Царская охота

Глава 1

Жан-Филипп-Франсуа Орлеанский, больше известный как шевалье Орлеанский, маршал галерного флота Франции, выглянул в окошко кареты и поморщился. Вот уже который день они едут по России, а за окном практически ничего не меняется. Все те же огромные просторы, заваленные снегом. Редкие деревни, в которых они почему-то не останавливались, казались безжизненными, и он, вероятно, принял бы их за вымершие, если бы не густой дым, валивший из печных труб каждого дома. В ясную морозную погоду появлялось ощущение, что это и не дым вовсе, а белые столбы, подпирающие небо.

— Это совершенно невыносимо, — Амалия-Габриэла де Ноай поднесла к носику надушенный платок. — Я мёрзну. Я постоянно мёрзну и никак не могу согреться. Это ужасная страна, просто ужасная, везде снег. Один снег и больше ничего. Сейчас, когда мы проехали этот город… как же он… — она замахала ручкой, пытаясь вспомнить, как же назывался город, из которого они не так давно выехали, если сравнивать с тем расстоянием, которое им уже пришлось преодолеть.

— Великий Новгород, мадам, — граф Румянцев оторвался от любования видами из своего окна и подсказал дочери герцога Ноайя, как называется город, название которого вылетело из хорошенькой головки Амалии-Габриэлы практически сразу, после того как она его услышала.

Александра Ивановича сильно не устраивало то, что он был вынужден ехать в одной карете с Жаном-Филиппом и его любовницей, которая изводила его своими постоянными капризами и претензиями вот уже неделю. Положение осложнялось тем, что он уже даже не мог полноценно скрывать своего недовольства.

И тем не менее, Румянцев понимал, что это наказание ему от государя-императора Петра Алексеевича за то, что он привёз Филиппу-Елизавету практически на поле боя, хотя она и передала очень нужную информацию государю, что позволило ему выиграть войну в Польше.

Он ещё и поучать государя вздумал, старый идиот, — ругал Румянцев сам себя, разглядывая великолепные зимние просторы за окном. Эх, вот бы на лошади да вскачь, за сворой, поднявшей волка, поскакать. Чтобы снег в лицо, и мороз щипал за уши, но всего этого не замечаешь в азарте погони.

Но вместо этого ему нужно терпеть французов, а от обилия различных благовоний, которые Амалия-Габриэла выливала на себя целыми бутылками, болит голова, и трудно сосредоточиться, чтобы не послать уже и герцогиню, и Жана-Филиппа да по батюшке.

— Вот, именно так, — похоже, что Амалия-Габриэла снова забыла название города, или даже не собиралась его вспоминать. — Только после того, как нас приютил на пару ночей этот ужасный генерал Бутурлин…

— Александр Борисович не какой-то простой генерал, он имеет титул графа, мадам, — снова оторвался от созерцания пейзажа за окном Румянцев, перебивая Амалию-Габриэлу. А госпожа де Ноай уже начала раздражаться, что привело к ещё большей жестикуляции.

— Граф он или не граф, это не делает его более приятным человеком. К тому же, похоже, что звание генерала для этого… графа Бутурлина гораздо более предпочтительно, чем титул, — Румянцев лишь демонстративно закатил глаза, но ничего не ответив, снова повернулся к окну. — Так вот, он принял нас совсем нелюбезно. В нашу честь не было устроено ни единого приёма, — похоже, Амалию-Габриэлу больше всего задело именно то, что граф Бутурлин не захотел слишком уж ублажать своих гостей.

— В защиту графа я хочу напомнить тебе, дорогая, что мы чудом застали его дома, ведь он буквально за день до нашего визита вернулся из Польши, где всё ещё продолжается военная кампания, — миролюбиво проговорил Жан-Филипп, похлопывая любовницу по руке.

Румянцев лишь неодобрительно покачал головой. И ведь не стесняются никого. Во грехе живут, хотя причин для того, чтобы не сочетаться браком, лично Румянцев в этом союзе не видел. А ведь он был представлен всем членам этого странного семейства, которое предпочло жить без обязательств перед Господом и друг другом. И их дочь Анжелика произвела на него приятное впечатление. Очень милый и любознательный ребёнок. Узаконенный, что самое главное и признанный отцом, хоть и рождена была девочка вне брака, как, собственно, и её отец.

— Так что, это вполне естественно, что граф хотел отдохнуть и даже наше прибытие было ему в тягость. Но, ты хотела что-то сказать про дорогу от Великого Новгорода, — шевалье мастерски сменил тему, чем заслужил уважительный взгляд Румянцева.

— Ах да, дороги стали шире и более проходимые, а эти… — Амалия-Габриэла снова помахала кистью, — почтовые станции очень скрашивают наше путешествие. Можно размять ноги, погреться, в конце концов. Только я не поняла, а что это за столбы по всей дороге наставлены? — у Румянцева язык зачесался сказать, что это виселицы, чтобы лихих людишек вешать, далеко не отходя от места. Вот где поймали татей, там и вешают. Но он быстро передумал, а то ещё примут на веру, да пойдёт такая вот байка гулять по Европам. Не слишком она повысит престиж государя Петра Алексеевича, которого и так многие недолюбливают.

— Не знаю, мадам, — Александр Иванович развёл руками, но не учёл размеров кареты и едва не опустил руку прямо за корсаж Амалии-Габриэле. За что получил злобный взгляд на это раз от Жана-Филиппа, словно он сам просил их потесниться, чтобы всю дорогу терпеть это нытьё. — Это задумка Брюса Якова Вилимовича, которую поддержал государь. Но что сие будет означать, мы узнаем не ранее, чем старый чернокнижник покажет свою задумку в работе.

— Как интересно, — равнодушно отреагировала Амалия-Габриэла на ответ графа Румянцева. — Но как же холодно!

— Я вам предлагал надеть меховую накидку и муфту, которые весьма любезно презентовала вам её высочество Филиппа-Елизавета. Вы сами отказались, мадам, и теперь никто не виноват в вашем бедственном положении, — Александр Иванович уже столбы начал считать, чтобы таким нехитрым способом ускорить их поездку, хотя бы для собственного восприятия.

— Но я не думала, что будет так холодно, — она всплеснула руками и укуталась в свой плащ, подбитый мехом, который, однако, не слишком согревал.

Её ноги стояли на грелках. Их меняли на каждой почтовой станции. Сверху они были укутаны меховой попоной, но всё равно Амалия-Габриэла чувствовала, что начинает хлюпать носом. Предстать перед молодым императором с красным от простуды носом — это было самое ужасное из того, что с ней вообще могло произойти.

Да ещё и герцогиня Орлеанская подлила масла в огонь, мимоходом заметив, что русский двор — очень скучное место. Однако император Пётр не запрещает своим подданным веселиться, и ассамблеи в Москве проходят практически каждый вечер, так что вряд ли молодая французская герцогиня будет страдать от скуки без приглашений на эти праздники жизни. Особенно сейчас, потому что именно зимой начинается всё самое интересное: мужчины не заняты этой гадкой войной и другими делами, и светская жизнь кипит и бьёт ключом.

Хотя сама Амалия-Габриэла уже не была уверена в том, что поступила правильно, решив сопровождать своего возлюбленного в эту северную варварскую страну. С другой стороны, у неё не было выбора. Она умудрилась навлечь на себя гнев его величества, когда так глупо высказалась про Диану де Майи-Нель. Почему-то ей показалось, что король уже охладел к этой корове, слишком уж часто он начал проводить свободное время в Пале-Рояле. Но как оказалось, это далеко не так, и её попросили пока воздержаться от посещения Версаля.

И что ей оставалось делать? Сидеть в поместье отца или возлюбленного Жана-Филиппа вместе с дочерью Анжеликой, в то время как сам Жан-Филипп и не собирался возвращаться из Парижа в Орлеан?

Вполне естественно, что, когда он прислал ей приглашение сопровождать его в далёкую Россию для того, чтобы составить компанию его сводной сестре Филиппе-Елизавете Орлеанской до свадьбы с русским императором, она немедленно согласилась.

И теперь оставалось надеяться, что эта огромная неприветливая страна не убьёт её до того, как она попробует все увеселения русской знати на вкус, чтобы было, о чём поболтать в то время как ей позволят вернуться в Версаль.

Тем временем граф Румянцев встрепенулся, увидев очертания знакомых башен, и выдохнул с явным облегчением.

— Приехали. Месье, мадам, мы въезжаем в Москву.

***

Я ждал в Лефортово прибытия родственника Филиппы, чтобы все условности были наконец-то соблюдены. Кремль, отданный на растерзание двум неплохим архитекторам, был ещё не готов к приёму гостей, но кое-какие подвижки уже имелись. Так, например, на его территории появились новые здания, такие как Дом министров: небольшое двухэтажное строение, позволяющее разместить мою начинающуюся расширяться канцелярию, а также проводить различного рода заседания с представителями министерств. Здесь же можно было встретиться и с другими людьми, например, с представителями купеческого сословия, с которыми у меня запланирована встреча через две недели.

Пройти эта встреча должна была совместно с представителями нового появившегося стихийно вследствие моей льготной программе кредитования, но быстро набирающего обороты класса промышленников.

Я сам не ожидал увидеть такой список новых предприятий, развернувшихся на территории России вплоть до Урала. И теперь нужно было решить много накопившихся вопросов. На эту встречу обещался приехать Демидов, и он же попросил пригласить парочку учёных, которые сделали ему первую машину на пару. Встреча была назначена с учётом того, чтобы на неё смогли прибыть все причастные.

Сейчас же я занимался тем, что кромсал «Табель о рангах». Пока что только то, что касалось части, посвящённой армии.

— Проще надо было быть, Пётр Алексеевич, — вполголоса обратился я к покойному деду. — Глядишь, и не метались бы потомки, перекраивая и переделывая всё, каждый на свой лад.

Я долго думал над этим вопросом, а потом плюнул и взял за основу знакомую мне систему званий Советской, последних годов существования этой империи, а затем и Российской армии. Ну а что, простенько и со вкусом. И самое главное избавляет от огромного количества промежуточных званий с непонятной системой подчинения.

Если раньше это были лишь наброски, сделанные на настоящем Табели о рангах, то сейчас всё оформлялось в форму приказа, который должен будет внедрён в армию до весны следующего года, то есть уже очень скоро.

Что касается знаков отличия, а чем плохи погоны и звёзды на них? Вот и я думаю, что ничем они не плохи, а очень даже ничего. Вот только под погоны форма нужна другая, а то глупо будет смотреться погон на фоне эполет.

Но тут я уже имел кое-какие наработки, и некоторые из них уже внедрила в жизнь сама природа — зима была в этом году на редкость колючей. Так что шившиеся почти год тулупы, заказанные мною ещё до того момента, как я слёг в горячке, искренне веря, что это мои последние дни, быстро нашли применение.

И никто особо не возражал, натягивая валенки. Их валять начали почти в то же время, как и шить тулупы.

А всё потому, что сам я был весьма мерзлявым созданием, прекрасно знающим одну истину: сибиряк — это не тот, кто не мёрзнет, а тот, кто тепло одевается.

Но это зима. А с остальными временами года что делать? И вот тут-то пришлось попотеть, привлекая к процессу создания нормальной формы, чтобы и комфортно было, и не слишком страшно, внезапно вылезших в фавор семёновцов. Они-то, почитай, всё время скромненько простояли в сторонке и не лезли на рожон в отличие от преображенцев. Последние нынче перестали быть, и семёновцы остались едва ли не единственным гвардейским полком в столице, не считая императорский под началом Михайлова.

Остальные ушли воевать или укреплять то, что может подвергнуться нападению. Так что они-то и стали моими советниками и заодно моделями, да и группой испытуемых, на которых я надевал наскоро сшитые модели, чтобы понять, что нужно убрать, а что прибавить.

В итоге получалось нечто, совершенно не похожее ни на одну военную форму, из тех, что я когда-либо видел, и, как говорится, «стрижка только начата».

Всё остальное время я проводил за попыткой изменить жутко неудобную и неповоротливую налоговую систему. Пока только оформляя свои задумки в виде тезисов и ожидая, когда же уже явятся Черкасский с Ушаковым, уехавшие в Петербург, ловить казнокрадов.

Внезапно моё внимание привлёк какой-то шум, раздавшийся с улицы, который начал плавно перемещаться по дворцу. Мне даже интересно стало, кто это может так шуметь, и кому позволено совершать это же кощунственное действо уже непосредственно во дворце, да ещё и приближаясь к кабинету в то время, когда я работаю? Я уже хотел было выйти, но тут прямо от двери послышался голос Митьки.

— Не пущу, и даже не уговаривай, Александр Иванович. Работает государь Пётр Алексеевич, о благе империи думает, а ты его таким вопросом хочешь отвлечь. Что тебе сложно энтих иноземцев в свой дворец утащить да отмыть хорошенько? — Что там происходит?

Я закусил костяшку на указательном пальце, заставляя себя оставаться на месте, но чувствуя, что любопытство скоро перевесит благоразумие, и я сам выйду в приёмную, где со всем комфортом обосновался Митька, устроив там нечто невообразимое. Этакую дикую смесь современной мне приёмной: со столом секретаря и зоны ожидания для посетителей; с отделением библиотеки, со всеми этими шкафами, заставленными книгами и рукописями; и приличного кабака, со всем необходимым для приготовления сбитня, чая и кофе — на выбор, что пожелаю. Благо размеры приёмной позволяли ему всё установить и даже ширму японскую поставить, из подарков цинцев, чтобы отгородить свою кухоньку от остального вполне официального пространства. А ещё, у него на кухоньке всегда стоит ружьё и пара заряженных пистолетов. В общем, приготовился на все случаи жизни, молодец.

— А ты куда прёшь, морда?! — снова раздался Митькин вскрик.

— Обоз из Польши прибыл, куда его девать? — прозвучал незнакомый голос.

— Ты в своём уме? Ну и что, что обоз прибыл? По-твоему, государь должен решать, на какой склад всю рухлядь свозить?

— А кто должен решать, я, что ли? Моё дело было доставить добро в целостности и сохранности под опись, а куда всё это потом сгружать, мне неведомо! Мне ещё татей надобно куда-то пристроить!

— Каких таких татей? — Митька уже начал голос повышать. Стоит, похоже, спиной к дверям, чтобы никто проскользнуть мимо него не сумел. — Да подожди, Александр Иванович, со своими иноземцами! Я, что ли, виноват, что ты государев указ о нюхачах до этого шевалье не донёс, теперь сам решай, как выпутываться будешь.

Ага, похоже, что Александр Иванович — это Румянцев, отправленный Жана-Филиппа Орлеанского, встречать. А последний, похоже, на дверях во дворец не сумел пройти нюхательный контроль. Ну, это решаемо, комнаты для Орлеанского шевалье уже приготовлены, так же, как и для сопровождающей его дамы, которая не являлась, судя по докладам его женой.

Просто мы не ожидали, что они именно сегодня появятся. Почему-то я ждал прибытия гостей только завтра к вечеру, о чём и было объявлено. И Митька, вот бес рыжий, прекрасно знает, что там за иноземцы, нет же, решил почему-то Румянцева довести до удара.

— Так куда телеги загонять?

— Что ты под руку лезешь, не видишь, что ли, занят я, дай мне с графом закончить! — похоже, что сразу с двумя посетителями, каждый из которых считает своё дело наиглавнейшим, Митька справиться не может. Вздохнув, я начал подниматься из-за стола, чтобы избавить его хотя бы от одного. — Александр Иванович, ну что ты как маленький? Французам твоим крыло северное выделено. Ждут их там, вот туда и веди шевалье с его… хм… дамой. Да не забудь предупредить об омовениях, ежели не хотят в своём крыле до весны просидеть!

Так, с Румянцевым разобрался. Я снова сел в кресло и сложил руки домиком, соединив кончики пальцев. Вытянув под столом ноги, продолжил наслаждаться таким внезапным акустическим концертом. Хоть какое-то развлечение. Не по ассамблеям же каждый день мотаться с Петькой, который, похоже, во вкус вошёл. Как бы в неприятности не влип, со своими лямурами.

— Всё, разобрался с графом? Видишь, ушёл граф, теперь давай со мной разбираться, — и кого это такого наглого с обозом извинений от польских магнатов пустили? Даже интересно посмотреть на этого человека.

— Так, теперь ты, — Митька уже не орал, и мне пришлось прислушиваться, потому что толщина дверей не позволяла слышать, что в большинстве своём происходит в приёмной. Только вот такие эмоциональные вещи и проникают в тишину моего любимого кабинета. — Обозы на Монетный двор свезёшь, туда уже распоряжение поступило, там сдашь под опись, а они уже распределят, что в хранилища, что в казну, что в сокровищницу. Энто уже не наше дело. Приказ специальный от канцелярии государя ещё три дня как получили, так что ждут с распростёртыми объятьями и со счётными принадлежностями.

Ух ты, молодцы. Я, собственно, и возложил на отдельную канцелярию такие вот заботы, для того и создал её, отдав в подчинение Репнину. Он-то точно злоупотреблений не допустит. Потому что начал понимать — всё! Не могу уже вывозить, что сам же вот этими вот ручками на себя взвалил. Теперь вижу, не зря расстарался. Ну, сам себя не похвалишь, никто и не почешется.

— А что там за тати у тебя? — спросил тем временем Митька. Да-да-да, что там за кретины такие, что решили на вооружённый до зубов обоз напасть, у которого наверняка и лошади выучены кусаться и людей топтать?

— Да какие-то скорбные на всю голову решили пощипать, — голос стал задумчивым. — Не нашенские. Наши бы не полезли, видно же сколько солдат в охране. То ли венгры, то ли румыны, хрен их разберёшь. Даже убивать жалко было. Так повязали. Всю дорогу откармливали, видно же, что с голодухи полезли. — Что? Откуда по дороге из Польши взялись венгры, ну, или румыны?

— Откуда там такое чудо? — вот, даже Митька удивился.

— Да отколь я знаю? Так куды их?

— В разбойный приказ вези, там разбираться будем, — наконец, после минутной паузы решил Митька, обдумавший все ближайшие перспективы.

Всё-таки хорошего помощника Ушаков себе приготовил. Только вот сдаётся мне, что просить меня скоро будет отдать Митьку. Хрен ему во всё рыло! Если отдам, то сам, что делать буду? А решение правильное. Были бы нашими, то к Радищеву на правеж и дознание, а с этими то ли венграми, то ли болгарами, чёрт его знает, что делать. Самому придётся в разбойный идти, который свои последние дни доживает, самоликвидируясь под напором наглых птенцов Ушакова. Ну, да поди не переломлюсь.

— Как всё выполнишь, так сюда вернёшься, к государю на доклад, — подытожил Митька. А вот это правильно, я хоть посмотрю, кто ты такой будешь, мил человек.

— Так ведь это ж, дня через три только все под опись посчитают, — пробурчал неизвестный мне офицер, а никого другого Михайлов бы на порог не пустил.

— Государь никуда вроде тебя не торопит, — вполне резонно ответил Митька, а по тому, что его голос отдалился и слова стали уже почти неразличимы, можно было судить, что они отошли от двери.

Ну вот и ладушки. Я негромко рассмеялся и придвинул к себе отодвинутую чернильницу. Пора к Табелю о рангах возвращаться. Но только я обмакнул перо в чернильницу, как дверь распахнулась.

На этот раз никаких концертов не было и в помине. Прямо от порога, бухнувшись на колени, в мою сторону пополз незнакомый мне дьяк. Он комкал в руке шапку, время от времени вытирая ею не то пот с лица, не то слёзы.

— Государь, — взвыл он, когда до моего стола осталось ползти не больше половины пути. Остановившись, он уткнулся головой в ковёр, а когда поднялся, снова вытер лицо шапкой. Я бросил взгляд на двери, в проёме стоял бледный Митька и кусал губы.

— Что случилось? — сердце сжалось от дурного предчувствия.

— Беда, государь, Пётр Алексеевич, — и дьяк снова бухнулся лбом об ковёр.

— Да говори прямо, что произошло? — я привстал и бросил перо, только сейчас заметив, что выпачкал чернилами руку.

— Беда пришла в монастырь Новодевичий, государь. Евдокия Фёдоровна и мать-игумена при смерти лежат, ещё десяток сестёр в лихорадке горят. Оспу чёрную принесли в святое место, государь, — я почувствовал, как сердце ухнуло куда-то в пустоту, и словно со стороны услышал свой голос, хотя был уверен, что не смогу вымолвить ни слова.

— Когда это произошло? — снова этот чужой холодный голос, словно со стороны.

— Седьмицу как пришли богомольцы, и одна из них в этот же вечер слегла.

— Почему мне сразу не сообщили?

— Никто не знал, язв на лике у неё не было, лишь когда лихорадкой мучимая мать Олимпиада слегла, переполошились. На спине гадюка заразу принесла. Да поздно уже было, — и дьяк снова ударился лбом об ковёр. Я же снова услышал чей-то голос, в котором с трудом узнал свой собственный.

— Закрыть монастырь. Никому не входить и не выходить. Бидлоо приказ: отрядить медикусов, и предупредить, что пока зараза не уйдёт, никто оттуда не выйдет. Это какая-то другая оспа, мы с такой заразной ещё не встречались, — мне было всё равно, что я говорил то, чего никто из присутствующих понять не мог. — Взвод семёновцов на охрану. Выбрать тех, кто переболел, ежели такие найдутся. — Я упал на стул, бездумно глядя на испачканную чернилами руку. Господи, Филиппа, прости меня, но я не могу поступить иначе.

Глава 2

— Запускай! — я махнулся рукой, и в углу запыхтела паровая машина, начали движения валки, а из волочильной доски показался конец проволоки, вполне товарного вида. — Пошла! Продолжай! — Егор Степной кивнул, показав, что понял и подбросил в печь машины пару поленьев. Надо бы уголь вводить в эксплуатацию, а то на дровах мы далеко не уедем, — хмуро подумал я и снова сосредоточил внимание на волочильном станке.

Всё то время с тех пор, как был закрыт Новодевичий монастырь, уже в течение семнадцати дней, я не мог заниматься делами. Мысли скакали, как белки в колесе, я не мог ни на чём сосредоточиться. Все визиты были отменены, аудиенции свёрнуты до того момента, когда я смогу думать рационально. На канцелярию свалилось просто небывалое количество дел, в которых я практически не принимал участия, принимая только короткие сообщения о делах в монастыре.

А дела были плохи. Медикусы делали что могли, и, чёрт возьми, могли они действительно много, вот только бороться с вирусами пока не получалось. Три дня назад пришло сообщение о смерти Евдокии Фёдоровны, двумя днями раньше преставились мать-игумена, та коза, которая заразу привезла, и три послушницы.

Практически восемьдесят процентов монахинь, послушниц и все те богомольцы, что притащились с заразной, слегли, мучимые лихорадкой и обсыпанные оспенными язвами. Также заболели двое медикусов.

Получив сообщение о заболевших лекарях, я загнал в монастырь Лерхе. Если он в той другой истории с чумой справится, то вот ему поле деятельности, пускай пробует оспу усмирить. Загнал я его не сразу, а только после того, как поговорил почти по душам.

— Иоган Яковлевич, — глядя в мои красные от недосыпа глаза, Лерхе только кивал головой, похоже, плохо понимая смысл сказанных слов. — Ты прошёл вариоляцию чёрной смертью? — от такого прямого вопроса, заданного в лоб, он быстро-быстро заморгал, а затем вскочил со стула, на который я его едва ли не силой усадил и принялся под моим удивлённым взглядом снимать камзол. Бросив камзол на стул, он закатал рукав кружевной рубашки, демонстрируя весьма некрасивый шрам, словно язва выболела, оставив глубокую ямку на коже, и зажившую рвано и далеко не быстро.

— Да, ваше величество, — выдохнул Лерхе, внимательно глядя на меня.

— Отлично, — я кивнул, а он принялся одеваться. — Мне понравились правила, введённые тобой в войсках. Количество солдат, мучившихся животами и не только, сильно снизилось с тех пор, как эти правила начали соблюдаться, что усилило боеспособность нашей армии. Теперь же тебе предстоит куда более важное дело, — он побледнел, поняв с полуслова, куда я клоню. — Новодевичий монастырь, вот твоё новое поле боя.

— Государь, это большая ответственность, — от волнения он говорил по-немецки, но мне было всё равно.

— И я верю, ты оправдаешь моё доверие, — я повернулся к столу, всем своим видом показывая, что аудиенция окончена.

Возле совершенно охреневшего Лерхе тут же материализовался Митька, мягко, но настойчиво выведший лекаря из кабинета. А я же решил вернуться к тому, чем был занят всё это время, к тому, что умел и знал лучше всего остального, я вернулся к физике и её практическому применению.

Монотонная работа всегда меня успокаивала в любое время и, как оказалось, в любом мире. Вот только в данном случае мне нужны были помощники, потому что я решил собрать волочильный станок, работающий с помощью паровой машины, для волочения проволоки.

Мой выбор пал на кузнецов-волочильщиков братьев Степных, чья маленькая мастерская при кузне расположилась недалеко от Елизаветинских мыловарен.

Мыловарни в моё отсутствие перешли на новый уровень и вовсю делали и распространяли дезодоранты, в секрете коих разобрались нанятые управляющими химики, потому что я, если честно, забыл про своё обещание предоставить этих умельцев.

А управляющие оказались умными и хваткими, недаром их Черкасский посоветовал поставить над мыловарней. Как они смекнули, что может пользоваться успехом, в связи с моим указом о запахах, которые некоторые личности не могли вытравить с себя никакими банями и ваннами, так сразу же развили бурную деятельность в расширение производства.

Вообще, производство пошло в гору, и дешёвые мыла уже робко, с оглядкой начали приобретать женщины более низких социальных слоёв, нежели дворянки и быстро примкнувшие к ним купеческие дочки и жены.

Вот рядом с мыловарнями и располагались кузня с мастерской по производству проволоки. В последнее время медной, по заказу Брюса. Братья Степные получили этот заказ, потому что умели виртуозно делать волочильные доски, изготовление которых было своего рода искусством.

И вот я, находясь в худшем настроении за всё время моего пребывания здесь, вытащил их из кузни и притащил в специально оборудованную мастерскую, установленную в Лефортовском парке, переоборудовав под неё одну из конюшен, которая почему-то не использовалась по назначению.

В общем, с машиной на паровой тяге всё у нас получилось, вот только те самые волочильные доски, чтоб их, быстро приходили в негодность. Волок не выдерживал большего количества проходящего через него металла, и доски приходилось постоянно заменять на новые.

Тогда я попробовал метод Брокедона и использовал в качестве волока алмаз. Метод помог, но лишь частично: во-первых, диаметр получаемой проволоки ограничивался размером камня, и из этого плавно вытекало, во-вторых, это было очень дорого, не говоря уже о сложности элементарно просверлить в алмазе дырку.

И всё вместе это привело меня к проблеме стали, в данном случае легированной, которой ещё в мире не существовало. Только вот чем её легировать, если большинство элементов ещё не открыто, а крокоит, из которого можно извлечь хром, опишет только Ломоносов да и то…

Вот тут я немного подзавис. Ну, конечно же, Ломоносов. За каким чёртом отправлять его учиться куда-то заграницу, если многие знаменитые учёные уже сейчас ничем не занимаются, а делают вид, что заняты разработкой и созданием университета.

Какой-то незамутнённой извилиной, единственной, что ещё осталась нетронутой царящим в голове хаосом, я понимал, что сейчас несколько несправедлив к учёным мужам, но меня уже было не остановить. Какой смысл создавать этот гребанный университет, если мы даже какой-то паршивый марганец и хром из пород добыть не умеем?

— Продолжайте, — хмуро сообщил я кузнецам, которые, в отличие от меня были очень даже довольны получающимися результатами, и вышел из мастерской.

По Москве был объявлен десятидневный траур по Евдокии Фёдоровне, поэтому гости из Франции откровенно скучали в Лефортово, но мне было на них наплевать. Я приказал седлать Цезаря и, не обращая внимания на пытающуюся что-то мне сказать любовницу Орлеанского шевалье, умчался из дворца в сопровождение только трёх гвардейцев.

По дороге к бывшему дворцу Долгоруких, который облюбовал Бильфингер в качестве основы будущего университета, я заехал в Славяно-греко-латинскую академию и приказал заикающемуся от неожиданного визита архиепископу Герману, возглавляющему академию, привезти в искомый дворец учащихся посмышлёней, да, чтобы все первого году обучения были, не более пяти рыл.

Сам же, развернувшись, вылетел из монастыря, в котором располагалась академия, отмечая про себя, что он никуда не годится, и нужно кому-то приказать заняться переносом этого учебного заведения в более приличное место.

В будущем Московском университете, высочайший приказ о создании которого уже лежал в канцелярии, и дожидался только моей указки, чтобы пустить его в ход, царило оживление. По холлу постоянно пробегали какие-то люди, что-то переносили из стоящих во дворе подвод.

Возле дверей стояли оба Бернулли и отец, и сын. Отец, захваченный суетой, царящей вокруг, уезжать домой, похоже, не собирался, что меня, в общем-то, устраивало. Бильфингер носился вокруг таскающих здоровенные сундуки мужиков и причитал.

— Осторожнее. Да, осторожнее же, медведь косолапый, — орал он, на мой взгляд, больше отвлекая носильщика, чем, наставляя оного.

— Государь! Слава Господу! — ко мне подлетел Шумахер, каким-то волшебным образом материализовавшийся здесь, в Москве.

Я, моргая, уставился на это скандальное чучело, предполагая, что от различных дум и переживаний слегка разумом ослабел, и ко мне пришли такие красочные галлюцинации. Потому что кого-кого, а Шумахера здесь быть не должно было и точка. Да и Бернулли, к которым присоединился взъерошенный Эйлер, определённо его не видели, потому как внимания никакого не обращали.

Эйлер больше кокетничал, отказываясь от награды, а сам орден Святого Александра Невского, похоже, не снимал, даже когда мыться ходил. А все мои иноземцы вынуждены были мыться, потому что нюхачи, заскучав дежурить на ассамблеях, где всё меньше и меньше нарушителей находили, отправились «в народ», учредив обходы, размахивая моим указом.

Остальные коллеги-учёные на орден поглядывали с плохо скрываемой завистью, что заставляло Эйлера ещё больше выпячивать грудь и просто лучиться самодовольством. Что ни говори, а учёные — люди, очень зависимые от признания. И на этом можно играть, тем более что орден имел слишком малое денежное содержание, чтобы всерьёз обеспокоиться о последствиях. Но, так получилось, что Эйлер был пока единственным, кого я вообще наградил хоть каким орденом, так что ни о каких злоупотреблениях и речи быть не могло.

— Государь, Пётр Алексеевич, ты же прибыл сюда, чтобы этих разбойников, татей с большой дороги покарать?! — я снова повернулся к Шумахеру и решил осторожно уточнить.

— Иван Данилович, а ты какими судьбами здесь в Москве оказался?

— Так ведь всё, всё, что нажито непосильным трудом, умыкнуть захотели, ироды проклятые! — и он погрозил кулаком стоящему и делающему вид, что его не существует Бернулли-младшему. А я, прищурившись, посмотрел на сундуки. Кажется, я начинаю понимать, в чём дело.

— Если в сундуках экспонаты кунцкамеры, и книги библиотеки, то это я приказал их сюда перевезти. Все эти вещи, Иван Данилович, должны в учебный процесс быть вовлечены, а не стоять на потеху людям, которые ничего в них не смыслят.

— А что тогда с Академией наук будет? — Шумахер перестал истерить и уставился на меня не мигая.

— А что с ней будет? Так и останется почётной синекурой, которая будь чесать по загривку наших учёных мужей, льстя их самолюбию. Звание академика всегда звучало гордо. А вот книги и экспонаты кунцкамеры должны приносить пользу.

— Но, мне-то что делать, государь? — на Шумахера было жалко смотреть. Столько боли в глазах стоящего напротив меня человека я не видел ни разу в жизни.

— Не переживай, Иван Данилович, что-нибудь придумаем. У меня талантливые люди без дела не остаются, — я внимательно посмотрел на главного скандалиста Академии наук, на которого в своё время упало столько власти, что, похоже, он не справляется с её тяжестью.

В холле было холодно из-за распахнутой двери. Один из вносимых сундуков привлёк моё внимание, кажется, я знаю, что в нём находится. Этот ящик хранился в кунцкамере и в моё время, он отличался от всех остальных, и я его сразу узнал. Когда носильщики поравнялись со мной, я крикнул:

— Эй, сюда это тащите, — мужики остановились, посмотрели в мою сторону, и до них только что дошло, что Шумахер надрывался не просто так, взывая к государю.

Подтащив ящик, они очень осторожно опустили его передо мной и остались стоять, комкая в руках снятые шапки. Я же протянул руку, требуя ключ, который мне тут же вручил подскочивший Бильфингер, до которого тоже, похоже, только что дошло, кто это тут стоит тихонечко в сторонке.

Опустившись на корточки перед сундуком, я откинул крышку. Да, я не ошибся, это именно то, что мне и надо было. Вытащив два камня, чёрный и ярко-красный, я повернулся к Бильфингеру, потрясая находкой, и процедил:

— Это что такое, Георг Бернгардович? Что это я тебя спрашиваю?

— Это минералы, государь, — он явно не понимал причины моего жуткого настроения.

— Да что ты говоришь, минералы, значит, — я сунул ему под нос чёрный камень. — И что это за минерал такой? Я вот не знаю, что это. Может быть, Иван Данилович знает? — и я развернулся к злорадно усмехающемуся Шумахеру. — Так что это, Иван Данилович?

— Я не… я не знаю, государь, — промямлил побледневший Шумахер.

— Ах, ты не знаешь, а ведь именно тебе было поручено следить за экспонатами. И если раньше, минуту назад, я ещё думал про то, что, возможно, совершил ошибку, приказав перевести всё в Москву, то теперь я вижу, что не ошибся! И это первый же попавшийся мне на глаза сундук, и я даже представить не могу, что может быть в остальных. Почему экспонаты не подписаны? Почему просто валяются все вместе как попало? — Эйлер переглянулся с Бернулли и отступил в тень, чтобы монарший гнев его не коснулся, а будущий ректор стоял покрасневший от злости, не зная, как реагировать.

— Это пиролюзит, государь, Пётр Алексеевич, — ответил Бернулли-младший, присмотревший к чёрному куску.

— Ну, хорошо, — неохотно ответил я, словно признавая, что в дороге всё может случиться, и что эти камни скоро будут расставлены и разложены как полагается. — А это что? — и я протянул ему красный минерал, думая про себя, что перегибаю палку. Потому что вот этот минерал Бернулли никак не смог бы опознать, ведь его должен будет описать Михайло Васильевич лет этак через десять.

— Эм, — вокруг меня столпились теперь все и с удивлением разглядывали непонятный камень. — Я не знаю, — Бернулли протянул руку, и, дождавшись моего разрешительного кивка, взял камень. — Какое интересное строение, он словно состоит из множества малюсеньких кристалликов, которые имеют удивительно правильную форму. Как интересно. — Ну всё, они заинтересовались, значит, полдела сделано.

А вокруг Бернулли начало собираться всё больше народу, и каждый пытался понять, с чем имеет дело. При этом они напрочь забыли и про мой разгон, и про несправедливые обвинения, заполучив в свои руки новую загадку.

В распахнутую дверь вошёл невысокий мужчина с военной выправкой, а следом за ним пятеро молодых людей, нервно оглядывающихся по сторонам. Среди них выделялся высокий, могучего телосложения парень, в старом потрёпанном тулупе.

— Отставной прапорщик Попов привёл студиозусов, как приказал государь, — он коротко поклонился и отступил в сторону, пропуская вперёд молодых людей.

— Отлично, — я привлёк внимание учёных мужей, и указал им на парней. — Вот, познакомьтесь, это учащиеся Славяно-греко-латинской академии. Я специально пригласил их сюда, дабы молодые люди посмотрели, какие прекрасные учёные прибыли к нам, чтобы основать самую что ни на есть Альма Матер в нашей, богатой на таланты стране. А вместо этого, что они видят? Полнейшую неспособность организовать простейший процесс, вроде прикрепления к каждому камню бумажки с названием? — я повернулся к мнущимся парням. Они хлопали глазами и никак не могли понять, как же их угораздило попасть в самый разгар набирающей обороты взбучки. Да и ещё и получали на орехи уважаемые учёные от непонятного юноши, моложе их самих на вид. — Вот ты, как тебя зовут? — и я ткнул пальцем прямиком в Ломоносова.

— Михайло Ломоносов, — он смотрел прямо, не опуская глаз. Ну понятно, в двадцать лет, он был гораздо старше, чем его сокурсники, и уже устал слушать насмешки.

Прости Михайло Васильевич, но мне ты гораздо больше нужен как физик-химик, чем как философ. Философов, их много, а после рюмки-другой так вообще не сосчитать, а вот таких, кто обладал бы настолько гибким умом, чтобы быть способным постигнуть любое направление и добиться в нём успеха, только ты и есть.

— Вот, Михайло Ломоносов, например, точно не понимает, что здесь творится, — я полюбовался покрасневшим лицом Бильфингера.

Этого господина я уже изучил и прекрасно понимаю, что работать он будет, закусив удила только в одном случае, если его натыкают носом в его мнимую несостоятельность, при этом пообещав в случае успеха много вкусного.

Но делать это часто нельзя, необходимо в промежутках между тыканьем гладить его по шёрстке, говоря, какой он гениальный, и как я без него по миру пойду. Ну, мне не сложно, лишь бы дело делалось.

Например, как в мануфактуре, разросшейся уже до неприличных размеров и выпускающей много важного для нас денима, используя новый челнок того англичанина Кейна.

Самое смешное заключалось в том, что никакого навязывания нового производства не было. Более того, этот летающий челнок так сильно захотели держать в тайне, что им волей-неволей заинтересовались конкуренты проклятые.

До меня дошли слухи о том, что Джона в складчину напоили в каком-то кабаке до изумления, чтобы тот секретом поделился.

А я всегда знал, что производственная тайна, в совокупности со шпионажем и рекламой — вот самые главные двигатели прогресса. И не надо ничего навязывать, чтобы избежать всяких неприятностей типа забастовок.

Люди-то никогда не меняются, и запретный плод, он слишком сладок, чтобы мимо пройти. Кое-что, конечно, нужно будет навязать, и очень скоро, но это проблема недалёкого будущего, сейчас же у меня другие проблемы. Ещё раз посмотрев на красное лицо Бильфингера, я резюмировал:

— В общем так. Вы, господа мои хорошие, берёте этого молодого человека, Михайло Ломоносова, и начинаете его обучение, вот прямо с сегодняшнего дня. Потому что я хочу убедиться в том, что учителя из вас всё же более умелые, чем хранители редкостей. У вас есть год до того момента, как университет начнёт принимать студиозусов. Если через год он не покажет ничего значимого, я много раз подумаю над тем, продолжать ли вкладывать деньги из казны в это предприятие, которое, мне кажется, всё более сомнительным.

— Ваше величество… — Бильфингер хотел что-то мне сказать, но я поднял руку, затыкая его.

— Пошлите кого-нибудь на Монетный двор, там весьма обширная библиотека привезена из Речи Посполитой, как раз под нужды университета, — и, оставив выпучившего глаза Ломоносова и скептически оглядывающих его с ног до головы учёных знакомиться, сам же подошёл к Попову, таща на фарватере Шумахера. — Иван Данилович, ты так страстно просил у меня работу, что я решил тебя осчастливить. Вот прапорщик в отставке Попов проводит тебя к архиепископу Герману, и вы вдвоём подумаете и приготовите мне проект на тему: куда можно перенести академию, чтобы крыша не свалилась отрокам на головы. Проект должен быть вменяемый, мне его ещё в Священном Синоде утверждать надобно будет. Так что расстарайся, будь другом.

— Я? — Шумахер уставился на меня, потеряв дар речи.

— Конечно, тебе. Потому как тебе ещё и переносить академию на новое место придётся и обустраивать. Надеюсь, что такого же фиаско, как с камнями, сваленными где придётся в Кунцкамере, не возникнет? — Шумахер отрицательно помотал головой, и я его оставил рядом с Поповым, а сам отошёл в направление двери. Вот и ладушки, все при деле. Что же я забыл? Ах да: — Даниил Иоганович, я всё же хочу узнать, что это за красный камень и какие у него свойства, да и вообще опись каждого из этих камней хочу увидеть, — Бернулли только рассеянно кивнул, продолжая рассматривать крокоит. Из него при определённых усилиях можно выделить хром, весьма и весьма полезный металл, который где только не применяется.

Вернувшись в Лефортово, я вошёл в приёмную перед моим кабинетом и сел в кресло для посетителей, вытянув гудящие ноги. Митька посмотрел на меня, и в его взгляде промелькнуло сочувствие.

— Я хочу знать, когда его величество император примет меня? — высокий француз ворвался в приёмную и подлетел прямо к столу, за которым сидел невозмутимый Митька. Он в это время точил перья небольшим, но очень острым ножиком, и поднял взгляд на француза, не отрываясь от своего увлекательного занятия.

— А я ещё раз вам повторю, виконт, что ваше прошение передано в императорскую канцелярию на рассмотрение, — ответил Митька. — И вообще, у вас получилось бы быстрее попасть на аудиенцию, если бы вы действовали через своего посла или через иноземный приказ.

— Но у меня важное сообщение для его величества, — виконт стиснул кулаки, а Митька покосился на меня и пожал плечами.

— Вы можете передать послание мне, а я уже постараюсь сделать так, чтобы его величество непременно прочёл его.

— Это совершенно невозможно… — виконт протёр лоб надушенным платком. Ну да, здесь жарковато.

— Как хотите, — и Митька вернулся к своему прерванному ненадолго занятию. Я же смотрел на него и думал, что при желании можно добиться чего угодно. Ведь кто-нибудь мог представить, что обычный холоп может свободно говорить на нескольких языках и вообще стать большим умницей? Главное — это правильная мотивация.

Француз тем временем сел рядом со мной и вздохнул.

— Никогда бы не подумал, что попасть на аудиенцию к императору будет настолько сложно, — внезапно пожаловался он мне.

— Можно подумать, что к вашему королю можно войти в любое время, — я хмуро посмотрел на него. И так настроение не очень, так ещё и вот этот пытается права качать.

— Ну так ведь… — начал было француз и осёкся, понимая, что может сейчас наговорить лишнего. Ещё раз вздохнув, он подошёл к Митьке. — Вы меня уведомите, когда мне назначат?

— Разумеется, даже не сомневайтесь, — и Митька снова быстро взглянул в мою сторону.

Когда француз убрался, я потянулся и спросил.

— Это кто?

— Да какой-то виконт де Пуирье. Говорит, что у него послание от короля Людовика к тебе, государь Пётр Алексеевич. Мы его проверили, и письмо вскрыли, не читали, правда, никакой ловушки, обычное письмо, поэтому-то он сюда каждый день повадился бегать. Не сомневайся, когда решишь принять, ещё раз всё перепроверится.

— Я и не сомневаюсь. Давай на завтра его поставь в расписание. И Демидова позови, хватит уже без дела сидеть, так и с ума сойти можно, — я встал и вместо того, чтобы пойти в кабинет, решительно направился к выходу из приёмной, чтобы пойти в свою спальню и попытаться уже уснуть.

В дверях я столкнулся с поручиком Безгиновым. Он ежедневно приносит мне сведенья из монастыря. Уж не знаю, как они передаются, но предполагаю, что кто-то из медикусов делает доклад, который записывается дежурным офицером оцепления и потом уже передаётся мне.

Развернув лист, я пробежал по нему глазами. После чего молча подошёл к Митькиному столу, схватил стоящую на нём фарфоровую вазу и запустил её в стену. После чего, тяжело дыша, посмотрел на своего секретаря.

— Встречи не отменяются, — процедил я сквозь зубы. — Но сегодня меня не беспокоить, никому, — и стремительно вышел, сжимая кулаки.

***

Дмитрий Кузин — доверенный секретарь государя-императора Российской империи Петра Алексеевича развернул брошенное государем на стол донесение и углубился в чтение. Прочитав, покачал головой.

— Господи, не погуби душу безгрешную, — прошептал он и перекрестился, потому что в бумаге было сказано, что её высочество Филиппа-Елизавета слегла днём с лихорадкой. Возле неё сейчас Лерхе, но никто не может гарантировать, что всё обойдётся.

Глава 3

Иоганн Лерхе вышел из кельи сестры Марии и решительно направился к выходу, чтобы глотнуть свежего, холодного воздуха, приправленного крепким табаком. Здесь в России его называли Иван Яковлевич, довольно необычно, но к этому вполне можно было привыкнуть. Монахиня, из кельи которой он вышел, вот уже второй день, как впала в забытье, и в тесной душной келье, пропитанной тяжёлым запахом болезни и приближающейся смерти, у него закружилась голова, а во рту появился неприятный горьковатый привкус.

Лерхе никак не мог справиться с проклятой болезнью, уносившей одну жизнь за другой. Чёрной смерти было наплевать на то, что происходит это в монастыре, фактически на святой земле. От этой болезни не было лекарства, или оно было ещё не открыто, как не было лекарства от чумы.

Лерхе читал труды Фракасторо и Левенгука, которые утверждали, что болезни — есть суть жизни мельчайших организмов, не видимых глазом. А Левенгук даже продемонстрировал, с помощью своего увеличительного прибора, как их много в обычной капле воды. И хоть труды этих мужей выставили на посмешище, Лерхе глубоко внутри был с ними согласен — болезни вызывают мельчайшие живые существа. Ещё бы узнать, как эти существа побеждать.

Единственное, с чем он пока справлялся — это не давал чёрной смерти вырваться за пределы монастырских стен, да ещё записи вёл, наблюдая за течением болезни, за тем, как она распространяется, и что помогает не заразиться…

Вот последних наблюдений ощущалась явная нехватка, потому что, согласно его наблюдениям, не заразился лишь он. Ещё один медик, Николай Шверц, прибывший в Россию в то же время, что и он сам из Пруссии хоть и заболел, но перенёс болезнь как обычную простуду, а страшные пустулы сошли у него на пятый день, не оставив следов.

И сам он, и Шверц прошли в своё время вариоляцию, использовав корочку с пустулы больного оспой. Но вариоляция, как ни крути, очень опасна, и после неё многие заболевают оспой и умирают, поэтому Лерхе не думал, что её можно внедрить повсеместно. Сам-то он прошёл эту процедуру, потому что в силу своей профессии имел гораздо больше шансов заразиться и умереть, а так, в случае благоприятного исхода, он получал защиту как минимум от одной смертельной болезни.

— Доктор Лерхе, — к нему подошёл молодой ученик Бидлоо Евгений Самойлов. Переведя дух, словно только что долго бежал, этот двадцатипятилетний мужчина смог сказать то, ради чего подошёл к присланному самим императором лекарю. — Хочу сообщить, у сестры Феофании жар пошёл на убыль, и она уже не пытается силой прорваться за ворота.

— Это не очень хорошо на самом деле, болезнь ещё не побеждена. Я вообще заметил, что, когда жар спадает, состояние резко ухудшается, — ответил Лерхе, внимательно глядя на Самойлова.

Евгений первым заболел из присланных императором Петром медикусов и, благодаря своему могучему организму, сумел выжить. Правда, теперь лицо его носило признаки перенесённой болезни, но не такие страшные, как это могло быть — всего-то пара-тройка оспин и почти все они на лбу. Так что лицо молодого мужчины почти не пострадало и не сделалось уродливым. Вот только слабость никак не его пока не покидала, да одышка мучила, стоило пройтись по территории монастыря. Но сам Самойлов был уверен в том, что вскоре это пройдёт, и Лерхе поддерживал молодого коллегу в его уверенности.

— Что её высочество? — спросил Иоганн у Самойлова. Вообще-то, Филиппу-Елизавету лечил он сам, вот только сегодня ещё не успел навестить свою высокопоставленную больную, но это не значило, что принцесса была предоставлена сама себе — за ней наблюдали круглосуточно.

— У неё начали появляться пустулы… — Самойлов замялся, затем продолжил. — Только не с головы, как это часто бывает. Несколько на руках, два на лбу, и… жар усилился.

— Что? — Лерхе удивлённо посмотрел на него. — Этого быть не может, — на что Самойлов развёл руками.

Лерхе задумался, затем высыпал табак из только что набитой трубки, которую он так и не прикурил, и решительным шагом направился в отдельно стоящее здание, предназначенное как раз для пребывания особо знатных особ, чтобы лично всё проверить.

***

Сегодня утро было просто адовое. Я не мог заставить себя встать с постели. Голова трещит, во рту засуха, мышь где-то за плинтусом топает как слон, в общем, все признаки глубочайшего похмелья налицо, или, скорее, на лице.

— Государь, Пётр Алексеевич, пора вставать, — приоткрыв один глаз, я обнаружил Митьку, стоящего надо мной, скрестив руки на груди и поджав губы. Надо же, не одобряет. Да пошёл он, что бы понимал, свинья рыжая.

— Пошёл вон, — проговорить получилось довольно внятно, и меня это, как ни странно, порадовало.

— Вот уж вряд ли, — это что он мне это? Императору Российскому? Вот как счас встану! — Потом, как в себя придёшь, можешь хоть казнить, а сейчас я никуда не пойду.

Дверь приоткрылась с жутким скрипом, вот же сволочи, смазать петли не могут, что ли? Я накрыл голову подушкой, чтобы никого не видеть и не слышать.

— Ну что тут? — какой же у Петьки голос может быть противный, прямо по нервам полоснул. И чего так орёт с утра пораньше?

— Да не шибко хорошо, вот, сам посмотри, Пётр Борисович, — вот Митька, сукин сын. Пригрел змею на груди, называется. Я поглубже залез под подушку, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. — А сказать не могу, дабы честь государеву не уронить.

— Ух ты, один, два, три, четыре… семь! Силён, государь, неча говорить, — в Петькином голосе звучала задумчивость. — И нет бы кого позвать в компанию, меня, например, так сам всё употребить изволил. Тебе не кажется, что плохо государю? — надо же заметили. Я вытащил голову из-под подушки и подполз к краю кровати. — Тазик подставь, пожалей труд холопов при опочивальне, — спокойненько так говорит, прямо философ, мать его. Но как же мне плохо, кто бы знал.

В тот момент, когда я дополз по края, на полу, прямо перед мордой появился серебряный таз, куда меня благополучно вырвало. Когда спазмы прекратились, у лица тут же появился бокал с прекрасной, такой вкусной водой, а само лицо заботливые руки протёрли холодным полотенцем. Немного полегчало. Приподнявшись на локтях, я сумел поднять голову и посмотреть на этих помощничков мутным взглядом.

— Выпорю на конюшне. Лично шкуру спущу, — сообщил я прямо в их отвратительно здоровые морды.

— А то, конечно, выпорешь, как же иначе, но сначала мы, пожалуй, счёт свой увеличим, — и Петька решительно шагнул к кровати. — Давай, Митька, с другой стороны хватай государя. Баня готова?

— Готова, с раннего утра топится. Как узнал, что шестую бутылку в покои понесли да всё без закуски, так и распорядился сразу, — меня в четыре руки выдернули из кровати, закинули мои безвольные руки на плечи подпирающим меня с двух сторон здоровым лбам, и куда-то потащили. И вот же в чём дело, Михайлов, сука, даже не почесался, чтобы государя своего спасти от такого произвола. Ещё и дверцы перед этими иродами открывал, впереди нас пробегаючи. Твари они всё, нет, чтобы посочувствовать…

Ну а дальше была баня. Меня раздели, втащили в парилку, даже срам прикрыть ничем не дали, долго парили аж в четыре руки… В общем, после двух часов издевательств я сидел в кабинете чистый, выбритый, воняющий каким-то модным бабским мылом — это с меня сивушные миазмы смывали, как они потом объяснили, держащий в чуть подрагивающих руках чашку крепчайшего кофе, и до омерзения трезвый.

Чуть помятая рожа выдавала мою вчерашнюю слабость, и больше ничего. Только вспомнил вкус выпитого вина, как почувствовал тошноту. Нет, похоже, что данный способ ухода от реальности не для меня, слишком уж я тяжело болею. Хотя вроде бы и выпил не слишком много, в перерасчёте на чистый спирт.

Решено, если в следующий раз возникнет такая потребность, пойду синхрофазотрон сооружать, благо места в парке хватает, есть где развернуться.

— Государь, виконт де Пуирье, — Митька, как ни в чём не бывало, пропустил перед собой виконта и скрылся за дверью.

— Ваше императорское величество, я так счастлив, что мне наконец-то удалось с вами встретить… — и тут он разглядел меня и замер на полуслове. Хорошо ещё все положенные антраша дворцового поклона успел совершить, а то неудобно бы получилось.

Я сделал последний глоток кофе и отставил пустую чашку, кивнув на кресло напротив меня. Вообще, я не обязан был приглашать его садиться, но мне самому вставать было лень. После бани меня, конечно, протрезвило, но и расслабило знатно.

— Ну вот, виконт, не так уж и сложно поговорить с императором, — я с минуту полюбовался на его порозовевшее лицо. — Вы присаживайтесь, не стойте. Знаете, у нас принято говорить, что в ногах правды нет. — Пуирьи захлопнул рот и осторожно присел на краешек стула. — Так зачем вы хотели меня так срочно видеть?

— У меня срочное донесение для вашего императорского величества, — виконт быстро пришёл в себя и продолжил уже более уверенно. — Оно касается некоего происшествия и реакции на него моего короля, его величества Людовика, — и он протянул мне вскрытый пакет. Ну да, никто писем, не проверенных на яды, мне ни за что не передаст.

Я развернул письмо и углубился в чтение. После того как прочитал, перечитал заново, затем отложил письмо и посмотрел на виконта.

— Станислав Лещинский умер. Мои соболезнования. Это ужасная, просто ужасная потеря. Полагаю, королева Мария безутешна. Я прикажу подготовить небольшой презент её величеству в знак того, что я скорблю вместе с ней, — я скорчил скорбную физиономию, благо даже напрягаться сильно не пришлось.

Надо же, никто не понял, что Лещинский отравлен? Да, давненько Медичи вами не правили. Хотя да, что-то такое припоминаю. Вроде и герцогиня Анжуйская была отравлена, но дальше слухов дело никуда не пошло. Да что там далеко ходить, у нашего любвеобильного монарха, который как лиса вокруг вороны возле Лизки кругами ходит, поговаривают, такая конкуренция за место фаворитки идёт, что нередко они умирают, опять-таки, по слухам, не совсем своей смертью.

Так что, когда уже пожилой мужчина откинул тапки, сильно никто не взволновался. Что ж, надо бы действительно какую-нибудь безделушку его дочери приготовить, не забыть только чёрной траурной ленточкой перевязать.

Но вернёмся к нашим баранам, точнее, к виконту, который ждёт, что я скажу ещё.

— Я так понимаю, его величество Людовик, в связи с этой утратой уже не заинтересован в Польше? Но он заинтересован в Тихом океане, очень интересно, — я задумчиво смотрел на виконта. — Насколько мне известно, этот выдающийся во всех отношениях океан активно исследует Испания, разве не так?

— Так, ваше императорское величество, — виконт склонил голову. — Но океан большой, и Испания не в состоянии его освоить в полной мере. Его величество велел передать вам, ваше императорское величество, что предлагает вам заключить соглашение. Те корабли, что отобраны вам в качестве приданного Филиппы-Елизаветы, войдут в состав флота, отправленного его величеством для исследования океана, с установлением контроля над открытыми островами. Совместная экспедиция, ваши корабли под Российскими флагами, разумеется, с командой, сформированной вами лично, ваше императорское величество. Взаимопомощь двух великих держав, это ли не то, чему учит нас сама основа христианства?

— Гуртом и батьку бить сподручнее, — проговорил я по-русски и усмехнулся.

Людовик слишком ветренен и слишком… ну, скажем, он многое недопонимает. А вот Елизавета дурой могла прикидываться, но таковой не являлась, и подобная идея вполне могла прийти в её белокурую головку. Людовик же слишком сильно зависим от мнения своих фавориток. Знаменитая мадам Помпадур, с чьей подачи он творил какую-то дичь несусветную, классический тому пример.

Кардиналу Флери — вообще плевать на какой-то там океан, а вот мне нет. Я встал и подошёл к висящей на стене карте. Она была неполной, но суть отображала правильно.

Задумчиво посмотрев на карту, я покрутил в руке грифельный карандаш. Их немцы вовсю делали, но я пока не давал команду для копирования и распространения, потому что у них не было слишком широкого использования, а для личных нужд я вполне мог позволить себе их купить.

Немного подумав, очертил линию, которая включала в себя так называемую Полинезию. Филиппины пока за испанцами, и биться за них я, если честно, не собираюсь, во всяком случае пока. Но при случае буду, особенно если Филиппок не успокоится. Про то, что может случиться самое страшное, я старался не думать. Это будет весьма символично: Филиппины — Филиппа.

А вот всё остальное, пока бесхозно, и я не борзею, заявляя права на Полинезию, Франции и так много чего остаётся: Меланезия, Микронезия и Австралия.

— Если мы придём к соглашению, то вот это, — я указал на острова, включённые в Полинезию, — моё, всё остальное — его величества короля Людовика.

— И ещё одно условие, ваше императорское величество, — виконт вскочил и подошёл чуть ближе ко мне, но выдерживая расстояние, положенное по протоколу. — Это соглашение должно оставаться тайным.

— Разумеется, — я согласно кивнул, думая про себя, каким образом Людовик собирается сохранить в тайне оснащение флотилии из более чем двадцати вымпелов? — Жду вас с подготовленным вариантом соглашения ровно через неделю. К этому времени небольшой подарок для вашей королевы будет должным образом приготовлен.

Виконт раскланялся и поскакал к двери. Я так и думал, что он уполномочен заключать подобные договоры. Правда, я думал о другом применение этих кораблей, но так даже лучше, меньше возни с перевозкой, потому что их всё равно разобрать на части бы пришлось, чтобы до Каспия перевести. К тому же мне на Каспии даже не они сами нужны, а их пушки. Ну ничего, что-нибудь придумаю, время немного есть, чтобы придумками заниматься.

— Митька! — заорал я, когда дверь за виконтом закрылась. Надо какой-нибудь звонок придумать, а то надоело уже вот так орать.

— Да, государь, Пётр Алексеевич, — Митька — сама невозмутимость. Словно и не хлестал недавно государя своего веником по спине.

— Демидова, когда позвал?

— Вечером в пять часов пополудни, — Митька отвечал ровно, чётко, преданно глядя в глаза. Вот зараза же такая, знает, шельма, что рука на него не поднимется и творит произвол. Хотя, конечно, спасибо им с Петькой, что не бросили и, не боясь на опалу нарваться, в норму привели.

— Где Шереметьев?

— В приёмной дожидается, — Митька улыбнулся краешками губ.

— Тащи его сюда, да вели завтрак нам подать, а то я что-то жрать хочу. И когда вести из Новодевичьего придут, сразу ко мне, — отдав распоряжения, я сел за стол, гипнотизируя карту.

Синод взвоет, когда я его прессовать начну. Но ничего, у меня на них есть управа — вон с экспедицией отправятся, аборигенов Гавайев в православие наставлять. Очень почётно в наше нелёгкое время быть миссионером, так что, пущай стараются. Одни уже уехали, так долгополые притихли, даже что-то хорошее и полезное делать начали, школы начальные до ума довели.

Вот, ежели пасть откроют, когда я предложу проект реформы монастырей, так следующая партия очень почётных миссионеров гораздо большая, чем с Долгоруким отбыла, в путь отправится. Со всем почтением и целованием крестов мною лично.

Вошёл Петька, таща огромный поднос, заполненный снедью. Я едва успел чернильницу убрать, когда поднос с грохотом на стол был поставлен.

— Что у тебя с почтой голубиной? — задал я вопрос, пока Митька, зашедший следом, расставлял приборы.

— Ничего. Голубей нет, — Петька развёл руками. — Чтобы их подготовить, время надобно, а у меня его почитай, что и не было. Но я успел ажно до Петербурга доехать, чтобы всё разузнать. А вот ежели твой шар Эйлер до ума доведёт и заставит его летать, куда нам надобно, тогда и никаких голубей не понадобиться.

— Не доведёт, — я протёр лицо, пытаясь прогнать остатки похмелья. Голова варила не на полную катушку, хорошо ещё, что при разговоре с французом удалось сосредоточиться. — Бакунин где?

— Так едет. У него ни крыльев, ни шара нет, чтобы так быстро долететь, — Петька бухнул себе на тарелку каши, видать, возясь со мной тоже не позавтракал. — А почему не полетит?

— Там газ нужен, пара не хватит. И газ особенный, — я зевнул, даже не слишком понимая, что говорю, и лишь потом наткнулся на пристальный Петькин взгляд. — Что ты на меня так смотришь, словно я девка красная.

— Ничего, — Петька быстро отвёл взгляд. — На встрече с Демидовым позволь присутствовать.

— Присутствуй, ежели желание такое появилось, — я махнул рукой и принялся за завтрак.

***

Лерхе стремительно вошёл, буквально ворвался в комнату своей высокопоставленной пациентки. Вообще-то, это была как бы келья, но очень сильно похожая на королевские покои. Покосившись на приоткрытое окно, лекарь подошёл к кровати больной и сел на стоящий рядом стул. После чего потёр руки одну об другую и, когда они стали тёплыми, дотронулся до лба испугано глядящей на него Филиппы. Жар был, но, Лерхе не сказал бы, что слишком сильный. Вот только, после того как появляются пустулы, жар обычно уходит, а здесь не ушёл, да и пустулы какие-то не такие, ну совсем на оспенные не похожи. Он внимательно разглядел одну на сгибе обнажённой руки, которую девушка вытащила из-под одеяла.

— Жарко, — пролепетала она. — Я окно приказала приоткрыть, потому что сильно жарко.

Лерхе кивнул и в который раз покосился на окно. Свежий морозный воздух наполнял комнату, и в ней вовсе не пахло болезнью. Обычная комната молодой особы.

А вот то, что жар немного спал именно благодаря открытому окну, он почему-то был уверен. А уверенность эту ему придавали наблюдения, которые он делал, пользуя раненных солдат: они лучше переносили и болезни, и ранения, когда всё ещё находились в полевых условиях, на воздухе. И гангрен у них развивалось меньше, чем тогда, когда их увозили в душные, не проветриваемые госпиталя. Обо всём этом Лерхе думал, считая пульс Филиппы. Пульс как пульс, немного ускорен, да и только.

Что-то в болезни принцессы было не так, вот только что? И тут ему вспомнился Николай Швец. Он практически и не болел вовсе и уж тем более не ходил, задыхаясь через три шага, и не падал от усталости через час работы.

— Ваше высочество, почему вы мне не сказали, что прошли процедуру вариоляции? — Лерхе внимательно осматривал руку, которую держал в руках.

Что-то привлекло его внимание, но он не мог понять, что именно. И тут до него дошло: шрам за запястье, весьма деликатный и практически не портящий белую кожу, но всё же с небольшим углублением, как от выболевшей язвы. Значит, вот сюда…

Лерхе на мгновение прикрыл глаза и выдохнул сквозь стиснутые зубы. Глупая курица! Что ей стоило сказать?

— Мы так сильно не волновались бы, если бы знали, что вы фактически вне опасности, — проговорил он обвинительным тоном.

— Но, я не проходила этой процедуры, — Филиппа выглядела настолько удивлённой, что Лерхе ей сразу же поверил. Так и есть, она говорит правду. Но тогда откуда это? И он снова провёл пальцем по шраму на запястье.

— Вы болеете очень легко, и я с радостью могу вам сказать, ваше высочество, что пустулы, которые всё же прокрались на вашу кожу, не оставят следов, когда сойдут. Только есть одно условие — они должны пройти самостоятельно. Не чешите их, даже если от зуда будет сводить скулы, — Филиппа неуверенно кивнула. И Лерхе, глубоко вздохнув, ткнул пальцем в шрам. — Откуда у вас вот это?

— Это? — она задумалась, а потом вспыхнула, и Лерхе показалось даже, что он ошибся, и снова начинается лихорадка. Но принцесса вырвала руку из его и села, опираясь на подушки. — Его величество Пётр… мы однажды были на конюшне, там лошадей было много, вместе с жеребятами, — она явно не знала, как преподнести эту историю, но Лерхе на любовные игры монархов было наплевать, его интересовал только шрам. Филиппа, внимательно наблюдавшая за ним, это поняла, она умела читать по лицам людей о намерениях. Дворцовая жизнь учит этому в первую очередь. Тогда она распрямила спину, насколько смогла и быстро проговорила: — Его величество снял болячку с мордочки жеребёнка и подсадил её мне на ранку, я немного поцарапалась перед этим. Он попросил довериться ему, и я доверилась.

— И это было самым лучшим, что вы сделали в своей жизни, — Лерхе встал и поклонившись вышел из кельи.

Его больше не интересовала эта пациентка, и так понятно, что она не умрёт. Но лошадиная оспа?

Внезапно Иоганн вспомнил про драгун и гусаров. А ведь они практически никогда не болеют оспой. И лошади тоже иной раз на себе эту заразу приносят. И доярки. В его практике были почти все слои населения, кроме доярок и пастухов.

Лерхе почувствовал, как сильно забилось его сердце. Он был близок к какой-то разгадке, и его переполняло предчувствие чего-то грандиозного. А ведь из драгун ни один не умер, заразившись лошадиной оспой. Да они даже внимания на это не обращали. Ну почесалась болячка на руках, ну отвалилась корочка, оставив ямку после себя, и что?

В отличие от вариоляции, когда подсаживали болезнь от человека, никто не заболел и не умер! А государь тоже хорош. Почему он не сказал об этом своём опыте, когда посылал его сюда? Ну ничего, он сейчас такой доклад напишет, и пусть его после схватят и в тюрьму бросят, он выскажет всё, что думает!

Глава 4

— Дмитрий, пропусти меня к государу, — я оторвался от составления речи, которую должен буду произнести послезавтра в Священном Синоде.

В этой речи я довожу до сведения допущенных на собрание священнослужителей, что не собираюсь больше терпеть невежество, процветающее в Русской православной церкви, когда служители приходов едва могут сами буквы Святого Писания в слова складывать. И что больше не допущу, чтобы повторилась трагедия в Новодевичьем монастыре, в котором погибло от оспы тридцать четыре сестры, восемнадцать послушниц, мать-игумена, моя бабушка Евдокия Фёдоровна! И только по воле Божьей не погибла моя невеста — будущая императрица Российской империи, Елизавета Александровна.

Филиппа последовала совету моей бабки и взяла имя Елизавета, вместо Филипия, как планировала раньше. Крёстным отцом она попросила стать Румянцева и его имя использовала в качестве отчества. Все таинства прошли очень скромно, из-за траура, который был объявлен дополнительно. Юдин же такую статью накатал, что Москва, а за ней и остальные города, слезами умылись, читая, как находящиеся в карантине сестры и послушницы, да и гостившая в это время в монастыре государева невеста, вынуждены были, едва поправившись, ухаживать за теми, кому не так повезло.

Откуда только подробности узнал, скотина? Наверняка кто-то из медикусов проболтался. Они же никаких клятв хранить тайну ухода за больными не давали и давать не будут. Но все, кто там был, получили награды, и ещё большую работу: под руководством немного успокоившегося Лерхе была создана первая санитарная бригада. И ей было поручено разработать свод правил, который мог бы помочь предотвратить эпидемии. Не только оспы, но и вообще любых заболеваний.

Эти несчастные лекари получили в монастыре просто неоценимый опыт и уже примерно знали, что нужно включить в правила. Опыт был уникален тем, что проводился в замкнутом изолированном социуме, где они пытались путём проб и ошибок хоть что-то сделать. И монахини волей-неволей сделались этакими подопытными мышками, на которых некоторые из этих правил уже были опробованы.

И одним из таких правил была изоляция в карантинном доме не только иноземцев, эти уже даже не жаловались, — привыкли, но и вот таких непонятно откуда припёршихся богомольцев. Потому что монастыри — это замкнутая сама в себе организация, если полыхнёт, то пожар не остановится, пока не выжжет всех до последнего сторожа. И Новодевичий был тому прекрасным примером.

А ещё Лерхе выпросил у меня дозволение на прививку коровьей оспой армейских подразделений. Я сначала удивился, что он выбрал именно военных. Но Иван Яковлевич терпеливо мне объяснил: солдаты — люди подневольные, подчиняющиеся приказам. Сказано – привьём, значит, привьём, без вариантов.

К тому же он сказал, что тех же драгун прививать не надо, они уже сами привились от своих лошадей, и их он планировал приводить в качестве примера. Также Лерхе попросил позволение приводить в пример будущую императрицу. Я разрешил, только без подробностей — сама случайно заразилась от жеребёнка, а он увидел след от оспины, вот и весь сказ.

Я разрешил приводить в пример и меня самого, рассказав душещипательную историю о том, что император пережил нечто подобное, но заразился в коровнике от телёнка, и что перенёс болезнь даже лучше, чем моя невеста.

Вдобавок ко всему я разрешил Лерхе использовать Юдина, в процессе популяризации вакцинации, если он получит хороший результат на своих подопытных для распространения вакцины в массы.

Юдин же уже неделю огребал от меня за то, что свою слезовыжимательную статью не согласовал предварительно ни со мной, мне действительно было некогда им заниматься, ни с моей канцелярией. Статья эта получила последствия: люди начали коситься на идущих по святым местам богомольцев, и дважды уже я получал сообщения о том, что было применено насилие в виде закидывания пилигримов камнями.

А всё потому, что мой карманный журналист сумел так демонизировать их облик, что, когда я читал статью, то сначала едва с кресла не упал, а потом за голову схватился, представив себе, что сейчас может начаться. Газету с той статьёй мне принёс Репнин и, молча положив на стол, сбежал со всех ног, чтобы не попасть под раздачу.

— Дмитрий, пропусти меня к государу! — Да что там опять творится? Я поднял голову от бумаг и посмотрел на дверь кабинета.

— Ну могу я никак пропустить, Леонард Паулевич, — Митька говорил устало, похоже, что этот спор длился уже давно. — Я могу вставить в расписание государя аудиенцию через два дня. Как раз есть свободный час в полдень.

— А почему не завтра? — Эйлер, а это был именно он, начал выказывать нетерпение. Для него это было не слишком характерно, всё-таки он был более сдержанный, чем тот же Бильфингер.

— Потому что на завтра запланирована охота, — Митька вздохнул. — В честь окончания траура и полной победы над болезнью, поразившей монастырь.

— А почему только час послезавтра? — мне даже интересно стало, что же такого он хочет от меня, если так настаивает на встрече. Обычно учёные сами не стремились привлечь моё внимание. Это я частенько любил нагрянуть к ним без предварительного предупреждения.

— Потому что в час пополудни состоится большое собрание Священного Синода и не известно, когда оно закончится, — голос Митькин зазвенел, видимо, терпению всякому есть предел. — Но, ежели не хочешь на то время, можно перенести на следующую неделю, или ждать, когда государь, Пётр Алексеевич сам к вам пожалует. Вот тогда можешь запросто поговорить, как это обычно и происходит, — последнюю фразу он пробурчал, видимо, вот такие общения «запросто» вызывали у Митьки раздражение и чуть не оскорбляли его представление об облике государя.

— Хорошо, я приду послезавтра, — раздражённо бросил Эйлер, после чего в приёмной воцарилась тишина.

Почти минуту я прислушивался, но, так ничего и не услышав, поднял список монастырей и церквей, расположенных на территории Кремля. М-да, вою будет послезавтра...

А с другой стороны, если уж у Екатерины, той, что в жены дофину сосватана, почти получилось в этом вертепе порядок навести, то и у меня получится, в конце концов, я мужчина.

Отложив план Кремля, я ещё раз перечитал письмо застрявшего в Галиции Феофана Прокоповича, в котором он полностью меня поддерживает, и даже сам лично выдвинул несколько тезисов, чтобы я использовал их в своей речи.

В который раз пробежавшись взглядом по письму, я отложил его в сторону и потянулся. Хватит на сегодня. Пора проверить, как обстоят дела с приготовлениями первого на моей памяти бала. Он должен состояться совсем скоро здесь, в Лефортовом дворце.

К счастью, я не являлся хозяином вечера, поэтому мне совершенно не нужно было торчать там всё время, встречая гостей. Бал был посвящён победе над эпидемией и представлению народу моей невесты, а также само обручение, формально состоявшееся в Париже.

Так как здесь в Лефортово уже месяц болтался брат Филиппы, я так и не смог назвать мою принцессу Елизаветой, и его, хм, подруга, то и саму принцессу можно было привести сюда, предоставив ей апартаменты в крыле, отданном французам. Таким образом, все правила приличия были соблюдены, а я мог хотя бы её видеть, разговаривать, в общем, мы могли, наконец-то, познакомиться поближе, и не быть друг для друга незнакомцами, стоя возле алтаря.

Действительно, хватит уже сидеть здесь, перед смертью всё равно не надышишься, нужно уже направляться в свои комнаты, чтобы начать готовиться к балу, хозяйкой которого я назначил откровенно скучающую герцогиню де Виллар.

Да-да, подруга Орлеанского шевалье была замужней женщиной, но с мужем, герцогом де Виллар предпочитала не встречаться. Жили они раздельно, ребёнок у неё был не от него, в общем, обычная аристократическая семья нынешней Франции.

Но, граф Румянцев по секрету мне сообщил, что, возможно, Амалия-Габриэла не наставила бы муженьку рога в такой весьма циничной форме, если бы он ею интересовался, и, хотя бы, подарил наследника.

Проблема заключалась в том, что герцог да Виллар вообще не интересовался женщинами. Всю свою сознательную жизнь герцог интересовался высокими, физически крепкими светловолосыми молодыми мужчинами, и вот я-то как раз пришёлся ему по вкусу, когда он увидел русского офицера, скучающего на балу у герцогини Орлеанской. Ну а так как я практически не танцевал, и ни одна охотница за скальпами не смогла похвастаться тем, что сумела узнать меня поближе, то это повысило градус симпатии, потому что вызывало определённые вопросы.

Я в это время ел. Я, чёрт его подери, в это время ел! В общем, Александра Ивановича чуть не обвинили в покушении на убийство государя-императора, потому что подавился я тогда серьёзно. Понимаю, это он мне отомстил, за то, что я приставил его к французам, в тот момент въехавшим в Смоленск, уже ставший моим, и в котором вовсю обживались как солдаты, так и клерки, и подоспевшее духовенство. Тем не менее осадочек остался, хотя я, хоть убей, не помню герцога, даже как он выглядит.

В кабинет заглянул Петька.

— Государь, Пётр Алексеевич, пора уже, — намекнул он мне на стремительно приближающееся время бала. — Да, её высочество уже здесь, в выделенных ей комнатах, — как бы невзначай добавил он.

Я же только моргнул, почувствовав, что сердце сделало в груди кульбит. А ведь я волнуюсь, ещё как волнуюсь. Тем более что я её не видел ни разу с того времени, как мы разговаривали на конюшне в Польше. Запланированная ассамблея не состоялась по понятным причинам, а когда Лерхе разрешил всем выходить, потому что новых случаев заболевания в течение десяти дней не наблюдал, то Филиппа осталась в монастыре, помогая выжившим сёстрам хоть немного привести обитель в порядок, и для того, чтобы принять православие.

— Иду, — я поднялся из-за стола, и мой взгляд упал на чугунную пластинку, лежащую на столе, которую я не спешил убирать. Это напомнило мне о визите Демидова, на котором, кроме нас, присутствовал Петька.

Демидов вошёл в кабинет решительно, без робости. Отвесив земной поклон, он сел, повинуясь моему приглашению, и тут же без разговоров, бросил на стол эту пластинку.

— Что это, Акинфий Никитич? — я поднял пластину и удивлённо повертел её в руках, затем передал Петьке.

— Это чугун, который льют на моих заводах, государь, Пётр Алексеевич, — ответил он, не сводя взгляда с пластины.

— И зачем ты мне его принёс, проделав такой огромный путь, Акинфий Никитич? — я всё ещё удивлённо смотрел на чугун в Петькиных руках. Шереметьев вертел его и тоже не мог понять, в чём тут дело.

— Я привёз его, государь, Пётр Алексеевич, чтобы показать, — вздохнул Демидов и, видя полное непонимание на моём лице, пояснил. — Чугун дрянной, государь. Качество падает. Скоро пушка из него изготовленная, хорошо ещё пару раз пальнёт, а то и на пару раз её не хватит, прежде чем развалиться.

— И тому есть причина? — я протянул руку, в которую Петька сразу же вложил пластину. Металл да металл, вот в чём я никогда не разбирался особо, так это в металлах и их сплавах, стоявших на границе физики, химии, и бог его знает, чего ещё.

— Руда истощилась, — Демидов провёл рукой по подбородку. Видно было, что без бороды ему некомфортно, и сбрил он своё украшение как раз перед тем, как сюда прийти, потому что в противном случае, его бы даже не пустили во дворец. — Примесей много различных, а вот как от них избавиться, я не знаю. — Ха, а вот я знаю, но Ломоносов только-только начал разбирать сваленную в сундук коллекцию минералов, когда он ещё найдёт нужные... — Я слышал, англичане какие-то печи особые используют, чтобы примеси убирать.

— Возможно, но они никогда секретом не поделятся, — я покачал головой.

— Да кто их спрашивать будет? — Демидов осёкся, а затем осторожно продолжил. — Парнишка один ко мне приехал, из поляков, что захотели в Российской империи остаться. Говорит, что лучше к нам за Урал, чем приживалкой не пойми где. Парнишка смышлёный, грамотный. Вот, думаю, заслать его к англичанам, пущай беженцем прикинется, да на завод плавильный устроится, — я откинулся на спинку стула, внимательно глядя на Демидова.

Промышленный шпионаж существовал всегда. Ещё когда первобытные люди в обрывках шкуры мамонта бегали, они уже засылали шпионов в соседнее племя, чтобы узнать, какие дубины те используют, раз им больше в охоте везёт.

И то, что Демидов сейчас ко мне пришёл, а не тихонько сам всё организовал, говорит о его уважении ко мне и о его доверии к моему мнению. А это просто огромнейший плюс в мою карму.

Я же после весьма эмоционального донесения Лерхе, в котором он обвинял меня в том, что я ввёл его в заблуждение и что жизни Филиппы ничто не угрожает, в чём опять же я виноват, воспрянул духом и теперь мог думать более рационально, чем даже днём.

— Вот что, — я посмотрел Демидову прямо в глаза. — Скажу честно, у нас практически нет людей в Англии, поэтому я ничем помочь не смогу. Но я смогу свести тебя, Акинфий Никитич, с Андреем Ивановичем Ушаковым... Да не вздрагивай ты так, я имею в виду, что именно как с человеком, который сможет в каком-то смысле помочь, хоть даже и простым советом. Оставайся пока в Москве. Надеюсь, что скоро эпидемия пройдёт, и тогда я смогу, наконец, представить обществу свою невесту, — в глазах Демидова я прочитал надпись большими буквами: «Какую по счёту невесту?». В какой-то мере мне были понятны настроения, витающие в воздухе, но сейчас всё было предельно серьёзно. — По этому случаю будет устроен большой бал, как это принято на родине моей невесты, и Ушаков обязан будет на нём присутствовать. Дмитрий пришлёт тебе приглашение, Акинфий Никитич. И на балу я тебя с Андреем Ивановичем и сведу, и вы обговорите все непонятные моменты.

— То есть, ты даёшь добро, государь, — Демидов подался вперёд, не сводя с меня пристального взгляда.

— Да, даю...

***

— Ваше высочество, вы просто обворожительны, — Амалия-Габриэль, вся сияла, ворвавшись в комнату Филиппы.

Ну ещё бы, после того как император, столкнувшись с ней в каком-то коридоре, долго изучал пристальным взглядом, отчего герцогиня де Виллар уже было подумала, что произвела на молодого царя куда большее впечатление, чем думала прежде, он, наконец, спросил, имеет ли она опыт устраивать балы. А когда Амалия ответила немного неуверенно, что да, поручил ей стать хозяйкой сегодняшнего вечера. После этого он представил ей молодого рыжего помощника, назвав его Дмитрий Кузин, и ушёл, оставив посреди коридора осознавать объём предстоящей работы.

Но зато с той секунды она ни разу не почувствовала больше скуки, и даже выполнение этих нелепых требований, что практиковались в этом странном дворце, вроде ежедневной ванны, не приносили ей больше неудобств.

Филиппа посмотрела на неё в зеркале, затем перевела взгляд на себя. На ней было надето платье и драгоценности, привезённые из Парижа, и это платье плохо сочеталось с туго заплетённой косой, короной уложенной на голове.

После того разговора с Елизаветой, она с каким-то странным упрямством просила горничную заплетать её тёмные волосы в косу каждое утро. К тому же после болезни, хоть доктор Лерхе и утверждал, что она перенесла её очень легко, Филиппа ещё похудела, и теперь не помогали даже специальные вставки в корсаже: платье болталось на ней, как на вешалке. И слова герцогини о её обворожительности, на фоне всего этого звучали как завуалированные издевательства.

Она так боялась ехать сюда, так боялась не понравиться бабушке его величества, но опасения оказались напрасными. Евдокия приняла её очень хорошо. Прочитав письмо внука, она словно ожила, почувствовав себя снова нужной.

Филиппа многое у неё узнала об обычаях этой огромной страны, которой ей предстоит вскоре править. Узнала она и о ненависти её будущего мужа к императрице Екатерине, и что лучше при нём не вспоминать вторую жену Петра первого. Евдокия тогда вздохнула и сказала слушавшей её с раскрытыми глазами девушке.

— Знаешь, в чём тебе повезло, душа моя? — Филиппа отрицательно покачала головой. — В том, что у тебя не будет свекрови. Наталья была... Мы с ней не любили друг друга, и она сумела настроить сына против меня. А я тогда была ещё слишком молода, чтобы понять, что между двумя людьми всегда может влезть кто-то третий. Анна Монс узнала это на своей шкуре, хотя была уверена, что крепко держит Петра своими бёдрами, — и Евдокия жёстко рассмеялась, а Филиппа вздрогнула, потому что первое, что ей пришло в голову после этого откровения — это бывшая царица сделала так, чтобы та, ради которой её бросили в монастырь, так и не стала императрицей Российской. — Не слушай много старуху, душа моя. Петруша вовсе не похож на деда своего, хоть его и сравнивают с ним постоянно.

Тем не менее Филиппе нравилось учиться. Она подтянула русский язык и отказалась от встречи с императором, чтобы потом он встретил её уже полностью готовой для того, чтобы занять место рядом с ним. Так она сама себе говорила, но на самом деле жутко боялась увидеть разочарование в его взгляде.

Нет, она была уверена, что её не отправят в монастырь, но и участь Марии Лещинской — королевы Франции, её не устраивала. Филиппа провела подле несчастной королевы достаточно времени, чтобы понять, - Марию очень огорчают многочисленные связи ее мужа Людовика с другими женщинами, из которых он даже назначает себя официальных наложниц. Он же с ними заключает самые настоящие договоры, заверенные юристами и скреплённые всеми полагающимися печатями. Но и идеи домостроя, к которому была привержена Евдокия, Филиппе не понравились.

А потом случилось несчастье, как гром среди ясного неба.

Она помнила мечущуюся в бреду бабушку Петра, с которой он не мог даже попрощаться, и как она сидела подле неё, всё это время держа за руку. Тот жуткий первый день… какая-то богомолица, пришедшая с больной, пыталась вырваться за ворота. Как она страшно кричала, проклиная солдата, силой втолкнувшим её обратно на территорию монастыря, после чего тяжёлые двери из морёного дуба закрылись уже с той стороны.

Филиппа кусала губы, понимая, что и её заперли здесь, где царили теперь только страдание и смерть. Чуть позже, в тот же день, двери открылись, впустив лекарей, и один из них передал ей письмо. В нём не было ничего, кроме одной фразы, написанной по-французски: «Прости меня, душа моя, но я не могу поступить иначе».

Она понимала, что прощать-то нечего, что на нём лежит ответственность гораздо большая, чем она может пока себе вообразить. Они ровесники, но у Филиппы часто мелькало ощущение, что он старше её лет на десять, не меньше. А ещё она понимала, насколько тяжело далось ему это решение, ведь здесь была заперта не только она. Подумаешь, ему можно даже приданное не возвращать, если с ней что-то случится, в мире как минимум пара десятков принцесс ежегодно умирает от оспы. Но здесь в монастыре ещё и его бабушка находилась.

В тот момент, когда доктор Лерхе сказал ей, что она не умрёт, и так осуждающе посмотрел, словно она была виновата в том, что не умрёт, Филиппа почувствовала такое облегчение, какого не передать словами.

А вот теперь она сидела в нелепом платье и едва не рыдала, потому что сегодня точно опозорится, и, мало того, опозорит своего жениха.

— Ваше высочество, государь, Пётр Алексеевич, велел передать вам это, — в комнату вошёл рыжий Дмитрий, помощник Петра, неся на вытянутых руках ворох какой-то светлой ткани. Очень осторожно положив весь этот ворох на кровать, он сразу же выскочил из комнаты.

Герцогиня де Виллар уже давно ушла, у неё было очень много дел, и Филиппа сидела за туалетным столиком, глядя на платье так, словно это была змея.

— Ох, какая прелесть, — Марго, её горничная, развернула платье и встряхнула его, тут же ойкнув, потому что на пол упали бриллиантовая диадема и запечатанный конверт.

Марго перенесла вместе с ней все тяготы и путешествия, и монастыря, и даже того аналога вариоляции, которая спасла им обоим жизнь. Заметив на руке своей госпожи болячку, не могла не попробовать избавить её от этой дряни, заразившись при этом сама.

Теперь же она подняла конверт и протянула своей принцессе.

Филиппа трясущимися руками развернула письмо и прочитала: «Мне почему-то показалось, что они вам подойдут». У него была просто отвратительная привычка не подписывать такие вот короткие письма, но Филиппа уже достаточно хорошо изучила его почерк, чтобы понять, от кого это письмо.

— Раз его величество хочет, чтобы я его надела, значит, я его надену, — и Филиппа решительно дёрнула шнуровку на корсаже платья, надетого на ней сейчас.

Он ждал её в начале большой лестницы, по которой предстояло спуститься, чтобы попасть в бальную залу. На императоре был надет, вопреки моде, военный мундир, удивительно хорошо подчёркивающий широкие плечи и узкую талию. Хотя Филиппа не могла поручиться, что эта форма не была так сшиты специально, чтобы подчеркнуть все мужские достоинства молодого императора. Высокий жёсткий воротник заставлял его держать голову прямо со вздёрнутым подбородком. Когда она спустилась достаточно, чтобы видеть его лицо, то прочитала во взгляде, устремлённом на нее, восхищение, и это её немного приободрило. Спустившись, Филиппа присела в глубоком реверансе.

— Ваше императорское величество.

— Ваше высочество, — он чему-то улыбнулся и странным образом щёлкнул сапогами, а затем склонил голову в поклоне, приветствуя её.

Только после этого протянул ей руку, и она коснулась его предплечья кончиками пальцев, как того требовал этикет. Он был настолько выше, что его подбородок как раз мог коснуться её макушки. Но вместе они тем не менее смотрелись удивительно органично.

Тяжёлые двери распахнулись перед ними.

— Его императорское величество Божиею поспешествующею милостию, Пётр Второй Алексеевич, Император и Самодержец Всероссийский, Московский, Киевский, Владимирский, Новгородский, Царь Казанский, Царь Астраханский, Царь Сибирский, Государь Псковский и Великий Князь Смоленский, Князь Эстляндский, Лифляндский, Корельский, Тверский, Югорский, Пермский, Вятский, Болгарский и иных, Государь и Великий Князь Новагорода Низовския земли, Черниговский. Рязанский. Ростовский, Ярославский, Белоозерский, Удорский, Обдорский, Кондийский и всея Северныя страны повелитель и Государь Иверския земли, Черкасских и Горских Князей и иных наследный Государь и Обладатель.

— Её королевское высочество де Бурбон де Блуа, Божиею милостию Елизавета Александровна.

И они вошли в огромный зал, заполненный, как показалось Филиппе сотнями людей, устремивших на неё любопытные взгляды.

Глава 5

— Ушакова сюда, быстро! — прошипел я, врываясь в кабинет, а за мной, причитая, бежал Бидлоо, которому я всё ещё не давался в руки, после возвращения со своей феерической охоты. Упав в кресло, я повернулся к лекарю. Бидлоо не отставал от меня с той самой секунды, когда примчался срочно вызванный переполошившимся Митькой. — Николай Ламбертович, что тебе от меня надобно? — рыкнул я, потому что в своём настроении, ниже плинтуса, мог только кричать и срываться на близких людях. Недаром же сразу по возвращении во дворец Христом Богом просил всех держаться от меня подальше.

— Мне осмотреть тебя необходимо, государь, — ого, а Бидлоо на провокации не ведётся и шипеть научился не хуже меня. — У меня нет пациента, жизнь и здоровье которого ценнее твоей, государь, но у меня нет больше и такого ужасного пациента. Позволь осмотреть тебя и перевязать раны, и я уйду, коль ты не желаешь меня видеть.

С минуту мы прободались взглядами, а затем я протянул руку к пуговицам своего сюртука и начал раздеваться. Оставшись обнажённым по пояс, вышел из-за стола и встал так, чтобы лекарю было удобнее меня осматривать. Бидлоо внимательно оглядел меня, обходя по кругу, затем принялся очень аккуратно дотрагиваться до тела.

Когда он дошёл в своих исследованиях до рёбер с правой стороны, то я резко выдохнул сквозь стиснутые зубы, но этот садист только покивал и начал смотреть дальше. На запястьях он остановился и попросил меня сесть, чтобы он мог их перевязать. Сделав перевязку, Бидлоо заявил, что у меня ушиблены рёбра, но перелома нет. Хотя тугую повязку он всё-таки наложил бы, просто на всякий случай.

Ссадину на лице просто осмотрел, покачал головой и заявил, что ничего страшного нет и теперь он спокоен. Но ушёл только тогда, когда замотал мне торс, как той мумии. Хотя дышать и вправду стало легче, не так больно.

И почему почти все значимые и не слишком приятные для меня вещи происходят на зимней охоте? Меня волки прокляли, что ли? И самые серьёзные травмы я получал тоже на охоте. Запретить её надо от греха подальше. А ведь день вроде бы довольно неплохо начался, кто бы знал, что он может так паршиво закончиться.

***

Когда я вышел на крыльцо, натягивая на ходу тёплые перчатки, то ко мне сразу же подвели каурого жеребца по имени Самсон. Я выезжал на нём время от времени, но сейчас его точно не должно было здесь быть.

— Где Цезарь? — конюший замялся, а затем осторожно ответил.

— Колючку вчерась поймал в подкову. Поутру седлать пришёл, а он на ногу припадает, сердешный. Подкову сняли, копыто вычистили, но забил он колючку глубоко себе, занозищу сделал, счас, стало быть, не хромый, но пожалеть животинку надо бы. Коль просто выезд был, по городу проехать с ветерком, то ладно бы, а ведь охота. Скакать долго надобно, как бы всерьёз не захромал Цезарь-то наш.

Вот нет чтобы послушать тревожный звоночек, зазвеневший в голове, и отменить охоту. Но мы все крепки задним умом. К тому же я ещё не до конца отошёл от вчерашнего бала, закончившегося далеко за полночь, поэтому соображал немного туговато. А когда к крыльцу подъехала на своей белоснежной кобылке Филиппа, такая хорошенькая, улыбающаяся, с раскрасневшимися на лёгком морозе щеками, то я плюнул на предчувствия и вскочил в седло.

— Доброе утро, — я кивнул ей, и она улыбнулась ещё шире.

— Доброе утро, ваше величество.

— По-моему, мы ещё в Польше перешли к менее формальному общению…

— Это было в Польше, ваше величество, — перебила меня Филиппа. — Тогда нас окружала опасность и можно было позволить себе многое, но сейчас мы в самом центре внимания, поэтому не стоит ускорять события.

— М-да, так изящно меня на место ещё не ставили. Как вы думаете, вам понравится такая охота? Во Франции вы вряд ли сталкивались с чем-то подобным.

— Я никогда не узнаю, пока не попробую, — Филиппа улыбнулась, и на щеке заиграла ямочка. Я же поднял руку.

— Ну, тогда вперёд. Тронули! — последний возглас прозвучал на русском и быстро продублировался доезжачими. Ворота распахнулись, и кавалькада царской охоты тронулась из дворца.

Дальше всё шло как обычно, но ровно до того момента, пока наперерез охоте не выскочил ещё один волк. До этого момента я искренне наслаждался охотой, а Филиппа даже самостоятельно загнала лису. Но потом, как говорил классик: «Всё смешалось, люди, кони…»

Идущая по следу свора растерялась на долю секунды, а затем рванула за зверем, который находился в зоне её видимости. Разгорячённые погоней охотники свернули на полном ходу за сворой и очень быстро скрылись из вида, а вот мне, Филиппе и нескольким гвардейцам охраны, во главе с Михайловым, пришлось останавливаться, чтобы развернуться, потому что мы-то как раз летели по полю первыми, едва ли не вместе со сворой.

Я даже не понял сразу, что произошло. Михайлов вдруг заорал:

— Засада! Государя и государыню в кольцо! — и нас с Филиппой окружили гвардейцы, но тут со всех сторон из кустов раздались выстрелы.

Всё происходило очень быстро. Вдалеке зазвучали крики, и, судя по топоту, сюда возвращалось много народу, поэтому нападавшие не могли ждать. Они выверили эту засаду до мелочей, даже волка поймали и выпустили в нужный момент. На всё про всё у них было меньше двух минут, и за эти минуты Михайлов умудрился так нас прикрыть, что мы остались живы только благодаря ему.

Вот только я понял, что происходит ровно в тот момент, когда вокруг меня начали падать с лошадей гвардейцы. Упал Михайлов и закричала Филиппа, под которой пристрелили лошадь. Я успел выхватить ружьё и выстрелить, и даже в кого-то попал, когда Самсон тонко заржал и начал падать.

Если бы я был на Цезаре, то смог бы уйти, мы отрабатывали такой уход с Михайловым, когда гвардейцы не брали меня в кольцо, а выстраивали стену. Ну а, чтобы догнать Цезаря… Но его не было сегодня со мной, вот в чём дело. Чтобы перезарядить оружие, времени у нападавших уже не было, они выскочили из кустов и последнее, что я помню, это удар прикладом, после чего отключился.

Сознание возвращалось медленно. Сначала пришли звуки. Два мужских голоса, спорящих на повышенных тонах. Говорили они по-английски.

— Зачем ты притащил их сюда? — зло проговорил один.

— Да там уже кусты трещали, и этот злобный кобель Гром ломился к нам. Я не хочу даже представлять, чтобы со мной сделали, найдя у тела убитого царя. Я бы очень долго завидовал мёртвым, потому что умереть мне не давали бы очень долго! Я не боюсь сдохнуть, но не хочу мучиться перед этим! — ай, молодец Петька. Понимая, что не успевает сам, спустил своё чудище лохматое. И тут до меня дошло: Михайлов! Гвардейцы охраны. И что эти твари сделали с Филиппой?!

— Да, но притащить их сюда? Ты в своём уме? — снова прошипел первый голос.

— А куда ещё? И вообще, раз тебе надо, ты их и убивай. Только деньги отдай тому русскому, который всё устроил. Лично я ухожу как можно дальше. Хватит с меня приключений в этой варварской стране.

Пока они говорили, я благоразумно притворялся мёртвым. Расчёт был на то, что, они не увидят опасности, если будут думать, что я без сознания. Судя по ощущениям, я сидел на стуле, а руки были связаны за спиной жёсткой верёвкой. Сильно болело лицо и правая сторона грудной клетки. «Только бы рёбра не переломались», — промелькнуло в голове. Если всё-таки перелом — то это плохо, я не смогу даже попытаться действовать, потому что элементарно выпаду в осадок от болевого шока.

— Как вы смеете задерживать нас? — чуть в стороне зазвенел голос Филиппы. Жива, Слава Богу, жива, и судя по голосу, не слишком пострадала. — Вы хоть понимаете, что с вами сделают, когда поймают? Вас сварят живьём в кипящем масле, а то, что останется, четвертуют!

Я не очень хорошо представляю, как можно четвертовать то, что останется от человека после кипящего масла, но её полёт фантазии впечатлял. Не думал, что моя принцесса настолько кровожадная. Практичная — это я заметил, когда она обнесла де Сада и выяснила, что именно она у него забрала, но вот кровожадная… Какие ещё черты Филиппы я смогу открыть совершенно случайно?

Стараясь не привлекать внимание, я пошевелил руками. Бесполезно, нужно время, чтобы выбраться из этих верёвок, а подозреваю, его у меня нет.

— Заткнись, — процедил первый, раздались шаги, а затем громкий звук пощёчины. Филиппа даже не ойкнула, зато мне пришлось приложить все усилия, что продолжить изображать из себя труп. — Забирай деньги на каминной полке и убирайся. С русским расплатишься сам. Да, оставь мне пистолет. Я сейчас завершу сам твою работу, раз у тебя кишка тонка, и тоже уйду. Пора уже покинуть эту страну и возвратиться в мой благословенный Йоркшир.

Послышалась какая-то возня, хлопнула дверь и стало на мгновение тихо, а потом тот, который остался, принялся, судя по доносившимся до меня звукам, заряжать пистолет.

Вот тут-то я задёргался, открыв глаза. Мы были в этом проклятом лесном домике Долгоруких, который вот уже в который раз играет главную роль в моей пьесе, под названием «жизнь».

Возле камина стоял невысокий, полноватый господин и торопливо пытался зарядить пистолет. Получалось у него плохо, видимо, господин не привык к подобным делам, но принцип знал, а значит, скоро нас с Филиппой без всяких сантиментов и длинных речей напоследок просто пристрелят. Господин увидел, что я «очнулся» и криво усмехнулся.

— Ну вот что вам стоило, ваше величество, ещё немного времени побыть в забытьи? Вы бы даже и не поняли, что произошло, — пробормотал он, не собираясь останавливаться, в процессе своего нелёгкого дела. Руки у него дрожали, и пуля упала на пол. — Проклятье, не мог оставить заряженные пистолеты, плебей, что с него возьмёшь.

Я молчал, глядя на лорда Ронда ненавидящим взглядом. Всегда знал, что от этого недопосла в итоге нужно будет ждать неприятностей. Филиппа тоже молчала, и со своего места я её не видел. Наконец, когда пистолет был уже практически заряжен, я открыл рот и глухо произнёс.

— Хотите войти в историю, как убийца Российского императора?

— Я бы с удовольствием не входил ни в какую историю, если бы вы, ваше величество, были хорошим мальчиком и пошли на некоторые уступки для моей страны. Она, как вы понимаете, вследствие ваших опрометчивых действий оказалась в довольно невыгодном положении. И я с ещё большим удовольствием остался бы в стороне, если бы вы, как и полагается императору, ехали в карете, когда ваши гвардейцы перестреляли многих славных английских ребят, — вот, значит, как. То покушение было всё-таки на меня. Погиб Миних, но на его месте должен был быть я.

— И что, в ваших действиях большую роль играет патриотизм и совсем ничего не значит тот факт, что ваша жена изменила вам со мной? — я откинулся на спинку стула и развязно улыбнулся. Если мне и суждено умереть сейчас, то, хотя бы этого козла доведу до белого каления, поиздеваясь напоследок.

— Сильные миры сего всегда берут то, что хотят: будь то какая-то вещь или женщина, даже если она принадлежит другому, — на его лбу налилась вена, значит, я попал в цель. Он знал о шалостях жёнушки и проглотил это унижения, но не забыл, как видно.

— Ну мне-то всё виделось совсем в другом свете, — я слегка наклонил голову набок. — Она так сильно тосковала по мужской ласке, что буквально сама залезла мне в штаны, как только мы остались наедине. Я всего лишь пожалел несчастную женщину, которой так сильно пренебрегают.

— Заткнись, — прошипел он и подошёл ко мне, приставляя ко лбу дуло пистолета. Его руки дрожали, и он никак не мог взвести курок. — Я знаю, как это бывает, когда взгляд короля или царя падает на понравившуюся ему женщину.

— Ну да, помечтай. К слову, ей понравилось. Она так страстно стонала, даже проходящий по коридору Юдин услышал. А ты думаешь, кто та дама, о которой он так красочно писал?

— Я сказал, заткнись! — он отвёл пистолет от моего лба и ударил другой рукой наотмашь.

Надо же, а я думал, что не решится. Лорд Рондо, выместив злость, внезапно успокоился. Руки дрожать перестали, а на лице появилась решительность. Ну, и чего ты добился, идиот, провоцируя мужика, который столько времени сдерживался, просто потому, что не мог ничего сказать против? Вспомни Трубецкого. Сколько тот терпел Ваньку Долгорукого, который при нём же его жены домогался, пока не понял, что Иван уже не в фаворе, и за то, что он его слегка покалечит, ему ничего плохого не сделают.

Вот и лорд Рондо понял, что его план наконец-то принёс успех, и успокоился. Пистолет снова поднялся и упёрся мне в лоб, но на этот раз рука, держащая его, не дрожала. Очень сильно захотелось закрыть глаза, но я не доставлю этому англичашке такого удовольствия. Секунды растянулись на века. Палец очень медленно опустился на курок и только начал тянуть его, чтобы взвести… Бам!

Закатив глаза, лорд Рондо упал прямо у моих ног, так и не взведя пистолет до конца. Над ним стояла растрёпанная Филиппа, на её щеке уже наливался цветом огромный синяк. А ещё она держала в руках кочергу.

Я перевёл взгляд с упавшего англичанина на свою принцессу и начал интенсивно дёргаться, чтобы освободиться, чуть не свалившись вместе со стулом. Кочерга выпала из внезапно ослабевших рук, и Филиппа на мгновение побледнела, поднеся руку ко рту, но быстро пришла в себя и бросилась прямиком к лежавшему на полу лорду Рондо. Дрожащими руками она вытащила нож из ножен, прикреплённых к перевязи рядом со шпагой, и подбежала ко мне, тут же принявшись пилить верёвки, стянувшими мои руки. Чтобы ей помочь, я напряг мышцы и максимально развёл руки в стороны, не обращая внимания на то, что жёсткие волокна разрывали кожу на запястьях до крови.

— Они меня тоже связали, прямо как вас, — быстро-быстро говорила Филиппа. Не переставая пилить верёвку. — Но у меня руки тоньше, а верёвка широкая, и плотно связать их не получилось. Когда он подошёл к вам, я сумела вытащить одну руку, потом вторую…

В это время верёвка поддалась и я, напрягая мышцы до предела, разорвал остатки. Кисти сразу же заболели от возвращающегося к ним кровообращения, но думать об этом было пока нельзя. Стряхнув остатки верёвки, я обхватил лицо Филиппы, стараясь не причинить ей боли, и поцеловал, чтобы прервать этот бессвязный поток слов, у пребывающей в полушоковом состоянии девушки.

Но шок или не шок, а сегодня она фактически нас спасла. Филиппа закрыла глаза и тихонько вздохнула мне в губы. Целоваться она не умела, и это почему-то привело меня в восторг, придав недостающих сил.

Отстранив её от себя так, чтобы она находилась за моей спиной, я выхватил пистолет из руки Рондо и не отказал себе в удовольствии пнуть его по голове, потому что лорд в это время начал проявлять признаки жизни. Тратить на него единственную пулю не было никакого желания, тем более что нет гарантии того, что я успею снова зарядить пистолет.

Как в воду глядел. Где-то вдалеке послышался собачий лай, крики и отдалённые звуки выстрелов. В комнате было светло, значит, не так уж много времени прошло, после нападения. Дверь резко распахнулась.

— Долго вы ещё будете возиться? — на пороге стоял английский офицер, кажется, я видел его как-то в сопровождение лорда Рондо. Но разглядывать долго я его не стал, потом разберёмся, а без лишних разговоров нажал на спуск.

Грохот, искры, дым, быстро расползающийся по комнате, и офицер упал на пол без признаков жизни. Наверняка у него есть заряженное оружие, мелькнуло у меня в голове, и я уже метнулся было к телу, но тут в дверном проёме появился второй. Всё-таки реакция у этих парней что надо, — сориентировался он очень быстро.

Я не успел сделать и шагу, а он уже выхватывал свой пистолет, но тут за его спиной послышался страшный рык, и через мгновение англичанин упал под весом прыгнувшего ему на плечи огромного пса, а страшные челюсти сомкнулись у него на шее. Громкий крик забившегося под собакой англичанина на мгновение оглушил. А крики с улицы раздавались уже совсем близко.

— Гром, фу! Оставь! — Петька со рваной раной через всю щеку ввалился в комнату и схватил своего пса за загривок, оттаскивая его от уже даже не шевелящейся жертвы. Выгнав из комнаты Грома, он шагнул ко мне. — Живой! — и как-то совсем по-детски всхлипнув, крепко обнял.

— Ай, у меня рёбра дай Бог не переломаны, — взвыл я, подозревая в тот момент, что Петька захотел исправить ту досадную оплошность, допущенную нападавшими, оставившими меня в живых.

Но этот друг так называемый, только рассмеялся, отпуская меня.

— Михайлов? — тут же спросил я, проложив руку к ноющей груди.

— Жив. Но четверых наглухо, — Петька сразу посерьёзнел. — В седле удержишься?

— Постараюсь. Филиппу к себе в седло возьмёшь, я не смогу, — и я повернулся к принцессе, всё ещё стоявшей за моей спиной, прикусив нижнюю губу и пристально смотревшей на меня. — Что случилось? Вам плохо? — тут же задал я вопрос, подозревая, что пропустил её ранение или ещё чего похуже.

— А это правда, что вы и жена этого господина… — она кивнула на лорда Рондо, а я открыл рот и тут же снова его закрыл.

— Э-э-э, ну-у-у… — и обернулся к Шереметьеву. — Домой, живо.

— Домой так домой, — кивнул Петька, переводя сияющие глаза с меня на Филиппу и обратно, протягивая мне мою дублёнку и шапку. Нападающие сняли с меня верхнюю одежду, перед тем как к стулу привязать.

***

— Андрей Иванович, государь, — дверь была приоткрыта, Митька не хотел, видимо, рисковать и пропустить момент, когда мне станет плохо, чтобы успеть оказать помощь.

Ушаков вошёл в кабинет и тут же сел в своё любимое кресло. Был он мрачнее тучи.

— Что-то уже удалось выяснить? — хмуро спросил я, скрестив руки на груди.

Вместо ответа он бросил на стол увесистую пачку бумаг. Открыв их, я пробежался глазами по первой странице и стиснул зубы. «Кондиции», мать их.

— И кого прочат на моё место? Анну? — я швырнул бумаги на стол.

— Её в первую очередь. Елизавета — отрезанный ломоть. И, государь, предварительно мне удалось узнать, что в Англии действуют две противоборствующие группы, при этом одна выступает за открытые боевые действия, вторая предпочитает действовать по старинке, — и Ушаков кивнул на «Кондиции».

— Да что же я им такого сделал, чтобы на меня так сильно разозлились? — я потёр перевязанные запястья, уже начавшие зудиться.

— Хм, — глубокомысленно произнёс Ушаков. — Одно только выведение из английских банков золота Александра Данилыча, покойного, да с золотом Соловьёвых чего стоит. К тому же те Соловьёвы всей торговлей льна, пенькой, смолой и древесиной были назначены ещё дедом твоим, государь, заведовать. А они почитай весь товар в Англию гнали, да ещё и на дюже выгодных для англичан условиях. Ты ж им воздух перекрыл и в Баку отправил из Архангельска, а тут ещё и бунт мастеровых в Голландии случился. Да потеря части флота под Кронштадтом… Мне дальше перечислять, али на этом остановимся?

— Где Анна? — хмуро спросил я, разглядывая «Кондиции».

— В Петербурге, под домашним арестом, — Ушаков вздохнул. — Её причастность во всём не выявилась. Просто она единственная из Романовых, кто ближе всех к трону остался, остальных за уши притягивать надобно, вот её и пытаются использовать.

— Привези её сюда, я побеседовать с ней хочу. И леди Рондо допроси, Андрей Иванович, она знает даже поболее, чем её муженёк. Он, кстати, живой?

— Живой, что ему сделается, — хмыкнул Ушаков. — Их было двенадцать. Все из охраны посольства. А вот засаду устраивали какие-то наёмники. Их мы пока что ищем, но не беспокойся, государь, найдём. План Рондо сорвался, потому что наёмники в последний момент струхнули малость. Убить императора в его же стране, это нужно недюжую смелость иметь. Видимо, этой смелости им и не хватило. Поэтому вы с её высочеством, хвала Богу, живы, — он замолчал, а через полминуты добавил. — Я в храме был, свечку поставил, когда вы вернулись, а мне подробности сообщили.

Своим внезапным заявлением, сказанным странно дрогнувшим голосом, Ушаков выбил меня из колеи. А он тем временем вздохнул и уже своим обычным чуть издевающимся тоном продолжил.

— Сейчас начнём дознание проводить лорда Рондо, как он до жизни такой докатился. И жену его допросим, и слуг, не сомневайся, государь, Пётр Алексеевич, — он встал и направился к двери, потому что на дворе уже была почти ночь, а ему ещё предстояло столько сделать.

— Кто из наших им помогал? — я повернулся к нему, когда он уже подходил к двери.

— Конюший, что Цезаря сегодня оставил в стойле. Он же и про маршрут, на котором Миних погиб, передал. Слуги многое знают, а мы про это периодически забываем. Но теперь всем нам наука будет. Да, ежели кого с утра не дозовешься, не волнуйся, государь, это мы прямо сейчас каждого проверять начали.

Он ушёл, а я остался стоять, глядя в окно. Ладно, нечего тут делать, надо отдыхать идти.

Уже лёжа в постели, я долго смотрел в потолок, заложив руки за голову. Так они почему-то меньше болели. С англичан мои мысли перекинулись на Филиппу. То, как она себя вела… А ведь мы могли погибнуть. Как же хорошо, что пока не придумали автоматов.

Да какого чёрта! Я вскочил с кровати и подошёл к окну. Думал недолго. Открыв раму, вылез на широкий карниз. Прикрыв окно, очень осторожно пошёл по карнизу, который тянулся вдоль всего здания. Где-то не слишком далеко должно быть окно в её комнату.

***

— Можешь идти, Марго, — Филиппа сидела у туалетного столика и рассматривала синяк. Да, сейчас долго придётся сидеть взаперти, и прогуливаться вечером, когда будет уже темно, пока это отвратительное украшение не сойдёт на нет.

— Вам точно ничего больше не нужно, ваше высочество? — бедная девушка очень переживала, разглядывая синяк на лице Филиппы и слушая, как их с императором Петром едва не убили сегодня. В этой России её бедной госпоже уже досталось больше, чем за все шестнадцать лет её жизни. — Может окно прикрыть?

— Нет, я сама, — Филиппа покачала головой. Она всегда открывала окно перед сном, потому что заметила: после этого лучше спится.

Марго ушла, а Филиппа ещё с минуту посидела у зеркала, затем решительно встала и направилась к окну, чтобы закрыть его и лечь уже спать. Внезапно какая-то тень закрыла весь оконный проём, и она вскрикнула, попятившись спиной к двери. Но через секунду уже стояла, глядя расширившимися глазами, как с подоконника в комнату соскакивает Пётр, в одной шелковой рубашке, штанах и сапогах.

— На улице чертовски холодно, — наконец произнёс он по-русски, глядя на Филиппу. Она молчала, всё ещё стоя посредине комнаты, отчего то нечто кружевное и воздушное, что было на ней надето, стало полупрозрачным. — Прогони меня, пожалуйста. — Она сначала кивнула, а затем покачала головой.

— Зачем? — руки вспотели, и Филиппа украдкой вытерла их о пеньюар.

— Действительно, зачем, — он криво усмехнулся и сделал шаг в её направление. — Ты ведь понимаешь, чем это закончится?

— Понимаю, — она кивнула. — Мама мне всё рассказала ещё в то время, когда я собиралась в Испанию.

— К чёрту Испанию, — по какой-то непонятной причине он разозлился. А потом схватил рубашку за спиной и стащил через голову, бросив на пол. Мог бы и не стараться, его грудь всё равно была вся в бинтах, ничего и не разглядеть толком. Но Филиппа отметила про себя, что тот военный мундир, который был на нём на балу, просто подчёркивал его фигуру, но не приукрашал её. Он подошёл совсем близко и как там в том страшном доме, очень бережно обхватил её лицо. — К чёрту Испанию, — повторил он, подхватывая её на руки, словно она ничего не весила, лишь слегка поморщившись, из-за боли в рёбрах, и повернулся в сторону кровати.

Глава 6

Утро для меня наступило в четыре часа. Я проснулся, почувствовав чей-то напряжённый взгляд и повернув голову, увидел пристально смотрящие на меня темно-карие глаза. Повернувшись набок, я подпёр голову рукой.

— Не так ты представляла себе свой первый раз, — я не спрашивал, а констатировал факт.

— Это было… странно, — наконец Филиппа подобрала подходящее слово. В свете одиноко горящей на столике свечи, которую, похоже, поменяла сама принцесса, когда я уснул, синяка на её лице практически не было видно. Да и голову она поворачивала так, чтобы это украшение не попадало в поле моего зрения.

На сам синяк ей было, ну не наплевать, но где-то очень близко. Как я понял, кто-то очень сильно постарался, чтобы внушить Филиппе мысль о том, что она непривлекательна. И я пока не знал, как можно это исправить, тем более после её «странно». Она долго не решалась, но затем прикоснулась к застарелому шраму на моей руке.

— Откуда он? — я невольно вздрогнул. Тело «вспомнило», как страшные клыки разъярённого зверя сомкнулись на руке, и какая боль пришла после.

— Волк укусил, — довольно равнодушно ответил я, не зная, как описать словами тот страх, то чувство неизбежности и практически неравную борьбу на одной только силе воли и упрямстве.

— Волк? — я внимательно посмотрел в её расширившиеся глаза. Не бойся, это уже прошлое.

— На самом деле, у меня был выбор: горло или что-то другое. Я предпочёл пожертвовать рукой. Это спасло мне жизнь, и… не только мне.

— Это была графиня Миллезимо? — я даже не сразу понял, о ком она говорит. Какая графиня?

— Кто? — и тут до меня дошло. — Откуда ты её знаешь?

— Графиня приезжала в гости к герцогине Орлеанской. Это от неё я узнала, что её муж отправился к османам.

— Вот оно что, — я задумался.

Достаточно хорошо зная Катьку, могу с уверенностью сказать — что она не стала бы при посторонних, а Филиппа для неё посторонняя, чесать языком, выбалтывая такие важные сведения. Значит, надеялась, что мне их передадут, или сама Филиппа, или Лиза. Найдут способ сделать это, не привлекая внимания. Иначе на кой-хрен она вообще в Париж попёрлась? Сомневаюсь, что для того, чтобы Лизку повидать. Не помню, чтобы они подружками когда-то были.

— Да, это была она, — после небольшого молчания ответил я. — Так получилось, что мы остались под вечер одни наедине с матёрым посреди леса, а из оружия у меня с собой только кинжал и был. В этом никто не виноват, я бы сказал, что это была судьба. Я надеюсь, ты не слушала, что она тебе про меня наговорила? Мы не очень хорошо расстались.

— Она сказала, что была твоей невестой, а потом ты расторг помолвку.

— Сложно продолжать изображать из себя жениха, когда узнаешь, что твоя невеста носит чужого ребёнка, — я криво усмехнулся. — Но всё же, нет. Это не я разорвал помолвку, это она сбежала к своему графу, отцу её дитя, я так понимаю. Я же всего лишь её не искал.

— О-о-о, — протянула Филиппа и уронила голову на подушку. Ну такого рода исповедь не повредит, чтобы злые языки не преподнесли однажды неприятных сюрпризов.

— Так не должно было случиться, — откинувшись на спину, я заложил руки за голову.

Запястья почти не болели и не зудились, да и рёбра, сильно перетянутые, не доставляли большего неудобства, по крайней мере, пока я не делал интенсивных движений. А вот когда приходилось их совершать… М-да. Ну, собственно, отсюда и «странно».

Я, тем не менее, сделал всё от меня зависящее, чтобы ей не было больно. Судя по моим ощущениям, Филиппа даже какое-то удовольствие получала, сначала, а потом было «странно». Но хоть не «ужасно» и на том спасибо.

— Тебе пора уходить, — внезапно сказала она. — Скоро уже утро.

— Чёрт, — я снова повернулся на бок и долго смотрел на её личико, находящееся наполовину в тени.

Почему я должен куда-то уходить? Ах да, мы же ещё не женаты. А сегодня мне предстоит разгон в Синоде устраивать, а затем как-то разрешение на свадьбу получить умудриться, потому что мы ещё не достигли церковного венчального возраста. Но терпеть ещё год? Нет уж.

— Я никуда не пойду, — я покачал головой и провёл костяшками пальцев по тонкой скуле. — Пока не смогу убедить тебя, что это бывает не только «странно», но и «хорошо».

Я провёл в спальне Филиппы ещё час, во время которого старательно изучал её тело. Собственную похоть при этом засунув подальше, в конце концов, она уже была ранее удовлетворена. Чтобы прийти в себя мне многого и не нужно: руки есть, тело молодое, воображение богатое, туалет типа сортир с вполне приличным смывом в каждой жилой комнате дворца теперь есть, а то, что он не красный — ну это я как-нибудь стерплю.

В тот момент, когда случилось обещанное мною чудо, Филиппа широко распахнула глаза, впилась ногтями мне в плечи и тихо застонала. Она вообще, несмотря на редкую отзывчивость, наслаждалась молча или с очень тихими вздохами. Это неудивительно, учитывая, что её папаша тот ещё вертеп дома организовал.

Но за одно я могу его поблагодарить, из-за этого вертепа, в который превратил Филипп Орлеанский свою жизнь и королевский двор, для моей принцессы практически не существовало запретных тем: уж насмотрелась она, похоже, мне столько за прошлую жизнь не перепало.

Поцеловав влажную от пота черноволосую макушку, я нехотя поднялся и принялся одеваться, заранее ёжась от осознания, что придётся лезть в окно на мороз. Благо карниз, наверное, специально для любовников делали, чтобы им было удобно из комнаты в комнату перебираться.

— А кто занимается расследованием нашего похищения? — я повернулся и внимательно посмотрел на укутавшуюся в одеяло Филиппу. Она сонно смотрела, как я одеваюсь, морщась, когда нужно было резко поворачиваться.

— Граф Ушаков, а тебя что-то интересует? — я продолжал пристально её изучать. Филиппа села, плотно прижимая к груди одеяло. Понятно, страсть прошла, самое время начать стесняться.

— Я хочу знать, — она заметила мой пристальный изучающий взгляд и слегка покраснела.

Я задумался. Ничего такого, что стоило сохранять втайне, в самом расследовании не было, а посмотреть, как будущая царица будет себя проявлять — почему бы и нет. Ушаков не слишком галантен, в общении с ним Филиппа раскроется, и я точно буду знать, к каким видам деятельности стоит её привлекать, потому как девушка уже сейчас была на редкость деятельна. Сидеть за пяльцами её точно не устроит, ну и дело нужно выбирать по способностям.

— Я так понимаю, в связи с последствиями этого происшествия, ждать тебя в моём кабинете бессмысленно? — я коснулся своей щеки, на которой тоже виднелся синяк, но не такой выраженный, как на её лице.

— Я бы не хотела сейчас выходить, — уклончиво призналась Филиппа. — Но, если это необходимо…

— Нет, — я покачал головой. — Такой уж сильной необходимости в этом нет. Мы с графом придём сегодня вечером в твой будуар, и он нам доложит предварительные данные.

— Я буду ждать, — она кивнула. — И ещё я прошу впредь говорить со мной только по-русски, — она выглядела мило-сосредоточенной. — Как я смогу выучить как следует язык, если ты всё время говоришь со мной по-французски?

— Хорошо, — я поставил колено на край постели и слегка наклонился к ней. — Как скажешь, душа моя. — Сначала я хотел её поцеловать, но затем передумал и выпрямился, убрав ногу с кровати и подходя к окну.

Передёрнувшись от осознания того, какой на улице мороз, я шумно выдохнул и вылез на карниз. Когда я уже крался, тщательно выбирая участок, на который нужно ставить ногу, то услышал, как захлопнулась створа, Филиппа закрыла окно.

Мне даже удалось немного поспать, прежде чем в спальню зашёл Митька и отдёрнул шторы. Вслед за ним проскользнул слуга и подбросил в печь поленья, чтобы добавить жару. Почти всю ночь простоявшая с приоткрытым окном комната слегка выстудилась.

— Ты сегодня решил вспомнить прошлые деньки? — я зевнул и подавил желание потянуться, помня о рёбрах.

— Идёт дознание, и Гаврила сейчас у Ушакова. Твоих личных слуг, государь, Пётр Алексеевич, Андрей Иванович лично проверяет, — спокойно отозвался Митька.

— Давно пора, — я встал и направился в уборную. — Кого-нибудь нашли?

— Пока четверых: ещё один конюший, доезжачий, егерь и ловчий, — Митька поморщился. — Теперь понятно, как они место засады выбрали.

— Не-а, — я вышел из уборной и подошёл к тазу для умывания. Надо Бидлоо заставить бинты снять, чтобы ванну можно было принять. Я раздражённо плеснул на лицо воды. Её поливал мне на руки из кувшина Митька. После чего начал чистить зубы порошком, который слава Богу наши умельцы научились наконец-то делать. — Там до этой развилки не было больше вариантов. Коридор среди сплошных зарослей, зверю некуда было идти, только прямо. Егерь, скорее всего, зверя поднял именно там намеренно. Может, они и не знали, что за злодейство затевается, деньгу сунули и сказали, чтобы сделал то-то и то-то, — я задумался. — Я бы сам там засаду устроил, слишком место удобное.

— Ну, без ведома ловчего они всё равно не могли своевольничать, — Митька протянул полотенце.

— Да, вот ловчий меня шибко интересует. Этот-то, скорее всего, в курсе был, что происходит.

— Андрей Иванович недоволен, говорит, что людей у него слишком мало, чтобы все, что можно, перекрыть. Вот слуг без внимания и оставили.

— Я знаю, Митя, знаю. Но где я ему людей возьму? Сам пускай подбирает. Как там его ученики? — Это был вечный вопрос, который мне задавали абсолютно все мои министры, включая Ушакова и Радищева. Но я не мог им внятно на него ответить. Грамотных, обученных хоть чему-нибудь людей катастрофически не хватало.

— Так они же только к лету выучатся, а следующая партия и вовсе через год. А люди сейчас нужны. У нас и так большинство стран без надсмотра стоит. Вот, вишь, как получилось?

— Митька, ты решил меня с утра извести? Я знаю, что такие вещи с наскока не делаются. Но, я, глянь, даже не баба, чтоб Андрею Ивановичу специалистов нарожать! Пущай растит, мать его за ногу. Радищева пущай привлекает, пока собственные кадры не готовы. Вон как тот дворников развернул, любо дорого. Вот пущай дворников и привлекает. Я всё понимаю, даже то, что Андрею Ивановичу самому приходится дознания вести, но нету у меня людей, нету!

— Полк хотя бы ещё один выдели. Вона, семёновцы без дела по столице шастают. Всё по игорным, да по бабам. Пущай с делом болтаются. Хотя бы с приглядом, ушёл играть или к девке весёлой, будь добр доклад предоставь, что видел, что слышал…

— Врать начнут, — я застегнул последнюю пуговицу свежей рубашки и расправил кружево на манжете. Меня они раздражали, но ещё и их срезать я пока не мог, на меня и так неодобрительно поглядывали, разглядывая мои на редкость простые для этого времени сюртуки.

Я неуверенно посмотрел на Митьку. Такая идея давно сидела у меня в голове, а вот у Ушакова, похоже, ещё дольше, просто сам озвучить её по каким-то причинам не решился. Через Митьку решил действовать.

— Начнут, — кивнул Митька. — Но это пока проверять не будут. Не всех, а так, на кого глаз падёт, и на правёж отправлять на конюшню за враньё. Их же никто не будет заставлять кляузы писать. Просто то, что видел и слышал, а уж думать над этим другие люди будут, поумнее.

— Ладно, уговорил, языкатый. Пиши указ про то семёновцам. Попробуем. Ежели в течение двух месяцев не заработает, то отменим. И ещё добавь пункт про дворников. Пущай про всё подозрительное докладывают… хм. Вот что, Ушакову придётся расстараться и из своих скудных ресурсов выделить одного-двух, которые будут и доклады принимать, и сведенья, кои дворники приносить будут. Радищеву ознакомить с указом своих подчинённых, и ещё, — я задумался, затем решительно добавил. — Дворников всех на грамотность проверить. Ежели кто не обучен, обучить, и впредь, чтобы Радищев не брал неграмотных.

— Так, глядишь, в начальные школы сами скоро бегать будут, а не палками загонять придётся, — усмехнулся Митька. — Ежели никого никуда без знания грамоты брать не будут.

— Ты высказывай при мне таких мыслей, — я его хмуро оборвал на полуслове. — А то ить мне не долго указ подписать. Токмо взвоете вы же поначалу. — Митька поджал губы и быстро набросал себе в ежедневник, тем самым карандашом грифельным, что и как нужно оформить. — У меня до Синода что-нибудь запланировано?

— Эйлер на полдень, после собрания кабинета министров, которые начнут через час подъезжать, — сверившись со своими записями, уведомил меня Митька. Вот чёрт, я совсем про него забыл. Ну ничего, Эйлер — это нестрашно, учитывая, что мне предстоит впереди.

Я осмотрелся в зеркало. Из-за моей довольно смуглой кожи, вечно загорелой, синяк на щеке смотрелся довольно блекло. Не впечатлял. При некотором освещении его вообще видно не было. А что если…

— Тащи сюда белила, румяна, сурьму, чем там ещё дамы красоту наводят, — от внезапности приказа бедный Митька сел, не глядя, на стул.

— Зачем они тебе нужны, государь? — тихо спросил он.

— Рассказом Александра Ивановича о том, что по мне целый франкский герцог вздыхает, впечатлился! — рявкнул я. — Неси, что велено, потом увидишь зачем. У нас, слава Богу, не демократия, чтобы царёвы приказы оспаривать.

Когда требуемое появилось, я сел перед зеркалом и принялся делать синяк более видимым. Навыков у меня особых не было, но вроде что-то получилось. Теперь вся щека была красно-фиолетовая с желтоватыми островками, словно Рондо мне не пощёчину отвесил, а как минимум табуреткой приложил. Это принцессе вредно, чтобы её с такими украшениями видели, а мне сойдёт. Пускай все видят, как государь страдает и всё равно силы в себе находит делами заниматься. Может, совесть у кого проснётся?

Совесть проснулась только у Черкасского, который предложил мне показаться Бидлоо, а потом продолжить. По казнокрадству в Адмиралтействе мне, кстати, пока не отчитались, готовили доклад, а вот переписчики меня «обрадовали», потому что общая убыль населения составила почти пятнадцать процентов. Это мужского населения, потому что женщин никто никогда не считал.

— Сколько сбежало? — я потёр переносицу и снова устремил взгляд на Черкасского.

— Да почти полмиллиона душ. А ежели с жёнами и девками считать, то почитай полтора мильона получается, — сверившись с бумагами в папке, переставшей быть прерогативой Ушакова, ответил Черкасский.

— Куда бегут?

— В основном в Сибирь и на Дон, — отчитывался Черкасский в полнейшей тишине.

— Понятно, — я снова потёр переносицу. — Вот что, мне нужен человек, способный вникнуть в то, что потребно крестьянству и мастеровым людям, и доложит мне всё в полном объёме и я такого человека знаю, видел составленные им бумаги. Павел Иванович, — Ягужинский вздрогнул, потому что я очень редко обращался к нему.

Он пока занимался тем, что пытался привести вместе с Радищевым в порядок судебную систему в Российской империи, хотя бы к одному знаменателю, потому что, сунувшись в это дело, я с больной головой неделю ходил, пока мы не поговорили с обер-прокурором на повышенных тонах, и он не получил от меня это задание.

— Да, государь, Пётр Алексеевич, — Ягужинский говорил таким тоном, словно я только что предложил ему на луну слетать, посмотреть, как там дела.

— Не напрягайся так, Павел Иванович, я всего лишь у тебя человека попросить хочу, Анисима Александровича Маслова. Задание я сам ему дам, не переживай.

— Конечно, государь, — ответил Ягужинский, а я кивнул Митьке и тот сделал пометку в своём ежедневнике.

— Так, отлично. А теперь я хочу начать решать проблемы с налогами. Во-первых, меня не устраивают все эти мелкие подати, в которых я запутался почти сразу. Налоги должны быть понятными. Это должна быть одна фиксированная сумма, а не двадцать восемь, в которых непонятно с чего он вообще платится. Суммы должны быть разными, отдельно проработать налоговую систему для торгового люда, отдельно для промышленников. Теперь, что касается крестьян. Подушная подать по ревизским сказкам, это хорошо, просто замечательно, он вот кто-нибудь задавал себе вопрос, а откуда у крестьян деньги? Во всяком случае лишние деньги, с которых крестьянин должен платить налог? Может быть, поэтому полтора миллиона человек сорвались с насиженных мест и в тайгу подались? Нет? Такой простой ответ никого не устраивает?

— И что ты предлагаешь, государь? — осторожно спросил Черкасский, который, как тот флюгер был настроен на моё настроение. Он, наверное, чувствовал, куда ветер дует больше всех остальных, наверное, поэтому был богатейшим человеком в Российской империи.

— Я предлагаю взять эти деньги не с крестьян, у которых их нет, а у тех, у кого они есть, — жёстко ответил я. — У помещиков. Да-да, и у вас в том числе. Я только и слышу вокруг себя: у того-то столько-то душ, а у этого — столько-то. За удовольствие нужно платить, мои хорошие. Ничего-ничего, меньше в карты и кости спустите, и лишнее колье кому-нибудь не прикупите. Поэтому раз вас всех это не в последнюю очередь касается, то на всех и налагаю ответственность за составление мне в течение полугода новый налоговый приказ, который будет все эти нюансы учитывать. Вот сколько у тебя в крепости душ, Алексей Михайлович? — Черкасский зашуршал бумагами, как будто он не знал, сколько у него крестьян. — Да не ищи, знаю, что пара тысяч точно наберётся, ежели не больше. И это только мужиков. Вот и считай, по семьдесят четыре копейки за мужика — как за движимое имущество и по тридцать копеек за каждую душу женского пола — как за предмет роскоши. А кто будет спорить, что женщины — это наша роскошь?

— Да почему я за них платить должен? — пробурчал Черкасский.

— Я тебе больше скажу: не только платить, но ещё и обеспечивать всем необходимым, потому что только вольный человек способен выбирать, в чём ему ходить, чем землицу засеивать и самому урожай сожрать или продать, чтобы деньги на налоги появились. А с крепостного что возьмёшь? Кроме верёвки, которой он последние портки подпоясывает, и на которой от безнадёги ещё и повеситься может. Благо с мылами у нас нет проблем, Елизаветинские мыловарни по губерниям пошли плодиться. И не смотри так на меня, давно уже пора было понять, что я читаю очень внимательно все доклады, что вы мне на стол кладёте.

— Но… государь, могут начаться волнения, — решил ответить за всех Ягужинский.

— Подавим, — я пожал плечами. — Войскам какая разница чьё волнение подавлять, крестьянское али помещичье? А на освободившиеся земли поставлю того, кто волноваться за налоги не будет и будет их платить как должное. А ещё, заметьте, я никого от налога на землю не освобожу. Имеешь землицы много, будь добр, заплати налог. — Я смотрел на них, наклонив голову, видя, как вертятся шестерёнки в их башках, считая приблизительные расходы. — Да и государству выгода немалая, не надо в липовые ревизские сказки верить, потому что каждый принесёт верную перепись, с именами и днями рождения, чтобы не дай Боже, лишнюю копейку не заплатить, как это сейчас происходит, — я швырнул точно такую же толстенную папку, что лежала перед Черкасским, на стол. — Есть, правда, один выход из положения: стать немного скромнее в своих желаниях, получить отсрочку по налогам и сборам, честно служа своему государству, что вы также учтёте в новом законе. Да, раскрепощение. Да-да, вольная хлебопашцу и привет, землю в аренду и получать плату за неё деньгами, али зерном, да хоть навозом, коли приспичит кому. Как это англичане делают. Я их не люблю, но кое-что у них перенять можно. И тогда налоги вольный крестьянин будет уже обязан платить сам. Лично за себя и свою семью. Не по сказкам, а по факту. У помещиков же останется лишь налог на имение. Как вам такой расклад?

— Ну, — опять промолвил Черкасский, — это надо со всех сторон обдумать.

— Думайте. А Анисим Александрович пока в народе поработает, — я обвёл всех пристальным взглядом, отчего каждый по-новому взглянул на мой синяк. — У вас есть полгода для разработки вменяемой системы налогообложения, или я её составлю сам. И не забудьте передать особо возмущающимся, что большинство солдат из крестьян вышло. А также подумать, на чьей стороне в этом споре о налогах будет большинство черни, если дело до бунта дойдёт? Среди них-то всё больше грамотных, спасибо нашим попам. А газета Юдинская гораздо дешевле стоит, чем налог, её каждый купить может и прочитать, из-за чего это баре взбунтовались. — Я вновь обвёл их взглядом и тихо проговорил. — Свободны. Завтра, как обычно, жду всех здесь.

Министры быстро собрались и покинули мой кабинет, о чём-то негромко переговариваясь.

— С огнём играешь, государь, Пётр Алексеевич, — Митька поднялся и принялся убирать с переговорного стола, недавно здесь установленного, чернильницы, которые выставлялись перед каждым местом, чтобы министры могли поручение записать, дабы в спешке не забыть чего, перья и чистые пергаменты.

— Да знаешь, после вчерашнего уже всё равно, — я вздохнул. — Если захотят приговорить, то приговорят, и никто не поможет. А так хоть за дело верное, а не за то, что англичанам пеньку не продаю. Мы, кстати, теряем на этом деле много, но тут уже дело принципа. Ежели Георг хочет войны, он её получит.

— Эдак, если закон по налогам примут с такими поправками, как ты говорил, крестьян всех вскорости освободят, откуда рекрутов брать будешь? — Митька сел рядом со мной. Зато не я их освобожу, Митенька. Я вообще против раскрепощения, так сказать, я, наоборот, ещё больше закрепощаю, вон мужиков — движимой собственностью обозвал.

— Да это не проблема. У налоговиков, а такое Министерство придётся создавать при Казначействе, как ни крути, будем переписи брать ежегодно. Парней двадцать коим исполнилось, только не первых сыновей, каждая семья будет вынуждена отдать. Это если кто из них добровольно не придёт. Солдатам же озвучили, что их ждёт после примерной службы, многие прониклись. А второму сыну всё равно мало что светит, — я провёл рукой по волосам. — Губернии обяжем, и губернаторы за набор будут башкой отвечать.

— Полдень. Эйлера примешь? — Митька встал и направился к двери.

— Да куда же я денусь, зови, — я махнул рукой. Перекусить бы успеть перед заседанием Синода.

Разговор с Эйлером получился коротким и эмоциональным.

— Что за газ ты, государь, имел в виду, когда заявлял, что мои шары не полетят по воле пилота? — заявил он мне с порога. Вот Петька, трепло. Язык-то быстро укорочу, собака страшная.

— Да откуда я знаю? — я развёл руками, притворяясь валенком. — Какой-нибудь, который легче, чем дым. Я как-то у химиков видел, вроде бы вот он дымок от горелки, а потом раз, реакция пошла, и струйка другого цвета совсем вверх полетела, выше, чем от горения. Значит, легче он, и значит, им можно управлять, более податливым такой газ станет, ежели им шар наполнить.

Он почти минуту сверлил меня сосредоточенным взглядом, затем прищурился и кивнул.

— Спасибо, государь, Пётр Алексеевич, — отвесив поклон, он поспешил к двери. Не понял, это что всё?

— И на этом всё? — спросил я человека, который ради этих десяти секунд почти неделю за Митькой ходил.

— Да-да, это всё, — и он вышел, оставив меня сидеть с приоткрытым ртом. Это что, мать вашу, сейчас было? Только не говорите мне, что этот ненормальный пошёл водород синтезировать, у которого ещё даже названия нет. Вот это помешался человек, этак он действительно какой-нибудь аналог дирижабля мне лет через несколько выкатит, особенно когда каучук мне добудут и привезут.

Так, не расслабляться, наскоро перекусить и идти с Синодом портить отношения. Да, прибавлю я сегодня работы Ушакову. Он, бедный, и так скоро разорвётся. Но ничего, как-нибудь прорвёмся, а там глядишь, его орлята подрастут, всё поспокойнее будет.

Глава 7

Андрей Иванович Ушаков протёр усталые глаза, — шутка ли, почитай двадцать часов уже на ногах. Помотав головой, стараясь прогнать сонную одурь, разложил три признания рядком, перечитал и покачал головой.

— Не сходится что-то. То ли стар я стал и что-то упускаю, хватку теряю, то ли тут что-то другое, — пробормотал он, снова читая первое признание от лорда Рондо. — Нет, не сходится. Мишка! — в комнату заглянул высокий гвардеец из выделенного государем полка. Этого гвардейца Ушаков сразу заприметил и забрал к себе в денщики. — Леди Рондо ко мне доставь, я сам хочу дознание провести. — Денщик, выполняющий также роль адъютанта и даже иной раз секретаря, кивнул и скрылся за дверью.

Ушаков протёр лицо. Поспать бы, только вот некогда, дел невпроворот, а людей не хватает. Катастрофически не хватает, хоть плачь. До того дошло, что они с Радищевым друг у друга начали людишек сманивать. Стыдобище какое.

Но государь прав, неоткуда их достать. Самим нужно воспитывать, а как воспитывать, ежели присесть иной раз некогда. Приглашать иноземцев? В его, Ушакова, вотчину, которую он с нуля поднимает?

Только подумав о такой перспективе, Андрей Иванович едва за сердце не схватился, так оно кольнуло нехорошо. Ну уж нет, только через его труп, какой-нибудь иноземец зайдёт в святая святых Тайной канцелярии. Слава Богу дороги начали строить на совесть, можно пока туда-сюда людей перебрасывать и довольно быстро. Это, ежели Сибири не касаться. Но в неё родимую тоже надо как-то попадать, иначе развалится Империя, которую и так как коршуны пытаются со всех сторон по кускам растащить.

А государь, хоть и клыки отрастил, да кровь начала Романовская играть, молод ещё, шибко молод, а опереться только вот на таких старых пердунов, как он, Ушаков, может. И их задача — во что бы то ни стало дожить до того момента, когда Пётр крепко на ноги встанет, когда его собственная свора таких же волчат подрастёт, как вон Петька Шереметьев. Вроде бы бабник и балагур, а как глянет иной раз, так мурашки сразу по спине пробегают. Сразу становится понятно, с кем он с самого детства игрался да нахватался привычек странных.

Один Пётр из Романовых остался, кто фамилию свою правильно по батюшке передать сможет наследникам. Ежели с ним что случится, что тогда? Какой-нибудь Петер-Ульбрихт трон займёт и будет свои иноземные порядки пытаться навязывать? Так что надо терпеть. Терпеть и работать в поте лица. Ничё, в гробу потом отоспятся.

Перо выпало из пальцев, и Ушаков встрепенулся. Надо же, задремал всё-таки. Нужно поспать, никому лучше не станет, если удар от усталости получит. Сам же только что думал, старый дурень, что нельзя пока помирать, не на кого службу оставить.

В дверь постучали. Ушаков крикнул, чтобы входили, и увидел Дмитрия Кузина. Мальчик ему нравился. Из народа, но он обладал цепким умом, абсолютной преданностью Петру и полным отсутствием совести. И Андрей Иванович ценил его за все эти качества. Более того, он именно Митьку видел в перспективе на своём месте, вот только обучить его нужно всему успеть.

Митька молча подошёл к столу и протянул Ушаков бумаги, которые тот, развернув, начал читать. Прочитав, поднял взгляд на своего ученика и усмехнулся.

— Долго уговаривать пришлось? — Митька пожал плечами.

— Не очень. Думаю, что, ежели бы с государем принцессы не было, то дольше бы ломался. А так даже сам последние пункты предложил внести.

— А ты почему не с ним? — Ушаков слегка нахмурился.

— В Синоде государь, — Митька вздохнул. — Без меня пошёл, сказал, что его-то там с трудом терпят, а вопросы нужно важные решить как можно скорее.

— Не люблю долгополых, — поморщился Ушаков. — Все норовят своей блудливой моралью уши загадить, а сами потом в Пост Великий гуся в карася крещут и жрут в три горла. Мало воистину святых людей среди попов, ой как мало. Как думаешь, справится?

— Должен, — Митька осторожно примостился на стуле. — У него разговор-то с попами один — не хочешь слушать, вникать в то, что говорю, вон там стоит корабль, собирайся, поедешь в Америки туземцев в православие крестить. Вот только разрешение бы сначала на свадьбу получил, а там пущай, как хочет, так с попами и разбирается.

— Так правда, что сегодня ночью в окошко к невесте лазил? — Ушаков лукаво усмехнулся.

— Правда, чуть комнату не выстудил. Пришлось несколько раз заходить, пока не вернулся, окошко прикрывать.

— Ну, это хорошо, дело молодое. Авось, Бог даст, наследника скоро дождёмся, — они переглянулись и синхронно перекрестились.

В дверь снова стукнули, и заглянул Мишка.

— Леди Рондо здесь, сейчас на дознание, али пущай ждёт?

— Давай сюда, — Ушаков махнул рукой и повернулся к Митьке с задумчивым видом. — Вот что, Дима, посиди-ка ты со мной, послушай, может, я пропущу что-нибудь, всё-таки возраст, да и не спал долго, — Митька в который раз кивнул, и отодвинулся в тень вместе со стулом, а Ушаков в этот момент поднялся и, широко улыбаясь, распахнул объятья, словно хотел обнять вошедшую, нервно оглядывающуюся по сторонам, женщину. — Леди Джейн, ну что ж ты, голубушка, проходи, присаживайся. Тебе удобно? — она скованно кивнула, садясь на жёсткий стул, а в этом кабинете, уже обросшем такими легендами, что заходить сюда было страшно, других не было. — Точно удобно? Ты говори, не стесняйся, голубушка, а то разговор нам долгий предстоит, нам же важно, чтобы ты не устала, так ведь?

***

Весь день Филиппа провела, как на иголках. Ей до сих пор не верилось, что она решилась провести ночь с мужчиной, даже если этот мужчина скоро станет её мужем. О том, что было ночью, она старалась не думать, чтобы каждый раз не краснеть, когда её взгляд падал на широкую кровать. Хватит и того, что Марго знает.

Утром, когда Филиппа нежилась в ванной, вот этот обычай, возведённый в приказ, ей очень нравился, недаром Пётр назвал её когда-то русалкой, — Марго зашла, как обычно, в комнату и подошла к кровати, чтобы поправить её. Девушка долго смотрела на сбитые простыни, и на другие следы того, что её госпожа провела эту ночь не одна.

— Думаю, что лучше сменить простыни, — пробормотала она.

— Что? Что ты там бормочешь? — Филиппа вышла из ванной, завернувшись в пеньюар, а с её длинных распущенных волос на ковёр капала вода.

— Я говорю, что нет ничего лучше свежего постельного белья, вам так не кажется, ваше высочество? — и она ловко содрала злополучную простыню, смяв её при этом в комок. Филиппа вспыхнула и отвела взгляд, мучительно соображая про себя, что же будет делать, если новость о её падении вырвется за пределы этой комнаты. — Его императорское величество очень красивый, правда? — паршивка лукаво улыбнулась. — Такой сильный, наверняка очень выносливый.

— Марго, прекрати, — Филиппа поднесла ладони к щекам, которые горели так, что даже синяк стал не слишком виден.

— О, ваше высочество, я не думала, что слушать о достоинствах вашего жениха вам так быстро наскучит. Но, он действительно очень красив. Наверняка вокруг вьётся много дам, желающих скрасить его одиночество. А оно, если честно, на мой взгляд, слишком сильно затянулось.

— Откуда ты… — Филиппа села за туалетный столик. — Брось это бельё, позже унесёшь и постираешь. А сейчас расчеши мне волосы.

Марго посмотрела не неё с удивлением, обычно после купания Филиппа сама высушивала и расчёсывала волосы, струящиеся по спине до самой талии. Но приказ есть приказ, и она взяла чистую тряпицу и принялась осторожно промокать длинные чёрные пряди, чтобы избавить их от остатков воды. И лишь затем взяла в руки щётку.

— Вы хотите, чтобы я вас просто расчесала, ваше высочество, или сделать причёску? Заплести косу? — Филиппа посмотрела на неё в зеркале. По плечам побежали мурашки, то ли холодные капли воды с волос попали на кожу, то ли это оттого произошло, что она вспомнила, как совсем недавно другие руки, очень мужские, крепкие, расплетали её косу.

— Знаешь, в древности был обычай: с распущенными или как-то уложенными волосами могли ходить только замужняя женщина. Девушкам было положено носить косы, и в первую брачную ночь жених их расплетал, — прошептал ей тогда Пётр.

— Я знаю, — просто ответила она тогда, закрывая глаза, наслаждаясь этой странной лаской. Но сейчас Марго ждала ответа, и Филиппа, покачав головой, приказала. — Уложи в пучок, косу не надо, больше не надо. Так откуда ты узнала, что его величество долгое время был один, и никто не скрашивал его одиночества?

— Всё оттуда же, где бельё стирают. Я же вместе с вами русский язык изучаю, — Марго провела щёткой по волосам своей госпожи и принялась делить их на пряди, продолжая болтать. — Прачки всё время говорят, что постель его величества чистая, то есть, к себе он никого не приводит, и вся остальная одежда только после ассамблей, ну, балов, пахнет женскими духами, а во всё остальное время — ни-ни. И я подумала, не голым же его величество приходит к своей даме, значит, у него никого нет. Ходили какие-то слухи, которые в газете потом опровергали, что кто-то был. Но это было давно, и вроде бы неточно.

— О Господи, — прошептала Филиппа по-русски. — Что ещё говорят про его величество низшие слуги?

— Что он изменился. Очень. Раньше, когда с Иваном Долгоруким путался, никто не верил, что толк из государя выйдет, но после того как сестра его умерла, словно подменили его величество. Долго он траур носил, всё сестрицу свою оплакивал, а потом сам едва-едва не умер, по краю, говорят, ходил. И после вообще другим человеком стал. Долгорукого от себя отстранил окончательно, Верховный Тайный совет разогнал. Да и вообще… — Марго задумалась. — Не любит его величество излишеств, а вот картофель действительно очень любит и часто его заказывает поварам, — и Марго тихонько засмеялась.

— Всё, хватит, дальше я сама, — Филиппа протянула руку, в которую Марго тут же вложила щётку, и, подхватив простынь, выбежала из спальни. — Господи, если даже прачки знают, кто с кем спит, то что вообще слугам о господах не известно? — кое-как расчесав свою гриву, она уложила волосы в пучок.

Вернувшаяся из прачечной раскрасневшаяся Марго помогла ей одеться. После чего Филиппа отпустила служанку, взяв первую попавшуюся книгу, попробовала читать, но практически не понимала написанного. Её мысли всё время возвращались к слугам.

Поняв, что ничего прочитать не сможет, она отложила книгу и подошла к окну, за которым в это время резвилась вьюга. Она слышала о том, что герцогиня Ангулемская любит общественные бани и всегда ходит туда в сопровождении. И что она его даже за мужчину не считает, щеголяя перед ним полностью обнажённой. А сколько ещё таких примеров, когда господа знали только личных слуг, а вот кто им готовил пищу, прибирал в комнатах, стирал бельё, они даже не представляли. Филиппа могла бы поклясться: половина из её знакомых вообще думает, что их платья приводятся в порядок сами собой, или маленькими проказливыми духами, которых кельты называют фейри.

Так и прошёл её день в смятении, а от мыслей к концу дня начала болеть голова. Марго постоянно заглядывала в маленькую гостиную, спрашивая, не нужно ли ей чего, но неизменно получала отрицательный ответ. Даже во время обеда она практически ничего не ела, просто кусок в горло не лез. И когда дверь открылась, а гвардеец, охраняющий её снаружи, вытянулся во фрунт, Филиппа уже довела себя до белого каления.

В её маленькую гостиную стремительно вошёл Пётр. За ним бежал этот его рыжий секретарь, принёсший ей платье с диадемой, а уже последним вошёл господин в годах. Последний вошедший всё ещё сохранял прямую осанку и ясный, немного пугающий взгляд.

Филиппа сделала книксен, приветствуя всех скопом, а мужчины в ответ поклонились. Моргнув, она села на маленький диванчик, а Ушаков и рыжий сели в кресла. Пётр же подошёл к тёмному окну и там остановился, стоя к ним боком, глядя в чёрную гладь, сцепив руки за спиной. Интересно, что он там видит?

— Ваше высочество, хоть мы и пришли к вам, но боюсь разочаровать и вас, и государя, Петра Алексеевича, потому что не могу ответить на вопросы, касаемые этого жуткого происшествия. Но всё же я пришёл сюда с надеждой, что именно вы сможете мне помочь разобраться. Я могу задать вам один вопрос? — Ушаков решил, что лучше говорить на языке принцессы, чем тратить время, дожидаясь, когда она переведёт всё, что было сказано.

— Задавайте, граф, — Филиппа сложила руки на коленях. Она была готова к любому вопросу, даже к тому, что её в чём-нибудь обвинит этот совсем не страшный на первый взгляд господин.

— Ваше высочество, может быть, вы слышали что-нибудь о Джоне Картерете?

— Что? — она моргнула, потому что явно не ожидала ничего подобного, но быстро взяла себя в руки и уточнила. — Вы имеете в виду графа Гренвелла?

***

Заседание Синода прошло с переменным успехом. При этом разрешение на брак было мною получено моментально, я даже рта не успел открыть. Они сами настаивали, исподтишка разглядывая мой синяк.

Про покушение уже знали многие, и представители Синода в том числе. И им нужен был наследник престола. Поэтому, как только я вошёл в зал собрания, на меня тут же насели уважаемые архиепископы с просьбой сообщить, когда готовиться к торжеству, и кто будет венчать молодых?

В ответ я развёл руками и сказал, что пока не знаю, а дату позволю выбрать невесте и её придворным дамам, приказ о назначении которых я как раз подписал, пока быстро ел наспех сделанный бутерброд перед этим заседанием.

Как и все приготовления к свадьбе, дата будет отдана на откуп дамам, я лишь сообщу, в каком соборе состоится венчание, и кто будет тот счастливчик, сотворивший над нами таинство брака.

В общем-то, я выбрал, по собственному мнению, лучшую тактику: выделить деньги и тихонько отползти в сторону, чтобы не дай Бог не помешать женщинам планировать и готовить саму свадьбу. Об этом мне ещё предстояло сообщить Филиппе, только уже не сегодня. Думаю, что завтра, когда собственно, и представлю ей её фрейлин.

Так что вопрос о разрешении на свадьбу отпал сам собой, а вот дальше начались трудности.

Первый вопрос был посвящён выведению с территории Кремля всех монастырей. И не просто их выведение, а соединение с уже существующими. Естественно, под выделение большей площади на размещение построек. Пусть даже монастыри будут разные и игумены у них будут у каждого свой, мне было без разницы. Хоть стену пускай строят между наделами, лишь бы два монастыря находились на единой огороженной территории.

А вот зачем мне это понадобилось, то уже второй и третий вопросы, как бы и не последующие.

Всего на территории Кремля располагались следующие монастыри: Чудов Михаило-Архангельский монастырь, его я планировал перебросить к Новоспасскому; Вознесенский здесь сам Господь велел с Новодевичьим объединить; Троице-Богоявленский монастырь, тут тоже без вариантов — к Троицо-Сергеевой лавре; и Афанасьевский монастырь в Кирилло-Белозерский. Тем более что последние два являлись подворьями тех монастырей, куда я хотел их возвернуть.

Вот здесь Синод немного попыхтел, но я молча указал на свой синяк и категорично заявил, что территория Кремля будет перестроена и закрыта наглухо, снова став резиденцией императоров. Это будет максимально защищённая территория, потому что я ещё раз не хочу ни сам подвергаться опасности, ни подвергать ей свою будущую жену и детей. Ну а те, кто не согласен… Все согласились, что да, это логичный выход из положения, тем более что соборы я убирать не собирался.

Вот только их все проверят, и если среди них найдутся ветхие, в которых будет находиться небезопасно, то я их демонтирую, потому что мне людская жизнь, как ни крути, дороже.

А вот патриарший дворец, увы, пойдёт под мои личные нужды. И да, именно в одном из соборов Кремля, скорее всего, состоится бракосочетание, если, конечно, не в соборе Пресвятой Богородицы. Хотя последнее вряд ли, потому что я думаю полностью его реконструировать в камне, чтобы не сгорел ненароком.

Пока Синод завис, снова предавшись мечтам о свадьбе, я перешёл к вопросу о том, за коим чёртом мне понадобилось укрупнять монастыри. А в тех, что в список не попали, необходимо просто делать специальные пристройки, которые будут отгорожены как от самого монастыря, так и от внешних контактов.

А нужно всё это было для создания полноценных фильтров для паломников, чтобы предотвратить трагедию Новодевичьего. Когда кто-то начал открывать пасть по поводу, что это не дело, я жёстко напомнил, кого в монастыре потерял и едва не потерял.

А с паломниками ничего не случится, поживут отдельно: церквушку им туда, мощи поцеловать в дверях на выходе, когда положенный карантином срок отсидят, заодно все грехи замолят, и до свидания. Неча бродить где попало и заразу разносить, и вообще, а многоуважаемые члены Синода уверены, что этот не происки Дьявола были, не только святых сестёр погубить, но и невесты меня лишить, без которой мне свет не мил… Последнее, конечно, для пущего эффекта было сказано, а если по факту, то без неё мне наследника никак не родить, вот потому что.

Поорали мы друг на друга знатно, но, вроде бы пришли к консенсусу, который опять едва не нарушился, когда я велел указом своим обязать все монастыри без исключения принять на работу как минимум трёх медикусов.

На вопрос, где их взять, я ответил, как любое начальство всех времён и народов — где хотите, но они должны быть наняты! Кому как не монахиням и монахам обучаться быть сёстрами и братьями милосердия, дабы помогать медикусам в уходе за больными, но только теми, что не заразные? Потому что я планировал при каждом монастыре организовать больницы.

Мы это с Бидлоо и Лерхе проговорили, и они согласились помочь. Ну как помочь: Бидлоо составлял список необходимого, а Лерхе сел за стол, придвинул к себе стопку бумаги и начал писать письма своим друзьям, знакомым и тем, о ком только слышал, приглашая от моего имени на работу.

Работа их будет заключаться не только в пользовании больных, но и в обучение тех молодых людей, кои изъявят желание посвятить себя медицине. В условия обучения входило: грамотность и год грязной работы в качестве брата милосердия.

Само обучение, кормёжка и проживание за счёт государства, но за это юный лекарь обязан был отпахать на государство не менее семи лет, прежде чем о частной практике думать. Оплата опытных лекарей — только за государственный счёт. Принимать всех, дабы молодые дарования учились непосредственно у постели больного. Плюс частый обмен опытом, путём обмена одних юннатов на других из соседних больниц. Во сколько мне это обойдётся, я думать пока не хотел, но что поделать, не хочешь эпидемий и боишься микробов, и не так раскорячишься.

Ну это полбеды. С тем, что подобное в принципе является их обязанностью, члены Синода кое-как согласились. Как согласились и с тем, что имеют возможность, если не открыть школы на территории монастырей, то вот предоставлять учителей из числа монахов вполне себе могут.

Далее шёл спор насчёт грамотности самого духовенства. Мне до сих пор интересно, как именно четверо уже не молодых архиереев могут так орать? Вот тут я почти полностью проиграл. Выторговать удалось лишь проведение проверки каждого священнослужителя, с целью определить масштаб бедствия, ну или ткнуть мне в рожу результат, что все попы — просто кладезь познания, а я Фома неверующий. Ну, и ладно, я и не надеялся, что мне всё пропихнуть удастся.

Из последнего спора я вышел как с поля боя. Желание было одно — глотнуть чего-нибудь покрепче. Сдержался, кое-как сдержался, тем более что здесь я стоял насмерть.

А виной тому были простые правила, составленные Лерхе со товарищи. Они достаточно наблюдали за одной из самых опасных болезней, чтобы прийти к определённым выводам. Правила были элементарные, но сегодняшняя битва была отнюдь не последней, это было только начало, и мне было важно заставить именно попов начать выполнять эти правила. Тогда с простым людом будет гораздо проще.

Во-первых, каждый монастырь, каждая обитель должны быть оснащены канализацией и водопроводом. Прокурорские от Синода проследят, чтобы это распоряжение было выполнено, потому что на него опять-таки выделялись средства.

Во-вторых, приказ о ежедневных омовениях… Вот что мне не нравится в Синоде — это этакий признак демократии, чтоб их. Я голос сорвал, приводя в пример христиан древности, которые эти правила соблюдали и ничего, вполне себе святые по всем правилам канонизированные. А игумены пускай водопроводы хоть Иорданью обзовут и ежедневно освещают, мне без разницы, потому что я буду проверять. Лично. Не предупреждая. Просто заваливаться в любой монастырь, заходить в общую молельню и нюхать. Что будет потом, оставил каждого додумывать самостоятельно.

На фоне омовений и мытья рук три раза в день с мылом, смена воды в купели со святой водой и ежедневные проветривания келий — просто проигнорировалась, как несущественные.

И вот настала очередь последнего на сегодня, из-за чего меня вполне могут прямо сейчас на костёр потащить — прививка. Когда я закончил говорить хриплым голосом, напоследок сказав, что проводиться процедура будет только в присутствии медикуса, наступила тишина. И в этой тишине прозвучал одинокий голос.

— В этом есть истина, братья, — встал со своего места Епифаний — митрополит Коломинский, заменивший Смолу, отправленного мною в Южную Америку. — Я сам видел, как чёрная смерть выкосила всю деревню, и только одна семья выжила и даже почти не болела. И они в голос утверждали, что знали о том, что придёт зараза, потому как коровка на вымени её следы однажды принесла. Пока лечили кормилицу, эта зараза каждому домочадцу от мала до велика на руки запрыгнула и вскорости исчезла, но, когда пришла оспа, чаша сия минула сей дом. Что это, как ни милость Божья во избавление от страшной кары, посланной на нас за грехи наши? И государь, Пётр Алексеевич, сам тому пример привёл, что случайно с телка махонького на руку ему зараза прыгнула, но выжил в итоге государь, несмотря на то, что враги хотели извести его, прислав в дом этого Иуду Серёжку Долгорукого со следами чёрной смерти на ручищах?

— Складно говоришь, Епифаний, — с места поднялся приехавший недавно с Галиции Фиофилакт Лопатинский. — Складно и есть в твоих словах истина, что Господь наслал на нас чёрную смерть и он же послал избавление, нужно было только увидеть его и взять, а что это, коли не испытание верой? Я за то, чтобы попробовать.

Я устало вытер пот со лба. Ну слава Богу, хоть не обо всём, но договорились. А вот теперь ваша очередь донести всё сказанное до своих подчинённых, с которыми у вас подобие демократии процветает. Ох и ор на всю Империю подымется, мама не горюй, но это уже проблемы архиереев, а не мои.

В комнаты Филиппы я шёл и чувствовал, что волнуюсь. Но как оказалось, волновался не только я. Она была немного бледнее обычного и стояла прямо напротив дверей, словно весь день вот так прождала, когда мы придём.

По дороге Ушаков вкратце поведал мне, что выяснить удалось мало чего и утром будет сведений побольше, вот тогда и поговорим более конкретно.

Андрей Иванович сел прямо и уже не сводил взгляда с моей принцессы, когда она упомянула, что, возможно, знает какого-то там английского графа, который так заинтересовал его.

— Ваше высочество, что вы можете сказать про этого графа Гренвелла? — она задумалась на мгновение, а затем ответила.

— Я никогда не была с ним знакома лично, только слышала, как о нём говорил в своё время отец, — она поморщилась, словно ей лимон подсунули, когда разговор зашёл о её отце. — Знаю только, что он категорически настроен против Уолпола, и абсолютно предан Ганноверам.

— Соперник Уолпола, значит, — проговорил Ушаков и глубоко задумался. — Вот что, мне надо подумать. Это, вроде бы такое простое дело о покушении на венценосных особ, приобретает какой-то слишком уж запутанный характер. В нём почти все участники выявлены, кроме тех, кто непосредственно принимал участие в засаде, но их ищут и скоро найдут. И тут постоянно что-то новое выясняется в процессе дознания, — последнее он добавил с таким зверским выражением лица, что даже я вздрогнул, хотя и смотрел на него в тёмном отражении на окне.

Ушаков же встал, глубоко задумавшись, и направился к выходу. Митька, повинуясь моему взгляду, пошёл за ним. Мы остались с Филиппой наедине.

— Я хотела поговорить с вами, ваше величество… — я быстро шагнул к ней и приложил палец к губам.

— Ш-ш-ш, не сейчас, — проговорил я шёпотом. — Я сорвал голос, когда кричал на очень твердолобых старцев, и теперь мне желательно молчать. И, Филиппа, меня зовут Пётр, это очень легко запомнить. Встретимся завтра, хорошо? — она молча кивнула, я же, не удержавшись, поцеловал её, перед тем как уйти.

Лишь выйдя в коридор, я потёр саднившее горло. Вот ларингита у меня вообще никогда не было, хорошо ещё я не пытаюсь петь, вот была бы трагедия. А ещё меня мучит вопрос, что же такого нарыл Ушаков, что заставило его уйти, даже не окончив доклад. Надеюсь, завтра голос хоть немного вернётся, ведь я с него с живого не слезу, пока он мне все свои догадки не озвучит, потому что я один в той комнате стоял сейчас как идиот, совершенно не понимая, о каком графе вообще идёт речь.

Глава 8

Утром голос вернулся лишь частично. Я сидел в кабинете и пил тёплый чай с мёдом, просматривая газету. Если мне её подкинули на стол, значит, Репнин опять за чем-то не доглядел и теперь ловит Юдина, чтобы по шее тому настучать. А не доглядеть Юрий Никитич мог только в одном случае, я быстро пересчитал страницы, так и есть, этот паразит добавил лист со срочной «горячей» новостью.

Но пойдём по порядку. Так, ага, популяризация картофеля продолжается. Я встал и прошёл к шкафу, в котором лежали все выпуски газет за этот год. Быстро перелистав первые попавшиеся, выдернул их из разных мест стопки, и слегка так охренел. Интересно, где Юдин учился такому агрессивному навязыванию чего-либо? Это технологии того другого мира, здесь до такого простого решения просто пока не додумались. Потому что во всех, абсолютно во всех выпусках есть то или иное упоминание о картофеле, как о манне небесной. Он и неприхотлив, и вкусен, и вообще в неурожай вы всё равно что-то да соберёте, поэтому выживите. А уже какими он качествами обладает… Вот на Петра Алексеевича посмотрите, видите: и красив, и высок, и силён, хотите такими же стать? Так вот вам первейший помощник в этом нелёгком деле — картофель просто «райское наслаждение».

Положа руку на сердце, если бы мне так навязывали этот овощ, то и я бы купился и хоть немного, но посадил для пробы.

Вернувшись к столу, я вытащил лист и быстро набросал пару строк о том, что нужно не забыть спросить сегодня у министра, отвечающего у меня за производство, к которому относится и сельское хозяйство, потому что они пока неотделимы друг от друга, как у нас обстоят дела именно с внедрением картофеля в полноценный обиход.

Что тут у нас дальше? А дальше у нас идёт популяризация омовений и мыльной продукции Елизаветинских мыловарен. На примере похождений некоего графа Ш., который скоро доиграется. Но что поделать, коли молодая кровь бурлит, а дамы сами на шею бросаются, только заслышав запах какого-то нового одеколона.

Мыловарням пора типографии платить за рекламу, то-то они так быстро и шустро начали филиалы по всей стране открывать. Ну от них пока польза громадная идёт: во-первых, они действительно сумели наладить производство таким образом, чтобы удешевить конечный продукт. Не весь, конечно, но довольно приличный кусок мыла и даже с цветочным запахом может себе позволить купить и крестьянка, не самая нищая, конечно, но всё же. Полкопейки за кусок — это терпимо, тем более что он сразу не кончается.

Во-вторых, они скупают в невероятных объёмах весь жир, какой только есть, и редко используется в пищу, особенно тугоплавкий, застывающий на губах, только ложку из тарелки вытаскиваешь. Большая часть такого жира, особенно в городах успехом не пользовалась и часто пропадала, а так не пропадает вообще ничего.

Как мне признался в письме один из назначенных лично мною управляющих, скоро надо будет какие-то альтернативные пути искать. Я предложил связаться с сибиряками, чтобы они у ненцев попробовали китовый жир начать покупать и на мыловарни сдавать. И с местными замирятся на почве денег или что они там в оплату берут, и сами начнут зарабатывать.

В-третьих, как и с моими попытками бороться с цингой, мыловарни устроили скупку запашистых трав. И если их раньше собирали исключительно по всем канонам и понемногу, только для личного пользования, то сейчас можно было вполне выгодно продать тюки с ароматным сеном, то есть у крестьян появилась возможность подзаработать.

Вон, я только на скупке шиповника народ немного приподнял. Его собирать нетрудно, и ребятишки малые справятся, которые ещё работой не заняты, зато деньги в семью вполне настоящие идут. А на заготовительных пунктах, развёрнутых где только можно, сразу и высушивают, и перебирают, и на склады Адмиралтейства поставляют уже отборный продукт.

Теперь ещё и за лютики разные платят. Так что, мыловарни в народе любят, ценят и берегут как зеницу ока, а с управляющими так заискивают, помещики когда-нибудь удавятся от зависти.

Но Петька, который легко в графе Ш. узнаётся, у меня получит на орехи. Тоже мне нашёлся секс-символ. «Феррари он в мире гандонов», как один неоднозначный, но мною читаемый писатель из того мира сказал.

Вытащив другой лист, я написал Митьке записку: вызвать Петьку на правёж поведения. Пора эту звезду в сознание приводить, а то как бы голова от успехов не закружилась. Записка была объяснима, я пока не мог полноценно говорить, и там, где можно, пытался сохранять голосовой покой.

Следующей шла большая статья на целый разворот про меня и короля Августа. Это была заказанная мною статья, и я всё удивлялся, почему Юдин медлит с её выпуском. Когда прочитал, то понял почему. Какой бы увлекающейся личностью Юдин ни являлся, он был дьявольски талантлив. Я его просил вскользь упомянуть о том, что король умирал один в своём дворце, брошенный как ненужная, да к тому же сломанная игрушка. И что я просидел рядом с ним, скрашивая его последние минуты.

Вот из этой истории, буквально в три строчки, Юдин умудрился выжать целый разворот, в каждом слове которого сквозила отчаянная безнадёжность, густо замешенная на благородстве духа, и истинным христианским милосердием к павшему врагу.

Если вкратце, то умирал бедняга Август целые сутки, и всё это время я провёл с ним. Один! Куда делась моя собственная армия в таком случае, история умолчала. Догадайтесь сами, дорогие читатели, где эти… храбрые воины праздновали победу, пока их император судна из-под умирающего короля вытаскивал. Ну и в конце, скромное упоминание о том, что Август в благодарность благословил меня на царствование в Польше. Занавес.

Я залпом допил свой чай и просипел:

— Митька! — вот уж не знаю, как он меня услышать умудрился.

Дверь снова была приоткрыта, но он сам сидел ухо в щель ухо, что ли, просунув? В общем, не знаю. Наверное, они без моего ведома селектор изобрели и теперь дружно подслушивали, что происходит в моём кабинете. Как бы ни была абсурдна эта мысль, но я не удержался и бросил взгляд на стол, естественно, никакого селектора не увидев. Как бы то ни было, а Митька уже заходил в кабинет, обеспокоенно глядя на меня.

— Да, государь, что-то случилось?

— Ты это видел? — да твою же мать! Я опять мог говорить только шёпотом. Схватив лист, я продублировал свой вопрос, ткнув пальцем в газету. Митька кивнул и осторожно ответил.

— Ну, не знаю, государь, Пётр Алексеевич. Я, например, не вижу ничего страшного конкретно в этой истории. Да даже если Август и сказал что-то подобное, его слова, кои слышал только ты, никому не передашь, подтвердить он их уже не сможет, а всё остальное очень хорошо влияет на твой облик благородного и милосердного монарха…

Я его не дослушал, а схватил перо и, написав то, что хотел сказать, повернул лист Митьке. «Если узнаю, что ты ему слова подсказывал, на конюшню оба пойдёте!» Этот паршивец же только улыбнулся и, пожав плечами, добавил.

— Ты, когда до последней страницы дойдёшь, и про конюшню позабудешь и про меня даже не вспомнишь. А Юдин спрятался, сказав, что уехал в Петербург про Адмиралтейство вынюхивать. Мол, какая-то вокруг него суета происходит, а в чём соль никому не ведомо. Но он убег, пока ещё газета не вышла, и Юрий Никитич её не увидел. Сейчас только и надежды что не догонит, али, когда догонит, весь гнев подрастеряет по дороге и привезёт нам этого борзописца живьём.

Я сверлил его невозмутимую морду суровым взглядом почти минуту. Не хочу открывать последнюю страницу. Я её и так откладывал напоследок так долго, боясь, если честно, что не смогу удержаться и сорвусь. А срываться пока не стоит, иначе точно кого прибью ненароком.

Митька продолжал стоять с каменной рожей, и где только выучился вот такой невозмутимости? У Декарта, наверное, вычитал, или ещё у кого. Под его взглядом я открыл эту проклятую последнюю страницу. Прочитал. На секунду отвернулся, посмотрев в окно, и ещё раз прочитал. Молча отложил в сторону газету, очень аккуратно её свернув, даже не пытаясь напрягать связки. Взял в руки перо и написал: «Принеси мне ещё чаю с мёдом. Где Ушаков?»

— Насчёт Ушакова, — Митька замялся, а затем всё-таки ответил. — Он сейчас занят очень. Тут такое дело, государь, Пётр Алексеевич, в общем, там тать один явился. Утверждает, что он принимал участие в засаде и пришёл сдаваться, добровольно. Вот с ним-то Андрей Иванович сейчас и возится.

Я задумался. Какой интересный поворот событий. Только вот я ничего не понимаю. Если он какой-то наёмник, невесть как затесавшийся в Москве, то за каким хреном притащился к Ушакову? Совесть замучила? Сомнительно.

— Есть ещё одно, государь. Этот тать — он ведь нашенский. И не просто какой-то там лихой человек, который захотел заработать — это Василий Толстой. — Та-а-к. Всё страньше и страньше.

Толстые все в глубокой опале, титул графа у старшего отобран, земли конфискованы. А вот нехрен папку будущего императора убивать, предварительно в таком дерьме обваляв, что никогда и никто не отмоет. Но чтобы на большую дорогу идти — это что-то новенькое. Или так хочется за то, что приходится влачить довольно жалкое существование отомстить? В любом случае я не помню Толстого по имени Василий. Хотя тех Толстых было, что у сучки блох. Очень плодовитая семейка, надо сказать. Я вопросительно посмотрел на Митьку. Тот понял меня и без бумажки и ответил на невысказанный вопрос.

— Как только хоть что-то прояснится, Андрей Иванович тут же придёт, даже если это будет ночь и придётся тебя из постели вытаскивать, государь, Пётр Алексеевич, — это было сказано таким тоном, что я сразу понял — знает. Знает и слова «даже если это будет чужая постель» не были произнесены, но буквально повисли в воздухе. А Митька тем временем кивнул на дверь. — Министры ждут, совещание будет, али отложить, пока голос вернётся?

Я поднял перо и написал: «Отпускай. Волконский пущай общий доклад мне подготовит, и более на крестьянство упирая. Время у него было, чтоб освоится, да и всё, что нужно для доклада, должно уже быть готово. Срок три дня. Через три дня в это же время жду его одного. Всё равно говорить ещё толком не смогу».

Митька кивнул и вышел, а я снова развернул злополучную газету. Статья была небольшая, и по ней выходило, что засада была, без подробностей. Опасность была, и была она нешуточная. На целый абзац описание моих перевязанных рук и перетянутых рёбер, и как я стоически терпел все издевательства личного врача. Но это всё ничего, нормально. Ненормально начинается потом, когда описывается моё счастливое спасение.

По версии Юдина меня взяли одного, а спасла меня будущая государыня. Да-да, лично, в гордом одиночестве послала свою кобылку следом за татями и загнала её родимую. Это с какой интересно скоростью бежали тати с беспамятным императором на загривке? Ну да ладно, этот момент к делу не относится.

В обще слезла Филиппа с павшей лошади и направилась в логово разбойничье, вооружённая одной кочергой, где героически меня спасла, орудуя своим оружием так, словно воспитывалась не у кармелиток, а в Шао-Лине, периодически сбегая оттуда, чтобы взять уроки ниндзюцу. Враги повержены, а слёзы на груди любимого быстро привели меня в чувства, и мы ушли в закат, взявшись за руки.

Господи, закрыв лицо руками, я расхохотался. Какое счастье, что Филиппа ещё плохо знает русский и потому не читает Юдинскую газету. Дверь легонько скрипнула, и, отняв руки от лица, я увидел стоящую передо мной Филиппу.

***

Филиппа всё утро пыталась как-то замаскировать синяк. Как сообщил ей секретарь Петра, тот самый рыжий парень, которого она видела довольно часто, но никак не решалась спросить, как его зовут, государь подписал указ о назначение штата фрейлин. И что они приедут сегодня и будут представлены ей.

Пока что она получила только список имён тех дам, что были назначены фрейлинами. Их было четверо. Две из них ровесницы Филиппы — дочь графа Ушакова Екатерина и дочь графа Шувалова Анастасия Княжна Варвара Черкасская немного старше, ей исполнилось уже двадцать, странно, что она ещё не замужем. А статс-дамой Пётр наказал быть Анне Гавриловне Ягужинской. Все эти имена ни о чём Филиппе не говорили, и она отчаянно боялась, потому что совсем не знала русских дворянок. Тот единственный вечер, когда был бал и когда ей всех представляли, она запомнила плохо, и совершенно не запомнила имён. И вот теперь, когда в её жизнь должны войти совершенно чужие люди, ей стало не по себе.

К тому же Филиппа так и не поговорила с Петром о слугах и их осведомлённости в любом аспекте их жизни. Может быть, она накручивала себя, и он обо всём этом знает, тогда Филиппе хотелось бы услышать слова, которые успокоили бы её. А ещё нужно вернуть диадему. Усыпанная бриллиантами, очень изящная, она должна храниться в императорском сейфе, а не на туалетном столике ещё пока гостьи этой страны.

Придя к выводу, что ей необходимо встретиться с Петром, Филиппа попыталась скрыть синяк, или сделать хотя бы так, чтобы он не бросался в глаза. Получилось только превратиться в куклу, какие нарисованы на китайских вазах с ослепительно-белыми лицами. Только вот синяк так и не удалось скрыть, он, словно издеваясь над принцессой, просвечивал даже сквозь белила.

— Я убью этого проклятого ростбифа, — пробормотала она, с остервенением смывая краску с лица.

Филиппа уже заметила, что русские дамы пользуются пудрой, румянами, помадой и другими ухищрениями очень умеренно, и что Пётр смотрел весьма неодобрительно на красоток с выбеленными лицами в париках и с мушками в самых неожиданных местах, поэтому, раз синяк не скрыть, то и выставлять себя идиоткой смысла не имеет. Пришлось использовать плащ с глубоким капюшоном, чтобы лица не было видно.

Она знала, что в это время Пётр работает в своём кабинете, поэтому сразу же направилась туда. Идя по коридорам дворца, она в который раз уже поразилась тому, что он полупустой. Нет толп разряженных придворных, непонятно чем занятых, только слуги пробегали бегом, а ещё военные. Во дворце было много военных. Женщин же не было видно вообще.

Филиппа знала, где располагался кабинет, но ни разу в нём не была, поэтому совсем не ожидала увидеть непосредственно перед кабинетом ещё одну комнату, в которой за огромным столом, заваленным бумагами, сидел рыжий секретарь и что-то быстро писал. При этом охрана из двух гвардейцев стояла перед этой комнатой, а вот перед дверьми самого кабинета их не было. Рыжий в это время поднял взгляд от бумаг и, увидев её, удивлённо приподнял брови, а затем кивнул на приоткрытую дверь, словно говоря без слов, что она может войти, потому что государь один и вполне сможет её принять.

Войдя в святая святых, Филиппа плотно прикрыла за собой дверь, потому что решила — приоткрытая дверь означает, что в кабинете нет посетителей и государь относительно свободен.

Он сидел за столом с закрытым руками лицом, а его плечи вздрагивали, как от рыданий. Филиппа внезапно подумала, что что-то случилось, и быстро подошла к столу, но тут он отнял руки от лица, и она увидела, что Пётр вовсе не плакал, он смеялся. Ей даже захотелось себя пнуть и обозвать романтичной идиоткой, которая навоображала, чёрт знает что.

— Мы можем поговорить? — тихо спросила она, а он отрицательно помотал головой. — Прости, я не знала, что ты занят, — она жалко улыбнулась и уже хотела отойти от стола, но он внезапно нагнулся и схватил её за руку, останавливая, снова делая головой отрицательный жест.

Остановившись, она смотрела, как он выходит из-за стола и подходит к ней. Чтобы компенсировать разницу в росте, Пётр опёрся на стол нижней частью спины и привлёк её к себе. Филиппа замерла, почувствовав, как пересохло во рту и вспотели руки, но он всего лишь наклонился к ней и прошептал прямо в ухо.

— Я не могу говорить, но могу отвечать письменно. Ты же ещё не разучилась читать? — вот теперь уже она замотала головой, пытаясь понять, когда пропустила момент, в котором стала реагировать вот так на его близость?

А Пётр снова взял её за руку, подхватил со стола чернильницу, перо и стопку бумаги, и потащил её ко второму столу, расположенному в другом конце довольно большой комнаты. Там он усадил её на стул, а сам сел очень близко, так, что юбка закрыла его ноги. Снова наклонившись к ней, он прошептал.

— Плащ сними, здесь жарко. — И внимательно посмотрел, приготовившись слушать.

Хоть Филиппа и настаивала на том, чтобы говорить по-русски, но она слишком волновалась, поэтому про слуг и свои наблюдения рассказала на своём родном языке. Пётр выслушал её сбивчивую речь не перебивая, затем кивнул и написал: «Я знаю. Граф Ушаков сейчас как раз занят тем, чтобы усилить контроль за слугами. Но у нас не хватает людей, чтобы этот контроль был полным».

Филиппа закрыла глаза, ну вот, она зря волновалась, у Петра имеется хотя бы понимание проблемы, а это главное.

— Я должна отдать диадему, она слишком роскошная и её место… — он остановил её и шёпотом ответил.

— На твоей голове. Её место на твоей голове. Она принадлежала моей матери, это не драгоценность короны. И я хочу, чтобы она стала твоей, — после этого он схватил перо, видимо, даже шёпот доставлял ему неудобство.

«Сегодня тебе представят фрейлин. Я хотел сделать это сам, но по понятным причинам не могу. Это сделает мой секретарь Дмитрий. Они будут помогать тебе в устройстве свадьбы. Нужно начать как можно скорее, и прежде всего назначить дату свадьбы. Если тебе кто-то ещё понадобится, забирай, даже не спрашивая».

— Я буду устраивать свадьбу? — Филиппа смотрела на него округлившимися глазами.

Всё волнение, вся робость и скрытное томление оттого, что он сидит так близко, как рукой сняло. Он пожал плечами и написал: «А кто этим будет заниматься? Я, что ли?»

Филиппа открыла рот, чтобы объяснить Петру, что она никак не сможет этого сделать, что такими грандиозными и очень важными вещами, как планирование свадьбы императора занимается много опытных в делах организации праздников людей. И то, что он хочет на неё взвалить, просто немыслимо, невозможно! Но ничего этого она сказать не успела, потому что в дверь постучали, и только после этого она очень медленно приоткрылась. В образовавшейся щели появилась голова рыжего Дмитрия.

— Не хочу тебя отвлекать, государь, Пётр Алексеевич, но у нас появились проблемы, — Пётр закатил глаза и покачал головой. Затем кивнул Филиппе, подхватил её руку и поднёс к губам.

После этого легко вскочил со стула и вышел вместе с секретарём из кабинета, оставив её там одну в полном смятении. Чтобы хоть как-то успокоиться, Филиппа встала и подошла к столу. Она практически сразу заприметила на нём напечатанную на дешёвой тонкой бумаге газету, которую ещё ни разу не читала здесь в России.

Тем более что она была на русском языке, а читать было гораздо легче, чем говорить, во всяком случае ей было легче, поэтому она взяла газету, аккуратно сложила её и снова набросила на плечи плащ с капюшоном. Пётр же не будет против, если она немного почитает, чтобы узнать получше о жизни в стране.

***

Андрей Иванович Ушаков с утра пребывал в замечательном настроении. Мало того что тот клубок из странных и совершенно непонятных событий, сложившихся вокруг, казалось бы, банального заговора с целью убийства императора, наконец-то начал распутываться, так ещё и государь уведомил с самого раннего утра о назначении его Катюши на должность фрейлины будущей императрицы.

Письмо принёс курьер во время завтрака, и от девичьих визгов шестнадцатилетней красавицы с ясными глазами, казалось, бокалы полопаются. Письмо вручили именно ей, прямо в руки. Написано оно было летящим почерком государя, то есть сам он писал его лично, не поручив Дмитрию или кому другому из императорской канцелярии.

— Папка, спасибо-спасибо-спасибо! — Катюша подбежала и принялась целовать его в макушку.

— Да мне-то за что спасибкаешь? — Андрей Иванович улыбнулся, с любовью глядя на дочь. Такой оживлённой он её уже давненько не видел.

— Так ты же почитай каждый день с государем, неужто поверю, что не замолвил за меня словечко? — она села и снова, и снова перечитывала коротенькое письмо, с уведомлением, что выбор пал на неё.

— А вот не замолвил. Некогда было, — признался он с улыбкой. — Государь сам, видать, решил, что достойна ты рядом с государыней находится, во всём ей помощницей быть. Да и не советовался он ни с кем, сам всё решил. Ладно, пойду я, дел полно.

— А платья? Мне нужны новые платья, как я перед государыней в старых покажусь? — ох, и разорение одно на энтих платьях, а куда деваться?

Ушаков вытащил несколько банковских билетов, которые всё больше и больше пользовались популярностью при расчётах, потому что их было удобнее носить. Когда речь шла о совсем больших суммах, всё равно предпочитали звонкую монету, а вот на повседневные расходы вполне и бумажки эти годились. Билетов было на приличную сумму, за что Андрей Иванович получил ещё несколько поцелуев. Вот же вертихвостка.

— А ты знаешь, что письмецо государем Петром Алексеевичем написано? — Катерина округлила глаза, глядя на него. — Я его почерк отлично знаю. Сам он писал, лично, — последние слова потонули в очередной порции визгов.

Покачав головой, Ушаков вышел из дома к ожидающей его карете, и поехал прямиком в Тайную канцелярию, чтобы собрать воедино все те факты, что ему удалось накопать, и после этого уже ехать к государю на доклад.

Возле самого входа стоял молодой человек с неопрятной бородой, в старом латанном сюртуке. Он спрятал руки в карманы, и видно было, что замёрз, но не уходил, словно ждал кого-то. На него уже хмуро поглядывали гвардейцы, время от времени проходящие мимо, а уж когда подъехала карета с главой Тайной канцелярии, то к нему и вовсе подошли трое вооружённых гвардейцев и один из них спросил, какого ляда он тут забыл?

— Это же Ушаков? — молодой человек кивнул на Андрея Ивановича, только что вылезшего из кареты.

— А тебе какое дело? — гвардейцы начали его теснить от того места, где он стоял.

— Передайте ему, да не толкайся, — он сбросил со своего плеча руку охранника, — передай лучше, что имею отношение к той банде, что на государя в лесу засаду организовала… — договорить он не успел, его повалили в снег и сноровисто обыскали.

Не найдя никакого оружия, связали и затащили в здание Тайной канцелярии. Только после того, как оттащили его в камеру, сообщили Ушакову, уже выходившему из кабинета для того, чтобы ехать к государю.

— Тащите его сюда, — тут же бросив папку на стол, распорядился Ушаков.

Молодого человека втащили в кабинет и бросили на стул со связанными за спиной руками.

— И кто же ты, мил человек? — Ушаков сел за стол и принялся внимательно изучать его лицо.

— Василий Толстой моё имя, но больше я ничего не скажу. Я буду говорить только с государем.

— Как это так, не скажешь? — Ушаков в это время набросал записку Митьке о том, что задержится, и, выйдя из-за стола, послал одного из гвардейцев в Лефортовский дворец. Сам же вернулся на своё место и снова посмотрел на Толстого. — Как это не скажешь? У нас все говорят, поверь мне.

— Можешь меня на кусочки разрезать, но я сказал своё слово. Дальше я буду говорить только с государем.

Ушаков потратил на него почти час, даже лёгкое физическое воздействие применил, но Толстой упорно молчал. Покачав головой, Андрей Иванович набросал ещё одно письмо Дмитрию и отправил его с гвардейцем. Настроение, бывшее таким хорошим с утра, катастрофически портилось.

Глава 9

Княжна Черкасская вошла в комнату, расположенную перед кабинетом государя Петра Алексеевича, и в растерянности остановилась. Место за большим столом, где сидел верный цербер государя Дмитрий Кузин, было пусто. Дверь в кабинет плотно закрыта, а из-за неё раздавались приглушённые голоса, говорившие явно на повышенных тонах.

Варя посмотрела на дверь, через которую вошла, и подумала было выйти, но вовремя остановилась. У неё было поручение от будущей императрицы, и она должна была его выполнить. Отговорка, что государь был занят, кого-то воспитывая, может быть, и была бы принята Филиппой: будущая императрица пока ещё не совсем освоилась со своими полномочиями, а вот Анной Гавриловной вряд ли. Ягужинская и так уже успела отцу нажаловаться, что не видит в Варе усердия, кое-обязательно должно присутствовать у хорошей фрейлины.

А отец Вари — это не отец Катьки Ушаковой, который баловал дочурку без меры. Князь Черкасский хоть и позволял дочери многое, но в последнее время настолько увяз в поручениях государя, что в ответ на жалобу Ягужинской устроил жуткий разнос всем своим домашним.

Да ещё и пригрозив Варе напоследок забрать обещание о собственном выборе жениха обратно и выдать её за какого-нибудь государева фаворита, вон, хоть за Петьку Шереметьева. Чтобы тот прекратил своим беспутством огорчать государя, а его князя Черкасского позиция, в последнее время, нет, не пошатнувшаяся, но давшая крен, только упрочнится от этого решения. И что он лично предложил включить её, дочь свою неблагодарную, в список фрейлин, чтобы доказать, что все Черкасские готовы головы положить, служа государю и государыне, даже девки молодые.

Варвара, впервые в жизни получившая такой укорот, испугалась, потому что под конец отец пообещал лишить её приданного, и посмотреть, а кому она бесприданница вообще нужна будет. Это сейчас кавалеров нужно палками отгонять, а вот что будет, если отец сдержит слово, Варя даже представить себе не могла.

Поэтому все хорошенько обдумав, утром того дня, когда пришло письмо-уведомление, быстро собралась и даже так получилось, что прибыла к месту будущей службы первой, опередив даже Анну Гавриловну. А ведь Ягужинская за ними всеми, включая юную принцессу, как коршун следила, ни одно лишнее движение не ускользало от её взора.

И всё это время Варя терялась в догадках, что заставило государя взять на этот ответственный пост Ягужинскую, если учитывать, что её отец в такой глубокой немилости пребывал, что и не знаешь уже, что лучше — Сибирь или эта позорная служба главой золотарей. Но то, как Анна Гавриловна взялась за дело, быстро доказало княжне: не только она должна в итоге доказать государю, что на её семью можно положиться во всех делах, какими бы сложными и ответственными они ни были.

Варя несмело сделала ещё один шаг к двери и остановилась. Насколько она не робела перед своими ухажёрами, а средь них и князья встречались, и графов немерено, а вот государя опасалась. Сама не знала почему.

В последнее время он вышел из своеобразного затворничества и начал посещать ассамблеи, и даже сам бал устроил ради своей невесты. Но как Варин взгляд останавливался на нём, так сердечко начинало дрожать как заячий хвост, и было одно желание — убежать отсюда подальше. И даже сама она не понимала причины своего страха. Вроде бы и молод государь, и пригож собой, на загляденье, но как зыркнет бывало, так сразу и речь отказывает, и пот на висках выступать начинает.

И вот теперь государыня попросила её зайти к государю и передать на словах её просьбу.

Варя невольно улыбнулась, вспомнив невысокую, хрупкую девушку, которую каждая из её фрейлин превышала кто ростом, а кто статью. Казалось, что Филиппа страшно стесняется того, что такой воробышек. Понимание, что она идеально подходит государю и тому не удастся её запугать, пришло, когда Филиппа протянула газету, где рассказано было, как она государя спасла, Ягужинской, и тихо попросила Анну Гавриловну, которая французский знала, как родной, перевести непонятные моменты, потому что запуталась в эпитетах. При этом она краснела, явно стесняясь, но Ягужинская быстро выполнила её просьбу.

Саму статью фрейлины знали наизусть, ну ещё бы, какая у них императрица будет боевая, очень грело девичьи сердечки. Да и не сошедший ещё в то время с лица государыни синяк ясно показывал, что была драка, и что Филиппа в ней поучаствовала.

А вот сама Филиппа долго сидела молча, когда Анна Гавриловна закончила, а потом с улыбкой, от которой кровь в жилах стыла, так она хорошо со взглядом государя сочеталась, спросила о том, как бы ей пригласить Юдина к себе, потому что им явно есть о чём поговорить.

В ответ Анна Гавриловна предложила перевести ещё одну статью, где говорилось, как государь поверженного короля Августа в последний путь провожал в одиночестве.

Сама Варя рыдала навзрыд почти час, когда читала её. Филиппа тоже расплакалась. Только вот как потом оказалось, вовсе не по несчастному Августу пролила она слёзы. Она тогда им призналась, что встретилась с государем, перед тем, как тот пошёл на Варшаву, и что, когда он её отослал, она так сильно боялась за него, что что-нибудь случится…

Она так переживала, что даже отказалась встречаться с ним, когда он вернулся в Москву и прибыл с визитом в Новодевичий монастырь. Про то, что случилось дальше в монастыре, государыня тактично промолчала, бросив мимолётный взгляд на лицо Анны Гавриловны, нёсшее страшные следы этой жуткой болезни.

Мужские голоса за дверью кабинета стихли, и Варя встрепенулась. Сейчас дверь откроется, а она так близко стоит, что все сразу же подумают о том, что она подслушивает. В панике сделав шаг назад, Варя с ужасом поняла, что зацепилась кружевом юбки за металлические завитки, украшавшие стоящий неподалёку диванчик для посетителей.

Дёрнув подол, Варя попыталась высвободиться, но кружево попалось на редкость крепкое. Она, чуть не плача, наклонилась, чтобы попробовать распутать злополучную юбку, и тут дверь открылась и оттуда вылетел мужчина, красный от переполнявших его чувств.

Варя быстро выпрямилась, вот только мужчина бежал, ничего не видя перед собой, а она не успела его остановить… Как же хорошо, что пол в комнате застелен ковром. Наверняка это сделано для таких вот случаев, чтобы падающие посетители своей кровью драгоценный мрамор не пачкали, — мелькнуло в голове у Вари, а после этого она осознала, что лежит перед кабинетом государя на полу, а на ней лежит какой-то мужчина.

Забившись, словно птица в клетке, она пыталась выбраться из-под тяжёлого тела. В то же время тот, кто на неё напал, делал попытки подняться, но княжна своими брыканиями мешала ему сделать это.

— Господи, да полежи спокойно, что ты как кобылка необъезженная-то? Я же подняться не могу, ты меня снова на себя опрокидываешь, — простонал мужчина, которого Варя даже разглядеть не могла, из-за застилающих глаза слёз.

— Петька, шельма такая! — голос государя Петра Алексеевича хриплый, словно он болеет или недавно болел, раздался как гром среди ясного неба.

И Варя, и Петька замерли, наконец-то посмотрев друг на друга. В напавшем на неё мужчине Варя теперь сразу же узнала Шереметьева, который на этот раз сумел быстро подняться, попутно порвав злосчастное кружево, зацепившееся за скамью.

Варя тут же увидела протянутую ей руку Дмитрия. Секретарь императора легко поднял её на ноги. А государь тем временем с красным от ярости лицом смотрел на графа.

— Да ты, скотина, уже даже меня не стесняясь, прямо здесь пытаешься на честь девичью посягнуть! Ещё бы моим кабинетом воспользовался, с какой-нибудь девкой крепостной, да прямо на столе! — Варя на секунду задумалась: это как так на столе? А разве же так можно? И тут же залилась румянцем, одёргивая себя за свои мысли. Может быть, государь что-то и хотел добавить, но тут Дмитрий кашлянул, привлекая к себе внимание, а заодно и к ней. — О, Варвара Алексеевна, у тебя какое-то дело ко мне? — Почему-то именно сейчас, когда он не был заточен в ледяной панцирь спокойствия и гордости, как бывало обычно, Варя поняла, что совсем его не боится.

— Государь, Пётр Алексеевич, государыня Елизавета, нижайше просит выделить ей в помощь мужчину, коего можно будет посылать с мелкими поручениями по подготовке к торжеству, — выпалила княжна.

— Кто? — государь нахмурился, а потом хлопнул себя по лбу. — Ах да, Филиппа же это имя выбрала. Так ведь я ей наказывал, что… — и тут его взгляд упал на графа Шереметьева. Пётр хотел в это время что-то сказать, но перебить государя не решился. — Хотя вот, прекрасный самец в полном здравии и расцвете молодости. И уже всей Москве доказал, какой он выносливый. Можешь уводить, Варвара Алексеевна, используйте его, как только можно, хоть дрова пущай рубит. Единственное условие — граф должен так уставать, выполняя поручения государыни, чтобы сил на ассамблеи у него уже не оставалось. И вот именно тебе, Варвара Алексеевна, поручаю следить, чтобы он ни на минуточку не присел, дабы отдохнуть, — и Пётр Алексеевич зашёл в кабинет, хлопнув за собой дверью.

Петька вроде бы ломанулся следом, но в комнату вошёл князь Волконский с папкой подмышкой, а за ним начали собираться люди явно недворянского сословия, а больше на купцов похожие.

Дмитрий чуть прикусил нижнюю губу, чтобы не расхохотаться над выражением лица графа, и пошёл к дверям кабинета впереди Волконского. И тут Петька повернулся к ней. В его взгляде было столько неприязни, столько откровенной ненависти, будто это она виновата в том, что он огорчил государя. И будто бы это она его сбила, тем самым обязав к выполнению этой ужасной для его деятельной натуры работы.

— Ну что, пошли, Варвара Алексеевна, представишь меня государыне в качестве вашего личного пажа и шута, и курьера, и комнатной собачки в одном моём лице, — процедил Шереметьев, и первым сделал шаг к выходу.

***

Когда вошёл Волконский, я уже немного отошёл от весьма эмоциональной встречи с Петькой. И ведь всё понимает, гадёныш. Сам начал с того, что не делает ничего такого, что позволял себе Иван Долгорукий. И что никто не может упрекнуть его в том, что он пытается свои проблемы решать с моей помощью. Да я, мол, даже и не знал бы, что он пользуется успехом у дам, ежели бы не эта мерзкая газетенка. И что он убьёт Юдина, как только тот в Москве объявится.

Если обобщить, то я опять ещё даже не полностью восстановленный голос едва не сорвал. Его столкновение с княжной Черкасской окончательно вывело меня из себя. Хотя Петька, по словам Михаила Бестужева, начал проявлять себя в посольском приказе, который я всё никак не мог перевести в Министерство иностранных дел. Просто не знал, кого поставить на должность министра.

Петька очень рьяно вникал во все дела и даже занял себя перепиской с послом в какое-то заштатное герцогство. Этих немецких герцогств было столько, что я даже не пытался все их запомнить. И вот с одним из них Петька о чём-то весьма настойчиво переписывался. Но о чём, — не говорил.

Ушаков же махнул рукой и сказал, что нет в тех письмах ничего путного, обычная посольская переписка. Ладно, если что, я всё равно узнаю. Ну а сейчас пущай свадьбу готовит. Это очень непростое дело, кто бы что ни думал. Например, Филиппа была вынуждена привлечь герцогиню де Виллар, хоть и не жаловала подругу брата.

А брат, кстати, очень быстро заскучал, потому что с ним никто не собирался нянчиться и как-то развлекать. Тогда он нашёл развлечение сам. Испросив у меня разрешение, Орлеанский шевалье решил прокатиться до Петербурга. Мол, он как маршал всех галерных войск Франции хочет посмотреть, как дело поставлено у нас.

Разрешение моё он получил и рванул в сопровождении Румянцева в путь, оставив в Москве подругу. Ну да Бог с ним, пущай развлекается. У Румянцева есть ещё одно поручение, привезти Анну ко мне на беседу. Для этого была выделена рота солдат. Филипп, конечно же, решил, что это для его успокоения, я его не переубеждал.

А вот из Адмиралтейства везти, как оказалось, некого. Там был просто всеобщий трындец и развал, до которого у Миниха, пока жив был, руки не дошли, а более им никто и не занимался толком. Хорошо хоть верфи все какие есть заняты, и на заложенные ещё дедом корабли, и на проплаченные испанцами.

В начале следующего года три фрегата и двенадцать галер должны со стапелей сойти. А школа, что в Петропавловской крепости обосновалась, как раз младших офицеров для этих кораблей выпустит. С капитанами надо думать, а для этого мне нужно попасть в Петербург, в котором я не был толком никогда. К Кронштадту наскоком и всё, что видел — это дворец, точнее, спальню.

К тому же нужно было решать, что вообще делать с городом. Столицу я точно в нём не оставлю — слишком тяжело для страны и казны даётся его строительство, и слишком уж он неудобно расположен. Чем думал Пётр первый, когда его там закладывал?

Самое оптимальное — это построить совершенно новый город. Идеальный, с изначально заложенными в него коммуникациями и другими наворотами. Вот только, чтобы построить такой город, нужны не просто большие деньги, нужны гигантские деньги, а у нас казна хоть и не убыточна, но конечная сумма меня вовсе не радует.

Хотя с другой стороны подвижки были. Во-первых, стали меньше воровать. Потому что я отслеживал каждый большой проект, а то, что случилось с Верховным Тайным советом, ещё не поросло мхом забвения. Во-вторых, я максимально сократил расходы на различные увеселения и дурости, присущие многим другим монархам. Например, я не видел причины развлекать придворных, устраивая постоянные балы и маскарады. Это было дорого и не имело смысла. Развлекаться хотите? Отлично, я сам ещё молод и поплясать люблю. Но сначала день отпаши на службе, а уж в это время твоя жена, коли тебе средства позволяют, организует ассамблею, где ты уставший после службы прекрасно отдохнёшь.

И кстати, мой указ о том, что недоросли вообще никаких прав не имеют и служить могут пойти исключительно рядовыми, ежели образования не имеют, заработал. Назначенный куратором школы в Петропавловской крепости вместо Миниха Семён Мордвинов довёл всё это хозяйство до ума, пока мы были в Польше. Перевёл московскую навигационную школу туда же. В общем, за короткий срок сделал, сколько многие за годы не успевают, и в своём докладе мне уточнил, что недорослей принято столько, что некоторым пришлось даже отказывать. Особенно из тех, что помладше, и записывать на обучение через три года. Тогда состоится первый выпуск, и с этого времени набор начнёт работать в ежегодном режиме.

Оценив его заслуги, я нагрузил его всем Петербургом, сделав временным губернатором. Моя поездка была запланирована на январь, сразу после Нового года, который наступал со скоростью самолёта.

— Князь Волконский и делегация от купечества к государю, — я вдохнул и выдохнул. Вот Петька, вот гад, опять горло засаднило.

— Проси, Митя, да чаю принеси, — хрипло произнёс я, указывая своему министру и гостям на стол совещаний. — Здесь рассаживайтесь, а то с голосом у меня проблемы, громко говорить не могу, ещё не расслышим друг друга.

Волконский сел на то место, где сидел всегда, я тоже занял своё, а купцы переглянулись и начали рассаживаться очень аккуратно, стараясь лишний раз ничего не задеть. Всего купцов было пятеро, и они представляли собой не просто купцов, которые возили и продавали товары, а были параллельно промышленниками. Сами производили, сами продавали.

— Государь, Пётр Алексеевич, когда просили мы о встрече, не думали, что оно вот так повернётся, — взял слово Строганов.

Вообще-то, они все за главного Демидова признавали. Не любили его многие, но побаивались и признавали главенство. Вот только Демидова здесь не было. Он был сильно занят, готовил совместно с Ушаковым десант в Англию.

К тому же о его делах мы уже переговорили и пришли к определённому консенсусу. Он вписывается во всё, что касается исследования и улучшения металлургической промышленности, а также изыскание путей улучшения качества чугуна. Также он вписывается деньгами в строительство транссибирской дороги, и если всё пойдёт успешно, то я в награду даю потомственный баронский титул этому неспокойному семейству.

Уж не знаю почему, а в моём мире, эти титулы кто только не получал, и за какие только заслуги их не давали, а вот Демидовым пришлось покупать его аж в Италии.

А ещё я освобождал его от налогов, связанных именно с литейным производством сроком на десять лет. Ударили по рукам мы весьма довольные друг другом, но вот сейчас Демидова здесь не было, и все эти богатые и успешные люди заметно растерялись.

— Не вижу ничего необычного, — я говорил тихо, голос хрипел, и пришлось тут же делать глоток чая из чашки. — Не могу говорить, уж простите, но Никита Фёдорович вам всё сейчас обскажет, а я, ежели нужно будет, поясню.

С Волконским всё было оговорено заранее, и Никита Фёдорович взял слово. Мы предлагали всем этим людям заняться исключительно налаживанием производства, а также улучшением оного для повышения качества продукции и объёмов приготовления.

При этом государство помогает как может: выделяет землю под строительство, льготные условия кредитования, льготное налогообложение. В обмен они пока не занимаются сбытом продукции со своих предприятий самостоятельно. В начале каждого года оговаривается цена, по которой они смогут сдавать готовую продукцию на склады, а уж государство в моём лице будет дальше само решать, что оставить для внутреннего рынка, а что толкнуть на запад.

У купцов же, в свою очередь, голова не болит о перевозках, таможенных пошлинах, пошлинах на товары и так далее и тому подобное. При этом они не должны ограничиваться одной Москвой, их территория — вся Россия.

Так, например, Гончарову мною было поручено наладить производство бумаги и мануфактуры. При этом он мог брать за образец государственные производства, которые располагались либо в Москве, либо в её окраинах. Или же изобрести нечто своё принципиально новое. Ежели нет мыслей, то могу отправить его в путешествие по Европе, чтобы он в разных странах посмотрел, как всё налажено.

А вот тому же Строганову вменялось поднимать сельское хозяйство. Земли у этого семейства было немерено, но смысла в её простаивании я не видел. Строганов понял завуалированную угрозу и заверил меня, что всё будет в лучшем виде и он начнёт пахать изо всех сил, хоть сам в плуг впряжётся, лишь бы превзойти своего знаменитого отца.

Когда все предложения были озвучены и розданы в виде предварительных договоров, я отпустил купцов, дав им время на раздумье в течение недели. За эту неделю они должны были или принять предложение и начать с князем Волконским разрабатывать план его осуществления, или же отказываются. Никто их не неволит, но тогда сами должны понимать, что никаких льгот они больше никогда не получат.

Только у Строгонова выбора не было, и он это прекрасно понял по моей ухмылке. А ведь у него земли было, как бы не больше чем государственной, в разных местах до Урала, и даже в Южном Урале что-то отец его умудрился захапать. Вот кто у меня картошку массово сажать начнёт. А то взяли моду, отцовское состояние не увеличивают, а едва на том же уровне держат.

— Никита Фёдорович, оставь свой доклад на столе и можешь идти. Работы у тебя невпроворот, знаю это, да ещё конюшни на тебе. А ведь я ещё задачу тебе подкину, нам лошади нужны, не ездовые красавцы, а крестьянские тягловые, выносливые и сильные, с мощным костяком, чтобы плуг спокойно могли таскать.

— Битюги, — внезапно поднял палец вверх Волконский. — Совсем недавно мне отписался Измайлов, что крестьяне у него чудо-лошадь вывели. Знает моё увлечение, вот и прислал письмецо. Дозволь отпишу ему, чтобы прислал на погляд пару. Ежели что, я сам породу слегка улучшу. Ну а затем вон дончаков обяжем стада разводить. Они один чёрт ничего кроме охраны от крымчаков и то спустя рукава не делают. Зато лошадей привечают, это да. Вот пущай и займутся. Пастбища там богатые, калмыки же все ушли, вырастят стада, не переломятся.

— Насчёт дончаков подумаю, Никита Фёдорович, а вот лошадок пущай присылает Измайлов, — я встал и подошёл к окну, сцепив руки за спиной.

Ясный, морозный день за окном, вот бы выехать куда на Цезаре, пронестись по полю, поднимая за собой снег, и чтобы рядом черноокая красавица скакала. А потом в избушку специальную в лесу, по типу той Долгоруковской, чтобы и стол с яствами стоял, и печь была жарко натоплена, и кровать расстелена, ожидая любовников.

Мотнул головой, прогоняя притягательный образ, и повернулся к Волконскому, который доставал из своей папки, исписанные мелким почерком листы. Оставив их на столе, князь поклонился и вышел, зато заглянул Митька.

— Ушаков в последний раз спрашивает: дозволишь физические воздействия к Толстому применить, али нет?

— Нет, пока нет. Доставьте его сюда. Хочет поговорить с государем, уважим его. Только ежели ничего толкового не скажет, то прямиком отсюда на дыбу поедет.

— Зачем сюда? — Митька нахмурился.

— А что ты мне предлагаешь к этому типу самому ехать? В кандалы закуёте, делов-то. Только не говори, что у Андрея Ивановича кандалы внезапно закончились.

— Как скажешь, государь, Пётр Алексеевич, — Митька с недовольной мордой исчез.

Я же покачал головой. Нет, я не страдаю излишней мягкотелостью, тем более из-за этого типа мне всё ещё Михайлова не вернули, но вот позволить ему высказаться, я дать могу. Именно поэтому я запретил Ушакову пытки, пока не смогу более-менее объясняться. Подойдя к окну, снова посмотрел на улицу. Никакой личной жизни, чтоб вас всех. А больное горло дало отворот к попыткам повторить тот номер с окном.

— Государь, Пётр Алексеевич, здесь к тебе Екатерина Андреевна Ушакова просится, — заглянул в кабинет Митька.

Самому, что ли, селектор «изобрести»? Нет, пока с электричеством не разобрался мой цвет учёной мысли современности, никаких изобретений на грани. Я и так много им подсказал, не напрямую, естественно, так идеи подкидываю время от времени.

— Ну пусти, раз просится, — я улыбнулся.

Екатерина, любимая дочь Андрея Ивановича, невысокая, но уже вполне оформившаяся во всех нужных местах барышня, вызывала у всех исключительно положительные эмоции своей непосредственностью. Вот и сейчас, впорхнув в кабинет, она присела в реверансе, сверкнув обнажёнными плечами, и улыбнулась.

— Государь, Пётр Алексеевич, государыня определилась с датой. Хоть ты и загнал нас всех в угол, потому что за такой короткий срок очень сложно что-то приготовить, но государыня сказала, что это очень важно, поэтому назвала датой двадцатое марта.

— Ну, слава Богу, определились, — я выдохнул с облегчением. — Передай государыне, что я доволен, как кот, упавший в крынку со сметаной.

Екатерина хихикнула, снова присела в реверансе и поспешила к выходу. Дверь в этот момент распахнулась, и Ушакова, внезапно переменившись в лице, попятилась, наткнувшись спиной на нахмурившегося Митьку. Девушка прижалась к нему так крепко, что тот был вынужден слегка приобнять её за плечи и отвести в сторону.

Когда они освободили мне обзор, я увидел, что трое гвардейцев сопровождают идущего мелкими шажочками, закованного в кандалы молодого человека. Видимо, его умыли и побрили, потому что щёки и подбородок были значительно светлее, чем та часть лица, которая не была прикрыта бородой и от этого загорела. Губы парня были плотно сжаты, и он шёл, глядя себе под ноги, не поднимая глаз.

Гвардейцы дождались моего кивка, втащили его в кабинет, кинули на стул и встали с трёх сторон. Я же взял от стола другой стул и поставил его напротив заключённого. Ну что же, поговорим.

Глава 10

Бах! Ба-бах!

Михайло Ломоносов поднял голову от нарисованной таблицы. Он её придумал сам и сейчас вносил в неё характеристики нефрита. Они с Бернулли начали разбирать коллекцию, к которой привязался так внезапно нагрянувший государь Пётр Алексеевич.

Ломоносов тогда ещё поразился, что какой-то юнец, одетый чуть ли не в доху, смеет приказывать таким крупным учёным, в окружение которых он сначала даже растерялся. Сейчас правда, освоился, и уже даже начинал пока ещё не слишком яростно, но спорить с тем же Бернулли, взявшимся заниматься с ним первым. После долгих споров, Бернулли принял предложенную его учеником систему описания минералов, а также решил, что действительно можно отколоть от камней по небольшому образцу, чтобы изучить физические и химические свойства.

Бах!

— Да что там опять взорвалось? — пробормотал Ломоносов и, выбравшись из-за стола, направился в сторону звука. Возле дверей одной из лабораторий столпилась приличная толпа учёных, среди которых находился и учитель Ломоносова. — Что здесь такое случилось? — говорить приходилось на ломаном немецком, благо он знал его лучше, чем молодой Бернулли русский.

— Эйлер с ума сходит, — снисходительно ответил Бернулли. — Пытается всевозможными способами выделить газ, который будет легче пара и не будет взрываться. Правда, ему удалось какой-то получить, но никакая ткань не выдерживает его и в итоге происходит возгорания и взрыв. Бывает, правда, и наоборот. И вот он теперь пытается изобрести что-нибудь принципиально новое.

— И что он сейчас делает? — Ломоносов был выше почти всех, столпившихся у дверей и частично в лаборатории учёных мужей, поэтому мог смотреть поверх их голов. После того как государь, Пётр Алексеевич приказал избавиться от париков в целях безопасности, ведь большинство учёных были естествоиспытателями, смотреть поверх их голов становилось гораздо проще.

— О, он задался целью, воспользовавшись трудами Гилберта, Грея и этого сумасшедшего Франклина, получить газ из самого воздуха при помощи электричества, — Бернулли скептически хмыкнул. — Я ему того же Грея привёл в пример и даже расчёты предоставил, явно указывающие, что ничего хорошего у него не выйдет, но он упёрся как баран и заявил, что всё дело в материалах. Теперь, насколько я понимаю, в ход пошли медная проволока, уголь и… что-то ещё, не могу рассмотреть.

— Дьявол и все его дети, я заставлю тебя работать! — заорал в это время Эйлер и принялся крутить какое-то колесо, предназначения которого Ломоносов пока не понимал.

Комната была частично в дыму из-за предыдущего неудачного опыта, и то, что было расположено на столе, просматривалось плохо. Ломоносов уже не в первый раз, наблюдая за опытами, параллельно изучая исписанные формулами доски, ощутил прилив благодарности к судьбе, которая наградила его высоким ростом, ведь только из-за того, что он возвышался над другими учащимися академии, с которыми прибыл сюда, он и привлёк внимание государя.

Пётр славился импульсивными и нестандартными поступками, которые почему-то приводили этих учёных в восторг, ведь благодаря этим вспышкам плохого настроения, они уже столько нового узнали и открыли…

Бильфенгер, например, вовсю развивает свой движитель и клянётся, что скоро этот движитель потащит за собой колёса, приделанные к телеге, и сможет в каких-то моментах заменить лошадей. И он, Михайло Ломоносов, ему верил. А ещё был счастлив приобщиться и в какой-то мере поспособствовать рождению этих открытий.

Внезапно раздался треск, и негромко переговаривавшиеся учёные разом замолчали. В полнейшей тишине треск повторился, а часть стола осветилась ярким светом, исходящим по угольной дуге, расположенной между двумя металлическими конструкциями. От неожиданности Эйлер замедлил движение колеса, и свет тут же начал тускнеть. Тогда он снова принялся крутить ручку, и свет становился всё ярче и ярче, очень ровно, без всякой дрожи, какая бывает от свечи, освещая пространство вокруг.

Потрескивание продолжалось, но, видимо, Эйлер раскрутил свою машину слишком сильно, потому что уголь, в конце концов, вспыхнул. Это произошло опять в полнейшей тишине, и все вздрогнули, когда треск оборвался и вспыхнуло пламя.

— Что это только что было? — прозвучал в тишине голос Бернулли старшего.

— Взаимодействие электронов? Но почему на уголь? — тут же раздалось со всех сторон, и стоявшие в дверях лаборатории люди ломанулись внутрь, окружив доску с формулами, как пчёлы мёд. Ломоносов же, задумчиво нахмурившись, подошёл к пребывающему в прострации Эйлеру.

— Леонард Паулевич, — Эйлер посмотрел на него и кивнул, разрешая говорить. — Я сейчас коллекцию минералов разбираю, которая тогда государя в негодование привела… — он запнулся, а затем решительно добавил. — Я таблицу составил, чтобы проще было камень опознать. А что, если попробовать образцы каждого минерала, вот так же как уголь попробовать? Как влияние на конкретный камень такой вот электрической дуги…

— Почему дуги? — Эйлер нахмурил лоб, разглядывая навязанного им Петром парня, оказавшегося на редкость смышлёным. Работать с ним было одно удовольствие.

— Ну… тот свет был похож на дугу, — осторожно добавил Миша — как звали его здесь.

— Точно похож. Ну пусть будет дуга, я не против, — кивнул Эйлер, показывая, что одобряет предложение Ломоносова. Что же, раз получил такое необычное явление, будь добр его исследовать, раз ты настоящий учёный. А газ будешь искать потом.

***

— Хороша девка, — это было первое, что сказал Толстой, после того как я сел напротив него. — Такая прямо, ух! А вот твоя вроде бы и ничего, но худовата. Некуда взгляду прикипеть.

— Главное, чтобы мне нравилась, а прикипать взглядам к государыне-императрице не стоит, а то я могу и обидеться, — я разглядывал его молодое, но уже тронутое жизнью лицо. Глубокую складку между бровей. Сколько ему лет восемнадцать-двадцать?

Петьке вон девятнадцать, а выглядит он моложе Толстого, хоть вроде бы и на войне побывал. Красивый? Вряд ли. Нос крупноват, скулы сильно выпирают, а челюсть выглядит тяжеловато, но, хотя, это может быть связано с тем, что он худой. Не измождённый, а худой. Если откормить, то, возможно, черты лица перестанут казаться такими гротескными.

— Да, это главное, чтобы твоя пигалица тебе нравилась, особливо в свете того, чтобы наследник появился, — Толстой откинулся на спинку стула, звякнув железом кандалов, и стоящие вокруг него гвардейцы заметно напряглись, а один ткнул арестованного в бок, одновременно и затыкая того, и призывая прекратить любые действия. Толстой ничего на это не сказал, только поморщился.

— Ты хотел поговорить со мной. Ну вот он я, говори, — горло саднило, и голос звучал хрипло, но я продолжал пристально смотреть в глаза арестанту, не прерывая зрительного контакта.

— Восемь нас было в тех кустах, — помолчав с полминуты, сказал Толстой. — Я с тремя мужиками и ещё четверо не наших. Как волка выпустили, тебя сразу гвардия окружила, и те начали стрелять. А меня, как пнул кто-то под ребро: «что ты делаешь, Васька, неужто это государь в твоих обидах виноват?» Не стрелять было нельзя, с такими союзничками опасно, вот я тихонько и приказал, чтобы вскользь задели, с коней повалили, но только не до смерти.

— Совесть проснулась? Думаешь, я тебе поверю? — я скептически хмыкнул и чуть не закашлялся.

— Да мне всё равно, можешь и не верить, — он усмехнулся. — Токма там расстояние было такое, что промахнуться тяжеловато. А ведь из твоих воев четверых приговорили, их… эти положили, первыми.

— И для чего ты хотел именно мне это сказать? Андрей Иванович прекрасно бы тебя выслушал и без меня, — я продолжал буравить его взглядом.

— Так-то оно так, вот только Ушакова там не было, а ты, государь, был. И тебе объяснять на пальцах ничего не надо, своими глазами всё видел. А веришь или нет, мне-то всё равно, за такое один конец — на виселицу, ну, ежели дворянское достоинство учтёшь, то на топор сжалишься. Я это сказал, чтобы ты понял, я там действительно был, и то, что сейчас расскажу, тоже правдой может оказаться.

— Конюшие, доезжачий и ловчий — твои люди? — я повторил его жест и откинулся на спинку стула, чувствуя, как начала затекать спина.

— Мои, потому и вышли на меня, план такой предложив, обиду-то я долго лелеял, вот и смогли надавить на мозоль энтот, чтоб аж взвизгнул. Да плюс деньги пообещали немалые. И из страны уехать, а там и с баронством каким подсобить. Не сразу, конечно. За баронство службы надобно было бы отслужить верную. Хороший план был, надёжный.

— И почему провалился? Из-за твоей совести, не ко времени проснувшейся? — я не смог удержать сарказм.

— Из-за неё тоже. Но в основном из-за того, что участники договориться между собой не смогли. Ты на бритов-то всё валить погоди. Замешаны они там по самую маковку, не спорю. Не только они в этой подлости участвовали, — Толстой замолчал и задумался, а затем тряхнул головой и продолжил. — Тебе, государь, пора прекращать врагов плодить, да отпускать озлобленных и потерявших очень многое твоими руками. Они ведь сейчас одной только мыслью живут — отомстить тебе, да так, чтобы жизнь мёдом не казалась. Вот и здесь, бриты — они убить хотели. Просто и без фантазии. Но, я так понял, у них на это дело вообще фантазии маловато, не то что у потомков Томаса Торквемады, — и он хрипло расхохотался. Я же нахмурился. При чём здесь Торквемада? Великий инквизитор был испанцем, а у меня с Испанией вроде всё ровно…

— Чёрт, — сильно захотелось сплюнуть, но я сдержался. — Фитцджеральд де Лириа.

— Верно говорят, что ты умный, — Толстой снова усмехнулся. — На меня они одновременно вышли. Литовец, что теми четырьмя командовал. Его баба посла английского наняла, через какого-то чухонца, что в посольстве у них полы моет, вроде бы им приказ из Лондона поступил. И испанец, который связь с де Лириа держит, тоже из посольства, какой-то третий секретарь или восьмой помощник, я так и не понял.

— Как сигнал из Лондона передали? — хмуро спросил я. — В письме?

— Нет, сигнал не в письме был, всем давно известно, что Ушаков чужие письма дюже любит читать, — Толстой улыбнулся, и я подивился тому, насколько здоровые у него зубы, несмотря на перенесённые невзгоды. — Просто бабе посольской какую-то безделушку прислали, вроде зеркальца, али браслета, а вот что это означает, они ещё до поездки в Россию обговорили.

— А де Лириа? — я чуть подался вперёд.

— А вот де Лириа знал, что отец мой ещё императрице Екатерине людей отдал, чтоб она охотой побаловалась. Да тебя, ещё сопляком по просьбе высочайшей на это дело подсадили, чтоб, значит, пока забавами был какими занят, не лез в дела совета. Де Лириа здесь не просто так штаны протирал, как тот же Рондо, умный, знаешь ли, гад. Англичанам требовалось, чтобы я передал сведения о том, где лучше устроить засаду. Да там и места-то другого не было, ежели что. Да ещё мои люди подсобили, по памяти доброй, им же никто не сказал, что тебе убивать будут. Я ловчему наплёл, что поговорить хочу за жизнь свою погубленную, а аудиенцию получить для Толстых невозможно, хоть ни я, ни батя мой к тем делам с царевичем Алексеем отношения не имели. Он и поверил.

— Да подвёл ты, Василий, людей, которые преданностью к твоей семейке отплатить хотели, под монастырь, — я покачал головой. — Они ведь вместе с тобой на виселицу пойдут, или ты не думал про это, — он стиснул зубы так, что желваки сыграли. — Я правильно понял, де Лириа хотел убить Филиппу, но, чтобы я обязательно выжил, Рондо — меня. И для второй группы ваше появление оказалось большим сюрпризом? — он пожал плечами.

— Всё равно не вышло, ни у меня, ни у них. Единственное, что я сделал — это приказал не убивать гвардейцев и вовремя ударил тебя, чтобы выключить. Да девку твою не тронул, рука не поднялась. Гвардия тоже стреляла. Так уж вышло, что троих вы там положили, одного ты достал. Из погибших двое моих мужиков было. Чухонец тот один остался, нас двое…

— Так, стоп, что-то у меня арифметика не складывается, — перебил я Толстого.

— Двоих мы сами застрелили, в спины, как собак, — снова пожал плечами Толстой. — Чухонец даже не понял ничего. Пальба-то со всех сторон стояла, да ещё собаки лаяли невдалеке. А потом я в красках расписал, что с чухонцем сделают, когда поймают, ежели он своими руками тебя жизни лишит. Он вроде поверил, а может быть, то, что нас двое против его одного осталось, вот он и не стал выпячиваться.

— Что же ты такой благородный просто меня с Филиппой не оставил там? — я приподнял бровь.

— А кто сказал, что я все ещё зла на тебя не держал? — он криво ухмыльнулся. — Токма убеждал себя, что сдохнешь ты не от моих рук, так что крови твоей на мне не будет, а вот сердце порадуется… — один из охраняющих его гвардейцев не выдержал и наотмашь ударил его по лицу.

— Отставить, — я вернул его на место, равнодушно глядя, как Толстой втирает с губ кровь скованными руками. — А вот теперь, я тебе верю, теперь ты точно правду говоришь. Значит, не захотел грех цареубийства на душу брать, решил чужими руками отомстить? Ну, это нормальное желание, так чаще всего и бывает.

— Ну, и что решил со мной, государь? Может, всё-таки топор? Неохота напоследок обгадиться. А людишек, кои тут мне подсобили… они же не хотели тебе зла причинить. Может, плетей и в Сибирь, ради свадьбы скорой? — я внимательно смотрел на него. Наглость Толстого била через край, но, чёрт подери, он мне нравился. Совершенно безбашенный тип.

— Я подумаю, что с тобой делать, — и дал отмашку гвардейцам. — Увести.

Итак, что мы имеем? А имеем мы следующее: у заговорщиков не получилось меня убить и причинить вред Филиппе только потому, что они, по сути, не знали друг о друге, и преследовали разные цели. Поэтому при великолепном плане, действительно великолепном, сумели так облажаться.

С де Лириа, в целом всё понятно: с позором выставленный из страны, где был послом, он лишился всех своих привилегий и милостей от короля, а если учесть, что он выполнял поручение не только своего короля, то он лишился милостей и вполне материальных выгод от многих других монархов. А тут ещё и Филиппок нюни распустил…

В общем, дерьмицо заиграло в одном интересном месте у бывшего посла, и он решил меня примерно наказать. Ну и заодно избавив Изабеллу от головной боли в виде хныкающего сына, который до сих пор хочет Филиппу, по типу — нет Филиппы, нет проблем найти инфанту замену.

Он прекрасно знал, что творилось при дворе раньше, вплоть до устранения Верховного Тайного совета. Уж что-что, а свою работу он выполнял на отлично. Так что его человеку при новом после не составило труда выйти на озлобленного и доведённого упавшей на него нищетой Толстого и попытаться подкупом склонить того на покушение. Дальше — дело техники, как говорится.

Вот только, кто мог предположить, что у униженного, опустившегося до разбоя типа внезапно взыграет кровь предков и он не сможет сам убить своего царя и будущую царицу. Чистоплюй хренов. Вопрос, что делать с де Лириа уже даже не стоял. Ответ-то был очевиден, если бы эта гнида хотела просто меня убить — это нормальное желание и в последнее время я у многих вызываю подобные чувства, то я, возможно, ещё бы колебался. Но он хотел убить Филиппу, и тем самым подписал себе смертный приговор. Прав Толстой, хватит плодить врагов, способных в спину ударить.

Но если с испанцами всё более-менее ясно, то вот мотивы англичан мне не понятны. Чего они хотели добиться моим устранением? Ушаков сумел у замазанных по маковку супругов выяснить только, что этому покушению я обязан Джону Картерету графу Гренвелю, который действовал исключительно с одобрения Георга. Но зачем это Георгу? Мне нужно кого-то внедрить в окружение английского короля. Кого-то, кому он поверит, что, кроме ненависти ко мне лично и к России этот человек ничего другого не испытывает.

Пока же Англия оказалась в весьма незавидном положении из-за Леопольда, которому руки развязали впервые в его жизни, и он пустился во все тяжкие.

Я понятия не имею, каким образом он сумел заблокировать шведов и полностью перекрыть их торговлю не только с Англией, но и вообще со всеми, но у него это получилось. Он был очень огорчён тем, что Варшава для первичного разграбления досталась мне и даже попенял об этом в письме, но мои войска уже оттуда вышли и начали обустраиваться на тех территориях, что отошли ко мне.

Положение было достаточно шаткое, поэтому многие там и останутся, чтобы контролировать оккупированную территорию. А вот с самой Варшавы хоть и можно было ещё что-то взять, но этого было мало, и Леопольд, оставив некоторую часть войск в той части Польши, что отошла Пруссии, рванул поближе к Швеции, тем более что я обещал ему дать взаймы пару английских кораблей, когда весна придёт.

Таким образом, Швеция, которая за каким-то хреном послушала Георга, оказалась зажата с трёх сторон, и я ей, если честно, не завидую. Потому что обгрызть её со своей стороны я решил капитально. Фридриху был дан карт-бланш, пущай в воинском искусстве упражняется.

Тем более что противник, вынужденный биться на три фронта без особой поддержки со стороны мало того, что обречён, так ещё и достаточно слаб, чтобы прощать некоторые промахи не слишком опытного полководца. И я очень сомневаюсь, что добравшуюся до тела Данию можно будет оттащить от этого тела. Не говоря уже о жаждущего побед Леопольда. Не слишком понятно, почему молчит Австрия. Но ничего, Карл долго молчать не сможет, скоро выясним.

Ласси же мне нужен здесь. Я всё ещё не знаю, что хотят предпринять османы в отношении охамевшего Крымского хана, но мне в любом случае нужно готовиться к войне с очень неудобным для нас противником. Но, с другой стороны — Чёрное и Азовское моря — это очень лакомый кусок, и надо успевать, пока Надир-шах конкретно застрял в Афганистане. Потому что отдавать свой кусок Каспия я не намерен, мне очень скоро нефть понадобиться в большом количестве. В Сибири её пока найдут и освоят, а в Баку даже перегонные заводы уже есть. Тот же Фридрих всё недоумевает, почему я не засылаю в Константинополь послов? Но тут всё просто, я жду письма от Елизаветы, про то, как туда скатался принц Конти.

А вообще, забавно наблюдать, как колбасит Францию. Людовик жутко ведомый, и чаще всего своими фаворитками. Елизавета, по всей видимости, решила пришпилить эту бабочку так, чтобы та и крылышком не шелохнула. Её влияние начало проявляться в ряде, в общем-то, разумных действий, как-то же исследование Тихого океана с присвоением себе всего, что плохо лежит.

Лизка, конечно, очень сильно мне подыгрывает, но, что уж тут поделать. Хотя своей новой родине не вредит, что важно, и даже такая тряпка, как Людовик, должен это понимать. С другой стороны, проводит довольно жёсткую внешнюю политику кардинал Флери. И Конти — это как раз его посланник к османам.

Фактически началось противостояние между Елизаветой и Флери, и я не поставлю на последнего в этой борьбе, потому что прекрасно знаю, на что она способна.

И лишь получив письмо, где она найдёт слова без всякого шифра, который можно взломать, как донести до меня результаты миссии Конти, я начну действовать в сторону османов. Вот тогда, когда я буду знать, на что можно надавить, я и отправлю посла и даже знаю которого. Но где мне взять подходящего человека для внедрения к Георгу?

— Анна Гавриловна взяла меня в оборот так плотно, что я уже дышать не могу, — я посмотрел на сопящего Петьку, который ворвался ко мне без стука и ухмыльнулся.

— А будешь много выступать, я тебя на дочке её женю, Анастасии, кажется. Красивая девка, вот только ты вместе с ней Анну Гавриловну себе в тещи заимеешь. Зато как Ягужинский будет рад. Ты, между прочим, завидный жених, а ведёшь себя как стрекозел последний, — он ещё больше надулся, я же с усмешкой добавил. — Ты зачем явился, али дела, поручаемые дамами, закончились?

— Они никогда не закончатся, — буркнул Петька. — Только вот забежал я, потому что ответ получил. Я тут помочь тебе решил, и переписку с одним немецким герцогством затеял, — я внимательно посмотрел на него, а Петька сначала вроде бы замялся, а потом протянул мне письмо. — Вот, не знаю, как отреагируешь, государь, но предварительное согласие я сумел получить. Ну а я пошёл. У меня на очереди цветник Цвайга, что неподалёку отсюда в немецкой слободе стоит. На повестке дня цветы, чтоб ты знал, и не удивляйся шибко, ежели в один день найдёшь моё остывшее тело, потому что я застрелюсь.

И он вышел, а я смотрел ему вслед. Да, могет Анна Гавриловна, когда хочет. Анна Гавриловна, а ведь я её выбрал, чтобы поближе держать к себе… Господи, какой же я идиот, это просто уму непостижимо. Встав, дошёл к двери и выглянул в приёмную.

— Зайди, — кивнул я встрепенувшемуся Митьке. Когда тот зашёл, закрыв плотно дверь, я сразу же задал вопрос. — Михаил Головкин у нас сейчас в Голландии?

— Ну да, сначала и про него, и про Сашку забыли, а потом ты сам, государь, велел оставить их на месте. Вроде они сильно не выступают, да и в деле бунтов голландских мастеровых неплохо себя показали.

— Отзывай обоих. На их место Голицына. И позови мне Гавриила Ивановича, дело у меня к нему появилось.

Глава 11

— Проходи, проходи, Никита Фёдорович, — я отложил в сторону книгу, точнее, рукопись, которую сейчас читал, и указал ему на кресло для посетителей.

Волконский осторожно вошел, подошёл к столу и сел, глядя на меня прямо, но всё же чего-то явно опасаясь. У меня на столе, кроме отложенной в сторону рукописи, лежали бумаги. Среди них находился его доклад, от которого я просто в осадок выпал. Почему я считал, что всё происходит по-другому? Откуда я это узнал? Не помню. Просто образы из книг, из фильмов слились воедино, но, как оказалось, действительности они не отражали. Даже многие исторические труды вводили в заблуждение.

Я потерял почти месяц, чтобы понять, да, то, что отображено в докладе и есть то самое, что на сегодняшний день верно, а я жил всё это время в каких-то иллюзиях. Сейчас я был вплотную занят сельскохозяйственными делами, всё-таки Россия — больше аграрная страна, и с этим пока ничего не сделать.

— Вот сижу, Никита Фёдорович, и вместо того, чтобы делами заниматься, книжку читаю. Дюже уж интересная книжка попалась мне на глаза. «Книга о скудности и богатстве» называется. Иван Тихонович Посошков её написал. Да ты должен его помнить, он много чего дельного деду моему посоветовал, а потом взял и книгу эту написал и даже передал вроде бы деду-то, только, вот только почему-то он её не открыл. Стало быть, не дошла книга до Петра Алексеевича, — я прямо посмотрел на Волконского, который начал нервничать всё больше. Помолчав несколько секунд, я продолжил. — А вот самому Посошкову не повезло, написать-то он её написал, только последствий для себя просчитать не сумел. И всё, нет человека, который бы мне сейчас ой как пригодился. А всё потому, что основная идея книги — не можешь нормально крепостных содержать, дабы получать максимальную прибыль, а не быков доить — лучше не берись.

— Я помню Ивана Посошкова, — осторожно ответил Волконский. — Он называл все свои теории — меркантилизм.

— Ну, скажем, не он называл подобную теорию — меркантилизм, а Антуан де Монкретьен, ещё лет сто назад. Он также назвал её политическая экономия. И вот что я думаю — это очень правильная теория. Не во всём, конечно, она подходит для Российской империи, но основные моменты — вполне. И, как показала практика, когда государство начинает жёстко контролировать всю внешнюю торговлю, для начала, это государство сразу же вырывается далеко вперёд, как та же Англия.

— И что ты от меня хочешь, государь, Пётр Алексеевич?

— Я хочу, чтобы ты, Никита Фёдорович, ознакомился с этим трудом, а также взял себе за труд ознакомить с ним князя Черкасского. И через, ну скажем, два месяца, я как раз вернусь из Петербурга, мы втроём его обсудим. Ну а сейчас давай вернёмся к нашим баранам, — и я вытащил его доклад. — Я всё понимаю, что ты мне сейчас скажешь: и что лошадей не хватает, и земля иной раз не родит, и орудий, коими землю крестьянин обрабатывает мало — это всё понятно. Непонятно другое, что делается или делалось для того, чтобы данную ситуацию исправить, а также, почему многие поля стоят пустые и зарастают бурьяном, вместо того, чтобы возделываться?

— Так ведь сам сказал, что земля худая… — Волконский решил ответить на самый лёгкий вопрос из заданных.

— А что, у нас дерьмо внезапно кончилось, чтобы поля те не удобрить? Остерман свои селитряницы только недавно придумал закладывать и подозреваю, что они только недалеко от Москвы сейчас зреют. А остальное? Тверь, — я выхватил первый попавшийся лист из доклада. — Они так вообще землю хоть как-то используют? Ну вот хоть как-то? — я вперил в Волконского немигающий взгляд. — Объясни мне, Никита Фёдорович, а зачем России тогда столько землицы, ежели рачительного хозяина на них, как не было никогда, так, подозреваю и не будет в ближайшее время? — он молча рассматривал стол, не поднимая на меня взгляда. Зачем смотреть, если ответить нечего? — Ты отвечать-то мне хочешь, Никита Фёдорович?

— А что тут ответить, государь? — и он развёл руками. Я в ответ только вздохнул.

— Губернаторов сюда. Всех до единого. Начни собирать с дальних губерний, но, чтобы они все в итоге прибыли. Да, предупреди, что, ежели они мне тоже ответить не смогут, то, боюсь, головы полетят, — Волконский схватил перо, бумагу и принялся быстро записывать поручение, потому что знал: я это поручение не забуду, но никаких указаний на бумаге он не получит. Мне вообще надо за них думать? Я царь, в конце концов, мне затем и нужны министры, чтобы самому над каждой мелочью не сидеть. — Второй вопрос. Дед мой, Пётр Великий потратил такую сумму денег, что я вслух произносить её боюсь, на то, чтобы научить определённую группу посланных в Голландию людишек выращивать не только рожь с пшеницей, но и другие вкусные и полезные растения, — я снова вперил взгляд в Волконского. — Где они? Почему я не вижу среди производимой продукции ничего даже отдалённо напоминающего капусту, лук, чеснок в больших количествах? Почему на земле, которая худая, которая не может ничего хорошего дать, продолжают с упорством, достойным лучшего применения, выращивать всё ту же рожь, овсы или пшеницу? Где маис? Он неприхотлив, какой-то урожай можно даже в самый плохой год собрать, не самим сожрать, так скотину накормить?! — я даже привстал со своего места, кипя от злости.

Вот это-то и стало для меня полным откровением после прочтения доклада, а именно то, о чём я сейчас говорил. Почему-то я думал, что в России полно огородов и квашенная капустка есть в любой семье. Ага, хрен тебе во всё пузо, Пётр Алексеевич. Всё это, даже редиска, росло исключительно на огромном царском огороде, и всё. Остальное на столы попадало исключительно обеспеченным людям, если купцы привезут из-за границы.

— Ну… А почему ты меня об этом спрашиваешь, государь, Пётр Алексеевич? — внезапно вздёрнул голову Волконский.

— А кого я должен спрашивать, Никита Фёдорович? — я сел, а голос мой был словно в меду побывавший. — Кого мне спрашивать? В общем так, я знаю, что вы промеж собой собираетесь и устраиваете посиделки с разбором моих поручений. Вот и передай всей честной компании, что я собираюсь провести тщательную прополку всей этой землицы. Отдельное задание губернаторам: каждый должен привести мне доклад, в котором будет чётко указан каждый помещик, проживающий на территории его губернии, с подробным указанием, как и кто ведёт хозяйство. Я ведь для чего землю даю в руки, кои кажутся мне надёжными? Чтобы хозяин у той земли был. А ежели хозяина у земли нет, ежели у него поля не родят, крестьяне бегут да от голода пухнут, то, значит, это не хозяин, а враг государства и меня лично как оно есть. Не удивлюсь, ежели узнаю, что таким вражинам из посольств иноземных деньгу заносят, дабы разорить государство и отдать врагам внешним на поругание, — я выдохнул. — И они не только лишатся той земли русской, что разорили, но и к Андрею Ивановичу в гости заглянут, дабы выяснил тот, что это, действительно заговор иноземцев или дурость обычная.

— Иногда бывают обстоятельства…

— Чушь! — перебил я его. — Я не видел ни одной челобитной о том, что возникли «обстоятельства», и что помощь требуется, дабы и себя и крестьян своих прокормить. Или эти обстоятельства писать запрещают? И ещё одно поручение тебе, Никита Фёдорович, подобрать толковых управляющих для государственных земель. Да таких, чтобы каждый понимал, что ему в управление досталось, и при любом моём требовании явиться, каждый должен мне на вопросы ответы дать. Потому как я тоже не лучшим хозяином земель своих себя показываю, ежели на твой отчёт глянуть, — я поморщился. — Можешь идти, Никита Фёдорович, не задерживаю я тебя боле, работы много предстоит, неча зазря штаны просиживать.

Волконский живенько так поднялся, несмотря на возраст, и вымелся из кабинета. И я даже знаю, куда он побежал — к Черкасскому. Сейчас сбитня глотнут для успокоения души и начнут моё поручение по букве разбирать. Вот и пускай работают.

Я-то всё время думал, как, вот как в России с её территориями мог произойти голод? Да даже если неурожай, то попросту объёмом засеянного взять можно. Да на экспорт не пустить, но для себя-то должно хватать. Какого черта вообще происходит? Я ведь такого и не помню совсем, но, как я учил историю — не удивительно. Знаю только, что Анька-дура, своего лошадника, наслушавшись у крестьян последних лошадей в виде какого-то очередного идиотского налога, отбирала. Да того же Волконского сгубила, просто так, потому что.

Отшвырнув доклад, который прямо указывал, что в России всё хреново, хуже некуда, я, глянув на часы, подошёл к окну, глядя, как играет на улице метель, подбрасывая снег, срывая его отовсюду и укладывая на дорожки. Да, дворникам предстоит потрудиться, чтобы всё это утром убрать.

А завтра я уезжаю в Петербург. Нужно уже с ним определяться. И с Адмиралтейством в первую очередь. Дверь открылась, и в кабинет неслышно вошёл Митька. Я даже не обернулся, уже узнавая его по шагам.

— Вот, насилу нашёл, — сказал он, и, если судить по звуку, что-то поставил на стол.

— Я так понимаю, их так и не пустили в дело? — в моих словах прозвучала ирония.

— Нет, не пустили, — подтвердил Митька. И вот зачем писать бесконечные указы, если на них в итоге такой большой болт все вывалят? Хорошо, что я указо-поносом не страдаю. Если уж что и пускаю, то многостраничное и существенное. А Пётр, который первый, поди сам не помнил, что, когда и кому указывал. — Куда мне их девать-то?

— На стол поставь и позови того, кто за императорский огород отвечает, — я всё также продолжал смотреть в окно.

— В приёмной Румянцев с… хм… твоей гостьей, — добавил Митька как бы невзначай.

— Отлично, пущай заходят, — я, наконец, повернулся к нему именно в тот момент, когда он установил у меня на столе довольно большой сундук. — Этот сукин сын Юдин не вернулся?

— Нет, и Юрий Никитич тоже, как бы сгинули оба. Юрий Никитич ещё и Семёна Голицкого с собой увёз, так до сих пор от них ни слуха, ни духа. Как бы не случилось чего? — я нахмурился. Митька только что озвучил мои собственные опасения. Надо будет послать кого-нибудь на поиски, если в Петербурге сам на них не наткнусь, или по дороге в оный.

Так, нужно выбросить из головы пораженческие мысли. Будем надеяться, что Юдин снова чудит, а Репнин с мальчишкой этим Голицким, пытаются не дать ему начудить слишком уж сильно.

Устроившись за столом, я открыл сундук и достал оттуда первый попавшийся под руку холщовый мешочек. Повертел его в руках, так и есть, не подписан. Вот поди догадайся, что там внутри.

Дверь снова открылась, и в кабинет зашёл лощёный Румянцев, сопровождающий женщину. Не глядя на них, я кивнул на гостевые кресла, а сам тем временем развязал мешочек и высыпал на ладонь его содержимое. Мелкие тёмные зёрнышки выглядели вроде живыми, во всяком случае они не сильно отличались от тех, которые моя бабушка ещё в том мире высаживала на рассаду.

Оторвав взгляд от семян, я посмотрел на Анну. Дородная, всё же не слишком привлекательная, с простым лицом и хитрым взглядом глубоко посаженных тёмных глаз. Не умным взглядом, а именно что хитрым.

— Ну здравствуй, тётушка, наконец-то мы с тобой свиделись, — вообще-то, я долго думал, кем же она мне приходится. Двоюродная сестра моего отца, она мне, получается, двоюродная тётка. Так, что ли? А есть у двоюродной тётки специальное название? Если и есть, то я его не знаю. Ну пусть будет тётушкой, мне какая разница, как её называть?

— И тебе поздорову, государь, Пётр Алексеевич, — а голос у неё ничего так, грудной, с множеством обертонов, и совсем без акцента. Правду, наверное, говорили, что немецкий она так и не выучила. — Ежели будешь спрашивать о том, что мне предлагали твой царский венец примерить, то запираться не буду — предлагали. Но отказала я всем этим доброхотам. Не за чем он мне.

— Скажи мне, тётушка, ты знаешь, что это? — и я протянул руку, чтобы и Анна, и Румянцев увидели эти мелкие шарики на моей ладони. Она медленно покачала головой. Румянцев же закатил глаза к потолку, вроде бы что-то знакомое, но вот что конкретно — этого он сказать не сможет.

— Это семя, — неуверенно произнесла Анна.

— Верно, семя, а семя чего? — я отодвинул от неё руку и аккуратно ссыпал семена обратно в мешочек.

— Я не знаю, — она покачала головой, бросив взгляд на мешочек, но не увидела на нём никаких опознавательных знаков.

Интересно, а как Пётр хотел в них разобраться? Или по типу, давайте посадим, а там посмотрим, что вырастит, так, что ли? Очередная хорошая идея, которую он начал, но так и не довёл до конца, бросив на полдороге, как и другие свои начинания. Отложив мешочек, чтобы надпись сделать на бумажке с названием и засунуть её под верёвку, которой он завязывался, я пристально посмотрел на Анну.

— А вот я знаю. Это семя капусты. А ещё я знаю, что её не вырастишь, просто бросив семя в землю. Его нужно сначала прорастить, а потом уже росток высадить в землю, поливать его, полоть, бабочек отгонять, которые очень любят капусту лопать, и осенью получить большой и плотный кочан. И он уже, в случае, если ума хватит порезать его на ленты и в бочке замариновать, может спасти жизнь в случае голода, да от цинги убережёт. И я собираюсь сделать так, чтобы её начали уже, наконец, выращивать. И это долгий процесс. Потому что сначала нужно будет объяснить крестьянину, что мало это семя в землю бросить и молиться о дожде.

— Зачем ты мне это говоришь, государь? — через минуту молчания спросила Анна.

— Затем, чтобы донести до тебя одну простую вещь, тётушка. Быть Государем — это не только на балах развлекаться, да ледовые дворцы на потеху собственного самолюбия при пустой казне строить. Быть Государем означает ещё и знать, как капусту выращивать. И один император, что однажды правил так, как никому из нас не суметь, это как раз таки доказал. Ты же, тётушка, хорошей Государыней не станешь никогда, потому что ни слова не поняла из того, что я тебе только что сказал.

— Зачем ты призвал меня, государь? — она нахмурилась. — Я уже сказала, что отказала доброхотам, что Кондиции мне прислали.

— А призвал я тебя, тётушка, вовсе не для того, чтобы о заговорщиках спросить, о них я, слава Богу, и стараниями Андрея Ивановича Ушакова уже практически всё знаю, осталось лишь несколько моментов уточнить. Ты не виновата в том, что дороги у нас слишком длинные и путешествие твоё затянулось. Но ты сейчас здесь, и я лично сообщу тебе новость, — я вытащил то самое письмо, которое притащил мне Петька. — Иоганн Адольф Второй герцог Саксен-Вейсенфельский, недавно овдовев, прислал мне предложение взять тебя в жены за вполне вменяемое приданое. И я неделю назад ответил ему согласием. Сын у него уже есть, так что дети Иоганна Адольфа не слишком интересуют. Его интересует идея сотрудничества и дружеских отношений с твоим покорным слугой, — и я отвесил ей издевательский поклон. — Так что, можешь приступать к сборам. Александр Иванович будет тебя сопровождать на твою новую родину в Лейпциг, и заодно подпишет там несколько очень важных для меня договоров.

— Что? — её глаза расширились, и она хотела что-то ещё сказать, но я её перебил.

— Подумай, тётушка, кого ты туда возьмёшь с собой, только учти, твоего конюшего я тебе не отдам, мне он самому пригодится. Волконский Никита Фёдорович намеривается новую породу лошадей, недавно выведенную, улучшить, вот только времени у него нет на это увлечение, занят он дюже. Так что Эрнест Бирон наверняка не откажется стать его послушным помощником в этом нелёгком деле, — и я взмахом руки указал ей на дверь. Когда ошарашенная Анна вышла, повиснув на руке у Румянцева, я снова перечитал письмо.

Ну Петька, ну шельма. Этот проходимец, чью родословную нужно тщательно просмотреть на некие корни, умудрился такой залежалый товар, как бывшая герцогиня Курляндская продать за какие-то смешные пятьдесят тысяч рублей приданого и кое-какие торговые льготы. Это уметь надо, на самом деле.

— Государь, всё готово, — я бросил взгляд на сундук с семенами. С собой возьму в поездку вместе с большим атласом по растениям. Если что не узнаю, то в атласе и посмотрю. Так же, как и огородника главного с собой заберу, за поездку сумею так хвоста накрутить, что будет рефлекторно мичуринством заниматься.

Встав, я одёрнул сюртук. На сегодня мне предстоит ещё одно дело.

Казематы вотчины Ушакова давили. Они были сделаны специально с низкими потолками и давили, не давая выдохнуть. Но было на удивление сухо, довольно чисто и никаких крыс.

— Мяу, — мне навстречу вышел огромный кот и сел прямо на пути моего следования, принявшись умываться. Ну вот и причина, почему крыс нет. Я присел на корточки и протянул руку, чтобы его погладить. В ответ кот демонстративно зашипел и отпрыгнул в сторону.

— Надо же, какой надменный, даже не потрогать тебя, — я усмехнулся и поднялся, снова ощутив давящую массу серого потолка, что особенно сильно ощущалось при моём росте.

Камера, в которой сидел Толстой, располагалась посредине довольно длинного коридора, освещённого как в средневековье, факелами.

Я остановился напротив и смотрел на него через толстую металлическую решётку. Толстой, заметив, что к нему пришли, поднялся и подошёл вплотную к прутьям, схватившись за них.

— Здравствуй, государь, ты, наконец, решил мою судьбу? — он оскалился, я же задумчиво смотрел на него. По моему приказу его кормили, давали воду, чтобы грязь смыть не реже одного раза в две недели. У него даже матрас, набитый соломой, был, прямо Хилтон, мать его. Но Толстой ждал ответа, я же повернулся в сторону и тихо позвал.

— Андрей, Борис, вот видите, я обещал привести вас к вашему брату, чтобы вы увидели, что он жив, — ко мне несмело подошли два мальчика лет восьми-девяти и с любопытством посмотрели на Василия.

— Вася, — мальчики подбежали к решётке, а явно растерянный Толстой присел на корточки и принялся взлохмачивать им волосы, обоим одновременно. — А Васька говорил, что тебя убили или казнили, потому что ты как тать стал, — наперебой загомонили они. — А нас к государыне взяли, пажами, смотри какой костюм, он новый представляешь?

— Да-да, представляю. Вы за пару месяцев как вымахали, прямо настоящие мужчины.

— А ещё нам поручили шлейф за государыней нести на свадьбе, представляешь? — они так спешили поделиться своими успехами, что я даже плохо понимал, кто из них в этот момент говорит. — А ещё нас учат. И Ваську учат, его в Императорскую канцелярию определили, и им сам Дмитрий Кузин, личный секретарь государя занимается.

— Андрей, Борис, нам пора, — вперёд выступил Митька и протянул руки, чтобы мальчики за них взялись. — Государыне могут понадобиться ваши услуги, и она огорчится, если вас не дозовется.

— Нам пора, Вася, — Андрей протянул руку и коснулся его щеки. — Ты же скоро выйдешь отсюда?

— Конечно, Андрюша, конечно, выйду, — Толстой говорил, сжав зубы.

Я подождал, когда Митька их уведёт, и только после того, как хлопнула дверь, повернулся к всё ещё сидящему на корточках Толстому.

— Было нетрудно выяснить, что после того, как ваши старшие отдали Богу душу, ты взвалил на себя заботу о своих малолетних родственниках, — довольно равнодушно сообщил я ему.

— Детей не трожь, со мной делай что хочешь, только их не трогай…

— Также было нетрудно выяснить, — перебил я его, — что, прежде чем прийти сдаваться, ты, Василий, отдал все деньги им, чтобы было на что жить. И твоё откровенно хамское поведение было направлено на то, чтобы отвести от них мой взор.

— Чего ты хочешь, а? — он продолжал сидеть, глядя на меня снизу вверх. — Говори чего хочешь, я всё сделаю, ты же знаешь, только детей не трогай, они тут ни при чём.

— Они Толстые, — я равнодушно пожал плечами. — Но, как ты сам увидел, они обласканы и получили привилегии, какие и более знатным семьям не снились. А вот что с ними будет дальше, зависит только от тебя. Я детей не трону, не переживай, я не детоубийца, и дай Бог никогда им не стану. Но я не могу поручиться, что, ежели со мной, что случится, и мои близкие заподозрят в этом тебя, то с мальчишками будут продолжать миндальничать. А вообще, держать подле себя детей своих противников — это старинный обычай, почему бы им не воспользоваться?

— В заложниках, — практически выплюнул Василий. — Называй всё правильно, держать в заложниках, — я снова пожал плечами.

— Да, можно и так сказать.

— Так что от меня требуется? Обещаю, что буду послушным, — и он хрипло расхохотался с корточек, опускаясь на колени. На меня Толстой больше не смотрел. — Раз пошли на такие меры, значит, меня хотят заставить что-то сделать, а с такими гарантиями можно и выпускать, всё равно что с верёвкой на шее буду ходить.

— Да, в общем-то, ничего сверх необычного, — я даже не стал отрицать его слова. — На днях в Испанию выезжает небольшая группа людей с особым заданием. Ты поедешь с ними. Не переживай, если с тобой что-то случится, то о твоих братьях, и о родных, и о двоюродных я позабочусь. А старшему даже верну титул, ежели ты впрямь будешь послушным и всё выполнишь как надо, — и тут он поднял голову, и по его изумлённому взгляду я сразу же определил, что он понял. — Да, всё верно. Ты должен будешь убить де Лириа. И, Василий, не осрамись, сам понимаешь, что на кону.

Глава 12

Семён Иванович Мордвинов вышел из натопленного помещения Петропавловской крепости на морозный воздух и осмотрелся по сторонам. Ну, вроде бы здесь всё налажено. Улучшать, конечно, любое дело можно до бесконечности, вот только сейчас уже не стоит. Лучше другими делами заняться в брошенном на произвол судьбы городе, который он сам так полюбил.

А ведь мыслей было много. Он приставил к глазу трубу и посмотрел на берег. Вон там, прямо напротив крепости как раз пустое место стоит, можно склад организовать, и вообще порт большой сделать. На этом даже заработать можно, и он даже составил государю небольшую справку для того чтобы тот ознакомился с его задумкой.

Фарватер к Петербургу настолько сложный и запутанный, что вполне можно небольшое судно пускать, чтобы оно проводило гостей в порт, кому осадка позволит сюда подойти. А ещё такими же судами можно груз вывозить, заодно крыс не нацепляешь с собой. А морякам всё равно на берегу делать нечего.

За этим государь приказал смотреть строго — карантинная зона должна быть огорожена, с гостиницей для приезжих. И крысоловы. Государь в письме пригрозил, что, ежели хоть одна крыса с корабля в город проскочит, он всех работников в колодки и в Сибирь сошлёт, невзирая на звания и заслуги. И чем ему крысы так сильно не угодили?

Вот здесь как раз узкое место на набережной, можно всё карантинной зоной перекрыть и крыс этих окаянных ловить проще.

Семён хмыкнул, вспомнив, как какой-то голландец жаловался, что так русский царь казну пополняет, деньги со всех дерёт, с тех, кто в изоляции две недели сидеть вынужден. Ну а чего он хотел-то? Что их государь за счёт казны кормить и поить должен, что ли? О том, что даже те, кто домой из-за границы возвращаются, должны сидеть и каждый раз давать лоб трогать медикусу, да язык показывать, все уже наслышаны, и всё равно возмущаются.

— Семён Иванович, — Мордвинов обернулся и, сдвинув брови, посмотрел на подошедшего к нему Алёшку Белова, сына тульского мелкого помещика.

Белов сам ещё в августе приехал на плохонькой лошадёнке, которую тут же и продал, чтобы было на что пересидеть на постоялом дворе до приема в школу. Он его первым в класс гардемарином оформил, проверив сначала на знание грамотности.

Это потом уже князья с графьями как коршуны налетели, что и пристроить бы их чад, да некуда, школа не вмещает всех желающих. Они же с кадетами объединились, полностью отдав кадетский корпус Ушакову.

А уж Андрей Иванович чудит так чудит. У него и девки учатся, в закрытом корпусе. На Новый год совместную ассамблею для учащихся открыли, так Мордвинов только крякнул, тех краль увидев. Особенно у него ум за разум зашёл, когда узнал, что нет там ни одной девушки, которая не из крестьянок бы вышла.

Но молодёжь повеселилась, что уж говорить. Как по секрету ему сказала мадам Роше, которую специально Ушаков лично нанял, у её девочек была задача на этот праздник — они флирт осваивали. Те, кто в течение недели получали письмецо, али цветы от кавалеров, считались сдавшими урок на отлично, ну а остальным шло порицание и наказ проявлять большее усердие в учёбе.

Семён всё никак понять не мог, а чему вообще в этой странной школе Ушакова отроков и девок учат, к чему их так странно готовят? Но юный гардемарин ждал, и Мордвинов обернулся к нему, вопросительно изогнув бровь.

— Чего тебе, гардемарин Белов?

— А это правда, что мы уже весной в море выйдем? — в голосе мальчишки звучала с трудом скрытая надежда.

Мордвинов внимательно на него посмотрел и покачал головой. Вот ведь, как бывает. И этому отроку шестнадцать не так давно исполнилось, и государю Петру Алексеевичу тоже, но как же они отличаются-то. Даже несмотря на то, что конкретно вот этот паренёк не самую лёгкую жизнь прожил, а дитя-дитём. Глядя на Петра Алексеевича, такого ощущения не возникало. Верно говорят, тяжела шапка Мономаха, рано она государя радостей детства и отрочества лишила, ой как рано.

— Правда, гардемарин, — кивнул Семён. — Вас разделят по ролям. Кто-то офицерами будет, кто-то простыми матросами. Чтобы все вы умели делать, и паруса поднять, и якорь кинуть, да даже палубу надраить. Государь, Пётр Алексеевич велел фрегат специально сюда подогнать. Будете ходить до Кронштадта, потом в море на пять миль, и обратно. В следующий день поменяетесь местами. Каждый из вас и капитаном побудет, и артиллеристом, и даже юнгой. А вот когда всё будет отработано так, что ночью разбуди, а вы путь сможете проложить, одновременно морские узлы затягивая, вот тогда государь поручил из лучших учеников две команды составить и соревноваться уже на скорость. Маршрут ещё не определён, но та команда, коя победит, домой сможет уехать в отпуск, родных повидать, да награждена будет тремя рублями на каждого члена команды.

— Ого, — мальчишка расплылся в улыбке. — Можно, я расскажу, а то слухи токма гуляют, а сказать никто ничего толком не может.

— Хотел бы запретить, да всё равно просочиться, — поморщился Мордвинов. — Языками шибко не чешите и старайтесь усерднее.

— Ну это само собой, все ж захотят в выигрышной команде участвовать, — внезапно он прищурился и протянул. — Глянь, Семён Иванович, приехал кто-то, — Мордвинов резко развернулся и увидел, как прямо к крыльцу, на котором они с Беловым стояли, резво подкатили сани, и из них выскочили два молодых человека. Увидев одного из них: высокого в чёрной с серебряной оторочкой дохе, да в шапке из лисы чернобурой, Семён Иванович побледнел и вытянулся, едва ли не во фрунт.

— Вольно, Семён Иванович, — высокий парень не старше самого Белова на вид подскочил к ним и улыбнулся белозубой улыбкой. — Вот, узнал, что здесь ты сегодня, и решил, что нечего рассиживаться, можно и в один день многое успеть сделать. — Белов с любопытством смотрел на парней, пытаясь понять, кто это, и почему так всполошился непробиваемый Мордвинов. — Это кто такой с тобой?

— Гардемарин Белов, — гаркнул Лёшка, выпрямляясь, выпятив грудь колесом. По всему выходило, что парень этот мог командовать, так почему не уважить его?

— Государь, Пётр Алексеевич, как же можно вот так, без сопровождения, на санях… — наконец выдавил из себя Мордвинов, а Лёшка, наконец понявший, кто перед ним, побледнел едва ли не больше Семёна Ивановича.

— Да там все, на берегу остались, — государь указал куда-то в сторону Невы. — Да не тушуйся, Семён Иванович, что мне здесь грозит? Меня в случае чего и воспитанники твои защитят, не так ли, гардемарин Белов? — и он перевёл смеющийся взгляд на Лёшку, который сумел только кивнуть.

Зачем он вообще спрашивает? Конечно, защитят. Да он лично жизнь отдаст за этого молодого ещё парня, который уже столько для него сделал. Он дал ему, Лёшке шанс, надежду, что можно выбраться из того болота, в котором они с маменькой после смерти отца оказались. Неужели он ещё может сомневаться в преданности таких, как он?

Молодой государь вообще был на их курсе кумиром. Жаль только портретов не было, да даже монеты с его ликом ещё не чеканили, так что как Пётр Алексеевич выглядит, он только сейчас узнал… Лихорадочно метавшиеся Лёшкины мысли прервал насмешливый голос государя.

— Давай, Семён Иванович, показывай, вон вместе с гардемарином, своё хозяйство, а потом уже поедем во дворец, решать, куда завтра направимся.

***

Филиппа задумчиво смотрела в окно. Почему Пётр так любит у него стоять, глядя на то, что происходит за стеклом, даже если на улице темно, и можно разглядеть только собственное отражение?

— Не волнуйтесь, ваше высочество, он обязательно к вам вернётся, — Филиппа резко развернулась к Петру Шереметьеву, обратившемуся к ней по-французски, чтобы ободрить.

По его сжатым губам она прекрасно поняла, что он отдал бы всё, чтобы быть сейчас рядом со своим государем. Но Пётр своего приказа не отменил, и Шереметьев вынужден был оставаться рядом с ней, помогая в приготовлениях к свадьбе.

Она слабо улыбнулась. Когда наступило то мгновение, когда она поняла, что уже не опасается его, что она боится за него? Филиппа и сама не смогла бы ответить. Это произошло так незаметно. Когда она ехала в Москву, то боялась. Боялась, что его убьют, и она окажется в очень незавидном положении.

А вот в тот момент, когда она огрела Рондо по голове, увидев, как тот подносит пистолет к его лбу, ей уже было плевать на себя, потому что она боялась только за него. Но как Шереметьев это понял? Неужели всё так очевидно?

Ночь, накануне отъезда он провёл с ней, и утром она уже не выгоняла его из своей постели, а наоборот цеплялась за него, не желая отпускать в эту поездку, потому что ей теперь везде мерещились заговоры и пистолеты, приставленные к его голове. Но и удерживать долго она его не могла, не имела права. Потому что он император и никогда не будет принадлежать ей одной. Она знала, на что шла, когда соглашалась на этот брак. Вот только она тогда не подозревала, как это мучительно — бояться за кого-то.

— Всё в порядке, граф, я просто неважно себя чувствую, — наконец ответила Филиппа и вернулась на своё место рядом с фрейлинами, которые в это время разбирали образцы золотого кружева, пытаясь понять, какое достойно украсить свадебный наряд будущей императрицы.

Дверь в её покои приоткрылась, и зашёл Михаил Воронцов, осиротевший после отъезда Елизаветы, к которой был приставлен камер-юнкером. Пётр не знал, что с ним делать, и временно назначил секретарём Филиппы.

— Здесь Брюс Яков Вилимович, государыня. Примешь ли, али гнать в шею?

— Что? — Филиппа непонимающе смотрела на Воронцова, затем покачала головой. — Нет, разумеется, не гнать, пускай граф заходит, — Пётр рассказывал ей, как важно для него это беспокойное семейство, и Филиппа ни в коем случае не хотела портить впечатление Брюса об императорской семье. Воронцов кивнул и исчез, а буквально через пять секунд вошёл пожилой уже мужчина с цепким взглядом.

— Ваше высочество, благодарю, что приняли меня, — граф отвесил поклон и выпрямился, пристально разглядывая Филиппу.

— По-русски, если можно, граф, — она говорила медленно, тщательно выбирая слова, но, что характерно, практически без акцента. — Что привело тебя ко мне?

— Эм, даже не знаю, как выразиться, — Брюс задумался на мгновение. — Я хотел обратиться с просьбой. Понимаете, я обещал, что уговорю государя приехать после Нового года в училище, чтобы он поговорил с моими воспитанниками, и лично наградил самых отличившихся. Я даже приготовил награды, по полрубля десяти самых лучших учеников. Но, государь уехал, как обычно, никого не поставив в известность, и я решил, что государыня не сочтёт за дерзость, ежели я с подобной просьбой обращусь к ней.

— О-о-о, — Филиппа думала меньше минуты, затем обернулась к Шереметьеву. — Граф, как быстро ты сможешь велеть запрячь карету и подготовить эскорт?

— Уже бегу, — Петька действительно сорвался с места, благодаря Бога за то, что появилось хоть какое-то разнообразие среди этих бесконечных тканей, цветов и пригласительных писем, кои отсылались уже сотнями.

— Как только граф Шереметьев всё подготовит, я сразу же выеду, — Филиппа так же, как и Петька, почувствовала оживление. — Меня будут сопровождать Воронцов, княжна Черкасская и графиня Ушакова. И, граф, я сама приготовлю десять наград отличившимся мальчикам, приберегите свои деньги для других целей.

Брюс поклонился на этот раз более глубоко.

— Я даже не знаю, как благодарить тебя, государыня, Елизавета Александровна. В таком случае я поеду, чтобы предупредить отроков, что к ним сегодня прибудет гостья, — и Яков Вилимович стремительно вышел из комнаты, а Филиппа вскочила на ноги.

— Марго! Марго! Где тебя черти носят, негодная? — перепуганная служанка выскочила из двери, ведущей в гардеробную, где приводила в порядок платья своей госпожи. — Принеси мне шкатулку из сейфа, живее, и приготовь тёплую накидку, я сегодня выезжаю. — Одновременно с ней начали суетиться Варя и Катя, а Анна Гавриловна только головой покачала.

— Я понимаю, что ты хочешь помочь будущему мужу, приняв некоторые из его обязанностей на себя, вот только кто в таком случае будет выполнять твои? — прошептала она, поднимая вверх тончайшее кружево и глядя, как переливаются золотые нити в солнечном лучике, упавшем на него. — Вот это, да однозначно это, остальные можно даже и не смотреть.

***

Уезжал я из Москвы рано утром, ещё потемну. Когда я начал выбираться из постели Филиппы, чтобы вернуться в свою комнату, то мне даже показалось, будто она не хочет меня отпускать, и это было чертовски приятно. Поцеловав её в нос, я прошептал, что всё будет в порядке и я вернусь быстро, она даже соскучиться не успеет. Филиппа только кивнула, глядя влажными глазами, как я одеваюсь. Но перед тем как я ушёл, она нашла в себе силы улыбнуться и пожелать скорейшего возвращения, больше ни одним жестом, не пытаясь меня удержать. Я кивнул и вылез в это проклятое окно, которое мне скоро будет в кошмарах сниться.

В карете нас ехало трое. Я, Митька, и тот самый огородник, которому я приказал собираться и ехать со мной. Им, к моему удивлению, оказался Посошков Данила Иванович, сын покойного Посошкова, чью книгу я велел прочитать моим ближайшим министрам.

— Ты знаком с трудами отца? — это было первое, что я спросил у него.

— Да, государь, Пётр Алексеевич, — Данила заметно робел, всё-таки дворянского достоинства у него не было, и он просто дико растерялся, когда понял, что ему предстоит ехать со мной в одной карете. — Но я больше по земле. Мне нравится с растениями возиться, лучшие сорта выводить, изучать их…

— Ну это же отлично, — перебил я его, переведя взгляд на невозмутимого Митьку. А ведь он тоже без дворянского достоинства. Вот кому-кому, а ему надо выдать грамоту, на свадьбу, например. Решив эту важную для себя дилемму, я вновь повернулся к Посошкову. — Давай будем говорить про растения, потому что, видишь ли, в чём дело, Данила Иваныч, я-то вообще ничего, почитай, в них не смыслю.

Всю оставшуюся дорогу мы провели за разбором агрономических тонкостей.

— Смотри, государь, Пётр Алексеевич, — мы склонились к карте, которую развернули прямо в карете. — Пшеницу лучше высаживать вот в этих районах, — и он немецким карандашом очертил южное Приволжье, южный Урал, часть Украинских земель, и сравнительно небольшую площадь в Центральной части. — Более севернее можно сеять рожь, а вот в наших местах уже предпочтение нужно отдавать тем видам, кои засуху могут переносить: овёс и ячмень. В самых низовьях рек Кубань, Дон и Терек можно даже рис попытаться вырастить.

— Запруды нужны будут, — рассеянно проговорил я, разглядывая карту.

— Ну, это не проблема, в низовьях эти реки и так разливаются, будь здоров, там минимальные усилия нужны будут.

— Нет, без риса обойдёмся. Пока не решим вопроса с малярией, нехрен там делать, — я перевёл взгляд севернее. — Овощи где можно выращивать пытаться, ежели не на огородах?

— Хм, — он задумался. — Лук с чесноком можно и здесь пробовать. Тверь опять же подойдёт. Они песчаники любят, так что можно попробовать. В северном Поволжье опять-таки, на Урале.

— В чём основная проблема? — я взглянул на Митьку, который кивнул и достал свой блокнот, чтобы записать, а то точно из головы вылетит.

— Бороны нужны, опять-таки плуги, хотя бы английские или под стать им, ну и самое главное, посевной материал надобен, — Данила вздохнул. — Чеснок ещё можно самим навыбирать, а вот лук тот же, очень непросто вырастить.

— Тыквы? — задал я очередной вопрос.

— Это в Астрахань, хотя, — он задумался. — Я и на императорских огородах выращиваю, и даже, почитай, не хожу за ними. Навоз токма нужен, — он утвердительно кивнул.

— Картофель? — я быстро поставил буквы «Т» с плюсами, раскидав их по всей территории империи. Плюс у меня означал огород, или личное подворное хозяйство.

— А вот его лучше в северных районах растить. Не любит этот овощ жару почему-то. Умеренный полив опять же. Только инструмент нужен, дабы большие площади высаживать, — Митька снова кивнул записывая.

— Маис? — я задумчиво разглядывал карту. Почти полтора миллиона крестьян подались в Сибирь или на Дон, они там есть, и площади, никак не возделываемые, есть. А что если…

— Ежели для зерна, то только на юге, то же Приволжье, Южный Урал, часть Украины…

— А ежели не на зерно? Ежели на силос, скотину кормить? — задал я вопрос, а он удивлённо посмотрел на меня.

— А откуда, государь, Пётр Алексеевич, ты знаешь про силос? Его же недавно совсем квасить стали в Голландии, да в Литовком княжестве. Ещё даже не отработано, как правильно это делать, — я потёр шею.

— Данила Иваныч, я тут недавно по случаю часть Литовского княжества захватил и примерно знаю, о чём говорю. В общем, секрет прост — там не должно быть много воздуха. Лучше всего использовать, хм, башню. Туда всё подряд кидаем, только неядовитое, естественно, и квасим. А вот как квасим, это загадка для меня, да, — я задумался.

— Я, конечно, могу попробовать, — неуверенно произнёс Посошков. — Ежели получится, то маис для энтих целей можно где угодно растить. Он всходит хорошо вообще везде, только без солнца жаркого зерна плохо вызревают.

— Отлично. Если ты сумеешь силос изготовить, то к вопросу маиса вернёмся, — я сложил карту и протянул её Митьке. — Самая главная проблема, это, говоришь, сам посевной материал?

— Ну да. Лук из семян не вырастишь, это сложно. Надо сперва севок получить. Вот крестьянин и не хочет связываться, дел-то хватает по горло и без этого.

— А ежели мы создадим парники государственные, в которых ты и все, кто тебе в помощь нужны будут, производством этого материала и займётесь? Капусту будете выращивать, севок в больших объёмах, тюльпаны опять же… — я хмыкнул. — Заодно и улучшать сможете всё что угодно. А перед посевной продавать по умеренным ценам как крестьянству, так и в поместья.

— Продавать? — Посошков моргнул.

— Конечно. Я не намерен раздавать всё просто так, ты за кого меня принимаешь? — я хмыкнул, глядя на его растерянную физиономию. — И ещё, Данила Иваныч, я хочу, чтобы ты присоединился к одному статскому советнику Маслову, который вскоре по России отправится с особым поручением, чтобы ещё раз на местах всё осмотреть и приготовить для меня доклад: где, что и как сеять, где лучше надавить на разведение скота, а где и вовсе мануфактуры установить, и не мучить землю, пытаясь что-то из неё выжать, если только в небольших количествах. Справишься?

— Думаю, что справлюсь, — Посошков слегка покраснел и кивнул. Я тогда протянул ему сундук с семенами. — Отлично. Тогда вот, мой посильный вклад в развитие парникового хозяйства, ну, кроме земли, денег на строительство и людей.

Он прижал к груди этот злосчастный сундук, что мать младенца, и, по-моему, больше его так и не выпускал из рук. В Новгороде я его высадил, велев добираться обратно на перекладных, снабдив письмом к Маслову, чтобы подтвердить полномочия в моём поручении отправляться в путь вместе с ним.

Мы уже подъезжали к Царскому селу, когда Митька, наконец, не выдержал.

— Я заметил, что мысль какая-то тебя посетила, государь, Пётр Алексеевич, когда ты про земли с Посошковым разговаривал.

— Да, есть у меня одна идея, — подтвердил я его догадку, немного рассеянно глядя в окно на снежную степь. — Вот что, Митя, подготовь-ка ты указ о том, что я в связи со скорой свадьбой, в честь такого радостного события, дарую вольную тем крестьянам, что сбежали в Сибирь и на Дон. Вот только не просто так, а только тем, кто сам явится к губернатору и покается. Возвращать их домой никто не будет, но при одном условии. Они должны собрать товарищества, не менее, чем по пятнадцать-двадцать семей и начать обрабатывать государственную землю. При этом высаживать должны не то, что в башку взбредёт, а только то, что укажут. Ну а я в честь своего счастья обязуюсь помочь им: предоставлю кредит на покупку лошадей, инструмента и семян. Рассчитываться же с долгами и по кредиту, и за побег они должны будут, отдавая ровно половину от того, что вырастят на протяжении десяти лет. В случае неурожая я обязуюсь помочь: во-первых, не изымать урожай, во-вторых, помочь с семенами на следующий год. Но, тогда их долг продлится ещё на год.

— И что, думаешь, придут? — Митька аккуратно закрыл блокнот и убрал своё дорожное перо и чернильницу-непроливайку.

— Нет, — я покачал головой. — Точнее, не так. Придёт сначала малая часть, очень малая часть, которая мне поверит. Но, когда остальные увидят, что я не обманул, тогда, постепенно все и возвернутся.

— Пятнадцать-двадцать семей — это почти деревня, — заметил Митька.

— Да, я знаю. Они ещё и разрастутся в итоге и переженятся. Ах да. Не забудь добавить, что по истечении десяти лет они начнут платить стандартные налоги, а вот воинская повинность на них ляжет уже через три года. И следом подготовь ещё один приказ, уже для солдат: срок службы сокращается до четырнадцати лет, и ехать они смогут, ежели пожелают, не только в Сибирь, но и на Дон, а также в Приволжье и на новые завоёванные земли — на выбор. Помощь при переселении, остаётся той же.

— Солдатам поблажки тоже к свадьбе приурочить? — деловито уточнил Митька.

— Да, — он кивнул, и больше мы не разговаривали до самого Петербурга. Ну а когда приехали, то я тут же решил устроить большой сюрприз Мордвинову, сразу же рванув с проверкой в Петропавловскую крепость.

Глава 13

— Борька, пёсий сын, что мы здесь делаем? — в очередной раз спросил Репнин у сидящего напротив него Юдина, которому почему-то не свернул шею, а даже, наоборот, позволил втянуть вместе с Семёном Голицким в эту сомнительную авантюру.

Вот уже почти неделю они каждый вечер приходили в этот второсортный кабак, расположившийся на набережной Петербурга, и делали вид, что выпивают. При этом Юдин явно кого-то ждал.

— Да не ори ты, Юра, не хватало ещё внимание к себе привлечь, — цыкнул на него Юдин. Семён сидел между ними тихо, неотрывно глядя в кружку с брагой, которую ему подал вёрткий мальчишка. — Мне весточка пришла с оказией, что на границе в карантине очень интересный гусь сидит, по дороге сюда в Петербург. Англичанин. А государь вроде бы не слишком англичан привечает. Вот я и хочу увидеть, за какими-такими надобностями этот англичанин сюда припылил. Явно ведь встречается с кем-то, потому едет почти инкогнито. А вследствие последних событий мне очень это не по душе.

— Ты слышал, что государь поручил кабинету министров по поводу новой налоговой системы? — немного подумав и, очень сильно понизив голос до шёпота, спросил Репнин.

— Ага, но это ничего, — Юдин махнул рукой.

— А ежели дворянский бунт за сим последует? — Репнин нахмурился.

— Ну и что? — Юдин пожал плечами. — Если уж Булавинское восстание подавили, да казачкам так яйца прищемили, что они сейчас и не вякают сильно, а там расклады похуже были, шутка ли, восемь станиц пришлось с землёй сравнять, то уж наших быстро к ногтю прижмут. Государь такие штуки умеет проделывать. Вон как Верховный Тайный совет прижал. Что кто-нибудь голос попытался поднять, что негоже князьям за выгребными ямами следить? Вот то-то и оно. Это раньше могло кого напугать, ещё во времена Алексея Михайловича. А сейчас молодых да наглых пруд пруди. Мигом скрутят, чтобы на освободившееся место скакнуть. Думаешь, тот же Черкасский этого не понимает? Ещё как понимает, поэтому из шкуры своей выпрыгнет, а так указ составит, чтобы и за дворянами хоть какую-то власть сохранить, и чтобы налогами на корню не задавили. Если уж он Варьку свою государыне на побегушки отдал, лично у государя место просил, не пожалел кровиночку, то собственной дланью доить коров самых упёртых заставит. Ить как получилось-то, а, нет промежутка между стариками и молодой зубастой порослью, которые с государем оного возраста, либо чуток старше. И Пётр Алексеевич на этом и сможет сыграть, как на скрипке.

— Лишь бы на жизнь не покусились, — Репнин покачал головой и хлебнул сомнительного пойла.

— После англичанина? Не смеши. Сейчас с государя и днём, и ночью взора охрана не спускает. У Митьки Кузина два пистоля всегда заряженных и пара ножей припрятана, один отравленный. И даже представить не могу, что будет, когда медикусы Михайлова отпустят. Он и так всё уже перекрыл. Думаешь, почему выезд на охоту тати ждали? Кстати, а почему егерей так и не ввели в табель, не в курсе? Вроде хотел же, ещё когда цесаревна Наталья жива была?

— Сам не знаю, — Репнин поморщился. — Вроде Ванька Долгорукий тогда отговорил. Сказал, что азарт пропадает, ежели даже не сам зверя гонишь, а за тебя это егеря делают. Мол, он в иноземной охоте участвовал, в Варшаве же вырос, и ему не понравилось. Указ о создании так и не подписанным остался. А может, Верховный Тайный совет тогда в ход его не пустил, кто сейчас поймёт. Почитай, мы все люди при государе новые, как ты правильно сказал молодые да наглые, которые, если уж вцепились, то своего не упустят. Как и при деде его было, когда боярству окончательный укорот дали. Тогда многие возвысились, иные аж из холопов.

— Кузин тоже, говорят, холопом был, — подал голос Семён. Голицкий почти никогда сам рта не открывал, а тут гляди ж, заговорил.

— А Митька этого и не скрывает, — пожал плечами Репнин. — Вот он-то точно, что тот пёс цепной, порвёт любого, и даже не поморщится, — Репнин улыбнулся. — Странно, что Пётр Алексеевич, хоть в людях шибко гниль видит, а в своём Митьке полное отсутствие морали не замечает. Но и предан ему Кузин, нам всем пару вёрст в этом даст.

— Да уж, чудны дела твои, Господи, — и Юдин перекрестился. — Зато государыню выбрал, просто глаз отдыхает, и душа радуется.

— Вот что есть, то есть, — и они подняли кружки и чокнулись, отпив по глотку за Филиппу. — Наследников бы побыстрее дождаться, — протянул Репнин, а Семён и Юдин кивнули и снова сделали по одному небольшому глотку.

Кабак постепенно заполнялся людьми, становилось шумно, но до полнейшей вакханалии дело пока что не дошло. Дверь в очередной раз открылась, впустив вместе с порцией морозного воздуха очередного посетителя, завёрнутого в плащ. Этот плащ сразу же привлёк внимание Юдина.

— Вот он, — прошептал он, взглядом указывая на дверь, возле которой всё ещё стояла тёмная фигура. — Точно он, дождались, наконец.

— Откуда знаешь? — наклонился к нему Репнин, задав вопрос шёпотом. Семёну, чтобы расслышать, тоже пришлось нагнуться.

— Только иноземец может посредине января в плаще вышагивать. Наши вроде с головой пока дружат, — Юдин слегка развернулся, не глядя на посетителя прямо, но краем глаза наблюдая за его передвижением, чтобы подсесть поближе.

Ему повезло. Один из немногих пустых столов стоял как раз у него за спиной, и за него объект его наблюдения и сел, снимая шляпу и бросая её на стол. В парике, которые сейчас уже редко кто носил, он выглядел ещё чужероднее. Стоило ему расположиться, как к нему тут же подсел высокий, плотный, мордатый господин, показавшийся Репнину смутно знакомым. Господин быстро осмотрел помещение кабака, Репнин в это время закрылся кружкой, Юдин сидел спиной, а Семёна никто и не знал шибко, и быстро заговорил по-английски.

— Вы с ума сошли, мистер Филипс, проделать такой путь в такое неспокойное время… Для чего? — Юдин навострил уши, потягивая брагу, стараясь не пропустить ни слова.

— Лорд Ловель назначил меня провинциальным великим мастером для России, и велел передать, что ваша кандидатура как мастера ложи рассмотрена и одобрена. Можете приступать к открытию лож и привлечению братьев, мистер Кейт, — Филипс замолчал, а затем передал небольшую шкатулку своему собеседнику. Оглядевшись по сторонам, он поморщился. — Я, пожалуй, не буду здесь оставаться. Завтра утром уезжаю, прощайте. Да, постарайтесь воздержаться от писем. Их все просматривает Тайная канцелярия. Собственно, именно поэтому я и проделал такой путь, — стремительно поднявшись, он взял со стола шляпу и, закутавшись в плащ, вышел из кабака, оставив своего собеседника одного. Но тот, к кому он обращался «мистер Кейт», тоже не стал задерживаться.

С момента, когда незнакомец вошёл в кабак, и до того момента, как соседний столик опустел, прошло меньше трёх минут.

— И вот из-за этого мы здесь всё это время торчали? — прошипел Репнин.

— Да, и это просто… — пока Юдин закатывал глаза от экстаза, Семён поднялся со своего места.

— Пойду, пройдусь, что-то нехорошо мне, — он, поморщившись, посмотрел на едва отпитую кружку.

— Иди, — кивнул Репнин и повернулся к Юдину. — А ты, скотина, говори, заради чего мы здесь торчали?

— О, ты не понимаешь, но как только я всё распишу…

— Борька, лучше говори, а не то в рыло получишь, — пригрозил ему Репнин.

— Нет в тебе, Юра, тяги к загадочному, — протянул Юдин. — Отсталый ты человек.

Пока они препирались, Семён Голицкий вышел на улицу, осмотрелся по сторонам, спрятал нос в воротник своей дохи и пошёл в направление большего сверкающего огнями здания, расположенного не так уж и далеко от места встречи двух иноземцев, которые явно что-то затевали.

Примерно через час, когда Юдин закончил шёпотом рассказывать опешившему Репнину, что, по его мнению, означала эта мимолётная встреча, дверь в кабак снова распахнулась, и в внутрь проскользнула высокая, гибкая фигура. Фигура остановилась в дверях и, как совсем недавно мистер Филипс, осмотрелась по сторонам, а затем решительно направилась к столику, за которым расположились Юдин с Репниным.

— Так-так, — Юдин поднял голову и икнул, увидев, кто пришёл по его душу. — Пока государь места себе не находит, думает, что с вами произошло нечто страшное, вы по дешёвым кабакам надираться удумали. Вот от тебя, Юрий Никитич, я этого точно не ожидал, — он усмехнулся, глядя на покрасневшего Репнина.

— А ты что здесь делаешь, Митя? — наконец выдавил Юра из себя.

— А то вы не слышали, что государь намедни приехал сюда по делам? — спокойно с изрядной долей насмешки продолжал говорить Митька.

— Слышали, как не слышать, коли весь город гудит, — пробормотал Юдин.

— Ну раз слышали… Государь хочет вас видеть. Обоих. Сейчас, — и он скрестил руки на груди, давая понять, чтобы проштрафившиеся Юдин с Репниным начали собираться, потому что без них он из кабака этого не уйдёт.

***

Вот же свиньи какие! Я метался по очередному кабинету, ожидая, пока появятся Юдин с Репниным, которых доблестно сдал Голицкий. Не со зла, конечно, и не из любви к искусству, просто Юдин с его слов что-то серьёзное нарыл, но что это было, сам Семён не понял, поэтому и принял такое непростое решение — заложить мне старших товарищей.

Остановившись у окна, я посмотрел в тёмное стекло, в котором отразилась моя загорелая физиономия. Вот ведь уже и на охоты не езжу, и вряд ли буду, учитывая обстоятельства, а всё равно не могу обзавестись аристократичной бледностью. Плебс ты, Пётр Алексеевич.

Одно хорошо, дед так чудил, особенно в последние годы своей жизни, что мне сейчас любые реформы по плечу. Посошкова вон, упекли в казематы, где-то здесь в Петербурге, где он и помер бедолага, по ложному обвинению, так и не передав его труд Петру. Ну а прачка чухонская, которая мой трон в то время заняла, и вовсе про него забыла. Только вот не убили они родившегося слишком рано экономиста, боялись, как на это Пётр отреагирует. Он ведь и сам, поговаривают, мог топориком по шейке рубануть. Такой затейник дед был, недаром во мне дедову кровь боятся разглядеть.

Вон ни за совет, ни прежде за Меншикова никто не заступился, побоялись, и надо железо ковать, пока горячо. Что у Петра было-то такого, когда он всех раком поставил? Да ничего, по сути. Два полка, и горячее желание сделать так, как хочется. И чтобы это желание осуществить, много крови он пролил, ой как много, так что не бойся, Петруха. Пока память о нём жива в стариках, они все твои начинания молча проглотят, а молодёжь воспитаешь так, как тебе это будет выгодно, как Пётр нынешних стариков воспитал. Ведь вспомни, как оно было: все так были запуганы, что и прачку эту безродную на троне императорском терпели, и даже Аньку с её приколами типа свадеб в ледовых дворцах с последующим умерщвлением молодожёнов.

Перестали терпеть и Лизку на трон втиснули уже молодые, типа тех же сопляков Шуваловых. Да и то, был бы кто другой, а не вторая Аннушка вслед за первой с её петухом Брауншвейгским, то в тот раз никакого переворота и не случилось бы.

Дело Лопухиных-то было, было взаправду, когда столько знати языков лишили, а за что, да за просто так, у Лизки критические дни были, так хоть кто-то вякнул? Не-а. Вякать потом начали, когда новое поколение выросло, которое не знало, как Пётр Великий по костям и черепам к абсолютной власти шёл. Так что пользуйся, Пётр Алексеевич, пока время есть. У тебя его не слишком много, дай Бог, лет десять наберётся. А там глядишь, и собственную репутацию создашь, чтобы также опасались уже твои решения оспаривать.

Наклонив голову, я рассматривал своё отражение. Как странно и интересно переплелись гены: что царевич Алексей не был красавцем, что Софию-Шарлотту, родственницу, кстати, петуха второй Аньки, только слепой мог бы привлекательной назвать, а вот сын у них удался на славу, что уж говорить.

Сегодня днём меня настиг курьер, передавший сообщение от Ушакова, что Головкин, Толстой и десять человек сопровождения, по пять на каждого из них, выехали из Москвы.

А также в письме была передана весьма трагическая весть о том, что супруги Рондо, за каким-то лядом решили поохотиться, да почти в одиночку. И надо же было такому случиться, медведя умудрились поднять. Мишка с недосыпу и порвал их, даже не разобравшись, что перед ними иноземцы, а не нашенские придурки. Какая жуткая трагическая случайность — несчастный случай на охоте, бывает.

Отправленный их искать поручик Ржевский, нет, действительно поручик Ржевский, над именем которого я полчаса ржал до слёз, приговорил косолапого. Я уже даже письмо с выражениями соболезнований Георгу написал и оправил вместе со шкурой того самого медведя…

Теперь посмотрим, сумеет ли он сохранить хорошую мину или каким-нибудь образом сорвётся?

А вот школа, развёрнутая в Петропавловской крепости, мне понравилась. Особенно понравилась целая система турников, из брусьев и канатов, на которых гардемарины должны отрабатывать подъём и спуск по мачтам. Особенно мне понравилась имитация качки: это когда один из них болтается сверху, цепляясь чуть ли не за воздух зубами, а двое или трое товарищей раскачивают всю эту конструкцию. В общем, я посоветовал Мордвинову застелить пол толстыми матами, лучше в два ряда — ежели кто свалится, то хотя бы шею не свернёт.

Ну а в Адмиралтействе меня ничего не порадовало. Сиверс, как и Мордвинов, явно не ожидал моего появления и на вопросы отвечать был не готов, потому ответил как есть. Пока я вникал, тихо охреневая от шизофреничного устройства морского ведомства, состоящего из двенадцати! коллегий, из которых непосредственно Сиверсу как президенту подчинялись только три. Кому подчинялись остальные, он не знал, и, судя по всему, даже главы этих коллегий, вызванные в срочном порядке на ковёр, понятия не имели, кто у них непосредственный начальник.

Про Московскую коллегию морского ведомства я вообще молчу, за что она отвечает, мне так никто сказать ничего не смог, наверное, за связь с Белорусским морем через Кубанский океан.

Я понимаю, почему ни Ушаков, ни Черкасский не смогли найти потерянные средства. Как они вообще хоть что-то нашли, вот в чём вопрос. И кстати, не такая уж Анька и дура, раз додумалась подписать составленный умными людьми приказ о реорганизации этого чудного ведомства.

— Пётр Иванович, не обижайся, но вот так работать нельзя, — я встал и указал на стол, заваленный бумагами. — С завтрашнего дня приступим вместе к решению проблемы Адмиралтейства. Тебя я никуда убирать не собираюсь, ты-то как раз на своём месте находишься. Вот только вот это всё меня категорически не устраивает. К тому же, а где управление речного транспорта? — он только пожал плечами. — Я тебя понял. Завтра жду в десять утра во дворце, будем нормальное Адмиралтейство создавать, а не этот вертеп.

Покинув моряков, которые разве только не перекрестились за моей спиной, я ещё немного покошмарил Мордвинова. Мы с ним обговорили идею создания складов и предоставление услуг по их доставке на эти склады, а также я отдал распоряжение остановить стройку города на том объёме, что уже был. Пока Петербург должен был сохраняться в этих границах, но Мордвинов, которого я утвердил на постоянную должность губернатора, обязан был довести то что есть до ума. Потому что я не оставил идеи некоторые конторы и ведомства переселить сюда.

Завтра у меня, кроме попытки создать из существующего Адмиралтейства нечто более-менее приличное, было запланировано посещение школы Тайной канцелярии. И я с трудом поборол любопытство и не завалился туда прямо сегодня.

Дадим им шанс. По идее, если Ушаков хорошо обучает своих птенцов, они должны будут приготовиться и ждать меня с улыбками радости на лицах, а не с изумлением, написанном огромными буквами.

Наконец, дверь в кабинет открылась, и Митька, как пастушья овчарка, пригнал этих заблудившихся баранов.

— Рассказывайте, — я прекрасно видел их в окне, поэтому даже не обернулся, чтобы рассмотреть виноватые рожи. Митька притащил всех троих, чтобы Голицкого не подставлять, молодец, заботливый какой.

— Государь, Пётр Алексеевич, Борис Юдин убедил нас с Семёном Голицким сопровождать его, дабы он смог в компании незаметно подслушать очень важный разговор между двумя иноземцами, который и состоялся сегодня вечером, — отрапортовал Репнин.

— А Борис Юдин не поведает своему государю, как именно он узнал про эту встречу? — я развернулся, всё ещё держа руки за спиной, сцепленными в замок.

— Государь, Пётр Алексеевич, — Юдин замялся, а потом решительно ответил. — У меня человек имеется в карантинной зоне на границе, он в гостинице для иноземцев порядок наводит в комнатах. И если видит, что интересное, то сразу же мне отписывается, а я уже потом решаю, стоит эта новость внимания, или нет.

— Митька, после нашего разговора Борис Михайлович всё тебе расскажет об этом человеке. Передашь Ушакову, пущай человек этот письмецами не только Бориса Михайловича радуют, но и Андрея Ивановича, — Митька кивнул. В каждой карантинной зоне у Ушакова были люди, но только не среди слуг — сказывалась нехватка кадров. А ведь эти слуги ещё и иностранные языки должны по идее знать. Вот завтра школу посмотрю и определю, правильно ли он особистов готовит, или подсказать ему чем. — Продолжай.

— Я получил письмо, в котором было имя этого англичанина и то, что показалось подозрительным: он спрашивал про этот кабак, но его одежда, да и всё остальное не вязались с таким дешёвым заведением. Это-то и насторожило. Вот я и поехал в Петербург, чтобы посмотреть своими глазами. Неделю мы его ждали окаянного, и вот сегодня дождались.

— И кто же сей господин, который так сильно тебя заинтриговал?

— Это некто Джон Филипс, и встречался он с Кейтом… — Юдин замер. — А не с генералом ли Джеймсом Кейтом этот Филипс встречался? — я задумчиво смотрел на него. По отдельности мне эти имена мало что говорили, а вот вместе… — Филипс сказал, что лорд Ловель назначил его провинциальным великим мастером, и велел Кейту начать открывать ложи и привлекать, и посвящать братьев.

— О, чёрт, — вырвалось у меня, и я прикусил язык, чтобы не начать материться. Как я мог это забыть? Как? Такие вещи нужно было помнить прежде всего! Ведь этот год считается годом, когда в Российской империи начали своё разрушительное действие масонские ложи! И Джеймс Эдвард Кейт считается именно отцом-основателем этой дряни! Так, спокойно, Пётр Алексеевич, спокойно. Благодаря нюху Юдина на сенсации, ты не оказался на этот раз у разбитого корыта. Но они всё равно за эту самодеятельность у меня получат, и отнюдь не благодарность.

— Да в чём проблема этих масонов? — Репнин переводил взгляд с меня на Юдина и обратно. — Я не понимаю, в чём их опасность? Ну собираются, ну играют в тайные общества…

— Юра, ты не понимаешь, — я покачал головой, снова поворачиваясь к стеклу. — Вон Юдин понимает, неужто не объяснил?

— Юдину за такие объяснения язык нужно вырвать, — пробурчал Репнин. — Он меня только ещё больше запутал.

— Сами по себе ложи не опасны, Юра, ты прав, — я рассматривал их в зеркале чёрного стекла, едва сдерживая себя, чтобы истерично не рассмеяться. — Это действительно всего лишь тайное общество — развлечение для богатых и влиятельных людей. Этакая пикантная тайна, почему бы ей и не быть? К тому же они проповедуют созидание, и это правда. Вот только есть во всём этом одно маленькое «но». Верховный магистр масонской ложи традиционно — англичанин, Юра. В этот раз это лорд Ловель. Как ты думаешь, рядовые братья, и даже мастера лож не пойдут на небольшие уступки, так незначительные оказания мелких услуг и пролоббированные интересов Британии, если их попросит об этом крохотном одолжение сам верховный магистр? И ладно братом будет вон, Юдин, впрочем, тоже ничего хорошего, но терпимо, а что, если этим братом-масоном буду я? Сможем ли мы эффективно противостоять Британии, которая почему-то на нас обозлилась и очень хочет примерно наказать, ну и получить то, чего она лишилась по самым выгодным ценам. И это, Юра, было бы только начало.

В кабинете воцарилось молчание, которое становилось всё тягостнее.

— Мне отписать Андрею Ивановичу? — наконец, прервал его Митька.

— Да, отпиши, — я кивнул.

— Прикажешь ему пресечь? — голос Митьки звучал настолько неестественно спокойно, что я невольно обернулся и увидел, что он побледнел настолько, что его веснушки просто сияли в свете свечей, а плотно сжатые губы превратились в тонкую линию.

— Нет, — я покачал головой. — Пускай человек делом занимается, он же так долго к этому шёл. Да, приготовь заранее приказ-назначение нашего мастера лож к Ласси на Крымское направление. Пущай османов в масоны агитирует. А вот за самими ложами Ушаков должен установить такое плотное наблюдение, что хоть сам пущай в братья просит его принять, но всех идиотов, кои на романтику тайного общества купятся, чтобы знал наперечёт.

— Не возьмут, — Митька покачал головой, набрасывая мои поручения.

— Пущай постарается! — я повернулся к Юдину. — Начинай очень аккуратные нападки на бритов. Очень аккуратные и малыми порциями, чтобы до погромов не дай тебе Бог, не доходило, но осадочек, после каждой газеты оставался. А вы двое, — я посмотрел на Репнина и Голицкого, — пока ничего не делаете, меня сопровождаете. Дмитрий сейчас занят будет, а мне секретари нужны. Ничего, Юра, вспомнишь старые деньки, а то, гляжу, уже дурь от безделья в голову полезла. Ну что стоите, за работу, мать вашу.