Царская невеста. Я попала!

Глава 1. Царская невеста

— Марья Иванна, очнитесь! — я ощутила, как меня больно ударили по щекам и замычала. Просыпаться не хотелось, но больно любопытно стало, кто себе позволяет такое неуважительное отношение ко мне? Я сделала глубокий вдох и ощутила гадкий запах, отчего глаза раскрылись сами собой.

— Пришла, пришла в себя! Государыню зовите! — раздался многоголосый шёпот, а я дёрнулась и принялась озираться. Вокруг было темно — хоть глаз выколи, лишь где-то вдалеке подрагивали огоньки, как от множества свечей. Желудок внезапно скрутило и я, приподнявшись, выплеснула его содержимое прямо на юбку девушки, которая сидела у изголовья. Та с криком отскочила, а я с удивлением отметила длинную косу, до самого зада, и расшитый золотой нитью сарафан. Мои девятиклассницы нынче такие не носят! Где я? Почему выключили свет?

Между тем шёпот стих и перед моим лицом оказалась строгая женщина, по самые глаза укутанная в чёрный монашеский наряд. Соболиные брови нахмурились, а лицо скривилось в недовольной гримасе.

— А ну вышли все из покоев царевны Анастасии! — рявкнула величественная монашка и комната мгновенно очистилась. — Ишь, набились!

Я сама от страха распахнула глаза и стала искать выходы, чтобы ретироваться. Но чёрная женщина уже подошла ко мне, взяла за руку и строго спросила:

— Чего надумала? Расхвораться сразу после царственного освящения? Плохая это примета, — сурово произнесла она, а я стала судорожно думать, как оправдаться. — Ну, чего молчишь? Язык проглотила?

Я кивнула. Язык действительно присох к нёбу, во рту остался кислый вкус.

— Пить, — хрипло выдавила я из себя и приподнялась с кровати, чтобы глотнуть воды, которую мгновенно поднесла услужливая рука. Зубы звякнули о тонкий металл, а я с удивлением обнаружила, что пью из чеканного серебряного кубка.

— Лекарей позвать, мне потом доложить, — распорядилась монашка и, круто развернувшись, выплыла из комнаты, оставив после себя удушливый запах ладана.

За одно я была ей всё же благодарна — помещение осталось пустым, за исключением той девки, которая приняла на свои колени содержимое моего желудка. Она уже успела переодеться и снова присела на мою кровать. А у меня снова начала кружиться голова, и я попросила:

— Окно… Открой, пожалуйста.

Та мгновенно сорвалась с места и открыла ближайшее ко мне окно. Стекло было витражное и по виду очень дорогое. Ты, Марья Ивановна, как здесь вообще оказалась?

Пока девушка в красном сарафане и расшитом кокошнике возилась с окном, я заглянула под одеяло. Слава Богу, хотя бы не голая. Белая хлопковая сорочка приятно облегала тело, а накрыта я была вышитым покрывалом с меховой оторочкой.

— Как тебя зовут? — спросила я девушку. Та вытаращила глаза и сказала:

— Так Дуняша я, царевна, — и пристальнее вгляделась в моё лицо. А я поняла, что мне лучше помолчать, чтобы не выдать себя ещё каким-то вопросом. Я умная, разберусь. Если это сон — то даже интересный. Если б ещё так не крутило живот…

Дверь распахнулась так же внезапно, как и в прошлый раз, в покои вошли двое мужчин. Они были в средневековых костюмах: длинные чёрные мантии, мягкие кожаные башмаки, на голове у одного круглая шапочка. В руках каждый держал большую полотняную сумку, а следом за ними семенил молодой мальчик в сюртуке и обтягивающих штанах, который еле удерживал на весу большой деревянный ящик.

Тот, что в шапочке, быстро спросил что-то на непонятном языке. Я уловила знакомое слово patiens. Латынь? Он, не дожидаясь ответа, гаркнул что-то еще. Какой-то там «фенестрам». Я хлопала глазами и с удивлением смотрела на этот спектакль.

Второй мужчина с непокрытой головой перевёл Дуняше:

— Закройте окно, вы впускаете нездоровые пары к царевне!

Какие пары, вы чего? Тут задохнуться можно! Сперва толпа надышала, потом свечи начадили. Я протестующе замычала, но отвлеклась на иностранца. Он быстро подошёл к кровати и схватил меня за руку ледяными пальцами. Что-то бормоча на своём, прикрыл глаза. Ага, считает пульс.

Дуняша тем временем закрыла окно и подошла к мальчику в лосинах, который стал выдвигать маленькие полочки из огромного деревянного ящика. Там что-то позвякивало, и я догадалась, что это врачебный кофр с пузырьками и снадобьями. Ну надо же! Как всё аутентично! Надо запомнить получше, и потом всё рассказать в девятом «А». Там у меня одни девочки, они точно оценят!

Дальше начался медицинский осмотр. Тот врач, что владел русским языком, пощупал мне лоб, заглянул в рот. Дуняша по его просьбе принесла свой испачканный наряд, и он тщательно обнюхал его содержимое. Я скривилась.

Потом меня подняли с кровати и ощупали сквозь сорочку, а я еле держалась на ногах. Меня мутило, колени подгибались, и я с удовольствием нырнула в тёплую постель при первой же возможности.

На этом осмотр закончился, иностранец важно произнёс что-то на латыни. Я была уверена, что это она. Наш лекарь перевёл:

— Расстройство желудка у благочестивейшей Государыни Царевны Великой княгини Анастасии Ивановны. Надобно пить отвар из порошков, голодать три дня и постель не покидать. Как выйдет здоровою, так помех для венчания не будет.

«Анастасия Ивановна, что за царевна?» — соображал тем временем мой мозг. Я перебирала многочисленные имена, даты, титулы. На ум приходила только Анастасия Романовна, жена царя Ивана Грозного. Но Ивановна? Такой я не помнила. Да уж, дипломированный историк и преподаватель, приплыли. Что сейчас за эпоха? Как узнать?

Лекари тем временем удалились, отсыпав из пузырьков разных порошков и оставив нас с Дуняшей вдвоём. И я решилась.

— Дуняша, где я? — спросила я слабым голосом. — Я что, падала?

— Да, Марья Иванна, я вас на полу нашла, — прошептала горестно девка.

— Так я головой что ли ударилась? Ничего не помню, — обрадованно воскликнула я. — Почему ты кличешь меня Марья Ивановна, а они все — Анастасия Ивановна?

— Так нарекли вас Анастасией по царскому обычаю, а крестили при рождении Марьей, — ответила она. — А я по привычке вас кличу, простите меня.

Дуняша вдруг хлопнулась на колени и поклонилась в пол у моей кровати. Боже, какой прекрасный сон! Завтра обязательно запишу во всех деталях и выложу в свой блог.

— Встань, что ты! — опомнилась я. — Ты мне лучше расскажи, что случилось. Я сильно головой ударилась, половины не помню.

Дуняша поднялась, принесла небольшую скамеечку к моей кровати, присела и начала рассказ:

— Так, а нечего рассказывать! Зашла я к вам, значица, перед сном помочь, а вы на полу лежите, словно мёртвая. Я испугалась, кликнула девок, мы на кровать вас затащили, душегрею тяжёлую стащили, лекарей да матушку Государыню позвали…

— Какую Государыню? Ту, в чёрном?

Дуняша распахнула глаза и воскликнула во внезапном озарении:

— Дак вы, что ли, совсем-совсем не помните ничего, государыня?

Я замотала головой и умоляюще посмотрела на неё.

— Мы в стольном граде Москве, в верхних царских палатах. Вас сюда поместили после того, как наш Царь-батюшка Михаил Фёдорович выбрал вас в невесты на царских смотринах. Уж больно полюбились вы ему! Велели вам почести оказывать, как царице, одежды подарили, приданое стали готовить. Было царственное освящение, где вас и нарекли Великой княгиней Анастасией Ивановной. А потом как поплохело вам, да вы головушкой и стукнулись, — горестно покачала головой Дуняша, светлая душа.

— Царь Михаил Фёдорович, говоришь, — начала вслух размышлять я. В российской истории был только один царь с таким именем. Первый из Романовых, основатель династии, которого выбрали бояре и царствованием которого закончилось страшное Смутное время. Если царю ищут невесту, значит сейчас где-то между 1613 и 1645 годом, когда он умер. Да-а, большой разброс в датах.

А вот про невесту его Анастасию я что-то ничего и не помню. Вроде как было у него больше одной жены, но сейчас голова гудела и вспомнить точнее я не могла. Вообще, как историк, я специализировалась не на семнадцатом веке, а на начале двадцатого. Революция, Гражданская война, слом и становление систем. Ну а потом работа в школе, повторение школьной программы по кругу год за годом. Отупляет, если честно. Знания стираются, остаются только крупные мазки и значимые даты.

Дуняша тем временем притащила откуда-то горячую воду и заварила порошок, который оставил иноземный лекарь. Аккуратно приподняла мою голову, дала выпить. На вкус это варево было похоже на мерзкую глину, а может быть, глина и была. Если у меня расстройство желудка, то логично было меня поить адсорбентом. А глина — один из них.

Но после питья опять замутило, и я решила лежать не двигаясь. Моё самочувствие — это единственное, что омрачало такой прекрасный сон. Сколько раз я представляла себя на месте цариц, императриц, придумывала, что бы я сделала в той или иной ситуации. Иногда я даже давала ученикам такое задание — пофантазировать, как бы они поступили на месте царственных особ. И иногда детская фантазия ставила меня в тупик! А сейчас меня все вокруг зовут царевной, и суетятся-волнуются, зовут лекарей. Это прекрасно! Если бы самочувствие позволяло, велела бы я принести сейчас пирогов, блинов, разносолов, и устроила бы полночный пир! А потом покопалась бы в царских сундуках, рассматривала бы вышитые золотом наряды и вертелась перед зеркалом. Кстати, у них тут уже есть зеркала или ещё нет?

С этими мыслями я незаметно провалилась сон и уже где-то на краю сознания подумала, что будет жаль завтра проснуться из-за проклятого будильника и снова идти под моросящим дождём в школу, а потом допоздна проверять тетради и готовить план уроков на следующий день.

Но на следующее утро я не проснулась у себя дома. Словно сквозь толщу воды я слышала, как меня окликают по имени «Марь Иванна!», как что-то вливают в рот, как пустой желудок содрогается в спазмах. Болело всё тело, и я будто бы плавала где-то на краю сознания, но вынырнуть на поверхность не хватало сил.

Наконец, я сделала над собой усилие и открыла глаза. Мутный свет наполнял богато расписанную комнату с круглыми сводами. Я будто бы спала в музейном помещении Кремля, потому что стены были украшены витиеватой византийской росписью, по бокам вдоль них помещались лавки с меховыми покрывалами. В углах стояли кованые деревянные сундуки, на столе — множество свечей и склянок. В этот раз помимо Дуняши в комнате находилось ещё две девки, которые сидели у самого окна и вышивали. В воздухе витал запах дождя, который приносил с собой ветерок из приоткрытого в дальнем углу окна.

— Дуняша, — слабым голосом позвала я и она тут же встрепенулась.

— Что, Марь Иванна? Воды?

Я отрицательно помотала головой.

— Я всё ещё здесь? — растерянно пробормотала я.

— Да куда ж мы вас денем-то, — растерянно пробормотала Дуняша. — Вы, царевна, последние три дня совсем плохи стали. Думали, Богу душу отдадите. Ан нет, как перестал ваш желудок заморские порошки принимать, так вы вроде на поправку пошли.

Я почувствовала, как желудок забурлил, и сразу ощутила, как голодна.

— Дуняша, неси пироги, блины, всё что есть съестного. Я готова слона проглотить!

— Кого? — не поняла девка, а я резко осеклась. Она не знает про слона. Самочувствие паршивое, но я не могу столько времени спать и видеть сны. Я что, реально нахожусь здесь, это не бред? А может быть, я в коме?

Пока Дуняша отдавала распоряжения вышивальщицам и те унеслись, сверкая башмаками, я старательно вспоминала, что я видела и чувствовала прямо перед тем, как проснуться здесь. Но голова была пустой и гулкой, в черепной коробке будто бы гуляло эхо и ни единой мысли не просачивалось сквозь музейную тишину. Я незаметно ущипнула себя под одеялом, и вздрогнула от боли. Нет, Маша, не спишь ты. Либо ты перечитала книг про попаданок, либо ты сама попала. И, судя по твоему самочувствию, попала по полной программе.

Я села в кровати и невольно поморщилась. Сил не было совсем. Осторожно спустила ноги и задела ногой деревянную ночную вазу, которая с глухим стуком откатилась к стене. В царских покоях нет достойного отхожего места?!

Мысль свою я не додумала, потому что дверь снова открылась, и давешние девки внесли два подноса с едой.

Дуняша придвинула к моей кровати столик и прислужницы водрузили на него свою ношу. Мм, я почувствовала аромат рисовой каши и свежевыпеченного хлеба. Рука потянулась к кувшину, и я увидела там мутную белесую желеобразную массу. Желудок протестующе заурчал.

— Овсяный кисель, государыня-царевна, — быстро пояснила одна из девушек.

Рядом с кувшином на серебряном блюде лежали блины и варёные яйца. Я сглотнула слюну. Тут же в маленьких мисочках золотился мёд и сметана. Боже, я в раю!

Пока Дуняша наливала кисель, я взяла рукой блин, но на полпути застыла, подумав о моих немытых руках.

— Дуняша, у вас тут руки перед едой моют? — спросила я. Та удивлённо на меня посмотрела.

— Сейчас велю принести, — пробормотала она, а я так и не поняла. Моют или нет? Если едят грязными, то неудивительно, что потом желудками маются.

Пока я ждала миску с тёплой водой, то нетерпеливо хлебала овсяной кисель. Он был безвкусной массой, пока я не догадалась добавить туда мёд. Вот так-то гораздо лучше!

Ну а потом помыла руки крошечным пахучим мыльцем, вытерла вышитым рушником и набросилась на еду. Подчистую съела и кашу, и яйца, и блины. А потом ещё кусочком хлеба вытерла миску и допила кисель. Думала, меня разорвёт, но нет. Никогда в жизни я не ела такой еды! Лучше, чем у бабушки в деревне!

Я довольно откинулась на кровать и почувствовала себя намного лучше. Теперь можно и подумать, на сытый-то желудок. Я сделала знак рукой, чтобы все вышли, и осталась в комнате с Дуняшей. Та села у окна и сделала вид, что вышивает. Я же прикрыла глаза и притворилась, что дремлю. Если бы ещё дверь не открывалась, как в метро, пропуская всех, кому не лень, я бы чувствовала себя намного лучше.

Итак, что я знаю про царя Михаила Фёдоровича. Его избрали на царство Земским собором в 1613 году, потому что он был молод, слаб здоровьем и удобен боярам. Те хотели править сами от его имени и не видели в том препятствий. Было ему тогда около семнадцати лет. Его мать, инокиня Марфа (так вот что за строгая чёрная женщина приходила в мои покои в первый день!) была против и отговаривала сына, опасаясь за его жизнь. Но потом смирилась и благословила на царство.

Марфа, Марфа… Что-то крутилось в голове связанное с ней, что-то личное. Ага! Когда я в институте изучала этот период, там была какая-то история, которая меня неприятно удивила. Потому что изначально судьба матери первого русского царя из рода Романовых казалась мне очень романтичной. Она вышла замуж по любви за Фёдора Романова, потом царь Борис Годунов разлучил их и сослал в монастыри, где обоих насильно постригли в монахи. Сделано это было для того, чтобы лишить Фёдора Романова прав на престол, потому что по закону монах не может претендовать не власть. Но в этом был и личная трагедия для супругов, потому что, будучи живыми и здоровыми, они не могли более вступать в супружеские отношения. И не могли вместе растить сына Михаила, будущего русского царя. И эта трагедия одной знатной семьи меня очень тогда поразила.

А неприятно стало тогда, когда я узнала, что инокиня Марфа сделала всё, чтобы разлучить своего сына с его невестой, которую он выбрал на больших официальных смотринах среди русских красавиц и в которую был сильно влюблён. И я тогда подумала, как коротка оказалась её женская память. Неужели она очерствела от жизненных невзгод и не захотела брака по любви для своего сына? И чем не угодила её будущая невестка?!

И звали эту неудачливую невестку, как раз, Марья Хлопова, дворянская дочь. И тут меня осенило. Вот оно! Марья Ивановна, которую нарекли Анастасией, — это и есть царская невеста Хлопова. То есть я. И, возможно, прямо сейчас Земский собор принимает решение о моей ссылке в Сибирь!

Глава 2. Приговор

Неведомая сила подкинула меня над роскошным ложем царевны. Дуняша от неожиданности выронила рукоделие, воззрилась на меня, а я, хватая ртом воздух, никак не могла успокоить сбившееся дыхание и сказать, чего желаю.

— Одеваться, Дуняша! — только и выдавила сиплым горлом, а потом, почувствовав, что силы снова покидают, повалилась обратно на кровать. Да что за чёрт?! Чем меня опоили? Почему трое суток спала беспробудно, а потом сил нет на ногах стоять?

Дуняша кликнула сенных девок, и они принесли ворох какой-то одежды.

— Да сдюжите ли, царевна? — с опаской проговорила Дуняша, помогая снять пропахшую потом сорочку, в которой я в беспамятстве провалялась три дня.

— Сдюжу! Спасаться надо мне, а не тут разлёживать! — зло прикрикнула на неё и потянула руки вверх, чтобы девки накинули свежую, пахнущую травами и солнцем рубашку. Нежная ткань ласково обняла тело, а сверху уже накидывали красную рубаху с длинными рукавами до пят. Роскошно расшитые манжеты собирали рукав красивыми складками, и они создавали богатый объем от локтя до запястья. На рубаху, наконец, накинули последний предмет одежды — расшитый серебряными нитками летник, сшитый из белой и голубой ткани. Он напоминал длинное платье с рукавами до пола, в которых на уровне локтей были сделаны прорези. Получалось, что летник открывал рукава от красной рубахи с расшитыми манжетами, и сам был богато расшит от горловины до пят тесьмой, драгоценной нитью, жемчугами и бусинами.

Одеяние было свободное, но тяжёлое. Как в таком передвигаться? Я терпеливо ждала, когда сверху ещё накрутят три ряда тяжёлого белого жемчуга, и под конец не выдержала:

— Это всё? Я могу идти? — и даже притопнула ногой.

— Да куда ж вы с непокрытой головой, Марь Иванна, — запричитала Дуняша и начала споро расплетать мою косу. Я только вздохнула. Пока она бережно расчесывала и переплетала косу, я разглядывала свою одежду. Но не она меня поразила. Я поднесла к лицу свои руки и не узнала их. Вместо сухих от мела и воды коротких пальцев я увидела длинные тонкие пальчики, унизанные кольцами с кабошонами. Кожа на них была гладкая и бархатная, не знавшая ни стирки, ни тем более ученической доски. Какое же у меня лицо?

— Дуня, подай зеркало! — нетерпеливо проговорила я, а она вскинулась:

— Чего вам, боярышня, подать?

— Ну зеркало! Куда смотреться! Я же должна знать, как выгляжу?!

— Зерцало вам подать? — переспросила Дуня, и я кивнула. Ударение она ставила на букву «а», оттого и не поняла моего названия.

Одна из девок метнулась к сундуку и достала маленькое серебряное зеркало на длинной ручке, искусно украшенное чеканкой и витой проволокой. Я поднесла его к глазам и несколько минут изучала своё лицо. Мысли все выветрились из головы, и даже острое чувство опасности, которое владело мной до этого, покинуло. Даже в свои прекрасные двадцать лет я не выглядела так… изысканно.

На меня смотрели миндалевидные глаза глубокого янтарного цвета. Или медового… Тёплый золотистый оттенок радужки напоминал кошачий, как у бурманской породы. Светлая кожа напоминала топлёное молоко, а надо лбом гладкой тяжёлой волной лежали волосы цвета спелой соломы. И вся моя внешность была тёплой, золотистой, как сливки с мёдом. Я невольно залюбовалась. Тёмно-русые брови, длинные ресницы. Мария Хлопова, царская невеста, была чудо как хороша!

Сама я, к сожалению, к своим сорока годам приятной внешностью так и не отличилась. Серые мышиные волосы, водянистые голубые глаза и бледная кожа с постоянными кругами под глазами — вот и всё моё природное богатство. А школьная жизнь ещё и заставляла убирать волосы в строгий пучок, на глаза со временем пришлось надевать очки, а бесцветное лицо знало только тушь и иногда розовую помаду. Если бы я обладала такой внешностью, как Маша, то, может, и жизнь моя сложилась бы по-другому?

Я вздохнула и тут же вспомнила, что никакая внешность не помогла Маше оказаться на вершине этой жизни. Сначала её выслали в Сибирь, а потом и вовсе забыли, когда царь Михаил женился сначала на одной невесте, а потом, после её смерти, на другой. Так и сгинула в безвестности такая красота!

Но теперь эта красота — я, и покуда я тут, не желаю прозябать в неволе! И если я попала сюда с какой-то целью, то возможно, она в том, чтобы изменить не только судьбу царской невесты, а целой династии Романовых? Или целого царства? От такой перспективы захватило дух.

В любом случае, нельзя рассиживаться просто так. Мне на голову водрузили инкрустированный белым жемчугом по голубому шёлковому полю кокошник, и я порывисто встала со своей старинной кровати.

— Дуняша, проводи меня к царю Михаилу Фёдоровичу! — требовательно сказала я. Моя наперсница подала мне руку и осторожно повела вон из покоев.

За тяжёлыми деревянными дверями обнаружилась сводчатая гостиная. Там стоял большой стол, вокруг — деревянные резные стулья. Канделябры для свечей, резной шкаф с керамической и металлической посудой. Больше заметить я не успела, потому что двери гостиной распахнулись и двое стрельцов в красных одеяниях с поклоном застыли по обеим сторонам.

Тяжело ступая, я прошла в двери и оказалась в сводчатом коридоре, по обеим сторонам которого виднелись узкие полукруглые оконца. В самом конце по резным перилам угадывалась лестница. Я устремилась туда, с каждым шагом ощущая прилив сил. Глаза рябило от богато украшенных стен, от витиеватых росписей и цветных стёклышек на окнах. Где-то внутри меня трепетала от восторга училка истории, но я решила полюбоваться всем этим великолепием позже.

После лестницы оказалась на первом этаже царского терема, и потеряла счёт переходам и поворотам. Ноги в мягких кожаных башмачках неслышно ступали по длинным ковровым дорожкам, а двери бесшумно распахивались и закрывались за моей спиной. Наконец, меня впустили в просторную залу и оставили с Дуняшей одну.

Я прикрыла глаза и приготовилась ко встрече с женихом. Руки мелко подрагивали, к горлу подкатила дурнота. Нет, соберись! Ты даже перед первым педсоветом так не робела, и в школе тебя боялись даже самые отчаянные засранцы. А тут человек, который четыреста лет уже как умер, и ты знаешь всю его судьбу. Ты справишься!

Где-то на задворках сознания мой ум корчился от хохота и ужаса, отказываясь принять ситуацию. Вот ты попала, Марьиванна! Но я загнала подальше любые мысли, которые могли мне помешать поправить собственное положение.

Двери распахнулись и навстречу мне поспешил невысокий мужчина в роскошных золотых одеждах. Под тёмными соболиными бровями ярко выделялись умные карие глаза, на лице красовалась небольшая тёмная бородка. Он быстрым шагом подошёл ко мне и взял в свои руки мою ладонь.

— Марьюшка, государыня-невеста, рад видеть тебя в добром здравии! — тепло приветствовал он меня, и тёмные, почти чёрные глаза тепло сощурились. — Всё ли хорошо с тобой?

Царь! Сам царь Михаил Фёдорович! Сердце заколотилось, тут же захотелось расплакаться. Встретиться с ним оказалось так волнительно! Не верилось, что я вживую вижу первого из Романовых.

— Царь-батюшка, Михаил Фёдорович! Не губи меня, не вели отсылать. Я здорова! — воскликнула я, от всей души надеясь, что мои речи выглядят уместными.

— Да кто же тебя отошлёт, душа моя? Ты царская невеста, тебя перед всем честным народом объявили будущей Государыней. Нечего тебе переживать! — он улыбнулся и повёл меня за руку к скамьям, покрытым мехами.

Я немного опешила, но всё равно решила предупредить его: — Если будут тебе наговаривать на меня, на моё женское здоровье, не слушай их! Я совсем здорова. Не позволяй отослать меня! Стой на своём!

Михаил Фёдорович улыбнулся и сразу стало заметно, что никакой он не батюшка, а очень молодой парень не старше двадцати лет. Глаза его были добрыми, а улыбка — открытой.

— Марьюшка, ты же меня с детства знаешь. Мы и на смотре невест всех перехитрили, и сейчас выстоим. Как пройдёт положенный срок, повенчаемся и будет у нас всё, как предписано. И детки будут, и счастье. Что с тобой приключилось? Или кто что сказал нелестное?

Я смотрела в эти добрые глаза и не верила, что всё так легко решится. Судя по тому, что я изучала на курсе истории, царь Михаил Фёдорович во всём слушался свою матушку, инокиню Марфу, а та во всём советовалась со своей роднёй, с братьями Салтыковыми. Они-то и организуют ссылку для бедной Марьи Хлоповой.

— Пришли ко мне ещё лекарей, пусть хоть сто раз осмотрят! Ох, чую я беду, Мишенька, — уже чуть не плакала я, а что делать — не знала.

— Успокойся и пойди приляг. Не дам я тебя в обиду, — пообещал царь и встал. — А мне пора идти, Земский собор нынче собрали бояре, нужно совет держать. Как освобожусь, я к тебе приду.

Мы вместе поднялись со скамьи, и я проводила взглядом царскую спину, удаляющуюся в услужливо распахнутые двери. Увижу ли я тебя ещё раз? Но сердце молчало, даже ни разу не трепыхнулось.

Зачем я здесь? Не для того же, чтобы разделить судьбу царевны-изгнанницы?

Тем же путем, но уже гораздо медленнее, поплелись с Дуняшей обратной дорогой, в покои. Задыхаясь под тяжёлыми одеждами, я уже с вожделением смотрела на высокие двустворчатые двери, за которыми спрятались царские покои. Хотелось прилечь, глотнуть водички. Ноги не держали совсем.

Но внутри, на постели царевны, восседала будущая свекровь — суровая инокиня Марфа. Поджидает, змеюка, — почему-то мелькнуло в голове. Она мне ещё ничего не сделала, но от всей её позы и нахмуренных бровей добра ждать не приходилось.

— Земским собором принято решение от звания царской невесты тебя освободить, Марья Хлопова, — надменно восстала она, поправив чёрные одежды и царственным жестом махнув прислуге. — Подарки царские можешь оставить себе, девки уложат в дорогу.

— Как? За что? — только и сумела выдавить я, чувствуя, как краска бросилась в лицо. Вот оно! Не уберегла себя!

— За то, что неплодная и в государыни-царицы не годна! — отчеканила непреклонная Марфа.

— Как неплодная?! Да кто это постановил? — вскрикнула я в отчаянии.

— Лекари, что тебя осмотрели, доложили царю, что ты не годишься для брака, — процедила сквозь зубы несостоявшаяся свекровь и припечатала взглядом. — Сегодня же выезжаешь в Тобольск с бабкой и тёткой Желябужскими. Сопровождать вас будет дворянский сын Елизар Орлов. Так постановили бояре, так и сделаем.

— Но как же… Царь Михаил Фёдорович обещал, что…

— Царь батюшка волен делать то, что соизволит! И не тебе его решения обсуждать! Обещал одно, а решил по-другому. Негоже ему царство без наследника оставлять, Смута только закончилась. Поэтому неплодной царице не бывать!

Я отвернулась, чтобы скрыть злые слёзы. Вот же сука! За что она так невзлюбила свою будущую невестку? Где ты, Марьюшка, ей поперёк горла стала?

— Могу я увидеть царя? — глухо спросила я, не оборачиваясь.

— Нет, ты больше ничего не можешь. Живи тихо, смирно, тогда царь женится на достойной, и тебя, быть может, помилует.

Сказала, как отрезала. Ненавижу.

— К чему такая спешка? Пусть меня осмотрят ещё лекари, пусть покажут под присягой, что я здорова! Оклеветали меня!

Чувствовала, что надобно преклонить колени, просить, умолять, целовать руки царственной стерве, но не могла. Ну не могла я переступить через себя! Не глупая семнадцатилетняя девица перед ней. Чувствовала, что мольбы не помогут. Я таких сук за свою школьную учительскую жизнь перевидала. Одинокие, лишённые мужской ласки, самоутверждающиеся за чужой счёт гадины живут ради вот таких моментов славы. Не дождётся!

Я сжала губы в тонкую полоску, подняла подбородок повыше и процедила:

— Это заговор. И я этого так не оставлю! Я докажу, что здорова и что лучше царицы, чем я, вам не сыскать!

Развернулась и на твёрдых ногах вышла в гостиную, услышав, как за спиной захлопнулись тяжёлые деревянные двери. Сердце колотилось где-то в горле, колени мелко подрагивали. Я подошла к окну и грудью оперлась о высокий подоконник. Внизу запрягали красный, расшитый золотистыми узорами, возок с крошечными оконцами. Я видела такие в Оружейной палате Кремля на экскурсии. Так значит, вот в таком и повезут меня в ссылку?

Мне, потомственной москвичке, и в двадцать первом веке Сибирь казалась необитаемой Вселенной. А сейчас, в семнадцатом веке, там вообще глушь. Без электричества, центрального отопления, без телефона и даже телеграфа! Любые вести из Москвы будут идти туда месяцами, и чтобы обменяться письмом хоть с кем-то, нужно будет ждать минимум год. Горячий лоб коснулся цветного витражного стекла, чтобы хоть как-то охладить голову. Если решение уже было принято на момент моей встречи с царём, значит, с этим пока ничего поделать нельзя. Остаётся только одно — бежать где-то на полпути. И?

Что дальше? Как в семнадцатом веке доказать своё плодородие? В моём времени есть УЗИ, анализы крови, врачебные консилиумы. Здесь же, чтобы доказать, что ты здорова, нужно родить ребёнка. И если я рожу его от кого-то другого, да ещё и не в браке, то путь в царицы мне точно будет закрыт. Куда ни плюнь — везде засада.

Значит, должен быть другой выход. Я и в своём времени не использовала свой шанс и не завела ребёнка до сорока. Может быть, я здесь для этого? Познать радость материнства? Но зачем так сложно? Не проще ли было в настоящей Москве толкнуть меня под колёса какого-нибудь миллионера, и я бы с радостью родила ему хоть десятерых. Но закидывать в семнадцатый век?!

В покои вошли два статных молодца с довольными улыбками. Увидев меня, осеклись, замолчали. Но веселье из глаз не исчезло.

— Здорова будь, Мария Ивановна, — сказал один из них. Кто они? Как ему отвечать?

Я холодно кивнула и отвернулась. Хорошо бы вместе с телом юной царевны мне бы досталась и её память. Но та молчала, и мне приходилось наощупь разбираться, кто есть кто.

А два придворных, судя по дорогой одежде, зашли в мою спальню и вышли оттуда с богато инкрустированными деревянными ящичками. Следом за ними уже спешили мужики покрепче. Двое тащили сундук, а третий — большой мягкий узел с чем-то объемным. Перина? Кровать? Шустро они.

Наконец, из покоев вышла Дуняша и за ней, торжественно чеканя шаг, инокиня Марфа. Она затворила двери и объявила:

— Возок уж собрали, изволь занять своё место, — и глаза радостно засверкали от удачной фразы, двусмысленно ставившей меня на место.

Я задрала подбородок и молча пошла по ковровой дорожке к выходу. Нужно успокоиться и покопаться в памяти. Что я вообще знаю про это время? Наверняка же есть что-то, что я могу использовать на пользу себе?

Дуняша подошла ко мне и попыталась подхватить под руку, чтобы я не упала. Но я держалась на гордости и бешеной злости, которую срочно надо было куда-то вылить. Когда мы дошли до возка и я увидела услужливо приоткрытую дверь, план в голове уже созрел. И я даже отточила прощальную фразу, которую намеревалась выплюнуть в лицо ненавистной Марфе. Надо же, а я когда-то сочувствовала её судьбе и романтизировала эту стерву!

Рядом с возком собралась небольшая толпа. Тут стояли два дюжих молодца, что тащили мои шкатулки, еще пара мужиков попроще. Поодаль прикрывали лица платочками сенные девки, которые вечно торчали в моих покоях. Но несостоявшегося жениха нигде не было видно. Струсил? Не вышел даже проводить свою Марьюшку? Я улыбнулась про себя и приготовилась кинуть в них свою гранату.

Поднялась на ступеньку возка, развернулась вполоборота, насколько позволяло просторное платье. Повела бровью, оглядела всех присутствующих и провозгласила:

— Как началось царствование Романовых с гибели невинно убиенного младенца, так и закончится гибелью их невинно убиенных отпрысков! И срок царствования уж отмерен! На небесах записаны все ваши грехи, погубите вы царство Русское и утопите в крови! Вот вам крест, так и будет!

Я с чувством размашисто перекрестилась и нырнула в возок. Сзади послышался шум и возня. Надеюсь, что это Марфа грохнулась в обморок и хорошенько приложилась головой! Аминь!

Глава 3. Похищение

Я привалилась к твёрдой стенке возка и вздохнула. На ухабистых московских улицах эту таратайку трясло нещадно, а вместе с ней и мои внутренности. Пусть она и была обита шёлком изнутри, и занавеси колыхались из дорогого плотного бархата, но никто о моём комфорте не озаботился. Никто не постелил мягкую перину на жёсткие деревянные сиденья, не приготовил мне воды и еды. Никому не интересна опальная царская невеста.

Но зато я злорадно улыбнулась, вспомнив мёртвую тишину в ответ на мои жуткие слова. А ведь я не соврала! Эту легенду нам рассказывала преподаватель на третьем или четвёртом курсе истфака.

Марина Мнишек, венчанная русская царица, которую возвёл на царство Лжедмитрий Первый, оказалась той ещё пройдохой. Когда русские войска взяли Москву и её супруга убили, Марина улизнула из столицы и спряталась там, где её никто не найдёт.

Но вот поляки привели в нашу страну Лжедмитрия Второго. И уже никто не верил, что он истинный царевич Дмитрий, но под его знамёнами собрался разный сброд, который хотел поживиться с русских земель за чужой счёт. И тут объявилась красотка Марина, которая «узнала» убитого несколькими годами ранее мужа, и стала женой уже и этого самозванца.

От этих отношений родился сын — царевич Иван Дмитриевич. А в народе — «Ванька-ворёнок», по прозвищу его отца, которого обзывали «Тушинский вор». И когда царь Михаил Фёдорович, первый из династии Романовых, взошёл на престол, то распорядился убрать трёхлетнего «царевича», как возможного конкурента.

И всё бы ничего, но бедного малыша приговорили к повешению и казнили на лобном месте. Верёвка на тонкой шейке ребёнка не затянулась до конца, и еще несколько часов приговорённый мучительно умирал на глазах у всего города.

Когда об этом узнала его мать, Марина Мнишек, она, по преданию, прокляла всю царскую династию и сказала почти ту же фразу, которую я и произнесла на весь царский двор. Что убийством ребёнка царствование началось, детским убийством и закончится. И все мы знаем, что спустя 305 лет всю династию выкосили пули палачей в подвале Ипатьевского дома. И там было пять невинно убиенных детских душ, и среди них один маленький мальчик — царевич Алексей.

Это страшное проклятие довлело над семьей Романовых триста лет, а я озвучила его вслух, пустив волну, которая должна что-то изменить в ходе той истории, которую я знаю.

Я устало откинулась на спинку неудобного сиденья и снова вздохнула. Дуняша пялилась на меня во все глаза, но заговорить не решилась. Если уж и на эту болтушку я произвела впечатление, то уж проклятую Марфу и вовсе пронзила насквозь. Так ей и надо.

Тем временем мы выехали за границы города. Выглянув в мутное окошко, я убедилась, что вокруг расстилаются поля и вдалеке уже темнеют верхушки деревьев — любимые мною подмосковные леса, которые ещё не пошли под снос, уступая спальным районам и серым лентам МКАДа. Почему-то стало легче дышать. Но тяжёлые царские одежды всё равно мешали, тело затекло. Я спросила у Дуняши:

— Где моё домашнее платье? Попроще?

Та отмерла и сказала:

— Я сложила в сундук на самом верху. Переодеться хотите?

— Да, душно мне, Дуняша…

Та стукнула в крышу возка, и через несколько минут тряска прекратилась. Дверь распахнулась и в дверь просунулась голова молодого мужчины:

— Чего изволите, Марья Ивановна?

Вот так значит, да. И не Анастасия я уже, и не Государыня царевна, а простая Марья Ивановна. Ладно хоть не Машка-холопка, и на том спасибо. Зубы об меня обломаете!

— Ножки размять хочу да по нужде, — с вызовом сказала я.

— Не положено. Государыня велела без остановок до ночи ехать, — спокойно сказал сероглазый стражник. Только… стоп… да не сероглазый он! Один глаз серый, другой зелёный! Надо же!

— Ну мне что теперь, в окно свои дела делать? — усмехнулась я, впившись в его лицо взглядом и разглядывая необычные глаза.

— Хорошо. Только я вас провожу, — не отвёл он прямого твёрдого взгляда.

— Проводи, — примирительно сказала я и со вздохом разогнулась, чтобы спуститься со ступенек. Пока шла до кустов, разминала рук и ноги. Махала восьмёрки, крутила головой. Потом остановилась и повиляла бёдрами. Им всё равно не видно, а у меня всё седалище затекло!

Пока я шмыгнула в кусты и оправлялась, Дуняша слазила в сундук, привязанный к возку, и достала какую-то одежду. Мы одновременно залезли внутрь и когда мой разноглазый спутник уже закрывал дверь, я осведомилась:

— Как звать-то тебя, мой тюремщик?

— Я не тюремщик. Я сопровождающий. А зовут меня Елизар Григорьевич Орлов, я состою на службе у бояр Салтыковых.

Я кивнула, а мозг уже перебирал, что я знаю о Салтыковых. Да ничего толком не знаю! Салтычиху кровавую помню, но она жила намного позже. Возможно, что-то ещё про них вспомню, но сейчас в голове было пусто.

Ладно, подумаю об этом потом, а пока нужно обзавестись минимальным комфортом. Я скомандовала Дуняше снять с меня тяжёлый летник царевны и надеть лёгкое льняное платье, не предназначенное для посторонних глаз. Та снова вытаращилась на меня, но приказ исполнила. В итоге мой наряд полегчал на пару-тройку килограмм, коже стало легче дышать. А мне, если уж понадобится, будет проще улизнуть и затеряться среди людей.

Чтобы немного скоротать время, я расплела и заплела заново косу. Было очень приятно ощущать гладкий плотный шёлк волос между пальцев. Свои родные волосы я не любила, они были жидкие и пушистые, и я сначала вытягивала их щипцами, а потом гладко закалывала, чтобы не мешались. А тут я невольно залюбовалась медовыми прядями — в полумраке возка они поблёскивали приятным тёплым цветом, переливались и ласкали кожу. Приятно вдруг стать красивой!

Дуняша сидела, насупившись, и смотрела в окно. Небось не хочется со мной в ссылку! А куда она денется? Приказ есть приказ. Меня разобрал смех. Попала ты, конечно, Марья Ивановна, так попала. «Тайны Дворцовых переворотов» смотрела? Мечтала побыть там Елизаветой Петровной? Или, на худой конец, женой Петра Первого — Екатериной? Вот и получи все прелести пребывания около властного мужа. Промямлил что-то царственный подросток и спрятался за маменькину юбку. Эх, как же так!

Может быть, он сам не знал, что против меня затевается? Не ожидал, а Салтыковы уже дело обтяпали между собой? Что, если нежданно-негаданно явиться пред светлые очи да в ноги пасть, руки целовать? Просить повторного медицинского освидетельствования? Собрать врачебный консилиум?

Я громко вздохнула. Дуняша покосилась на меня и произнесла:

— Нам даже еды в дорогу не дали, — и в её глазах я прочитала обвинение. Ну а я в чём виновата? Меня вообще почти выволокли из покоев…

— Стучи Елизару, как там его, пусть кормит. Не было же у него приказа голодом нас морить! — приказала я ей.

Та неохотно стукнула, но ничего не произошло. Возок как мчался во весь опор, так и продолжал трястись по средневековому бездорожью. Может дождь призвать? Чтобы дорогу развезло да остановило наше продвижение к Тобольску?

Ясно одно — надо улучить момент и бежать. Пробираться к царю, предавать огласке мою тёмную историю и просить заступничества у жениха. Насколько я помню по курсу истории, царь после ссылки Хлоповой долго не женился, влюблён был. Значит, надо это использовать!

Пока я размышляла, возок внезапно замедлил ход и начал останавливаться. Донеслись голоса, где-то прокричал петух. Мы у какого-то жилья! Интересно, как далеко уехали?

Дверь отворилась, и Орлов сразу же подал мне руку. Я осторожно оперлась на неё и спустилась по неудобным ступенькам складной лестницы. Хорошо, что у меня тело семнадцатилетней девушки, а не моё родное, сорокалетнее. Я бы точно неуклюже бухнулась прямо в грязь. А Марья лёгкая, как воробышек, скакать с её сноровкой легче лёгкого.

Прямо перед лицом был высокий деревянный забор и распахнутая калитка с двускатной крышей по верху — обвершкой. Я быстро оглянулась, но толком увидеть, где мы, не успела. Орлов невежливо ткнул меня в спину и пришлось прошмыгнуть в калитку, за которой открылся большой двор, в глубине которого виднелось много деревянных построек. Тусклый свет лился из окна избы, и дальние углы усадьбы тонули в темноте. Значит, здесь нам и предстоит ночевать?

Желудок громко заурчал, но, когда я вошла в горницу, сразу ухнул вниз от страха. Сзади громко хлопнула дверь, и я неожиданно подпрыгнула. В дальнем углу слабо освещённой лампадкой комнаты на коленях молилась знакомая чёрная фигура. А когда я вошла, она не торопясь поднялась, повернулась и я с ужасом узнала инокиню Марфу.

Что ей здесь надо?!

Как она успела тут очутиться? Не телепорт же, в самом деле, у неё в рукаве?

Между тем Марфа, нахмурившись, разглядывала моё лёгкое платье, а потом недовольно буркнула:

— Ты чего это разгонешалась?

На секунду мне показалось, что она приехала вернуть меня обратно, раз её волнуют условности и мой внешний вид. Но потом я поняла, что ею двигало не желание меня спасти, а вечная неприязнь будущей свекрови к невестке, пусть и опальной.

— И вам добрый вечер, — съязвила я. Ну а чего стесняться? Все всё тут уже знают друг про друга.

Внезапно чёрная фигура метнулась ко мне и сухие жилистые пальцы с неожиданной силой схватили меня за подбородок, заставляя смотреть в глаза обманчиво спокойной монахини:

— Что ты там бормотала про невинно убиенных младенцев? — сквозь зубы прошипела она, и весь лоск божьей невесты враз слетел с её лица. — Кто рассказал? Где подслушала?

Я вытаращила глаза и впилась в неё немигающим взглядом. Так вот что тебя волнует?! То, что в моём времени может узнать любой ребёнок, пролистав Википедию, в твоём времени — государственная тайна? Хотя, если Марина Мнишек произнесла своё проклятие, будучи в тюрьме, откуда простому люду знать о том? Молодец, Марья Иванна, это ты её неслабо зацепила. Теперь она либо будет с тобой договариваться, либо прикажет убить тут же, у дороги. Хороша ты, нечего сказать!

— Ну?! — угрожающе крикнула она прямо мне в лицо, не выпуская его из своих лапок.

— Ни от кого не слышала! Никто не рассказал! Приснилось мне! — только и нашлась я, что сказать. А мозг тем временем метался внутри черепной коробке в поисках решения.

— Ворожила что ли?! — повысила голос милая свекровь.

А в этом веке уже казнили за колдовство? Все мои исторические знания провалились куда-то и упорно не хотели помогать выпутаться из идиотской ситуации. Язык всегда был моим врагом!

— Откуда я могла ворожить? Помилуйте, Марфа Ивановна! — взмолилась я, пытаясь выиграть время. — Во сне привиделось, как пани Марина проклинала всех из своей темницы! Вещий сон то был!

Марфа не сводила с меня глаз. Её чёрные зрачки перебегали с одного моего глаза к другому, выискивая проблески лжи. Но я смотрела прямо перед собой, в её страшные глаза, и представляла, что я на педсовете, а монашка — наша завуч по учебной части. Ох и грымза была! Но эта будет позлее её.

Наконец, железные пальцы разомкнулись, и я отступила на шаг, потирая подбородок. Руки чесались врезать ей как следует, но я уже сделала один опрометчивый шаг, брякнув о словах Марины Мнишек. Несовершеннолетняя невеста царя не может поднять руку на его мать, поэтому нужно держать себя в руках. Хотя, признаться, я всё же струхнула. Даром что сорокалетний дух в этом тщедушном теле, а всё равно страшно.

Марфа быстро метнулась к двери за моей спиной, толкнула её и скомандовала:

— Позови Прохора, пусть тащит щипцы и дыбу!

Сердце пропустило удар. Как щипцы! Дыбу?! Она меня пытать собралась? Она серьёзно?! Я попятилась к тому углу в избе, где стояла икона и перед ней — зажжённая лампадка. В другом углу топилась большая русская печь. Марфа уловила движение и усмехнулась:

— Молиться собралась? Правильно, молись! Потому что скоро вряд ли сможешь хоть что-то сказать своим поганым языком!

Тем временем в избу притащили скамью, верёвки, деревянный короб с чем-то железным, бряцающим внутри. Дородный мужик с огромными лапищами поставил скамью прямо посреди избы, а потом поворошил огонь в печке огромной кочергой. Далее он не спеша начал накидывать на верхнюю балку огромную серую верёвку.

Я решила схватить лампадку у иконы и устроить в избе пожар, но не успела. Неуловимым движением огромный Прохор метнул свою верёвку и заарканил меня, тут же затянув скользящий узел. Я почувствовала, что теряю сознание, и только успела подумать: «Хоть бы закинуло обратно домой!»

Но звонкий шлепок по щеке тут же привёл меня в чувство. Запах горячего металла разлился по избе, а страх гибкой змеей вонзился в сердце, не желая отпускать. Я открыла глаза и увидела, что вишу на руках посреди избы, рядом деловито возится Прохор с устрашающего вида железками. Прямо передо мной спокойно стоит Марфа и задумчиво щёлкает суставами пальцев. Терпеть не могу этот звук!

— Если будете так щёлкать, в старости даже ложку держать не сможете! — вырвалось у меня неуместное.

— Что?! — нахмурилась инокиня.

— Вредно пальцами щёлкать, государыня Марфа Ивановна, — почти шёпотом проговорила я. — Поберегите себя.

Та ухмыльнулась, а потом открыла рот и спросила:

— Сейчас ты мне расскажешь, откуда и от кого слышала последние слова Маринки. То большая тайна была, которая неведомо как долетела до твоих ушей. С кем заговор против царя устроила? Что затевали? Либо расскажешь, либо выйдешь отсюда одноглазой.

Её обманчивое спокойствие навело мысли о том, что всё происходящее мне только снится. Инокиня Марфа, мать первого русского царя, не могла быть столь безжалостной. Хотя, учитывая, что и её насильно лишили её судьбы, мужа, сына… Законы времени? Даже здесь твоя жизнь ничего не значит, если ты помешала кому-то влиятельному?

Я прикрыла глаза, мучительно соображая, что же ей ответить. Рассказать всю историю дома Романовых вплоть до 1917 года? Казнит меня за колдовство. Выдать кого-то наобум как сообщника? Так кого? Никого не знаю…

— Матушка, — жалобно проблеяла я. — Поклясться могу на всём, чём угодно! Опоили меня злобные завистники, кому я поперёк горла встала. Отравить хотели ядом сильным, и я пока в бреду лежала, слышала те слова от Маринки в темнице! Может быть, я на небе в то время побывала и всё могла видеть и слышать?

— А откуда вяла, что царствие закончится убийством младенца?! — грозно вопросила царственная монашка.

— Так тоже какой-то глас трубный произнёс над ухом. Не ведаю, кто это, — натурально захныкала я. Внутри сосало и тянуло от страха. Руки, вывернутые в суставах, болели.

— Брешешь, — уверенно проговорила Марфа Ивановна. — С чего начнём? Косу отрежем или сразу за глаз возьмёмся?

— Матушка-государыня, — внезапно вмешался низким басом великан Прохор. — Коли косу отрежем или глаз выколем, в гробнице прилично выглядеть не будет. Надо что-то другое отрезать, что из-под савана видно не будет.

— И то верно, — пробормотала Марфа. — Чего тебе меньше жалко? Палец на правой ноге или на левой?

Прохор тем временем взял раскалённую кочергу и вплотную подошёл к моей фигуре, висящей на манер окорока. А сам он, нацепивший грубый фартук, натурально походил на рыночного мясника. Жар от раскалённого металла я почувствовала даже сквозь платье.

— АААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААА, — заорала я дурным басом и вдруг всё перевернулось. Кто-то выбил дверь и набросился на Прохора. Тот выронил кочергу, она покатилась прочь и задымилась, прожигая деревянный пол. Чёрная фигура Марфы метнулась к окну, но нападавший подлетел ко мне с тускло сверкнувшим лезвием огромного ножа, и я позорно потеряла сознание. Наступила спасительная темнота.

Глава 4. Ссылка отменяется

Мне казалось, что кто-то рядом со мной прыгает на огромном батуте, а я подлетаю вверх и больно приземляюсь на пятую точку. Один раз мы с учителями пошли на день рождения нашей коллеги — молодой преподавательницы иностранного языка. Она организовала его в батутном центре и заявила, что «нам всем не хватает немного взбодриться». Инструктор в центре учил меня приземляться и тут же вскакивать на ноги, падать и вставать. А потом, когда я выдохлась и решила прилечь прямо на батуте, то испытала ровно такие же ощущения. Будто я подпрыгиваю по чужой воле.

Мгновенно вспомнив всё, что произошло в избе, я со страхом открыла глаза и обнаружила, что лежу без чувств на скамье в возке, который бешено несётся и подпрыгивает на ухабах. Вокруг темно и душно, воздух словно бы наэлектризован. Я руками начинаю ощупывать пространство вокруг себя и натыкаюсь на что-то неприятно влажное.

— Ай! — раздался Дунин крик. — Вы мне глаз выкололи!

Дуняша! Слава Богу!

— Дуня, прости! Мне ничего не видно! Куда мы едем?

— А я почём знаю? Колдун этот оглашенный тебя приволок, меня затолкал в возок, и мы помчались. Небось мечтает быстрее до Сибири добраться, чтоб нас бросить, и скорее в Москву вернуться! — зло проговорила Дуняша.

— Подожди! Какой колдун? — не поняла я.

— Ну тот, с разными глазами! Мне мамка так говорила, что люди с глазами кошки либо колдуны, либо дети колдуна. А вы чего так орали-то? — перешла Дуня на шёпот.

— Ты про Елизара что ли? — облегчённо вздохнула я, игнорируя её вопрос. — Так это он нас везёт?

— Ну да. Телегу с вещами бросил, теперь у нас только то, что поместилось в сундук. Всё пропало, — продолжала сокрушаться Дуняша.

— Так куда он меня везёт?! Мне в Кремль надо! — закричала я в отчаянии.

— Всем в Кремль надо! — неожиданно съязвила Дуняша. — Мне думаете охота с вами в Сибири погибать?

— Ну так помоги! — сквозь зубы процедила я и стала нашаривать дверь рукой. Когда нашла деревянную ручку, стала сильно толкать от себя, и внезапно дверь распахнулась, запустив поток свежего воздуха в возок.

— Держи меня, чтоб не выпала! — скомандовала я Дуняше и положила её руку себе за горловину платья.

А сама, крепко держась за деревянный проём, высунулась из возка. Скорость оказалась вполне себе небольшой — на поезде было бы намного быстрее. Разбиться — не разобьюсь, если что.

— Стооой! — закричала я в сторону возницы. — Стооой!

Он меня не слышала, потому что стук копыт заглушал голос, который ветер относил назад. Сзади подключилась Дуняша — она начала колотить в крышу возка изнутри, и мы вместе смогли привлечь внимание Елизара Григорьевича.

Он оглянулся, мгновенно оценил обстановку и закричал:

— Куда собралась! Назад!

Но я высунулась из возка ещё сильнее и крикнула:

— Прыгать буду!

Тогда Елизар натянул вожжи и возок начал снижать ход. Не дожидаясь полной остановки, я поддалась панике и спрыгнула на землю. Прямо передо мной темнел лес, что по бокам тянулся вдоль дороги, и я отчаянно хотела в нём укрыться. Меня подстёгивал страх и нежелание подчиняться воле людей, которые оказались способны пытать юную девушку, кем бы она ни была. Случившееся не укладывалось у меня в голове. Как так?! Моя жизнь и здоровье внезапно оказались совершенно никак не защищены, и это потрясло меня больше всего.

Я бежала, спотыкаясь и хватаясь руками за ветви деревьев. Они хлестали меня по щекам, а ноги путались в просторном платье. Впервые в жизни я плакала навзрыд вслух, громко, с криком выпуская свой ужас наружу. Я всегда умела держать себя в руках, никто и никогда не видел моих слёз. Ну, невозможно было вести себя иначе с наглыми восьмиклассниками и даже с их родителями! Я гордилась своим самообладанием и умением только одним словом уничтожить противника.

Сейчас же я была вся в соплях и слезах, а горло саднило от рыданий. Когда я выдохлась и остановилась у дерева, то меня накрыла такая волна отчаяния, что я не смогла сдержаться:

— Господи, ну за что?! Зачем я здесь? Чтобы что? Дай мне хотя бы знак! Ну нельзя же так издеваться над людьмииииииииииииии, — выла я в голос, не боясь, что меня услышат. Вокруг было темно, и только полная луна освещала верхушки деревьев. Я не пугалась ночного леса, потому что в детстве много времени провела в прогулках с друзьями после заката. А вот людей начинала бояться. Всё перевернулось с ног на голову.

Сколько прошло времени — не знаю. Когда я обнаружила себя на коленях, обнимающую березовый ствол и тихонько всхлипывающую, то сил уже не было совсем. Я была совершенно одна в лесу. Кажется, психологи бы сказали, что у меня посттравматический синдром. Жаль, что я не психолог.

Мысли текли размеренно и вяло. Я, шатаясь, поднялась. В лесу пахло сыростью и травой. Лёгкий шум листвы создавал еле заметный фон, и я почувствовала родную стихию. Сделав два-три шага, я плюнула на условности и подняла длинные юбки, завязав их на талии. Ноги открылись до колен, идти стало намного легче. Тяжёлая коса змеилась по спине и мне захотелось её расплести. Хотелось максимальной свободы и комфорта. Поэтому я распустила ленты и тоже повязала их на поясе, чтобы не потерять. Теперь, чувствуя себя настоящей русалкой, я побрела наугад в ту сторону, откуда прибежала. Главное теперь — дождаться утра. А там я что-нибудь придумаю, соображу. Я выкручусь. Все сорок лет выкручивалась сама, и тут не пропаду.

Через несколько шагов я почувствовала запах дыма. Костёр? Пожар? Повернувшись в ту сторону, нюхала воздух, как дикий зверь, и пятилась, не решаясь выйти к людям. Но потом желание узнать, что там происходит, победило, и я устало побрела на запах дыма.

Недалеко от того места, где я выла и орала, оказалась полянка, а в середине её полыхал костёр. Настороженные лица Елизара и Дуняши были повернуты в мою сторону. Я мысленно ухмыльнулась — не такой они привыкли меня видеть. С задранной юбкой, распущенными волосами и наверняка вымазанная в грязи. Хороша, царевна.

Я молча побрела к костру и опустилась на траву прямо возле него. Елизар следил за мной не мигая своими разными глазами, Дуняша недовольно хмурилась. У нее в руках была длинная палка с насаженным на неё куском хлеба, который она совала прямо в пламя.

— Куда ты суёшь, дурында! — не удержалась я и отняла у неё палку. — Разве так жарят хлеб? Ты над углями держи.

И пока я показывала ей, как это делается, мой желудок громко булькнул. А потом ещё и ещё. Как же я, оказывается, хочу есть!

Дуняша голодными глазами следила за моими руками, а потом потянулась за палкой, чтобы отнять её. Но тут Елизар открыл рот и скомандовал:

— Оставь! Я тебе другой кусок дам.

Я же блаженно потянула носом и поворачивала аппетитно пахнущий кусок, мечтая только об одном — вонзить в него зубы. И когда это случилось, то я сама не поняла, почему он так быстро исчез. Раз — и не было уже никакого куска.

Я требовательно посмотрела на Елизара и произнесла:

— Дай ещё хлеба!

— Не извольте гневаться, боярышня, телегу с яствами не подвезли, — съязвил он, а я вытаращила на него глаза. — Я, итак, вам свой запас отдал. Больше нет. Утром пойду на охоту, может, птицу подстрелю. А сейчас — спать.

Я скорчила ему рожу, но осталась сидеть как есть, в позе Алёнушки у пруда. Не будет мне этот приказывать! Завесила лицо медовыми прядями, скрыла от него глаза. Думать буду.

А он-то хитёр! Зачем он меня спас? В чём его выгода? Марфа отправила меня конвоировать, потом задумала пытать, а этот отбил и увёз. Пожалел? Или расплаты побоялся? Царской-то мамочке ничего не будет, а ему головы не сносить. Наверное, так. Испугался ответственности.

Хотя, вообще-то мужик хорош. Не стал меня по лесу догонять, не пошёл искать, силы тратить. Развел костёр, обустроил стоянку. Ждал, пока сама к нему выйду. Надо с ним поосторожнее, потому что непонятно, какие у него указания и чего он хочет.

Мягкие шаги раздались у меня за спиной и на плечи опустилось мягкое одеяло. Я обернулась и увидела Елизара, который нёс в руках ещё какой-то свёрток и вёл в поводу единственную лошадь.

— А где возок? — зевнув, спросила я.

— На дороге оставил, сюда он не проедет. Ложись, Марья Ивановна, прямо здесь. До утра немного осталось.

Елизар привязал лошадь, а потом взял оружие и ушёл в ночь.

Когда я проснулась, уже вовсю светило солнце. Ещё ночью я была уверена, что не смогу сомкнуть глаз. Но, видимо, у юной Марьи со сном было всё в порядке, потому что чувствовала я себя бодрой и отдохнувшей. Спиной ко мне привалилась Дуняша, видимо, пытавшаяся согреться холодным утром. Она тоже пошевелилась, а потом широко зевнула и села.

— Эх, сейчас бы велеть запалить самовару да с оладушками, — мечтательно произнесла она. Я мысленно с ней согласилась.

— И умыться бы, а то и зубы нечищены, и прыщи такими темпами появятся, — поддакнула я.

Воцарилась тишина. Дуняша застыла, а я выругалась про себя. Есть такое слово у них — прыщи?

— И пить охота, — пробормотала я. Организм звал по нужде, снова хотелось есть и пить. — Ты не знаешь, Дунечка, воды нам с собой не положили?

— Я. Не. Знаю, — отчеканила она. — Я даже о том, что возок собирают, узнала тогда, когда вас и меня туда запихнули. Может быть, вас голодом уморить хотели? А мне заодно погибать.

Я обернулась на неё, чтобы посмотреть ей в глаза. Не слишком ли борзая девка для служанки? Уже не в первый раз ноет, что я виновата в её бедах.

На меня с вызовом смотрели водянистые голубые глаза. Кожа у Дуни была белая-белая, а волосы светло-русые и тоже почти белые. Такая бесцветная водянистая порода, которая встречается к северу от Москвы. У таких людей, как Дуняша, кожа не умеет загорать, а сразу становится красной, чтобы через пару дней облезть. Ладошки и губы её были розовые, и сквозь пробор на голове просвечивала розоватая макушка. Моя мама про таких говорила: «Похожа на моль». Я же любовалась такими людьми. Мне они казались исконно русскими, не испорченными монгольской кровью, северными наядами. Но на моём фоне она, пожалуй, всё же смотрелась бледновато.

— А ты чего такая борзая? — вырвалось у меня сквозь зубы.

— Я борзая? Я не нанималась за вами ухаживать! И тем более ехать в ссылку! Я вообще от вас уйду сегодня же, до мамки-папки добираться буду. И вы мне не указ!

Я опешила. Не нанималась? Я ей не указ? Почему?

— А ты разве не девка дворовая? Ты же мне в услужение приставлена!

Дуня вскочила на ноги, её глаза расширились, и она начала ловить ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег.

— Да вы в своём ли уме, Марья Иванна? Какая я дворовая? Я урождённая Стрешнёва, дворянская дочь, как и вы. И на смотре царском наравне с вами была! До свадьбы меня к вам приставили, а там я надеялась и дальше при дворе остаться. Но теперя вон, в ссылку отправили. А причём здесь я?

Дунин визг слышали, наверное, даже белки в трёх верстах отсюда. Всё в лесу стихло. А я мучительно соображала, как выпутаться. Действительно, как я могла не знать таких тонкостей? Только если в моё тело вселился кто-то другой. Сорокалетний. Из будущего.

— Дуняша, я не помню ничего этого… Ни смотра, ни церковного освящения, — тихо сказала я. Самая лучшая ложь — частичная правда.

— Ну конечно, она теперь не помнит! А чего ещё ты не помнишь? Как дорогу перешла Салтыковым да Марфе Ивановне? Признавайся, чего ты такого натворила, что взъелись на тебя бояре? Зачем отстранили от царя?

— Хотела бы и я знать ответы на эти вопросы, — тихо пробормотала я.

Хруст веток отвлёк нас от этой беседы. Тяжёлым шагом на поляну пришёл Елизар. В руке у него болталась мёртвая белка, которую он бросил у потухшего костра. А потом он достал перекинутый через плечо полотняный узелок и высыпал из него целую кучу мелких зелёных яблок.

— Не удалась охота сегодня, всё зверье ночью распугали, — буркнул он. — Будем есть это.

Я поглядела на Дуню. Та со страхом и жалостью рассматривала белку, а потом нерешительно протянула руку и схватила зелёное яблоко. Откусив, тут же выплюнула.

— Горькое! — сморщилась она. А я усмехнулась. Ну ещё бы, начало лета на дворе. Какие ещё яблоки могут быть?

— Елизар… Григорьевич, а ручья поблизости нет? Пить хочется, — осторожно попросила я. Голодный и уставший мужчина мог отреагировать неожиданно.

— Есть, нашёл поблизости. Давайте провожу, — хмуро произнёс он.

Повесив белку на сук, чтобы никто не умыкнул, пока нас не будет, Елизар повёл нас к ручью. Он прятался между берёз на дне большого оврага, и только прислушавшись, можно было уловить его тихое журчание.

Шириной ручей был не более метра, а глубиной — по щиколотку. Я с наслаждением опустила в него руки и умыла лицо. Рядом Дуняша пила из ладоней холодную воду. Я последовала её примеру, понадеявшись, что выше по течению нет протухшей тушки какого-нибудь грызуна.

Елизар повернулся и ушёл. Я, оглядевшись по сторонам, скинула грязное, пропахшее потом и страхом платье и повесила его на сук так, чтобы он меня хоть немного закрывал от любопытных глаз. А потом опустилась на колени и наскоро обмылась. Липкая кожа благодарно реагировала на воду, хоть и покрывалась мурашками. Дуняша во все глаза смотрела на меня, но стянуть платье не решилась. Природная скромность? Хотя в этом времени, наверное, в принципе не выставляют напоказ голое тело. Я с сожалением вздохнула и натянула обратно грязное платье. Выбирать не приходится.

Елизар стоял на краю оврага и правда не смотрел в нашу сторону. Заслышав шаги, обернулся и молча пошёл к костру. Под глазами у него залегли глубокие тени, и сам он выглядел понурым и усталым.

Когда мы пришли ко вчерашнему кострищу, я отправила Дуняшу собирать хворост. Та недовольно поджала губы, но послушалась.

— Елизар Григорьевич, я не умею снимать шкуру с убитых животных, — робко обратилась я к нашему кормильцу. Я не зря робела — никогда не умела обращаться с мужчинами. Они были для меня неизведанной территорией. Может, поэтому я так и не вышла замуж?

— Я сниму, — сказал он.

— А котелка у вас нет? — поинтересовалась я, набрав в грудь воздуха.

— Нет, — буркнул Елизар, доставая белку с дерева и примеряясь к окрестностям. Где удобнее будет её освежевать?

Я же, шумно выдохнув, кивнула и спросила у него нож. Он странно посмотрел на меня, но протянул короткий кинжал с пояса. Настороженно смотрел вслед, когда я воинственно направилась к ближайшей берёзе и начала чертить на ней прямые линии.

Вырезав большой квадратный кусок, я отпилила четыре небольших палочки. Пока занималась этим нелёгким делом, улыбалась. Всё же не зря я водила в походы свой девятый «А». Навыки, полученные там, пригодились мне сейчас.

Затем, побродив по лесу и выйдя к ручью, нашла на самом дне большой плоский камень. Пока тащила его назад, вся вымокла, но захватила с собой ещё один большой ствол поваленного дерева. Волокла его, матерясь, по прелой листве, заработав недоуменный взгляд от Елизара.

Потом, когда Дуняша принесла хворост, а Елизар заново зажёг костёр кресалом, я отобрала у него кровавую тушку белки и уложила на камень. Мелкая, зараза, как всех накормить? Я быстро нарубала её на куски и кинула в берёзовый туесок. Мы делали такие с детьми в походе для ягод: защипывали по краям углы, скрепляли их расщеплённой надвое палочкой и собирали туда дикую малину. Но такой туесок также отлично держал воду. Поэтому я задумала потушить нашу белку, чтобы поесть не просто горячей, а ещё и жидкой пищи.

Принесла воды, бросила туда куски тушки и поставила на плоский камень, положенный прямо посредине костра. Конечно, металлический котелок и две рогатины сильно упростили бы мою задачу, но к концу всех этих манипуляций я была уже зверски голодная и злая.

Поэтому, наблюдая за Елизаром, подкидывающим дрова, и бездельничающей Дуней, я зло кромсала горькие яблоки и отправляла их в мою похлёбку. Нам всё сгодится!

Когда над лесом поплыл божественный аромат варёного мяса, на наш костёр вышел отряд из пяти хорошо одетых мужчин. Дуня взвизгнула, Елизар поднялся на ноги, а я грязно выругалась и спрятала нож за спину. Кого там нелёгкая принесла?!

Глава 5. Привет из прошлого

— Здравствуйте, гости дорогие, — глумливо произнёс один из них. У него в руках был длинный стрелецкий топор и за спиной болталось какое-то оружие на перевязи. Никогда не любила изучать оружие на парах! Я всё больше по костюмам, да по нравам. А то, глядишь, и сообразила бы, что передо мной — пищаль или уже полноценное ружье?

Хоть оружие и было стрелецким (я такое в Кремле у настоящих служивых видала), а вот его владелец точно им не был. На нём были кожаные добротные сапоги, замшевые свободные штаны, серая рубаха и тёплый жилет из непонятной ткани. Именно в таком порядке я его и рассматривала: снизу вверх. Цвет волос на голове не поддавался определению: они были то ли грязные, то ли просто темные от пота и пыли. Примерно половина шевелюры у него была стянута на макушке в хвост на манер викингов, по последней моде метросексуалов в двадцать первом веке. Скулы его и брови стремились к вискам в едином геометрическом порыве, придавая лицу схожесть с волчьей мордой. Бесцветные серовато-голубоватые глаза, смотревшие с хищным прищуром, усиливали это впечатление.

За спиной у шутника маялись четверо мужчин, одетых по последней моде «что Бог пошлёт». Тут был черноволосый смуглый парень в яркой, явно цыганской одежде — красная рубаха, чёрные штаны, широкий пояс на тонкой талии. Он обладал грацией пантеры и притягивал взгляд. Рядом стоял совсем молодой парень в явно крестьянском обмундировании — лапти с обмоткой, широкие штаны, бывшая когда-то белой рубаха. Остальных я не смогла разглядеть за спиной у предводителя — да и не хотела. Рука покрепче сжала нож, а сама я оценивала намерения хищных гостей. Они не внушали доверия ни на грамм.

Обманчиво расслабленно шагая, вожак стаи приблизился к нашему костру и заглянул в мой самодельный берестяной котелок. Хмыкнул.

— Ребята, гляньте, тут баба в березовой коре крысу готовит, — насмешливо бросил в сторону своих оболтусов и заржал. Те загоготали в ответ.

Потом перевёл взгляд на Елизара, который исподлобья смотрел на него и тоже не двигался, оценивая шансы. Да нет их у нас, Елизарушка, нету никаких.

— Тебя, мужик, потравить хотят, ты хоть понял? — продолжал задираться он. — Это ваша там расфуфыренная таратайка стоит?

Елизар непонятливо нахмурил брови, а я вдруг поняла, что всей гоп-компании не больше двадцати лет. Это ж как мои одиннадцатиклассники два года спустя! Поэтому всё-таки раскрыла рот и ответила:

— Наша, — и сделала паузу. По моему опыту, вовремя вставленная пауза всегда даёт преимущество. Собеседник пытается её заполнить, и выдаёт больше информации, чем собирался.

— Больше не ваша, — заржал он громче прежнего и повернулся к группе поддержки. — Ребята, тут нам кроме коня и таратайки ещё две бабёшки перепали, поэтому объявляю сегодня официальный выходной! Празднуем!

С этими словами он сделал один большой шаг до Дуняши, схватил её за косу и быстро притянул к себе. Сидевшая на небольшом бревне девица сдавленно ойкнула, а потом, ощутив крепкую мужскую руку на талии, заверещала во весь голос. Поддельный викинг повернул её к себе, двумя руками схватил за затылок и звонко запечатал рот поцелуем. Дуня тут же обмякла и осела. Сознание, что ли, потеряла?

Елизар вскочил на ноги, но двое архаровцев уже прыгнули в его сторону и заломили ему руки назад. Оставалась только я, но мой нож нисколько не смутил предводителя. Да и я понимала, что битва проиграна, даже не начавшись.

Я молча позволила связать себе руки за спиной. Дуняша поехала впереди на плече главного, так и не соизволив прийти в сознание. Елизар шёл передо мной с кляпом во рту и полностью обезоруженный. У меня же на краю сознания билась какая-то мысль, но я из-за страха никак не могла за неё ухватиться. Что у меня есть в активе? Только мозг и язык. И тем, и другим я владела в совершенстве. Ещё умела пригвоздить взглядом, особенно вот таких оболтусов, как эти, которые в моё время мотались бы по подворотням и пили пиво за гаражами.

Только вот грубая сила не на моей стороне. В школе за моей спиной горой стояли директор, законодательство и ненавязчиво маячила детская комната милиции. А сейчас я в лесу, без оружия и понятных перспектив выживания.

Может, ну его? Если меня здесь убьют, то не окажусь ли я снова в своём времени и привычном теле? Или я умерла? Что произошло перед тем, как я очнулась в царских хоромах?

Пока нас вели запутанными тропинками, я судорожно пыталась вспомнить свой последний день в 2025 году. Это точно был май, уже прошли последние звонки, и в школе дети появлялись только на экзамены. Именно там, в пустом классе, я и помню себя в последний раз.

Был обычный летний день. Один из тех, когда в открытые настежь окна долетают птичьи трели и по-настоящему жаркие солнечные лучи пекут руку, которая устала уже от школьной писанины. И ты вместо того, чтобы заполнять дурацкие бумажки, бессмысленно пялишься на зелёные листочки, ярко-оранжевые бархатцы на школьной клумбе и практически чувствуешь их запах на кончике носа. Душа рвётся туда, в безоблачное небо, на свободу от обязательств, от гулких школьных коридоров и проникшей во все поры кожи усталости, накопившейся за прошедший учебный год.

Так. Я заполняла отчётность, окно было раскрыто. А что потом? Я выпала из него? Или меня таки догнал инфаркт? Что произошло? В книгах попаданки всегда умирают в своём времени, но я не помню ничего, даже приблизительно похожего. Думай, Маша, думай. Что случилось с тобой там?

Я споткнулась об корень дерева и полетела кувырком, разодрав себе руку. Её словно опалило огнём и на моё светлое платье закапала кровь. Отбой, Маша, мы так с тобой и здесь не выживем, если будешь ворон считать. Я быстро вскочила на ноги, пока никто не решил мне помочь и не начал меня лапать. Фу. Шедший сзади меня смуглый цыган чуть обождал и стал дальше сопеть носом мне в шею. Да и чёрт с ним!

Чего хотят разбойники во все времена? Денег и свободы. Значит, мы им нужны, но зачем? Правильно, чтобы получить выкуп. Возок наш — с богатым приданым, одеты мы тоже не по-простому. Значит, люди знатные, и за нас можно стрясти солидный калым. Скорее всего, это и есть цель наших похитителей. Поэтому теперь у меня появился шанс выжить. Если я скажу, что в самой Москве за меня дадут выкуп, появится шанс попасть туда, куда мне очень надо. Только нужно правильно назвать имя того, кто готов за меня вступиться в любом случае.

Я тихонько хмыкнула себе под нос. Пока что выходило, что я нужна была только самому царю. Насколько помню из истории, он много лет не женился после провала нашей с ним свадьбы. Ждал, любил, не хотел никакую другую. Значит, надежда определённо есть. Только вот как разбойнику попросить за меня выкуп у самого царя? Так себе задачка.

Ноги мои уже заплетались от усталости. Дуняша внезапно отмерла и начала барабанить ногами по спине разбойника, который нёс её на плече. Кричала, извивалась и почти что упала на землю, но недовикинг всё же поставил её на землю и заломил руки назад. Ловко связал их шнурком, который вытащил откуда-то из жилета, и толкнул её назад. Он вёл наш скорбный отряд вперёд, за ним теперь шла Дуняша, за ней простоватый крестьянский парень, потом я, потом цыган и за нами двое вели Елизара.

— Скоро мы придём уже? — крикнула я вперёд, правда, без особой надежды на ответ.

— Пришли уже! — буркнул главный из-за плеча и свернул куда-то вбок. Я с облегчением вздохнула и обрадовалась. Куда б нас ни привёл этот лесной гопник, но шагать по корявой тропе со связанными за спиной руками было не самым лёгким делом. Я вдруг уловила запах дыма и некстати подумала об оставленном на горячем камне недоваренном бельчонке. Желудок уже давно присох к позвоночнику, а ещё очень хотелось пить.

— Сивый, принимай добычу! — негромко скомандовал вожак

нашей нелепой стаи, и я вдруг увидела, как от дерева отделился дозорный. На нём были натуральные лохмотья: нашитые прямо на одежду листья, палки, всё это перемежалось с пятнами грязи и рыжей глины. Древнерусский камуфляж?

Сивый свистнул и откуда-то из лесу к нам выбежали ещё несколько человек, которые схватили меня и Дуню за шею и повели скорым шагом куда-то вбок. Я и глазом моргнуть не успела, как мы все трое были привязаны к трём деревьям, но довольно далеко друг от друга. Это чтобы мы не смогли ни видеть друг друга, ни тихо переговариваться. Умно!

Немного вдалеке виднелся их лагерь: какие-то шалаши из веток, кострище, бревна вокруг. Очень напоминало обычный походный лагерь в моём времени, только без пластика и каких-либо следов цивилизации. Скорее всего это просто перевалочный пункт — а настоящее логово находится где-то в другом месте.

Первым увели Елизара, и назад больше не приводили. Через несколько часов, когда у меня уже совсем затекли руки, а от голода темнело в глазах, за мной пришёл черноволосый цыган с повадками пантеры. Оказалось, что потемнело в глазах не только от голода. На лес опустились сумерки, а блики дальнего костра играли на белых стволах берёз.

Посланец сорвал веревки и осторожно поднял на ноги. Вежливо спросил:

— Идти можешь? — на что я кивнула, и тут же почти осела на землю. Оказывается, ноги тоже затекли, а поясница не хотела разгибаться. Но он меня поддержал, а потом также аккуратно, под ручку, привёл к вожаку.

Тот сидел у костра и поигрывал ножом, отобранным у меня в момент похищения. Взглядом показал на соседнее бревно, а цыгану велел убираться. Пока я потирала красные от верёвки запястья, он внимательно осматривал меня. Стальной взгляд лениво скользнул по лицу, шее, потом прошёлся по замызганному платью. Захотелось подобрать ноги и выпрямиться. Но я усилием воли осталась неподвижно сидеть и лишь сверлила его взглядом.

— Значит, отвергнутая невеста, — заключил он. Елизар проболтался? Хотя, с другой стороны, зачем ему это скрывать? Он человек подневольный, служивый. Возможно, его и отпустят.

— Значит, так, — подтвердила я.

— Кто за тебя готов выкуп заплатить? — вкрадчиво спросил он.

— Царь, — бодро соврала я, не отводя глаз.

— Так он же тебя и сослал, — не поверил главарь, хищно сузив глаза. Сейчас его сходство с серым волком ошеломляло.

— Это не он. Это бояре и его мать. Они меня оболгали и увезли без его ведома, — в этом я была уверена. Потому что за несколько минут до высылки видела царя, и он ни сном ни духом не знал о готовящейся диверсии.

Неуловимым движением он схватил меня за волосы и рывком поднял вверх. Я вскрикнула, но он уже тащил меня в лес, совершенно не обращая внимания на мои вопли. Когда мы отошли на достаточное расстояние от лагеря, он толкнул меня к берёзе и, не разжимая кулака с волосами, прижал рукой к стволу. Мы оказались с ним лицом к лицу.

— Врёшь, сучка, — бросил мне в лицо. — Не выглядят так царские невесты. Космы распустила, подол задрала. Ни стыда, ни страха. Правду говори!

Я распахнула глаза и замолчала. Наблюдательный гаденыш!

— А что мне было делать в лесу? Листья рукавами подметать? Сам попробуй, побегай в царском платье! — огрызнулась из последних сил, но внутри уже билась жилка страха, и я ждала, что вот-вот отключусь.

— А в лес зачем побежала?

— Сбежать хотела. В Сибирь не хочу, — последние слова получились по-детски жалобными.

— Почему врёшь, что царь не знал о ссылке? — рука с моими волосами дёрнулась ещё сильнее, и я ойкнула.

— Потому что не знал! Не мог он меня прогнать! Потому что любит! Сам выбрал! — я уже почти рыдала, очень хотелось избавиться от боли. Ну или на худой конец от зажатого извергом пучка волос.

— Любит, говоришь? Тогда почему бумагу сам подписал? У охранника твоего за пазухой была! — угрожающе подвинул ко мне лицо и впился волчьим взглядом в глаза. — Не смей врать!

Я сдалась и закрыла глаза. И сделала то, о чём давно уже мечталось — расплакалась. Почувствовала, как по щекам потекли горячие слезы и в носу предательски захлюпало.

— Я не знаааааю, — вырвалось у меня сквозь рыдания. — Чего ты от меня хочешь? У меня нет никакой правды. Всё, что знаю — рассказала.

— Я хочу понять, как мне тебя лучше употребить. Самому, или продать кому, — еле слышно прошептал мой мучитель. Пальцем свободной руки провел по ключице, оголившейся в круглом вырезе платья.

Я замерла и раскрыла глаза.

— Ты глупостей-то не твори. Кому я буду нужна после… — не договорила, но мы оба поняли, о чём я. — Я виделась с государем перед тем, как меня схватили и вывезли из Кремля. Он точно не знал об этом. А подписал… ну, может, обманом заставили.

Он внимательно меня слушал, не отрывая взгляда от моего лица.

— Ты только представь, как наградит тебя царь, если ты меня к нему доставишь. Не лишай себя такой возможности!

— А если не наградит?

— А чем ты рискуешь? Ну, потратишь несколько дней впустую. И всё. А так… пропадёт твоя награда. Не бери грех на душу…

Он выпустил мои волосы, и я наконец смогла выпрямиться. Грязные пальцы схватили меня за подбородок, а их обладатель угрожающе прошептал:

— На сегодня уговорила. Но если я замечу какие-то странности, ты об этом пожалеешь. Попытаешься меня обмануть — и отдам тебя своей стае. Поняла?

Я кивнула, и он медленно отошёл от меня, а я беззвучно выдохнула. Мозги и язык. Спасибо, Господи, что умом не обидел.

Он пошёл обратно к лагерю, а я поплелась следом. Бежать было глупо, да и сил на блуждания по лесу в темноте не было. Я и до костра-то еле дошла. Запуганная, грязная, жалкая. Я решила, что на сегодня хватит бравады. Чтобы что-то придумать, мне нужно быть сытой и отдохнувшей. Поэтому я немного сдамся. Всего на чуть-чуть, только на сегодня. Чтобы вновь обрести силы. Поэтому я жалобно попросила его спину:

— Дай нам поесть, мы два дня уже голодные.

Тот кивнул. И мы молча добрались до костра.

Там уже сидели около десятка оборванных мужиков. Я осторожно присела к костру и протянула к нему ледяные пальцы. Отходить от пережитого потрясения, наверное, буду долго.

— Приведите тех двоих, — скомандовал вожак. — И не трогайте никого. За них будет большой выкуп. Не бить, не приставать. Усекли?

Кто-то согласно кивнул, кто-то ответил «Да». У меня немного отлегло от сердца. Спустя несколько минут мне подали деревянную миску с горячей кашей и выструганной самодельной ложкой. Она восхитительно пахла, и я проглотила всю порцию в одно мгновение. Голодными глазами обвела толпу, увидела, где стоит котелок. Громко вздохнула.

— Можно мне ещё каши?

В этот момент привели моих товарищей по несчастью. У Елизара было разбито красивое лицо, из губы текла кровь. Дуняша выглядела также, как при нашей последней встрече. Ну ладно, вроде все целы, не считая следов допроса моего конвоира. Терпимо.

— Каши нет. Может быть, ты хочешь съесть его порцию? Или её? — издевательски захохотал главный. Я покраснела и отрицательно помотала головой.

— Сухари есть. Будешь? И отвар, — пробасил кто-то слева. Я повернула голову и увидела упитанного мужика в чистой рубахе. Повар?

— Буду! Будьте добры, пожалуйста, — вспомнила я о хороших манерах.

И пока он наливал мне в кружку кипяток из котелка поменьше, кто-то вынырнул из тёмного леса и обратился к вожаку:

— Марадона! Дозорных выставил, — и присел к костру.

А у меня внезапно потемнело в глазах. Странные словечки — «официальный выходной», «охранник», «усекли». Модная прическа — «гулька» викинга на голове. Кожаные штаны. Я медленно повернула голову к вожаку и спросила:

— Диего, ты ли это?

Глава 6. Царевна из ОПГ

Увидев расширившиеся от удивления глаза Марадоны, я расхохоталась. Ловко спрыгнула с бревна и отвернулась в сторону леса, безудержно смеясь. Понимая, что я всё-таки среди разбойников и не стоит шатать авторитет их вожака, я удалялась в лес, сгибаясь пополам от дикого ржания. Понимая где-то задним умом, что смех перешёл в истерику, я упала на землю и попыталась зажать себе рот рукой. Не получилось. Из глаз потекли слёзы, нос издавал какое-то хрюканье, а сама я не могла остановиться.

Внезапно сильная рука приподняла меня за волосы и заставила встать с земли. Прямо на меня смотрели злые глаза Марадоны, и я, мысленно снова произнеся его прозвище, почувствовала новый приступ смеха. Сильная пощёчина наконец заставила меня замолчать и ошалело взглянуть на того, кто посмел ударить женщину.

— Успокоилась? — сурово сказал он и приказал: — Иди вперёд, не оглядывайся.

Я быстро оглядела его экипировку, но видимого оружия не заметила. Поэтому повиновалась и пошла в темноту, потирая горящую щёку.

Отойдя от лагеря на приличное расстояние, главарь окликнул меня:

— Почему ты назвала меня Диего? — выражения его лица я не смогла рассмотреть из-за тусклого света луны. Больше источников освещения не было.

— Потому что не было в семнадцатом веке на Руси никаких Марадон, идиот, — учительским тоном произнесла я. — Это португальское имя известного футболиста из двадцатого века. И было очень глупо назвать себя так. Ты будто бы красный флаг на себя повесил. С надписью: «Я придурок».

— Я же не знал, что здесь кроме меня есть ещё кто-то… из двадцать первого века, — он произнёс эти слова осторожно, внимательно считывая мою реакцию. Он явно видел в темноте лучше меня.

— Я тоже не знала. Но ты выдал себя ещё раньше, я это не сразу поняла. Что ещё за официальные выходные? Что за жаргон типа «усекла»? Тут так не разговаривают, — продолжала я его поучать.

— А ты сама? Будто бы в этом времени много благородных девиц, которые сбегают от царской воли и шатаются по лесу с задранной юбкой и распущенными волосами, — парировал он. — Тоже мне, умница нашлась.

— Ты подожди нападать. Давно ты здесь? — спросила я.

— Уже два года, — ответил он и выжидающе посмотрел на меня. Я охнула.

— Как хоть зовут-то тебя, Марадона? — решила я всё же познакомиться с реальным человеком.

— Илья, — пробормотал он. — А тебя?

— Марья. И там, и тут, — хмыкнула я.

— Ну ты ещё классно попала, в царскую невесту, — позавидовал Илья. — А я вот в самого нищего раба попал.

— Подожди. Ты из какого года попал сюда? — поинтересовалась я. Мой мозг уже заработал с удвоенной скоростью.

— Из 2025-го. А ты?

— И я. Тридцать первого мая 2025 года, — ошарашенно пробормотала я.

— Я тоже с тридцать первого мая! Город?

— Самара, — машинально произнесла я и загрустила. В этом времени моему любимому городу всего-то около тридцати лет. Сейчас это деревянная крепость, защищающая Волгу от набегов кочевников.

— И я из Самары! Вот это совпадение! — от устрашающего вожака разбойников ничего не осталось. Передо мной сидел любопытный мальчишка, который встретил землячку за четыреста лет до своего рождения.

— Никаких случайных совпадений в жизни не бывает, — отрезала я. — Давай вспоминай, что было перед тем, как ты тут очутился.

Илья задумался. Почесал грязную голову.

— Я вообще-то долго вспоминал, но что-то начало проясняться только совсем недавно. Я приехал в Самару из Казани, потусить с друзьями. Мы катались на электросамокатах. А дальше я помню только, как меня везёт скорая помощь и противно пикают какие-то приборы. Потом меня больно ударили в грудь, и я очнулся уже здесь, в сарае на соломе. Это всё, — заключил он.

Я задумалась. Мы пришли из одного дня и одного места, но с разницей в два года. Странно и вызывает много вопросов.

— А как… разбойником стал? — осторожно поинтересовалась я.

— Ну как, как. Работать заставляли, толком не кормили. А потом вообще продать собрались, то ли в бурлаки, то ли грести на лодке по Волге. А я, итак, напахался, что аж зубы сводит. Поэтому и сбежал. А ребят встретил по-разному, кого где.

— Понятно, — мне стало даже жаль парня. Я тоже могла оказаться на его месте, какой-нибудь дворовой девкой на самой тяжёлой работе.

Это был какой-то сюр. Мы сидели в лесу с лохматым разбойником, который взял меня в плен, и обсуждали жизнь, которая у нас была через четыреста лет.

— А ты чего вообще хочешь? — поинтересовалась я. — Расклад какой: мы сюда попали непонятно как, но очевидно же, что это путешествие в один конец. Тут либо сразу сигать с берёзы и отправляться к праотцам, либо выживать и устраиваться так, чтобы достойно жить. Я вот попала в царские невесты и пытаюсь вернуть своё положение. А тебе зачем разбойничать? На каторгу захотел?

— У меня бизнес-план на три года, — важно произнёс он. — Я набираю драгоценностей, золота, потом уезжаю с ними на юг и там выдаю себя за богатого человека. Куплю себе лавку, буду торговать на базаре, пить чай в тени пальм где-нибудь на побережье, женюсь. Буду жить в тепле и достатке.

Мы оба замолчали. Я обдумывала его бизнес-план и находила там несколько изъянов.

— Ну смотри. Во-первых, ты рискуешь головой. Что будет, если тебя поймают? — начала я с самого очевидного.

— Не поймают. Я умный, да ещё и из будущего. Я много знаю приемчиков, о которых они и не слышали, — похвастался Илья.

— А если кто-то из шайки тебя предаст?

— Я с ними справедлив. Зачем им меня предавать?

— Ну мало ли. Вдруг жадность верх возьмёт, или кто-то пообещает больше, чем ты?

— Ну вдруг. А у тебя будто рисков нет! — перешёл он в нападение.

— Я к этому и веду, — осадила я нетерпеливого парня. — У меня хотя бы есть план, как одним махом решить наши общие проблемы. Смотри. Я — учитель истории, я хорошо знаю это время и все основные события. Здесь сейчас хорошо живут те, кто у царя под боком. Михаил Романович человек спокойный, добрый. Просто так головы не рубит. Представляешь, если ты вернёшь меня ему, как он тебе будет благодарен? А я в свою очередь ему так тебя расхвалю, что он приблизит тебя к себе и ты мигом легализуешься. Как тебе мой бизнес-план? И не надо ждать три года.

Илья задумался, явно выискивая подвохи.

— Так ты не врала про царя? — недоверчиво переспросил он. Я отрицательно покачала головой. Мне во что бы то ни стало надо было его уговорить помочь мне.

— Понимаешь, я помню историю той невесты, в которую я так неожиданно переселилась. Царь её очень любил. Очень. Но он ещё молод и всем управляет его маман и её двоюродные братья. А я им чем-то насолила. И они подговорили лекарей, чтобы те объявили меня бесплодной. Из-за этого меня и отправили в Сибирь. Но я точно знаю, что царь долго меня будет ждать. Четыре года. Через четыре года он добьется, чтобы меня перевели в Нижний Новгород, а потом еще пару лет не будет жениться. Понимаешь? Любит!

— Да что это за царь такой, что не может приказать невесту вернуть?! — возмутился Илья.

— Ну это же политика, — продолжала я терпеливо втолковывать ему, как маленькому, основы основ. — Он верит лекарям, что я бесплодна. А ему нужен наследник. Перед его воцарением на Руси Смута была. Помнишь из школьной программы, что это?

— Неа, — помотал он головой и поскрёб ногтем бороду. — Вроде слышал, но наша историчка чокнутая была, поэтому…

— Да мне всё равно! Смута — это когда на Руси не было сильного царя. Иван Грозный помер, оставив хилого наследника Фёдора. У него не было сыновей, и когда царь Фёдор умер через несколько лет, то никто не знал, кто будет следующий править. И началось — поляки, шведы попёрли, бояре между собой перегрызлись. Выбрали царём Бориса Годунова, потом его сверг Лжедмитрий Первый, потом Лжедмитрий Второй, потом выбрали Василия Шуйского, но тот тоже умер. Короче, нынешний царь — тоже выбранный. И ему позарез нужен наследник, чтобы Смута не повторилась. Усёк? — перешла я на понятный ему жаргон.

— Ага.

— Ну а тут ему говорят, что я бесплодна! Сами, суки, меня чем-то траванули, да царю наябедничали. Вот он и согласился на ссылку. А может, вообще про неё не знал! Поэтому мой план таков — надо добраться до царя в обход его матушки, да настигнут её лучи поноса, и Марфиной родни. Созвать лекарей, пусть меня ещё раз обследуют. И объявят, что я здорова. Мол, ошибочка вышла. Дело-то пустяковое!

Илья молчал, переваривая услышанное. Ну же, давай, соображай! Всё очень просто!

— То есть я помогаю тебе добраться в Кремль, а там ты идёшь к царю и делаешь всё то, что рассказала. А я что получаю?

— А ты становишься моим приближённым. Жалую тебя какой-нибудь хлебной должностью. Станешь боярином, или, на худой конец, дворянином. Захочешь — уедешь в свой Крым. А не захочешь — ты только представь, каких дел мы можем с тобой наворотить! С моими мозгами и знанием истории! Мы устроим здесь лучшую жизнь! — в моей голове я уже становилась смой просвещённой и великой царицей России. Боже мой, какие перспективы! Может быть, для этого меня и послали сюда — навести порядок как следует?

— А ты не боишься, что совсем всё поменяешь там, в будущем? — спросил он. Надо же, а он не так глуп, как кажется. Но меня уже несло. Я умела убедить любого, это был мой дар в прошлой жизни.

— Слушай, ну мы-то здесь. Мы этого не узнаем. А во-вторых, столько говна в этом будущем, может быть, всё станет хоть чуточку лучше? — усыпляла я его бдительность. Конечно, я не была такой безответственной, какой пыталась себя показать. Царица при Михаиле Романовиче была обычная, родила наследника, и ладно. Я собиралась придерживаться того же плана. Просто мне надо было вернуться к царю и наказать моих обидчиков, а что делать дальше — потом разберёмся.

— Хорошо, по рукам, — неожиданно согласился Илья. — Я помогаю тебе, ты — мне. А я ребятам из своей команды. Всё по-честному.

— Отлично, — выдохнула я. — Тогда давай сразу договоримся о правилах. Я отныне не пленница, а твой партнёр. Ты освобождаешь моих людей, и мы живём в отряде на правах гостей, пока не доберёмся до Кремля. Ты перед своими объявляешь меня царской невестой и пусть меня никто не трогает, я неприкосновенна. А я помогаю тебе чем могу — советом, делом. Могу готовить, могу раны лечить, какие смогу. Идёт?

— Идёт, — обрадовался он. — А то каша очень уж надоела.

— Тогда пошли к костру? — я зябко повела плечами и ощутила, насколько замёрзла в ночном лесу.

В лагерь возвращалась уже не жалкая, запуганная, дрожащая Марья, а гордая царевна. Я была права в том, что, если есть мозги и подвешен язык — выход всегда найдётся. Надо верить в свою удачу.

Этой ночью мы спали вокруг костра прямо на голой земле. Я засыпала довольная, предварительно поговорив с Елизаром и Дуняшей. Рассказала, что разбойники помогут нам вернуться в Кремль, и велела им вести себя дружелюбно. Не сбегать, не хамить, не чудить. Елизар показался странно спокойным, а Дуняша явно испытала облегчение.

Утро настало очень быстро. Яркие лучи солнца били мне прямо в глаза, и я ощутила, что природа зовёт меня в кусты. Поспать подольше не удалось. Вокруг уже шевелились мои спутники. Кряхтели, потирали сонные глаза. Кто-то споткнулся о брошенное ведро и грязно выругался. В целом сцена напоминала утро на Грушинском фестивале, и я позволила себе немного пофантазировать насчёт того, что вернулась в своё время.

Илья собрал свой отряд и объявил, что отныне мы — гости. Рассказал о нашей сделке и объяснил наши новые права. А потом ляпнул:

— Царевна Марья у нас теперь за главную по еде и хозяйству. А мы пока разработаем план её доставки к царю. У каждого из вас будет своя задача. И те, кто хорошо послужит, получит должность при новой царице.

Разбойнички недоверчиво переглянулись, потом загалдели.

— А кто сказал, что она не врёт?

— Бабе верить — себя не уважать.

— Да запрут её в тереме, и хрен её кто увидит, а награды — тем более.

Илья набрал в грудь воздуха и гаркнул:

— Молчааать! Я грамоту видел, там царская печать! Я читать умею, а вы — нет. Царевна Марья настоящая, и наша задача — вернуть её царю, сделать важное дело для России-матушки. Она будет нам помогать, будет царю важные вещи на ушко шептать, коли понадобится! Я за неё ручаюсь!

Мужики притихли. Самый толстый из них спросил:

— А чем завтракать-то будем?

И напряжение вмиг спало. Все заулыбались и разом посмотрели на меня. А я не растерялась и ответила:

— Ну что уставились? Показывайте запасы, будем решать.

Толстяк повёл меня к импровизированному складу. На узкой телеге лежали мешки, ящики, стояла деревянная бочка с водой. Быстрая ревизия показала, что у них есть несколько мешков с просом, пшеницей, овсом и гречкой. Был глиняный горшок с топлёным жиром. Сухари хранились в деревянном бочонке с крышкой. Из посуды имелись два чугунных котелка. Как объяснил местный шеф-повар, один использовали для воды, другой — для готовки. Деревянный половник, ложки, два больших ножа для разделки мяса.

— И это всё? — вырвалось у меня. — Других продуктов нет?

Тот отрицательно помотал головой и тут же, как провинившийся школьник, начал оправдываться:

— Да я вообще не умею готовить! Так, пару раз мамке в детстве помогал горшки в печь засовывать. Кашу видел, как она варила. Вот меня и назначили кашеваром. Только до жути надоела эта каша уже, — закончил он на жалобной ноте.

— Понятно, — пробормотала я. — Как зовут-то тебя, кашевар?

— Стёпа, — пробасил он.

— Значит, так, Стёпа. Вы мясо едите?

Он кивнул.

— Мужики охотятся, и мы жарим над костром то утку, то кабана, — пояснил он.

— А сейчас мяса нет?

— Нет.

— А яйца?

— А яйца иногда по гнёздам собираем, я тут на болоте ищу. Тетерева да рябчики тут неподалёку.

— И они без мяса сидят! Дела, — вздохнула я. — А воду где берёте?

— Ну тут ручей недалеко, — промямлил Стёпа.

— Значит, так, Стёпа. Ты — большой молодец! Но так дело не пойдёт. Бери мужиков и идите за водой, наберите мне два котла. Потом…

— Каких мужиков? — перебил меня Стёпа растерянно. — Мне никто помогать не хочет, это же бабская работа.

— Ах, бабская работа? — вскипела я. — Я вам покажу бабскую работу.

Я круто развернулась, взметнув юбку, и пошагала к Илье-Марадоне, который что-то выговаривал стоящему поблизости цыгану.

— Господин разбойник, разрешите с вами поговорить, — мягко позвала я, хотя глаза метали молнии.

Тот ошалело посмотрел на меня, но махнул рукой в сторону леса, и я пошла за ним.

— Твой бизнес-план под угрозой, Илья, — с ходу выпалила я, уперев руки в боки. — У тебя в шайке ни организации, ни иерархии. Единственному повару никто помогать не хочет. Более того, все над ним стебутся. Есть нечего, жрёте одну кашу, как детдомовские. Так они у тебя разбегутся с голодухи!

Сказала, а у самой предательски заурчал желудок. Дикое желание есть подстёгивало и делало мою речь злее.

— И что ты предлагаешь? — не стал спорить главарь шайки. — Готовить никто не умеет…

— Распорядись, чтобы мне выделили два помощника на кухню. Они могут меняться, давай устроим дежурство, как в школе. Но каждый день минимум двое помогают нам со Степаном.

Илья согласно кивнул.

— А другие у тебя что делают, когда вы не грабите путешественников? — саркастически поинтересовалась я.

— Ну, по-разному, — замялся он. — Кто-то ходит в деревню и собирает слухи. Кто-то по тавернам ошивается, кто-то спит. По-разному.

— Ясно. Значит, бездельничают. Тогда так. Ты отправляешь всех — кроме тех двоих, что нужны на кухне — на охоту. Нам нужно мясо и яйца. И еще я напишу список продуктов, которые надо достать в деревне. На одной твоей каше они скоро цингу заработают!

— Что значит достать?

— Откуда я не знаю. Можно купить или украсть. Как там у вас, у гопников, принято? — раздражённо сказала я.

— Понял.

— И ещё. Запомни, Илюша. Твои подчинённые всегда должны быть заняты. Вспомни, в армии солдаты всегда заняты. То траншеи копают, то маршируют, то бегают. Это выбивает дурь из головы, убивает свободное время и не даёт им думать. А тебе выгодно, чтобы они против тебя ничего такого не замышляли. Поэтому придумай им тренировки, что ли. Учитесь стрелять. Прятаться. Что там ещё надо разбойникам?

Илья задумчиво тёр небритый подбородок, а я вдруг подумала о том, что вижу в нём нерадивого школьника. Пусть и не вязался его брутальный облик с моими одиннадцатиклассниками, но наполнение было именно таким — незрелым и неопытным.

И всё же нельзя было увлекаться. Здесь, в России этого времени, женщину никто не станет слушать. Начну распоряжаться, быстро кто-нибудь кулаком влепит, чтоб молчала. Поэтому всё надо делать через этого недоглаваря. Я тяжело вздохнула и ещё раз повторила свои требования. Илья кивнул, и мы пошли объявлять нашу волю народу.

Глава 7. Накормить, напоить и спать уложить

Илья объявил мою волю собравшимся у костра бездельникам, а я предусмотрительно держалась за его спиной. Пусть видят, что я рядом, но не главная. Целее буду.

На кухню отправились проштрафившиеся: те, кто уснул в дозоре в последние дни. Они нехотя пришли к телеге и всем своим видом выражали несогласие со своей долей.

Я вышла вперёд и спросила:

— Уважаемые разбойники! Вы хотите вкусно есть?

Те хмуро кивнули.

— Так как я женщина, то я знаю, как вас вкусно накормить. Но я ещё и царевна, официально провозглашённая царём и освящённая в церкви, — я по очереди посмотрела всем троим, включая Стёпу, в глаза. Те потупили взор. — А значит, я не должна марать свои нежные ручки. И я имею право командовать на кухне, так как это женское царство. Согласны?

Те подумали, а потом тоже кивнули.

— Поэтому здесь буду приказы отдавать я. И, если вы будете их выполнять, я обещаю, что питаться вы станете намного лучше. Хотите вкуснятины?

Те заулыбались и закивали уже веселее.

— Тогда слушай мою команду. Ты, — ткнула я пальцем в одного из них, — идёшь с этими котлами к ручью и набираешь до краев воды. Понял?

Он кивнул и пошел выполнять приказ.

— Ты, — указала я на другого, — пойдёшь и нарубишь дров. У меня под телегой должен скопиться запас минимум на три дня. Понял? Выполняй.

Второй помощник тоже слинял.

— Стёпа, где у тебя мыло и вода для рук?

Тот непонимающе уставился на меня.

— Вода в ручье, а мыло у Марадоны, — медленно произнёс он.

Ясно. Я велела Стёпе отправляться за яйцами, а сама пошла искать горе-разбойника.

— Илья, ты знаешь о пользе мытья рук? — напала я на него. — Почему у повара нет мыла под рукой?

— Потому что его мало. Мы ходим в баню в деревне и моемся там, — промямлил он.

В это время мой взгляд упал на Дуню и Елизара, которые сбились в уголок и сидели рядом на бревне, непонимающе глядя на происходящее. Чёрт, я совсем про них забыла! Разбойники исчезли, отправившись на охоту, и на поляне остались только мои спутники, я, и Илья со Стёпой.

Следовало остановиться и подумать, что делать с Елизаром. Дуняша — человек неопасный, вот Елизар… Он слышал, как главарь объявил общую цель шайки — вернуть меня в Кремль. А ведь мой конвоир — человек Марфы, и сделает всё, чтобы сорвать мои планы. Нужно было срочно придумать, что с ним делать.

Самым простым и логичным было бы снова его связать и пока что оставить в качестве пленника… Но он спас меня от пыток и в целом помогал мне. Что-то внутри не давало этого сделать. Тем более он был мне симпатичен — а его несчастное лицо с синяками и кровоподтёками вызывало вполне себе типичную женскую жалость.

— Елизар! — позвала я его, и он резво поднялся и подошёл ко мне.

— Ты желаешь и мне раздать повеления? — церемонно спросил он.

— Да. Ты умеешь ставить шатры?

Он удивился, но кивнул.

— Да. Там нужны палки и много ткани, — пробормотал он.

— Тогда, если нам разрешат, я тебе велю взять столько ткани, сколько надо из возка, и поставить два шатра. Побольше — для главаря, и поменьше — для нас с Дуняшей. Справишься?

— Да, царевна, — медленно проговорил он.

А я прям услышала, как он обдумывает план побега. Где-то на дне непроницаемых разноцветных глаз. Вот гадёныш. Поэтому я позвала Илью и попросила у него не только разрешения взять в присвоенном им возке всё необходимое, но и проводить Елизара. И присмотреть за ним.

Теперь, когда все были при делах, я почувствовала себя намного лучше. Можно было заняться едой. Хотя задача предстояла не из лёгких. Крупа, вода, жир, сухари. Кроме каши, ничего и не сваришь…

Я вернулась на импровизированную кухню и огляделась. Грубо сколоченный стол с зарубками от ножа, ложки, миски, половники. Но поверхность относительно чистая, и нет обрезков, дурно пахнущих остатков еды и следов крови от разделки мяса. Значит, можно жить.

В близлежащих кустах что-то закряхтело, и к столу вывалился Степан, с которого пот стекал градом. В руках у него была корзинка с мелкими яйцами, похожими на перепелиные, и грибами. Ух ты! А завтрак становится всё интереснее!

— Степан, какой ты молодец! — искренне похвалила я толстячка. Он нравился мне всё больше — исполнительный, молчаливый, сообразительный. — Ставь котелок варить яйца, а в другой налей воды до середины. Будем варить похлёбку!

Степан поставил корзинку под стол и принялся выполнять указания. Пока он устанавливал рогатины у костра и складывал дрова домиком, вернулся один из помощников с полными котлами воды. Замечательно!

Следующий час я помню, как во сне. Голодные разбойнички стайками стекались к костру и ждали свой завтрак. Кто-то недовольно ёрзал, а кто-то отпускал колкие шуточки. Все гомонили и нетерпеливо интересовались у Степана, когда будет еда. Меня же и вовсе игнорировали.

Но когда котёл, кипящий под крышкой и распространяющий манящие ароматы, торжественно водрузили около костра, и мой упитанный помощник начал разливать похлёбку, шайка притихла. Ароматная, с жирными кружочками гречневая полу-каша полу-суп, с отварными крошечными вареными яйцами, с ароматными грибами… Съев первую ложку, самый первый разбойник начал поглощать её, не дав остыть, плюясь и обжигаясь. Потом попросил сухарей и щедрой рукой насыпал в миску. Получилось жуткое хрючево, но все последовали его примеру и уже через десять минут вся поляна хлюпала, чавкала, жевала, а я следила, чтобы хватило всем.

Сама я присела поесть уже тогда, когда на столе у Степана скопилась гора посуды. И оценила свою кашу из топора: сытно, просто, горячо. Тут тебе и белки, и жиры, и углеводы. Не хватает только клетчатки.

После того, как все поели, я заставила кухонных дежурных идти к ручью мыть посуду, а сама осталась продумывать обед. И только я подумала о том, что взвалила на себя непосильную ношу — кормить около двадцати голодных ртов по три раза в день в походных условиях — как меня настиг Елизар.

— Марья, — позвал он.

Я обернулась и увидела его прямо перед собой. Он стоял и смотрел на меня своими ясными глазами. Я не знала, в какой из них смотреть — в серый или в зелёный. Это сбивало с толку и мешало сосредоточиться. Его русая бородка подросла, и он стал выглядеть старше.

— Что ты будешь делать дальше? — спросил, настойчиво ловя мой взгляд. Я же отвела глаза, обдумывая ответ.

— Мне очень хочется быть с тобой честной, Елизар Орлов. Но я не могу. Ты служишь моему врагу, ты меня охранял и вёз в Сибирь. Неужели ты думаешь, что я могу тебе рассказать о своих планах?

— Но я же и спас тебя от пыток, и не бросил здесь, в лесу, — открыто сказал он.

— И почему ты так поступил? — так же просто спросила я.

— Потому что у меня есть приказ всячески тебя беречь и охранять. Если бы тебя хотели казнить — то осудили бы и казнили. Но тебя осудили на высылку, а я головой за тебя отвечаю, — глядя мне прямо в глаза, проговорил он. Но я не могла понять по его лицу, обманывает он или говорит правду.

— Допустим, у тебя приказ. Но ты же можешь сделать вид, что потерял меня в лесу, и спокойно уйти…

— Не могу. Царь отправит меня и стрельцов на поиски, мне придётся искать тебя по лесам и полям. А так ты вот она — никого искать не надо, — ухмыльнулся Елизар. Разноцветные глаза до сих пор были непроницаемы, но чуйка говорила мне, что не всё так просто. Где-то тут есть двойное дно, и не одно…

— А ты ленивый, — усмехнулась я.

— Так что ты собираешься делать дальше? — настойчиво повторил он.

— Вернуться в Кремль. К царю. Он меня любит, и я буду доказывать, что здорова, всеми доступными способами, — прямо ответила я. Ну разве это не очевидно?

— Ты думаешь, он тебе поверит после того, как ты несколько ночей провела в лесу, среди разбойников? — усмехнулся он.

— Так у меня есть Дуняша, чтобы подтвердить, — не сдавалась я.

— А я могу заявить обратное, — парировал Елизар.

— Тогда придётся попросить Илью тебя убить, — улыбнулась одними губами и ласково посмотрела на него. — Не советую тебе со мной связываться. Мне судьба предназначила быть царицей, и либо ты со мной, либо мёртв.

— Я с тобой, — внезапно заявил он. — Но не советую слишком на это рассчитывать. Я слуга государев, и интересы России для меня превыше всего.

Я недоверчиво хмыкнула и отвернулась. Плавали, знаем. Все царедворцы в первый год своей власти блюдут интересы России. А потом эти интересы перекочёвывают в их карман, и цели у них становятся неразделимы. История полна такими примерами.

В поле зрения появился Илья, и он был сильно чем-то возбуждён. Крылья носа яростно трепетали, разрез глаз стал ещё более хищным. Я в очередной раз удивилась его звериному выражению лица.

— Государыня царевна, мои люди заметили отряд знатного боярина со стрельцами, рыщут по лесу. С ними богатый обоз, оружие. Возможно, это за тобой?

Я пожала плечами.

— Может быть. Но чтобы узнать хоть кого-то в лицо, мне надо его увидеть. Ты хочешь его немного потрепать?

— Обоз бы не помешал, — довольно растянул улыбку разбойник.

— А мне бы не помешало допросить боярина, — пробормотала я. — Елизар, в нашем возке были твои вещи?

— Был небольшой сундук, — отозвался он.

— Илья, дай мне покопаться в том сундуке, пожалуйста, — повернулась я снова к главарю. Тот хмыкнул, но велел принести шмотки Орлова.

Прямо на поляне я уселась на колени и принялась рыться в аккуратно сложенных стопками вещах. Вытащила штаны, рубаху, добротный кожаный ремень. Тут же лежала короткая стёганая жилетка. Для тепла? Прихватила и её и скрылась в кустах.

Через десять минут я была готова. Штаны были мне чуть свободны, а низ я подвернула в несколько слоёв. Голубая вышитая рубашка была перетянута в талии поясом, а сверху я накинула жилетку, которая скрыла полную грудь. Волосы скрутила узлом на затылке, а сверху повязала свой цветастый платок на манер банданы. Уверена, что я стала немного смахивать на Джека Воробья. Капитана Джека Воробья.

— Елизар, скидывай сапоги! -велела я, и, не дав ему подумать, толкнула на бревно, вцепившись в его сапог. Тот ошалело смотрел на моё внезапное преображение и даже не подумал возражать. Снял сапоги, протянул мне. Впрыгнула в них чуть ли не с разбегу и поморщилась, ощутив тепло предыдущего хозяина. Заодно подумалось, что без сапог Елизар никуда не сбежит.

— Илья, я готова! Командуй! — бодро произнесла я и припустила вслед за ним.

Наш главарь планировал налёт малой группой, не более пяти всадников, плюс я. Умела ли я скакать на лошади? В детстве ходила на конюшню, где научилась держаться в седле и где мне пару раз даже удалось прокатиться галопом. Я была уверена, что те навыки никуда не делись.

Разбойнички вытаращили на меня глаза, но никто ничего не сказал. Илья помог взобраться в седло, и мы направились по лесу друг за дружкой. Он сделал рукой знак молчать, и все соблюдали тишину. У меня же в груди быстро-быстро билось сердце. Я еду на настоящий разбойничий налёт! Я, которая ни разу в жизни ни с кем не дралась! Восторг заливал тело с головы до пят. Моя физическая подготовка всегда хромала на обе ноги, поэтому на рожон я не лезла. А вот сейчас я, возможно, увижу настоящую средневековую драку!

Почему-то казалось, будто я нахожусь в какой-то игре или живу какую-то ненастоящую жизнь. Где-то в глубине души я верила, что если сверну себе здесь прекрасную шейку, то где-то там в 2025 году проснусь и заживу свою безопасную одинокую жизнь. А пока, раз есть такой шанс, буду чудить, развлекаться и творить то, чего никогда не делала в прошлой жизни.

По пути нам попался пеший разбойник, который буквально отделился от дерева — настолько незаметным он был. Они пошептались с Ильёй и тот махнул рукой в сторону. Туда мы и направились.

Что произошло потом, я поняла не сразу. Мы увидели отряд богато одетого знатного господина, которого сопровождали трое стрельцов. С ними была лошадь и доверху наполненная сундуками да узлами телега. Они, увидев нас, припустили вперёд, а мы, уже не скрываясь, поскакали за ними.

Вспомнив исторические фильмы, я припала к шее коня, сжала бёдрами его бока и постаралась слиться с его телом. Страха перед лошадьми я не испытывала, а вот скорость, с которой мы неслись, была для меня непривычной. А ещё в голове билась мысль, что если я врежусь в ветку дерева, то она снесёт мне голову. Поэтому вдобавок к поводьям я вцепилась в гриву коня и только подгоняла его пятками. Пока что у меня все получалось.

Мы выскочили из леса. Телега с охраной неслись во весь опор. Мне была видна только спина боярина, который изо всех сил хлестал лошадь и орал: «Гони!»

Стрельцы скакали позади, готовые развернуться и принять бой. Мы всё время их догоняли, и погоня начала казаться затяжной. Впереди показалась деревня, и за секунду до нападения до меня дошло, что нас специально заманили в эту ловушку. Сразу после этой мысли со стороны деревни показались всадники, боярин пришпорил лошадь и развернулся на нас. Телега продолжила свой путь, а стрельцы, охранявшие её, тоже круто развернулись и оказались впереди погони.

Илья среагировал мгновенно. Он уклонился вправо и избежал столкновения, остальные разбойники схлестнулись со стрельцами. Я же, видя направление движения Ильи, поскакала за ним. То, что я плелась в самом конце нашей колонны, дало мне несколько секунд времени. Главарь обернулся, сделал знак рукой скакать за ним, и мы понеслись во весь опор дальше от деревни, спеша укрыться под сенью леса. Сзади слышались крики и звуки драки, но оглянуться и посмотреть сил уже не было.

В какой-то момент в мою левую ступню что-то прилетело, и я взвыла от боли. Сзади послышались звуки копыт, и я сильнее пришпорила своего коня, крича ему в самое ухо:

— Гони! Ну давай, давай, родимый! Вперёд!

Но погоня всё не догоняла, а звуки копыт стучали в унисон моим. Тогда я сообразила, что это свои, которые сумели отбиться и догнали нас с Ильёй. Он в этот момент оглянулся и крикнул:

— Трактир!

Я непонимающе завертела головой, но все остальные послушно следовали за ним, и я поняла, что нужно скакать следом. Нога онемела, адреналин бурлил в крови. Сколько времени мы так скакали, я не смогла бы сказать. Но когда вдалеке показалось какое-то деревянное строение с сараями, загонами, дымком над избами и запахами близкого жилья, я уже теряла сознание.

Илья притормозил коня и спокойным шагом подъехал к самому дальнему амбару от высокого терема. Мы заехали под высокий свод и оказались в огромной конюшне. По обеим сторонам от входа тянулись стойла, в которых пофыркивали лошади. Над ними были устроены сеновалы, откуда свисали пучки сена. Все спешились, кроме меня. Я припала к шее коня и тяжело дышала. Нога теперь горела огнём, и я боялась лишиться сознания раньше, чем смогу спуститься с седла.

Илья что-то отрывисто скомандовал своим парням и подошёл ко мне.

— Посмотри, что у меня с ногой, — жалобно попросила я и кивнула на левую ступню. Илья осторожно прикоснулся пальцами к голенищу сапога, и я вскрикнула. Тогда он одним движением плавно снял меня с коня и понёс наверх. Легко, как пушинку. Втроём они затащили меня, практически отключившуюся, наверх, и уложили на мягкую солому.

— У тебя полный сапог крови, — спокойно произнёс Илья, а я вскинула на него голову и онемела. Впервые в жизни мне нечего было сказать. — Сивый, позови лекаря, только аккуратно. И скажи Анфисе, что нужна её помощь.

Он осторожно потянул сапог на себя, а я прикусила губу, чтобы не закричать. Сантиметр за сантиметром он снимал с меня Елизарову обувку, а мне хотелось вцепиться ему в руку и остановить. Наконец, он освободил мою ногу от тисков, и я увидела глубокий порез прямо под косточкой щиколотке. Оттуда непрерывно сочилась кровь, и выглядел он так ужасно, что я моментально отключилась.

Глава 8. План полетел псу под хвост

Сознание возвращалось медленно. Постепенно из небытия выплыли физиономии моих товарищей по несчастью. Лицо у одного было разбито в кровь, у другого была забинтована рука. Моя же нога адски болела. Я скосила глаза вниз и увидела, как какая-то юркая женщина ловко перевязывает мою ступню. Её прохладные пальцы невесомо скользили по ноге, а губы что-то неслышно шептали.

— Тихи, тихо, лежи, красавица, — пробормотала она мне и через пару минут закончила своё дело. Это была загорелая блондинка с тёмными глазами и ярким румянцем. Из-под белого платка выбивались выгоревшие на солнце белые пряди, а лицо светилось умом и живостью.

— Больно, — жалобно пробормотала я и застонала.

— Знаю, но придётся потерпеть. Я приложу к ноге лёд, чтобы унять боль и остановить кровь. А как стемнеет, принесу немного водки, она поможет уснуть.

Почему-то я сразу доверилась этой милой девушке. Она с такой уверенностью дотрагивалась до ноги, так успокаивающе разговаривала, что я понадеялась на милость Божью и откинулась на спину. И сама не заметила, как снова уплыла в забытье.

В следующий раз мне пришлось проснуться из-за резкой боли в ноги. Оказалось, что меня спускают по лестнице с амбарных нар и несут куда-то в дом. Вокруг ночь, светят звёзды, воздух пахнет травой и навозом. Стрекочут цикады. Я снова закрыла глаза и провалилась в эту ночь, в эти звёзды и уплыла вверх.

Когда я очнулась в третий раз, то первым впечатлением стало облегчение. Каким-то шестым чувством осознала, что я — в комфорте, среди людей. Давешняя кареглазая девушка разматывала грубый бинт на моей ноге, и моя кожа ощутила прохладный воздух. Я сделала попытку приподняться на локтях.

— Я хочу увидеть рану, — сухими губами прохрипела, и сама удивилась своему голосу. Тогда лекарка помогла мне сесть, и я увидела сухую рану и ровные стежки на ней. Кровь уже запеклась, а вокруг кожа была белой и чистой. Следов воспаления и загноения я не обнаружила.

— Господи, благодарю тебя! — пробормотала я, а рука сама собой потянулась и осенила меня крестным знамением. Что это — мышечная память?

— Я Анфиса, — представилась моя спасительница. — Твоя рана заживает хорошо, организм сильный. Через пару месяцев поправишься.

Пара месяцев? Чёрт! Я совсем не подумала о том, что это значит. Все мои планы по возвращению в Кремль откладываются, если только я не найду другой выход. Но как я могу что-то придумать, если не знаю не только где я, но и что я здесь делаю? Я среди друзей или среди врагов?

— Я позову Илью, — предугадала все мои вопросы Анфиса и вышла. Значит, она тоже знает его под настоящим именем, а не его дурацкой кличкой?

В комнату вразвалочку вошёл Илья. Лицо его было расслабленным, походка уверенной. Он будто бы сразу заполнил собой крошечное помещение и наполовину загородил свет, льющийся у моих ног с высокого оконца.

— Ну привет, училка, — весело усмехнулся он. — Что ж ты на самом первом деле завалилась?

— За словами следи! — огрызнулась я. Всё-таки натуру не пропьёшь! Никогда не позволяла панибратских отношений с собой. — Что произошло, ты можешь рассказать?

— На наш след вышел твой старый знакомец, Миша Салтыков. Это дядька царя, двоюродный брат его матери инокини Марфы. Он, да его брат Борька оболгали тебя перед царём. Ко мне верный человек из Москвы вернулся да рассказал, как дело было. Батюшку Государя поставили перед фактом, что тебя надо заменить, и когда уже со всем скарбом запихивали вас с Дуней в возок, он только обо всём узнал.

— Вот сволочи, — пробормотала я. — А потом что?

— А когда ты там что-то перед слугами сболтнула, матушка царская Марфа взъярилась и пустилась в погоню. А там и Елизар тебя спас. Только вот от него вестей с каждой почтовой станции ждали, а их не было. Ну и Марфа себе места не находила, поэтому и послала Мишу Салтыкова разбираться, да след ваш искать. Я так думаю, что Марфа заподозрила вас с Елизаром в сговоре. Крепко ты ей насолила!

Я только фыркнула. Да уж, ещё бы знать причину этого «насолила».

— А что я сболтнула-то перед всеми, известно?

— Нет. Всем велели молчать, и они молчат, — серьёзно сказал Илья. — Ну а как уж Салтыков вышел на наш след, неизвестно. Хотя мы и не хоронились особо, конечно…

Илья задумался и замолчал.

— Ну и? Что дальше-то?

— Да он хитро меня вокруг пальца обвёл. Разделил отряд на две части. Одну возглавил сам, и мы за ним увязались, а в это время на наш лагерь напали. Почти все наши полегли. Елизара с собой увели, а Дуняша куда-то сбежала. Мы её искали, и не нашли.

— Так может её Салтыков забрал? — не поверила я в бегство трусоватой Дуняши.

— Нет, мы за ним проследили. С ними Елизар, да ваш возок. Ускакали в Москву.

— Плохо, — пробормотала я. Плохо то, что я не особо стеснялась в выражениях при Елизаре и Дуняше. Они наверняка уже поняли, что царевна какая-то не такая. Не ровен час, в колдовстве обвинят, да в монастырь заточат. А оттуда — дорога только на погост. Стены у обителей высокие, камни толстые и не в один ряд сложенные. Там не счесть, сколько особ царской крови доживали свой безрадостный век.

— Что мне делать-то? — проблеяла я.

— Пока ничего, — спокойно сказал Илья. — Тебе надо схорониться, да ногу вылечить. А я пока подготовлю твоё возвращение.

— В смысле? — не поняла я.

— Не ты одна всё потеряла, — проворчал разбойник. — У меня почти все люди полегли, лесной лагерь разрушен. У меня остались трое — Сивый, Цыган да Алёшка. У тебя и того меньше — я один. Мы теперь либо все вместе в Кремль въедем, либо поляжем тут. Так что лично я выбираю первое.

Он помолчал и продолжил:

— Поэтому слушай. Мы подготовим твоё триумфальное возвращение в Москву. Пустим слух, что злые люди оболгали царевну, обманули царя и хотели на престол возвести шведку или польку. А ты чудом спаслась, в монастыре схоронилась, и что тебе сам… эээ-ээ… какой-нибудь святой помогает.

— Николай Чудотворец, — не удержалась и вставила я.

— Да, — согласился он. — За это время раздобудем тебе царские одёжки, незаметно привезём в Москву и только там раскроемся. В день въезда подговорим народ, чтобы вышел на улицы встречать и защищать свою будущую царицу, и только тогда тебя покажем. Надо, чтобы сам царь вышел тебя встречать, и сдадим ему из рук на руки, в обход Марфы и её шайки. Я подумал и решил, что публичность и гласность — наше всё. И тут главное, чтобы царь точно тебя любил. Иначе всё пропало.

Я почувствовала такую благодарность к Илье, что мне захотелось прямо тут его обнять и расцеловать. Он, оказывается, всё уже решил, и мне внезапно стало так легко! Впервые в жизни кто-то решил что-то за меня, взвалил на свои плечи заботу о моём будущем и позволил мне спокойно отдыхать. У меня выступили слёзы на глазах.

— Спасибо тебе, — выдавила я из себя и разрыдалась.

***

Когда я проснулась в следующий раз, то оказалась одна в комнате. Теперь я смогла спокойно оглядеться. Это было деревянное помещение где-то на втором этаже, потому что в открытое окно звуки доносились приглушённо. По двору явно бегали куры, бродили козочки, и, судя по запаху, плескались в грязи свиньи. Где-то вдалеке ржали кони в стойле, мычали коровы. Я совершенно точно находилась в каком-то людном месте, хотя из окна виднелись верхушки деревьев. Либо мы в лесу, либо на окраине какого-то селения, рядом с лесом. Я то и дело слышала окрики возниц, скрипели колёса, щёлкали кнуты. Слышалось «Тпру!» и «Стооой!».

Сама комната была простой и уютной. По обеим сторонам от окна пузырились чистые белые занавески, рядом стоял столик с глиняным кувшином и простой кружкой без ручки. В углу под потолком висели пучки душистых трав, и мне оставалось только догадываться, зачем они здесь.

Моя кровать была высокой и узкой. По мягкости постели я могла догадываться, что возлежу на перине. Я утопала в ней, но спина не уставала от долгой неподвижности. У кровати было высокое деревянное изголовье, а у меня под плечами две или три плоских, широких подушки. Покрывало на мне было сшито из лоскутков разной ткани и выглядело пёстро, как у бабушки в деревне.

Рядом с кроватью стоял деревянный стул, а в противоположном углу — большой расписной сундук. Его украшали замысловатые узоры, нарисованные кистью от руки голубой краской. В целом вся обстановка, хоть и не выглядела роскошной, но дышала добротностью и чистотой. Мне оставалось только гадать, где это я очутилась. Пока я лежала и прислушивалась к обрывкам разговоров, я так и не смогла прояснить для себя эту загадку.

— С добрым утром! — пропела Анфиса, входя в мою комнату. — Сегодня тебе придётся спуститься, потому что лишних рук нет, да и пора тебе уже начинать двигаться.

Я и сама уже хотела поскорее превратиться из лежачей больной в ходячую, поэтому с готовностью села и протянула руке к моей крёстной фее. От неё исходила какая-то природная доброта и строгость, и её хотелось слушаться. Обычно человеком, на которого все опирались, была я. Сейчас же мне было в новинку довериться кому-то и поручить ему всю заботу о себе.

Я осторожно встала на больную ногу и поняла, что могу потихоньку на неё опираться. Рана под бинтом запульсировала, но боль была терпимой. Далеко я, конечно, не убегу, однако передвигаться по дому в любом случае смогу.

Анфиса открыла сундук в углу комнаты и достала оттуда чистый наряд. Белая рубаха с вышитым воротом, голубой сарафан с тесьмой по горловине и подолу, и вышитой лентой от груди и до самого низа. Подала узкий плетёный поясок из ниток, который я завязала на талии.

Опираясь на Анфису, которая оказалась ниже меня ростом, мы аккуратно спустились по широкой лестнице вниз. Шум голосов усилился, и на первом этаже в широкий проём двери я успела увидеть шумный зал с множеством столов. Внезапно я вспомнила, что Илья кричал на скаку: «В трактир!»

Теперь всё встало на свои места. Мы в крупном придорожном трактире. А комнаты наверху — это, наверное, что-то вроде гостиницы, где проезжающие могут переночевать. Ничего себе — Илья поселил меня прямо на виду. Умно! Прятаться лучше всего в людных местах.

Анфиса повела меня на кухню, где усадила за большой стол прямо в центре комнаты и сказала:

— Поешь, тут под салфеткой остатки завтрака. Захочешь пить — вода кипит в котле, сырая — вон в той бочке. Нужник на улице, попросишь Ванечку — доведёт. Если ещё что-то надо, зови меня.

И она быстренько убежала куда-то, оставив меня в полнейшей растерянности.

Кухня имела Г-образную форму и одним своим концом упиралась в двери, ведущие в обеденный зал. Это было довольно просторное помещение с высокими арочными окнами, хорошо освещавшими пространство. Деревянный потолок поддерживался балками, а между оконными проёмами крепились настенные светильники. Широкие подоконники были уставлены тазами, накрытыми полотенцами. Что там? Тесто? Вдоль всей стены тянулся крепко сбитый деревянный стол. На нём вперемешку стояли горшки, кадки, кастрюли. Горкой на блюдах высились нечищенные овощи, отрезанные рыбьи головы, румяные яблоки, свежеиспечённые караваи. По-утреннему пахло выпечкой, и из гигантской печи, расположенной на стыке двух «рукавов» кухни, дородная повариха доставала пирожки. Мне живо вспомнилась детская книжка со сказкой «Гуси-лебеди», где нарисованная Алёнушка доставала из печки пирожок на большой лопате. Так вот тут эта лопата была размером с противень у моей электрической духовки.

Я сглотнула слюну, разглядывая равномерно румяные пирожки величиной с мою ладонь. За моей спиной тянулись бесконечные полки, уставленные посудой и снедью. Одна эта кухня могла прокормить, наверное, с сотню человек за раз.

Что там у меня под салфеточкой? Я, предвкушая вкусный завтрак, приподняла ткань и разочарованно сглотнула. Там лежал кусок заветренного хлеба, варёное яйцо и миска остывшей овсянки, которая встала комом прямо в тарелке. Ни масла, ни овощей. Но выбирать не приходилось — я перекусила тем, что было, и стала искать глазами котёл с кипящей водой. Я бы сейчас душу продала за душистый чай с травами.

Осторожно приподнявшись со скамьи, я наступила на больную ногу и вытянула шею, чтобы осмотреть дальний конец галереи с окнами. Там, как я и предполагала, располагался очаг, в котором горел огонь и были подвешены два больших котла. Допрыгаю ли я туда?

Пока я решалась, выглядывая по пути точки остановки и места, на которые я могла бы опереться, в дверь из обеденного зала вбежала Анфиса и прокричала вглубь:

— Васька, готовь курник для боярина, да поживее! И пусть нальют квасу на пятерых, положат пирожков сладких, по яблоку на каждого и блины с мёдом! Быстро!

Дородная повариха, что вынимала пирожки из печи, живо обернулась охнула:

— Да как же это — курник? Не пекла я сегодня курника! И как всё это мне упомнить?

Юркая Анфиса закатила глаза и крикнула:

— Боярин курник требует, поэтому живо принимайся! А мне ещё надо чай подать, нет мочи с тобой лясы точить. Живо!

Повариха забегала, заметалась, доставая из полок посуду, да из закромов яства. Я, пока прыгала к котлам, видела, как она процеживала квас, пузырящийся на окне. Потом выкладывала на блюдо блины из гигантской стопки, наливала мёд из глиняного горшка в крошечную мисочку.

— Ой, что там ещё Анфиска-то сказала? Запамятовала, — горестно схватилась она за голову. Я не выдержала и подсказала:

— Еще пять яблок и пирожки сладкие!

Та хлопнула себя по лбу и почти что подпрыгнула:

— Ай, спасибо, девонька! Как же с курником управиться-то? — и горестно потопала в другой конец кухни собирать заказ дальше.

Я же дошла до котелков. Судя по запаху, в одном из них кипели щи, в другом чистая вода. Я взяла чистый черпак, висевший тут же, у очага, на крюке, и зачерпнула горячей жидкости в заранее прихваченную кружку. По крайней мере, я не заболею холерой или ещё какой гадостью, которой здесь может быть навалом.

Пить пустой кипяток было не очень приятно, но есть ли у них чай, я не знала. Возле котла со щами крутилась молодая чернобровая девка, а рядом складывал дрова парень, который то и дело строил ей глазки.

Они будто бы не замечали, как мечется по кухне дородная Васька и собирает обед. Да уж, ну и порядки у них тут…

— Улька, тащи курицу на курник! Руби её да разделывай, боярин ждать не будет! — словно подслушав мои мысли, крикнула на девку повариха. — Да поживее, неча глазки тут строить! А ты, Ванька, бросай свои дрова да воды натаскай. Бочка почти пустая!

— Ой, да бросай кричать, Василиса! — вяло отмахнулась Улька. — Сходу ты шуметь начинаешь. Будет тебе кура! Ты вон с тестом лучше сама поторопись.

Я смотрела на это всё и понимала, что я, будь на месте Василисы, уже давно бы прописала знатную оплеуху Ульке и выгнала отвлекающий элемент — Ваньку — из класса. Тьфу ты, за дверь. Коллектив не сработан, управления нормального нет.

Доковыляв до своей лавку и у гигантского разделочного стола, я плюхнулась на неё и принялась разглядывать хозяйство. На другом конце бойкая Васька уже начала замешивать тесто на курник, испачкав руки по локоть в муке. Её комплекция внушала мне доверие — скорее всего, еда у неё вкусная да сытная. Тут влетела Анфиса, схватила приготовленный поднос и упорхнула в зал.

Пока Василиса вымешивала тесто, ленивая Улька разделывала курицу, а Ванька таскал воду вёдрами да заново растапливал печь, Анфиса возвращалась ещё три раза и, ругаясь на всех, сама собирала заказы: наливала щи в миски, резала караваи, вылавливала из бочки в тёмном углу скользкие малосольные огурцы. При этом злилась, ошибалась и шипела на всех обитателей кухни.

К концу обеда она влетела в кухню в очередной раз, но теперь уже без злости. Без сил растянулась на лавке и жалобно пропищала:

— Налейте мне миску щей, я сейчас с голоду рухну. Сил моих больше нет…

Мне стало искренне её жаль. Василиса в это время загружала очередную порцию теста в печь, А Ульки и Ваньки на месте не было.

Я доковыляла до котла, налила нам обеим в миски жгуче-горячие щи, нарезала хлеба, нашла ложки и без сил рухнула на лавку. Скорее всего, на этом мои подвиги кончились, потому что я увидела, как сквозь бинт проступила кровь. Рано я перегрузила ногу…

— Спасибо! — пробормотала Анфиса и мы молча принялись за обед. К моменту, когда щи были съедены, освободилась Василиса и подала нам по тёплому пирожку с яблоками и мёдом, а потом налила травяной отвар. По вкусу я не поняла, что это — иван-чай? Зверобой? Что они пьют сейчас вместо чёрного цейлонского?

У меня была целая куча вопросов к Анфисе, но я предпочла дождаться окончания обеда. Даже в русских сказках сказано, что человека надо сперва накормить и напоить, а потом уже и ответ держать.

Глава 9. Хозяйка трактира

— Ох, и вкусно, Василиса! — похвалила я стряпуху. Но та отрицательно покачала головой:

— Это не я щи варила, это Улька. Хоть и лентяйка, а кашеварит знатно! Хлыста бы ей хорошего задать, авось, и за мозги бы взялась.

Я кивнула, думая о своём. Значит, помимо Василисы готовит ещё и Улька. А всё так бестолково у них. Одна зашивается, другая прохлаждается.

— Анфиса, а где мы находимся? — начала я осторожные расспросы. — Вижу, что трактир, но места мне незнакомые…

— Мы недалеко от Саларьево, стоим прямо на дороге в Москву. Правда, саму деревню разорили поляки, а люди в лес сбежали… Но сейчас потихоньку возвращаются, ставят избы. Молятся на царя нашего батюшку, что больше не даст Русь грабить немцам проклятым, — Анфисины глаза потемнели, и я внезапно поняла, что она довольно зрелая для своих лет. На вид я бы дала ей не больше шестнадцати, но в этом времени все взрослеют рано…

Саларьево, Саларьево… В моём времени есть такая станция метро, но сама я в этом районе не ориентируюсь. Это Юго-Запад Москвы, где-то по дороге во Внуково… Не успели меня далеко увезти, черти… Эх, если б не нога!

— А Илья где? — прямо спросила я. Бросил меня тут и умчался куда-то?

— Илья уехал, велел тебя выхаживать да его ждать. Сказал, через неделю вернётся. А ты ему кто? — подозрительно спросила Анфиса.

— Я путница, он мне помог, — пожала я плечами.

— Как помог? Кошель облегчил что ли? — засмеялась Анфиса.

— И это тоже… Но потом пожалел и приютил, — расплывчато пояснила я. — Я ему так благодарна!

— Ну-ну, — покачала головой моя собеседница, разламывая пирожок и разглядывая его содержимое. — Ты беглая что ли? На каторжницу вроде не похожа.

— А он не рассказал, кто я?

Анфиса покачала головой:

— Нет, обещал, что сама расскажешь.

Я призадумалась.

— Если я скажу, что прячусь от злых людей, которые меня извести хотят, поверишь? — прищурилась я и в упор посмотрела на жующую Анфису.

— Может быть. Я Илюше верю, а раз он просил тебе помочь, то помогу. От меня не убудет. Только вот выхаживать тебя не могу больше, не справляюсь. Ты тут как-то сама, ладно? Миску супу тебе всегда найдут.

— А тебе-то он кто? — задала я давно волнующий меня вопрос.

— Илюша-то? Да батюшкин слуга, на конюшне тут у нас жил. А потом вдруг сбежал, банду сколотил… Но чуть что, сразу сюда прибегает. Вроде как дом его тут, — пояснила Анфиса. — А как батюшка помер, так и гонять его стало некому…

— А трактир батюшкин? Ты поэтому не справляешься? — догадалась я.

— Угу, — угрюмо пробормотала Анфиса. — Сорок дней уж прошло… Я и раньше батюшке помогала, но как его убили, так половина людей разбежались. Остались те, кому идти некуда. А тут большая дорога, людей лихих много. Вот Илюша и помогает иногда, охраняет, слухи распускает, что у нас охрана большая. И я кручусь, как могу…

Вот оно что! Разве может в семнадцатом веке молодая девица сама управлять трактиром? Я б на месте Ильи женилась бы на Анфисе, прибрала к рукам готовый бизнес да радовалась. А он всё о морях мечтает, олух.

— Тебе тут на кухне твёрдой руки не хватает. Василису никто не слушается, а Ивана я бы вообще на время убрала во двор. Пусть там по хозяйству помогает!

— А кто будет тяжести носить? — вздохнула Анфиса.

— А давай Степана позовём! Из Илюшиной шай… команды, — поправилась я. — Он готовить умеет, я сама видела! Сможет и тушу разделать, и воды натаскать, и даже прибраться на кухне!

— Это который из конюшни? — уточнила Анфис, а я уже вдохновенно вещала:

— Да! И у меня есть идея, как тебе помочь! Я знаю, как всё устроено в больших домах, — врала я, а сама вспоминала шоу «Кухня». — Надо просто навести порядок, разработать меню, уменьшить ассортимент и ввести новые простые блюда! И поставить управляющего на кухне!

— Меню? — уставилась на меня Анфиса.

— Ну смотри — сегодня боярин захотел курник, а его у вас не было. Василиса кинулась готовить, и была занята полдня. А если бы мы сразу сказали: курника нет, но есть… расстегай, глядишь бы, он бы и согласился на расстегай, понимаешь?

— Так расстегая-то тоже не было, — медленно соображала она.

— Так он был бы, мы заранее приготовили бы! Заготовки — основа всего! — втолковывала я ей.

— А ты могла бы этим заняться? — спросила настороженно хозяйка трактира. Её карие глаза на тонком умном лице внимательно изучали меня. Но я чувствовала, что собеседование почти пройдено.

— Да! Если ты всем объявишь, что я главная на кухне и могу ими командовать, я помогу тебе! Пока лечу ногу и жду Илью, всё равно мне заняться особо нечем…

— Хорошо. Я согласна, — кивнула Анфиса.

— А ты можешь мне ещё кого-то дать для уборки? Для начала я хочу навести на кухне порядок, — попросила я. Она опять кивнула.

— На один день дам тебе Параску. Она комнаты убирает, на кухне тоже справится, — уверенно пообещала Анфиса. — Только расскажи мне, что планируешь сделать.

— Дай мне бумагу и чем писать, и я все тебе напишу, — махнула я рукой.

— Бумагу? Ты грамотная, что ли? — распахнула глаза Анфиса. Вот чёрт! Я и забыла, где я.

— Да, я умею и писать, и считать. А бумага есть? — я и забыла, что такая простая вещь в семнадцатом веке была уделом богатых.

— Бумаги нет, но есть береста. Батюшка на ней вел все расчёты. Я тебе принесу, — спохватилась Анфиса и убежала в зал.

Спустя пару минут она вернулась с прямоугольным твёрдым листом и тонким железным инструментом, больше похожим на стилус. Я узнала его, хотя видела только на картинке в учебнике. Раньше на бересте не писали, а выдавливали знаки, и стилус был похож на крошечную лопату. Плоским концом лопаты и царапали буквы. Но мне такой способ точно не подходил.

Я задумалась. Вечно обрывать берёзы — так никакого леса не напасёшься. Выдавливать цифры — рука устанет. Чем же заменить этот древний способ? Мне нужно что-то лёгкое, быстрое. Что там ещё было? Восковые дощечки? Пишешь, стираешь, наносишь новый слой воска. Но это с воском возиться… Думай, Маша, думай. Не могли четыре века опыта и изучение уроков истории пройти даром.

Уроки истории! Точно! Классная доска! Всего-то надо раздобыть гладкую доску, отполировать да найти мел. Написал — стёр.

Я пробежалась взглядом по кухне. Потом поднялась и принялась бродить туда-сюда, припадая на больную ногу. Кровь, выступившая не так давно, снова запеклась, и я даже думать не хотела над тем, с какой адской болью буду отдирать бинт. Но это потом, а сейчас…

Мысль созрела в голове мгновенно. Я схватила светлый деревянный поднос, на котором Анфиса выносила в зал еду. Он был большой, тяжёлый и гладкий. Затем порылась возле очага, заслоняясь от жара рукой. Нашла длинный и тонкий уголек от почти прогоревшей лучины. Он будет моим мелом.

Перевернула поднос и, пачкая пальцы, сделала пару штрихов по днищу подноса. Пишет! Потом нашла тряпку, намочила в бочке и стерла. Готово! Теперь у меня есть рабочий инструмент. И с чего начать?

Опыт подсказывал, что начинать надо с оценки ситуации. В институте в рамках военной истории мы изучали стратегию и тактику. И пока для построения годной стратегии мне не хватало исходных данных.

Я осторожно доковыляла до обеденного зала с подносом, берестой и угольком в руках, и выглянула в поисках Анфисы. Помещение было большое, и в нём были заняты три столика. Еще четыре стояли пустые, а у дальней стены были сдвинуты ненужные пока скамейки и столы. Потолок был высоким, а на дорогу выходило три высоких арочных окна. Батюшка Анфисы был хорошим хозяином. На окнах висели аккуратные занавески, на каждом столе стояли свечи, а на стенах висели картины. Сюжет я разглядеть не успела, потому что слева от входа за длинной деревянной стойкой склонилась Анфиса и пересчитывала добротные металлические тарелки.

Я проковыляла к ней и спросила:

— Можно, я с тобой посижу? Посмотрю, как идёт торговля?

Та не глядя произнесла: «Угу», и унеслась куда-то вглубь зала, а я присела на табуреточку. Поднос пока прислонила к стойке и оставила на полу, а перед собой на стол положила кусок бересты. На нём тоже можно писать!

Первыми у дверей остановились пара крестьян с телегой. Их встретил незнакомый мне мужик и я услышала что-то про починку колеса. Один из приезжих остался караулить груз, второй куда-то ушёл с работником Анфисы. Так, эти приехали ремонтировать транспорт. Навряд ли купят что-то поесть. Но я ошиблась. Спустя полчаса они зашли в трактир и купили у Анфисы пару пирожков с капустой и по стакану кваса, кинув на прилавок пару монет. Дорого это или дешево, я не поняла.

Следом прискакал пыльный гонец в стрелецкой форме. Он провёл свою лошадь вглубь двора, а спустя время вышел с другой — я поняла это по другой масти и старой упряжи. И ускакал в сторону Москвы, поднимая копытами кубы пыли. Так, этот тоже мимо.

Потом приехали еще группа крестьян с товаром — эти собрались заночевать. Они взяли скромный ужин — кашу и хлеб, выпили горячего отвару и, загнав телегу за ограду, приготовились ночевать вокруг неё, коротая время за картами. Эти, скорее всего, позднее придут за выпивкой.

А ближе к вечеру стали собираться окрестные мужики. Эти явно пришли выпить и весело провести время. Анфиса тут же подозвала Ваньку с кухни, поставила его за стойку и позвала меня за собой.

— Негоже нам тут быть, теперь они будут пить, а у нас ещё много дел.

На кухне Василиса прибирала печь и протирала разделочный стол. По всему было видно, как она устала. У печи сидела Ульяна и угрюмо смотрела на огонь. Я поняла, что настала пора действовать. Я закашлялась и посмотрела на Анфису, которая уставилась на меня во все глаза.

— Анфиса, скажи им, — шепнула я ей и подбородком показала на кухонных работников.

— Так, значит, Марья задумала прибрать кухню завтра. Да и я тоже так считаю, негоже в грязи быть. Со смерти батюшки никто толком не работал и не убирал, — неуверенно начала Анфиса. И я поняла, что она ещё не освоилась в роли начальницы.

— Ваш хозяйка назначила меня главной по кухне. Завтра мы прибираемся, потом составляем перечень блюд, учимся делать заготовки и в целом выстроим работу кухни так, чтобы перебоев не было. Команду я тоже поменяю, — вдохновенно несла я. Организовывать оболтусов я умею, остальное додумаю по ходу дела.

— Чаво эт она главная? — возмутилась Улька. — Кого она там менять собралась? Какую «каванду»?

— Команду! Это работников, значит, — пояснила я. — И кто будет плохо справляться со своими делами, тот пойдёт на двор навоз выносить со свинарника!

Я напустила на себя свирепый вид. Сердце пело и прыгало от счастья. Я наконец-то была в своей стихии. Организовывать, управлять, раздавать указания и проверять — эти занятия были мне привычны. Я успела устать уже от того, что мною вертят, как хотят — травят, ссылают, пытают, похищают и наносят раны. Так хотелось почувствовать под ногами твёрдую землю.

— Василиса, у нас есть что-то готовое на завтра? — командным тоном спросила я.

— А как же! Три кадки теста поставила подходить. Завтра будут пироги и хлеб, — отозвалась полнощёкая Василиса. Она годилась мне в матери, и поэтому я сделала себе заметку обращаться с ней поуважительней.

— А с чем пироги?

— Сладкие с яблоком, с капустой, с грибами и с потрохами.

— А начинки уже готовы?

— Дык зачем, завтра с утреца свеженькое приготовлю, — удивилась повариха.

— Тогда завтра будут только сладкие с яблоками и постные с капустой. Других начинок не делай.

— Хорошо, — пробормотала Василиса. — А каши готовить?

— Какие каши?

— Ну утрешние — с сорочинским зерном и молоком, с пшеном, в ночь упревать в печь ставлю.

— Что за сорочинское зерно? — удивилась я и подошла поближе, чтобы заглянуть в мешок с крупой. На крупной Василисиной ладони блеснули перламутровые продолговатые рисинки.

— Ага, поняла. Замечательно! Каши делай! — скомандовала я и повернулась к Ульяне.

— Уля, ты что завтра готовишь?

— Щи с кислой капусты, уху с рыбы, которую сегодня Митька наловил, да борщ поставлю к вечеру, — нехотя рассказала она.

— Оставляем уху, потому что рыба пропадёт. Щи и борщ не готовим!

— А чем кормить проезжих будем? — вытаращилась на меня Улька.

— Это уж моя забота! Завтра с утра вы готовите: Пироги с капустой, с яблоками, хлеб, уху с рыбой, на утро уже будут готовы каши. А кто такой Митька? — вспомнила я ещё одну свою мысль.

— Да внук Василисин, он тут посильную работу выполняет, — лениво ответила Улька. — Позвать?

Я кивнула, записывая меню на завтра на доске. Писала печатными буквами, правда, не надеясь, что тут найдутся грамотные. Так, главное не ошибиться и подготовить сухие пайки на случай, если еды не хватит.

Уля за руку втащила в кухню упирающегося Митьку — мальчонку лет восьми-девяти. Лицо и шея у него были грязные, ноги босые. Засаленным рукавом он вытер сопливый нос и уставился на меня. Так, детский труд пока не используем.

— Ты Митька? — тот кивнул. — Степана из конюшни знаешь?

— Да, — шмыгнул мальчик.

— Позови его! — пацан с облегчением скрылся из глаз.

Степан с опаской заглянул в дверь и, увидев меня, улыбнулся.

— Заходи, Стёпа, — добродушно сказала я. — Степан — наш новый помощник на кухне.

Потом повернулась к нему и велела:

— Запоминай: тебе нужно нанести с вечера все кадки с водой, какие найдёшь. Завтра на уборку пригодятся. Также наколи дров, чтобы их нагреть, и чтобы весь день подбрасывать в очаг и печку. Знаешь, где здесь дрова?

Тот кивнул.

— Тогда приступай. Вопросы есть?

Моя новая команда растерянно посмотрела на меня, но рта никто не раскрыл.

— Ясно! Будем решать проблемы по мере их поступления. Завтра с утра рано жду вас здесь!

Нога ныла и подёргивалась. Из залы слышались мужские подвыпившие голоса, но там, как я поняла, под вечер заправлял Ванька. Мы с Анфисой, наверное, уже могли пойти отдыхать.

— У тебя ещё есть дела? — спросила я хозяйку.

— Есть немного, но надо тебе рану перевязать, — красноречиво покосилась она на мою щиколотку. Я уже полчаса как переминалась с ноги на ногу.

— Тогда пойдём, я расскажу, что придумала, и заодно займёмся моим здоровьем, — устало вздохнула я.

Поднявшись с её помощью в отведённую мне комнату, я вдруг почувствовала, как устала за этот день. Весь мой боевой дух и задор улетучился. Хотелось упасть в кровать и проснуться где-то подальше отсюда. И даже, быть может, порыдать в подушку.

Я присела на кровать, и пока Анфиса принесла тёплую воду в кувшине и чистые бинты, я успела размотать свою повязку. Так и есть. Из шва выступила кровь и присохла к бинту. Я уже приготовилась дёргать, сжав судорожно зубы, но Анфиса положила свою ладонь на мою руку и испуганно сказала:

— Что ты! Не надо, а то вскроется. Сейчас размочим, и они сами отпадут. И больно не будет!

И мне вдруг стало так тепло от этой нежданной доброты, что я совершенно незапланированно расплакалась. Эта незнакомая мне доселе Анфиса была так добра и так женственна, она отнеслась ко мне с материнской добротой и участием. Мне хотелось обнять её и рыдать, пока не кончатся слёзы. И я так и сделала.

Она гладила меня по спине тёплыми руками и приговаривала:

— Ну что ты, чего? Зачем реветь? Слезами горю не поможешь. Не плачь, маленькая, — она шептала какие-то милые глупости, которые никто не говорил мне последние лет тридцать. От этого я стала рыдать ещё больше. Почему-то подумалось, что я окружила себя такой непроницаемой стеной из властного голоса и застёгнутой на все пуговицы серой формы учителя, что никто даже не подумал меня жалеть и утешать. А эта милая девочка, которая сейчас переживала самый сложный период своей жизни, нашла для меня добрые слова.

— Я… сейчас… успокоюсь, — заикаясь и всхлипывая, проговорила я. Из носа текло. — Ты такая добрая-а-а-а-а-а-а-а-а…

— Погоди, выпей воды, — метнулась Анфиса к кувшину и дала мне отпить глоточек. А я мысленно поклялась сделать всё, чтобы помочь ей. Главное, чтобы она меня поняла и согласилась.

— Анфиса, смотри, что я хочу сделать, — начала я свой рассказ, немного успокоившись. И поведала ей мой план, пока она колдовала над моей раной.

Глава 10. Подлый изменщик

Утро застало меня врасплох. Едва забрезжили первые лучи солнца и осветили макушки деревьев в лесу, заглянувшие в моё единственное окно, в дверь раздался условный стук. Я не сразу разлепила глаза. Всё тело ныло и болело, и вставать не хотелось категорически.

Но многолетняя школьная привычка и тут сослужила мне добрую службу. Кряхтя и ругаясь, я слезла с кровати и подошла к кувшину, оставленному Анфисой с вечера. Попила, прополоскала рот. Потом подошла к открытому по летнему времени окну, и, осторожно высунувшись, умыла лицо. Схватила тряпочку, оставленную вместе с кувшином, и наскоро протёрла зубы, убрав налёт. Привычного мятного привкуса зубной пасты не хватало. Многолетний утренний ритуал обычно придавал жизни спокойствие, и сейчас его отсутствие выбивало из колеи. Радовало, что я проснулась не в лесу и не на улице, а это сейчас настоящее везение!

Накинув прямо на рубаху, в которой спала, вчерашний сарафан, мимоходом пожалела Елизаровы штаны и сапоги. Они лежали на сундуке, и манили своим удобством. Но пока я не рисковала настолько сильно выделяться среди местных. Всё же одно дело — щеголять брюками в лесу, и другое — в публичном месте, где бывает множество людей. Не так давно я сказала Илье, что своим прозвищем «Марадона» он повесил на себя табличку «Я придурок». Так и девушка в мужском платье ходила бы с такой же незримой, но вполне реальной табличкой на лбу.

А ещё то и дело забывала, что я — красивая семнадцатилетняя белоручка. Надо бы перестать командовать как полковник и отпускать незнакомые местным словечки, потому что это по меньшей мере странно! Надо приучиться говорить спокойно, без спешки, как Анфиса. А металл в голосе никуда не денется, он всегда со мной, привычный, как трусы. Которых, кстати, на мне теперь не было. И меня это не сильно огорчало. Надо будет спросить у Анфисы про нижнее белье, — сделала я в уме заметку, пока осторожно спускалась по лестнице в кухню.

— Стоять! — крикнула я, едва показавшись в дверях. Вот тебе и решение говорить мягко и без спешки. Степан, который только что отошёл от поленницы с дровами, замер с протянутой к дымящемуся караваю рукой. Испуганно уставившись на меня широко раскрытыми глазами, замерли и Улька с Василисой.

— Руки мыли перед работой? — грозно спросила я. Всю сонливость как рукой сняло.

— Да! Нет… — послышались разношёрстные ответы.

— Где у вас умывальник? — уже спокойнее поинтересовалась я и вся команда отмерла.

— Да туточки, — махнула рукой в угол Василиса. Умывальник был устроен в углу, рядом с кадками воды, и представлял собой всем известный в двадцать первом веке механизм системы «дачник». Круглая чаша с крышкой, из днища которой торчал длинный деревянный штырь. Следовало рукой приподнять штырь, чтобы в руку полилась вода. Надо же, а технологии, оказывается, уже несколько сотен лет! Под умывальником стояло ведро для грязной воды. Рядом на тряпице лежал кусок рыжего мыла. Я осторожно взяла его в руку, понюхала. Не так, чтобы приятный аромат, но пахнет не слишком мерзко.

Нажала на штырек, капнула воды в руку и с наслаждением намылила ладони. Как же я соскучилась по этому простому действию! Тщательно смыв пену водой, обернулась к подчинённым:

— Перед тем, как брать посуду или продукты, обязательно нужно мыть руки! Это приказ! Поняли?

— Дык мы, итак, моем, — начал оправдываться Степан.

— Я видела! — с вызовом проговорила я. — Увижу, если кто грязными руками лапает еду, отправлю навоз чистить!

В кухню зашла Анфиса.

— Марья, в обеденном зале сдвинули столы. Что дальше?

— Накройте красивой скатертью и перенесите туда приборы — тарелки, кубки, ложки, — на автомате распорядилась я. Анфиса кивнула и вышла.

— Сейчас делаем вот что. Василиса, ты печешь пироги, режешь их на порции и отдаёшь Анфисе в зал. То же самое с хлебом. Каши пусть пока стоят в печи, чтобы были тёплые. Поняла?

— Так горячими пироги не режут, они ж развалятся, — возразила Василиса. Да, а этого я не учла. Но не страшно.

-Хорошо, нарежешь, как остынут. Сложи их в корзины и накрой чистым полотенцем. Есть такое? — Василиса кивнула.

— Уля, ты варишь уху и оставляешь над углями, как обычно, — кивнула я девушке.

— Дык я уже сварила, — бодро ответила она и съязвила: — Мы столько не спим, как ты.

Василиса шикнула на неё, но строптивица уже победно улыбалась.

— Вот и молодец! Будешь у нас за это дежурной по кухне, и получишь с полки пирожок.

Ух, адреналин снова забурлил в крови, и вчерашней слабости как не бывало. Ульяна недовольно поджала губы, но промолчала.

— Степан, ты подготовил воду и дрова? — тот молча кивнул.

Взгляд остановился на крупной полнотелой женщине с красными натруженными руками. Она повязала платок по самые брови, и взгляд её был угрюмым и неласковым.

— Как тебя зовут? — спросила я.

— Параска, — ответила женщина хриплым голосом. — Хозяйка велела на уборку прийти.

— Хорошо! А теперь слушайте, что надо сделать.

Я распределила всех по задачам. Степан отодвигал тяжёлые шкафы и столы, где скопилось немало грязи и паутины, а Параска убирала оттуда весь сор. Василиса отмывала свой угол у печи — снимала паутину, выгребала золу, протирала тряпочкой тёплые бока и пол рядом с ними. Заодно следила за своими пирогами.

Ульяна осталась на хозяйстве. Я показывала ей, как красиво разложить выпечку и хлеб на тарелках и в корзинках, и мы вместе относили их на столы в обеденный зал. Моя задумка была проста: на один день устроить шведский стол для гостей, чтобы разгрузить кухню на время уборки.

Кроме того, наблюдая за школьниками в буфете, я поняла, что голодные глаза — лучший двигатель торговли. Пусть приезжие видят пироги да разносолы, глотают слюну, да покупают то, что есть в наличии.

Во время уборки я нашла бочку с солеными огурцами, мочёными яблоками да крупными твёрдыми груздями. Вот это сокровища! Я велела сложить все эти яркие лакомства на тарелку да поставить в центре нашего русского шведского стола.

Кувшины с душистым пузырящимся квасом мы тоже выставили на всеобщий обзор. Туда же Ванька принёс самовар и растопил его. А ещё я решила, что раз мы показываем товар лицом, то надо идти до конца. Поэтому собственноручно налила по черпаку разваренной, душистой, тягучей каши в маленькие плошки. Жёлтую — с пшеном, и молочно-белую — с рисом. Положила в неё по кубику сливочного масла и с удовольствием глядела, как на поверхности разливаются прозрачно-янтарные жирные лужицы. Сама бы съела!

Плошки тоже выставила напоказ. Ну и что, что остынут, зато люди поймут, что у нас есть каши!

Пока на кухне Параска с Василисой всё скоблили и мыли, я учила Ульяну, как правильно сервировать яства. Так, чтобы было не только красиво, но и удобно брать еду. В памяти всплывали шведские столы из отелей на море, куда я стабильно летала каждое лето.

Как мне нравились эти россыпи сыров, колбас, разных видов хлеба. Тонкие стеклянные колбы с апельсиновым соком и прозрачным лимонадом с мятой. Подносы с сосисками, омлетами и глазуньей. Сладкие фрукты красивой горкой. Десерты! Ах, какие были пирожные и торты — красивые, геометрически правильные, с вкусными шоколадными и фруктовыми начинками!

Наш стол, конечно, и рядом не стоял. Зато — я скрестила пальцы за спиной — должен был выполнить задачу на сегодня. На крайний случай на кухне ещё бурлил котёл с ухой и висели припасы — верёвки с баранками и сухари. Выкрутимся!

Когда всё было готово и стали появляться первые посетители, мы с Улькой ушли из залы, предоставив торговлю Анфисе, которая уже расположилась за стойкой.

На кухне уже заканчивали мыть углы и перешли к шкафам с посудой. Попутно я рассматривала то, что имеется в закромах, и строила в голове планы по оптимизации меню.

Попутно вспомнила историю своей подруги Аньки, которая в декрете неожиданно заделалась домашним кондитером и начала печь сумасшедшие торты. Казалось, что она может всё: и медовик, и «Прагу», и «Молочную девочку», и «Три шоколада», и морковный, и сливочный бисквит на кипятке. И украшения лепила на зависть всем: изящные скульптуры из мастики, литые фигуры из шоколада, имбирные пряники в виде цифр. Украшала ягодами, зефиром, отсаженным из кондитерского мешка кремом. Чего только не было! А потом неожиданно она прикрыла лавочку и снова переквалифицировалась в маму.

И как-то, на кухне под чаёк и задушевные разговоры, призналась, что выдохлась. Продукты выходили дорого, а изыски от клиентов отнимали массу времени. Её хобби окупало ингредиенты и разные кондитерские приблуды и только. Денег сверху почти не оставалось. А печь торты приходилось по ночам.

И тогда мы вместе начали разбирать, почему же бизнеса не получилось. В ход пошло всё: Интернет, банальный анализ конкурентов и моя гуманитарно-историческая логика.

Выходило так, что излишне богатый ассортимент вредит экономике предприятия. Успешные конкуренты из числа домашних кондитеров-мам производили только три-четыре вида тортов с несколькими начинками и разрабатывали несколько унифицированных видов украшений. В итоге могли заранее выпекать коржи и замораживать их. А иногда в холодильник на минус двадцать градусов отправлялись даже готовые, промазанные кремом торты. И тогда успешные кондитеры всегда имели в запасе заготовки и тратили своё время так, как им было удобно.

Имея предсказуемый ассортимент товара, кулинарки могли закупать ингредиенты оптом, экономя на себестоимости. И тогда получалось выйти на приемлемый доход и даже прибыль. Да и работа становилась предсказуемой и спокойной. Моя же Анька, колдуя над каждым тортом, вкладывала туда весь свой творческий порыв и жутко переживала, когда что-то не получалось.

Мы тогда обсудили все ошибки, вывели формулу успеха и махнули на неё рукой. Потому что подруга всё равно уже засматривалась на новое хобби, и возвращаться к тортам не хотела. А вот сейчас наше с ней расследование могло помочь мне и Анфисе.

Часам к одиннадцати утра — по ощущениям, потому что все местные ориентировались на солнце — я разрешила сделать перерыв и поесть. Все уже были голодные и оттого злые.

Василиса щедрой рукой разлила нам в деревянные миски пшённой каши, вкуснее которой я в жизни не ела. Она буквально таяла во рту, ненароком отправляя в детство. Так пахла каша тогда, когда я пешком ходила под стол и капризничала в детском саду. Душистое сливочное масло оставляло на языке мягкий сливочный вкус, и я почти что вылизала языком тарелку. Затем, опомнившись, отломила нежный мякиш у свежеиспечённого хлеба, вытерла им остатки каши и довольно прикрыла глаза. Вот это еда!

Потом мы выпили душистый травяной отвар с добавлением мяты и зверобоя, съели по куску сладкого пирога, и я погнала всех работать.

В результате уборки нашлись мешки с изюмом и коробочка со специями. Судя по резьбе на крышке и по тому, что каждый вид приправы был упакован в шёлковый мешочек на завязках, мы нашли настоящую драгоценность. Я принюхалась, изучая содержимое. Тут точно была корица, красный острый перец, имбирь и даже дорогущий шафран. Ещё здесь был чёрный перец горошком и листья лаврушки. Я довольно вздохнула — со всем этим я была знакома и могла использовать, не боясь испортить блюда.

Ещё мы обнаружили глиняные горшочки с душистыми травами. Тут точно был шалфей, мята и — я не поверила своим глазам, пришлось даже понюхать — цветки бархатцев. Их терпкий специфичный аромат я не спутаю ни с чем. Они, сколько себя помню, росли под окном моего школьного кабинета истории и в последние дни мая одуряюще пахли к середине дня.

— Василиса! — позвала я повариху. — Ты используешь это в готовке?

Повариха тяжело прошла ко мне и сунула нос в горшочек с засушенными оранжевыми лепестками.

— Солнышки-то? Да в грибы и огурцы добавляю, когда в бочках солим. А чаво? — удивилась она.

— Надо же, — улыбнулась я. — А я и не знала! Сама никогда не добавляла.

— Да куды уж тебе, молода больно, да ручки белые-холёные. Небось мамка-то твоя знала, зачем это, — пробормотала Василиса и поплелась к венику — вымести просыпавшуюся золу около печки.

Я только вздохнула, но промолчала. Параска ловко возила мокрой тряпкой по полу, стоя на коленях. Как полководец после сражения, я оглядела кухню довольным взглядом. Мы управились даже раньше, чем я предполагала. Вот что значит правильная организация труда!

В это время Анфиса заглянула на кухню и велела Ульке принести две ухи для господ. Та быстро налила в миски супу и уже рванула к двери, но я её остановила.

— Неси сметану да положи в отдельную плошку. И два куска хлеба. А ещё мелкую солонку из тех, что я видела на третьей полке! — я соображала, как ещё можно было улучшить подачу. — Да, и огурец солёный нарежь мелкими кружочками, на тарелочку положим.

Когда Ульяна собрала требуемое, поднос с яствами сразу же заиграл другими красками. Я сама подхватила его и, припадая на больную ногу, понесла в зал. Хотелось оценить самой происходящее и увидеть, сработала ли затея со шведским столом.

Обеденный зал был полон. Кто-то разговаривал с Анфисой у стойки, кто-то сидел за столом и жевал пироги. Люд здесь был разный: кто-то в одежде попроще ел стоя, а кто-то удобно расположился и обложился тарелками с едой. Я заметила Ваньку, который наливал чай из самовара и относил гостям. Стол с пирогами и напитками был почти пуст. Я мысленно сделала заметку выложить на опустевшие тарелки ещё выпечку из корзин и доложить солений.

Увидев меня, Анфиса подошла и проводила к столу, где сидели богато одетые мужчины. Их было двое, и их наряд выдавали в них знатных бояр. Один, темноволосый, сидел ко мне спиной. Другой же, русый бородач преклонного возраста, вёл с ним неспешную беседу.

Когда я подошла и поставила поднос на стол, оба уставились на меня и замолчали. Внимательно проводили взглядами мои руки, пока я ловко расставляла тарелки и сопутствующие закуски, а я старалась ничего не пролить. Пожилой боярин поощрительно улыбнулся, а молодой завороженно оглядывал моё лицо, волосы, стать. Неожиданно я почувствовала удовольствие от такого пристального внимания.

— Приятного аппетита, — на автомате произнесла я и чуть было не присела. Но больная нога не позволила лишних движений, и я только лихо улыбнулась черноволосому и отошла. Пока не скрылась за дверью кухни, спиной чувствовала его взгляд. Постаралась выпрямиться и не хромать, и на какое-то время у меня это получилось.

Скрывшись на кухне, я потом еще пару раз выглядывала из-за дверей, чтобы проследить за знатными господами. Они ели аккуратно, вытирая руки дорогими платками, которые потом запихивали в рукав. Степенно разговаривали, потом попросили у Вани чай. А я почему-то всё время рассматривала темноволосого. Его мужское внимание было приятно, а я смаковала это давно забытое чувство.

Сколько лет я не была на свидании? Уже и забыла, каково это — чувствовать на себе заинтересованный мужской взгляд и испытывать от этого удовольствие. Где-то по позвоночнику разливалось тепло, а я не спешила себя одёргивать. Ещё успею прийти в себя, а пока ещё немного побуду в эйфории. Может быть, за этим я и вернулась в прошлое? Чтобы влюбиться?

Размышляя таким образом, я вышла из кухни во двор, чтобы подышать воздухом и побыть наедине с собой. Нога ныла, в груди тяжёлым клубком свернулась усталость. Я дохромала до груды брёвен, сложенных у стены соседнего сарая, и удобно устроилась на самом верху, вдыхая тёплый послеполуденный воздух. Жара потихоньку начинала спадать, и я остро чувствовала запах нагретого сена, куриного помёта и душистых трав, развешанных с наружной стены кухни.

— Отдыхаешь, девица? — вдруг услышала низкий бархатный голос и повернула голову вправо.

От трактира неслышно подошёл и замер в пяти шагах темноволосый, что притягивал мой взгляд.

Прежде чем ответить, я оглядела его. Стройный, поджарый, чего не скрывал даже длинный кафтан, опоясанный шёлковым кушаком. Ткань по летнему времени была лёгкой и красиво вышитой сложным разветвлённым узором из золотой нити. Сапоги тонкой кожи собирались в гармошку у голенища, большой перстень с крупным зелёным камнем притягивал взгляд. Изумруд? Лицо по-настоящему красивое, волевое. Его обладатель мог быть как самовлюблённым щёголем, так и сильным брутальным мужиком. Лицо открытое, глаза непроницаемые. Ждёт, когда я отвечу.

Оробев перед его красотой, я внезапно подняла подбородок и с вызовом ответила:

— От чего мне уставать? — и, вспомнив о природной скромности юных барышень семнадцатого века, потупила глаза.

— Тяжко, наверное, яства по залу разносить, — поддел он с непонятной интонацией.

— Нет. Я не ношу. Вам первым подала: показала работнице, как надо, — пояснила я, стараясь не уронить достоинства.

— Так ты дочь хозяина? — приподнял он тёмную бровь. Сделал два шага до бревна и присел в метре от меня, соблюдая дистанцию.

— Нет, — покачала я головой и на секунду задумалась. Кто же я? Как представляться, чтобы занять наиболее выигрышную позицию? — Я тут временная гостья на постое, которой скучно. Вот и развлекаю хозяев новыми обычаями, какие видела у знатных господ.

Не соврала, но и правду не сказала. Молодец. Темноволосый откровенно напрягал меня. Его присутствие подавляло и заставляло нервничать. И одновременно хотелось поговорить с ним подольше, чтобы и дальше вот так смотрел непроницаемыми тёмными глазами.

— А где ты видела эти обычаи? У каких господ? Может я их знаю? — вкрадчивым тоном поинтересовался темноволосый.

— Нет, — быстро сказала я. — И я не буду отвечать на ваши вопросы. Я вас не знаю.

Он хмыкнул и отвернулся, что-то обдумывая.

— Действительно, негоже благородной девице разговаривать с незнакомцем. Меня зовут Михаил, а род свой открою тебе в обмен на твой. Из какого ты семейства?

Я ловко соскочила с бревна, позабыв о больной ноге, и бросила:

— Я не буду вам отвечать. Так со знатными девицами не знакомятся. Пусть нас вначале представят друг другу, а потом будем разговоры вести.

Я разволновалась не на шутку. Увлёкшись трактирными делами, я совсем позабыла про себя. И правда, кто я? Кем мне представляться? Может, стоит получше спрятаться, пока жду выздоровления? Или пора выдвигаться в путь, раз могу ходить по трактиру?

Испуганно ковыляя на кухню, я совсем погрузилась в думы, и не услышала шагов сзади. Схватив меня за руку, незнакомец дёрнул на себя так, что я чуть не упала, и спасло только то, что упёрлась рукой в стену рядом с дверным косяком.

— А если я скажу, что я царский посланник? Объявлен новый смотр невест, и царь ждёт самых красивых девиц на выданье, чтобы выбрать себе царицу. Я езжу по округе и ищу самых достойных. Теперь назовёшь своё имя?

Я молчала, не отводя глаз от его лица. Его зрачки перебегали туда-сюда, он явно был взбешён. Его пальцы больно впились в моё предплечье, не отпуская от себя.

— Тогда я скажу, что уже невеста, — с вызовом дёрнула я подбородком, ощущая, как судорожно забилось сердце, будто птица в клетке.

— Жди царских сватов, — бросил он и резко развернулся, чтобы уйти. Зашагал к дороге крупно и размашисто, не оглядываясь, я же еле сдержала крик. Новый смотр? Царь уже готов выбрать новую жену? Но я же была уверена, что он будет ждать меня ещё четыре года! Так было в учебниках, и я точно это помнила. Почему здесь всё идёт не по плану?

Тихонько выпрямившись, я поняла, что пора строить новый план. И чем скорее, тем лучше.

Глава 11. Билет в Кремль

— Думай, Маша, думай, — бормотала я себе под нос, готовясь ко сну. Ноги болели — я пробыла на них весь день, а вечерние переживания не добавили мне энергии. И всё же — всё же! Как замечательно быть в юном теле! Раньше я жила по принципу верблюда из известного мема: в понедельник бодра и весела, к среде уже порядком устала, а к пятнице уже валяюсь на земле и живу только ожиданием выходных. Сейчас же силы оставались даже после самого тяжёлого дня. И я невольно вспоминала, как в студенчестве мои подружки из общежития после учёбы и подработки надевали туфли на высоких каблуках, короткие юбки и топы, не скрывавшие пупок, и шли плясать в какой-нибудь клуб до утра. А потом, появившись к шести в комнате, принимали душ и снова бежали на пары. Я же никогда не принимала участия в их забегах, потому что ночами зубрила разные источники и писала курсовые за деньги, которые другие студенты зарабатывали, горбатясь после учёбы в качестве официанток и продавцов.

Психика моя устала — слишком много событий за несколько дней, в незнакомом месте, в чужое время и с непонятными людьми. Тело же пело — хотелось выбежать из душной комнаты, бродить по лесу, смотреть на звёзды и любоваться на темноволосого боярина. Эх.

Вместо этого, усилием воли, как и всегда, я заставила себя идти по плану: сполоснуться над тазом, расплести косу, и переодеться в чистую ночную сорочку, которую мне одолжила Анфиса. И, пока расчёсывала волосы, задумалась над тем, что мне делать дальше. Важно было сосредоточиться и вспомнить, наконец, что ещё я знаю про эту эпоху?

Я применила лайфхак времён студенческой молодости: закрыть глаза и вспомнить тетрадку с конспектами. Или нужную страницу учебника. Тут же перед глазами всплыл портрет Михаила Фёдоровича в тяжёлом золотом царском одеянии с разноцветными кабошонами и в конусообразной шапке с меховой оторочкой. На портрете он выглядел старше, чем сейчас. Усталые глаза с мешками, взгляд с хитринкой и красивые густые усы. Я же запомнила царя приятным юношей с открытым взглядом и светлым лицом. Да, многое произойдёт в твоей жизни, Михаил Фёдорович, прежде чем ты превратишься из жизнерадостного молодого человека в хитрого и умудрённого опытом царя…

Что там ещё было в эти годы? Если с Марфой всё понятно, то вот отец батюшки-царя сейчас отсутствует. И я вспомнила, почему! Он восемь лет прозябал в польском плену, до тысячи шестьсот двадцать какого-то года. То есть страдать ему там еще минимум четыре или пять лет. И когда он вернётся домой, то возмутится, отчего царственный сын ещё не женат. И ему поведают историю о том, как меня объявили неплодной и сослали в Сибирь. И Филарет инициирует расследование, в ходе которого вскроется подлог диагноза. Полетят чины — братья Салтыковы лишатся всех привилегий и тоже уедут в ссылку. Значит, Филарет — мой единственный здесь заступник. Может быть, стоит помочь ему вернуться из плена пораньше?

И тут я вспомнила, что мне говорил темноволосый боярин — объявлен новый смотр царских невест. А это уже отклонение от той истории, которую я изучала. Насколько я помню, второго смотра не было. По возвращении Филарета из плена и расследования истории с опальной невестой монаршие особы взяли курс на сватовство к иностранным кандидаткам. Сватались то к одной, то к другой. Потом плюнули и выбрали русскую невесту, девицу знатного рода. Только я забыла, как её звали. Ну же, напряги память!

Больше в голову ничего не лезло. Я сидела у окна и тихо смотрела на звёзды, вздыхая и вспоминая вечерний разговор с боярином Михаилом, не назвавшим своего рода-племени. Интересно, кто он? Шереметев? Морозов? Мстиславский? Голицын? Эх, надо было лучше учить эпоху Михаила Фёдоровича Романова… Тогда это время казалось мне скучным и неинтересным. Смута окончена, на престоле первый из огромной династии. Женился, родил наследника Алексея Михайловича Тишайшего и умер. Даже наследник у него — тишайший. А уж сам он так и вообще ничем не запомнился для меня, кроме ссыльной невесты.

Внезапно в окно прилетел камушек, практически ударив меня по лбу — я увернулась в последний момент. Что за ерунда? Выглянув, я увидела тёмный силуэт на фоне светлого квадрата на земле — это бросала тень свеча из комнаты ниже. Он помахал мне рукой и поманил за собой. Внезапно сердце забилось чаще — я на миг подумала, что это темноволосый Михаил. Сорвалась с места, запоздало вспомнив про больную ногу, порез на которой затягивался, и корка стягивала кожу при резком движении. Остановилась, накинула на сорочку сарафан, на плечи платок, и вышла так, как была — с распущенными золотыми волосами, крупными волнами, закрывающими спину. Вот и у меня появилось ночное приключение, как у подружек из общаги много лет назад. Только без короткой юбки и оголённого пупка.

Улыбаясь, я бесшумно спускалась по лестнице, нащупывая носком башмачка каждую ступеньку — чтобы не скрипнула. Из обеденного зала трактира доносился пьяный смех и крики. Я быстро прошмыгнула мимо запертой двери и через кухню выскользнула во двор. Моей руки тут же коснулись крепкие пальцы и увлекли за угол, подальше от освещённых окон.

Сильные мужские ладони обхватили меня за талию и быстро понесли в сторону конюшни. По прическе — гулька из волос на макушке и свободно ниспадающие волны до плеч — я узнала Илью.

— Пусти! — требовательно прошептала я ему, пока он нёс меня, как пушинку, подальше от дома. Тот хмыкнул.

— Берегу твою ногу, — и на землю не опустил. Тогда я решила не спорить — далеко всё равно не унесёт, а идти и вправду было бы больно. Ну и приятно, конечно, оказаться в сильных руках, чего уж скрывать. Столько мужского внимания, свалившегося на меня здесь, я не испытывала за целый год своей привычной жизни!

Наконец, возле конюшни Илья осторожно отпустил меня на землю и заглянул мне в лицо. Хищные раскосые глаза и острые скулы напрочь стёрлись из моей памяти, и теперь я невольно любовалась им — он был по-своему привлекателен.

— Привет, — улыбнулся он мне и прижал к себе сильнее. Я упёрлась ладонями в его грудь и пробормотала:

— Пусти!

Он послушался, отошёл на пару шагов и спросил:

— Как заживает?

— Неплохо, хожу потихоньку. Хотя скакать ещё не могу. Поэтому о побеге пока не думаю, — пыталась пошутить я, но вышло плохо. Оглянулась в поисках места, куда бы присесть, и увидела большой пенёк у входа. Похромала к нему и приземлилась, расправив юбки.

— У меня для тебя есть новости, — сказал Илья и растянулся у моих ног. Лениво сорвал стебелёк травы и сунул в рот. Оглядывал меня с ног до головы, оценивающе рассматривал волну волос, прикрывшую плечи. Я следила за его реакцией и мысленно улыбалась. Боже, как приятно быть красивой! Что-то новое зажигалось в груди. Гордость? Кокетство? Желание нравится ещё больше?

— Ну, давай, — подстегнула я его. — Что узнал?

Он помолчал, потом отбросил травинку и сел, подобравшись и будто бы готовясь к прыжку. Хищное лицо приняло суровое выражение.

— Царская матушка, инокиня Марфа, объявила всеобщий сбор знатных девиц в Кремле. Будто бы для пересчёта и поиска знатных женихов, но на самом деле надеется подсунуть своему сыну новую невесту.

— Сводней решила заделаться? — вырвалось у меня ехидное.

— Ну что-то около того. В официальной грамоте, что бирючи на площадях кричат, указано, что покуда девицы в теремах сидят, женихи их не видят. Бояре сразу же воспротивились — испокон веку девицы хоронились от чужих глаз, а женихов им родители подбирали.

— Ну да, эк Марфа замахнулась! При Петре только, через сто лет, насильно будут боярских дочек в люди выводить, и то там вой будет стоять. А сейчас совсем то немыслимо!

— Вот и я о том. Велено было на словах боярам да дворянам передать, что на самом деле будут царю новую невесту искать, чтобы они охотнее дочерей снаряжали, — пояснил Илья.

— Слушай, ведь это тоже не дело. Это опять им на наряды тратиться, в Москву приезжать. Небось всё равно недовольны?

— Да нет, дело не в этом. Смотр был вот недавно, год назад, тебя выбрали, да быстро потом сослали. И теперь все знатные бояре боятся, что с новой невестой тоже могут поступить, как им захочется. А это ведь непросто невесту сослать — это весь род в опалу попадёт. Твои-то родители тоже сосланы, в Вологду. Хорошо, хоть не в монастырь. Вот и не хотят блатные терять своё положение, — скатился Илья на жаргон.

Я улыбнулась.

— Даааа, и хочется, и колется. Знать бы наверняка, что выбранная невеста царицей станет, а не как с тобой…

— Так, про смотр понятно. Ещё что-то узнал? — прищурилась я. По глазам видела, есть что-то ещё для меня.

— Тебя ищут. По сёлам окрестным рыщут, расспрашивают. Люди Марфы — Салтыковы да Морозовы со стрельцами. Открыто не говорят, что ищут сбежавшую царевну. Ищут девицу знатного происхождения, с соломенной косой, медовыми глазами да белоснежною кожей. Объявили награду — крест золотой с рубином. Сам видел!

Я присвистнула. Ого! Интересно, почему не деньгами? Видимо, что было у Марфы ценного, то и дала в качестве награды. В общем-то, немало!

— И что мне делать? — растерянно спросила я. — Внешность менять? Но как?

Илья молча смотрел на меня, ничего не предлагая.

— А с другой стороны — зачем? Если косу отрежу или перекрашу, то царь Михаил не узнает. Или разлюбит…

— Надо как-то затесаться с толпой благородных девиц и проникнуть в Кремль неузнанной. А там и открыться перед царём. По-моему, это самый простой вариант, — задумчиво протянул Илья. Его глаза хитро блеснули в свете луны. — Осталось только найти наряд и девицу, что тебя с собой согласится взять. Например, как подружку.

Нет! Мне в голову пришла другая мысль, но я не собиралась делиться ею с Ильёй. Боярин Михаил, что так неожиданно заявил сегодня, чтобы я ждала царских сватов, значительно упростил мне задачу. Не надо никаких троянских невест — меня, итак, привезут в Кремль прямо под бочок к царю. Осталось только разжиться нарядом, подобающим знатной боярышне, да придумать себе годную легенду.

— А где же найти наряд? — спросила я у Ильи, сразу переходя прямо к делу.

— И где разбойнику найти наряд? Надо разжиться у какой-нибудь богатенькой девицы, — по-волчьи рыкнул Илья. — Жаль, что возок к Салтыкову попал, твои прошлые наряды упростили бы нам дело.

— Да уж, — пробормотала я. — Одежда нужна быстро, потому что долго созывать на смотр не будут. Кто не успел — тот опоздал. Кроме как украсть, есть ещё варианты?

Илья отрицательно помотал головой.

— Других не вижу. Я тут знаю всех окрестных богачей, а вот насчёт дочерей не ведаю. Прячут их ото всех, так сразу и не угадаешь, есть или нет. Надо следить — кто зашевелится первый, того и потрясём. А потом тут, в трактире, сказочку расскажем, что тебя тоже ограбили, сопровождающих убили, а ты ехала в Кремль. И подсадим к кому-то благородному. Верный план! — ухмыльнулся Илья, внимательно следя за моей реакцией.

— Наверное, ты прав, — кивнула я. — Так и сделаем. Я усиленно лечу ногу и не высовываюсь из трактира, чтобы меня не нашли Салтыковы. А ты ищешь мне наряд.

— Договорились, — улыбнулся мне Илья и встал на ноги. Протянул мне руку, помог подняться и неожиданно притянул к себе так, что я едва дышала.

— Я заслужил поцелуй? — пробормотал он, не сводя блестящих глаз с моих губ. Я машинально облизнула их, и зрачки его стали совсем широкими.

— Какой поцелуй, Илья? Царских невест нельзя целовать, — назидательно сказала я и прикоснулась указательным пальцем к его рту, как бы запирая его. — Нас даже трогать нельзя!

Я осторожно выбралась из его объятий и шутливо пообещала:

— Но, так и быть, я никому не скажу, насколько близко ты посмел ко мне подобраться.

Он захохотал, и в свете луны блеснули его белые зубы. Я тоже улыбнулась, и почувствовала, что мне с ним очень легко. Как приятно быть красивой и позволить себе пофлиртовать.

— Дай мне руку, я обопрусь. Надо вернуться как-то назад. Э, нет, на плече я не согласна! — со смехом проговорила я, когда он сделал выпад в мой адрес. — Только помоги, нести не надо.

Мы осторожно добрались до трактира, но внутрь он не пошёл. Разбойникам всё же не очень безопасно попадаться на глаза добропорядочной публике. Поэтому по лестнице поднималась я одна. На верхней ступеньке уже чувствовала, как пульсирует моя рана. Выругавшись сквозь зубы, я на все лады просклоняла того стрельца, что метнул в меня свой топорик. Прорубил и сапог, и ногу! Хорошо, хоть кость не задета. Но всё мясо было рассечено очень глубоко…

В моей комнате сидела Анфиса и мечтательно смотрела в окно, как я часом ранее. Она обернулась на звук открывающейся двери и спросила:

— Где была?

— Илья вернулся, — проговорила я и тут же заметила вспыхнувший интерес в её глазах. — Ты не видела?

— Нет, ко мне он не приходил, — обиженно проговорила она и сменила тему. — Ты говорила, что расскажешь про … набор блюд для трактира, чтобы облегчить мою работу. Я еле дождалась конца дня, чтобы прийти к тебе.

— Ох, — закряхтела я, садясь на кровать. — В двух словах и не расскажешь. Чёрт, и бумаги нет…

— Ты говори, я запомню, — оживилась она. — Мне понравилось, как ты командовала на кухне. Вдруг и правда, что дельное расскажешь.

— Тогда слушай, — сказала я и набрала в грудь побольше воздуха. — Твой трактир стоит на оживлённой дороге. Здесь ездят и бояре, и купцы, и стрельцы, и гонцы, и крестьяне. То есть и бедные, и богатые. И у каждого — разное время на отдых. Кто-то снимает комнату, чтобы переночевать. Тогда ему нужен ужин и завтрак. Кто-то приезжает, чтобы полноценно поесть горячего и снова уехать. У него на всё столько времени, сколько занимает еда. А кто-то, как гонцы и стрельцы, только меняют лошадей и в лучшем случае просят квасу или сбитня. У них вообще в запасе времени нет.

Я смотрела на Анфису и видела, как у неё в голове крутятся шестерёнки. Я намеренно не использовала современные мне понятия — часы, минуты, секунды. В допетровскую эпоху время исчислялось по-другому. В сутках было шестнадцать часов, которые очень логично делились на четыре равные части: утро, день, вечер, ночь. Каждый час равнялся нашим полутора часам. Сами часы делились на части, а части на доли. А уже доля делилась на мгновения, а последние — на миги. И мы до их пор отмеряем время этими словами, сохраняя в генной памяти эти понятия. Миг пролетел! Остановись, мгновенье!

Однако, я — истинный гуманитарий. И вспомнить, сколько частей в часе, а в части долей — не могу. Наверное, математик бы быстро всё посчитал в уме, но не я. Лучше запомню гигантский текст, чем тонкости непонятного мне исчисления.

— Да, верно говоришь. И они просят всё время разное. То курник им приготовь, то капусту потуши с грибами, то потрошков охота, а то и рыбы из печи. А стрельцы — те вообще только пирожки берут!

— Все правильно говоришь, Анфисушка! — улыбнулась я. — А что, если мы для каждого гостя придумаем свой набор блюд? Например, для бояр у нас будет тушёное мясо, печёная рыба, пироги и щи. Всё это сделано заранее — Ульяна варит щи или борщ, или суп рыбный. Каждый день разное. А Василиса с утра печёт несладкие и сладкие пироги. Мясо ставится в печь с вечера и там томится, рыба тоже. И тогда, когда приедет боярин, он получит всё свежее и горячее. Каждый день в неделе у нас будет разный набор блюд. А вот выбрать будет нельзя — только то, что приготовлено.

— Ой, а как же? Они ж не будут есть то, что подают, — испугалась Анфиса. — Он как гаркнет, что хочет кулеша с курой, что я делать буду?

— А ты скажешь, что в подарок к щам и тушёному мясу с грибами идёт сладкий пирог с ягодой и медовый сбитень. А если велеть подать кулеша, то за ту же стоимость будет только кулеш и то только тогда, когда будет готов. А тут всё горячее и готовое.

— Так бояре никуда и не торопятся, — засомневалась Анфиса. — Велят подать, да чай пьют, покуда готовят.

— Так это же особые гости! — пояснила я. — Для них пусть Василиса готовит то, что они хотят. Тем более это должно стоить дороже. Но если вдруг боярин торопится, то может и согласиться на наше предложение, верно?

— Верно, — заулыбалась Анфиса. — Дык и дворяне тоже такое купят. И купцы.

— Правильно мыслишь! Теперь давай дальше, — заторопилась я объяснить то, что придумала. Вернее, свистнула из современного мне общепита. — Для тех, кто торопится, мы можем делать перекус. Представь: приехал гонец, или отряд стрельцов. Напоить лошадей, новости узнать. Купить попить. А ты им — братцы, держите вам быстрый обед в берестяном кульке. А там — пирожок сладкий, пирожок несладкий, огурец и соль в маленьком кармашке, и наполняешь их бурдюк квасом или другим напитком на выбор. И это стоит… — занялась я мысленными подсчётами, понимая, что совершенно не разбираюсь в здешних деньгах.

— Тридцать копеек, — подхватила Анфиса. — Это будет справедливая цена!

— Да, — тут же согласилась я. — И тебя эти кульки должны быть собраны заранее и лежать под прилавком. Даже на кухню бежать не надо будет!

— Какая хорошая мысль! — подняла палец вверх Анфиса. — А ещё что-то придумала?

— Для постояльцев с утра нужна будет каша да яйца варёные, — говорила я, загибая пальцы на левой руке. — На ужин — что останется с обеда, и можно ещё потушить овощи — репу, капусту, морковь. Хлеб. Баранки. Ягоды. Простоквашу.

Я почувствовала, как у меня заурчало в животе. Да уж, теперь очень хотелось устроить ночной дожор. Но для набега на кухню очень болела нога.

— И тогда тебе нужно будет держать на кухне небольшой запас одинаковых продуктов: мука, крупа, яйца, капуста с морковкой и репой, сушеные грибы. Это всё долго хранится. И докупать свежее раз в несколько дней — мясо, рыбу, молоко для простокваши и каш.

— Зачем покупать? У меня дворовые рыбу ловят, грибы собирают, корову опять же держим, свиней, курочек.

Я хлопнула себя по лбу. Точно! Увлеклась, Машенька, бывает.

— Точно! Я и запамятовала, — извинилась я. — И всё! У тебя всегда будет на кухне всё готово, и не надо будет набирать работников. И попробуй уговорить Степана остаться — он рукастый. Будет помогать с мясом, дровами, воду таскать. Что-то простое делать — овощи чистить, рыбу, берестяные кульки собирать. Ульке дай побольше заданий — она шустрая, сможет. А Василисе поменьше — ей тяжело уже, она старая. Ей самые сложные блюда от бояр — она это сумеет. И всё!

Я выдохлась. Анфиса смотрела на меня во все глаза. Не знаю, что она успела запомнить, но я призвала в помощь весь свой педагогический талант.

— Завтра я тебе всё запишу на бересту и посчитаем, сколько продуктов нужно на каждый день, — я неожиданно зевнула. — А теперь давай спать, завтра вставать рано.

Анфиса поднялась, но выглядела, как сомнамбула. Её мозг был загружен новой информацией, а в его ёмкости я не была уверена — всё же четыреста лет эволюции и всеобщее образование в двадцатом веке сильно продвинули нас в обработке и анализе. Это ничего, завтра я опять напомню ей все нюансы.

Анфиса пожелала мне доброй ночи и удалилась, тихонько прикрыв дверь.

Я же переставила свечу на столик у кровати и с удовольствием вытянулась на ней, дав отдых спине. Желудок, зараза, бурлил и не давал уснуть. Спустя минут двадцать я всё же решилась пробраться на кухню и стащить там что-то съестное. Аппетит разыгрался нешуточный, и я знала, что лучший способ уснуть — это наполнить живот вкусной едой.

Чуть ли не на четвереньках спускаясь по лестнице, я поняла, что трактир уже закрылся. Даже пьянчужки ушли на покой, а я всё никак не завершу этот день. Прихрамывая, тихонько передвигалась в сторону кухни, когда услышала снаружи скребущие звуки. Будто кот лапой пытался открыть дверь и войти в тёплый дом. Поддавшись минутному порыву, я сняла засов и выглянула в тёмную ночь, осматривая пространство у двери. Но вместо ласковой кошачьей морды я увидела ряд мужских сапог, а в следующую секунду грубая рука ухватила меня за прядь волос над виском, и что-то тяжёлое опустилось на подвернувшийся затылок. Наступила темнота.

Глава 12. Не губите!

Сознание возвращалось медленно, рывками. Саднила голова, болела нога и почему-то рёбра. Спёртый тяжёлый воздух мешал вдохнуть полной грудью, и у меня было полное ощущение, что я оказалась заживо погребённой где-то глубоко под землёй.

Я лежала, не шевелясь, и прислушивалась к звукам снаружи. Но их не было. Меня окружала абсолютная тишина. Тогда, приоткрыв один глаз, я решила оглядеться. Смотреть было не на что — вокруг по-прежнему было темно. Ощупав руками лицо, я убедилась, что на нём нет никакой повязки. Я находилась там, куда не проникал ни луч света, ни малейший шорох.

Исследуя пространство вокруг себя, я поняла, что лежу в какой-то комнате, на жёсткой кровати у самой стены. Бок её был гладким, с незначительными шероховатостями, и когда я приблизила лицо и понюхала эту гладкость, то поняла, что стена — белёная. Явно пахло побелкой, а точнее — известью.

Я осторожно села и спустила ноги на пол. Судя по звуку, пол был каменный. Где я? Встав с кровати, я двинулась вперёд и тут же наткнулась на какую-то высокую и узкую вещь, которая с грохотом упала на пол. Я замерла и прислушалась. Потом присела и начала ощупывать пол в поисках того, что я уронила.

Тут, где-то вдалеке раздались приглушённые шаги и дверь, запиравшая меня и отделявшая от света, распахнулась. На пороге стояла массивная низкорослая фигура со свечой, чьё пламя больно резануло глаза. Осмотрев тесное помещение, фигура тихо прошелестела:

— Проснулась? — и неслышно вплыла в комнату.

Я с первого взгляда поняла, где меня заточили. Это была крошечная келья с полукруглыми белыми сводами, узкой кроватью, деревянной стойкой под молитвенник, у которого молились на коленях. Кажется, её называют аналоем. Именно его я и уронила. На полу также валялись раскрытая книга и огарок свечи. Напротив кровати, прямо в стене, были выдолблены полки, на которых стояли какие-то предметы, чьё назначение не успела понять.

Я медленно поднялась с пола и выпрямилась, сразу став выше той, кто принёс мне свечу. В неверном пламени я разглядела чёрную рясу до пола и серый апостольник, спускающийся на грудь.

— А ну, подними! — сурово сказала она и указала глазами на аналой. Я медленно подчинилась и водрузила на место и деревянную подставку, и Библию со свечой. Пальцы коснулись хрупкой бумаги и на секунду затрепетали — от её древности захватывало дух.

— Иди за мной, — скомандовала она и развернулась, а я поспешила протиснуться в низкую деревянную дверцу, склонив голову.

Снаружи келья выходила в небольшое помещение со сводчатыми потолками и двумя маленькими окошками. Толщина стен в этом монастыре превышала метр. Сводчатый потолок был выше, чем в келье, а воздух чуть прохладнее. Я зажмурилась от яркого света, а потом открыла глаза и посмотрела вниз на себя: я по-прежнему была в ночной рубашке, в которой кралась на трактирную кухню в поисках еды.

Монашка тоже недовольно осмотрела меня с ног до головы и затушила свечу. Потом жестом позвала меня за собой и привела в какую-то комнатку, где вдоль белёных стен были устроены деревянные стеллажи. Тут стопками лежали какие-то ткани, головные уборы, свечи. Моя провожатая не глядя стащила с верхней полки ровный, прямоугольно сложенный кусок ткани, и также отрывисто приказала:

— Одевайся!

Я поспешила облачиться в просторное серое платье и подпоясалась плетёным шнурком, который был завёрнут между его складками. Быстро ощупав голову, я убедилась, что волосы по-прежнему заплетены в косу.

Монашка кивнула и быстро пошла на выход. Она вела меня прямо по галерее, куда выходили одинаковые двери таких же келий, в которой проснулась я сама. Потом мы прошли по ступенькам куда-то вверх, потом спустились вниз, и мы вышли, наконец, на монастырский двор, вымощенный камнем. Идти по выпуклым булыжникам было неудобно, тем более мне, которая во все глаза рассматривала место, где я очутилась. Под ноги, конечно же, не смотрела, и пару раз чуть не упала, больно подвернув больную ногу.

Слева от меня находился двухэтажный белоснежный дом. Полукруглые окошки-бойницы смотрели на двор, который крест-накрест прорезался каменными тропинками. Между дорожками росла скошенная трава и располагались клумбы с весёлыми жёлтыми цветочками. Всё это выглядело очень мило и мирно. Я бы с удовольствием свозила своих учеников на экскурсии по таким вот древним монастырям и насладилась их тишиной и уединённостью. Но сейчас вся картина дышала зловещим молчанием и неопределённостью.

Прямо передо мной высился высокий храм с одним-единственным куполом и золочёным крестом. Три полукруглые арки венчали каждую из его стен под самой крышей. Архитектурой он неуловимо напоминал Церковь Покрова на Нерли, и на минуту мне показалось, что я оказалась рядом с нею, где-то во Владимирской области. Но меня не могли так далеко увезти!

Свернув вдоль храма и пройдя еще метров двадцать, мы обнаружили укромную беседку у самой крепостной стены, окружавшей монастырь. Она напоминала галерею, по которой бегали стрельцы в фильме «Иван Васильевич меняет профессию», и теперь я уже размышляла: а не могли ли я оказаться где-то в Ростове? Хотя вряд ли, не могли же меня привезти в ростовский Кремль?

Пока усиленно размышляла, оглядывая пространство и стараясь не споткнуться на неровной дорожке, монашка подвела меня к деревянной квадратной беседке и втолкнула внутрь. От пола и до крыши она была увита хмелем, и я хмыкнула про себя, подумав, варят ли у них в монастыре пиво? Сейчас же этот вьюнок скрывал отдыхающих от нескромных глаз, и цель свою эта лавина зелени выполняла отлично.

Внутри беседки я увидела ещё одну монахиню — он выглядела намного внушительнее первой. Нахмуренное лицо, суровый взгляд и гладкие кисти рук, обманчиво скромно сложенные на коленях. А вот второго человека я знала. Повернув голову, он в упор разглядывал меня своими разноцветными глазами — серым и зелёным. Елизар Орлов!

Во мне вспыхнула злость вперемешку с раздражением. Неуверенность мигом слетела, но я краем глаза увидела, как сидящая монахиня сверкнула взглядом, и я поспешила спрятать ярость за почтительным наклоном головы. Вежливость и хорошие манеры ничего не стоят, но частенько выручают из неприятных ситуаций.

— Здравствуйте, — поприветствовала я присутствующих и даже чуть заметно присела. Ничего, лишним не будет.

— И тебе здравия, — неожиданно низким голосом проговорила монахиня. — Присаживайся.

Я села на скамейку на расстоянии от них обоих, но так, чтобы видеть своих оппонентов одновременно.

— Елизар Григорьевич поведал нам, что ты мечтаешь принять постриг, дитя мое, — вкрадчиво начала монахиня, медленно поглаживая руку с массивным золотым перстнем. — В нашей обители как раз есть место для тебя.

Я вскинула голову и наткнулась на насмешливый взгляд Елизара. Вот говнюк! Вся моя показная скромность тут же слетела, и я уже открыла было рот, чтобы опровергнуть эту наглую ложь, но Елизар меня опередил.

— Об этом мечтает не только Марья, игуменья, но и сама Великая Государыня Марфа Иоанновна, — спокойно проговорил он, улыбаясь прямо мне в глаза. — У неё для вас есть самые подробные указания.

Он полез за пазуху и вытащил свиток, перевязанный тонкой ленточкой. Протянув его игуменье, вновь повернулся ко мне:

— Могу ли я побеседовать наедине с Марьей, досточтимая матушка?

Пока он перебрасывался вежливыми фразами, мой мозг работал на полной скорости. Насильный постриг в монашество запрещён самими основами православной веры, но я лучше всех в этой беседке знала, что если очень хочется — то можно всё.

У Ивана Грозного три жены были насильно пострижены в монахини, у его сына Ивана Ивановича — две супруги, одна за другой, тоже уехали на вечное поселение в монастырь и приняли постриг против своей воли. Сама Марфа Ивановна Романова была пострижена в монахини в угоду политической воле противников. Царь Василий Шуйский с супругой, правившие после Бориса Годунова, также окончили свою жизнь в монастыре. А потом была великая княжна Софья, сестра Петра Первого… Но до её рождения еще около сорока лет.

Поэтому если решили — то постригут. А постриг лишает прав на престол, на замужнюю жизнь, на деторождение и много ещё на что. Это действительно был шах и мат от инокини Марфы. А я, как дурочка, попалась на этот крючок. Расслабилась, трактиром управлять захотела…

Из размышлений меня вывела тяжёлая поступь покидающей беседку игуменьи — по-другому, настоятельницы этого монастыря. Почему они здесь все такие полные? Оставив нас одних, она неслышно поплыла к храму, куда длинным ручейком стекалась неровная стайка монашек.

— Ну, чего оторопела? Не догадывалась что ли, что найдут на тебя управу? — покосился на меня серым глазом Елизар.

— Чем я так насолила матушке царя? Почему она на меня взъелась? — спросила я его, уставившись в колдовские глаза. Он взгляда не отвёл.

— Твоя беда в том, что ты никак не поймёшь — тебя уже давно похоронили. Никто не даст тебе встретиться с царём. Да и сам он занят государственными делами. А матушка ему уже новую невесту подыскивает, не чету тебе. Ехала бы ты спокойно в Тобольск, а там, глядишь, и зажила сытой жизнью. Нет же, тебе царствовать охота! — отчитывал меня Елизар.

— А ты не боишься голову потерять за меня? Мы с царём с детства росли, вместе по одной деревне босыми бегали. Он давно ещё, мальчишкой поклялся жениться на мне, потому что любит! А когда вскроется правда, что вы со мной сделали? — я вдохновенно несла околесицу. Впрочем, из исторических источников действительно следовало, что сын опальных Романовых при Годунове рос бок о бок с будущей невестой, и связывали их нежные чувства. А вот клялся жениться, не клялся — того уж никому неведомо.

— Да разве пойдёт он против родной матери? — рассмеялся Елизар и вскочил на ноги. Подошёл близко-близко, подал руку. — Впрочем, есть ещё один путь у тебя.

Заговорил проникновенным голосом, понизил его до шёпота:

— В полюбовницы ко мне пойдёшь? После меня ты царю уже точно не сгодишься, а мне с тобой скучно не будет. Ты вон как лихо в трактире управлялась, — ухмыльнулся он и нежно дотронулся пальцами до моей щеки.

Я оторопела. Раньше бы скинула его руку да с размаху влепила бы ему пощёчину, а то и в пах бы коленкой засадила. Но сейчас я всерьёз уцепилась за эту возможность — как иначе выбраться за метровые каменные стены? Согласиться, уехать с ним из монастыря, а потом сбежать?..

Елизар же понял эту секундную задержку по-своему. Скользнул ладонью по волосам, приглаживая выбившиеся пряди, потом положил ладонь мне над левой грудью.

— А потом, глядишь, и полюбишь меня. Замуж возьму, деток нарожаешь. Род у тебя знатнее моего, всё прибыток будет, — ласково улыбнулся он и потянулся губами к моему рту.

Я же всё ещё раздумывала, насколько реально реализовать мой план. Не будет же он меня тащить в постель прямо в стенах монастыря? Или будет?

Так и не решив, я стыдливо закрыла лицо ладонями и увернулась от поцелуя, а он засмеялся и нежно прижал меня к совей груди:

— Какая же ты всё-таки монашка! Лихая, как стрелец! Работниками в придорожном гадюшнике командовала, приказы отдавала. Ведёшь себя, как заправский мужик! А женской прелести в тебе ни на грош! Ты думаешь, воевода в платье нужна царю в супруги?

Я молчала, прижатая лицом к его плечу, и не могла пошевелиться. Если бы он знал, как тонко ранил меня в самое сердце! То же самое мне всегда говорила лучшая подружка. Что я к сорока годам осталась совсем одна, потому что не умею быть женщиной. Не умею расслабиться, подчиниться мужчине и довериться его власти. Всегда всё решаю сама, командую окружающими и всегда пру напролом. И этот средневековый мужлан теперь говорит мне то же самое?!

Но как быть иначе? Как мне выжить в этом древнем мире? Сдаться и уступить кому-то место царицы? Да ни за что! Вот доберусь до вершины власти, а там стану ласковой и женственной кошечкой. Там у меня будут все возможности!

— Елизар, — прошептала я, притворно опуская глаза вниз. — Дай мне время подумать… Есть в твоих словах правда, но мне сложно смириться с ней. Разреши привыкнуть к мысли и дать тебе ответ через несколько дней.

Я пыталась выцыганить у него ещё немного времени, чтобы осмотреться здесь и испробовать ещё какие-то пути отступления. Но он неожиданно рассмеялся и сказал:

— Поверила, что ли? Ты ещё глупее, чем я думал… Не надо мне мужеподобную девицу в полюбовницы, поласковее тебя найдутся. Государыня сказала — постриг, значит, постриг! Повеселила ты меня, — весело сказал он и оттолкнул от себя. — Иди, тебя ждут.

Униженная и растоптанная его насмешками, я оглянулась и увидела ту монашку, что выводила меня из кельи и провожала сюда. Она уже смиренно ждала и наверняка видела и наши объятия, и унизительные слова, жестоко брошенные Елизаром. Так сильно меня ещё никто не оскорблял…

— Пойдём, Марья, тебя ждёт владыко, святой старец Феофил. Он живёт в гостинице при монастыре и изучает древние рукописи. По величайшей милости матушки игуменьи он тебя исповедует и причастит перед постригом, — скороговоркой проговорила она и, не дожидаясь ответа, повернулась да пошла прочь.

Елизар уже растворился среди монастырских построек, а я поплелась следом за монашкой. В голове было пусто, на сердце — тяжело. Впервые с момента моего попаданства я была готова сдаться и позволить обстоятельствам нести меня туда, куда им нужно.

Монашка привела меня в белокаменный дом с высоким крыльцом. Шагая по крошечным ступенькам, мы добрались до второго этажа, она постучалась в высокие двустворчатые двери. Получив разрешение войти, распахнула их и передо мной оказалась обширная монастырская библиотека. В центре её, на большом аналое, лежала какая-то огромная книга, открытая на странице с иллюстрациями. За столом у самого окна сидел древний старец с длинными белыми волосами и переписывал что-то со свитка на лист тёмной бумаги. Подняв голову и подслеповато сощурясь, он оглядел нас и вопросительно посмотрел на монашку.

— Владыко, привела к вам девицу Марью Хлопову на исповедь и причастие. Перед постригом, — многозначительно сказала она и подождала, пока он кивнёт.

Я осторожно прошла в центр комнаты и остановилась, не зная, как мне реагировать на нового персонажа в моей жизни. Ноги не держали, а желудок уже давно присох к позвоночнику. Сразу, всем скопом, захотелось и пить, и есть.

— Что за кринж, — пробормотала я уныло, опускаясь на скамейку вдоль стены и оглядывая полку с книгами на противоположной. — Мои зумеры-подростки оценили бы такой прикол над любимой училкой.

А ещё так хотелось выругаться матом, что сводило зубы. Интересно, что скажет этот божий одуванчик в рясе, когда я ему исповедаюсь по-настоящему?

Но одуванчик неожиданно резво вскочил из-за стола, взметнув подолом бумажную пыль на полу, и в два прыжка оказался рядом со мной. Присел на корточки перед моими коленями и ошалело вперил в меня взгляд бесцветных, обрамлённых седыми ресницами глаз:

— Согласен, в вашей ситуации это полный зашквар, сударыня.

Я, не мигая, смотрела на улыбку, растянувшую беззубый рот старца, а он (и как только умудрялся в его возрасте?) резво вскочил, схватил меня в объятия и крепко-крепко сжал:

— Господи, благодарю тебя! Я не один, Боже, не один! Ты ответил на мои молитвы! — и закружил меня по комнате, чуть не сбив центральную подставку с древней книгой.

А когда, наконец, разжал объятия и поставил меня на место, то запоздало схватился за поясницу и со стоном вновь сгорбился:

— Кажется, я переборщил, — пробормотал он. Он доковылял до скамейки и осторожно опустился на жёсткое деревянное покрытие, медленно сползая по стене.

Я же открыла рот, чтобы что-то сказать, но оттуда вырвался только хриплый каркающий смех. Сперва он рвался из горла неровными порциями, а потом заполнил всё гулкое пространство комнаты до самого потолка. Я согнулась пополам, неистово хохоча, а потом и вовсе опустилась на колени, пачкая серое платье послушницы. Из моих глаз брызнули слёзы, и я вытирала их рукавом платья пополам с едкой жижей из носа. Смех раздавался из самого центра моего естества, и я давала выход эмоциям, накопившимся во мне за последние сутки. А потом, отсмеявшись, затихла на коленях у старца. Подняв лицо вверх, задала всего один вопрос:

— С какого вы года?

И он так же коротко ответил:

— С 2025-го.

Глава 13. Старец Феофил

Старец Феофил по-прежнему сидел прямо, как палка, опираясь спиной о стену. Острые старческие колени выпирали под чёрной сутаной, глаза были прикрыты. Я сидела у его ног, на холодном каменном полу, и смотрела снизу-вверх. Священник же прикрыл глаза, и, по всему видно, переживал острый приступ боли.

— Сильно прихватило? — заботливо спросила я, хотя на уме было совсем другое. Хотелось расспросить поподробнее, как он здесь оказался, почему сидит безвылазно в монастыре? Что думает обо всём об этом?

— Да, — пробормотал он, не открывая глаз. — Я всё время забываю, что мне лет сто, не меньше. А в моём мире — всего пятьдесят. И спина не болела раньше, и колени гнулись, и пальцы не сводило артритом.

Вот же не повезло! Попасть в тело, которое старше тебя почти вдвое! Да уж! Я сразу начала ценить мой молодой и красивый организм, который впору и будущей царице.

— А как вас зовут на самом деле? — осторожно поинтересовалась я, оглядывая монастырскую библиотеку в поисках чего-то такого, что могло помочь старцу.

— Фёдор я, — пробурчал он.

Я наконец увидела то, что искала — шерстяной плед был сложен в несколько слоёв и постелен на твёрдую деревянную скамью. Я стащила его, а потом помогла Фёдору приподняться, чтобы повязать плед на поясницу на манер пояса из собачьей шерсти. Пусть хоть сухое тепло согреет старые кости, может, и поможет чем.

— А я Марья, что там, что здесь, — представилась я и протянула ладонь для пожатия. — Будем знакомы!

— Расскажи, как ты попала сюда? — попросил Фёдор-Феофил, а сам осторожно встал и поковылял дальний угол помещения. Там я запоздало увидела небольшой очаг, сложенный из серого камня, где незаметно догорал огонь.

— Я — учительница, и последнее, что помню — это как сидела в классе в самом конце мая и заполняла отчётность. И всё… Потом очнулась в этом времени, в Кремле, в опочивальне царской невесты, Марьи Хлоповой. Её, то есть меня, чем-то опоили и выслали в Сибирь, якобы как бесплодную. Я сбежала, и теперь я здесь. Насильно остричь хотят…

— Охохо, — совсем по-стариковски проскрипел Феофил. — Я тоже попал сюда в мае, с тридцать первого числа. Только я тут уже год обитаю. Послал же Господь такое наказание.

И старец истово перекрестился, глядя на икону Иисуса Христа, прибитую под полукруглым сводом. Строгий лик смотрел равнодушно и всеобъемлюще, как будто знал про нас что-то такое, о чём мы сами не догадывались.

— Я — священник, был им и там, в своём времени, и тут. Только достался мне приход древний, в одном из подмосковных старейших церквей. Когда я там появился в конце девяностых, сердобольные бабулечки принесли туда всё, что больше полувека хранили от советской власти. Иконы, церковную утварь, старые облачения. И рукописи, которые я начал изучать несколько лет назад. За них-то меня Бог и наказал. А может, и наградил, что отправил сюда, откуда они пошли…

Последние слова старец проговорил слишком уж невнятно, привалившись спиной к тёплой стене.

— Вы считаете, что в этом есть какой-то особый смысл? В том, что нас закинуло в прошлое? — переспросила я о том, что больше всего резануло меня по сердцу. Я ведь тоже ни раз задавалась вопросом — почему я? Почему именно в это время и в тело Марьи Хлоповой? Что такого особенного я должна совершить?

— Конечно! Вот ты почему сюда попала, как считаешь? — спросил он и впился в меня немигающим взглядом своих бесцветных глаз.

— Я… может быть, чтобы прожить жизнь заново? Второй шанс? Может, чтобы… найти любовь? — всё тише и тише перечисляла то, что хранила глубоко в сердце.

— Любовь, — невежливо фыркнул старец и отвернулся. — Всё бы вам, девицам, любовь, да морковь…

Повисла тишина. Я уже пожалела, что открыла ему сокровенные мысли, а он так легко над ними надругался. Но потом Феофил добавил:

— А может, и любовь. Ты там, в двадцать пятом, как? С любовью?

— Да никак… Двадцать лет в школе, всё с детьми да за партой. Отчёты, педсоветы, выездные экскурсии. Сначала мужчин интересных не попадалось, а потом уже они мне не подходили. Я привыкла всё сама, и чтобы никто мне голову не морочил. В сорок лет — одна, ни мужа, ни детей.

— Тогда точно из-за любви. Может быть, найдёшь тут кого? Или женщиной научишься быть, — назидательно сказал старец, подняв во мне волну протеста.

— Я и так женщина! — оборвала я Феофила, а сама мельком подумала о темноволосом боярине. Вот мне такого бы — уверенного да сильного, который жизнь по своему разумению строит, ни на кого не оглядываясь.

— По виду так точно женщина, — примирительно сказал он. — А вот степенности в тебе, нежности да тепла — ноль. Где мужчина должен отогреваться да млеть? На твоём остром язычке?

— Теперь и я вижу, что вы в прошлой жизни попом были. Проповеди, смотрю, привыкли читать, — нахамила я, уже почти не сдерживаясь.

— Вот и я о том — язык твой вперёд тебя бежит. Тебе мне перечить не стоит, я тут судьбу твою решаю. Не забывай, на постриг ко мне свели, чтоб я исповедал да причастил. А ты, как дитя неразумное, всё гордость свою пестуешь, словами со мной борешься. Не надо! Лучше подумай, как тебе своего добиться. Лаской да терпением!

В дверь постучали, и, не дожидаясь ответа, тяжёлые деревянные створки распахнулись под уверенной рукой игуменьи. Войдя, она затворила за собой дверь и быстро оглядела помещение. Отметила нахмуренного старца, жавшегося к тёплой стене, и меня, понуро сидящую на жёсткой деревянной скамье. Увиденное понравилось.

— Что, владыко Феофил? Перечит? — с вызовом переспросила она, готовая обрушиться на меня с порицанием. Я же, взъерошенная, словно воробышек, прикусила язык и потупила взгляд. Есть, есть правда в словах старца. Язык мой всегда меня защищал, но и губил не раз. Мне бы обдумать, пораскинуть мозгами, но нет — ляпаю то, что думаю, а потом огребаю. С этой игуменьей, пожалуй, лучше вспомнить о том, что я женщина. Дважды женщина!

— Охохо, — невесело заключил старец и перевёл слезящиеся глаза на игуменью. Как там её зовут? Или она не представлялась? — Не успеем мы в три дня её приготовить, матушка. Надобно больше времени. Строптива, нагрешила много. Да и в добровольности сего пострига я сомнения имею!

На последних словах он повысил голос и уставился на высокопоставленную монашку немигающим взглядом.

— Государыня Марфа Иоанновна не имеет в том сомнений, владыко, — прогремела игуменья. — Высочайший приказ прислала, да дворянского сына приставила, чтоб он ей донёс об исполнении сего. Но если для исповеди надо больше времени — хорошо, пусть так. Пять дней и ни мгновеньем больше!

Я заметила, что она пыталась говорить уверенно, но под пристальным взглядом святого старца стушевалась. Зато величаво развернулась и выплыла в двери, стараясь сохранять плавность походки. По мне это больше походило на бегство.

Как только дверь закрылась и шаги стихли, старец расхохотался.

— Я такой взгляд подсмотрел у одного батюшки, он лучше всех у нас в округе умел с начальством общаться. Теперь представился случай проверить. Четыреста лет прошло, а ничего не меняется, — хохотал он.

— Отпустило? — буркнула я.

— Чего? — не понял он.

— Спину, говорю, отпустило? — повторила, и не сдержала улыбки. Он начинал мне нравиться, этот странный батюшка из Подмосковья.

— Отпустило… Я в тот день, в мае, в Самару прилетел, по церковным делам. Надо было выступить в семинарии, потом был обед назначен. Но душно стало во время трапезы, в глазах потемнело, сполз по стене на пол. Я тогда был вот такой, — показал он руками огромное пузо перед собой, — не то что здесь, кожа да кости. Вот давление и скакнуло. Скорая меня быстро повезла, но прямо там в машине, на носилках, совсем плохо мне стало. Врачи чего-то засуетились, мониторы повключали, а потом, как в фильмах, взяли две железные штуки и током меня шарахнули. А очнулся я уже здесь, в этом дряхлом теле. Помер, наверное, — грустно заключил он.

Мы оба замолчали. Я думала о том, что и я, наверное, того… Померла. И некому теперь полить мой роскошный фикус на окне. И убрать его подальше от солнца — как я делала каждое лето — тоже. И съездить в деревню к тётке некому, помочь ей с прополкой да побелить её старенький домик. Вздохнула, впервые с момента переселения в прошлое действительно загрустив по прошлой жизни.

— Знаете, что странно, — внезапно распрямилась я. — Я ведь встретила тут ещё одного попаданца, такого же, как мы. Он тоже из Самары перенёсся, и последнюю дату, которую помнит, тоже называет 31 мая 2025 года.

— То есть в этот день в Самаре случился целый бум попаданства?! — удивился батюшка. — Это интересно! Значит, это не за грехи нас сюда, а специально кто-то всех отправляет в прошлое? Или портал какой открылся и нас затянуло?

— Илья говорил, что он катался на электросамокате по городу. А потом — тоже поездка на скорой, приборы, и дальше уже ничего не помнит, — припомнила я.

— Значит, Самара, одна и та же дата и — скорая, — задумчиво пробормотал Феофил. — Надо же! Значит, это что-то объяснимое, не воля Всевышнего. Раньше же тоже люди не знали электричества. А оно было! Так и тут — какой-то физический закон, квантовый обмен, скачок, и вот мы тут.

Я воодушевления старца не разделяла:

— Это же какой-такой скачок должен быть, чтобы нас в тела других людей перекинуло! А их куда перекинуло? Не в нас же? — захихикала я.

— Хм, если в наше время их перенесло, то я им не завидую.

Мы дружно заулыбались, и потом смеялись ещё какое-то время. Я вдруг осознала, как хорошо, когда рядом есть человек, который тебя понимает. Который разделит твои воспоминания и чувства, потому что сам проживал их в то же время, что и я.

— Ну так что мы с тобой делать-то будем, Марья? Не в монахини же стричь?

— Нельзя мне в монахини, владыко, — вздохнула я. — Хотя я так устала за это время тут, что может быть, и правда уйти в монастырь? Тихо, спокойно, никто не грозится убить, топорами не кидаются, не насмешничают… Вот вы тут чем целыми днями занимаетесь?

— Рукописи изучаю, — как-то сразу подобрался старец. — Древние. Секретные. Я нашёл две из них в своём времени, а тут удалось обнаружить ещё две.

— Секретные? Серьёзно? Что сейчас может иметь значение настолько большое, чтобы тратить тут свою жизнь? — я хотела добавить «оставшуюся», но вовремя прикусила язык. Всё же очень стар на вид был этот Феофил, не хотелось обижать.

— Пообещай, что никому не скажешь, — потребовал он.

Я подошла к стойке с книгой и убедилась, что это была Библия. Положила на нее руку, произнесла: «Клянусь!» и осенила себя крестным знамением. Но Феофил поморщился.

— Язычница! Куда уж тебе в монахини? Сказано в Писании: «не клянись вовсе»! Запомни, Марья: не клянутся православные на Библии! Запрещено!

Я покраснела. А ещё учитель истории! Должна была такое знать, а то фильмов американских насмотрелась и выдала. Надо всё же быть поаккуратнее в своих поступках.

— Ну ладно, рассказывайте, я правда никому не скажу ни словечка!

— В этих рукописях написано, как пошла бы история России, если бы на царство попал не Михаил Романов, а другой боярин.

— И что? — не поняла я.

— Ты не поняла. Это фактически — другая история нашего мира. И я думаю, что эти свитки писал кто-то, кто жил в том мире, где не было правящей династии Романовых.

— В параллельном, что ли? — не поняла я.

— Да. Или в нашем, но в другой ветке реальности. Понимаешь, невозможно так детально описать то, чего сам не видел или не изучал. Это не сказки и не вымысел. Это натуральные пророчества, и начал я их изучать ещё в Москве…

— И что? — опять не поняла я. — Что в этом такого?

— Ну смотри, — нетерпеливо перебил меня Феофил. — В тех документах, что я нашёл, правители России принимали совсем другие решения. Не было ни Петра Первого с его насильственной прозападной политикой, не было дворцовых переворотов. Революции семнадцатого года не было!

— Там до сих пор Российская Империя? — удивилась я.

— Да! Не было ни голода, ни Гражданской войны. Были, конечно, другие события… Но я до конца ещё не изучил. Но, судя по тем отрывкам, что я нашёл, там страна процветает. И другая ветка истории намного лучше нашей!

Я призадумалась. Меня учили, что у истории нет сослагательного наклонения. И думать о том, «что было бы, если…» я не приучена. Если не было бы Петра Первого, то не было и мощнейшего рывка России вперёд, интеграции в европейский мир. Не было дворцовых переворотов — значит, было что-то ещё, похожее на недавнюю Смуту. История развивается по своим законам, и куда в конце концов приведёт принятое однажды тем или иным властителем решение, никто не знает.

Что, если бы выбрали на царство не Михаила Романова?

До этого же выбирали уже Бориса Годунова, который, надо сказать, за несколько лет своего правления много полезного успел. Поставил крепости на Волге, которые оградили центральную Россию от набегов кочевников. Разгромил хана Кучума и построил несколько новых городов в Сибири. Отбил набег крымского хана на Москву. Нормальный же мужик был!

Потом всем Земским собором выбрали царём боярина Василия Шуйского. Тот ничего не успел за четыре года и только ухудшил ситуацию.

— А чем она лучше? — резонно спросила я. — Я — историк. И знаю, что не бывает чёрного и белого. Всегда, когда одним хорошо, то другим плохо. И наоборот.

— Да, но только у нас хорошо было кучке знати, а плохо — многомиллионному народу. А там, в рукописях, всё наоборот. Там крепостного права не было, Марья!

— А как это его могло не быть, батюшка поп? Феодальный строй был не только у нас, это обычный этап становления общества. Это даже моим семиклассникам известно! — горячилась и повышала на него голос. Меня пугала его одержимость и наивность.

Феофил остановился и вздохнул. Всё течение нашей беседы он ходил взад-вперёд из угла в угол и резво жестикулировал. Я испугалась, что у него опять прихватит поясницу и была готова его остановить.

— Так, наша беседа зашла не туда. Давай с начала. Чего сейчас хочешь делать ты? Тебя оболгали, сослали, ты сбежала… и? Каков план?

— Вернуться в Москву, попасть в Кремль, убрать с дороги инокиню Марфу и вновь стать царёвой невестой. Выйти замуж, стать царицей и править разумно и правильно.

— Меняя тем самым историю? — прищурился Феофил.

— Эээ… Да, — сдалась я, поняв наконец, о чём он толкует.

— Так чем ты тогда отличаешься от меня? Коли я тоже подумываю эту историю изменить? — заглянул он ко мне в лицо, приблизившись на неуютное расстояние. Нарушил мои личные границы.

— Тогда, получается, мы хотим разного. Я — сохранить действующего царя и лишь незначительно улучшить жизнь, используя свои знания о будущем. А ты — этого царя свергнуть, — логично завершила я.

— Да какой там свергнуть… Другого царя должны были выбрать три года назад, в 1613 году. Но не выбрали, и уже много воды утекло. Я лишь хочу докопаться до истины и понять, кто был тот человек, что составил эти записки. Как его сюда занесло? Что он ещё знает? Из какого он времени? Может быть, я тоже смогу туда попасть? — горячился Феофил.

И тут я поняла ход его мыслей. Если тебе сто лет и тело твоё изношено, то тебе не до свержения царя. Перенестись бы в тело помоложе да пожить ещё в мире, где всё устроено чуточку лучше.

— И что вы хотите сделать? — осторожно поинтересовалась я.

— Надо ехать в Кремль и искать следы там. Потому что эти рукописи перевезли сюда три года назад именно оттуда. И, сдаётся мне, неслучайно…

— Кто-то успел их там изучить и прислал сюда, чтобы изъять из оборота? Кто-то, кто знал, что выбрали другого царя? — ахнула я, прикрыв рот ладошкой.

— Да. И я полагаю, что это матушка нынешнего царя, больше некому, — заключил Феофил.

У меня мурашки поползли по спине. Так близко от настоящих загадок истории я ещё никогда не была. У меня оставался ещё один вопрос.

— Владыко, а кто должен был стать царём по той версии? Вы знаете имя?

— Да. Это Михаил Салтыков, двоюродный брат царя.

— Тот самый, что оболгал меня со своим братом и отправил в ссылку?

— Да, выходит, что он, — подтвердил Феофил.

Дело принимало интересный оборот.

— Тогда нам нужен новый план, — проговорила я. — Владыко Феофил, дайте бумагу, пожалуйста. И перо.

Глава 14. Монашка

Мыслей в голове было так много, что требовалось срочно всё систематизировать. Итак, начнём.

Первое. Моя цель — стать женой Михаила Романова, первой царицей династии. Что мне это даёт? Я в любом случае меняю историю — потому что Марьи Хлоповой в царицах никогда не было. Рожаю наследников. Хмм… рожаю. Смогу ли? Не умру ли в родах? Страшно и боязно. Но таков мой первоначальный план.

Задачи. Во-первых, избежать насильственного пострига. Во-вторых, по-прежнему попасть в Кремль, чтобы обезвредить Марфу, которая из-за какой-то непонятной мне стервозности упрямо строит мне козни. Понять, чем я ей насолила, — записала припиской на полях. В-третьих, доказать, что я не бесплодна с помощью лекарей. В-четвёртых, попасть к царю, пасть в ноги и ускорить нашу свадьбу.

Так, ещё же смотр невест намечается… Значит, пробраться с помощью этого мероприятия — самый лёгкий вариант. Но надо так, чтобы не привлекать внимания. И надо найти того, кто паровозом протащит меня мимо Марфы, мимо Салтыковых и их соглядатаев в самое сердце Москвы — в Кремль.

Кстати, о Салтыковых. Что у нас там с Феофилом?

Цель старца. Первая. Сменить царя на троне на Салтыкова. И тут наши с ним интересы расходятся. И надо этого не забыть. Тем более, что Салтыковы — мои личные враги. У них потом ещё злобная Салтычиха родится в восемнадцатом веке, неудивительно вообще, с такими-то генами…

Вторая цель старца. Вернуться домой, в будущее, чтобы переселиться из дряхлого тела в своё, моложаво-пятидесятилетнее, без артрита и ревматизма. Тут я его понимаю.

Задачи. Во-первых, старец тоже хочет в Кремль — поискать там источник рукописей, может быть, найдёт продолжение. Во-вторых… А что во-вторых? Выжить, дожить до перемен.

Я громко хмыкнула. Феофил дошёл до меня и заглянул через плечо.

— Чего это я хочу в будущее? Кто тебе сказал? — возмутился он.

— Разве нет? Или в столетнем теле лучше? — попыталась я его уязвить.

— Это ж я навскидку сказал, что сто лет. Тут стареют рано, жизнь тяжёлая, лекарств почти что нет. Я думаю, мне тут тоже… под шестьдесят где-то.

Я критически оглядела его взглядом:

— Ну не знаю, больно уж ты сед, дедушка, — протянула я и опять вернулась к листку. Обвела кружком слово «Кремль» и посмотрела на владыко Феофила.

— Пока что у нас есть общая задача — попасть в Кремль, — а в голове мелькнула фраза, что чем сильнее я туда стремлюсь, тем дальше от него оказываюсь. Надо, наверное, или отказаться от этой идеи, или перестать так сильно хотеть. Потому что всегда, когда машешь на своё желание рукой, понимая его несбыточность, оно раз — и в самый неожиданный момент сбывается.

— Значит, нам надо торопиться. Если тебе надо на смотр невест, то важно успеть на сам отбор. Я сидел тут без тебя, аж пылью покрылся, про Кремль только и мечтал. А ты меня сподвигла начать что-то делать, — важно заключил Феофил. — Нет худа без добра.

И на обратной стороне драгоценного листа бумаги мы составили план побега из монастыря.

***

Было немногим больше двух часов ночи, когда я бесшумно вышла из заранее открытой старцем Феофилом кельи и прокралась в монастырскую библиотеку. В маленькие оконца-бойницы на галерее светила полная луна и заливала мир серовато-жемчужным светом. Я осторожно приоткрыла дверь, которую вчера сама смазывала оставшимся с Феофилова обеда кусочком сливочного масла, и теперь молилась, чтобы никто из монахинь не додумался в ночи прийти почитать Святое Писание. Или что там ещё они изучают?

Библиотека оказалась пуста. Я наскоро привязала верёвкой свой узелок к поясу, а потом подошла к столу, заваленному книгами и свитками, и, покопавшись в старательно нагромождённой куче, достала оттуда верёвку. Привязала её к вбитому в стену железному крюку для факелов, подёргала для надёжности. Была не была! Даже если свалюсь, хуже уже не будет, чем постриг да нежеланное монашество.

Открыла створку окна и поглядела сперва на небо — оно было усыпано яркими звездами — а потом вниз. Трава манила, обещая мягкое приземление. Я взяла заранее оторванные лоскуты от подола ночной сорочки и намотала на руки. Потом — быстро перекрестилась, залезла на подоконник и, не успев подумать, скинула ноги наружу. Потом взялась за верёвку и осторожно опустила всё тело вниз. Ладони заскользили по грубой поверхности, нагревая ткань на нежной коже и разрывая хлопковые нити. Но ноги коснулись мягкой травы раньше, чем я обожгла руки. Отбежав под самый низ крепостной стены, я развязала узелок на поясе и достала оттуда пару мягких кожаных башмаков на тонкой деревянной подошве, длинное монашеское платье и платок. Эти башмаки гремели бы по тихому коридору, как набат, поэтому пришлось их взять с собой в узелке. Дальше я нацепила на себя чёрную монашескую рясу и апостольник, подвязав его концы на манер косынки вокруг шеи. Теперь я слилась с ночью, и можно было бежать. Остатки своего имущества — нож, бумажку, тряпицу с разными мелочами для воплощения плана, кусок хлеба, горсть орехов, сушеные куски рыбы и небольшую кожаную Феофилову фляжку на тонком ремешке для воды — я снова завязала в узелок и привязала за спиной на манер рюкзака.

Оглянувшись вокруг, я припустила по полю к спасительной сени леса. Его полоска тянулась от самого монастыря и дальше, на восток. Забежав под деревья, я оглянулась — высокие монастырские стены белели под светом Луны, но никакой ностальгии не испытала. Сколько ещё безвинно загубленных женщин будут доживать свой век под молчаливое соучастие этих камней? Ни стона, ни звука не донесётся наружу — так толсто были они уложены в непреодолимую преграду между ними и миром.

Феофил сказал, что до речки — двадцать минут быстрого шага. Я ступила на слабо виднеющуюся тропку и побежала по ней. Лёгкие ноги несли вперёд, сердце выпрыгивало из груди. Скоро дыхание выровнялось, и я побежала размеренно и ровно. Звуков погони не было. Через некоторое время я учуяла запах речной сырости, который означал близкую воду. Лента широкого ручья открылась из-за кустов неожиданно, и тропинка продолжала виться дальше, после переправы. Видимо, тут пролегал часто использующийся брод. Но я свернула вниз по течению и быстро побрела по воде, которая доходила мне до колен. Башмаки снимать не стала — по летнему времени высохнут они быстро, а вот шанс поранить ноги об острые камни на дне оставался очень высоким. Поэтому я немного приподняла подол, повязала его верёвкой на груди, обнажив колени, и устремилась вперёд.

Лёгкое сопротивление воды замедлило движение, однако я через некоторое время снова поймала темп и пошла равномернее. Дыхание успокоилось. Ноги привыкли к холодной воде, а пройдя минут пятнадцать, я подобрала увесистую палку и стала использовать её как посох. Стало легче.

Внимательно осматривая берега, я скоро нашла развилку: ручей увеличивался в размерах и делился на две небольших речушки, которые набирали силу тут же. Мои ноги ощутили на дне то тут, то там холодные подводные течения. Здесь, скорее всего, били подземные родники, которые и питали новые речки. Кто ты? Ока? Клязьма? Волга? Куда меня географически занесло?

Феофил сказал, что надо завернуть влево, к небольшой деревне. Я свернула и пошла быстрее. В конце июня рассветает рано, а мне нужно как можно больше часов форы. Ноги уже начали леденеть, и я всё пристальнее вглядывалась в прибрежные травы в поисках следующего пункта своего плана. Мне должно повезти!

Наконец, я увидела искомое и радостно, но беззвучно прошептала в небеса: «Спасибо!»

Отвязав от камня небольшую деревянную лодку, я вывела её подальше от берега и запрыгнула внутрь. Взяв со дна весла, я начала грести изо всех сил, одновременно стараясь согреться. Лодка казалась неповоротливой, и всё пыталась уткнуться носом то в один берег, то в другой. Навыка гребли у меня не было, да и выбора — тоже. Либо я справлюсь, либо сгнию в монастыре.

Ноги мелко дрожали от холода, а туловище била крупная дрожь. Посох свой я бросила тут же, в лодке, чтобы не оставлять своего запаха преследователям. Я не знала, сколько человек приехало с Елизаром, и есть ли у него собаки, но мы решили с Феофилом брать в расчёт наихудший вариант. Поэтому я так долго морозила ноги в воде — чтобы не оставить своего запаха и не задать псам направления моего побега.

План казался простым — гребу до условленного знака, потом бросаю лодку и выхожу на берег, чтобы потом по лесу пробираться к людям. К моменту, когда небо посерело, но до восхода солнца было ещё далеко, я нашла укромное место, отмеченное лоскутом выцветшей ткани, привязанным к ветке. Если не знать, что он здесь есть — никогда не догадаешься.

Здесь берег зарос кустами и к воде выходил удобный песчаный пляжик. Я легко спрятала лодку в зарослях, привязав к основанию куста, и выбралась на сушу. Руки нещадно ныли, а в желудке уже просыпался голод. Времени мне на завтрак не отводилось — надо было забраться как можно дальше от монастыря за самый короткий срок. Поэтому я перебралась за кустами в лес, а там осторожно полезла на раскидистый дуб.

Забравшись достаточно высоко, огляделась — нигде в пределах видимости я не заметила признаков человеческого жилья. Монастыря тоже видно не было, и это порадовало. Ну что ж, придётся быстро вспоминать навыки ориентирования в лесу, приобретенные в походах, и в той единственной поездке на Байкал с группой туристов-палаточников, которую я себе позволила сразу после окончания института. То есть более двадцати лет назад… Мда.

Спустившись с дуба, снова вернулась к реке и наполнила фляжку — её мне подарил старец, наказав беречь. С ней он и сам путешествовал весь тот год — с момента попадания в прошлое и до знакомства со мной. Заодно бросила в рот три орешка, после чего снова завязала узелок и закинула на спину. Взяла свой посох с лодки, мысленно попросила прощения у рыбака, который подвергся насильственной экспроприации, и пошла дальше в лес.

Феофил сообщил мне о неприметных знаках, что отмечали путь до монастырской пасеки. Их делали насечками на дереве в форме галочки, где-то на высоте человеческого роста. Я потратила полчаса, прежде чем увидела первый из таких знаков. И уже потом заметила еле приметную тропку, которая петляла между помеченными деревьями. Теперь предстояло самое сложное — идти незамеченной параллельно лесной дорожке. При первом же подозрительном звуке прятаться, падая в траву.

В первых рассветных лучах золотистого солнца лес казался тихим и пустым. Вовсю заливались соловьи — их трели звучали высоко над тропинкой, а я шла на два метра левее и собирала подолом платья и голыми голенями первую росу с травы. Было мокро и зябко, зато в башмаках почти не хлюпало — мои горячие ступни испарили всю влагу с кожаных стелек и дальше я шла с комфортом. Главное, чтобы не натёрло ноги.

Я полной грудью вдыхала сырой лесной воздух, когда внезапно увидела заросли земляники между светлыми стволами берёз. Чаща поредела, и на прогалинах виднелись веселые белые цветочки с жёлтыми серединками. Конец июня — самое время для клубники. Поэтому я осторожно приземлилась на колени и заглянула под резные изумрудные листочки. Немного засмущавшись, прятавшиеся от нескромного взгляда ягодки всё-таки показались мне из-под зелени, и я вскрикнула от радости.

Жадно обирая низкие земляничные кустики, я поражалась, насколько мелкие ягоды отличались от той лесной клубники, которую я собирала в подмосковных лесах. В отличие от ароматных бурых ягод, которые отрывались вместе с хвостиками и имели ярко выраженный кисло-сладкий вкус, эти были сахарными и крошечными. Их семечки торчали на поверхности земляники острыми пупырышками, а сама ягодка легко отделялась от плодоножки и падала в ладонь уже полностью готовой к употреблению.

Насытившись, я сделала глоток воды из фляжки и пошла бодрее. По пути увидела полынь — её бархатные светло-зелёные листики издавали одуряющий аромат. Я улыбнулась и сорвала пучок, прикрепив его к поясу, после чего ускорила шаг.

Все опасности ночи отступили, и теперь мне казалось, что я на прогулке в одном из подмосковных, так любимых мною, лесов. Где-то вдалеке стоят палатки и ещё не пробудился походный лагерь, а я проснулась раньше всех, чтобы найти первую землянику, и наслаждаюсь тишиной, которая принадлежит только мне одной.

Но, чуть не упустив следующий знак на дереве, я внутренне собралась. Первая часть побега ещё не завершилась, и мне предстояло найти укрытие, о котором поведал Феофил.

Я почти прошла пасеку, пока не поняла, что это именно она. Из своего времени я помнила, как выглядят улья. Это такие прямоугольные деревянные домики на ножках, внутри которых пчёлы строят свои соты, наполненные мёдом, на специальных деревянных рамках.

Здесь же пасека выглядела совсем по-другому. Высоко на деревьях располагались особым образом облагороженные искусственные дупла, имеющие ходы наружу для пчел, и деревянные рукотворные заслонки. Именно так выглядело бортничество — сложное слово, которое мои семиклашки упрямо забывали на контрольных работах.

Насколько я помню, на пасеке подготавливались несколько деревьев, где сперва выдалбливали, а потом чистили и обрабатывали дупла. Бортник — пасечник — лазил на высоту от пяти до десяти метров, чтобы добыть мёд. При себе он имел специальные ремни для подъема по стволу и подставки для ног, которые крепил на высоте веревками. Примерно такой же принцип применяли и электрики, обслуживающие столбы электропередач в середине двадцатого века.

Поэтому пасека не бросалась в глаза. В какой-то момент услышала гул, и подняв лицо вверх, увидела необычное устройство в дереве с рукотворной щелью и заслонкой, в которое залетали пчёлы. Приглядевшись, насчитала девятнадцать ульев. Однако, любят монашки мёд!

Я была на месте, и значит, предстояло воплотить в жизнь вторую часть плана. Феофил говорил, что пасечник добирается до своих угодий на лодке по реке — тем путём, которым прибыла я. После сбора мёда он сдаёт его в монастырь, получает плату и не возвращается до нового сезона. Начало и середина июля — время для сбора самых ранних сортов, и поэтому его не должно быть на пасеке ещё как минимум неделю. Поэтому я спокойно могу занять бортников домик.

Но у меня — свои корректировки. Меньше всего мне хотелось быть застигнутой врасплох каким-то мужиком в его служебной хижине. Поэтому я, обнаружив покосившийся шалаш из толстых ветвей и сосновых веток, отошла от него метров на сто и затаилась в зарослях малины. Было немного больно продираться сквозь острые шипа, зато в самой середине я обнаружила небольшую полянку, достаточную для того, чтобы на ней расположиться. Присев на мягкую траву с пожухлыми прошлогодними листьями, я выдохнула.

Ноги гудели, спина устала. Но важно сделать ещё одно дело, не откладывая. Я скинула свой самодельный рюкзак и достала нож, а потом и тряпицу, в которую завернула маленький уголёк. Потом высвободила апостольник, который завязала вокруг шеи на манер косынки, чтобы он не мешал. Теперь было важно вновь превратиться в монашку. Платье высвободила из-за пояса и опустила свободно ниспадать вдоль ног.

Потом взяла в руки уголек и посмотрелась в полированную поверхность ножа. За неимением лучшего зеркала приходится использовать то, что есть под рукой. Осторожно обвела угольком брови по самому центру, а потом пальцем осторожно растушевала по всей волосистой поверхности. Получилась — нет, не прынцесса — Королевна! Чёрные брови на моей светлой коже цвета топлёного молока получились уж слишком чужеродными. Я беспомощно посмотрела по сторонам и заметила две созревшие ягоды малины, висящие почти у земли. Сорвала одну, размяла в руках и осторожными движениями нанесла на скулы. Так, уже есть не просто два чёрных ярких пятна на лице. К ним добавилась ещё пара кругов — цвета фуксии. Перебор. Чёрт!

Я налила в ладонь немного воды и смыла щёки. Несколько капель пролилось на платье и на землю, и я заметила, что прямо под моими ногами образовалась рыжеватая глинистая лужица. Тогда в голове моментально созрела мысль. Я капнула еще воды на глину и потерла её пальцем до получения жидкой кашицы. А потом макнула в грязевую жижу кончик косы и побрызгала с неё глиной на нос и щёки. Получились натуральные шоколадные веснушки, что так активно рисовали себе девочки-подростки в моём времени специальными маркерами. Лицо сразу приобрело грязноватый оттенок, и моя здоровая кожа перестала выглядеть такой свежей и сияющей. Потом, в потоке вдохновения, я оставила прямо под скулой большое глиняное пятно — будто бы родимое. Сделала его пожирнее и поярче. Теперь с ножа на меня смотрело непонятное лицо с пятном, которое притягивало взгляд. Отлично! Лучший способ остаться неузнанной — привлечь внимание чем-то уродливым и ненормальным.

Теперь любой, кто меня увидит, будет пялиться на родимое пятно, со стыдом отворачиваться и стараться не смотреть мне в лицо. И даже не заметит янтарных глаз и медовых бровей. Апостольник я натянула на лоб так, чтобы не было видно линии роста волос, а косу скрутила в узел на затылке, чтобы она ненароком не выглянула из-под одеяния.

И последний штрих: я натёрла пучком полыни открытые участки рук и ног. Теперь собаки, если всё же возьмут мой след, собьются, потому что ненавидят запах полыни.

Всё. Теперь я — уродливая монашка, по которой сразу видно, почему она связала жизнь с Господом. Можно и поспать.

Глава 15. Лесная жительница

Бессонная ночь сказалась сразу, я провалилась в тревожные и полные опасности сон. Снилось, что меня догоняют стаи собак, потом они превращаются в людей, а во главе их — монахиня с безумными глазами и голосом Марфы. Ну что за демоническая женщина!

Я в страхе проснулась, вокруг было тихо. Никто не ломился за мной в заросли малинника, никакие собаки не рвали зубами мой облачённый в чёрное зад. Свет в лесу стал мягче и будто бы налился тёплым медовым оттенком. Мирно жужжали пчёлы, стрекотали кузнечики. Под чёрной рясой и плотным апостольником мне стало жарко — я почувствовала, как вспотел лоб под непривычным покрытием, и как солнце нагрело тёмную ткань. Сколько сейчас времени?

Все мои знания об определении времени на местности сводились к тому, что тень от дерева утром тянется на запад, вечером — на восток. А в полдень — укорачивается и на некоторое время исчезает. Значит, чем ближе к вечеру, тем длиннее тени ложатся на землю. Но тут, в малиннике, не было никаких теней. К тому же, жутко хотелось есть, пить и в туалет. Надо вставать и осторожно пробираться к избушке бортника — разведать обстановку.

Приподнявшись над зарослями, я прислушалась — ничего не нарушало тишины леса. Интересно, когда бортник лезет на дерево, как Винни-Пух из советского мультфильма, пчёлы начинают его атаковать? Как он одет при этом? Есть ли у него песенка-заговор для них?

Убедившись, что лишних звуков нет, я осторожно пробралась сквозь малинник и отряхнулась. Навестила ближайшие кусты — кажется, это был бересклет — и огляделась. Надо было сесть и поесть. У меня была краюха хлеба, которую надо было употребить в первую очередь, и при мысли о ней я сглотнула слюну. Ноги ныли, мышцы рук гудели. Вчерашняя вода смыла корочку с зарастающего шва на ноге и обнажила молодую розовую кожу на стыке. Больше можно не боятся заражения! Поэтому состояние моё было замечательное. Юной Марье любые невзгоды нипочём, потому что организм молодой и здоровый. Благодарю тебя, Господи, за это!

Я решила, что искать пенёк для завтрака — слишком утомительно, и присела прямо на мягкие хвойные иголки у ближайшей сосны. Лес оказался смешанный, я увидела тут и берёзы, и дубы, и клёны, и сосны. Иголки были тёплыми, хвоя прекрасно пахла. Я развернула свой узелок, достала хлеб и фляжку, остальное быстро завязала обратно, чтобы не соблазниться другой едой. Надо продержаться два дня на этом скудном пайке, поэтому придётся снова искать землянику и оборвать малину с тех кустов, что я видела. Правда, там висели в основном зелёные ягоды — все же в июне для них ещё рановато…

Когда краюха хлеба, показавшаяся слишком маленькой, была съедена, я встала, отряхнулась и прицепила пустую фляжку на пояс. Надо было набрать ещё. Чёрт, это лесное выживание — сплошные заботы. Набрать воды, найти еды, обеспечить укрытие. И это ещё даже ночь не наступила! Насколько проще было в нашем веке — разложила палатку, открыла консервы, сварила в котелке густую гречневую кашу с тушёнкой и луком… ммм…

Так, рассуждая сама с собой и переживая острый приступ ностальгии, я и дошла до бортникова домика. Он был пуст и заброшен. Внутри — глиняный пол, стены из тонких сосновых стволов, кое-как обтёсанных, и одно окошко, затянутое ветхой тряпицей. Избушка была размером с вагонное купе, сходство усиливали две лежанки по бокам, а между ними столик, прибитый на уровне пояса аккурат под окном. Ни запасов еды, ни дров, ни одеял тут не было. Видимо, бортник, когда приходил на промысел, всё притаскивал с собой.

Сейчас отсутствие вещей означало одно — сезон ещё не начался, и я могу провести ночь в этом домике сама. Поэтому я сразу повеселела и пошла искать речку, которая, по моим ощущениям, должна быть где-то недалеко. Вряд ли пчеловод будет на себе таскать мёд слишком далеко. Я бы на его месте протоптала тропинку к воде и сплавляла груз до монастыря оттуда.

Так и есть — почти сразу от избушки начиналась тропинка, которая привела меня к низкому берегу, заросшему высокой травой. Там лежал огромный камень — наверняка, чтобы привязывать лодку. Но следов самого судна не было.

Кстати, а для кого тогда был тот пляж, где я оставила отобранную у кого-то лодку? И что за знак? Явно ведь — монастырский…

Ладно, это я спрошу потом у Феофила, если свидимся. Набрав фляжку воды, я было потянулась умыть лицо и руки, но вовремя остановилась. Наводить «грязный макияж» снова не хотелось, как и натирать заново кожу полынью. Приходилось терпеть.

Когда я вернулась к домику, солнце уже застыло над горизонтом. Я быстро сделала для себя пометки — тут запад, а завтра оно взойдёт на востоке, вон там. Север прямо передо мной. А речушка, значит, течёт на юг. Это я куда-то дальше от Москвы убежала, значит, совсем в другую сторону. Ну ничего, всё было в рамках плана.

Когда сперва наступили сумерки, а потом через пару часов на землю опустилась ночь и снова стали видны низко висящие звёзды, уже изнывала от безделья. В моём мире я бы уже прочитала книгу на телефоне, посмотрела новую серию каких-нибудь «домохозяек», приготовила ужин. А тут время тянется невыносимо медленно, и занять себя нечем.

Я зашла в домик, затворила дверь. Всё надёжнее, чем под открытым небом спать — так хотя бы можно не бояться зверей да ползучих гадов. Улеглась на жёсткий топчан, сложила руки на груди. Чем себя занять до сна?

Обдумывать вновь ситуацию и пытаться вспомнить исторические события? Надоело, уже оскомину набило! Повторить план с Феофилом? Да ну его, останется только ждать! В итоге я начала напевать народные песни, которые помнила. «Только мы с конём…», «Буйный ветер веет, былинку колышет». Пела тихонько себе под нос, чтобы звук не разнёсся по лесу. Так и уснула.

***

Так прошло два дня. Однообразно, скучно, уныло. Ни тебе опасностей, ни приключений.

На третью ночь я, услышав непонятные звуки, встрепенулась. Ну, была не была. Сейчас я узнаю, насколько жизнеспособный план мы придумали.

Тихонечко вышла из избушки и затаилась в заранее выбранном местечке, в зарослях, которые сама уже «загустила» дополнительными ветками за эти изнуряющие дни.

Бодро шагая по тропинке и помогая себе посохом, к домику вышел Феофил. Я мысленно вознесла хвалу небу и выбежала ему навстречу. Светила полная Луна, деревья отбрасывали на полянку перед домиком яркие тени.

— Бог мой, что за страшилище! — воскликнул он, приглядевшись ко мне бесцветными глазами. Сейчас, в ночи, они выглядели пугающе светлыми и потусторонними.

Я кокетливо присела перед ним в реверансе и сказала:

— Я старалась, владыко, — и улыбнулась.

— Слава Господу, это ты! Голос хоть прежним остался, — вполне искренне выдохнул старец. — Пошли, времени в обрез.

Я подхватила свой узелок, вскинула на спину и поспешила за Феофилом. Мы пробирались по лесу под светом Луны и молчаливо сражались с упругими ветками, выпирающими из земли корневищами, и своими страхами. Какие-то мелкие зверьки шныряли в кустах, в верхушках деревьев ночные хищники жили своей жизнью. То тут, то там пронзительно кричали птицы. Я порадовалась, что ночевала в избушке, иначе поседела бы уже тут за это время. Мне очень хотелось расспросить Феофила о том, как всё прошло, но на ходу делать этого не стала. Вот остановимся, отдышимся, и тогда святой старик всё мне расскажет…

Часа через два мы вышли на неприметную дорогу. Немного вдали от неё, тоже в кустах, была привязана лошадь, впряжённая в телегу. Она тревожно прядала ушами и косилась на тёмные заросли. Феофил подошёл, потрепал её за гриву, погладил нос и дал большой сухарь. Я, видя такое расточительство, сглотнула. Орехи были давно съедены, вся земляника в радиусе пары километров от избушки уничтожена. Я ощутила, что зверски голодна.

— Отвязывай! — скомандовал Феофил, и, когда я непослушными пальцами распутала двойной узел на поводке от уздечки, вывел наш транспорт на дорогу. — Запрыгивай!

Я послушно вспрыгнула между двумя наклонными бортами и подползла к спине священника, который осторожно сел впереди, держа поводья. От него разило чем-то острым и потным.

— Фу, — непроизвольно сморщила я нос. — Святой отец, что за аромат?

— Это, Марьюшка, запах твоей заботы и спокойной спины. А, точнее, компресс из хреновой кашицы. Ну и кто бы говорил — от самой полынью разит, как от горькой доли.

Я прыгнула со смеху. Перед отъездом старца, чтобы наш побег не сорвался, следовало подлечить ему спину. Долго думала, что же может ему помочь. Сама я, когда продувало шею или поясницу, пользовалась настойкой Золотого Уса. Это растение, чьи побеги заливали медицинским спиртом, настаивали, а потом мазали больное место, укутывая его пуховым платком. Но есть ли здесь, в этом времени, Золотой Ус, я не знала. Нужно было лекарство, которое снимет воспаление. Подошёл бы имбирь или что-то ещё такое же ядрёное. И тогда я вспомнила про хрен. Он тоже жжётся, разогревает больное место и, по идее, должен обладать противовоспалительными свойствами. Значит, Феофил воспользовался советом и монашки сделали ему компресс. Вот почему он так резво шёл по тропинке!

— Так как всё прошло, святой отец? — не вытерпела я. — Не томите!

— С чего бы начать. Тревогу забила сестра Агния, когда пришла звать тебя трапезничать рано утром. Отправили за Елизаром, который расположился в деревне близь монастыря. Тот примчался со стрельцами и собаками, начали рыскать в твоей келье, нашли твой платок. Дали собакам, чтобы взяли след. Те и побежали за телегой сестры Иулиании, которая уехала рыбачить ещё засветло.

Я радостно закивала. Специально оставила, предварительно потерев им свою кожу. А другой платок Феофил заботливо зарыл в солому монастырской телеги, которая на рассвете готовилась уехать на промысел, за рыбой, в противоположную сторону.

— Так и умчались на север, к Москве. Куда б ты бросилась ещё? До заката их не было. Потом прибыли, переговорили с игуменьей и снова уехали. Мне потом сестра София проболталась по секрету, что он уехал в Москву, искать тебя на дорогах. Как мы и думали, они решили, что ты спряталась в телеге, потом перебралась через реку, чтобы сбить след, и поехали искать тебя там.

Я улыбнулась. Никто и не додумался догонять меня в противоположной стороне, как мы и загадывали.

— А на следующий день и я засобирался. Сказал, раз меня больше ничего не держит — рукописи я посмотрел, отдохнул, спину подлечил, пора и честь знать. Еду на Волгу, в Старицкий Успенский монастырь, молиться да трудиться над своей рукописью. Впрочем, таково и было моё намерение до твоего появления. Забрал свою лошадь, телегу, снарядился в путь да выехал рано утром. К ночи уж до тебя добрался. Погони никакой не было, всё тихо-мирно.

Я с удовлетворением вздохнула. Надо же, а я до последнего боялась, что план сорвётся. Слишком много неожиданностей меня поджидало в этом мире. То ногу чуть не обрубят, то по голове бьют, похищают. Даже пытать собирались! Может, Господь снова на моей стороне?

— Как мы теперь найдём дорогу в Москву? — поинтересовалась я.

Рассуждать да планировать легко за толстыми монастырскими стенами. А когда поживёшь в лесу дня три, попробуешь определять стороны света по солнцу, часы по теням на земле, сразу теряешься. Ни навигатора, ни простейшего компаса нет с собой. И вообще, чтобы пользоваться компасом, нужно знать, в какой стороне Москва.

— Тут рядом большое торжище. Всё лето там ярмарки — люди свозят скотину, птицу, дерево, пеньку, прошлогодний мёд, мясо, овощи и всякое такое для торговли. Там можно и дорогу выяснить, и затеряться в толпе. Ещё прикупить еду и одежду.

Дальше мы шли вдвоём, как Божьи люди-паломники, двигались прямо в Москву. Проникнем за стены Кремля, используя духовный сан Феофила, а там уже сориентируемся по обстановке.

В желудке забурлило, и Феофил это услышал. Повернулся, бросил на меня взгляд, поморщился.

— Хорошо ты себя изуродовала, Марьюшка, — усмехнулся вслух. — Поройся в соломе, там в узелке сыр, хлеб, простокваша в крынке. А то, гляди, и меня съешь по дороге.

Я отползла к середине телеги, нащупала мешок, развязала и впилась зубами в первый же попавшийся кусок — это оказался ломоть сыра. Потом нащупала хлеб, отломила. Слюноотделение усилилось. Тёплая простокваша оказалась восхитительной на вкус — после сырой речной воды её кислинка освежала и убирала неприятный запах во рту. Я насладилась едой, прибрала всё в узелок и прикорнула на соломе.

— Отец Феофил, я посплю? — сонно пробормотала я. Сказывался стресс и сбитый режим в лесу.

— Спи, днём и я отосплюсь, — отозвался он. — Ты всё равно ничем помочь сейчас не сможешь.

С чистой совестью я закрыла глаза, отдаваясь во власть иллюзии безопасности. Всё же Феофил выполнил свою часть плана, не подвёл. Значит, как минимум до Кремля мы с ним — союзники. А там разберёмся.

***

Когда открыла глаза, солнце уже стремилось к зениту. Тени у деревьев почти пропали, стало жарко. Чёрное монашеское платье отлично притягивало обжигающие лучи, и я, под скрип и подпрыгиванье колёс, почувствовала себя как будто в поезде «Москва-Анапа». Проснулась в поту и снова голодная.

Прямая спина Феофил мягко возвышалась впереди, он что-то тянул на церковном — то ли гимн, то ли какой-то псалом. Услышав мои движения, оглянулся.

— Проснулась, девонька?

— Угу, — промычала я, пока поправляла апостольник, отряхивала налипшую солому и усаживалась поудобнее. Тело нестерпимо чесалось — страсть как хотелось помыться. Уже и полынный дух не нужен, ещё и пропотела несколько раз. В баньку бы…

— Уже въезжаем на торжище. Ты бы умылась — на лице твоём грязь размазана, уже совсем тебя не красит, — дружелюбно посоветовал он.

— А ежели узнают? — встрепенулась я.

— Да не смогут! — успокоил Феофил. — Монашек обычно не разглядывают. Ты держи очи долу, не вскидывай горделиво. Голову наклоняй. Никто и не признает. Да и кто нас тут будет с тобой искать?

Я вылила немного воды из фляжки в руку, с наслаждением умыла лицо, смыв сажу и глину. Потом снова сполоснула и обтёрла руки, чтобы хоть на время смыть полынный дух. И вовремя.

Лесная дорога упёрлась в большой перекрёсток, на котором уже сидели несколько мужиков у разожжённого костерка, обедали. Над поляной гулял умопомрачительный запах похлёбки и сала с чесноком — его я ни с чем не спутаю. Феофил тоже дёрнул затылком — учуял запах домашней еды.

— Не дрейфь, Марья, мы на торжище ещё и не таких вкусностей поедим! — приободрил он меня и свернул налево, на большую дорогу, накатанную колёсами сотен телег и тысячами копыт.

Движение было активное. Что навстречу нам, что перед нами тащились десятки возов. Во все стороны ехали загруженными — кто-то продал свой товар и закупил нужное для дома. Кто-то ехал пустым за покупками, чтобы на обратной дороге вместить всё приобретённое.

Мужики в серых рубахах, подпоясанные кушаками, верёвками, тонкими плетёными ремешками. По летнему времени «безголовые» — сняли шапки, утирают ими лицо и шею. Кто-то надевает вновь, кто-кладёт рядом на телегу. Рядом с ними, в соломе так же, как я, сидят крестьянки в длинных сарафанах. Кто в жёлтом, кто в голубом, а кто — в красном. Рубашки богато расшиты по вороту и рукавам. Ярко-красные вышивки на светлых сорочках выглядят ярко, привлекают внимание. Видно, что надевают «в люди» самое лучшее, нарядное.

У девиц волосы гладко зачёсаны, косы заплетены и украшены накосниками. На лбу — повязки разной ширины, с обилием украшений, вышивки, плетениями из цветных нитей. Кто победнее — пришивает над ушами по паре монеток. Кто побогаче — расшивают ткань бусинами, свешивают нитки с украшениями на лоб, на виски и за ушами. «Очелье!» — вспомнила я название таких повязок.

У замужних очелье надевается поверх платка, который покрывает собранные волосы. В ушах — медные серьги, с костяными вставками. Иногда там поблёскивают цветные камушки — издалека не видно, но будто бы ярко-голубая бирюза, красные коралловые вкрапления.

Серьги длинные, красивые. У кого — простые медные кольца, а у кого и длинные ряды цветных камней в качестве подвесок. Встречаются и татарские лунницы — у кого-то даже они поблёскивают золотом.

Я невольно залюбовалась всем этим великолепием. До чего же красивы наши женщины! Хоть и жизнь тяжёлая, полная трудов и забот, а находят время и накосники делать, и рубахи вышивать, и повязки украшать витиеватыми узорами. Умеют делать красоту из подручных и доступных материалов. Сразу стало понятно, что в таком обилии ярких девок и баб я в своём чёрном одеянии — как бельмо на глазу. С одной стороны, выделяюсь. С другой — никто не разглядывает, все норовят опустить глаза и посмотреть в другую сторону.

Мы смешались с толпой и въехали на торжище — большую ярмарку под открытым небом. Что нас тут ждёт?

Глава 16. Торжище

Феофил привязал лошадь с телегой и стянул из-под соломы узел с припасами.

— Неровен час, стащут, — подмигнул он мне и поманил за собой.

В воздухе пахло невероятной смесью еды, пота, конского навоза. Торжище был большим — я не смогла рассмотреть ни конца, ни начала. Прямо на траве расположились люди, расстелив перед собой кусок полотна. Это был плотник с мальчиком лет тринадцати — перед нашими ногами высились горы деревянных плошек, ложек, разделочных досок. Тут же стояли выточенные из цельного куска дерева кубки и ковши. Но не такие, в которых мы варим каши в нашем благополучном двадцать первом веке. Эти деревянные, покрытые росписью или чисто отшлифованные ёмкости имели овальную форму, приплюснутую с боков, и высокие изогнутые ручки. Своей формой напоминали волжские корабли — ладьи. Я вспомнила, что из таких чаш пили мёд, пускали по кругу пиво, квас, другие напитки. Тут же к пузатым бочонкам прислонялись ребристые доски для стирки — их вид почти не изменился.

Феофил ловко шёл сквозь толпу, и я только и успевала, что вертеть головой во все стороны. Те торговцы, кто был побогаче, расставлял товар на деревянных столешницах, стоящих на козлах. Здесь лежали меховые изделия: шапки и шубы из кучерявой, чуть сероватой овечьей шерсти, варежки, пелерины и меховые воротники. Громоздкие, пушистые — зимой незаменимые. Стопкой были сложены меховые полости и подстилки.

Слева расположился торговец тканями. Сразу за его столом располагался наскоро собранный шатёр, где, судя по одеялу и подушкам, он и жил во время торговли. Я успела заметить котелок, кострище, деревянный пенёк. На его прилавке лежали ткани серого, синего, зелёного, бежевого, чёрного, красного цветов. Я мимоходом удивилась яркой палитре красок. Сделав шаг вбок, потрогала ткань: это был грубоватый лён, рядом с ним уже лежал более тонкий и приятный к телу рулон такого же цвета. Здесь же живописно раскинулись цветные клубки с шерстяными нитками, которые подойдут для вязания. Всё увиденное было удивительно! Чем красили ткани в этом времени? Допустим, красный могли получать из сока ягод, свеклы, даже кошенили — мелких красных жучков. Я помнила, что это один из старейших красителей в мире.

А зелёный? Травы? Конопля, крапива? Тёплые жёлтые оттенки могли получать из охры. А чёрный? Ярко-синий и голубой? Я впитывала в себя эти удивительные краски и старалась запомнить, чтобы потом, если вернусь домой, воспроизвести в памяти точнее и разузнать.

Внезапно мой нос уловил тонкий запах корицы и удушливый — чёрного перца. Я схватила старца за пояс и заставила притормозить. Потянула в сторону азиата в расшитом халате, который сидел перед тканевыми мешками со специями. Его богатый наряд притягивал зевак — перед лавкой толпились босоногие мальчишки и дети помладше, глазея на желтоватую кожу, узкие глаза, приплюснутый нос. Торговец был тучный и одет в плотный стёганый халат с вычурными, вышитыми цветными нитками, узорами. На голове у него была высокая войлочная шапка, из-под которой на низкий лоб стекали капли пота. При этом он держал в широкой ладони с толстыми пальцами низкую глиняную пиалу, расписанную такими же узорами, как и на халате, и отхлёбывал из неё ароматный чай, над которым вился еле заметный дымок. У его ног стоял натёртый до блеска серебристый самовар, в котором я разглядела своё отражение — чёрный бесформенный силуэт, вызывающий отторжение.

Мешки со специями были пусты наполовину и открыты на всеобщее обозрение: вот ярко-красный порошок — это наверняка жгучий перец; вот мешок с чёрным перцем горошком; здесь — палочки корицы, чей запах и привёл меня сюда. Я разглядела и бутончики гвоздики, и даже драгоценные палочки шафрана, упакованные в пузатые стеклянные баночки с деревянными пробками.

И тут я увидела то, ради чего пришла — корявые корни имбиря, местами уже подсохшего на жаре. Он-то мне и нужен!

Осторожно, бочком подбираясь к торговцу, я пыталась не выдать своей заинтересованности в целебном корне. Вряд ли на Руси в начале семнадцатого века кто-то активно использовал имбирь. Это потом его уже и в квас добавляли, и в сбитни, и заваривали с травами, делали настои. Скорее всего, сейчас про его пользу знают только лекари да те, кто побогаче. Иначе не лежало бы это богатство в уголке и не засыхало за ненадобностью.

— Феофил, у нас есть деньги? — прошептала я своему спутнику. — Тебе имбирь нужен для спины, да я бы ещё запаслась чёрным перцем в горошинах и гвоздикой.

— Зачем тебе? — также тихо ответил он. — Деньга-то есть, но нам надо ещё еды купить да одёжу справить тебе…

— Чёрный перец хорошо помогает от кишечных инфекций. Несколько горошин помогают остановить понос, его раньше лекари покупали на вес золота! А гвоздика — от головной и зубной боли. Пожевать, кашицу во рту подержать… Ты уже не молодой, а аспирина тут нету, — торопливо объясняла я старцу то, что давно слышала на экскурсии в Музее специй. Знала бы, что сюда попаду, изучала бы внимательнее вопросы лечения.

— Тогда стой и молчи, — проговорил старец и подошёл вплотную к торговцу.

— Приветствую тебя, уважаемый, — обратился он к тучному торговцу. Тот лениво скосил глаза на седовласого монаха. — А свежий ли у тебя вот этот жгучий порошок?

Феофил указал на красный перец, который отмерялся крошечной рюмочкой, стоящей тут же, прямо в красной едкой пыли мешка.

— Свежий, свежий, глубокоуважаемый старец, — проскрипел торговец, отхлебнув из пиалки. Я уже устала стоять за спиной у Феофила и то и дело выглядывала, всем сердцем желая вклиниться в беседу. Они этак и до вечера не управятся!

— А я слыхал, что вы туда толчёный кирпич подсыпаете, — не унимался Феофил, а я хрюкнула в ладошку. Толстяк вскочил на ноги, подол его богато расшитого халата заколыхался от возмущения.

— Ты что такое говоришь, глубокоуважаемый? У Ахмета весь товар свежий! Аллахом клянусь! — он дико вращал глазами и ударил себя массивным кулаком в дорогих перстнях в грудь.

— Те слухи не просто так появляются, — многозначительно проговорил старец. — А почём отдашь вот эти палочки и вот этот горох?

Феофил указал на гвоздику и перец, и торговец расплылся в улыбке.

— Это, глубокоуважаемый, товар на вес золота! На весах взвешивать буду! Золото есть у тебя? — хитро блеснул глазами и Ахмет.

— Пошли, Марья, — демонстративно отвернулся Феофил и дёрнул меня за руку. Грудь торговца гневно вздымалась. — Мы найдём у другого торговца, честного. Ишь, золота захотел!

И повёл меня прочь от лавки. Я растерянно оглядывалась, наблюдая, как Ахмет кричит вслед:

— Зачем товар оскорбляешь! Нет золота — иди дальше, куда шёл, э, нехороший человек.

— Владыко, а откуда у тебя деньги? И сколько их? Нам хватит? — я с любопытством заглядывала в лицо сердитого старца.

— Нам хватит. А деньги — монастырские, какие ж ещё? Мне на странствия дают, да где-то я ещё помогаю людям. Но золота нет. Тут на всём торжище никто золотом не расплачивается! Полушки да деньги, самое дорогое — серебряная копейка. Рубли-то не у всех есть! А он — золота захотел. Насмехается!

Я не стала спорить, потому что ничего не понимала в местных деньгах. А это зря — надо было мне уделить этому больше внимания. Тем временем мы продирались сквозь толпу народа, который выбирал ярких жёлтых цыплят, галдящих невзрачных утят и шипящих гусят в больших деревянных клетках. Тут же были загоны для поросят и я, кажется, успела углядеть длинные нежно-розовые уши кроликов. Здесь стояла яркая вонь, мы постарались скорее протиснуться в следующий ряд.

Как только люди расступились, я увидела то, отчего желудок болезненно сжался. Румяные бабы в белых платках да нарядных повязках, в рогатых ярких кичках торговали сдобой и выпечкой. Румяные караваи с блестящими боками лежали на накрытых льняными скатертями столах. Тут же дымили пузатые самовары, от них гирляндами висели связки сдобных баранок. Пирожки с неведомой мне начинкой, расстегаи с дырками, обнажающими мясо. Пироги, украшенные затейливой резьбой из листочков, цветов и стеблей неведомых растений. Феофил притормозил и махнул головой:

— Давай завтракать, Маруся, — и подошёл к дородной бабе в лопатообразной кичке, украшенной богатой вышивкой. Над ушами у неё свисали красивые подвесы из бусин и пары тонких монет. Сама торговка была черноброва, румяна, глаза её радостно блестели:

— Пирожки, пироги, блинчики. Яблоки мочёные, потроха печёные! Налетай, угостись, чтоб голодным не трястись! — её звонкий заливистый голос раздавался над торжищем, привлекая взгляды.

— Чего тебе, святой отец? Пирожка аль блинчика? — приветливо обратилась она к Феофилу. Тот тут же сгорбился, старый хрен, и принял измождённый вид.

— Мне, дочка, пирожков бы с потрохами да по паре сладких. И отвар целебный из самовара нам с сестрой Марией, — кивнул на меня. Мои голодные глаза подделывать не пришлось — в них, итак, всё читалось.

— С тебя две копейки, батюшка, — пропела чернобровая, и завернула и положила нам пирожки в протянутую Феофилом монастырскую шапку. — А ромашкового отвару куда налить?

— А у тебя есть ли кубки, милая? — ласково спросил столетний старец.

— Есть, но за них ещё копейку сверху, — весело проговорила торговка. Старец кивнул, соглашаясь.

— С вас, батюшка, четыре копейки, — подсчитала она и принялась наливать в деревянные узкие кубки желтоватый кипяток из пузатого самовара.

Феофил порылся в поясной сумке, достал требуемое и отдал бабе. Та улыбнулась, отдала нам в руки тёплое дерево с напитком и неожиданно сверху прибавила круглую баранку.

— Это от меня во славу Божию, — пробормотала она и перекрестилась. Я улыбнулась. Есть хотелось неимоверно, глазами я уже нашла местечко, где можно было расположиться. Недалеко маленькая полянка была занята обедающими: мужики стелили на земле куски ткани и доставали свой нехитрый запас: луковицу, вареное яйцо, кусок хлеба, нож.

Я тоже нашла свободный клочок земли и приземлилась прям так, без подстилки, на траву. Феофил, кряхтя, присел рядом и поставил, между нами, шапку с пирожками и баранкой. Я тут же схватила пирожок, с удовольствием впилась в него зубами. Во рту ощутила сдобную мягкость теста и яркий печёночный вкус — начинкой были потроха. Это было очень вкусно! Тушёные мягкие куски сердца, лёгких и печени — так готовила пирожки бабушка, в далёком детстве. Только она ещё клала картофельное пюре, до которого тут ещё больше ста лет.

Умяв эти пирожки, да другие, с яблоками и мёдом, мы припасли баранку на дорогу. Горячий ромашковый отвар благодатно лёг на раздражённый желудок, и жизнь сразу показалась прекрасной. Вокруг гомонили сытые мужики, не спеша после обеда сниматься с места и идти за товаром.

— Опять, что ли, Смута будет? — услышала я обрывок разговора.

— Дык царь-то, балакают, опять ненастоящий, — сказал второй и смачно откусил солёный огурец.

— Дык поэтому и невесту свою прогнал, что, мол, она дозналась, что не настоящий он. На Москве бают, что она с ним в деревне росла, босоногой бегала, когда ещё его мамка да тятька в немилости были. А тута в тереме царском не признала его, да и заартачилась под венец идти, — скороговоркой выплюнул тот всё, что знал и запил чем-то из оловянной кружки.

Я сидела, не шелохнувшись. Повела глазами на старца — он тоже слушал, но виду не подавал. Старый, а слух-то о-го-го!

— Дык сколь можно-то на Руси царей подменять? — возмутился первый. — Только вродь поляков прогнали, зажили. Опять, что ли, разорение будет?

— Ой, та не кличь беду, — отмахнулся второй. — У меня только лошадь выздоровела, вот, глядишь, корову куплю, а там хоть Мамай! Не пропадём. Надо — опять в лес уйдём. Знать бы токмо, когда уже пора.

Феофил поднялся на ноги, дёрнул меня за руку, и я неловко встала, разминая затёкшие ноги. Он споро пошёл вперёд, думая о своём, а я — следом.

На ярмарке оказалось много монастырских точек — одетые в чёрное монахи да их трудники торговали мёдом, рыбой и мясом, воском, ладаном. Послушницы во главе с суровыми монахинями раскладывали на самодельные столы с возов рулоны ткани, кружева, лён. Где-то проглядывали кожаные рукавицы и аккуратные женские башмачки с ремесленных монастырских мастерских.

Когда мы проходили мимо двух девиц с длинными косами, торгующих чем-то травяным и в маленьких коробочках, я потянула Феофила вбок и остановилась, изучая ассортимент. Это оказались притирания и травы. Вот зверобой, душица, аптечная ромашка. А этой сиреневой травы я не знала. Вот — чертополох с сизо-голубыми острыми колючками. А вот — явно не местные, а привозные товары. По виду и запаху я распознала рыжую хну и зеленовато-серую басму.

— Это для чего? — указала я на порошки в деревянных плошках с мерной ложкой.

Одна из девиц, полногрудая голубоглазая красотка, ответила:

— Это заморские порошки, для здоровья волос, — и я кивнула. Попросила отсыпать мне 1 ложку хны и 2 ложки басмы.

Феофил сморщился, но отсыпал аж пять копеек за заморские товары. Если мне придётся вновь маскироваться — глина больше не понадобится.

Потом мы обходили торжище в поисках оловянной и медной посуды. Я уже стала порядком уставать от шума и гама, когда мы добрались до нужной лавки и ушли оттуда с медным котелком, оловянными мисками и кубками. По пути прикупили деревянные ложки, и рядом же приобрели три вида крупы для каш: гречку, пшеничную дроблёную и овёс. Пузатую бутыль самогона для медицинских нужд. Кусок сала, завёрнутый в тряпицу, длинные бурые полосы сушёного мяса и четыре маленьких сушёных рыбины. Феофил отвалил за это целое состояние — почти половина его кошелька опустела.

— Ну что, Марья, сглупили мы с тобой, — сказал он наконец. — Не продают на торжищах боярскую одежду. Их мастерицы специальные шьют, просто так не достать. Ткани, нитки, даже бусины — всё продают, а платья готового нет.

Я приуныла. И правда, не было в те времена готовой одежды в продаже. Это же не торговый центр в Мытищах…

— Значит, будем в монашеской одежде пробираться, — решила я. — Может, оно и к лучшему.

— Да, будем паломниками, и в Кремль проникнем с обозами невест. А пока давай в баньку сходим — при таких торжищах всегда есть бани. А то я уже весь хреном пропах! И чешется, — пожаловался степенный старец, а я прыснула.

— Имбирь купим?

— Ах да, имбирь, — пробормотал он и мы пошли в самое начало, в поисках торговца пряностями.

Тот уже не сидел, а стоял, высматривая покупателей. Некоторые подходили, отмеряли товар крошечными рюмочками, уходили. По всему было видно, что торговля сегодня не задалась. На нас с Феофилом, гружёных посудой и едой, он посмотрел благосклонно.

— Эй, старец, — обратился он к владыке, — идём, перец отдам дёшево!

Феофил мастерски отыграл сперва неудовольствие, потом равнодушие.

— Идём, золота не надо, про золото я пошутил, — заискивающим голосом продолжал соблазнять нас торгаш. — Что ещё надо? Ты скажи, я отмерю!

Феофил скорчил недовольную гримасу, но подошёл. На меня азиат даже не посмотрел. После недолгой торговли, мы стали обладателями рюмки гвоздики, перца горошком и даже палочки корицы за шесть копеек. А в конце, когда я толкнула в бок старца и указала глазами на имбирь, торговец отдал нам большой подсыхающий корень в подарок. Всё равно пропадать…

Мы заприметили баню и пошли к телеге, чтобы перегнать её и сложить туда наше имущество. А я поймала себя на мысли, что уже очень давно ни один мужчина не покупал для меня вещей и продуктов. И я уже забыла, как же это приятно — не думать о деньгах и просто брать то, что понравилось. Чудеса какие-то…

Глава 17. Невольная исповедь

Банька была чудо как хороша! Приветливая бабушка с кожей гладкой, как у девицы, дала чистый кусок полотна — обернуться да на полок постелить — и маленький кусочек коричневого душистого мыльца. Печь в баньке топилась круглосуточно, рядом стоял котёл с горячей водой, а в парной пахло травами: донник, душица, что-то ещё, чего я не распознала. Феофил остался сторожить снаружи на мешке с вещами, пока я приводила себя в порядок.

Намылилась, ополоснулась. Придирчиво осмотрела себя — всё же мала ты ростом, Марья. С возрастом, наверное, располнеет тело и лишится девичьей гладкости. Где-то станет дряблым, покроется апельсиновой коркой. Я невесело ухмыльнулась: многие знания — многие печали. Была бы высокой да худой, до старости бы бегала, как та борзая, с осиной талией. Но нет…

Намылила волосы целых три раза — повезло, что ещё вшей не набрала! Из такой копны выбирать замучаешься. И жаль, что ногти укоротить нечем. Как только отрастают до определённой длины — сразу ломаются один за другим. Нужно обзавестись пилочкой, что ли, какой-то. Интересно, как тут ногти обрабатывают? Не ходит же царь с обломанными да обкусанными?

Мысли снова вернулись ко внешности. Мне бы сейчас хотя бы половину моей косметички — сразу бы глаза нарисовала выразительнее, да брови чуть выщипала… Кстати, брови!

Я бросилась к своему узелку и платью, оставленным в уголке. С жадностью допила воду из фляжки, а потом нашла тканевые мешочки с хной и басмой. Всё-таки маскировка не помешает, кто знает, сколько ещё дней будем добираться до Москвы?

Ещё девчонками мы в общаге экспериментировали с этими красителями. Это сейчас любой заглянет в Интернет и скажет, какие цвета получаются, если красить волосы смесью хны и басмы. А мы ходили и сине-зелёными, и болотными, и медно-рыжими, пока кто-то не подсказал правильные пропорции. Надо смешать одну часть хны, две части басмы — и получишь темный цвет волос. Не иссиня-чёрный, и не ярко-красный, а каштановый, глубокий и ровный цвет.

Сейчас меня выдают только брови — волосы спрятаны под апостольником. Поэтому красить я буду только их. Любая женщина вам скажет, что брови могут сделать лицо совершенно неузнаваемым. Вот и я смешала в нужной пропорции щепотку хны, две щепотки басмы и капнула в смесь воды. Потом взяла травинку за неимением кисточки, и, разглядывая себя в гладкой поверхности ножа, нанесла состав на брови, чтобы скрыть их тёплый медовый оттенок. Тот, кто не имеет брови — да обретёт их!

Пока состав действовал, я наскоро обтёрлась и расчесала пальцами волосы. Была же на ярмарке, а расчёску купить не догадалась. Вот так всегда! Обтерлась выданной простыней, опять надела своё монашеское платье. В пятый раз пожалела, что тут нет стиральных машин… Да что такое, опять уныние мной овладело. Соскучилась по дому?

Настало время смывать краску. Сполоснула лицо тёплой водицей, посмотрела на себя в стальную поверхность — ну красота! Ещё пониже опущу апостольник и всё, на лице — одни брови. Красота! Теперь и мать родная не признает, которая в ссылке с отцом страдают, пока я тут по лесам бегаю…

Вышла из бани в настроении худшем, чем зашла. Что за чёрт? Должно же быть наоборот? Следом за мной прытко, не по возрасту, заскочил Феофил. Пора и ему хреновую повязку смыть, а то воняет не хуже протухшего холодильника.

Уселась на телегу и принялась жевать баранку с полоской сушёного мяса. Оно было солёным и перчёным так, что аж в носу защекотало. А сейчас пришла бы я домой, налила себе большую кружку кофе, достала бы нежнейший круассан из хрустящего пакета с наклейкой моей любимой пекарни, включила новый сериал… И тихо, под мерцание свечи с ароматом ванили, предалась бы созерцанию очередной любовной истории. Понимая, что в моей жизни уже ничего такого не будет…

К моменту, когда чистый и пахнущий ромашкой старец вышел из бани, я совсем пригорюнилась. Солёные слёзы капали на чёрную монашескую рясу, вбивая в неё едкую серую пыль. Нос покраснел и предательски хлюпал при каждом вдохе.

— Ну ты чего? — искренне огорчился он. — Пригорюнилась зачем? Всё же хорошо?

Я всхлипнула.

— Дом вспомнила… Холодильник, телевизор. Стиральную машинку. Мою уютную квартиру, любимую пекарню за углом. Ты не скучаешь по нашему времени?

— Скучаю, конечно, — помолчав, ответил Феофил. — Особенно по лекарствам. По обезболивающему. По книгам… Но зачем думать о том, чего нет?

— А ты никогда не пробовал вернуться?

— А как? Я даже не знаю, как сюда попал, — легкомысленно бросил старец. — А ты брось плакать! Или у тебя там кто-то из близких остался?

— Нет, — ещё тише произнесла я, ощутив такую грусть, которой ещё не было пять минут назад. — Я была совершенно одна. Никому не нужная, строгая училка, у которой пять стопок тетрадей на проверку каждый вечер и любимый сериал перед сном…

— Так чего ты грустишь? Чем тебе там было лучше, чем здесь? Здесь ты — молодая красотка, которой ещё нет и двадцати. Знатная, из хорошего рода, тебя сам царь выбрал. Ты ещё можешь стать счастливой!

Феофил вывел нашу лошадку с телегой на грунтовую дорогу, и мы уже миновали шумное торжище. День клонился к вечеру, и я сидела на телеге с подобранными под себя ногами и разговаривала со спиной старца. Ненадолго задумавшись над его словами, я наконец ответила:

— А что такое — быть счастливой?

Теперь уже замолчал Феофил.

— Для каждого счастье своё. Для меня — наслаждаться каждый день тем, что я живой. Что он прошёл без боли. Что я видел рассвет и слышал, как перед этим пел соловей. Радоваться, что меня согрело солнце, а кто-то добрый накормил вкусной едой. Счастье — оно в сердце, понимаешь?

— А если в сердце пусто? — проговорила я. — Я всегда думала, что счастье — это такое чувство, которое переполняет всё твоё существо, и ты его чувствуешь, и порхаешь, и есть кого любить!

— Вот ты и проговорилась — для тебя счастье, когда есть кого любить. А тебе есть?

Я помотала головой, а потом поняла, что он меня не видит.

— Нет, батюшка Феофил. Мне любить некого, и меня тоже никто не любит. Казалось бы — вот взять царя Михаила Фёдоровича. Любит ли он? Любил бы — не отпустил никуда. Носом землю бы рыл, но нашёл. А я всё стремлюсь-стремлюсь в это Кремль, а вдруг я там и правда никому не нужна?

— Ну так не стремись, — обернулся старец и поглядел на меня через левое плечо.

— И что тогда? Что мне делать? Зачем я здесь? — возмутилась я.

— А я почём знаю, зачем. Может, и надо тебе туда, к царю поближе, кто знает. Свергнешь его да Салтыков трон займёт, как в пророчествах. И не будет тогда никакой революции в семнадцатом году… А ты оглянись вокруг, Марьюшка. Может быть ты здесь за тем, чего сама не замечаешь? Плыла там в своей жизни, никому сама радость не дарила, и тебе никто не дарил. А тут жить наконец начнёшь!

— А что такое — жить? Есть? Спать? Работать? Что ещё в этой жизни-то есть? — уже всерьёз заплакала я. Правда не понимала, о чём он толкует.

— Да всё есть! Всё, до чего можешь дотянуться! Люди есть — хорошие, и не очень. Дело есть любимое, радость приносящее. Природа есть, матушка-Земля. Ты что-то делаешь — тебе делают в ответ. Может быть, одним словом, чью-то судьбу изменишь, — судя по голосую, владыко уже начинал сердиться.

— А нет здесь никаких людей, батюшка! Все, кого встречаю — уходят от меня. Была Дуняша — та в лесу сгинула. Был Елизар — тот сперва спас, а потом и вовсе предал, в монастырь уволок. Был Илья — да и он куда-то сбежал, вольная птица. Теперь вот ты рядом, а вокруг — враги.

— А Анфиса, которой ты помогла? А Степан-разбойник, который благодаря тебе нашёл занятие по душе на трактирной кухне?

— Это да… Но ведь они не любят меня. А я — их, — возразила я.

— Зато они тебе благодарны. Чем не цель для жизни? А те, кто тебя полюбят — они появятся, обязательно. Сколько ты тут? Месяц-полтора? — спросил Феофил.

— Наверное, я и сама уже счёт дням потеряла. Раз я тут очутилась в мае, а сейчас уже июль, то оно всё так — полтора месяца, — принялась я обдумывать этот вопрос.

— Ну так и не торопи Бога. Он идёт к тебе своими путями, а тебя ведёт по ему одному ведомым дорожкам. Если хочешь любви — она у тебя будет. Ты только верь.

В ответ на эти простые слова из моих глаз снова брызнули слёзы. Всё-таки не зря Феофил и в нашем мире был священником. Умеют они как-то так сказать — ласково, по-доброму, что легче становятся. Очень сложно, прожив жизнь без любви, поверить, что бывает по-другому. Вокруг только зависть, интриги, борьба за власть. Не выживет здесь любовь, не сможет. А вдруг полюблю конюха? Всю жизнь жить в деревне да навоз выгребать? А если за знатного выходить — то там уже только расчёт, и никакой любви…

Тем временем мы добрались до деревянных стен какого-то строения, подозрительно смахивающего на монастырь. Я мигом утёрла слёзы и встрепенулась.

— Мы где? — а сама смотрела на купол церкви с крестом и высокие стены с опаской.

— Мы на ночлег приехали, в монастырь. Он новый, уже после Смуты основали, — степенно пояснил Феофил.

— Как же? А если там нас поджидают? — в мозг вдруг вкралось подозрение, что хитрый старец готов меня сдать.

— Марьюшка, паломники всегда останавливаются на таких подворьях, это обычай такой. Будет странно ночевать под кустом, если рядом есть обитель. Не бойся, я представлюсь своим настоящим именем.

И он, спрыгнув с телеги, подошёл и забарабанил в деревянную дверь. Толстые высокие ворота поглощали звук, но по двору уже кто-то спешил, и через минуту дверь отворилась. Голову высунул худощавый монах в остроконечной чёрной шапке.

— Приветствую тебя, брат во Христе! — произнёс Феофил и поклонился. — Мы идём на богомолье в Сергиеву Лавру, пустишь ли переночевать?

Монах смерил взглядом сначала старца, потом меня. Потом кивнул и молча приоткрыл ворота, пропуская лошадь с телегой внутрь.

— Благодарю тебя, отче, — пробормотал Феофил. — Я — отец Фёдор, а это сестра Мария. Прибилась ко мне на прошлой ночёвке, пришлось с собой взять, для защиты. Будет ли у вас для неё комната?

— Только в общей гостинице, — сухо обронил монах. — Я отец Афанасий. Идите за мной, покажу куда отвести лошадь, а где можно оставить телегу.

Феофил схватил наш небольшой узел с продуктами, остальные вещи присыпал соломой и оставил на телеге. Мы гуськом потянулись за высоким монахом по утоптанной тропинке. То там, то тут были видны следы стройки: на обструганных козлах оставлены брёвна, рядом аккуратно сложены пилы и ещё какие-то неизвестные мне инструменты. Пеньки, обломанные сучья высоких сосен. Чувствовался запах свежеспиленного дерева. У самой стены монастыря, составленной из остро обструганных кольев, стояла невероятно красивая церковь из сруба, украшенная резьбой и фигурными куполами. Высокое крыльцо, галерея на втором этаже. Это было поистине чудо деревянного зодчества! Сразу за церквушкой расположились два свежих сруба. Монах повёл нас к дальнему, скрытому за высокими деревьями. Видимо, территорию огораживали уже с ними, потому что больше за стенами растительности не было. По всему видно, что братия строится и будет делать это ещё несколько лет.

Монах указал рукой на дверь:

— Тут на первом этаже — пристанище для паломников. Разделено на две части: одна для братьев, другая — для сестёр. Располагайтесь. Братья уже прошли на вечернюю трапезу, вашу еду я принесу позднее. Отдыхайте, путники, с вами Бог! — и он осенил нас крестным знамением.

Мы зашли в дом, и я увидела, что небольшое помещение — размером с классную комнату в обычной школе — было разделено посередине бельевой верёвкой. На ней до самого пола висел большой кусок некрашеного льняного полотна. Я прошла налево, старец направился в противоположную сторону. За ширмой я увидела широкие деревянные лавки, прибитые вдоль стен. Видимо, это и были спальные места. Помещение было пустым, а гладко отшлифованные стены пахли свежим деревом. Я втянула носом воздух и улыбнулась. Тоска отпустила.

Я положила свой узелок на скамью, как подушку, и устало опустилась на неё. Сквозь апостольник почувствовала, как свежевымытые волосы пахнут травами, и улыбнулась. Спина благодарно растянулась на жёстких досках и, наконец, расслабилась.

Рядом, за тонкой завесой, закряхтел Феофил-Фёдор. Я прикрыла глаза, и, кажется, задремала.

Меня разбудили лёгкие шаги отца Афанасия, который принёс нам по деревянной миске пшеничной каши с добрым куском сливочного масла. В вязкую густую массу были воткнуты деревянные ложки и по куску хлеба каждому.

— Благослови вас Господь, — скороговоркой проговорил он и передал нам еду. — Вечеряйте, гости дорогие. Завтра подъем на молитву — на рассвете.

Феофил кивнул, осенил монаха крестом и поманил меня пальцем:

— Пошли, посидим на крыльце, разделим трапезу. Не будем же в одиночестве есть, за занавеской.

И мы вышли, присели на ступеньки высокого крыльца, любуясь на оранжево-малиновый закат. По двору иногда проходили монахи, но большинство, видимо, уже готовилось к вечерней молитве и ко сну.

— Отец Фёдор, а у вас была любовь? — задала я вопрос, крутящийся на языке последние полчаса.

Фёдор пожевал кашу, проглотил. Помолчал.

— Не было, Марьюшка. Не до того было. Я Богу служил, а сердце своё науке отдал. Изучал источники, святые тексты. Можно сказать, твой коллега — люблю историю и всё, что с ней связано.

— Тогда откуда вы так много знаете о любви? — задала я следующий вопрос.

— Я много чего от людей слышал, — вздохнул он. — Ты хоть представляешь, сколько всего прихожане рассказывают на исповеди? Опять же — за советом приходят, о горестях рассказывают. А иногда и о радостях. Да и видно всегда, что у человека в глазах светится — любовь или грусть, страх или обида. И глаза, наполненные любовью, они всегда в морщинках. Вот вроде спокоен человек, серьёзный, а глаза улыбаются. И морщинки эту улыбку выдают.

Я слушала старца, жевала кашу с хлебом и купалась в его певучей речи. Удивительный всё же человек! Вот вроде ничего такого не говорит, а на душе только от одного его голоса тепло.

— А у меня была любовь, — неожиданно для себя самой проговорилась я. — Я каждой клеточкой его чувствовала. Я знала, что он рядом, даже не видя его. Вот сижу я возле подъезда, на лавочке, а он из дальнего подъезда выходит. И у меня волосы дыбом поднимаются, кожа мурашками покрывается. И я точно знаю — он вышел. Понимаете?

Феофил молчал и только смотрел на меня одобрительно.

— А когда он обратил на меня внимание и начал ухаживать, я прям летала. Всё вокруг стало неважным — люди, дела. Было важным только то, какими глазами он на меня смотрит. Как держит за руку. Как улыбается — только мне. Я была словно во сне. Только с ним время замирало, и текло бесконечно долго. Я могла говорить только о нём, думать только о нём. Я не помню ничего из того, что происходило со мной тем летом. Только эти голубые глаза, его улыбка, и минуты рядом с ним. Больше я ничего подобного никогда не испытывала…

— И что с ним стало? — спросил Феофил.

— А ничего. Он уехал в другой город, и мы потеряли связь, — заключила я, вынырнув из воспоминаний. — Мне было одиннадцать лет.

Старец рядом со мной поперхнулся, но вовремя успел закрыть рот, чтобы не заляпать одежду кусочками пережёванной каши.

— Ты шутишь? — вытаращив глаза, спросил он.

— У всех такая реакция, — спокойно заметила я. — Ну а я разве виновата, что я так рано нашла эту любовь и так быстро потеряла? Только потом, всю свою жизнь, я ждала повторения того, что испытала тогда. И не дождалась. Не было у меня второго шанса.

— Хм… Кхе-кхе, — замялся он. — Прости, пожалуйста. У тебя с одиннадцати лет не было мужчин?

— Были, конечно. Но не по-настоящему. Я не была замужем, у меня нет детей. Я никак не могла переступить через себя и быть с мужчиной, зная, что я его не люблю. Понимаете?

— Ты никому из них не дала ни единого шанса, — заключил Феофил, а я подумала, что он ничего на самом деле не понял. Что с него взять? Мужчина.

И я замолчала, дожевала кашу и пожелала ему спокойной ночи. Сегодня я вряд ли усну — разворошила воспоминания, хочется плакать. Кто тянул меня за язык?

Глава 18. В Москву?

Утро для меня началось с кряхтения Феофила за тоненькой занавеской. Я услышала, как он поднялся, а потом бухнулся на колени и стал шёпотом молиться. За окном тоже послышались приглушённые голоса. Сообразив, что нас могут навестить и позвать на какую-нибудь заутреню или другое массовое моление, я тоже поднялась и опустилась на колени на жёсткие деревянные доски.

Привела в порядок свой головной убор, заправила растрепавшиеся волосы под платок. Опустила голову и сложила руки в молитвенном жесте. Подумала, о чём мне помолиться? Ни «Отче наш», ни «Символ веры» я не знала наизусть, и сейчас чувствовала себя странновато. Но потом на ум пришли слова из самого сердца. Я просила Бога (или кто там ещё есть наверху) дать мне сил и удачи на моём пути. Пусть я найду свою судьбу, и все препятствия рухнут. Пусть враги мои падут, а друзья — помогут. Слова всё легче лились из еле шевелящихся уст, а сердце наполняла благодать. Может быть, в ритуале ежедневной молитвы и правда есть какое-то рациональное зерно?

Монастырь потихоньку оживал, гремела посуда, послышался стук топора. На общую службу нас не позвали, а еду опять принесли в гостиницу. И трапезничать не пригласили, а я так надеялась. Очень хотелось посмотреть, как живут и принимают пищу монахи, о чём говорят? Во мне снова просыпался исторический интерес, который почти угас из-за стресса, который я тут пережила.

Деревянные стены, их чистые строгие линии, а ещё — кружевная резьба по краю, точность подгонки досок завораживали. Я видела такие строения только ветхими, серыми и трухлявыми. Здесь же доски сверкали тёплой белизной, издавая умопомрачительный запах. Если закрыть глаза и представить, что я на экскурсии, то можно получить массу удовольствия от путешествия.

После того, как мы наскоро проглотили пшённую кашу с серым куском хлеба и запили всё это травяным отваром, нас быстренько выпроводили наружу. Монахи показались мне недружелюбными, но уже сам факт того, что я вышла за высокие стены по своей воле и на собственных ногах, радовал несказанно.

Тело за ночь затекло на жёсткой лавке, и мне хотелось размяться. Поэтому я пошла рядом с телегой, с удовольствием вышагивая километры, которые осталось пройти до Москвы. Феофил думал о чём-то своём, сидя на переднем краю и лениво управляя лошадью. Было раннее утро — и сама природа не располагала к разговорам. Мир казался только проснувшимся, солнце едва пробивалось из-за деревьев. Я дышала полной грудью и впервые за эти дни верила, что впереди меня ждёт что-то очень хорошее.

Дорога, по которой мы ехали, петляла между полей, иногда заходила в перелески. Очень редко попадались селения. На пять деревенек в двадцать дворов я насчитала три со следами пожарища. Одинокие печные трубы посреди пепелищ высились как на окраине, так и в самом центре неровных улиц.

— Почему так много пожарищ, владыко? — обратилась я к своему спутнику.

— Так Смута ж была, — равнодушно пояснил он. — Поляки пожгли.

Я помолчала. Одно дело изучать исторические события по книгам, другое — смотреть на обгорелые останки домов и видеть бедность, царившую среди простых крестьян. Чехарда, творившаяся на Руси с момента смерти Ивана Грозного и до воцарения Михаила Фёдоровича, высосала все силы из людей. Вчерашнее голосистое и яркое торжище показало мне, насколько изобильной может быть жизнь, если нет войны.

Что, если изменение исторических событий повлечёт за собой новую войну? Если мои действия приведут к новой Смуте, что тогда? Готова ли я взять на себя ответственность за новые смерти?

Чего вообще я хочу? И что будет, если отбросить высокие рассуждения о том, зачем я сюда попала? Быть может, какое-то совершенно нелепое стечение обстоятельств закинуло меня сюда, и никакого высшего промысла нет?

Быть может, мне вообще повезло. В той жизни меня уже нет, а в этой я — снова молода. И даже если закрыть глаза на свой статус царской невесты — я оказалась в прошлом, которое изучала, в красивом и здоровом теле, у меня есть все шансы устроить свою жизнь. Зачем мне куда-то лезть?

Я сильно отличаюсь от местных дам, которых патриархат наглухо заточил в высокие терема. Случайность ли, что с момента единоличного правления княгини Ольги в десятом веке, до правления царевны Софьи, сестры будущего Петра Первого, прошло целых семьсот лет? Семь столетий, за которые ни одна другая царственная женщина не смогла оставить такой же яркий след в истории.

Язычница Ольга, крестившая Русь, была независимой, сильной, хитроумной. Она сумела отомстить за мужа Игоря. Догадалась обвести вокруг пальца византийского императора, который хотел взять её в жёны, чтобы поработить её земли. И потом долгие годы правила вместо погибшего мужа одна. Такую нельзя было запереть в тереме и усадить за вышивку. Судя по историческим свидетельствам, она охотилась, воевала, вела полумужской образ жизни.

А царевна Софья? Бунтарка, вырвавшаяся из безмолвного заточения царского терема. Она не могла ничего сделать без мужской руки, но даже с помощью своего возлюбленного в итоге потерпела поражение. Не оттого ли, что сидя взаперти, не приобрела ни широкого кругозора, ни нужного образования, чтобы удержать власть — и других мужчин — в своих руках?

И тем не менее между ними пролегла пропасть в сотни лет, когда историю делали мужчины. Женщины из правящей династии менялись — у Ивана Грозного было шесть жён! Рожали, уходили в монастырь, умирали. Они служили целям продолжения рода, но самостоятельных решений не принимали. Да и как это делать, если высокородная девочка с рождения и до смерти живёт на женской половине — в тереме — в окружении мамок, нянек, сестриц да родственниц? Выходит замуж — переселяется в такой же терем в доме мужа. А там ещё и женщины чужие, не родные, и заправляет всеми суровая свекровь. И посторонние люди могут тебя видеть рядом с мужем по большим праздникам, да в церкви, а всё остальное время ты варишься в высоком, неприступном тереме.

Были, конечно, за эти столетия и небольшие исключения. Были женщины, которых запомнили, которым приписали то или иное влияние на историю. Однако мало кому знакомы сейчас имена Елены Глинской, пять лет правившей в роли регентши при малолетнем Иване Грозном, и Софьи Витовтовны, которая тоже была регентшей при сыне, командовала обороной Москвы при осаде татарским войском и даже год пробыла в плену.

Другие интересные женщины были иностранками. И Софья Палеолог, жена Иоанна Третьего, племянница последнего византийского императора. И Мария Старицкая, дочь двоюродного брата Ивана Грозного, которая имела права на российский престол. Софья прожила долгую замужнюю жизнь, не сильно выделяясь на фоне своего великого мужа. А Марию быстро упекли в монастырь, где насильно постригли в монахини. Эти женщины поддерживали переписку с иностранцами, встречались с иноземными послами, но никакого существенного влияния на политику не оказали.

И что же ты сама хочешь, Маша? Ну, выйдешь ты замуж за царя Михаила Фёдоровича. Запрут тебя в терем. Разве даст тебе Марфа выйти на первый план? Будешь там рожать наследников, одного за другим, да разносить сплетни между девками. А как же твоя любовь к чтению, к исследованиям, к истории? Кого ты сможешь учить, кому передашь знания?

А как же, в конце концов, любовь? Полюбишь ли ты царя? Сможешь ли принять его поцелуи, ласки? Это ведь на всю жизнь — разводы тут не предусмотрены… Разве только — в монастырь.

Я крепко задумалась и не заметила, как споткнулась на тропинке и чуть не полетела кувырком. Мы въехали в лес, и солнце, успевшее добраться до зенита, немного спрятавшись между деревьев уже не пекло так нещадно. Было, по моим ощущениям, около одиннадцати утра.

— Задумалась? — спросил Феофил и остановил лошадь. — Садилась бы в телегу, отдохнула.

Я с благодарностью влезла на свободный край и растянулась на соломе. Неспешный скрип деревянных колёс вновь настроил на философский лад. Как удивительно устроен мир! Пока я боялась, бегала от погонь и суетилась, со мной вечно что-то случалось.

Но стоило мне встретить Феофила и довериться ему, как всё пошло как по маслу. Я расслабилась и спокойно жила день за днём, продвигаясь к намеченной цели. И вот я — в костюме монашки, под охраной уважаемого в этом мире старца — совершенно открыто, в какой-то обычной телеге еду в Москву.

Может быть, стоит и правда довериться судьбе и плыть по течению дальше? Любовь-морковь и все эти эмоции я буду рассматривать тогда, когда доберусь, наконец, до царственного жениха. Что я почувствую рядом с ним? Может быть, тело само что-то вспомнит, почувствует влечение? Судя по историческому образу первого из Романовых, царь был довольно спокоен и мил. Быть может, он и правда моя судьба? Не зря же меня так боялась и желала извести его мать, инокиня Марфа!

При мысли о Марфе у меня в груди похолодело. Вот уж кого я не учитывала в своих планах — так это её. Кремль мне представлялся каким-то переплетением хитрых ходов, как в игре «Супер-Марио», где по верхним этажам бродит злобная горгона-Марфа. И мне надо проскользнуть мимо неё, добравшись до царственного жениха раньше, чем она меня поймает.

И тут вся надежда — опять же — на моё одеяние. Вряд ли Государыня обратит внимание на скромную монашку. Скорее всего, у неё, итак, забот хватает.

Размышляя таким образом, я провела остаток дня. Почти всё время мы ехали по лесу, и когда услышали журчание родника, то решили остановиться на отдых. Умылись, попили воды и стали разводить костёр.

Феофил, кряхтя, расковырял большим ножом дёрн и окопал кострище по всем пионерским правилам. Потом нашёл две рогатины и соорудил треногу для котелка. Я тем временем собирала хворост и сокрушалась, что мы не приобрели на ярмарке топор. Ну надо же, а казалось, что всё предусмотрели!

Когда вода в котелке закипела, я бросила туда полоску сушёного мяса, а следом горсть гречневой крупы. Щепотку соли из маленькой тряпицы, припрятанной старцем, и пять горошин перца из драгоценных запасов пряностей. Немного огляделась вокруг в поисках какой-нибудь зелени, годившейся в суп. Может быть, пару опят на старом пне срезать? Или волнушек? Но грибов найти не сумела. Потом увидела одуванчик и ободрала его листья, те, что были помоложе. Не руккола, конечно, но в супе горечь вполне может уйти.

Но Феофил запретил кидать одуванчики в котелок. Вместо этого обернул руку тканью и собрал молодые побеги крапивы. Перекрутив их, порвал на маленькие кусочки и бросил в кипяток. Последним в ход пошёл маленький кусочек сала для сытости. Варево покрылось маленькими кружочками жира и приобрело более аппетитный вид.

Мы разлили похлёбку по мискам и осторожно попробовали. Аромат мяса и гречки навевал воспоминания о доме — бабушка всегда варила гречневый суп, а мама его терпеть не могла. Аромат гречки в бульоне и сейчас дразнил мою память, и я, приловчившись хлебать жидкость деревянной ложкой, неожиданно вошла во вкус.

Утолив голод, мы устроились на телеге валетом и укрылись соломой для тепла. Солнце уже садилось, завтра мы как раз проснёмся с рассветом, как и полагается людям, живущим в одном ритме со светилом. В моём мире я никогда не умела вставать без будильника. Последней мыслью было соображение, что с таким рационом моей стройности ничего не угрожает. Можно трескать пирожки на ярмарках, сколько влезет.

На этой мысли я провалилась сон.

***

В Москву въезжали в сумерках. Весь прошлый день тряслись на телеге по ухабам, глотая едкую пыль, остающуюся от копыт, скачущих мимо гонцов, стрельцов в красных кафтанах и прочего люда, передвигающегося верхом.

Маскарад работал отлично — меня никто не разглядывал, а больше всего внимания привлекал Феофил. К нему то и дело подходили крестьяне, просили благословения, складывая лодочкой ладони. Только за вчерашний день он трижды исповедал путников, которые давно были в дороге. Конечно, настоящим таинством это не назовёшь, но дальняя дорога — как и война — стирает формальности. В благодарность нам оставляли то горбушку хлеба, то пряники, а один мужик даже отсыпал горсть сушёных яблок.

Я уже очень сильно соскучилась по фруктам, которых здесь, в силу сезона, не было. Июль набирал обороты, и, хоть точной даты я не знала, но чувствовала, что дело движется к середине месяца. А это значит, что скоро начнут поспевать первые яблоки, малина, смородина. Надо будет наедаться витаминами, которых зимой не будет. Ох, о скольком ещё надо будет подумать!

Когда впереди показались первые слободы — московские предместья, я не сразу поняла, что мы почти приехали. Простые крестьянские наделы стали поменьше, избушки всё чаще жались друг к дружке. Деревенский неспешный быт стал чуть более шумным. Людей стало больше, на дорогах появились дворовые собаки и такие же свободные от забот дети. Они носились наперегонки, дразнили проезжающих и даже иногда кидались в них камешками. Шумные бабы выскакивали из деревянных ворот и оттаскивали наглецов за уши домой.

Между избами вскоре стали появляться лавки. Скорее всего, это были такие же жилые помещения, как и у всех, только имели вход с улицы. Двери широко открывались, и проёмы перегораживали столами, на которых и был расставлен товар. Я успела заметить гончарную лавку с глиняными горшками, плошками, кувшинами и блюдами. Часть из них имела характерный рыжий цвет, а более дорогие изделия покрыты цветной гладкой глазурью. Потом повстречалась кузница, лавка скобяных изделий и дом торговца бакалейными товарами.

Я испытывала чувство, знакомое любому, кто хоть раз приезжал на поезде в Москву или Санкт-Петербург. Вот состав медленно движется по городским кварталам, где перемежаются промышленные предприятия, склады и многоквартирные дома. А ты сидишь у окна, попивая горячий чай из алюминиевого подстаканника, и разглядываешь этот город, который открывается для тебя одного.

Наконец, добрались до крепостной стены из белого камня. Я сошла с телеги, чтобы дотронуться до древних стен Москвы белокаменной. Постояла, осознавая важность момента. Стена был сложена из светлых разношёрстных каменных глыб, которые вблизи были разных оттенков — от серого до светло-жёлтого. Хотя издалека — они казались белоснежными.

Потом догоняла Феофила, который не хотел останавливаться, чтобы не создать затор на дороге. Миновав крепостную стену, я выдохнула. Никто и не думал нами интересоваться. Дозорные на воротах спокойно пропустили нашу телегу, по большей части не обращая внимания на тех, кто ползёт внизу. Их внимание было устремлено вдаль — туда, где к Москве мог подступить враг.

Остановившись у колодца, мы пополнили запасы воды и заодно спросили дорогу к Кремлю. Торговец хозяйственной утварью и инструментом — среди его запасов были серпы, косы, пилы, молотки и гвозди, ухваты для печи, деревянные бочки и прочие важные в быту вещи — сообщил, что нам нужно пересечь Москва-реку и пройти через крепостную стену к Китай-городу. А оттуда уже увидим сам Кремль.

По всему выходило, что мы зашли со стороны Замоскворечья. Проехав ещё несколько десятков метров мимо лавок, редких каменных особняков, нескольких деревянных боярских подворий и пару десятков церквей, я увидела крепостные стены Китай-города. На мощном фундаменте из красного кирпича покоились белокаменные стены высотой с пятиэтажный дом. Но чем ближе мы приближались к воротам, тем больше были видны разрушения, нанесённые Смутным временем. Кое-где были видны трещины, ползущие по белоснежному фасаду. На кирпичной кладке зияли выбоины. В самом верху, где каменные стены венчали деревянные шатровые крыши, укрывавшие галереи с бойницами, виднелась копоть от гари. У нескольких башен и вовсе не было куполов, и там, судя по лесам, велись ремонтные работы. Это тоже были следы присутствия поляков.

Моё сердце билось часто-часто. Отовсюду слышались конское ржание, архаичная речь, ругань людей, не умеющих разъехаться на узкой дороге. Где-то вдалеке послышался звон колоколов, тут же подхваченный окрестными церквями. Надо всем этим плыл удушливый дымок — судя по суете, был субботний день и люди топили бани. Сумерки создавали незабываемый русский колорит, когда яркие краски дня немного выцветают, а запахи, звуки и сам воздух пахнет детством, деревней, беззаботной летней жизнью. Хотелось ощутить на губах металлический привкус кружки с парным молоком, откусить хрустящую горбушку хлеба, зацепить ладонью жареных семечек и сесть на крылечке, чтобы их грызть, лениво отгоняя вездесущих куриц. Меня накрыла волна облегчения: я впервые почувствовала себя дома. Здесь, в средневековой древней Москве, пахнущей деревней из моего детства, я внезапно ощутила радость, и наслаждение, и чувство, что вернулась к себе настоящей.

Передо мной был Китай-город, а за ним — Кремль.

Глава 19. Последний шанс

— По-о-сторони-и-ись! — послышался сзади громкий крик, а за ним дробный лошадиный топот. Кавалькада всадников мчалась по пыльной дороге, крича на медленно бредущий люд, который разбегался кто куда. Я насчитала четырех коней со статными мужчинами в островерхих шапках, а за ними мчались две крытые повозки. Украшенные резным деревом, бархатными вставками и блеснувшими на солнце яркой позолотой узорами, они мелькнули в одно мгновение и пронеслись мимо. За повозками ехали две телеги, загруженные сундуками, мешками, объёмными узлами, крепко привязанными к основанию. Эти тоже были крепко срубленными да ладно сколоченными, колёса их не скрипели, а на краю, умело управляя лошадьми, сидели богато одетые слуги. Сразу же за ними проскакали ещё четыре всадника.

Я с грустью вспомнила кортеж из одного возка, одной телеги и нескольких стрельцов во главе с Елизаром, с которым меня выставили из Кремля. Тут же явно богатый выезд — в повозке могли сидеть жена и дочери знатного боярина, которые, вполне возможно, торопились на смотр царских невест.

Я невесело усмехнулась, а потом запрыгнула в телегу и сказала Феофилу:

— Поехали-ка, батюшка, прямо в Кремль. Не будем нигде искать ночлег, ни к чему нам светиться между Божьих людей. Мигом прознают, что я не монашка — не так смотрю, не так двигаюсь, молитвы не знаю. Давай уже скорее закончим начатое.

Тот только кивнул, признавая мою правоту. Мы въехали за крепостную стену, которая ограждала Китай-город. Стене этой не было ещё и ста лет, смотрелась она внушительно. Белоснежная, с узкими бойницами по первому и второму ярусу, она не имела двускатных деревянных крыш и по её вершине спокойно могли разгуливать дозорные. Ворота, в которые мы въехали, по сути, были дозорной квадратной башенкой с тремя этажами и высоким куполом, на вершине которого реял флаг.

На нас по-прежнему не обращали внимания. Толпа стала гуще, места для прохода становились всё уже. За белыми стенами виднелись основательные каменные дома с высокими лестницами, галереями и деревянными постройками во дворе. Здесь селились знатные и служилые люди, а многочисленные лавки поредели и практически исчезли. Вдоль дорог тянулись разной высоты стены: красные кирпичные, белые каменные, остроконечные деревянные. Они ограждали боярские усадьбы и создавали ощущение лабиринта.

Я ничего тут не узнавала. Слишком велика была разница между моей любимой Красной Площадью и этим густо застроенным районом, в который попала. Я смотрела во все глаза. Феофил тоже растерянно вертел головой во все стороны, то и дело спрашивал дорогу, потому что красную кирпичную стену с зубцами в виде ласточкиного хвоста видно было издалека, а вот какая из дорог, петляющих между домами, приведет к воротам — непонятно.

Сам Кремль изнутри напоминал деревню с шикарными каменными особняками. Вдоль кирпичной стены, у самого подножия, были устроены деревянные настилы, по которым ходила местная публика. Кто-то прогуливался неспешным шагом, радуясь вечерней прохладе, а кто-то — в основном люд попроще — спешил по своим делам. Между стеной и строениями Кремля были крутые склоны, поросшие травой и змеившиеся утоптанными тропинками. Где-то были вырублены земляные ступени, чтобы было удобнее подниматься по траве к нужным крылечкам.

То, что открылось мне за Кремлёвской стеной, никак не походило на безмолвный и чопорный заповедник, в который я водила на экскурсии и учеников, и многочисленных московских гостей. Никаких газонов, чёрного воронья и тишины. Здесь было людно, шумно, звуки отражались от гладких стен и улетали в небо. Здесь чувствовалось настоящее биение жизни — так оно и было на самом деле. Богато одетые люди — даже сейчас, в середине лета не снимавшие меха — ходили пешком от одного величавого здания к другому. Кто-то тут же, у ворот, рубил дрова, а рядом разгружали повозку с мукой: одинаковые серые мешки были уложены в ровные ряды, и вокруг летала белёсая мучная пыль.

Божьих людей здесь было больше, чем на улицах Белого города. Монахи в простых белых одеждах с чёрными головными уборами, похожими на женские апостольники, с посохами и без сновали по мощёным улочкам. Впереди виднелись золотые луковки главных церквей Москвы — Успенского и Архангельского соборов — и высокая башня колокольни Ивана Великого.

Когда мы въехали на Соборную площадь, я ахнула. И меня поразили не соборы, к которым я привыкла, а великолепный дворец, который раскинулся между ними. Это был белоснежный великокняжеский терем с остроконечными крышами. Я узнала Грановитую палату — которая единственная из всего ансамбля сохранилась до наших дней. Но я даже представить не могла, каким красивым и внушительным был весь княжеский дворец. Моё учительское сердце неровно билось, я пожирала глазами и высокое «красное» крыльцо, и арочные окна, и разноцветные витражные стёкла. Переходы и галереи, решётчатые ворота и массивные двери — всё хотелось немедленно потрогать, рассмотреть поближе и запечатлеть в памяти.

— Кхм-кхм, — отвлёк меня Феофил. — Пошли, постучимся в церковную палату, попросимся на ночлег.

Он резво соскочил с телеги, на ходу разминая затёкшую поясницу. Я засеменила следом, низко опустив лицо. Мои выкрашенные брови могли ввести в заблуждение посторонних, но тут, поблизости от царских хором, слишком многие могли видеть меня в лицо.

Мы долго стучали в деревянные тяжёлые ворота с железными скрепами, и ждали, пока отворят. Феофил заявил отворившему их дьякону, что мы пришли на помощь здешнему духовенству ввиду намечающихся царских смотрин и празднеств, и очень устали с дороги. Священнослужитель недоверчиво выслушал, но потом пропустил. Мы прошмыгнули в ворота, и они сразу же, с лязгом, закрылись. Лошадь с телегой остались снаружи, но эта мысль осталась недодуманной, потому что от страха мои внутренности скрутились в тугой узел. Немного затошнило, и я, чтобы пережить приступ паники, ущипнула себя за нежную кожу на запястье. Глубоко задышала, не поднимая головы и стараясь не смотреть по сторонам.

Нас отвели в деревянный терем, стоящий на каменной подклети, и пропустили на второй этаж. Там, на втором ярусе церковной палаты, располагались покои настоятеля, и около них нам было велено дожидаться отца Симеона.

Как только дьякон ушёл, Феофил шепнул мне:

— Беги, Марья. Отсюда должен быть вход во дворец, либо в хозяйственные постройки. Через парадное крыльцо не ходи, иди чёрными лестницами. Сейчас у тебя единственный шанс, потому что потом — кто знает, поверит этот отец Симеон нам или нет? Тебя могут не выпустить со двора…

Я торопливо развернулась и пошла прочь. Спустившись с лестницы, огляделась и засеменила вдоль длинного здания в сторону, противоположную той, откуда пришли. Напустила на себя очень деловой вид и от прохожих старательно отворачивалась, повторяя про себя: «Меня нет, меня нет, ты меня не видишь». Эта детская уловка помогала держать разум под контролем и не сорваться на позорный бег.

Наконец, увидела сводчатую калитку прямо в стене, и выходила она во двор княжеского терема. Вот так удача! Подёргав железную ручку и убедившись, что она не заперта, я проскользнула внутрь.

Здесь и правда был хозяйственный двор — судя по всему, весь нижний этаж занимали какие-то службы. Между стенами были натянуты веревки и две прачки развешивали мокрые ткани. Простыни? Занавеси? Я увидела открытую дверь, которая вела в прачечную, и уверенно направилась туда. Если первый этаж — это кухни, бани, склады и всё такое, то мне нужно найти лестницу наверх и подняться к жилым помещениям.

Внутри меня встретили массивные полукруглые своды и удушающий горячий пар, поднимавшийся от десятка котлов с кипящей водой. Молчаливые прачки уже завершали рабочий день, выливая мыльную воду и составляя мокрые ребристые доски вдоль стен, на чисто выметенный пол. Я быстро прошла мимо, мелькнув чёрной тенью, и свернула в коридор.

Прикрыв апостольником лицо, на манер восточной паранджи, искала любые ходы наверх. Первая же попавшаяся лестница привела меня в галерею — коридор, в который выходило несколько дверей. Сквозь витражные стёкла на противоположной стороне практически не пробивался свет, а на улице уже практически стемнело. Ноги быстро несли вперёд, потому что я понимала — заплутать в этом дворце легко, а ещё легче — напороться на покои Марфы или её приспешников. Поэтому я кралась чёрной тенью, затаив дыхание и стараясь ступать как можно тише.

Я ничего здесь не узнавала, и не была уверена, что найду дорогу даже в свои бывшие комнаты. Но вот навстречу попалась ещё одна лестница, ведущая на третий этаж — и я вспомнила, что когда в свой последний день в этом дворце я пробиралась к царским палатам, то спускалась вниз. Значит, жилые покои, скорее всего, расположены на третьем этаже, и мне туда не нужно. Или нужно? Что по вечерам делает царь-батюшка? Пирует? Отдыхает? Любуется Луной?

Живот снова подвело, и я остановилась передохнуть. Шестое чувство внутри гнало меня внутрь: быстрее, быстрее, вперёд! Но ноги дрожали и не держали. Я запоздало пожалела, что не поела, потому что с самого обеда во рту не было ни крошки.

Впереди хлопнула дверь, и кто-то шумно вышел из невидимой мне комнаты. Шаги устремились в мою сторону. Я напряжённо вслушивалась и пыталась посчитать, сколько людей идёт мне навстречу. Даже мелькнула мысль притвориться молящейся и упасть на колени лицом к стене, но я сдержалась. На голову будто вылили ушат холодной воды, сердце стучало, как сумасшедшее. Я нервно поправила апостольник и заправила внутрь выбившиеся волосы — деваться с узкого коридора было некуда.

Шаги приближались, и я поняла, что там идёт целая делегация. Кто-то что-то торопливо говорил, но остальные, не сбавляя темпа, приближались. Впереди показались отблески пламени — несли лампу или свечу. Когда из-за угла вывернуло несколько бояр с усталым царём во главе, я уже была готова потерять сознание от волнения. Но я не ошиблась — это и правда был царь! Он торопился, оглаживая рукой короткую бороду, а какой-то низкий и круглый боярин в платье с меховой оторочкой и рукавами, подметающими каменный пол, догонял его и что-то торопливо объяснял.

Михаил Фёдорович равнодушно скользнул по мне взглядом. Не узнал!

Но я, мысленно перекрестясь, заступила ему дорогу и протянула в молитвенном жесте руки:

— Царь-батюшка, Михаил Фёдорович! Выслушай, молю! — и схватила его за руку. Кто-то метнулся ко мне из-за спины монаршей особы и вцепился в мою руку, вторую же кто-то другой отводил от его тела и тянул в сторону. Сам же царь сфокусировал взгляд на моём лице и поморщился.

— Это я, невеста твоя, Марья, — пискнула я, ища глазами в его лице хоть крупицу эмоций. Карие глаза расширились, в них промелькнуло что-то, но дюжий боярин оттащил меня от Михаила Фёдоровича. Изловчившись, я всем телом повернулась вслед царю и прокричала

— Выслушай меня, Государь, Христом Богом прошу! — в голосе уже звучали слёзы, и мне не верилось, что я так глупо упустила свой шанс.

Царь вяло махнул рукой в мою сторону и меня отпустили. Я бросилась к нему, но он только сказал:

— Не здесь! В палату ведите! — и прошёл дальше.

Меня не очень вежливо подхватили под руки и завели в палату, из которой шла вся эта свита. Там было темно и не горело ни одной свечи. Из окон терема струился еле заметный свет от уличных факелов да редких прохожих.

Я прислонилась к стене и принялась ждать. Резко затошнило, от пережитого язык присох к нёбу и задеревенел. Я чувствовала, как по спине стекает ручеек пота. Справлюсь ли? Чего смогу себе выторговать? Жизнь царскую или смерть неминуемую?

Не знаю, сколько прошло времени, только двери распахнулись и в палату вошёл царь, за ним — какие-то дворовые люди со свечами и лучиной, начали зажигать огонь в канделябрах, прикреплённых по стенам. Там, где загоралось пламя, на стене проступал знакомый витиеватый узор. Спустя несколько минут помещение осветилось мягким тёплым светом.

Царь тяжёлым шагом прошёл к золочённому трону, стоявшему на возвышении, и уселся туда. Я намётанным взглядом, по ссутуленной спине и ленивым движениям определила, что он крайне вымотан. Смогу ли вывести на эмоции? Меня по-прежнему подташнивало, несмотря на голод, и колени совсем ослабели.

Я двинулась вперёд и застыла перед ним, бесконечно далёким на своём троне. Дворовые люди вышли, унеся кресало и лучины, но в палате всё равно кто-то был. Какой-то боярин притаился у входа, по бокам от дверей навытяжку стояли два стрельца. За письменным столом сбоку от трона притаился писец.

Я медленно подняла руку и сняла апостольник и бросила на пол. Потом подняла обе руки и завела за голову, освобождая тяжёлую косу из пучка. Она тяжело выпрыгнула и легла мне на грудь. Царь лениво смотрел на меня и не узнавал.

— Государь, царь-батюшка Михаил Фёдорович, — произнесла я дрожащим голосом, — это я, Марья Хлопова! Невеста твоя! Не узнаёшь меня?

Царь прищурился, потом подался вперёд, разглядывая лицо. Я запоздало вспомнила про брови и поторопилась объяснить:

— Брови накрасила, чтобы враги не узнали… разреши слово молвить, себя защитить! Меня несправедливо сослали, объявив неплодною! А я сбежала, до тебя добиралась, чтобы правду рассказать! Наговор всё это и клевета! Заговор против тебя и меня!

Я смотрела в его тёмные глаза, которые немного оживились интересом, но понимала, что достучаться до него не получается. Что с ним? Так устал? Или заторможен… Или опоили чем?

Сзади хлопнула дверь, и плавной походкой к царю приблизилась одетая в чёрное фигура. Я узнала инокиню Марфу и вскрикнула. Ноги подогнулись, и последнее, что увидела — её спокойное лицо, склонившееся надо мной.

***

Очнулась в своих бывших покоях. На пышной царевниной кровати, откуда начинала путь в этом мире. Укрытая жаркими одеялами, не сразу вспомнила, что произошло. Но раз я здесь, а не в каком-нибудь подвале — значит, задачу свою выполнила. Посеяла сомнение в сердце царя, и пока нахожусь под его защитой.

Как только сфокусировала взгляд и огляделась, от стены отделилась инокиня Марфа, которая окинула меня бесстрастным взглядом.

— Пригласите царя! — скомандовала она.

Две девки тем временем установили ширму перед кроватью, и я только краем глаза увидела, что в покои вошёл царь в сопровождении нескольких бояр. Потом ко мне подошёл мужчина в тёмном платье и присел на кровать.

— Дворянская дочь, девица Марья Ивановна, просила, чтобы её осмотрел лекарь и в присутствии царя объявил, годна ли она для венчания и супружеской жизни. Мы исполняем её желание, дабы устранить все сомнения, — официально проговорила Марфа и мне подумалось, что где-то в этих покоях тоже сидит писарь и фиксирует происходящее.

Лекарь потрогал мой лоб, потом выпростал из-под одеяла руку, приложил два пальца к запястью и закрыл глаза, считая пульс. Потом попросил подняться и снять монашеское платье. Я подчинилась, покосившись на ширму. Осторожно сняла платье, оставшись в нижней сорочке, и поёжилась. Понимая, что в комнате полно мужчин, я вдруг застеснялась и почувствовала себя уязвимой. Лекарь подошёл, жестом попросил открыть рот, проверил зубы и понюхал дыхание. Потом приблизился, поднял мою руку и понюхал пот подмышкой. Я поморщилась.

Приблизившись, осторожно протянул руку и дотронулся до груди, вопросительно взглянув мне в лицо. Я кивнула, и он начал методично ощупывать её длинными пальцами. Задержался на вершине, натянув ткань и разглядывая рельеф.

Потом проговорил что-то по-немецки, и кто-то из-за ширмы перевёл:

— Лекарь просит лечь на спину, раскинуть ноги и дозволить осмотреть изнутри.

Меня передёрнуло от публичности процедуры и унижения, но деваться было некуда. Именно этого я и добивалась. Хотя, как можно простым гинекологическим осмотром определить способность к деторождению? Я торопливо сказала:

— Пусть сначала помоет руки с мылом!

Но, к моему удивлению, из-за ширмы появилась дородная женщина в простой рубахе, длинной серой юбке и белой косынке. Её руки были оголены по локоть, и она вытирала их вышитым рушником.

— Уже помыла, боярышня, — мягко сказала она и добавила: — Уж-то я бы позволила мужлану этому до лебёдушки до царской докоснуться? Где это видано, чтоб вперёд царя кто-то до невесты дотронулся?

Её спокойные слова и ласковый взгляд внушали доверие, и я немного расслабилась.

— Ляг, милая, я уж ни одного царского дитёнка на свет привела, толк в этом понимаю. Посмотрю, правду скажу, да не обижу. Вот так. Успокойся, я бережно, да с молитвами, — и вправду зашептала что-то себе под нос.

Я легла на спину, развела ноги и приготовилась. Тёплые пальцы ощупали мой живот, потом осторожно проникли внутрь, и тут же мягко отступили. Повитуха вытерла пальцы рушником и знаком велела мне сесть. Сквозь ткань ощупала грудь, уделив особое внимание ареолам. Потом попросила:

— Помочиться надобно, Марьюшка, — а я покраснела. На какой-то момент я забыла, что в комнате полно народу, но сейчас мучительно стыдилась происходящего.

— Я. я сейчас не могу, — прошептала я, потупив взгляд.

Лекарь опять что-то сказал по-немецки, а переводчик пояснил:

— Он не может дать ответ без осмотра мочи.

— Выйдите все, — скомандовал Михаил Фёдорович. — Пусть останется лекарь, повитуха, Государыня да Салтыковы. Все вон!

Послышался топот, и я немного выдохнула. Все в сборе: и враги, и друзья. Мне поднесли полный кубок воды, а потом ещё и ещё. За ширмой кто-то шептался и переговаривался, а я попросила разрешения одеться. Повитуха откинула ближайший сундук и достала из него расшитое платье с меховой оторочкой. Оно отливало серебром и выглядело слишком плотным для летнего вечера, но это было лучше, чем грязная монашеская ряса. Я накинула одеяние на себя, потом распустила косу и быстро её переплела. Повитуха подала расшитую повязку и помогла завязать ленты на затылке. Наконец, я почувствовала зов природы, и мне удалось помочиться.

Кубок вынесли за ширму, и я услышала, как лекарь что-то пробормотал по-своему. Наступила тишина. Я посмотрела на свою неожиданную помощницу, но акушерка глядела куда-то в сторону.

Наступила тишина. Затем чья-то уверенная рука сложила ширму гармошкой, открыв взору скучающего царя на кресле и Марфу, которая сидела у его ног на низкой скамеечке. Оба выглядели уставшими, и мне даже показалось, что царь задремал. В тени, куда не доставал неверные отблески свечей из настенного канделябра, притаились двое мужчин. Салтыковы! Лекарь, переливая мочу из кубка в стеклянную колбочку, оценивал её цвет, разглядывая на свету от огонька. Потом окунул палец, облизал. Я невольно поморщилась.

Он покачал головой, помычал. А потом открыл рот и произнёс на ломаном русском:

— Девиса уще понесла, — и прямо посмотрел на царя. Тот встрепенулся, глаза широко раскрылись. Марфа хлопала глазами. Повитуха, нарушив молчание, добавила:

— Это правда, Государь. Марья Ивановна в тяжести, родить должна в начале весны.

Повисла гробовая тишина, и все глаза уставились на меня.

Глава 20. Катастрофа

«Бей, беги или замри», — пронеслось у меня в голове. И я замерла. Рука сама собой потянулась к лицу, и горячая ладонь прикрыла рот. Я оглядела всех собравшихся в комнате — они выглядели изумлёнными.

Неловко вскочив с кровати, запуталась в подоле дорогого платья и чуть не упала. Голос отказывался повиноваться — из горла вылетал только свистящий шёпот. Но потом меня накрыла волна ярости:

— Ты врёшь! Ты всё врёшь! — налетела я на лекаря. — Как же я ненавижу всю вашу братию! То я неплодная, а то в тяжести! Не может этого быть!

Повернулась к царю, с которого слетела вся сонливость. Он смотрел на меня и мои метания бесстрастным взглядом, не делая попыток ни подойти ко мне, ни уйти из комнаты.

— Государь! Михаил Фёдорович! Богом молю, пришли другого лекаря! Напраслину возводят, оболгать хотят снова! Не верь, прошу!

Мысли метались, как безумные, и я не понимала, что происходит.

— Царь-батюшка, не лжёт лекарь. Девица Марья тяжёлая, о том все признаки говорят. Кого хочешь позови из лекарей, все одно скажут, — подала голос повитуха, до того ласково говорившая со мной. Неужели они здесь все в сговоре? Как я могу быть беременной? Не может этого быть!

— Все вон, — придушенно проговорил царь, и лекарь с повитухой покинули покои. За ними следом вышли две девки, притаившиеся в тени стен и до этого бывшие для меня незаметными. Но проклятущая Марфа и два её приспешника остались.

Михаил Фёдорович встал, подошёл ко мне и уставился в глаза:

— Поклянись, что это неправда, — негромко проговорил он, и я увидела, как в глубине его глаз плещется разочарование.

И тут я допустила секундную заминку. Сколько я здесь? Полтора месяца? Тогда где мои женские дни? Я бы точно их заметила — потому что с гигиеной здесь, мягко говоря, всё не очень. Тогда что? Что могло случиться? Мы могли согрешить с женихом до свадьбы? Или…

— Побойся Бога, Марья, — раздался знакомый голос и из тени брата выступил Салтыков. Я невольно вскрикнула и сделала шаг назад: это был тот самый темноволосый барин, который велел дожидаться царских сватов. Михаил Салтыков?

От потрясения я застыла. Это был предел моего терпения: удары судьбы сыпались один за другим. А ещё чувствовала подступающий приступ смеха — того самого, которым я встретила Илью под именем Марадоны. В самые ужасные минуты своей жизни я скатывалась в безудержный хохот, которого безумно стеснялась, но ничего поделать с этим не могла.

Я попятилась назад под пристальным взглядом царя, который багровел на глазах. Марфа, до этого застывшая тёмным изваянием, подскочила, схватила его под руки и усадила на стул. Тишина, сгустившаяся в покоях, действовала на нервы.

Вся моя наглость и взращённый годами сарказм куда-то испарился. Если повитуха не врёт, и я действительно беременна, значит, с моей жизнью покончено. Такого тут не прощают. Проклятущая Марья с кем-то спуталась ещё до моего вселения в тело и заранее решила мою участь. Такой подставы я уж точно не ожидала!

Справа шевельнулся Салтыков. Его брат, сделав шаг назад, совсем скрылся в зловещей темноте слабо освещённого покоя.

— Михаил Фёдорович, государь, бес попутал! Прошу, прости нас! — боярин бухнулся на колени и пополз к монаршим ногам. — Не губи, вспомни, что мы родственники твои! Дозволь жениться на Марье! Согрешили мы, как есть говорю! Каюсь! Не губи любовь нежданную, преступную! Не ведали, что творим!

— Что-о-о? — выкрикнула я и почувствовала, что всё. Он меня настиг. Я согнулась пополам от смеха и громко, на весь покой, разрыдалась. Смех раздирал нутро, а по щекам текли слёзы. Страх снова сжал все внутренности, и я почувствовала ту самую тошноту, которая мучила меня весь день. Так это был токсикоз?

Какого чёрта здесь происходит?

Михаил, не глядя на меня, прошипел:

— На колени, глупая! Вымаливай прощение, а своему ребенку — жизнь!

Кто-то толкнул меня в спину и я, не удержавшись, упала на пол, застыв в униженной позе. Но встать уже не посмела. Всё это — какой-то дурной сон, который никак не хотел заканчиваться.

Михаил застыл на коленях подле царя, а Марфа, кружа возле сына как встревоженная орлица, причитала:

— Сынок, помилуй их! Не бери грех на душу! Всё ж родня, да и Марья тебе не чужая. Ну, молодая она, дурная, — сверкнула на меня злым взглядом. — Я, как узнала о том, что промеж них происходит, сразу меры приняла. И тебя тревожить не хотела, без шума и крови хотела её от тебя отлучить. Не серчай, будет у тебя царица во сто крат лучше, а эту отпусти! Всё ж твоего племянника под сердцем носит…

Мне хотелось рявкнуть: «Молчать! Все — быстро разошлись по местам, сейчас будем разбираться!», но на ум пришли давние слова Елизара о том, что я не баба, а мужик в юбке. Тут тебе не школа, а царь — не нашкодивший ученик. Где Марья прокололась? Почему она сейчас беременна, а мне приходится это расхлёбывать? Что за дурацкий сериал, топорное мыло, полный сюр?

Так, Маша, соберись, сейчас нельзя отвлекаться. На кону — вся твоя новая жизнь. Молодое тело, положение в обществе, ребёнок, наконец! Ты должна выжить любой ценой!

— Царь-батюшка, не губи! — взвыла я и хотела повторить ту ложь, которую уже выпустил на волю Салтыков про наш грех да любовь великую, но язык не слушался. Всё же не актриса я, и ни про какую такую любовь знать не знаю, ведать не ведаю. Да за такое в средневековой Европе нас бы уже волокли к плахе! Господи, чем я провинилась?

Из глаз закапали солёные слёзы, медовая коса тяжело свисала с затылка и клонила голову к полу. Я смотрела на неё да на богатый пушистый ковёр под моими коленями и молилась Богу, в которого никогда не верила. Пусть пожалеет нас, помилует! За что мне всё это?

Сам воздух в палате сгустился. Пахло страхом и предательством, удушающий жар от свечей щекотал нос.

Царь тяжело поднялся, обронил:

— Видеть не желаю! Матушка, разберись с ними ты, устрой всё по-людски, чтобы грех на душу не брать. А я уж соглашусь с твоим решением.

Я вскрикнула, понимая, что это конец. Марфа меня погубит. Метнулась было за царём, но твёрдая рука Михаила удержала меня, остановив поперёк груди. Так и стояли мы с ним на коленях, пока за царём не закрылась дверь.

Потом я увидела руку Салтыкова, которую протянул мне этот проклятущий боярин и помог подняться. Смотреть на него я была не в силах. Думала — раскроет свой рот — удавлю. Ярость бушевала во мне, как адский котёл. Хотелось бить, кусать, колотить. Разнести к чертям эти лживые палаты! Спалить тут всё дотла и вернуться домой, в свою уютную квартиру, заварить себе огромную кружку кофе и записать всё то, что я сейчас увидела, как сон. А может быть, и книжку выпустить. Но не вот это вот всё!

— Зачем ты вступился? — мрачно нарушила тишину Марфа, повернувшись лицом к Михаилу.

— Нехорошо это, государыня, — тихо сказал он. — Девицу я погубил, в царицы ей теперь ход заказан. Но всё ж не просто ребёнок у неё во чреве — родная кровь. Мой род, мой наследник. Я не возьму грех на душу, не отдам его на погибель. Ну, а мать запрём в тереме, пусть коротает свои годы да сына воспитывает. Не помеха она теперь. А будет воду мутить — так в монастырь, дорога известна.

Я застыла и внимательно вслушивалась в их разговор. Намеренно погубил? В царицы ход заказан? А если бы никакого ребёнка не было бы, то — в расход меня, неверную? В этом был план?

— Но жениться-то зачем? Ребёнка забрал, да вся недолга, — не унималась инокиня Марфа. — Обузу себе создал.

— Ежели сын будет, нужно, чтоб законный был. Захочу жениться вновь, сошлю эту в монастырь. Она тебе, Марфа Ивановна, больше не помеха. А дальше я сам решу.

Марфа молчала. Потом тяжело кивнула.

— Решил поиграться — играйся, только кабы не пожалеть потом. Дурная кровь, она завсегда свою силу покажет. Да и родню её не забудь — станут твоими сватами, снова змеиную голову подымут…

— Я сам решу, что с ними делать, — бросил он, развернувшись к двери. У самих створок повернулся, смерил меня с головы до пят и добавил: — А эту к свадьбе готовь. Завтра обвенчаемся, и уедет с глаз твоих. Охрану добавь — хитра, стерва, кабы не сбежала.

Хлопнула дверь, братья Салтыковы вышли. Остались только мы с Марфой.

Я плакала, не скрывая слёзы. Мне было невыносимо жаль себя — я снова оказалась во власти мужчины, который шёл по головам и ничем не гнушался. Низкий, подлый человек. Это кем надо быть, чтобы совратить невесту собственного племянника, а потом жениться на ней?! И опять всё та же угроза — что не по нраву, так сразу в монастырь.

— Скажите, что я вам сделала? — повернула я заплаканное лицо к Марфе. — За что со мной так?

— Не пара ты моему сыну, — сурово отрезала инокиня и принялась разжигать свечи по палате, переходя от окна к окну, от канделябра к подсвечникам. — Глупая и царству только навредишь. А любовь свою детскую он забудет. Уже, наверное, забыл, представляя, как ты с его дядькой грешила да по углам кувыркалась.

— Так вы его намеренно ко мне подослали? — задала давно вертящийся на языке вопрос.

— Нет, сам вызвался. Сказал, что видел, как ты на него смотришь. У, неверная! Такую шалаву на трон посадишь — она полцарства прогуляет! — зло сверкнула на меня глазами несостоявшаяся свекровь. — И родня твоя ушлая. Думала, я не узнаю, как вы сговорились после свадьбы меня в монастырь отправить? Не бывать тому!

— Зачем вам в монастырь, вы же, итак, уже инокиня? — изумилась я.

— Ты совсем дура или притворяешься?

Я оставила этот выпад без ответа. Скорее всего, совсем дура. Но прояснить для себя весь расклад было жизненно необходимо.

— Отец твой да дядька на попойке хвастались, что ты после свадьбы царю в уши петь будешь, что негоже матери, постриженной в монахини, в делах государевых участвовать. Пусть вон монастырём заправляет, отправить её игуменьей подальше от Москвы да самим всё решать. Скажешь, не знала?

— Нет, — ответила я твёрдо. И не соврала, потому что я — точно не знала. А вот что там хотела сама Марья — то мне неведомо.

— Ну тогда ты ещё глупее, чем я думала. Значит, тебя свои же и хотели попользовать вслепую. Но Мишенька первым успел. Только на это и годишься.

Она круто повернулась, а я только сейчас заметила, как опасно блестят её глаза. Неужели слёзы? В её глазах совершенно точно стояла влага, и она, приблизившись ко мне, дохнула на меня ладаном:

— Не ты первая, не ты последняя, кого поймали на женской слабости. Всем заправляют мужчины, и если ты ещё им и поддашься — так получай, что заслужила. Замыслишь что дурное против царя — вмиг узнаю, а у меня рука верная.

Прошипела так и вышла в коридор — кликнуть девок. Хлопнула в ладоши, привлекая внимание:

— Бегите в кухню, в баню — пусть готовят поздний ужин да свадебный пир человек на двадцать, топят парную. Будем готовить невесту. В домовой церкви пусть соберут всё для венчания. С утра — свадьба, а после неё в путь. Пошлите к Салтыковым на двор, пусть готовят дальний поезд в волжскую вотчину.

— Теперь, девонька, ты и моя родня, хоть и не так, как задумала. Поэтому, пока дурить не начнёшь, не трону, не бойся, — промолвила ненавистная инокиня. — Есть хочешь?

Я кивнула, потому что при упоминании о пире голод, который забылся в событиях этой ночи, вновь дал о себе знать. Я была готова съесть слона, и одновременно снова ощутила изматывающую муть. Так тебе и надо, глупая Марья…

Я забралась на постель с ногами и в прямом смысле слова начала оплакивать свою судьбу. Сердце ныло и болело. Ещё никогда я не чувствовала его так часто и так много, как здесь, в дремучем семнадцатом веке. Кое-что не меняется со временем — мужская подлость и коварство по-прежнему могут меня смертельно ранить.

Больше всего на свете мне хотелось умереть. Ещё не открывая глаз, я пыталась справиться с нахлынувшей паникой и стыдом. Я, безукоризненно честная и всегда держащая себя в руках женщина, оказалась в теле порочной девки, которая не смогла воспротивиться чарам какого-то боярина, когда впереди её ждал поистине большой куш — царская корона и положение первой леди огромной страны.

Как она могла? Я чувствовала предательство Марьи так остро, будто бы это я была рогоносным царём. Да и Салтыков хорош! Он же самоубийца! Так открыто признаться царю в том, что обскакал его на брачном ложе, и при этом остаться в живых? Как такое возможно?

Неужели родственные узы значат здесь больше, чем предательство? Чем измена, грех, закон? Вот и Салтыков решил меня замуж взять из-за ребенка вместо того, чтобы казнить втихую и обо всём забыть. Зачем ему так рисковать?

Или… царь настолько беспомощен, что совсем не принимает самостоятельных решений, во всём полагаясь на матушку? Разве так бывает?

Голова гудела, пока в покоях суетились люди. Кто-то рылся в сундуках и доставал расшитые золотом, мехом и драгоценными камнями наряды, кто-то, наоборот, запаковывал вещи в дорожные, окованные железом сундуки размером поменьше.

Мне принесли еду: расстегай с мясом, невысокий кувшин с киселём, нарезанное тонкими кусками мясо с чесноком, яблоко, ломтики сыра и чашку со сметаной. Я накинулась на еду и ела, пока не кончилось всё, что лежало на подносе. Сил прибавилось.

Оглядев всё происходящее опухшими от слёз глазами, я выпрямилась. Тут же подошла Марфа и скомандовала:

— В баню!

И меня повели широкими тёмными коридорами куда-то вперёд, потом вниз по лестнице, потом мы прошли еще с десяток поворотов, и дальше я уже потеряла им счёт и сбилась с пути. Ночной дворец пугал, в углах притаились тени. Моментами я шла и думала, а не ведут ли меня на казнь под прикрытием бани? Что мешает врагам потихоньку меня удавить, а потом объявить, что угорела в парной?

Но сил бояться и сопротивляться уже не было. Я решила положиться на свою судьбу. Что будет, то будет. В конце концов, попала я сюда тоже не по своей воле, значит, кто-то всё время решает что-то за меня. Тогда какой смысл дрыгаться? Если мне суждено умереть, значит, где-то наверху сидит очень злой сценарист, который опять где-то ошибся и теперь решил избавиться от надоедливой героини. Значит, так тому и быть.

В парной уже толпились сонные девки и женщины постарше. Они были голыми и их тела мокро блестели в свете десятка свечей. Вкусно пахло какой-то травой, от нагретых камней шёл пар. Меня уложили на полок и две пары рук начали разминать мои ноги и руки. На пятки положили мокрую ткань, а потом начали их скоблить и оттирать. Кто-то подстригал ногти, кто-то массировал шею. При этом все они тянули какую-то заунывную свадебную песню, которая очень хорошо подходила к происходящему.

Моё израненное сердце ныло, в животе по-прежнему сплетался тревожный клубок змей. Когда подняли и начали натирать кожу крупной солью, я впервые взглянула на своё тело по-новому. Действительно, грудь стала полнее, а на вершинах образовались какие-то бугорки по всей ареоле. Я такого никогда не видела ранее, поэтому осторожно потрогала пальцами и покрутила. Что это?

— Не трожь, девонька, — внезапно сказала дородная голая тётушка, которая усердно натирала солью живот. — Это так бывает у тех, кто в тяжести. Потом со временем проходит. Но лучше не прикасаться…

И тут я поняла, по каким признакам мою беременность сумели вычислить и лекарь, и повитуха. А я сама оставалась в неведении. Это же надо, прожила сорок лет, а сама догадаться не смогла! Не слышу своё тело, не чувствую. Отсюда и беда пришла…

Меня продолжали обмывать, хлестать вениками, мыть и массировать голову. Потом, когда в последний раз ополоснули, то натёрли душистым маслом и завернули в тёплый сухой кусок ткани, и я ощутила, будто заново родилась. Глаза слипались, хотелось спать.

Накинув на меня плотный парчовый халат с каким-то серым мехом, покрыв распаренную голову тонким покрывалом, проводили в покои и уложили спать на перину. До свадьбы оставалось несколько часов.

Глава 21. Старые знакомцы

Проснулась от того, что в мою опочивальню толпой ввалились вчерашние девки и бабы постарше с песнями и яствами. Низкий стол у окна уставили кубками и кувшинами, подносами с кучей еды. Едва поводя носом, я учуяла распаренную гречку и мою любимую вареную курицу. Вот ничего не могу с собой поделать: дома иногда покупала себе целую деревенскую тушку, варила и ела. И сейчас рот мгновенно наполнился слюной, что заставило резво встать. Тут же закружилась голова, и я вынуждена была присесть на кровать и закрыть глаза, ожидая, пока пройдёт дурнота. Предстояло теперь учитывать своё состояние и не бегать без нужды, как раньше.

Прислужницы тут же подошли, помогли подняться, подвели к столу. Усадили меня, не замолкая ни на секунду, и принялись ухаживать. Передо мной появилась медная тарелка с высокими бортами, наполненная ароматной кашей, в которой уже плавился жёлтый кусочек сливочного масла. Тут же лежали две варёные куриные голени — самая вкусная часть тушки. В кубок налили молока, рядом поставили поднос с ломтями хлеба, кругляшами баранок, сладкими коврижками, политыми мёдом. Два круглых красных яблока завершали натюрморт. Также на столе красовались кувшины с киселем, пузатый дымящийся самовар и большая кадка с водой, этим то и дело угощались все находящиеся в покоях.

Плотно позавтракав, я повеселела. Теперь от меня уже ничего не зависело — судьба моя решилась ещё вчера, и не самым худшим образом. Сейчас же мне предстояло стать главной героиней боярской свадьбы, и я решила запоминать всё, как есть. Правда, плохо получалось различать слова свадебных песен — много старинных и непонятных фраз звучали переливчатым фоном, не позволяя проникнуть в суть.

После еды меня усадили на лавку у окна и две замужние бабы принялись расплетать мою косу. Я сообразила, что это обряд посвящения молодой невесты в замужнюю женщину. У девиц волосы убирались в одну косу и украшались лентами, бусами, накосниками. А у замужних — другие головные уборы. Волосы заплетались в две косы и прятались под повойник — а позже под платок. Вот и сейчас, расчесав чистые волнистые волосы, бабы принялись заплетать мне две косы. Такие же плели мои ученицы — раскинув по плечам, украшали заколками или бантами.

Когда косы были заплетены, из них на голове сложили круг наподобие короны. А потом плотно укрыли платком, убрав от посторонних глаз и ключицы, и шею, и боковые части щёк. Белый тонкий платок из шелковой ткани приятно холодил кожу. Сверху набросили невесомое газовое покрывало, по краям расшитое жемчужными бусинами. Закрепили на макушке и велели подняться. Последним штрихом стала вышитая драгоценными камнями повязка, которую положили на лоб поверх накидки и тоже прикрепили к голове.

Распустили шнурок, скрепляющий сверху на плечах нижнюю сорочку, и она упала к моим ногам. Я переступила через белую лужицу ткани и оказалась полностью обнажённой. По коже тут же побежали мурашки. Но две нарядные девки уже подносили новую полотняную сорочку, которую тоже надели через ноги. Потом осторожно, через голову, опустили сарафан. Пышный, с объемными складками до полу и тонкими лямками, перекрещивающимися на спине. Сверху накинули расшитую золотой нитью душегрею с богато украшенным поясом и складками на спине. В свадебном наряде, который был бело-золотистого цвета, было просторно, тепло и очень удобно. Ткань заставляла замедлиться, поворачиваться плавнее, двигаться неспешно и величаво. В таком наряде хотелось вздёрнуть выше подбородок и выпрямить спину.

Под заливистые жалобные песни, в которых пелось о том, как жених невесту дожидается, а её выводят к нему под белы рученьки, повели и меня в домовую церковь. Кроме сенных девок да пяти замужних баб, к процессии никто не присоединился. Только дюжие стрельцы, стоящие у дверей, стреляли глазами да цепко охраняли каждое моё движение, готовые пресечь любой побег.

Но я не планировала ничего подобного, полностью отдавшись в руки судьбе. Ничего другого, увы, не оставалось.

У низкого сводчатого прохода, ведущего в церковь, я встретила двух царских окольничих — братьев Салтыковых. Борис Михайлович держался в стороне, почтительно поддерживая свою тётушку инокиню Марфу под руку, а мой жених — Михаил Михайлович в красном кафтане с золотой вышивкой, с круглыми золотыми пуговицами, с меховой оторочкой по краям воротника и манжет, шагнул навстречу. Длинный подол прикрывал бордовые кожаные сапоги с расшитыми голенищами. Подобранный кожаным поясом, он казался стройным и красивым. На каштановых волосах головного убора не было, и они пышными волнами спадали на плечи. На меня он не глядел.

Со стороны жениха, кроме брата и тётушки, никого больше не было. Преступную свадьбу не почтил своим присутствием ни сам царь, ни его приближённые. Борис Салтыков стукнул кулаком в закрытые двери, и спустя пару мгновений они распахнулись. Михаил Михайлович подал мне руку, на которую я, мгновение подумав, оперлась, и мы вошли внутрь.

Под сводчатым потолком домовой церкви горели сотни свечей. Их пламя отражалось от золотых окладов икон, высоких подставок и сияющих ликов святых, пахло свечным воском и ладаном. На хоре три бабы пели какую-то знакомую мелодию. Я, как человек, воспитанный в атеизме, не знала ни церковных канонов, ни содержания служб, ни слов молитв и псалмов. Но всё происходящее отдавалось в сердце какой-то древней болью и любовью одновременно. Сами звуки, интонации, атмосфера казалась исконно родной, идущей из глубины души, и хорошо забытой моей душой, поселившейся в теле учительницы в двадцатом веке.

Наши правые руки соединили белым шёлковым платком, прочитали молитвы и провели к аналою, где указали встать ногами на расшитый рушник, расстеленный на полу. Потом священник спросил, добровольно ли мы вступаем в брак, и на моих глазах выступили слёзы. Согласна ли я?

Допустив заминку, я всё же твёрдо ответила «Да». Брак был всё же предпочтительнее смерти. Страх снова связал внутренности в тугой узел.

Нам вручили по зажжённой свече, и батюшка в богатых золотых одеждах начал службу. Мы молились, крестились двумя пальцами, и я повторяла всё за своим женихом, стараясь не отстать. Над нами читали молитвы, а потом батюшка повёл нас с Михаилом вокруг алтаря, повторяя древние слова свадебного обряда.

Потом нам поднесли два простых гладких кольца, блестевших на бархатной подушечке. Мы обменялись ими, после чего на головы водрузили венцы и продолжили молитвы. В самом конце поднесли золотой кубок с вином, и мы с женихом по очереди пригубили из него. Нас благословили, и все потянулись на выход из церкви.

И что теперь? Я вопросительно посмотрела на своего новоиспечённого мужа, но тот по-прежнему не удостоил меня даже взглядом. Он смотрел на свою тётушку, которая с мрачным взглядом подошла, троекратно облобызала его, затем, слегка помявшись, протянула ко мне руки и сказала:

— Ну что ж, поздравляю и тебя, племянница. Добро пожаловать в семью, — и тоже троекратно расцеловала. — А тебе, Миша, нужно с женой уехать. Пока царь серчает, не попадайся ему на глаза. Как остынет — Боря даст знать, вернёшься. Поезжай, уладь покуда свои дела да дождись рождения наследника. Нужно переждать бурю.

Хм, бурю, — мысленно посмеялась я. Какую? Которую ты же и подняла? Да и вопрос, что там на самом деле испытывает царственный сын, который во всём слушается свою матушку.

Михаил молча поклонился, потом развернулся и пошёл прочь. Я осталась стоять, не понимая, что мне делать. Возвращаться в покои? Идти за мужем?

— Пир свадебный в усадьбе устроите, как вернётесь. Весточку твоей свекрови я послала. А ты пока иди, собирай вещи, уедете сегодня же.

Я молча кивнула, и тут же ко мне подскочила одна из баб, что снаряжали меня в церковь, и повела по коридорам в комнату, второй раз за последние пару месяцев уезжать в ссылку. Моя судьба определённо закольцевалась и стала похожа на замкнутый круг. Какая она будет — замужняя жизнь?

***

Возок, в котором ехала я и две прислужницы из дома Салтыковых — Аксинья да Параска — был не в пример комфортнее прошлого. На доски, служащие скамейками, были постелены мягкие тюфяки, а сверху кинуты восточные войлочные ковры с цветными узорами. Они добавляли комфорта и уюта тесному возку. Я уселась поперёк хода, вытянув ноги и оперев усталую спину о боковую стенку повозки. Девицы тихо о чём-то переговаривались, склонив головы над вышивкой. Что они там видят в полутёмном пространстве размером с клетушку, мне было непонятно. Да и на ухабах я подпрыгивала так, что уже давно бы выколола себе иголкой глаз. Эти же что-то умудрялись вышивать, и коротали время намного лучше меня.

Я же погрузилась в воспоминания о своей жизни до попадания сюда. Она была, с одной стороны, скучна и однообразна, а с другой — комфортна и предсказуема. Сейчас же я каждый день испытываю целый спектр эмоций, от ненависти до любви, но хочу ли я этого? Это определённо были те самые перемены, которые я ожидала от жизни и которые призывала, но не в той упаковке. Как будто мне вместо вкусного торта из любимой кондитерской прислали муку, яйца, масло, сахар и шоколад, предоставив готовить для себя самой.

Солнце уже клонилось к закату, когда мы, наконец, остановились. Дверка распахнулась, и один из охранников моего мужа подал мне руку. Я осторожно вылезла, опираясь на хлипкие раскладные ступеньки, и не сдержала стона, разминая затёкшую поясницу. Местность определённо была мне знакома.

Трактир выглядел оживлённым: у коновязи толпились около десятка лошадей, которым мальчишки подносили вёдра с водой. На другой стороне, за изгородью, сгрудились три-четыре гружёных телеги, возле которых рубил дрова парнишка лет пятнадцати. Из раскрытых дверей то и дело выходили люди: запылённые гонцы в форменной одежде, зажиточные крестьяне в добротных сапогах, неспешные пузатые купцы. У кого-то из них в руках были одинаковые корзинки, накрытые льняной салфеткой.

Ко мне подошёл муж и сказал, глядя сверху вниз:

— На ночь остановимся здесь, у твоей знакомицы. Я распоряжусь, чтобы нам выделили комнату и накрыли ужин. Задумаешь сбежать — поймаю, и тогда пощады не жди. Ты теперь боярыня, веди себя как положено.

Я стыдливо опустила голову, а в груди клокотала ярость. Какого чёрта он меня отчитывает? Сам-то тоже хорош, набедокурил и домой сбежал, к мамочке. Тоже мне, пресвятой Михаил!

Но я так была рада скорой встрече с Анфисой, что проглотила это оскорбление и поспешила вслед за ним в трактир. Тёплый летний вечер принёс облегчение после дневной жары, лицо обдувал прохладный ветерок. Пахло свежескошенной травой и близким птичником, откуда доносились кудахтанья и крики гусей. Да и дышалось здесь легче, чем в чопорном Кремле. Как там Марфа ещё не задохнулась? Ей бы на природу, в лесной монастырь, на волю вольную… Подумала так и улыбнулась. Никому не позволю портить себе настроение!

В просторном зале трактира стало ещё светлее. Помыли окна? Или повесили светлые занавески? «Шведский стол» стал ещё больше, а ассортимент блюд на нём увеличился. Помимо пирогов, пирожков, караваев, самовара и кувшинов с напитками тут теперь красовались и яблоки с грушами, и сладкие рулеты с орехами, плошки со спелой малиной. На другом конце лежали куски с копчёной рыбой, стопка блинов, сушёные яблоки и абрикосы, и даже пастила — коричневые трубочки моего любимого лакомства я узнаю где угодно!

У прилавка, за которым орудовал Иван, стояли корзины, накрытые чисто тканью — именно их выносили из дверей посетители. Готовые обеды в дорогу? Тут же — маленькие бумажные свёртки. Это, наверное, перекус подешевле. Ай да Анфиса, ай да умница! Всё запомнила, всё внедрила!

Иван при виде высоких гостей крикнул что-то в приоткрытую дверь кухни, и оттуда вышла сама Анфиса. Всё такая же маленькая, юркая, с умными карими глазами и длинной русой косой. Недолго ей девкой куковать с таким-то налаженным бизнесом и приданым!

Она поклонилась моему мужу, стараясь не глядеть на меня. Узнала! Тот распорядился отвести нам комнаты, а туда подать ужин. Своим же людям велел располагаться на конюшне да охранять телеги с добром. Наш «поезд», помимо моего возка, состоял из четырёх доверху гружёных телег и десятерых всадников, включая боярина Салтыкова.

Анфиса попросила мужчин присесть в зале, а меня позвала выбрать комнату. Михаил кивнул, разрешая отлучиться, и я поспешила за хозяйкой в коридор. Там мы радостно обнялись, и она поздравила меня с браком.

— Не знала я, какую высокую гостью привечаю, — улыбнулась она. — Твой муж — очень влиятельный человек. А я тоже обручена!

И Анфиса радостно потупила глаза, будто бы стыдясь этой новости. При этом показала мне обручальное кольцо на левой руке — тонкая полоска серебристого металла, сверкнувшая на таком же тонком пальчике.

— Илья? — догадалась я. — Неужто забросил свои разбойничьи дела?

— Да, он мне поклялся больше не уходить в тати, — улыбнулась Анфиса. А я подумала о том, что ей явно полегчало от того, что я теперь замужняя женщина и не могу претендовать на её драгоценного Илью.

— А он здесь? — спросила я, не веря в свою удачу.

— Здесь, заправляет всем на конюшне, — радостно кивнула Анфиса. — Только нельзя вам увидеться, твой муж если узнает, то головы нам не сносить!

— Затопите мне баньку, а он пусть воды носит. Где-нибудь там мы и успеем перемолвиться словечком, — предложила я.

— Хорошо! — кивнула она. — Но если не получится — не обессудь. Нам своя голова дороже.

Разговаривая так, мы поднялись на второй этаж, и Анфиса распахнула дверь моей прежней комнаты.

— Они все одинаковые, лучше у нас не бывает. Тут изволите почивать?

Я кивнула.

— А мой муж… распорядился всего одну комнату подготовить?

— Да, — растерялась Анфиса. — А как же иначе?

Я вздохнула и покачала головой:

— Да, ты права, иначе никак…

Я вошла в комнату, огляделась, открыла окно. Сразу за оградой шумел лес, а внизу, во дворе, по раскиданной соломе разгуливал петух, гоняя кур. То и дело сновали крестьяне, выполняя разную работу. Кто-то шёл с ведром, кто-то — с вилами за сеном.

В комнату вошёл Михаил, я обернулась на него посмотреть и тут же отвернулась к окну. Обида наполняла моё сердце. За то, что не смотрит на меня, обливает презрением. Вообще-то я не одна заделала себе ребёнка! Даже если Марья сглупила, она виновата не больше его! А этот надменный засранец только и знает, что нос задирать.

Он ходил по комнате, судя по звукам, и в это время внесли подносы с едой. Я уловила запах горячих щей, свежевыпеченного хлеба, кислый аромат сметаны. Или простокваши? Так вдруг захотелось чего-то кислого, аж на языке разлилась горечь. Я уже знала, что это предвестник подступающей тошноты, поэтому резво обернулась и попросила удаляющуюся Анфису:

— Принеси мне огурцов солёных… пожалуйста, — добавила совсем тихо. Как положено разговаривать боярыне? Повелительно, или всё же вежливость никто не отменял? Да ну их к чёрту, я буду самой собой. От волшебных слов язык не отвалится.

Когда мне принесли целую миску холодных, хрустящих, восхитительно кисленьких бочковых огурцов, мой рот тут же наполнился слюной. На вкус они оказались с остринкой, и таких вкусных огурчиков я никогда не ела.

Михаил в это время уже погрузил ложку в щи и хлебал их, не поднимая глаз. Проглотив кусок сочного огурца, я всё же сказала ему:

— Приятной трапезы!

Тот кивнул и ответил:

— И тебе тоже!

После огурца я умяла и тарелку щей со сметаной, и ароматный кусок хлеба, и пару ломтей холодной варёной говядины. Всё остальное — пирог с малиной, медовые яблочки и пастилу я оставила на подносе. Не в силах больше проглотить ни кусочка, отставила плошку с огурцами наутро. На всякий случай.

— Дозволь мне распорядиться насчёт бани, — осмелилась попросить я, когда Михаил доел. Всем известно, что сытый мужчина во сто крат добрее голодного. — Пыль да пот с дороги смыть.

Я по-прежнему не поднимала на него глаз, чтобы он не заметил ярость, притаившуюся на дне. Если внешне я смирилась, то внутренне — нет.

— Я распоряжусь, — коротко бросил он и вышел. — Пойду прослежу, как лошадей разместили. После бани ложись спать, не жди меня.

Ха! Да кто б тебя ждал ещё! Можешь ночевать на сеновале, мне же лучше, — подумала я и вовремя прикусила язык, кивнула, и он быстро вышел вон.

Я же разлеглась на кровати, с удовольствием вытягивая ноги и предвкушая встречу с Ильей. Надо будет рассказать ему про Феофила, потому что все мы здесь в одной лодке. И не заметила, как задремала.

Глава 22. Вотчина

Анфиса осторожно тронула меня за плечо, и я моментально проснулась. В руках у неё была стопка чистых простынь, пучок трав и маленький кусочек мыла. В комнате уже потемнело, но свечи ещё не зажигали.

Я осторожно спустилась по крутой лестнице вслед за хозяйкой и прошла сквозь притихший двор к бане. На оконце светила одинокая свеча, из трубы на крыше валил дым. Сразу за баней слышались удары топора — кто-то рубил чурбаки на поленья, видимо, на растопку.

— Девок тебе в услужение дать не могу, а твоих звать не буду. Справишься сама, боярыня? — осведомилась Анфиса.

Я кивнула, и мы вошли в баньку. Изнутри был засов, и хозяйка предупредила, чтобы я закрылась, когда она уйдёт. А потом шепнула на ушко:

— За баней Илья колет дрова. Приоткрой окошко под крышей, да поговори с ним. Только тихо, а то не сносить головы нам!

— Хорошо, я буду осторожна, — заверила я ее. Она кивнула и вышла, плотно притворив деревянную дверь. Я закрылась на засов и кинулась к окошку. Встала на широкую лавку, приоткрыла мутное стекло размером с учебник.

— Илья, — тихонько позвала я. Стук топора прекратился, и я услышала еле слышное «Я здесь».

— Илья, я встретила ещё одного попаданца, — торопливо начала говорить я, понимая, что в любой момент нас могут прервать. — Это священник, и здесь он — монах, святой старец. Ты меня слышишь?

— Да, — сказал он и звонко рубанул топором по полену. — Слышу, — ещё удар. — Говори дальше! — и опять удар. Конспиратор хренов.

— У нас у всех совпадает дата и город, откуда мы пришли, и вы с ним помните про скорую помощь. Найди его, Илья, вместе мы сможем придумать, как вернуться назад.

В ответ я вновь услышала стук топора. Через три удара он замолчал, и я услышала тихие слова:

— Где искать и как зовут?

— Старец Феофил, был в Москве в церковных палатах в Кремле, — вместо слов я вновь услышала стук топора. Дождалась следующего перерыва и промолвила:

— Скажи ему, что меня везут в вотчину Михаила Салтыкова. Куда — не знаю. Найдите меня, — и захлопнула окошко и решила, что я всё от себя зависящее сделала.

Потом быстро начала раздеваться: сняла покрывало с головы, потом размотала платок. Расплела косы и хорошенько почесала кожу головы — от тугого натяжения волосы устали и все волосяные луковицы болели. Затем сбросила душегрею — короткую курточку, собранную складками на талии. А там уже дело за малым — снять тяжёлое платье и невесомую нательную сорочку с богато украшенными манжетами, которые были видны из-под платья, и выдохнуть. Пока раздевалась, устала. Неужели теперь всегда придётся так одеваться?

Потом зашла в парную и неподвижно сидела, пока не пропотела. Потом заварила в кипятке пучок Анфисиной травы в воде и помыла голову, ополоснув длинные пряди этим отваром. Хорошенько растёрлась грубой тряпицей, два раза намылила всё тело и почувствовала себя вконец разморённой. Двигаться не хотелось. Растянулась на лавке и затянула лёгкую мелодию, мурлыкая себе под нос любимый мотив. Решила для себя, что отчаиваться рано. Я ещё найду своё место под солнцем. Вот приедут монах с разбойником, вместе мы и придумаем, как отсюда сбежать. И если моя жизнь покажется невыносимой, то тоже сбегу. Терпеть выходки своего так называемого мужа точно не стану!

Громкий стук в дверь разбудил меня. Я вся покрылась потом, тело стало тяжёлым и ленивым. Но кое-как сползла с лавки и открыла засов. В дверь проскользнула Анфиса и принялась меня ругать:

— Ты что так долго, не угорела?

Я помотала головой, а потом опустилась на лавку. Попросила приоткрыть дверь. Та метнулась к окошку и организовала мне сквозняк. Муть из головы ушла, и она укутала меня в простыни, как большого ребёнка. Вытерла, промокнула мокрые волосы полотенцем. Потом надела на меня прежнюю сорочку, накинула сверху платье, сгребла в охапку остальную одежду и повела за руку в дом, в нашу комнату.

Та была пуста. Пробираясь по тёмным коридорам внутри притихшего трактира, я как-то даже не подумала о том, что комнату нам выделили всего одну. Но, осознав, что муженька нет, я испытала мгновенный укол разочарования. Он лишил меня удовольствия выгнать его на сеновал.

Но я только вздохнула и, едва скинув платье, как была — повалилась в кровать. Анфиса сказала, что с утра пришлёт одну из моих прислужниц заплести волосы, и пожелала спокойной ночи.

***

Наутро меня подняли засветло и, наскоро обрядив в платье да платок, водрузив расшитую повязку на голову, поволокли в повозку. Муж ночевать так и не пришёл, встретились мы с ним уже во дворе трактира. У него в руках было две корзинки со съестным в дорогу от Анфисы, и, отдав их Параске с Аксиньей, он тут же вскочил на коня и проехал в начало кавалькады, предоставив мне самой взбираться в возок. Поддерживаемая девками, я погрузилась внутрь и задумалась, глядя в крошечное мутное оконце. Как заставить этого наглеца обращаться со мной уважительно?

Больше мы на постоялых дворах не останавливались. Мы с девушками подкрепились прямо в дороге, отведав ароматные пирожки с мясом и луком, варёные яйца, кислую простоквашу из глиняного кувшинчика и блины с мёдом. В одной из корзин были заботливо уложены в миску нарезанные солёные огурчики, и я всю дорогу спасалась только ими. Рассасывала во рту, если начинало тошнить.

Раза три делали остановки, на которых женщины могли оправиться и размять ноги, а всадники спешно перекусывали своими припасами.

Когда к вечеру солнце уже клонилось за горизонт, мы свернули с большой дороги на лесную тропинку. А выехали с неё уже в темноте. При свете Луны и звёзд мы подъехали к деревне, и Аксинья с Параской оживились. До этого они робели сами со мной разговаривать, видимо, ощущая холодность, идущую от моего мужа по отношению к своей жене. А сейчас наперебой сообщали:

— Это Ясное, наша деревня! — радостно вскрикнула Аксинья.

— Давно мы тут не были, как боярин в Москву увёз, так и не видели родных, — вздохнула встрепенувшаяся Параска.

— Тут его матушка живёт, пресветлая боярыня Анастасия Ивановна, ох и добрая же душа, — сообщила мне Аксинья, а я улыбнулась ей в ответ. Пусть видит, что я тоже добрая душа.

Возок меж тем остановился на большом подворье. Дверь распахнулась, и в проёме, в свете факелов, показался мой муж. Он учтиво подал руку, и я грациозно вылезла из повозки. В этот раз получилось лучше, чем у трактира!

Ступив на землю, я огляделась. Прямо передо мной стоял высокий деревянный терем на каменной подклети, белёной известью. Окошки гостеприимно светились, из распахнутых дверей на высоком крыльце лился тёплый свет. С крутой лестницы осторожно спускались люди — впереди шла полная женщина в богатых одеждах и высоком головном уборе, с которого на лоб спускались бусины, за ней — молодая пара, держащаяся за руки, тоже в расшитых одеждах, украшенных драгоценными каменьями. За супружеской четой спускалась молодая черноволосая девушка в высоком кокошнике и парчовом сарафане. На бледном лице выделялись соболиные брови и полные алые губы. На самом верху, не решаясь спуститься, толпились дворовые — одетые по-простому, но чисто и аккуратно, крестьянки и простые мужики, очевидно, прислуживающие в доме.

Спустившись с крыльца, пожилая женщина взяла у метнувшейся к ней девки каравай с солонкой на самой верхушке, и подошла к нам:

— Дорогие мои дети, дарую вам хлеб и соль, чтобы всё вы делили пополам, и горе, и радость! — величаво произнесла моя свекровь и продолжила: — Пусть в этом доме с вами всегда присутствует и любовь, и достаток, и полная чаша изобилия! Испробуйте же ваш первый семейный каравай!

Михаил, коротко посмотрев на меня, впился длинными пальцами в кусок каравая и отломил его. Я же, помня все поверья, связанные с этим обычаем, отщипнула себе только маленький кусочек. Свекровь одобрительно посмотрела на меня, но Михаил уже тянулся к солонке, потом откусил от своего куска и потянулся к маменьке обниматься. Нежного сына изображает?

Я прожевала свой кусочек, и каравай унесли. А Анастасия Ивановна, потянувшись ко мне, тепло обняла меня и громко произнесла: «Добро пожаловать домой, доченька!»

На этих словах из моих глаз полились слёзы. Так приятно было услышать что-то доброе, впервые со времени моего возвращения в Кремль и поспешной свадьбы.

Нас проводили в высокий терем. Я была настолько уставшая, что почти ничего вокруг не замечала. Меня быстро накормили, умыли и уложили спать. Полностью доверившись ласковым рукам служанок, я расслабилась и уже через минуту спала.

***

Проснулась от того, что дверь покоев скрипнула и от сквозняка хлопнуло окошко. Испуганно поднявшись на локтях, увидела, что к моей кровати крадётся муж.

— Ты куда? — вырвалось у меня.

— Спать, — коротко пояснил он и улёгся с другой стороны кровати. Подтянул к себе моё одеяло, обнажив бок, и отвернулся.

— Куда спать? У тебя что, своей кровати нет? — возмутилась я, плохо соображая спросонья. Отодвинулась на самый край, насколько позволяло одеяло.

— Это и есть моя кровать. Если тебе не нравится, можешь спать на лавке, — еле слышно пробормотал он, а я разозлилась ещё больше.

— Знаешь что! Сперва ты говоришь, что мы друг друга полюбили и женишься на мне, потом игнорируешь всю дорогу, а теперь лезешь в кровать?! Как у тебя совести только хватает?! — перешла я на свистящий крик.

— Игно… что?! — переспросил он, а я спохватилась:

— В упор меня не замечаешь!

— Зато ты делаешь вид, будто меня не знаешь, и ничего, что меж нами было, не помнишь, и падаешь в ноги перед братцем! Все твои прошлые слова — обман?!

— Какой обман? — осела я. — Я и правда ничего не помню! После того, как вы с Марфой меня потравили, я ничего не помню из того, что было до этого!

Пораженный Михаил сел в кровати и обхватил руками колени.

— Никто тебя не травил! — выдавил он.

— Да, а чем меня опоили перед тем, как выслать? — язвительно спросила я.

— Этого не знаю. Марфа узнала, что ты больше не девица, и распорядилась тебя осмотреть лекарям. А ты тут же слегла да помирать собралась. Я подумал, что это для того, чтобы скрыть то, что произошло…

— А донести царю, что я неплодная, кто догадался? Ты или Марфа? — допытывалась я. Наконец-то я могу хоть что-то узнать!

— Не я. Это Борис придумал, а я не вмешивался. Я свою задачу уже выполнил…

— В смысле — меня опорочил?

— Ну да, — неуверенно ответил он и отвёл глаза.

— По приказу Марфы? — допытывалась я.

— Ну да, — заладил он одно и то же.

Зашибись я попала! По заказу будущей свекрови потеряла невинность, переспав с её родственником!

— Да как у тебя наглости хватило? — пыхтела я, кругами бегая по комнате. Ноги заледенели от ночной прохлады, идущей с открытого окна, но я уже не чувствовала своего тела. Во мне полыхала чистая неприкрытая злость.

— А у тебя? Глазки мне строила, вздыхала! Тебя вообще-то в царицы готовили! — возмутился он.

— Да я не помню всего этого! Говорю же тебе! — в отчаянии возопила я.

— Ну конечно, это же так удобно! Раз, и память отшибло! — съязвил мой новоиспечённый муж.

— Ну кому удобно, а кому и нет! — разозлилась я. — Зачем тогда спасал? Замуж взял?

— Потому что нельзя бросать тех, кто вошёл в твой род. Тебя что, этому не учили? Раз ты понесла моего ребёнка, значит ты теперь одного со мной рода. Если я начну бросать сородичей, то и меня потом бросят.

— Надо же, ответственный какой, — пробормотала я, сражённая его ответом. По меркам моего времени бросить своего родившегося ребёнка — как раз плюнуть. Сколько отцов знать не знают, ведать не ведают, как там поживают их дети? А тут ещё и не родившийся.

— А что монастырём угрожал — тоже род так завещал? — спросила я то, что давно мешало ясно мыслить. Слишком хорошо я помнила холодные каменные стены, которые одинаково надёжно хоронят под собой и мысли, и звуки, и целые женские судьбы.

— А монастырь — это для тех, кто роли своей не знает, идёт поперёк правил и не чтит законы, — назидательно произнёс Михаил, а я подумала, что это как раз про меня. Я правил не учила, «Домостроя» не помню, могу нарушить то, о чём даже понятия не имею. — Веди себя подобающе, и будешь жить, горя не знать.

На этой миролюбивой ноте он замолчал и выжидающе посмотрел на меня. Я же, повернувшись к нему спиной, обхватила себя руками, подавляя дрожь, и отошла к распахнутому окну.

— Я всё равно не понимаю, зачем ты на мне женился. Род твой у власти, вы с Борисом и Марфой всем тут заправляете, вон, даже царя невесты запросто лишаете. Почему было не убить меня и всё?

— Пока ты считалась девицей, можно было бы и убить, — согласился он. — Только царь наш молод, три года как на троне. Бояре за Смуту привыкли сами дела решать, поднакопили мощь и силу. Твои родственники не спустили бы с рук твою смерть. А вот объявить негодною да в Сибирь сослать — это можно.

Я удивилась, что он так легко мне всё выбалтывает. Неужели доверяет? Или меня теперь никто и слушать не будет? Запрёт в тереме в своей деревне, и вся разница с Сибирью — тёплый климат?

— А в монастырь меня по чьему приказу уволокли? — решила я прояснить всю ситуацию сразу.

— Про монастырь я не знал, это был Марфин приказ. Елизар мой к ней переметнулся, когда понял, что у нас с тобой всё было.

— Так Елизар — твой слуга?

— Да. Он наш, Салтыковых человек был. Выполнял мой приказ тебя беречь в пути и оберегать от гнева царской матушки.

— Так это по твоему приказу он от пыток меня спас?

— Да, — ответил Михаил.

Так вот кто был мой ангел-хранитель! Уже за одно это можно простить паршивца, который стал моим мужем. Мне вдруг стало удивительно легко, и он будто бы почувствовал перемену в моем настроении.

— Иди сюда, под одеяло. Согрею, — похлопал он по кровати. Я попятилась и отрицательно покачала головой.

— Не бойся, не трону, — улыбнулся он. — Ты теперь до родов от супружеского ложа отстранена.

Что, серьёзно? Можно не боятся домогательств? Интересно, это всегда так на Руси было? Вот самого главного-то в истории я и не изучала!

Я осторожно подошла к кровати, опустилась на мягкую перину и засунула ледяные ноги под одеяло. Михаил тут же придвинулся, укрыл мои плечи нагретой тканью и осторожно прислонил свои ноги к моим ледышкам. Я тут же прижала их к его горячим голеням и застонала от удовольствия.

— Грей ноги, я так в детстве тоже делал, — еле слышно пробормотал он. Потом улёгся на подушку, прижал мои плечи рукой и прикрыл глаза. — Давай спать, завтра рано вставать — матушка велела свадебный пир готовить. Дел много.

Я кивнула и прикрыла глаза, но сон не шёл. В голове крутилось ещё множество вопросов, и самый главный из них — не потому ли этот темноволосый боярин так понравился мне, что тело его помнило? Любила ли его Марья? Искренне ли отдалась, или по глупости? Хотя, как можно быть такой дурочкой, чтобы изменить жениху прямо перед царской свадьбой?

И может ли у меня что-то с ним получится? Я не могла припомнить, когда засыпала вот так, в обнимку с мужчиной. Просто рядом, без обязательного секса и чувства, что от меня чего-то ждут. Был ли он искренним? Или заговаривал мне зубы?

Как понять, чего от него ждать? Неужели законы рода так обязательны для исполнения, что человек женится на нелюбимой? Или я всё же ему нравлюсь? А когда больше нравилась — тогда, до отравления, или сейчас?

— Не ёрзай, ты мне спать мешаешь, — в мои мысли ворвался его сонный голос, когда он неожиданно пробормотал мне в ухо своё недовольство. — А то если не усну, то ты пожалеешь.

И положил тёплую ладонь на мой зад. Я притихла. Это что ещё такое? У меня освобождение от физкультуры на полгода вперёд! Но я уже не смогла сдержать радостную улыбку и с облегчением вздохнула. На сердце стало легко и радостно, и я спокойно смежила веки. Наступила темнота.

Глава 23. Свадебный пир

На следующий день я оказалась предоставлена сама себе. Подле меня осталась только Аксинья, которая помогла с утра сходить в баню, заплела мне косы и уложила короной под вышитым платком. Потом пришла свекровь Анастасия Ивановна со служанками и принесла мой свадебный наряд. Предстояло надеть его второй раз, уже на пир.

Я же так утомилась от этих предсвадебных хлопот, что хотела, чтобы всё поскорее закончилось. Душа манила в лес и поле — погулять, подышать воздухом свободы, подальше от душных палат. Хотелось побыть наедине с собой, обдумать всё, что со мной случилось.

Свадьба с Михаилом для меня — это шаг вперёд или откат? Смогу ли я прижиться в его семье или мне нужно готовить новый план и драпать, сверкая пятками? Учитывая моё положение, хотелось покоя и ясности.

За последние два месяца я оказалась в начале жизни, в новом молодом теле, беременной и замужней. Правда, есть нюанс. Всё это происходит в начале семнадцатого века, и вносит свои коррективы. Смогу ли я выжить при родах? Выживет ли мой ребёнок? Здесь всё ещё свирепствует и чума, и холера, и оспа, и целый список других опасных болезней. И тело — не моё, заботливо привитое от большинства эпидемий современными вакцинами.

Я внезапно вспомнила свой последний день в школе перед тем, как проснуться здесь в теле Марьи Хлоповой. Тридцать первое мая, учебный год закончен, по школе ходят только учителя да выпускники, которые сдают хвосты и ждут предэкзаменационных консультаций. А у нашей молоденькой учительницы биологии — праздник. День рождения.

В учительской накрыт стол, все то и дело говорят тосты, пригубив дорогого, не на учительскую зарплату, шампанского. Модные канапе, суши, рулеты с лососем, муссовые пирожные. Я себе такого не позволяла, тратя деньги на книги да учебники. А именинница довольно улыбалась, с удовольствием принимая комплименты и поздравления.

А потом за ней приехал муж. Вышел из дорогой машины, галантный, подтянутый. Зашёл к нам в учительскую, поздоровался с дамами, принёс жене ещё один шикарный букет, от которого она сразу растаяла. Но не дорогие часы и обходительные манеры привлекли меня к нему. Я не отрываясь смотрела в его глаза. Они следили за женой с обожанием и страхом. Будто бы вся радость мира собралась для него в этой белокурой хохотушке.

И я бы не сказала, что именинница была писаной красавицей. Немного пухловата, подвижна, с розовой кожей и общим обликом пупса, а не взрослой женщины. Полные губы всегда готовы растянуться в озорной улыбке. Она была болтушка и веселушка, эмоциональна, и мне порой хотелось её одёрнуть. Но учительница неизменно разряжала обстановку и умела налаживать отношения с родителями лучше всех в школе. Про себя я тихо называла её легкомысленной.

И вот, на тебе — видный, солидный мужчина, а млеет от одного её взгляда. И я внезапно поняла, что меня в ней неуловимо раздражало. Её расслабленность и уверенность, что всё всегда будет хорошо. С таким мужем за плечами она могла делать всё, что хотела. Девчушка не проживала свою судьбу, а выбирала. И это она выбрала школу, а не школа её. Она не уходила отсюда, несмотря на нагрузки и небольшую зарплату, потому что хотела так сама.

Для меня же школа всегда была необходимостью. Выбрав один раз, я так и не решилась изменить свой выбор. Всё казалось, что я больше никогда не найду себе другого дела в жизни. Жалко было бросать учеников, к которым прикипела. А потом, когда смотрела в сторону большего заработка, казалось, что все эти коммерческие отношения во внешнем мире — не для меня. И я научилась экономить, обходиться малым, думать в первую очередь о других, а не о себе.

И тут вдруг этот муж. В нём я увидела ту опору, которой мне не хватало в жизни. Человека, который позволил бы мне быть собой. Может быть, я бы выбрала вообще не работать и печь пирожки ему до конца своих дней?

И я верила, что если именинница захочет печь пирожки, он ей это обеспечит. И она будет также весела и спокойна, уверенная в себе и своём браке.

И я позавидовала. Я почти десять лет не чувствовала никаких острых чувств, кроме гнева, негодования и светлой грусти, остающейся послевкусием после особенно эмоциональной сцены в книге. Я жила, будто бы вагон метро, катящийся день-деньской по одним и тем же рельсам. На остановках запускала и высаживала учеников, их лица менялись, а вот мой маршрут — никогда. Ночью, заезжая в депо, я смотрела очередной сериал под проверку тетрадей и засыпала, чувствуя необходимость проснуться завтра бодрой и веселой.

И тут вдруг, посреди рельсов, кто-то положил гигантский камень. Зависть к чужому браку, чужому мужу. К жизни, которую я всегда, втайне от самой себя, хотела вести. Но где-то просрала целых сорок лет, и молодость моя увяла, так и не проявив себя.

Может быть, я изначально родилась в мире, не предназначенном для моей жизни? Родись я на сто пятьдесят лет раньше, я бы спокойно вышла замуж за того, кого выбрали родители, и жила бы определённой заранее жизнью, воспитывая детей и заведя кота. Или даже двух.

Тут моё историческое воображение подкинуло мысли о тяжёлой доле крестьянок — роды в поле, детская смертность, тяжёлый быт и отсутствие контрацепции. И я вслух рассмеялась, вспугнув Аксинью, которая лихорадочно намывала наши с мужем покои, пока я мечтательно смотрела на двор.

Я и сама отвлеклась от невеселых мыслей и подумала, что надо пройтись, а то поясница совсем затекла. Улыбнулась самой себе, удивляясь, как я раньше не замечала своего состояния? Мало того, что живот снизу тянуло, так ещё и постоянно хотелось спать и пить. И в туалет бегала часто, благо, не на улицу, а в специальную комнатку, откуда слуги потом убирали горшки.

Спустившись вниз, я увидела, как девки и дебелые бабы намывают нижний зал, где уже притащили столы и украшают стены венками из полевых цветов. Захотелось тоже нарвать букет, да заплести гибкими пальцами в красивые косы. Окунуть лицо в их аромат и почувствовать, что снова жива. И что всё, на самом деле, не так уж и плохо для меня.

Свекрови моей нигде не было видно. Как, впрочем, и мужа. Зато из кухни неслись ритмичные звуки топора, гомон, мат и звон посуды. Туда я, пожалуй, соваться не буду. Чем же заняться? Руки зудели, потому что сидеть без дела не привыкла.

Я пошла осматривать усадьбу. Множество деревянных построек, деревенский запах и звуки. Вот загон для птиц, вот — для козочек. Их детеныши бегали взад-вперед, мило подбрасывая тощие ножки.

Выйдя за калитку на заднем дворе, я очутилась в поле. Далеко впереди виднелась полоса деревьев — лес?

Я оглянулась назад, не кинутся ли меня искать? Решила, что наберу трав и вернусь обратно.

— Боярышня, стойте! — услышала я позади себя тоненькой голосок. Босоногий мальчишка с соломенной шевелюрой окликнул меня и мчался, не разбирая дороги. — Хозяйка велела вас проводить!

Я улыбнулась. На вид пацанёнку было не больше семи-восьми лет, и у него ещё недоставало двух и передних зубов. Он смешно шепелявил, но выглядел важным и сосредоточенным.

— Как тебя зовут? — спросила я у него.

— Мишка, — важно произнёс он. — Я тут при доме живу, разные поручения выполняю. — Куда ежели сбегать надо, или хозяйке молока принести, или пол подмести. Вот нонче велели за вами приглядывать, шоб не заплутали.

Я улыбнулась и сказала ему:

— Тогда веди меня на луг, где самые красивые цветы. Я хочу набрать себе букет!

Он кивнул и пошёл впереди, уверенно ступая по высокой траве. И вправду показал полянку, где я увидела целую россыпь разных полевых цветов.

Спустя полчаса я сжимала в руках толстый букет из красных маков, жёлтых ромашек, неизвестных мне колосков и красных ягодок. Композицию завершила несколькими стебельками белой пастушьей сумки. Ни разу в жизни у меня не было свадебного букета. Да и самой свадьбе тоже. Поэтому пусть будет такой — я его перевяжу и поставлю на стол возле себя. Не знаю, принято ли тут невестам быть с цветами, но для самой себя я обязана сделать приятное. Мишка проводил меня к дому и там убежал по своим делам.

***

Я сидела и смотрела на красные маки, которые ярким пятном выделялись среди пиршественных яств. Свадебный пир был в самом разгаре, чарки летали по кругу, а гости славили нашу семейную жизнь.

Здесь были все родственники, находившиеся в округе на расстоянии дня пути. Горница была заполнена, слуги сновали туда-сюда, подливая в чарки вино и медовуху, подкладывая еду и унося пустые тарелки.

Мой муж сидел слева от меня, разговаривая с роднёй, и легко смеялся. Я же наблюдала за своими новыми родственниками. Справа от меня, за столом, который стоял перпендикулярно нашему, сидели муж с женой — Глеб и Софья. Те самые, что встречали нас хлебом и солью вместе со свекровью. Аксинья рассказала, что это племянник Анастасии Ивановны, и они с женой постоянно живут при доме. Глеб управлял хозяйством, пока Борис с Михаилом жили при дворе. Как бы ни была сметлива моя свекровь, а некоторые дела полагалось вести только мужчинам. А этот племянник был из какого-то бедного семейства, и ему очень повезло, что моя свекровь взяла его к себе в помощники.

Но не этим он был примечателен. Этот милый юноша, вряд ли миновавший возраст в тридцать лет, был очаровательно внимателен к своей жене. В его взгляде я поймала те же самые чувства, что и у мужа моей коллеги. Он с любовью глядел на жену, держал её за руку, доставал со стола лучшие кусочки. И она казалась спокойной и довольной своей жизнью. Неужели так бывает?

Потом перевела взгляд на Соломею. Это была ещё одна приживалка в доме — сирота, троюродная племянница самой Анастасии Ивановны. Эта чернобровая красавица напоминала мне Белоснежку. Такая же белокожая, темноволосая и грустная. Она ни на кого не смотрела, тихонько вздыхала, пялилась в тарелку, по которой бездумно возила кусочком хлеба, подбирая мясную подливку. Скучает? Тоскует? Завидует свадебным хлопотам?

Я перевела взгляд на пирующих и поняла, что больше никого не помню. Мне представили такое количество народа, которое я не в силах была уложить в своей голове. Но — самое главное — что никто из них не проявлял ко мне ни враждебности, ни презрения.

— Ну, Марьюшка, не робей. Теперь ты у нас в доме под защитой, ничего не бойся, — ласково сказала мне свекровь, когда помогала собираться на пир. Она заметила мою нервозность и приняла её за волнение. Правильно догадалась — я очень боялась скандала или прочих неприятностей, связанных с моим положением.

— А все уже знают, что я в тягости? — решилась спросить я.

— Конечно, знают, — вздохнула она.

— Так как же? — растерянно спросила, мысленно попрощавшись со спокойной жизнью. Большего позора для невесты сложно себе представить.

— Ты ничего не бойся и не винись. Сестрица моя больно уж расстаралась тебя опозорить, но я свою родню в обиду не дам. Коли вошла в нашу семью, так держи голову прямо, — наставляла Анастасия Ивановна.

Только тут я сообразила, что она — родная сестра инокини Марфы, в миру Ксении Ивановны. Неужели они не ладят?

— Так вы меня не будете упрекать? — не веря своему счастью, спросила я.

— Нет, и ты всё забудь. Коли стала женой, так всё, и кто будет чесать языком — узнает мой гнев, — тяжело сказала свекровь, повязывая на голове высокую повязку с подвесами по вискам, спускавшимися до самых плечь.

— Коли мой сын тебя выбрал, так тому и быть. Я, итак, уж боялась, что никто из них не женится. Ополоумели совсем в этой Москве. Род свой забыли, в хитрых делах погрязли. А я не смогу вечно заниматься семейными делами! А раз Мишенька за ум взялся, да жену в дом привёл, значит, будет у нас продолженье, вот и славно. А про тебя по делам твоим судить буду. Коли и осерчаю — значит, заслужила.

Я молча кивнула, переваривая услышанное. Значит, свекровь была недовольна делишками сыновей в Москве. Может и не зря. Сестрицей своей тоже не гордилась, хоть та и стала Государыней-матерью. Мне немного полегчало, и я решила держать спину прямо, а подбородок вверх — пусть только посмеют обидеть. У меня теперь вон какая защита есть!

Что ж, этот век начинал мне нравится. Та защита семьи, рода, которую мы утратили, играла здесь большую роль. И если надо быть верной фамилии, отстаивать её интересы и держаться выбранной линии — то я смогу. Может быть, и счастье придёт, только не сразу?

И сейчас, обводя глазами присутствующих, я отметила, что никто из них не позволяет себе косые взгляды в мою сторону. Будто бы стена осуждения, которую я всё время чувствовала, раздвинулась, и сквозь нее показалось солнце.

Потом я почувствовала на колене руку мужа — он смотрел на меня и улыбался. И я улыбнулась ему в ответ. Внезапно справа послышался тоненький голосок:

— Тётушка Марья, я вам ещё букетик принёс, — и я увидела сбоку от себя неведомо как прорвавшегося ко мне Мишку. Он был умыт, причесан и одет в чистую вышитую рубаху с ярким красным пояском. Но ноги всё равно были босыми. Он протягивал зажатые в кулачке цветы, и этот жест тронул меня до слёз. Ребёнок понял, как мне важно иметь на свадьбе цветы, и принёс свой вклад в моё настроение. Я улыбнулась, взяла букет из маленькой ладошки и, не сдержавшись, притянула к себе мальца в крепком объятии.

— Спасибо, Мишенька! — пробормотала я и почувствовала, что глаза увлажнились. Я стала такой чувствительной. Или это гормоны?

Мишка скрылся за рядом сидящих на лавках, а я внезапно поймала на себе недоумённый взгляд мужа.

— Чего? — удивилась я.

— Ничего, всё хорошо, — пробормотал он, сжимая мою руку. — Всё хорошо.

В конце нас с песнями и с танцами провожали в опочивальню. Кто-то подкидывал монетки, кто-то рассыпал под ноги пшено. Слышались хмельные выкрики, но Анастасия Ивановна навела порядок, разогнав провожающих перед самой дверью. Потом достала икону, благословила, поцеловала на ночь и перекрестила.

Оказавшись за крепкой дубовой дверью, отрезавшей все звуки, я ахнула. Весь покой был украшен душистыми травами — они стояли в кадках на полу, на окнах, в красном углу. Также везде были развешаны маленькие снопы пшеничных колосьев. Мягкий свет свечей заливал комнату тёплым медовым светом. В воздухе почудился запах пряностей и мяты.

Опираясь спиной о дверь, я не заметила, как Михаил подошёл близко-близко и взял двумя пальцами за подбородок. Долго всматривался тёмными глазами в моё лицо, а потом осторожно наклонился и нежно тронул губами мой рот.

Из моей груди послышался выдох, но я смотрела только в его глаза. В них было то самое обещание, которое я видела в глазах Глеба, а ещё раньше — во взгляде мужа моей коллеги. Я не могла ошибиться. И тогда, сделав маленькое движение вперёд, я закрыла глаза и ощутила его поцелуй.

Горячая ладонь обхватила мою щёку, а вторая рука крепче прижала к себе. Мы целовались так самозабвенно, что я сама не заметила, как оказалась в кровати. Я ощущала себя невинной — так необычны были чувства, захлестнувшие разум. Тело жило своей собственной жизнью: оно пульсировало, дрожало от желания и от восторга, покрывалось мурашками, извивалось и стонало. В опытных мужских руках я чувствовала восторг и спокойствие. То самое, которому так остро завидовала. Это не могло быть обманом. Это было тем настоящим, к чему я стремилась всю жизнь.

— А как же лекари? — только и смогла прошептать.

— К чёрту лекарей, — прошептал он в мои губы и спустя несколько минут избавил меня от одежды. — Я не могу просто спать рядом, это пытка.

Я счастливо засмеялась и прошептала ему в ухо:

— Всё у нас будет хорошо, — и потонула в водовороте страсти. Это была поистине первая ночь любви в моей жизни.

Глава 24. Долгожданные гости

Я проснулась раньше, чем муж. И пока он сладко спал, недоступный для ярких утренних лучей, я тихонько разглядывала его. Этот суровый русский царедворец во сне выглядел трогательно молодым. Даже короткая бородка и щетина по щекам не портили его. Я вспомнила, как странно реагировала на него ещё тогда, когда он морочил мне голову возле трактира, проверяя, правда ли я его не помню. И теперь… глядя на него, сердце сладко замирало.

Я ведь ничем не заслужила его доброты. Наоборот, стала ему обузой, заложницей его чести и принципов, и он повесил меня и моего ребёнка себе на шею, моментально взял за нас ответственность на себя. До этого дня я и не подозревала, что мужчины так могут.

Все романы, которые у меня были, заканчивались одинаково: кому-то из нас было неудобно подстраивать свою жизнь под другого. Каждый оставался при своей жизни, в надежде, что когда-нибудь мы найдём того самого человека, который подойдёт нам идеально, как пазл.

Но годы шли, мой характер твердел, разочарование в мужчинах росло, а того самого не находилось. Надо было либо снижать планку, либо рассчитывать только на себя да на случайные интрижки. Да и те случались скорее по обязанности, чем по интересу.

Выходит, для того, чтобы найти, наконец, хорошего мужа, нужно было очутиться в прошлом и поскакать по полям да по лесам в поисках приключений? А всё ведь решено было ещё до меня — потому что я попала в тело, в котором уже теплилась новая жизнь…

Неисповедимы пути твои, Господи…

Внезапно Михаил открыл глаза и улыбнулся.

— Разглядываешь? — спросил сонно, как мальчишка, хитро щуря ресницы.

— Угу, — произнесла я и, кажется, покраснела.

— Тогда иди сюда, сейчас я тебя разглядывать буду, — и утащил меня под одеяло, облапив тёплыми ото сна руками, уткнувшись колючей бородой в подмышку. Из опочивальни мы не выходили до самого обеда.

А за трапезой, ловя на себе взгляды, я почувствовала себя словно дома. Свекровь тихо улыбалась, радуясь, что дело сладилось. Глеб с Софией, как всегда, были заняты друг другом и о чём-то тихо ворковали на своём конце стола. Соломеи не было, а допущенные до стола мужчины, нёсшие в усадьбе какую-то свою службу, то и дело хитро ухмылялись себе в усы да поглядывали на Михаила.

Есть не хотелось, немного мутило, и я баловала себя бочковыми огурчиками, задумчиво крутя их в руках. Задумавшись о своём, не сразу обратила внимание, как с докладом вошёл слуга, и услышала только тихий приказ Анастасии Ивановны:

— Проси!

Подняла голову от тарелки и обомлела: Феофил! В новой рясе, с расчёсанной бородой, перехваченной шнурком посредине. На лоб и плечи спадает длинная монашья шапка. На груди — крест, а в руках посох. Ни дать, ни взять сам патриарх, как в фильмах снимают!

— Проходи, Божий человек, раздели с нами трапезу, — пригласила его свекровь. Тот, коротко взглянув на меня, принял приглашение и присоединился к завтраку. Молча ел, наблюдая за происходящим за столом. А я тихо радовалась, что теперь есть с кем поговорить да высказать свои мысли.

После еды Феофил подошёл познакомиться с моим мужем и свекровью и рассказал, что опекает меня с самой обители, куда увезли на постриг. Что он мой духовник и просит разрешения пообщаться наедине.

Разрешение было дано, и я, накинув вуаль и надев полагающийся мне узорчатый венец, повела старца за околицу, в поле. Туда, где накануне собирала цветы для свадебного букета.

Мы неспешно брели по тропинке, огибающий луг. Я раньше её и не приметила, а она змеилась вдоль поля и вела в лес, чья опушка раскинулась чуть поодаль. Солнце грело, но не жарило. По моим прикидкам, стоял конец июля или начало августа. Надо будет осторожно разузнать, какой день на календаре, чтобы вернуть себе хоть какую-то ориентацию во времени.

— Ну, привет, Марьюшка, — улыбнулся Феофил и потянулся меня обнять. Я в ответ крепко сжала его и с чувством притянула к себе. Этот человек оказался мне здесь самым близким из всех. Хотелось каждый день купаться в его спокойствии и мудрости.

— Здравствуйте, владыко, — наконец, прошептала я. — Я так рада, что вы приехали.

— Я не один, но Илья покажется позже. Расскажи лучше, что с тобой произошло? Как ты оказалась… здесь? Да ещё и замужем.

И я поведала старцу о своих приключениях, скором браке и о том, что нахожусь в положении, вынашивая ребёнка Салтыкова.

— Вот это да, — восхищённо протянул старец, выслушав мой рассказ. Мы уже дошли до леса и на опушке увидели поваленный ствол дерева. Усевшись на него, принялись издалека смотреть на поместье моего мужа да разговаривать.

— Умный мужик этот твой Салтыков, — наконец, проговорил он. — Ты не спрашивала, знает ли он о рукописях, где он назван царём?

— Нет, не спрашивала, — пробормотала я. Это совсем вылетело из моей головы.

— А он знает, — уверенно произнёс Феофил. — Одним грамотным шагом он обезопасил себя, тебя, свой род от гнева Марфы и её семьи. Да и само царствование царя нашего батюшки Михаила Фёдоровича. Я бы сам умнее не придумал.

— В каком смысле? — нахмурилась я. Мне было непонятно, о чём твердит старец. — Разве не пожалел он меня?

— Марья, ну нельзя же быть такой наивной. Если о рукописях знает инокиня Марфа, значит, она чувствует угрозу для сына. А её племянники — Салтыковы — им прямая угроза. Те, кто были самыми близкими и доверенными людьми, сразу стали врагами её сына. Поэтому рукописи разделили и разослали по монастырям, чтобы замести следы.

Я молчала. Такая мысль даже не приходила ко мне в голову. Может быть, это беременность так действует? Гормоны там, вроде, размягчают мозг, ухудшают память… Я всё равно не улавливала мысль Феофила.

— Ну хорошо, давай так. Если найдётся кто-то, кто подговорит противников царя организоваться и свергнуть его, то им нужен будет Михаил, чтобы возвести его на трон, так?

— Так.

— Его будут выбирать Земским Собором. Так?

— Возможно. Или сразу возведут на трон по праву сильного.

— Вот. А какой из него кандидат в цари, если он опорочил царскую невесту до свадьбы, заделал ей ребёнка, признал вину и женился на ней?

— Так и что? Правильно он поступил, по-мужски.

— И бояре с их кичливыми родословными да врождённой спесью потерпят над собой царицу, которая осрамила свой род и род мужа, вступив в греховные отношения, будучи названной невестой другого?

Я потрясённо хлопала ресницами и пыталась уложить всё это у себя в голове.

— Ну, думай, думай, Маша. Твой Михаил своим поступком и женитьбой прямо заявил тётушке Марфе: я твоему сыну не соперник. Не угроза. Я снял себя с предвыборной гонки, поэтому прекрати любые угрозы в наш адрес.

И вот теперь я поняла. Значит, не любовь и не честь двигали Михаилом? А тонкий политический расчёт? И я опять оказалась пешкой в чужой игре?

На глаза навернулись слёзы, и я неосознанным движением прикрыла живот рукой.

— Нет, нет, не хочу этого слышать! У нас только всё наладилось! — вырвалось у меня, потому что это было слишком больно и обидно осознавать.

— Ну а почему ты считаешь, что одно мешает другому? Ты ему нравишься, ребёнка он признает, и всё будет хорошо. Теперь над вами не будет висеть угроза расправы от Марьи, вот и всё, — утешал меня старец, и я очень хотела ему верить. Не может быть притворной такая нежность! И то, что было в спальне ещё несколько часов назад — не могло оказаться неправдой!

Я решила не пороть горячку и не делать скоропалительных выводов. Лучше поговорить о другом.

— Старец, я хотела тебя спросить вот о чём… Как ты думаешь, зачем меня сюда закинуло? Да и тебя тоже? Я не верю, что это случайность. В мире нет ничего случайного, и для всего есть причина — я это уже усвоила. Так вот в чём она у меня? Как ты думаешь?

— А ты на всё любишь получать готовые ответы? — усмехнулся в белоснежные усы Феофил и сорвал стебелёк. Повертел в морщинистых пальцах, потом сунул в рот.

— Своих я не нахожу, — пожала плечами я. — Порой мне кажется, что чем сильнее я гребу, тем больше теряю сил, оставаясь на своём месте. Я всё чаще думаю о том, что борьба с миром бессмысленна.

— Сила действия равна силе противодействия, это ещё Ньютон открыл, — прокомментировал моё признание Феофил. — Законы физики распространяются на духовный мир точно также, как и на материальный. Ты борешься с судьбой, зубами выгрызая у неё желаемое, а она играет с тобой, подкидывая новые препятствия. Ведь тебе так нравится их перепрыгивать!

Я рассмеялась, и старец подхватил. Отсмеявшись, я призналась:

— Ровно в тот момент, когда я отказалась от борьбы и свесила лапки, и даже подумывала о том, что смерть — это не так уж и плохо, у меня всё наладилось.

— Ты представляешь, что было бы, если бы ты не сбежала по дороге в ссылку?

— Знаю, об этом известно из исторических источников. Я бы умерла бездетной где-то в деревне под Нижним Новгородом.

— Но что-то, или кто-то изменил историю, направив тебя в тело Марьи. А куда делась её душа?

— Я думала, что она умерла. Отравили её-таки лекари поганые…

— Возможно. Но ход истории уже был нарушен, ведь ты-то знаешь о том, что Хлопову успешно сослали и уже никогда ко двору не возвращали. Значит, даже в том, что лекари довели её до смерти своими настойками, уже кроется неправильность. И так как история была изменена, то, останься ты в той повозке, всё равно это бы уладилось само. Рано или поздно вскрылась бы твоя беременность, и тогда что-то бы произошло.

— Думаешь, если бы я не лезла сама в Кремль, то Михаил бы обо мне вспомнил?

— Не знаю… В этом и есть самые большие загадки в этом мире. Зачем всё это? Как было бы, если? Но мне нравится твоя мысль о том, что, перестав сопротивляться событиям, ты вдруг обрела всё то, что желала. Ты под защитой могущественного рода, царская родственница, у тебя скоро будет ребёнок и ты замужем. Ты практически неуязвима. Если не делать глупостей, то проживёшь до старости в окружении детей и внуков, и счастливо умрёшь где-нибудь лет через шестьдесят. О такой жизни ты мечтала?

И тут я задумалась. А как же история? Изменить мир к лучшему, используя мои знания и умения? Или спокойно жить, «не делая глупостей», и тихонечко воспитывать своих детей?

Что для меня счастье? Я уже учила детей и пыталась строить карьеру. Но ни денег, ни счастья мне это не принесло. Думала, что смысл жизни в браке и в мужчине. И теперь, когда я его получила и передо мной маячит спокойная достойная жизнь, считаю ли я её достаточной для счастья?

Боже, как же сложно. Как будто бы чего-то не хватает… Где во всём этом я сама?

— Здравствуйте, гости дорогие, — зычным голосом произнёс кто-то позади нас, и я подпрыгнула. Обернувшись, увидела Илью, который улыбался во все свои белоснежные зубы. Надо будет у него спросить, чем он их чистит, — сделала я в уме заметку.

— Илюша, дорогой! Ты как нас нашёл? — удивился Феофил, величаво поднимаясь с бревна.

— Ого, вот это у вас панибратство! — удивилась я. — Когда успели?

— Нуууу, нечасто встречаешь в прошлом посланца из одного с тобой времени, — ухмыльнулся Илья, и я отметила, что уже и забыла, насколько он по-своему красив. Волчье выражение лица, хитрые глаза, острые скулы… Свои длинные волосы он состриг и теперь сходство с волком только усилилось.

— Мы с Ильёй тоже немало беседовали, Марьюшка, — пояснил старец и предложил прогуляться в лес. — Лучше, чтобы его не видели.

И мы углубились подальше, отходя от тропинок в поисках места поукромнее.

— Ты, я смотрю, неплохо устроилась, — поддел меня Илья, оглядев с ног до головы. — Боярская жёнушка, не иначе. Вот вышла бы лучше за меня, мир бы посмотрели, приключений набрались…

Илья улыбался, но я видела, что он говорил всерьёз.

— Ой, ну не начинай. У тебя вон — Анфиса, купеческая дочь. Или какая? Приданое опять же. Бизнес, — ухмыльнулась я.

— Да ну его, этот бизнес. Я птица вольная, мне костёр да дальняя дорога пуще бархатных одеял, — рассмеялся Илья. — Так зачем звала-то?

— Я уже даже и не знаю… Вроде все мы с вами тут прижились, место своё нашли. Никто домой не хочет?

Мужчины переглянулись.

— Я бы перед смертью вернулся, — вздохнул Феофил. — Дряхлый я, а там ещё и шестидесяти нет… Я б пожил ещё.

— А я бы нет. Воли-волюшки нету там, Марья. Везде камеры, да геолокация. Границы, визы. Законы. Госуслуги… А тут — раздолье. Хочешь, на море езжай, хочешь — по Волге плыви, а то в Сибирь подайся золото искать. Не хочу никуда. А ты, Марьюшка, неужто от мужа сбежать собралась?

— Я… я пока не знаю. Недавно я вспомнила, что со мной случилось в тот день, тридцать первого мая. И решила, что вы должны знать.

Две пары глаз — светло-голубые и хищные серебристые уставились на меня. А волосы на моих руках встали дыбом.

— Мы отмечали день рождения одной из коллег в школе. Выпили. Я… я немножко позавидовала ей. Молодая, с заботливым мужем, всё у неё впереди. От коньяка и переживаний у меня поднялось давление, как-то резко. Вызвали скорую, и уже в ней я потеряла сознание. Это последнее, что я помню.

— Опять скорая, — пробормотал Феофил. — Сдаётся мне, мы все приехали сюда на одной и той же бригаде скорой помощи.

— Вот и я о том! — с жаром ответила я. — Что-то такое было тогда… ммм… в воздухе, в атмосфере, в пространстве… не знаю… Отчего нас троих перекинуло сюда. А, может быть, и не только нас! Представляешь, что где-то там в Самаре по городу ездит скорая, которая методично отправляет в прошлое людей? Просто так? Всех, кому стало плохо?

Илья аж подавился слюной.

— Но и это ещё не всё! Ответьте мне — кто о чем думал перед тем, как попасть к чудо-бригаде?

— Хм, я летел на самокате и радовался ветру в лицо, дороге и отпуску. Думал, всю жизнь бы так жить — свободным, ехать куда хотеть, и чтобы никаких преград… — оживился Илья.

— Я думал о рукописях. Хотел найти ещё хоть что-то. Подержать в руках, почитать, систематизировать. Закрыть белые пятна в этой истории…

— Значит Вселенная исполнила наши желания! — хлопнула я в ладоши. — Кто чего хотел, тот того и получил!

— А ты-то что, мечтала быть царской невестой? — саркастически ухмыльнулся бывший разбойник.

— Нет! Я мечтала быть также любима, как эта коллега, — тихо прошептала я. Мне почему-то было очень стыдно.

— А если мы исполним наши желания, то нас оставят тут навсегда? Или вернут обратно и поставят «пять»? — пошутил Илья, чтобы разрядить обстановку.

— Я не знаю, — вздохнула. — Я бы не хотела никуда возвращаться. Потому что наконец получила то, о чём мечтала всю жизнь. Но, если честно, иметь в запасе способ вернуться домой было бы очень хорошо. Так, на всякий случай.

— Дорогие мои, если в будущем наши бренные тела уже похоронили, то возвращаться нам попросту некуда, — успокоил нас Феофил. — Давайте не строить пустых надежд и жить там, где нам отвела судьба. Она у нас троих удивительная!

Он поднялся.

— Илья, нам пора возвращаться в усадьбу, пока за Марьей не выслали охрану на поиски. У тебя есть ещё что-то, чего ты не сказал?

— Нет. Я покручусь здесь ещё немного, послушаю, о чём люди болтают. Может быть, чем-то ещё вам и пригожусь. Очень рад, что мы все трое встретились.

Илья театрально поклонился и исчез среди деревьев. Мы же со старцем побрели через поле в дом. Я расспрашивала его о спине, о том, делает ли он компресс из имбиря, который мы купили на торжище? А он предлагал улучшения в усадьбе, которые можно было бы произвести. Так и добрались до дома.

А на высоком крыльце стоял мой муж, который зорко следил за тем, как мы размеренно ступали по тропинке. Едва я подошла к дому, он спустился и, заглядывая в лицо, заключил в объятия. Поцеловал. Осведомился, не устала ли я.

А я, откинув все сомнения, поверила, что нравлюсь ему. Что не только из-за политических мотивов я оказалась в его семье и его спальне. Прикипел ко мне, и теперь мне оставалось только сохранить эту привязанность и усилить её. Словно обычная, нормальная женщина, чей смысл жизни состоит именно в этом.

Глава 25. Жизнь налаживается

— Тётенька Марьюшка, пойдём глядеть щеночков! У Белки целых пятеро народилось! — Мишенька кубарем скатился на ноги, вереща тоненьким голоском и задыхаясь от восторга.

После визита Феофила с Ильёй прошла примерно неделя, и я уже немного освоилась в поместье. Более того, выторговала себе право одеваться чуть легче, чем мне это полагалось по статусу. Сослалась на удушливую жару, от которой мутило пуще прежнего, и удалённость от Москвы и заведённых порядков.

Накидывала поутру на себя льняную белую рубаху с шитьём по горловине и рукавам, сверху — широкий сарафан со множеством складок и тайком прорезанными карманами, над которыми самолично трудилась две ночи подряд у свечи, пока муж спал. И свободно повязывала плетёный красный пояс, чьи концы спускались по подолу до самого низа. На ноги свекровь подарила удобные кожаные башмачки, практически невесомые, которые позволяли мне, когда никто не видит, скакать по полям вместе с Мишенькой, или часами бродить одной. Наслаждалась волей и природой.

И сейчас вот, привыкнув обращаться ко мне по-простому, босоногий Мишка тянул на дальнюю конюшню смотреть щенят. А что ещё делать беременной жене боярина? Конечно, бездельничать да изучать мужнино поместье.

Пока Мишка с восторгом показывал маленьких, слепых ещё щенков белоснежного цвета с рыжими яркими пятнами, меня привлекли бабы, которые чем-то занимались в соседнем огороженном загоне. Их движения были быстры, ритмичны, они пели песню, которая идеально подстраивалась под их работу. Само зрелище для меня было новым, необычным и завораживающим.

Я, ещё немного повосхищавшись приплодом и выбрав себе щенка, попросила Мишу за ними приглядывать и велела рано от матери не отнимать. Пусть к осени окрепнут, бросят собачью титьку, тогда и можно будет их разбирать по домам. А сама решила заглянуть к бабам — чем те так заняты?

Во дворе была вытоптана и выложена деревянной доской большая площадка, на которой сушились охапки какой-то соломы. Рядом был устроен широкий и плоский, выложенный камнем бассейн, в котором эти охапки вымачивались, прижатые массивными камнями.

— Здравствуйте, бабоньки! — весело поздоровалась я. Меня немного коробило то, что все здесь были заняты делом, и только я, как взрослый полудурок, слонялась по полям, мучаясь от безделья. — А чем это вы тут занимаетесь?

— Да лён трепаем, — сказала та, что ритмично опускала и поднимала деревянную доску в форме топора, а между доской и держателем мотылялся большой моток сухой травы.

Лён?! Я заинтересовалась и подошла поближе.

— Да, боярышня, вот туточки он вымачивается в воде дня три, а опосля сохнет. А потом мы в трепалке его трепаем, — беззубо улыбнулась женщина постарше. — А как труха вся из него вылетит, так чесальщица приступает.

Я посмотрела в указанном направлении и увидела, как загорелая женщина с закатанными рукавами зажимает в руке хвост, похожий на конскую гриву, и со всей дури набрасывает его на гигантскую деревянную расчёску с острыми зубьями. Конский хвост застревал в зубьях, и чесальщица со всей силы протаскивала волосья между деревянными кольями, в которых застревали ещё какие-то твёрдые части льняных стеблей.

Возле чесальщицы лежали несколько таких конских хвостов, уже прошедших грубую чесалку. Рядом в рабочем беспорядке валялись расчески поменьше — видимо, ими уже доводили работу до конечного результата.

Я взяла в руку такой вот «конский» хвост и только сейчас поняла, почему светлые волосы русых девушек называют льняными. Настолько лён лоснился, переливался в моих руках, выглядел густым и красивым, что впору было поверить, что это действительно отрезанный девичий хвост.

Полюбовавшись пучком льна, я огляделась.

— А что дальше? Вы же тут и прядёте, и полотно ткёте? — спросила я.

— Да, вон по тропинке — красильня. Там отбеливаем полотно, опосля красим, а девки молодые готовят нитки для вышивания. У нас усё своё!

Я кивнула, улыбнулась, но в красильню не пошла. Внезапно поняла, что проголодалась, и решила вернуться в хозяйский терем.

Всё в этом поместье радовало мой глаз и слух. Стук топоров, птичий гомон, окрики мастеров, которые ругали помощников. Где-то латали крышу, где-то выпиливали нужные детали. Тут же лилась вода, наполняя поилки для лошадей и коров. Целый маленький мир, который всё для себя делает сам. Мне не хотелось вмешиваться в этот процесс. Да и что я смыслю в сельском хозяйстве?

— Марьюшка, тебя сын мой искал, — окликнула меня свекровь, которая по обычаю сидела на высокой террасе второго этажа и надзирала за хозяйством. Вот уж кто был при полном параде и воистину олицетворял главу этой ветви рода!

Одетая так, как полагается — в высокую вышитую шапочку, поверх которой была накинута тонкая вуаль — с длинными, спускающимися до плеч витыми серьгами с разноцветными, явно драгоценными кабошонами, она выглядела величественно. На шее — жемчужный ожерелок, пальцы все унизаны золотыми перстнями.

Восседая на удобном кресле за небольшим столом, она с высоты своего наблюдательного пункта управляла всеми, кто жил в поместье. А к ней на доклад день-деньской тянулись то мастеровые, то деревенский староста, то ещё какие-то прорабы, начальники и надзиратели. Все отчитывались, приносили свои проблемы и, низко склоняясь, передавали свои дела Анастасии Ивановне. А та, выслушав и на секунду прикрыв глаза, выносила свой вердикт и решала, миловать или наказывать.

Вот и сейчас, заприметив невестку со своего высокого места, она поспешила отправить меня к мужу. Михаил свет Михайлович занимался сугубо мужскими делами — муштровал свой отряд, упражнялся на мечах с доверенными воинами, налаживал дисциплину и обновлял воинский инвентарь. Уже приказал починить прохудившиеся сёдла и попоны, заказал кожевнику новые уздечки и поводья, а кузнецу — подковы. Может, что-то ещё, но меня муж в свои дела не сильно-то и посвящал.

Завернув за терем и пройдя ещё полкилометра, я очутилась на постоялом дворе. Там размещались и столовались боярские дружинники. Это было поистине мужское царство — на заборах сушились потные рубахи, в дальнем конце звенели мечами те, кто упражнялся в парах. Я нашла глазами мужа и скромно остановилась. Длинное платье не дозволяло нестись вприпрыжку и в очередной раз напомнило мне, что я должна блюсти своё женское достоинство.

Михаил, увидев меня, радостно устремился навстречу, накинув рубаху на голое тело, и увлёк меня за сарай. Там, прижав к стене и уколов нежные губы своими усами, жадно поцеловал и улыбнулся.

— Ты не заскучала, жёнушка моя? — кокетливо спросил он, а я прыснула. Выражением хитрого лица очень походил сейчас на молодого Боярского, и сравнение меня рассмешило.

— Нет, я изучаю твоё имущество. Чтобы убедиться, что вышла замуж за богатого, — пошутила я.

Он громко рассмеялся и продолжил:

— Хотел свести тебя к кузнецу и показать кое-что, — уже серьёзно сказал он. — Пойдём?

Я, заинтригованная, кивнула. Михаил взял меня за руку и повёл в ту часть имения, где я ещё не была.

— Я смотрю, ты с Мишкой-босяком подружилась? — внезапно спросил он.

— Да, такой милый мальчишка! — подхватила я. — Он очень смышлёный! Его надо учить, он далеко пойдёт!

Я не удержалась от совета, потому что уже несколько дней приглядывалась к нему. Видно, что ребенок простых родителей, но ведь раньше самых смышлёных из крестьян помещики отправляли на учёбу, давали образование, те могли выбиться в люди… Сейчас крепостное право ещё окончательно не оформилось, его законодательно закрепят только лет через тридцать-сорок, и Мишка имел все шансы стать свободным и образованным человеком. Я, как педагог, видела, какой у него подвижный ум.

— Спасибо тебе, что не обижаешь его, — благодарно произнёс муж, а я замерла.

— А почему я должна его обижать? Он мне ничего плохого не сделал, — заверила я мужа, а сама удивилась.

— Ну так он же мой байстрюк, я думал, вдруг обозлишься на него, — пояснил Михаил, а я сперва не поняла.

— Кто? — а потом, с опозданием, до меня дошло, и я вдруг выпалила: — Сын он твой, что ли? А чего ты его босым да сопливым держишь? Хоть бы башмаки ему справил, да комнату в доме дал. Бегает пацан один по лесам целый день!

— Смешная ты, — вдруг расхохотался Михаил. — Другая бы на твоём месте со свету пацана сжила, а ты ему комнату требуешь!

— Ну а мать его куда смотрит? — и тут я осеклась, потому что до меня дошло. У него же мать ещё должна быть! — А кто его мать?

— Мать его родами умерла, поэтому я его и взял в усадьбу. Мы с ней росли вместе, вот как ты с царём нашим, вот и слюбились по молодому делу, — открыто сказал муж. А я одновременно почувствовала укол ревности и жалость к мальчонке.

— Я, Миша, с детьми не воюю, — жёстко проговорила я. — Его не гнобить надо, а пожалеть и заняться его воспитанием! Кровь твоя, как-никак.

Вместо ответа Михаил привлёк меня к себе и звонко поцеловал.

— И когда ты у меня такой разумной стать успела? — усмехнулся в усы и взял меня за руку.

Перед нами вырос целый комплекс из четырёх деревянных строений. Повсюду висели металлические вещицы: какие-то крючки, гвоздики, палочки, колечки. Наверное, детали для упряжи или ещё чего-то, о чём я понятия не имела. Тут же стояли чаны с водой, лежали огромные брёвна и целая поленница уже нарубленных дров для печи.

— Николай, подь сюда, — позвал Михаил и откуда-то из боковой двери вынырнул щуплый юноша лет двадцати. — Покажи боярыне свои поделки.

Николай, мазнув по мне равнодушным взглядом, вдруг оживился и жестом пригласил куда-то за кузницу. Здесь пахло дымом и раскалённым металлом, а ещё какой-то кислотой. Откуда?

Мастерская, куда мы зашли вслед за парнем, была на удивление светлая за счёт больших окон. Огромный деревянный стол занимал почти половину помещения, а на нём упорядоченно помещались инструменты. Металлические тиски, какие-то держатели, ножички, пилочки, катышки воска, шершавые камни, тряпочки, кисточки, щёточки. А справа от стола, на аккуратной полке, на чистой льняной тряпочке из небеленого полотна были разложены оправленные в золото камни. Гладкие разноцветные кабошоны, гранёные самоцветы, причудливой формы жемчуг. Мои глаза разбежались.

— Выбирай камни себе на подвески и ожерелок. А ещё на перстень. Будет тебе мой свадебный подарок, — гордо проговорил Михаил, стоя с видом павлина.

Я ахнула. Да тут за один камень можно целое поместье купить!

Николай скромно стоял в сторонке и наблюдал. Я же растерялась и не знала, что выбрать. В итоге попросила помощи и времени.

— А можно, я нарисую то, что хочу, и принесу Николаю? А он поможет выбрать и сделать?

— Можно! Возьми у матушки бумагу да краски, а может, и она что подскажет. Свои украшения покажет, как пример, — улыбнулся Михаил.

Мы вышли из кузницы и пошли назад другой дорогой, чтобы избежать прохожих.

— А Николай у тебя что, ювелир? — спросила я.

— Юве… что? — не понял муж.

— Золотых дел мастер! — нашлась я. — Не простой же кузнец?

— А, нет. С детства к кузнецу приставал, но больно щуплый и бить по металлу не может. А вот, гляди ж, как на мелкие работы его приставили — гвоздики делать, да заклёпки всякие, он и освоился. Любо-дорого делал! Потом Борис его в Москву брал, к придворному мастеру, и тот его научил с серебром да златом работать. Так что вот, теперь, чинит матушке украшения поломанные, да камни в металл оправляет. Думаю, что и тебе по вкусу украшение сделает.

Я же быстро соображала. И не смогла удержать вопрос, рвущийся с языка:

— А что из вашего хозяйства приносит наибольший доход?

— Доход? — он покосился на меня. — Хм… Ну, зерно возим в Новгород с литовцами торговать, на ярмарке лён, да зерно, да кожу, да железные орудия продаём. У Бориса есть купец проверенный, он ещё торгует для нас с заморскими землями. А что?

— А камни драгоценные где берёте? — нетерпеливо перебила я.

— А это… покупаем. Что-то в сундуках по подвалам припрятано, предками накоплено. По-разному.

— Михаил, надо прикупить землю за Уралом, — не удержалась я. А у самой перед глазами — лист учебника про социально-экономическое развитие России в середине-конце 17 века. Про вовлечение в оборот новых земель в приграничных районах: Поволжье, Урал, Западная Сибирь, а также возникновение мануфактурного производства. Кто первый оттяпает себе богатые минералами уральские земли, тот и богат! Ну, а зарождение мануфактурного производства я видела воочию только что.

— Землю за Уралом? Это ж где? — удивился Михаил.

— Река Реж, Адуй, Мурзинская слобода, — начала перечислять я.

Именно там лет через пятьдесят найдут первые самоцветы, а через сто лет заработают первые самоцветные копи. Вдоль восточного склона Среднего Урала протянется целый Самоцветный пояс — так прозовут эти места в народе. Там будут добывать топазы, турмалины, изумруды, аметисты, горный хрусталь…

— Даже не слыхивал о таком! — пробормотал мой муж, а я страстно начала убеждать:

— Там крестьяне нашли самоцветы, только то пока секрет! Я в Кремле слыхала. Пока никто не прознал, надо скупить те земли и потихоньку разрабатывать. Род Салтыковых разбогатеет на тех землях, да самоцветах и руде, которая там в недрах! — продолжала я страстно накидывать аргументы.

На секунду почувствовав искушение открыться Михаилу, я всё-таки отмела эту мысль. Рано. Очень рано. Вот если через несколько лет, когда узнаем друг друга получше, обживёмся, заслужим доверие друг друга… Не поверит он мне сейчас, что я из будущего!

— А ещё, если есть деньги или связи, то надо прикупить побольше земли вокруг этого имения. Ты сможешь тут поставить мануфактуру по производству кожевенных изделий, льняного полотна, железных изделий. Как у иноземцев! — из меня пёрли идеи, как из водопада.

Вот как могли пригодиться мои знания! Не надо никого свергать, надо тихо-мирно наживать в роду богатство и передавать его детям. Это же сколько знаний я могу передать своему ребёнку и его потомкам! Как правильно сберечь деньги от войн, инфляции и экономических потрясений. Во что вкладывать, как передавать, где соломку подстелить. У меня аж дыхание спёрло от осознания важности своей миссии. Не надо мыслить масштабно! Надо делать то, что ты умеешь лучше всего там, где ты есть! И тогда ты точно изменишь будущее — в лучшую сторону.

— Ну надо же, в тебе купец проснулся? — со смехом поддел меня Михаил и подхватил на руки. — А жена ты такая же хорошая, как делец? Мне надо срочно проверить!

И он утащил меня в конюшню, на сеновал, откуда тут же разбежались слуги, словно пугливая стайка воробьёв. А муж уже жарко целовал, царапая щетиной нежную кожу, сгребал в охапку огромными ручищами и слизывал с кожи капельки свежего пота. Все мысли улетучились из головы, наполнив черепную коробку только запахами сена, зрелищем мерцающих в солнечных лучах пылинок да лица мужчины, которого я нашла только через четыре сотни лет. Шепча нежные слова, он осторожно будил в теле страсть, о существовании которой я даже не подозревала. Руки скользили вдоль плоского пока живота, бережно оглаживали колени, искали нежные и укромные места. Губы всё яростнее набрасывались на белую кожу, а взгляд его уже был полон страсти. Я уже успела изучить выражение его лица в минуты, когда он не владел собой. Интересно, а моё лицо тоже меняет своё выражение в минуты возбуждения?

Но ответ мне уже не понадобился. Я ещё успела подумать о том, что вряд ли я была бы так счастлива с царём. Холодный Кремль, постная физиономия Марфы, интриги, камень и высокие крепостные стены…

Тьфу, напасть! Пошло оно всё к чёрту! Правы люди — всё, что не делается, всё к лучшему! О-о-о, Боже, как же мне хорошо!