Царица книг

Пролог

Памяти Андрея Литвинова (05.01.1997 — 08.03.2022), которому, как говорит его мама, понравилась бы эта книга.

И как,

Как будет жаль,

Если мне не хватит вдруг

Мест,

Где я побывал,

И ваших глаз и ваших рук.

Но зовет,

Нас путь,

Подгоняет ночи тень.

Я сюда

Еще вернусь,

Мне бы только выбрать день.

Андрей Макаревич «Я сюда ещё вернусь» Источник: https://tekst-pesni.online/mashina-vremeni-ya-syuda-eshhyo-vernus/

Фото любезно предоставлено Еленой Литвиновой

За окном сияло исключительно холодное и ветреное февральское утро, с правой стороны внезапно возникло море, распахнувшееся докуда видит глаз, и небо, опрокинутое над морем, как чаша, и облака, белые как овцы, несущиеся по небу с быстротой, о которой обычные овцы могут только мечтать. Пронзительная синева, пронзительный ветер — и вдалеке за волнами, жёсткими на вид, будто вырезанными из жести — остров, неразличимый в подробностях из окна летящего на всех парах экспресса. Остров — острый, как обглоданная морем кость, скалистый, блистающий на ярком солнце, до звона в ушах прекрасный, и, кажется, совершенно отсюда не достижимый, ну разве что отыщется где-то в прибрежной деревушке наёмный катер. Даже если бы Багатель не понимал, что именно он видит, он долго-долго не мог бы оторвать взгляд от этой картины, и только когда поезд отвернул с побережья, разочарованно вздохнул и откинулся на мягком диване с чувством, будто его принудили сложить крылья, а в сознании у него всплыло слово, звучащее словно имя ангела — Линдисфарн.

На протяжении всей своей карьеры Багатель избегал двух тем: христианства и Англии. В Англии, казалось ему, совершенно нечего копать, что же касается христианства — он полагал себя слишком мелко черпающим на фоне мировых авторитетов. Однако в позапрошлом году в Китае его товарищ и спутник Маркус Меркатор бросил ему вызов: поедемте, мол, в Англию! И Багатель откликнулся: да, если найду, за что мне зацепиться.

Багатель зацепился за книгу, история которой насчитывала полторы тысячи лет. «Царица книг», Евангелие, рождённое в скриптории острова Линдисфарн в восьмом веке, и всё, что предшествовало её рождению и привело к нему; история поклонения и падения, бедствий и скитаний, преследований и разрушения; воскрешение и возрождение к новой славе. Ни одному человеку не привелось стать свидетелем стольких веков, сколько видела эта книга.

Так что Багатель пересёк Ла-Манш, высадился в Дувре, к вечеру был в Лондоне, и, не тратя времени на Британский Музей, где со всеми почестями хранилась Книга, отправился на Север, туда, где всё начиналось, не в Нортумберленд сегодняшнего дня, но в Нортумбрию, которая и таковой-то ещё не была, где в Берниции правил Ида, а в Дейре — Элла, длиннобородые англы, окружённые многочисленными длинноволосыми сыновьями. Багатель рассчитывал подойти к Царице медленно, шаг за шагом, как того требовали её сан и её история, от которой у него неизменно перехватывало дыхание.

Так что когда поезд сделал короткую остановку в Берике-апон-Твид, Багатель решительно шагнул на перрон, чувствуя себя так, словно свершил нечто, судьбой не дозволенное даже Наполеону, и отправился завоёвывать Англию.

Часть 1. Самый тёмный час

Самый тёмный час

Глава 1. Берик-апон-Твид

Меркатор ждал его в холле гостиницы «Король и пушка», читал утреннюю газету, пил кофе и курил сигару, а у ног его лежал бульдог Тревис, имевший сытый вид и уже не стремившийся свести знакомство со всеми местными углами. Очевидно, все его утренние дела были сделаны, знакомства сведены, письма отвечены... Это всё, как вы понимаете, о Тревисе.

Гостиница занимала в привокзальном переулке двухэтажный фахверковый дом с узким фасадом, с обеих сторон стиснутый соседями. Вокзальный шум не доносился сюда вовсе, однако время от времени Багатель ощущал некую вибрацию, которую иначе, чем близостью железной дороги, объяснить не мог. За стойкой регистрации обнаружился молодой парень, сообщивший Багателю, что на самом деле гостиница принадлежит его отцу, Старому Уильяму, а ему доверено ею управлять, потому что у отца еще два паба и пивоварня — а пивоварню он более всего остального любит! — и вообще у него не забалуешь. Он также сказал, что при отце гостиница называлась «Король и лосось», но потом мистер Армстронг1 купил тут на берегу старую крепость и отстроил так, что глядеть и гордо и боязно, а мистер Армстронг, известное дело, первый в Англии специалист по пушкам. Вот мы и решили, что пушка будет лучше лосося.

Он помялся в то время, когда Багатель как раз решал, что лично для него лосось всегда предпочтительнее пушки.

— Мы при покойной королеве ещё звались «Виктория и пушка».

— Очень патриотичная игра слов, — согласился Багатель. — Перед ней напрашивается «Виктория и лосось».

Брови Молодого Уильяма поднялись, рот округлился:

— А как вы догадались?

— Нетрудно ответить, — сказал профессор, с ноткой самодовольства цитируя Кухулина2. — Таким образом исчерпываются все возможные комбинации.

— Вы ведь поедете посмотреть Бамборо, мистер Багатель?

Багатель заверил, что непременно поедет, расписался, получил ключ и отправился приветствовать старого друга, с которым ещё разве только в Америке не побывал.

Меркатор не изменился. Да Багатель этого и не ждал: должно же быть что-то незыблемое в этом мире, в этой стране. Всё так же невозмутим и сух, всё так же идеально одет и выбрит, всё так же подтянут и молод: платоновский идеал британского джентльмена. Слишком хорош, чтобы быть человеком: на этом-то Багатель его и раскусил. Всё то же притягательное ощущение внутреннего огня и опасного приключения. С другой стороны: чего в наши дни опасаться в Англии? Это и радовало. Ничто в этот раз не грозило омрачить чистый восторг исследовательской работы: все войны гремели нынче за пределами Острова, а последнего дракона здесь завалили ещё при короле Артуре. Багатель выдохнул, поручил свой багаж Молодому Уильяму и заказал завтрак.

Судя по бровям Меркатора, показавшимся над газетным листком, знакомство Багателя с островной кухней занимало его любопытство больше, чем третья полоса «Таймс».

— Что творится в мире? — спросил профессор, разглядывая тарелку и одновременно пристраивая салфетку под воротничок.

— В Австралии утверждён новый флаг, снята морская блокада Венесуэлы, скончалась австрийская эрцгерцогиня, в Штатах впервые запущен авиационный двигатель тяжелее воздуха. Всё как всегда, и, я надеюсь, хуже не будет3. Мне кажется, или вы взираете с подозрением на нашу аутентичную кухню?

— Отнюдь, дорогой друг. Просто эта яичница смотрит на меня двумя глазками, и с моей стороны было бы невежливо... эээ...

— ... просто ткнуть в неё вилкой?

— Ну да. Прежде я желал бы познакомиться. Вот это, к примеру, что? Похоже на гриб.

— Это и есть гриб. Ветчина, бекон, колбаски, бобы в томатном соусе, помидоры — и гриб. К сему тосты с мармеладом и кофе.

— Какой ужас! — воскликнул Багатель с восхищением в голосе. — Помилуйте, Маркус, у вас такой вид, будто вы ежедневно едите одну овсянку.

— Будь вы в Шотландии, докуда, надо предупредить, всего три мили, и вы бы ели овсянку, если б желали придерживаться аутентичной кухни. К слову, это Берик-апон-Твид. В период англо-шотландских войн переходил из рук в руки тринадцать раз, пока Ричард Глостер — да-да, тот самый! — не прекратил это безобразие. Но даже после этого Берик стоял наособинку, в нём действовало шотландское право, а шотландские короли даровали его жителям многочисленные привилегии. Видит Бог, им это ничего не стоило, учитывая, что в городе стоял английский гарнизон. Елизавета Великая построила здесь могучую крепость «на всякий случай». Английское право на этой территории введено только в середине восемнадцатого века, представьте, и по сей день Берик обладает особыми территориальными, административными и юридическими правами.

— Обычно это я вам рассказываю о делах минувших дней, Маркус, — Багатель отложил вилку и сделал на пробу вдох и выдох.

— Но нынче я принимающая сторона, позвольте мне хотя бы немного почувствовать себя хозяином. Кстати, как вам завтрак?

— Я только что понял идею английского моциона, — признался Багатель. — После этакого начала дня просто необходимо прогуляться. Что у вас там еще в программе? Йоркширский пудинг, пирог с почками, жареная треска с картошкой, курица с горошком?

— Вы забыли ростбиф и копчёного лосося. Лосось, конечно, шотландский, но мы в Берике, лосось тут вполне аутентичен. Лосося, к слову, рекомендую, остальное аппетитно выглядит только на бумаге. Кухня наша, увы, вашей и в падчерицы не годится.

— Моя профессия требует жертв, — не слишком уверенно возразил Багатель. — У меня правило — в экспедиции есть только местную еду.

— Бушменский рис4... — напомнил Меркатор, возводя очи в потолок.

— ... в разумных пределах, — поспешно завершил Багатель. — Итак?

— Удовлетворите моё любопытство, Теофраст. Всё это время меня крайне интригует ваш саквояж. Да, тот, что стоит под столом, прикрытый скатертью. Скажите, там Абигайль5? Вы взяли её с собой или оставили в Париже?

— Я бы хотел её взять, — признался Багатель. — Моя квартирная хозяйка замечательная женщина, она в курсе, что у меня дома живёт австралийская сумчатая кошка, и не в курсе, что таковых не существует в природе, но доверить ей столь фантастическое существо я бы не рискнул. Во-первых, вы знаете, у Абигайль непростой характер, они могли просто не ужиться. Во-вторых, это слишком большое искушение для нормального человека: если мадам Дидье вдруг придёт в голову, что за подобное существо в Академии Наук... или в цирке... она может получить большие деньги... а потом, по приезде, я услышу, что «кошка сбежала» или, хуже того, издохла... Мысль о том, что я никогда не узнаю правды, и что всегда буду подозревать мадам Дидье...

— Так Абигайль с нами?

— Нет. Это вы нагородили ей про шёлковые шляпки и кружевные зонтики! Она категорически отказалась покинуть Париж. Ещё бы ради Лондона — туда-сюда, театры, магазины, опять же Британский Музей... Но, цитирую, «этот ваш Йоркшир!» Болота и туманы, и этот ветер. И собаки! Нет, Тревис, это не про вас. Представьте, она прочитала этот новый роман в «Стрэнд мэгэзин», про собаку Баскервилей. Вообще, знаете, меня пугает её пристрастие к готическим романам.

— Да уж. Хуже будет, только если она начнёт их писать. А если её еще и возьмутся печатать...

— Минуй нас. И мы же наверняка будем ездить туда-сюда!

— Всенепременно будем. И не только в Йоркшир, я надеюсь. Хотя в Йоркшир первым делом. Там всё началось.

— Сидеть и ждать нас в гостинице она тоже не мечтала с котенчества. К счастью, нашлась одна милая девочка, моя студентка... ну то есть я даю ей уроки частным образом по просьбе её отца. Я предупредил мадам Дидье, что в моё отсутствие девочка будет приходить заниматься с книгами в моей библиотеке. Деньги её не интересуют.

— Ей можно доверить Абигайль?

— Ей тринадцать лет, она выросла из сказок и доросла до чудес. Дорастёт и до странствий, я в этом уверен. Впрочем, последнее слово принадлежало Абигайль, и она сочла это приемлемым вариантом. Во всяком случае они знакомы уже полгода, и у них нашлось множество общих тем. К тому же, — Багатель засмеялся, — у меня есть гарантии, что девочка не предаст доверия Абигайль.

— ... потому что это будет всё равно, что зарезать курицу, несущую золотые яйца6, — подытожил Меркатор. — У вас там кондитерская лавка в соседнем доме?

— Обижаете, она у меня на первом этаже. Я предупредил Абигайль, что от печенья в её сумке останутся очень неприятные крошки, от которых она станет яростно чесаться, и выбрать их очень трудно! Хотя едва ли девочек это остановит. Так что предоставим их друг другу и сосредоточимся на цели. Я хочу пройти этот путь шаг за шагом, и начнём мы с Бамборо, или с Бамбурга, как вам угодно.

1Уильям Армстронг, крупнейший британский сталепромышленник и инженер, филантроп, барон, изобретатель пушки, заряжающейся с казённой части. Под его руководством была перевооружена вся британская армия. В 1894м году купил крепость Бамборо (Бамбург) и перестроил её в соответствии со своими представлениями об идеальном замке. К сожалению, мистер Армстронг умер в 1900м году, в возрасте 90 лет, чем безжалостно лишил автора возможности ввести его в роман в качестве персонажа.

2Кухулин — герой ирландского эпоса, при исполнении одного из подвигов именно этими словами начинал отвечать на вопросы.

3Надежды Меркатора тщетны, уже через два месяца, в апреле, в Турции случится чудовищной силы землетрясение, а в Канаде оползень уничтожит половину шахтёрского поселка.

4Бушменский рис — высушенные личинки термитов.

5Абигайль — домашний любимец Багателя, самочка австралийского (!) сумчатого сфинкса, подобранная в египетском приключении.

6Согласно повести «Божички-кошечки» Абигайль сфинкс не только сумчатый, но и самобранчатый. Во время египетского приключения она исправно снабжала героев высококачественным спиртным, которое загадочным образом исчезало из ближайшей лавки и материализовывалось в её сумке. Нет никаких причин, почему бы она утратила этот талант, переехав в Париж.

Глава 2. Бамбург

Следующее утро выдалось ещё более ветреным, в устье переулка ждал путешественников наёмный автомобиль, а Багатель вышел навстречу приключениям облачённый в стёганое пальто, в галоши и в шарф, намотанный в три оборота. Наушники кепи он опустил и завязал под подбородком, всем обликом своим утверждая неуязвимость перед лицом злодейской британской непогоды.

Меркатор выглядел как джентльмен на отдыхе, в твидовой паре, вязаном джемпере и в плаще. Оружие при нём, может, и имелось, однако не было никакой необходимости его демонстрировать. Здесь вам не Африка. Тревис выглядел как обычно, и в таком составе они покинули Берик, на чьих лужайках едва пробивались из земли первые крокусы.

Они выехали через южные ворота, Меркатор оглянулся и переменился в лице. Складки у губ его стали настолько резкими, что Багатель спросил, что случилось. Меркатор ответил не сразу, и профессор, кажется, догадался.

— Вы опять что-то увидели1?

— Да, и лучше бы мне этого не видеть, Теофраст. Иногда я ненавижу эту способность. Проклятие, да я почти всегда её ненавижу.

— Но... — любопытство и такт столь явно тянули Багателя в разные стороны, что ему в самом деле грозило лопнуть пополам. Меркатор сжалился.

— Та женщина, Изабелла Макдуф, графиня Бьюкен. В клетке на башне2.

— Ох, — только и сказал Багатель.

* * *

26 марта 1306 года, замок Скон, Шотландия

— Государь, конечно, сейчас, когда вы стоите в Сконе с верными вам кланами, никто и слова не скажет, но уже завтра найдутся те, кто объявит вашу коронацию фальшивой, потому что ни один Макдуф не вёл вас к трону.

Брюс был в бешенстве. В этаком состоянии он, случалось, убивал людей.

— Из-за одной сварливой бабы, которая не удосужилась поспеть к делу вовремя, вы предлагаете мне превратить свое царствование в фарс!

— Государь, когда бы эта леди не была так тверда в убеждениях, она взяла бы сторону своего мужа, а он, как известно, Комин и присягнул англичанам, — архиепископ дипломатично не стал напоминать о том, что собственная жена Брюса не держит его сторону. — Воистину нам на руку, что она оказалась сварлива в нашу пользу. Я вам от души советую, государь, потрафьте ей в одной привилегии, данной их роду еще при Малколме, и она не станет требовать исполнения остальных двух.

— Что за остальные две?

— Глава клана Макдуф имеет право, дарованное им королем Шотландии, вести в бой авангард войска...

— Минуй нас, — быстро сказал Роберт Брюс.

— ... и в случае, если Макдуф совершит убийство, он имеет право отделаться лишь денежным штрафом.

— Какая удобная привилегия, — проворчал король.

В промозглых мартовских сумерках свечи оплывали на пергаменты. Роберт Брюс знал, что уступит. Какой он, к чёрту, король шотландцев, если в первый день пренебрегает правами, дарованными в незапамятные времена.

— Ладно, ваше преосвященство, давайте завтра всё повторим.

* * *

Двадцать миль вдоль побережья, иногда углубляясь в холмы, минуя множество крохотных деревень или вовсе уединённых ферм. Нортумберленд утопал в бесчисленных оттенках юной зелени, окоём замыкали клубящиеся мраком возвышенности, сходившие за горы в этом краю. Клочья белых облаков неслись над морем, а над сушей небо было беспощадно голубым, словно выкрашенным в национальный цвет Шотландии. Багатель мимоходом заподозрил, что «погода хорошая», однако углубляться в это не стал, а заговорил о королевстве Бринейх, раскинувшемся в этих местах, когда римляне уже покинули Остров, а саксы ещё не пришли, и главной бедой землепашцев были пикты, набегавшие с севера. Бринейх был королевством бриттов. В нем правили короли из династии Коэля Старого, жили долго и царствовали по сорок-пятьдесят лет, а когда приходил им срок покинуть земную юдоль, делили королевство между сыновьями — и всем всего хватало! — пришлых же из-за моря англов и саксов использовали как наёмников.

Ида привёл с собой пятьдесят кораблей с дружиной и встал под руку Брана Старого, а когда тот умер в 547ом году — сверг с престола его малолетнего племянника Морканта и провозгласил себя королём Бринейха, которому отныне зваться Берницией. Столица Бринейха Дин Гир отныне называлась Бамбург и представляла собой обнесённое частоколом поселение на крутом берегу. Морканта увезли в королевство Гододин, где правил Гавейн — тот самый Гавейн3, заметьте, Маркус! — он там вырос и после отречения короля занял престол и, желая вернуть себе утраченное королевство, вступил в антисаксонскую коалицию с государями иных бриттских королевств, в том числе с Уриеном Регедским.

— Еще одно знакомое имя. В этом месте, в те времена мы будем постоянно спотыкаться об артуриану.

Дорога опять свернула к морю, сверкавшему вдали, внизу тянулись песчаные дюны, поросшие жёсткой травой и чахлым кустарником, а вдалеке вновь маячил и манил к себе Святой остров. Стоял прилив, и Линдисфарн отделён был от суши несколькими милями невозможно голубой воды.

— Затеете тут прогуляться, — вмешался шофёр, не поворачивая головы от дороги, — не ходите в дюны, как бы ни хотелось. Тут попадаются зыбучие пески: лошадь глотают в один момент, и люди тоже пропадают.

— Так что там с молодым Моркантом? — напомнил Меркатор о предмете разговора.

— У Морканта было достаточно союзников, но не хватало ума. Бритты захватили Берницию, перебили почти всех англов, а короли — последовательно Глаппа, Адда, Этельрик, Теодрик, Фритувальд — сыновья или внуки Иды — почти все погибли в боях с бриттами. В те времена король был воином, сильнейшим из всех, кто следовал за ним, а потому братья королей казались лучшим выбором на трон Берниции, чем сыновья, и это всех устраивало. Между собой резни не было. Также особо не различали законных и внебрачных сыновей покойного, важно было лишь то, сколько мечей поднималось в их поддержку. В конце концов Хуссу с семьей и малой дружиной бритты оттеснили на Линдисфарн, ставший их убежищем последней надежды.

* * *

586 год, Берниция, остров Линдисфарн

День ли, ночь, сейчас не имело значения: лишь прилив и отлив. Разве что ночью было холоднее. Хуже всего было ждать смерти, могущей нагрянуть с каждым отливом, когда обнажалось песчаное дно, и к острову можно было пройти посуху. Отдыхали в прилив. Пощады от бриттов не ждали: ещё помнили, как Амброзий сжёг Вортигерна в его собственной крепости, со всем, что там было, с женщинами и детьми, слугами и рабами, с имуществом и скотом4.

Линдисфарн, проклятая куча проклятых камней, извилистыми очертаниями похожая на спину всплывшего дракона. Дохлого дракона! Линдисфарн невозможно взять в плотную долговременную осаду, не имея кораблей. Здесь есть вода, в море достаточно рыбы, на скалах гнездятся птицы. Есть тюлени. Нет крыши над головой.

Хусса с трудом приподнялся на локте: все мышцы болели. Немолод он уже для таких ночей. Женщины и дети сгрудились в стороне от воинов, чтобы не путаться под ногами, сейчас спали, прижимаясь друг к другу, похожие на кучки тряпья: жены воинов дружины. Каждый день на склонах появлялась новая грудка камней: для огненных погребений на Линдисфарне было слишком мало дров. Меньшая беда из всех приключившихся: если выйдем отсюда, женщины нарожают новых, это их работа.

— Что там на берегу? — спросил у племянника, стоявшего ночную стражу.

Молодой Этельфрит, сын Этельрика провел по лицу рукой, испачканной в золе.

— Не пойму я, — сказал он сердито. — Шум был, как будто битва. Кони ржали, крики я слышал.

— Элла подошел? — мгновенная надежда на помощь извне придала королю сил подняться. — Я уж думал, нашего гонца перехватили.

Элла Дейрский им, конечно, не друг, но верный товарищ против бриттов, которые на него следующего пойдут войной, стремясь вернуть свои прежние владения.

— Я тоже сперва думал, что Элла пришёл из Дейры.

В рассветном небе стлался тяжёлый чёрный дым, такой не бывает от костров, на которых армия готовит еду, но это не Бамбург горел. Бамбург южнее, и его пожар англы видели несколькими днями раньше. Что-то стряслось в лагере бриттов напротив самого Линдисфарна.

— Почему теперь думаешь иначе?

Этельфрит неопределённо хмыкнул. Из всех племянников он старший, уже вошёл в воинскую силу и дальше будет только крепче. Скорее всего, следующим на трон Берниции выберут его. И он это знает.

* * *

Земли Бринейха, которые Моркант уже числил своими, перешли под управление Уриена Регедского, что сильно озадачило короля Гододина. Ничего лучшего, чем подослать к королю Регеда убийцу, Моркант не придумал, и это имело катастрофические последствия. Сын Уриена Оуэн5 убил Морканта, коалиция распалась в единый миг, бритты сцепились друг с дружкой, а пока они занимались своим любимым делом, подоспела помощь на выручку засевшему на Линдисфарне Хуссе, и Идинги отправились восстанавливать и укреплять свою деревенскую столицу.

Последние слова Багатель договаривал машинально, как внезапно утратившие всякое значение: дорога вывела на небольшую гравийную площадку, и взгляд его встретила могучая стена из бурого камня, и так долго он поднимал глаза, ища в небесах ее край, что позабыл дышать. На самом краю, на обрыве, ниже которого только дюны, высился замок Бамбург, твердыня, хранящая берег Нортумбрии уже полторы тысячи лет.

Он увидел воплощенную идею мощи, идеальную крепость, платоновскую идею крепости, в которой все камни на месте, будто положены только что — и они блестят!

— Конечно, не всегда столица Нортумбрии выглядела именно так, — деликатно напоминл о себе Меркатор. — Как это сплошь да рядом случается в Британии, в основе археологи обнаружили укрепление в виде каменного кольца и датировали его временем владычества римлян. Бритты и англы умели только тесать брёвна на частокол. В XIвеке при сэре Роберте де Моубрее крепость впервые оделась в камень. В XVвеке во время Войны Алой и Белой Роз именно здесь впервые в военной истории Англии против крепостных стен был применен обстрел из пушек. Пушки выиграли. А вот это всё, — он указал подбородком вверх, — это всё сделал один человек за шесть лет, барон Армстронг с его деньгами и паровыми машинами, любовью к старине и к Англии. Крепость способна стоять в условиях современной войны.

— Я видел замки в долине Луары, — почти всхлипнул Багатель. — Я посещал замки германских княжеств. Я был в Италии и Испании, я...

— Ну Кёнигштайн, надо сказать, весьма впечатляет, — мягко возразил Меркатор с великодушием победителя.

Багатель отмахнулся:

— Кёнигштайн берет фактурой местности, там скальная основа создаёт весь эффект. А здесь... буквально на песке!..

У него кончился воздух.

— В сущности, это такая же игрушка, как замки Луары, — сказал Меркатор. — Построен из прихоти тем, кто был в состоянии себе это позволить. Пойдемте внутрь, нас там ждут, я договорился. А знаете ли вы, Теофраст, что сэр Томас Мэллори, побывавший под этими стенами в ходе Войны Роз, считал Бамбург тем самым замком «Весёлая стража», что принадлежал сэру Ланселоту, куда первый рыцарь Круглого Стола увез королеву Гвиневру, спасённую им от сожжения на костре?

— Вы это серьёзно?

— Вполне. Но сэр Томас также предполагал, что «Весёлой стражей» равно мог бы быть замок Алник дальше к югу, резиденция герцогов Нортумберлендских, известных вам шекспировских Перси. И еще у него был вариант в Бретани.

— Сэр Томас Мэллори был выдающимся романистом, — сухо сказал Багатель.

Через несколько минут, пройдя под низкой аркой, ощетинившейся решёткой, друзья вышли на открытую площадку, нависавшую над полосой дюн. Было одновремено жарко от солнца и холодно от ветра. Посреди площадки высилось каменное цельновырубленное кресло, изъязвленное временем и непогодой. Трон Короля Севера. Зримое воплощение веков междоусобиц. Артефакт, вокруг которого — и ради которого, как подозревал Багатель! — был построен замок. Человек, дерзнувший сесть на это место, видел перед собой только море и небо, да Святой Остров вдали. Чайки приветствовали его. В этом месте время сгустилось и стояло, словно в хрустальной глыбе.

Барон Армстронг, вероятно, был высокого мнения о себе, будучи последним владыкой, связанным с этим неудобным и громоздким сооружением, даже если бы это было только лишь воплощение его чувства юмора.

Хозяев в Бамбурге не было: после смерти барона наследники предпочли жить в более людных местах. В замке оставался лишь персонал, которому разрешалось пускать посетителей по предварительной договорённости. Меркатор сказал, что и призраков тут тоже нет. В конце концов, это игрушечный замок. При этом он улыбался уголком рта, словно прямо против него стоял и улыбался ему призрак барона Армстронга.

На этом берегу связались две тысячи лет британской истории. Но и пресытившись замком, и оторвавшись взглядом от бесконечных дюн, Багатель все ещё не забыл об острове, стоящем в море чуть к северу от замка, где-то посередине между ним и горизонтом, и казалось невероятным, что дважды в сутки его можно достигнуть посуху.

На территории Англии официально числится сорок три так называемых приливных острова, и Линдисфарн один из них. Когда-то и на нём стояла древняя крепость, однако не ею он славен, но монастырем, откуда пошла по английской земле христианская вера, и скрипторием6, где в году 715м Господа нашего родилась Царица книг.

1Как сущность в некотором роде демоническая, Маркус Меркатор обладает способностью видеть призраков.

2Изабелла Макдуф, графиня Бьюкен, заплатила жизнью за свою поддержку Роберта Брюса. Во время войны за независимость была вместе с родственниками Брюса (жена, девятилетняя дочь, две сестры) предательски выдана англичанам (Уильям Росс это сделал), Эдуард I приказал посадить её в железную клетку на башне замка в Берике-апон-Твид, где она провела четыре года. После 1314 года о её судьбе нет упоминаний. Вероятно, умерла в заточении. После этого деяния общественность охотно верила в любые злодейства, приписываемые Эдуарду I. Ту же участь он готовил дочери Брюса Марджори, но, к счастью, его отговорили.

3Сэр Гавейн, рыцарь Круглого Стола, сын Лота Оркнейского и Моргаузы, сестры короля Артура.

4Нет никаких документальных свидетельств этому делу, сцена дана по роману Мэри Стюарт «Хрустальный грот». К слову, «Вортигерн» не имя, а титул, означающий что-то вроде «верховного вождя».

5Опять артуровская легенда, Оуэн Регедский это сэр Ивейн.

6В средневековых монастырях помещение, где монахи вручную переписывали книги.

Глава 3. Эборакум – Эофорвик – Йорвик – Йорк

Линдисфарнская книга — за малым исключением самая старшая книга Британии, история государства писалась после неё. О том, что было прежде, о людях и деяниях, приведших к её воцарению, эта книга знала всегда, словно знание это носилось в воздухе, как чайки, и было естественным, как дыхание. Люди, чьи деяния изменяли мир в её время или задолго до того, как её время пришло, были персонажами историй, которые впоследствии при ней передавались из уст в уста, на них зиждились её мир и её история, так же, как история всех, кто жил в её время, и кому не посчастливилось пережить века и тысячелетия. Короли и святые, враги и злодеи были так же свойственны тем временам, как эти песчаные дюны, они пребудут здесь вечно после того, как сгинут во мраке времен. Она впитала их дух задолго до того, как Беда Достопочтенный представил миру «Церковную историю Англии». Без них она была бы другой или не была вовсе.

Элла Дейрский был намного моложе Иды Берницейского, он умер в 588ом году, и то, говорят, не своей смертью. Как это водилось у англов, брат его Этельрик занял место верховного правителя, а сыну Эллы Эдвину было всего три года, и те, кто вершат историю, не брали его в расчёт. На троне северного соседа поколение сыновей Иды уже сменилось внуками: король Хусса умер в 593ем году, и на смену ему был выбран Этельфрит, сын его старшего брата, которого также звали Этельрик.

Дорога отвернула от побережья, и теперь машина, подпрыгивая на комьях грязи, что смерзлась за ночь, катила средь зелёных холмов, испятнанных жёлтым дроком1. Долины были поделены низкими стенами, сложенными без раствора из плоских камней. Ветер улёгся. Людей навстречу почти не попадалось, лишь паслись на склонах многочисленные белые овцы, да пастушьи собаки наблюдали за ними. Путешественники въехали в Йоркшир.

— Знаете, была история, — сказал Багатель, — из разряда исторических курьёзов. Когда король Освальд, к слову сказать, Святой, выдавал замуж свою сестру Эббу, та взмолилась к Господу, чтобы он избавил её от этой участи: она желала уйти в монастырь и провести дни свои в служении Богу, творя добро в качестве христовой невесты. Брат был против, ему нужен был политический союз с женихом. Случилось так, что хляби небесные разверзлись, свадебное посольство увязло в грязи, никуда к намеченной дате не успело и развернулось восвояси, радуясь, что вовсе не утонуло.

— Это Йоркшир! — с непередаваемой интонацией отозвался Меркатор.

— Вот то же самое и Освальд сказал. Мол, при чём тут чудо?

Меркатор предлагал заехать по пути в Дарэм, но Багатель, взглянув приблизительно в ту сторону как голодный на витрину булочной, сказал, что для Дарэма время ещё не пришло, и он планирует посетить это крайне важное для Книги место чуть позже, как он выразился «после Линдисфарна». До Дарэма, по его расчётам, было ещё лет двести.

Дейра была меньше Берниции, и, что греха таить, слабее. Этельфрит показал себя амбициозным правителем, не только не дававшим в обиду свои земли, но и вполне способным обидеть других. Опасаясь его растущей силы, бриттские короли Гододина и Дун Эйдина, позже известного как Стратклайд (Дин Эйдн по-валлийски, скрупулёзно уточнил Багатель, Дун Эйдин на шотландском гэльском, а примерно с середины VIIвека — Бург Эйдин, так называли его англы, да-да, имя государства сохранилось в названии города Эдинбурга), выступили против Этельфрита, но были разбиты. Чуть позднее ему удалось уничтожить армию Дал Риады2. Так что, когда в 603ем году Этельфрит вторгся в Дейру, сверг Этельрика и провозгласил новое единое королевство под названием Нортумбрия, в опасной близости от него возражать было некому. Северный дракон поднял голову и расправил крылья.

Первым браком Этельфрит был женат на Беббе, родившей ему сына по имени Энфрит в 590м году. Судя по тому, что речь идет о единственном ребёнке, Бебба рано умерла. Король почтил её память, переименовав в её честь свою столицу, которая отныне звалась Беббанбург. Каким бы мерзавцем ни показал себя Этельфрит позже, он уважал свою королеву.

— Это вы Беду Достопочтенного3 читали? — осведомился Меркатор.

— Обижаете, — Багатель и вправду обиделся. — И Беду, и Ненния, и Гальфрида Монмутского, и этого вашего любимого Томаса Мэллори не обидел, хотя и следовало бы.

— Не обижайте, он забавный.

Меркатор ненадолго задумался.

— Может ли быть так, что Бебба не умерла, а была оставлена мужем ради нового брака, а Беббанбург получила в качестве отступного?

Пока Багатель обдумывал это предположение, машина въехала в Йорк, а Багатель — в римский Эборакум.

— Римляне покинули эти места, но от Эборакума тут осталось больше, чем от Йорвика викингов, — сказал Меркатор. — Римляне строили хорошо, на века, из камня. В этом городе умерло два императора4, и провозглашён Константин Великий. Викинги предпочитали дерево. Инженерное дело у них не в особом почёте было. Не созидатели, а потребители, причём неразборчивые.

Покамест Багателя от викингов отделяли века, и потому они его мало волновали.

— Викинги это несчастный случай Европы. Хотя Европа полагала, что это кара, посланная за грехи.

На узких улочках старого Йорка машине не было места, так что, выгрузившись у гостиницы «Монах и кошка», пошли пешком. Гостиница, по уверениям владельца, не меняла названия со времён Войны Роз. Меркатор показал товарищу раскопки, хотя местный ажиотаж не шёл ни в какое сравнение с египетским, каковой им выпало наблюдать в прошлом году. Английские древности не обещали ни золота, ни поражающих воображение загадочных дворцов, ни усыпальниц со смертоносными ловушками: они велись ради науки, а не ради сенсации, хотя, несомненно, становились таковыми, когда обнаруживалось нечто интересное.

Они прошлись по улице Мясников, настолько узкой, что её дна никогда не касался солнечный луч, прогулялись по верху крепостной стены, полюбовались на Южные врата. То есть Багатель полюбовался, а Меркатор опять поморщился.

— Для вас эти ворота, наверное, все утыканы отрубленными головами? — посочувствовал Багатель.

— Нет, обычно я вижу людей такими, какими они были при жизни. Но Роберт Аск5, повешенный в цепях над этими воротами, умирал три дня.

Багатель припомнил преступления Генриха Тюдора против людей и против книг, и согласился, что из всех английских монархов этот более всех нелюбезен его сердцу.

— Ну Вильгельм I тоже был той ещё сволочью, — легкомысленно заметил Меркатор. — Ваш земляк, кстати.

— Волк из Тамбова ему земляк, — ответствовал Багатель, щеголяя изысками в пространстве русского языка, который пообещал выучить ещё в Порт-Артуре во время китайского приключения. — Я парижанин, а он потомок викинга Роллона. Ну, надо сказать, что Вильгельм резал всё ж не своих подданных. Ну то есть будущих своих, но тех, кто таковыми становиться не желал. А ГенрихVIII был как пёс, который душит собственных овец. Куда это годится?

— Итак, что у нас там дальше с Этельфритом?

— А с Этельфритом у нас начинается самое интересное. Желая воцариться в Дейре — а стоящий на перекрестье всех путей Эофорвик в качестве столицы несравненно удобнее, нежели захолустный Беббанбург! — он захотел закрепить свое право не только силой, но и по закону в глазах союзных англов. Для чего сыскалась у покойного Эллы дочь Аха, годящаяся под венец. Тут бы и я вместе с вами рассмотрел расставание с немолодой уже Беббой по политическим причинам и с выгодой для обоих высоких сторон, когда бы мы не уперлись в единственного сына, рождённого четырнадцать лет назад. За это время деятельный король обзавёлся бы ещё десятком запасных наследников, причём Этельфрит как раз к таким и относился. Во втором браке прижил полдесятка одних только сыновей, из которых двое успели поцарствовать. Так что он женился на Ахе, перенёс столицу и был провозглашенбретвальдой — то есть верховным вождём над всеми союзными племенами. Только одна досадная помеха маячила на горизонте, а именно — брат Ахи Эдвин, совершеннолетний к тому времени сын Эллы и полноправный наследник его престола. И Этельфриту было бы крайне выгодно, если бы принц Эдвин куда-нибудь исчез.

И он исчез.

* * *

Юный принц сломя голову скачет сквозь ночь и непогоду. Навстречу неизвестности, навстречу, может быть, злой смерти, потому что в дом его пришёл новый хозяин и взял себе всё, что нашлось. Сестра смирилась со своей участью, но что сестра? Злодей сделал её королевой. Жизнь сестры и её лоно нынче в большой цене. А ему, сыну прежнего короля — только злая смерть. Сестра и предупредила, и коня вывела, и собрала в дорогу, соблюдя тайну посреди суматохи двора, где готовили королевскую свадьбу. Накормила волков и спасла овцу.

Секретность, с которой принц Эдвин покидал Эофорвик, лишила его возможности выбрать себе верную стражу. Он путешествовал один, называясь не своим именем и выбирая глухие тропы. Человеком он был неглупым и сообразил, что союзные Этельфриту англы непременно выдадут его. Зять был вождём в полной силе, а Эдвин сам по себе ничего не значил. Поэтому искать убежища надобно у врагов.

Принц отправился в Гвинед к бриттскому королю Иаго ап Бели, назвался собой и предложил Гвинеду мир и союз с Нортумбрией, буде в той Нортумбрии когда-нибудь сменится король. Нападение Этельфрита на Гвинед казалось тогда только вопросом времени, Иаго предоставил Эдвину убежище, а тот обязался ему служить.

Этельфрит знал, что у него много соперников, жаждущих его падения. Сыновья свергнутого Этельрика бежали прочь, спасаясь от него, и укрылись в Ирландии. Но главным, самым опасным, законным претендентом на трон был скрывающийся среди бриттов Эдвин. Если бритты помогут ему, им может сопутствовать военная удача. К тому же и среди покоренных Этельфритом земель и народов тоже было множество недовольных, и они непременно примкнули бы к врагам своего врага, стремясь поддержать слабейшего в надежде свергнуть сильнейшего. Как Эдвин умел находить сторонников, так Этельфрит наживал себе врагов. Случилось так, что Этельфрит, заручившись поддержкой короля мерсийских англов Керлы и объединившись с его войском, пошел войной против бриттских королевств.

* * *

— Возможно, король Нортумбрии ещё помнил Морканта и опасался нового союза бриттов. Потому он потребовал от Иаго выдачи Эдвина по праву силы, доходящему до откровенного хамства. По правде говоря, — сказал Багатель, — я не сделаю меж ними различия. Согласиться с требованиями Нортумбрии королю Гвинеда не позволила честь.

— И, насколько я понимаю, для Гвинеда это кончилось плохо?

— В 613м году армии англов и бриттов встали друг против друга недалеко от города Каэрлеон.

— Честер...

— Да, Город Легионов, как называли его римляне. Он не связан с историей Книги, так что, возможно, мы там не будем, однако мне хотелось бы окончательно прояснить, что за человеком был бретвальда Этельфрит. Беда пишет, что Иаго перед битвой собрал на холме двенадцать сотен монахов и велел им молиться за победу бриттского оружия. Прознав о том, Этельфрит послал отряд с приказом перебить их всех. Охрана при монахах пустилась в бегство при первых звуках битвы, и в несколько минут все двенадцать сотен искренне верующих безоружных служителей Господа были изрублены беспощадно. Что не так?

— Меня смущает цифра, — неохотно признался Меркатор. — Мне казалось, тогда и армии-то были менее многочисленными. Я, конечно, не имею в виду римские легионы, но...

— Этельфрит был бретвальдой, в его распоряжении, вероятно, бывало и больше мечей. Но в самом деле, мы говорим о раннехристианской эпохе, когда новая вера насаждалась в народ сверху, сперва крестились правители... Во мне эта цифра также вызывает некоторое сомнение, но кто я такой, чтобы противословить самому Беде, которого Ахенский собор в 836м году постановил считать таким же непререкаемым авторитетом, как и ранних Отцов Церкви.

— Да, это всё равно, что оспаривать чудеса Евангелия, — и Багатель мог поклясться, что услышал в этой реплике иронию.

— Итак, Каэрлеон был захвачен, Иаго ап Бели убит, и под горячую руку был разорён и сожжён Бангорский монастырь. Но Этельфрита постигло жестокое разочарование: Эдвина среди убитых не нашлось.

— Вот это поворот. Как дорого обошлось, и всё впустую? Что же, молодой герой бросил благодетеля в беде и спасся бегством?

— Не будем чернить имя первого Святого короля Нортумбрии. Эдвин храбро бился рядом с Иаго, был, вероятно, изранен, однако, когда исход битвы уже не вызывал никаких сомнений, признал себя пленником короля Мерсии, и в том было его спасение, потому что плена у Этельфрита он бы не пережил. Керл же, будучи монархом в своем праве и равноправным союзником Этельфрита, не обязан был делиться с тем выгодой, какую извлёк бы из взятых в плен, а принц Нортумбрии, да еще законный претендент на её трон, мог оказаться сильной фигурой в игре престолов. Этельфрит вообще мог не знать о том, что Эдвин нашел убежище в Мерсии, покуда в 615м году Керл не выдал за Эдвина свою дочь Квенбургу, которая родила ему сыновей Осфрита («божество мира») и Эдфрита («власть мира»). Сама же Квенбурга умерла в 616м году. Если сопоставить даты, то, возможно, она умерла при родах.

— Если верить изображению на витраже, Эдвин был видным молодцем. Этакая идеализированная стать германского англа: мощная фигура, золотые кудри, чистое лицо. Челюсть героя опять же.

Изображение витража из церкви Святой Марии в Слэдмире взято из свободного источника

— Если верить, да кто ж им верит. Мастер, изготовивший витраж, в глаза Эдвина не видел, а при жизни Эдвина искусство витража европейцам даже и не снилось. Вы про какой витраж говорите?

— Про тот, что в церкви Святой Марии в Слэдмире. Вы правы, это новодел, вторая половинаXIX века, идеализированный образ. Но мы ведь и специализируемся на легенде?

* * *

Королевство Мерсия прославилось в истории Британии тем, что всегда со всеми договаривалось. Никогда оно не было сильнейшим, но не было так, чтобы с Мерсией не считались. Все стремились заключить союз с мерсийскими англами. Узнав, где скрывается Эдвин, Этельфрит потребовал от Керла выдачи зятя или его смерти, в противном случае угрожая войной, и Керл оказался в затруднительном положении. Эдвина он не убил, но дал ему знать, и принцу вновь пришлось искать убежища, оставив семью под покровительством тестя. Никто не принимал его, так как все боялись гнева короля Нортумбрии и войны с ним.

Наконец король Восточной Англии Редвальд согласился приютить Эдвина, и Этельфрит немедленно направил к нему послов, требуя выдать претендента или убить его, грозя в противном случае войной. Трижды он посылал гонцов, с каждым разом искушая короля всё большим подкупом и стращая его всё большими бедами. Редвальд, как и Керл, дал Эдвину знать, и Эдвин, находясь в отчаянии, вручил королю свою жизнь и право распорядиться ею на его благо и усмотрение. По счастью, не из тех оказался Редвальд, да и Эдвин был уже зрелым воином, воспитанным королями, и готов был сражаться за свою жизнь и дорого её продать, будь у него хоть шанс. К тому же в этом году он овдовел и весь звенел от горя и гнева.

* * *

— И на этом месте, Маркус, я бы хотел попросить вас съездить в Восточную Англию хотя бы на пару дней. Я бы хотел воздать почести этому великому человеку.

1В Англии есть поговорка, что целоваться можно лишь в то время, когда цветёт дрок. По счастью, в Англии дрок цветёт круглогодично.

2Дал Риада — кельтское королевство на территории Западной Шотландии и Северной Ирландии. Позднее, объединившись с государством пиктов, образовало королевство Шотландию. Родина кельтской христианской традиции и Святого Колумбы.

3Беда Достопочтенный — первый достойный доверия официальный хронист Англии, создатель множества книг, основной источник сведений по истории Британии до середины VIII века.

4Септимий Север в 211 году и Констанций Хлор в 306ом.

5Роберт Аск возглавил восстание против реформ Генриха VIII, был лживо завлечён в ловушку и предан суду. Восстание подавлено в излюбленном стиле Генриха, многочисленные кровавые подробности легко находятся по запросу в сети. Это было крупнейшее опустошение Севера Англии со времён Вильгельма Завоевателя.

Глава 4. Ипсвич

Погода в Саффолке оказалась лучшей за всю историю английского путешествия Багателя: было относительно тепло и довольно сухо, почки на деревьях лопнули, и жизнь готовилась вступить в пору цветения. В городах кипела жизнь. Въехав в Ипсвич, друзья сразу же отправились в городской музей, где имя и репутация Меркатора открыли им доступ к куратору Музея Фрэнку Вулноу.

Выразив общими словами свою глубочайшую радость по поводу интереса столь компетентных учёных к собранию Ипсвича, мистер Вулноу сообщил, что художественная и археологическая коллекция ныне представлены в новоприобретённом здании музея — особняке Крайстчёрч. Там же в зале на пятьсот человек читаются бесплатные лекции в рамках приобщения рабочего класса к науке и культуре. Особенной гордостью Ипсвичского музея является его геологическая коллекция, миссия музея видится куратору в продвижении технологического прогресса.

Со стен кабинета на мистера Вулноу одобрительно взирали портреты бывших и теперешних попечителей и кураторов.

— Археологическая коллекция? Да, у нас есть некоторое количество каменных орудий труда и кости вымерших животных. Благодаря нашим находкам общество осознаёт, что оно древнее, чем нам ещё недавно казалось. У нас также есть несколько многообещающих римских проектов... Раннее средневековье, тёмные века? Нет, к сожалению, они потому и тёмные, что канули в вечность безвозвратно. Деревянное строительство, плохо обработанное железо... никаких шансов, в наших кислых почвах даже кости растворяются без остатка. Мы ставим перед собой реальные цели. Да, мистер Багатель? Суеверия, обряды, мрачные легенды? Ну что ж, я с уважением отношусь к этнографии как к науке, но, боюсь, наше местное население уже слишком давно пребывает в лоне англиканской церкви, которая, само собой, не поощряет... Мне помнится, было какое-то письмо от учителя истории... откуда-то... О, Баз1, ты-то мне и нужен!

— Мистер Вулноу, прошу прощения, — подросток лет пятнадцати в рабочей одежде заглянул в кабинет куратора, поспешно стянув с головы кепку. — Я только спросить...

— Баз, ты не помнишь, откуда было то письмо про привидения? От учителя истории тамошней школы?

— Из Вудсбриджа вроде?

— Да, точно. Какие-то глупости про призраков на курганах, причём он даже не сам их видел, но его источник заслуживает доверия! Автор письма привязался к названию местности, Саттон Ху, мол, на староанглийском оно значит что-то вроде «южное поселение на холме, стоящем над водой», и «вода» — это, по его мнению, река Дебен. Там есть несколько курганов, в земле время от времени находят малозначительные артефакты: черепки, монеты, на этом фоне непременно взрастут какие-нибудь вздорные слухи. Я даже не возражаю, может, там и были древние захоронения, но они наверняка разграблены ещё при Тюдорах. К тому же это частное землевладение, там всё... очень сложно!

* * *

— Вы не копаете в Англии, Маркус, из-за сложностей с частным землевладением?

Меркатор секунду поразмыслил.

— Отчасти, может быть. Но, скорее всего, я удовлетворяю свою страсть к экзотике. Мне нравится этот предлог, чтобы погрузиться в древность стран, которые я никогда бы иначе не увидел вот так, из глубины. Ну и мне, вероятно, нравится чувствовать себя в некотором роде воскресителем артефактов, созданных людьми, умершими тысячелетия назад, как с майя, например. Возможно, я чувствую некую близость с этими артефактами, которые оставались бы утерянными, если бы не я. Полагаю, это взаимовыгодное сотрудничество. Я радуюсь, что нашёл, они рады, что их нашли. В Англии много прекрасных специалистов, но она слишком близко. Под ногами.

— Насколько я понимаю, прекрасных английских специалистов полно во всём мире, — проворчал Багатель. — Особенно в этих ваших экзотических труднодоступных странах.

— Ну да, — невозмутимо согласился Меркатор. — Деятельная отвага в поисках адекватного вознаграждения, неотъемлемая черта национального менталитета. Мне недавно написал один молодой офицер, Фоссет2, он просто помешан на идее затерянных городов в амазонской сельве. Интересовался моим мнением, осторожно спрашивал, не составлю ли я ему компанию. Я не дал однозначного ответа.

— А что, у него есть шанс?

— Он достаточно безумен, чтобы удесятерить любые реальные шансы.

Багатель тактично не стал упоминать другую сторону деятельности Меркатора, а именно — его готовность оказать мелкие услуги правительству Соединённого Королевства.

— Теперь мы, надо полагать, едем в Вудсбридж? — полуутвердительно сказал он. — Призраки по вашей части.

Вудсбридж они отложили на завтра, а сейчас Багатель возжелал традиционного английского чаю в пять часов, и даже он сам оказался в ужасе, когда ему накрыли стол по всем правилам. Тончайший фарфор, расписанный цветочным узором, сливки, три вида джема, клоттед-крем и сконы3, шесть штук горкой, ещё теплые!

Меркатор смотрел на эту доходящую до разврата роскошь, попивая свой чай и посмеиваясь: явно вспоминал тот злосчастный ужин в Будапеште. Сурово глянув в его сторону, Багатель вступил в битву и победил. Впрочем, он в своих силах не сомневался.

* * *

Наутро они весело катили на восток, сперва по Вудбриджской дороге, потом по Мэйн-роад. Дороги были недурны, хоть и узковаты, под колёсами изредка потрескивал мартовский лёд.

— Сразу берём в оборот учителя истории, — вслух планировал Багатель. — Что за доверенные источники у него? А потом едем подкарауливать призраков, и это уже ваш бенефис, Маркус.

Однако их ждало разочарование: дневные занятия в Вудбриджской школе для мальчиков уже закончились, а учитель истории и вовсе уехал на неделю на похороны матери куда-то в Кент. Кентского адреса у директора школы не было. Ниточка оборвалась. Переживая это фиаско, друзья решили прогуляться в окрестностях школы.

— Расскажите мне, что там вышло у Эдвина и Редвальда дальше, — попросил Меркатор.

* * *

Король Восточной Англии решил не ждать вторжения Этельфрита на свои земли, а повел войско ему навстречу и застиг того, стоящего лагерем, на болотистом берегу реки Идлы.

Редвальд был великолепен: рукоять его меча была из золота и украшена гранатами, на шлеме золотые накладки, лицо защищала маска, схематически повторявшая черты его лица.4

Шлем из кургана Саттон Ху, (восстановленная копия) коллекция Британского Музея, изображение взято с сайта ru-sled.ru

Щит из кургана Саттон Ху (восстановленная деревянная основа), коллекция Британского Музея, изображение взято с сайта ru-sled.ru

— Идем тремя волнами, — приказал он. — Первым нападает Рейнер, его задача всполошить врага, продемонстрировать свою уязвимость для контратаки, растянуть и разбить их оборонительный рубеж, и отступить, выманивая их туда, где ударю я с основным войском. Эдвин поведёт замыкающих и сработает на добивание. Если удача нам не благоволит, он сумеет отступить и уйти. Вся затея будет зря, если он падёт.

— Нам не нужно перебить армию, — заметил Эдвин. — В конце концов, это мои воины. Нам надо только её обезглавить.

Рейнер, старший сын Редвальда, удостоенный чести командовать авангардом, радостно принял возможность покрыть себя славой.

— Не медлим, — сказал Редвальд, и первые ряды обрушились вниз с пологих холмов.

Рейнер, казалось, хорошо выполнил свою задачу. Даже слишком хорошо: смятые им ряды нортумбрийцев покатились назад, к укреплённому лагерю, и, окрылённый, он приказал преследовать их. Он знал, что отец смотрит на него с холма, и желал, чтобы тот был свидетелем его победы.

Так отец стал свидетелем его гибели.

Рейнер угодил в ту же самую ловушку, что Редвальд расставлял Этельфриту. Бретвальда не зря носил свой титул, он был опытным полководцем, одержавшим победы во многих битвах, и собрал под своим щитом множество земель. Стоило Рейнеру оторваться, как в бой вступили основные силы Этельфрита, и авангард был изрублен, а Редвальд на своем посту окаменел от горя.

— Теперь мы сравнялись в потерях, — сказал он Эдвину, а маска скрыла от посторонних глаз свидетельства его отчаяния. — Наш черёд биться. Вперёд.

В этот день на берегах Идлы бретвальда Этельфрит был убит Редвальдом, и Эдвин обрёл корону Нортумбрии, а Редвальд не пожелал её отнять. Довольно того, что союзные англы отныне звали его бретвальдой. Сыновья Этельфрита бежали в Дал Риаду к скоттам и ещё появятся на страницах этой истории.

1В кабинет куратора заглянул Бэзил Браун, археолог-любитель, через тридцать пять лет этот человек сделает крупнейшее на территории Англии археологическое открытие — вскроет большой курган Саттон Ху, предположительно захоронение короля восточных англов Редвальда, полное артефактов VII века нашей эры, в том числе — уникальной ювелирной работы. Помимо этого открытия на счету Бэзила Брауна множество раскопанных объектов эпохи римского владычества. Ипсвичский музей отказался курировать раскопки Саттон Ху, сочтя их неперспективными, и работы финансировались миссис Эдит Мэри Притти, землевладелицей, увлекающейся спиритизмом. Однако до появления миссис Притти в Саффолке еще почти тридцать лет.

2Персиваль Фоссет, британский путешественник, совершил семь экспедиций в южноамериканскую сельву, во время последней бесследно исчез вместе с сыном. Рассказы Фоссета вдохновили Артура Конан Дойла на создание романа «Затерянный мир».

3Круглые сдобные булочки, неимоверно вкусные и крайне не рекомендованные при необходимости контролировать вес.

4Этот шлем, и оригинальный, и реконструированную копию, читатель может увидеть в Британском музее, коллекция которого переведена я цифровой вид и доступна на сайте музея.

Глава 5. Саттон Ху

Друзья обогнули угол школы, Меркатор, к вящему восторгу собаки, спустил Тревиса с поводка. В отдалении на лужайке компания мальчишек шумно занималась каким-то спортом.

— Надо сказать, Беда Достопочтенный не слишком жаловал Редвальда. Жена короля была христианкой, сам он тоже вроде бы осенён был светом новой веры, Однако Редвальда интересовало не столько служение отцу небесному, сколько практическая польза, которую он смог бы извлечь из принадлежности к, фигурально выражаясь, новому клубу избранных. Потому он не спешил обижать старых богов, и в его доме имелись алтари прежних вершителей британских и германских судеб. Создатель «Церковной истории Англии» едва ли мог обойти этот факт молчанием. Так что Беда полагает, будто место Редвальда в аду. Что это? Это не в бейсбол они там играют?

Багатель, судя по голосу, был до глубины души разочарован: ему представлялось, что на Островах все и каждый чтут исторические традиции, и американские веяния, накатываясь на берега, как волны на скалы, раз за разом отступают, не имея возможности ниспровергнуть основы.

— Это не бейсбол, — возразил Меркатор, приглядевшись. — Это раундерс. Монахи играли в него ещё в средневековье, я видел рисунки в старых книгах. В очень старых. Согласен, с первого взгляда можно перепутать, но тут другие правила: мяч подают снизу, и бита другая, плоская, и...

— ...достаточно, я всё равно ничего в этом не понимаю. Мне и бейсбол-то представляется сущей бессмыслицей.

— Ну кто так бьет, Кингсли! С таким замахом тебе только на кухне по мухам тренироваться. Как ты родину защищать будешь? Представь, что в руках у тебя меч. Вот, дай сюда биту... смотри, позор своей матери. Лоуэлл, кидай!

Мальчишек гонял мужчина лет шестидесяти, с лицом, покрытым красноватым сельским загаром, седовласый, с щёточкой офицерских усов и с хорошо поставленным командным голосом: видимо, физрук.

— Вау, майор Вулфинг! Браво, майор Вулфинг!

Багатель со своего места не разглядел траектории мяча, но, видимо, майор Вулфинг не посрамил взятых на себя претензий.

А вот Тревис мало того, что разглядел мяч, так и твёрдо вознамерился им завладеть. Собака бросилась на поле, и физрук с битой наперевес развернулся к новой опасности лицом, заслонив собой мальчишек. Биту он держал в левой руке.

— Эй, мистер, кто бы вы ни были, придержите свою собаку!

— Тревис, стоять! Ко мне.

Пёс с явной неохотой повиновался и неохотно потрусил к хозяину, оглядываясь через плечо: явно надеясь, что тот передумает, и поступит новый приказ — овладеть мячом и доставить его как благородный трофей.

— Простите, сэр, — сказал Меркатор, цепляя пса на поводок. — Его интересовал только мяч, Тревис воспитанная собака, его не стоит бояться. Тревис, как не стыдно, ты меня позоришь.

— Я боялся не столько собаку, сколько за собаку, — ответил физрук, опуская биту. — Так-то хороший пёс.

Ага. Великодушие победителя. В памяти всплыла «жёсткая верхняя губа» британского кадрового офицера. Вот так это и выглядит.

— Мы искали преподавателя истории, — заметил Меркатор, — но нам не повезло. У нас несколько вопросов по истории края. Нас интересуют курганы Саттон Ху. В Ипсвичском музее нам помочь не смогли.

Образцы сокровищ из Саттон Ху, Британский Музей, изображение взято с сайта ru-sled.ru

— Эти музейщики, — майор Вулфинг махнул рукой с крайним пренебрежением — в руке всё ещё была зажата бита. — Они высокомерны, не видят дальше своего носа и обязаны отчитываться перед попечителями и спонсорами за каждый фунт. Им подавай верняк. А кстати парнишка при музее обретается толковый, Бэзил Браун, я его знаю. Подрабатывает у них на раскопках за малую мзду. Любую науку схватывает на лету.

— А вы сами не увлекаетесь краеведением? — это Багатель бросил пробный шар. — А то нам упомянули неких призраков на курганах... Мы бы хотели провести там ночь, но лучше знать правильное место, эээ... майор Вулфинг, если я расслышал правильно?

— Саттон Ху — это чуть дальше на северо-восток, к Рэндлшему. У нас тут все чем-нибудь увлекаются: кто краеведением, кто за птицами наблюдает, рыбалка опять же. Если у вас автомобиль, то могу с вами съездить, только домой заскочу, удочки возьму. И призраков, ясное дело, не обещаю.

* * *

На Саттон Ху шофёр упёрся, что не подряжался ночевать в чистом поле, не май месяц на дворе, так что его отпустили с машиной в гостиницу Рэндлшема, а сами поставили палатку у большого кургана, разожгли костерок и развлекали майора Вулфинга рассказами об англо-бурской войне, в которой он по возрасту не участвовал, хотя испытывал жгучий интерес и читал газетные репортажи Конан Дойла.

— Никогда не был в Африке, — признался он. — Да и уж не буду, наверное.

Солнце село, и сразу же заметно всхолодало. Багатель завернулся в плед и некоторое время подозревал, что шофёр-то оказался здесь самым умным. Майор Вулфинг оказался большим мастером по части запекания колбасок на костре, и вообще все скаутские хитрости насчёт выживания в дикой среде для него явно не были китайской грамотой. Немудрено, что мальчишки боготворили его. Когда ночь достигла самого знобкого часа, он достал из кармана фляжечку, приложился и предложил спутникам. Меркатор отказался.

— Предпочитаю видеть призраков на трезвую голову, особенно при свидетелях, — пошутил он. — А то мало ли... Кто ж мне поверит?

— Вы медиум? — напрямик спросил майор. — А эта доска, уиджи, вам не понадобится? А вы, профессор Багатель? Вы тоже видите, что не положено?

— Увы мне, — отвечал Багатель с некоторым разочарованием. — Но у меня, кажется, другие таланты. На меня можно ловить как на живца.

— Понятно, — протянул майор, хотя Багателю было совершенно непонятно, что такое тот понял.

Между тем пал предрассветный туман, не слишком густой, лёгкая дымка, в которой отчётливо слышался шорох прошлогодних камышей реки Дебен. Майор легко встал и двинулся по склону кургана вверх, оставаясь видимым лишь как силуэт. Добравшись до вершины, он снова приложился к фляжке, а потом отсалютовал ею и вылил остатки бренди наземь, и ещё немного постоял там.

Раскопки в Саттон Ху, изображение взято с сайта ru-sled.ru

Меркатор встретил его на полпути вниз.

— Майор Вуффинг1? — сказал он полуутвердительно. — Или правильно будет — Ваше Величество? Время от времени бываете в этих местах?

— Да, присматриваю. Всё-таки это место кое-что значит: напоминает о тех, кто жил со мной и хоронил меня, а теперь от них остались лишь рассветы, как встарь. Ну и не хотел, чтобы тут рылся кто попало ради чёрного рынка. Если вы ожидали призрака, то прошу меня извинить: я вас разочаровал.

— Полагаю, это ни с чем не сравнимое удовольствие — выпить за своё здоровье на своей могиле?

— Да, это забавно. Со временем превращается в своего рода манию. Если честно, я размышлял, не должен ли я вас убить, чтобы сохранить тайну, но...

— ...нам, во-первых, всё равно никто не поверит.

— И это тоже. Да я не из тех, кто убивает направо и налево. И когда-то надо же раскопать эту могилу. Людей только верных найти надо.

— Ну раскопают. А вас там нет2.

— Там кроме меня много чего есть: им хватит. Или сами желаете взяться за лопату?

— Не искушайте меня, — серьезно сказал Меркатор. — Хранить тайну короля для меня почётнее, чем мелькать на страницах «Таймс». К тому же из всех владык этой земли вы больше остальных достойны бессмертия. Ну это если бы меня спросили.

1Король Редвальд был из рода Вуффингов.

2Так и случилось: курган Саттон Ху полон бесценных артефактов VII века, но человеческих останков там нет. Официальная версия гласит, что кислота в составе местной почвы растворяет кости.

Часть II. Рассвет

Рассвет

Глава 6. Йоркский собор

Буквально через день путешественники вернулись в Йорк, отвезли Тревиса в «Кошку», перекусили в пабе напротив — Багатель опробовал пирог с почками и вполне согласился с мнением Меркатора относительно местной кухни — и отправились на экскурсию туда, куда всякий турист идёт в первую очередь: в Кафедральный собор Святого Петра города Йорка.

Багатель не ожидал, что собор чем-то так уж поразит его. В конце концов, путешествуя по Европе, он посетил множество архитектурных жемчужин, больших и малых. Он в своё время выстоял чудовищную очередь в Ватикан, и стоял в оглушительной тишине критской часовни, рассчитанной на одного человека. В конце концов, у него Нотр-Дам в пятнадцати минутах пешей ходьбы. Что он, окно-розу не видел?

В этой средневековой тесноте старого города, где верхние этажи нависали над нижними, почти смыкаясь, немудрено было пройти мимо величайшего творения Севера в двух шагах и не заметить его. На крохотную площадь перед Западными вратами они вышли неожиданно для себя, и махина собора воздвиглась перед ними, заслонив небо. Он был сложен из белого местного известняка, однако века угольного отопления сделали его грязно-серым.

— Вот он какой, — сказал Багатель. — Его строили четыреста лет?

— С 1220 по 1472ой, когда он был официально освящён как единое целое. Окном-розой я и вправду вас не удивлю, зато здесь сохранились самые старые в Европе витражи. И, к слову, самые большие. Давайте войдём.

Под низким сводом главных врат было темно, камни портала давили, как могильные, в спину входящему с западной стены смотрели барельефы епископов, выстроившихся справа и слева от входа. Но, сделав шаг вперёд, по направлению главного нефа, Багатель не сдержал короткого изумлённого вдоха.

— Право, я не ожидал, что он такой широкий!

Перед ним словно стлался главный проспект европейской столицы. Под ноги ложился мозаичный мраморный пол. Алтарную преграду украшали статуи королей от Вильгельма до Генриха VI, нестеснённо стоящие на фоне алого бархата под вызолоченными балдахинами.Остановившись в перекрестье трансепта, Багатель запрокинул голову: он прежде слышал, что в английских храмах башня трансепта в среднем на треть выше, чем на материке — это невзирая на то, что британские церкви унаследовали готику от французских! Теперь эти статистические данные получали эффектное подтверждение.

За преградой копошились рабочие, орган был в строительных лесах. Меркатор тихо спросил и передал Багателю, что фирма «Уокер и сыновья» реставрирует орган в старом корпусе.

— Один чудак в 1829ом был настолько недоволен звучанием органа, что поджёг собор. Пылало два дня. Перекрытия главного нефа и кровли трансептов, видите ли, деревянные.

В этот момент тяжко и гулко ударил большой колокол, отмечая истёкший час. Колокол этот звали Петром Великим, и он не разменивался по мелочам: четверти отзванивали меньшие колокола. Багатель перевёл дух и обратился к гигантским витражам.

«Сердце Йоркшира» над главными вратами

Большое западное окно над главным входом звалось «Сердцем Йоркшира». Оное сердце было выведено в верхней части контуром переплёта и удерживалось в раме сложной системой виньеток, имитирующих дубовые листья. В Капелле Девы, что занимала восточную часть храма, красовалось Большое Восточное окно, в которое прямо сейчас лился водопад утреннего света.

Слева из северного трансепта на гостя смотрели «Пять сестёр»: пять параллельно стоящих узких окон высотой шестнадцать метров каждое, витражи в них были не цветными, а гризайлевыми. Справа, в южном трансепте — еще одно окно-роза с витражными сценами примирения Ланкастеров и Йорков.

Люди, которых тут в этот час было довольно много, казались муравьями перед лицом этого величия. Багатель видел на свом веку множество храмов, похожих на резные шкатулки, но Йоркский собор был совсем другим. Он был как резная рама, заключающая в себе пространство, наполненное идеей Бога, и обещание справедливости всем, кто тяжкую долю свою влачит на земле, и что в Царстве Божьем всем хватит места.

— Его строили, чтобы он мог сравниться с Кентербери, — сказал Меркатор. — Так что, как любое произведение искусства, его можно рассматривать как памятник честолюбию и чванству.

— Как памятник трудолюбию и таланту, — эхом откликнулся Багатель. — Видит Бог, я не самый верующий человек, но меня всегда изумляло, как вера вдохновляет человека на лучшее из того, на что он способен. Какие ресурсы разума вложены в философские книги, какие инженерные идеи позволили осуществить вот это всё, что вокруг нас! Какие написаны картины... Сколько жизней крепит собой воздвигшееся их чаяниями здание религии.

— А нынче весь этот ресурс поглощает создание средств, служащих к массовому истреблению себе подобных, вина которых в том, что их правитель поссорился с нашим. И заодно к истреблению памятников культуры, которыми мы так восхищаемся. Простите, я не хотел поднимать тему, столь искушающую моё человеколюбие.

Они свернули в галерею, ведущую в зал капитула, и, пройдя ею, оказались в восьмиугольном помещении, каждая стена которого была отдельным гигантским витражом в форме ланцета. Рёбра свода сходились в центре, место их перекрестья накрывала круглая площадка, расписанная красно-синим узором. Поверху вкруговую шёл ряд круглых розеток, изображавших то ангела, то пучок листьев, то оскаленную звериную морду или уродливый гротеск.

— Я одного не понимаю, — жалобно сказал Багатель. — По всем законам физики здесь должна быть центральная колонна. Где она?

— Я, конечно, не физик, но, полагаю, если оно таково, как мы видим, это значит, что конструкция достаточно легка, чтобы держаться системой взаимной опоры. Да, я знаю, я только что сочинил этот термин.

— Интересно, — обронил Багатель, мысль которого скакала, как солнечный зайчик по каменным плитам, — как выглядит это помещение ночью? Тут же наверняка похоронены короли и отцы церкви. Может, в глухой безлунный час здесь всё кишмя кишит призраками?

— Не просите меня организовать вам ночь в соборе! — шутливо возмутился Меркатор. — Не то и в самом деле можете обнаружить, что тут толкаются локтями и визгливо спорят прелаты разных эпох1. Среди них наверняка попадались не только агнцы, особенно среди тех, кто поднялся по карьерной лестнице.

— О да, я даже знаю того, кто всех бы перекричал, а будучи по заслугам бит, кинулся жаловаться к Папе Римскому и вернулся с буллой, отлучающей врагов. Епископ Вилфред, между прочим, Святой. Но я бы многое дал, чтобы побеседовать с Бедой Достопочтенным, — сказал Багатель,

По его мечтательному виду Меркатор заподозрил, что тот вспомнил египетское свидание с Царицей Савской.

— О, я полагаю, что Беда не здесь. Его деятельная биография тесно связана с аббатством Ярроу. Ну или в Дарэме, где он упокоен. Дарэмский собор, кстати, лично меня впечатляет больше Йоркминстера. Когда мы его посетим?

— Сразу после Линдисфарна, когда пойдем по следам Святого Катберта. Эпоха викингов, ну, вы понимаете. А пока я призываю вас вернуться в VII век к Эдвину, королю Нортумбрии.

1В романе Сюзанны Кларк мистер Норрелл оживил статуи Йоркского собора, чтобы доказать скептикам свою компетентность в науке колдовства.

Глава 7. Святой Эдвин и Святой Паулин

Эдвин же, взойдя на трон Короля Севера, стремился править справедливо и благородно. Первый хронист Англии Беда Достопочтенный так пишет о нём:

«Говорят, что в то время в Британии — вернее в той её части, которой владел король Эдвин — царил такой мир, что женщина с грудным младенцем на руках могла пройти через весь остров от моря до моря безо всякого вреда для себя. Этот король так заботился о благе своего народа, что велел установить на дорогах возле источников с чистой водой столбы и повесить на них медные кубки для утоления жажды путников.»1

В 625ом году Эдвин, будучи вдовцом, посватался к дочери короля Этельберта Кентского Этельбурге. Этельберт же был христианином через супругу свою франкскую принцессу Берту, широко распространял христианскую веру среди подданных и за то после смерти его в 616м году причислен был к лику святых, однако историю Кента мы оставим в стороне, а говорить станем об одной только Нортумбрии. Сын его и наследник поставил перед Эдвином условие: обратиться к христианской вере и позволить божьему человеку Паулину проповедовать при нортумбрийском дворе.

Разумеется, не просто так. Нортумбрия по меркам тех времён была весьма заметным государственным образованием, крупнейшим в Гептархии англосаксонских государств, включавших в себя Нортумбрию, Мерсию и Восточную Англию, а также саксонские Эссекс, Сассекс и Уэссекс. Особняком стоял Кент, бывший государством ютов. Папский престол не преминул обратить сюда пристальное внимание. Еще Бонифаций Vимел большой интерес к системе церковного управления в Англии, его же наследник на высочайшем посту ГонорийI написал своему представителю в Британии, архиепископу Кентерберийскому, и по Эдвину начали, что называется, плотно работать.

Так короля убедили, что на его долгом и трудном пути к трону, от одного высокого покровителя к другому, его хранил христианский бог, уповая на то, что король, войдя в силу и обретя право, станет и дальше способствовать распространению света истинной веры.

После того, как в 625м году Редвальд умер, Эдвина избрали бретвальдой всех англов, и оказалось, что, взойдя на трон Короля Севера, он не убил дракона, но оседлал. Нортумбрия была тем драконом, а дракона нужно кормить. Действуя в интересах своего народа и своей веры, Эдвин продолжил объединять англов, подчиняя себе одну за другой земли, ещё остававшиеся под рукой королей-язычников. Так он взял у бриттов острова Мэн и Англси, и королевство Элмет, а у мерсийских англов отнял Линдси и, следуя за ним, епископ Паулин проповедовал язычникам, а Папа в письмах королю подбадривал его и воодушевлял. Кто решится поднять меч на бретвальду всех англов?

Король Нортумбрии посоветовался с главами родов, и те благосклонно отнеслись к новой вере, ибо многие уже были о ней наслышаны, и многие полагали, что найдут среди новых единоверцев единомышленников и союзников, а старым идолам и так уже никто не поклонялся, поскольку проку от них никакого. Взирают идолища на войну, мор и глад, и сделать ничего не могут. Король же обещал тщательно изучить новую веру и не препятствовать посланникам Папы Римского Гонория, прибывшим в Британию по просьбе Святого Августина (одним из них и был Паулин) проповедовать и обращать людей в свою веру. На этих условиях состоялась свадьба.

Однако еще одно происшествие ускорило обращение королевской семьи. К королю пришёл убийца, посланный королем Уэссекса, и, приблизившись, попытался поразить короля мечом. Один из танов, друг короля, не имея при себе щита, закрыл короля собственным телом, однако удар был так силен, что пронзил насквозь тана и ранил короля. В суматохе, вызванной покушением, у королевы Этельбурги начались преждевременные роды, и Паулин молился всю ночь о благополучном разрешении королевы и о жизни матери и ребенка. Пребывая в смятении и гневе, король пообещал Паулину, что вручит дочь богу, если бог поможет ему поквитаться с убийцами. Так и вышло, Эдвин одержал очередную победу в Уэссексе, и в 627ом году во исполнение своего обещания вместе со всей семьёй принял крещение в городе Йорке, в соборе святого Петра, наскоро возведенном по этому случаю, и в дальнейшем немало способствовал распространению учения Христа на Севере Англии. За то церковь признала короля Эдвина Святым. Дочь же его Энфледа, рожденная в ту ночь и крещёная из всей семьи первой, впоследствии была королевой Нортумбрии, а после — аббатисой в Уитби, в аббатстве святой Хильды. Паулин же стал первым епископом Йоркским, и после своей смерти также причислен к лику святых.

Кадваллон ап Кадван, король Гвинеда, внук Йаго, жаждал отнять обратно бриттские земли, и на том заключил военный союз с Пендой, королем Мерсии, наследником Керла, отца покойной Квенбурги, и заручился поддержкой бриттов Арморики2. Ждал ли Эдвин от них смертной вражды? Пренебрёг ли долгом благодарности в угоду долгу веры? Был ли виновен в том, что навлек на Гвинед и Мерсию гнев могущественного Этельфрита и избежал за то расплаты? Вернее всего, их предшественники поддерживали Эдвина против враждебных англов, но теперь он сам стал англом. Так или иначе, 633й год оказался для Эдвина роковым.

Давно не рождалось среди бриттов воина, способного нанести англам такой тяжкий урон.

В битве при Хэтфилд-Чейз на глазах отца сражен стрелой его старший сын Осфрит. Горя мщением и гневом, Эдвин кинулся на врага, но то, что когда-то принесло победу Редвальду, ему самому принесло только смерть. Его младший сын попал в плен к Пенде и был тем убит. Королева Этельбурга с дочерью Эдвина Энфледой и епископом Паулином бежали, не дожидаясь пленения, в Кент, под защиту брата королевы Эдбальта, но тот был неровня своему великому отцу и ничем не мог помочь павшему королевству.

Непрочным оказался союз англов, поскольку крепился одними лишь личными связями Эдвина, и даже Нортумбрия не устояла единой, вновь оказалась расколота на Берницию и Дейру. Головы дракона вновь смотрели друг на друга.

Прослышав о гибели Эдвина, из изгнания вернулись сыновья Этельфрита, принявшие христианство у пиктов, к тому времени уже крещеных святым Колумбой. Все они женились в Дал Риаде на дочерях королей и вельмож, обзавелись нужными связями и решили, что настало благоприятное время предъявить свои права. Старший сын Этельфрита Энфрит воцарился в Берниции, а в Дейре возвели на трон Осрика, двоюродного брата Эдвина, сына его дяди Этельрика. Оба молодых короля отреклись от христианства, вернувшись к почитанию старых богов, оба не царствовали и года.

Будучи англами и правя королевствами англов, они, разумеется, попытались взять верх над Кадваллоном. Осрик осадил Кадваллона в Йорке, но бритт сделал неожиданную вылазку, разбил осаждавших и убил короля Осрика. С Энфритом же он покончил иначе, пригласив того на переговоры со свитой всего в двенадцать человек и убив их всех в нарушение данного слова. С Энфритом погибли три его самых младших брата.

Беда Достопочтенный пишет: «...Тогда началось великое избиение церкви и народа Нортумбрии, причем один из гонителей был язычником, а другой— ещё более жестоким варваром. Ведь Пенда и весь народ мерсийцев были идолопоклонниками и не знали имени Христа, но Кэдвалла, хоть и христианин по имени и исповеданию, был сущим варваром по природе и не щадил ни женщин, ни невинных детей. Со звериной жестокостью он предавал их смерти и мукам и долго разорял их землю, желая стереть с лица Британии весь народ англов»

Казалось, англам в Нортумбрии пришел конец, но тут начинается другая история.

1Такие истории в Средние века рассказывали о любом могущественном правителе. В продолжении «Англосаксонской хроники», написанном в монастыре Питерборо около 1135 г., говорится, что в правление короля Генриха I (1100-1135 гг.) человек мог пронести через всю страну мешок с золотом.

2Бретань на территории современной Франции

Глава 8. Святой Освальд и Святой Эйдан

Рассказывать следующую байку Багатель решил на местности, а потому следующим утром путешественники выехали обратно в сторону Бамбурга, однако теперь остановились в деревушке Бихил, которую местные называли просто Бил. Название происходило от «пчелиного холма», а сама деревушка лежала точно напротив Святого Острова и самим возникновением своим обязана была паломникам, которые останавливались здесь в ожидании, когда отлив откроет им путь к святыне.

— Ну и не только паломники, конечно. Монастырь, возникший на острове, нуждался в поставках дерева для строительства, продуктов, и тамошний скрипторий потреблял огромное количество расходных материалов. То есть здесь стояли не только люди, но и возы, и все хотели есть, пить и ночевать под крышей.

— Как и мы, — ввернул Багатель. — Но вернёмся, пожалуй, к нашим англам, и я расскажу вам историю о короле и епископе, и о том, как вот этот остров, на который мы смотрим отсюда, стал местом, откуда всё началось.

* * *

Семнадцать лет царствовал в Нортумбрии король Эдвин, и все эти годы сыновья поверженного им Этельфрита скрывались в королевстве Дал Риада. Старшим из них был Энфрит, сын Беббы, за ним шли Освальд и Освиу, и еще трое младших: Освуд, Ослаф и Оффа, которые приходились Эдвину племянниками, поскольку рождены были его сестрой Ахой. Эдвин не вёл войн с пиктами, поскольку были они уже христианами, окрещенными ранее Святым Колумбой, Голубем Господним. Пикты охотно дали прибежище изгнанным принцам, потому что им не нравилось, как возрастает могущество англов под рукой Эдвина, и они опасались, что и их земли будут рано или поздно захвачены.

Энфрит женился, будучи в изгнании, на пиктской принцессе, сестре короля. У пиктов же он, возвращаясь в Нортумбрию, оставил сына и дочь. Сын его позже станет королем, а дочь — матерью короля. Энфрит сел в Беббанбурге править Берницией, но спустя год он уже мёртв. Мёртв и Осрик Дейрский. А Кадваллон ап Кадван жив-живехонек, и войско его стоит сейчас напротив, наставив копья в небо, гремя мечами о щиты и обещая англам скорую и злую смерть. Ветер колышет их стяги.

Но откуда взялись напротив них англы? Кто их вождь? Кто смеет выступить против Каваллона, убившего трех королей и их наследников, расточившего их войска и истребляющего их людей всюду, где они зовутся народом англов?

Человек стоит на холме, в руках у него грубый крест, связанный из веток, нижний его конец заострен. Человек опускается на колени, всем своим весом вдавливая острие в землю и так стоит, пока крест не укреплен в земле достаточно. Глаза его закрыты, худое молодое лицо обращено в пасмурное мокрое небо. Он будто не слышит брани, хулы и поношения с той стороны поля. «Дай мне победу, и я вручу Тебе Царство!» Спину его воинам — англам, пиктам и скоттам — прикрывает вал, построенный некогда римлянами на границе диких земель.

Его зовут Освальд, что означает «Бог правящий», он сводный брат убитого Кадваллоном Энфрита, первый сын Этельфрита от Ахи Дейрской. Он имеет право крови на оба королевства, составляющих Нортумбрию. У него очень большой счет к Кадваллону.

Он выиграет эту битву, прогонит прочь бриттов и мерсийских англов и вновь сделает Нортумбрию единой, и никогда, никогда не забудет о слове, данном им Богу. Взойдя на Трон Севера в 634м, Освальд посылает в Дал Риаду за человеком, способным принять на себя тяготы обращения Нортумбрии подобно святому Паулину в дни предыдущего царствования.

Витраж с изображением св.Освальда и св.Эббы из церкви св.Эббы, Беднелл, Нортумберленд, Англия (фото взято из общедоступного источника)

И вот пред королем стоит монах, маленький и худой, и какой-то испуганный, совсем не похожий на величавого Паулина. Хотя и сам Освальд тоже не слишком похож на короля, он тоже худ лицом и долговяз. Монах кланяется и приветствует короля по-гэльски. Возникает момент неловкости среди англов, но Освальд благополучно разрешает ситуацию, отвечая монаху на его языке, который знает со времен своего изгнания.

—Я, — говорит монах, — служитель Божий Эйдан с острова Айона, пришедший по слову короля, чтобы служить ему моими слабыми силами и ничтожными талантами.

Король как раз собирался со своими ближними обедать, и пригласил гостя с собою за стол, посадив его от себя справа. Подали к столу хлеб и мясо на серебряном блюде.

—В чем, отче Эйдан, видишь ты главное заблуждение неверия и язычества, против чего будешь говорить, ведя паству в Царство Господне?

Эйдан задумался на мгновение, померещилось ему, что король испытывает его.

—Думаю я, государь, глядя вокруг себя, что главное зло нашего мира — то, что люди не добры. Ни к ближним своим, ни к тварям господним, ни даже к себе самим, что уж толковать о врагах, и даже лучшие почитают доброту правом своим, в выборе которого они вольны. Не знает человек, что доброта и сострадание его главный долг перед Господом, за это Господь претерпел и сей урок нам преподал с креста распятия. Из доброты происходят все прочие добродетели, но доброта идёт прежде всех. Блаженны милостивые, ибо помилованы будут.

Король внимал, а прочие за столом гэльского языка не разумели. Тут подошел к государю его слуга, назначенный им на раздачу милостыни, и сказал, что собрались перед чертогом неимущие, жаждущие от королевского стола крох. Тогда король указал на хлеб и мясо, что на столе, и велел отдать их нищим, и само серебряное блюдо разбил своей рукой, и серебро также велел раздать.

На то Эйдан взял короля за правую руку и сказал:

—Да сохранится эта рука нетленною вечно за сделанное ею.

И стало по слову его, и доныне так, но покуда никто об этом не знал.

Король же повёл его на двор, а со двора на берег, где Эйдан узрел те же дюны, которые можете увидеть вы, то же море и остров в двух милях от побережья, плоский, но с утесом, торчащим вверх на дальней, обращённой к морю стороне, словно плавник на хвосте морского чудища.

—Хочу, чтобы на этом острове — зовётся он Линдисфарн — ты построил монастырь, в котором будешь епископом. В этом монастыре ты будешь учить монахов, которые понесут свет ученья Христова моему народу, что доныне пребывает во тьме невежества. Так же я хочу, чтобы ты сыскал людей, способных переписывать священные книги. Я хочу, чтобы остров этот стал источником учения, которое изменит мир, — король обвел рукой вокруг, имея в виду грязь, кровь, нищету и беспросветность, — и спасёт всех нас.

—Государь имеет в виду — второй Айоной?

—Да, пожалуй. Вторая Айона, светоч во тьме. Делай, а в чём будет нужда, обращайся ко мне, и вместе сыщем.

Монах Эйдан склонил голову перед государем.

—Поступлю по слову твоему. Что повелишь мне во славу Господа нашего Иисуса Христа, то я исполню. Первое, что беспокоит меня: докуда я не знаю языка Нортумбрии, не нашёлся бы при тебе человек, что мог бы толковать мои речи тем, кто их не разумеет, чтобы мы могли начать, не откладывая, потому что никому из людей не ведомы отпущенные им сроки, а что дОлжно быть сделано — должно быть сделано.

—Дай мне знать, — ответил на это король, — когда и где ты будешь говорить с народом, я пришлю туда толмача.

Когда же пришел Эйдан на место и приступил к проповеди перед лицом собравшихся, вышел рядом с ним сам король, и переводил он каждое слово Эйдана, обращённое к пастве, и люди дивились тому и всё большим числом собирались слушать пастыря. Эйдан же проповедовал не только в Беббанбурге, но вскорости овладел языком англов и ходил по городам и сёлам, неся Слово Божье и его Заповеди. Так Нортумбрия стала христианской.

* * *

Сам же Освальд убедил принять христову веру уэссекского короля Кинегильса, присутствовал на его крещении и стал его крестным отцом, а впоследствии женился на его дочери Кинебурге. Однако времени им оказалось отпущено немного. Дракон именем Нортумбрия требовал себе новых жертв.

Освальд, уничтожив одного из своих врагов, Кадваллона, пошел в 642м году с войском на другого, на Пенду Мерсийского, в продолжение войны, начатой не им, и не в их поколении законченной, но удача не способствовала ему. В той битве он был убит. Пенда велел найти его тело, рассечь его на части и развесить их в доказательство своей победы. Впоследствии невестка Пенды, жена его сына королева Острит, племянница Освальда, собрала его останки и захоронила их. И по слову епископа Эйдана правая рука короля осталась нетленной и хранится в соборе Святого Петра в Беббанбурге, голова же его была с величайшими почестями погребена на Линдисфарне. Даже земля на месте, где он пал, почиталась святой, и многие норовили выгрести оттуда по горсти, так что со временем образовалась там большая яма.

Пенда же, одержав победу, вновь пошёл с войском на Нортумбрию, осадил Беббанбург, но не смог его взять. Тогда со свойственной ему жестокостью он разорил все окрестные поселения, свёз балки, стропила, плетни и соломенные крыши к стене и воротам города и поджёг, чтобы город спалить со всеми, кто в нём укрылся.

Епископ Эйдан пребывал в то время в относительной безопасности на острове Линдисфарн. Увидев над Беббанбургом чёрный дым, он взмолился Господу о ниспослании пощады невинным людям, и ветер переменился, и повлёк огонь на осаждавших, которым пришлось отойти. Так был спасён Беббанбург.

После смерти государя Освальда Эйдан продолжал служить Господу ежедневно в делах своих и думах и однажды — было это в году 651ом — прислонился во дворе к балке, чтобы отдохнуть, да так и был призван Господом, и поныне почитается как святой. А балка та, возле которой он испустил дух, уцелела чудесным образом в двух пожарах.

* * *

— История, которую хочется слушать, сочетает в себе искру веры с искрой доброты, — задумчиво сказал Меркатор. — Вот вы когда-то спросили, верующий ли я, и, наверное, теперь, когда вы знаете, кто я таков, это вас удивляет?

— Чем больше я погружаюсь в тему, тем меньше удивляюсь, — честно ответил Багатель. — Такие мудрые люди делали своё, как это у вас говорят, the best, в этой теме . Кто я такой, чтобы отвергать правила жизни и установки души, если сам полагаю их правильными? Хотя сам я придерживаюсь материалистической картины мира.

— О да, я вижу! Уже одно то, как рьяно вы по всем континентам ищете чудеса и собираете сказки, свидетельствует в пользу материалистической картины! И это не сфинкс у вас дома капризничает в корзинке, обитой шёлком и ленточками?

— Вы крайне ядовитая нечисть, Маркус, вам уже говорили?

— Христианская церковь сделала много ошибок, из тех, что способны отвратить сердца. Главным образом потому, что не была достаточно добра, и не была добра достаточно часто. Примеры лежат на поверхности, церковь и сама время от времени признаёт перегибы на местах, извращение линии и неумеренность в средствах. Я не думаю, что отрицание права человека на критическое мышление — это верный путь, с течением времени задача религии становится всё труднее.

— И это вновь тема, которая испытывает на прочность ваше человеколюбие, Маркус?

— Время от времени, как, впрочем, вся история деятельности человечества. Когда я вижу худшие примеры, я стараюсь вспомнить лучшие — их тоже немало! — это немного помогает с человеколюбием. А так я, вероятно, разделяю веру и религию. Вера в моем понимании это то, что складывает из камней собор, наполняет сиянием проступающий на холсте лик Пресвятой Девы или дивным узором расцвечивает книгу. А религия — это то, как веру трактует человек, который может оказаться и карьеристом, и мздоимцем, и фанатиком, и даже глупцом. Или святым, как епископ Эйдан, чья речь о доброте меня, признаюсь, растрогала. Религий много, некоторые, вон, требовали вырывать из трепещущей груди сердце в жертву Солнцу. Разве не вздрагиваете вы с внутренним протестом, когда слышите пассаж о «собаке ханаанской» в отношении больного ребенка или, например, что богатому удвоится, а у бедного отнимется, в качестве нормы Священной Книги?

— Так по-вашему выйдет, что вера — это то, что подаёт пар в котлы и вращает турбину?

— А почему бы и нет? Чтобы всё заработало, как надо, ты должен верить, что мир устроен именно так, законы физики и свойства материала не подведут тебя, и ещё в то, что мир познаваем.

— Это ересь, Маркус.

— Да, и вдобавок глупая, я полагаю. Так случается, когда формулируешь какой-то постулат для личного употребления. Но я демон, мне можно.

Глава 9. Двенадцать монастырей и несвятой Освиу

Вы будете смеяться, но после смерти короля Освальда Святого Нортумбрия опять развалилась надвое. На трон Берниции предсказуемо выбрали Освиу, брата Освальда, поскольку от королевы Кинебурги у него не было детей, а был только сын Этельвальд от первого брака в Дал Риаде. Все три сына Этельфрита были женаты в Дал Риаде, и все, кроме Энфрита, заключили в Нортумбрии новые браки с дочерьми королей, Энфрит был рано убит, о чем говорилось в предыдущей истории. Дейра же, отложившись, посадила на трон Освина, сына Осрика, также убитого Кадваллоном Гвинедским.

На острове Линдисфарн все текло предречённым образом, наследник Эйдана епископ Финан достроил собор, постриг в монахини сестру Освальда и Освина Эббу, и остров среди людей получил новое прозванье — Святой остров. В самом деле, окружённый водами, которые расступались дважды в сутки, как некогда по слову Моисея расступились воды Красного моря, он казался волшебной землёй, местом, откуда, прежде присев отдохнуть, вы могли шагнуть сразу на небеса, а населявшие обитель монахи мнились словно привратники.

Король Освиу не был хорошим человеком, однако в истории своего королевства оставил глубокий след, и на другие повлиял изрядно. Правил он целых двадцать восемь лет, по тем временам очень долго, дорожил своей жизнью, приумножал своё достояние, умело использовал родственные связи, не стеснялся в средствах достижения целей и не себя считал орудием Святой церкви, но саму Святую Церковь желал использовать как своё орудие.

В 651м году, желая объединить Нортумбрию, как то было при его брате, он развязал против Дейры войну, в которую король Освин вступил неохотно, ибо не желал проливать кровь людей из-за королевской распри и считал это грехом, и потому ещё, что был нравом кроток и смиренен, и за то многими в его государстве любим. Чем дальше заходила вражда, тем сильнее укреплялся он в решении исправить дело уходом от власти в монастырь. Ведомый этой мыслью, удалился он однажды от войска всего с одним спутником, и остановился на ночь в доме графа Хунвольда, которого считал своим другом, но зря. Хунвольд выдал его убийцам, посланным Освиу. Дело свершил его военачальник, а Освиу прикинулся, будто не было на то его воли, и основал на месте убийства монастырь, и ныне Освин почитается святым, а Освиу в этом отказано.

Желая упрочить свои права на престол Дейры, Освиу женился на дочери Эдвина Энфледе, той самой, что родилась в кровавую ночь и была первой, окрещённой в Нортумбрии, хотя был к тому времени уже дважды женат: на принцессе Фине Ирландской, от которой у него был любимый сын Элдфрит, и на Риммельт, наследнице королевства Регед, от которой у него также были сын и дочь.

Тем не менее, ни злодеяние, ни последующий брак не принесли Освиу корону Дейры. Олдермены1 Дейры, скоро собравшись, избрали себе на трон Этельвальда, сына короля Освальда от его первой жены. А затем настало странное время, когда все участники нашей истории начали сговариваться против родственников с прежними смертельными врагами. Впрочем, такова политика.

Так Освиу устроил брак Педы, сына Пенды, со своей дочерью Эльфледой (у него было две дочери с этим именем, от Риммельт и от Энфледы). Пенда, как мы помним, десять лет назад убил его брата Освальда в битве, и не удовольствовался этим, а расчленил его тело в назидание и на устрашение нортумбрийцам. Пенда после гибели Освальда захватил многие земли в Уэссексе и Восточной Англии и стал к тому времени самым могущественным королем. Он был язычником, но не мешал никому исповедовать веру по своему выбору, проповедовать и проводить ритуалы, и согласился на то, чтобы его сын был окрещён, что и произошло в 653ем году на Линдисфарне, где епископ Финан торжественно крестил мерсийского принца, а также его танов, воинов и слуг. С тех пор христианство вступило в Мерсию. Также Освиу отдал Острит, дочь от Энфледы, за второго сына Пенды Этельреда.

Однако уже через два года, в 655м, все тот же Пенда, давний разоритель Нортумбрии, вновь вторгся на земли Освиу, на сей раз сговорившись с Этельвальдом Дейрским (чьего отца он убил) и Этельхером из Восточной Англии, марионеточным правителем под влиянием самого Пенды. Также они ожидали, что к их союзу присоединится король Гвинеда Кадавайл. И даже Эльфрит, сын Освиу от второй жены, держал сторону Пенды. Всего же с Пендой пришло тридцать дружин под руководством их танов.

Силы захватчиков многократно превосходили берницейцев, и у Освиу не было надежды выиграть эту битву, и он полагал, что следующий день станет для него последним. Он хотел откупиться от Пенды и даже собрал для того великие сокровища, однако Пенда желал раз и навсегда покончить с опасным соседом. Так что Освиу вознёс молитву Господу и дал обет заложить на своей земле двенадцать монастырей, свободных от королевских податей, и отдать в святое служение дочь, которой только что исполнился год. С тем и вступил в битву наутро 15 ноября 655 года вместе со своим первым сыном Элдфритом.

— Кстати, Маркус, вот вам ещё один достойнейший персонаж в этой мрачной истории, полной убийств и предательств, человек как будто иной породы и иного времени, мысливший праведно и поступавший честно, много сделавший и для страны, и для культуры. Благородный учёный монарх, предтеча, осмелюсь сказать, Улугбека и подобных ему.

— И таких королей история знает огорчительно немного.

— Но всё же. Смотришь на них, и кажется, что мир небезнадёжен.

И случилось так, что король Гвинеда к битве не успел, задержавшись в дороге, а Этельвальд Дейрский решил подождать, кому будет благоволить удача, и отступил. К тому же река Винвед вышла из берегов, и многие, кто избежал меча, утонули в её водах. Пенда и все его таны погибли. Берницейцы одержали великую победу, после чего Освиу решительно вторгся в Мерсию и установил над нею свое правление, лишь Педе, как зятю, выделив отдельное королевство. Но и Педа на следующий год на Пасху был отравлен. Молва винила в том его королеву, дочь Освиу.

— А было ли вообще преступление? — спросил Меркатор. — Или король съел несвежий продукт, выпил грязной воды? Заворот кишок, в конце концов? Очень уж похоже, что партии мерсийских патриотов было выгодно представить королеву исчадием ада, а её родину — империей Зла.

— Истины теперь не сыщешь, тем более, что основным выгодоприобретателем этого преступления была Берниция. Людям, как известно, свойственно верить ярким картинкам.

Три года после того Мерсия была под властью Берниции и только в 658ом вновь обрела независимость при третьем сыне Пенды Вульфере, которого скрывали от завоевателей. Этельвальд тоже не пережил 655 год, и Нортумбрия вновь стала единой. С Эльфритом, мятежным сыном, король примирился и поставил его в Дейре как короля-вассала. Однако вскоре Эльфрит потерял отцовское доверие и был им смещён, а вместо него Освиу поставил Элдфрита, правившего Дейрой от имени отца до 670 года, то есть до самой смерти Освиу. После же смерти короля дейряне изгнали Элдфрита, а захотели его побочного брата Эгфрита, который вновь стал королем обоих государств. Элдфрит же удалился на родину матери в Ирландию и погрузился в науки подобно своему деду, королю Колману Вычислителю.

— Может быть, именно тогда он был счастлив?

— Вероятно, если бы я взялся судить его чувства по себе. После того, как мы наткнулись на настоящего Редвальда, можем ли мы встретить других легендарных персонажей нашей истории?

Меркатор коротко рассмеялся:

— А кого бы вы хотели встретить? Мерлина?

— С языка сняли. И чем, по вашему, он теперь занимается? Преподает теорию чар где-нибудь в Уэльсе2?

— Пророчество гласит, что Мерлин встанет, когда для Британии наступит чёрный час. От души надеюсь, что он мирно спит в хрустальном гроте и проспит там очень долго. У нас в Англии к этому вопросу, сами понимаете, личный интерес.

* * *

Освиу исполнил свой обет: выделил шесть участков земли в Берниции и столько же в Дейре. Одним из этих монастырей стал Уитби, куда и была отдана его дочь, а впоследствии, после смерти короля, удалилась и его жена Энфледа, исполняя обет, который её отец Эдвин Святой дал в ночь её рождения.

В 664ом году между римской церковью и кельтской случился спор о вычислении даты Пасхи, и при короле Освиу в монастыре Уитби состоялся Синод, где было провозглашено единство двух этих церквей.

1Буквально «старейшины», главы родов, имевшие право голоса в государственном совете. В то время могли выбирать короля.

2Так и есть, а именно в Кармартене (см. А.Коростелёва «Школа в Кармартене»).

Глава 10. Собор в Уитби

Исторически сложилось так, что до сих пор большинство епископов в Нортумбрии пришли из Ирландии, с острова Айона, и все ритуалы, исполняемые церковью, и установления её, наследовались оттуда. Таковы были святой Эйдан, святой Финан и святой Колман, епископы Линдисфарнские, почитаемые в Нортумбрии. Из Рима же ещё раньше присланы были другие священники: Августин, первый епископ Кентерберийский, Меллит, Лаврентий, Юст, Паулин, крестивший семью короля Эдвина, о котором тут прежде уже была речь. И вышло так, что две разные школы разошлись в методе вычисления даты святой Пасхи. Ирландцы считали Пасху приходящейся на четырнадцатый день луны, невзирая на день недели, римские же священники, чей обычай был распространён на всю Европу, праздновали Пасху непременно в воскресенье, приходящееся между четырнадцатым и двадцатым днем, и случалось так, что королева ещё постилась и плакала, а король уже праздновал и радовался. Многих верующих такая разница смущала, и они хотели знать, правильно ли они соблюдают христианский обычай, и если неправильно — не грозит ли им это бедой в жизни вечной.

Король Освиу крещен был у скоттов и обучен их обычаю, но сын его Эльфрит, вассальный король Дейры под рукой отца, слушал наставления ученого мужа Вилфреда и был с ним дружен. Вилфред же избрал духовную стезю еще в юности, учился в Риме и Галлии, а когда оттуда в Нортумбрию прибыл епископ Агильберт, то Вилфред стал его спутником и был посвящен им в духовный сан. Сам Вилфред был в это время ещё молод, ему едва исполнилось тридцать лет, и участие в Соборе немало послужило для его дальнейшего возвышения.

— Это тот самый Вилфред, о котором у нас шла речь в Йоркском соборе, Теофраст?

— Тот самый. Карьерист и выскочка, как сказали бы о нём сторонники кельтской ветви, если бы рассуждали в современных терминах, однако отменно красноречивый и знающий труды отцов церкви настолько, чтобы свободно ими оперировать, и чуть что — ссылающийся на Рим, который якобы стоит за его спиной. Очень неприятный противник, я бы сказал, не человек, а стенобитное орудие.

Вот почему в монастыре в Уитби, в месте под названием Стренескальк, где похоронен святой Эдвин, собрались король Освиу со своим вторым сыном, от скоттов — епископ Линдисфарнский Колман со своими клириками, а от римской традиции епископ Агильберт в сопровождении Вилфрида и еще одного монаха по имени Агафон. Хозяйкой же аббатства была Хильда, крещёная еще Паулином в царствование Эдвина Нортумбрийского. Она и её монахини поддерживали скоттов и в зале капитула сели на их стороне.

Церковный Синод был событием чрезвычайным и торжественным, участвовать в нём для английских монастырей было и обязанностью, и честью, так что многие игумены прибыли из новых и старых обителей, готовясь защищать старое или поддержать новое. Очень многие практиковали кельтский обряд, но были и те, кто желал прежде увидеть, чью сторону примет король.

— Не велел ли нам Господь почитать отца и мать наших? — спросил брат Катберт1 из Мелроуза своего игумена Эту, которого сопровождал на Собор. — Не касается ли то же и верности нашей традиции? Не предадим ли мы ближних наших ради дальних?

— Не ради корыстолюбия, но ради мира, — ответил Эта. — Мир велик, Нортумбрия против него мала, а Бог един для всех. Мы будем смешны, если из одной лишь гордыни упрёмся в нашем местном обычае. Вспомните, брат Катберт: ежели кто оставит жену свою и детей своих ради служения Богу, тот не порицания, но похвалы достоин.

И хотя оба они были посвящены в сан по кельтскому обычаю и допрежь соблюдали его, они сели на римской стороне.

— Итак, — сказал Освиу, открывая собрание, — все мы согласны меж собой в том, что служащие одному Богу должны быть едины в исполнении небесных таинств, а потому определим, какая традиция правильнее, и все вместе станем следовать ей. Епископ Колман, прошу вас говорить первым.

Колман, наследник святого Эйдана и святого Финана, не преминул сослаться в своей речи на них, поскольку все их любили и почитали, а также на евангелиста Иоанна. После него король велел говорить Агильберту, но тот отказался и вместо себя послал говорить Вилфрида, сказав, что во всех мнениях с ним согласен, но тот лучше изложит их общие взгляды на языке англов, нежели он сам через переводчика. Тем паче, что переводчиком в собрании был епископ Кедд, а он придерживался кельтской традиции.

Вилфред понял, что или сейчас воссияют звёзды его небесной славы, или и дальше он останется прозябать безымянным гостем в центрах мировой учености, одним из сотен внимающих чужой мудрости. На выпавший ему шанс стоило ставить всё.

Он открыл рот, и над ирландцами, к изумлению и восхищению зрителей, разверзлись небеса.

Конечно, свою речь он подготовил заранее. Почитаемые традиции кельтской церкви он выставлял местническими и деревенскими, и опровергал их всемирным распространением римской традиции, авторитет Эйдана и Финана оправдывал лишь уважением к их искренности и богобоязненности, в лицо назвал оппонентов глупцами, которые и Иоанна-то не соблюдают, ссылку же на евангелиста Иоанна побил ссылкой на апостола Петра, сообщив собранию, что если бы Христа спросили, кто таков этот ваш святой Колумба, Христос ответил бы «не знаю такого», и завершил весь пассаж цитатой Евангелия от Матфея: «Ты — Пётр, и на сём камне Я создам Церковь Мою, и врата ада не одолеют её; и дам тебе ключи Царства Небесного»2.

— Так и сказал? — заёрзал Освиу. — Колман, верно ли это?

— Именно так, государь.

— А Колумбе он такое говорил?

— Нет, государь.

— Ну что ж, я принял решение, — сказал король. — Раз апостол Пётр так велик, то я намерен покориться во всём его велениям, потому что если он отвернётся от меня, кто откроет мне врата рая, когда я предстану перед ними?

Этот король, как мы помним, очень заботился о своих душе и теле.

После того, как учение Колмана было отвергнуто и опровергнуто, он собрал монахов Линдисфарнской обители, и те, кто были меж ними ирландцы, а также тридцать англов, не желавших оставить ни пастыря своего, ни его учение, последовали за ним сперва на остров Айону, а потом дальше, в Ирландию, где он основал два монастыря: для тех и для других, и был признан Святым. Многие сожалели об их исходе, потому что монахи кельтского обряда не имели собственности, а ежели принимали в дар деньги, то по правилам своим раздавали их неимущим.

Вилфрид получил от Эльфрита3, монастырь в Рипоне, который прежде принадлежал общине монахов кельтской церкви, и вскоре поставлен был им епископом Йоркским, но вышло так, что некому было посвятить его в епископский сан. По закону церкви для рукоположения в епископы надобно присутствие не менее трех епископов, столько же не набралось, потому что один умер внезапно, остальные же оказались епископами кельтского обряда и не желали оказывать Вилфриду честь после совершённого им. Пришлось ему ехать в Галлию, в Компьень, где его рукоположили шесть франкских епископов, он вернулся в Нортумбрию и занял кафедру в Йорке. Однако в царствование младшего сына Освиу Эгфрита Вилфрид рассорился с королем, был им изгнан, искал защиты в Риме, возвратился с решением в свою пользу, однако был изгнан снова, вновь отправился в Рим, и так три раза, причем не уставал критиковать королевскую власть Нортумбрии и ухитрился испортить отношения даже с наследником Эгфрита, его старшим братом Элдфритом, что, видит Бог, было довольно трудно, учитывая терпимость и великодушие этого монарха. В конце концов от вернулся в монастырь в Рипоне и там закончил свои дни, будучи признан Святым по итогам своих деяний.

— Первый диссидент Британии?

— Теперь, через... сколько?.. тысячу двести пятьдесят лет эта история звучит комично, но если бы тогда существовали газеты, репортажи из капитульного зала Уитби и последующее освещение деятельности епископа Вилфреда наверняка побило бы все рекорды продаж.

— Вы правы, «Таймс» бы озолотился.

664й год выдался чёрным. Сперва солнечное затмение случилось в мае, а потом на Британию обрушилась чума и унесла многих, не разбирая. В этот год Освиу низложил своего сына Эльфрита и заменил его на Элдфрита, правившего Дейрой именем отца до самой смерти Освиу.

В 670м году король Освиу заболел и, радея о продлении своей жизни, мечтал совершить паломничество в Рим и тем исцелиться, просил епископа Вилфрида поехать с ним, однако вскорости умер, оставив после себя единую Нортумбрию отныне и навсегда. Жена его Энфледа удалилась в Уитби и по смерти святой Хильды управляла им вместе со своей дочерью, жившей там от рождения.

Так пример Освиу говорит, что и несовершенный инструмент может послужить к доброму делу.

1Этот персонаж ещё появится на страницах этой истории, позднее его будут называть Святым Катбертом.

2Полный текст этой увлекательнейшей дискуссии приведен в «Церковной истории Англии» у Беды Достопочтенного и вполне доступен широкому кругу читателей.

3Эльфрит, второй сын Освиу, был поставлен Освиу в качестве короля-вассала в Дейре, чтобы удовлетворить местную знать, но соблюсти единство Нортумбрии под своей рукой. В 664м году заменен старшим сыном короля, Элдфритом, сыном ирландской принцессы.

Часть III. Восход

Восход

Глава 11. Король и книги

В один из ясных дней середины лета года 685ого на берегу напротив Святого острова сгрудилось множество народу, пешего и конного, и повозок с лесом и иным потребным для строительства, и с ежедневным припасом для нужд монастыря, потому что на самом острове не рос даже кустарник, а только трава и скудные полевые цветы. Также было тут во множестве рабочего люда, выполнявшего для монастыря разные работы в течение дня, а после возвращавшихся в свои деревни. Все они ждали, когда отхлынут волны и освободится путь к острову, полоса чистого песка, словно не проходила здесь процессия вчера и позавчера и во все дни, что были прежде — все бывшее смывал прилив, подобный неумолимому времени.

Отхлынули волны, и сразу взвились бичи погонщиков, замычали натужно волы, заблеяли овцы, с тяжёлым скрипом двинулись по песку телеги, теснясь и мешая друг другу, поскольку было у них немного времени на то, чтобы достигнуть острова, разгрузиться и вернуться обратно посуху.

Был среди всех всадник немолодых лет на доброй лошади, с одним лишь спутником для защиты его седин. Эти явно не везли ничего на продажу, но и не бросались особенно в глаза, потому что у многих благородных англов была нужда встретиться с епископом, и многие знатные люди одаряли монастырь, которому покровительствовали короли.

Всадник не стал торопить коня, а пустил его шагом рядом с телегой, которой правил возчик из местных крестьян, не старый еще, но солнцем, ветром и солью выдубленный не хуже телячьих кож, что громоздились на его телеге, связанные в стопы.

— Храни тебя Господь, добрый человек, — обратился к нему всадник, и, дождавшись ответа от возчика, польщённого вежливым обращением олдермена, спросил:

— Часто ли тебе доводится ездить этой дорогой?

— Так часто, как только могу изыскать возможность, добрый сэр. Я привёз им столько шкур, что впору ими весь этот остров выстлать. Монахи на них книги пишут, но на что людям столько книг?

— И в самом деле, — улыбнулся всадник. — Столько книг, и все у них под замком, точно золото у скареда. Я бывал на Святом острове, но давно, тому уже лет двадцать, и тогда не выбирал сам себе дороги, но следовал за знающими людьми. Скажи-ка мне, почему все эти люди теснятся на одной узкой тропе, мешая друг другу, когда вокруг ровный и гладкий песок, и каждый может ехать свободно сам по себе?

— Видно и вправду вы давно не были в здешних краях, благородный сэр. Узкую-то эту дорогу народ уж много лет знает, она размечена вешками, и хоть и заливает ее Господь дважды в день морскими волнами, путь расчищен от крупных камней, которые в других местах могут таиться, и на них легко застрять, опрокинуться или сломать колесо или ногу такого прекрасного коня, как ваш. А то, говорят, бывает так, что на ровном месте человек или повозка уходят в песок с головой в считанные мгновения. А даже если и не уходят, сами освободиться не могут, и, оставленные без помощи, попадают в прилив, а прилив никого не щадит и не ждет. Здесь же, на тропе, если и случится такая беда, люди вокруг не оставят, помогут с Божьей помощью.

— Здраво рассуждаешь, добрый человек, — одобрительно сказал на это олдермен. — Видно, подобна эта тропа узкому пути добродетели меж грехами и искушениями мира. Тогда и я не стану торопиться вперёд всех этих добрых людей, а подожду, пока епископ найдет для меня время.

Так за разговором миновали они пески и поднялись на каменистую твердь и проследовали среди всех к воротам монастыря, где приходящих уже ждал брат келарь, отводя их на хозяйственный двор для расчёта и разгрузки.

— О, — вскричал возчик, который уже чувствовал себя олдермену чуть не ровней, — вот и епископ вышел, поспешу-ка я к нему на пару слов. Епископ наш человек добрый и, не в обиду сказать, простой, он не погнушается выслушать меня, а то потом-то к нему не подпустят!

Олдермен не стал настаивать на своем преимуществе, а, закинув голову, осмотрел собор, который помнил в пору, когда его, едва построив, освятили, а после, положив поперек груди крест, вошел внутрь в просторную деревянную церковь из дубовых бревен, построенную по кельтскому образцу, с крышей из тростника.

Возчик же, подскочив к епископу, ударился ему в ноги и не сразу поднял голову, а только лишь когда епископ несколько раз велел ему говорить, и весь дрожал, не от страха, но от возбуждения.

— Милости прошу у тебя, господин, как у Отца Небесного! Позволь мне остаться здесь, на Святом острове, у ног твоих, и служить тебе и Господу нашему, сколько станет моих сил и по твоему разумению. Скажешь землю рыть — буду землю рыть, скажешь камни носить — стану камни носить. Скажешь постриг принять и рясу надеть — исполню, и молитвы латинские выучу и буду повторять их ежедневно и еженощно.

— Поверь мне, сын мой, рыть здесь землю труд не из желанных, — сказал епископ Эта, будучи слегка ошеломлён этим напором. — Почему ты стремишься покинуть мир? Ведь наверняка оставляешь там жену и малых детей, и многие радости?

— Я живу в миру как мул, идущий в гору, каждый мой день и каждый мой час. Одна моя отрада — когда я прихожу сюда.

— И что же чувствуешь ты, придя сюда, мирянин?

— О! — возчик, не вставая с колен, воздел руки, а на коричневом лице его расцвела щербатая улыбка: — Я как мул, забравшийся на гору! Я смотрю кругом и вижу, что труд мой не тщетен, и вижу далеко вокруг!

— Как я могу сказать «нет» на мольбу столь вдохновенную, что и Христос бы не отказал? — ответил на то епископ Эта. — Иди к келарю, скажи, что я велел найти тебе дело по разумению, и чем выше твое разумение, тем важней и почётней пусть будет дело. Вам же, сын мой, тоже есть ко мне дело?

— Благословите, святой отец, — олдермен, вышедший из собора, склонил над епископским перстнем увенчанную сединами голову, — недостойного слугу божьего Элдфрита, изгнанного как король Дейры, но призванного как король Нортумбрии, вернувшегося на земли своей юности двадцать лет спустя, дабы исполнить долг свой.

Епископ Эта издал слабый звук и сделал движение рухнуть на колени, словно бы ноги его подкосились, и если бы путник не поддержал его, непременно осел наземь.

— Ваше Величество, — пробормотал он. — Прошу простить меня, что встречаю вас в такой скудости... Собор убран во траур по брату вашему, погибшему от пиктов, но для встречи нового государя ещё не украшен... К тому же сказывали, что коронация будет в Йорке?..

— Встретимся, будет на то воля Господа, иначе, по всем правилам, с хоругвями и песнопениями, но чуть позже. Позвольте же мне приветствовать вас по всем правилам, епископ Берницейский и Линдисфарнский.

— Тяжела эта ноша, государь, — вздохнул Эта. — Собор даровал мне милость удалиться в более скромную обитель, где меньше сквозит, и дожить остаток дней в молитве о своей душе, а заботы о Нортумбрии оставить более молодому. Так что сейчас я Эта Хексемский, не более того, новый епископ вскоре прибудет

Тут случился неловкий момент, потому что пятнадцать лет назад, после смерти короля Освиу, все чаяния Нортумбрии были вручены младшему брату Элдфрита, который при всех своих достоинствах потерпел неудачу и был убит пиктами в возрасте сорока лет, и то был пример, что не всегда будущее за молодыми. По крайней мере не перед лицом этого короля.

— Кто же нам вас заменит, отче? Кого собор почёл достойным идти за вами следом?

— Да, государь, мой преемник — это мой долг, и есть человек достойный, ныне епископ Хексема, куда ныне я еду служить взамен него. Был он когда-то послушником в этом аббатстве при святом Эйдане, а после служил при мне в аббатстве Мелроуз и показал себя лучшим образом, когда опекал странноприимный дом, и позже, когда ездил по епархии в глухие селения и забирался высоко в горы, чтобы никто на сей земле не остался без слова Божьего. Звать его Катберт, он служит церкви подвижнически и делает то, что немногие отважились бы повторить. Не могу поверить, чтобы молва не донесла до вас его имя, государь.

— Я слышал о сём святом человеке, — с некоторым сомнением сказал король. — Тем более, он мне родня. Подвижничество его велико, но пугает. Он не обещает пастве света и награды в жизни грядущей, но стращает гееной огненной и оплакивает грехи человеческие, и владеет душами людскими, и бежит любого общества, особенно же не подпускает женщин, обличая их как сосуды греха, и умерщвляет плоть так, что и глядеть тягостно, и слушать про то невмочь. Прошу святого отца оказать снисхождение моему слабому разуму, но разве не должен епископ решать своим вниманием многие вопросы касательно обители и паствы, а не об одном только возвышении своего духа пред Господним Престолом заботиться? Нет ли тут гордыни, против которой остерегает Святая Церковь?

— Катберт вдохновлен притчей о чаше страданий человеческих, — серьёзно ответил Эта. — Мол, переполнена она, и ежели кто отхлебнёт, сколько может, другим меньше останется. Христос выпил столько, сколько никому из живущих не снилось, и он из сил своих тоже тщится ради всех нас. Поверьте, государь, Катберт послужит Господу и людям беспримерно, и на многие века имя его светом своим здешнюю землю озарять будет. Он дерево могучее, а мы лишь птицы на его ветвях. Слыхали ль вы, что и звери бессловесные почитают его и служат ему, как могут, по своей воле?

— Про то доселе не слышал, — молвил король. — Что за история вышла у него со зверями?

— Вошел Катберт как-то в море и оставался там посреди холодных волн, доколе мог терпеть, согревая себя лишь молитвою, и приплыли к нему во множестве морские выдры и стали согревать его, облизывая своими розовыми язычками. Тому есть свидетели. Разве то не чудо, свершенное господней волей?

— Несомненное чудо, — вежливо согласился король, осеняя себя крестным знамением, однако про себя подумал, что выдры, видимо, проверяли, можно ли это уже есть, ибо был он человеком глубоко верующим, но всё-таки ученым. — Дозволено ли мне будет, святой отец, пока я у вас в гостях негласно, взглянуть на ваше чудо на земле, о котором мне твердили даже в Дарроу1? Я говорю о скриптории.

— О! — лицо епископа Эты осветилось. — Пройдемте, государь, я покажу вам наше любимое детище.

И он повёл гостя в обход собора по ступеням в пристрой, заглублённый в землю, но с большими окнами-щелями в верхней части стен, из всех помещений монастыря — самое светлое место.

— Холодно тут, наверное, с этими нашими ветрами, — заметил король.

— Не без того, — охотно согласился епископ Эта. — На ночь и зимой, и в дни, когда особенно сквозит — а когда у нас не сквозит? — закрываем окна ставнями и завешиваем щели, а братья работают при свечах и жгут их немало. Вы же понимаете, государь, в этом деле важен свет.

— Свечей и шкур телячьих вы получите сколько вам потребно, — согласился король. — Не знаю, какой срок мне отпущен, но считаю мудрость наивысшим сокровищем и благом, каким может быть одарена земля. Брат мой Эгфрит в первые годы своего царствования прирастил земли, а после утратил их, и титул бретвальды вместе с ними, я не стану тщиться их возвращать. Мой дед был великим воином, мой дядя провозглашён святым. Мои таланты скуднее. Мое дело дать народу мира столько, сколько будет в моих силах. Ибо не ведаю я, можно ли отчерпнуть из чаши страданий земных, чтобы там стало меньше, но уж точно можно в неё не доливать.

Молодой монах, возложив на пюпитр жесткий лист нового веллума2, стилом нанес на нем чуть заметную разлиновку и, ни на что по сторонам не глядя, самозабвенно, одну за другой вписывал — или врисовывал? — красивые округлые буквы, используя шрифт, который позже назовут островным полууставом. Время замерло. Творилось таинство.

— Оставьте на минуту ваше дело, брат Эдфрит, — негромко позвал епископ. — Государь, это наш лучший писец, и если вы видели книги из Дарроу, то можете сравнить их с его работами.

Брат Эдфрит вздрогнул и поклонился в пояс. Наверняка он впервые видел на расстоянии вытянутой руки особу, которую титулуют «государь».

— Что вы пишете нынче, брат Эдфрит? — спросил король.

— Милостью Божьей и позволением игумена я копирую Евангелие от Иоанна, государь.

— А доводилось вам копировать не духовные тексты, но труды римских или греческих авторов о том, как устроен мир, или о том, как бы он должен быть устроен? Плиния, Геродота или Плутарха?

Эдфрит в панике оглянулся на епископа, но тот не поспешил его спасти.

— Я, государь, рад буду служить вам во всём, что вы мне доверите, я уверен, что все эти мужи праведны и богобоязненны. Духовные же книги отвечают моим устремлениям, я переписываю священные слова, и они звучат во мне и наполняют всё существо моё.

— И кажется вам, что эти слова из самой души вашей проистекют, не так ли?

Эдфрит испуганно перекрестился:

— Молю всевышнего избавить меня от греха гордыни!

Король сделал знак, чтобы писец не пугался:

— Оставьте, я не хотел вас искушать хитрыми речами. А украшать её будете вы же?

— Я могу сделать красивые буквицы киноварью и вывести вкруг них узоры, — застенчиво сказал Эдфрит, — но в нашем аббатстве есть братья, которые сделают это лучше меня.

— У нас есть человек из Германии, человек из Ирландии и еще один бритт, искусные в создании всяческих узоров и умелые в подборе цветов. Не постыжусь им золотое тиснение доверить, — заметил Эта.

— Вот то, что кажется мне истинным чудом, — молвил король. — Сердце мое преисполняется света, когда я вижу творение подобной красоты. Господь, можно ли не любить книгу? И что может быть лучше книги, склоняющей нас к добру?

После этих слов последовало молчание из почтения как к королю, так и к упомянутому имени Господа, затем Эта нерешительно произнес:

— Государь, ваша милость, угодно ли вам будет заночевать на острове? Мы рады будем принять вас и устроить со всем комфортом, однако если вы желали нынче покинуть остров, вам следует поторопиться. Скоро начнется прилив, и мы не можем рисковать, отпуская вас по поднимающейся воде.

— Вы правы, — согласился благоразумный король. — Увидимся.

В том же году епископ Эта был переведен в Хексем. Король же Элдфрит царствовал еще двадцать лет, а Линдисфарнское епископство возглавил Катберт.

1Дарроу — монастырь в Ирландии, знаменитый среди прочего своим скрипторием. Существует так называемая книга из Дарроу, рукописное Евангелие, которое более чем на полвека старше Линдисфарнского.

2Веллум — сорт пергамента высококлассной выделки.

Глава 12. Главный святой в Нортумбрии

— Итак, вот он, Линдисфарн. Признаться, я никогда здесь не был, — это сказал Меркатор, который успел подняться на каменистый берег куда раньше Багателя, который всё ещё карабкался по заросшей тропе — в нынешние дни Святой Остров пользовался куда меньшей популярностью, чем в VIIвеке.

Две мили обнажившегося песчаного дна остались позади.

— Вы усмехнётесь, но жители побережья называют Англию материком, — заметил Меркатор. — В противоположность островам.

— То, что я отсюда вижу, — Багатель поднял руку к глазам и попытался против солнца рассмотреть дальний, восточный край острова, — совсем не похоже на монастырь. Это крепость.

— Так и есть. Генрих VIII был страшнее викингов. Те хватали себе золото и камушки в мешки, убивали людей и откатывались, как волна. Генрих хватал золото и камушки в казну, убивал людей, жёг церковные книги, разрушал кумирни и никуда не девался, а из строительного камня повелел построить, к примеру, вот эту крепость на утесе, чтобы избежать возможного вторжения с моря. Север, где поддержали восстание Роберта Аска, получил очень тяжёлый удар, однако если даже Кентербери не избежал общей участи, если даже могилу Чёрного Принца унитожили рьяные поборники новой веры и королевского слова... что уж тут жаловаться какому-то провинциальному Линдисфарну. Поднимемся повыше?

Багатель утёр платком пот и кивнул. Путники неспешно пересекли остров с запада на восток, поднялись на замковый утёс. Тревис бежал впереди, радуясь свободе, и гонял кроликов. Из-под каждого камня торчал пучок травы, простенький ранний цветочек или кустарник, исковерканный ветром.

— Вот и где только люди не живут? — бормотал Багатель. — Казалось бы, земли им в те времена не хватало?

— Так здесь теперь и не живут, — резонно заметил Меркатор. — Разве что присматривают, состоя на жаловании у ленд-лорда. Сейчас норовят поближе к городам жить. Вот, отсюда видно: посмотрите на юг, там скалы торчат из воды. Это острова Фарн, и я уверен, что пришло время включить их в нашу историю.

* * *

В сущности, здесь никогда не было тишины. Прибой неумолчен в любое время суток, волны разбиваются о подножие базальтовых скал с такой равномерностью, что её бы и можно посчитать за тишину в глазах вечности, но бывают ночи и дни, когда ветер переходит в бурю, и тогда сферы над островом ревут, словно сонмы демонов, и некоторых из них человек, живущий на острове, уже узнаёт по голосам.

Горстка скал высотой до пятидесяти футов1, окружённых морем и сверху накрытых небом, в отлив соединяющихся меж собой, но не с сушей, облюбованных мириадами морских птиц, совершающих здесь свой круг жизни: от пёстрого яйца до самого конца. Лучшее место на земле.

Человек сидит у небольшого костерка, разложенного в щели между камнями, время от времени посматривая вверх: проносящиеся над ним облака видно, когда они заслоняют звезды. Птицы уже отправились на покой по своим гнездам, в ночной темноте им делать нечего. Поселившись здесь, силой своего слова он запретил причинять птицам вред2, убивать их ради пропитания, на перо и для забавы, разорять их гнезда ради яиц. Шума от них много, от толстого слоя гуано белы скалы... Это ничего. Иногда ему казалось, что птицы — неотъемлемая часть его души.

Сначала он думал, что станет жить в каменной келье, вытесанной в скале кем-то из предыдущих, искавших здесь Бога, и питаться плодами своих трудов. Расчистил от камней кусок земли, сложив камни в вал вокруг своего убежища, как это издавна делают в местных землях, устраивая загоны для скота. Камней в Нортумбрии больше, чем земли. Тем самым немного защитил себя от ветра. Ограда вышла такой высокой, что, стоя внутри, сам он видел над собою только небо. А вот пшеница не взошла, а которая взошла — погибла. Ему следовало знать, что здесь, на Севере, пшеница вообще плохо растет, но хлеборобом он был неопытным и вынужденным. Тогда он попросил навещавших его, чтобы привезли для посева ячмень, и хотя сеял в неурочное время, ячмень удался на славу. Так и жил, не употребляя в пищу Божьих тварей, прослыл святым среди простецов, и, поскольку слово его кое-что значило в миру, беспокоить его страшились и на скалы эти ступали лишь с его позволения и в заранее оговоренное время. В основном лишь те, из Линдисфарнской обители, кто служил ему и незаметной и ненавязчивой подмогой поддерживал его отшельничество, да и тем он давал понять, что им не рад.

Из тех же камней, собранных с поверхности, они сложили молитвенный дом и ещё общий жилой дом, и под его крышей в тяжелой и каменистой земле вырыли колодец, который не иначе как чудом на следующий же день наполнился пресной водой.

Здесь, на этом пустынном острове, проводя ночи под огромным, во все стороны распахнутым небом, человек чувствовал себя переполненным божественным присутствием, чем-то бОльшим, чем он был сам по себе, частью вселенной, частичкой бессмертного творения. Впервые это чувство коснулось его в юности, предопределив его путь, и не было ничего лучше из всего, что предлагала ему жизнь, хоть на самом деле человек был королевского рода3. В молодости, когда он служил в Мелроузском аббатстве, это чувство несло его как на крыльях в глухие селения и горные деревни, он, подобно ангелу, рёк крестьянам Слово Господне, и полной мерой делил с ними восторг, который охватывал их от предвкушения небесной благодати, от одного уверения их в том, что она существует.

Но чем больше толпились вкруг него люди, чем выше его превозносили, тем слабее становилось присутствие Бога, и доходило до того, что всё казалось бессмысленной суетой, порождённой гордыней. Однажды он осознал, что вообще не любит людей. Он обращал к ним лучшие словеса, порождённые его разумом и чувством, но они принадлежали Богу лишь покуда он говорил перед ними, но на самом деле, только лишь отвернувшись, они возвращались в лапы Врага рода человеческого. продолжая сеять вокруг себя зло, и боль, и смерть, как делали то прежде, покуда свет Слова не коснулся их. А потом шли к нему за отпущением грехов, полагая, будто он принадлежит им, хотя вся их жизнь проходила во грехе, и он сокрушался о них и впадал в отчаяние, потому что ни в них не видел Бога, ни в себе, и готов был на всё, чтобы Его вернуть.

Потом он узнал про этот остров в семи милях к югу от Линдисфарна, и добраться сюда можно не во всякий день, а лишь в тихую погоду при малом волнении, в иных же обстоятельствах путь на Фарн сулил любому судну верную смерть4. Если где и был в этом мире Бог, так только здесь.

Человек провел на острове девять лет и иногда сам себе казался одной из прибрежных скал: таким же иссечённым и твердым. Счет времени не волновал его, равно как и деяния людские. Но однажды...

Время для визита братии с Линдисфарна было неурочное, хотя море лежало мирным, и он никого не ждал. За время отшельничества он привык, что его не беспокоили, и возмутился тем, что его покой потревожен. Правда, тут же устыдился собственной гордыни.

Лодка была большой, не монастырской, в ней остались гребцы и вооруженные воины, и уже по одному этому стоило догадаться, кто к нему пожаловал, даже если бы не было на госте алого королевского плаща и золотого обруча вкруг лба. Морские птицы носились в небе, крича: китти ва-акке, китти ва-акке!

— Государь, — сказал отшельник, с некоторым усилием встал и неловко поклонился, потому что отвык от обычаев любезности.

Пред ним стоял воин в расцвете сил, король в своем праве, Эгфрит Нортумбрийский5.

— Прими почтение мое, Катберт с Линдисфарна, — сказал король. — Намедни у реки Альн состоялся собор, на котором по общему согласию положили тебя епископом Линдисфарнской церкви, прежний же епископ Эта пожелал удалиться в Хексемскую обитель, что было ему позволено. Однако памятуя о подвиге подвижничества, совершаемом тобою здесь во имя святого служения, приехал я просить тебя вернуться к людям и занять пред ними свое место.

Катберт тяжко вздохнул и понурился. Ну вот опять.

— Да, государь, если такова воля Господа и отцов церкви, пред которыми я малейший. Однако нижайше прошу дать мне полгода, чтобы завершить мои духовные дела здесь и подготовиться к принятию епархии под свою руку.

— Всё, о чем попросишь, епископ, ибо угодное тебе угодно Богу. Я же хочу просить твоего благословения в делах королевства. Ныне иду на пиктов, чтобы умножить нортумбрийские земли, как то было в обычае моих отца и деда.

На этих словах Катберт ощутимо вздрогнул.

— Послушай меня как друга, государь. Не ходи.

Король немало удивился.

— Ты отказываешь мне в благословении?

— Нимало, государь. Но мнятся мне сгустившиеся тени. Не вижу удачи за тем походом.

Король прикусил губу. Из сыновей Освиу он был младшим, трон получил в двадцать пять лет и сразу начал укреплять свою власть в походах против соседей. Сперва удача сопутствовала ему, он отбил бриттов и мерсийцев, пробовавших, есть ли зубы у молодого короля, но после всё потерял, поссорился с епископом Йоркским6 и заменил его по своей воле и против воли Святого Престола в Риме. Пиктов и скоттов он не боялся, поскольку уже бил их ранее и считал свое войско сильным, но больше опасался показать перед своей знатью слабость: низвергать и вновь выбирать себе королей под влиянием минуты было у англов не в новинку. В последний раз в Ирландии неплохо повеселились: взяли много добычи, олдермены довольны и ещё хотят. К тому же на прежних пиктских землях уже сорок лет селились и фермерствовали англы, и среди них он надеялся пройти легко и беспрепятственно. Короля же Бруде мак Бели давно следовало поставить на место, потому что он повадился разорять англские хозяйства и фермы, и даже несколько замков захватил, считая их своими.

— Ты разве только смерть мою не предсказал, — отшутился король.

Катберт промолчал, глядя тяжело и безотрадно. Времена, свидетелем которых ему отпущено быть, видели уже, что христиане бьются с христианами совершенно так же, как прежде язычники бились с язычниками. Этому ли учил Христос? Зачем это было, в Ирландии? Народ этот мирный и дружественный, христианский, восстановлен теперь против англов. Гибель меньшего брата7 в Мерсии не урок ли ему не зарубаться с соседями? Смерть короля, гибель войска, опустошение и разорение англских поселений, навсегда закрытая для Нортумбрии дорога в ту сторону8.

— Я буду молиться, пока ты, государь, не вернёшься, — только и сказал он. И король отбыл с чувством, что благословения он не дождался.

* * *

В году 687м, в пригожий день в конце марта к острову Фарн причалила лодка, в которой прибыли двое братьев Линдисфарнского монастыря: один всю дорогу грёб, второй начальствовал. Выбравшись на берег под неумолчное «китти ва-акке» над головой, они поднялись к убежищу святого, при этом гребец нёс на плече инструменты, завёрнутые в дерюгу. Говорил всю дорогу он один, старший же только иногда отвечал на его вопросы, если видел в них хоть каплю смысла. Гребец некогда был деревенским возчиком и прибился к монастырю попустительством святого Эты, преставившегося в прошлом году в Хексеме от дизентерии. Он любил поговорить.

Старший прошел вперед, мимо куска обработанной земли, где только начали пробиваться стрелки всходов озимого ячменя, отворил незапертую дверь в жилую хижину и, перекрестившись, ступил внутрь. Там было темно, особенно с яркого света дня. Гость держал себя осторожно, словно священнодействовал. Хотя, возможно, давал глазам привыкнуть к полумраку. Очаг не топился давно, и на ложе, видимо, не спали. Монах опасливо сдвинул в сторону жалкую постель, под нею обнаружился плоский ларь без запоров. Из ларя он с осторожностью извлёк сложенную ткань: старую, слежавшуюся на сгибах. Закрыл крышку и встал, словно за одной этой тканью и заходил.

— Пойдём, — сказал он младшему, неловко мявшемуся на пороге. — Он велел его в этот саван завернуть, когда во гроб класть станут. Дар это от его духовной сестры.

— Вон как! — протянул младший. — А я-то думал... говорили все, мол, не терпит он женщин!

— Кто бы чего ни говорил, а ты помалкивай! Твоё дело малое.

Бывший возчик был незлоблив и согласен со своим местом в иерархии бытия. Он и то был рад, что его сюда взяли: любил поглядеть окрест себя, как мир устроен. Молчать он не мог, таким уж был создан.

— Так-то хорошее место, когда солнышко печёт да море синее, — продолжал он балаболить, пока шли от ворот. — А в непогоду, должно быть, жуть! Случись что, и помощи неоткуда ждать. В бурю и захочешь, не причалишь тут. Да и как знать, что помощь потребна?

— Святых мы разумом своим не постигнем, — сурово и скорбно сказал старший. — Разве что понять нужно, все мы одиноки перед Господом, и неоткуда ждать заступничества иначе, чем по делам и помыслам нашим при жизни. Все мы на этом пороге в смертный час стоять будем, а епископ Катберт на него раньше нашего встал и пример показал, чтобы поняли.

— Так не постигнем же! — удивился младший. — Ты с этого вроде начал.

— Да. В том и боль его, и подвиг. Идем же, нас скорбный труд ждет.

Они спустились ниже и в расщелине уперлись в грубую каменную кладку. Старший из монахов постучал в неё, перевёл дух, вновь перекрестился и велел:

— Ломай.

Тут оробел и младший.

— Там... ну он там лежит, да? Как Христос?

— Христос не лежал, — машинально поправил его начальник. — Христа там не было. В том и чудо воскресения. Если и епископа Катберта там, паче чаяния, не будет, этаким чудом нас всех раздавит. Я сам, — сказал он, будучи внезапно испуган своими словами, — последние камни по его велению на место ставил, я последний во мраке его исчезающий лик видел.

— Так может он и не хотел, чтобы мы его... ну, достали?

— А он и не хотел, — тяжко уронил старший. — Но приор9 Эдберт говорит, что это не по-христиански. Слишком велик преподобный Катберт, чтобы оставить его мощи в таком одиноком и труднодоступном месте, когда многие пойдут им поклониться.

— Аа! — сметливо воскликнул бывший возчик. — И дары ведь понесут!

На то старший не ответил. Младший его товарищ шустро выбил первые камни из сложенной без раствора стены, вдвоем они, как могли, бережно вынесли из каменной ниши тело усопшего, с осторожностью уложили его на плащ, запеленали и перевязали веревкою. После чего младший взвалил его на плечи, и они спустились в лодку, увозя будущего святого Катберта на Линдисфарн.

* * *

Приор Эдберт приказал собраться всей линдисфарнской общине в обширной трапезной. Братья входили в общий зал, зная примерно, о чём пойдет речь, а потому рассаживались тихо, без обычных пересудов вполголоса, согласно старшинству. Место епископа осталось свободным. Самые младшие участники собрания, включая живших при монастыре, но не принявших постриг, толпились у входа. Права голоса они не имели. Двери оставили открытыми.

— Все вы знаете причину, по которой я созвал вас, — сказал приор. — Епископ наш Катберт, прославленный при жизни благочестивыми деяниями и высоким подвижничеством, вознесен ныне был к Господнему престолу, где, у меня нет сомнений, будет принят сообразно его достойной подражания жизни. Нам же предстоит избрать из нас нового епископа, чтобы вручить ему наши судьбы на протяжении земного пути.

На самом деле с этим делом никто не ожидал препон: сколь было заведено приору наследовать за аббатом, так и было, начиная от основания обители, от святого Эйдана. Конечно, если бы король, архиепископ Кентерберийский или Папа пожелали видеть здесь одного из своих людей, общине пришлось бы уступить, но мнение короля Элдфрита было уже известно, у него не было причин вмешиваться в дела Линдисфарна, а Папа лишь в прошлом году восстановил в Йорке епископа Вилфрида, смещённого и изгнанного предыдущим королем Эгфритом. Словом, позиции Эдберта ничто не угрожало, и братия избрала его единогласно10.

— Есть несколько дел, кои нам потребно исполнить, — сказал Эдберт. — Первым долгом хочу я покрыть свинцом крышу нашей церкви. Нынешняя кровля, воздвигнутая при святом Финане, подходила скромности и смирению кельтского обряда, однако она уже стара, и не пристало, чтобы в Йорке считали нас деревенским храмом. Во славу Господню.

— Во славу, — невнятно откликнулась братия, крестясь при имени Господа.

— Далее хочу я поговорить о том, как почтить память почившего Катберта. Многие из братии наслышаны, что епископ хотел бы покоиться на острове Фарн, месте, где совершал он подвижнический подвиг. Я согласен, что земля та освящена его присутствием, так что нет никакого святотатства в том, чтобы ему там лежать.

Многие присутствующие в зале недоуменно переглянулись, а бывший возчик, стоя подле дверей, едва удержался от восклицания. Или же его удержали. Однако приор Эдберт умело выдержал паузу.

— Остров Фарн уединённое и труднодоступное место. Отец же Катберт вне всякого сомнения был святым. Паломники со всей Англии уже нынче тянутся к нам поклониться его гробу, ожидая чудес исцеления. Нет возможности препроводить их всех на Фарн. Я уверен, что почтенный Катберт, светоч смирения и милосердия, согласился бы, что отказывать жаждущим грех, недостойный истинного служителя церкви. Посему я предлагаю положить покойного в церкви за алтарем, на сокровенное место, ближайшее к небесам, и обратиться к Святому Престолу с просьбой признать епископа Катберта Святым. Сам я даю обет ежегодно дважды, перед Рождеством и перед Пасхою проводить на Фарн сорок дней в посте и молитвах, обещаю это перед лицом Господа и в присутствии братии, и если я волю покойного нарушаю, так пусть это будет моя епитимья. Согласны ли вы со мной, братья?

— Согласны, — прогудел общий хор, однако писец Эдфрит, которого Эдберт видел при себе приором, когда сам стал бы аббатом, попросил дозволения сказать.

— Со всем сказанным я, со всем моим почтением, согласен. Но взгляните, святой отец и братья, здесь уж лежат святой Эйдан и святой Финан, и Колман, покинувший нас, тоже святой, и святые короли покоятся в усыпальнице в Уитби. Не достойно ли отца Катберта, чтобы мы почтили его как-то ещё, как никого другого прежде, поскольку деяния его беспримерны? Нижайше прошу простить меня, если мои слова покажутся вам дерзкими.

— Достойно, но как ты предлагаешь его почтить?

Эдфрит глубоко вздохнул.

— Что, если в память отца Катберта мы создадим книгу, какой еще не было? Книгу, которая стала бы чудом света, чтобы все, кто приходит поклониться могиле Катберта, взирали на нее и зрили силу и славу Господню? Разве не было бы это достойно нашего епископа, и разве было такое сотворено прежде?

— Нет ли в том гордыни, брат Эдфрит? — ласково спросил Эдберт, но при том улыбался. — Идея твоя хороша. Что за книгу ты хочешь создать?

Эдфрит смешался.

— Разве есть на свете иная книга, кроме Евангелия? — неловко сказал он. — Слыхал я, что в Дарроу есть такая книга, но она покоится там сама по себе, а у нас будет прославлять отца Катберта. Разве есть в том гордыня, чтобы чтить святого по великим делам его?

— Сделаешь лучше, чем в Дарроу, тогда берись и делай. — дозволил Эдберт. — Выбирай себе помощников, что тебе нужно, за тем обращайся: король благоволит скрипторию. Но помни, это должна быть лучшая книга, какую разворачивали под этим небом.

1Около 20ти метров.

2Возможно, Святой Катберт был первым осознанным природозащитником.

3Некоторые источники утверждают, что святой Катберт был троюродным братом королям Эгфриду и Элдфриду, однако конкретики найти не удалось.

4Острова Фарн считаются погибельным местом, там до середины XX века разбивались о рифы и тонули корабли, счет им идет на сотни, автор видел список. Даже наличие на островах двух маяков не гарантирует безопасного прохода в тех водах.

5Младший брат короля Элдфрита, появившегося в предыдущей главе. То есть, текущий отрывок касается немного более раннего времени.

6Вилфридом.

7Элфвин, вассальный король Дейры под рукой старшего брата, короля Нортумбрии. Пал в битве с мерсийцами в возрасте восемнадцати лет.

8Эгфрит погиб в битве при Нехтансмере, эта битва послужила своего рода переломным моментом в истории становления Шотландии как независимого государства, после нее экспансия англов на Север была остановлена.

9Приор — должность на одну ступень ниже, чем аббат, второй по старшинству в монастыре.

10Но называться епископом он имеет право только после обряда, называемого хиротония, проводимого не менее чем тремя полноправными епископами.

Глава 13. Рождение Царицы

Бывший возчик, сияя от собственной значимости, ввалился в скрипторий, громко взывая к приору Эдфриту.

— Я доставил вам шкуры, святой отец, взгляните на них!

Эдфрит тяжко вздохнул. Он только набрал чернил на перо и ещё даже не прикоснулся к пергаменту. День у него и без этого крикливого надоеды выдался нелёгкий: приор работает не покладая рук, тогда как игумен ведёт переговоры со светскими властями и отдаёт приказы, которые расшибись, а выполни. Так игумен Эдберт постановил, что десятую долю монастырского дохода следует отдавать бедным, а кто эту долю должен отсчитывать? Брат келарь, конечно, и то за братом келарем пригляд нужен, потому что слишком большой искус для брата келаря. Со времён исхода монахов кельтского обряда доход обители возрос, слава святого Катберта влекла сюда паломников, а паломники бывали не из простых. А чем непроще паломник, тем дороже он норовит купить благословение и отпущение, как будто святой Катберт ими торгует. При Колмане управлять имуществом было намного проще. Да ещё крыша эта: тоже надобно следить, чтобы всё сделали как должно, а он, Эдфрит, ничего не понимает в зодчестве. Значит, надо сыскать тех, кто понимает, да и за ними тоже присматривать, потому что и для них искус нажиться сверх меры в том, где их слово главное. Слишком много рук, к которым липнет. Слишком мало времени на величайшее дело своей жизни.

— Мне не впервой шкуры на Линдисфарн возить, я разбираюсь и по слову вашему выбрал лучшие, ровные, от нерожденных телят. Меня не обманут.

Эдфрит кивнул молча, посмотрел несколько, велел сдвинуть кипу, в середину глянул, понюхал, нет ли плесени.

— Торговался?

— Как дьявол! Ой. Прости меня, Отец небесный, нечистый под язык толкнул. Конечно торговался, втрое цену сбил, я же понимающий...

— Ладно, возьмем. Скажу келарю, чтоб оплатил. Тащи их в сарай, там брат Осмод знает, что делать.

Возчик обрадованно взвалил на спину кипу шкур, крякнув от натуги, потому что погорячился с взятым весом, и, согнувшись, заковылял в сторону дальнего пристроя. Дальнего, потому что вонь от выделываемых кож стояла такая, что не устояло бы никакое благочестие.

— Принимай товар, отец Осмод! — закричал он, боком протискиваясь в узкую дверь и путаясь в ряднине, которой её завешивали.

Мальчик, помогавший Осмоду, взглянул на возчика исподлобья, ревниво, словно боялся за своё место, и продолжил монотонно водить скребком по распяленной на раме шкуре. Сам отец Осмод был худ и сед, глаза его слезились, его тонзура выглядела как плешь, окруженная клочками белёсого пуха, а сутана его была испятнана известью. И от него, разумеется, пахло. Он даже в общую трапезную заходил нечасто, мальчика посылал за едой для обоих. Руки у него были красны и уродливы.

— Давай эти новые сразу в бочку. Вот так, и утолкай получше, чтобы не торчали. Приор браниться будет, коли его пергаменты окажутся волосаты.

Шкуры вымачивались в известковом растворе. Пока одни томились в нем, другие натягивались на деревянные рамы и скоблились от волоса. Затем вновь отправлялись в бочку, после чего растягивались повторно, снова скоблились скребком, белились свинцовыми белилами, шлифовались пемзой, кроились, как было оговорено. и уж после того попадали в руки Эдфрита.

— Освободишься так приходи, поможешь.

— Приду, — обещал возчик не слишком правдивым голосом, — коли чего другого не прикажут.

Основная, не поспоришь, но очень уж тяжкая и непочтенная работа. И малец, того гляди, зарежет. Возчика куда больше влекло волшебство создания красок. К тому же в скриптории было тепло, там топили, и потому его туда тянуло, как в страну фей.

Краски Эдфрит делал сам. У него на полках вдоль стены стояли сотни плошек, в которых сияло и переливалось, словно божья радуга. Возчик сунул палец в жёлтую, как мед, и тут же получил болезненный удар ферулой1 по пальцам, подпрыгнул и взвыл.

— Так тебе, — поучительно сказал приор. — Ауропигмент ядовит, на мышьяке сделан. Красную тоже не трожь, там ртуть и сера. Любопытство зло, за него праматерь Еву из Рая выгнали.

— Вон как, — протянул возчик, потирая пострадавшие пальцы. — А без любопытства-то разве научишься чему? Зелёная тоже ядовитая?

Зелёный пигмент соскребали с медной пластинки, положенной над уксусом. Но больше всего возчика завораживали метаморфозы лакмуса. Один и тот же травяной настой перекатывался от синего в красный через оттенки лилового добавлением одной только кислоты, и, конечно, это уже был совсем не тот красный, что из ртути с серой, и не тот, что они называли красным свинцом.

Синий цвет был для Эдфрита гордостью и болью. Болью, потому что лучшие книги в мире иллюминировали, используя толчё ный лазурит из Индии, и это было баснословно дорого. А ему ж ещё на что-то крышу крыть, а, учитывая щедрость аббата, следовало десятину доходов отдать в помощь бедным. Сокровищ при монастыре, конечно, прибавилось, однако не всякие дары легко обратить в деньги: например, когда знать дарит вышитый золотом покров на алтарь или драгоценные кубки. Они ж, приходя в другой раз, хотят увидеть свое приношение и другим подмигнуть: мол, вот, это я принёс. То есть лазурита не будет, да и золото следует использовать минимально. Так что Эдфрит нашел выход, сказав себе, что использует только то, что можно найти в Нортумбрии под ногами. Так он сварил дивный голубой цвет из лекарственной вайды, из той самой вайды, которой пикты от сотворения мира раскрашивали себе тела и лица.

В углу немой монах по имени Фритулаф покрывал ясеневые дощечки слоем воска. Спрашивать у него смысла было немного, потому возчик толкнул подростка, очинявшего для Эдфрита тростинки на перо. Тот посмотрел зло, но все же ответил, гордясь знанием:

— Он буквицы нарядные рисовать будет. На пергаменте-то ошибка дорого встанет, так он на воске сначала сделает, а потом уж на лист перенесет. Он у нас недавно, допрежь в миру по металлу работал, эмали многоцветные делал. Короли и вельможи его пряжки носили.

— Тебе-то откуда знать? Или он сам сказывал? — возчик хохотнул и пошел дальше, ища, во что бы ещё нос сунуть. Эдфрит сжалился над ним, а может, над другими, кому он был помехой в тонком деле, и поставил его тереть чернила.

На трех кирпичах держали вверх дном глиняную миску, а под ней жгли лучину, потом с дна миски соскабливали сажу. Отдельно в уксусе толкли чернильные орешки, снятые с дубовых листьев, смешивали их с железными опилками, добавляли сажу и вишнёвую камедь, и растирали, растирали, растирали до выпученных глаз и онемевших пальцев. Эдфрит поручил подмастерью следить, достаточно ли ровна и густа получалась чернильная масса, и тот, преисполнившись важности, не сводил с возчика глаз, пока не остался доволен, и готовые чернила не были перелиты в роговую бутыль.

Теперь Эдфрит мог писать.

* * *

На работу в скриптории отводилось не так много времени, лишь два часа после девятого часа2, и то только в дурную погоду или зимой, и это время грешно было тратить на пустые разговоры, потому все, кто сюда допускались, сразу начинали свои дела с того места, на котором прервали их накануне. Эдфрит работал сидя, придвинув к груди столешницу так, чтобы тень от руки не ложилась перед ним на пергамент. Подложил под кисть руки чистый лоскут, чтобы не оставить на пергаменте следа от влаги.

Пергаментные листы были уже нарезаны, как он велел3, и сшиты в стопы по восемь. Вдоль левого края столешницы укреплена была рейка с выпуклыми отметинами, поставленными через равные промежутки. Вкладывая в эти отметины другую рейку, Эдфрит чистым сухим пером отчёркивал линии разметки, делая это с привычной быстротою и почти не думая. Затем набирал в полую очиненную тростинку готовых чернил, не более, чем на три буквы, и, зависнув на мгновение, чтобы единым вздохом испросить благословения, выводил одно за другим слова, нагруженные смыслом, словно телеги — камнем, но делавшие самого его легче пера. Словно отодвинь он столешницу, держащую его, и воспарит, даже не вдохнув.

Здесь и далее изображения страниц Линдисфарнского Евангелия взяты с сайта Национальной Британской Библиотеки

Эдфрит в совершенстве владел техникой нажима, делая округлые буквы толще на боковых изгибах и истончая на верхних, выводя на стрелку свободные хвостики... Букваaказалась ему идеальной, а буква g — изысканной. Форма латинских букв зачаровывала его так же, как англосаксонских монахов зачаровывал звук латинских молитв: и то, и другое полнилось высшим смыслом, хотя не все служители Божьи знали латынь. Эдфрит ее знал. Высоких чинов в церкви неграмотному не достигнуть.

Покрывая письменами белые страницы, доселе пустые и мёртвые, Эдфрит как будто вдыхал душу в прекрасное тело, творя из ничего нечто. Нечто такое, с чем нечему сравниться в этом мире. Когда несколько лет назад король Элдфрит в шутку смущал его смирение вопросами о гордыне, разве ж знал он об этом чувстве, когда искра божья, заложенная от сотворения, разгорается в тебе, и ты понимаешь, что воистину создан по образу и подобию величайшего из творцов? Хотя... этот король, видимо, знал.

Однако кроме души и тела, Эдфрит пожелал дать созданию своему украшения, достойные царицы, не из тщеславия, как он говорил, но во славу Божью, чтобы и не способные читать до глубины души своей восхищены были и по воле своей преклонились. И то, что создал Фритулаф, немой мастер перегородчатых эмалей, свидетельствует, на что способен человек, когда в нём невозбранно горит божья искра, когда ему дозволено сделать лучшее, на что он способен.

* * *

Монахи не располагают своим временем и не планируют свой день, монастырский устав суров и предопредёлен. Непреложно участие в общих молитвах, в утреннем заседании капитула, трапеза также состоится в определённое время, и опоздавший туда уйдет голодным. Согласно уставу, монах не может присесть и отдохнуть иначе, чем в отведённое время, а время это весьма коротко. Монах обязан всё время находиться в движении. Работы на день распределяет брат келарь, избегнуть их может лишь сам келарь и те, кто выше него в иерархии. К примеру, в отсутствие игумена, ежедневно читающего братии главу из Писания, это делает приор. А у нас на Линдисфарне игумен дважды в год по сорок дней отбывает отшельнический подвиг на соседнем острове, и то спасибо: предыдущий-то оттуда вовсе норовил не выходить. Так что, если тебе к горлу подошло рисовать замысловатые буквицы, изукрашивать пергамент мелкими витиеватыми узорами, на каждый кончик насаживая голову, звериную либо птичью, а келарь отправил тебя полоть репу... в общем, скажи спасибо, если ты немой и не гневишь господа и присных его вслух .

Да и вечером после колокола, велящего отойти ко сну, ты не можешь встать, пойти в скрипторий и овеществить фантасмагории, которые дразнят тебя с внутренней стороны век, стоит тебе их смежить. По коридорам ходит ночной дежурный с фонарём, всюду заглядывая, и если он заметит тебя там, где тебе быть не дОлжно, то наутро тебя обвинят перед капитулом, а на следующую ночь дежурным будешь ты. Что вовсе не весело, учитывая, что после полуночи надо встать на молитву, и перед утром — ещё раз, а скоро уж и совсем подниматься к трудам дневным, когда, как вы помните, нельзя присесть и отдохнуть, если потребно, потому что иначе тебя обвинят на капитуле и всё смотри сначала, как в кельтской плетёнке, где вместо собачьей головы — твоя.

Лучше всех в общине Фритулаф ладил с Этельвальдом, пацаном, помогавшим Эдфриту в скриптории: очинявшим перья, растиравшим чернила и краски, а недавно поставленным осваивать переплётное дело, кроить листы и сшивать их по восемь. Парень был из хорошей семьи и умел читать. А Фритулаф, ясное дело, умел писать. К тому же Этельвальд был уживчив, жаден до мастерства и умел восхищаться искренне, когда видел в других достоинства. За свою жизнь Фритулаф понял уже, что это редкость. Поэтому он позволял ему смотреть, как работает.

Умеючи сделать пряжку в виде буквы почему бы не сделать букву в виде пряжки? Тут, как уж было сказано, одна загвоздка: нетерпение. В миру ты, взявшись за дело, этой пряжкой живешь, с ней ложишься, с ней встаешь, она как цветок в твоих руках расцветает. А тут только начал — бросай. Что бы ты ни делал, оно по сравнению с уставом маловажно. Это сводило с ума.

Сначала Эдфрит велел сделать буквицы к главам. Во время письма он оставил место, и на него, стало быть, требовалось врисовать что-нибудь этакое, чтоб даже до неграмотного дошло: пред тобою божественное.

Эдфрит и сам украшал рукопись, как мог. В центры заглавных букв в началах строк поместил по капле краски, чередуя цвета через один, на каждой странице — другие. В источнике, откуда он списывал, некоторые строки были по-гречески. Эдфрит греческого не знал, но скопировал в точности, используя причудливый шрифт как орнамент, помещая букву в букву, заливая пустоты цветом, обрамляя мельчайшими точками красного свинца: то двойной обводкой, то полем, то причудливой сеткой. Греческие строки шли в начале глав, соседствуя с буквицами Фритулафа, так что Эдфрит решил представить их как элемент общего священнодействия, полагая, что прочитать их способен разве что король или прибывший из Рима посланник высокого ранга. На случай, если такое вдруг случится, он и выписал эти словеса одно в одно, не решившись убрать их вовсе. Вдруг они важны?

Так что после буквиц к главам следовало сделать инсипиты: пять страниц вводных, четыре перед каждым Евангелием — от Матфея, Марка, Луки и Иоанна! — и пятую общую, перед прологом. Фритулаф представил, что получил заказ на эмалевые украшения для каждого из евангелистов, в которых они станут щеголять на Небесах, и чтобы одному пред другим не стыдно было. Он выписывал букву, изгибая её, продолжая её линии усиками, переплетая усики, разделяя внутреннюю поверхность буквы на части и заполняя части разнородным орнаментом, заливая между перегородками разным цветом. В конце концов пусть цари земные рядятся в материальное, всё будет прах и тлен, а святые могут рядиться в краски, как в образы, каковые образы, раз будучи созданы — нетленны. Рассуждая так, Фритулаф щерился довольно. Если и была в том ересь, он все равно никого не смутил бы ею, поскольку был нем.

Эдфрит был доволен. То есть особенно он это не выказывал, будучи постоянно занят за себя и за игумена, но работа Фритулафа определенно отвечала его желанию сотворить нечто такое, чего не было до сих пор. Инсипиты играли красками, как торжественный убор — самоцветами, и сделали книгу в тысячу раз лучше!

И тогда Фритулаф приступил к исполнению символа хризмы4.По замыслу его, эта «брошь» должна быть самой величественной и роскошной, поскольку никто не должен сравниться с Ним. Буквы заняли всю страницу, словно облаченный в багрянец Царь, увенчанный тяжелой золотой короной с зубцами. Прочие буквы, латинские и греческие, были мелки, как слуги, и суетны. И всё время, покуда Фритулаф работал над этой страницей, он ходил к молитвам, общим и келейным, с особым усердием, потому что ему казалось, что взор Царя обращен на него, и что он ничто без Его поддержки. И что он омыт светом.

После чего Эдфрит поручил Фритулафу сделать канонические изображения четырех евангелистов.

Этельвальд застал его в ступоре, сидящим сложив на коленях руки, с взглядом, устремленным в пространство. Поскольку он никогда Фритулафа таким не видел, и поскольку в таком случае следовало на него донести, как на празного, Этельвальд принялся его тормошить и выспрашивать. Говорить Фритулаф не мог, но трясущимися руками начертал по восковой табличке: «Я не умею рисовать людей».

— Да как такое может быть? — изумленно воскликнул Этельвальд. — Вот это всё можешь, а людей вдруг не можешь? Что в них такого, в людях? Две руки, две ноги, два глаза. Вон вокруг десятками ходят, чай не птицы волшебные, которых никто не видел. Ну давай я пред тобой сяду, а ты с меня срисуешь...

Вид Фритулафа все так же был крайне далек от воодушевления. Одно дело волшебные птицы, которых никто не видел, а святые-то могут и обидеться, если он их вдруг не такими покажет.

— Ладно! — решился Этельвальд. — Я этих евангелистов в другой книге видел. И не в одной. Давай я принесу тебе, а ты скопируешь в точности.

И, поскольку Фритулаф ничем его не одобрил, но и не возразил, пошел в хранилище и на страх свой снял с полок несколько евангелий, торопливо их пролистал, нашел нужные картинки и вывалил всё пред старшим товарищем.

— Это Матфей. Просто перерисуй, как тут: как он выглядит, как сидит, как ангел над ним трубит5. Гляди, Матфей и Лука старые, Марк и Иоанн молодые. Животных, если хочешь, я сам нарисую.

Так и сделали, и не знали, куда глаза девать, будто согрешили, когда отнесли работу свою Эдфриту. Тот глядел в недоумении.

— Что это?

Фритулаф, ясное дело, молчал, и ясно было, что ничего лучше от него не добиться. Этельвальд в свое оправдание притащил старое евангелие, откуда срисовали, и показывал: мол, наше, чай, не хуже италийского, а уж италийцы, наверное, тех евангелистов вживую видели. Эдфрит перевернул несколько страниц и посмотрел на божественную ослепительную хризму, и этих обоих заставил посмотреть. Впрочем, чего им на неё смотреть, они её сами делали. Потом снова на Матфея с голубыми волосами. На плоского льва и странного белого тельца с синими крыльями. На более чем условного орла.

— Ступни хорошо получились, — сказал Этельвальд.

— Ну разве что ступни.

Приор едва сдерживал себя, чтобы не начать хихикать, как мальчишка, ещё не принявший постриг. А потом уже не мог себя сдерживать, и вместе с ним неуверенно захихикал Этельвальд. Фритулаф не хихикал, он ждал наказания.

— Пред паствой раскрывать будем на ином месте, — сказал, наконец, Эдфрит. — Ежели найдем, чтобы кто нам их переписал, и придумаем, как — перепишем, пока же сделаем вид, будто так и надо. И в самом деле, что, они хуже италийских? А уж италийцы знали! А тебе, мастер, в качестве епитимьи пять страниц коврового узора. Я знаю, это тебе по плечу и в удовольствие. И... делай, что хочешь. Но в основе должен быть крест.

* * *

— Кассиодор утверждал, что каждое писаное слово — рана Сатане, — сказал Этельвальд, с удовольствием демонстрируя свои познания.

— Утверждал, — согласился Эдфрит. — А ведомо ли тебе, за что святого Колумбу изгнали из Ирландии?

— Ооо? — слово «изгнали» в контексте великого праотца христианства на нортумбрийской земле поразило юношу в самое сердце. — И за что же?

— Он самовольно скопировал Библию и собирался оставить её себе. А начальник его подал на него в церковный суд, полагая, что копия должна принадлежать тому, кому принадлежит оригинал, и храниться там же. Суд встал на сторону начальника. Святой же Колумба утверждал, что книга принадлежит читающему её.

— При всем уважении, приор, но какой смысл хранить копию вместе с оригиналом? Зачем бы нам трудиться, если не распространять мудрость, а держать её под спудом?

Фритулаф подле окна, ясное дело, молчал и в разговоре не участвовал. Может, он и вовсе их не слышал. Он увлечённо работал над страницей коврового узора. Выполнив отдельный эскиз-раппорт, он разграфил страницу и заполнил ее размноженным узором, покрасив клетки в шахматном порядке в желтый и красный цвет. При этом границы цветов не совпадали с раппортом, что создавало глазу дополнительную сложность. По центру расположил чётко очерченный геометрический крест, тяжёлый, словно из драгоценного металла, а промежутки заполнил прямоугольными вставками со ступенчатым узором, словно из эмали сделанным. Сам же крест как будто выложен кусочками смальты нежных оттенков. Всё это окружил сплошной каймой из переплетённых птиц, намекавших на святого Катберта. Углы утяжелил навершиями из звериных голов. Вышло нарядно и славно. Эдфриту понравилось, но сам мастер остался как будто недоволен.

— Лучшее враг хорошего, — сказал ему приор. — Но если речь идёт о чуде света... делай.

Тем временем от начала трудов прошли годы. Был готов саркофаг для Катберта взамен временного гроба, и усопшего со всем возможным благоговением переложили, отметив нетленность его тела и наново перепеленав. Наблюдая всё это и всем непосредственно руководя, епископ Эдберт велел сделать для Катберта могилу двойной глубины.

— Меня положите туда же, — сказал он Эдфриту. — Ты и положишь. Ты станешь тут после меня.

Никто этому не удивился и не противился. Эдфрит много лет был и за себя, и за епископа, и уже не был молод. И к тому же готовился представить от своего имени «нечто необыкновенное во славу Господа и святого Катберта».

Что удивило общину Линдисфарта, так это визит гостей из аббатства Монкуирмут-Ярроу на церемонию захоронения. Необычным было это аббатство: два монастыря в шести милях друг от друга, заложенных благодаря приснопамятному обету короля Освиу, управляемых как один. Скрипторий при их аббатстве был одним из лучших, много переписчиков трудились над множеством текстов, и не всегда эти тексты были духовными.

Делегация прибыла с дарами. В честь святого Катберта скромный плод с древа их трудов. Молодой монах с внимательными глазами, прибывший с делегацией, после должных слов своего игумена с поклоном протянул епископу Эдберту маленькую6 книжку в красном кожаном переплете. Игумен представил его как брата Беду7.

— Евангелие святого Иоанна в качестве посмертного дара для положения во гроб, если вы сочтёте такое возможным.

Эдберт кивнул благосклонно, и по его знаку Эдфрит принял дар с некоторой ревностью.

— Хотели бы мы отблагодарить вас равной мерой, — вежливо сказал он. — Есть ли у вас пожелания?

Молодой монах опустил глаза, словно боясь выказать больше дерзости, чем было бы пристойно.

— До братии дошёл слух о Царице книг, что рождается в вашем скриптории. Будет ли ваше позволение на то, чтобы нам взглянуть на нее?

— Книга ещё не готова, — начал было Эдфрит, — но, я полагаю, мы можем это устроить. Идёмте за мной, брат Беда.

Он успел убедиться, что дарёная книга не иллюминирована8, и счел возможным немного прихвастнуть.

* * *

После того, как подаренное ярмутцами Евангелие было положено в гроб под голову Катберта, Эдфрит повёл Беду смотреть скрипторий и был весьма рад его уместным и уважительным вопросам, позволявшим ему отвечать разумно и со знанием дела. Сам Беда с удовольствием говорил о скриптории в Ярроу: видно было, что принимает большое участие в его делах и гордится им, насколь позволено при его обетах испытывать это чувство.

— Мы переписали всего Кассиодора, — сказал он. — И всю Вульгату.

— Вы работаете там сами? — поинтересовался Эдфрит.

— Не удостоен такой честью. Я, — Беда потупился, изображая ложную скромность, — пытаюсь сам создавать тексты. Но не копии. Есть у меня желание рассказать историю нортумбрийской церкви как она есть, от её истоков, которые пока не слишком далеки, и которым можно найти свидетельства. Наследие Кассиодора вдохновляет меня. А то сбудется по слову епископа Вилфрида, что спросят, кто таков Колумба, и отвечено будет — «не знаем никакого Колумбы!»

Оба вежливо посмеялись конфессиональной шутке.

Потом Беда ахал, рассматривая иллюминированные страницы новой книги, а после подошел к Фритулафу и так хвалил того, что тот, нахмурившись от усердия, показал ему то, чего до сих пор и самому Эдфриту не показывал: страницу коврового узора, предваряющую Евангелие от Матфея.

На какое-то время немота поразила всех, словно была заразна. Поле листа было сплошь покрыто сложным витым узором из синего и голубого шнура, с крупным раппортом. После того, поверх этого поля был наложен новый узор, тоже сплошной, розовым шнуром, как будто первый слой был только ровно окрашенным фоном. Поверх же розового узора был выложен бирюзовый, мельче и реже тех двух, видимый первым. Глаз, привычно тщившийся расплести узор, проходя бирюзовый уровень, останавливался на розовом, а голубой был уже непостижим. И это только поле. Поверх же поля наложен был изысканный крест, собранный из пяти фигур-колоколов. Внутри же каждого колокола был круг, в свою очередь заполненный особой плетёнкой: не то птицы, не то звёзды о трех лучах.

Беда знал приличия и ни одного пергамента не коснулся святотатственной рукой, взирая издали, но пальцем пытаясь повторять извивы узора, словно то были извивы мысли, подвластной логике, потом, сдавшись, рассмеялся. Но смеялся он над собой.

— Если бы я был настолько дерзок, я сказал бы, что тут изображён замысел Творца, как он есть. Вот ты его вроде бы видишь и можешь полагать, что познал, ан нет! Начнёшь снова — и вновь попадешь впросак. Так что я скажу, что вижу попытку мысли, стремящейся обрести свободу в несвободных границах, ибо тем, кто выше нас, положен предел нашему разумению. Воистину, братья, из ваших рук выходит Царица книг.

Фритулаф вытер глаза грязным рукавом и сердито отвернулся. После же, когда делегация отбывала, Эдфрит частным образом, действуя без позволения епископа, передал Беде пачку листов, исписанных скоро, некрасиво и без старания.

— Здесь жизнеописание святого Катберта, — сказал он тихонько, — сделанное мною. Дара к литературе у меня нет, я писал безыскусно. Но если бы вы захотели создать «Жизнеописание», может быть, вам сгодились бы эти факты?

— Непременно, друг мой, непременно! — согласился Беда, пряча рукопись в рукав. — Я обязательно использую ваши труды, выпущу вашу птицу на волю. Я обещаю.

В том же 698м году епископ Эдберт умер и был похоронен на Линдисфарне под гробом святого Катберта, Эдфрит же стал вместо него игуменом обители и епископом.

1Ферула — деревянная линейка.

2С 14-30 до 16-15, прочее время было жестко расписано для молитв, обязательной работы в огороде и иных монастырских дел.

3Размер Линдисфарнского Евангелия 37см на 27см.

4 Хризма, иногда называемая символом chi-rho — монограмма имени Иисуса Христа, состоящая из двух начальных греческих букв имени Христос, символ христианства старше, чем распятие.

5Каждый евангелист канонически изображается со своим символом: Матфей с ангелом, Марк со львом, Лука с тельцом, а Иоанн с орлом. Ангел символизирует божественную природу Христа, лев — торжество воскресения, телец — жертвенность, а орел — обещание второго пришествия и наступления царства божия.

6Так называемое Евангелие св.Катберта имеет размер 13.8 на 9.4 см.

7Беда Достопочтенный (672-735гг) первый хронист Англии.

8Не иллюстрирована.