочем, вскоре черная бездна отступила куда-то по краям Михаева поля зрения. По центру же появилось бело-синее свечение. Из него сформировалась фигура.

-Михай! - позвал тонкий голос.

-Кто ты? – спросил Михай.

-Тот, кому имя – Множество. И тот, кто с вами.

-Кто ты? – еще раз спросил Михай.

-Полагаю, что Нечто.

-Зачем ты здесь, Нечто?

-Так надо.

Нечто протянуло руку.

-Пойдем со мной.

-Зачем, Нечто?

-Ну, ты же хочешь выбраться из нынешнего состояния?

-А если нет?

-А если бы ты не хотел, ты бы и не попал ко мне. Дай мне руку.

Михай сжал ладонь. Он ощутил жжение.

-И помни, я сделаю для тебя одно дело, - сказало Нечто.

Свет схлопнулся. Михая куда-то понесло. Вновь все почернело…

-Да всуньте ему в рот ложку, бисовы дети! Захлебнется! – услышал он властный голос Вымы.

-А зубы? – спросил кто-то.

-Да плевать на эти зубы! Дайте ложку!

Михай резко открыл глаза и увидел, как черенок ложки летит ему прямо ему в челюсть. Он попытался увернуться, но ему все равно попали по щеке. Он ощутил жгучую боль и закричал, свернувшись в клубок и упав на пол.

Он чувствовал себя слабым и беспомощным после пережитого. Он осязал все еще сильнее. Такую боль у него вызвал простой уда черенком ложки по щеке. У него не было сил встать. Рада немедленно подскочил.

-Михай, Михай, как ты? – громко спросил здоровяк.

Михай сжал уши. Грохот был невыносим.

-Не кричи, Рада. Не кричи. Отнеси меня к кровати…

Тут, он почувствовал головную боль. Не своим голосом он сказал:

- Куруппу, пагра, аздраган. Друд-гаэш гур улдрум. Адронд-гуз бьяг. Так ему и передайте! Передайте это степняку!

-Как? – спросил Выма.

-Куруппу, пагра, аздраган. Друд-гаэш гур улдрум. Адронд-гуз бьяг.

-Да запишите кто-нибудь! – воскликнул Каплун.

Тут Михай встал. Он ничего не чувствовал. Все его ощущения были где-то далеко. Он был словно большой марионеткой.

-Я сам, сам скажу это ему.

И он пошел нетвердыми, но широкими шагами. Казаки устремились за ним. Каплун загородил ему дорогу.

-Куда ты, бисова рожа!

Михай взглянул ему прямо в глаза.

-Я скажу ему.

Каплун нервно задышал и почему-то в ужасе сжался, предпочтя отступить. Михай продолжил шагать.

Так он дошел до подвала, где содержался степняк.

-Ключи! – потребовал Михай.

Кто-то открыл ему дверь. Он шагнул.

-Держите меня за руки, - приказал он казакам.

Рада и Дуболом схватили его. Он побрел и увидел степняка, оскалившегося и плевавшего на стену, в своей кожаной броне, с косой на лысой голове в виде конского хвоста.

-Алгу, - позвал Михай степняка.

Тот повернулся. И тут, хищная усмешка сошла с его лица.

-Куруппу, пагра, аздраган. Друд-гаэш гур улдрум. Адронд-гуз бьяг.

Алгу в ужасе прижался к стене.

-Куруппу, пагра, аздраган. Друд-гаэш гур улдрум. Адронд-гуз бьяг.

Степняк в ужасе замахал руками.

-Впустите меня к нему.

Перед Михаем немедленно распахнули двери темницы. Он вошел в ее полумрак и направился прямо к стене. Алгу заскулил. Михай встал прямо перед ним и произнес, чеканя каждое слово:

-Куруппу. Пагра. Аздраган. Друд-гаэш. Гур. Улдрум. Адронд-гуз. Бьяг.

Михай понимал, что дикий крик, который вырвался из Алгу, заставил бы любую кровь оледенеть. Но Михай ничего не чувствовал.

Алгу же что-то залепетал, прижимаясь на четвереньках. Он пополз к ноге Рады, схватил ее и начал о чем-то громко умолять. От Рады он перешел к атаману Грознюку и начал целовать ему ноги, точно моля о помощи. Выма изумленно посмотрел на степняка и приказал его вывести наверх, куда под охраной его и увели два казака.

В голове Михая точно что-то взорвалось, и он упал на пол, обессиленный окончательно. Вновь темнота…

…Михай снова увидел фигуру.

-Ну, какова моя маленькая услуга?

-Кто ты?

-Я Нечто. А что конкретно я такое – ты узнаешь в конце.

-В конце чего?

Сущность пропала и Михай очнулся на кровати. Рада стоял над ним. Из окна лился солнечный свет. Михай пошевелил рукой. Сил прибавилось. Он почувствовал себя таким отдохнувшим…

-Рада, - позвал писарь казака.

-Михай! Михаюшко! Ай да бисиненок!

Он обрадовано обнял Михая и тот почувствовал, как затрещали его кости. Но Рада поспешил разжать хватку.

-Мы уж думали, ты не выживешь!

-Разве?

-Ты окоченел, Михай!

Писарь задумался.

-Окоченел? Значит, был мертв. Если я видел посмертие, это не может не забавлять.

Он хмыкнул. И тут, он вспомнил про Алгу и Каплуна.

-Что со степняком? И со старшиной?

-О, степняк все рассказал, все! И сейчас снова сидит в темнице. А Каплун… он бредит. И похоже, скоро умрет.

-Проведи меня к нему.

-А ты встанешь?

-Попробую.

Михай подвигал ногами. Они его слушались. Тогда, он встал с кровати и попытался походить. Нет, все в порядке.

-Я смог, Рада. Отведи меня к нему.

-Я бы отвел, да… атаман не велел пускать.

-Вот как? Тогда отведи меня к атаману.

-И к нему он не велел тебя пускать. И ни к кому другому.

-А ты тогда что тут делаешь?

-А я… да уж мое дело.

-Но ведь я тебя не убил. И думается мне, и атамана не убью.

Рада пожал плечами.

-И то верно. Что же, бисиненок – айда со мной!

И они пошли. Остановившись у комнаты атамана, Рада осторожно постучался.

-Уж сначала я войду, потом – тебя позову.

Он открыл дверь и вошел. Ждать Михаю пришлось недолго. Дверь отворил Рада и позвал его. Михай вступил, и тут, двое казаков скрутили его и закрыли дверь. Прямо на него злым взглядом смотрел атаман.

-И что это было, бис тебя раздери?

-Я… я не знаю. Голос из Света приказал мне.

-Кто?

-Голос из Света. Почему вы меня держите?

-Как убийцу.

-Убийцу?

-Да. Да будет тебе ведомо – только что скончался твой старшина, Марат Каплун. А перед смертью, у него лопнули глаза.

-Как? Рада, он же только что был жив!

-И тем не менее, он мертв. И убил его ты.

Тут, в дверь ворвался пластун и подошел прямо к Выме. Михай узнал его – это был Бовботун. Тот шептал ему что-то на ухо, закрывая свой рот руками. Михай заметил, что на руках у Бовботуна были перчатки.

Прослушав Бовботуна, атаман Грознюк жестом приказал ему отойти.

-Ты, кажется, убил поганого там, у Каменного?

-Вероятно, атаман.

-Ну, что же, поздравляю тебя – на твоем счету есть два убитых врага. Алгу мертв. И знаешь, как он умер?

Михай догадывался. Он сказал единственный верный ответ на вопрос:

-Волшба.

Грознюк утвердительно кивнул.

-Уведите его в темницу. Я решу, что делать с ним дальше.

Михая увели прочь от атамана.

-Одному Монивашу известно, что со мной сделают - подумал Михай - но я не виноват! Не виноват!

Замок темницы лязгнул и его кинули на пол, оставив наедине со своими мыслями.

А из другой камеры, на него глядел окровавленным взором тот, кто некогда был степняком, которого звали Алгу.

Грешник

Утро застало Самага в какой-то хибаре. Он лежал на кровати. Голова болела также, как и вчера. Руки его затекли – одна свисала с кровати и Самаг не мог ее поднять самостоятельно. Он попытался поднять ее второй рукой. На нее что-то навалилось. Он обернулся, чтобы посмотреть.

Вторую его руку придавила женская головка. Это была та самая смазливая и толстая женщина. Самагу резко стало тошно. Он выдернул руку и встал. Его колени тряслись.

Женщина проснулась, и с улыбкой открыла глаза, поглядев на Самага.

-А-а, вот ты где, зайка моя! А ты красавец. Почему у тебя на твоем стяге баран, а не верблюд? Тебе бы подошло.

Самаг в ужасе попытался уйти.

-Куда же ты? - восклицала женщина. - Я теперь твоя царица!

Но чернолесский князь в ужасе уходил, не смотря на свой позор, который остался лежать там, на кровати. Он вопрошал себя: где же Авишка?

-А, вот вы где, царь-надежа!

Самаг обернулся на голос. Он доносился сбоку от него, из пиршественного зала, где валялись пьяные: кто под столом, кто - на полу у стены. Краше всех был Авишка - его поместили на столе, в куче разбросанной еды. На полу рядом с ним валялись осколки разбитых тарелок и кружек.

Только один человек - какой-то одноглазый молодец, лицом напоминавший ту женщину (только худой), стоял как ни в чем не бывало.

-Зачем я тебе? - спросил его Самаг.

-Ну, царь-надежа, как же так ты с родичами говоришь?

-С кем?

-С родичами. Я же ведь теперь твой родич!

-Как?

-Как-как - гузном об косяк! Я ж ведь шурин твой!

-Врешь!

-Зачем же врать? Ты ведь мою сестру в жены взял.

-Что?

-Ну что, что. Повенчал тебя ирбад Аторвад у этого очага, - сказал одноглазый, тыкая пальцем на погасший очаг.

После, он принялся будить какого-то человека под столом. Тот лишь замахал руками и заныл.

-Это еще кто? - спросил Самаг.

-Это? Это ирбад Аторвад.

-Разбуди лучше Авишку. Мне он нужнее, чем ирбад.

-Ка-ак? Царь, и не поддерживает церковь? А вы ведь обещали его сделать худинаном!

-Я?

-Ну не я же? Я всего лишь Первый Боярин, Мазей Бутылкин. Или Бутыльников? Или Винный? Ну да ладно, имя роду потом придумаем, да позвучнее. А сестра моя, царица, будет Роксаной Зоранвар! Красиво же, правда?

-Разбуди Авишку!

-Ой, да зачем? Ему и так хорошо. Вон, спит без задних ног на столе. Да и вел он себя как свинья - когда вы с моей сестрой удалились - вылакал всю медовуху в одно рыло! Дрянь-человек! И как вы его только держите?

Самаг схватился за голову.

-Да что же это такое? Разбудишь ты Авишку или нет?

-Конечно-конечно. Только сначала вот надо ирбада разбудить. Поможешь, свояк?

-Я царь! Приказываю тебе разбудить Авишку!

-А я Первый Боярин - для блага государства сначала надо разбудить Монивашева человека, а уж потом и человека вашего будить можно.

Самаг плюнул на пол со всей злостью и пошел сам будить Авишку. Мазей загородил ему дорогу.

-Э, нет, царь-надежа, так дела не делаются! Не царское это дело.

-Пропусти меня!

-А если не пущу - что мне будет?

Этого Самаг уже стерпеть не мог.

-Да как ты смеешь, рожа поганая, мне, Зоранвару, ставить условия! Хоздрой бы тебя за такое вздернул на плахе - продел бы через твои плечи веревку и повесил бы!

-Ну, так и ты не Хоздрой. Да и потом - я тебя о многом прошу что ли? Помоги ирбада поднять - я тебе Авишку подниму.

-Утащил бы тебя Бесомор в глубины земли! Ладно, помогу.

Мазей взял ирбада за одну руку, а Самаг - за другую. Вдвоем они кое-как прислонили его к столу - Аторвад все-таки был человеком тучным. Мазей принес воды и принялся поливать ею ирбада. Тот закряхтел и нехотя открыл глаза.

-С добрым утром, ирбад! Как поживаете?

-Да побери тебя Бесомор с твоими шуточками! А это кто? Кажется, вы, господин, князь Самаг?

-Да. Неужели это правда?

-Что?

-Я женат?

-Как меня учили, истина - лучшее благо. Да, это правда. Я поженил вас перед очагом.

Самаг обреченно вздохнул и закричал, ударив кулаком по столу. Попал он, впрочем, по Авишке, отчего тот немедля проснулся, крича как безумный.

-Авишка!

-За что?

-Случайно. Встать сможешь?

-Кажется да.

Прихрамывая, он встал и оперся на плечо Самага.

-Пойдем отсюда.

-Куда? - встрял в разговор Мазей. - Без нас?

-Без вас. В Кремле вам будут не очень рады.

-А наплевать! Ты же царь! В Кремль тебя не отпустим! Только с нами!

-Не могу.

-И что, яхонтовый мой, ты пойдешь даже без своей жены? - спросила откуда-то появившаяся Роксана.

-Увы.

-Не пущу! - свиньей взизгнула Роксана, - не пущу! Мазя, он меня обидел!

-Ты что, обидел мою сестру?

У Самага задрожали колени. Сам он был больной после вчерашнего. Помощи никакой ему Авишка оказать не мог. Зато против него стояли злые брат и сестра. Ирбад, несмотря на свое звание, также решил поддержать противников Самага. Князю стало нехорошо. Спасти его могло только чудо.

Тут, он услышал, как вышибли с петель дверь. По глиняно-соломенному полу затопали подкованные сапоги. Это была Белая Дружина. Это Самага не обрадовало, как и лицо того, кто ее возглавлял.

-Именем царевым, - громко заявил Мната Войцех, - вы, князь Самаг, последуете со мной. Вас уже ждут в Кремле. И слугу вашего тоже.

Мазей, только что метавший громы, теперь заискивающе сжался.

-Господин хороший, а нас это не заденет? Мы люди маленькие, без роду, без племени.

-Да что ты несешь, оглоед! - закричала Роксана. - Видишь, мой муж привел охрану! Белую Дружину! А все потому, что он - царь!

-Как?

-Царь! А ты его раб! Что угодно могу с тобой сделать!

Ни один из дружинников не брал шлем и звук пощечины, которую дали Мнате, гулко отозвалась по комнате. Мазей приставил руку к лицу.

-Что ты натворила, дура! - только и смог сказать он.

Мазей убрал руку с лица, упал на колени и приполз к ногам Мнаты, смотря ему в глаза.

-Добрый господин, может договоримся?

-Отставить разговоры.

Мната, помолчав, тяжело вздохнул и обратился к Дружине.

-Повяжите всех, кто на ногах. Пойдут в Кремль. А дальше, Первый Боярин решит, что делать. Тут пахнет мятежом.

-Даже ирбада с собой берем? - спросил один из дружинников.

-Даже его. Если худинану будет надо - отмолит у Гремислава свои грехи.

-А что делать с пьяными?

-Их разбудить. Пойдут с нами.

Пьяных будили долго. Когда это удалось, конвой дружно вышел из жилища и направился в сторону Кремля. На них глядели зеваки.

-Это позор! - заявил Мнате шедший рядом с ним Самаг, - как так можно - меня связать и вести под охраной!

-Поймите, князь - это для вашего же блага. И вашей же безопасности. И как вас только занесло сюда? А представьте, какое волнение было во дворце, когда вы пропали!

-А я думал, там обо мне не горевали.

-Может и не горевали. Только внезапно куда-то пропали. Даже пан Воронов ничего об этом не знал. Потом волнения в округе - все из-за вас: вы их пьяным и устроили.

-Но я...я ничего не помню.

-Уверен, ваши товарищи помнят больше.

-Не товарищи они мне.

-Не были бы товарищами - не пили бы с ними. Жалко мне вас, князь. Сил много у вас - пустить бы их в полезное русло.

-Помочь хотите? - презрительно спросил Самаг.

-Не думайте, что это очередное коварство Всегляда. Вы не знаете его так, как знаю я. Он умеет быть и милым, и добрым, и щедрым.

-Увы, не для меня, господин Войцех. Слишком уж сильно мы расходимся в некоторых вещах.

-Эх, князь - все из-за власти... Кажется, пришли.

Действительно, конвой уже оставил Храм и они вплотную подошли к вратам.

-Уж чем смогу - тем помогу - сказал князю Мната, - и все-таки, пан Самаг - не пейте пожалуйста больше.

Пан Войцех оставил Самага и взмахнул рукой. Врата отворили и они вошли в Кремль. К Мнате подбежал рыжий человек и он что-то сказал Главе Дружины. Тот с сожалением посмотрел на Самага и подошел к нему.

-Пан Самаг, вас придется продержать взаперти, равно как и тех, кто с вами. Но ненадолго.

Он отдал приказ провести арестантов к одной из башен Кремля, а сам направился к Первому Боярину. Самага и компанию завели в Круглую башню, которая находилась недалеко от ворот. Отобрав оружие, прочих пьяниц оставили на первом этаже. Самага же отвели на второй. Сначала, закрыли князя, потом - его сотоварищей.

-Все из-за тебя, жук патлатый! - закричал на чернолесского правителя Мазей. - Чтоб ты издох, как змея под сапогом!

Одноглазый шурин князя не скупился на оскорбления, но Самаг их не слушал. Он подошел к узкому и тесному окошку. Из него было видно прибрежные кварталы. Прибрежный песок мерно хлестали бирюзовые волны . Где-то суетились люди. О них Самаг подумал:

-Поди, такие же пьяницы, как и те, что внизу. Да и как я сам.

Устав смотреть на недоступный для него город и морскую волю, он сел у стены с окном. Здесь было светлее всего, а воздух был не таким спертым. Он безропотно ждал.

Периодически, внизу лязгал замок и крики постепенно утихали.

-Это их забирают для допроса, - сказал про себя Самаг.

Наконец, когда внизу было абсолютно тихо, пришли и за ним. Его схватили за руки - но Самаг особо и не сопротивлялся. Он был подавлен и безропотно побрел.

В доме Первого Боярина его уже ждал Гремислав. Самаг даже не попытался взглянуть ему в глаза.

-И снова я вас вижу, пан Баранович.

-Зоранвар я. Впрочем, ну вас к Бесомору.

-Я тут узнал о вас много нового. Скажите, вы знали о том, что Форомарс умер?

-Как?

-И я не знаю. Жив и здравствует, сколько ему позволяют всевозможные его болезни. Но кто-то уже провозгласил себя царем.

-Я ничего не помню.

-Конечно, конечно. Вы ничего не знали, это все за вас решили, вы это вынуждены были сделать, вас заставляли - сказка, старая как мир. Меня таким не проймешь. И ладно вы бы подбивали людей на каком-то застолье. Но ваши, так скажем, приближенные - кстати, когда вы успели им столько наобещать? - начали во все горло кричать ваше имя на улицах и говорить о том, какой вы добрый и что вы царь. Звучит как измена, не правда ли?

Самаг молчал, понурив голову в пол. Он знал, что бывает за измену, если ты царской крови: царь может быть только один. Остальные - трупы.

Гремислав точно прочитал его мысли.

-Молите Мониваша, что вас не убьют. Я даже вас не посажу в темницу. Но вы станете узником Кремля. За вас нашелся заступник. Даже два.

Самаг удивился.

-А кто второй?

-Второй - Мната Войцех. Хотите его отблагодарить?

-Да, пожалуй. Но потом.

Саман не стал говорить Первому Боярину, что о помощи Войцеха он как раз знает: не хотелось ему подставлять человека. Но кто же был оставшийся?

-А что с остальными?

-Остальные... ну, за ирбада заступился худинан. Его в наказание отправят прочь из Златограда. Кого-то из пьяниц пришлось отхлестать, для кого-то хватило угроз. Два человека для меня впрочем представляли особую трудность: толстенькая девка и ее брат. Признаться, я был немало удивлен вашим браком.

Самаг мрачно вздохнул.

-Вижу, вы этим тяготитесь. И не зря. Молите Мониваша - худинан оказал вам царскую милость: брак расторгнут, хотя ваша жена, которая за вас заступилась, и умоляла этого не делать. Но не так сильно, как ее брат.

-Что с ними станется?

-С ними? О, их я отправлю на Жемчужный Берег. И помните, князь: вы - мой должник. А еще, должник моего человека. Думайте. И помните еще вот что: шаг вправо, шаг влево - моя милость закончится. Ступайте. А да, и Авишка останется с вами. Вас из Кремля я не выпущу - а вот его могу.

Самага вывели. Он направился к себе. Его уже ждали Воронов и Авишка.

-Как вы, княже? - спросил Воронов.

-Отвратительно. Есть еда?

Авишка быстро притащил ему холодный ужин. Поев, князь сказал:

-Не беспокойте меня, пока я сам не прикажу.

Самаг поднялся наверх, поглядел на закат из своего окна. Сняв самостоятельно вещи, он кинулся на кровать и крепко заснул.

Птичка в клетке

Первый ее ужин в ее собственном доме, в покоях цариц, прошел тихо и скромно. Пригласила она к себе и худинана и его жену. Более, к Ашен никто прийти не хотел. Ей, впрочем, было довольно и столько людей - там, где она когда-то жила, приходилось быть скромной.

В дестве, Ашен считала ирбадов какими-то высшими, не от мира сего людьми, а худинан представлялся ей как главнейший маг, вершитель судеб мира и правая рука царя. Позднее, когда она уже подросла, таинственность их для Ашен улетучилась, но не до конца. Человек в чисто-белом, взывающий на языке древних царей подле огня пленял воображение.

Но сейчас, отпиливая ножом кусок телятины, худинан был всего лишь пожилым человеком. Даже молитва пред очагом выглядела как-то буднично. И этот обыкновенный человек рассуждал о столь же обыкновенных делах - погоде, новостях. Впрочем, особенное внимание он уделял истории Ашен и наконец, спросил:

-Княгиня, я был много о вас наслышан прежде - но что вы делали сами все это время - с тех пор как вас отправили с матерью на Жемчужный берег?

-Ну, как же вам сказать, владыка, - задумчиво начала отвечать Ашен, - когда умер мой отец, мать была в трауре. Ее тяготил царский двор, все что на нем было. Она просила тишины и покоя, чтобы меня вырастить и воспитать. Но она была царицей - разве можно было ее отпустить?

-Помнится мне, тогда за вас заступились двое: Фарам Ус и ваш дед - князь Моймир?

-Да, владыка. Фарам Ус милостиво умолял. Ну а князь Хайковии просил по старой дружбе. И мою мать, вместе со мной, решили отослать.

-Но почему она не поехала к своему отцу?

-Она не хотела. Все Дроговицкие ей опротивели. А мой дед унижался перед одним из них. И оба заступались во вред себе.

-Почему же? - спросила ее жена худинана, Азара.

-После того, как мою мать отослали на Жемчужный Берег, Уса назначили главой Дружины. И он был очень несчастен - поверьте мне! Он сам мне это говорил.

-Я верю, княгиня. Фарам никогда не исповедовался мне, сколько я его не просил, дабы спасти его душу от осквернения злом.

-Были причины, владыка. Ну а что стало с моим дедом, вы знаете - князь Моймир умер в том же году. Ушел так же внезапно, как моя сестра, Миринут.

-Мне жалко вашу сестру. Сколько бы она могла привнести в мир добра! И умерла от чумы так рано! И ведь болезнь не пожалела не только ее, но и ее мужа, княжича Куруша. А еще не пожалела отца Куруша - князя Мстислава и унесла много иных жизней: всю семью княжича Дараба и всю семью князя Самага. Страшный удар для всех Барановичей!

-Да, страшный. И как он был удобен для Дроговицких...

Ашен увидела, как глаза худинана зажглись и он решил немедленно что-то спросить, но тут его перебила жена:

-Ну а дальше? Выслали вас? Я не понимаю, как вы там жили!

-Весьма скромно. Нам не давали много денег - хватало лишь на прачку, повара и трех слуг. Зато я много читала. А еще рядом с нами был священный огонь - вера давала мне успокоение.

Худинан приятно улыбнулся и спросил:

-И все-таки, княгиня, почему вы не поехали к своему деду в Хайковию? Или в Чернолесье?

-До Хайковии бы я не добралась. Путь долог и идет через Златоград в любом случае. А еще, через Нижевию - по вотчине Дроговицких мне бы точно было опасно проезжать. Ну а Чернолесье - что бы я там делала?

-Вашу сестру очень любили и любят по-прежнему. А вы на нее так похожи!

-Увы, я - не она. Да и путь до Великова, где сидят князья, тоже долог - еще дольше пути до хайковийского Копца. Ну а потом, я слышала, князь Самаг - такое чудовище, когда напьется. А напивается он часто.

-Ну, если вы хотели избежать Самага - то вам это не удалось. Он живет здесь, в Кремле. Я удивлен, как вы с ним до сих пор не пересеклись. Но скажите мне лучше вот что, княгиня: Дроговицкие вам не нравятся?

Сказано это было таким тоном, который Ашен не понравился: вкрадчивый, дотошный. Но с другой стороны, она уже сдала себя. Терять было нечего.

-Ненавижу всем сердцем, как тех, кто захватил трон моих предков и как убийц.

Взор худинана просветлел и он улыбнулся.

-Значит, мы с вами нашли друг друга. Может, я конечно и не ненавижу их, но любить мне их не за что: наглецы, поклонники зла. Может конечно, они и древний и могущественный род, но Гремислав ведет себя как выскочка. И как Федагут Падший. Вы же знаете этого царя?

-Конечно. Последний царь Халава, что склонился ко злу. Но что он вам сделал?

-Гонения на веру. Везде он пытается протащить своих ставленников, ведущих себя как еретики: они поклоняются статуям Мониваша, Азаба и Сешван Зимира, а не огню. Они читают молитвы, не понимая их смысл и искажая их. Они не доносят свои доходы в казну Веры. Отвратительные люди. Мне даже стало известно, что он планирует поставить на мое место своего духовника!

Ашен была весела. Наконец, она могло хоть на кого-то опереться.

-Муж мой, но ведь нас же могут подслушивать!

-Это вряд ли. У Гремислава сейчас забот невпроворот. Княгиня, вам уже докладывали о новом припадке вашего брата?

-Еще нет. Впервые слышу об этом от вас.

-Так я и думал. Впрочем...

Худинан не договорил - вбежала служанка.

-Там царь, княгиня!

-Пусть войдет! - обрадованно сказала Ашен.

И он вошел - держась за руку Главы Дружины, нервно моргая своими большими глазами. Его сопровождало четыре дружинника и врач, родом из Элликии со своим слугой. А вот процессию завершал тот, кому Ашен была совсем не рада.

-Добрый день, княгиня, - сказал Первый Боярин, - и вас приветствую, пан худинан.

-Требуются ли мои услуги по очищению царской души? - спросил худинан.

-Излишне. Его уже очистил барашном мой духовник. Можете ступать, пан худинан. Кажется, скоро вечерня и вы будете нужны молящимся.

-Я полагаю, что и вам, как второму в стране человеку, следует быть на вечерне. Посему, я думаю, что следует либо уйти с вами, либо остаться здесь.

Гремислав уничижительно посмотрел на худинана и тот отвел глаза.

-Ладно, останьтесь тут. Итак, пани Ашен, я к вам. Желаете выслушать, что вам скажет лекарь?

-Да, пожалуй.

Врач выступил вперед и начал рассказывать с акцентом, как ее брат провел день: какие лекарства принимали, каково было его самочувствие, вскользь даже упомянул про припадок.

Ашен все это пока не волновало. Она взяла руки Форомарса в свои и тихо сказала:

-Посмотри на меня.

От ее голоса, Форомарс внезапно ожил. Взгляд перестал быть бессмысленным. Он посмотрел на нее, причем с такой болью в глазах, что Ашен вздрогнула.

-Мирину-ут - скрипучим голосом сказал царь.

-Да-да, я - Миринут.

Ашен расцеловала брату руки.

-Я знал, что ты придешь. Они держат меня во дворце. Они говорили, что ты умерла.

-Нет, что ты - я жива.

Ашен осуждающе посмотрела на Гремислава, но не вынесла его взгляда и снова посмотрела на брата. Тем не менее, Гремислав понял ее.

-Я не говорил, что вы умерли. Но княгиня Миринут правда мертва.

-Неправда, неправда! - закричал царь, - неправда! Вот она! Она жива!

Царь сел на стул и начал рыдать. Всегляд распорядился, чтобы врач успокоил Форомарса. Тот его вывел, а следом за ним пошли слуги и большая часть дружинников. Остались лишь Мната, Гремислав и худинан с женой.

-Ну, княгиня, мы пойдем, - начал прощаться худинан, - и, напоследок, еще вот что хотел сказать: у меня в книжной комнате много книг, которыми я не пользуюсь, да и не пользовался никто из моих предшественников. Я бы хотел подарить их вам.

-Большое спасибо, владыка, - поблагодарила Ашен, - я буду всегда помнить ваш дар.

-Это будет лучшим благом. До свиданья же. Пойдемте, Светлейший - вам надо готовиться к вечерне.

-Конечно, вы идите. А у меня к княгине есть одно очень важное дело, которое требует уединенного разговора. Мната, подожди меня у ворот дома.

Все трое вышли. Сердце Ашен екнуло.

-Что вам нужно... Светлейший? - спросила она, стараясь не выдавать свой испуг.

-О, сущую мелочь. Вашу руку.

Ашен стало страшно. У нее закружилась голова.

-Но, вы женаты.

-Так прошу не для себя. А для моего наследника и сына. Моего Владислава.

Испуг чуть прошел.

-Предлагаете близкородственный брак? Все-таки, он мой племянник

-Возможно. Но помните: халавские цари не гнушались свадьбой на сестрах. В крайнем случае, есть мой брат.

-Благодарю за предложение, но я пожалуй откажусь.

-Как? Даже не подумав? Это звучит как оскорбление.

-Я не хотела вас оскорбить, Светлейший.

-Вы, вероятно, не так поняли меня. Мой сын - наследник. Причем, не только мой, но и царя.

-Я бы не загадывала столь далеко наперед, Светлейший. Возможно, ваш сын не выиграет - это дело нерешенное.

-Вы кажется, нанесли мне уже два оскорбления. Вы многовато о себе возомнили, княгиня.

Желчная злоба комком подступила к горлу Ашен и она оскорбительно улыбнулась. Ей захотелось его бить - и она это сделает.

-Говорят, третий раз за все платит. И если вы думаете, что это оскорбление - но значит вас давно не называли кое как.

-И как же?

Ашен медленно произнесла ответ, наслаждаясь каждым звуком:

-Цареубийца.

Гремислав, непоколебимый и железный, вмиг изменился в лице. Правая рука, держащая посох, затряслась. Ярость, сдержанная тогда, в тронном зале, прорвалась.

-Да как ты смеешь, шлюха!

-Ты, ты убил моего отца - царя Хоздроя! И Варамана тоже ты убил!

-Ложь! - просипел Гремислав.

-Истинная правда! И я расскажу ее всему миру.

Спокойствие вернулось к Гремиславу и он улыбнулся.

-А вот это было очень неумно, княгиня. Вы когда-нибудь видели певчих птиц в боярских домах?

Ашен словно окатили ушатом холодной воды. Так значит, она...

-Птичка в клетке - вот вы кто. И узница Кремля. Больше, вы его не покинете - об этом я позабочусь. Тут уже есть один узник Кремля. Еще встретитесь с ним. Я разрешаю. Передадите ему привет от меня, хорошо?

Гремислав встал и вышел, сказав напоследок:

-Ты - никто. Только птичка в клетке. Помни это.

Ашен села на стул. Все было так странно. Странно и страшно. Она теперь узница Кремля...

Ей было неведомо, сколько она так сидела. Она очнулась, когда служанка тормошила ее за плечо.

-Княгиня, вам записка.

Ашен взяла свернутую бумагу, развернула и начала читать:

Милостивая княгиня! Я долго вас ждал. Ради вас я и приехал в Златоград. Мониваш удовлетворил мои просьбы. Прошу о встрече с вами сегодня, в полночь. Умоляю, напишите: да или нет?

Подписи не стояло, и Ашен могла лишь строить догадки.

-Тот кто передал тебе записку - как он выглядел?

-Обыкновенный молодец. Разве что наряженный, а лицо подпитое. Да еще ворот кафтана богатый - в северных соболях. Такие разве что в Великом Торге да Чернолесье водятся.

Ашен перевернула записку.

-Принеси воды и чернил.

Служанка все принесла и на записке она начертала одно слово.

-Отнеси эту записку молодцу.

Служанка ушла.

Ашен надеялась, что это не очередная мерзость Гремислава. Но вряд ли это был он - это она чуяла. Впрочем, какая разница? Она дура и сказала слишком много, чтобы жить. Все таки зря она не послушалась Уса. Теперь, ее удел - быть птичкой в клетке.

Заговорщик

Самаг ждал. Ждал Авишку и ответ, который он принесет. Наконец, в дверь осторожно постучали - сначала два раза, а после паузы - еще раз. Чернолесский князь поднялся и открыл. На пороге стоял Авишка в его меховом кафтане.

-Что? – напряженно спросил князь.

-Она передала через свою служанку записку, на которой написала лишь одно слово: как? Я через эту самую служанку передал все, что ты и приказывал, княже.

-Значит, скоро предстоит с ней встреча. Спасибо тебе, Авишка, услужил.

-Да что там, княже, пустое.

Авишка сально улыбнулся.

-А знаете княже, а ведь у Ашен служанка-то ничего такая…

Самаг рассмеялся.

-Ну, будет, будет, совратитель. Ступай, отдохни.

Слуга ушел, а князь остался со своими мыслями наедине. Он думал о своей мертвой семье. Рука по привычке потянулась за винным кубком, но Самаг отогнал от себя эту мысль, а непокорную конечность сжал в кулак. Все это время он топил горе в вине. Он боялся лицом к лицу встретиться со своим страхом, своими потерями.

Когда-то, еще когда он был лишь княжичем-наследником при своем деде, Мстиславе, он думал, что жить - хорошо. Где-то есть смерть, но где-то там, за громадными Серыми горами.

А потом, с юга пришла чума. Черная смерть косила деревни, вырезала города так, как не снилось и величайшему завоевателю. И вот, заболела сначала его маленькая дочка. Маленькая Ширин слабела и чахла с каждым днем, ее тело покрывалось чумными волдырями. И вот, ее не стало - маленького пятилетнего ребенка. Он нашел бы силы справиться с потерей сам, без помощи рюмки.

Но чума косила и косила. Она унесла сначала одного за другим его детей, потом жену - милую его голубку. Он обратился бы к брату, Дарабу, но и он потерял всю семью. Он попытался кинуться к другому своему брату - доброму и хитрому Курушу, но нашел лишь его кости на погребальном костре - и он не был пощажен черным всадником. А напоследок, он забрал с собой Мстислава и ушел в далекие края, в страшную Страну Смертной Тени, откуда души людей вернутся лишь тогда, когда наступят последние дни мира. Одинокий, никчемный, изничтоженный жизнью, его усадили на княжеский трон, править разоренной страной. А дальше, вся его жизнь была как в тумане...

Никто с тех пор не мог понять его. Воронов его боялся, Дараб удалился в холодное самосозерцание, Миран и Авишка... нет, они были не его людьми, хотя и общался он с ними лучше всего. Родственных душ он так и не находил за все это время.

-А если Ашен... если она поймет? - тихо спросил он себя в слух. Но точно он не знал. Оставалось лишь надеяться. Надеяться...

-Княже, пора, - вкрадчиво сказал Авишка.

-Ты прав, - ответил Самаг. - Пожелай мне удачи.

Слуга накинул на Самага кафтан с эмблемой его дома и воротником из черно-бурой лисы. В руке Самаг нервно сжимал и теребил шапку. Так же сжимая и теребя шапку, он выскользнул из своих покоев в темноту ночи.

Выйдя на улицу, он сразу обратил свой взгляд на покои Первого Боярина. Там в одной из комнат горел свет.

-Опять какие-то свои черные дела планирует, - подумал со злобной усмешкой Самаг. Ему так хотелось закричать, вылить на Гремислава столько оскорблений, что он бы в них утонул. Но чернолесский князь сдержался. Он уже представил, как Гремислав невозмутимо прикажет привести его к себе и начнет отчитывать, как ребенка. И станет смотреть прямо в глаза, своим страшным ледяным взором…

Самага передернуло.

«Нет, ну его к апам, этого Всегляда», - решил Самаг, махнув рукой и пошел дальше.

Путь его лежал к маленькому озеру в центре Кремля - Бавманскому. Оно питало водой все фонтаны Кремля, а на островке в его центре стояла беседка, которая соединялась с сушей по легкому деревянному мосту. Во время крупных праздников, ирбады разжигали там священный огонь. Именно там Самаг и договорился встретиться с Ашен.

Придя туда, он оценил красоту места: по берегам озера росли стройные кипарисы, в которых гнездились дрозды. Черная и чистая вода отражала голубоватый свет месяца и звезд, да и сама беседка словно светилась голубоватым свечением. Было холодновато, но Самаг закутался в кафтан, спрятал шапку в рукав и стал ждать.

Ждать пришлось недолго: вскоре, на мосту показалась легкая фигурка женщины, которая была укутана в накидку. Она подбежала к Самагу и взглянула на него.

-Княгиня, это вы? - спросил Самаг.

-Во имя Мониваша, как вы кричите! – нервно ответила ему Ашен. - А если нас услышит Всегляд?

Самаг стал говорить тише.

-Княгиня, мне уже нечего терять, - с какой-то обреченностью ответил Самаг.

Ашен посмотрела на него с какой-то легкой грустью.

-Я представляла вас как-то по-другому.

-Трусливым пьяницей и дебоширом? Не сказать, что вы уж так неправы.

Ашен хмыкнула.

-Но, - продолжил Самаг, - мне приходится вести себя по-другому. Хотя, любой на моем месте уже спился бы от горя. Знаете, каково это – быть узником Кремля?

-Так значит, это о вас говорил Гремислав? Вы тоже узник?

-А вас-то за что?

-Да… так.

Душа Самага вспыхнула. Какое-то волнение охватило его разум и он начал беспокоиться. Чисто инстинктивно он положил руку на плечо Ашен и взбудоражено спросил:

-За что?

Ашен попыталась освободиться и судорожно стала мямлить:

-Брак… Он предлагал мне своего сына… или брата…

Тут уж был черед Самага хмыкнуть.

-Ха-ха, а я ведь вам тоже хотел предложить брак. На своем племяннике, Миране. Или брате. Или, даже на себе.

Ашен посмотрела на него глазами, полными ужаса. Она лихорадочно забилась под княжеской рукой и наконец-то выбралась. Ашен отскочила, крепко обхватив накидку.

-И вы… и вы туда же…

-Но я не знал!

-Но вы хотели!

Самаг кинулся на колени.

-Княгиня! Я не хотел, не хотел вас обидеть!

Ашен посмотрела на него и спросила:

-А для чего вы звали меня? Для чего я вам нужна?

-Я проделал громадный путь, княгиня. Я плыл по Овалче от самой своей столицы, чтобы увидеть вас. Вы – моя родственница, пусть и дальняя. Мне нужны союзники против господства Гремислава. Вы – дочь Хоздроя.

-А почему вы не ездили к другим князьям?

-А к кому ехать? В Нижевию не поедешь по понятным причинам. Хайковия, Слензань и Банина – друзья Нижевии. Великий Торг тянет с ответом, ожидая, кто выиграет. А не действует Великий Торг – не действует и Лютавния. Кривейтия тоже молчит. В Адекорсадь я ездил сам – они требуют Прихолмье. Я не могу позволить просто так отдать крупный кусок своих земель. Вершинницкий князь тоже ни за кого. Разве что в Планине склонны смотреть на меня всерьез. А Вольница… Вольница подвластна лишь тому, кто ее кормит – то есть царю.

Ашен скривилась.

-Ну хорошо, займете вы трон. А что будет со мной?

Самаг впал в ступор. Он не знал, что с ней делать. Он-то думал, что Ашен согласится безоговорочно, от безысходности. Выйдет замуж за Мирана, и все будут счастливы…

-Вы хотели чтобы я вышла за кого-нибудь из вашей семьи, верно?

Самаг виновато склонил голову.

-А ведь Миран и мой племянник, сын моей сестры. Хотите, чтобы я стала как царицы древности, которые женились на близких родичах?

Самаг тяжело встал. Он не знал, что сказать.

-И как в вашем пропитом мозгу есть место политике… - буркнула Ашен.

Этого князь уже не смог стерпеть.

Дальше, все было для него как в тумане. Он помнил, что сильно кричал, махал руками, тыкал себя кулаком в грудь, указывая на себя, что он – Зоранвар. И на него смотрели затравленные глаза Ашен. Он пришел в себя только стоя на коленях в беседке. От Ашен и след простыл. А в руках он держал накидку. Она была из муслиновой ткани, расшитая узорами. Это была накидка Ашен.

Только тут он осознал, что натворил: он потерял последнюю возможность найти союзника против Гремислава. Он сам, этими руками и этим языком, сотворил все это. Стыд глодал его, как хищник глодает добычу.

Каким-то чудом он дошел до дома. Он тяжело сел и выронил накидку из рук.

-Как все прошло, княже? – спросил возникший откуда-то Авишка.

-Проведи меня в залу, - устало приказал князь.

Пройдя туда, он сел. Образы лихорадочно носились в его голове. Накидка, беседка, затравленные глаза. Месяц, звезды. Всегляд, Мната, Воронов, Авишка, два его брата – один живой, а другой мертвый. И жена, испускающая последний вздох…

Самаг не выдержал: слишком много боли и разочарования скопилось в его сердце. Он закричал – закричал так, будто его убивают, с дикой мукой в голосе. Хотелось рыдать, но он не мог. Он должен быть сильным. Он – Зоранвар, потомок великих царей. Он не мог проявить слабость.

На крик немедленно прибежал Авишка. Даже Воронов встрепенулся и сонный проковылял к князю.

-Княже…

-Вина. Полную чашу, – инстинктивно скомандовал Самаг.

Авишка расторопно принес все, что надо. Князь осушил чашу в одно мгновение. Раздались стуки в дверь.

-Кто это еще стучится? – злобно спросил Самаг.

Авишка побежал узнать это и вскоре вернулся.

-Это из покоев Первого Боярина слуга. Его господин спрашивает, все ли у тебя, князь, хорошо и не нужна ли помощь?

-Ха, и тут Всегляд. Гони его в шею. Можешь даже его послать. А ты, Зотар Изяславич, будь другом, наполни мою чашу вином.

Воронов налил новую чашу. Ее чернолесский князь сразу пить не стал. Он поднял накидку и сказал Зотару:

-Передай это завтра княгине Ашен, если ее встретишь. Теперь уходи. Я хочу побыть один. И Авишке передай, что пусть заходит только когда я его позову. Ступай.

Воронов покорно ушел. Князь взял чашу в руку, покрутил ее, и вздохнув, осушил. На стол он поставил ее с громким стуком.

Про себя, Самаг с тяжелым сердцем пробурчал:

-Своим умом жить слишком сложно.

Одинокая

Ашен не переставала рыдать навзрыд. Так ее не унижал даже Всегляд. А она-то думала, что найдет в нем если не друга, то хотя бы того, кто ее выслушает. Он был пьяницей, но мать говорила, что Миринут отзывалась о нем хорошо. И вот, Ашен снова ошиблась.

Служанка подошла к ней с чашей воды.

-Испейте, княгиня, - попросила она Ашен.

Та взяла чашу и выпила с содроганиями. Она почувствовала, что воду смешали с гранатовым соком. Дома, на Жемчужном берегу, ее когда-то поили также.

Это начало приносить ей успокоение. Через некоторое время, она перестала рыдать.

-Как все прошло, княгиня?

-Все началось с того, что он набросился на меня, словно зверь и начал рычать. Я попросила его быть тише. И он стал, но ненадолго. От него нестерпимо воняло какой-то дрянью. А его горящие глаза... мать мне рассказывала - такие только у безумцев и убийц. Хотя, многие безумцы склонны к убийствам. А когда он положил мне руку на плечо...

Ашен замолчала. Она хотела перевести дух.

-А дальше?

-А дальше, он предложил мне брак. Он не лучше Гремислава. Даже хуже. Гремислав холоден и не катается в истерике по земле и доскам моста. А потом, он начал кричать, что он - Зоранвар, оболганный и несчастный. Трон может быть только его и делать он может, все, что пожелает. И он, он...

Снова начались рыдания. Служанка принесла еще гранатовой воды, что успокоило через некоторое время Ашен.

-Что он сделал?

-Попытался сделать. Он... накинулся на меня и повалил на землю. Я смогла вырваться, но накидку потеряла. А он убежал в беседку.

-Вам точно надо отдохнуть, княгиня. Сон - лучшее лекарство.

-А как уснуть?

-А вы попытайтесь. Хотите, я с вами побуду? Прочитать вам что-нибудь?

-А ты умеешь?

-Отец обучил в детстве.

-Хороший у тебя отец. Живой?

-Да, княгиня. В Кремле сейчас служит домоправителем.

-Вот как? Наверное, я его видела. А как его зовут?

-Влас Лунов, княгиня.

Имя это ей показалось действительно знакомым.

-А чей он домоправитель?

Служанка замялась.

-Неужели при Гремиславе? - испуганно спросила Ашен.

-Нет, что вы, куда нам. При Белой Дружине.

-Ну, хоть это радует. Ладно, Нана, расскажи мне о том, как ты выросла. А я потом о себе расскажу.

-Ах, княгиня! Это такая честь! Да только рассказывать мне нечего. Родилась в Златограде, выросла там. Ничего с семьей нашей не происходило. Разве что только брат мой...

-А что он сделал?

-Проигрался в нарды мой Горынюшка. И попытался дом продать, а отец денег не дал и из дома выгнал. Он и пошел по кривой дорожке - попытался боярина убить. Хорошо, остановить успели.

-Но как вас не лишили всего после этого?

-За нас заступились.

-Кто?

Нана замялась и внезапно выпалила:

-Мната Войцех.

-Глава Белой Дружины?

-Да.

-Так значит, ты...

-Нет! Нет, княгиня! Мната не такой! Вы знаете, как он нам помогал! Он добрейшей души человек!

-И служит Гремиславу...

-Поневоле. Он сам признавался моему отцу.

-Тогда почему не уходит со службы?

-Этого я не знаю. Может поговорите с ним?

-Нет, Нана, я еще не отошла от Самага. А что твой брат?

-А, сослали брата моего. Хотя должны были казнить. Да может, лучше бы и казнили - он умер в ссылке от лихорадки.

-Это где же?

-На Жемчужном Берегу. Его приговорили нырять за жемчужными раковинами в воду и доставать их.

-На Жемчужный Берег... Я там выросла. И я считала этот край благословенным.

-Б-благословенным?

-Да. Далеко от столицы, от Гремислава. Я помню, как я там выросла. Каждый день, мать меня будила вместе с зарей. Мы умывались, шли в храм огня, затем - завтракали вместе с ирбадами. Гости у нас были редки, да и жили мы в скромности. Зато у нас была громадная библиотека.

Ашен сняла со своего пальца кольцо.

-Держи, Нана. От чистого сердца.

-Жемчужное...

Ашен вспомнила про ее брата.

-Нана, я не хотела тебя обидеть.

-Княгиня, я понимаю, вы без задней мысли.

Служанка скромно взяла кольцо.

-Спасибо вам!

-Ступай Нана, отдохни. Я попытаюсь заснуть.

Служанка ушла и Ашен сама приготовилась ко сну.

Засыпать ей было тяжело, но она смогла. Ей снилась мать - гордая царица, молящаяся подле огня. Внезапно, она обернулась в ее сторону. У матери не было глаз - только тлеющие угли. Мгновенно из углей выросло две головы: одна принадлежала Самагу, а другая - Форомарсу. Руки матери вытянулись и попытались ее схватить. Ашен начала дергаться. Тут, обе головы срубили и с неба упал на золотом троне Гремислав, задавив труп царицы. На его плече сидел золотой орел, держащий змею. Неожиданно, орел клюнул Гремислава в глаз, а змея укусила за другой. Трон рухнул в пропасть. Оттуда мгновенно вынырнула фиолетово-зеленая тень и протянула душераздирающе:

-Мирину-ут!

Ашен вскрикнула и проснулась. За окном светило рассветное солнце, а на балконе пели дрозды.

Она встала с кровати и вышла на балкон. Дрозды улетели, но тут подул освежающий ветерок с моря, со стороны встающего солнца.

В дверь постучались.

-Кто там? - спросила Ашен.

-Это я, Нана.

-Заходи.

Служанка открыла дверь и зашла.

-Как вы, княгиня?

-По сравнению со вчерашним гораздо лучше. А ты как?

-Хорошо, княгиня. Вас зовет на утреннюю молитву худинан.

-Но я...

-А Первый Боярин оставил вам записку.

Нана протянула ее Ашен. Княгиня бегло ее прочитала и улыбнулась.

-Птицам иногда разрешают летать по комнате, чтобы они смешнее бились об стенки клеток. Ты знала это, Нана? - с усмешкой спросила Ашен.

-Вы идете, княгиня?

-Иду. Так и передай худинану. И еще... что за человек Мната Войцех?

-О, просто замечательный! Добрый, отзывчивый. Грустный только. Сам из хайковийских дворян - у него поместье где-то на северо-востоке княжества. Бедный был бы, как как лесная мышь, не случись ему познакомится с вашим дедом. Он его в свою дружину взял. А там уже и с Гремиславом познакомил.

-А дальше возвышение. Ясно. А характер какой у него? Спокойный?

-Спокойный, княгиня, но когда надо - решительный. Обещаний давать не любит, но если даст - исполнит непременно. Да только осторожный он еще.

-А ты поживи подле Всегляда - какой то-ты будешь?

Две женщины засмеялись.

-А вы, княгиня, решили с ним встретиться?

-Да, пожалуй. Как его найти?

-Я думаю, он к вам скоро сам придет.

-Да приходил уже один раз, - вспомнила Ашен то время, когда Гремислав предлагал ей своего сына.

-Ну, тогда он не сам был. А так он скоро сам придет, вот увидите. И сам захочет с вами поговорить. Он все-таки человек честный.

-Да-да, "истина - лучшее благо", - процитировала Ашен книгу Хаванаг.

-Зря вы так с ним.

-Возможно. Так говоришь, он попытается заговорить со мной сам.

-Да. Так что ждите, княгиня.

-Тогда буду ждать. Спасибо, Нана.

Сделав все дела с помощью Наны, Ашен вышла из дома в ее сопровождении. Ее уже ожидала Белая Дружина - десять человек, а лицо одного под шлемом Ашен показалось знакомым.

-Господин Войцех! Я же говорила, что он придет! - взвизгнула от радости Нана, побежала к Мнате и накинулась ему на шею. Глава Дружины засмеялся:

-Ну, Нана, будет, будет, слезай. А то мне шею сломаешь. Отец с матерью тебе привет передавали.

Нана слезла и он обратился к Ашен:

-Княгиня, мне поручили вас провести до Храма. Там будет служба.

-Я знаю. Ведите.

Дюжина людей пошла к воротам. Дружинники окружили Ашен и Нану со всех сторон, а эти двое шли в центре. Вскоре, к ним присоединился Мната.

-Так, значит, вы и есть дочь Хоздроя?

-А по мне видно, что это не так?

-Да, вы правы. Я насчет того случая... Первый Боярин рассказал мне в общих чертах, как все было. Мне было больно слышать, что там произошло. Если вам нужна моя помощь - дайте знать, я постараюсь смягчить его гнев.

-Даже если придется идти против Всегляда?

-Всегляда... Не знаю. Но с другой стороны, я попрошу лишь смягчения условий, а не их отмены. Это можно сделать без риска его рассердить, а отменить их я не могу - я не всемогущ. Понимаю, что это лишь капля в море...

-Что вы, господин Войцех, даже это чудесно! Спасибо вам!

-И еще одно... что произошло ночью у пруда?

Ашен испугалась. Мгновенно в ее мозгу пронеслась мысль: откуда он знает?

-Я не пытаюсь вас испугать или допросить, княгиня. Но что произошло? Вы встретились с Самагом и разругались. Из-за чего?

-Вам-то это зачем? Все хотите помочь? Вы же за Гремислава.

-Поневоле.

-Ну так бросьте его.

-Не все так просто.

-А что сложного, господин Войцех, что сложного?

-Я дал ему клятву, что буду ему служить. В награду он сулил богатство.

-И принесло оно вам счастье?

-Поначалу - да. Но с тех пор дома я не видел очень долго, так что не знаю, счастлив ли я. Но приходится служить ему.

-Я думаю, вы очень несчастны. Видеть столько грязи...

-Вы когда-нибудь слышали о Фрагапате?

-Я выросла среди ирбадов. Значит, хотите еще всех спасти путем сотворения меньшего зла?

-А ваше решение - зарыться и бросить погибать всех просто так?

На это Ашен не нашлась, что ответить. Установилось молчание.

Так же молчаливо дюжина человек прошла через ворота и оказалась на главной площади. Возле храма начали толпиться люди. Четыре ирбада вынесли на площадь чашу с огнем и размахивали вокруг нее освященными перед огнем кедровыми палками - кедровой бересмой.

Толпа расступилась перед Ашен с компанией, шепча "царевна, царевну ведут" и пропустила их в храм. Они поднялись на особый подиум.

Ашен увидела своего брата в сопровождении лекарей и хотела подойти, но тут увидела фигуру с палкой подле царя - Гремислав уже был тут. Он тихонько подозвал Мнату и тот послушно подошел. Затем, они начали о чем-то говорить шепотом.

Ашен пока начала осматривать подиум. Кроме царя, здесь были различные бояре в шелковых мантиях-корзнах. На каждом корзне было вышито по рисунку: на одном - пшеничный колос, на другом - рыба, на третьем - девять звезд, расположенных дугой. Были тут их жены, дети. Были и послы из белевских княжеств: от Великого Торга до Планины. И лишь одно княжество не было представлено - Чернолесье.

Тут же оказалась и жена худинана с детьми.

-Моя дорогая! - поприветствовала худинанша Ашен. - Вы наконец-то пришли. Мой муж как раз сейчас отслужит заутреню.

-А где Самаг?

-Я слышала, что спился. И из-за этого никто в его покоях не может прийти на службу.

Ашен грустно хмыкнула. Внезапно, затрубил рог.

-Начинается! - сказала худинанша Ашен.

Двери в храм отворились и четыре ирбада в закрытых белых одеждах и с покрытыми лицами занесли с улицы чашу с огнем и водрузили ее на постамент. Откуда-то вышел худинан, теперь уже в церковном облачении: золотой изукрашенный пояс, громадная золоченая митра, а на белых одеждах его были вытканы золотые растительные узоры. В руке он держал бересму из сандалового дерева.

Установилось молчание. Худинан властно поднял руку вверх и медленно подошел к огню. Он начал обходить вокруг чаши, помахивая бересмой и приговаривая на чистейшем халавском:

-Висмереда аоштру, гусмереза гавоштру, урья минэ хурем.

Обойдя огонь, он встал и достал что-то из-за пояса. Ашен изумилась: это оказался янтарь.

-Невероятно, -тихо сказала она. - Это же так дорого?

-Обычно, янтарь используют только по праздникам. Но сегодня, Первый Боярин приказал использовать.

-Хочет меня изумить, чтобы я содрогалась от его мощи, - подумала Ашен.

Между тем, снова установилось молчание. Сжимая в руке янтарь, худинан снова подошел к костру. Воздев руку подле пламени он кинул туда янтарь и крикнул:

-Сома!

Костер вспыхнул. Ирбады грянули песнопения. Прихожане сняли шапки, закрывая ими лицо. Те у кого шапок не было, закрыли рот тыльной стороной ладони.

Песнопения были долгими. Наконец, все закончилось. Царя куда-то спешно унесли и Ашен хотела пойти за ним, но Мната остановил ее.

-Вам с ним пока не по пути. Я провожу вас.

Компания двинулась назад. Их пропустили через ворота и они дошли до дворца.

Ашен снова попыталась заговорить с Мнатой:

-Господин Войцех?

-Значит, если что, вы попытаетесь мне помочь?

-Обещаю помочь.

-Спасибо вам, Мната. И прощайте.

-Прощайте.

Мната развернулся и увел дружинников.

Подсудимый

Михай резко проснулся от того, что ему вылили на голову ведро воды.

-Вставай! - приказал ему казак-надсмотрщик.

Вставать было тяжело: из-за того, что его руки прикрепили кандалами к стене, он не смог спать лежа, а вынужден был прислониться к стене. Все тело ныло.

-Приступов падучей не было?

-Не было.

Надсмотрщик кивнул и обратился к двум своим товарищам:

-Освободите его.

Казаки подошли к Михаю. Вскоре, они упали на пол. Михай начал потирать руки и озираться по сторонам. Он посмотрел туда, где лежало тело Алгу. Теперь, та камера снова была пуста.

-Убрали уже поганого? – с усмешкой спросил Рада.

-Хоронить сегодня в полдень будут. Потому тебя и разбудили - слишком ты заспался, чародей. И убийца.

-Но, согласись, что поганых я поубивал больше, чем казаков? – спросил усмехнувшись Михай.

Надсмотрщик юмора не оценил. Он схватил Михая за шею и сжал ее.

-За такие шуточки язык вырву. Понял?

-Понял, понял.

Надсмотрщик разжал шею. Михай упал на колени. Его подхватили за руки товарищи надсмотрщика. Тот же ушел и вскоре вернулся с кафтаном, шароварами и сапогами. Их он бросил на пол рядом с Михаем.

-За все те дни, что ты был здесь, наш ирбад готовил трупы к захоронению. Теперь, настало погребальная пора. Тебе приказали туда явиться.

-А если не пойду?

-А куда ты денешься?

Страж обратился к своим товарищам:

-Умойте и оденьте его. Начнет применять волшбу – хватайте его за руки, вяжите ему на глаза повязку и зовите меня. А я к Грознюку.

Оба казака кивнули, и надсмотрщик ушел. Один из них быстро принес жидкость для умывания. Михай почувствовал едкий запах.

-По-элликийски «уксус», а по нашему - оцеть - это ее вы добавили в горшок?

-Ирбад указал, что так надо.

-Все о чистоте заботится.

Михай быстренько умылся, потом – оделся.

-Ведите. Я готов.

Казаки схватили его под руки и потащили. На выходе из темницы их встретил Рада. Он остановил их и долго смотрел на Михая. Наконец, он не выдержал.

-Михай, Михайко! Ай да бисов сын, ай да, эхма! - закричал Буян, обнимая писаря. Даже казаки решили отпустить руки узника.

Михай уже начал задыхаться, когда Рада разжал железную хватку. Теперь, он смотрел на него невесело.

-Эхма, что же с тобой сделают-то?

-А не наплевать?

-Вечно ты такой хмурной! Пойдем!

Рада схватил Михая за руку и потащил. Ослабевший писарь еле поспевал. Казаки бежали следом.

Скоро, они вышли из крепости. Михай повел их в поле. На небольшом холмике уже собрались все. Недалеко, на деревянных носилках покоились кости: по халавскому обряду, плоть уже счистили с костей птицы. На вершине холмика был сложен большой костер, вокруг которого стояли казаки. Оставалось лишь его зажечь и положить рядом носилки для освящения.

Михая подвели к кругу. Казаки расступись, стараясь не смотреть ему в глаза. Один лишь ирбад смотрел ему прямо в душу. Он уже был одет так, как подобает ирбаду: длинные просторные белые одежды, покрытое белой тканью лицо, шапочка на голове. В правой руке он держал скромную соломенную бересму, а в левой – поводок с собакой.

-Все ли здесь? – властно спросил ирбад.

-Все, - ответил ему стоявший справа Выма Грознюк. – Начинайте, отец.

Ирбад жестом приказал принести носилки с костями. Четверо казаков принесли две носилки с костями.

-Кого хоронить первым: поганого или нашего? – спросил ирбад.

-Похорони сначала Каплуна, - приказал Грознюк.

Ирбад вздохнул. На костер поставили носилки с костями Каплуна. Из круга вышел Дуболом. Ирбад повязал вокруг его рта и носа тканевую повязку.

«Чтобы не осквернить огонь дыханием» - подумал Михай.

Дуболом достал огниво, кресало и приготовился высекать искру по команде ирбада. Тот кивнул, и вскоре, костер легонько заполыхал. Когда он разгорелся, все закрыли рот и нос шапкой или рукой, а жрец Монвиаша вздохнул, стараясь набрать в грудь побольше воздуха и запел, размахивая бересмой:

Базра Маэштру нистарэ, астра маизра,

Хармиздот, Умишан – уваштья мехнани.

Фахрареша фароту ю марн, акламеша,

Ахйиво абисат морувор йон, нарам данбар сихошти.

Михай помнил вольный перевод на белевский и очень тихо, чтобы никто не слышал, запел:

Прочь Бесомора гони ты, огонь величайший,

Солнце, Луна – монивашевы чуда - опорой мне будьте.

Благодать снизойдет на тебя, уходящий,

В царство посмертья иди, к человеческим судьбам.

Ирбад начал петь молитву повторно, но в этот раз, он стал обходить костер и носилки вместе с псом. Тот покорно и медленно шел на поводке за своим хозяином.

Сделав круг, ирбад встал и опустил поводок на землю и воздел руки в небо. Пес лег.

Ирбад еще периодически проходил вокруг костра и носилок, потряхивая бересмой. Наконец, костер догорел и он сказал "Сома". Все убрали ладони или шапки ото рта и поклонились костру. Ирбад взял золу, смешал ее с флягой оцети и выплеснул содержимое на кости. Обряд был завершен. Казаки пошли в крепость, туда же на носилках понесли останки Алгу и Каплуна. Про себя, Михай отметил, что потом эти кости выкинут в могильную башню и так закончится их жизненный путь. Это показалось ему забавным и он даже рассмеялся.

Тут, у Михая резко заболела рука. Он украдкой глянул туда где болело и неожиданно увидел на суставе большого пальца черно-синее пятнышко. Раньше его там не было. Он попытался его оттереть, но оно по-прежнему оставалось на месте и более того, на нем будто бы даже показались фиолетовые прожилки.

-Этой пакости еще не хватало, - буркнул себе под нос Михай.

Тут, из-за спины раздалось голосом Грознюка:

-Ведите его на суд.

Два дюжих молодца подхватили его за руки и потащили в крепость, во внутренний двор. Там уже были готовы кресла. В центральное сел сам Выма, по правую его руку уселся Дуболом, а по левую - местный писарь и ирбад. Поодаль столпились казаки. Среди них был и Рада.

-Ну, хлопцы, - начал Выма, - у нас тут враг, прямо перед нами. Что с ним делать - то мы рассудим нашим казачьим кругом.

Вперед вышел Яснарь.

-Убить его надо, батько! Каплуна убил, на него посмотрев. А мы следующие. Не хотите убить - так хоть глаза ему выколите, чтобы не вредил, шельмец.

-Вечно тебе Головешка резать всех надо, - прервал его Рада, - а он сам двух степняков убил и Алгу говорить заставил, что он ценные вещи сказал. А ты - "ослепить".

-Много ты понимаешь! Рыбу когда ловят, приманкой жертвуют. Вот и тут также: двух поганых убил, чтобы нас всех загубить!

Казаки одобрительно загудели. Кто-то крикнул "да убейте уже этого бисова сына". Рада неистово замахал руками, а вместе с ним - еще двое-трое дюжих молодцев. Страсти кипели и уже готовилась драка. А Михай все это время молчал, только рука от споров начла болеть еще сильнее. Он схватился за нее. Это увидел Рада.

-Эй, хлопцы! Да ведь ему же самому больно и страшно от того, что он понес смерть.

В душе Михай улыбнулся. Буян увидел его страдание, но неправильно его истолковал.

"Впрочем, так даже лучше, - подумал Михай. - Хотя, быть растерзанным толпой за то, что они не понимают, что я такое - было бы еще веселее. От этого даже веет чем-то высоким."

Слова Рады между тем только ненадолго смутили казаков.

-А разве это освобождает его от того, что он натворил, Рада? И почему ты его так защищаешь - сам что ли хочешь стать чернокнижником?

Рада вспыхнул. Напряжение нарастало. Тут, со своего сидения встал ирбад и воздел руку.

-Рада, ты говорил, что Михаю страшно. Михай, так ли это?

Писарь, склонивший голову от боли, поднял ее.

-Больно скорее, отче.

-Клянешься ли ты в том, что не хотел их убивать?

-Клянусь. Это не я.

-Тогда... казаки, положение у нас сложное. Но решение есть: мы устроим суд огнем.

Все изумленно уставились на ирбада.

-Суд огнем? - переспросил Головешка.

-Суд огнем. Когда человек должен перейти через горящие уголья. Невинному будет легка дорога, а ожоги такого человека будут слабы.

Грознюк поднялся.

-Да будет так. Готовьте все. А этого, - Грознюк указал рукой на Михая, - обратно в неволю. Выведите когда я прикажу.

Казаки начали расходиться. Двое из них, под присмотром Дуболома и Грознюка отвели Михая обратно в темницу. Когда заключенного хотели закрыть, подошел ирбад.

-Впустите меня к нему.

-Вы уверены, отче? - спросил Грознюк.

-Уверен. Если что-то случится, я позову. К тому же, вряд ли я тут надолго.

Грознюк нехотя кивнул головой, показывая, что он согласен. Ирбада и Михая закрыли и они остались одни.

-И зачем, отец Узав? - спросил Михай. - Сами же понимаете, что никакой пользы не будет, раз вы тут ненадолго.

-Отчасти ты прав, Михай. Но с другой стороны, я сказал, что я тут ненадолго, потому что и не надо мне от тебя многого?

-А что вы хотите?

-Я чую... нет, не так. Я знаю, что тебя что-то гложет. Что именно?

-Хотите спасти мою душу от того, чтобы ее не забрал Бесомор после того, как я умру?

-Именно так. Ну так что с тобой?

-Вы мне напоминаете одного человека. Вы знали, что я когда-то должен был стать ирбадом?

-Вот как? И что же помешало?

-Да, вы определенно напоминаете мне отца Хутама. Он растил меня, воспитывал меня, хотел дать мне лучшую жизнь.

-И что же?

-Убил я его, отец Узав. Не прямо - но все же. Сердце у него не выдержало.

-Эх, Михай. И эту тяжесть ты носил в своем сердце?

-Не только в своем. Люди не дураки - поняли. Меня должны были казнить. И повезли в Сечу на суд - за убийство ирбада. Тяжкое преступление все-таки. Меня и привезли. Да на ту пору Великий Атаман в хорошем расположении духа был - к нему Первый Боярин приехал посмотреть, что да как. Ему там все не нравилось. Посмотрел он на меня... Нет, отче, эти глаза не описать. Страшные они, пугающие, лезут прямо в душу. И ворошат ее, как мясник - мясо.

Вот он посмотрел на меня, услышал, в чем меня обвиняют, назвал дураком пердольцовым и поганым хлопством. Потом повалил, ударил сапогом по ребрам и помиловал. Меня назад повезли. Да только назад меня в хутор не пустили - выгнали. Вот и подался сюда.

Михай засмеялся. Отец Узав продолжил смотреть на него жалостливо.

-А вы не смотрите на меня так, отче, - обратился к ирбаду писарь, перестав смеяться. - Такой вот я.

-Жалко мне тебя. Жить бы тебе еще в мире и спокойствии - молод ты совсем, да и не здесь родился.

-Ой, да ну вас. Умру и умру. В битве не сдох - тогда кинусь в огонь и начну его осквернять на виду у всех. Меня за это и убьют. Так мне и будет лучше. Прощайте, отец Узав.

Михай засмеялся от всего сердца. Отец Узав встал, позвал стражу и ушел, оставив Михая одного. Тот перестал смеяться и уснул.

Проснулся он от того, что его толкали сапогом.

-Вставай, пора на суд, - сказал ему стражник.

Михай, улыбаясь встал. Он заметил, что рука его давно перестала болеть - еще с момента разговора с отцом Узавом. Михая взяли и повели.

На дворе был вечер - солнце склонялось к западу. Площадь перед судейскими сидениями была плотно устелена горящими углями. Ирбад стоял.

-Михай Западный, дабы подтвердить свою праведность и то, что убивал ты лишь поневоле, мы приказываем тебе пройти босым огненную ордалию перед освященным пепелищем.

Михай усмехнулся, разулся и посмотрел на огонь. Внезапно, рука снова заболела и писарь попятился. Казаки толкнули его вперед и тут, Михай, не осознавая, что он делает, кинулся на уголья и встал прямо на них.

И тут, случилось неожиданное: с востока задул ветер и огонь поднялся до небес. Боль в руке была невыносима: Михай закричал и выкинул руку вверх. Писарь ужаснулся: крохотное пятнышко разрасталось с неимоверной скоростью. А боковым зрением он увидел, как огонь из рыжего стал зелено-серым.

Пламя расступилось и показало Михая судьям. На их лицах был неподдельный ужас. Ирбад от страха запрокинул голову назад. Дуболом вытащил саблю, приготовившись сражаться. Писарь спрятался за сидение. А Выма Грознюк, непоколебимый, сидел вцепившись ногтями в подлокотники. Он был бел от страха.

Ветер задул еще сильнее и огонь собрался за Михаевой спиной. Вот, он оторвался от земли и принял вид пламенного пульсирующего облака. Теперь, ветер подул с запада, и оно начало немедленно падать по наклонной прямо на судей. В последний момент, опалив бороду ирбаду, оно развернулось, направившись прямо на Михая. Но вместо того, чтобы поглотить его, оно ударилось в его грудь. От боли, писарь открыл рот и внезапно, огонь устремился туда.

Когда пламя вошло в него полностью, он ощутил холод внутри. Обессиленный, он упал на колени.

-Видите, видите, он - орудие тьмы! - крикнул Головешка. - Смерть ему!

Казаки начали вторить ему и кричать "Смерть, смерть". Наконец, атаман поднял руку. Белый, постаревший на десять лет, с невидящим взором, он смог пролепетать надорванным голосом одно слово:

-Смерть.

Установилось молчание. Михай засмеялся так, как никогда не смеялся в своей жизни.

Служащий

После утреннего молебна и необходимого сопровождения Ашен, Мнате отправился на доклад к Всегляду. Тот его уже ждал на пороге с охраной.

-Здравия тебе, пан Войцех. Не желаешь ли прогуляться?

Мната недоверчиво посмотрел на Всегляда.

-Нет, Мната, это не ловушка. Ты же не совершил ничего плохого? – спросил Первый Боярин, прямо посмотрев в лицо главе Дружины. Тот успел отвернуться.

-Нет, что вы, Светлейший.

-Вот и чудно. Ты еще не был в Саду?

-В Саду? Вы серьезно меня туда приглашаете?

-Да, я туда тебя приглашаю. В этот кусочек Монивашева царства на земле. Я достал ключ.

Это меняло все. Сад был святая святых – попасть туда было небывалой честью.

Гремислав медленно повел его через полные света и расписанные фресками коридоры дворца. Наконец, он свернул и подошел к окованным железом дверям, на которых красовалось большое изображение двух симургов, поддерживающих Солнце.

Гремислав достал ключи, взмахнул ими и подозвал рыжего слугу. Ейков отворил дверь и пропустил Первого Боярина вперед. Гремислав подозвал Мнату и двух людей из охраны, а всем остальным велел ждать. Затем, они вошли и дверь закрылась.

Манта помнил, как чудесно пахли хукарны. По сравнению с запахом Сада, это было слабо. Манящие и чарующие ароматы ударили в голову.

Он был полон диковинных растений. Прямо вдоль земли стелился громадны черный папоротник, от которого отдавало землей. Повсюду. куда ни глянь, теснились невиданные цветы и кусты, а стройные золотые кипарисы вздымались прямо в небо.

-Красиво? - спросил Мнату Гремислав.

-Это... бесподобно, - прошептал Мната.

-Это лишь малая часть чудес. Пойдем.

Они пошли дальше. Внезапно, Первый Боярин наклонился и подозвал Мнату.

-Видишь эти пурпурные цветы?

-Вижу.

-Понюхай их.

Мната так и сделал. Аромата прекраснее он никогда не знал. К нему пришло успокоение, он чувствовал себя невероятно отдохнувшим.

-Машанг - трава успокоения. Но не нюхай долго - скоро она начнет тебя одурять. Царь Гамшит сошел с ума, от того, что он каждый день возвращался в Сад к машангу.

-Разве он сходил с ума?

-Семейные хроники Зоранваров говорят, что да. Поэтому, его и сверг Годонар.

Тут, Мната услышал долгую птичью песню, напоминавшую завывания зимнего ветра. С неба на куст голубых ягод слетел большой белокрылый ворон с хохолком. Лапой он срывал ягоды и ел их, поскуливая.

-Это... это птица варагн? - спросил Мната.

-Да, это она. Та самая, что живет более трех веков и чьи гнезда привез с собой Ортобан Мореход. Это именно он ведь и создал этот сад на месте горячего подземного ключа - хотел сохранить потерянный рай. Посмотри, есть ли у варагна серое перо на хохолке.

-Да, есть, - сказал Мната, вглядевшись.

-Тогда тебе повезло. Это самый старый варагн. Он старше Ортобана Великого и ровесник Ортобана Морехода: сидел у него на плече, когда корабли оставляли Халав.

-Невероятно! Он же старше, чем Златоград...

-Это еще не все.

Первый Боярин начал гортанным голосом произносить слово "сома". Варагн повернул голову в сторону Гремислава и запел на каком-то языке.

-Это гимн из Хаванага? - спросил Мната.

-На чистейшем халавском.

Изумлению Мнаты не было предела.

-Этот варагн старше даже самого Златограда!

-Выходит, что так. Но и это еще не самое главное чудо.

Гремислав достал свисток из какого-то оранжевого прозрачного камня, усеянного красными и белыми кольцами.

-Свисток из огневика. Таких давно уже не делают - камень-огневик добывался только около Даморы, столицы Халава. Такой свисток остался в мире лишь один.

-И для чего он нужен?

Гремислав свистнул. Свист получился протяжным, мелодичным и низким. Внезапно, из-за кипариса вылетело божественное существо. Перья его блестели золотом, а хвост светился и был полон узоров. Птица опустилась на протянутую руку Гремислава и мелодично заворковала.

-Не может быть... Это же живой симург!

-Последний живой симург. Все его родичи умерли давным-давно. Ныне, он одинок. И судя по воркованию, голоден. У меня к поясу привязан мешочек с кормом. Покорми симурга.

Мната послушно отвязал мешок, открыл и высыпал на руку какие-то зернышки. Симург обернулся в сторону Главы Дружины.

-Поднеси поближе к его клюву, - приказал Первый Боярин.

Мната поднес. Птица начало аккуратно клевать. Съев все зерна, она плавно поднялась, села на кипарис и запела божественную песнь. Мната ее узнал: теперь он знал, кто периодически столь чудно поет.

-Для чего вы все-таки позвали меня? - спросил наконец у Первого Боярина Мната.

-Тут недалеко есть лавка. Присядешь, пан Войцех?

-Можно.

Гремислав отвел его к лавке в тени двух хукарнов. Рядом журчал горячий ключ, который уходил в землю.

-Пан Ейков, нам нужны чаши,

Слуга принес две чаши с горячей водой из близлежащего ключа и протянул их Гремиславу. Первый Боярин осторожно взял их, а затем, подошел к хукарну и отломил его ветку. Из надлома побежал сок, которым он наполнил до краев обе чаши с водой. Одну он протянул Мнате.

-Испей, пан Войцех.

Тот так и сделал. Питье было слаще всего, что он когда-либо пробовал.

-Советую пить не спеша, чтобы растянуть удовольствие, - с усмешкой заметил Первый Боярин.

-Вы провели меня в святую святых, показали мне симурга, напоили хукарновой водой - ради чего все это?

-Во-первых, хотелось бы тебя все-таки как-то вознаградить. Считай, что это подарок от меня.

-Пан Войцех, но я не заслужил... - робко начал отнекиваться Мната. В его памяти были обещания Самагу и Ашен.

-Если я думаю, что ты заслужил, значит - это так. И не смей отнекиваться. Ну а во-вторых, есть ряд дел, которые надо обсудить.

-Какие именно?

-Прежде всего, хочу обсудить наших двух узников Кремля. Как они тебе?

-Мне их жалко. Самаг тратит силы попусту, а Ашен еще слишком юна и ничего не знает о жизни.

-Вот как. Пытаешься за них заступиться?

-Истина - лучшее благо. Да, пытаюсь.

-Эх, цитата из Хаванага. Забавно. Но в делах трона мораль не применима. Помни это, пан Войцех. Хотя, можно конечно облегчить им условия.

-Разве вы не боитесь их сближения?

-А они попытались сблизиться. Все закончилось просто чудесно - Ашен теперь ненавидит Самага.

-Вот как? Что произошло?

-У меня есть информация из дома Самага. Он сделал с ней что-то мерзкое и запил из-за этого. Самаг теперь - ничто. А Ашен тоже скоро станет ничем.

-И как же?

-Узнаешь в свое время. У меня к тебе есть дело более значимое. Скоро первый день осени, верно?

-Да. И Праздник Земли.

-А у меня будет два повода для радости. Два праздника. Мната, приезжает мой Владик. И не один.

-Невеста?

-Нет, что ты. В Златоград явится все мое семейство: другие мои дети, брат. И еще я сильно подгажу Ашен.

-Приезжает ваша жена?

-Да. Моя пташка просто ненавидит всех детей от второго брака ее отца.

-А что от меня требуется, Светлейший?

-Сущие мелочи. Организовать охрану и прием. И передай Власу, чтобы подготовил Покои Первого Боярина. Теперь, я с семьей буду жить там. А брат мой как раз поселится там, где я живу сейчас.

-А много человек едет?

-Ну, мои ближние - шесть человек. Добавим свиту, их охрану... Человек сорок всего приедет, я полагаю. Так что надо их еще где-то расселить... но это уже на Лунове. А с тебя - охрана. Встретишь их на том берегу и организуешь перевоз на остров. Я рассчитываю на тебя, пан Войцех.

Мната кивнул. Они посидели еще немного, осушили чаши. Затем, Гремислав вывел его из Сада и дворца. На прощание, он спросил:

-А что, пан Войцех, как тебе Дружина? Нашел общий язык, стал Широкодумом?

-Надеюсь, что стал.

-Ну, в таком случае, легкого тебе пути, Мната.

Мната пошел в сторону зданий Белой Дружины, к особому залу для собраний командования. Через слугу он призвал тысяцких и стал ждать, усевшись в кресло Главы Дружины.

Вскоре, тысяцкие явились. Их было немного - всего трое, на каждую тысячу охраны. Они учтиво поздоровались с Мнатой и заняли свои места.

-Итак, господин Войцех, - начал первый тысяцкий, Марсан Арамас, выходец из знатного боярского рода, которого недавно назначили вместо Мнаты, - Вы нас звали и хотите что-то обсудить, верно?

-Все так. Нам предстоит важное дело в Праздник Земли. Скажите, сколько нам необходимо охраны для безопасного проезда шести человек высшей знати и еще порядка тридцати придворных?

-А кто эти шесть человек? - спросил второй тысяцкий, давний знакомый Мнаты, дворянин из Банины Суронья Радованец.

-Семейство Первого Боярина.

Тысяцкие дружно принялись думать. Наконец, Суронья сказал навскидку:

-Полагаю, для этого нужно пятьдесят человек.

-Точно?

-Более чем уверен. Я думаю, Первый Боярин хочет и показать свою семью людям, и обезопасить их. Для этого пятьдесят человек как раз то, что надо - не много и не мало.

-Хорошо. И еще, следует нанять несколько кораблей для перевоза в Златоград. На них мы переберемся с Острова на большую землю.

-Полагаю, - ответил Марсан, - Тут хватит пяти кораблей: на одном повезем семью Первого Боярина, где-то пять самых приближенных слуг, малый скарб и десять человек охраны. На втором - двор и еще десять человек охраны. На третьем и четвертом - весь оставшийся груз и еще по пять человек охраны на каждом корабле. А на пятом - оставшиеся дружинники.

-Но в таком случае, надо ли пятый корабль и еще двадцать человек охраны?

Тут свое слово вставил третий тысяцкий, мрачный и грозный златоградец из бояр Ставр Каюн.

-Поверьте мне, господин Войцех, если тысяцкие советуют вам сделать так, а не иначе, есть смысл к ним прислушаться.

Со Ставром у Мнаты всегда были натянутые отношения. Но Глава Дружины всегда уходил от конфликта. Ушел он и в этот раз, сказав:

-Будет по-вашему. Обратитесь в казначейство за деньгами для найма кораблей. Что до людей, кто и сколько может предоставить?

-У моей тысячи сейчас смена в это время, - отрезал Радованец, - так что людей брать придется не у меня.

-Хорошо. Тогда так: половина людей от вас, пан Арамас, а еще половина - от вас, пан Каюн. Отберите самых лучших.

-Сделаем, господин Войцех, - согласился Арамас.

Мната встал и собрался попрощаться с тысяцкими, когда к нему внезапно обратился Каюн:

-Корабли кораблями, а награды наградами, господин Войцех, - мрачно добавил Каюн, - вы отрываете от заслуженного отдыха наших ребят. Я полагаю, они заслуживают награды за это.

Мнату от этих слов почувствовал себя так, будто его огрели хлыстом.

-Награда? Пан Каюн, да что с вами? Это их долг! По закону, они должны работать без выходных. А у них итак более половины недели - выходной.

-А я согласен со Ставром, - вмешался Марсан, - Что такое тот закон, если его все равно оплевали с высокой колокольни? Вы уж, тогда, господин Войцех, не обессудьте, и ублажите наших воинов по традиции.

-Что за речи! При Усе я такой аповщины из ваших уст не слыхал!

-Ну так это при Усе было, - невозмутимо заметил Каюн. - А теперь, вы у нас начальник. А что такое главенство, если на главу никто не хочет работать?

-Суронья, ну хоть ты-то их образумь!

-Они правы, Мната. Это наша давняя традиция - поощрять деньгами наших бойцов, когда их отрывают от их традиционного выходного.

-И сколько вам надо?

-По пятьдесят золотников мне, и столько же - Арамасу.

-Сколько? Да ведь месячное жалование каждого воина - по золотнику!

-Вот каждый и получит сверхурочные в размере месячного жалования.

-А остальное - вам?

-Да. А что в этом такого?

-Остальное вам в карман? Да вас за такое Первый Боярин на воротах распнет!

-Не распнет, - усмехнулся Каюн. - Мы - далеко не последние среди знатнейших боярских родов Златограда: Каюнов и Арамасов. И если он хочет посадить своего сына на трон, то обязан считаться с нами. Если вы нам не дадите денег - мы на вас нажалуемся. А Гремислав зубками поскрипит, да согласится. А то мы так можем и не Владислава поддержать, а скажем, Самага. Мы ведь всего лишь просим исполнить старую традицию - тут так принято.

-Увы, Мната, они правы, - обреченно подытожил Суронья.

Пан Войцех в ярости стукнул кулаком по столу и тихо сказал:

-Пан Каюн, вы конечно правы. Но и Первый Боярин не бесконечен в своей доброте. И он умеет казнить тех, кто зарвался.

Арамас испуганно озирался по сторонам. Даже Каюн вздрогнул, но взял себя в руки и ответил:

-Пан Войцех, ну вы все-таки подумайте...

-Вон! - скомандовал Мната.

Тысяцкие ушли. Мната сжал кулак так, что ногти впились в кожу, но боли он не ощущал. Затем, он обреченно сказал:

-Все-таки, я не Широкодум.

Хозяйственник

После богослужения, Влас направился не к Кремлю. Он видел, что его девочка, его Нана, была как-то утомлена в последнее время. Он решил ее порадовать. Деньги все равно были при нем, так что Влас решил пойти на рынок. Свернув с площади на запад, он пошел по златоградским улицам, мимо бояр в богатых одеждах и простых людей.

Пройдя немного мимо богатых домов, где жили знатнейшие златоградцы, он неожиданно попал в кварталы чужеземных гостей. Тут еще были златоградцы, но лишь как наемные носильщики и грузчики или как таможенники.

Но довлели здесь заморские купцы. Тут были и бритые элликийцы в ярких робах, торговавшие специями и драгоценностями, и продающие олово и бронзу гольдерцы в пушнине. Но привлекла внимание Власа одна телега, на которой везли краски. Забитая маленькая лошаденка везла ящики с товарами. Ее погонял подслеповатый старик:

-Н-но, дурная, пошла!

На этой же телеге ехал пухлый купец из Мардженто, неистово потевший и обмахивавшийся веером. Рядом семенили матросы в кожаных куртках, соломенных шляпах и с кинжалами на боку. Один из этих матросов случайно наступил на ногу другому. Тот, повернувшись к обидчику, начал ругаться, за что был сам обсыпан бранью, так что оба схватились за кинжалы.

Тут на них обоих начал кричать толстый купец, причем так сильно, что начал наконец визжать, как свинья. Окружавшие стали хохотать. Влас, тоже не сдерживая смеха, постепенно оставил повозку позади и вступил на рынок.

Богатый южный рынок пах сотнями ароматов и гудел тысячами звуков. Какой-то одноглазый рыбак продавал больших рыбин. Где-то звенели звуки свирели, под которую боролись два карлика в деревянных доспехах. Какая-то старушка прямо подбежала к Власу и начала жалобно кричать:

-Господин хороший! Купите пирожки подовые! Калачи, орехи каленые, пирожки подовые! Господин хороший!

Влас тяжело вздохнул. Он знал, что старуха не отстанет, пока он что-нибудь не купит у нее. Можно было конечно ее оскорбить, но Власу было противно это делать.

-Почем орехи?

-Три векши! В мешочке, сама орешки калила.

Влас грустно достал три векши и протянул их старухе в обмен на мешочек с орехами.

-Ой, спасибо, господин хороший! Спасли вы меня! Никто у старой женщины не хочет покупать. Один купил, да как гаркнет, что горелый, да как побежит за мной! Ух, силы небесные спасли от тяжелой руки негодяйской.

Старушка отошла от Власа и принялась приставать к кому-то другому. Ее тут же отогнали с криком.

-Эту уже не моя забота, - обреченно сказал Влас, складывая за пазуху мешочек.

Со Съестных Рядов он перешел к Вещевым. Здесь продавали и недорогие украшения из меди и бронзы два брата-гольдерца. Внимание Власа привлек браслетик в виде белки, гоняющейся за своим хвостом. Нана любила белок.

-Почем браслет?

-О, три ногайт, - с ухмылкой ответил один из братьев, грузный и бородатый детина в черной шерстяной тунике.

-А не дорого ли? Половина ногаты - и по рукам.

-Нэйт, нэйт, нэйт. Лучши гольдерски бронз от братья Санкс.

-Понимаю, понимаю - но ведь браслет не стоит трех ногат даже так. Полторы, и договорились.

-Карр перолль! Две - йи точк.

-Согласен, - сказал Влас и положил деньги на прилавок.

Другой из братьев достал весы, положил обе монеты, что-то просчитал в уме и сгреб их к себе а мешок - деньги были подлинными. Он отдал Власу браслет и открыл какую-то книжечку.

-Здэйс, - тыкнул купец-гольдерец на пустое окошко, где нужно было поставить подпись, рядом с которой на двух языках - гольдерском и белевском - значился браслет. Влас расписался и взял браслет, поспешив покинуть рынок.

В Кремль он пришел уже в полдень и сразу заметил, что все стражники какие-то взбудораженные, но не стал спрашивать, почему. Вместо этого, Влас направился ко Дворцу Цариц, где жила Ашен. Он скромно постучался в дверь. Дверь отворила Нана.

-Отец! - громко крикнула она от счастья и обняла Власа.

-Вечного тебе света над головой, доченька. Я тут тебе подарок принес. Не обессудь, что не дорогой - зато от всего сердца.

Влас осторожно протянул браслет. Нана немедленно надела его и начала им любоваться.

-Спасибо! Я так счастлива! Как ты?

-Да вот, пришел тебя навестить. Видел тебя в Храме, вот и решил навестить, с гостинцами. Княгиня не против?

-Не против, - раздался голос Ашен, которая спускалась с лестницы.

Влас от неожиданности встал на месте с открытым ртом.

-Ну что же вы? - спросила Ашен, бледная и с темными кругами под глазами.

Влас встряхнул головой и поклонился.

-Доброго вам здравия, княгиня.

-И вам, господин Лунов. Спасибо вам за чудесную дочку. Пришли ее навестить?

-Да, княгиня.

-Ну, тогда не буду вам мешать и лезть в ваши семейные дела - пойду почитаю.

Ашен удалилась и Нана увела отца на кухню. Она налила отцу гранатовой воды и отрезала ветчины.

-Хорошо ли тебе тут? - спросил Влас.

-Лучше не бывает! Да только княгиню жалко - она печальная стала, все ждет чего-то. Как ты сам, отец? И как наши?

-Да, живем потихоньку-помаленьку.

Отец и дочь поговорили еще недолго и Нана отвела отца ко входу во дворец. Внезапно, он услышал топот Ашен, сбегавшей по лестнице.

-Господин Лунов, один миг! Можете передать записку господину Войцеху? - спросила Ашен, протягивая свернутый клочок бумаги.

-Давайте, - согласился Влас и взял бумагу.

-Спасибо вам. Да осветит ваш путь Мониваш.

-И да не ослепит вас Тьма.

Влас поклонился и ушел, направившись к покоям Первого Боярина. Тут, он увидел идущего Мнату.

-Господин Войцех! - окликнул он Главу Дружины. Тот обернулся и пошел навстречу.

-Здравствуй, Влас.

-Пан Войцех, вам тут княгиня Ашен записку передала, - сказал Влас, протягивая бумажку Мнате. Тот взял ее.

-Потом прочитаю, - сказал Мната и спрятал ее. Затем, он склонился к Власу и доверительно спросил:

-Ты слышал, что семья Гремислава сюда приезжает?

-Так вот почему дружинники суетятся.

-Да, мне поручили подготовить охрану при встрече. А тебе - подготовить Покои Первого Боярина. Гремислав переселяется туда из Посольских покоев от Нижевии. Надеюсь, все получится, - мрачно добавил Мната в конце.

-А что может пойти не так?

-Поборы, Мната. Тут все страшные взяточники и без подачек ничего не сделают.

-Господин Войцех, так у нас в Златограде давно так. Знаете присказку: "Что нижевский шляхтич разбазаривает, то златоградец собирает"?

-Теперь буду знать. Как раз хочу зайти к Светлейшему - он должен хоть как-то помочь.

-Удачи вам тогда, господин Войцех.

-И тебе. Начинай готовить уже сегодня.

Мната ушел. Влас остался стоять. Он вспоминал.

Он вспоминал первый раз, когда увидел Войцеха. Мната приехал к нему, не имея ни гроша за душой, на худой старой кляче. Только доспехи были у него вполне себе. И первым, что он сделал - попросил у Власа в долг и поклялся перед огнем, что вернет. Да, вернул он не сразу, но слово сдержал.

А теперь, он был в славе и почете. Вот только Власу было его жалко - это досталось Мнате слишком дорогой ценой.

Он также вспомнил, что Мната рассказывал, будто у него там, далеко, в Хайковии, есть семья. Вот только жена сбежала с купцом-сердцеедом, украв семейные деньги и оставив на руках мужа малолетнюю дочь.

-Судьба жестока... - вздохнул Влас и побрел в сторону Покоев. Там, его уже ждали какие-то люди.

-Вы еще кто?

-Первый Боярин послал нас вам в помощь. Давно уже вас ждем, господин Лунов.

-Писать умеете? - спросил Влас.

-Я умею, - поднял руку один из людей.

-Понятно. Ключи у кого?

-У меня, - опять поднял руку тот человек.

-Тогда давай сюда. Как твое имя?

-Сармаг Ейков.

-Вот как. Так ты доверенный Первого Боярина.

-Все так, - чуть улыбнувшись, протянул Ейков. - Первый Боярин попросил делать все как можно быстрее.

-Быстрее, так быстрее. Тогда, сначала надо сделать опись того, что есть в покоях, и что необходимо купить...

Ейков протянул свитки.

-Пока вас ждали, уже все сделали. Сколько денег надо для того, чтобы все докупить, я уже просчитал. Вам надо только получить деньги из казны и распорядиться, что купить.

Власу не слишком нравилось, что за него уже сделали половину работы, но с другой стороны, для него так было легче.

-Тогда, пойду в казначейство.

-Я с вами, - резко вставил Ейков. - Казначей затребует денег, а я знаю на него управу.

Лунов кивнул, и они вдвоем направились в казначейство - тяжеловесное серое здание возле кипарисовых рощ у Озера. За столом там сидел сутулый писарь в засаленном кафтане и с бегающими глазками. Влас выступил вперед, а Ейков остался в тени.

-Чего вам? - осведомился с ухмылочкой писарь.

Влас положил свитки на стол.

Писарь взял их и начал медленно читать, делая такие гримасы, которые Власа злили. Наконец, он вернул свитки.

-Это все, конечно, друг мой, интересно, но у государства есть дела поважнее. Скоро день уплаты жалования дружинникам. Еще надо подготовить Златоград к празднику. А вы тут хотите, чтобы мы деньгами сыпали. Нельзя деньги дать. Вот так вот. Приходите после праздника. Хотя... если вы дадите какое-нибудь вспоможение бедному и несчастному писарю, я постараюсь выделить вам денег из самой казны. От сердца их оторву.

-Целур, не валяй дурака, - с раздражением в голосе сказал Ейков. - То, что тебя взяли из-за того, что твой дядя работает здесь, не дает тебе повода вести себя, как макаке. Давай деньги. Этого просит Всегляд. А что Всегляд делает с непокорными - сам знаешь.

Глазки Целура округлились и нервно забегали из стороны в сторону, словно писарь искал укрытие от смерти.

-А-а... ну, если Всегляд... Но будьте добрыми людьми, как учит нас Хаванаг, помогите несчастному человеку...

-Деньги, Целур.

Писарь вздохнул и ушел, принеся в скором времени необходимую сумму.

-Вот, все сто да пятьдесят золотников.

Ейков повертел одну из золотых монет в руках, затем, бегло пересчитал всю стопку золотых. Он недовольно крякнул.

-Целур, тут не хватает.

Казначей вздохнул и вынул из нагрудного кармана оставшиеся деньги.

-Вот так бы сразу. Передавай привет дяде, - сказал Ейков и они с Власом ушли.

-Даже не знаю, как вас отблагодарить, - сказал по пути Влас. - Без вас я бы там застрял.

-Целур такой - та еще тварь. А меня вы не благодарите. Мне перед Ним отвечать.

Занеся деньги и свитки в одну из комнат, Влас начал командовать.

-Так, ты... - обратился Влас к одному из своих помощников.

-Клевец, - подсказал Ейков.

-Клевец - на тебе покупка серебряных тарелок. На тебе...

-Младан.

-Да, Младан - на тебе достать гобелены и развесить их.

Так, Влас раздал приказания всем, с молчаливого согласия Ейкова. К концу дня, все было готово.

-Еще много работы, - слегка улыбнулся Ейков, - но весьма недурно. У меня бы вышло не так споро. Светлейший будет доволен.

Влас робко улыбнулся. Это была его маленькая победа.

Приговоренный

Ночью, Михай опять видел Нечто. Оно снова пришло и на этот раз, говорило вкрадчиво и ласково:

-Михай, Михаюшко, вот и я пришел к тебе.

-Зачем я тебе? Что ты от меня хочешь?

-Ну, кое-что от тебя мне надо. Да вот только я не скажу – что.

-Может, ты, тогда хотя бы ответить на вопрос, кто ты?

-И этого я не сделаю.

-Ты связан с Бесомором?

Оно опешило, но ненадолго.

-Ну, можно и так сказать. Вы же цените честность.

-Значит, я нужен для зла?

-Возможно.

-Так для чего ты выбрал меня? Впрочем, это уже не имеет значения – все равно меня казнят.

-Ты сам этого желал, верно?

-Да. Но только… как-то не хочется.

-Что-то глубоко внутри не дает тебе это сделать?

-Да.

-Это многое проясняет.

-И что, например?

-Увидишь завтра.

Сущность медленно расплылась. Тут, Михая что-то толкнуло в бок. Писарь проснулся.

Над ним стоял Бовботун и пытался его разбудить.

-Доброе утро, Михай. Пора на казнь.

-Я знаю, Бовботун.

Михая взяли под руки два казака и заковали его руки в цепи. Казаки боялись Михая и боялись его черных рук, которые постоянно зудели и чесались.

-Как меня казнят? - спросил наконец Михай. Повесят? Или отрубят голову, чтобы я не возродился в случае чего?

-Не то, и не другое, - ответил Бовботун. - Прости Михай, но тебя ждет самое страшное.

Внутри Михая все сжалось. Это могло означать лишь одно...

-Четвертование, - сдавленно еле смог проговорить писарь.

-Я был против твоей казни - не проще ли в колодках привезти в Сечу, где дальше разберется собрание ирбадов? Но Головешка был непреклонен и заставил Грознюка согласиться на такую жестокость. Хотя зная твои штучки с волшбой, я боюсь за лошадей. Они ведь нам могут скоро пригодиться.

-Собираетесь начать натиск на степняков?

-Если бы. Они нам нужны для разведки. Алгу рассказал нам, что степняки объединились. Ряд ближних орд соединился и избрал своим главарем какого-то заезжего чернокнижника. Никто не знает, откуда он. А колдун требует казачьих трупов для освобождения своего бога. И судя по описанию, бог этот - тот, кого освобождать не надо.

-Бесомор?

-Алгу называл своего бога по-другому: Господин Множеств и Исполняющий Желания. Но суть ясна - это зло. Еще, кстати, он называл его Трехглавым Змеем.

-Треглавым Змеем?

-Чернокнижник привез с собой идол из неведомого оранжевого камня с рисунками из белых колец. А сама фигура сделана в виде человека с тремя змеиными головами.

-Дахака...

-Это кто?

-Карапанский царь. По Хаванагу, он однажды чуть не покорил Халав. У него была не одна голова, а три, причем змеиных. Он был либо апом, либо даже сыном самого Бесомора.

-Вот как, - усмехнулся Бовботун.

За это время, они уже дошли до дверей и Бовботун открыл их. На улице светило солнце. Лишь где-то на востоке небо хмурилось. Михай поморщился от солнечного света, который упал ему на лицо.

Увидев его, казаки закричали. Он увидел лошадей, которых под уздцы вывели из конюшен казаки. С веревками, мрачно улыбаясь, стоял Головешка. Когда его подводили к судейскому креслу, кто-то кинул в Михая камень, но промазал. Писарь лишь усмехнулся.

А на судейских креслах сидело двое: ирбад и Грознюк. Атаман при виде Михая вздрогнул, но ирбад взял его за руку и тем успокоил Выму.

-Прощай, Михай. Пусть судьба над тобой смилостивится, - шепнул Бовботун.

-Спасибо уж.

Атаман поднялся. Сорванным голосом он объявил:

-Михай Западный, во имя царское, Монивашево и мое, атаманское, я выношу решение. Тебя казнят через четвертование. И да смилостивится над тобой Мониваш и его сияние очистит тебя от скверны Бесомора. Тебя казнят в чистом поле. Пока же, препоручаю тебя на поруки к отцу Узаву.

Затем, атаман обратился к Головешке и казакам под его началом:

-И постарайтесь сделать все быстро. Похоже, на нас идет пыльная буря.

Михай повернул голову. Действительно, тучи были уже гораздо ближе.

-Разумно будет сделать все после бури, сын мой, - начал настаивать отец Узав.

-Нет, мы сделаем все немедля. Нечего жалеть порождение Бесомора и того, кто с ним якшается!

Казаки начали немедленно выводить коней под присмотром Вымы и Головешки. К Михаю же подошли Рада и Бовботун.

-Как ты? – неловко спросил Буян.

-Да в целом пойдет. Меня, правда, сейчас казнят, но это мелочи.

-Как это может быть мелочью? Все-таки твоя жизнь скоро оборвется. Разве к этому можно относиться так легкомысленно?

-По-хорошему – нельзя. Но, как видишь, я это делаю, а значит – так делать можно.

Михай почему-то начал резко смеяться – он сам не понимал, почему.

-Бедняга, - сочувственно сказал ирбад, - уже умом тронулся. Я видел людей, которые сходили с ума, когда их вели на казнь.

-Видимо, он не исключение, - горько подытожил Бовботун.

Михай не стал объяснять им, что творилось в его душе. А в душе он лелеял робкую надежду, что он не умрет сегодня.

«Увидишь завтра» - эти слова каленым железом отдавались в его мозгу.

Ирбад уже успел провести обряд очищения, спрыснув его лоб смесью воды и оцети и обмахнув его бересмой.

-Теперь, ты готов, - сказал ирбад. – Прощай, ты был неплохим человеком.

Михая повели на казнь. Взгляд его упал на конюшню – там стояла его серая кобыла, Ведерко. Он вспомнил, как получил ее: выиграл в нарды у одного казацкого старшины. Правда, тогда ему пришлось сжульничать, но чего не сделаешь ради победы?

За вратами его уже ждали четыре лошади, на которых сидели казаки. Головешка, взявший на себя роль палача, уже ждал его с улыбочкой хищника. Когда Михая привели к нему, он со всего размаха ударил ногой по его животу, так что писарь осел на землю. Улучив момент, палач повязал на глаза повязку и затянул ее так крепко, что у Михая заболела голова. Его помощники сняли оковы и привязали руки и ноги веревками к лошадям.

Казаки гудели, как пчелы. Раздавались крики «Чернокнижник» и «Смерть колдуну». Выма прервал казаков и предоставил слово ирбаду.

Отец Узав вышел, размахивая бересмой, ведя на поводке собаку. Он напевал древние халавские молитвы. Что-то внутри Михая передернулось, и он сам застонал и дрожал.

-Ага, чует смерть свою нечистый дух, мать его ети! – крикнул кто-то из казаков.

Сделав обход, ирбад встал и сказал дрожащим голосом:

-Михай! Ты был на стороне Света, но избрал Тьму. Тьма да отправится к Тьме.

Тут, в лицо Михаю ударил сильный ветер. Собака завыла, а лошади заржали. Сам писарь закричал от боли: от ветра, из его рук густо повалил дым.

-Кончайте с этим, атаман! Пыльная буря вот-вот грянет!

Атаман кивнул. Головешка улыбнулся и приготовился командовать.

-Прости меня за все, Михай! – услышал писарь крик Рады.

-Да за что тебя прощать? – про себя сказал он. – Это ведь все я сам. Сам. От начала и до конца…

Внезапно, раздалось пение рога.

-Трууууу-руууум! Трууууу-рууу-рууу-рууууум! – взрезал он воздух, свиваясь со свистом ветра.

Михай усмехнулся. Это многое объясняло. Похоже, умрет он не сегодня и не от руки казаков.

-Поганые! Поганые, будь они не ладны! – крикнул кто-то из казаков.

Головешка в ужасе захотел скомандовать, но тут, в Михае что-то произошло. Как тогда, перед смертью Каплуна, он словно отступил на второй план. А главную роль теперь играло Нечто, которое сожгло повязку зеленым пламенем, повалившим изо рта. Оно же глянуло на палача, так что тот затрясся и с плачем и стенаниями повалился на пол, прикрывая глаза.

Лошади испугались и рванули. Михай ощутил треск суставов и легкую боль, но тут, черные руки пережгли путы, а оставшиеся лошади, по каким-то причинам, абсолютно бессознательно понеслись вплотную друг к другу, так что писаря просто волочило по земле. Краем глаза он увидел, как наперерез лошадям кинулись степняки на низеньких лошадках. Из лука поганые застрелили седоков и остановили коней. Один из них повалил Михая на круп своего конька.

Тут, грянула пыльная буря, и Михай перестал различать что-либо явственно. Он видел, как конники кинулись на казаков. Грознюка, ирбада и большинства казаков на месте уже не было, но оставшиеся сражались яростно. Отдельно, прижавшись, друг к другу спина к спине, бились против конников с саблями Рада и Бовботун.

-Нет! Только не они! Пощадите их! – крикнул Михай, на секунду обретя власть над телом. Но тут, его опять оттеснили и за него сказали.

-Гзайша, тут-кортут айдаж тайтакур, йоз жок кеми унмыд, - сказало Нечто в теле Михая и указало пальцем на Раду и Бовботуна. Степняки в ужасе оглянулись и отступили. Михай упал, и шатаясь, направился к ним.

-Нет, я не хочу их убивать, - запротестовал он в душе.

-А они и не умрут, если подчинишься мне, - заявило Нечто.

Михай пустил все на самотек. Рада направил саблю против него.

-Я не знаю, кто ты там, в теле Михая такой сидишь, но отпусти его, слышишь! Отпусти его!

-А то что? Убьешь меня, а заодно и своего друга?

-Что тебе надо?

-Сдайся. И ты, Бовботун, тоже сдайся.

Пластун покорно положил саблю на землю и преклонил колено.

-Что ты делаешь? – в ужасе спросил Рада.

-Доверься мне. Сделай также.

-Ни за что! – крикнул Буян и попытался пронзить себя. Но этого ему не удалось: рука встала на месте, как каменная и перестала двигаться. Михай дотронулся до сабли и она истлела. Затем, он положил руку на плечо Рады и тот упал на колени, зарыдав.

-Вяжите их, - приказало Нечто и обернулось к остальным степнякам.

На поле боя не было мертвых кочевников: только трупы казаков. Отдельно лежал Головешка. У него текла кровь из глаз, но умер он явно не от этого.

-Сердце не выдержало у бедняги, - смеясь, сказало Нечто.

Он ткнул ногой Головешку и два степняка дружно вылезли из седел. Они взяли труп и привязали его к одной из лошадей. Конь шарахнулся, но тем дело и ограничилось.

-Ну вот, - сказало Нечто. – Теперь тело твое, Михай.

Писаря сразу же пронзила невыносимая боль в суставах и в голове. Он не выдержал и потерял сознание.

Последней мыслью, пронесшейся в его мозгу, было:

-Что же теперь?

Провожатый

Громадная река Овалча несла свои воды далеко в море, опресняя окружную воду, но мало-помалу, соли становилось все больше и больше. Мната чуял: скоро, очень скоро - Златоград. Вот уже видны были северные пристани, где вставали на якорь корабли из пределов Белеви. Туда же направлялся и "Кречет", на котором ехала семья Первого Боярина. Рядом шли еще четыре корабля.

-Тятя, тятя - это Златоград? - услышал Мната детский голосок и обернулся.

Малолетний княжич дергал за рукав смотрящего на горизонт знатного пана. Тот повернулся к ребенку, улыбнулся, потрепал его по голове и сказал:

-Да, Станимысл, это - Златоград и скоро, ты там станешь очень-очень важным.

-Прямо как Владик?

-Ну, не совсем. Владислав все-таки станет Белым Царем.

-Я тоже хочу быть Белым Царем!

-Ну, тут уж извини. Ты станешь царем, только если умрет твой. Неужели ты хочешь смерти своего брата?

-Нет.

-Тогда, дам тебе совет: всегда думай о том, к чему могут привести твои слова.

Станимысл ушел ошарашенный. К пану подошел Мната.

-Не жестоко ли?

-Ребенок живет в этом мире, пан Войцех, а мир - место не слишком-то хорошее. А скоро, он погрузится с головой в мир дворцовых интриг. Причем до того, как поймет, что такое дворцовая интрига. Я бы отказался везти младших детей, но мой брат настоял. Хочет, чтобы не только его наследник видел Златоград. Это глупо - зачем собирать яйца в одну корзину? Но что поделать. Надеюсь, хотя бы княжество оставил в надежных руках.

-А кто наместник?

-Пан Каминский. Человек верный, надежный - все-таки я ему родич, пусть и через покойницу-жену, обереги ее душу Мониваш. С другой стороны, а кто еще позаботится о Нарис и... о детях моего брата, так как я? Знали бы вы, какая это мука - их всех везти! Я бы с удовольствием дошел по Червонной Дороге до границ Златоземья, а там нанял бы корабль до столицы. Но наследника и его мать укачивает, и из-за этого пришлось идти по дороге до самой Смурны. И в итоге мы потеряли много времени.

-Разве на Овалче такая большая качка?

-О-хо-хо, еще какая. Овалча же невероятно огромна. Не зря все ученые единогласно признают ее крупнейшей рекой известного мира.

-Тогда пожалуй, мне следует проведать княгиню и наследника?

-Сделайте милость. И скажите, что скоро прибудем в Златоград.

Мната поднялся в каюту княжеской семьи на корме корабля. Навстречу ему выбежали две девочки, игравшие в догонялки. Увидев Мнату, они остановились и поклонились ему. Пан Войцех сделал то же самое.

-Доброго дня, пани княгини. Веселитесь?

-Доброго дня, пан Войцех, - начала старшая, более рассудительная. - Веселимся. Мы же не делаем что-то плохое? Девочки моего возраста в Златограде кажется, не играют в догонялки, а читают книги, молятся подле огня и ищут мужей?

-Пани Томира, это касается только знатных девочек. А простые девочки все-таки в догонялки играют. Если конечно, у них остается время - по дому-то работать надо.

-Вот и хорошо, что мы родились княгинями! - бойко заявила младшая сестра Томиры. - Я вот возьму, и не буду играть в догонялки, а пойду к ксендзу и помолюсь вместе с ним.

После, девочка обернулась к Томире и показала ей язык.

-Пани Ванда, - с ласковой усмешкой обратился к проказнице Мната, - не пристало княгине показывать язык, пусть даже и своей сестре. Где ваши манеры?

-Успею еще обучиться манерам до прибытия в Златоград!

-В таком случае, времени у нас мало - мы совсем скоро туда прибудем.

-Как, уже? - спросила Ванда.

Две девочки дружно закричали "ура" и побежали к своему брату и дяде. Мната с улыбкой посмотрел им вслед. Они напомнили ему его дочь, которую он оставил у тетки, когда уезжал в Златоград. Он-то надеялся вернуться скоро, а не служить при Первом Боярине более десятка лет...

Он пошел к каюте и постучался. Слабый женский голос разрешил войти. Мната зашел. В темной комнате с низким потолком, на двух кушетках лежали бледные люди. Ближе к Мнате охал наследник Гремислава - его сын и надежда, Владислав, которого отец прочил в цари. Но ничего царственного сейчас он в нем не видел.

Нельзя было сказать это о его матери, княгине Нарис. Мната видел, что чувствует она себя хуже, чем сын, но тем не менее, она нашла силы не развалиться на кушетке, а поднять голову и сесть. Солнечный свет из окошка падал на ее волосы. Если у детей ее были лишь местами красные локоны, то сама Нарис могла похвастаться гордыми двухцветными зоранваровскими волосами: красные пряди сменяли огненно-рыжие. И даже в глазах ее, несмотря на морскую болезнь, сиял огонек.

Нарис изящно махнула рукой и сказала:

-Доброго вам дня, пан Войцех. Зачем соизволили прийти?

-Мы скоро прибудем в Златоград, пани княгиня.

-Вот как. Тогда, надо будет подготовиться. Ты слышал, Владик?

-Да, мама.

-Златоград кажется требует красоты, так, пан Войцех?

-Это так, пани княгиня. Но, она у вас уже есть.

-Льстите как бес, пан Войцех. Куда мне до той, кем я была пятнадцать лет назад? Скажите мне, пан Войцех, я потолстела?

Мната вздрогнул. Действительно, от ее стройного стана не осталось ничего. Талия исчезла, а сама княгиня стала пухлолицей и грузнее. Но разве он мог ей такое сказать прямо?

-Вы выглядите также неотразимо, как и тогда, пани княгиня.

-Пан Войцех, истина - лучшее благо. А вы мне тут врете, абсолютно по-бесоморовски. Годы и роды не слишком хорошо влияют на фигуру. А теперь идите, мне надо подготовиться к встрече с мужем и городом.

Мната оставил их и пошел к корабельному носу. Там уже стоял ксендз - так нижевцы называли ирбада - который о чем-то говорил с одним из Белых Дружинников и капитаном корабля. Увидев Мнату, дружинник и капитан отошли от ксендза, и капитан доложил:

-Скоро подойдем к гаваням. Корабль уже подготовили. Ветер нам благоприятствует, так что задержек не будет. Когда я смогу получить обещанную награду?

-По приезду пойдем в Кремль, так что можете пойти с нами. Там сходите в казначейство и потребуете денег от имени Первого Боярина. А если будут задерживать - пригрозите гневом Всегляда.

Капитан поблагодарил и отошел. Дружинник остался стоять.

-Господин Войцех, мои люди тоже ждут платы за услугу дому Светлейшего.

Это напомнило Мнате очень неприятную с тысяцкими и не менее неприятным ее решением. Первый Боярин вызвал его и двоих его подчиненных к себе.

-Ясновельможные паны тысяцкие, - обратился он к Каюну и Арамасу, - мне тут стало известно, что вы целенаправленно не хотите мне помогать?

-Вы не так поняли, - заискивающе начал говорить Арамас, - когда Белую Дружину просят о какой-либо внеплановой работе, ее... м-м... награждают дополнительным жалованием.

-Интересная традиция. Я согласен ее поддержать.

-Нам дадут столько, сколько мы затребовали? - резко спросил Каюн.

--Дружинникам - да. Вы получите столько же, только в двойном размере.

-Как? Нам по два золотника каждому? Этого мало! Мы - златоградское боярство. Вы же хотите протащить сына в цари?

-Он станет царем. И я не собираюсь вас отстранять или унижать. Но закон есть закон. Пан Арамас, сколько денег вы просадили на кутеже и сколько еще должны?

-Ч... что?

-Пан Арамас, ну я же знаю. Молодость требует разгула и тому подобное. Я не осуждаю. Но согласитесь, положение ваше не такое, чтобы требовать от меня чего-либо. Вы можете согласиться на два золотника...

-Я согласен! - выпалил Марсан.

-Вот и чудно. Теперь вы, пан Каюн. Вы остались в одиночестве. Мне называть ваши прегрешения, или вы согласитесь на два золотника?

Ставр склонил голову.

-Соглашусь, - пробубнил он.

-Вот и чудно. Все свободны, паны тысяцкие. И слушайтесь того, кто над вами, иначе грядут разброд и шатание.

Мната вспомнил испуганные глаза Арамаса и яростные - Каюна...

-Так что же? - вывел из раздумий Мнату дружинник.

-Вы получите в конце месяца двойное жалование.

Дружинник радостно улыбнулся, отвесил поклон и ушел. Мната стал смотреть на приближающийся Златоград.

В порту жизнь била ключом. Множество зевак столпилось у причалов. Место под пять кораблей уже расчистили. Все ожидали семью Первого Боярина.

Наконец, корабли вплотную подошли к причалам. Отряд Белой Дружины уже разгонял зевак, чтобы освободить место для вещей, которые привезла Нарис с семьей.

Внезапно, воздух разразился звуком тонкого медного рога. На белоснежном коне, в белых и пурпурных с позолотой одеждах, в сопровождении пешей охраны, ехал Первый Боярин. Зеваки, до этого шумевшие, смолкли. Установилась кристальная тишина.

Первый Боярин осадил коня в нескольких шагах от сходень. Когда Мната сошел на берег, Всегляд поманил его пальцем и тот покорно подошел.

-Все в порядке, пан Войцех? – спросил Гремислав с легким напряжением.

-Да, Светлейший. Все живы и здоровы, хотя дорога их утомила.

-Вот как? Ну, Нарис помнится, укачивало всегда. Владика тоже. Ладно, пустое. Пусть выходят.

Первым на берег сошел брат Гремислава. Ему подвели лошадь и он сел на нее, а затем подъехал к Первому Боярину и посмотрел ему прямо в глаза. Так они стояли некоторое время. Наконец, брат улыбнулся. Улыбнулся следом и Первый Боярин. И вот, братья уже смеялись и обнимались.

-Ну сколько лет, сколько зим, Боша!

-Осунулся ты, Грима, осунулся!

-Кого годы щадят? А ты сам, небось, требовал от знаменоносцев называть себя «Болеслав, князь нижевский». А? Требовал? – продолжая смеяться Гремислав.

-А положим, требовал, - ответил ему не без юмора Болеслав.

-Ай, ну тебя.

Опираясь на Владислава, Нарис также спустилась на сушу. Гремислав спешился и подошел к ним.

-Намучились? – спросил Всегляд.

-Самое главное, что добрались. Владик вот… - кивнула Нарис на сына.

Сам наследник выпрямился, подбоченился.

-Отец, мы готовы ехать.

Гремислав окинул сына оценивающим взглядом и удовлетворенно кивнул. Затем, он обернулся к толпе.

-Люди Златограда! Ныне наступает великий день! С вами – ваш будущий царь, с вами – дочь великого Хоздроя! Радуйтесь!

И толпа взорвалась от приветствий. Мужчины кидали шапки вверх, женщины махали платками. Гремислав кивнул сыну и тот вышел, поклоняясь народу. Тот восторженно взревел.

Затем, Первый Боярин повелел подать жене и сыну лошадей и сам сел на своего коня. Младшим детям подготовили специальный возок. Слуга Нарис поднес Мнате знамя.

-Это знамя Дроговицких, - сказал Гремислав. – Доверяю тебе нести его, пан Войцех.

Мната развернул знамя. На нем был символ Дроговицких – орел, пожирающий змею. Сделанное из шелка и расшитое драгоценными камнями, оно блестело на солнце.

Процессия начала движение. Ее возглавлял Гремислав, по правую руку которого ехал Владислав. За ними следовали Болеслав и Нарис. Потом ехали все остальные: дети, слуги, телеги с грузом. Белая Дружина шла по бокам, оттесняя толпу.

Мната следовал сразу за женой и братом Гремислава. Они что-то очень возбужденно обсуждали, но Глава Дружины их не слышал. Он ушел в себя.

-Теперь-то все поменяется. Абсолютно все, - невесело подумал Войцех, вспоминая Ашен и Самага. Вспомнилась ему и его дочь, далеко-далеко на севере. Интересно, как она там сейчас?

В Кремль въезжали уже под вечер. Солнце клонилось к западу, окрашивая все в алый. Когда врата захлопнулись, Гремислав обернулся к Мнате.

-На тебе, пан Войцех, размещение гостей. Я проведу семью в новые покои, а в мои старые поселишь Болеслава. Знамя отдай ему. Слуг и всех прочих рассели по списку. Он у Ейкова, а Ейков ожидает у старых покоев. Еще сегодня будет пиршественный ужин в тесном кругу семьи – на тебе охрана. Понял?

Мната кивнул. Процессия разделилась: Гремислав с семьей отправился в одну сторону, а Болеслав и Мната – в другую. Слуги пока остались ждать.

Ейков ждал, сидя на пороге со списком. Завидев Мнату и Болеслава, он встал и поклонился, передав лист Мнате.

-Отдыхайте, пан Дроговицкий. Еще встретимся, - сказал Болеславу на прощание Мната.

-Спасибо, пан Войцех.

Болеслав и Ейков ушли. Мната глянул на список, но не смог сосредоточиться – буквы плыли перед глазами. Какое-то нехорошее предчувствие заставило его сердце ныть.

-Да поможет мне Мониваш, - вздохнул Мната.

Слуга

Влас разливал вино по чашам всем сидящим. Чаша Первого Боярина была наполнена первой, так как он был хозяином дома. Затем, вино оказалось в чашах Нарис, Болеслава и Владислава.

-Тятя, тятя, а мне вино? - спросил Станимысл.

-А ты слишком мал, - отрезал Гремислав. - Вырастешь таким же большим, как твой брат - вот и получишь свою чашу.

Влас собрался уходить, но Первый Боярин его остановил.

-Не уходи. Ты еще не всем налил вино. Мы ждем одного гостя, - сказал он и указал куда-то в угол, недалеко от входа.

Обернувшись, Лунов увидел, что в самом дальнем конце стола была чаша, но не золотая, как у Дроговицких, а бронзовая. Никаких узоров на ней не было и даже на вид она была меньше по объему.

-А кто этот гость?

-Скорее гостья. Увидишь, - улыбнулся Гремислав.

-Разве у нас не семейный ужин? - спросила Нарис. - Кого ты пригласил?

-Кое кого. Полагаю, она тебе не чужой человек.

Нарис занервничала.

-Так ты позвал ее! Эту...

В трапезный зал вошел слуга.

-Княгиня Ашен прибыла! - сказал он.

-Не пускайте ее, не пускайте! - закричала Нарис.

Гремислав на это не обратил внимания. Он лишь взмахнул рукой и сказал, полуулыбаясь:

-Пусть войдет.

Слуга поклонился и ушел. Гремислав же повернулся к Власу.

-Пан Лунов, не нальете нашей бедной родственнице чуть-чуть напитка из винограда?

Влас нервно кивнул и сделал то, что от него просили.

В комнату медленно вошла Ашен. А рядом с ней шла Нана. Влас взглянул на свою дочь, а та на него. Лунову стало и хорошо, и страшно. Хорошо - потому что дочь была рядом. Но он чуял, что сейчас что-то будет и участие дочери в этом он считал отвратительным и неправильным.

Ашен же медленно вышла вперед и молча встала.

-По традиции, вы, княгиня, должна сказать мне здравствуйте. Да и не только мне, но и всей моей семье. Вот мои дети - обратите внимание на Владислава. Красавец, не правда ли?

Ашен все еще молчала.

-Или вот мой брат, тоже человек вполне себе, - продолжил Гремислав. - Но самое главное - почему вы не приветствуете свою сестру? Или вы ненавидите своих родичей?

-Я полагаю, - вмешалась Нарис, - что девочка просто обомлела от красоты и страха. Здравствуй, Ашен. Вижу, ты выросла. Как ты там жила на Жемчужном берегу? Богатый край! А ты такая бедненькая. Ну ничего, найдем тебе кого-нибудь из вдовцов или разорившихся дворян. Они согласятся женится на такой, как ты... наверное.

-Здравствуй, моя дражайшая сестрица! Увы да, жила бедненько. Потому и не так дородна, как ты. А что до мужа - найду себе еще человека. Который, например, умеет любить, бывает честен и, скажем, никого не убивал.

Нарис вспыхнула так, что ее лицо стало красным под стать волосам. Даже Гремислав закашлялся, но нашелся, что ответить, даже негромко рассмеявшись:

-Как же я люблю дворцовые манеры вкупе с остроумием. Вы, княгиня, похоже его еще не растеряли. Возможно, оно вам еще пригодится.

Сказав это, Гремислав обернулся к Власу.

-Пан Лунов, проведите гостью к ее месту. И позаботьтесь о вине. Я слышал, оно иногда хорошо врачует печаль и последствия неосторожно сказанных слов. Хотя, в основном, последнее оно лишь усугубляет. Полагаю, что наш чернолесский князь, пан Баранович, соврать, хе-хе, не даст.

Влас увидел, как Ашен почему-то вздрогнула, а затем, не дождавшись сопровождения, пошла к своему месту и уселась. Подле нее встала Нана и кивнула отцу, показывая, что все с ней в порядке и беспокоится не о чем. Влас вздохнул с небольшим облегчением.

Дождавшись, пока кубок Ашен наполнится, Гремислав встал.

-За единую семью! - сказал он и пригубил свою чашу. То же сделали все, кроме Ашен.

-Тетушка не ценит наш напиток из винограда и считает его достойным каких-нибудь нечистых тварей? - спросил язвительно Владислав, который тут же попросил наполнить его чашу. Про себя, Влас отметил, что наследнику лучше не пить - даже после первой чаши он выглядел захмелевшим.

-Нет, мальчик мой, - вздохнула Ашен, не поднимая глаз, - я боюсь, что отсюда я живой не выйду. Ведь меня наверняка могут отравить.

Нарис поперхнулась, и Болеслав похлопал ее по спине.

-Моя дорогая, - спросил Болеслав без тени враждебности, скорее из любопытства, - это вы всегда такой резкой были? Или ныряльщики за жемчугом научили? Этим все равно терять нечего.

-Им терять нечего. И мне тоже! - заявила Ашен.

-Княгиня, будьте осторожны в своих речах, - усмехнулся Гремислав и поставил со стуком чашу на стол. - Вам еще есть что терять. И таких вещей много.

Влас чувствовал себя здесь лишним. Господа ссорятся, а он то что тут забыл? Всего лишь слуга, а не царедворец. Забрать бы Нану и убежать отсюда после всего этого...

Еще он не понимал, зачем Гремислав позвал Ашен. Хотел ее унизить? Но разве нельзя этого было сделать по-другому? Все это выглядело так глупо.

Из размышлений его вывел окрик Владислава, требовавшего себе еще вина. Пил он много, и с каждым разом становился все разнузданнее. А сейчас он и вовсе спросил у Ашен:

-Тетушка, а вам не кажется, что для той, кто живет по милости моего отца вы слишком горды?

-Нет, мальчик мой. Гордецом я тут скорее могу назвать тебя.

Нарис вскипела.

-Как ты назвала моего сына, мелкая дрянь?

Гремислав, которому все это меньше и меньше нравилось, одернул жену, но тут Ашен ответила:

-Гордецом. А тебя я назову крупной дрянью, - ответила Ашен, пытаясь издевательски растянуть бока платья.

Нарис не выдержала. Она ударила кулаком по столу с такой силой, что ближайшие к ней тарелки подпрыгнули. Болеслав закрыл лицо руками, и даже сам Первый Боярин скривился от душевной боли.

-Ты! - дрожа от ярости кричала Нарис. - Нищенка, ты смеешь меня в чем-то попрекать? Ты, мерзкая тварь, живущая на дворцовых подачках, пытаешься возвыситься надо мной? Твоя мать была хайковийской шлюхой, которую взяли лишь из жалости и свой позор она скрыла на Жемчужном берегу, отдаваясь вонючим рыбакам! А моя - дочь элликийского царя!

-Моя мать была дочерью князя и известна своей скромностью и добродетелью. А что до того, чью мать считать шлюхой - разве Элликия не известна, как развратная страна? Но впрочем, что с того - отец ведь у нас один, царь Хоздрой.

-Да как ты смеешь! Ты выросла в захолустье и жрала из одного корыта со свиньями и пьяными рыбаками! Я, я над тобой хозяйка! Мои дети будут править, а ты издохнешь, как подколодная змея, по моему повелению!

-Нарис! - возвысил голос Гремислав. Та опомнилась, но сказано было уже достаточно. Влас, слыша все это, чуть не зарыдал.

А Ашен медленно встала. Лицо ее был белым и не выражало ничего. Она медленно, чеканя каждое слово, ответила:

-Спасибо, сестра, что так увлечена моей судьбой. Да и всем вам спасибо.

Ашен подняла кубок и впервые отпила глоток, а затем и осушила его, после чего сказала:

-Вы пригласили меня ради унижений. Я унижена. Довольны?

И затем, она села. Установилась кристальнейшая тишина. Нарушил ее только Владислав.

Юноша, до этого с усмешкой наблюдавший за перебранкой, внезапно встал и шатаясь, подошел к Ашен.

-Тетушка, скажите мне, я царь?

-Даже не близко.

-Почему? Видите мое огненное чело?

-Вижу. Да только кроме пряди красно-рыжих волос у тебя нет ничего царского.

-Ах так! Я повелеваю! Повелеваю! Девка! - обратился он к Нане. - Подай мне вина!

-Господин, я служанка княгини, а не вашей семьи, - робко и тихо ответила Нана.

-Вот как! Голубка, почему ты так тиха? Мне нравятся тихие. Неужели боишься? Не бойся, я не кусаюсь.

Владислав клацнул зубами у ее уха и засмеявшись, сказал:

-Ну почти.

Нана попыталась отступить, но Владислав схватил ее за талию и притянул к себе. Второй рукой он провел по ее бедру и крепко схватил ее за ягодицу.

-Какая приятная округлость. Ты знаешь, потрогать тут есть что. Не то, что у некоторых царевен. Согреешь мне постельку?

Влас, стоявший у стены, онемел. Кровь прилила к лицу, кулаки сжались. Он хотел подбежать с криком, наброситься и ударить его - ударить так, чтобы раз и навсегда вышибить из него душу. Но сделать этого он не мог - ноги точно приросли к месту и он не мог ими пошевельнуть. Это все же творил наследник Всегляда, его сын.

Нана тяжело и нервно всхлипнула. Она попыталась вырваться, но Владислав сжал ее еще крепче и улыбнулся как хищник, а рука его скользила все ниже и ниже, к самому сокровенному.

Ашен не выдержала и встала, сказав:

-Отпусти ее.

-А то что, тетушка? - с нахальной ухмылочкой спросил Владислав. - Дашь пощечину? Или встанешь на колени и будешь облизывать с мольбами мои ноги?

-Отпусти.

Владислав лишь звонко рассмеялся и повел ее к отцу. Нана заплакала. Заплакал и сам Влас.

-Отец, - обратился к Гремиславу его сын, - скажи нашей бедной и несчастной высокодуховной родственнице о том, что даже ее слуги - в нашем распоряжении! Ведь так?

Гремислав ничего не ответил. Он лишь молча встал, подошел к сыну и в полной тишине отвесил ему пощечину.

Владислав покачнулся и застонал, выпустив Нану. Та через весь зал кинулась к отцу и прижалась к нему, разрыдавшись.

-За что? - громко спросил Владислав, ухватившись за щеку.

-Это позор, сын мой. Ты знаешь что-нибудь о Самаге?

-Да.

-Ну так знай, что даже он не вел себя так, как ты. Ты опозорил меня и свою семью перед гостями, перед слугами.

Тут, он склонился перед сыном (Владислав упал на колени от пощечины) и тихо, но леденящим голосом попросил:

-Владик, посмотри мне в глаза.

Тот так и сделал, и в ту же секунду, с диким криком, отвернулся. Он отходил к стене, пока его Гремислав шел следом. Наконец, отступать наследнику стало некуда. Он сжался у стены. Гремислав не стал подходить к нему достаточно близко.

-Сын мой, кто ты?

-Наследник Зоранваров и Дроговицких, я...

-Ты наследник. Наследник, а не пьяница из подворотни.

-Но ведь она же всего лишь...

-Не всего лишь. Видишь, к кому она прижалась? Это дочь пана Лунова. Этот человек служит нам верой и правдой. А ты же его оскорбил, совращая его дочь.

Гремислав повернулся к Власу.

-Прошу простить моего сына за гнусное поведение, пан Лунов. Этого более не повторится. Ты слышал меня Владик? Что я сказал?

-Этого... больше не повторится.

-Гремислав! - гневно позвала его Нарис.

-Молчать, женщина! - рявкнул Гремислав. - Кого я воспитал! Посмотри на своего брата! Какой пример ты подаешь ему, гнусное животное!

Владислав, злобно сверкая глазами, опустил голову и ничего не ответил.

-Сел на место, - приказал ему отец. Тот так и поступил.

Затем, Гремислав сел на свой стул и обернулся к Ашен.

-Княгиня, вы видели слишком много того, чего видеть не надо. Ступайте прочь. Дочь пусть пока побудет с отцом.

Ашен, полуулыбаясь, издевательски поклонилась ему и ушла. Первый Боярин поднял кубок и произнес:

-За порядок.

Тост никто не поддержал. Все сидели и молчали. Наконец, Болеслав, до того молчаливо за всем наблюдавший, не выдержал и сказал:

-Да брат, порядок ты всегда умел наводить. Иногда, даже слишком хорошо. Он перевел взгляд на Нарис, и во взгляде этом Влас заметил что-то, чего он так и не понял - то ли сочуствие, то ли еще что-то.

Гремислав повернулся к брату и злобно взглянул ему в глаза. Болеслав резко отвернулся в сторону.

Ванда неловко тронула мать и спросила:

-Мама, почему все такие злые? Что происходит?

-Отстань, - нехотя ответила дочери Нарис.

Гремислав же вновь повернулся к Власу, у которого на плече по-прежнему плакала Нана.

-Пан Лунов, выйдемте. Вместе с дочерью.

Они немедленно вышли из комнаты. Гремислав снял кольцо со своего пальца.

-То, что случилось, унижает и оскорбляет меня не меньше вашего. Вы же наверняка хотели ударить моего сына.

Влас хмыкнул.

-И правильно бы сделали. А в качестве виры - примите из моих рук это кольцо. И идите отдохните. Сегодня, вы освобождены от работы. Ейков позаботится.

Внутри Лунова все кипело - это было лишь жалкой уступкой, даже подкупом. Но отказаться он не мог. Влас взял кольцо, благодарно кивнул и вышел с дочерью из дома Гремислава. На пороге уже стояла Ашен. Она смотрела на отца и дочь устало.

-Вы видели столько же, сколько видела я. Не отчаивайтесь. Если вам нужна помощь - вы знаете, где меня найти. Постараюсь сделать то, что в моих силах. Вы не против, если Нана пойдет со мной? Ей нужна моя поддержка, я чую.

Влас согласно кивнул головой.

-Тогда прощайте, господин Лунов.

Ашен пошла. Нана, поцеловав отца, сказала:

-Я скоро вернусь. Так надо, - и последовала за ней.

Влас вздохнул и принялся гулять по саду.

Был поздний вечер и небо давно уже было черным. Звезды мерцали в вышине и бело-синий месяц рассекал своими лучами тьму.

Влас был очень хмур. Он чувствовал себя раздавленным и опустошенным. Безопасность его дочери и всех его близких была под вопросом. Он же был маленьким человеком - что он делает в Кремле? Почему его вплетают во все эти интриги? За что?

Тут, он услышал, как его окликают и обернулся.

За спиной стояли двое. Лиц их не было видно, а тела свои они прикрыли плащами.

-Кто вы? - спросил Влас.

-Мы от князя.

-Какого князя?

-А много ли в Кремле живет князей, господин Лунов?

Начало разговора Власу уже не понравилось. Да и последняя реплика ясности не внесла - их тут было несколько: сам Гремислав, который был нижевским князем, Барним, правитель Слензани, живший в Кремле уже более года на деньги, которые он получал от залога своего имущества и кредиты. Наконец, был еще Самаг. Да и, если на то пошло, худинана тоже очень часто называли князем. А от кого из них четырех были эти люди?

-Скажите мне, - спросил Влас, - а если я вам не подчинюсь - вы меня убъете?

-Нет. Только свяжем вас и отнесем, куда надо.

-Выбор невелик. Тогда я с вами, - горько вздохнул Влас.

Хмурый человек

Свеча скорее коптила, чем светила, но даже так света было достаточно. Самаг сидел и ждал, пока к нему приведут того, кого он так ожидал. Голова подбаливала после очередного пьяного вечера, но не настолько, как несколькими часами ранее. Князь нервно постукивал костяшками пальцев по столешнице.

Тут, в комнату без стука вошел Авишка.

-Говори, - потребовал Самаг.

-Мы его привели. Дошли окольными путями, и вот он здесь

-Чудесно. Пусть войдет.

Самаг насупился и взял пустую чашу - все это он делал исключительно ради эффекта. Он даже как-то сгорбился и про себя, Самаг отметил, что стал похожим на медведя - таким же хмурым, грузным и неповоротливым.

В комнату ввели человека. Частично седой, в зеленом кафтане, он держал в руках войлочную шапку. Он смотрел куда-то вниз, точно пытаясь не споткнуться и периодически почесывал бороду.

-Итак, вы пришли. Доброго вам дня, да осветит Мониваш ваш путь.

-Значит это вы - тот князь. Зачем вы меня привели к себе? Мне сейчас совсем не до вас.

-Господин Лунов, это сделано не просто так. У меня с вами есть о чем переговорить. Выслушаете?

-Конечно. Хотя, признаться честно, я ожидал увидеть вас пьяным.

-А сегодня я взял и протрезвел. У меня нету времени на хмель. Садитесь господин Лунов, не стойте на пороге. Авишка, принеси человеку что-нибудь, на что можно сесть.

Авишка принес откуда-то трехногую табуретку и Влас сел на нее.

-Начну с малого, - сказал Самаг. - Расскажите мне о господине Войцехе.

-Ну, что тут можно о нем сказать? Вы и сами его видели, господин Баранович...

-Зоранвар. Я - Зоранвар.

-Но...

-Называйте меня Зоранваром.

-Ладно. Вы и сами его видели, князь. Добрейший человек из всех, кого я только видел. Вот только он грустен...

-Почему же? - перебил Самаг.

-Это вы сами поймете, когда я расскажу вам о его жизни.

Влас вздохнул и начал рассказ.

-Родился он в Хайковии, в ее северо-восточной части, причем не так уж и далеко от границы с вашими владениями, князь. Не сказать, чтобы род был беден или богат - род как род. Отец посватал его к одной соседней дворянке. Любить он ее не любил, а все же волю отца исполнил и на ней женился, но уже гораздо после. Отец-то умер, когда Мната был весьма юн. Он оставил дом и пошел странствовать, чтобы найти, где добыть денег - деньги, князь, нужны всегда.

Там его заприметил Моймир, тогда еще лишь наследник своего отца. Он оценил его воинские качества и оставил его при себе. Он тогда совсем юным был.

Тут как раз грянула чума. Людей стало не хватать. И Войцеха допустили к управлению, хотя ему не было еще и двадцати. И показал он себя очень талантливым. После этого, его поставили во главе войск Моймира, который тогда стал князем.

Прошел срок - вроде порядка десяти лет - и он решил исполнить волю отца. Он ушел со службы, женился. Да только она его не любила и вышла лишь ради его положения и богатств. Но Мната - человек строгий и жене не давал разбазаривать семейные деньги. Тогда, она родила ему дочь и сбежала с другим, ограбив его.

Мната отдал дочь на попечение, так как считал себя недостойным воспитать собственного ребенка и поклялся обеспечить ее всем. Сам он вернулся без гроша за душой к Моймиру. Жену же сколько искали - так и не нашли.

При Моймире места не нашлось, и тогда, князь написал письмо и отправил его в Златоград. Там я его и встретил - он снял у меня комнату. Снял в долг и пошел с письмом в Белую Дружину. Там его приняли, а вскоре, толкового человека заприметил и Гремислав, тогда еще Первым Боярином не бывший. Совпало все это с сумасшествием Хоздроя - тремя годами ужаса, когда неизвестно что творилось в стране.

Наконец, в 512 году, когда Хоздрой умер, и эти три года закончилось, Гремислав начал ему помогать и так, протащил его на должность десятского. Когда же отец Гремислава, князь Станислав, умер в чине Первого Боярина в 518 году и Гремислав унаследовал все, то сделал его сначала сотским, а потом - и тысяцким. Он поклялся ему служить, но это было (да и сейчас ничего не изменилось) ему не по сердцу и он всегда от этого мучился. Он всегда хочет помочь другому. Такой вот он человек.

Самаг выслушал все молча, только выстукивая костяшками пальцев по столу мотив песни "Спит богатырь у хладного камня".

-Так вы, господин Лунов, - спросил Самаг, - говорите, что он добр. Почему же тогда он за Всегляда?

- Иного выхода у него нет, князь. Но даже так...

-Он помогает тем, кому может. Знаю, я в их числе. Но скажите мне вот что: способен ли он низвергнуть Гремислава?

-Низвергнуть... он не заговорщик. Слишком плохо у него это получается из-за честности. Он дал клятву и преступить ее он не сможет.

-А если Всегляд доведет его до ручки?

-Тогда он уйдет. Или же - не помешает никому совершить то, что должно.

-Значит не помешает... Передайте ему тогда, чтобы в урочный час он был на правильной стороне. Но это еще не все. Войцех не сможет помочь - а вы?

Крутящий в руках шапку Влас замер и удивленно посмотрел на Самага.

-Вы меня спрашиваете?

-А кого я еще могу спросить?

-Вы серьезно считаете, что я способен?

-Допустим.

-Нет, это невозможно. Мната - не заговорщик. И я тоже. Я не сумею скрыть заговора, если на меня надавят. А на меня надавят - не зря Всегляда так называют. И потом, мне есть, что терять - у меня еще есть семья.

Самагу стало смешно.

-Семья... знаете, у меня когда-то тоже была семья. Скоро будет уже тридцатый год, как я ее потерял. Чума, жестокая и бессердечная.

-Я вас понимаю, князь. Когда-то у меня был сын...

-И как он умер?

-Жемчужный Берег.

Самаг хмыкнул. Жемчужный Берег был странным местом. Там находились самые богатые во всем Златоземье владения аристократов. А еще, сюда ссылали людей, которые впредь были обречены нырять за жемчугом, пока они не тонули или не заболевали местными лихорадками, умирая в глубочайшей нищете. И эти два мира спокойно уживались и сосуществовали.

-Господин Лунов, - доверительно попросил Самаг, - если Гремислава вы уничтожить не сможете, то сможете ли следить за ним?

-Следить?

-Да. Вы же сильно с ним связаны?

Самаг увидел, что Власу решать это было трудно. Наконец, он произнес:

-Да. Да, я смогу. Но не просите красть его переписку или специально стоять за дверью и подслушивать.

Самаг улыбнулся. Хоть что-то он смог. Значит, для него еще не все потеряно.

-Ну, спасибо вам, господин Лунов. И напоследок, еще хочу спросить: ваша дочь - она служанка Ашен?

-Все так. А вам зачем? - спросил Влас с каким-то отторжением и даже страхом.

-Значит, в ее дом вы имеете полное право зайти... Авишка, принеси платок!

Авишка внес то, что просили.

-Господин Лунов, передайте княгине этот платок. И передайте, что князь Самаг очень раскаивается и не знает, как искупить свою вину перед ней.

-Это ее?

-Все так. Передадите?

-Да, князь. Но я не ручаюсь, не могу ручаться что она его примет.

-Тут уже ее дело, а не ваше. Что решит ее душа не зависит от нас и неведомо нам. Если не примет... заберите себе. Можете потом отдать дочери, жене или даже продать на рынке или подарить кому-то мне незнакомому. Это конечно мелочно - но куда его тогда денешь?

Самаг тяжело вздохнул.

-Ну, большего мне и не надо. Спасибо вам, господин Лунов. Да осветит Мониваш ваш путь. Авишка проводит.

-Есть еще одна вещь, князь, - склонившись к уху Самага прошептал Влас. - Я не знаю, рассказал ли вам господин Войцех об этом, потому что я слышал об этом от него...

-Что он сказал? - спросил Самаг.

-В вашем доме у Всегляда есть человек, - также шепотом ответил Влас. - И он знает о вас многое. В том числе и то, что, как ему кажется, произошло между вами и Ашен.

Самаг обомлел. Кто-то из близких ему людей вероломно предал его. Значит, все это время... Нет, этого не могло быть. А если это правда?

-Что Всегляд знает?

-Вы назначили встречу Ашен у озера. Там, с ней поругались настолько сильно, что она в страхе и горечи бежала.

Самаг вздохнул. Это знали лишь два человека, кроме него самого - Воронов и Авишка. Кто-то из них был предателем. Самагу стало холодно и он поежился.

-А имя вам, господин Лунов, неизвестно?

Влас отрицательно покачал головой.

-Плохо, - ответил на это князь. - И все же, я бесконечно благодарен. Ступайте.

Влас откланялся, и Авишка проводил его. Самаг лихорадочно закрыл дверь на замок. Значит, за ним следят. И следить могут только два человека. Однако кто из них - он даже не знал.

Схватившись за голову, он сел. Ему предстояло понять, кто же был его врагом. Он долго сидел неподвижно, всматриваясь в свечу. Наконец, она догорела и в потемках, озаренный лишь лунным светом, он нащупал другую свечу, зажег ее и поставил перед собой.

Он оценивал, кто мог стать предателем. С одной стороны, это мог сделать Воронов. Его род был вторым по могуществу во всем Чернолесьем, а сам Зотар вел все дела Самага, пока он был пьян. Но ведь он был такой тихий, услужливый, вечно дрожал. А может, он потому и предал, что устал дрожать?

С другой стороны - Авишка. Он конечно был грубоват и трепал языком, но ведь не мог же он со злости его предать? Конечно не со злости. А значит, если это он, то Авишка не относится к этому серьезно. Может, он так же как Влас следит, но не действует сам.

Самаг вздрогнул: а почему Авишка не постучался и не спросил князя, как он? Самаг резко открыл дверь. Авишки не было нигде.

Внутри Самага все вскипело. Неужели? И ведь он был в комнате, когда Влас нашептал ему!

Самаг закричал. Ему хотелось убить всех, кого он встретит на пути и бежать, бежать, бежать...

-Княже, чего это с вами? - спросил вдруг знакомый голос.

Самаг обернулся. В соседней комнате, Авишка испуганно держал чашу, полную вина. Князь немедленно подошел к слуге.

-Запасы мои тратишь, бездельник! Отдал чашу!

Авишка заколебался, но чашу не отдал.

-Отдай чашу!

Авишка послушался. Самаг прихлебнул и тут же выплюнул, а оставшееся вино он вылил на пол и кинул со всей дури чашу, которую неистово начал топтать ногами. Отойдя, он присел. Успокоившись, он сказал Авишке:

-Меня не будить и не беспокоить. Воронову тоже передай. Где он там?

-Спит, княже.

-Пусть спит. И будешь глызгать мое вино - оторву голову. Понял?

Авишка испуганно кивнул головой. Самаг со всей дури хлопнул своей дверью, закрыл ее на замок. Постояв у кровати и тяжело дыша, князь понял, что силы покидают его и лег спать. Решение он пока был принять не готов.

-Утром дела решаются лучше, - подумал Самаг перед тем, как погрузиться в сон.

Пленник

Чтобы завершить свой обряд, шаман взял жеребенка и перерезал ему горло. Кровь закапала в чашу из черепа. Шаман завыл по-волчьи и волколаки ответили ему.

На все это Михай не мог смотреть без ужаса. Дикий обряд гадания продолжался уже несколько часов. И все же он находил силы смотреть. Рада уже давно скорчился в дальнем конце юрты, отчаянно пытаясь заснуть. Но из-за постоянных воплей у него это не получалось.

Один Бовботун был спокоен и холоден. Он был единственным из всей троицы, кто спал как младенец. Он даже улыбался - видимо, ему снился хороший сон. Увидевший мельком улыбку Рада разозлился и растолкал спящего пластуна со словами:

-Вставай, увалень!

-Ну вот зачем? - спросил сонный Бовботун.

-Мы в степняцком плену! Ты знаешь, что с нами поганые могут сделать?

-Знаю. А Михай нам на что? Если спас тогда, то спасет и еще раз.

Писарь, слушавший весь этот диалог, встал и обернувшись к товарищам, ответил Бовботуну:

-А если не спасу? Откуда я знаю, что у них на уме? Общаются они с нами редко, с тех пор как нас пленили под Ралькой. Мы не знаем, ни где мы, ни куда нас везут, ни зачем им это все. Мы даже не знаем, какая из орд это делает.

-Ну, что до вида погани, - перебил Рада, - то они ближние. Но какие-то неведомые.

-Почему?

-Видел их коней?

Михай кивнул.

-А клеймо на них видел?

-Да. В виде трезубца.

-Ни у одной из орд нет такого.

Тут, в юрту вбежал шаман и начал неистово кричать.

-Да уж, Рада, спасибо, что растолкал, - усмехнулся Бовботун, - разбудил бы тогда не ты, а этот ревун.

У шамана же тем временем потекла пена изо рта и он начал биться в конвульсиях.

-Это еще что с ним? - испуганно спросил Бовботун.

-Черная немочь. Внезапно охватывает человека и заставляет так вот себя вести - лежать дрожа и истекать пеной. Там как-то помочь нужно, но я не знаю, как.

Между тем, шамана внезапно выгнуло. Он встал на руки и на ноги, спиной вниз и так на четвереньках выбежал из юрты.

-Да что за бисовщина тут творится? - изумленно и полушепотом спросил Рада.

Никто - ни Бовботун, ни Михай ему не ответил. Михай явно понимал, что ответить на этот вопрос он не сможет. Да и Бовботун скорее всего тоже.

Все, что было после первого появления Нечто казалось ему диким и странным. Сначала эти убийства, которых он не хотел, потом - это испытание, затем - неудавшаяся казнь. А сейчас их и вовсе увезли куда-то далеко в степь. Он не знал, где они - лишь что они на расстоянии недели пути от Ральки. На юге розовели громады гор - Пурпурные горы, названные так за их цвет.

Между тем, за пределами стен юрты начали кричать. Кто-то на гортанном языке степняков запел песню и ее тут же подхватили. Зазвучали варганы и бубны. Текст был незамысловатый и все время по кругу повторялись одни и те слова: "ядж зуглург агзаг ылдыр ышуг, ылдыр зумхуг акмат гыдуг". Пели их так, что Михаю стало не по себе. Он тревожно поглядел на Бовботуна, который остался совершенно спокоен:

-И как ты не боишься? - спросил Михай.

-А чего бояться? Погань? Боишься песенки?

-Не по себе от нее. А о чем они поют?

-"Льется на землю красная кровь, выпьем теплой вражеской крови". Так переводится их песня. Они у них все такие.

-А чего ты так спокоен?

-А как иначе? Поганые нас не тронут из-за тебя. Тебя не тронут - ты для них бог. И сбежать сможем, если надо...

-Как?

-По горам. Добежим до Пурпурных, а там пойдем на запад. Так к Вольнице выйдем. Но надо ли оно нам?

Михай усмехнулся. Да, насчет этого он не подумал. Ведь действительно, можно было дойти до гор и идти вдоль них - так они в любом случае подойдут к казачьим пределам, так как горы идут до них. Другое дело, что после того, что случилось у Ральки, их считают врагами и теперь на них будут охотиться.

Перспектива быть дичью Михаю показалась так себе, хотя и не лишенной забавного, и он скривился.

К тому времени пение переросло в беспорядочный гомон, перемежаемый дикими криками. Желая узнать, что происходит, Михай вышел. Увидев его степняки закрыли глаза руками и упали на колени. Шаман же закричал и взял какую-то иглу. Михай испугался - ведь тот мог кинуться и на него. Так писарь стоял и долго смотрел с недоверием на него. Долгое ожидание шаману видимо надоело, и он начал махать Михаю рукой, показывая ему, чтобы тот подошел. Писарь идти не хотел и собрался отступать в юрту, но тут он понял, что ноги его не слушаются. Это могло значить только одно.

-Опять ты? - спросил злобно и тихо Михай.

-А кто еще? - без каких-либо эмоций ответило Нечто. - Тебя зовут. Иди.

-Зачем? Меня убьют?

-Точно нет. А если попытаются...

Михаю стало смешно и он подошел к шаману. Тот неожиданно рухнул на пол и обхватил Михаю ноги. Писарь попытался оттолкнуть шамана, изрядно ему надоевшего, но ноги опять его не слушались.

-Что ему надо? - спросил у Нечто Михай. - Зачем ему игла? Будет меня тыкать?

-Один раз. Дашь кровушку из пальчика - им хватит. Шаман ею обмажется и они все начнут скакать около костра. А потом, он и вовсе наденет волчью шкуру и начнет скакать на четвереньках, перекатываться по земле и выть, скача на корточках. А потом пустит себе кровь, все выпьют кумыса. Шаман что-то им скажет, и все пойдут спать.

-Какой ужас. А зачем все это?

-А кто же их знает...

-Так это не связано с тобой?

-Нет. Я такой глупостью не занимаюсь и не требую исполнять чего-то подобного от других во имя свое, хотя и не препятствую. У меня все гораздо мудрее и проще. А теперь, подставь руку шаману. Он ждет. Советую подставить левую - правая тебе еще наверняка понадобится.

Михай опустил глаза. Действительно, шаман смотрел ему в лицо, вытаращив глаза. Зрелище было жуткое, и Михай поежился, но все же церемонно подставил левую руку. Шаман улыбнулся и ткнул иглой в безымянный палец. Оттуда потекла кровь - черная, с каким-то странным запахом. Шаман разодрал на себе рубашку и принялся растирать по животу и груди кровь, стараясь сделать рисунок. Получилось у него какое-то странное животное - не то волколак, не то конь.

Оглядев рисунок, шаман довольно хмыкнул, достал из мешочка на своем поясе чистую тряпку и какие-то сушеные травы. Их он завернул в тряпку и приложил к пальцу Михая. Писарь ощутил жжение и поморщился от чувства стягиваемой кожи, но палец от нее не отдернул, а вместо этого другой рукой прислонил сильнее. Шаман кивнул и жестом попросил его отойти. Зажимая тряпочкой с травами рану на пальце, Михай отошел к своей юрте.

У входа в нее уже сидел Бовботун, отвлеченно глядя куда-то вдаль. Михай склонился над ним и тот наконец обратил внимание на писаря.

-Ну? - спросил пластун.

-Палец кольнули. Где Буян?

-Забился у дальней стены, як бирюк и носу не кажет. Боится?

-Рада-то? - усмехнулся Михай.

Он не верил, что такой, как Буян мог испугаться. Но с другой стороны, разве мог Михай, скажем год назад, подумать, что он станет инструментом темных сил? А тут всего лишь испуг человека, итак видевшего много. Писарь пожалел друга и вошел в юрту.

Рада лежал на ковре из шкур, свернувшись у круглой стены далеко от входа. Михай негромко позвал его. Казак не откликнулся. Михай позвал его громче. Рада даже не пошевельнулся.

-Да слышит он тебя, - вмешался Бовботун, - только боится. Сам подойди к нему.

Михай так и сделал. Склонившись к Раде, он позвал его. Буян поднял голову. Михай увидел его испуганные глаза, бледное лицо.

-Что это с тобой? - спросил писарь его.

-Что они делали?

-Укололи палец и все. Ничего страшного. Нечего бояться.

Рада привстал.

-Нечего бояться? Да мы где-то у биса на куличках, в окружении тьмы погани. Ты - самому старому Бесомору брат. Бовботун говорит, что нечего бояться. Да брешет, сукин сын! Они-то как раз могут сделать все, что угодно! Каменный выжгли, а мы и следом пойдем! Даже с твоими черными руками.

Рада тяжело вздохнул.

-Прости меня бусорного. Тяжко все это. Следи за ними, шельмецами выклятыми. А мне поспать надо.

Михай кивнул и вышел. Он сел рядом с Бовботуном и молча стал смотреть на обряд.

Возле костра стояли люди. Шаман на голову одел волчью шкуру, которая задними лапами доходила ему до коленей. В ней он прыгал, мерно стуча в бубен какой-то костью. Она ему почему-то не понравилась - костью животного она не выглядела.

-Человечья, - точно прочитав его мысли сказал Бовботун. - Они такое любят.

-Ты серьезно думаешь, что нас не тронут, если им нужна моя кровь? Не сейчас - потом.

-Эх, друже, кто нынче наперед гадает? - грустно спросил Бовботун и ушел в юрту.

А Михай остался. Он видел, как шаман скакал вокруг костра, прыгал через него. Наконец, он даже начал кататься по полу. Кто-то прорезал ему ножом бока, откуда полилась кровь. Шаман этого словно не замечал. Вместо этого, он схватил из-за пояса какие-то травы, сунул их в рот и залпом выпил чашу с кровью жеребенка. Тут же он выгнулся назад и завыл так, как воют волки, под одобрительные крики сородичей.

-Дико, правда? - услышал вдруг Михай знакомый голос.

-Когда ты говорил, что нас не убьют - спросил он у Нечто, - ты это говорил про нынешний момент, или вообще?

-Ты же сам хотел умереть. Твой вопрос выглядит жалко.

-Как видишь, я не один, по твоей милости. Ты ведь их взял с собой не просто так, верно?

Михай услышал смешок.

-Да, были на то свои причины. Но не беспокойся. Степняки тебя пока не должны страшить.

-И как долго будет длиться это "пока"? И что будет после?

-"Пока" будет длиться достаточно. А что будет после - узнаешь после.

-А почему тебя все это заботит? Кто ты и зачем я тебе?

-Кто я? Узнаешь в свое время. А что до цели... есть одна. Но ее ты тоже узнаешь в свое время - иначе получится чушь.

-А цели степняков совпадают с твоими?

-Отчасти да. Но только отчасти.

-А чего они хотят?

-Это ты узнаешь сейчас. Обернись.

Михай обернулся. К нему действительно шел шаман. Губы его покраснели от крови. Пальцем он указал на Михая и потребовал подойти к нему. Писарь встал и оказался рядом с шаманом. Тот повел его в какую-то невероятно большую юрту и завел его внутрь.

Там , у огромного стола расположились все воины. Особо отличался один.

У степняков борода толком не росла, и за ней они ухаживали как могли. Но этот человек напротив, был абсолютно бритым - только длинные его волосы были собраны в косу. Одного глаза не хватало, а на щеке красовался громадный рубец.

"Их вождь" - подумал Михай.

Вождь встал, и тряся бубенчиками на рукавах, подошел к нему.

-Тайтак-чернорук? - спросил он с акцентом Михая.

Михай улыбнулся и положил ему черную руку на плечо. Степняк ужаснулся и быстро освободился от нее, встав на другое место.

-Завтра йедешь з мы! - приказал ему вождь.

-С вами?

-С нами.

-Зачем?

-Тайтак-тайтак, ты - дичь. Дичь - владыке. Он видеть тебя хотеть.

-Кто владыка?

-Колдун, - тихо и таинственно прошептал Михаю на ухо вождь.

-Вот оно что, - сказал Михай.

Писарю поднесли чашу с кумысом.

-Пей, тайтак - приказал вождь.

Михай послушно выпил. На вкус он показался ему кислым - ему дали перебродивший напиток.

-Иди, - приказал ему вождь.

Михай вышел. В степи уже была ночь. Суховей легонько дул, шевеля ковыль. Где-то всхрапела лошадь. Тишина окружала его - только в юрте вождя были слышны голоса степняков, говоривших на языке, которого он не понимал. Бовботун бы понял. Ему вдруг захотелось растолкать пластуна и отправить его подслушивать.

-Не лучшая идея, - услышал Михай в своей голове.

-Опять ты! Ответь мне: так нас ведут на убой или нет?

-Потом. А сейчас, ты хочешь спать.

Михай вдруг почувствовал, что Нечто невероятно право. Ноги отяжелели, глаза налились свинцом. Медленно и лениво он побрел к юрте.

Стоя на коленях на ковре, он хотел побороть Нечто, сказать ему - что это ложь, и спать он не хочет.

-Спокойной ночи, - невозмутимо приказало Нечто.

Писарь повалился на ковер без чувств.

Свидетель последнего мига

Мната проснулся от того, что его будил Влас. За окном сияла луна и светили звезды.

-Что происходит? Что стряслось? - спросил он у Лунова.

-К вам Ейков.

-Этому что еще надо? Какой сейчас час?

-С полночи ровно один прошел.

-Зови его. Узнаю, что ему там еще надо.

Влас ушел. Мната потер глаза и сел. Ейков наверняка от Первого Боярина. Но зачем ночью будить? Пожар?

Мната понюхал воздух. Нет, гарью не пахло. Да, глупость какая. Если бы был пожар, все было бы совсем по-другому. Может, покушение? Нет, как будто бы тоже не то.

Между тем, в комнате Мнаты появился Ейков. Он сам был растрепан, а лицо его выражало испуг.

-Господин Войцех, - начал Ейков, - Первый Боярин приказал обеспечить охрану Кремля. Особенно следует уделить внимание царскому дворцу.

-Исполню, пан Ейков. А что я скажу своим людям?

Ейков ненадолго замялся.

-Скажите, что... покушение на Первого Боярина. Или проверка. Да, лучше скажите, что проверка. Я думаю, это будет приемлемо.

Мната хмыкнул.

-Пан Ейков, это ведь не истинная причина, так? А что творится на самом деле?

Ейков подошел к Мнате и положил ему руку на плечо.

-Господин Войцех, Первый Боярин разрешил мне это вам сказать. Смерть, лучшая из слуг Бесомора, опутала арканом его шею и сжимает ее. Настали последние часы. Ночь эту он не переживет. Он умирает.

-Кто - Первый Боярин?

-Ах, я вам не сказал! Нет, не Первый Боярин. Все куда серьезнее. Смерть пришла за царем.

-Как? - только и смог выдавить Мната.

-Господин Войцех, нужна скорость. Немедля, немедля нужно собрать охрану! Хватит не слишком большого числа воинов.

-Я все сделаю. Ступайте.

Ейков поклонился и спешно направился вон из комнаты, но остановился в дверях.

-Вот еще что, господин Войцех. Первый Боярин считает, что знать об этом должно как можно меньше людей. Вы понимаете?

-Да, вполне. Ступайте.

Ейков ушел. Оторопелый Влас вошел к Мнате.

-Так... так значит...

-Как это не горько и страшно, но увы. Найди мой меч. Надеюсь, биться не придется. Но мало ли...

Наскоро умывшись и взяв меч, он собрался идти. Но перед этим, он попросил у Власа бумагу и чернила с водой. Разделив лист на две части, он быстренько что-то написал на обоих половинках и свернул их.

-Это послание передашь Ашен, - обратился Мната к Власу. А это - к Самагу, если конечно он не пьян.

-Он не пьян, я более чем уверен.

Мнате стало интересно, почему Влас так уверен, но махнул рукой и быстрым шагом, накидывая кафтан на ходу, направился к караулке.

Караулка находилась в одной из кремлевских башен. Подойдя к двери, Мната услышал голоса, живо о чем-то переговаривающихся. Иногда слышался какой-то стук по дереву, точно что-то бросали. Глава Дружины вошел и застыл.

В дальнем углу, присев на полу, двое дружинников играли в нарды. Над ними стояло еще три человека, оживленно подбадривавшие игроков. Ближе к Мнате, постелив как подушку плащ на пустой жбан, и вовсе спал человек, сложив руки на груди. Возле него валялся женский платок. И только один дружинник нехотя протирал клинок меча тряпкой.

-А ну, встать! - рявкнул Мната.

Почти все резко встрепенулись. Только спящий дружинник начал храпеть, но немедленно разбуженный своими товарищами, он тоже встал.

-Слушайте мой приказ. Усилить охрану у дворца. Никого не впускать и не выпускать без моего ведома! Разбудите остальных и держите наготове. Дежурных - ко мне. Если кто-то спросит - скажете, проверка. Всем все понятно?

-Точно так, - ответил за всех тот, который протирал клинок тряпкой, очевидно старший.

-Тогда выполняйте.

Через некоторое время, за спиной Мнаты уже было двенадцать вооруженных дружинников. С ними он направился к дворцу.

По дороге он встретил худинана. Тот уже оделся в белое, захватил с собой собаку. Рядом с ним он увидел женскую фигурку. Ошибки быть не могло - Ашен уже пробудилась и шла рядом с главой веры.

Мната кивнул и процессия двинулась во дворец. Дойдя до него, он быстро расставил посты: четверых у ворот, двоих - у лестницы. Им он приказал:

-Если придет пан Баранович... в общем, если Самаг придет - пропустить. Всех остальных - не пускать без моего или царского разрешения.

То же самое он сказал остальным дружинникам, которых поставил охранять царские покои. Пропустив худинана вперед, и поставив позади себя Ашен, он вошел в комнату к умирающему.

Там было душно. Тусклый свет огня озарял комнату. Чтобы отогнать злых апов, в специальных золотых чашах жгли благовония. Гремислав стоял у изголовья. крепко сжимая посох. За его спиной сидели Владислав и Нарис, о чем-то разговаривавшие. Лекарь растирал грудь царя мазью, от которой несло чабрецом и подорожником. Тот хрипел и стонал, закатывая свои мутные глаза и подергивая руками. В углу перешептывались два боярина - не иначе, как их привел Всегляд. Ейков что-то приказывал слугам, держа ящик с лекарствами.

Увидев Мнату и худинана, Гремислав кивнул.

-Все ли готово? - спросил он у Мнаты.

-Охрана усилена, как и было приказано, - ответил Мната.

Гремислав хотел удовлетворенно хмыкнуть, но тут он заметил Ашен.

-А эта что тут еще забыла?

Тут вмешался худинан.

-Она дочь Хоздроя, так же как и ваша жена и имеет право увидеть умирающего брата, пусть даже и единокровного.

Краем глаза Мната увидел злобное лицо Нарис и приготовился к худшему - Влас и Ашен уже успели ему рассказать, что произошло до этого, на том ужине. С того времени прошла целая неделя, но вряд ли чувства за это время улеглись. Даже собака худинана будто бы сжалась.

Очевидно, краем глаза видел не только Мната.

-Сядь, Нарис, - приказал, не оборачиваясь, Всегляд. - Не хватало еще, чтобы сюда еще и Самаг зашел, для полного счастья.

Тут, Мната услышал тяжелые, словно медвежьи, шаги. В комнату ввалился плотный, даже несколько грузный человек, неистово сверкавший глазами.

-Легок на помине, - услышал Мната бурчание Всегляда. Тот уничижительно посмотрел на Главу Дружины, и ему пришлось отвести глаза. Он стал смотреть на Форомарса.

А царь, между тем, уставился в потолок и что-то шептал. Мната попытался прочесть по губам. Это были цитаты из Хаванага - беспорядочные, даже искаженные. Это было ожидаемо - в свой последний миг Форомарс думал не о царстве, от которого он был бесконечно далек, а о вере.

Точно в подтверждение его слов, царь вдруг тихо произнес:

-Вера - опора трона.

Все уставились на царя. А тот, в свою очередь, вдруг дико вскрикнул и схватился слабеющими руками за голову. Лекарь кинулся к нему и обхватил его, но внезапно, царь легко и плавно отстранил его рукой. Он привстал в постели.

-Я ничего не вижу, - сказал Форомарс. Голос его был осмысленным. Мната не мог поверить - впервые за столько лет, к царю вернулся разум!

-Государь, это временно, - попытался его успокоить худинан.

-Временно, да. Умираю я. Я ничего не вижу, но чувствую собачье дыхание. Собаку приводят только к умирающему.

Тут, царь неожиданно вскрикнул:

-Гремислав!

-Я тут, - ответил Всегляд.

-Гремислав! - крикнул еще раз царь.

-Я тут.

-Гремислав! Как умер мой отец?

Мнате было видно, как побледнел Первый Боярин, но у того все же нашлись силы ответить ровно и спокойно:

-Царь Хоздрой умер своей смертью. Вам это известно, государь.

-Да-да.

Тут, царь отвлеченно обратился к потолку:

-В саду есть последний симург. Дворец - тот же сад. В саду есть последний симург. Зоранвары - это симурги. В саду есть последний симург.

Теперь, Форомарс обратился уже к толпе.

-Откройте окно и слушайте мою последнюю волю.

Слуги поспешно отворили окно.

-Собор. Я требую Земского Собора. Пусть правит достойнейший.

Гремислав резко выпрямился.

-Царь, это глупо. Нет, вы не в себе. Пан Войцех...

Форомарс кое-как замахал рукой.

-Собор... поклянитесь...

И он упал на кровать. Затем, он громко и тяжело набрал полную грудь воздуха. Он поднял руку к небу и сказал:

-В саду есть последний симург.

А затем царь выдохнул и рука упала. Худинан негромко сказал:

-Да будет над его душой добр Мониваш. Форомарс, Белый Царь, умер.

Собака завыла, люди опустили голову.

-Итак, - продолжил глава веры, - после смерти царя, как вы все знаете, нужен новый Белый Царь. Но нет более мужчин, кто мог бы возвести свой род напрямую, через долгие поколения отцов, к Ортобану Великому, который объединил Белевскую землю воедино. Потому, как и указал нам сам царь, следует созвать Земский Собор. На нем и решится, кто станет править после. Таков закон.

Гремислав резко повернулся к худинану.

-Я думаю, не худинану следует трактовать законы, а тому, кто идет вторым после царя. То есть мне. То, что за пределами веры - не ваш круг дел.

-Вера - опора трона, - отметил худинан. - Это сказал сам царь, и это взято из Хаванага.

-Я удивлен, владыка, как вы можете столь вольно трактовать ту книгу, за которую и отвечаете. А между тем, изречение полностью звучит так: вера - опора трона. а трон - опора веры. Так что я советовал бы вам не лезть туда, куда вам не следует.

-Это кощунство и оскорбление веры! - незамедлительно прокричал худинан.

Гремислав посмотрел в глаза худинану. Тот, не вынеся этого, отвернулся.

-Прикрываясь верой, вы хотите посадить на трон того, кто вам удобен и того, у кого прав меньше всего. Потому-то вы так о ней и печетесь, что прав у нее толком нет.

Тут, Первый Боярин обратился к Ашен:

-Ашен, ведь женщины не могут сидеть на троне Белых Царей, вы сами это знаете. И ради того, чтобы им овладеть, вам придется выйти замуж за кого-нибудь, кто имеет хоть какое-то происхождение от Ортобана и влияние. И вы сами сделали так, что решать, как вам жить, будете не вы сами, а вера. Вам же важна самостоятельность?

Ашен сжала кулаки. Она не знала, что ответить.

-А что до вас, пан Баранович... Вы я думаю, сами все понимаете. Вы пьете, а ваши брат и племянник? Кто их видел? Да и потом, вы сами приказали им сидеть и не высовываться из Чернолесья. А говорить от лица всего вашего семейства... бояре вам не дадут. Скажите мне, кто же может быть Белым Царем? Ответ, я думаю, вы знаете. Конечно, никто не помешает вам говорить, что я прикрываюсь законами ради корысти. Но скажите мне - разве, за все мое долгое правление, меня можно в ней обвинить? В первую очередь, государством был я. Так нужен ли Земский Собор?

Все молчали. Мната чувствовал, что Гремислав близок к победе.

Внезапно, раздался звук, подобный трубному звону. В распахнутое окно, из темноты, порывом ветра ворвался свет. Пламя свечей заметалось. Светилась золотая птица с длинным переливчатым хвостом. Это был симург.

Он влетел в комнату и сделав круг, сел на грудь мертвого царя. Усевшись, он оглядел комнату.

Никто не шелохнулся. Все молчали - кто-то даже от неожиданности присел. Всегляд стоял, точно каменная статуя, вперившись в симурга.

Симург поднял ногу и закричал. Мната не мог придумать иное слово - птица точно изливала в крике всю свою скорбь. У Главы Дружины выступили слезы - так это было жалостно. Симург же вспорхнул и улетел в окно.

-Откуда симург? - спросил Гремислав. - Он же заперт в саду!

То воля Монивашева, - немедленно ответил худинан. - Это знамение! Склонимся же перед ним! Самому Монивашу угоден Земский Собор!

Бояре, слуги, лекарь, даже сам Первый Боярин - все принуждены были опуститься на колени.

-Хорошо, - сдавленно сказал Гремислав, - если уж сам царь хотел Собора и это подтвердили свыше, то пусть будет. Готовьте его. Расходитесь. Худинан, сделайте все с покойным согласно обрядам.

Первый Боярин прошел к входу. Взглядом он был готов растерзать Мнату на месте, с особой жестокостью. За Первым Боярином устремились почти все. Остались лишь Ашен, Мната, Самаг и худинан, который теперь достал из-за пояса бутылек оцети и обмазывал ей лицо покойного, пока собака улеглась в ноги царю. Не желая видеть это, он ушел, чтобы командовать дружиной.

Однако выйдя, он понял, что слишком для этого устал. Вместо командования, он сел на порог дворца и прислонился к стене.

Звезды тускнели и уступали восходящему солнцу. Лишь Денница, утренняя звезда, еще была яркой. В городе уже звонили колокола - в знак того, что царь мертв. Начинался новый день.

-Что-то будет дальше? - вздыхая, вслух спросил Мната у самого себя.

Ответить на это он не мог.

Претендент

Больше полторы недели прошло со смерти Форомарса. До Собора оставалось несколько дней. Самаг это понимал и лихорадочно обдумывал, как выиграть.

Обдумывал он впрочем не один. К нему успели приехать вызванные загодя представители самых могущественных боярских родов Чернолесья.

Еле в своем кресле помещался Хозадат, возглавлявший дом Китоврасов. Громадный и могучий, в комнате ему было жарко. В отличие ото всех прочих, он по-простонародному не надел кафтан, а сидел в шелковой рубахе перед князем, даже расстегнув верхние пуговицы и обнажив часть своей волосатой груди, на которой гордо лежала медная цепочка с подвеской в виде круга с четырьмя крыльями. Вместо вина или воды он пил из чаши холодный гранатовый сок, чтобы ему не было жарко. Пил он немного небрежно, и сок стекал по окладистой темной бороде.

Рядом с ним сидел, сложа ладони на коленях и сгорбившись, длинный и тонкий Судислав Змиев. Под стать своей фамилии, он был одет во все зеленое. Даже светлые его волосы от этого приобретали будто зеленоватый оттенок. Прищуривая глаза и смотря точно сквозь стену, он неспешно почесывал бородку пальцами, на каждом из которых было по золотому перстню. Главой дома он не был - его брат остался в Чернолесье. Впрочем, это не мешало ему чувствовать себя достаточно вольготно у князя.

По левую руку от Самага расположились, болтая между собой, бояре Кречетов и Орлов. Князь сам считал, что они крайне похожи друг на друга: у обоих был властный орлиный нос, одинакового светло-русого цвета волосы, одевались примерно также - в светлый кафтан, оба сбривали бороду, оставляя пышные усы. Даже имена у них были похожие: Всеволод и Всеслав.

А возглавлял их всех Воронов. Теперь, он оделся в черное. Маленький и плешивый, тем не менее, он держался среди них достойнее и властнее всех, гордо приосанясь. Только в глазах его скользила какая-то грусть, причину которой Самаг все время пытался разгадать.

-Грустит из-за того, что предал? Или потому что я его неоднократно бил? А если он всего лишь делает вид? - пронеслось в голове у князя.

Самаг поднял голову и посмотрел на Воронова. Тот внимательно слушал Орлова, который что-то рассказывал Кречетову про охоту и собирался им что-то сказать, как вдруг комнату заполонил громогласный гул Китовраса:

-Эх, скучная у вас охота. Вот, помнится, ходил я как-то прошлой зимой на медведя. Приказал своим людям будить медведя - ох, как те стучали колотушками по медведю! Зверь выскочил - мы его и начали колоть. Взбесился косолапый - и сразу на меня полез. Да только ослаб уже - я со всей силы ему рогатиной и задвинул прямо в самое медвежье сердце. Потом, велел оглядеть берлогу. Оглядели - а это оказалась медведица: у нее там медвежата были - маленькие такие - с ежа размером, слепенькие и лысые.

-И что ты с ними, Хозадат Ражденович, сделал? - спросил его Воронов.

-Что-что... предлагал мне один медвежат выходить и продать скоморохам. Да на кой ляд мне те скоморохи? С ними морока одна. Вот я тех медвежат и выкинул на мороз, чтобы быстрее околели.

Китоврас усмехнулся.

-Вот такие пироги с котятами - их едят, а они пищат, - закончил свой рассказ Хозадат.

Никто не рассмеялся в ответ на его последнюю реплику. Змиев и вовсе скривился. Самаг в глубине души тоже почувствовал себя неуютно, хотя чего-то другого от Хозадата он и не ожидал - столько лет он знал его. Вместо этого, князь махнул рукой.

-Мы здесь не для того, чтобы похваляться своими успехами на охоте. Лучше скажите мне, все ли мы сделали для того, чтобы выиграть?

Воронов кивнул князю и достал из-за пазухи бумагу. Развернув ее, он начал комментировать написанное:

-Ну, княже, сделано было следующее: прежде всего, мы поговорили с великоторжцами…

-Что сказали?

-Говорят, княже, что поддержать тебя они могут, да только не за просто так…

-Сколько?

-Они требуют три года беспошлинной торговли. И в качестве знака доброй княжеской воли они бы хотел получить задаток сейчас. Каждому по одному сороку соболиного меха.

Самаг поперхнулся.

-Да ведь на это же можно гулять с блеском никак не менее трех месяцев!

-Дольше, княже, дольше, гораздо дольше. И этот только один раз. А так, они просят еще по пять на каждого.

-Это же очень дорого!

-Да, княже, - вмешался в разгвор Китоврас, - я за такие деньги купил стадо звездных коней. У них еще такие шеи тонкие и шкура, цвета луны. Дорогущие! Не давай ты им этих денег – разорить они тебя хотят, а сами уйдут к Всегляду, как пить дать! Эти торгаши только и слушаются тех, кто с мечом.

-И кстати, о мечах. Лютавния, как вы знаете, еще со времен первых Белых Царей обеспечивает Великий Торг воинами для охраны города и княжества, а ее корабелы продают свои корабли даже за море. Послы от князя Цедрага готовы отдать голос Лютавнии за вас, княже, и повлиять на выбор великоторжцев и криветийцев, если вы каждому из них дадите по два сорока соболиных шкурок, а лучше золота. Я прикинул – это кажется пятьдесят золотых на каждого, если не больше. Но просят они лишь одноразово, и еще хотят, чтобы ты княже, пообещал отменить для корабелов казенный сбор за древесину.

-Ну, сбор отменить можно. А золота… есть ли у нас столько?

-Если погрести казну, - вмешался шепелявый и учтивый Змиев, - я полагаю, найдется половина. Я полагаю, что могу вам, княже, дать в долг – так вы получите еще четверть от необходимого. Но за это я прошу освободить от налогов мои владения на два года, когда вы воцаритесь.

-Да ты что, Судислав Вараманыч! – резко вскричал Китоврас. – Совести у тебя, у змеенка нету?

-Хозадат Ражденович, деньги-то мне еще надо отбить.

-Так ты их итак, апов сын, отобьешь! Ты же их в долг даешь, а не насовсем! Княже! Тебе нужны деньги? Бери у меня сколько надо!

Самаг усмехнулся. Хозадат ему всегда был верен. И зачем он только Воронова взял, а не его?

Впрочем, на Воронове настоял Дараб. Самаг вспомнил брата – холодного, гордого. Он даже чем-то походил на Гремислава. Спорить с ним было бесполезно – своим взглядом он точно гипнотизировал. Впрочем, оно и к лучшему, что с ним Воронов – с Хозадатом он бы спился окончательно.

-Сколько надо? Послов кажется, двенадцать. Для шестерых – достанем из казны. Еще для шестерых?

-Эх, а у меня нету с собой столько. Могу потом послать. Для трех найдется.

-Судислав Вараманович, - грустно своими большими глазами взглянул на Змиева Воронов, - вам прям-таки надо в долг отдавать?

Змиев опустил голову.

-Считайте, что это подарок. На подкуп двоих хватит.

-И мы еще для одного дадим, - сказал за себя и за Орлова Кречетов.

-Остаются еще купцы… - начал было Воронов.

-С этими разговор строгий, - перебил Китоврас. – Не давай ты им, княже, ни шиша. Пусть ссохнутся от жадности.

-Пусть ссохнутся от жадности другим путем, - громогласно заявил Самаг. – Зотар Изяславич, у тебя найдется два сорока соболиных шкур?

-Разве что золото, равное им.

-Пойдет. Кто из них самый жадный и могущественный?

Воронов подумал, приложив руку к своей плешивой голове.

-Полагаю, - ответил он наконец, - что Ингварь Якуновец. В его руках – весь хлеб, который идет в Великий Торг. Пшеница в их краях плохо родится.

-Вот и дай мне денег. Я с ним сам поговорю.

Воронов усмехнулся и одобрительно кивнул.

-И еще есть кое-кто…

-Кто?

-Вас лично, княже, видеть хотят Барним, князь слензаньский и еще кто-то из Вольницы…

-Из Вольницы? Ну, впустите казака. Потом пусть будет Барним – этот попрошайка еще тот.

Воронов встал и открыл дверь, куда-то пройдя. Вскоре, он вернулся с казаком. Тот. Кряжистый и низенький, но с большими руками, в которых держал папаху, он выглядел усталым. Шаровары залоснились от езды, некогда красный чекмень потускнел, а круглое лицо обрамляли, точно одуванчик, нечесаные и густые темно-русые бакенбарды и бороденка.

Казак склонился в поклоне.

-Нечай Дуболом, есаул, княже, да будет Мониваш благ.

-С чем пришел, Нечай?

-Ой, вы бы знали, что творится-то в Степи, княже!

-Я слышал, степняки опять устроили набег?

-Хуже. Они сожгли острог. И это еще не самое страшное.

Дуболом подошел поближе к князю и сказал:

-Колдун объявился на границе.

-Какой колдун?

-Самый настоящий. Як позыркает на человека – так убивает. У покойников глаз нет – кровь одна. Я сам видел, як он наших – того.

-Хе, да тут Всеглядов брат объявился! – неожиданно для всех прокричал Китоврас, но увидев, как все злобно повернулись к нему, затих.

-И так он острог сжег?

-Он не он, да токмо он казаков поубивал, черногуз, да командует поганью. А погань нынче иная пошла – они все готовятся к крупному набегу, шоб нас поубивать. Не станет Сечи – падет Белевь! А у нас ни мечей, ни коней, ни панцирей-бехтерцов, ни удалых молодцов.

-Я слышал, - вмешался Воронов – что перевал, где вы сидите, забыл только название…

-Волчье Горло, – подсказал Дуболом.

-Да, Волчье Горло – он в ширину узкий. В чем проблема построить каменную стену? Это единственное место, откуда можно попасть из Земель Незнаемых в Белевь и в известные страны. Стену и оборонять легче, и денег на нее меньше надо, и людей для ее защиты надо гораздо меньше.

-Хоздрой, когда распустил Вольницу, - добавил Змиев, - в пятьсот девятом году, когда началось Лихое Трехлетье, повелел будто бы строить стену. Только ее не построили – пока все собрались, а он уже умер в пятьсот двенадцатом году, да смилостивится над его душой Мониваш. Да и Ортобан Великий это хотел сделать…

Дуболом вспылил.

-Да что же вы, бояре, совсем сбрендили? Чтобы казаки, да прятались за стенами! Это вы, гузна щуплые, так можете. Но гордый казак не баба, и голову в песок не зароет! Да, сейчас по острогам сидим. Но испокон веков мы поганых тормошили, и тормошить будем! Э-эх, жизнь удалая! Были бы нам молодцы на конях, так мы бы… А так – вон як.

-Я правильно понимаю, - вкрадчиво спросил Воронов, - если мы пообещаем вам помочь, дав все это, вы убедите людей из Вольницы, которые, как я слышал, едут сюда, голосовать за нашего князя?

-Да.

-Хорошее предложение. Мы подумаем…

-Мы согласны, - отрезал Самаг.

Дуболом поклонился.

-Царь-батюшка…

-Буду царем-батюшкой, буду, ступай.

-Еще бы того, ирбадов, разобрать колдунство и очистить…

-Это уже не ко мне, а к худинану.

Дуболом поклонился и вышел.

-Я бы поостерегся так резко давать обещания, - сказал Воронов. – Казаки не только бьют врагов, против которых поможет и хорошая стена, но и пьянствуют и дерутся друг с другом. А иные удальцы и вовсе шляются по стране и чего только не устраивают в деревнях…

-Пусть будет. Я право имею. Что там Слензань? За вспоможение несчастному, обиженному происками Бесомора готов приказать своим голосовать за меня?

Воронов согласно кивнул.

-Гони его в шею. Планину бы в союзники, или Адекорсадь…

-С Адекорсадью сами знаете, у нас не все гладко – чтобы он был за нас, надо отдать ему Прихолмье. А Планина… князь Сатабан-Часлав пока неуверен. Я попытаюсь склонить его на свою сторону, но не обещаю. Остальные, похоже, будут за Гремислава.

-Скверно. Что же, все ступайте. Хозадат Ражденович, останься со мной, разговор есть.

-Быть может, я останусь? – спросил Воронов.

-Иди.

Все ушли, кроме Китовраса.

-Выпьем? – сходу спросил боярин.

-Не пью.

-Э-эх. Что с тобой стало?

-А ты посиди в темнице, да посмотри на Всегляда – тоже бросишь.

-Дай хоть я выпью. Ави…

Самаг схватил Китовраса за руку.

-Его-то уж точно сюда не надо, если жить хочешь.

-Жить? Угрожаешь, Самаг Харасович?

-Не я – Всегляд. Либо Авишка, либо Воронов – предатели. Они на Гремислава работают.

-На Гремислава? Горячка на тебя напала?

-Не горячка. Я знаю наверняка. Мне Войцех сказал.

Хозадат начал смеяться.

-Ну ты и даешь, Самаг Харасович. Нет, точно горячка. Да как ты на них подумать-то мог? Воронова я испокон веков знаю, Авишку тоже. Не предаст тебя ни один, ни второй. Воронова, ты, я слышал, лупишь. Так ты всех лупишь, когда пьяный – и ни один не пожаловался, сколь бы не был знатный. А Войцеху ты тому больше доверяй – без головы останешься.

-Войцех, хоть и Всеглядов, все же человек честный, и похоже, что тайно за меня. Да и то, что он мне сказал – подтвердилось. Гремислав мне говорил такое, что знали только три человека: я, Авишка и Воронов! Понимаешь?

-Это что же такое?

Самаг вздохнул и рассказал все, что произошло между ним и Ашен. Китоврас покачал головой.

-Да, дело конечно странное. Да только я убежден, что ни Авишка, ни Воронов из корысти тебя не сдали. И что постоянно кто-нибудь из них это делает – тоже. Я вот что думаю: кто-то из всеглядовых людей подглядел – хоть тот же Войцех! – и доложил, куда надо. И потом тебе такое сказали. Сам себя перехитрил, Самаг Харасович, честное слово!

Самаг понимал, что так наверняка и есть. Но что-то кололо его сердце.

-Ладно, шут с ним, со всем этим. Когда Воронов даст деньги на подкуп Якуновца – ты найми на эти деньги толпу златоградцев, чтобы они вломились в Храм в день Собора.

-Опасную игру затеял, Самаг Харасович.

-Метить в цари – вещь небезопасная. Сделай, как я скажу. Народ меня еще не позабыл, я думаю. И никому не слова об этом!

-Обижаешь! Все сделаю, как скажешь, - ответил дружеским тоном Китоврас и ушел.

Самаг остался один. Собор был близко. Он должен выиграть. Должен. Толпа будет за него и растерзает Всегляда, если тот пикнет. А если будет сопротивляться…

Самаг встал и со стены достал длинный кинжал, схожий с мечом – акинак, который был у каждого знатного человека и который был излюбленным оружием разбойников. Его он решил обязательно взять на Собор. Не мытьем – так катаньем он добьется своего.

Претендентка

После утренней молитвы и завтрака, Ашен поднялась в худинанову библиотеку вместе с ним самим.

На длинном столе из мореного дуба лежали стопкой толстые книги с тяжелыми кожаными обложками. От них несло чем-то древним. Отдельно находилась книга в окованной золотом обложке. Ашен открыла ее и увидела пурпурные страницы, на которых буквы были написаны золотом.

-Хаванаг? – спросила Ашен.

-Еще времен Ортобана Великого или его сына. Двуязычный: на белевском и халавском.

Худинан открыл последнюю страницу.

-Почато писание сие худинаном Аспатрагной, - гордо добавил он, считывая надпись, - в лето триста восьмидесятое от Затопления Халава для царевича-наследника Варамана. Кончено писание сие в лето триста восемьдесят шестом от Затопления Халава.

-Незадолго до собственной смерти? – спросила Ашен.

-Выходит, что так. Вараман, похоже, его Вере и подарил, когда стал царем.

Худинан перелистнул куда-то в середину и достал деревянную закладку.

-Вот, дочь моя – тут все написано.

Ашен пододвинула тяжелую книгу к себе и начала читать вслух:

-Так не стало великого Азаба. Не было у него детей, но были у его сестры, Замары, а первейшим среди них был Спараг. Сказал Спараг: негоже мне идти вперед матери, хоть я и от корня Азабова. И потому, вместе с Замарой возвели на престол мужа ее, Арванта. И так зачинал правление Арвант Алый, царь халавский…

Ашен оторвалась от книги.

-Так значит, все мои права – только лишь этот текст?

-Не только этот! Арвант был не единственным, кто занимал халавский трон таким путем. Так к власти пришли и Матук, и Падапат, и Хунарван…

-И Федагут… - вздохнула Ашен.

-И он тоже, да проклято будет его имя.

-Но ведь все они восходили на трон, потому что у них была жена от рода Азаба?

-Все так.

-Но… они не правили сами?

-Нет, не правили – только муж. Но что мешает тебе найти мужа? Ты – молода, в самом возрасте для свадьбы. Ты – дочь Хоздроя. Я уверен, что если ты найдешь мужа, то он станет противовесом, который склонит чашу весов в твою сторону – многие Всегляда поддерживают лишь из долга и страха. Тебе достаточно пожелать. Я уже нашел тех, кто подойдет.

Худинан куда-то отошел, и вскоре, вернулся с парсунами. Он достал первую. На ней был статный молодой человек, черноволосый, с огненными глазами и залихватскими усами, в папахе с пером и изумрудом.

-Сатабан-Часлав, князь Планины. Вдовец и детей имеет, но тебе-то что? Дети его все равно власть иметь не будут. Горячий, любвеобильный. Самое главное – владетельный князь. Хотя Планина – княжество и не слишком богатое, но все же приличное, не Слензань.

Отложив парсуну с планинским князем, он достал другую. На ней был уже юноша – ровесник Ашен, скуластый и с плоским веком. Борода и усы еще были жиденькими, а сам он был пострижен под горшок, но сзади торчала длинная коса, падавшая на лисий воротник.

-Геза, второй сын Белы, владетельного князя Адекорсади. Твой ровесник, рьяный воин. С конем и плетью обращается так, как никто другой. Он у отца второй сын, а потому, на престол не претендует, и Бела будет даже рад стать твоим свекром. Так он может, поднимет за тебя еще и Вольницу с Вершинницей – как раз времени есть еще пол недели, успеем все сделать. Еще есть старший сын, Имре, но он помолвлен с Дзулой, дочерью Шишмана, князя вершинницкого. Так что их трогать не будем.

Худинан отложил вторую парсуну. Он достал третью. На ней был уже щекастый веснушчатый блондин, безусый, но с бородой и свиными глазками. Человек на ней Ашен показался никчемным и глупым.

-А вот это, - сказал худинан, - наверное, самый лучший жених. Ольбег Миндовгович, сын великоторжского князя. Выберешь его – и за тебя будут и Великий Торг, и Кривейтия – откуда его отец родом, так как брат князя, и Лютавния. А если они надавят, еще и Слензань заберут. Четыре княжества. Если такое ядро образуется, то княжества колеблющиеся – Адекорсадь, Планина, Вершинница, Вольница – они будут за тебя. Так ты точно выиграешь. Был бы я тобой – выбрал бы Ольбега.

-Отче, да он же выглядит, как свинья!

-Ну и что? Он же тебе не для любования. Стерпится. Ольбег и не слишком умен – да тебе то что? Не он же управлять всем будет. Его дело мужем быть – станешь матерью и тем спасешь престол, и обережешь себя. Соглашайся – иного выхода я не вижу.

Ашен вздохнула. Уж его-то она бы точно не хотела видеть своим мужем.

-А есть кто-нибудь еще?

-Нету, нету! Что же ты думаешь, дочь моя? Соглашайся! Соглашайся!

-Отче, не могу я решить это все так быстро. Надо подумать.

-Что ты? Никаких подумать! Времени мало!

-А что еще? Допустим, я женюсь на нем. Кто меня еще поддержит кроме князей?

-Ну, дочь моя, Вера будет точно за тебя – об этом я позабочусь. И есть еще златоградское боярство – часть можно перекупить, а с частью – договориться. Это я знаю наверняка – общий язык найду.

Ашен вспомнилось, насколько продажны бояре Златограда. Мната уже успел ей об этом рассказать в свое время, через два дня после того злополучного пира.

-Отче, если вы найдете с ними общий язык, то это будет чудо. Господин Войцех мне рассказывал, насколько они продажны. Среди них вряд ли получится найти хоть кого-то благородного.

Худинан возмутился.

-Дочь моя, что за слова я слышу! Не доверяйте ни за что этому Войцеху! Он же Гремиславов! Он не ходит на молитвы в Храм, возвышен благодаря Всегляду – гнусный человек!

-Отче, но вы же сами видели, что он не поднял руки на меня тогда, во время смерти?

-И слышать не желаю! Не яви Мониваш чудо – не быть бы тебе целой, дочь моя. А что до благородства бояр – ты так не суди. У нас оно есть.

-У вас?

-Да, дочь моя. Я же из них. Ты же знаешь род Чубиничей?

Чубиничи Ашен были знакомы по книгам. Потомки тех, кто пришел вместе с Ортобаном Мореходом. Из их рода чаще всего и назначались худинаны. Но она и не думала, что худинан – тоже Чубинич.

-Так вы – из них?

-Да. До того, как стать частью Веры, меня знали как Сновида Изецеевича Чубинича. Потом конечно, мне дали новое имя, халавское – Каресар, но для родичей я все равно Сновид. И с ними я точно договорюсь.

В библиотеку вбежал смугловатый юноша-слуга.

-Что такое, Шиша? – спросил худинан.

-К вам господа бояре. А еще какой-то казак и слензаньский князь.

-Это вы всех их сюда пригласили? – спросила Ашен.

-Только бояр. Барним, очевидно, пришел просить милостыню, так что пусть его гонят в шею. А казак… пусть войдет. Его-то я точно не ожидал.

И вот, через некоторое время все вошли и сели к столу. Рядом с Ашен и худинаном заняли места бояре. Казак остался стоять в дверях, сняв папаху.

-Итак, я бы конечно начал собрание, - встав из-за стола, сказал худинан, - но у нас гость из далеких краев. Как твое имя, казак?

-Нечай Дуболом, есаул, отче, да будет Мониваш благ.

-Что же привело тебя к нам, есаул Дуболом?

-Черное колдунство. Колдун объявился в Вольнице – как зыркнет, так человека нет: мертвым лежит, из глазниц кровь течет.

-Так-так, и что же?

-Как что! Да он же за поганых, ясно же! Подохнет вся Вольница, если не остановить! Это ведь колдун не простой – бывший ученик ирбада!

-Бывший ученик ирбада? Не радеют у вас, я погляжу, о своей душе. И что же нужно?

-Ирбадов надо, отче. Пусть приедут, очистят, глянут на нечисть.

-Хорошо. Это я могу сделать. А в обмен что?

-Да как что, отче? Людей спасать от бесовщины!

-От аповщины, есаул, от аповщины. Называйте вещи своими именами. Бес – это язычество. Правильно – ап.

-Хоть ап, хоть бис – спасать-то надо!

-Спасем. Да только как мы спасать-то будем, если ничего не имеем за душой?

Тут вмешалась Ашен.

-Отче, да ведь он прав! Надо же им помочь!

Дуболом, увидев Ашен, остолбенел:

-Матушка-княгиня, защити! Меня уже царь-батюшка защитил – обещал дать и еды, и хлопцев, и оружья. Защити, кормилица!

-Какой царь-батюшка? - гневно спросил худинан, стараясь перекрыть начавших роптать бояр и ирбадов.

-Да как же, Самаг Харасович! Я же ему Вольницу обещал.

Худинана встряхнуло. Ашен слышала, как казака называли неотесанным медведем, гнусным вором, трупным червем и даже похуже. Сама Ашен не верила: Самаг, этот пьянчуга, перебил у нее Вольницу?

-А, ну, мерзавец, вон из моего дома! – крикнул худинан. – Прочь от царицы Ашен, немытое животное!

Нечай Дуболом попытался что-то сказать, но два дюжих молодца в белых кафтанах взяли его под руки, и, избивая ногами, унесли его из библиотеки.

Худинан плавно сел на свое место, кипя от возмущения.

-Предатель, как он посмел пойти против нас и при этом идти сюда просить!

-Да это казак, с них станется, - заметил один из бояр, на черном кафтане которого были вышиты белые овцы. – Они там живут так, как животные: едят какую-то гадость, пьют все, что горит, а пьяным что угодно делают. Одним словом – тати, насильники и убийцы. Под стать этому опухшему северянину. Хуже только людоед Всегляд.

-Ну, ладно. Скажи мне лучше, Мардоний Добронежич, ты готов Ашен поддержать?

-Готов я, и весь дом Каюнов. Мы, конечно, хотели поначалу идти за Всегляда, да только он жадный – не дал нам подарочек.

-Так это вашему брату он не дал пятьдесят золотых? – спросила Ашен.

-Именно!

-И моему сыну не дал! – вмешался другой боярин, на кафтане которого красовались крылатые львы. – Он тысяцкий, имел полное право! Так заведено испокон веков!

-Ну а мы, как ты знаешь, Сновидко, - сказал третий боярин, на синем кафтане которого были факела, - поддержим тебя, как родичи. Ну и насчет Веры…

-За это не беспокойся. Я же худинан.

-Я и не беспокоюсь. А вот что меня волнует, - тут он повернулся к Ашен, - так это муж. Княгиня же выбрала человека по сердцу?

Ашен хотела сказать «нет», но тут худинан громко ответил за нее:

-Конечно, конечно! О таком и мечтать нельзя – весь Север будет за нее!

-За Свинку пойдет?

-Да, за великоторжского княжича.

-Хороший выбор. Балбес в царях – чего нам еще для счастья надо?

-Я не хочу быть его женой, - гордо сказала Ашен.

Бояре уставились на нее. В глазах худинана княгиня отчетливо видела ярость, но он нашел в себе силы улыбнуться и весело сказать:

-Шутит девочка. Пойдемте выйдем – обговорим все. А ты, - приказным тоном сказал он Ашен, выводя бояр, - подожди здесь.

Бояре и худинан вышли, и дверь хлопнула. Ашен заслонила лицо руками. Как это было ни страшно, Всегляд был прав, когда сказал о том, что она станет игрушкой в руках Веры. Да он, похоже, никогда и не ошибался, этот Гремислав. И ведь она сказала худинану, когда они уже вышли из комнаты покойника, что считает эти слова грязной ложью и доверяет худинану. А теперь, он решает за нее.

Дверь снова хлопнула.

-Что это было, дочь моя? – спросил худинан.

-Я вам рассказывала, как мне пытались навязать мужа Всегляд и Самаг?

-Дочь моя, ты не понимаешь – они старались для себя, чтобы усилить свою сторону. Я же предлагаю совсем другое! Это будет муж. который будет зависеть от тебя всецело и от твоих сторонников.

-Скажите мне, отче, зачем вы стоите за меня?

-Я говорил уже, дочь моя – дабы побороть неправду и противостать Всегляду.

-Но вы могли заручиться и поддержкой Самага? Он-то точно против Гремислава. Почему я?

-Дочь моя, этот вопрос непристоен.

-Истина – лучшее благо, отче.

В душе Ашен уже знала ответ. Его уже частично озвучил Всегляд – она была игрушкой Веры, ее ставленницей. Самаг не нравился златоградскому боярству, Дроговицкие – худинану. Оставалась юная девочка, которая, при восхождении на престол, всецело бы зависела от своих сторонников, так как прав у нее было меньше всего. С ее помощью они бы оттеснили на второй план князей и вернули себе влияние, утраченное со времен ее отца. Но хватит ли у него смелости и цинизма сказать это открыто, как у Гремислава?

-Дочь моя, - начал худинан, - борьба за власть – это всегда тяжело душевно. Столько грязи, предательства. Я понимаю, как это выглядит со стороны, и буду честен – отчасти ты права. Сказано в Хаванаге: нет ничего важнее долга. Мой долг – обезопасить престол от греховного тлена. Самаг превратит Кремль в гнездо разврата, Гремислав – в мясобойню. Только я и златоградское боярство можем что-то сделать с этим. Только мы в силах сохранить чистоту.

-А не превратите ли вы Кремль в лавку ростовщиков? – хотела спросить Ашен, но тут вошел Шиша. В руках он держал маленькую клетку, в которой лежал мертвый соловей, свесив голову набок и прижав к тельцу ножки. Трупик смотрел на мир своими холодными, безжизненными глазами.

-Соловейко умер, - грустно сказал слуга.

-Очистить труп от скверны надо, - ответил худинан. – Ашен, я оставлю тебя тут. Подумай, что я сказал, и ты поймешь, что единственный выход – это выдать тебя замуж за Ольбега.

Худинан ушел. Из головы Ашен все не выходил этот соловей – бедная пташка умерла в заточении, когда могла свободно порхать.

-Птичка в клетке, - прошептала Ашен и заплакала.

Случайный свидетель

От Мнаты, Влас узнал, что если на вопрос слуги «Пану как всем?» в корчме «Рыбарской» ответить утвердительно, то слуга принесет весьма добротного кваса и расстегайчиков. Именно поэтому, он и пошел туда.

Авишка уже ждал его возле корчмы, беседуя с какой-то миловидной и чуть пухленькой особой. Та склонила голову и слушала комплименты. Авишка прошептал ей что-то, и та пошленько засмеялась, легко проведя пальцем по его щеке.

Увидев Власа, он помахал ему и подманил к себе. С девушкой же Авишка попрощался:

-Пока, ладушка. Завтра жди меня у себя.

-Давай, давай, разбойник-сердцеед, - сказала та и плавно ушла.

-Это кто? – спросил Влас.

-Да, нашел одну купеческую дочку. Отец у нее торговать уехал с сыновьями. Вот загляну к ней завтра в светлицу – ух, что будет!

-Верю, верю. Пойдем, Авештай Львович.

Они зашли. К ним подошел веснушчатый малый и спросил:

-Как всем?

-Как всем, - ответил Влас и отдал ему серебряную монету. Слуга провел их в отдельную комнату и вскоре поднес по кружке пенного кваса и расстегайчиков.

-Ну, за Златоград – Царя городов!

Кружки осушили.

-Эх, Влас Горынич, хорошо с тобой. Свой ты человек, хоть и не за Самага.

-Так мы же с тобой люди маленькие. Там высокие люди – бояре да князья. А мы что? Нам лишь смотреть, как старина рушится. Как они ее рушат.

-Эх, и не говори. Вот помню – это уже после Чумы было, но до Трехлетья – я маленький по деревне бегаю, по нашей Сосновой Пади. Бегаю с другими ребятишками – в догонялки играли. И тут едет боярин со свитой. На гербе у него был ворон – стало быть Воронов, отец нынешнего: деревня наша в его вотчине была. Приехал в деревню – на охоту ехал, думал навестить. К нему староста наш вышел и все деревенские – кланяемся в пол, мямлим: да даст вам Мониваш светлый путь, Изяслав Миранович. А старый боярин и не обратил на то внимание: был он горд, как Федагут. Подъехал на коне к старосте и повелел приготовить ему все, что необходимо: стойла для коней, кровати для людей, стол с яствами, что-нибудь выпить и чтобы девки песни пели, пока они трапезничают. И вот он ест, да увидел меня и говорит: а это что за мальчонка? Ну староста меня сразу боярину и представил. Тот и приказал, чтобы я служил. Я было возмущаться, да мне свои же батогами пригрозили. Так и стал служилым человеком.

Авишка вздохнул и перевел дух.

-Впрочем, - продолжил он, - не сказал бы, что мне это повредило даже напротив. У матери, кроме меня было еще пять детей: отец настрогал, а потом убежал в Вольницу. А так, я и чином выше стал, и живу всегда в достатке, с тех времен, когда мать меня в боярский дом отдала. Ну, а через Зотара Изяславича и в княжий дом попал. Одно только плохо: у нас после того приезда многие забеременели, с кем рядом мужа не было. И мать моя тоже – так и умерла, рожая. Вот они что творят, князья да бояре: и в люди вытянуть могут, и убить. Никогда не знаешь, чего от них ожидать. Да, впрочем, что и говорить – вот вчера или позавчера… Может, еще по кружке?

Влас согласился. Подозвав слугу, он попросил еще по кружке и заплатил. Вскоре, перед ними опять был пенный квас. Выпив и закусив расстегаем, Авишка продолжил:

-Ну, значит, вчера или позавчера, подошел ко мне Китоврас. Я-то его давно знаю, и он меня, и казалось бы, сомневаться не приходиться. А между тем, он ко мне подходит и говорит: так и так, есть подозрения, что ты, Авишка, работаешь на Всегляда. Я ему и клясться, что ничего подобного не делал, а он не отступает. Да все же убедил его. Ну не могу я, Влас Горынич, против князя быть – я его сколько знаю, прошли с ним все, что только можно: и огонь, и воду. Я же за него и убить могу.

-Это, - ответил ему Влас, - Хозадат искал того, кто на Гремислава работает. А сведения верные: мне сам Мната сказал. Я и рассказал твоему князю. Потому что Всегляд знает такое, что кроме Самага это знал только ты и Воронов.

-Вот значит как… Ну, спасибо, что рассказал. Это тогда действительно страшно. Потому что за Воронова я могу поручиться, как за себя. И я точно знаю, что я-то не предавал. А откуда он это узнал, я и представить не могу. Еще по кружке?

-Нет, мне на службу пора. Знаешь, что Гремислав со мной сделает, если не явлюсь? Он же после смерти царя настороже – как-то его разочаровал Мната.

-Ну, бывай тогда. Хороший ты человек, душевный. С тобой еще даже лучше, чем с Барнимом. Самаг-то теперь трезвый и злой ходит – теперь понятно, почему. Вот и остается только слензанец. И ведь не стыдится со мной пить, да все слушает внимательно, что я говорю.

Влас попрощался с Авишкой и вышел. Закат уже догорал, откуда-то с юга двигались тучи. Горожан гуляло мало, а те, что были, оделись в светлое и неяркое – в знак траура. Громадный колокол отмерил шесть ударов и следом за ним жалостными переливами затянулись колокольни города. Горожане сняли шапки. Исчезло движение, жизнь точно застыла.

Перед храмом, Влас увидел двух дерущихся людей, которых разнимали стражники. Влас подошел спросить, что случилось. Оказалось, что дравшиеся спорили, кто станет царем. Один из них был за Самага, а другой – за Дроговицких. Влас грустно вздохнул и пошел дальше. Его пропустили в Кремль. После, он дошел до покоев Гремислава и его семьи. Около них уже суетились какие-то люди, носившие сундуки.

-Наверняка кого-то подкупать будет, - подумал Влас.

Вовнутрь его пропустил Ейков и попросил проследить за тем, что готовят на кухне. Влас пошел туда и стал наблюдать. Но вскоре, он услышал, как за стеной Первый Боярин переговаривался со своей семьей.

-До Собора остается два дня, - невозмутимо констатировал Гремислав. – Этот уже на исходе, так что остается даже один. Все готово?

-Все готово, - ответил Болеслав, - сундуки несут, так что нищими не останемся в нужный миг.

-С такой жадностью к деньгам мы сделаемся таковыми сразу после этого нужного мига – сказала Нарис.

Хватит денег, хватит, - успокоил жену Гремислав. – В Нижевии, я думаю, сомневаться смысла нет – мы получим все ее голоса. Хайковия и Банина?

-От Хайковии поехал сам князь Спытигнев. Я пообщался с теми, кто уже приехал – он будет за тебя. Сам приедет завтра – можешь с ним поговорить. В Банине тоже сомневаться не приходится.

-Отлично. Что по Златоземью и Златограду?

-Тут уже есть проблемы. Худинан усиленно мутит воду. Зря ты тогда не заплатил тысяцким – так бы все бояре наши были.

-Они пиявки. Дашь напиться им раз – они высосут тебя без пользы. Я предпочитаю сразу обрубать им присоски. К тому же, не все они за Ашен – только Арамасы, Каюны и Чубиничи. Однако мнение Арамасов легко изменить – достаточно лишь озвучить прегрешения непутевого Марсана. Каюнов это тоже расстроит. А на Чубиничей я и не надеялся. Приказные люди за меня?

-Все до единого. Меня пугает Великий Торг…

-Не стоит. Самаг пожадничал и не дал купцам того, что они требовали. А я дал. И пригрозил – если они не будут голосовать за меня, нижевского хлеба они не получат – пшеница у них не растет. Закрытия дорог они очень испугались.

-Толково придумано. Насчет Вершинницы – согласны голосовать за тебя, если ты согласишься на брак Владислава с дочерью князя. Дзулу они уже выдают в Адекорсадь, так что остается Аля.

-Я ее видела, девушка хорошая. Я только за.

-Да и я не возражаю. Что скажешь, Владислав? Остепенишься, и не будешь приставать к чужим дочерям?

-Женюсь. Но хватит мне о ней напоминать!

-Ты тогда поступил отвратительно.

-Но я же потом извинился слезно, и ты уплатил.

-А сам-то раскаялся?

Владислав не ответил.

-Вот поэтому я тебя и женю. Каждому царю нужна царица.

-И все-таки, почему не ты идешь в цари? Владик еще молод, а через меня ты можешь претендовать. Первым Боярином ты мог бы тогда сделать адекорсадского или вершинницкого князя.

-Затем, Нарис. Меня любят не все, зато все боятся, и если царем попытаюсь стать я, шансов будет еще меньше. А для голоса Юваров или Лолясов, как видишь, достаточно одного брака. Возможно, потом породнюсь с Адекорсадью через Томиру. Кстати, Боша, ты все так и не женат? Я бы тебе нашел кого-нибудь.

-Да, пустое, сам найду. Лучше вот что скажи: Адекорсадь готова за тебя голосовать, если пообещаешь им Прихолмье. Ну и конечно же деньги.

-Деньги дать могу. А вот Прихолмье… подумаю об этом.

-Остаются еще Планина…

-Я общался с Сатабаном-Чаславом – он лично едет сюда. Деньги берет, но голосовать не обещает.

-…Вольница…

-Уже перекуплена Самагом. Впрочем, еще не поздно. Хотя – какой смысл договариваться с хлопством?

-…и Слензань.

-А вот относительно этого могу сказать одно: Слензань у нас в руках. Я покажу тебе, почему. Но чуть позже. Как там еда, Влас – готова?

Лунов остолбенел. Не может быть…

-Но как? – сдавленно спросил он у Гремислава, сидевшего за стеной.

-Думаешь, я не слышал твоего внимательного сопения? Сопишь как пес. Если что-то испорчено – тебе не жить.

Влас кинулся на кухню и проверил у поваров все блюда.

-Все цело и вкусно, Светлейший.

-Отлично. Пусть перенесут сюда. Отвечаешь за вино.

Слуги поставили все блюда на стол в зале. Влас же наливал в кубки вино. Первым был кубок Гремислава. Всегляд взглянул прямо в глаза Власу, и тот от неожиданности чуть не уронил кубок. Всегляд усмехнулся.

Наливая Владиславу, он старался не смотреть ему в глаза, но Влас чувствовал, что юноша тайно недоволен. Этого Лунов в глубине души боялся.

Так, все старшие Дроговицкие получили свое вино. Хотевший уже выпить Болеслав был одернут Гремиславом.

-Грима, это что еще за шуточки, Грима?

-Не пей. Мы ждем.

-Кого?

-Увидишь. Влас, налей пятый кубок. У нас гость. Не бойся, не Ашен.

Через некоторое время, пришел Ейков.

-Вас желает видеть…

-Барним? Впусти его.

-Но он же попрошайка! – возмутилась Нарис.

-Я знаю. И это я использовал в свое время.

На лестнице послышались тяжелые шаги и пыхтение. Вскоре, дверь открылась. На пороге стоял Барним – человек средних лет, тучный, с раздвоенной рыжеватой бородой, в богатой, даже помпезной, но сильно поношенной одежде: где-то позолота была сорвана, жемчужных пуговиц не хватало, и их заменили обычными, деревянными, а на штанине виднелась заплата.

Гремислав склонился, сделал глоток вина и широко улыбнулся, с наигранной радостью сказав:

-Здравствуй, дорогой друг. Как поживаешь?

По улыбке и по тону голоса, Влас понял одно: ничего хорошего Барнима не ждало.

Тот впрочем, или ничего не понял, или понять не захотел.

-Грима! Здравствуй, дорогой! – с неподдельной радостью крикнул Барним, вскинув, насколько это ему позволяло его тучное тело.

Болеслав изумленно посмотрел на брата, ничего не понимая. Гремислав лишь моргнул глазами: так надо. Тогда, Болеслав еле заметно улыбнулся и кивнул, точно разгадав братний замысел. Да и Влас, увидев это, понял: сейчас Барнима начнут унижать, и видимо, не без причины – никогда Всегляд не делал что-либо просто так.

-Как поживаешь, Браша?

-Твоими молитвами здоров. Одно только плохо?

-Это что же такое?

-Грима, страшное дело! Иду я по городу, ищу своего человека. Нахожу его и вижу: весь обобран до нитки! Ну, я ему свое отдал. Да у самого теперь нет ничего. Дай по-дружески денег, золотников пять. Я верну, честное слово!

Гремислав наклонил голову направо. Влас понял: сейчас начнется.

-Вот как? Какие-то совершенно у тебя несчастные люди: это какой раз уже их обворовывают? На моей памяти третий.

-Да, Грима, представь себе: не везет совершенно! Дай денег, а? У меня же во владениях янтаря немерено – найду, как вернуть!

-Ты мне так до сих пор ничего и не вернул, - сказал Гремислав уже холодно, без веселья в голосе. Первый Боярин выпрямил голову и, перестав улыбаться, посмотрел Барниму прямо в глаза. Тот будто бы тихонько застонал (Влас не был уверен), однако дрожь по его телу прошла точно. Он отвел взгляд вниз, к полу.

-Я…я вернул.

-Отработав? Да, признаю, ты работал на меня, и не сказать, чтобы плохо.

-Работал?

-Не глупи. Тебе незачем скрываться перед моей семьей.

Барним взглядом побитой собаки посмотрел на Нарис, потом – на Болеслава. Владислав резко привстал, разведя руками, точно пытаясь напасть. Барним упал, приземлившись на пухлые колени, и застонал от боли. Влас увидел, как Гремислав, холодный и страшный от этого холода, подошел к князю. Всегляд опирался на свой посох из рога морского единорога, живущего в северных морях, и периодически размахивал им из стороны в сторону, точно пробуя на вес.

-Да, я работал. Зачем ты меня так унижаешь, Грима?

-Светлейший. Ты всегда должен был меня называть Светлейший, без панибратства. У меня нет тайн от родных. Можешь, например, рассказать им, как ты хитро выпытал все необходимое у Авишки.

-Споил… споил его. Так, я узнал, что Самаг и Ашен в ссоре.

-И это было неоднократно. Я признаю – когда ты хочешь работать, то все делаешь блестяще. Так почему же ты до сих пор не пришел ко мне рассказать, что готовят на Земском Соборе Самаг и Ашен?

-Меня… меня не пустили. Выгнали.

-Выгнали? Вот бедняжка! И ты не попытался сделать что-то иное?

-Я пытался. Ничего не получилось.

-Ты не пытался – это я знаю наверняка. Думаешь, я не знаю, куда идут все деньги, которые ты отрабатываешь служением мне? Выпивка, игры, распутницы… И никакой помощи якобы ограбленным людям.

-Я владетельный князь, как и вы. Имею право.

-Не имеешь. Не сравнивай Нижевию и свою Слензань. Половиной княжества ты не владеешь – ты сдаешь его Великому Торгу в обмен на ежегодные выплаты. Янтарем своим ты тоже не владеешь – его добывают великоторжцы, лютавнийцы, мои нижевцы и самые шустрые златоградцы и иностранцы. Слензань – это недоразумение на карте Белеви. Это ты понимаешь, нищий, живущий на мою милостыню?

Барним тяжело вздохнул.

-Итак, пан Былит, вы не работали и не заслужили моего доверия и денег. Если работник не устраивает хозяина, что делают с работником? – спросил Гремислав, оторвав посох от земли и начав его раскачивать.

-Его… выгоняют.

-Это потом. Сначала расследуют – по своей ли вине человек не работает. И если не по своей – его ждет наказание.

Тут, Гремислав перевернул посох вниз набалдашником и со всей силы ударил по бедру князя. Барним дико вскрикнул. Душа Власа ушла в пятки. Поежилась даже Нарис.

-Ступай, и не приходи сюда больше. Когда мой сын выиграет, твое княжество будет разделено между Нижевией, Лютавнией и Великим Торгом. И только попробуй не проголосовать за меня – в следующий раз ударю по шее, чтобы ты умер. Прощай, Браша.

Барним привстал, и ковыляя, вышел за дверь. Гремислав сел.

Тут, из-за двери послышался шум – что-то тяжелое падало по лестнице. Раздались оханья и причитания, которые постепенно затихали.

-Что это? – спросил Владислав.

-Это? Это Барним. Ступени скользкие – легко упасть. Вот он и упал. Ничего, он справится.

В комнате установилось молчание. Его нарушил Болеслав.

-У меня только один вопрос: а если мы проиграем Собор?

-Тогда, - ответил Гремислав, - выигравший узнает, насколько полезен для здоровья змеиный яд. У нас тут еда – предлагаю поесть, а то из-за этого попрошайки мы потеряли время. Влас, вино можешь выпить сам.

-Спасибо, - робко сказал Влас и опорожнил предложенный кубок.

-Можешь быть свободен. Тебя наверняка ждет семья, - сказал Гремислав.

Власу хотелось срочно покинуть это место и он, поблагодарив о попрощавшись, спешно шел к двери.

-Подожди! – вдруг остановил его Первый Боярин.

Влас остановился в дверях и повернулся.

-Расскажешь кому-нибудь, что тут было, - пригрозил Всегляд и провел большим пальцем по шее.

Влас сглотнул слюну и кивнул. Сбегая по лестнице, он понял, что боится за свою жизнь и жизнь своей семьи. Собор обещал быть кровавым.

Черный гость

День клонился к закату. Целый день Михай и его спутники ехали среди степняков, на их мохнатых и низеньких лошаденках. Живот у писаря беспокойно урчал.

Рада и Бовботун ехали где-то в хвосте, в сопровождении вооруженной охраны. Писарь же ехал впереди, по левую руку от вождя.

Он успел узнать: его имя – Гургуз. Он сносно говорил на белевском, Михаю хватало. У вождя он расспрашивал все.

-Так значит, туда, куда вы нас везете, юрты совсем другие?

-Кха! Дхругой, дхругой. Наше – серое быть, его – черное быть. Джумг-йхурд – черный юрт.

-А каков, этот колдун?

-Страшный. Лидза нет – маска, на маске – ткань. Черная ткань. Тело – черная ткань. Глаз нет.

-Як это глаз нет?

-Пелена.

Михаю стало не по себе. Его случайные жертвы тоже слепли.

Он почувствовал себя неудобно и попытался поерзать в седле. Но этого он не смог – мешали ремни, которыми его прикрепили к лошади степняки.

-Ха, тайтак, тайтак! – оскалился Гургуз, обнажив полный рот черненых подпиленных зубов и большие звериные клыки, которые были у всех степняков. – Бежать – вязать, не бежать – не вязать. Глупо.

Михай вспомнил, почему его привязали ремнями.

Наутро, проснувшись, он увидел, что все степняки спали после ритуала. Тут, в его мозгу что-то щелкнуло. Увидев привязанную к стойлу оседланного коня, он решил: надо бежать.

Крадучись, он подошел к ней и огляделся. Степняки спали мертвецким сном. Михай улыбнулся и потянулся к привязи.

-Куда собрался? – спросил знакомый голос.

-Тебе чего? Бегу.

-А вчера сам говорил, что бежать нет смысла.

-Мало ли я чего тогда сказал! Кишь от меня!

-Что же, пробуй. Желаю удачи.

Михай отвязал лошадь от стойла и вскочил на нее, отчаянно вцепившись ногами в стремя, а руками – за поводья. Конь заржал и поднялся на дыбы. Степняки мигом повскакивали с места. Михай попытался было тронуться с места, но лошадь затрясла головой. В ее горле послышалось какое-то клокотание, и она сказала голосом Нечто:

-Куда едем?

Михай от удивления и ужаса выпустил поводья.

-Так ты… лошадь?

-Конечно же нет. Надо было лишь тебя остановить. Считай, что это один из способов. Здорово, правда?

В лошадином горле снова послышалось какое-то бульканье. Михай, оправившись от удивления, хотел было вновь ухватиться за поводья, но тут за него ухватились степняки, которые повалили его на землю, вытащив из седла, и прижали к земле. Подошедший вождь усмехнулся. Приказав что-то своим людям, он обратился к Михаю:

-Тайтак-тайтак! Ноги – ремень. Хороший ремень, много ремень. Ремень верхом.

После этого, его усадили на лошадь и крепкими ремнями привязали к лошади и оставили присматривать двух степняков. Когда же вся орда принялась завтракать холодной кониной, Михаю не дали ни кусочка.

-Беглый тайтак – плохой тайтак, - невозмутимо сказал Гургуз. – Плохой тайтак – голодный тайтак.

-Да дай ты ему поесть, бисова рожа! – вмешался Рада, которого с Бовботуном тоже пригласили обедать.

Гургуз уничижительно посмотрел на Буяна.

-Хороший тайтак – мертвый тайтак. Мертвый молчит, вопросов нет. Будь как мертвый. Иначе смерть.

С того времени он и ехал целый день на лошади, привязанный к ней ремнями. Пару раз ему давали попить какую-то жижу – Михай понял, что это перебродивший кумыс с добавлением каких-то трав. Но кормить его Гургуз наотрез отказывался.

-Голодный тайтак – хороший тайтак.

Во время привала, впрочем, его сняли с лошади. Ноги онемели и были точно каменные. Михай не мог ходить – ему пришлось ползать. Потом его опять усадили и привязали ремнями…

-Скоро еще? – спросил он у Гургуза, услышав свой возмущавшийся живот.

-Скоро. Плохой тайтак – не терпящий тайтак. Не терпящий тайтак – баба.

И вот, на горизонте показался дым кострищ. Завидев его, вождь скомандовал:

-Аб, аб! – и погнал лошадь. За ним устремились степняки. Кто-то из них протрубил в рог. Уставший Михай еле плелся за ними, оказавшись в самом хвосте.

Тут, он почувствовал, как его кольнули чем-то острым и металлическим. Обернувшись, он увидел, как молодой степняк тыкал в него стрелой.

-Аб, аб, тайтак, аб! – кричал он и продолжал тыкать.

Михаю поневоле пришлось ускориться. Так, под надзором юного степняка он въехал в стойбище колдуна.

Оно отличалось от стойбища любой другой орды. Большие юрты из черной шерсти с высокими крышами были не круглыми, а вытянутыми, рассчитанными на несколько человек. Стойл было два типа: одно для лошадей, а одно – для каких-то тварей. Приглядевшись внимательнее, Михай признал в них волколаков.

Один из них, самый большой, одноглазый и белобокий, поедавший ногу тура, при виде Михая завыл. Ему ответили его сородичи. Лошадь под Михаем шарахнулась. Писарь не смог ее осадить и понесся вскачь, но был остановлен юным степняком. Тот взял одной рукой за уздцы лошадь Михая и благополучно доехал до стойла. Гургуз уже ждал его там.

-Тайтак, тайтак, - с усмешкой сказал он и ударил указательным пальцем по среднему. Два степняка тут же схватили ножи и перерезали ремни. Писарь упал. Те подняли его руками и понесли, идя за вождем. Тот же направился к какому-то шатру, который в отличие от всех шатров был синим, с огромным шестом по центру. Отодвинув завесу, он вошел вместе с носильщиками.

Длинный шатер был забит воинами. Все как один они были бритые, длиннокосые, в доспехах из вороненой стали. Из золотых плошек они что-то пили, сидя на тигровых или медвежьих шкурах. Некоторые болтали. Два места, впрочем, были свободны. Гургуз сел на одно из них, взял с низенького, но длинного стола, стоявшего по центру плошку и призвал раба, стоявшего у входа, чтобы тот налил кумыс. Полностью бритый, в грубо сшитых меховых штанах и куртке, он налил кумыса. Вскоре, Гургуз включился в одну из бесед, принявшись что-то горячо обсуждать. Периодически он показывал на Михая, и собеседники оборачивались, с интересом его рассматривая. Сам писарь понял, что все эти степняки были вождями своих орд, как и Гургуз. Он принялся считать сидящих людей, но из-за боли в ногах постоянно сбивался со счета. Тем не менее, ему было понятно, что их собралось не менее двадцати.

Раб с интересом подошел к Михаю, который под охраной двух стражников растирал онемевшие ноги. Словно ворона, он наклонял голову, то приближаясь, то удаляясь от писаря, но неизменно смотрев на него. Когда тот подошел слишком близко, Михаю это надоело. Он махнул рукой и сказал:

-Пошел, пошел, кишь!

Раб открыл рот от изумления.

-Казак? – спросил он.

-Да. А ты?

-Был. Осей был казаком. Осей попал в плен.

-Осей?

-Осей… Осей Гребенюк. Осей был писарем. Осей был глуп. Осей сейчас умный. Осей служит.

-Кому служит?

-Ему, - сказал раб, воздев руку.

Послышался звон монист. Вожди переглянулись и встали со своих мест, намереваясь приветствовать вошедшего. Осей упал на колени, склонив голову к земле в рабском поклоне. В юрту вошел колдун.

Передвигался он плавно, раскачиваясь. Звенья монист, приделанные к рукавам просторного черного одеяния, позвякивали и стучали друг о друга. На шее, на цепи, висел особый знак – медная трехголовая змея. Из-под капюшона, плотно надвинутого, виднелась золотая маска. Глаза были какими-то неестественными. Приглядевшись, Михай понял, что это было за пелена: колдун носил увеличительные стекла с линзами из белого мутноватого стекла.

Вожди дружно присели на колени, опустив вниз голову. Один Михай остался лежать, как лежал. Колдун обратил на это внимание и подошел к нему. Увидев черную руку, он потрогал ее. Колдун был в перчатках, от которых веяло холодом. Дотронувшись до колен Михая, он надавил на них. Писарь вскрикнул от боли. Тогда колдун погладил их, и боль прошла. Михай понял, что снова может ходить, хоть и пока неуклюже. Он встал.

Колдун взял его за руку и усадил на оставшееся свободное место. Осей поднес кумысу и Михай выпил.

Колдун что-то сказал вождям, и те встали. Затем, он обратился к Гургузу, спросив его о чем-то. Тот ответил, покачав головой. Тогда, колдун повернулся к Осею и что-то ему сказал. Тот убежал из юрты, чтобы вернуться с подносом жареных куропаток. Колдун что-то сказал Осею и тот увел Михая в какую-то маленькую юрту. Там, он разложил для писаря стол. Михай, не евший целый день, с удовольствием кинулся на еду. Осей оставил его.

А писарь ел. Мясо казалось ему слаще меда. Так, он быстро расправился с пищей. Тут к нему вернулся Гребенюк.

-Он приказал проводить тебя спать. Завтра он желает тебя видеть одного. Осей приведет тебя к нему завтра.

Михай, сытый, шатаясь пошел за рабом. Тот отвел его к какому-то шатру из простых шкур и ушел.

Михай огляделся. Из его шатра, стоявшего на краю стойбища, оно было видно полностью. Горели огни, обычные степняки ходили от юрты к юрте. Где-то носились дети, ржали кони и рычали волколаки. Подул легкий ветерок. Михай обернулся. Колдун осел у озерца, берега которого поросли ивами и камышом. До предгорий Пурпурных гор было рукой подать.

-Ну, бисов сын, на кой ляд стоишь, як столб? – услышал Михай вдруг из шатра знакомый голос. Писарь обрадовался и зашел внутрь. У костра грелись Бовботун и Рада. Последний встал, и прослезившись, крепко обнял писаря, так что тот начал задыхаться. Когда Буян отпустил Михая, тот закашлялся.

-Совсем не жалеешь. Так я рябчиками изойдусь.

-Якими рябчиками?

-Колдун меня рябчиками накормил.

-Зря ты ел колдунову еду, - сказал Бовботун.

-Поголодал бы с мое – накинулся бы и на вареное копыто.

-Пущай, пущай. Колдуна видел? – спросил Рада.

-Видел. Весь в каком-то тряпье. И стекла на глаза нацепил. А то мне все «пелена» да «пелена». Нету пелены – стекло одно! Хочет меня завтра видеть. Раб у него кстати есть, из казаков.

-Казаков?

-Да. Осей Гребенюк.

-Гребенюк! – удивился Бовботун. – Так он живой?

-Знакомый?

-Был один в Ральке. Со мной пластунствовал. Как дослужился до казака годов пять назад – собрал удальцов, да поехал громить степняков. Ни один домой не вернулся. Поехал я их искать – видел только кости. Думали, что изгибли все. Ан, не все.

-Ясно. Ладно, ждите меня – пойду к озеру. Тряхну костями.

-Тряхнул уже утром, бисов сын, - проворчал Рада.

-Не сбегу.

Михай вышел и спустился к озеру. Дорога шла мимо ив. Холодные камни охлаждали уставшие ноги. Михай снял сапоги, развязал портянки и окунул ноги в холодную воду озера.

-Лучше? – спросило Нечто.

-Да ну тебя к ляду! Без тебя бы сбежал.

-Сбежал бы. И что дальше? Сам же знаешь, что убьют.

-Убьют. Да лучше так, чем быть у тебя на подачках. Ничего от тебя знаю, кто ты – и того не знаю.

-Ну, если тебе это поможет, то я стар.

-Насколько?

-Сильно. Я помню Халав в его расцвете. Я видел многих царей. Видел Федагута. Я смотрел ему в глаза, как он захлебывался морской водой, когда море пришло в Дамору. Видел корабли Ортобана и его кузнеца, который махал передником.

-Давненько живешь.

-Это еще не все. Высунь ноги из воды.

Михай так и сделал.

-А теперь смотри.

Вода около Михая побелела. Лунный луч скользнул по ней, и постепенно появились силуэты. Сначала, Михай увидел человека с красно-рыжими волосами и обручем на голове. Он стоял на носу корабля, глядя на север. На плечо к нему села какая-то светящаяся птица. Он дал ей корма, и та радостно покачала головой.

-Ортобан Мореход и его симург?

-Он самый. Смотри дальше.

Симург и его хозяин исчезли. Теперь вместо них была площадь громадного города. Виднелся громадный храм из красного кирпича-плинфы. Михай сразу узнал его.

-Это Златоград?

-Да.

Ворота храма открылись, и оттуда выскользнул человек, побежавший куда-то в город. Но взгляд Михая обратился дальше, к тому месту, куда этот человек побежал. Там стояла уже гудевшая вооруженная толпа. С криками «Долой!» и «Любо!» они встретили этого тучного человека, который повел их. Люди, толпившиеся на площади, в испуге побежали. Толпа шла к храму…

Тут, снова скользнул луч. Силуэты поблекли и исчезли. Вновь была темная вода.

- Я не помню такого в истории Златограда.

-Потому что это то, что будет, причем скоро. Семена посеяны. Царь умер, и народу нужен новый царь.

-О чем ты?

-Завтра поймешь. А теперь ступай, отдохни. Ты устал с дороги.

Михай знал, что противиться бесполезно. Он встал и пошел. Но по пути, он все же остановился.

-А что ты думаешь об этом колдуне? - спросил Михай.

-Я о нем невысокого мнения, - заявило Нечто.

-Почему?

-Потому что никакой он не колдун.

-Як это понимать?

-Потому что он делает тайной то, в чем тайны нет. Если хочешь спрятать вещь – положи ее на видное место, а не в тайник. Завтра тебе откроется все это в полной мере. Ступай.

Михай побрел к своему шатру, больше ни о чем не спрашивая Нечто.

Наблюдатель

Златоград шумел и гудел в ожидании Собора. Горожане жаждали узнать, кто станет новым царем. Толпились на площади и иностранцы, пришедшие из своих кварталов. Один марджентиец, в бирюзовом элликийском кафтане-саккосе, красном корзне и такой же красной шляпой с орлиным пером, громко декларировал из своей лавки:

-Тю-хэй! Ставь тюнгу – уиграй або проиграй!

Кричал он еще что-то на родном марджентийском, готискандзском и элликийском. Влас, шедший мимо него, спросил у бывшего рядом Ейкова:

-Это кто еще кричит?

-А, это Ларт Бруте – марджентиец, ростовщик. Неделю назад открыл лавку ставок – там ставишь деньги на то, кого изберут в цари. Сегодня переехал сюда, с разрешения Первого Боярина. Его брат-купец, Мамерк, приглашен на Собор как иностранный гость.

-Когда собор закончится, его лавку же обязательно начнут громить проигравшие. Почему его вообще сюда впустили?

-Бруте обещали казне долю от доходов, независимо от итогов Собора. Таких лавчонок по всему Златограду много. Чую, и работы сегодня будет столько же.

Влас вздохнул и продолжил шествие.

Вместе с Ейковым и еще четырьмя-пятерыми слугами, Лунов был сопровождающим нижевского посольства, шедшего в Храм на Собор из Кремля. Нижевцы шли самыми последними, и Влас успел рассмотреть всех уходящих.

Шествие возглавил худинан с ирбадами. Они пели гимны на халавском, крайние размахивали бересмой. Сам же худинан нес на бронзовом древке знамя. Ткань была целиком покрыта пластинами серебра и инкрустирована драгоценными камнями, а посередине красовалось золотое металлическое солнце с восемью лучами.

Влас сразу узнал его. Это было знамя Нирса – кузнеца и лучшего друга Ортобана Морехода. Когда выжившие халавцы ступили на берег острова Ружа, у них не нашлось ткани для знамени, и Нирс отдал свой кузнечий передник. Теперь, этот богато изукрашенный кузнечий передник несли в Храм.

За духовенством шли златоградские чиновники. Они что-то оживленно обсуждали между собой. Один даже махал руками, доказывая что-то. Другой призывно поглядел на кричавшего Бруте – очевидно, он сделал ставку.

За чиновниками шли златоградские и златоземские бояре. Влас успел увидеть, что слуги закрывали зонтами Ашен. С ней была и Нана. Увидев отца, дочь замахала руками. Княгиня тоже обратила внимание, зарделась и робко поздоровалась, кивнув головой. После златоградцев шли депутации от княжеств. Впереди всех на вороном рысаке ехал черноволосый, загорелый, с правильными чертами лица и томным взглядом мужчина. Влас счел его красивым. Поравнявшись с чьей-то служанкой, мужчина повел бровью. Та охнула и приложила руки к груди.

Поглядев на его знаменоносца, несшего синий стяг с орлом, который в каждой лапе держал по горе, Влас признал в томном красавце Сатабана-Часлава, планинского князя. Приехав только вчера, он сразу объявил, что будет участвовать в Соборе и метить в цари. Однако права у него были для этого шаткие, и Влас не верил, что его кто-то будет поддерживать кроме планинцев.

За горячими и загорелыми планинцами шли адекорсадцы, в косах и степняцких костюмах; вершиненцы, в позолоченных одеждах – так они пытались подражать Златограду; казаки из Вольницы, державших подле сердца в руке папахи; весьма скромно одетые слензанцы с их прихрамывающим и тучным князем; серьезные и косматые банинцы; яснолицые хайковийцы.

Дальше шли в своих меховых одеждах чернолессцы. В отличие от Ашен, Самаг не прятался. Он гордо шел впереди, озираясь по сторонам и периодически маша рукой простолюдинам. Некоторые из них в ответ кричали «царь наш батюшка» и «царь Самаг». За чернолессцами шли общим скопом суровые светловолосые лютавнийцы, низенькие криветийцы и бородатые пухлые великоторжские купцы, и наконец, нижевцы. Гремислав позаботился об эффекте. Впереди шел его сын, на белом коне. Потом шли Нарис и Болеслав, что-то шептавший жене Всегляда, пешие слуги (Влас был среди них), и ясновельможные паны. Но все они меркли перед их князем. В пурпурных одеждах, суровый и властный, ехал позади Гремислав, держа в правой руке посох. Увидев нищенку, стоявшую с протянутой рукой, он махнул посохом из рога в ее сторону. Тут же двое слуг, шедших рядом, кинули пригоршню монет в ее сторону. Так повторялось несколько раз с разными людьми.

Доехав до Храма, Гремислав не спеша спустился на землю с помощью Ейкова и Власа, под внимательные взоры замолчавшего народа. Пропустив замешкавшихся иностранных гостей, Всегляд вошел сам, с первым ударом громадного колокола. Он звенел, а Гремислав не спеша продвигался к самому центру – священному огню на отдельном помосте. Когда прозвучал последний, пятый удар, он уже был там. Всегляд поднял посох и ударил нижним концом по полу. Стоявший рядом худинан поднял бересму и протяжно сказал:

-Сома!

Собор был открыт. Нижевцы быстро заняли свои места.

-Кричим за Владислава мы – шляхетство, - тихо сказал один из нижевских дворян, - а вы, голь хлопецкая, молчите.

Влас кивнул, так как ему не оставалось ничего иного.

После коротенького богослужения, которое нужно было скорее ради формы, Гремислав выступил на шаг вперед. Он воздел посох кверху.

-Кому быть царем? – обратился он к выборщикам. – Некогда, все решалось просто: потомок Ортобана Великого по мужской линии, тоже мужчина, всегда получал трон после предшественника. Но у Форомарса, умершего нашего Белого Царя, не было ни братьев, ни детей. Так кому быть царем ныне?

Мнате, который стоял рядом с Первым Боярином, худинан вручил список. Войцех принял документ трясущимися от волнения руками и начал читать на весь зал:

-После услышанных различных рассказов о своем происхождении от корня Ортобана Великого и своих личных достижениях во благо Царя и Белеви, принято следующее: царем не может стать ни иностранец, ни простолюдин, ни купец, ни ирбад, а только человек знатного или владетельного рода. Тех же, кто может быть царем имена суть следующие.

Мната прокашлялся и начал читать:

-Целур Артамушевич Ловец, боярин златоградский, из рода Ловцов, дальний потомок Нирса-Кузнеца, Первый Боярин царский при царе Хоздрое с пятисотого по пятьсот первый года.

-Я отказываюсь от участия, - сказал вдруг кто-то.

Златоградские бояре расступились и оттуда вышел худенький и щупленький рыжий человек. Это и был Целур Ловец.

-Я отказываюсь от участия, - повторил он еще раз.

Целур, как в общем-то и все златоградские бояре, был так или иначе связан с Зоранварами кровными узами. Свою кандидатуру он выставил два дня назад, исключительно для порядка и по настоянию его детей. Влас вспомнил, как перед Собором тот сам говорил, что готов отказаться от претензий в пользу Владислава.

-Да будет так, - сказал Гремислав и махнул рукой. Мната продолжил читать.

-Ашен, княгиня Жемчужного Берега, младшая дочь царя Хоздроя и ее неназванный муж.

Та вышла из-под зонтов и сказала:

-Мой одесный – худинан Каресар.

-Да будет так, - сказал Гремислав.

-Самаг, владетельный князь чернолесский, потомок Руслана Барановича, незаконнорожденного брата Ортобана Великого.

Самаг вышел, и зачем-то подняв руку вперед, точно призывая к чему-то, крикнул:

- Мой одесный – Зотар Изяславич Воронов.

-Да будет так.

-Сатабан-Часлав Азар-Предрагович Велинкич, владетельный князь планинский, потомок царя Сефанута через его дочь, Зарину.

-Мой одесный – я сам.

По толпе выборщиков прокатился ропот. Послышались крики: «Позор», «Так не бывает», «Нельзя без одесного», но Гремислав лишь покрутил посохом и с легким презрением сказал неизменное:

-Да будет так!

-И Владислав Гремиславович Дроговицкий, сын и наследник князя нижевского Гремислава Станиславовича, Первого Боярина царского, и Нарис, старшей дочери царя Хоздроя.

- Мой одесный – Болеслав Дроговицкий.

-Да будет так. Кому быть царем?

Зал потонул в криках. Кричали разное, но отчетливо имени Мната не услышал. Гремислав снова взмахнул посохом.

-Если царя не выбрали единогласно, то пусть выйдут к огню одесные, чтобы ратовать за своего человека.

К худинану и Всегляду подошли Болеслав, Сатабан-Часлав и Воронов.

-Теперь же, необходимо принести клятву перед огнем.

Гремислав поднял руку над пламенем, и смотря в него, произнес:

-Во имя Единого и Всеблагого Мониваша, клянусь служить честно, ничего не утаивая из корысти.

То же повторили остальные.

-Да будет так. Начинайте.

Первым начал Сатабан-Часлав. Покрутив ус, он обратился к выборщикам:

-Князья и бояре! У Ортобана великого было три сына: Вараман, Годонар и Сатабан. Старшая, ветвь Варамана, пресеклась вместе с его сыном, Гамшитом. От Сатабана происходили и Хоздрой, и Форомарс. А от средней было большинство царей, и Сефанут, прозванный Осмомыслом за свою мудрость, в том числе. Я не безроден: по отцу мои предки – планинские князья, а один из них, князь Вируд-Делян, сочетался браком с Зариной, дочерью Осмомысла. Я – от корня Ортобанова. У меня нет интересов в Кремле, я ни к кому не привязан. Спросите моих планинцев – они расскажут вам, что лучше правителя у них не бывало!

-Истинно так! – крикнул один из них.

-Изберите меня, - продолжил Сатабан-Часлав, - и я клянусь, перед этим огнем, именем Монивашевым, что я буду править по правде, без унижений и притеснений.

-Где твой одесный? – резко спросил Гремислав.

Сатабан-Часлав опешил.

-Я – сам себе одесный.

-У каждого есть свой помощник-защитник – одесный. Если он есть – то значит, князь доверяет другим, пан Велинкич. А как можно голосовать за того, кто никому не верит? Кроме того, вы никого не одарили подарками. Царь должен быть щедр, пан Велинкич.

Планинский князь, такого совершенно не ожидавший, застыл на месте. За него попытались вступиться планинцы, но безуспешно. Раздались сначала робкие крики «Не любо», «Не надо», которые вскоре переросли в бурное негодование.

-Ступайте, князь, - отрезал Гремислав.

Велинкич пошел с возвыщения к своим. Когда он сел, крики постепенно затихли. С одним кандидатом Всегляд расправился.

Следующим был Воронов – от лица Самага. Невзрачный на вид, говорил он твердо, четко и даже напевно:

-Ортобан Великий был не одинок в своих замыслах и у него были помощники. Первым из них был его незаконнорожденный брат – Руслан. Да, он Зоранвар лишь по боковой линии. Но посмотрите на него! Только слепец скажет, что он не Зоранвар по крови! В следующем году настанет четвертое десятилетие его правления над Чернолесьем. Никто не скажет, что он правил плохо! Он щедр – спросите казаков Вольницы. Он готов выслушать всех и править по правде. Он помнит все…

Воронов говорил еще долго, но Влас уже не слушал – он смотрел на Гремислава. Тот стоял неподвижно, только рукой чуть слышно выстукивая по набалдашнику посоха, сделанному в виде орлиной головы.

Когда Воронов закончил, Гремислав спросил Воронова:

-Пан Воронов, вы сказали, что ваш князь помнит все, так?

-Да.

-Тогда пусть он вспомнит, как он бегал пьяным по Кремлю, гоняясь за вами с палкой в руке. Вы же это тоже помните, пан Воронов?

Некоторые выборщики не смогли сдержать смеха и прыснули. Зотар замялся, но ненадолго, и ответил, хотя уже и не так уверенно, как он говорил до этого:

-Как бы то ни было, это не отменяет всего того, что я сказал.

-Всего не отменяет. Но это не значит, что это не отменяет части. Волосы у него да, красно-рыжие, двухцветные, и правит он долго. Но вопрос: как правит? Ведь тяга к вину началась давно?

-И что из этого?

-Ну как же, пан Воронов, вы умный человек, должны были догадаться. Если человек пьянствует, то управленец из него такой себе. За все время, что он был здесь – а тут он уже полгода – он ни разу не удосужился заглянуть в Избранную Думу. И именно вы замещали князя все это время. К тому же, вряд ли вы, пан Воронов, занялись этим лишь полгода назад, ведь так?

-Не совсем. Несмотря на тягу к вину, князь спокойно правил. Не всегда трезвым, но у него был я, Дараб, и еще князья.

-Да, несладко будет златоградскому боярству – пока царь пьет, чернолессцы решают дела за него. По-хорошему, пан Воронов, это ваше имя должно было быть в грамоте, а не Самага.

-Скажите, - вмешался внезапно худинан, к удивлению всех, - а в Храм ваш князь как часто ходит? Я его не видел там за все полгода.

Вопрос худинана смутил Власа. Он ожидал, что тот не будет помогать собственному врагу. Украдкой взглянув на Всегляда, он увидел, что и тот тоже был смущен, хотя и не подал виду. Тут, Влас понял, зачем худинан это сделал: наверняка расчищал дорогу для Ашен. Значит, с ее стороны будут тяжелые обвинения в адрес Дроговицких. Может даже она или худинан скажут в лицо Гремиславу о цареубийстве, как тогда, во время того ужина…

-Поверьте мне, князь радеет о своей душе, отче, - ответил тем временем Воронов.

-Верю, - сказал Гремислав. – Ступайте. Вас выслушали.

Воронов в полном молчании пошел к своим. Влас увидел, как после этого кто-то из чернолессцев направился воин из храма. Но он не смог разглядеть кто – было слишком далеко. Между тем, начал говорить худинан, потрясая поднятой вверх рукой.

-Князья, бояре! Выслушайте меня, главу Веры, ибо то, что я говорю – истина! Ашен – дочь царя Хоздроя. Она чиста, не связана с Дроговицкими или Самагом. Сказано в Хаванаге – если умирает царь, то его женатая дочь может наследовать: наследовал же благословенному Азабу его зять, Арвант! Самое главное, будущий муж Ашен – из владетельного дома. Все это я говорю, чтобы у Белеви были силы противостать греху!

-Мы еще не давали согласия, отче, хотя и обещали подумать, - вмешались великоторжцы.

-Но вы же согласились?

-Мы обещали подумать.

-А о каких грехах идет речь? – вмешался Болеслав, переглянувшись с братом.

-О чем ты спрашиваешь, когда ты сам там был! Ты и твой брат возрастил того, кто домогался до чести невинной девушки! А самое главное – слушай меня, Всегляд!

Гремислав обернулся на последние слова худинана.

-Это меня так называют? Занятно.

-Да, так называют тебя! – открыто обличал худинан. – Так называют тебя – убийца царя Хоздроя и царевича Варамана.

Все ахнули. Влас догадывался, что этим и закончится, но все равно это прозвучало резко и внезапно.

Гремислава это не смутило. Он посмотрел в глаза худинану. Тот отвел глаза не сразу, стойко держась. Но, в конце концов, у него застряслись руки и он сдался.

-Мне это уже неоднократно говорили – например та, которую вы защищаете. Но когда я спрашиваю о доказательствах – никто не может их предоставить. Так было ли убийство?

-Было! У меня есть доказательства.

-И какие же?

-Сам Мониваш даст знак! – крикнул худинан и воздел руки в ожидании. Зал замолчал.

Так, все молчали, а худинан стоял, держа руки. Но ничего не происходило. Послышался глухой ропот.

-Не летит? – спросил, усмехнувшись, Гремислав.

Худинан изумленно посмотрел на Всегляда.

-Меня же не зря называют Всеглядом. Симург не прилетит. Там уже стоит Белая Дружина. Я приказал ей никого не впускать, а при необходимости – применить силу.

Гремислав воздел посох вверх.

-Истина – лучшее благо, - объявил он, - а худинан солгал дважды. Так можно ли доверять такому одесному и той, что его выбрала?

-Прокляну! – крикнул худинан.

Но это ничего не изменило. Слышались крики «Не любо», «Не хотим». Гремислав указал посохом в сторону и четко сказал:

-Вон!

-Будь ты проклят, цареубийца, - проворчал он и ушел.

-Я думаю, - начал Болеслав, - что нет смысла представлять выборщикам княжича Владислава. Он – сын старшей дочери Хоздроя. Да, Арвант наследовал Азабу. Но и Спараг, сын Арванта и Замары наследовал своему отцу. Вы все знаете его отца – Первого Боярина. Самаг управлял Чернолесьем, а Гремислав – всей Белевью. Что больше? И вы сами можете спросить себя – было ли плохим его правление?

-Он распутен! – крикнул худинан.

-Молчи, ты уже солгал! – ответил на выкрик Болеслав.

Гремислав кивнул. Болеслав пошел вниз. Худинан и его сторонники пытались кричать «Не любо», но Всегляд посмотрел на них, и те затихли.

-Теперь, - заявил Первый Боярин, - остаются лишь Самаг и Владислав. Люди выборные, кому быть царем?

-Владислав люб! – крикнули нижевцы.

То же ответили банинцы и хайковийцы. Барним со своими слензаньцами кричал за Владислава громче всех. Верщиненцы, после раздумий, также присоединились вместе со златоградским чиновничеством. Разделились мнения лютавнийцев и великоторжцев: одни кричали «Владислав!», другие «Самаг!», третьи молчали. То же было и со златоградским боярством, лишившимся кандидата. Лютавнийцы и чернолесцы были за Самага. Казаки с криком «Мы вольные люди – нам хоть тесом чеши!» поддержали князя. Планина с Адекорсадью молчали.

-Пан Войцех, - обратился к Мнате Гремислав, - за кого большинство?

-Владислав, - подытожил тот с напряжением в голосе.

-Быть ли Владиславу царем?

Сколько не пытались сопротивляться казаки и чернолесцы, большинство голосов повторяло одно и то же слово:

-Люб! Люб!

Гремислав поднял руку.

-В таком случае, царем станет Владислав Дроговицкий. Слава новому царю!

Медные трубы взревели. Собор гудел. И тут, послышалось громкое «Стой!», раскатившееся по залу и остановившее начавшееся торжество.

Глава охраны

За выборщиками, шедшими в Храм, Мната наблюдал с его ступеней. Там он стоял вместе с несколькими дружинниками и Суроньей. Он оживленно рассказывал Мнате о том, какое в его родной Банине сейчас уродился виноград.

-Кисловатое, но ничего. Такое мой род за море продаст. Они там пьют все, что горит – лишь бы было из Белеви или Элликии. Нищие, как мышата.

Мната слушал его в пол уха – все же он отвечал за безопасность.

Гремислав поставил его охранять въезжающие посольства и кандидатов, когда Мната пришел к нему для доклада. Всегляд выслушал его, с интересом взглянул на план расположения охраны.

-А если бы пан Войцех был более расторопным и менее мягким, то не пришлось бы над этим думать, - упрекнул его Гремислав.

-Я не мог допустить кровопролития в покоях умирающего, - ответил Мната.

-Хватило бы бескровного задержания. На этот раз не подведи моего сына. И поставь отряд во дворце, около входа в Сад.

-Зачем?

-Тебя не смутило, что симург выбрался из закрытого Сада? Значит, кто-то его открыл. Я уже узнал, кто. Это сделал человек худинана. А худинан приманил птицу кормом, который украл у меня. И сегодня он попытается сделать это еще раз, чтобы победить. Ничего не выйдет – украденный корм я подменил на камешки, да и свисток у меня – если вдруг мне понадобиться призвать симурга. Худинана будет знатно удивлен, когда все его начинания пойдут к ляду. Впрочем, это даже хорошо. Я все равно хотел его заменить кем-нибудь более покладистым, желательно каким-нибудь нижевским ксендзом. У меня помыслы очень большие, пан Войцех…

Этот разговор Мната прокручивал у себя в голове постоянно. Он решил не спрашивать о планах, но, похоже, что Всегляд планировал масштабную перестройку.

-Смотри, Мната, идет худинан, - крикнул Радованец, когда ирбады уже вплотную подходили к Храму.

Войцех посмотрел и действительно его увидел. Но обратило на себя внимание другое лицо. На Мнату исподлобья смотрел Мардоний Каюн, шедший среди златоградских бояр. Глава Дружины предпочел отвести взгляд и войти внутрь, вместе с Суроньей, чтобы проследить за рассадкой.

Видел он также Ашен с Наной, Самага, которым он был рад и тайно желал если не удачи (поскольку он не верил в проигрыш Всегляда), то хотя бы с достоинством выйти из битвы. Но больше всего он был рад видеть родных хайковийцев. Узнал его и князь Спытигнев, при виде Мнаты приложивший кулак к сердцу и медленно кивнувший головой. Глава Дружины приложил в ответ руку к сердцу, но поговорить с ним не мог – мешала служба и ответственность за безопасность.

Зато Суронья улучил минутку и поговорил со своими банинцами в легких рубахах.

-Голосовать они будут за Всегляда? – спросил у Радованца Мната, когда тот подошел к нему.

-Да.

Тут, раздался звук громадного колокола. Первый Боярин шел сюда. Суронья отступил с помоста, где стоял Мната. Войцех же остался спокойно стоять.

Участие в церемониале Мнате далось тяжело. Он, даже за столько лет служения, по-прежнему считал придворную жизнь чуждой, и все эти чтения были для него в тягость. Но долг был превыше всего, и он и зачитывал, и спрашивал.

Когда худинан воздел руки, Мната уже тайно понадеялся, что что-то будет и Ашен выиграет. Но разочарование его было велико.

Уходившего чернолесца он тоже заметил. Это был Авишка. Через Суронью он спросил тех, кто его выпустил.

-По нужде, - таков был ответ. Мнату это несколько насторожило, но тут же он был отвлечен худинаном.

Когда раздался крик, Мната оторопел. Неужели кто-то был готов спорить с Всеглядом?

-Кто кричал? – спросил между тем Первый Боярин.

-Я!

Это был Самаг, выбежавший вперед.

-Что такое?

-Одного чернолесца не хватает! Нельзя без него!

-Да где же он?

-На улице! – крикнул один из стражников, стоявший у ворот. Сейчас стучится.

Дружинник открыл ворота Храма. Мната не успел среагировать, завидев людей с дрекольем. Дружинник был заколот. В Храм хлынула вооруженная толпа. Мната успел увидеть их главу – чернолеского боярина по фамилии Китоврас.

-Руби вражину! – крикнул Самаг.

-Это рокош? – спросил Болеслав у Гремислава.

-Это бунт, - отрезал Всегляд.

Услышав эти слова, Мната, до этого стоявший точно каменный, встрепенулся.

-Дружинники! Те, кто у стен – давите толпе в бока! Вперед! – крикнул Мната и побежал вперед, на толпу.

Между тем, толпа, не ожидавшая сопротивления, застопорилась. Лютавнийцы отвели великоторжцев и криветийцев подальше. Банинцы и планинцы в общей свалке, рукопашные, принялись вырывать дреколье и убивать им простолюдинов. Казаки крикнули «За Самага!» и пошли на шедшую Белую Дружину.

Наблюдавший за всем этим Мната, периодически кричавший приказы, не пытался убивать своих врагов. В доспехе он отбивался с мечом от трех своих врагов с топорами и кухонными ножами. Краем глаза он искал Самага. Но тот точно исчез.

Между тем, простолюдины теснили Мнату к стене. Тот, задержав дыхание и со слезами на глазах, рубанул по руке самого ближайшего. Тот вскрикнул и упал, держась за окровавленную культю. Другой занес было топор, но тут его пронзили мечом, и тот со свистом выходящего из груди воздуха упал.

-Суронья! – обрадовался Мната.

-Я, Войцех! Держись!

Третий, с ножом, увидев двух дружинников, попытался бежать, но Суронья догнал его и железной перчаткой ударил его по лицу, выбив зубы. Раненый повалился на пол.

Мната огляделся. На возвышении, толпившись у огня, Первый Боярин с людьми сопротивлялся десятку молодцев. Подцепив концом посоха горящую головешку, он обжигал ей врагов. А сзади, Мната увидел трясущуюся от злобы красноволосую фигуру с акинаком, решительно шедшую вперед.

Мната кинулся к ней. С криком «Сзади!» он обхватил Самага руками и повалил.

-Не делайте этой ошибки! Умоляю!

-Окстись, мерзавец! – рявкнул Самаг и ударил акинаком Мнату по локтю, где доспехи сходились неплотно, чтобы руками можно было шевелить.

Боль каленым железом прожгла руку. Мната ухватился за нее. Самаг же ударил левой рукой по его голове. Мната упал на спину. Самаг бегом направился к Первому Боярину, явно пытаясь его убить.

Владислав, сорвав с головы шапку, завернул в нее головешку и кинул в лицо Самагу. Та попала ему в бороду и заставила ее дымить. От гнева князь взревел и уже накинулся с акинаком на новоизбранного царя. Но тут, Гремислав, увидев Самага, с криком ударил посохом по его правой руке с такой силой, что тот треснул. Баранович вскрикнул от боли, тряся обвисшей конечностью и выронив акинак. Болеслав моментально схватил оружие и прижал к себе. Неудавшегося убийцу тут же обступили.

Первый Боярин проверил сына – не ранен ли он – и тут же кинулся к Мнате.

-Ранен?

-Локоть.

Гремислав тут же приказал Болеславу, Власу и Ейкову позаботится о Мнате.

Чернь же, тем временем, увидев, что они проиграли, кинулись было к выходу, но прорвавшиеся дружинники закрыли ворота. Началась бойня.

Мнату тем временем, отвели к северянам – криветийцам, лютавнийцам и великоторжцам. К раненому тут же кинулась Ашен, которая отступила вместе с ними.

-Как вы? – спросила она.

-Плоховато.

-Нана цела? – спросил Влас.

-Полностью невредима, - успокоила его Ашен.

-Да будет проклят этот день! – вопил худинан. – Вот, вот проклятие цареубийцы, воспомяните мои слова.

Стоявший рядом великоторжский купец, дородный, почесав короткую бороду, сказал:

-Вы, отче, молчали бы. Какой вы Глава Веры, если солгали дважды, а вместо призыва к примирению, спрятались за дружинниками и нами?

Мнате эти споры были безразличны. Он взглянул на Гремислава. Его лицо, которое еще недавно светилось гневом, вновь было холодно. В глазах не было жалости. Стоявший на возвышении подле огня, у трупов простолюдинов, он выглядел как гранитный утес посреди бушующего моря. По его полуулыбке, Мната понял – Всегляд наслаждался жестоким триумфом.

Разбитый мятежник

Самаг лежал на полу, обездвиженный. Тело ныло. Больше всего болела сломанная рука. Князь попытался повернуться, но это ему не удалось – левая рука, прикованная кандалами к правой ноге и цепью – к стене не позволяла ему перекатиться. Мысли слились в какую-то кашу. То и дело из глубин подсознания лезли образы прошлого. Сейчас, ему вспомнился красноволосый младенец, пухленький и шевелящий ручками.

-Ярослав, Яроша, - сказал невольно Самаг куда-то в пустоту.

Ему вспомнились его дети. Их было двое: Ширин и Ярослав. Пухленькие, смеющиеся. Когда-то были такими, пока не умерли.

-Будь ты проклят, Всегляд! – сказал, не думая ни о чем, Самаг.

-Если бы все проклятия, посвященные мне, можно было бы превратить в комок земли, то я бы уже поднял со дна морского Халав, пан Баранович, - ответил пленному князю тихий и убийственно-холодный голос.

Самаг вздрогнул.

-Выведите его ко мне. Оковы снимите.

Двери темницы лязгнули. Тюремщик снял кандалы, а дружинники вывели Самага. Один из них попытался взять его за сломанную руку. Самаг дико вскрикнул и упал.

-А ведь все могло быть совершенно по-иному, пан Баранович, - с усмешкой заметил Гремислав.

Ясность мысли вновь вернулась к князю.

-Да, я мог выиграть. И тогда ты, а не я, лежал бы клетке. И все твое змеиное семейство отправилось бы вслед за тобой.

-Ну, тут вы меня чуть переиграли: то же самое, что вы мне пообещали, я с вашим семейством сделать не могу. Но это, впрочем, не так уж и важно. Потому что я не могу расправиться с ними сейчас. Но мне это и не надо. Я умею играть вдолгую.

Самаг приподнялся и с удивление попытался посмотреть в глаза Гремиславу, но не смог и стал смотреть на его золотую брошь: орел, пожирающий змею.

-И что же ты хочешь с ними сделать? Схватить и казнить?

-О, это слишком мелочно. Я сделаю так, что они сами перережут друг друга: твои Дараб и Миран схватят друг друга за горло и начнут душить, пока их не прикончат собственные же бояре. Забавно, пан Баранович?

-Зачем ты пришел, убийца?

-Сами как думаете, пан?

-Поиздеваться, зачем же еще. Хотя нет, должен быть какой-то законный повод.

-Трезвость идет вам на пользу, пан Баранович. Жаль, правда, что для вас это слишком поздно. Сегодня все решится.

Самаг хмыкнул.

-Казнь? – спросил он.

-Из благородства я даю вам право выбора. Четвертование, повешение, отрубание головы…

-Я предпочту казнь-очищение.

Самаг понял, что смутил этим Гремислава.

-Пан Баранович, я понимаю всю вашу тягу к Зоранварам…

-Казнь-очищение. Когда жидкий металл заливает голову.

-Нет-нет, этого вам нельзя. Тело ваше я еще должен насадить на кол, чтобы ни у кого не было соблазна бунтовать и говорить, что вы выжили.

-Отказываете мне в погребении?

-Пан Баранович, во времена Азаба человеческую плоть должны были очистить птицы-трупоеды, склевывая мясо с костей. Очищение костей скребком – уже позднейший обряд. Я наоборот делаю вас ближе к первоначальным устоям. Когда мясо склюют, очищенные кости уже будут в руках ирбадов.

-Хорошо, казнить ты сможешь. Но мои родичи отомстят за меня.

-Пан Баранович, я не дурак. Конечно же, они за вас отомстят – у них не будет иного выхода. Только без вас – они ничто. Миран как вы, только моложе. Дараб… я слышал, что у этого человека нет сердца – там камень, а его кровь холоднее вод Студеного моря.

-Это ты сейчас описал себя?

-Зря вы так, пан Баранович. У меня есть и доброта, и сердце. Просто вы это не поняли. Если бы я был как ваш брат, то я бы вас заточил и ослепил еще тогда, когда вы бегали пьяным за Вороновым по Кремлю и ломились в мой дом. Но как видите, вы еще зрячий, хотя свободой уже похвастаться не можете. Я даже сделаю вам милость: вас казнят не прилюдно, чтобы все видели ваш позор, а тут, в застенке. Я вам даже дам поговорить напоследок с ирбадом.

-Ирбад – ваш?

Гремислав недвумысленно хмыкнул.

-Хороша милость. Хотя, мог бы и устроить пытки.

-Зачем? Я же вас не ненавижу.

Самаг хитро улыбнулся. Ему очень хотелось перед смертью увидеть сорвавшегося Гремислава.

-Даже если я скажу тебе, что ты – цареубийца?

Самаг ожидал вспышку гнева. Но Гремислав лишь хмыкнул и довольно протянул, смакуя:

-Да, я убил царя. И? Думаете, пан Баранович, что это меня смутит? Вы очень плохо разбираетесь в людях. Ваш заговор с участием черни – надо отдать должное – был внезапен. Но вооруженная чернь, да еще и в Храме, да еще с охраной – на что вы надеялись? Или вот ваш Авишка…

-А что с ним?

-Вы ему слишком сильно доверяли. А он такой же пьяница, как и вы. А пьяный не умеет держать язык за зубами. Достаточно было найти этого пузатого мота и пригрозить ему. И дальше все шло просто чудесно – Барним спаивал Авишку и узнавал от него все, что надо. Ваш слуга вел себя совершенно глупо, в отличие от ваших бояр. После событий в Храме они показали верх мудрости и сдались без боя.

Самаг не мог поверить.

-Ладно-ладно, я вас утешу: один героически и стойко оборонялся. Его взяли в плен израненным. Такой толстенький и бородатый. Кажется, его фамилия – Китоврас. А вот остальные… остальные сдались без серьезного боя, когда их окружили. Пан Воронов вновь показал чудеса благоразумия.

-Воронов!?

-Вижу, вас это задевает? Вы можете поговорить с ним.

По знаку руки Гремислава, ввели Воронова. Тот кутался в черный плащ, который волочился по полу. Самаг взглянул ему в глаза. Зотар Изяславич смотрел на поверженного князя с какой-то неизбывной тоской в глазах.

Гремислав отошел. Воронов, по-прежнему кутаясь в плащ, склонился над Самагом.

-Княже, княже – что же ты натворил?

-Предатель!

-Княже, зачем ты пригнал чернь в Храм? И без нашего ведома? Ладно вы не доверяли мне – но остальные?

-С чего ты взял, что я тебе не доверял?

-Княже, вы гонялись за мной. Помните? А потом, в ваших глазах все видно. Читать людей как книги можно по глазам. Поначалу это трудно, но потом привыкаешь.

-Глупец, зачем ты сдался?

-Потому что я хочу жить, княже. Разве этого мало? Как только вы пригнали чернь, я понял, что наше дело обречено. Я и до этого не верил в успех, но теперь… Вас казнят?

-Выльют расплавленный металл на голову. Если Всегляд не передумал. Хотя он, если не ошибаюсь, против. Ему, видите ли, хочется насадить мой труп на кол. А Дараб и Миран – он их всех попытается перебить. Но у него не выйдет! Он сказал, что поставит своего князя из наших чернолесских бояр. Но никто, никто не займет мой трон! Не смогут они предать меня и мой род!

Ничего Воронов не ответил Самагу, а только отвлеченно и тихо сказал:

-Да, конечно.

-Что это значит, Зотар Изяславич?

Самаг взглянул на Воронова еще раз, и тут, понял причину его тоски.

-Так значит ты… ублюдок! Как ты посмел?

-Меня заставили, княже. Иного выхода у меня не было, и быть не могло. Теперь, мне придется стать игрушкой в его руках. Зотаром, князем Чернолесья, владетелем Черноречья, Переката, Залесья и Прихолмья, из дома Вороновых.

-Скройся с глаз моих!

Воронов покорно отошел. Самаг остался лежать. Он пытался встать, но не мог. Гремислав вернулся к князю.

-Итак, пан Баранович, Воронова вы выслушали. Легче стало?

-Будь ты проклят!

-Я же вам говорил про проклятия и Халав? Да, говорил. Ладно, могу позвать ксендза. Он сопроводит в последний путь.

Самага стражники отвели обратно в камеру. Вскоре, по-кошачьи к нему подкрался ирбад.

-Пан Баранович, надо думать? – спросил тот.

-Вы вряд ли думаете, если пошли в услужение… а, впрочем, неважно. Значит, хотите выслушать весь список моих прегрешений?

-Это мой долг как служителя Мониваша. Расскажите мне о всех грехах, которые помните. Что не помните – то простится вам на том свете.

-В чем я грешен? Ни в чем.

-Вы уверены?

-Я не убийца, в отличие от вашего Гремислава. Я не крал трон, в отличие от вашего Гремислава. Не воровал, не подставлял людей.

Ирбад усмехнулся.

-А повести вооруженную чернь осквернять храм кровью – это благое деяние?

Самаг ничего не ответил и отвернулся. Чуть позже, он процедил:

-Только это. И еще пьянство. Мне больше не в чем признаться?

-А как же попытка убийства избранного царя?

-Никакой он не царь. Злокозненная игрушка в руках собственного отца. Убить его не было бы грехом.

-Ужасные вещи я слышу из ваших уст!

-Посидите со мной побольше – услышите и не такое. Терять мне нечего – все равно меня убьют сегодня.

Ирбад тяжело вздохнул. Намазав голову Самага оцетью, он помахал вокруг нее бересмой, пропел молитвы и тихо ушел.

Гремислав вернулся в сопровождении стражи.

-Итак, пан Баранович, вам предстоит умереть. Вы точно хотите очистительную казнь?

-Да.

Самаг услышал нервный смешок Гремислава.

-Пусть будет так, - сказал Всегляд. – Выльем на грудь, чтобы голову потом можно было насадить на кол. Золото?

-Медь.

-Хотите быть ближе к народу, пан Баранович.

Самаг вспылил:

-Да не все ли тебе равно, убийца? Чего ты добиваешься? Смерти Зоранваров, чтобы утвердить свой род?

-Именно так. Я вам даже скажу больше: вы – лишь первый из тех, кто пойдет после вас. Вы все равно мертвец и унесете тайну в могилу.

Самаг изумленно обернулся. Гремислав достал какую-то карту. Плененный князь подполз к ней.

Это была карта Белеви, но странная. Границы княжеств были совершенно другими. Чернолесье было разделено на три части, Нижевия включала половину княжеств – все было переделано.

-Что это?

-Это? Это карта того, какой станет Белевь. Вам моя мысль покажется ужасной, пан Баранович. Я не осуждаю – все в меру вашего понимания. А мысль моя такова: княжества Белеви должны исчезнуть.

-Исчезнуть?

-Да. Никаких князей, а бояре не будут вправе вершить в своих землях суд. Только государь, только он может владычествовать над всеми. Тут, на этой карте, князья еще есть. Увы, всех не иссечешь за годы мои жизни. Чернолесьем – его остатками, если точнее – станут править Барановичи, Великим Торгом – Станимысл. Адекорсадь еще сохранит своего князя, но это временно. Все остальное должно стать Нижевией, со столицей…

Гремислав хихикнул.

-Нет, не в Златограде, - продолжил он, - Царь Городов слишком далеко на юге. Еще Ортобан Великий хотел переместить свой трон севернее, да вот беда – умер.

-Это чудовищно для того, кто происходит от ясновельможной шляхты.

-Все потому, что вы привыкли мыслить старыми порядками. А они уходят в небытие. С кем нам воевать? Кочевники? Для этого есть казаки, а когда я построю стену – исчезнет и надобность в них: дозорных будет достаточно. Готискандийцы на своих драккарах к нам больше не наведываются. Походы во имя Веры против нас мы отбили и отобьем еще. С элликийцами выгоднее торговать, а не воевать. У нас нет сухопутных границ с кем-либо, пан Баранович: на востоке – высочайшие горы мира, а на севере, юге и западе – моря. И все служилые люди – они изнывают от скуки. И тогда, начинаются междоусобия. Кому они нужны, пан Баранович. Если иссечь их, исчезнут междоусобия. Но вам увы, этого не понять. Впрочем, это бесполезно – вы итак сегодня умрете, а ваша смерть наконец-то запустит очистительную бурю. Прощайте, пан Баранович.

Самага увели. Поначалу, он пытался думать о словах Гремислава, но все равно это выходило как-то нелепо.

И тут, к нему пришла другая мысль: он отправляется на тот свет. Там его уже ждет семья: жена, дети. Всех он их увидит снова, чтобы не расставаться с ними больше никогда.

Когда расплавленный металл залил его грудь, Самаг не кричал и не вырывался. Он улыбался.

-Предаю тебя себе, справедливый Мониваш, - сказал Самаг перед тем, как все на свете стало темным, а блистающий поток полил вниз.

Беглянка

Белые дружинники мерно маршировали по площади перед Храмом. Звучали звуки труб, барабанов, флейт. Один из дружинников нес знамя Зоранваров – симургов и солнце, другой – знаям Дроговицких, где орел пожирал змею. И все они запевали походную песню. Сотни глоток пели:

Как по морю, морю синему,

Ортобан-то князь, наш великий,

Достославный князь, ой могучий князь,

Из Халава плыл по морю синему…

Сидевший на резном каменном стуле Гремислав постукивал свои новым посохом из кости морского единорога в такт марширующим. У Болеслава горели глаза, когда он видел дружинников. Новоизбранный царь же о чем-то переговаривался с матерью.

Ашен поежилась. Здесь, на крепостной стене, ей было неуютно. Она даже не знала, что ей было отвратительно больше – сидевший и улыбавшийся рядом Первый Боярин, ветер с моря, или голова Самага с выклеванными глазами, красовавшаяся на колу.

Она не хотела на нее смотреть, но то и дело не могла отвести глаз. Сейчас все опять повторилось. Гремислав, заметивший это, спросил:

-Хорошее украшение, не правда ли, княгиня?

-Это чудовищно.

-Не спорю. Но какой глубокий смысл! И как доходчиво! К тому же, у вас, помнится, не было причин его жалеть?

Ашен поняла, что Гремислав опять поймал ее за самое больное. Она помнила этого кричащего пьяницу. Но теперь, она сомневалась, что это было правильно. Тогда он просто хотел выразить все свои чувства, поэтому сорвался. В любом случае, теперь Самаг княгине казался во сто крат лучше семейства Дроговицких.

-Молчите? Обдумываете, кто хуже: мертвый князь или я, пани Дроговицкая?

Ашен вздрогнула.

-Что вы себе позволяете?

-А вы не помните?

Ашен помнила. На следующий день после казни, ее поставили перед фактом: ее выдадут за Болеслава.

-Пани Дроговицкая, это же счастье – будете вдали от меня, в Нижевии. Детишек нарожаете, будете жить богато – если сравнить с Жемчужным Берегом. Боша в вас души чаять не будет. Все равно деваться некуда, так хоть проживете в довольстве всю оставшуюся жизнь.

-Будьте вы прокляты!

-Ой, ужас, без любви выдают. Пани Дроговицкая, напомнить вам, из какого вы рода? А те, кто выше купца, по любви женятся редко. Практически никогда. И это проблема не одной Белеви – так по всему миру. Быть может, я бы вас и оставил в покое, но это нереально – придется вас либо сделать чьей-то женой, либо убить. Третьего не дано. А усиливать князей за ваш счет я не планирую. Да вам и не понравится.

-Это из ненависти ко мне?

-Хотите открою страшную тайну? Вовсе нет. Вы молоды, и ума у вас мало. Он приходит с возрастом – редко врожденный. Пока вы лишь просто в ловушке чувств. Потом вы это поймете. Над оскорблениями в цареубийстве я смеюсь – приходится лишь возмущаться, для вида и порядка. Мне вас просто жалко. А еще, я смеюсь, когда вы злитесь. Пани Дроговицкая, вы когда-нибудь видели, как сопит еж, когда его тревожат?

Ашен хотела раскричаться, но поняла, что этим лишь рассмешит его. Она молча отвернулась и принялась смотреть на марширующих.

Те, к тому времени, уже заканчивали. Возглавлял весь парад Мната. С высоты толком нельзя было разглядеть чьи-то лица, но Ашен его узнала. Он достал из ножен меч, и взмахнул им, что-то крикнув. Тут же все дружинники повернули и пошли к Кремлю. С лязгом отворились ворота и Белая Дружина вошла под сень белых стен Кремля, где пахло хукарнами и близким морем.

Гремислав тут же встал и пошел к угловой башне, где была лестница вниз. За ним направилось все его семейство. Ашен хотела остаться, но ее погнали слуги. Она пошла за всеми где-то в стороне.

-Милая пани, я вам не мешаю в вашем горе? – услышала она голос, похожий на Гремиславов.

Она обернулась. Это стоял Болеслав. Ашен поморщилась.

-Зря, пани, это вам не идет. А это вам.

Это был цветок магнолии – беловато-розовый, с тонким запахом. Болеслав протянул его, полуулыбаясь. Ашен посмотрела ему в глаза. В них чувствовалась легкая робость, даже какая-то усталость – но без капли презрения или гнева.

-Вы дарите мне цветок из моих же цветников?

-Увы, но они не ваши. Примите меня, и только тогда вы будете полностью правы, говоря это. Вам бы лучше всего подошла красная роза, но они сейчас скоро увянут, и рвать их – кощунство.

-Зачем я вам?

-Даже не считая приказа брата… вы очень красивы, пани. Даже такого бывалого воина как я, вы растрогали до глубины души. Я знаю, что вы ко мне имеете… скажем так, предубеждение. Но оно ошибочно. Возьмите же цветок – он лучше всякого золота украсит вас.

Болеслав ей не показался жутким, как его брат. Ашен, к своему ужасу, нашла его даже милым и красивым. Но что-то внутри толкало ее от него, какое-то непостижимое чувство.

-Спасибо вам, но… я не могу. Потом, потом.

Ашен засеменила прочь. К такому она была не готова.

Спустившись через винтовую лестницу вниз, она увидела, как Мната отчитывался Гремиславу и его сыну. Когда Ашен подошла, Первый Боярин скомандовал:

-Можно отпускать. Смотр закончен.

Мната повернулся и крикнул:

-Дружина! Смотр закончен! Всем разойтись! Караульным – на посты!

Дружинники молча разошлись, кто куда. Гремислав что-то сказал Мнате, и тот кивнул. Затем, он отпустил его, отправил семью во дворец, а сам направился к Болеславу. Ашен от безысходности подошла к Мнате.

Увидев княгиню, Глава Дружины страдальчески улыбнулся.

-Доброго дня, княгиня.

Ашен не выдержала и крепко обняла Мнату, начав рыдать у него на груди:

-Мната, Мнаточка, я так устала!

Больше она не смогла говорить, только рыдала, периодически утирая глаза платком.

Проплакав как следует, она услышала удалявшихся Гремислава и Болеслава.

-Мне поручили следить за вами, княгиня. Вас ждет свадьба?

-По милости Всегляда. Мне остается либо смерть, либо принятие судьбы.

-Княгиня, вы так уверены в этом?

Ашен посмотрела красными, опухшими от плача глазами на Мнату.

-А вы что предлагаете?

-Вы же потомок Ортобана Морехода? Вспомните его историю.

-Нет... ничего не понимаю.

-Когда умер халавский царь Балапар, кандидатов в цари было два: Федагут и Ортобан. Федагут победил, введя в Дамору армию, да и Ортобан не настаивал на троне. Но для нового царя он был бельмом в глазу. Тогда, он сослал его подальше от столицы. А незадолго до Затопления и Падения, он и вовсе хотел отправить наемных убийц. Но разве он ждал?

Тут, Ашен поняла.

-Нет. Он же собрал корабли и уплыл! Только те, кто был с ним и пережили Затопление! Вы предлагаете мне бежать?

-Только тише, нас могут услышать. Сегодня ночью все кончится. Постарайтесь не брать с собой много вещей.

-Ну а вы?

-За меня не переживайте.

Мната оставил Ашен. Та, стараясь не улыбаться от счастья, ушла в свои покои.

Нана уже там хозяйничала вовсю: что-то подтирала тряпочкой, куда-то бегала. Увидев Ашен, она подбежала к ней.

-Княгиня, с вами все хорошо? Я гранатовый сок могу налить и с водой развести. Это успокаивает. Вы сильно плакали?

Ашен смеялась.

-Лучше не бывает! Плакала - но теперь не из за чего! Неси вина на двоих! Только разбавь, - сказала Ашен, вспомнив о несчастной голове Самага.

Уже за столом Ашен решила осторожно поделиться секретом с Наной.

-Слушай, а ты когда-нибудь была за пределами Златограда?

-Я... я ездила в Смурну. Это к северу от острова, в устье Овалчи. Там стоит все военные корабли! Такие красивые! И медные трубки, которыми они огонь мечут, так блестят!

-А еще где была?

Нана замялась.

-Да и нигде больше, пожалуй.

-А хотела бы побывать?

-Конечно! Только... кто меня отпустит?

Ашен склонилась к ее уху.

-Сегодня ночью. Только никому не говори. Ты со мной?

Нана с ужасом посмотрела на княгиню при этих словах.

-Княгиня, я... я бы бежала, но отец...

Ашен хлопнула себя по лбу. Конечно же, это было глупо предлагать ей. Ведь у нее бы остался отец в полной власти Гремислава.

-Прости, я забыла. Я не должна была тебя так обнадеживать. Помоги собрать вещи.

Все оставшееся время прошло в сборах. Ашен осторожно все собирала, поминутно озираясь и прислушиваясь: не стучится ли кто? Но никто и не должен был: Ашен вспомнила, что Гремислав озабочен коронацией, а худинан этого сделать не мог - вместе с женой его держали в одной из башен Кремля, но она не могла вспомнить, в какой именно. Ей захотелось спасти их, вывезти с собой, но тут, в ее мозгу пронеслось нехорошенькое:

-Сами спасутся. Иначе сама потеряю шанс.

Ашен с удивлением осознала, что эта мысль для нее чужда - слишком холодная и расчетливая. Что-то пробежало по ее сердцу - леденящее и злое. Но мысль пришла так естественно, что Ашен приняла ее с каким-то спокойствием. Более, она к худинану решила не возвращаться и вскоре, о нем забыла.

Ближе к полночи раздался стук в дверь. На пороге стояла с фонарем Мната.

-Княгиня, вы готовы?

-Давно!

Нана перенесла вещи ко входу. Ашен повернулась к ней.

-Нана, ты самая лучшая. Прощай. Передавай привет отцу от меня и от Мнаты.

Княгиня обняла ее, крепко-крепко. И тут, она услышала от нее:

-Княгиня, мы не прощаемся. Я с вами.

Ашен недоуменно отстранилась.

-Понимаете, я так мечтаю увидеть мир! Мне и отцу и так достанется за то, что вы сбежали. Но отец ничего не знал и Первый Боярин это поймет! И я не выдержу приставаний его сына. Мне только одна дорога. С вами. Я собрала вещи. И написала записку отцу.

-Тогда вперед, - резко скомандовал Войцех и все трое пошли вперед.

Перед воротами, Ашен Мната надвинул плащ.

-Скройте свои волосы, иначе нас не пропустят. И просто молчите, что бы я не говорил. Мне придется врать, возможно много и мерзко.

Стоявшие у врат дружинники с удивлением остановили Мнату и его спутниц.

-Господин глава, никак вы?

-Я. Пропустите

-Приказ сами знаете. Вы зачем хотите выйти?

-Ну не во дворце же с женщинами!

При этих словах, Мната взял в охапку Нану и положил ей одну руку на грудь.

-Вот как, все-таки природа взяла верх над принципами! Это кажется, дочка управляющего. А кто вторая?

-Ее подружка. Не будете же вы смотреть? Она страшненькая, но то, что о ней знающие люди рассказывают...

-А сумки вам зачем?

У Ашен сжалось сердце. Одно неверное слово...

-Она с отцом не в ладах, дочка-то. Вот и бежит от него ко мне. Я может женюсь на ней.

-Да! Он мой лев! - страстно сказала Нана.

Стражник усмехнулся.

-Человек есть человек. Счастливо провести время, господин глава!

-И вам легкой службы, светлые дозорные.

Врата лязгнули и троица вышла за пределы Кремля. В последний раз пахнуло хукарнами. Наконец, ворота закрылась.

-Свобода! - тихо проговорила Ашен. - Ну и куда мы?

-К заграничным гостям. Там есть один корабль. Отходит сегодня ночью в Элликию.

Ночной город был тих. Никто не ходил - только изредка бродячие кошки или собаки. Тут, Ашен услышала лай и обернулась. К ним мчалась собака. При виде Мнаты, она радостно завиляла хвостом.

-Буда! Ты как здесь очутился?

Пес лишь молча ластился, виляя хвостом.

-Наверное, сбежал одновременно с нами. А мои дружинники все-таки раззявы. Впрочем, это уже и не важно - все равно их вижу в последний раз.

-В последний раз? Вы тоже бежите?

-Да. Двадцать лет я подчинялся Гремиславу. Теперь, я думаю, он справится и без меня - слишком много я для него сделал.

Мната взглянул на Ашен. Княгиня почувствовала, как у нее перехватило дыхание. Вот бы он бежал с ней...

Эту мысль отогнала дорога. Мната резко свернул на юг.

Постепенно, людей становилось все больше. Все они были одеты не так, как златоградцы и говорили на своих языках. Жизнь здесь кипела. Слышались крики куриц - кто-то проводил петушиные бои. Размалеванная иностранка в юбке, еле закрывающей колено, нежно положила незнакомцу руку на плечо, проверяя деньги на зуб. Все это Мната поспешно миновал и вышел к пристани.

Там уже суетились матросы. Они грузили меха и древесину на корабль, название которого было красными буквами марджентийского алфавита намалевано на борту.

-Тархе. Это то, что нам надо. Они идут в Элликию этой ночью.

Вскоре, подошел капитан - дородный детина, у которого из-под шляпы торчали хвостик и пейсы. Он сходу, без приветствия, спросил:

-Вы?

-Мы.

-Волоси?

Ашен поняла, чего он хочет, и сняла капюшон, чтобы вновь его надеть.

-О-ля-ля! - прицокивая сказал капитан. - Денег плат-тить. Денег - да, вопрос - нет. Грузись!

Затем, он ушел, руководствовать погрузкой. Мната повернулся к Ашен.

-Здесь наши пути расходятся. Прощайте, княгиня.

-Разве вы не бежите?

-Бегу. Но мой путь лежит в Хайковию. Двадцать лет я служил Гремиславу. Долг уплачен, счет закрыт - время вернуться домой.

-А как же я?

-Княгиня, я не могу. Я должен...

Ашен вдруг поняла, что она хочет, чтобы Мната поехал с ней. Не думая даже, что она делает, Ашен резко припала к губам Мнаты в поцелуе.

Для нее, на вкус, они был как клубника - сладкие, приятные, хотя и чуть липковатые.

Когда она оторвалась от его губ, Ашен положила Мнате руки на плечи и сказала:

-Мната, Мнаточка! Только тебе я могу доверять так, как доверяю лишь себе и Нане. Бежим со мной! Я не могу желать мужчины лучше тебя.

Мната аккуратно убрал руки Ашен со своих плеч.

-Я не могу, княгиня. Я женат. Она бежала, но я найду ее, найду. А еще, в Хайковии, живет моя дочь. Ей столько же лет, сколько вам, княгиня. Я не видел ее двадцать лет. Я не могу... Прощайте.

Мната резко развернулся и побрел прочь. Ашен хотела бежать за ним, умолять ехать, но точно какая-то неведомая сила прижала ее и она не могла идти за ним.

Тут, крикнул капитан:

-Дэвуш-шка! Грузись!

Он провел Нану и Ашен в их каюту. Она была чистой и опрятной. Ашен поднялась на капитанский мостик.

Огромные часы пробили ровно один раз. Корабль отчаливал. Матросы носились по палубе, ставя паруса, крепя канаты и неистово крича. Блистающий берег отдалялся.

В ее голове проносились мысли о свободе, новых землях. Но думала она не о них.

По ее щекам прокатились слезы.

-Мната, Мнаточка, - хрипло и тихо позвала она.

Ночной Златоград, отдалявшийся от нее, ей не ответил.

Паломник

Мната помнил, что он почувствовал, когда впервые увидел голову Самага, насаженную на кол. Он сам следил за тем, чтобы это сделали. Еще хуже было то, что участвовал в этом Воронов - именно он принес ее и насадил.

И тогда он понял, что Гремислав устраняет всех, кто мешал ему сильнее всего. Худинана с женой арестовали на следующий день после Собора. Голову Самага водрузили еще через день. Оставалась Ашен. Мната понял, что боится за нее. Ради нее, он зашел к иностранным купцам, подкупил их, чтобы они взяли ее. Он не смог спасти Самага, но Ашен твердо решил спасти.

А еще, он нанял другой корабль. Для себя. Он шел вверх по Овалче, в Хайковию. Той же ночью, что и корабль Ашен, он отходил от северных пристаней.

Мната чуть ли не бегом устремился через весь город. Буда не отставал. Его гнали вперед страх перед Гремиславом, желание увидеть дочь. А еще, гнала его Ашен.

Он вспомнил, как некогда целовал девушку. Она была его женой. Счастью не было предела.

А потом, она бежала. Бросила его с дочкой, еще даже не думавшей отвыкать от молока матери. Ашен напоминала ему ее. Где-то в голове пронеслась мысль:

-Надо было плыть с ней. Ты обрел бы с ней истинную любовь и покой.

Мната отогнал эту мысль. Нет, он не мог. Он беден, как казачий ирбад. Он старше ее в два раза. И самое главное - долг...

Путь ему загородило два молодчика. В руках одного из них была дубина с гвоздями.

-Куда идешь, дядя?

Мнате это не понравилось. Сражение с бандитами в его планы не входило.

-На Северные Пристани. Сколько вам? Золотой, два?

-Дядя, а ты богач! Каждому по два. И пояс из собачьей шерсти - зима близко.

С этими словами, он схватил Буду за загривок, так что тот взвизгнул и попытался укусить его.

-Ах, ты кусаться? Да я тебя!

Бандит схватился за кинжал. Этого Мната допустить не мог.

Один меткий удар мечом заставил бандита разжать хватку. Он обессиленно обмяк на пол. Меч пронзил его сердце.

Второй бандит, при виде своего мертвого товарища, оторопел.

-Дружинник, - сдавленно проговорил он, - но вы здесь не ходите в это время!

-Просто пропусти меня и ты не пострадаешь.

Бандит уронил булаву и немедля побежал прочь. Мната потрепал пса по холке.

-Нам тоже надо бежать, Буда.

Пес понял своего хозяина. Оба ускорились.

Наконец, снова показались необъятные водные просторы. Однако это было уже не море. Здесь, Овалча заканчивала свой бег.

Жизни здесь было гораздо меньше, чем южнее. Здесь уже не было иностранцев - все были белевцами: из Нижевии, Адекорсади, Планины. Мната искал небольшой кораблик. Наконец он нашел его.

Кораблик назывался "Сазава". Им заведовал один златоградский купец, то и дело отправлявший грузы вверх и вниз по реке. На него устроился охранником Мната.

Ему просто повезло. Прошлый охранник спился и куда-то пропал. Капитан корабля, Раса Голек, отчаянно носился по рынку, ища охранника.

Сторговался с ним Мната быстро. В обмен на провоз до Хайковии, койку, еду и символическое жалование, Мната же получал должность охранника, а вместе с тем - матроса и грузчика: корабль был маленький. Записаться ему пришлось под вымышленным именем. Теперь, он был Мешко Войцеховский, младший сын одного хайковиского дворянина, ищущий лучшей доли по миру. Герб его все равно никто не знал, поэтому свою кирасу он взял с собой, хотя и пытался скрыть узор походным плащом.

Голек уже ждал его, беспокойно бродя из стороны в сторону.

-Пан Войцеховский, я вас устал ждать! Где вас бесы носят?

-Прошу простить. Шел сюда так быстро, как только мог.

Мната достал окровавленный меч.

-Напали. Пришлось отбивать. Поэтому и задержался.

-Почему он у вас весь в крови? Вы что, им человека убили?

Мната ничего не ответил, а лишь сказал:

-Грузов много? Надо успеть побыстрее.

Раса с глазами, полными удивления, молча показал на какие-то коробки.

Их было не очень много, и они были легкими. Мната преспокойно носил в каждой руке по две. Пес не отставал, а пытался тащить коробку по полу.

Раса усмехнулся, ударив рукой об руку.

-Какой он у вас умный и трудолюбивый! Собака на корабле - это хорошо. Собака - это к удаче. На всех крупных кораблях есть. Теперь и у нас будет. Хаванаг как раз велел собак любить и чтить.

Мната не был единственным матросом. С ним работало еще двое. С каждым из них он успел познакомиться, когда его нанимали и показывали корабль.

Первым был повар и матрос Хорив, крепкий и одноглазый златоградец. Любимой его шуткой было "ну дай посмотреть, хотя бы одним глазком". Иногда употреблял ее вовсе не к месту, чем раздражал Лешека. Тот тогда начинал злиться.

Лешек был нижевийцем. Худой и низенький, он отличался невероятной силой и хорошо знал фарватер реки. Поэтому-то он и был рулевым. Когда он злился, то пытался пнуть то, что его раздражает. Поэтому Хорив слегка прихрамывал, однако стоически терпел своего злобного товарища, продолжая шутить про один глазок.

Вот и теперь, услышав про пса, он тихонечко подкрался и сказал:

-А это что тут у нас за чудо-собака? Мешко, дашь поглядеть, хоть одним глазком?

Тут раздался страшный крик:

-Хо-орив, тво-ою ма-ать! Опять ты, курва такая, про глазок сказал?

-Да все, все! И поглядеть уже не даешь, негораздок божедурный! Как тебя сыра земля носит с таким норовом?

Хорив сплюнул на пол и пошел грузить дальше.

Вскоре, вся работа была завершена. Постепенно, начало светать. Это испугало Мнату - ему не хотелось оказаться в руках Гремислава. Он подошел к капитану.

-Не пора ли в путь?

-Как скажешь. А ну, грузись!

Матросы заняли свои места. Хорив и Лешек подняли парус, Мната занялся канатами. Наконец, Раса поднял якори.

Косой парус кораблика, на котором было вышито красное солнце, надулся и захлопал. "Сазава" отправилась в путь.

Пес радостно загавкал. Чтобы быстрее плыть, Мната и Хорив налегли на весла.

Краем глаза, Мната заметил, как блеснули при свете только-только восходившего солнца доспехи. Мната узнал дружинников. Они суетились в толпе, кого-то ища. "Сазава" была уже далеко, и Мната их не слышал. Однако он догадался, зачем их послали: искали Ашен.

Хорив тоже увидел их.

-Это кто там? Неужели дружинники?

-Они самые, - ответил гребцу Мната.

-Чего же это они так разбегались.

Мната улыбнулся. Почему бы и не поделиться знанием?

-Известно зачем. Ашен сбежала.

-Это которая у Хоздроя, царя нашего батюшки, покойника, младшенькая?

-Она самая. Хотели выдать за брата Всегляда. А она возьми, да и сбеги.

-Истинно говорю, не иначе как с любовником сбежала!

-Это почему же?

-Ну сам подумай, Мешко: ей говорят выходить замуж, а она и бежит. Ну не совпадение ли?

-Возможно. Да только с кем бежать?

-Да как с кем? Вон, был один боярин чернолесский. Китоврас звали. Уж какой щедрый, что денег всем давал, когда подговаривал на Храм идти! Он так моего брата соблазнил. А его взяли и порубали. Он и мне предлагал. Такую подлость совершил, а человек-то хороший. Или вот, этот, который Глава Дружинников этих.

Мната смутился.

-А с чего бы с ним бежать?

-Ну как с чего? Я этого Войцеха тоже видел. Он у моего свата корабль нанимал, чтобы Всеглядово семейство перевезти. Я его между прочим тоже видел.

Мната испугался. Это меняло все. Если его выдадут... Сердце перестало биться от страха.

-Он на тебя кстати похож. Хотя нет, не похож. Он повыше, да постройнее будет.

В душе, Мната выдохнул. Впервые его спасла чья-то дрянная память.

-Ну и вот. Мог не вынести. Особенно когда головы на кол сажать. Я бы тоже струсил - вдруг следующим станешь? Знакомая одна стирает белье в Кремле, так говорит, что Войцех этот и царевна того, снюхались и она от него беременной заделалась. Да брешет наверняка - как за месяц или два такое наделаешь? Она же все-таки царева дочка. Это тебе не козел копытом стукнул, Мешко! Эх, вот бы посмотреть на эту Ашен сейчас. Ну хоть одним глазком...

-Хо-орив! - сорвался Лешек. - Благодари Мониваша, что у меня руки на руле, а не то бы я тебе твой оставшийся глаз засунул куда поглубже!

-Да все, все, и помечтать нельзя! А все-таки, если она с любовником сбежала, то счастливый он человек! Такую только полный дурень не полюбит. Я бы с ней хоть на край света!

Мната ничего не ответил. Он лишь грустно вздохнул.

-Остолоп я, вот кто, - подумалось ему.

Алое рассветное солнце между тем становилось золотым и теплым. Лучи его охватили море. Оно напоминало расплавленное золото. Далекий Златоград, розовато-желтый от восхода, становился все более мутным и далеким. Где-то послышались всплески воды, и показался плавник. Затем, что-то напоминавшее гигантскую рыьу выпрыгнуло из воды, чтобы вновь в нее погрузится.

Хорив оставил весла и кинулся к борту.

-Морской вепрь, не иначе! Еще и тонкомордый небось! Которого элликийцы кличут дельфином.

-К счастью, - отозвался с корабельного носа Лешек.

-Эх, было бы чудно. А то где же быть счастью? Война ведь скоро начнется.

Мната тоже оставил весла - грести уже было необязательно. Он подошел к Хориву.

-Это с чего ты взял?

-Сам-то подумай? Чернолесскому князю голову оттяпали, нижевцы своего на престол возвели. Зоранваров нет более. Худинана и вовсе заточили. Ух, какая война будет! Не война, а чума - каждого скосит-поперекосит. Хорошо, если проскочим до Хайковии. А то остановят во Впадне, на северной златоземской границе и не пустят. И будем мы там лишь грустно куковать - товар-то небось конфискуют, чтобы войско кормить. Да и кораблик забрать могут. И зачем я вообще еду?

-Ну не гони ты тоску, черный ворон, - отозвался Лешек. - И так без тебя хлопот хватает. Лучше бы про глаз шутил.

-Тебе-то что? Ты нижевиец. Тебя только что в зад теперь целовать не будут.

-Скажешь тоже, прасек недорезанный! Я же не шляхтич, а поганое хлопство. От свиньи до нижевского крестьянина один шаг. Не зря же говорят: никто из людей не живет так плохо, как нижевский простолюдин.

А когда придут чернолесцы, то мне тоже не поздоровится. Там теперь не Самаг, а его брат. А с этим не поздоровится - даром, что мы простолюдины, а как задумает вздернуть, так все - будем болтаться на суку, как разбойники. Или просто лежать мертвыми под ракитовым кустом.

Пока Хорив и Лешек спорили о том, кому в Белеви жить хуже, а также о судьбах страны, Мната прошел на корму. Небо стало из золотого молочно-белым, отличаясь от облаков только тем, что не сияло. Буда сидел рядом. Мната погладил пса по голове, и тот лизнул его руку.

В его голове проносились разные мысли: о мертвом Самаге, Гремиславе. Проскользнула и мысль об Ашен. На секунду, ему представилось, как они стоят на палубе корабля в теплом элликийском море. Он держит ее за руку, она шепчет, как любит его...

Мната сжал кулаки. Нет, он не мог. Долг звал его на север.

Мната развернулся и ушел с кормы.

Избранный

Михай проснулся сам по себе. Стоял жаркий полдень. От подушки, сделанной из меха, несло каким-то странным запахом, отдаленно напоминавшим собачий. Михай потрогал ее руками – это был мех волколака.

В шатре никого не было. Солнце в безоблачном небе призывно выглядывало из-за шатра. Михай встал, потянулся, и пошатываясь после сна и отвратительной вчерашней конной прогулки вышел.

В степняцком стойбище было тихо. То и дело раздавались женские голоса – очевидно, женщины хозяйничали в юртах. Однако все мужчины точно испарились.

Идти осматривать степняцкие жилища у Михая не было никакого желания, поэтому он направился к озеру.

Там уже по колено в воде стоял Рада с острогой в руках. Под деревьями, укрывшись взятым из шатра одеялом и пожевывая былинку, дремал Бовботун.

Михай осторожно подошел к Раде и спросил:

-Клюет?

От неожиданности, Рада выронил острогу, и та утонула. Буян резко повернулся к Михаю.

-Михай, бисов сын! Рыбу распугаешь!

-Нема тут рыбы, - с ленцой протянул Бовботун. – Рек нема. Она тебе не из воздуху разродится.

-Птицы летают. Они-то икру и носят.

Бовботун на это лишь махнул рукой.

-Нема рыбы, говорят ему, а он только свое и бубнит. Бис с тобой.

Бовботун неспешно открыл один глаз и почесал голову.

Увидев товарищей, отдыхающими, Михай рассмеялся.

-И вам всем жить без хворобы, браты-казаки. А где все поганые? Баб видел. А мужья их?

-Так ускакали в степь, коней и овец пасти, – невозмутимо ответил Бовботун. – А заодно и попойку справить.

-И все-то ты, Гнашко, знаешь!

-Тут справлялся о тебе этот, колдун через Осея. Ждет тебя.

-Не емши идти к нему?

-Он накормит.

-Не иди к нему, Монивашем молю! – вмешался Рада, доставший острогу со дна озера. – Пойдешь – кирдык тебе от него!

-А мне чего делать? Иного не дано, бис этому черноглядому в ребро. Не пойду – силой потащит. И буду, как Осей.

-А если пойдешь – то станешь как Осей.

-Тогда лучше попытаться. Ни пуху, ни пера.

-К бису на рога, - ответил Бовботун.

-Да где же мне этого колдуна-то искать?

-Там, за озером – курган. Вот на кургане он и живет.

-Не лучшее местечко для жизни.

-Колдуну впору.

Михай хмыкнул и пошел. Обойдя озеро, поросшее ивами, он сразу увидел курган.

Раньше, на его вершине стояла статуя - казаки называли их "степнячьими бабами". Теперь, она была повалена, голова - отколота, а на теле красовался рисунок в виде трехголового змея.

А вместо "бабы" на вершине красовалась башня. Она была из дерева. Нижняя часть ее была разобрана и лежала у подножия, где разбитая статуя была подпоркой. Рядом паслись лошади - крепкие, могучие - не чета мелким лошадям степняков.

-На таких бы великанам-волотам в самую пору скакать, - подумал Михай.

Делать было нечего, и он пошел к башне.

-Эх, спросить бы у Нечто, стоит ли оно того? - вновь подумал его.

Но Нечто молчало. Поэтому, в башню он вошел в нерешительности.

Вход был завешен грубой рогожей. Отодвинув ее, Михай оказался в странном месте - освещалось все только светом грубой лучины. В башне царили кромешный мрак и кристальная тишина.

Михай кашлянул, чтобы привлечь к себе внимание. В углу что-то зашевелилось. Сбросили ткань, и кто-то попятился, сначала на четвереньках, стуча костяшками пальцев рук. Потом, это неведомое существо поднялось на две ноги и вскоре, подошло к Михаю. Это оказался Осей.

-Ты? Осей ждал тебя. Тебя ждут.

Он повел его к лестнице. Михая удивило то, что по ней Осей шел не как обычный человек: вместо этого, он повернулся боком в полуприседе и скакал вверх по ступеням, балансируя руками, чтобы не упасть.

Наверху его уже ждали. Колдун, в маске молчаливо и неподвижно сидел на грубо сколоченном стуле.

-Хозяин странствует. Надо ждать, - сказал Осей и убежал, опять зарывшись в углу.

-Постой. Ты был казаком?

Осей потупил взгляд.

-Осей был… Осей сожалеет.

-Что с тобой сделали?

Осей поднял свои волосы. Там торчала пластина.

-Осею убрали кость. Осей знает, как иголка входит в мозг. Она хлюпает. Это... это…

Прислужник затряс головой.

-Надо ждать, - сказал он и ушел.

-Делать мне больше нечего, как ждать, - буркнул Михай, но уходить не стал.

Между тем, колдун ни на что не реагировал.

-Спит он что ли? - сказал Михай и помахал рукой прямо перед его глазами. Реакции не было никакой.

Так прошло несколько минут. Михай начал нервничать. И тут, ему пришла одна гениальная идея: посмотреть, что под маской.

Осторожно он ощупал края маски. Та держалась на кожаном ремне и крепилась к нему какой-то странной конструкцией. Михай принялся раскручивать ее, стараясь делать это как можно тише. Наконец, конструкция подалась. Михай осторожно отодвинул маску, чтобы взглянуть на лицо.

Таких лиц он не видел никогда. Иссиня-черное, худое - он напоминал мертвеца, который умер от того, что его задушили. Курчавые черные волосы напоминали шерсть животного. Нос напоминал клюв своими размерами.

Но самым странным были глаза. Они не напоминали человеческие. Колдун был лупоглазым и выглядел как сова. Белков было почти не видно, а вот радужка была янтарной и чуть мерцала на фоне полумрака. Невидящим взором он смотрел куда-то вдаль, сквозь стену.

Михай отошел прочь в ужасе. Он читал о них в Хаванаге, но никогда не думал, что с тех времен они сохранились. А между тем, перед ним сидел человек, выглядевший так, как будто сошел с текстов времен Халава.

-Карапан, - пробормотал Михай.

В ответ, писарь услышал вездесущий голос:

-Ты видел его лицо. Похож на сову?

-Откуда здесь карапан? Как он вообще сохранился?

-Вспомни, что о них написано.

Михай вспомнил. Когда Дахака пошел на Халав, он взял с собой всю армию своей страны, не оставив никого даже охранять города и селения от воров. Когда его убили, карапаны бежали сначала в горы подле Даморы, а когда ответная армия выкурила их оттуда - взяли жен и детей и ушли на север, в неведомые края, перевалив за Пурпурные горы.

-Значит, это потомок тех беженцев?

-Он самый. Советую закрыть маску. Скоро он проснется.

-Он спит?

-Его душа вне тела. Она гуляет.

Михай поспешно закрыл маску и вовремя - колдун начал потягиваться и вздыхать. Увидев Михая, он дернулся, встал и позвал Осея на языке степняков. Тот вскоре пришел. Карапан сел неестественно прямо, выгнув голову назад, точно смотря исподлобья на Михая.

-Владыка… ждал тебя.

-Я знаю. Хорошо ожидание - шляться бис знает где, пока гость думает, не подох ли хозяин.

Услышав перевод, карапан залился отрывистым, лающим смехом и захлопал в ладоши и застучал ногами в каком-то странном ритме, напоминавшим древние песни.

-Владыка путешествовал. Он был в Умму.

-Где?

-В Умму.

-Это что?

О, это великий город! На границе льда и песка, в стране чудовищ он расположился. Путь к нему опасен - через людоедские пески, ядовитые озера и леса, где деревья душат человека. Там и находится Умму, в долине подле гор, где добывают соль и самоцветы.

-На картах его нет. Он далеко на востоке?

-В двух-трех месяцах пути отсюда. Там, там сбор всех кочевых орд.

-А здесь вы что забыли?

-Дахака требует крови для возрождения. Дахака жаждет крови врагов. Дахака возродится в Умму.

-Но убиваете вы тут?

Колдун согласно кивнул.

-Ну а вам от меня какой прок?

Колдун прикоснулся к черным рукам Михая.

-Ты уже начал обращение. Скоро ты станешь тем, кто нам нужен. Когда белое станет черным, когда кровь прольется на землю и земля захлебнется от нее - тогда в Умму вернется Дахака. И тогда, в конце дней мира, он вернется к жизни и установит свое господство.

-Хотите, чтобы я почернел?

Колдун вновь утвердительно кивнул.

-Допустим. А когда я почернею полностью - что со мной будет?

-Сами решите. Можете умереть, бежать. Можете присоединится и вкусить радость всевластия над людьми. Судьба в ваших руках.

Михай подумал. Но вскоре он понял, что думать особо не о чем, так как ему предлагали выбор без выбора. Михай осознавал, что если не согласится добровольно, то его принудят и будут возить, привязанным к лошади. Однако и задаром он помогать не собирался.

-Я согласен. Но мои друзья останутся живы и поедут со мной. И чтобы со мной и с ними обращались так, точно мы - цари.

-Владыка обещает это. Любое ваше желание - закон, если только оно осуществимо.

-Тогда я требую поесть.

Колдун прыснул и с сильнейшим акцентом сказал на белевском:

-Можно.

Осей провел Михая к озерцу и вскоре вернулся назад.

-И ради этого я и нужен был? - спросил у Нечто Михай.

-В том числе, ради этого. Чтобы не сбить тебя с толку, скажу, что пока - для этого.

-Ну а дальше?

Нечто молчало.

-Ты - Дахака?

-Возможно.

-Опять эти отговорки и недомолвки! Как же я хорошо жил без тебя!

-Я спас тебя от казни.

-А без тебя меня бы и не казнили! Ты убиваешь людей взглядом, а не я! За что мне все это?

-А ты уверен в том, что ты бы не был казнен?

Михай смутился.

-А должны быть сомнения?

Внезапно, все пять чувств отключилось, но вскоре все вновь заработало. Теперь, рядом была Ралька. Был вечер, солнце склонялось к далеким хребтам Серых гор. Пахло ковылем и полынью. Внезапно он услышал крик Каплуна:

-Вот он!

Михай обернулся и вдруг, побежал. Вдогонку за ним устремились казаки. Ноги налились свинцом. Кто-то схватил его за шею, намереваясь удушить. Лицо было в ранах от того, что им возили его по земле. Вскоре, он предстал перед Грознюком. За ним жался Каплун, со свежим шрамом на все лицо.

-Ты, выпорток, не слушался того, кто старше и тем все козацкое дело загубил. Смерть тебе за это!

Его повели в степь. Там, Михая поставили на колени, а потом, Дуболом взял саблю. Михай хотел крикнуть, что он не виноват – все это лишь подлость со стороны Каплуна и его трусость. Шею Михая прорезала острая боль, так что тот вскрикнул.

Писарь теперь вновь был подле озера. Шея болела, лицо горело. Михай схватился за горло – оно было целым. Он почувствовал, как локти заболели. Ему не нужно было раздеваться, чтобы понять: теперь, они тоже черные.

-Что это было?

-Казнь. В одной засаде с Каплуном. Он струсил, пытался бежать. Слово за слово, ты не вытерпел...

-Врешь!

-А зачем?

-Потому что тебе нужен именно я. Именно меня ты выбрал.

-Ты удобен.

-Даже удобнее, чем Бовботун или Рада? Они-то со мной.

Смех, который издало нечто, не выражал ничего. От этого, Михаю было не по себе.

-Рада точно нет. А вот Бовботун... возможно.

-Так кто ты?

Нечто молчало.

-Почему ты молчишь?

Ответа не последовало.

-А рыба в озере есть?

-Не спрашивай меня больше.

Михай побрел к Бовботуну и Раде. Застал он их, когда Буян тряс за плечи своего спутника и кричал:

-Совсем погубит его моровщина! Погубит, погубит!

-Не погубит, - вмешался Михай. - Пока не погубит.

Рада кинулся к писарю.

-Михай, Михайко, как ты?

-Вполне себе. Колдун - карапан.

-Мать честная! Да они же изгибли все!

-Не все. Я залез под маску. Скоро идем далеко на восток. Больше не знаю ничего.

Михай вернулся в шатер и лег. Вскоре, пришел Осей с каким-то мясом, присыпанным творогом и зерном. Писарь блюдо оценил, хотя выглядело оно неказисто. Осей все это время молча стоял рядом.

-Значит, мы едем в Умму в свое время?

-Когда...

-Знаю-знаю. А до этого? Где мы будем? Стоять здесь? Кони не пожрут всю траву?

-Не пожрут. Мы идем в поход. На Ральку.

Писарь закашлялся.

-На Ральку? Это не смешно. Это глупо!

-Дахаке нужна кровь.

-Я приказываю отменить поход!

-Это невозможно отменить. Владыка пойдет на Ральку. А когда будет уничтожена Ралька - все прочие крепости по эту сторону от Долины также уничтожат.

-А если крови не хватит?

-Тогда мы пойдем по ту сторону гор.

Михаю это не нравилось. Одно дело - странствовать со степняками и идти на далекий и неведомый восток. И совсем другое - убивать своих же. Как бы он их не презирал за то, что с ним пытались сделать, убивать он их не хотел. И меньше всего ему хотелось воевать по ту сторону Волчьего горла.

-Тогда, мне нужно подумать.

-Думать незачем. Владыка все решил.

Осей ушел, оставив Михая одного. Писарь схватился за голову.

-Как же так?

Да, там, его хотели убить. Но старый ирбад, Выма – они же толком ни в чем не провинились.

-Нет, я так не могу.

-Можешь.

Голова вдруг начала болеть. Границы видимого мира стирались.

-Опять твои штучки! - крикнул он на Нечто.

Нечто ему не ответило. Вместо этого, ему становилось только хуже.

-Хочешь, чтобы я принял это? А выкуси! Будь ты проклят!

-Спасибо, - сказало Нечто.

Михай повалился на пол без чувств.

Эпилог

Богатство украшений Храма поражало воображение. Белые и пурпурные полотнища, украшенные золотыми узорами, свисали вниз. Гимнасты в ярких одеждах рассыпали лепестки цветов. Однако толпа радовалась мало – больше молчала.

Дружинники, с копьями и мечами, теснили толпу, давая пройти царскому кортежу. Впереди, на звездном коне, напоминавшем грифа и гепарда своей статью одновременно, ехал царь. Чуть позади ехал местоблюститель худинана, сухой старик, одевший парадные одежды своего предшественника и державший расшитый золотом зонт из красного атласа.

Позади были Гремислав, Болеслав и Суронья, который теперь был официально объявлен Главой Белой Дружины. Суронья гордо нес флаг Дроговицких, Болеслав – Зоранваров.

Гремислаав своим видом напоминали царя. Весь в пурпуре и золоте, он нес знамя кузнеца Нирса. Зеваки с ужасом и почтением глядели на него, еле слышно повторяя лишь одно слово:

-Всегляд.

Никто не сомневался, что на самом деле толком ничего не изменилось – Гремислав как правил страной, так и остался править: сменилось лишь имя, которым он прикрывался. Осознавал это и Влас, которого Гремислав взял на коронацию из милости и жалости. Он вспомнил, с чего это все началось, и вздрогнул.

Проснулся он не от поцелуя жены или веселого крика детей. Дружинники выломали дверь, а его, сонного, растолкали и отвели к Гремиславу. Пока он шел, то видел, что слуги метались по ночному Кремлю в каком-то ужасе.

Всегляд и все его семейство уже было на ногах. Нарис вела куда-то младших детей. Владислав внимательно слушал своего отца и дядю, сидя на стуле у стены. Сам Всегляд сгорбился, в злобном отчаянии опираясь на посох из кости нарвала. Увидев Власа, он сухо усмехнулся.

- Пан Лунов, вы забыли о благодарности и отплатили мне таким черным делом?

-Что произошло? – спросил Влас. – За что?

Стальной холод голоса Всегляда заставил его содрогнуться.

-Ты знаешь, за что. Где они?

-Кто?

-Не прикидывайся кретином. Где они?

-Я… ничего н-не понимаю.

-Старая-старая отговорка. Когда родился Азаб, она уже была древней карапанов и белоглазой чуди. Покажите ему.

Слуги принесли какую-то записку. На ней было курчавым почерком написано:

-Отец, я в бегах. Люблю тебя. Прости.

А под всем этим стояла подпись: «Твоя Нана».

Влас вчитался еще раз. Это был действительно почерк Наны, а иного смысла не виделось.

-Нет, - сдавленно просипел он, - этого не может быть!

Гремислав встал, полуулыбаясь. Покачиваясь, он приблизился к Власу и тихо сказал перед его ухом:

-Все раскрыто. Где Ашен, Мната и твоя дочь?

-Я не знаю. Честно. Я не понимаю – как?

-Врет он. В застенок бы его, - вмешался Болеслав.

Гремислав лишь засмеялся. Власу показалось, что с него снимают кожу калеными иглами.

-Боша, ты меня серьезно недооцениваешь, хотя – я же твой старший брат. Пан Лунов, когда говорят правду – смотрят в глаза.

Влас понял, что не сможет этого сделать. Никто не смог бы.

-Я не могу, - промямлил Влас, отводя взгляд.

-Вы все не можете его вынести, смотрите в сторону и скулите, как побитые щенки. Но вам, пан Лунов, придется себя сломать.

Внезапно, Всегляд резко схватил его за шею. Влас сопротивлялся, но не долго. И взгляд слуги встретился со взглядом господина.

Сердце Власа остановилось. Немигающим взором своих синих глаз Гремислав смотрел на него. Он не чувствовал ни рук, ни ног. Воздуха не хватало, а мозг точно прокаливали в медной клетке. Мысли спутывались, сливаясь в бредовые горячие сгустки. Последней здравой из них была о том, что если он не умрет – то обязательно сойдет с ума.

И тут, Гремислав отпустил Власа и отвернулся. Тот обессилено упал на пол, судорожно вздыхая. От бессилия, он сжался в комок. Краем уха он услышал, как Гремислав и Болеслав говорили о нем:

-И все-таки, может пытки?

-Исключено. Он и правда ничего не знает. Не везет человеку – сын сгнил заживо в жемчужных заводях, дочь – сбежала с этой несносной змеей. И это еще не все его дети выросли. Случайность или наваждение Бесомора? Выглядит так, словно в его роду что-то определенно не так. В былые времена всю его семью бы за это уже забили камнями или утопили. Хотя тут скорее страшную свинью подложил мне сан пан Войцех.

-Казнить бы его.

-Все-таки он служил мне долго и верно, так что казнить его не слишком хорошо.

-Он же сбежал с Ашен!

-Поправлю: он бежал вместе с Ашен.

-И что это меняет?

-Ты знаешь его гораздо меньше, чем я. Он любитель помогать всем в ущерб себе. А еще, он носится со своим долгом и мечтах о сбежавшей жене. Он из тех людей, у которых чувство долга и справедливости слишком развито. Несчастный и глупый человек! Есть конечно вероятность, что он побежит за Ашен. Но гораздо вероятнее то, что он просто сбежал домой. И сейчас, он стоит на Северных Пристанях или только что оттуда отплыл.

Вошли дружинники.

-Мы обшарили все. Войцеха нигде нет. Его видели в сопровождении двух женщин идущим к иностранцам. А потом, он ушел на север.

-Что и требовалось доказать. Значит поймаем на Овалче. Ступайте прочь! Вам еще надо нового Главу назначить. Тащите сюда Суронью!

Дружинники ушли. Тут, Гремислав заметил Власа. Он уже постепенно пришел в себя.

-Пан Лунов, вы слишком много знаете и слишком сильно виноваты. Вас надо убить.

Влас молчал. Он не мог ничего сказать. Ему хотелось кричать, но крик и брань липким комком приклеились к горлу и не шли вперед.

-Молчите? Вы тихи и смиренны. Идеальный слуга. Поэтому вы и умрете. Управляющим я вас больше не сделаю, но в Кремле вы останетесь. Вы будете служить мне и моему сыну, пока не умрете. Семья ваша тоже будет жить тут. Жену и сына определю на какие-нибудь низшие должности – с высшими они, боюсь, не справятся так, как следует. И не вздумайте ничего болтать – тогда вы тихо и смиренно будете общаться с таким же тихим и смиренным Форомарсом до самого конца мира. Ступайте.

Под охраной, Влас медленно побрел прочь. Уже на улице, он столкнулся с Суроньей. Тот был в парадном, но мятом красном кафтане и тоже шел под охраной. Засоловевшими глазами он взглянул на Власа и попытался его позвать, но его толкнули. В воздухе разнесся запах перегара.

-С попойки увели, - подумал Влас.

Дома его уже ждала жена.

-Что произошло? Они тебя не мучили?

Влас не мог терпеть. Он огрызнулся в ответ:

-Женщина, не лезь ко мне, если рожаешь таких детей! Один закончил жизнь в ссылке, другая – бежит непонятно с кем, а меня могут убить в любое мгновение!

Он устало побрел. Тут, вышел Божен.

-Папа, все в порядке?

Влас не слушал. Он молча шел вперед, ни на что не смотря. Дойдя до стены, он просто молча сел, выронив записку. Дарина взяла ее и прочла при свете свечи. Ему она ничего не сказала, а сожгла записку, потушила свечу и молча села рядом, тихо плача.

***

Теперь, вся царская семья ехала в Кремль. Там Владислава уже ждали. Два боярина стояли по обе стороны от прохода. В руках одного был коронационный меч – символ власти. Он был специально затуплен, чтобы им было нельзя убить – на это Гремислав пошел после напоминания об итогах Собора. В руках другого был золотой обруч, украшенный драгоценными камнями – символ власти над миром.

Как только царь вошел в зал, златоградские бояре, выборщики от всех княжеств, оставшиеся со времен Собора и чуть черни, допущенной под усиленной охраной, заликовали. Это была часть древнего ритуала, но теперь, все эти крики Власу казались еще более наигранными.

Бояре, несшие меч и кольцо, сопровождали Владислава к специально сооруженному помосту подле священного огня. Позади шел Гремислав, неся знамя Нирса. Когда все дошли, он воткнул его в дырочку за помостом и утерся рукой. Краем глаза, Влас увидел, что Первый Боярин задержался с утиранием, а в его руке показалось что-то красноватое и каменное.

На помосте уже была подставка. На ней лежали Хаванаг и чуть янтаря. Владислав взял камень и кинул в огонь. Огонь резко вспыхнул ярче. Местоблюститель воздел руку и крикнул:

-Сома!

Дружинники подняли вверх руки и трижды крикнули:

-Слава!

Теперь, Владислав положил руку на Хаванаг. Влас, стоявший в толпе, услышал ропот. Это не было обычаем древнего Халава – но зато было обычаем нижевским.

Новый царь чуть сбивчиво, произнес:

-Я, Владислав Дроговицкий, отрекаюсь от старого имени. Отныне, я – Вараман, третий этого имени, из рода Зоранваров. Я, Вараман, Белый Царь, Царь Истинный, ставленник Мониваша на Земле, пользующийся его Благодатью, чей род ведется от Азаба, по слезным моленяим народным, на этом Хаванаге, именем Мониваша и всех его ваганов – небесных помощников, клянусь радеть о благе моей державы. Не предам я без суда человека смерти и не отниму его имущество. И будет суд по правде, в угоду и славу Мониваша. На том стою и буду стоять до смерти своей, в чем клянусь.

Зал взорвался от криков. Влас взглянул на Гремислава – тот улыбался. Клятва была целиком нижевской, лишь чуть переделанной. Когда Гремислав восходил на трон Нижевии как владетельный князь, то тоже произносил ее.

Дружинники утихомирили толпу. Из нее внезапно отделился человек. Он подбежал к помосту и пал на колени. Это тоже было частью обряда.

Человек громко запричитал:

-Ой, я бедный-несчастный! Не обдели меня своей милостью, царь-надежа! Я – человек низкий, из многодворчиков. У отца я был младшим, а потому, когда он умер – не достался мне надел и не стал я дворянином. Не могу послужить я царю! Не обдели меня своей милостью, царь-надежа – сделай меня дворянином, дай мне надел.

-Пусть исполнится твоя просьба, - монотонно сказал Владислав, - жалую тебе надел.

Этого многодворчика Влас знал. Его звали Шибур Гуков. Все что он говорил – было чистой правдой. Но умолчали о двух вещах: всем вокруг он был должен и немало, а надел ему дали в Чернолесье с согласия Воронова.

Наконец, настал самый ответственный момент – возложение короны. У каждого царя корона была своя. Не исключением был и Владислав.

Ее внесли на подушке. Она мало чем напоминала традиционные короны белевских царей. Это был обруч из золота. Драгоценные камни были увиты завитками в виде виноградных лоз – в духе нижевской княжеской короны. Вместо одного большого кольца, к которому были привязаны шелковые ленты, было четыре маленьких – не больше тех, которые надевают на палец. По бокам были приделаны орлиные крылья.

Местоблюститель встал с подушкой с короной перед Владиславом. Тот взял ее и медленно надел на голову. Затем, ему подали в правую руку меч, а в левую – кольцо.

Зал взорвался в криках «Долгая лета». Слкги притащили два сундука с золотыми монетами и рассыпали их перед помостом. Дружинники пропустили чернь, которая начала немедленно их собирать.

Тут, в зал влетел симург. Гремислав немедленно поставил руку на плечо сыну.

Симург, пролетев круг над новым царем, сел на покрытое плечо и запел. В почтительности, все склонили голову – даже чернь, переставшая собирать деньги. В торжественном молчании, Варамана вывели из Храма.

***

На следующий день, новый царь принимал просителей. Гремислав привычно был подле трона. Влас был одним из слуг и все видел. К царю пропускали простолюдинов. Кто-то жаловался на соседей, кто-то – просил о чем-либо. Ни одного Вараман не отпускал без подарка, обещая решить проблемы.

Последний посетитель отличался от прочих. Это был не простолюдин. В походном кафтане, он гневно горел глазами.

-Назови свое имя, - сказал Гремислав.

-Мое имя знать не обязательно, захватчик.

Он развернул грамоту и прочитал:

«Я, Дараб, Белый Царь, Царь Истинный, шлю гонца. Гремислав и его отродье да услышат: трон не ваш и никогда не был вашим. Убийство же Самага, моего брата, стало той тростинкой, что сломила верблюжий хребет. Белый Царь приказывает им явиться к нему с повинной. И да падет его гнев на их головы, если они не явятся!»

Посол дочитал до конца и гордо посмотрел в лицо царю.

Гремислав рассмеялся.

-Стража, схватить смутьяна! Нет, и не было царя кроме Варамана! И не будет!

Первый Боярин легонько тронул за плечо своего сына. Тот встал:

-Отныне, князь Дараб низвержен, а Барановичи – лишены трона!

Посол с проклятием попытался ринуться к трону, но дружинники схватили его и увели.

-В темницу, навеки, - подумал Влас.

После этого, Гремислав взмахнул посохом. Прием закрыли. Власа отправили домой.

***

За окном была полночь. Дождь лил, не переставая, обрушившись на землю. В очаге горел огонь. Перед ним стоял на коленях Влас. Сдавленно, с закрытыми глазами, он говорил от чистого сердца:

-Мониваш, ты всеблаг. Я – маленький человек, и не мне решать судьбы мира. Слезно прошу я тебя: сохрани Нану! Пусть ее не найдут, пусть она не пострадает! Сбереги Божена, меня, Дарину! И… очисти душу Горыни своим огнем!

За окном ревел шторм, пришедший с моря. В голове Власа проносились все образы: голова Самага, Мната, Нана, Горыня, Владислав, пристающий к его дочери. И наконец, глаза. Синие Глаза, пожирающие душу.

Влас встал, потушил очаг и ушел, оставив комнату пустой и темной.

Глоссарий

Титулы, должности и звания:

Атаман – глава казаков Вольницы, также - глава любой важной крепости в Вольнице.

Белый Царь – титул правящего монарха Белеви. Считается обладателем Божественной Благодати, что дает ему право на трон.

Боярин – представитель высшей аристократической прослойки. Обязательно имеют большие земельные угодья, не обязаны нести военную службу.

Владетельный князь – правитель княжества в составе Белеви, вассален царю.

Гость (иностранный гость) – представитель иностранной державы в Белеви, прибывший с мирными целями (купец или посол, реже - иностранный матрос при посольском или купеческом корабле).

Дворянин – представитель низшей аристократической прослойки. Обязательно несет военную службу, за что получает во владение землю и титул. Может передать титул и свое земельное владение наследнику на том условии, что он также будет нести военную службу.

Десятник – военное офицерское звание, глава десяти воинов.

Дружинник (Белый Дружинник) – представитель Белой Дружины, царской гвардии.

Есаул – помощник атамана или старшины, офицер (казачье звание).

Ирбад – представитель духовенства, служитель культа Мониваша.

Казак – представитель военного сословия, несущий военную службу на границе с Землями Незнаемыми в Вольнице. Подчиняется особой автономной от центра казачьей структуре.

Ксендз – синоним слова "ирбад" в Нижевии и ряде других княжеств. В Нижевии также обладает большей политической автономией.

Кошевой старшина - глава крепости в Вольнице (казачий титул).

Местоблюститель - выборный управитель церкви до тех пор, пока не будет назначен новый худинан.

Многодворчик – сын дворянина, оставшийся без надела после смерти отца, так как его наследство получает только один сын. Очень часто подаются в казаки или наемники.

Одесный – поручитель и защитник в суде в Белеви; в контексте Собора - выполняет ту же функцию по отношению к кандидатам.

Первый Боярин – второй человек в Белеви. Назначается из числа благородных семейств, чаще всего - за способности к управлению. Глава Избранной Думы. В случае отсутствия царя в столице или его недееспособности имеет право взять в свои руки управление. Во многих аспектах аналогичен восточному визирю.

Писарь – военный секретарь при войске (в том числе - казачьем); ведет документацию и переписку.

Пластун – казак-разведчик.

Подкормий – домоправитель в Нижевии.

Приказный (он же приказной) – подчиненный старшины, казачье звание.

Сотник – военное офицерское звание, глава сотни воинов.

Старшина – казачий офицерский чин.

Тысяцкий - военное офицерское звание, глава тысячи воинов.

Хлоп (хлопец, хлопствующий) – крепостной крестьянин в Нижевии и еще ряде княжеств. Также, пренебрежительное название крестьян.

Хорунжий – знаменоносец казачьего войска, офицер

Худинан – глава духовенства, верующего в Мониваша.

Шляхтич – дворянин в Нижевии, реже - в Хайковии, Слензани, Банине. Синонимичен дворянину, в Нижевии - также имеет право на рокош.

Политика:

Земский Собор – официальное собрание представителей всех классов, имеющих ту или иную власть с целью выбора нового царя в случае пресечения старой династии.

Избранная Дума – совещательный орган при царе, главой которого он является; в его отсутствие - Первый Боярин. Включает в себя владетельных князей (или их заместителей), а также советников в тех или иных областях.

Рокош – вооруженное восстание шляхты против правителя с целью защиты собственных прав, невольно или специально ущемленных правителем.

Животные и растения:

Волколак – хищное животное, размером с медведя. Имеет гриву. Родич собак и волков. Используется степняками как боевое животное. Способен убить человека.

Варагн – черная птица с белыми крыльями и хохолком чуть больше ворона. Живет сотни лет. Имеет способности к звукоподражанию и невероятный интеллект.

Индрик – мифическое животное с одним рогом. По преданиям, живет под землей.

Машанг – цветок, имеющий сильный запах, способный успокаивать нервную систему. При длительном контакте вызывает привыкание, зависимость и приводит к помутнению рассудка.

Морской вепрь – синоним слова "дельфин".

Морской единорог – нарвал.

Симург – золотая птица, родич фазанов и павлинов. Размером с павлина. Имеет яркое оперение и роскошный хвост. Гербовое животное Зоранваров. Отличается необычайным интеллектом.

Хукарн – дерево с белой корой. Привезено в Златоград из Халава. Имеет вкусный и питательный сок, который лучше всего разбавлять водой и пить.

Религия:

Ап (он же бес, черт) – злой дух в халавской религии, подчиненный Бесомора.

Ахрашахор – основная молитва халавской религии. Произносится на халавском и получила свое название по первым двум словам – «ахра шахор».

Барашн - особая очистительная смесь на основе различных масел.

Бересма – пучок веток (кедра, сандала, сосны или березы), реже - пучок соломы, используемый в богослужении.

Бесомор (Барзья Марью) – дьявол в халавской религии. Наиболее точный аналог - зороастрийский Анхра-Майнью.

Ваган – добрый дух (ангел) в халавской религии.

Курпас – остроконечная шапка, носимая ирбадами.

Митра – разновидность шапки.

Мониваш (Манвахр Рашта) – Бог в халавской религии. По функциям и характеру наиболее точная аналогия - зороастрийский Ахура Мазда.

Сешван Зимир – пророк, который победит зло.

Сома – ритуальное халавское слово для молений. По одной из версий, происходит от халавского слова «истина».

Хаванаг – Священное Писание в халавской религии.

Предметы быта:

Акинак – разновидность холодного оружия: нечто среднее между кинжалом и мечом. Оружие белевской знати.

Бехтерец – кольчужный доспех с пластинами.

Братина – мера объема, приблизительно равна 6 литрам.

Векша (она же медянка, медь) – мелкая монета, делаемая из меди.

Золотник (он же златник, злотник, золото) – крупная монета, делаемая из золота. Содержит сорок ногат.

Корзно – плащ, обыкновенно используемый белевской знатью.

Кумыс – кисломолочный напиток из кобыльего молока.

Ногата (он же сребрянник, серебряник, серебро) – монета, делаемая из серебра. В одной ногате – сорок векш.

Огневик – полудрагоценный камень, добывавшийся только в Халаве. Отличается своим узором.

Оцеть – синоним элликийского слова "уксус".

Саккос – разновидность туники до пят с широкими рукавами и застегивающаяся на пуговицы.

Узвар - синоним слова "компот".

Чекмень – разновидность кафтана, используемого казаками.

Персонажи

Дом Зоранваров:

Царский дом, правящий Белевью. Основатель династии, Ортобан Мореход, был одним из халавских аристократов, близких к Халавскому царскому дому. Незадолго до Затопления Халава, он бежал на север, спасаясь от Федагута, последнего халавского царя. Там, в дельте Овалчи, он основал город Зарападан, чье название позднее было переиначено местными жителями как Златоград. Его потомки правили княжеством Златоземье. Один из них – Ортобан, позднее прозванный Великим, объединил воедино все земли Белеви. Его потомки правили уже самой большой страной во всем мире. Их отличительная черта – двухцветные волосы: красные пряди сочетаются с рыжими. Знамя – два симурга, укрывающих крыльями Солнце с восемью лучами.

Представители:

Хоздрой – царь Белеви, умер при загадочных обстоятельствах в 512 году от Затопления Халава.

Его жены:

Амезия Элликийская – первая жена, племянница элликийского императора. Умерла во время Чумы.

Людмида Хайковийская– дочь хайковийского князя Моймира. Пережила мужа. Умерла на Жемчужном берегу.

Дети Хоздроя:

Нарис – старшая дочь от Амезии. Была выдана за Гремислава Дроговицкого.

Форомарс II – старший сын от Амезии. Страдал от слабоумия. Не правил самостоятельно.

Миринут – средняя дочь от Амезии. Была выдана за Куруша Чернолесского.

Вараман – младший сын от Людмилы. Умер в детстве, утонув во время плавания на лодке.

Ашен – младшая дочь от Людмилы. Родилась в год смерти отца. Титулярная княгиня Жемчужного Берега.

Дети Нарис:

Владислав – старший сын. Протеже своего отца.

Томира, Ванда, Станимысл – младшие дети.

Дети Миринут:

Миран – чернолесский княжич, сын Куруша Чернолесского.

Дом Дроговицких:

Владетельный княжеский дом Нижевии. До объединения Белеви Ортобаном были одним из шляхетских родов в независимом Нижевском царстве, хранителями царской казны. Когда царская династия была вырезана под корень, Станислав Дроговицкий присягнул на верность Ортобану, за что был пожалован Нижевским княжеством, из которого, впрочем, были выделены Хайковия, Вершинница, Банина и Слензань. Так как сами были из шляхты, то предоставили шляхтичам ряд вольностей – например, право устраивать рокош. Последние тридцать лет стабильно занимают должность Первых Бояр. Одни из наиболее богатых и влиятельных родов, соперничающий только с Барановичами. Знамя – орел, пожирающий змею.

Представители:

Станислав IV – нижевский князь, Первый Боярин при Хоздрое и Форомарсе. Унаследовал свою должность Первого Боярина от отца, нижевского князя Гремислава I.

Его дети:

Гремислав II (Всегляд) – старший сын. Фактический правитель страны во времена Форомарса. Муж Нарис. Никто не может ему смотреть в глаза.

Болеслав – младший сын. Наместник столицы Нижевии – города Благо Местце и правая рука брата.

Дети Гремислава:

Владислав – старший сын. Протеже своего отца.

Томира, Ванда, Станимысл – младшие дети.

Дом Барановичей:

Владетельный княжеский дом Чернолесья. До объединения Белеви Ортобаном существовали Барановичи – правители громадного лесного языческого края. Затем, на Чернолесье повел войска незаконнорожденный брат Ортобана, Руслан. Царь Владимир был взят в плен, вместе с дочерью – все его сыновья погибли. Руслан женился на дочери Владимира и принял ее фамилию, принеся также халавскую веру. Его потомки – правители Чернолесья, один из наиболее знатных и влиятельных домов, соперничающий только с Дроговицкими. Как и Зоранвары, имеют рыже-красные волосы. Знамя – баран, несущий на спине Солнце.

Представители:

Мстислав – чернолесский князь. Пережил всех своих детей, умер от Чумы.

Харас – сын Мстислава. Умер прежде отца, пережив братьев и племянников.

Дети Хараса:

Самаг – старший сын. Наследовал своему деду. Любитель выпивки. Сидит на троне Чернолесья на протяжении почти тридцати лет. Похоронил всю свою семью во время Чумы.

Дараб – средний сын. Жестокий и холодный. Также похоронил свою семью во время Чумы.

Куруш – младший сын. Умер во время Чумы, оставив малолетнего сына. Был мужем Миринут.

Дети Куруша:

Миран – чернолесский княжич, единственный Баранович младшего поколения.

Вольница:

Вольница – военная республика в составе Белеви. Управляется выборным атаманом в согласии с мнением прочего казачества. Сюда бегут все, кто хочет уйти от прежней жизни. Местные казаки охраняют Волчье Горло – проход в Земли Незнаемые и постоянно воюют со степняками. Знамя – три колонны.

Представители:

Михай Западный – писарь, бывший ученик ирбада.

Рада Буян – приказный казак, товарищ Михая.

Гнашко Бовботун – казак-пластун из Ральки, товарищ Михая.

Выма Грознюк – командующий крепостью Ралька.

Ивайло Сабличка – командующий Каменным острогом, друг Вымы.

Марат Каплун – глава следствия по делу о сожжении Каменного.

отец Узав – ирбад в Ральке.

Нечай Дуболом – есаул, помощник Грознюка.

Яснарь Головешка – казак, требовал казни Михая.

Земли Незнаемые:

Земли Незнаемые – громадная страна степей и кочевников за Серыми и Пурпурными горами. Об этом крае мало что известно, кроме того, что отсюда постоянно исходит угроза не только для Белеви, но и для всего мира.

Представители:

Алгу – степняк, взятый в плен казаками.

Гургуз – степняцкий вождь.

Осей Гребенюк – казак, взятый в плен чернокнижником, его раб.

Чернокнижник – таинственный колдун, представитель древнего народа карапанов.

Нечто – некая темная сущность, периодически контролирующая Михая.

Прочие персонажи:

Прочие князья и княжичи:

Барним Былит – князь Слензани. Услужливый, в долгах.

Сатабан-Часлав Велинкич – князь Планины. Дальний родич Зоранваров. Возможный жених Ашен и претендент на трон Белеви.

Ольбег Гаумантаус – великоторжский княжич, возможный жених Ашен.

Бела Лоляс – адекорсадский княжич, возможный жених Ашен.

Чернолессцы:

Хозадат Китоврас – один из лучших друзей Самага, толстый и бородатый человек, склонный к садизму. Боярин.

Зотар Воронов – боярин, правая рука Самага в Златограде.

Судислав Змиев, Всеволод Орлов, Всеслав Кречетов – чернолесские бояре.

Авештай (Авишка) – слуга Самага, его собутыльник.

Златоградское окружение:

Каресар IV (Сновид Чубинич, худинан) – верховный руководитель церкви.

Азара Чубинич – жена худинана.

Шиша – малолетний слуга худинана.

Мардоний Каюн – глава боярского рода Каюнов.

Целур Ловец – глава боярского рода Ловцов. Потомок Нирса-кузнеца. Один из претендентов на трон.

Мазей – златоградец. Воспользовался нетрезвостью Самага, чтобы женить его на своей сестре.

Роксана – сестра Мазея. Некоторое время была женой Самага.

Целур – продажный писарь при златоградской казне.

ирбад Аторвад – обвенчал Самага и Роксану по настоянию Мазея.

Дружинники:

Мната Войцех (Мешко Войцеховский) – Глава Белой Дружины. Одержим чувством долга, служил Гремиславу двадцать лет.

Фарам Ус – Глава Белой Дружины до Мнаты. Выслан на Жемчужный Берег.

Суронья Радованец – тысяцкий Белой Дружины. Продажен, но лоялен Мнате.

Ставр Каюн – тысяцкий Белой Дружины. Продажен, суров, злобен. Из бояр.

Марсан Арамас – тысяцкий Белой Дружины. Продажен, нагл, труслив. Из бояр.

Семья Луновых:

Влас – арендодатель Мнаты, позже – домоправитель в Кремле.

Дарья – жена Власа.

Горыня – покойный сын Власа. За преступление был сослан на Жемчужный Берег, где умер от лихорадки.

Нана – служанка Ашен, ее доверенное лицо.

Божен – младший сын Власа и Дарьи.

Команда «Сазавы»:

Раса Голек – капитан «Сазавы».

Лешек – матрос, лоцман.

Хорив – матрос, повар.

Исторчиеские персонажи:

Азаб – пророк халавской веры. Основатель Халава и его династии.

Арвант – зять и преемник Азаба.

Спараг, Балапар – цари Халава.

Федагут Падший – последний халавский царь перед его Затоплением.

Ортобан Мореход – родич Федагута, основатель дома Зоранваров. Бежал на кораблях из Халава на север.

Дахака – карапанский царь.

Ортобан I Великий – дальний потомок Ортобана Морехода по мужской линии. Первый Белый Царь.

Вараман I Тишайший – сын и наследник Ортобана Великого.

Руслан Баранович – незаконнорожденный брат Ортобана Великого.

Гамшит Горислав – сын Варамана I, сошел с ума от машанга.

Аспатрагна – худинан, живший во времена основания Белеви.

Прочие:

Буда – пес, найденный Мнатой.

Сармаг Ейков – домоуправитель в Кремле. Ставленник Всегляда. Златоградец.

пан Сливицкий – подкормий при Гремиславе.

отец Хутам – ирбад, учитель Михая.

Шибур Гуков – многодворчик, пожалован землей и титулом.

капитан Тархе – капитан торгового марджентийского судна.

братья Бруте (Ларт и Мамерк) – марджентийцы, торговцы. Ларт – ростовщик.

Краткая хронология

Рубеж эр – Затопление Халава (З.Х.)

Ок. 2186 года до З.Х. – основание Халава.

20 год до З.Х. – Федагут воссел на трон.

1 от З.Х. – Затопление Халава. Бегство Ортобана Морехода.

360 год от З.Х. – коронация Ортобана Великого. Создание Белеви.

498-512 годы от З.Х. – правление Хоздроя.

490-ые-500-ые годы от З.Х. – Чума.

509-512 годы от З.Х. – Лихое Трехлетье.

511 год от З.Х. – гибель царевича Варамана.

532 год от З.Х. – год событий книги.