Царевна яблоневого чертога (Невеста скомороха)

Пролог

В одном далеком царстве, в одном далеком государстве, таком маленьком и тихом, что мало кто за его пределами смог бы припомнить даже название, а уж тем более указать туда дорогу, жили-были царь с царицей. У царя была дочь, у царицы — три. Дочь царя росла красавицей, совсем как мать, которую она никогда не знала. Дочери царицы были уродливы, да только уродство их коренилось не в теле, а в душе. И в этом они были достойными наследницами своей собственной матери.

Дочь царя звали Веснянкой, а царица была ее мачехой.

Детство Веснянки проходило в радости и веселье. Она развлекалась с друзьями, лес был их домом, царством их игр. Но и училась она усердно, потому что была любознательна и умна.

Однако детство закончилось, когда царь нашел себе жену и сделал ее царицею.

«Негоже царской дочери шастать по лесу как дикарке!» — сказала она и запретила Веснянке выходить из дворца. Но Веснянка была смелой и отчаянной, поэтому не послушалась запрета. Она все также бегала по лесу с друзьями, как когда-то делала ее мать, а до того бабушка и прабабушка. Женщины этого царства, равно как и мужчины, дорожили своей свободой и связью с природой. Только такая чужестранка, как новая царица могла посягнуть на испокон веков заведенные порядки.

Но царица действовала методично. Видя, что ее запрет не действует, она велела высечь подруг Веснянки и пригрозила, что повесит одну из них, если Веснянка не будет слушаться. Той пришлось подчиниться.

Но у нее оставались еще книги и надежда образумить отца. С последней, впрочем, вскоре пришлось попрощаться — мачеха его будто околдовала.

Черед книг пришел позже.

«Негоже царевне столько читать. Нет ничего хуже для юной девицы, чем подвергать свой неокрепший ум греховным соблазнам», — молвила она и повелела замуровать дверь в библиотеку, а книжников запереть в темницах.

С тех пор каждый день Веснянки походил на предыдущий. Она была узницей в доме своего отца.

И все же, вопреки всему, она расцветала. Волосы цвета темного меда струились по спине, молочно-белая кожа сияла свежестью, временами серьезные-временами веселые глаза, как темные изумруды, глядели из-под густых ресниц. А ее сводные сестры дурнели с каждым прожитым годом. И что бы мачеха ни делала, как бы ни пыталась сжить со свету ненавистную царевну, ничего ей не удавалось. Пока однажды не добралась до царства труппа бродячих скоморохов. Тогда у царицы созрел план...

Глава 1. Цветок Жизни

Веснянка проснулась на заре. Заря была тревожная: алое солнце и небо обагренное его лучами, как свежей жертвенной кровью. Плохой знак. Очень плохой, особенно если вспомнить, что именно этим недобрым утром ей исполнилось семнадцать лет.

Семнадцать лет — подумать только! Она почти женщина. Как мама, которая в этом возрасте уже была обручена с отцом.

Мама.

Веснянка теперь часто о ней думала. Представляла, как ей живется там, в Неведомых Землях, в путешествие по которым отправляется всякий добродетельный человек после своей смерти. Наверное, хорошо. Уж точно лучше, чем Веснянке здесь.

Иногда у нее возникало искушение не ждать своего часа, а последовать за мамой прямо сейчас, в этот самый момент. Вот только как? Прыгнуть с башни? Веснянка боялась, что башня окажется слишком низка — их дворец не такой уж и большой, чтобы разбиться насмерть. Да и не ее он больше, этот дворец, здесь за ней, как за нежеланным гостем, всюду тенью следуют прихлебатели мачехи. Шпионят, стерегут,надзирают.

Можно использовать яд. Вот только как его достанешь? Странно, однако, что царица не отравила ее сама.

Да, сегодня Веснянке исполнялось семнадцать лет, и четыре последних из них были кошмаром.

Она тихонько встала и, осторожно ступая босыми ногами по ледяному полу, прокралась к двери. Замерла, прислушиваясь, но ничего не услышала. И все же она знала, что они там, стражники, несут свою почетную службу — держат пленницей царскую дочь. Неподкупные — да Веснянке и нечем было бы их подкупить;несговорчивые и, уж точно, неразговорчивые — Веснянка не слышала и слова из их уст; лишенные слабостей. Они и на людей-то не походили — если прикажут с утра до ночи и с ночи до утра стоять у ее дверей, они и будут стоять столбом, молча, сурово, наверное, даже не дыша.

Зачем царице это нужно, Веснянка не знала, ведь дверь ее ночами запиралась, а ключ был лишь у старухи Шарки. Дни же Веснянка должна была проводить на виду: рукодельничать под присмотром Шарки или сидеть с мачехой и сводными сестрами, слушая, как они издеваются над ней, но не сметь и слова сказать. Ведь каждая ее резкость оборачивается бедой для кого-то другого. Поначалу, когда мачеха только начинала наводить свои порядки, Веснянка отказывалась ей подчиняться и всегда говорила, что думает, и каждый раз за ее смелость наказывали кого-то из старых слуг и дворни — царица всегда умела выбрать того, кто любит Веснянку. Постепенно никого из них не осталось. Кого-то отослали, кого-то запугали, кого-то заморили — Веснянка уже не знала даже, что и с кем произошло, потому что ей просто неоткуда было это узнать.

Она наклонилась, выглянула в замочную скважину и чуть не упала, отпрянув, когда увидела спешащую по коридору старуху. Шарка всегда каким-то непостижимым образом чувствовала, что Веснянка уже проснулась, и мчалась к ней со всех ног, видимо, за тем, чтобы та, не дай силы небесные, не осталась наедине со своими мыслями.

Иногда Веснянке даже казалось, что они ее боятся. Мачеха и все ее прихлебатели выстраивают вокруг юной царевны стены не чтобы отгородить ее, а чтобы отгородиться самим. Вот только чего ее бояться? Того, что она наследница? Давно уже нет, с тех пор, как родился ее единокровный брат Радех.

— Одевайся! — прикрикнула Шарка, врываясь в комнату.

Веснянка молча оделась, не глядя на уродливую старуху. А вот та оглядывала ее со всегдашней пристальностью, от чего Веснянку подташнивало. Унижение не может стать привычным, даже если повторяется каждый день.

Против обыкновения Шарка выглядела довольной и не донимала Веснянку своими обычными замечаниями.

— Ух, что сегодня будет! — хитро хихикая, выпалила она.

Веснянка грустно подумала о своем семнадцатилетии. Вспомнят о нем или нет? Или это Шаркино «что-то» — какая-то ужасная пакость именно в честь него?

Шарка больно дернула ее за волосы, заплетая такую тугую косу, какую только могла. Против воли у Веснянки выступили слезы.

Пережить еще один день, подумала она как всегда с утра, а потом еще один. За эту мысль она держалась, как за спасительную ниточку. Но ради чего ей тянуть эти дни? Надеяться ведь не на что...

***

Царица Агата смотрела на мужа, бессильно распластанного на кровати. Он спал беспокойно, но крепко, не проснется до полудня.

Слабый мужчина.

Не то что его дочь. На туни один из ее отваров не действовал как надо. Да, удалось ее присмирить, но подчинить не получалось.

Ничего, скоро она от нее избавится. Когда с неделю назад гонец привез ту странную весть, Агата не увидела в ней ничего хорошего. Труппа бродячих скоморохов преодолела границу царства. Первой ее мыслью было обезглавить их всех — а лучше прилюдно — только поэтому она и дала разрешение пропустить их до столицы.

— Что за труппа? — спросила она. — На кого похожи?

— Страшные как черти, — глумливо сказал гонец. — Таких уродов свет не видывал!

Это Агате понравилось. Что ж, раз не видывал, теперь повидает. Пусть обезглавливание станет частью представления!

Скоморохам с их разбитыми телегами и полудохлыми конями потребовалась почти неделя, чтобы дойти до столицы. Все это время Агата слушала донесения своих шпионов и думала, думала, думала. И, наконец, придумала.

Скоморохи уйдут из царства живыми и даже получат кое-что вдобавок. Вот будет здорово!

Собственная задумка настолько ей понравилась, что только и оставалось жалеть, что некому оценить ее гениальность. Дочери слишком тупые (хотя результат и их обрадует), Радех слишком маленький, разве что Шарка поймет. Но на Шарку Агате было плевать, пусть Шарка и приходилась ей матерью (чего, к счастью, никто кроме нее и Шарки не знал).

***

Как быстро можно заставить людей забыть. Четыре года, всего четыре года, тянувшихся бесконечно и все же пролетевших в один миг, — и их маленькое царство преобразилось до неузнаваемости. Ни шумных игр, ни веселых гуляний, ни песен, ни плясок, ни ярмарок-смотрин, на которых находили верных друзей, женихов, невест — ничего этого не осталось, а память о тех счастливых временах поросла бурьяном.

«Я была так мала, я ничего не могла поделать», — успокаивала себя Веснянка, глядя на угрюмые лица людей. Они с Шаркой вышли на улицу, и хмурая дворня склонялась в почтительных поклонах.

«Но ты выросла! — тут же возражала она себе. — И все равно ничего не делаешь.»

Но что она могла?

— Пошевеливайся! — сквозь зубы шипела Шарка, но Веснянка игнорировала ее слова и с достоинством продолжала свое медленное шествие к Цветку Жизни.

Каждый год в день своего рождения один из царских детей должен присягнуть волшебному цветку, что скрыт ото всех во чреве земли. Если царевич или царевна будет сочтен достойным, Цветок появится из земли и распустит свои прекрасные лепестки. Лепестки эти следует накормить кровью. И если Цветок примет дар — царство будет жить, если отвергнет — придет разрушение.

Когда-то это действо было торжественной и праздничной церемонией, теперь же... царица заставила всех забыть.

«Вот что ты можешь сделать... — билась в голове у Веснянки мысль. — Не дать Цветку взойти в этот раз.»

И обречь все царство на погибель?

Даже если от царства уже остались лишь обломки, она не могла так поступить.

***

Скоморохи плелись по заросшей колее. Лошади брели понурые, еле двигая копытами, пробираясь по сухой траве. Спины их были разбиты в кровь от кнутов хозяев, но они больше не реагировали на боль. Телеги подскакивали на ходу, сбивали колеса, увязали, да так, что лошадям приходилось тащить их волоком.

Необычайно жаркое осеннее солнце припекало грязные колпаки — все скоморохи высыпали из своих повозок и телег и шли пешком — даже их привычные тела не могли вынести такой тряски. Лишь оставленный в своей клетке медведь обиженно ревел.

— Холодно здесь или жарко, не могу понять! — недовольно воскликнула Пучеглазка и бубенцы ее колпака негодующе звякнули. — Ненавижу это место!

От земли шел холод, от солнца — жар, две противоположности встречались в людском мире, но ни одна из них и не думала поддаваться другой.

— Да, зря мы сюда явились, — поддержал ее Косорот. — Деньжат тут не соберешь.

Он тут же бросил боязливый взгляд на господина — не слышал ли тот, не накажет ли за лишнее слово? Но боялся он зря, Хозяин, в отличие от всех остальных, пребывал в прекрасном расположении духа, шел, насвистывая что-то, и жевал сухую соломинку.

Пучеглазка, тоже почувствовав неявное дозволение, продолжила жаловаться, то и дело охая, сквернословя и поправляя сползающий на лоб колпак. Ее внешность полностью соответствовала имени: глаза, как огромные вытаращенные шары, казалось, были вставлены на ее маленькое уродливое лицо по какой-то нелепой случайности. Она до смерти пугала маленьких детей, просто глядя на них и не моргая.

— Вы что, не знаете? — прошептал им Кукша. — Хозяину велела идти сюда Кукла-из-шкатулки!

Косорот разинул свой кривой рот и даже Пучеглазка примолкла.

— Кукла? Так ведь она не говорила с тех пор, как...

— А вот теперь заговорила! — довольно кивнул Кукша. Он рад был вызнавать секреты, выведывать тайны, да только ни одну из них удержать при себе не мог, поэтому, что знал он, скоро знали и все остальные. — Заговорила и сразу велела сюда направиться. Здесь, дескать, ждет его большая награда.

Пучеглазка и Косорот переглянулись. Каждый из них знал, о чем думает другой: если хозяина ждет большая награда, то, авось, и им чего-нибудь перепадет.

— То-то и оно! — заключил, подмигивая, Кукша и весело хлестнул ленивую лошадь. — То-то и оно!

***

Вход в пещеру скрывался между двух яблонь. Они стояли на небольшой возвышенности, как старые часовые на своем вечном посту. Чужому глазу они показались бы неотличимыми от множества других яблонь в этом когда-то роскошном, а ныне запущенном царском саду. Даже холмик, на котором они стояли, на первый взгляд ничем не выделялся в своеобразном ландшафте яблоневой рощи. Тем более теперь, когда землю устилала желто-красная листва вперемешку с сухой травой и гнилыми яблоками.

Шарка, все еще чужачка здесь, внимательно присматривалась, силясь разглядеть нужное место, и, сама того не замечая, бродила кругами среди одних и тех же деревьев. Веснянка позволила себе маленькую шалость и медленно следовала за ней, хотя прекрасно знала, где находится пункт их назначения.

— Довольно шутовства, Шарка! — с отвращением молвила появившаяся из-за деревьев царица Агата. — Скоро к нам прибудут настоящие мастера этого дела.

За ней тащились три ее дочери и нянька с Радехом на руках. Отца с ними не было. Других сопровождающих тоже. Царица не могла позволить подданным узнать, кто на самом деле поддерживает их маленькое царство на плаву, кто, в буквальном смысле, питает его собственной кровью.

Веснянка не переставала удивляться тому, как царица, имея такое стремление к власти и этой властью обладая, превращала полученное в ничтожные руины. Царство нищало, поля приходили в запустение, царский сад дичал, подданные хирели, леса загибались, дичь исчезала, а царица тем временем, должно быть, думала, что все это лишь усиливает ее власть. Но какой смысл во власти, если править станет нечем?

Упадок сопровождал каждый шаг Агаты. То, что было когда-то священным и торжественным моментом превратилось теперь в ужасающий фарс. Старуха Шарка, бессмысленно бродящая между деревьев, хнычущий Радех на руках у полоумной няньки, три сестры-кривляки, даже сейчас хихикающие над чем-то своим — вот свидетели чуда, которые это чудо даже не способны распознать.

— Давай! — скомандовала царица. — Начинай!

Веснянка закрыла глаза и вообразила, что вся эта жизнь ей грезится, что она все еще девочка, которая гуляет в саду со своими друзьями. Они играют в злую царицу и ее свиту, а на самом деле правит цветущим маленьким царством добрый царь. Отец.

«Отец!»

Но даже будь он рядом, то не услышал бы ее крика. Уже четыре года он смотрел на Веснянку как на пустое место.

«Мама, помоги!»

Даже та, пребывающая в Неведомых Землях, казалась теперь ближе живого отца.

— Чего же ты ждешь? Хочешь всех нас тут заморозить? — недовольно обратилась к Веснянке царица. — Посмотри, до чего довела брата, — она указала на захлебывающегося в крике Радеха.

Это была неправда. Радеху не нужен был повод, чтобы закатить истерику. Как он вылез из чрева матери истошно вопя, так и не замолкал до сих пор.

«Ладно», — решилась Веснянка.

Она подошла к двум яблоням, присела и разгребла руками листву. В открывшийся проем можно было проникнуть только согнувшись в три погибели, но после, чуть спустившись, получалось выпрямиться в полный рост. Веснянка сделала несколько шагов ничего перед собой не видя, пока ее глаза не привыкли к темноте. Остальные ждали снаружи.

Вот бы уйти от них подземными тропами, уйти и никогда не возвращаться. Но Веснянка не была достаточно смела, чтобы решиться, и достаточно сильна, чтобы выжить в мире подземья, где все не то, чем кажется.

Она опустилась на колени и склонила голову пред матушкой-землей, источником жизни. Холод поднимался от земли вверх по ногам, сковывал тело.

Все кончено, поняла Веснянка, родная земля, которую она предала своим бездействием никогда ее не простит. Земля сама сделает все дело, сотрет с лица своего это сгнившее царство, чтобы на его месте вырастить новое. Цветок не взойдет.

«Я просто надеюсь, что все случится быстро», — подумала она, уже смирившись. Пусть свершится то, что суждено. Вот только еще нескольких лет упадка, медленного угасания она не выдержит.

Веснянка не хотела плакать (не о чем больше плакать!), но одна слезинка скатилась по ее щеке и упала на землю. В этой слезинке была вся ее боль, все страхи, все надежды. И этого оказалось достаточно, чтобы согреть землю. Достаточно в этот последний раз.

Веснянка склонилась еще ниже, чувствуя, как теперь тепло поднимается по ее телу, и зажмурилась, чтобы защитить глаза от света бьющего из-под земли. Этот первый свет может быть смертелен, но ее все эти годы он щадил.

Когда сияние угасло, она открыла глаза и увидела меленький фиолетовый цветок на тонком стебельке. Бутон его почти бессильно клонился к почве, из которой только что появился.

— Спасибо, — прошептала Веснянка и, протянув руку, осторожно прикоснулась к его лепесткам.

Цветок ожил. Лепестки расступились, обнажая шип в сердцевине, и Веснянка ощутила болезненный укол. Мир перед глазами поблек, и она то ли увидела, то ли почувствовала каким-то шестым чувством, как кровь ее струится через цветок вниз в землю, по волшебным корешкам, по тайным каналам, извилистым, перепутанным, которые и есть корни ее родного царства. Кровь бежит, кровь питает, наполняет, а потом спускается еще ниже, к подземному морю, наполненному поколениями ее предков, которые так же кормили родную землю.

—Весна! — услышала она откуда-то оттуда, из самых глубин, отчаянный зов. Этот голос она ни разу не слышала, но сразу узнала: звала ее мать.

— Мама?

Ощущение материнского присутствия обволокло Веснянку. Она не знала, то ли слышит, то ли вспоминает каким-то образом слова, сказанные еще до ее появления на свет, но явственно почувствовала их в своем сердце: «Тебя ждут трудные времена, Весна, темный узор рисует твоя судьба. Но ты, моя маленькая Вёсенка, ты должна помнить, что как бы темно не было, в тебе есть свет, способный развеять эту тьму. Этот свет и есть ты.»

Жало цветка вышло из пальца, и Веснянка вернулась в темную пещеру, в которой эти слова казались лишь смутной фантазией. Она увидела, как фиолетовые лепестки осыпаются с цветка, а насытившийся стебель втягивается обратно в землю.

Веснянка собрала лепестки, повинуясь какому-то странному порыву, спрятала один в рукав своего платья и, пошатываясь, выбралась наружу.

— Наконец-то! — надменно молвила царица и протянула шкатулку, в которую Веснянка ссыпала так тяжело доставшиеся ей лепестки.

Царица пересчитала их:

— Слишком мало, — заметила она и подозрительно глянула на Веснянку.

Та твердо встретила ее взгляд.

— А чего ты ждешь от такой малокровной девицы? — ехидно спросила Шарка.

— Я жду малого: всего лишь послушания.

Веснянку удивило, что Агата не стала допытываться дальше, не приказала ее обыскать. Что-то другое, похоже, было у той на уме. Она задумчиво провела ногтями по щеке падчерицы. Только многолетняя выучка заставила Веснянку спокойно выдержать это прикосновение. Отшатнись она, покажи свою брезгливость, Агата не медля ударила бы ее, как бывало уже не раз. В кругу своих она не чуралась прямого насилия. Прошли те времена, когда Веснянка могла пожаловаться отцу. Прошли те времена, когда отец мог ей поверить.

Царица улыбнулась, и улыбка эта Веснянке не понравилась.

— Нас ждут дела, — бросила Агата своей свите и отвернулась.

Щека Веснянки все еще хранила ощущение от прикосновения мачехиных ногтей.

«В тебе есть свет, способный развеять эту тьму», — повторил голос в голове слова услышанные в пещере. Это правда была ее мама?

Царица уже шла прочь, и Шарка семенила за ней. Сестры окружили спешащую за ними няньку с Радехом, соревнуясь, кто своим кривлянием напугает его сильней. Веснянка осталась одна.

Это было странно. Ее никогда не оставляли одну. Она воспользовалась бы этой нечаянной свободой в любой другой раз, но не сейчас. Веснянка слишком ослабела, напитывая своей кровью Цветок. Теперь она боялась, что и вовсе не дойдет до дворца одна.

От каждого шага кружилась голова, сбивая с нужного направления, мутило от голода и все перед глазами расплывалось. Между тем, от кровавой зари не осталось и следа, небо затянуло серостью и сумерки сгустились над садом, несмотря на позднее утро.

Поднялся холодный ветер. Яблони заскрежетали оголенными ветвями, будто потирая свои бесчисленные одеревенелые руки. Веснянке вдруг показалось, что кто-то следит за ней, оставаясь незамеченным среди деревьев. Мачехины соглядатаи? Она остановилась и попыталась присмотреться. Голову все кружило от слабости, но Веснянка сумела разглядеть за переплетениями ветвей лицо. Детское испуганное лицо.

— Эй, — тихо позвала Веснянка. — Ты кто?

Лицо отпрянуло.

— Не бойся, я никому не скажу. Иди сюда.

Поколебавшись, из-за дерева медленно вышла девочка.

— Я не боюсь, — сказала она.

Растрепанная, в коротком дряхлом платьице, поверх которого накинут был большой дырявый, но теплый платок, она выглядела странно, ребенком без возраста, ей могло быть и шесть и девять лет. Она держала руки у груди, бережно в них что-то сжимая.

— Как тебя зовут? — ласково спросила Веснянка.

Девочка пожала плечами.

— Иногда кличут Чушкой, — после некоторого раздумья ответила она. — На кухне, где я работаю.

Веснянка шагнула к ней, и девочка ощутимо напряглась.

— А меня Веснянка или просто Весна.

— Я знаю, — сказала девочка. — Я шла к тебе. Хотела посмотреть на Цветок.

— Теперь его нельзя увидеть, он снова под землей, — мягко сказала Веснянка.

— Почему? Ему здесь не нравится? — наивно спросила девочка и тут же добавила: — Мне тоже не нравится.

— И мне. Но дело не в этом.

— А в чем?

— Просто он не принадлежит нашему миру. Точнее... — Веснянка задумалась, она никогда и ни с кем об этом не говорила, поэтому не знала, как выразить словами то, что чувствовала. — Точнее, он держит весь наш мир на себе. Такая тяжелая ноша, что покинуть свой пост он может лишь раз в году.

Девочка закусила губу:

— Если он держит мир, то что ты тогда делаешь?

— Я иногда ему помогаю.

Девочка порывисто оторвала руки от груди и протянула Веснянке:

— Вот, — буркнула она и сунула ей в руки маленький грязный бутылек.

— Что это? — спросила Веснянка, осторожно принимая дар.

— Земляничное вино, — прошептала девочка. — Я для тебя сберегла.

Веснянка поблагодарила и под ожидающим взглядом девочки откупорила бутыль. Пахло, и правда, земляникой. От этого аромата у Веснянки скрутило живот, она и забыла, насколько голодна. Дар девочки ее растрогал: скольких усилий той, должно быть, стоило раздобыть драгоценное вино. Судя по виду, она сама не очень-то хорошо питалась, однако сберегла украденный напиток для царевны.

— Спасибо, — снова с чувством повторила Веснянка и осушила вино, не обращая внимания на состояние сосуда.

Жидкости в бутыльке хватило на пару глотков, но Веснянка тут же ощутила как тепло растекается по венам, как проясняется голова и тело наполняется бодростью.

Как жаль, что ей нечего было дать девочке взамен.

— А он красивый? — застенчиво спросила Чушка, осторожно забирая пустой бутылек. — Цветок?

Веснянка не знала, что ответить. Сам цветок был невзрачен, в диком поле он затерялся бы среди других.

— Красивый, — наконец, ответила она, — но его красота сокрыта внутри.

— Как это? — удивилась девочка.

— Может быть, он как ты, — улыбнулась Веснянка. — С виду обычная, но очень добрая и смелая внутри.

И снова ее накрыл какой-то странный порыв: тогда в пещере она спрятала один лепесток от царицы, теперь же, вспомнив, достала его и протянула девочке.

— Вот, один из его лепестков.

Девочка завороженно приняла подарок.

— Он волшебный?

— Конечно. Но никто не знает, в чем заключается его волшебство.

Веснянка надеялась, что и царица Агата не знает тоже. Что не использует собранные лепестки для каких-то злых чар.

— Бережно храни лепесток, но никому о нем не говори и никогда не показывай.

— Мне и некому, — вздохнула девочка, осторожно пряча лепесток. Глаза ее светились от радости. — Спасибо тебе, Весна.

— Спасибо и тебе... — Веснянка не смогла заставить себя произнести «Чушка» в такой торжественный момент. Это больше походило не на имя данное при рождении, а на гадкое прозвище. — Может быть, именно ты поймешь однажды, в чем его сила.

— Надеюсь, ты станешь когда-нибудь царицей! — выдохнула девочка.

— Тише! — Веснянка тревожно огляделась. — Никогда так не говори! Ты знаешь, что будет, если тебя услышит настоящая царица!

— Она ненастоящая! — возмутилась Чушка.

— И все же лучше об этом не говорить...

Тут Чушка вспомнила, что ей надо спешить на кухню, где ее уже, наверное, хватились.

— Порки не миновать... — пробормотала она себе под нос, но Веснянка услышала. И ощутила очередной укол вины. Не было ничего, что бы она могла противопоставить этим порядкам.

И это ее Агата называла дикой из-за того, что Веснянка вместе со всеми остальными детьми бегала по лесу и лазала по деревьям. Это, оказывается, дикость, а не то, когда все с малолетства сидят по своим конурам, трудятся за десятерых и за кратчайшую отлучку жестоко наказываются.

— Забыла! — Чушка, уже готовая бежать, обернулась. — Тебя же конюх звал.

— Конюх? — удивилась Веснянка.

— Старик Федул.

Веснянку пронзило воспоминание из прошлой жизни. Той, что была счастливой и вольной. Добрый дедушка Федул, улыбчивый главный конюх, знавший девочкой еще маму Веснянки, Заряну. Сколько историй из ее жизни он рассказал, таких веселых, прекрасных и красочных, что Веснянка иногда начинала представлять, что это истории про нее саму. Что это она дружила с девочкой Заряной и принимала участие во всех ее шаловливых проделках.

Последний раз Веснянка видела Федула в тот день, когда Агата приказала обезглавить ее любимую кобылку Диву. Этот день стал кровавой чертой, которая отметила конец ее детства.

— Я знаю короткий путь к конюшням, — сказала Чушка, забыв о том, что собиралась бежать на кухню.

— Я тоже знаю, — ответила Веснянка и поспешила по заросшим тропинкам между яблонь.

Крыша конюшен покосилась, стены просели. Только одна часть длинного строения поддерживалась в каком-то подобии порядка. Это место не имело ничего общего с конюшнями ее детства.

Веснянка осторожно отворила неприметную дверь маленькой пристройки и вошла. Внутри царила мертвенная тишина, не было слышно даже ржания лошадей из-за стены. Не могла же Агата обезглавить их всех?

В углу на скособоченном деревянном топчане сидел человек. Веснянка не сразу узнала в согбенном старике бывшего богатыря-конюха. Тот был стар всегда, сколько она его знала, но только теперь старость перековала его когда-то мощное тело, перемолола, исказила знакомые черты. Старость его победила.

— Дедушка Федул! — сдерживая слезы позвала Веснянка.

Старик закряхтел, вставая.

— Добро, царевна! — прохрипел он, наконец, совладав со своим телом. — Как выросла-то, а! Красной девицей стала!

Веснянка бросилась к нему и обняла.

— Дедушка Федул, дедушка Федул, — приговаривала она, плача.

— А я ждал тебя. Знал, что успею увидеть перед смертью.

— Не говори так! — ужаснулась Веснянка, разрывая объятия.

— Говорю как есть. Пора мне уже, давно пора. Тебя вот только надо было дождаться...

Он вздохнул и вдруг гаркнул куда-то за спину Веснянки:

— А ну брысь отсюда!

Голос его и вполовину не был так силен, как когда-то.

Веснянка обернулась и успела увидеть, как мелькнула в дверях спина испуганной Чушки.

— Зачем ты так? Она хорошая.

— Хорошая? Ну-ну, — фыркнул Федул.

— Она передала мне, что ты просил прийти.

— Она-то как узнала? — удивился он. — А впрочем... Тоже почувствовала, значит? Ну что же, получается, недолго мне осталось...

Веснянка ощутила, что новый поток слез готов затопить ее изнутри. Эти четыре года, последние четыре года она пребывала в зачарованном сне вместе со всеми, обездвиженная, обезволенная, обессиленная, неспособная даже наблюдать, как смерть и разрушение подтачивает все и вся изнутри.

— А Дива-то твоя, помнишь? — спросил старик и тень былой радости отразилась на его сморщенном лице. — Строптивая была кобылка. Но такая легкая, прямо как ветер. Прямо как ты, девочка.

— Помню, — кивнула Веснянка и сжала руки в кулаки.

— Надеюсь, она до сих пор бегает где-то там...

«В Неведомых Землях, — договорила мысленно за ним Веснянка, — и на ней катается веселая девочка Заряна.»

— Я ведь отпустил ее тогда, знаешь, — сказал Федул. — Пусть, думаю, лучше волки съедят, чем Агата...

— Правда? — Веснянка, как маленькая девочка, принялась вытирать глаза кулаками, но поле зрения не прояснялось из-за все новых и новых порций слез.

Если Дива и погибла, она погибла свободной — вот что это значит. Ее красавица Дива. Хотела бы и Веснянка так.

— Да, — Федул улыбнулся. — Может, она и до сих пор бегает где-то там, как знать?

Вдруг сильнейший приступ кашля согнул его пополам. Веснянка наклонилась, пытаясь поддержать его.

— Не... на... до... Я... при... вык... — сквозь кашель выговорил старик и с трудом отшатнулся обратно к топчану.

Веснянка подумала, что он хочет сесть, но он вдруг принялся выламывать доски одну за другой.

— Здесь... здесь... здесь... — приговаривал он.

Наконец, старик нашел то, что искал. Маленький бархатный мешочек. Синий, потертый, с золотистыми шнурками-завязками.

— Тебе, — он сунул его Веснянке в руки. — На последний раз.

— На последний раз? — спросила она. — Что это значит?

— Так мама твоя сказала.

— Мама? — Веснянка вновь вспомнила голос услышанный ей у Цветка (или даже из Цветка). — Когда она так сказала?

— Очень-очень давно... — Федул тяжело опустился на оставшиеся в неприкосновенности доски топчана и сказал: — Иди, иди теперь, девочка. Хорошо было увидеться, но не надо тебе больше на меня смотреть. Осталось чуть-чуть потерпеть...

— Но дедушка Федул!

— Иди-иди, — он сжал руки Веснянки в своих. — У тебя впереди свои битвы, готовься к ним, а у меня одна, последняя...

Веснянка вновь обняла старика.

Когда она скрылась за дверью, Федул перестал подавлять так и рвущиеся наружу приступы дикого нескончаемого кашля. Чудо, что ему удавалось сдерживаться так долго. Чудо, что ему удалось выполнить Зарянин завет и передать ее дочке то, что он десятилетиями бережно хранил. Чудо, что маленькая царевна сумела вырасти и остаться собой под игом лже-царицы. Эти мысли заставили Федула улыбнуться. В последний раз.

Глава 2. Забытый обряд

— Где ты шлялась, негодная девчонка? — услышала Веснянка, стоило только ей отойти от конюшен.

Шарка уже спешила к ней с другой стороны двора.

Как странно все сложилось, подумала Веснянка, на краткое время о ней как будто позабыли, и вспомнили только тогда, когда она выполнила то, что должно — повидала Федула, который ее ждал, и получила драгоценный дар матери. Словно некая высшая сила вела ее по запутанным дорогам мира, вела, чтобы куда-то вывести.

— Отвечай же, ну!

— Вы оставили меня в саду! — возмутилась Веснянка. — И теперь ты требуешь моего ответа, где я была?

Она не думала, что говорит, отстаивать себя («дерзить», по мнению мачехи и Шарки) ее давно отучили. Но мыслями она была настолько далеко, что вся ее привычная сдержанность рассеялась, как иллюзия, которой и была.

— Ах, как она заговорила! — почему-то развеселилась Шарка. — Теперь-то все можно, да?

— О чем ты?

Шарка только усмехнулась и ткнула ее костистым пальцем.

— Сама знаешь.

Веснянке радость старухи не понравилась. Но еще больше ее сбила с толку спешка, с которой та поволокла ее во дворец.

— Надо к празднику готовиться, а она шатается незнамо где, — бормотала себе под нос Шарка.

Празднику?

Не ее же день рождения собираются отмечать?

Во дворце царила непривычная суета. Какой контраст она составляла с утренним затишьем! Веснянка и представить не могла, что за событие способно было разворошить тот сонный улей, в который превратила ее дом Агата. Суета была, впрочем, не радостная, а тревожная и вязкая. Проносились мимо слуги с угрюмыми лицами, лихорадочно шептались по углам, не замечая приближения Веснянки с Шаркой, озлобленно подгоняли друг друга и лишь в последний момент спохватывались, кланяясь «госпожам».

— Но сначала тебе нужно явиться на поклон к царю.

Шарка так это сказала, будто Веснянка только и делала, что под разными предлогами уклонялась от встречи с отцом. В жизни же дела обстояли с точностью до наоборот. Сколько она его не видела? Месяц? Два? Год?

При Агате общение дочери с отцом превратилось в необязательную формальность. «Нечего тебе своими детскими глупостями отвлекать отца от государственных дел», — говорила она Веснянке. «Нечего тебе баловать девчонку, та изгордилась вся, что царская дочь, не калечь ей душу, пожалей ребенка», — говорила она ее отцу.

Царь ждал в «Речном покое», маленьком зале, предназначенном для решения деликатных вопросов. Зал был затемненный, стены, пол и многочисленные колоны украшали рисунки вспененных сине-зеленых речных волн, а на низком потолке изображено было ночное небо с незнакомыми звездами. Тихо журчали чудо-фонтанчики скрытые в четырех углах помещения, свет поступал из широких, но очень низких, расположенных под самым потолком, полукруглых окон.

Веснянка, волнуясь, приблизилась к дверям в зал и подождала, пока каменнолицые стражники с явной неохотой не пропустили ее внутрь.

Отец сидел на возвышении, спиной к окнам, так что в полутьме зала она не видела его лица. Рядом восседала Агата, а чуть ниже на больших каменных ступенях устроились «советники». Все как на подбор, из Агатиной клики, ее верные подпевалы.

— Отец, — сказал Веснянка.

Тот не ответил.

— Пришло время поговорить о твоем поведении, молодая царевна, — холодно молвила царица.

Веснянка оглянулась на Шарку и увидела, что та довольно улыбается.

***

Изможденные скоморохи устроились на привал. Взвился дымок над стоянкой, усталые путники сгрудились у костра. Хозяин послал вперед свою Птицу, и, скоро вернувшись, она сообщила, что до столицы осталось менее дня пути. Никто кроме Хозяина не знал птичьего языка, а тот общался со своей питомицей на гортанном наречии, отдаленно напоминающем скрип несмазанных дверных петель, но звучащем гораздо более жутко. Нечеловечески. Но, как подозревали скоморохи, Хозяин был в такой же степени человеком, как его Птица птицей. Что один, что другая лишь изображали то, чем не являлись.

У Птицы не было имени. Во всяком случае, Хозяин никому его не сообщал. Он не любил делиться секретами, и даже его собственное имя все эти годы оставалось для скоморохов тайной за семью печатями. Он был их хозяином, их господином, а они — его послушными рабами.

Пока остальные грелись у костра, Кукша забился в привычный уголок повозки и любовно перебирал своих куколок. Почти все они были скоморохами, красивыми, чистенькими, не чета тому сброду, что сейчас гоготал у костра.

Кукша разгладил миниатюрные колпаки, завязал тесемочки, расправил воротнички, проверил веревочки, что крепились к деревянным перекрестиям — своих актеров и весь миниатюрный кукольный театр он содержал в идеальном порядке. Все это добро досталось ему от предыдущего владельца, не просто скомороха, но и кукольного мастера. Кукша его никогда не видел, но знал, что Хозяин сотворил с ним что-то нехорошее в наказание за какой-то проступок.

— А жаль, — по привычке приговаривал Кукша, — сколько еще хорошеньких куколок могло выйти...

Среди маленьких скоморохов был один с куклой в руке. Кукша представлял иногда, играясь, что это он сам, а иногда, что это тот старый кукольный мастер. Когда в роли куколки он представлял себя, то в пару ей всегда ставил прекрасную скоморошью принцессу — самую красивую куколку театра, которая всегда получала главные роли. В красно-золотистом костюме, с лукавой улыбкой на лице и большими зелеными глазами (совершенно пропорциональными и расположенными там, где нужно — не чета Пучеглазке!) она казалась Кукше самой красивой девушкой на свете. И она была полностью его, его маленькой куколкой.

Вот только во время уличных представлений приходилось ставить ее в пару с грустным дудочником, скоморошьим принцем. Эта куколка была особенная, не такая, что Кукла-из-шкатулки Хозяина, которая могла говорить и, если желала, рассказывала вещи, о которых никто не знал — те, что могут сделать богатым, подарить удачу или изменить судьбу, нет, принц-дудочник ничего такого не умел. Но Кукше казалось иногда, что тот следит за ним своими грустными глазами, что выражение его лица чуть-чуть меняется.

А после одного из представлений, когда зрители вызывали принца целовать принцессу на бис, снова и снова, и хлопали, довольные, и смеялись, Кукша так разозлился на бедную куклу (ведь принц целовал его принцессу! И не суть, что управляли всем действом руки самого Кукши), что оторвал его белый с золотом колпак и вышвырнул в грязь (он бы и самого принца выкинул да боялся гнева Хозяина). А вечером того же дня принц сидел на своем месте, и колпак на нем был как новый.

Кукша бы подумал, что кто-то решил над ним подшутить, вот только шутить так было некому. Ломать вещи, пачкать, уничтожать — это шутка по меркам их маленького кочевого мирка, а вот приводить их в порядок — великая странность.

Но самым интересным предметом у принца была дудочка. Дудочка была в руке. Манипулируя веревочками, Кукша заставлял куколку подносить ее ко рту и изображать игру. Обычно в этот момент кто-то из скоморохов открывал невидимую зрителю музыкальную шкатулку, и получалось, что принц действительно играет на своей дудочке. Но как-то раз после очередного представления, Кукша обнаружил, что пьяная карлица Вара, которая должна была в тот день ему помогать, валяется под телегой в луже своих нечистот, а забытая шкатулка пылится в сундуке. Кукша ничего и не понял поначалу, ведь все прошло отлично, и только потом узнал, что во время спектакля, Вара пила с местными рыбаками, пока не свалилась замертво (что, впрочем, с ней случалось с завидной регулярностью), и рыбаки (вот честные люди, кто бы мог подумать?) приволокли ее обратно в лагерь. А все остальные скоморохи занимались своими делами, никому и в голову не пришло Кукше помогать.

Но ведь музыка была! Когда принц поднес дудочку к своему кукольному рту, полилась мелодия, прекрасная, грустная мелодия, и зрители плакали, зачарованные, и даже Кукша вместо привычной неприязни и ревности к принцу, ощутил жалость к его незавидной кукольной судьбе. Впрочем, такое у него случалось. Он, бывало, растворялся в представлении, которое показывал, и становился не тем, кто сверху дергает за веревочки, а сразу всем и ничем, даже, можно сказать, самой историей.

Другой раз Кукша услышал музыку во сне. Они тогда двигались днями и ночами, сменяя друг друга на козлах повозок, и, уставший от бесконечной дороги и тряски, Кукша все время спал, пока не наступала его очередь править лошадью. Но и тогда он наполовину спал, то и дело впадая в странное оцепенение. В одну из ночей, когда он спал, свернувшись у сундука со своими куколками, не расслабляясь даже во сне, чтобы не скользить по ходящему ходуном полу, он и услышал музыку. Она казалась частью сна. Хотя ему никогда не снилась музыка и, вообще, хорошие сны. Мелодия рассказывала историю и тянулась куда-то далеко в прошлое, где эта история началась. Кукша слушал ее и все понимал, и ему тоже хотелось вместе с мелодией утечь в далекое прошлое, где все однажды было хорошо, но тут повозку подбросило вверх на какой-то колдобине и Кукша вскочил, резко проснувшись и сразу забыв свой прекрасный сон, а принц-скоморох сидел на сундуке и дудочка замерла у его губ.

Кряхтя и вполголоса ругаясь, Кукша поднялся, сунул куклу в сундук к остальным и запер его на замок. Шли годы, случай забылся, никаких больше странностей не происходило и Кукша не видел хороших снов.

Он так заигрался со своими куколками во время привала, что чуть не пропустил все самое интересное. Гогот у костра стал громче, раздался истошный женский визг, кто-то засвистел. Спрятав кукол в сундук, Кукша выглянул на улицу.

Скоморохи у костра пребывали в радостном возбуждении. Проследив за их взглядами, Кукша увидел, как Хозяин тащит по земле акробатку и танцовщицу Устину. Волосы ее намотаны были на его кулак, руки вцепились в его запястье, а ноги беспорядочно молотили по земле. Это она визжала так, что в ушах звенело. Но на хозяина ни визги, ни сопротивление не производили ни малейшего впечатления, зато очень радовали остальных. Кукша тоже ощутил злорадное удовлетворение, которое всегда приходило, когда наказывали кого-то другого. Можно было со спокойной душой радоваться чужой боли и забыть на время, что когда-то очередь дойдет и до тебя.

Не смеялась и не свистела только Устина сестра, Янина. Не торопясь, она откинула полог хозяйской повозки, удовлетворенно подвязала свои шаровары и спрыгнула на землю. Глядя на нее, Кукша испытал почти физически нестерпимый зуд любопытства. Что там у них на этот раз произошло?

Две сестрицы, неотличимые внешне, ненавидели одна другую. Ненавидели и все же почти всегда держались вместе. Так было спокойнее, так одна из них всегда могла узнать, что замышляет против нее другая. А что они не могли направить друг против друга (так как всегда держались настороже), то часто обращали в подлянки остальным. Их объединенная фантазия была неистощима на гадости.

Но кроме постоянного придумывания гадостей была у них еще одна страсть — Хозяин. Обе насмерть боролись за место в его постели, хотя и тут иногда действовали сообща. Проблемой было только то, что Хозяину не нравилась ни одна, ни другая. Они были лишь жалкие безродные скоморошки, хоть и молодые, но уже потасканные жизнью, а Хозяин предпочитал девиц совершенно другого склада. Кукша видел таких иногда, когда они останавливались в городах, девиц красивых и статных, почти как его кукольная принцесса.

Но теперь, когда они так давно не видали что больших городов, что малых, сестрицы-акробатки всерьез возомнили, что и у них есть шанс, и начали плести нешуточные интриги за место под боком у Хозяина. Кукша готов был укусить себя за то, что не заметил эту драму раньше, за то, что не проследил, не подслушал, не подсмотрел.

Хозяин затащил Устину в повозку с медведем и, раздев догола, запер в соседнюю клетку, маленькую, где и выпрямиться было-то нельзя. Янина, виляя бедрами, проследовала мимо и довольно подмигнула сестре.

— Отправляемся, — негромко сказал Хозяин, но все его услышали и лихорадочно принялись собираться. Те, кто, по мнению Хозяина, не справлялись, попадали под ленивое, но болезненное поглаживание его бича. Досталось и Кукше за то, что не смог быстро впрячь лошадь в телегу.

— Ничего-ничего, — бормотал он, морщась от боли. — Зато скоро заживем!

Не случайно же Кукла из Шкатулки вдруг заговорила и послала их в эту богом забытую глухомань.

***

— Отец, — повторила Веснянка, не желая ждать, пока Агата начнет возводить на нее поклеп.

Но царь будто не слышал. Шарка больно ткнула ее в бок, призывая замолчать.

— Вот она перед тобой, муж мой, — нараспев сказала Агата. — Разнузданная девица, вот в кого выросла твоя дочь. Она не виновата, — голос ее смягчился, — это несчастное дитя лишенное матери.

Недоумение обездвижило Веснянку. Слова Агаты, ее тон, это было уже слишком. Утро вымотало ее, земля взяла ее кровь, ее слезы, ее силы, а взамен дала только призрачный голос матери да еще один год жизни для царства. Уже давно не ее, чужого царства. Встреча со старым конюхом, первая за долгие годы и последняя, разворошила столько всего внутри нее, что грудь, казалось, разрывало от непрожитых, невысказанных чувств. Веснянке нужно было время, нужен был покой и уединение (или хотя бы какое-то их подобие, единственно доступное в этой темнице лишь с виду похожей на дворец), чтобы справиться с собой и кипевшими внутри чувствами, которые она так долго подавляла. Но вместо покоя на нее обрушили поток несправедливых обвинений.

День был хуже любого обычного дня. В обычный день Веснянке пришлось бы сначала терпеть невыносимо долгий завтрак, который сестры проводили упражняясь в своем остроумии над ней под угодливое хихиканье Шарки и няньки Радеха (Агата с ними не завтракала, отправляя все трапезы с мужем-царем). Завтрак — это почти легко, главное вовремя уворачиваться, когда Радех начинает кидаться едой и не смеяться, если попадает он в напыщенную Орляну, старшую из трех сестер.

После завтрака — рукоделие. Томительные часы наедине с Шаркой, которая зорко следит за каждой петелькой и стежком. Если он выходит не идеально ровным, значит, Веснянка отвлеклась, значит, о чем-то задумалась, а это должно быть немедленно пресечено.

Иногда сидеть приходилось с мачехой и сестрами. Это было и хуже и лучше. Тогда за ней следило уже много глаз, но не так зорко. Тогда можно было подумать, пострадать о своей судьбе. Можно было вспомнить сказки, которые слышала в детстве и повторять их про себя слово в слово, просто чтобы не сойти с ума.

Ее мир сузился до нескольких комнат, до нескольких неприятных людей.

Дни и месяцы Веснянка проводила во дворце, не выходя на улицу. Иногда она и вовсе забывала, что где-то там есть леса, поля, деревни, города. Да что там города, ей все чаще казалось, что кроме тех нескольких помещений, где она бывает, и коридора между ними ничего больше не существует.

Поначалу она рвалась на волю. Вглядывалась в окна, и душа ее томилась, сердце болело, кровь горела. Потом она стала бояться этой давно забытой воли — что бы ее там не ждало, она больше не готова была выйти в мир. А затем ей стало все равно.

Бездумная кукла, пустая, безжизненная — вот кем должна стать Веснянка по замыслу Агаты. Она все это понимала, но ничего не могла поделать, и таяла с каждым днем. Частица за частицей ее душа отмирала, исчезала, даря лишь фантомную боль.

Царица Агата меж тем продолжала говорить. Слова ее были настолько нелепы, что Веснянка с трудом понимала их смысл.

— ...порочна!.. Испорчена!.. Распутна! Прямо сегодня, в этот важный для всех нас день, она была в очередной раз замечена в конюшнях!

Что-то начало проясняться. Они проследили за ней и видели, что она общалась с дедушкой Федулом. Но почему в очередной раз?

— ...очередное ее увлечение, молодой конюх Иту, экзотический чужеземец — вот что интересует избалованную царевну!

Веснянка вновь перестала понимать речь Агаты. Шарка подхихикивала сбоку, а это значило, что происходит что-то очень и очень плохое.

— Свидетелей тому — тьма! Вот маленькая судомойка, которая имела несчастье заметить царевну и ее, с позволения,избранника, — слово «избранника» Агата выговорила с величайшим отвращением, — в конюшнях. Иди сюда, не бойся, дитя, — Агата поманила к себе кого-то.

Веснянка обернулась. Медленно, как будто ее действиями руководил кто-то другой. Она чувствовала себя не живым человеком, а частью представления, как кукла в скоморошьих потешках.

В дверях боязливо застыла Чушка. На Веснянку она старательно не глядела.

— Иди-иди, — елейным голоском снова позвала Агата. — Никто тебя не обидит, крошка.

Чушка сделала робкий шажок к царице и замерла, на лице ее отчетливо читался ужас и внутренняя борьба: с одной стороны, она до смерти боялась царицы, с другой — боялась ее ослушаться.

Ноздри Агаты раздулись от ярости. Веснянка знала, что в другое время, в другой обстановке, Агата дала бы волю своему гневу. Маленькая судомойка не слушается с первого раза? Значит, надо ее научить. Но сейчас Агата изображала из себя добрую госпожу, поэтому с каменным лицом сверлила взглядом бедную Чушку.

Веснянка остро ощущала неловкость ситуации, она давно ловила все Агатины настроения налету. Потому что, чем хуже царице, тем сильнее это потом аукается ее окружающим. Но все же Веснянка не могла не позлорадствовать: что ты за властная царица, если тебя даже девочка с кухни не слушается?

За этим привычным размышлением Веснянка почти забыла, зачем ее сюда позвали. И зачем Агата пригласила Чушку. Та замерла на месте, до смерти напуганная, и невольно растягивала неловкую паузу.

Не выдержав, Шарка толкнула девочку к царице. Агата зыркнула на нее злобным взглядом, но тут же натянула на лицо маску печальной озабоченности:

— Вот до чего царевна запугала бедного ребенка! Конечно, девочка ни жива, ни мертва от страха, ведь она видела такое...

И Агата начала пересказывать, какое «такое» видела Чушка. Та вынужденно поддакивала, а затем быстро оттарабанила, очевидно, заранее заученный текст про то, как пришла в конюшни по чьему-то поручению, а там царевна и Иту «делали всякое». Под ненавязчивым руководством Агаты она перечислила это «всякое» в довольно красочных подробностях.

По залу прошелся шепоток.

У Веснянки дыхание перехватило от нелепости этих обвинений. Она из комнаты без надзора Шарки и шагу ступить не может, не то что на улицу выйти. И Иту? Она в жизни не видела этого человека. И, конечно, не стала бы делать «всякое» ни с ним, ни с кем-либо еще. И в конюшнях была сегодня впервые за много лет, всего пару минут, которые провела с дедушкой Федулом. А Чушка... Разумеется, ее заставили оговорить Веснянку. Но что насчет их сегодняшней встречи? Была ли и она подстроена?

Внезапно ей вспомнилось, как Федул брезгливо прогнал Чушку из конюшен. Знал ли он о ней что-то, чего предположить не могла Веснянка?

«Нет, она просто ребенок», — сказала Веснянка себе. Их разговор, обмен дарами — это было правдой, неважно подослала ли царица Чушку или нет.

К Агате торопливо подскочил слуга и что-то взволнованно зашептал ей на ухо.

— Старого Федула аж удар хватил от этого непотребства! — торжествуя, объявила Агата. — Его только что нашли в конюшнях. Не выдержало стариковское сердце постыдного зрелища, — скрыть свою радость от смерти главного конюха она не сумела или не посчитала нужным.

***

Агата наслаждалась моментом. Хотя с таким же успехом она могла выступать перед стенами своей опочивальни. Царь сидел в полудреме, не подавая признаков жизни, даже не понятно было, слушает он или видит десятый сон. С каждым днем муж все глубже уходил в царство снов, Агата лишь опасалась, как бы он не скончался раньше времени. Но иногда царь ее пугал. Случалось с ним такое: вроде как грезит с открытыми глазами, вялый, безучастный как всегда, а вдруг как начнет говорить, и тон его трезвый, уверенный, сильный. И слова его, как прежде, моментально действуют на всех вокруг. Даже на Агату. Он напоминал тогда самого себя шесть лет назад. Царственный, властный, могучий.

Когда Агата впервые увидела царя, она и подумать не могла, как легко удастся его подчинить. Тогда она почти не верила в успех, на действие ее толкало лишь отчаяние. Она одна, с тремя дочерьми да старухой-матерью, беженка на этой земле, без денег, без связей, без друзей, без знания обычаев или местного наречия. Все, что у нее было — зелья и травы, да уроки старого колдуна. В свое время те казались ей бесполезной трепотней — в обучение к нему Агата попала сопливой девчонкой. Да и не обучение это было, так, беседы в лесу, куда она бегала собирать валежник.

Ей казалось, старику просто не с кем поговорить, вот он и болтает, пока есть слушатель. Она и не знала, что он колдун, не догадывалась, что он ищет себе подходящего ученика. А когда догадалась, было уже поздно. Он нашел, кому передать все свой дар и великое знание, но это была не она.

И все же кое-чему Агата научилась. Кое-что запомнила из стариковских рассказов, которые слушала вполуха.

«В каждом муже, особенно муже властном, есть скрытый надлом. Найди его. Излей туда весь свой яд до последней капли, и избранник станет твоим. Не перепутай, не ошибись. Как пчела теряет свое жало, нападая, так и у тебя есть всего один шанс.»

Она нашла надлом в царе Еремее. Она женила его на себе, подчинила, она забрала его царство. Осталось избавиться от его дочери — вот в чем раз за разом она терпела неудачу! — но так, чтобы ее силы перешли к Радеху, и можно отправлять муженька в последний путь. В Неведомые Земли, как они тут говорят.

Довольная собой, царица Агата пристально наблюдала за царевной. Сорвется ли та? Попытается ли отрицать ложные обвинения? Закричит ли? Заплачет? Быть может, попытается убежать?

Скоро приедут скоморохи, но настоящее представление — это то, что разворачивается сейчас. Пусть царь спит, а его советники только и ждут, что скорого обеда, Агата разыграет свои карты до конца.

— Введите его, — велела царица стражникам, не отводя глаз от Веснянки.

Та не поменялась в лице, только во взгляде застыло отчаяние. По крайней мере, Агате хотелось, чтобы то, что она увидела было отчаянием.

Влекомый стражей, появился молодой конюх Иту. Рыжий, с раскосыми глазами и точенным лицом, он нравился девицам своей непохожестью на местных парней. Агата знала, что это ее младшая дочь, Горяна (ох, как она ненавидела здешние имена! Когда-то ее Горяну звали Герния, Орляну — Ориана, а среднюю, Деляну, — Делия), видится с ним в конюшнях. Что это та творит все эти непотребства, перечисленные грязной маленькой судомойкой. Агата видела это своими собственными глазами и лично научила Чушку, что нужно говорить. Эта маленькая шалость показалась ей невероятно элегантной и хитроумной. Обвини врага в своих собственных грехах — и он никогда не отмоется.

***

Веснянка стояла оглушенная. Дедушка Федул мертв.

Выходя из конюшен она знала, что, возможно, никогда его больше не увидит, но думала, это произойдет, потому что Агата с Шаркой снова посадят ее под замок. Федул был стар, был болен, но Веснянка не ожидала, что то, что идет за ним, заберет его так быстро.

Гния и разлагаясь во дворце она не знала ни жизни, ни смерти. Она сама была ни жива, ни мертва. Вспомнила бы она Федула, если бы Чушка не позвала ее сегодня? А ведь он ее ждал. Быть может, только это ожидание и держало его на этом свете. А теперь он на пути в Неведомые Земли, где встретится со всеми, кого любил. Почему и она не может направиться туда же?

Агата тем временем представляла «почтенной публике» Иту.

— Знаешь ли ты эту девицу? — спрашивала она, указывая на Веснянку.

— Конечно, мы с царевной очень близки.

— Часто ли ты с ней видишься?

— Каждую ночь! — похотливо улыбался Иту. — Каждую ночь царевна не дает мне спать.

Хотелось кричать. Веснянка молчала. Никогда ей не приходило в голову, что можно таклгать. Щупальца этой бесстыдной наглой лжи сдавили ей грудь, скрутили до спазма горло, затуманили голову. Она не могла поверить, что все это происходит взаправду, что все это происходит с ней. Четыре года она спала и даже теперь никак не могла проснуться.

Агата спрашивала, Иту отвечал. Их губы безмолвно шевелились. Веснянка не слышала ни вопросов, ни ответов, только бешеный стук крови в своих ушах.

— ...и это не первое ее увлечение, муж мой.

Веснянка очнулась, когда Агата вновь обращалась к царю. Она поняла: сейчас или никогда.

— Это неправда! Отец! Они врут! Они сговорились против меня! — Веснянка бросилась царю в ноги так стремительно, что ни Шарка, ни стражники не успели среагировать.

— Что, неужели и это бедное дитя с нами в сговоре? — вкрадчиво спросила Агата, указывая на Чушку. — Неужели эта кроха будет врать, зная, что такая ложь может стоить ей жизни?

— Отец, — прошептала Веснянка, подняв глаза к царю. — Ты же знаешь, что я, твоя дочь, на такое не способна?

Она была так близко и все еще не могла рассмотреть его лица. Как он может жить в такой темени? Его вялые омертвелые руки не отвечали на ее пожатие. Кто-то грубо схватил царевну за плечи и потянул на себя.

— Отец!

Только тогда царь ожил. Одним кивком он дал понять стражникам, чтобы оставили его дочь в покое.

— Спасибо, — сказала Веснянка, глотая слезы. В душе у нее затрепетала надежда.

Но тут вновь слово взяла Агата:

— Для царской дочери такое поведение непозволительно. Как бы мы не любили тебя, царевна, мы не можем закрывать глаза.

Веснянка сжала руки царя сильнее.

— Скажи ей, папа, — еле слышно шепнула она, — это не я, это не про меня.

Царь высвободил одну руку и погладил Веснянку по щеке.

— Что с тобой стало, отец?..

Но ответа не последовало.

— Надо выдать царевну замуж! Если с ней не может справиться собственный отец и все мамки-няньки, что окружают эту избалованную девицу, — Агата многозначительно посмотрела на Шарку, и та притворно потупилась, — то сможет только муж.

Веснянка в ужасе глянула на Иту и снова перевела взгляд на царя. Она не хотела замуж за человека, которого видела впервые в жизни, но даже сил молить больше не было. Ее отец не защищал ее все эти четыре года, чего же она ждала от него сейчас? Он сдал с потрохами свое собственное царство и свою единственную дочь прямо в лапы этой ведьмы.

— За кого же ты хочешь выдать царевну? — подал голос один из советников. — Неужели за конюха?

Иту довольно улыбался, всем видом показывая, что вовсе не прочь заиметь такую жену.

— Нет, конечно, — презрительно повела бровью Агата. — Я не имею права выбирать за царевну. Пусть выбор сделает судьба.

— Судьба? Что это значит? — спросил еще кто-то. — И разве царевна уже не сделала выбор сама?

— Это не выбор, это ошибки юности, — мягко сказала Агата. — А судьба — это значит судьба. Никто не может ее избежать. Помните ли вы традиции собственного народа? — не дав никому времени ответить, царица продолжила: — Когда-то здесь бытовал любопытный обычай выдавать провинившихся царских дочерей за первого чужестранца, вошедшего в ворота полуночи.

— Это не просто обычай, это древний обряд, — раздался из угла дряхлый старушечий голос. Говорила самая старая жительница всего царства, старуха-бормотунья — иначе ее и не называли, если и было у нее когда-то имя, оно затерялось в веках. Обычно она беспрестанно бормотала нечто неразборчивое, сгорбившись над своим вязанием, которое не прекращала ни на минуту. Даже и сейчас, в наступившей тишине, было слышно, как клацают ее спицы. И лишь очень редко старуха говорила сама. Но когда говорила, все ее слушали, не по традиции или из уважения, а просто потому что не могли не слушать. Через старуху-бормотунью вещало нечто очень древнее и могущественное, почти забытое, но само не забывавшее ничего.

Старуха не вмешивалась ни в царские дела, ни в дела людские, и большую часть времени ее просто не замечали. Но она как будто бы была всегда и везде, знакомая каждому. Как если бы душа была садом, то она была бы старейшим деревом, росшим в его глубине. Деревом, прорастающим сквозь все души-сады обитателей царства. И сейчас, когда она заговорила, никто не удивился, никто ее не перебил. Даже Агата, хотя одним богам было известно, что она чувствовала.

— Это честь, не наказание, — продолжала старуха-бормотунья, — в полночных воротах встретить свою судьбу.

— Что ж, окажем царевне Веснянке честь, — сказала Агата после некоторой паузы, во время которой все ждали скажет ли старуха что-нибудь еще.

— Ворота не открывали вот уже сто восемь лет, — добавила бормотунья. Похоже, сегодня она настроена была вести беседу, пусть и в своем собственном стиле, рубленными фразами, вброшенными в пространство, ни к кому конкретно не обращенными, но сказанными всем сразу. — Это их число, их время.

Царица глубокомысленно кивнула, чтобы не показаться невежливой и только открыла рот, как старуха выдала еще кусочек знания:

— Судьбы сведенные воротами... Союз их будет нерушим. Но лишь потому, что в полночь новолуния, раз в сто восемь лет место, на котором построили ворота, становится перекрестком жизней, которые изначально суждены друг другу. Нельзя обмануть судьбу, нельзя избежать того, что предрешено. А кто попытается, тот умрет. И агония его будет бесконечной.

— По счастливому совпадению новолуние как раз сегодня, — заметила Агата и выжидательно посмотрела на старуху-бормотунью, но та молчала.

— Что скажете, высокомудрые? — обратилась тогда царица к советникам. — Похоже, сегодня сама судьба заговорила моими устами, — она горделиво улыбнулась, ни капли, впрочем, не веря в свои слова, — и решила судьбу беспутной царевны. Вы слышали, что сказала бормотунья. Все знаки сошлись как по писанному. Мы должны провести обряд сегодня же, ведь не можем же мы противостоять самой судьбе!

Зал снова погрузился в молчание, и Агата нашла глазами Веснянку. Та выглядела несчастной, и ее несчастье согрело холодную душу царицы.

— Слово царя, мы ждем слова царя, — потребовали советники, и у Агаты свело скулы от злости. Что, никто не замечает, что царица тут она? Это она принимает решения, она устанавливает законы, она творит их жизнь. Но все они, никчемные людишки, будто ничего не замечая, все еще смотрят в рот царю.

Царица посмотрела на мужа с опаской: не найдет ли на него сейчас один из тех приступов властности? Вдругон вспомнит внезапно, что речь о его родной и когда-то любимой дочери?

— Муж мой, — мягко воззвала к царю она. — Ты слышал и видел сегодня достаточно. Своим поведением царевна может накликать великое горе. Она уже не маленькая избалованная девочка, чьи проказы безобидны и никому не вредят, она взрослая девица, и ее проступки могут принести вред всем нам. Какое влияние она оказывает на брата? В каком свете выставляет семью? Счастье, что мы вовремя спохватились и сумели предотвратить большую беду. Вернее, беда все еще висит над нами, как грозовая туча, что еще не пролила своего дождя. Минует ли она или прольется, принеся несчастья, зависит от твоего решения.

Агата поздравила себя с успешной речью, которой загнала царя в тупик. Согласится он сейчас или нет, она уже выиграла. Удастся выполнить план и избавиться от царевны — хорошо, не удастся, тогда она еще сильнее подорвет авторитет царя, потому что все запомнят его решение и, когда несчастья связанные с царевной падут на царство одно за другим, подданные будут винить его слабохарактерность и неспособность справиться даже с собственной дочерью (несчастья Агата создаст лично, конечно же). И если подданные не полные идиоты, подозрения в слабохарактерности царя уже должны зародиться в их бестолковых головах. Важно только, чтобы одновременно у них крепла уверенность в царице, что может держать царство в своих стальных руках. Самостоятельно, до самой зрелости Радеха, единственного легитимного наследника.

— Что скажешь, муж мой? Должен ли быть исполнен великий обряд? Твое слово — закон, и все мы трепещем и ждем твоего повеления.

Зала в очередной раз затихла, и снова только спицы клацали в темноте одного из углов. Агата бросила взгляд в направлении звука: нежданная союзница — старуха-бормотунья, чего она хочет? И зачем сегодня выступала? Царицу тревожило то, что она не понимала мотивов старухи. Но она загнала тревогу поглубже внутрь, а вскоре и вовсе забыла о ней.

— Пусть будет так, — молвил царь Еремей.

Агата сдержала триумфальную улыбку:

— Решено, — кивнула она и подала знак Шарке, чтобы та увела царевну.

Агата надеялась увидеть, как Веснянка будет рыдать, биться в истерике, умолять, возможно, даже нападать, но та все так же молчала и шла, влекомая Шаркой, держа спину неправдоподобно прямо.

«Ничтожество», — презрительно подумала царица ей вслед. Может и была когда-то какая-то сила в этой девице, но вся вышла. Все, что осталось — тупое упрямство и выносливость. Но и этого со временем не останется.

— Что с конюхом? — спросил начальник королевской стражи, когда все начали расходиться.

Агата посмотрела на Иту, который все еще стоял в зале. Она не чувствовала к нему ничего, кроме отвращения. Он думал, ему перепадет что-то с царского стола. Он думал, ему сойдет с рук то, что он делал с Горяной. Возможно, он даже надеялся, что его примут в семью. Его, грязного конюха.

— Казнить.

Главный стражник ухмыльнулся и схватился за меч с намерением привести приговор в исполнение немедленно.

— Но тихо, — добавила царица, и стражник нехотя опустил руку.

***

Они грустно смотрели друг на друга, трясясь вповалку в старом дорожном сундуке. Лицом к лицу, глаза в глаза — мертвые маски-лица, застывшие раз и навсегда. Сколько лет длилось их мучение? И сколько еще продлится?

Поначалу случившееся казалось злой шуткой. Не веселой, не смешной, но обратимой. Но годы шли — и каждый равнялся веку — и ничего не менялось. Проклятие не спадало, не ослабевало даже, и у кукол бывших когда-то людьми не осталось и тени надежды. Никто их не слышал, они и сами не слышали себя, никто не знал их тайны, а если и знал, то не подавал виду. И лишь в редких драгоценных снах они становились самими собой. Но что толку от снов? Даже волшебных, из которых, кажется, всего один шаг до спасения. Но этот шаг должен был сделать кто-то снаружи, из большого мира, мира настоящего, который, однако, давно и окончательно их отверг.

***

Маленькая Чушка горько плакала в своем закутке.

— Весна! Царевна! Прости меня! — шептала она отчаянно, зная уже, что никогда не решится попросить прощения в лицо.

Ее крохотные грязные пальчики бережно сжимали драгоценный подарок — лепесток Цветка Жизни, и слезы капали, напитывая его. Лепесток набухал и насыщался цветом, от соленых слез горечи и раскаяния он стал почти черным, но Чушка ничего не замечала.

Она плакала и плакала, давя рыдания и сдерживая всхлипы, чтобы кухарка не услышала и не отхлестала ее в наказание, а лепесток рос.

Глава 3. Ворота полуночи

Веснянка в отчаянии застыла посреди комнаты. Нужно было бежать сейчас же. Но как? И куда? Выживет ли она одна? Ни на земле, ни под землей не было для нее надежды. Без денег, без умений, без друзей куда она денется? Она и в лесу много лет не бывала, а уж за лесом и вовсе никогда.

И что это значит? Смириться с судьбой и плыть по течению, как плыла последние четыре года? Веснянка судорожно вздохнула, пытаясь успокоить сердце бушевавшее в груди. Насколько было бы легче, если бы царица просто оставила ее в покое.

«И что тогда? — нашептывал тихий внутренний голос. — Неужели ты бы и в таком случае молча смотрела бы как разрушают твой дом?»

Нет, царица делала все правильно: вымотать ее, затоптать, уничтожить. Постепенно, как лягушку варящуюся в молоке. И вот, лягушка почти сварилась, а выпрыгнуть как и раньше из кастрюли не может.

Веснянке хотелось броситься на кровать и зарыдать горючими слезами, но это казалось таким бессмысленным. От рыданий ей не станет легче, только тяжелее. И как бы горько она ни плакала, никто не придет утешить ее. Как-то странно это: дворец полон народа, а она всегда одна. Даже с Шаркой наступающей на пятки — и тогда одна-одинешенька.

Она медленным ровным шагом подошла к постели и села, аккуратно расправив платье. Платье это было мамино, как и вся ее одежда. На Веснянку наряды шили только когда-то давно, в далеком детстве, а теперь придворные швеи, не покладая рук трудились, обшивая Агату и трех ее дочерей.

Два сундука с одеждой — вот все наследство, доставшееся Веснянке от матери, которую она никогда не видела. Два сундука и мешочек, который только сегодня передал ей Федул. Веснянка настороженно прислушалась к звукам из-за запертой двери и, таясь даже здесь, в своих покоях, достала драгоценный дар.

Совпадение ли, что сегодня она услышала голос Заряны, готовящий ее к тяжелым временам, а затем получила этот мешочек, годами хранимый Федулом? В детстве Веснянка часто виделась со старым конюхом, и он рассказывал ей множество историй о маме, но никогда не упоминал, что она просила что-то передать. И вот, сегодня, в один день столько всего сразу!

Пальцы ее уже тянули золотистые завязочки, а сердце в тревоге замерло. Что там может быть? Что-то, что поможет сбежать или выстоять предстоящую бурю? Или ни то, ни другое?

Она перевернула развязанный мешочек и высыпала содержимое на ладонь. Первыми выпали две игральные кости, вырезанные из багрового камня; двенадцатигранные, со странными золотистыми символами на каждой грани. Веснянка предположила, что они сделаны где-то на юге, просто потому что в их краях все странное, непонятное, а иногда и зловещее было принято приписывать южным народам. Агата, эта странная женщина, только подтверждая правило, тоже пришла откуда-то с юга, и ее дочери до сих пор, секретничая, переходили на свое родное наречие.

Следом за игральными костями из мешочка выпали косточки настоящие. Их было девять штук. Это могли быть как кости какого-то мелкого животного, так и человечьи, например, те, что в пальцах. Веснянка даже примерила их к своим рукам, пытаясь прикинуть, подходящей ли они формы и размера, но так и не поняла.

Содержимое мешочка поставило ее в тупик. Она никогда не занималась ни ворожбой, ни гаданием, поэтому даже не представляла, что со всем этим делать и зачем оно нужно. Но этот дар оставила ей мама, а Федул хранил долгие годы, что лишь подтверждало его значимость. Возможно, смысл откроется со временем.

Несколько разочарованная, а еще больше опустошенная, Веснянка спрятала косточки обратно в мешочек, а мешочек — в платье как раз вовремя, к приходу Шарки с подносом еды. Не сказав ни слова, та оставила его и вышла. В любой другой день Веснянка рада была бы потрапезничать в одиночестве, но только не сегодня, когда все изменения в опостылевшем тюремном распорядке были лишь знамениями большой беды.

Беда, и правда, была такая большая, что застилала горизонт, за ней не видно было ни неба, ни земли; ни будущего, ни прошлого; ни хорошего, ни плохого; ни надежды, ни дажестраха. Веснянка толком и обдумать свое положение не могла, оно казалось слишком нереальным, невозможным даже, бредовым, как видение из тех, что приходят во время лихорадки. Единственная мысль зрела и крепла у нее внутри: Агата за это поплатится. За все поплатится, что тут натворила.

Веснянка и не заметила, как съела все до последней крошки с принесенного Шаркой подноса, но даже тогда голод не утих. Тело само повлекло на постель. Веснянка свернулась клубочком и сквозь ткань платья прикоснулась к загадочному мешочку.

— Мама, — прошептала она, проваливаясь в дрему.

«Забери меня с собой...»

Ей снился синий бархат. Была ли это ткань, из которой сшит мамин мешочек или ночное небо, Веснянка не знала — во сне это странным образом являло собой одно и то же.

В бархатном небе, которое было везде: и внизу, и вверху, и по сторонам, сияли звезды, но, присмотревшись, Веснянка увидела, что это не звезды, а символы с игральных костей. Они мигали, следуя странной очередности, то ослепляя сиянием, то затухая до полной черноты. Эта игра света и мрака, казалось, длится бесконечно, но внезапно все изменилось. Или, скорее, Веснянка вдруг осознала, что это не небо и не синий бархат — вокруг земля, а эти звезды-символы — человеческие кости, торчащие то тут, то там.

Она находилась в земляной пещере наподобие той, что скрывала в себе Цветок Жизни. Только здесь было гораздо теплее. Жарко и влажно, как, наверное, и должно быть в утробе земли-матушки. Темно, но не беспроглядно, хотя не было вокруг источников света, кроме разве что отчетливо белеющих костей.

Веснянка сделала шаг, и кости захрустели под ее ногами. Она бросилась бежать, но бежать было некуда — со всех сторон окружала земля. Ни щели, ни прогалины, в которую можно было бы вылезти, ничего. Веснянка попробовала копать стены. Голыми руками, она зарывалась в их грязную плоть, но только исколола пальцы и ладони обломками костей. Было еще и душно, и чем больше она работала, тем сильнее задыхалась.

— Бесполезно, — сказал кто-то, и, обернувшись, Веснянка увидела красавицу-девицу, высокую, статную, но одетую почему-то в то же платье, что и она сама. И волосы ее были цвета темного меда, совсем как у Веснянки, только струились вниз и доходили до земли.

Безумная догадка озарила царевну:

— Мама? — только и смогла вымолвить она.

— Может быть, — пожала плечами девица, голос ее был ровный и безжизненный. — Не знаю. Столько лет прошло... Так и не довелось мне стать матерью для моей маленькой дочки.

Веснянка закрыла рот рукой, а глаза защипало от слез. Заряна, может, и не знала, но она, Веснянка, знала точно.

— Мама... Это я, Весна, твоя дочь. Ты меня узнаешь?

Глупо было надеяться, конечно, последний раз Заряна видела ее еще младенцем-несмышленышем.

— Не знаю, — задумчиво повторила та, — здесь я ничего не знаю. Не помню, а иногда и помнить не хочу.

— Это место... — Веснянка снова огляделась, но не увидела ничего кроме костей и земли, и неуверенно спросила: — Это Неведомые Земли?

Заряна расхохоталась.

— А ты сама как думаешь? Похоже это, по-твоему, на Неведомые Земли?

Конечно, нет. Веснянка всегда представляла посмертие радостным и светлым. Бесконечные дали, леса, луга, реки и люди, которых любила. Да что угодно, но точно не земляная яма без выхода.

— Как ты тут оказалась?

Заряна отвечать не спешила, разглядывая Веснянку со странным выражением в глазах. Как будто бы ее сознание так и норовило куда-то ускользнуть, и только волевым усилием она удерживала его на месте.

— Он меня обманул, — наконец, произнесла она.

— Кто? — спросила Веснянка. — Провожатый?

В детстве она наслушалась историй про ловушки и обманки, поджидающие людей на той стороне. И частым героем детских пугалок был Безумный Провожатый. Считалось, что, умерев, человек встречает существо, чьим предназначением является доставить покойного в Неведомые Земли и помочь одолеть опасности, поджидающие на пути. Но иногда вместо нормального провожатого встречается безумец, который только сбивает с пути и уводит в дебри мрака. Вот только отличить хорошего провожатого от безумца нет возможности, пока не становится слишком поздно.

— Твой отец, — ответила Заряна.

— Отец? — недоверчиво переспросила Веснянка. — Тебя обманул отец? Из-за него ты здесь? Но как?

— Сейчас это неважно, — вяло отмахнулась Заряна. — Дай мне просто посмотреть на тебя.

Веснянка робко протянула руку к матери. Ей хотелось потрогать ее, ощутить ее тепло, почувствовать ее плоть, ту, которая дала жизнь самой Весне. Уже потянувшись, Веснянка заметила, насколько грязна ее рука, вся в земле и крови после попыток выкопать выход. Она отдернула ее и хотела спрятать за спину (будто маленькая девочка, забывшая помыть руки перед обедом), но вдруг ощутила прикосновение Заряны. Та сжала ее руку в своей так, будто от этого зависели их судьбы. Что ж, может, так оно и было. Ее рука была холодной как смерть. Но это была рука матери и она дарила тепло, даже его не имея.

— Завтра ты станешь невестой, — и с этими словами Заряна поцеловала ее в лоб. — Я даю свое благословение.

Веснянка резко отдернула руку и отступила.

— Но если я не хочу?

— Я тоже не хотела здесь оказаться, — Заряна раскинула руки, показывая по сторонам. — Но ты не бойся, темные времена пройдут и придет время для новой надежды.

— Расскажи мне все, — попросила Веснянка. — Что с тобой случилось? Про отца, про это место, про подарок, который мне оставила.

— Потом! У нас уже не осталось времени, — сказала Заряна, тревожно глядя куда-то наверх. Проследив за ее взглядом, Веснянка не заметила ничего кроме земли и костей.

Заряна сорвала платок с плеч и взмахнула им, на миг полностью скрывшись за расписной тканью. Затем она отпустила руки, и платок медленно спланировал вниз.

— Я люблю тебя, Весна, помни это, даже если я забуду. И возвращайся скорее, я постараюсь все тебе рассказать.

Когда платок коснулся земли, Заряна исчезла, равно как и все вокруг. Веснянка моргнула, и когда открыла глаза, то вновь обнаружила себя в постели.

Сон ли это был? Или правдивое ведение? Она не знала.

За маленьким окошком виднелось небо. Заходящее солнце расцветилоего красным. Такой же красный рассвет был, казалось, уже тысячи лет назад. Веснянка села и, когда потянулась протереть глаза, обнаружила, что ее руки все перепачканы в земле и крови.

***

Орляна догнала Агату, когда та направлялась в свои секретные покои.

— Мама! Что происходит? Что за обряд, о котором все говорят?

— Где это ты услышала? — спросила царица, пряча связку ключей в рукав. — Опять ошивалась, где не следует?

Орляна не ответила, только сузила глаза и сложила руки на груди. Царица налюбоваться не могла на это красивое гордое лицо, тяжелую черную косу и темные глаза — почти копия ее самой в молодости.

— Почему это Веснянка была сегодня на собрании, а я нет? И за кого это она собирается выходить замуж? Я должна быть первая! Я старше!

— Глупая, — сказала Агата, и тон ее смягчился. — Будет у тебя скоро самый лучший жених.

— Когда?

— Когда мы решим насущные проблемы. О Веснянке не беспокойся, скоро ты о ней и не услышишь. Станет наша гордая царевна скоморошкой и уйдет кочевать по долам и горам да грязным городам.

— Что? Откуда ты знаешь?

— Потому что выдаю ее за скомороха.

— Не может быть! — хихикнула Орляна.

— Все уже решено, дождись полуночи и увидишь, — улыбнулась царица. — О да, сегодня нас ждет грандиозное праздненство!

— А обряд тогда на что?

— Чтобы не было пути обратно.

Орляна нахмурилась, очевидно, не понимая, о чем речь.

Агата оценивающе оглядела свою старшую дочь. Лет ей больше, чем Веснянке, это правда, уже двадцать, но все ветер гуляет в голове. Пора и ей чему-нибудь поучиться.

— Пойдем, — приняла решение царица. — Кое-что я тебе покажу.

Она звякнула связкой ключей и повела дочь к тайной двери, в которую никто кроме нее и Шарки не входил. За дверью скрывалась ведьмина мастерская, тут варились все зелья, творилась ворожба, тут царица вглядывалась в завесу будущего, пытаясь предугадать ход событий.

Орляна остановилась на пороге, с изумлением оглядывая помещение. Чего тут только не было: травы в пучках, живые цветы, горшки со странными жидкостями, многочисленные склянки, кости, порошки.

— Иди сюда, — прерывая возможные расспросы, приказала Агата.

Орляна встала у стола с расстеленной на нем картой. Карта была старая, пожелтевшая, даже ветхая, но огромная. В центре довольно крупно изображен был дворец, а вокруг то тут то там раскиданы были мелкие деревни. Чтобы все они поместились неизвестный автор не соблюдал масштаба, и каждая деревенька могла бы поместиться в рисунке колодца на территории дворца.

От лесных ворот тянулась розоватая дорожка, насыпанная поверх карты каким-то ароматным порошком или пыльцой. По дорожке, поедая розовые пылинки, полз большой черный жук. Он почти добрался до дворца. Орляна потянулась, чтобы сбросить жука, но Агата резко и больно ударила ее по руке. Орляна обиженно вскрикнула.

— Никогда не вмешивайся в чужую ворожбу, — сказала Агата строго. — Так навредишь не только другим, но и себе.

— Я помочь хотела!

— О, твоя помощь мне не нужна. Уже почти все сделано, — царица любовно провела ногтем по той части карты, где кончалась порошковая дорожка. — Это то, что называют воротами полуночи. Забытое место. И сегодня ровно в полночь они распахнутся впервые за много лет, чтобы принять в себя тех, кто, наконец, избавит нас от этой маленькой дряни.

— Ты о Веснянке?

— О ком же еще? — Агата подняла глаза, и увидела, что Орляна довольно улыбается.

Чего она не видела, так это странной птицы сидевшей над малюсеньким окошком на парапете крыши. А птица, склонив голову набок, внимательно слушала.

***

Чем ближе они подходили к городу, тем холоднее становилось. Как будто бы сердцем осени был сам дворец.

Гонец примчался им навстречу, когда столица уже виднелась вдали. Когда далекая точка, приближаясь, начала превращаться во всадника, Хозяин достал из маленькой коробочки вишневую косточку и дал всем по очереди подержать ее под языком. Косточка была волшебная и на какое-то время наделяла даром понимания чужой речи.

Сам Хозяин косточкой не пользовался. По крайней мере, на виду у скоморохов. Но была ему нужна косточка или нет, в сверхъестественном могуществе Хозяина никто не сомневался. Он уже не раз доказал, что тот, кто потеряет страх перед ним, утратит и жизнь.

Гонец тем временем неуклюже спешился и, важно выпятив внушительных размеров живот, заговорил:

— Царь с царицей прослышали, что наше великое царство посетил веселый народ.

На слове «великое» Хозяин отчетливо хмыкнул, дав остальным скоморохам повод давиться смехом: да уж, видели они это величие, пока брели по буеракам среди вымирающих деревень.

— И наши добрые правители милостиво позволили вам одолеть бескрайние владения свои, чтобы поприветствовать вас в столице. У нашего народа веселье в чести, и мы ждем хорошего представления.

— Будет вам представление, — пообещал Хозяин и нехорошо улыбнулся.

Ослепленный собственной важностью, гонец улыбки не заметил.

— Вам дозволено войти во дворец и остановиться на территории, чтобы неустанно развлекать наших добрых правителей, их сына и трех дочек. Войдите через ворота со стороны леса и там же сможете разбить свой лагерь.

— Какое щедрое предложение, — восхитился Хозяин, даже и не думая скрывать сарказм.

Его манера обращения к гонцу развязала руки остальным. Лилипут Дайно — человек-в-миниатюре, маленький и юркий, в отличие от неповоротливой и большеголовой карлицы Вары — выскользнув из-за спин скоморохов, за которыми по привычке прятался, подскочил к гонцу и ткнул его прямо в большой живот, заставив того согнуться от боли.

— Человек большой, живот большой, а выносливости мало, — назидательно заметил Дайно и снова спрятался. Остальные захохотали, а фокусник Тун, незаметно приблизившись, ловко снял с пояса гонца небольшой кошель с монетами. Мастерство его было так велико, что, почти беззвучно ссыпав монеты себе в рукав, Тун завязал кошель и вернул его на место, словно тот никогда его и не покидал.

— Ты что себе позволяешь? — с трудом выпрямился гонец и зашарил глазами в поисках лилипута. Проделки Туна, он, конечно же, так и не заметил.

— Мы, убогие, люди божьи, несем улыбки и смех! — с обезоруживающей простотой сказал Косорот.

— Не серчай, большой человек, — подхватил Кукша и развел руками одной из своих куколок, нелюбимого принца-дудочника, с которым однако весь путь от последней стоянки не расставался.

Гонец зло огляделся, но скоморохи превосходили его числом, поэтому лишь махнул рукой и взобрался обратно на лошадь.

И тут в довершение приятной встречи медведь (не без науськиваний соседки Устины, вероятно, которой было так обидно пропустить все представление) взревел в своей клетке, заставив лошадь гонца испуганно взвиться на дыбы. Лошади скоморохов меж тем, давно ко всему привычные, вяло жевали губами. Гонец полетел на землю. Ему повезло, что упал он удачно и не застрял в стременах, потому что лошадь припустила по полю прочь, удаляясь и от скоморохов, и от дворца.

— Это все вы, проклятые люди божьи! — взревел гонец, поднимаясь, и, прихрамывая, побежал за лошадью в безнадежной попытке догнать.

Хозяин некоторое время бесстрастно наблюдал за этим безобразием, а затем сунул два пальца в рот и негромко свистнул. Лошадь-беглянка была уже далеко, но услышала. Она мгновенно замерла и испуганно прижала уши к голове. Повернулась словно против воли, и побрела обратно странной ломанной походкой, будто ее телом двигал кто-то другой. Когда гонец уже готов был встретить ее на полпути, она перешла на рысь и протрусила мимо, остановившись только у дожидающегося ее Хозяина.

— Ну-ну, — потрепал тот ее по крупу с улыбкой глядя в большие полные ужаса глаза.

Запыхавшемуся гонцу потребовалось еще несколько минут, чтобы вернуться, и Хозяин презрительно кинул ему поводья.

— Передай своим царям, что мы принесли с собой очень много веселья, — добавил он.

— Адские создания эти скоморохи, — докладывал потом царице изрядно помятый гонец. — Может это... зря вы решили пустить их во дворец?

Про то, как их глава управлял его лошадью он предпочел умолчать. Слишком это странно было и страшно, чтобы даже вспоминать. И в конце концов, он уже сомневался, не показалось ли ему.

Царица разгневалась.

— Значит, тебя напугала кучка жалких кривляк, но не пугает гнев твоей госпожи? Ты потерял страх настолько, что имеешь наглость высказывать свое мнение? Запомни раз и навсегда, у гонца мнения быть не может.

И для закрепления урока она приказала его высечь, проявив изрядную милость, ведь могла же и отрубить ему голову.

Впрочем, вести гонца ее порадовали. Чем хуже эта свора, тем хуже для Веснянки, но никак не для нее.

***

Когда Веснянка вышла из своей умывальни, в которой долго терла руки студеной водой, Шарка уже ждала в комнате. Она внимательно осмотрела израненные запястья царевны и зло улыбнулась. По ее выражению Веснянка поняла, что та думает: что Веснянка сделала это сама, исцарапала свои руки в ужасе от того, что случилось и еще случится.

А что подумают слуги, когда найдут в ее покоях кадку с кровавой и грязной водой?

Но слуги слугами, а Шарка за столько лет пристального наблюдения так ее и не узнала. Так и не поняла, возможно, потому что и не пыталась понять. И Веснянка впервые почувствовала, что у нее над Шаркой есть какое-то преимущество. И вопреки всем обстоятельствам впервые за много лет ощутила, что надежда есть. Что все может быть хорошо, но только если она сама приложит усилия, чтобы это «хорошо» наступило.

Стоило бы переодеться, но Веснянка только взяла теплую накидку. Для чего ей переодеваться? Для кого? Заряна в видении сказала, что благословляет ее будущий брак, но Весна ни за кого выходить не собиралась. Чтобы там ни придумала Агата, в запасе у нее есть еще год. Агата может обручить ее с кем хочет, но царевна, что питает волшебный цветок не может выйти замуж раньше восемнадцати.

Что касается магии обряда... Весну напугали слова бормотуньи про нерушимый союз судеб, но испуг этот теперь почти забылся. После встречи с мамой во сне все ее помыслы направились в другую сторону.

Если та не ушла в Неведомые Земли, если смогла откликнуться на зов дочери, если явилась во сне, то значит, не так уж она далеко. Значит, что-то сделать можно.

Этот сон-видение поменял вообще все. До него Веснянка была напугана и мечтала сбежать, после — у нее впервые появилось желание бороться. И хотя ситуация не изменилась, что-то перевернулось у нее внутри. Что-то начало пробуждаться.

***

Пир устроили на улице. Далеко от дворца, у самых лесных ворот. Или «ворот полуночи», как называли их в незапамятные времена. За воротами начинался лес. Когда-то вокруг всей длинной стены, защищающей дворец и всю его огромную территорию, тянулся широкий ров с ледяной водой из подземных источников. Вода не нагревалась даже летом в жару, а зимой, даже в самую лютую стужу, не замерзала.

В двух местах этот ров соединялся с другим, обходящим вокруг города, расположенного с одной стороны от дворцовой стены. Сам город окружен стенами не был, и на взгляд чужестранца, видевшего великие столицы больших стран, показался бы скорее еще одной деревенькой, а не настоящим городом. Агата великих городов не видела, но и она, впервые оказавшись здесь, презрительно выплюнула: «Столица размером с курятник».

Она не способна была почувствовать очарование маленького царства, где все жили одной семьей. И как и все, чего она не понимала, дружную общину наивных, но счастливых жителей столицы она предпочла уничтожить. Это оказалось легко. Царство лежало в стороне от больших дорог, и десятки, а то и сотни лет люди здесь жили спокойно и ведать не ведали ни обмана, ни хитрости.

Она бы и великий ров осушила, не будь он высохшим до нее. От него и следов почти не осталось, только заросшая бурьяном канава да ненадежная память в головах стариков.

Вечер переходил в ночь. Не было видно ни луны, ни звезд, только факелы и костры освещали поляну, заставленную столами и шатрами. Веснянка, кутаясь в свою накидку, сидела за одним из дубовых столов. Этот был полностью отдан девицам. Возглавляла стол Орляна, а по обе стороны от нее сидели младшие сестры. Веснянка оказалась далеко от них, в самой гуще сестриных подпевал. Они во всем подражали царевнам, даже в манере разговора, и с важным видом вставляли среди каждой речи иностранные словечки, ухваченные из бесед Орляны, Деляны и Горяны.

И хоть сидела она так далеко, что дальше некуда, Веснянка то и дело ловила на себе задумчивые и нехорошие взгляды Орляны. Она смотрела так, будто наслаждалась каким-то тайным знанием и властью.

Две другие сестры внимания на Веснянку не обращали, как происходило почти всегда, когда они оказывались в окружении подруг. Деляна говорила, обращаясь то к одной, то к другой из них, и те ее слушали с такими выражениями на лицах, словно говорит божество, не меньше. Когда она шутила, стол взрывался от хохота, и Веснянке потребовалось некоторое время, чтобы привыкнуть, и не дергаться от неожиданности, когда внезапно все, даже те, кто Деляну толком не слышал с другого конца стола, начинают истерически смеяться.

А вот младшая, Горяна, выглядела непривычно потерянной, и все тревожно оглядывалась, словно искала кого-то в толпе. Веснянка тоже оглянулась и увидела, как мелькнуло, скрываясь от взгляда, испуганное лицо Чушки.

Одна мысль не давала ей покоя: эта их утренняя встреча тоже была подстроена или нет? Если да, то Веснянка просто не видела в этом смысла. Чушка могла бы привести ее в конюшни, где ждал Иту, и потом Агата вошла бы с кем-нибудь, делая вид, что их «застала». Дешево и сердито. Хотя зачем наглядные доказательства, если всем оказалось достаточно слов? Агата могла бы и похлеще чего-нибудь придумать, и на то купились бы, не усомнившись.

Но Чушка, однако, отвела ее не в западню, а к Федулу, чтобы тот передал дар матери. Очень странно. Веснянка хотела подробно расспросить девочку, и все ждала, не появится ли та у их стола, чтобы забрать грязную посуду. Но ее и след простыл, и Веснянка с великим унынием разглядывала сестер.

Из всех троих Орляна была самой красивой. Но вся ее красота заключалась лишь в правильности черт лица и мудром выборе подруг, на фоне которых она блистала. Не было в ней ни внутреннего огня, ни загадки, ни внутренней красоты, что проявлялась бы в поступках и очаровывающем блеске глаз. Нет, взгляд ее всегда был цепким и прямым, часто даже не затронутым слишком уж глубокими мыслями (оттого была так удивительна сегодняшняя перемена). Ей быстро наскучивали и подруги, и занятия, и она смотрела на мир лишь в поисках того, что может ее развлечь.

Деляна, средняя сестра, слыла самой уродливой. На ее большом круглом лице маленькие глазки сидели слишком близко друг к другу по обеим сторонам крошечного носика. Как будто бы лицо это слепил из глины маленький ребенок. Только рот он сделал ей большим по какой-то своей странной прихоти. И ртом Деляна пользовалась больше всего: поглощала еды немерено, разрастаясь в ширь, болтала без умолку, сдерживаясь разве что только в присутствии матери, которую боялась до ужаса, но так же и хотела ей понравиться — она знала, что от того, что некрасива, еще и наименее любима из трех сестер.

Горяна, младшая, всего шестнадцати лет отроду, была не то чтобы красивой, но симпатичной, и ее живое лицо располагало к себе ухажеров гораздо сильнее презрительной маски Орляны. Хотя внешне две сестры были похожи (это Деляна выглядела их гротескной копией). В Горяне было еще много детской непосредственности, которая привлекала и юношей и девиц, и взрослых и молодых. Вот только Веснянка знала, что внутри Горяна такая же змея, как ее сестры, и, может быть даже, самая ядовитая из трех.

Задумавшись, Веснянка пропустила момент, когда к ней наклонилась соседка по столу и, обдав ее несвежим дыханием, елейно заговорила:

— Слышала я про тебя. Доигралась с конюхом, да?

Веснянка решила ей не отвечать и просто отвернулась, чтобы не чувствовать гадкого запаха. Маля, вот как ее звали. Великая сплетница. При разговорах она обожала надвигаться на собеседника, зная, что вызывает отвращение, но никто не смеет его выказать, потому что сестры-царевны выделяли ее среди других. Для них она была как ручная игрушка, гадкая и мерзкая, но полностью в их власти.

Кто-то другой однако услышал Малю и спросил:

— С каким это конюхом?

— С Иту!

— Как? И она тоже с Иту?

— А кто еще? — включился в разговор третий голос.

Веснянка сидела там и делала вид, что ее ничего из этого не касается. Молчать было легко. Она привыкла за столько лет.

— Да, кто?

— Горяна!

— Так вот почему она так несчастна сегодня! Узнала, что он ей изменил! — заахали девицы.

— Да если бы только с ней! К нему полдворни бегало и даже кое-кто из девиц за этим столом...

На этих словах все за столом начали подозрительно переглядываться и шептаться между собой. Веснянка вздохнула и, глянув во главу стола, встретила полный ненависти взгляд Горяны.

***

Пир этот нельзя было назвать даже тенью предыдущих пиров. Сколько в них было веселья, сколько волшебства! В детстве Веснянка нисколько не сомневалась, что живет в настоящей сказке, и стоит ей выйти в лес, как она встретит говорящего лиса, который поведет ее навстречу приключениям. И она выходила в лес, и видела много лисиц, но ни одной говорящей. И все же Веснянка не отчаивалась. Просто ее время еще не пришло.

Теперь же она вглядывалась в темный лес за раскрытыми воротами и гадала, придет ли ее время вообще.

С воротами, кстати, вышла осечка. За годы забвения они вросли в землю, и то, что должно было быть торжественным открытием превратилось в фарс. Агата додумалась заранее позаботиться, чтобы поляну перед воротами почистили от кустов и кривых деревьев, давно уже присвоивших территорию себе, но не догадалась проверить, а открываются ли ворота вообще.

Веснянка чуть не расхохоталась, глядя, как царские стражники, сменив мечи на лопаты, спешно выкапывают могучие створки из мерзлой земли. Она даже забыла на мгновение, что это ее судьба сейчас творится. А в следующее с надеждой подумала: что если это и есть ее судьба — на зло мачехе, ворота так никогда и не откроются?

Но надежда тут же сменилась на пустоту. Будто бы, если ворота все-таки не откроются, Веснянка упустит шанс своей жизни. Будто бы что-то извне все же должно прийти и изменить ее судьбу. И оно уже там, уже зовет ее из тьмы. Так должно начаться ее приключение.

Возможно, это магия обряда уже начала действовать. Возможно, это древние чары пели в ее крови. Хотя и обряда как такового не было. Но имея опыт взаимодействия с Цветком Жизни, Веснянка знала, что самое важное, самое глубокое волшебство всегда происходит тихо и почти незаметно, а все, что видят люди — это последствия, глобальные изменения жизни, в которых они винят разного рода случайности.

— Близится полночь! — объявил глашатай.

Веснянка видела, как Агата за царским столом, отставляет свой бокал и готовится встать. На ее лице было написано предвкушение чего-то очень приятного. Однако Веснянка ее опередила. Ведомая какой-то внутренней силой и влекомая чем-то зовущим из-за ворот, она выбралась из-за стола. Рука Мали, хотевшей ее задержать, бессильно повисла.

Она шла вперед и звуки за ее спиной медленно затухали, пока не воцарилась абсолютная тишина, нарушаемая разве что порывами легкого ночного ветерка. Веснянка смотрела на дорогу за воротами. Она могла бы сейчас уйти, и никто бы ее не остановил. Но она не хотела уходить. Это ее земля. Это ее царство. Те, кто против — вот кто должен уйти. Она оглянулась и посмотрела на замершую в полудвижении Агату, на предавшего ее отца — а был ли он вообще когда-то на ее стороне? Если то, что она услышала от Заряны, правда, то царь Еремей никогда не был ни верным мужем, ни любящим отцом, раз предал и обманул мать своей дочери.

— Я, — сказала Веснянка, обратившись к толпе, и сама удивляясь, как уверенно и громко звучит ее голос, — я, дочь царицы Заряны и царя Еремея, царевна Яблоневого Чертога, поящая Цветок Жизни своей кровью, я объявляю, что принимаю свою судьбу. Пусть будет по-моему.

Она знала, мало кто понял, что она сказала, и уж тем более, никто не осознал несказанного. Но Веснянка чувствовала, что ее решение все изменить и измениться самой зависло над поляной, такое большое, что невозможно было удержать его внутри. Она вернет мать, выведет на чистую воду отца, изгонит Агату и вернет в царство процветание.

На долю секунды это показалось ей более, чем возможным, а потом вдруг все ушло, как будто бы его и не было. И вновь она, одинокая и несчастная стояла под перекрестьем сотен глаз, чувствуя себя все более и более неудобно. В тишине послышались редкие издевательские хлопки — Агата встала и, ехидно улыбаясь, показывала, что оценила ее выступление. Царица уже собиралась заговорить, но второй раз за ночь ее прервали. Из-за ворот раздался шум перезвона десятков колокольчиков.

Веснянка резко обернулась, чувствуя, как сердце замерло в груди, и первым, что она увидела была кукла.

Кукла выглядывала из-за угла. На ней был белый с золотом колпак скомороха. Присмотревшись, Веснянка поняла, что это не она, а он: красивый юноша с печальным лицом и дудочкой в руке. Никогда еще ей не доводилось видеть такой великолепно выполненный куклы, юноша, даром что маленький, выглядел почти живым.

Не успела она и сообразить, что происходит и откуда эта кукла взялась, как рядом выросла ее живая копия. Высокий мужчина в скоморошьем костюме, только не в белом, а в сине-золотом. Его наряд в отличие от кукольного выглядел более потрепанным, но все еще не потерявшим красоты.

Его глаза встретились с глазами Веснянки. Она моргнула и, смутившись, отвела взгляд. А потом, когда вновь посмотрела, поняла, что ошиблась, ни капли он на куклу не походил. Если и было что похожее, так это бубенчики на колпаке.

И взгляд его был злой, а не печальный. Хотя глаза василькового цвета вызвали в памяти воспоминания о летних лугах, полных полевых цветов, диких и бескрайних, о ледяных озерах, таких же бездонных, как этот его взгляд.

От левого глаза вниз по щеке, огибая скулу и спускаясь к подбородку тянулся длинный тонкий шрам. Из-под колпака выбивались густые темные пряди, кое-где тронутые сединой. С первого взгляда Веснянка даже не могла определить, красив он или ужасен.

Не обращая внимания на толпу, замершую за столами, скоморох схватил хрупкую куклу за шею, выдернув ее веревочки из невидимых рук, и шагнул в раскрытые ворота.

Веснянка застыла на месте, слишком близко, чтобы остаться незамеченной, слишком напуганная, чтобы сделать хоть шаг.

Она смотрела только на куклу в его руке, боясь потеряться, окончательно утонуть в его взгляде.

— М-м-м... — проговорил он, задумчиво, и Веснянка почувствовала, как дрожь пробежала по телу, от его глубокого голоса. Он был слишком близко.

Преодолев себя, она отвела взгляд от куклы и обнаружила, что скоморох больше на нее не смотрит, а с нехорошей улыбочкой оглядывает народ за столами. Затем глаза его зафиксировались на ком-то, и улыбка стала шире. Веснянка поклясться могла, что предназначалась она Агате.

— Большой человек не обманул, — сказал он, обращаясь к кому-то за спиной, — у здешнего народа веселье в чести, и они нас, ох как, ждали.

— Приветствую тебя, скоморох! — торжественно и медленно, чуть ли не по слогам, будто ведя беседу с деревенским дурачком, сказала царица. — Эта ночь особенная и для нас и для тебя. Сегодня... — не успела она договорить, как третий раз за ночь ее прервали:

— Бла. Бла. Бла, — медленно и с расстановкой произнес скоморох. Агата многозначительно посмотрела на стражу, и те схватились было за мечи, но гость поднял руку, останавливая их, и те по непонятной причине повиновались.

Легкая тревога промелькнула на лице Агаты.

— Когда скоморох говорит, представление начинается. А когда представление началось, молчать положено даже царям, — сказал он и тихонько свистнул.

На свист его отозвались бубенчики, которые звенели все громче и громче, пока в ворота не ввалилась разношерстная толпа с телегами, лошадями и зловеще ревущей повозкой.

Народ за столами ожил. Где-то раздались охи и ахи, кто-то захлопал и затопал, встречая неожиданных гостей, кто-то захохотал.

Веснянка начала медленно отступать, глупо надеясь, что про обряд все уже забыли. Как вовремя скоморох заставил Агату замолчать. И как лихо! Будто был хозяином положения.

Но стоило Веснянке пошевелиться, как он тут же повернулся к ней и сунул в руки куклу.

— Свадебный подарок, — прошептал он, наклонившись, и подмигнул, — а вместо обручального кольца я подарю тебе колпак.

Веснянка против воли крепко прижала куклу к груди, как будто бы могла за ней спрятаться.

Она еще ощущала его прикосновение на своих руках (кожа покрылась мурашками, как летом перед страшной грозой), когда услышала чей-то горестный крик: «Моя куколка!».

Глава 4. Яблоневый цвет

Что-то странное творилось с людьми. При виде скоморохов они, казалось, сошли с ума. Веснянка не знала, было ли это беснование частью обряда или виной тому было что-то еще. Может, Агата добавила что-то в напитки или сквозь полночные ворота, которые не зря столько лет стояли закрытыми, пришло нечто незримое из леса? А возможно, само скоморошье представление было тем, что доводило зрителей до безумия.

Люди за столами смеялись, и смех искажал их лица, превращая в гримасы боли; плакали, и отсветы факелов блестели в их глазах, как звезды. Кто-то валился под лавки от смеха и плача, кто-то братался, кто-то дрался.

Веснянка медленно пробиралась между столов, вцепившись в куклу, которую дал ей скоморох. Ей хотелось выкинуть ее, но почему-то жалко было маленького игрушечного скомороха. У него было такое грустное лицо, и Веснянке не хотелось добавлять ему еще печали.

Само представление не выглядело впечатляющим, впечатляла только реакция толпы на него. Оглянувшись на царский стол, Веснянка заметила, что даже Агата заворожено следит за происходящим у ворот. Лицо отца было скрыто в тени.

Как ему это удается, подумала она? Тень как будто следует за ним, отсекая от окружающего мира. За целый день Веснянка так ни разу не смогла посмотреть ему в глаза.

Взревел медведь, выведенный на всеобщее обозрение, и восторженные зрители повскакивали со своих мест, с упоением глядя, как того заставляют проделывать всякие глупые трюки.

Убедившись, что никто не пытается ее остановить, Веснянка ускорила шаг.

А может быть, она просто еще не проснулась? Поэтому все вокруг такое странное и непонятное. Поэтому она сейчас одна, без опостылевшего надзора Шарки, идет ночью по двору среди ликующих людей.

Если это сон, ей и не хотелось бы просыпаться.

За день с Веснянкой произошло событий больше, чем за последние годы! Она чувствовала впервые за бесконечно долгое время, что жизнь бурлит вокруг, как вода от первого после длинной засухи дождя.

Задумавшись, она не заметила, как из-за стола девиц поднялась одна из них и, накинув капюшон, последовала за ней.

Веснянка не знала, куда идет и зачем. Она так отвыкла от свободы, что понятия не имела, как ей теперь распорядиться. Для начала нужно было хорошенько подумать, понять, где искать знания и силы, чтобы воплотить все сегодня задуманное.

Она готова была уже шагнуть во тьму, за границу освещенной факелами поляны, как крепкая костлявая рука схватила ее за локоть. Веснянка даже не испугалась. Обернувшись, она увидела Шарку.

— Куда спешишь, царевна? — зло захихикала старуха. — Конюх твой тебя уже не ждет.

Веснянка с яростью, заставшей Шарку врасплох, отдернула локоть и сказала:

— Ты знаешь лучше меня, что этого вашего конюха я знать не знала до сегодняшнего дня. Или уже запуталась в своей лжи?

— Отчего ты такая смелая, царевна? — прошипела Шарка. — Или не знаешь, что за ночную смелость отвечать придется при свете дня?

— Света должны такие как ты бояться! — воскликнула Веснянка.

Она чувствовала, что ей самой больше нечего бояться. Точнее, больше не за кого, последняя искра ее прошлой жизни — старик Федул — сегодня потухла.

— И вот еще что... — с неожиданной даже для себя силой и проворством Веснянка сорвала с пояса Шарки связку ключей. — Ты больше никогда не войдешь в мои покои!

Опомнившись, старуха вцепилась в Веснянку, пытаясь вернуть ключи. Несмотря на возраст, она была сильной, гораздо сильнее семнадцатилетней девушки, которая мало двигалась и почти не бывала на свежем воздухе. Но все же Веснянка не сдавалась и не разжимала хватку, хотя Шарка начала выкручивать ей руку. Поняв, что так ничего не получается, старуха вцепилась в ее косу, заставив на колени упасть от боли. Веснянка выронила куклу, но ключи все держала, а другой рукой пыталась ослабить хватку Шарки.

Царевна неизбежно бы проиграла, если бы только кто-то не кинулся на помощь из темноты. Сбитая с ног старуха отпустила царевну и вступила в схватку с тем, кто на нее навалился. Веснянка подняла куклу, сжала ключи еще крепче и побежала, не оглядываясь.

Остановилась она только оказавшись в яблоневой роще. Так странно было бежать в полной темноте, почти наобум, не видя даже своих рук. Ноги сами несли ее по знакомым тропкам, как будто бегали по ним только вчера, а не годы назад. В небе не было ни звезд, ни луны, только виднелись поодаль яркие окна дворца да отсветы огня над поляной, где люди пировали, празднуя неведомо что. Оттуда несся смех и крики. Смех был не добрый, не хороший, а пьяный безрадостный гогот людей, окончательно забывших себя.

Скрежетали своими голыми ветвями яблони невидимые в темноте. Так странно, что Веснянка была здесь только с утра. Тогда она и представить не могла, что ее ждет!

Она и сейчас не до конца понимала, что все случившееся за день значит. Провалилась ли затея Агаты на ее счет или дело в том, что затея была вовсе не Агатина? Она могла придумать тысячу вещей, но откуда-то откопала этот странный обряд полночных ворот, с которым до сих пор было неясно, сработал он или нет. Никаких тебе торжественных объявлений, ни речи по случаю, ни подписанных грамот, ничего. Хотя разве не то же самое происходит каждый год в день кормления цветка? Волшебство творится, но его как будто и не было.

Однако, этой ночью все было не так. По лицу Агаты было очевидно, что она сама обо всем на свете забыла, как только представление скоморохов началось.

Еще и скоморохи...

Веснянка сжала куклу в руках. Провела, не видя в темноте, руками по ее лицу, нащупала колпак и дудочку в руке.

Свадебный подарок.

Скоморох просто пошутил, правда? Ведь шутки — это его работа.

Услышав чьи-то шаги, Веснянка замерла. Ее не видно, она была в этом уверена, потому что и сама не видела того, кто крался в темноте. Но звук шагов от ног, осторожно ступающих по палой листве, усиливался, как будто обладатель этих ног двигался прямо к ней. Если Веснянка не отступит, они могут столкнуться. И мало ли кто это шастает в темноте!

Не дыша, стараясь не повредить ни веточки, ни листика, Веснянка принялась отходить с пути неизвестного.

Выдавая ее, бубенчики зазвенели на кукольном колпаке. Веснянка сжала их в кулаке, но слишком поздно. Шаги замерли. Кто-то там в темноте теперь стоял и прислушивался.

Минуты тянулись. Веснянка изо всех сил напрягала слух, но даже ветер, казалось, затих, только далекий шум пиршества, призрачный, почти нереальный, все еще звучал, как угасающее эхо.

Тело ныло от неудобной позы, в которой застыло. Не в силах больше ее удерживать, Веснянка переступила с ноги на ногу, и тихий скрип сухих листьев показался ей величайшим грохотом. Сердце дрогнуло от страха.

Всего миг — и что-то очень массивное бросилось ей навстречу из темноты. Крик застрял в горле, обратившись в жалкий всхлип. Не чуя под собой ног, Веснянка вновь побежала прочь, но вдруг услышала:

— Весна, постой!

Она споткнулась, больше от неожиданности, чем от испуга, и с ужасом и облегчением поняла, что встала ровнехонько перед одной из яблонь. Если бы этот зов ее не остановил, она на всей скорости влетела бы прямо в нее. Дрожа, Веснянка ощупала ствол и облокотилась на него, тяжело дыша.

— Кто там? Кто зовет меня в темноте? — спросила она, не веря самой себе.

Тот голос, что она услышала не мог быть настоящим. Он принадлежал девочке, которую она знала когда-то давно. Девочке, что была ее любимой спутницей во всех играх и забавах до тех пор, пока Агата чуть было ту не повесила.

Тот день стал концом детства для Веснянки. Она приняла роль послушной рабы Агаты, лишь бы та не трогала ни эту девочку, ни других друзей царевны. Больше Веснянка никого из них не видела. Про свою любимую подругу она лишь услышала много времени спустя мимоходом брошенное Агатой в назидание кому-то из дочерей: «Вот дочь царского кузнеца, глупая девица, как-то пробралась одна в кузницу, чтобы выковать себе игрушку, и сварилась заживо...».

Веснянке тогда словно ножом по сердцу прошлись. Не могло это быть правдой, не хотела она верить, что подруги больше нет. Какая она была хорошая, добрая, смелая! И уже точно не глупая. Какая игрушка понадобилась ей в кузнице в тринадцать-четырнадцать лет? Веснянка охотнее поверила бы, что ее убили люди Агаты, просто для развлечения или для того, чтобы надавить на кузнеца. И чем больше Веснянка думала, тем сильнее склонялась к этой версии. А потом постаралась забыть, чтобы не травить себе душу. Что она против тех, кто и ребенка убить не побрезгует?

— Весна... — протянул голос из темноты и сорвался. — Весна, моя Вёсенка, я так по тебе скучала.

— Чернавка? — выдохнула Веснянка. — Чернавка, это ты?

Что за странный день? Мертвые возвращались один за другим. А может, и Веснянка уже мертва? Может, это ее путь к Неведомым Землям?

— Я боялась, ты и имя мое забыла, — сказал голос.

Веснянка протянула руку в темноту.

— Как я могла? — прошептала она.

Рука ее медленно тянулась вперед, пока ее пальцы не встретились с пальцами чужими. От страха она отдернула руку, но потом крепко схватила того, кого скрывала темнота. Волшебство дня все не кончалось: уже второй раз Веснянке посчастливилось коснуться близкого человека, которого, она думала, никогда больше не увидит. И какой контраст составляла эта рука с рукой Заряны из сна: та была ледяной, как смерть, эта — теплой и живой.

— Это, и правда, ты, Чернавка? — все еще не веря, спросила царевна.

— Да, это я. Только больше меня так никто не называет, — горько сказала Чернавка.

— Но как? Я думала, что ты... Что тебя... Агата сказала, что с тобой произошел несчастный случай в кузнице.

— И ты ей поверила?

— Нет! Конечно, нет, я подумала, что это они что-то с тобой сделали, — Веснянка не пояснила, кто «они», но не сомневалась, что Чернавка поймет. «Они» — вся эта разномастная Агатина клика, собранная из самых худших людей. Когда Агата только появилась во дворце, и Веснянка с Чернавкой еще могли общаться, они не раз обсуждали свои наблюдения на ее счет. Тогда они пытались понять, что она затевает, и наблюдали бессильно, как новоявленная царица становится центром притяжения всех скользких типов дворца и столицы.

Тогда еще это не казалось Веснянке чем-то фатальным, она привыкла, что плохое, даже если и происходит, всегда сменяется хорошим. Она думала, отец увидит то же, что она, стоит ему только показать, но он не слушал.

Понемногу Агата урезала мир Веснянки, кромсая от него по куску за раз.

После того, как Чернавка исчезла из ее жизни — нет, не исчезла, была исключена вслед за остальными — Веснянке стало так одиноко, что она, как наивная простушка приняла руку дружбы Горяны, самой лживой сестрички, за что вскоре и поплатилась.

— Они сделали, — сказала Чернавка. — Они много чего со мной сделали, и я собираюсь отомстить каждому.

Ее спокойный тон не вязался с содержанием речи.

— Подожди, — дошло внезапно до Веснянки, — это ты накинулась на Шарку сейчас?

— Я пошла за тобой, надеясь, поговорить — первая возможность за столько лет! — и увидела, что старуха в тебя вцепилась. Не волнуйся, я хорошенько ее отделала! — гордо ответила Чернавка.

— Спасибо, — сказала Веснянка. Она знала, что раскаяние скоро придет, а позже и страх вернется. Чего она добилась, отобрав у старухи ключи? Или Чернавка будет так добра, что и стражников у ее дверей «хорошенько отделает»? — Жаль, так темно... Я бы так хотела тебя увидеть!

— Нет ничего проще, — Чернавка отняла руку, и Веснянка услышала шелест ткани. — Только не жалей потом, что просила.

— Почему я должна пожалеть? — вопрос завис в воздухе.

Через мгновение густая темнота расступилась. Веснянка зажмурила глаза, а когда открыла, поначалу не увидела ничего кроме самого источника света. Это был маленький железный короб со стеклянными стенками, внутри которого сидел светлячок. Светлячок сиял как маленькое солнце мягким желтым светом.

— Нравится? Я сама сделала! — Чернавка ласково погладила стекло, и Веснянка вспомнила, что та и в детстве обожала мастерить всякие любопытные штуки из самых разных, обычных и необычных вещей, которые с неистовым упорством выискивала повсюду. Если до этого царевна и сомневалась, то теперь удостоверилась — это точно ее подруга.

Но потом глаза Веснянки привыкли к свету, и она увидела Чернавку. Та была неузнаваема. Лицо перекроено шрамами, вздувшаяся кожа на шее, седина в когда-то красивых, а теперь тусклых и потерявших цвет волосах и тяжелый взгляд, не ждущего ничего хорошего от жизни человека. Она выглядела хуже, чем некоторые из особо уродливых сегодняшних гостей, скоморохов. Веснянка не сдержалась и испуганно вскрикнула, заставив Чернавку горько ухмыльнуться.

— Мной теперь пугают детей, да только для тех, кто чуть постарше я просто посмешище, — сказала она с самоуничижительным удовлетворением.

— Это... из-за меня? — заставила себя спросить Веснянка.

Впервые за долгое время она столкнулась, с той неприглядной стороной реальности, о которой давно забыла. И поняла, что кокон, созданный вокруг нее Агатой, защищал ее не только от хорошего, но и от плохого. От боли, от ран, от самой физической основы жизни. Ее душа страдала, но никогда ее тело. Она будто жила внигде, толком и не существовала.

Обезображенное лицо Чернавки вдруг показалось ей ликом жизни и смерти, маской, за которой прятались безудержные силы питающие мир. Веснянка чувствовала, как они рвутся ей навстречу из-под земли, из запределья, как они пронзают тонкую материю ночи, чтобы проявиться в моменте. Она чувствовала их ужас и красоту. Их мощь, их напор.

Она готова была принять их силу. Прямо сейчас, именно сегодня, когда ей так нужно что-то, что поможет изменить мир.

Но Чернавка заговорила, и чувство прошло, будто его и не было.

— Не все здесь вокруг тебя крутится, знаешь ли.

— Извини, — смутилась Веснянка. Она подумала, может, вообще не стоило ничего говорить, а сделать вид, что она не замечает уродства подруги? Но теперь уже поздно.

— Это ты извини. Ты здесь не причем. Тем более это мне есть в чем перед тобой виниться, — Чернавка вздохнула. — Я много плохого про тебя наговорила, чтобы втереться в доверие к сестрицам. До сих пор стыдно. Тем более у них привычка постоянно поминать тебя недобрым словом. Время идет, а они все успокоится не могут. А я поддакиваю или молчу, и одно другого не лучше. Я все боялась, что ты когда-нибудь узнаешь об этом и меня возненавидишь. И будешь права, я плохой человек. Наверное, я все это заслужила, — она показала на свое лицо.

— Нет! — воскликнула Веснянка. — Не говори так!

— Не надо меня защищать, Весна. Предательство — все еще предательство, даже если убеждаешь себя, что совершаешь его ради благого дела.

— Довольно таких речей! — отрезала Веснянка. — Что бы ты там про меня не говорила, я не в обиде. Даже если бы я сама услышала случайно один из таких разговоров и подумала, что ты говоришь от всего сердца, то и тогда бы не злилась, а радовалась, что ты жива.

— В том и беда, — покачала головой Чернавка, — ты слишком доверчива. В мире, где никому нельзя доверять. Хочешь знать, что со мной случилось? Это все из-за отца. Они платили ему все меньше, а заказов приходило все больше. С утра до ночи он и братья пропадали в кузнице, снабжая царскую стражу все более и более изощренными видами оружия, а в качестве благодарности получали лишь гроши. Отец возмущался, ему угрожали. В конце концов, он взбунтовался, и тогда они пришли к нам домой...

Чернавка перевела дух, а потом заговорила снова, тише и без выражения, как будто передавала где-то услышанную и, к тому же, довольно скучную историю:

— Они сказали, что за отцовскую неблагодарность они лишат его самого дорогого — его рук. Сделают калекой. Он не сможет работать. Тебе мало денег? Так узнай, что значит не иметь денег вообще, и тогда ты поймешь, что сотворил.

Отец даже не пытался бежать, их было слишком много, и все они были вооруженны острейшими мечами и кинжалами, которые — вот ирония! — он выковал собственноручно. Мама кричала и плакала, и он велел ей уйти и увести детей. Они все спрятались в каморке за кухней. Ты знаешь, я ведь тоже могла уйти, но осталась, потому что решила, что вместе с братьями буду защищать отца. Ведь уже взрослая. Ведь я такая сильная.

У братьев тоже были кинжалы. Но как бы хорошо они не выучились их ковать, пользоваться ими все равно не умели. Отец сказал, что не хочет пачкать дом кровью и предложил пойти в кузницу. Я была так горда им в тот момент. Мой папа— само спокойствие перед лицом неизбежности! Я уже знала тогда, что отомщу за него. Когда-нибудь обязательно отомщу. Я стану самым сильным воином, и смогу одолеть их всех.

Перед кузницей отец попросил, чтобы его сыновья остались снаружи. Меня он не заметил, и я проскользнула за стражниками внутрь.

Веснянка затаила дыхание. Ей не хотелось слушать дальше, она ведь уже знала, что ничем хорошим история не закончится. Но если ей тяжело слушать, то каково Чернавке? Ведь той пришлось через все это пройти!

— Ты не должна рассказывать, если не хочешь, — сказала царевна и вновь протянула руку, чтобы поддержать подругу.

Чернавка лишь легонько ее сжала, но тут же выскользнула и отвела взгляд.

— Я хочу. Так долго мне было некому рассказывать, и все это время я носила пережитое, как мертвого ребенка в своем чреве. И оно гнило внутри меня, разлагалось, отравляя душу.

Веснянка не знала, что на это ответить, но не успела она и что-нибудь сообразить, как Чернавка задрала голову и задумчиво глянула на яблоню, к которой прислонилась царевна. Снова в ее лице промелькнул намек на нее прошлую. Как будто бы та веселая девочка Чернавка все еще жила где-то внутри под этой чужой личиной.

— Давай залезем на дерево? — предложила она.

Веснянка тоже посмотрела на большую раскидистую яблоню и ответила:

— Давай!

Это был момент вне времени. Словно бы не было всех этих жутких лет, и все, что произошло с ними было лишь фантазией, игрой, в которую они играли. Стоит им прекратить выдумывать всякие ужасы, и они окажутся теми, кем всегда и были — двумя двенадцатилетними девочками, которых скоро позовут домой, ужинать.

***

Хозяин довольно оглядывал толпу. Его дело было сделано. Редко ему удавалось зачаровать столько людей сразу. Любое представление — это колдовство, но не каждое колдовство превращается в истинное волшебство. Здесь же сам воздух сочился магией. Это пьянило и его.

Хозяин смотрел на толпу, а Устина исподволь наблюдала за Хозяином. Ее, наконец, выпустили из клетки, и, исполнив свой акробатический номер на пару с сестрицей Яниной (совсем простую его версию — да пьяной толпе было все равно, их встречали овациями), она спряталась за одну из повозок и придумывала стотысячный план по очарованию объекта своей страсти.

Она считала себя неотразимой, а к тому же, еще и умной не по годам. И единственная проблема, по ее мнению, заключалась в сестрице Янине — ее кривом отражении, которая своими выходками убивала все Устинины шансы на счастье с Хозяином.

Она всего на секунду отвлеклась, задумавшись о ненавистной сестрице, а Хозяина уже и след простыл.

— И тут, змеюка, нагадила, — прошипела Устина себе под нос и тревожно оглядела двор.

На сердце у нее нынче ночью было неспокойно. И дело не в том, что ей весь день пришлось просидеть в клетке — случались в ее короткой жизни вещи куда хуже, нет, дело было в этом месте. Очень нехорошем месте, чуждом, Устина и видеть еще не видела этот город, этот дворец при свете дня, но уже возненавидела его всей душой.

И дело было в здешних людях. Нет, не в людях, не в этой пьяной толпе, что в любом захолустье на одно лицо, а в одной конкретной девице. Пигалица в одиночестве стояла посреди двора, будто специально встречала Хозяина, будто его ждала. Хотя с чего бы ей?

Но даже это не было проблемой, ждала не ждала — какая разница? Тысячи девиц ждут Хозяина. Они просто пока не знают, что он только ее, Устинин, хозяин.

Однако что-то в его лице так смутило ее сегодня, что она едва не свалилась с плеч сестры во время выступления. Да, теперь она припоминала: дело было не в самой девице, а в том, как он на нее смотрел. Сильно не понравился Устине этот взгляд.

Она уже отчаялась, когда вдруг заметила мелькнувший вдали знакомый колпак. Хозяин удалялся прочь от пирующих, уверенно шагая в сторону дворца. Устина стремглав кинулась за ним, остановившись только один раз, чтобы воткнуть в пятку костяную иглу.

Хозяин обладал сверхъестественным чутьем — он никому не позволил бы следовать за собой, если бы только это не было частью какого-то его плана. Но Устина тоже не лыком шита и выучила один трюк: втыкаешь в пятку костяную иглу — и можешь следовать незамеченной за любым колдуном, даже самым сильным. А в том, что Хозяин — колдун Устина ни капли не сомневалась. Игла сделана была из мизинца невинно повешенного и требовала за свою службу высокую плату — месяцы жизни за каждое применение. И вот, впервые в жизни гадкая Янина оказалась Устине полезна. Она намотала сестринский волосок на иглу, и та, служа Устине, плату брала с ее сестры. Это бы не сработало не будь они близняшками, но между ними двоими волшебная игла не видела разницы. Теперь Устина кралась в ночи за Хозяином, а жизнь меж тем таяла и волосы седели у ее сестрицы Янины.

Он свернул, не приближаясь ко дворцу, и уверенно зашагал в темноту. Устина не видела не зги, но сила, холодным огнем поднимающаяся из левой пятки к сердцу, указывала ей верное направление.

Вскоре впереди забрезжил слабый свет, и Устина смогла разглядеть силуэт Хозяина. Как ей хотелось упасть в его объятия прямо здесь и сейчас! Но вместо этого приходилось тихо красться вслед за ним, не смея выдать себя не звуком.

Хозяин и сам будто от кого-то хоронился. Его уверенный шаг при появлении света сменился на осторожный и медленный, и он напомнил Устине хитрого лиса, который пробирается по чужому двору с намерением опустошить курятник. Скоро она даже увидела столь желанных для него курочек: высоко на ветке одного из деревьев сидели две девицы, и одной из них была та, что «встречала» Хозяина ранее.

Устина сжала руки в кулаки. Если бы могла, она прямо сейчас бы вцепилась той в волосы.

Хозяин застыл за одним из деревьев, а Устина, держась в тенях, принялась обходить круг образованный светом. Она должна была увидеть его лицо. Она знала наперечет сотни выражений его похоти (большинство из которых, к сожалению, никогда не были вызваны ею), и Устине просто до смерти необходимо было понять, какое из них сейчас искажает его лицо.

Исколов себе все пальцы о сухой ствол одной из яблонь (Устина поклясться могла, что яблоня колет ее нарочно), она выглянула из своего укрытия. В мягком желтом свете лицо Хозяина преобразилось. Оно было красиво как никогда. Устина залюбовалась, на мгновение даже забыв, что его взгляд предназначается не ей. Он, почти не таясь теперь, разглядывал девиц на дереве, слишком занятых своим разговором, чтобы заметить чужое присутствие.

Устина вглядывалась в того, кого так желала, но чем дальше, тем холоднее становилось у нее на сердце. В его взгляде не было похоти, была лишь какая-то жадность, природу которой Устина не могла распознать, и что еще хуже — благоговение. Никогда и ни на кого Хозяин так не смотрел.

Устина вцепилась себе в волосы, чтобы не заорать от ревности. Чтобы прямо сейчас не стащить эту девицу с дерева и не убить ее прямо на месте. Она сделает это потом. Когда никого не будет рядом, чтобы увидеть.

***

Чернавке лезть на дерево было проще, у нее под плащом скрывались свободные мужицкие штаны. Веснянке пришлось подвязать свои юбки, как она часто делала в детстве, но это не слишком помогло. За прошедшие годы силы в ее руках и ногах поубавилось, и она с трудом взобралась вслед за подругой, а потом долго сидела на широкой ветке, вцепившись в ствол, и пыталась перевести дыхание и унять слабую дрожь, что одолела все ее тело.

Однако это того стоило. Она начала вспоминать, чем пахнет свобода. Влажной землей, что так щедра на дары, и ароматным соком деревьев, чьи ветки становятся то лестницами ввысь, то укрытиями и стенами воображаемых «домиков», то острейшими мечами, которые только и ждут, чтобы их сорвали, чтобы разить опаснейших врагов.

Свобода была рядом, она просто ждала, пока ее найдут. Она была ночным воздухом, черным небом, сухой травой, лесом вдали. Она была.

Веснянка подумала в этот момент, вдыхая полной грудью, что, на самом деле, свободу нельзя отнять, как нельзя и подарить, можно только заставить человека о ней забыть. Скрыть ее завесой лжи. Вынудить кого-то смотреть в другую сторону. Можно уничтожить человека, но невозможно убить нечто настолько грандиозное.

— Ты знаешь, — сказала она Чернавке, — теперь все будет по-другому. Не знаю, как, но сегодня я поняла, что с меня хватит.

— Хорошо, — спокойно ответила та и поставила короб со светлячком на ветку повыше. — Потому что я уже давно жду, что ты, наконец, очнешься и начнешь что-то делать. Ты же понимаешь, что кроме тебя надежды ни на кого нет.

Веснянка отвернулась, чтобы скрыть гримасу стыда на своем лице. Она слишком много себе прощала, слишком часто жалела себя, чтобы задуматься о других. О подданных, о царстве, о наследии предков.

Когда Агата наказывала ее друзей, даже тогда она думала: «Бедная я!» «Это я страдаю больше всех, маленькая бедняжка» — позор!

Веснянка говорила себе, что бездействовала якобы, чтобы их спасти, но где они все теперь? Да и стоит ли того спасение нескольких жизней, если в итоге это погубит тысячи других?

«Я больше не буду думать о прошлом. Не буду ни выгораживать себя, ни ругать, — решила Веснянка. — Это ведь как раз то, что всегда нужно было Агате, чтобы я застряла в своем горе, в своей нерешительности и забыла о том, кто я на самом деле. Царевна. Я царская дочь. Я будущая царица. И это мое царство.»

— Надежда есть, — сказала она Чернавке. — Я чувствую это.

— Да уж, лучше бы ей быть...

— Странные вещи происходят сегодня... — начала Веснянка, желая рассказать Чернавке о встрече с матерью, но потом подумала, что лучше бы дослушать ее историю. Подруга должна высказать то, что так долго держала в себе.

— Так что случилось с твоим отцом? — спросила Веснянка мягко.

— О, отец, — горько ухмыльнулась Чернавка. — Он оказался не моим героем.

— Что ты имеешь в виду?

— Я все думаю, что бы случилось, если бы меня там не было, — вместо ответа произнесла Чернавка. — В кузнице, то есть. Что, если бы я спряталась вместе с остальными? Или просто осталась на улице? Наверное, все повернулось бы так же. Пусть и не для меня. А я бы просто не знала, почему. Возможно, это незнание даже было бы для меня спасительным. Возможно, мне было бы легче принять то, что случилось. Столько «бы», да?

— Я... я не понимаю.

— Видишь ли, я просто до сих пор мечтаю иногда, что как в сказке могу отменить уже случившиеся события и пустить жизнь по иному пути. Я вижу сны, в которых все меняю так, что ничего будто бы не случилось и живу счастливо и легко как раньше, как в те времена, когда мы с тобой дружили, — на миг лицо Чернавки сделалось мечтательным, и под всеми ужасными шрамами Веснянка увидела зыбкое отражение маленькой девочки, которой ее подруга когда-то была, такой веселой, такой беззаботной и такой красивой.

— Удостоверившись, что дверь закрыта плотно, и те, кто остались снаружи, ничего не слышат, отец взмолился о пощаде, — продолжила Чернавка. Как бы она не старалась скрыть эмоции, теперь ее голос звучал жестко, но неустойчиво, балансируя на грани слома. — А они все стояли и смеялись над ним. Чем ты заплатишь за свое неповиновение, спросил Багута?

Веснянка поморщилась от звуков этого имени. Так звали начальника царской стражи.

— Только не руки, только не руки, повторял отец. Хорошо, согласился Багута, тогда как насчет ног? — Чернавка передавала диалог без интонации, и Веснянка поежилась от звуков ее, внезапно такого безжизненного голоса. — Нет, нет, не надо, он просто повторял это без конца. Ответ «нет» не принимается, расхохотался Багута. Мы пришли, чтобы взять у тебя что-то и с пустыми руками не уйдем. Они подвесили его на цепях посреди кузницы. Отец плакал и умолял, и они наслаждались этим плачем. А я ждала момента, когда смогу выскочить и перерезать им всем глотки. И тут он сказал то, от чего мое сердце чуть не остановилось. Он сказал: возьмите сына вместо меня. И ведь знаешь что? Они еще даже не причинили ему вреда, только угрожали, но он уже сдался. И готов был сдать любого из нас. Его кровь, его жизнь, его семя.

Веснянка прикрыла глаза, ей не хотелось в это верить.

— В этот момент я поняла: ждать больше нельзя. Я выскочила из укрытия и напала на одного из стражников. Попыталась напасть, вернее будет сказать. Я знала, конечно, что мало что могу сделать, но не ожидала, что настолько слаба. Может, это потому что ярость уступила место боли. Я даже не думала о том, что делаю. Я только их посмешила. А потом... Я не хочу описывать, что было. Просто, знай, что это, — Чернавка указала на свое лицо, — это сделал мой отец. Теми самыми руками, которые умолял ему сохранить. И он плакал, уродуя меня. Интересно только о чем? Наверное, это были слезы облегчения, что его, наконец, оставят в покое.

«Не может быть!» — хотела бы сказать Веснянка, но вместо этого только крепко обняла Чернавку (рискуя, меж тем, свалиться с ветки, на которой так непрочно сидела, и заодно утащить подругу за собой).

— Прости меня, — прошептала она, сглатывая слезы.

— Тебя-то за что? — удивилась Чернавка. — Ты ничего мне не сделала.

— Вот именно. Я ничего не сделала. Я никогда ничего не делаю. В этом-то и проблема.

Она отпустила Чернавку и облокотилась на ствол, теперь почему-то совсем не боясь упасть.

— У тебя все еще будет хорошо.

— Сомневаюсь, — ответила Чернавка. — Разве что, когда я убью Багуту.

Веснянка проглотила ободряющие слова, которые хотела высказать. Какими жалкими они казались в сравнении со всем тем, что довелось пережить подруге.

— Слушай, — сказала вдруг Чернавка, явно переводя тему. — Не нравится мне эта кукла, почему ты с ней ходишь?

За разговором Веснянка и думать забыла о кукольном скоморохе. Залезая на дерево, она перекинула веревочки, крепящие его конечности к деревянным перекрестиям, через плечо, и теперь он висел на ее боку на манер сумки.

— Я... Не знаю. Не выкидывать же. К тому же, он кажется таким грустным.

Веснянка взяла куклу в руки и посмотрела на ее печальное лицо.

— И он такой хорошенький, смотри.

Чернавка отвернула лицо куклы от себя.

— А ты, похоже, в куклы не наигралась, — усмехнулась она. — Но от этой у меня мороз по коже. Он будто живой. Будто смотрит на меня и слушает все, что мы тут говорим.

— Его, наверное, делал настоящий мастер, — Веснянка разгладила кукольный колпак.

— Я видела, как тот скоморох тебе его всучил. Зачем?

Веснянка вздохнула и кратко пересказала Чернавке некоторые из событий этого бесконечного дня.

— Обряд? — удивилась та. — Так вот ради чего весь переполох! Что ж, если хочешь знать мое мнение, то все это какие-то глупости!

— Но старуха-бормотунья сказала, что обряд реален...

— Он, может, и реален. Был. Когда-то, когда волшебство еще не ушло из наших краев.

— Я не думаю, что оно ушло, — задумчиво произнесла Веснянка. — Оно просто затаилось до поры до времени.

— В любом случае, даже если старуха не сказала это, чтобы просто запутать Агату, то ничего не сработало, разве ты не видишь?

— Я не знаю, что и думать. Но я точно не хочу выходить ни за кого замуж. И уж тем более за этого скомороха! — Веснянка поежилась от одной мысли о нем. Теперь она, пожалуй, определилась в своем мнении: он был ей отвратителен.

— Спорим, тебе и не придется? Смотри, Агата сама своей глупостью загнала себя в ловушку. Если ты передала все правильно, то это очень важно, что ты, царевна, должна выйти замуж за того, кто первый войдет в ворота, так?

— Думаю, да.

— Но ведь никто не уточнял, кем этот первый должен быть, правильно?

— К чему ты клонишь?

— По сути, первым в воротах оказался он, — Чернявка ткнула пальцем в куклу. — Я все прекрасно видела. И все остальные тоже видели, этого должно быть достаточно.

— Я, что, должна сыграть свадьбу с куклой, по-твоему? — возмутилась Веснянка.

— Если хочешь. Но самое главное, это значит, что ты не должна выходить замуж за того, кто зашел в ворота за ним. Потому что это будет против правил.

— Хитро, — оценила Веснянка. — Но для Агаты этого будет недостаточно. Она придерется, например, к тому, что кукла не вошла в ворота. Она ведь шла не по земле, кто-то просто сунул ее с той стороны.

— Плевать на Агату. В том и дело, что она загнала себя в ловушку. Спорим на что угодно, она сама в этот обряд ни капельки не верит, но знает, что наш народ суеверен. Даже ее прихлебатели, и те не готовы идти против наших обычаев.

— Ты права. Поэтому она и выкопала где-то этот обряд, чтобы ублажить тех, кто чтит старину и традиции. Теперь как будто не она выдумала выдать меня замуж, а сама судьба так распорядилась. Она так и сказала: это не я, это судьба.

— Отлично, значит, судьба распорядилась так, что быть тебе с куклой! — расхохоталась Чернавка. Ее лицо — там, где кожа была свободна от шрамов — раскраснелось, в глазах зажегся огонек веселья. Она вновь стала такой, как когда-то была.

— Ты всегда была смекалистей меня, — подхватила ее заразительный смех Веснянка.

— Что правда, то правда, — лукаво согласилась Чернавка, как будто и вовсе позабыв свое мрачное настроение.

— И вообще, ты всегда была лучше меня: сильнее, умнее, смелее. Я горжусь, что ты моя подруга, — продолжила Веснянка, а про себя подумала: «Если только я имею право называться подругой. Ведь я давно забыла про тебя. Но теперь клянусь, если я чего-то стою, то найду способ вернуть тебе твою красоту!»

— Ну-ну, — растрогалась Чернавка. — Не перехвали меня, а то как зазнаюсь! Не такая уж хорошая я подруга, я уже упоминала, что столько гадостей наговорила о тебе, лишь бы втереться в доверие к сестрицам.

— А я уже сказала, что не держу на тебя зла. Но зачем тебе понадобилось втираться к ним в доверие?

— Причин много. Одна из них, конечно, была добраться до тебя, но до сегодняшнего дня я и придумать не могла, как. На коротком же поводке тебя держит Агата.

— Держала, — поправила Веснянка и жестко добавила: — Сегодня она переступила черту.

— Я рада, — нехорошо улыбнулась Чернавка, — вот то настроение, которое мне нравится. Никогда не забывай его. Я не забываю, и клянусь, настанет день, когда я убью Багуту!

Треснула ветка внизу.

Подруги насторожились.

— Что это? Ты слышала?

— Не бойся, царевна, — вполголоса сказала Чернавка, и что-то тяжелое скользнуло из ее руки. Веснянка увидела кистень: гиря болталась на плетеном ремешке, который Чернавка медленно покручивала в руках. — Что ж, если это Багута, значит, его день настал.

— Стой, — Веснянка накрыла ладонью ее руку и некоторое время прислушивалась. — Наверное, зверек какой-то. Уж кто-кто, а Багута не стал бы хорониться по кустам. То же можно сказать и об остальных приспешниках Агаты.

— Возможно, — Чернавка схватила свой фонарик и ловко спрыгнула на ветку ниже, — но проверить не мешает.

Пока Веснянка спускалась, Чернавка успела осмотреть близлежащие заросли. Оставалось только дивиться ее ловкости. Она двигалась проворно и легко, скользила в тенях, как еще одна тень (фонарик она оставила у дерева, чтобы Веснянка не запуталась в своих юбках в темноте).

— Никого, — сказала она, вернувшись. — Но кто-то здесь все-таки был. Смотри, что я нашла.

Веснянка взяла лоскуток грязной голубой ткани.

— Это не местное, — заметила она. Ткань была слишком тонкой, слишком легкой. — Кто-то из наших сегодняшних гостей?

Ей вспомнился скоморох со шрамом. Екнуло сердце, то ли от страха, то ли от какого-то еще чувства, труднообъяснимого и томительного, которое Веснянка тут же попыталась подавить.

Но нет, тот скоморох был в сине-золотом костюме, не в голубом.

— Вероятно, — Чернавка снова огляделась. — Я нашла это вон за той яблоней. Думаешь, тот, кто там был, мог нас слышать?

Веснянка нахмурилась. Все же их разговор не предназначался для чужих ушей. Но спустя мгновение откуда-то изнутри пришло спокойное знание: кто бы это ни был, кто бы не оказался там в зарослях, специально или случайно, он не мог услышать того, что они говорили. Яблони не выдадут ее секретов. Даже сейчас, даже спящие, они оберегали свою царевну.

«Вот оно что, — подумала Веснянка, вспоминая некоторые необъяснимые моменты детства. — Они всегда были на моей стороне.»

И словно в подтверждение в ночи раздался скрежет тысяч веток.

В этот раз напугалась Чернавка.

— А это еще что такое? — спросила она, настороженно озираясь. Звук шел сразу отовсюду. Чернавка явно была не прочь сразиться с Багутой или любым другим человеком, что имел наглость подглядывать и прятаться в тенях, но идея врага неосязаемого ее пугала.

Вся роща ожила, пробуждаясь от длинного-предлинного сна. Не просто очнулась от привычной осенней дремоты, а начала выходить из долгого забвения, которое продолжалось не один год. Словно следуя настроениям своей царевны, яблони начали вспоминать. Вспоминать кто они, так же, как сегодня вспоминала Веснянка.

«Тс-тс-ц-царевна... на-а-ш-ша ца-а-аревна...» — шептали старые яблони, потирая свои руки-ветки.

— Ч-что это? — повторила Чернавка, угрожающе раскручивая кистень. — Будто ветер потревожил деревья, но я не чувствую ни малейшего дуновения... Мне это, ой, как не нравится.

— Ты разве не слышишь? — удивилась Веснянка. — Они говорят с нами.

— Кто?

— Яблони, — Веснянка прикрыла глаза, чтобы лучше разобрать их шепот.

— И что же они говорят? — с сомнением поинтересовалась Чернавка, и не думая опускать оружие.

— Что пришло время... что они на нашей стороне... И много чего еще, но я не могу разобрать... Слишком много голосов, слишком неразборчиво, и я так слаба, чтобы их слушать.

— А ты, часом, не спятила, Весна?

— О нет, — Веснянка рассмеялась легко и беззаботно, будто и не чувствовала, насколько зловеще звучит скрип яблонь и насколько безумны ее слова. — Как раз наоборот! Все это время... все эти годы у меня ум за разум заходил, и только сейчас я начинаю приходить в себя. Только не пойму: как я могла забыть?.. Скажи, ты разве сама не помнишь, как мы говорили с яблоньками в детстве?

— Мы притворялись. Играли. Я-то уж точно.

— Притворялась ты или нет, но они тебя слышали. Они все видят, все слышат, даже то, что происходит под землей. Ты помнишь, как они прятали нас, если мы просили? Помнишь, как делились секретами?

— Ну ладно, — Чернавка стояла, переминаясь с ноги на ногу, и продолжала крутить кистень в руке. — Если уж они с тобой говорят, то спроси: кто за нами подглядывал?

Веснянка кивнула и повторила вопрос Чернавки, уважительно обратившись к яблоням. Она и не заметила, что говорит что-то не то, пока Чернавка в ужасе не отступила.

— Что? — спросила Веснянка, и Чернавка отступила еще на шаг.

А потом рывком приблизилась и потрясла подругу за плечи:

— Весна!

— Да что такое? — возмутилась царевна.

— Вот, теперь все в порядке, — вздохнула Чернавка. — Ты снова ты.

— Конечно, кем же еще я могу быть?

— Да ты бы себя слышала! Ты вдруг заговорила нечеловечьим голосом! Да каким! Никогда я еще такой жути не слышала. Не шепот вырвался из твоих уст, а будто шелест листьев. Весна, ты говорила с деревьями на их языке!

Веснянка потерла виски руками:

— Что ж, может и так. Может, я всегда знала этот язык, да только забыла, что знаю. Поэтому и ответа я не поняла. Кто-то следил за мной, а кто-то следил за тем, кто следил за мной, да только оба этих человека от взора яблонь были скрыты. Но это были чужаки, я почти уверена.

— И что будем делать?

— Пока ничего. Я должна остаться, а ты иди.

— Оставить тебя тут одну? — возмутилась Чернавка. — Никуда я отсюда не уйду, пока вокруг рыщут скрытые враги! Попробуем их отыскать? Или вернемся на пир?

— Нет, — Веснянка покачала головой. — Нет, я серьезно, ты иди, а мне нужно остаться одной. За меня не бойся, в этой роще со мной ничего не случится.

Как бы ни рада была Веснянка увидеть свою любимую подругу, сейчас ей просто необходимо было остаться одной. Шепот яблонь сводил с ума. Она должна была открыться ему, отдаться, остаться с ним наедине, чтобы получить то знание, ту силу, что несли старые деревья.

Чернавка, видимо, почувствовала что-то в ее голосе, потому что покорно отступила с тревогой глядя на царевну.

— Я найду тебя, — прошептала Веснянка. — Скоро увидимся, обещаю.

Чернавка вернулась и крепко обняла ее.

— Оставить тебе светлячка?

— Нет, — покачала головой Веснянка. — Я найду свой путь во тьме. Тем более я все равно не знаю, чем его кормить.

Чернавка рассмеялась сквозь слезы.

— Я буду ждать тебя. И завтра. И послезавтра. И еще год, если понадобится.

— Не понадобится, — пообещала Веснянка. — А теперь иди!

Она смотрела, как Чернавка уходит. Роща снова погрузилась в темноту, не рассеиваемую больше маленьким светлячком. На какое-то время все затихло, а затем скрежет веток послышался вновь. Он нарастал, будто бушевал вокруг невидимый ураган.

Веснянка закрыла глаза и поняла, что видит. Не так, как видела бы будь она человеком, а как если бы была незримым духом рощи. Ей было ясно все сразу и ничего в отдельности. Шепот яблонь — их многоголосье — стало теперь не чем-то внешним, а исходящим как будто изнутри, ее собственным внутренним голосом.

Веснянка обратила свой взор вниз и увидела ложе Цветка Жизни, увидела сплетение его корней с корнями всех яблонь рощи и всех-всех-всех деревьев царства. А потом и с корнями животных и людей. Потому что в понимании яблонь, люди не слишком отличались от остальных деревьев. Да, они двигались, а не стояли всю жизнь в земле, но это их движение на определенном плане существования было не более, чем иллюзией. И они, как и все в этом царстве, питались от одного корня, который уходил в такую головокружительную глубь, что у Веснянки дух захватывало.

Она увидела также и Агату. Та была чужда яблоням и всем остальным. Агата была сорняком, опасным паразитом. Веснянка видела ее, как вьющееся растение, которое опутало своими ядовитыми побегами все, до чего могло дотянуться и жадно высасывало соки ничего не подозревающих жертв.

Веснянка почувствовала омерзение.

Потом перед ее взором возник образ черного дерева, сокрытого в глубине царства. Дерево походило на могучий дуб, и было одновременно и мертвым и живым. Чернота была гарью. Когда-то это дерево сгорело дотла, вспыхнув в один миг (Веснянке привиделся ужасающий удар молнии), но все же что-то в нем жило. И это что-то было таким жутким, что по сравнению с ним даже мерзкий сорняк-Агата начинал казаться приятным и почти своим.

Тяжело дыша Веснянка вынырнула из чудного видения и обнаружила, что стоит на месте, раскинув руки в стороны, и со всех сторон к ней тянутся ветви яблонь. Сквозь прорехи в облаках, затянувших небо, виднелись редкие и тусклые звезды, но их света было достаточно, чтобы его поймали и отразили нежные белые лепестки покрывавшие теперь каждую ветку в яблоневой роще. Даже совсем старые и почти усохшие деревья, и те теперь цвели, будто все им было нипочем: и прожитые годы, и время, и законы природы.

Веснянка погладила одну из веток, и та, подчиняясь ее невысказанному желанию, упала ей в руку. Не отломилась, не треснула, а просто оказалась вдруг в руке, как дар от яблони.

Веснянка прошептала слова благодарности и, прижав веточку к груди, пошла сквозь цветущий сад. Странным образом она чувствовала одновременно и усталость и приток сил. Усталость была чем-то обычным, человеческим, а силы приходили извне. Они не имели никакого телесного источника, если только не считать за него тот корень-исток из Веснянкиного видения. Эти силы былидочеловеческими, надчеловеческими, сверхчеловеческими. И они принадлежали Веснянке по праву. В некотором смысле, они принадлежали всем людям царства, но люди давно уже не слышали их зов. Люди давно позабыли, благодаря чему существуют.

Веснянка была той, чей род положил основу этому царству. Ее предки были первыми, кто услышал зов, а она стала последней из тех, кто еще слышит. От нее теперь зависело погибнет ли царство или возродится вновь. Яблони в нее верили. Оставалось ей самой поверить в себя.

Повторяя свой утренний маршрут, она направилась к конюшням. Ей нужно было попрощаться с дедушкой Федулом. Она надеялась только, что к нему отнеслись с должным уважением, а не избавились от тела, как от ненужного старого хлама. От Агаты и ее приспешников она уже не знала каких мерзостей ждать.

С щемящим чувством в сердце Веснянка подошла к знакомой пристройке. Снова груз вины лег на ее плечи. Она и не вспоминала дедушку Федула, а он все это время помнил ее. Что ж, поздно переживать. Что сделано, то сделано.

Внутри горела оставленная кем-то лучина. Старик лежал в гробу, кривом, кем-то наспех сколоченном из досок его же топчана. Топчан, долгие годы хранивший дар Заряны, теперь служил Федулу последним ложем. Веснянка нащупала под платьем мешочек с костями, тайну которого надеялась в скором времени разгадать и вгляделась в спокойное и умиротворенное лицо дедушки Федула. Она чувствовала, он не собьется с пути, никакой Безумный Провожатый его не обманет. Федул найдет дорогу в Неведомые Земли, где станет снова молодым.

Веснянка поцеловала старика в лоб и вложила ему в руки цветущую яблоневую ветвь.

— Прости меня, — прошептала она и, почувствовав, что слезы застилают глаза, выбежала на улицу.

Ей хотелось вернуться под защиту яблоневой рощи, раствориться среди деревьев, позволив их шепоту заполнить душу. Она желала стать чем-то иным, чтобы не чувствовать ничего человеческого. Но звук несущийся из конюшен внезапно привлек ее внимание.

Кто-то кричал.

Крик был приглушенным, но, определенно, человеческим.

Веснянка осторожно двинулась ко входу, жалея, что Чернавка не предложила ей свой кистень вместо фонарика со светлячком. Вот уж что сейчас пригодилось бы. Хотя и фонарик, возможно, стоило бы взять. Чем дальше от яблонь и чем ближе к людям, тем беззащитнее чувствовала себя царевна.

Сквозь прохудившиеся стены конюшни был заметен слабый свет, но никакого движения, а крики меж тем переросли в рыдания. На главных воротах висел тяжелый массивный замок. Веснянка хотела была сунуться к другому входу, но сообразила, что если потянуть одну из створок, то в центре разболтанных ворот образуется зазор достаточный, чтобы внутрь просочился кто-то худенький и небольшой. Совсем как она.

Внутренности конюшни дохнули на нее смрадом. Веснянка уверена была, что Федул, пока мог, делал все от него зависящее, но его сил явно не хватало, чтобы содержать все в чистоте и порядке. А теперь и его самого не осталось...

Она двинулась мимо стойл с лошадьми — как ей вначале показалось, пустых — к дальнему концу помещения, откуда теперь раздавались лишь всхлипы.

Внутренний голос настойчиво советовал развернуться и убежать, но Веснянка уже и так слишком долго бездействовала, чтобы и теперь отступать.

Где-то на середине пути она поняла, что стойла вовсе не пустые — во многих из них находились лошади. Стояли неподвижно: не спали, не жевали и будто и вовсе не дышали, а только остекленевшими взглядами провожали свою ночную гостью. Быть может, Веснянка просто слишком давно не видела живых лошадей, но что-то в их поведении (а точнее, его полном отсутствии) показалось ей странно неправильным.

Но и лошади оказались забыты, когда Веснянка увидела того, кто сидел в маленькой клетушке в углу. Это был конюх-чужеземец, Иту. Тот самый, что оговорил ее по повелению Агаты. Тогда, когда он нагло лгал перед царем и его советниками, вид у него был самодовольный и уверенный, он напоминал сытого и избалованного кота, что живет при кухне, да так хорошо, что давно разучился ловить мышей. Но не прошло и дня, а какая разительная перемена: вот он, жалкий, измученный, насмерть перепуганный. Как будто бы совсем другой человек.

Заметив Веснянку, Иту вцепился в прутья своей клетки:

— Помоги мне!

Руки его были связаны, как и ноги. Двигался он с трудом.

— Выпусти меня! — то ли потребовал, то ли взмолился Иту.

Веснянка оглянулась в поисках ключей или чего-то иного, с помощью чего можно сломать замок в клетке. Потом посмотрела на Иту и вспомнила самодовольное выражение, что совсем недавно сияло на этом лице.

— Ты помнишь меня? — спросила она.

— ...да открой же... Что?

— Ты знаешь, кто я?

— Царевна. Царевна Веснянка. А теперь открой, пока они не вернулись!

Веснянка молчала.

Она подумала, а помог бы он ей, случись им поменяться местами?

Иту, видимо, почувствовал ее колебания, потому что принялся оправдываться:

— Пожалуйста!.. Ну, прости! Прости!.. Это не я! Она заставила меня наврать про нас с тобой!

Нас с тобой.

Веснянка скривила губы от омерзения.

— У меня не было выбора, понимаешь? Ты можешь просто открыть эту проклятую дверь? Или дай мне нож. Да, нож... Хоть что-нибудь острое? Прошу тебя, ведь ты хороший человек!

— С чего ты взял? — спросила Веснянка. — Ведь ты меня даже не знаешь.

«Я сама себя не знаю», — подумала она, разворачиваясь и уходя. Холод разлился где-то в груди, ком встал в горле, а она шла мимо жутких замерших лошадей, и ей вслед неслись крики:

— Нет! Они меня убьют! Не уходи! Вернись!..

Вылезя из ворот конюшни, Веснянка побежала. Добравшись до первой полосы деревьев, она рухнула на колени и зарыдала без слез. Или то был смех? Она и сама не знала. Пальцы зарылись в мерзлую землю — там внизу холод был такой же, как у нее внутри.

Отрезвившись, Веснянка поднялась на ноги и отряхнула руки. Что-то мешалось с левого боку. И только тут она вспомнила о кукле, которая все это время висела у нее на плече.

— Глупый шут, — сказала Веснянка игрушечному скомороху, повернув его лицо к себе. — Что ты понимаешь в жизни?

Скоморох смотрел в ответ с печальным укором, как будто бы как раз кое-что понимал, и даже, возможно, побольше нее.

— Он сам виноват, — добавила она, будто уговаривая маленькую марионетку в руках. Но выражение на лице куклы не поменялось.

«Естественно, с чего бы ему?» — подумала Веснянка. — «А я точно с ума схожу. Жду, что кукла меня поймет».

Даже в детстве она не разговаривала с игрушками. У нее было много кукол (пусть и ни одной такой же красивой), но она почти с ними не играла. Они виделись ей тем, чем и были: кусками дерева или набитой соломой ткани. Веснянка говорила с яблонями, с лесом, с небом, потому что все это казалось ей живым. Потому что оно и было живым. Таким огромным, могучим и одушевленным. И теперь-то уж, после сегодняшнего, она точно знала, что и все их ответы она не придумывала. В детстве ей принадлежал весь мир, но с возрастом она сама себе принадлежать перестала.

Веснянка отпустила куклу, позволив ей болтаться на плече, и сжала руки в кулаки.

Она решила вернуться.

Ворота конюшни теперь были распахнуты настежь. Веснянка шагнула внутрь, ощущая, как тревога нарастает в груди. Не было слышно ни криков, ни иных звуков чьего-либо присутствия. Хотя безмолвные лошади стояли на своих местах, но они, казалось, не только не издавали шума, но, напротив, каким-то противоестественным образом всасывали его в себя. Веснянка почти бежала, но звук ее собственных шагов доносился до нее будто бы издалека.

Клетушка, в которой совсем недавно находился Иту, пустовала.

Веснянке хотелось думать, что он все-таки сбежал, но интуиция говорила иное. Она растерянно оглянулась, но не заметила ничего способного рассказать ей о том, что здесь произошло.

Она бросилась к выходу — почему-то казалось, что нужно спешить. Но на полпути не удержалась и приблизилась к одному из стойл. Осторожно заглянула за перегородку, приготовившись отскочить, если лошадь вдруг решит ее цапнуть. Но лошадь и мускулом не шевельнула, а Веснянка все равно отпрянула в ужасе.

В правом боку лошади зияло большое отверстие. Будто кто-то просто вырвал приличный кусок мяса с мышцами и жилами, оголив кости.

Поборов отвращение, Веснянка заглянула в соседнее стойло. Там ее взору предстала похожая картина, только у этой лошади не хватало плоти в районе грудины. Присмотревшись, царевна заметила, что круп лошади покрывают гнойники, в которых копошатся опарыши. В третьем, в четвертом, во всех остальных стойлах она видела то же самое. Стало понятно, что тут стоял за смрад.

Веснянку затошнило и она поспешила выбраться на улицу.

Неужели Федул не знал, что тут происходит? Теперь уже не спросишь...

Но как такое, вообще, возможно? Полная конюшня лошадей разлагающихся заживо! Веснянка подумала, что без темного колдовства здесь явно не обошлось. Она решила, что позже обязательно заглянет в остальные здания конюшен, там где содержаться ездовые и царские кони — не могут же и они быть такими увечными? Иначе на чем ездит Агата и ее гонцы?

А пока, стараясь вытряхнуть увиденное из памяти хотя бы на время, Веснянка остановилась во дворе и прислушалась. Ее подгоняло чутье. Ощущение беды зависло в воздухе.

Услышав слабый шум, Веснянка устремилась к источнику. Обогнув хозяйственные постройки, она увидела трех человек возле крольчатни. Один приложил другого головой об пень и поставил ногу ему на спину, чтобы тот не мог подняться. Третий занес топор.

Завизжали кролики в крольчатне. Они не могли ничего видеть из-за глухой стены, но как будто бы чувствовали.

Человеком на пне был Иту. Багута, глава королевской стражи и по совместительству главный головорез (во всех смыслах этого слова), держал топор, а его помощник удерживал и без того беспомощного, связанного, Иту.

Она опоздала.

Веснянка рванула вперед, одновременно открыв рот для крика.

Да, она хотела бы наказать глупого конюха. Но не так. Не сейчас.

— Не... — крик застрял в горле, не успев вылететь. Чьи-то сильные руки схватили ее: одна закрыла рот, другая — обвилась вокруг талии.

Веснянка успела увидеть, как опускается топор, как подскакивает и катится отрубленная голова, прежде чем сцена скрылась их поля зрения.

— Не стоит лезть на рожон, — прошептал ей кто-то в ухо.

Глава 5. Корневище мира

Веснянка ничего не чувствовала. Кто-то тащил ее куда-то, но она видела перед собой лишь отрубленную голову Иту.

Она могла его спасти! Могла хотя бы попытаться. Но вместо этого убежала из конюшни, когда он молил о помощи. Кто она после этого?

Ей потребовалось несколько бесконечно длинных мгновений, чтобы прийти в себя и осознать, что об Иту уже беспокоиться бессмысленно, а вот она как раз находится в ситуации, в которой нужно не сожалеть о содеянном, а спасаться.

Веснянка ожила и перехватила руку, зажимавшую ей рот. Но только она приготовилась кричать (хотя кого бы тут звать на помощь — неужто Багуту?) и брыкаться, как хватка на ее талии ослабела, а ноги очутились на земле.

Веснянка вырвалась на свободу и стремительно обернулась, как раз в тот момент, когда в руке того, кто ее тащил, зажегся маленький огонек. Огонек плясал на кончике толстой бордово-красной свечи, очень неприятной на вид, будто наспех слепленной из чьих-то внутренностей. Такая свеча гармонично смотрелась бы в конюшне, полной обглоданных лошадей, но не здесь, в преддверии яблоневой рощи.

Держал свечу скоморох, тот самый, что дал ей куклу, которая все еще болталась на плече. В болезненном красноватом свете его лицо выглядело зловеще. Но вместе с тем, что-то в нем было еще, как будто бы эта самая «зловещесть» являлась только первым слоем скорлупы. Однако понять, что там под этим верхним слоем спрятано и спрятано ли вообще что-то, Веснянка не могла. Она до сих пор не могла даже решить, красавец он или урод, хотя смотрела ему прямо в глаза. Взгляд был страшный, затягивающий внутрь, куда-то на ту сторону, в иное пространство, где бушевали ураганы страстей, неведомых Веснянке. Это были глаза человека не раз в своей жизни творившего зло. Глядя в них, она ощущала себя маленькой и хрупкой. Она была будто ранним и нежным цветочком в одиноком поле, на которое надвигалась буря. Буря, которую этому цветочку не пережить.

Пытаясь спастись от этого чувства роковой неизбежности, Веснянка отвела взгляд и схватилась рукой за ствол ближайшей яблони.

Хорошо, что он приволок ее именно сюда. Среди яблонь она не одинокий цветок в поле, она... Она воин среди воинов. Да, именно так. Вот только воин слабый, не знавший еще ни одной битвы, с армией позабывших себя старых вояк.

— Царевна, — скоморох отвесил ей издевательский поклон. — Наконец-то мы остались с тобой наедине.

Веснянка подавила порыв затравленно оглянуться. Никто не придет ей на помощь. Разве что Чернавка, так удачно спасшая ее сегодня от Шарки. Но с этим человеком, Веснянка была уверена, Чернавке не справится. И если бы она попыталась, с ней случилось бы что-то ужасное, Веснянка это чувствовала. Поэтому от души порадовалась, что подруги сейчас нет рядом.

Она крепче ухватилась за яблоню, внутренне моля рощу о силе, и ощутила, как струится сквозь кору в ее ладонь слабая и еле уловимая, но все же мощь. И в земле, под ногами, ворочалась в сплетениях корней древняя сила. Такая близкая, но все еще дремлющая.

— Я полагаю, ты мечтаешь узнать своего будущего мужа, так же, как я хочу узнать свою жену, — сказал скоморох, улыбаясь. — Нам суждено скоро сблизиться. Так почему бы не начать прямо сейчас?

— Понятия не имею, о чем ты говоришь, — вымолвила Веснянка.

— Правда ли? — склонил голову к плечу скоморох. — Не имеешь понятия?

Вслед за трепетанием пламени, казалось, преображался весь его облик. Черты лица оставались неизменными, но менялось что-то другое, более глубинное. Он был мужчиной средних лет, но казался вдруг то совсем молодым, то уже почти старым. То злым, то бесстрастным. То жестоким, то равнодушным. То красивым, то ужасным.

— То есть ты не знаешь, что эта ночь особенная? Ты хочешь сказать, что ничего не почувствовала? А это? — скоморох поднял руку и мягко коснулся цветущей яблоневой ветви.

Веснянка резко отдернула руку от ствола дерева — его прикосновение, хотя касался он и не ее, передалось как разряд молнии.

Скоморох ухмыльнулся, увидев ее жест.

— Такая обычная вещь для ваших краев — осеннее цветение? — он нежно погладил цветы на ветке, а потом, не отрывая взгляда от Веснянки, вдруг сжал ветку в кулак и потянул на себя, так что наземь посыпались молодые белые лепестки.

Веснянку скрутило. Она схватилась за грудь, чувствуя, что в ней не осталось больше воздуха. Ноги подкашивались. В голове бился один вопрос, и тот она не могла додумать до конца: «Что... Что происходит?», а скоморох улыбался и, перехватив ветку повыше, отрывал оставшиеся цветочки один за другим. И каждый оторванный цветок отзывался ужасной болью где-то внутри Веснянки.

Она сорвала накидку и бессильно царапала на себе платье, как будто бы это могло вернуть воздух ей в грудь. Хуже ощущения она в жизни не испытывала. И когда она с полной обреченностью поняла, что ей конец, что если она сейчас не вдохнет, то погибнет, скоморох отпустил ветку, так, что та рванула вверх, продолжая осыпать землю лепестками. Воздух ворвался в легкие, заставив Веснянку закашляться. Слезы выступили на глазах.

— Любопытно, не правда ли? — спросил скоморох. — Как много открытий нам с тобой предстоит совершить, моя царевна...

Он подошел ближе, остановился на расстоянии вытянутой руки и поднял свечу, с удовлетворением рассматривая ее лицо.

— Я... не... твоя... — прохрипела Веснянка с отвращением, все еще пытаясь восстановить дыхание.

— Ой ли? — весело сказал скоморох. — Думаю, ты знаешь, как и я, что судьбу нельзя повернуть назад. Сегодня... так много вещей в мире сложилось только для того, чтобы мы были вместе. Все эти маленькие случайности и большие случаи... — он шагнул еще ближе и мягко провел рукой по ее щеке. — Все работало, чтобы соединить нас, — последние слова он прошептал ей на ухо.

Веснянка отшатнулась, но скоморох схватил ее за подбородок.

— Если бы ты знала звезды, ты бы видела, что и они сошлись в такой порядок, в котором не бывали веками, — он поднял глаза к небу, все еще затянутому облаками, и пристально вгляделся ввысь, будто его глазам облака не служили помехой. — Все ради тебя, маленькая царевна.

Налюбовавшись на невидимые звезды, скоморох опустил голову и потянул Веснянку за подбородок так, чтобы она смотрела ему в глаза. И Веснянка смотрела, и видела теперь только безумие.

Скоморох вновь улыбнулся кривой улыбкой и скользнул хищным взглядом по ее лицу. Веснянка почувствовала себя дичью на разделочном столе.

Взгляд скомороха остановился на ее губах. Миг — и вот он уже склонился над ней, и Веснянка ощутила, как его рот накрывает ее. Она закрыла глаза почему-то — она и сама не знала почему, и ее накрыла горячая волна, поглотившая все тело: живот, грудь, голову.

Это был первый поцелуй в ее жизни.

Он должен был быть ужасным, учитывая, что целовал ее какой-то проходимец с безумным огоньком в глазах, который только что пытался ее убить, но ужасным он не был.

Веснянка как будто бы всю жизнь только его и ждала. Она подалась навстречу, и почувствовала, как хватка скомороха на ее подбородке ослабла. Его рука скользнула ниже, погладила ее шею, легла на плечо... Веснянке так хотелось, чтобы его прикосновения продолжались, но что-то вдруг отрезвило ее.

По левой стороне тела расходился холод, что гасил пламя разжегшейся было страсти.

«Он же зачаровал тебя», — сказал то ли ее внутренний голос, то ли что-то еще.

Веснянка испуганно отпрянула, чувствуя, как жар и холод борются внутри нее. Скоморох рассмеялся.

— Сдается мне, ты ждала меня не меньше, чем я ждал тебя, — он задумчиво провел пальцем по своим губам.

— Я не знаю, кто ты, и что себе придумал... — начала было Веснянка, но скоморох прервал ее, вновь рассмеявшись глубоким заливистым смехом:

— Кто я? Похоже, что будущий царь! И царствовать я буду в этом чудесном маленьком царстве...

Веснянка отступила на шаг, потом еще на один. Ей хотелось развернуться и убежать, но она чувствовала, что скоморох поймает ее в тот же миг. Она не хотела, чтобы он вновь прикасался к ней. Его ласки, которых она жаждала еще минуту назад, теперь казались ей отвратительными.

Холод победил жар.

Веснянка подняла руку к своему левому боку — отрезвивший ее холод исходил именно оттуда, но на полпути наткнулась на что-то чужеродное. Мгновение потребовалось ей, чтобы понять, что там висит кукла. Веснянка медленно подняла ее и посмотрела на кукольного скомороха.

Неужто дело было в нем? Неужто кукла каким-то образом ей помогла?

— Я смотрю, мой подарок пришелся тебе по нраву, — сказал тем временем скоморох настоящий.

Веснянка подняла взгляд. Все-таки чем-то они были похожи. Кукла и человек. Хотя, возможно, все скоморохи похожи, не так уж много их за свою жизнь повидала Веснянка.

— Мне он не нужен, — ответила она, стягивая веревочки со своего плеча. После этих слов кукла как-то обреченно обмякла в ее руках, как будто бы знала, что происходит и протестовала всем своим существом.

— И кем я буду, если заберу назад подарок? — возмутился скоморох. — Нет, принц твой.

— Принц? — переспросила Веснянка.

— Так его называл бывший владелец. Принц скоморохов. Не имя, скорее, звание. Он был главным героем во всех наших кукольных постановках. Если хочешь, можешь называть его как угодно. Думаю, кукла возмущаться не будет.

— Что значит «принц»? — спросила Веснянка, не понимая, почему продолжает этот разговор. Неужто так изголодалась по живому общению, просидев затворницей все эти годы, что готова говорить даже со злодеем-скоморохом, который только что признался, что собирается стать здешним царем?

Нет, что ни говори, а ночь была странная.

— Принцами называют царевичей в некоторых других государствах, — ответил скоморох. Он без интереса глянул на куклу и повторил: — Он твой.

Веснянка неуверенно сжимала в руках кукольного принца. По какой-то странной причине ей хотелось оставить его. Что-то было в нем... Было то, чего явно не было в человеке, который подарил эту куклу ей. Даже лицо, хоть и кукольное, казалось более человечным.

А подарил ли, задумалась Веснянка? Отдал, как что-то ненужное.

Но ей так давно не отдавали даже ненужного.

Разумеется, она не могла принять этот дар. Не от того, кто колдовским образом пытался лишить ее жизни, а потом зачаровать. Не от того, кто хочет захватить ее царство и подчинить ее саму.

Но скоморох ее настроения как будто бы не замечал.

— Ты что, обиделась, что я пообещал подарить тебе шутовской колпак? — спросил он, посмеиваясь. — Но ты же не обязана будешь его носить. Если не хочешь. А если хочешь, можешь и носить. Ты же будешь женой скомороха. Колпак — это вполне почетно. Корону можно будет надевать поверх.

— А ты — мечтатель, — выдавила из себя Веснянка, чувствуя, что ей становится дурно.

— Так и есть. Я люблю помечтать, и, когда приходит время, воплощаю свои мечты. Все до единой.

Слова «все до единой» как будто отпечатались в холодном ночном воздухе. Они показались Веснянке тем, чем и были — угрозой.

Скоморох вновь приблизился и, понизив голос, спросил:

— А хочешь, колпак будет с уже готовой головой? Хочешь, это будет голова твоей мачехи или кого-то из ее дочерей? Как насчет старшенькой? Отличный свадебный подарок, как по мне!

Эти слова напомнили Веснянке про Иту. А потом и про все остальное, что с ней приключилось. Она всхлипнула и, не чувствуя тела, принялась оседать на землю. Слишком много всего навалилось на нее за этот день и эту ночь. Неподъемная ноша, с которой она понятия не имела, что делать.

Скоморох вовремя подхватил ее, но Веснянка и этого не почувствовала, продолжая падать и падать, и падать...

Она летела сквозь пустоту, проваливаясь в пространство безмыслия и покоя, растворяясь миг за мигом. И это было хорошо. Пройдет совсем немного времени — и от нее и вовсе ничего не останется, а значит нечему будет думать, страдать, горевать, терпеть, преодолевать.

Как это прекрасно — не существовать.

Веснянка уже готова была полностью исчезнуть, окончательно прекратить существование, пусть даже ценою вечности — Неведомых Земель, которые ей теперь не суждено будет увидеть — как вдруг окружающая пустота начала сгущаться. Лететь стало труднее, и Веснянка, к своему ужасу, поняла, что вновь тяжелеет— обрастает привычными тревогами, страхами, мыслями. Все, что лежало грузом у нее на душе, вернулось. И вернулось в троекратном размере.

Пустота поманила и отшвырнула ее от себя, как сломанную куклу.

Веснянка закричала. Закричала истошно, оглушительно, отчаянно, безнадежно. Крик ее пронзил небеса и безграничное подземье, прошел сквозь людской мир и вернулся к ней чудовищным воем, который подхватили ветра и волны, облака и деревья, звери и птицы. И только люди, хмуро глядевшие лишь себе под ноги, ничего не услышали. А если кто и услышал, то списал на бурю, на непогоду, на проделки мелких лесных духов или шум опостылевшего дождя.

Вдруг все резко оборвалось. Веснянку дернуло вверх, вышибив из нее весь дух, и только оправившись от первого потрясения, она поняла, что висит вверх тормашками, зацепившись юбкой за огромный толстый корень довольно неприятного вида. Корень походил на громадного червяка или змею и вплетался в громадный клубень таких же корней, шевелящихся, дышащих, живых.

Веснянка попробовала подтянуться, хватаясь за склизкие отростки, но потерпела неудачу. Руки скользили и пачкались в густой красной жидкости, напоминающей кровь.

«Где я теперь? — подумала Веснянка. — И как сюда попала?»

И что это? Еще один сон-не сон, как тот, в котором она встретила Заряну?

— Мама? — с надеждой позвала царевна. — Мама!

Никто не отозвался.

Все здесь было другое. Заряна явилась Веснянке в какой-то земляной камере, небольшой и не имеющей выхода, а здесь, в этом месте (если это вообще было местом) не было видно ни стен, ни потолка, только корни-змеи, ветвящиеся в мрачной сырой полутьме, неизвестно откуда берущие начало и неизвестно куда устремленные. Толстые и тонкие, причудливо сплетенные, некоторые из них казались неподвижными, другие — пульсировали в сердечном ритме, третьи — медленно куда-то ползли.

В менее драматичной ситуации Веснянка могла бы в шутку предположить, что попала как будто бы внутрь огромной грядки, но позиция, в которой она находилась, вися вниз головой да еще на собственной юбке, которая к тому же уже начала ощутимо трещать, не располагала к чувству юмора.

После еще одной безуспешной попытки за что-нибудь уцепиться (натянувшаяся на подоле ткань меж тем стала издавать и вовсе жалобные звуки) Веснянка вздохнула и закрыла глаза.

— Я в видении, — сказала она себе. — Это все просто мне чудится.

Но потом она вспомнила царапины на руках, что остались после того, как она пыталась выкопаться из земляной тюрьмы в прошлом сне-видении.

Может, ей все это и чудится, но лучше не проверять эту «чудь» на прочность.

Веснянка открыла глаза и вновь внимательно огляделась.

А ведь она это уже видела, подумалось ей. Но не так, не глазами. Совсем недавно, в яблоневой роще, когда яблони говорили с ней и показали то, что находится внизу, на изнаночной стороне, где сплетаются все начала.

И тут Веснянка поняла, что находится в корневище мира.

Как только это понимание пришло, внешнее отреагировало на внутреннее. То ли корни вокруг пришли в движение, то ли какая-то другая неведомая сила подхватила Веснянку, но всего спустя миг, она вдруг ощутила, что больше не висит вверх тормашками, а стоит как и положено, ногами, пусть и не на земле, но на чем-то весьма напоминающем земную твердь.

— Чудеса... — прошептала Веснянка и одернула задравшуюся юбку, а потом попробовала придумать, что делать дальше. Сплетения корней вокруг выглядели непреодолимыми. Открытым был только путь вниз, но больше падать Веснянка не хотела. В момент озарения царевна достала припрятанный в платье мешочек и задумчиво взвесила на ладони. Если где-то и можно найти применение его загадочному содержимому, так именно здесь. «На последний раз», — передал ей мамины слова Федул. Так, может, это и имелось в виду? Не просто конец царства, конец надежды, не последние дни ее девичества, а смерть? Ведь как она тут, в корневище мира, оказалась? Может быть, скоморох ее все-таки убил?

При мысли об этом, ей сильнее, чем когда-либо, захотелось жить.

Теперь она с ужасом вспоминала, как только что жаждала бесследно раствориться и какое горе испытала, когда сделать это не удалось. Тогда в ней говорило безволие, накопленное за годы бездействия. И как бы абсурдно это не звучало, безволие обладало собственной волей, волей всесокрушающей, разъедающей, разлагающей. Оно тянуло ее в землю, и ниже земли, в глубины, из которых нет выхода.

Падение остановила ее другая половина, которая теперь взяла вверх. Воля к жизни победила волю к смерти.

На этот раз победила.

— И победит снова, — сказала Веснянка вслух. — Если я сплю, то обязательно проснусь, а если мертва...

Она посмотрела на свои руки, а потом провела ногтем по коже, оставляя белый след — разве так выглядят мертвые люди? Впрочем она уже осознала в полной мере, что ничего ни о чем не знает — спасибо дальновидной Агате за воспитание.

— Если мертва, я вернусь... — прошептала она решительно, не подозревая, что шестнадцать лет назад то же самое обещание дала ее мать, царица Заряна.

Веснянка собралась с духом и развязала мешочек. Перевернула — и на ладонь выпали две багровые игральные кости. Она хотела тут же высыпать и остальное, но интуитивно почувствовала, что не стоит. Игральных костей достаточно.

Спрятав мешочек, она потрясла кости в руке и за неимением другой надежной поверхности высыпала их на свободную ладонь.

С двумя выпавшими символами, которые показались Веснянке непонятными и ни на что непохожими, почти сразу начало что-то происходить. Линии, золотом оттиснутые на багровом камне, зарябили и пришли в движение. Веснянка закрыла глаза, потому что от этой ряби у нее страшно закружилась голова, а когда открыла, увидела изображение цветка, сложенное из двух символов. Цветок был перевернут, как недавно сама Веснянка, висевшая вверх ногами. Ей подумалось, что в этом заключен какой-то глубокий смысл, подсказка. Но она моргнула, и изображение на костях снова превратилось в непонятные символы.

Веснянка спрятала кости в мешочек и уверенно пошла вперед, как будто бы действительно узнала нужное направление, хотя умом ничего не понимала. Ум вообще предпочитал помалкивать, и хорошо, потому что только пройдя достаточно, Веснянка сообразила, что до того, как она бросила кости, идти просто былонекуда, и сам путь появился только в результате этого казалось бы такого бессмысленного действия.

Место, в котором она находилась, напоминало теперь темный-темный лес, густой и непролазный, кроме разве что той тропинки, которая вела в самую его глубь. Если не знать и не приглядываться, то и не поймешь, что все-все-все вокруг — и «земля», и «небо», и «деревья» — сделано из бесчисленных живых и дышащих корней.

***

Хозяин, вовремя подхвативший Веснянку, осторожно опустился на колени. Драгоценная ноша казалась почти невесомой в его руках. Он недобро улыбнулся разглядывая лицо царевны и мягким касанием откинул с ее лба волосы, выбившиеся из прически. За время ночных приключений коса ее расплелась, и непокорные волосы темно-медовым облаком развевались вокруг головы.

Что ж, все шло лучше, чем он мог ожидать. Еще ночь не минула, а она уже в его руках. Даже Кукла из Шкатулки не предсказывала такого успеха.

Хозяин провел рукой по нежной щеке царевны. Кожа как шелк. Конечно, когда царевна очнется, то уже не будет такой сговорчивой. Такой тихой, безмятежной, такой послушной... Но ничего, Хозяин имел в запасе достаточно времени и умел терпеливо ждать. Настанет день, и все здесь станет его, включая и девицу в его руках, которая будет клясться в вечной любви.

Он погладил ее шею и почувствовал, как бьется ее сердце. Мерно, словно она просто уснула. Но вдруг биение ослабло, а потом и вовсе прекратилось. Хозяин нахмурился и неверяще приложил ухо к ее груди.

Тишина.

Не успел он осмыслить происходящее, как на рощу неожиданно налетела буря. Взметнула ввысь сухие листья, во множестве лежавшие вокруг, и перемешала их со свежими белыми лепестками, сорванными с веток.

Старое и новое, мертвое и живое, танцевало в воздухе, воплощая вечный круговорот судьбы. Хозяин с восторгом всматривался в этот танец, а в руках его мирно лежала царевна, и снова сердце ее билось, и снова слышно было ее дыхание. С неба донеслись грозные раскаты грома, сотрясающие землю. Хозяин тихо рассмеялся и погладил царевну по волосам. Он знал, что это великолепие создала она, сама еще не осознавшая своей силы. А сила была великая.

Вот почему она будет ему идеальной женой. Он научит ее, что делать с этой силой, он направит ее туда, куда ему будет нужно. Он полностью подчинит ее себе. И тогда ни одно препятствие не выстоит у них на пути.

***

Веснянка шла, пока не набрела на «полянку». Здесь корни расступались, освобождая пространство и обнажая бездонные дыры снизу, сверху, вокруг. Только что Веснянка двигалась по импровизированному «лесу», а теперь на месте того леса тоже зияла дыра, в которой зловеще завывал ветер.

На сплетении сухих корней, свесив ноги в одну из таких дыр, сидел человек.

— Не может быть! Дедушка Федул! — воскликнула Веснянка с облегчением, узнав старого конюха.

Это был он. Такой же, каким она видела его сегодня, пока он был еще жив.

Федул обернулся, и Веснянка поняла по его взгляду, что тот вовсе не рад ее видеть.

— А ты что здесь делаешь?

— Я... я... упала, — растерялась Веснянка.

Она подошла ближе, двигаясь осторожно, чтобы снова куда-нибудь не провалиться.

Федул покачал головой.

— Возвращайся, откуда пришла. Ты там нужна, — он указал рукой вниз.

— Никому я не нужна! — горько воскликнула Веснянка, однако ее мысль тут же перескочила на другое: — Но, постой, разве я не оттуда падала? — она посмотрела наверх.

— Здесь это не имеет никакого значения. Низ, вверх... Ты можешь упасть в какую хочешь сторону.

— Я не хочу ни в какую сторону падать, — быстро сказала Веснянка.

— А совсем недавно рада была, — напомнил старик.

Веснянка вздохнула. Что она могла ответить? Конечно, она хотела жить, но не так, как жила до этого. Ей хотелось вернуться, но не в тот мир, где ее дожидался безумный скоморох и коварная Агата. Однако застрять здесь было бы, пожалуй, еще хуже.

— Что это за место? — спросила она, чувствуя странную неловкость. То облегчение, что она ощутила, увидев Федула, стремительно улетучивалось.

— Ты знаешь, что это за место.

— Корневище мира? — неуверенно произнесла Веснянка. — Но что это? И как я тут оказалась?

— Ты же сама сказала, что упала, — невозмутимо откликнулся Федул. — Как тебе это удалось, я думаю, ты прекрасно знаешь, как знаешь и что это за место. Ты вообще знаешь больше меня обо всем, ведь это ты кормилица великого цветка.

— Я не чувствую, что хоть что-то знаю, — возразила Веснянка, — и уж точно не больше, чем ты, мой мудрый дедушка Федул.

Федул, помедлив, кивнул.

— Твое пробуждение только началось после долгой зимней спячки. Пройдет время, прежде чем ты вспомнишь, все, что знаешь. Но тебе нужно спешить. Посмотри туда, — он указал на дыру, возле которой сидел.

Веснянка осторожно подошла еще ближе и села рядом, так же, как и Федул, свесив ноги вниз. Ее юбки трепал слабый ветер.

— Видишь черный корень?

Это был корень зловещего черного дуба из предыдущего видения. Омертвелый, но все-таки не мертвый, однако и не вполне живой. Он исчезал в сплетении других корней, гораздо более массивный, чем остальные, вырываясь то тут, то там. И в каждом месте соприкосновения с ним живые и пульсирующие корни чернели и теряли подвижность.

— Вот что нас убивает, — сказал Федул. — Не то, — он указал на тонкие, почти бесцветные, корешки, с первого взгляда незаметные, но опутывающие все вокруг. Они скручивались вокруг здоровых корней, пережимая их, замедляя пульсацию и течение жизни. — Это оковы, которые мы сможем сбросить, если только освободимся от черной погибели. Ты должна нас освободить.

— Освободить? Но как? — спросила Веснянка, горько подумав, что и себя-то освободить не в состоянии. — И кого вас? Мертвых?

— Всех нас. Все царство, и живых, и мертвых, и людей, и зверей, и каждое деревцо, и каждую былинку — всех нас, растущих из одного корневища.

По телу царевны прошла дрожь. Новые вопросы застряли в горле, не находя выхода. Чем дольше она смотрела черный корень, тем жутче становилось у нее на душе. Она чувствовала, что Федул говорит правду: эта чернота постепенно губит все вокруг себя. И не столь уж далек срок, когда смерть доберется и до самого истока. До Цветка.

Тонкие бесцветные корешки, опутавшие своей паутиной здоровые сильные корни, ослабляли их, ускоряя шествие смерти, но понемногу и их самих омертвляла чернота гибельного корня, и они отваливались сухими пучками, рассыпаясь в труху.

Бесцветными корешками была, конечно, сорняк-Агата и ее прихлебатели, а черным корнем...

Черным корнем, черным дубом в их маленьком уютном саду было что-то жутко древнее. Веснянка и предположить не могла, что это за сила. Но стало ясно одно: разрушение и распад царства — не вина Агаты. Не будь внутри этой сокрытой черноты, Агата не смогла бы подчинить людей, не смогла бы навести свои порядки. Агата — не главный враг, хоть всегда такой и казалась. Она лишь мелкий противник в сравнении с ужасным злом.

В любой другой момент подобное открытие заставило бы Веснянку расплакаться от бессилия, но именно в этот миг она ощутила, как внутри пробуждается решимость и сила до того ей неведомая.

Ей есть зачем жить, ей есть зачем умирать.

***

Хозяин почувствовал, что царевна начала оживать в его руках. Скоро она очнется. Но пока не очнулась, он решил обыскать ее — женщины коварны, поэтому всегда полезно знать, что припрятано в рукаве у твоей суженной.

Первой его находкой стал лоскуток голубой ткани. Ткани хорошо знакомой, в нарядах из такой выступали Устина и Янина. Но как лоскуток этот мог попасть к царевне?

Хозяин сжал лоскуток в руке и ноздри его раздулись от ярости, а потом он тихонько рассмеялся. Слишком долго эти потаскухи мешались у него под ногами, воображая себе незнамо что. Больше держать их при себе ни к чему. Конец его проклятью близок, вот он ключ к долгожданной свободе, могуществу, силе, прямо здесь, мирно покоится в его руках.

Хозяин прижал царевну к груди покрепче и, спрятав лоскуток к себе, собирался продолжить обыск, как заметил, что веки ее трепещут, а изо рта вырывается хрип.

— Тихо, — прошептал он, — тихо, моя драгоценная, — и нежно провел по прекрасным медовым волосам. — Я здесь, я рядом.

***

Внимание Веснянки привлек странный звук.

КЛАЦ. КЛАЦ. КЛАЦ.

Звук был одновременно и чуждым, и знакомым. Веснянка оглянулась, но ничего не увидела, кроме корней.

— Ты слышишь, Федул? — спросила она, однако ответа не получила.

Повернувшись к старику, Веснянка обнаружила, что тот бессмысленно смотрит перед собой.

— Федул?

Тот не отзывался.

— Федул? Дедушка!

Может ли умереть тот, кто уже мертв? Сердце Веснянки быстро-быстро заметалось в груди. Она схватила старика за плечи, но те будто одеревенели.

— Дедушка Федул... — в отчаянии прошептала Веснянка, и тот, наконец, ожил, но лишь, чтобы проскрипеть:

— Я не Федул.

И тогда Веснянка увидела то, чем он на самом деле был: лишь сплетением корней, оживленным на время некой могучей силой.

Царевна в ужасе отшатнулась, и корни, бывшие Федулом, принялись медленно расползаться. Первым потеряло человеческие очертания стариковское лицо, затем исчезла шея, руки и ноги втянулись в туловище, а в конце и этого не осталось.

Веснянка встала. Так с кем же она говорила?

Но то было не важно, покуда она знала, что все сказанное — правда.

КЛАЦ. КЛАЦ. КЛАЦ. КЛАЦ.

На этот раз чудной звук раздался ближе. Веснянка вновь осмотрелась и на этот раз заметила маленькую фигурку, быстро скользившую среди корней. Бросив прощальный взгляд на место, где только что сидело то, что она ошибочно принимала за Федула, Веснянка кинулась за ней. Но как бы быстро она не бежала (забыв про всякую осторожность и лихо скача по корням), таинственная фигура только отдалялась.

КЛАЦ. КЛАЦ. КЛАЦ.

Веснянка остановилась и сжала голову руками — она не могла это больше слышать. Но все-таки слышала, и с каждым мигом шум становился громче.

КЛАЦ-КЛАЦ, КЛАЦ-КЛАЦ — так спицы стучат друг об друга.

Веснянка отпустила голову, понимая вдруг, что знает этот звук. Она слышала его всю жизнь, только звучал он тихо-тихо. Это спицы старухи-бормотуньи, вечно вяжущей что-то по углам.

Стоило ей подумать об этом, как до того ускользавшая фигура оказалась совсем рядом. Это и правда была она, старуха-бормотунья. Спицы так и мелькали в ее руках, да только пряжей ей служили не шерстяные нитки, а склизкие и шевелящиеся то ли корни, то ли червяки. Веснянка застыла, присматриваясь, да так и пропала, ощущая вдруг, что сама стала живой ниткой — то ли корнем, то ли червяком — в огромном мотке кричащей и елозящей пряжи.

— Поспеши, царевна,— прозвучало отдаленным эхом напутствие, сказанное нечеловечьим языком.

Она открыла глаза и увидела склоненное над ней лицо со шрамом. Ужасный скоморох стоял рядом на коленях и крепко держал ее за плечи. Голова ее безвольно покоилась на его груди, и свободной рукой он гладил ее волосы.

Из кошмара в кошмар, и ни мгновения передышки.

Веснянка встретила взгляд его васильковых глаз. Взгляд тяжелый, жестокий, злой, но такой притягательный и бездонный.

Не отводя глаз, она уронила руку на землю и зарылась пальцами в почву, ощущая и ее осенний холод, и вечное тепло жизни. Земля откликнулась, посылая вверх по пальцам сокрытую в себе мощь. Веснянка ощутила, как наполняет ее эта сила, пока внезапно все не прервалось.

— Ну-ну, — прошептал скоморох, перехватывая ее запястье, — прибережем семейные скандалы на десятую годовщину свадьбы.

Глава 6. Круговерть

Сопротивляться было бесполезно. Веснянка отпустила землю, чувствуя, как сжимается на ее запястье хватка скомороха. Другой рукой он все еще крепко прижимал царевну к груди. Такой широкой, такой теплой, такой сильной. Не столь много мужчин встречала в своей жизни Веснянка, и уж тем более, никто из них ее не обнимал (так по-мужски, не по-отечески). Какой-то ее части — самой предательской — прикосновения скомороха пришлись по душе. Она испытала смутное желание прижаться к скомороху покрепче и уснуть у него в руках, отложив все заботы на потом.

— Помоги мне встать! — вместо этого потребовала царевна, памятуя о том, как легко скоморох может зачаровать.

— Как пожелаешь, — откликнулся тот, неприятно улыбаясь.

Он поднял ее как пушинку и, вмиг поставив на ноги, накинул на плечи потерянную накидку и сунул в руки куклу, которая одиноко валялась рядом.

— Спасибо, — сказала Веснянка, отряхиваясь, хотя никакой благодарности скоморох не заслужил. Это он чуть не убил ее, это из-за него она упала в обморок.

Усталость побеждает страх. А от всего произошедшего царевна устала так, что уже перестала бояться, что скоморох накинется на нее, стоит подставить ему спину. Она развернулась и, не говоря больше ни слова, пошла назад, прижимая к груди куклу, словно защитный оберег.

А защита была необходима, потому что Веснянка собиралась туда, где Багута обезглавил Иту. Она должна была убедиться, что и это ей не привиделось.

Хотя лучше бы привиделось.

Но с забора у крольчатни, насаженная на кол, на нее смотрела голова Иту.

Веснянка крепко сжала куклу и глубоко вдохнула, пытаясь успокоить дыхание.

Нельзя было назвать глупого и подлого конюха безвинной жертвой, но если бы она помогла ему, если бы выпустила из клетки, он был бы жив.

Веснянка прикрыла глаза, сдерживая слезы, а когда вновь посмотрела на голову Иту, то с ужасом обнаружила, что та улыбается.

— Радуешься, царевна? — спросила голова.

Веснянка покачала головой, то ли отвечая на вопрос, то ли убеждая себя, что ей послышалось.

— Знаю, радуешься. Это ведь твоих рук дело.

— Н-нет.

— Да. Уж мы-то с тобой знаем, кто обрек меня на смерть, чье сердце не откликнулось на мольбы о помощи. Потому что сердца-то у тебя как раз и нет. Отсюда я вижу, что у тебя там одна сплошная чернота. Выжженная земля, на которой никогда ничего не вырастет.

Веснянка слушала, а перед глазами у нее стоял тот сгоревший дуб, тот зловещий черный корень, тот мрак и тьма.

— Я бы проклял тебя, да не могу. Но не переживай, ты уже и так проклята. Да, проклята, — довольно улыбнулась голова. — Тебе уготована страшная судьба. Ты убила брата, ты убьешь сестру. Сначала чужую, а потом и свою. Жертвам твоим не будет числа. Ты погубишь того, кого полюбишь, и того, кто полюбит тебя. Ты потеряешь лицо, ты себя не узнаешь, ты станешь хуже, чем тьма, которую хочешь развеять, ты ум...

Голова захлебнулась и замолкла на полуслове, когда подошедший скоморох сунул в рот Иту горсть сухих листьев. Голова возмущенно заморгала, и скоморох щелкнул ее по лбу, а затем накинул сверху мешок.

— Так-то лучше, — заметил он. — Этот малый и при жизни столько болтал?

Веснянка ничего не ответила, думая, лишь о том, что сказал Иту. Мертвые ведь не могут врать? Или они лгут так же, как живые? Потому что, если сказанные слова правдивы, то...

— Ты хорошо знала этого человека? — беззаботно спросил скоморох, безразличный к ее терзаниям.

Веснянка еле видимо покачала головой.

— Ну, раз нет, так нечего и переживать. Проклятий его не бойся, я найду способ тебя защитить.

«Кто бы защитил меня от тебя?» — обреченно подумала Веснянка.

***

Не доверяя себе, Устина сразу убежала, чтобы не натворить дел. Она так и не увидела ни объятий, ни поцелуя Хозяина и девицы, ни того, как яблони зацвели, ни того, как отрубленная голова заговорила. Но и случись ей это увидеть, раздирающая душу ярость не могла бы стать сильнее.

Мимо пьяной толпы, которая уже заметно поредела, Устина прокралась к повозкам, забралась в свою, с облегчением обнаружив, что Янины пока нет, и вытащила иглу из пятки.

Только раздеваясь она заметила разодранный рукав.

Проклятые деревья все-таки достали ее. Устина поморщилась, вспоминая их корявые ветки, которые цеплялись за одежду и за волосы. Они делали это специально, она знала.

Это место проклято. Если они тут задержатся, беды не миновать.

Или уже поздно? Беда пришла? Устина не могла выкинуть из памяти выражение на лице Хозяина. И на кого он так смотрел? На ту пигалицу! Уму не постижимо.

Недолго думая, она решила подменить свой костюм на сестрицын, и пусть та гадает, откуда взялась дыра.

Удовлетворенная хотя бы этой малостью, Устина завалилась спать и лежала, продумывая планы мести под глупую болтовню скоморохов, сидевших снаружи.

***

— Моя куколка! — горестно рыдал Кукша.

— У тебя полно других, — бессердечно заметил Косорот, заставив Кукшу зарыдать еще пуще.

— Но ни одного принца!

— С чего ты взял? Этот тоже был не принцем, просто скоморохом с дудкой в руке.

— Это... Был... Принц... — между всхлипами выдавил Кукша. — Я-то знаю, кто есть кто среди моих куколок, я — мастер кукольных представлений!

— Тебе ведь он даже не нравился, — пожала плечами Пучеглазка.

— Но он был мой!

— Нечего было совать его в ворота! — хмыкнул Косорот. — Лезть впереди Хозяина... Ты еще легко отделался.

— Как я теперь буду выступать?

— Попросишь царевну.

Кукша вдруг прекратил рыдать и округлил глаза, будто до него только что дошло нечто воистину ужасное:

— Что, если он отдаст ей всех моих куколок?

— Не отдаст, — ответил Косорот, но в голосе его не было слышно уверенности.

— Это та рыжая пигалица — царевна? — с презрением поинтересовалась Пучеглазка.

— Не будь такой завистливой, красотуля, — ухмыльнулся Косорот. — Да, это дочь здешнего царя. Конечно, самая красивая. Ну да ладно, там еще три есть, так что ты, Кукша, не переживай, на всех хватит. Забудешь еще о своих куклах!

— Ну-ну, размечтался! — возмутилась Пучеглазка, а Кукша лишь снова взвыл: «Мой принц!»

Косорот поморщился и, отмахнувшись от него, как от назойливой мухи, устремил все внимание на скоморошку.

— Пучеглазка, а ты, что ли, ревнуешь? — спросил он, и пока та не стала яростно отрицать, невинно протянул, дразня ее: — Мне вот по нраву пришлась младшенькая, статная, черноокая и гибкая как лань...

Пучеглазка обиженно отвернулась.

— На себя бы посмотрел, где ты и где она, — буркнула та и ушла.

Косорот оглянулся на Кукшу, открыл было рот, чтобы последнее слово осталось за ним, но передумал и побрел в другую сторону.

А бедный Кукша остался со своим горем наедине. Только теперь, лишившись ненавистного Принца, он понял, насколько сильно к нему привязался.

***

Весь день Горяна была сама не своя и ночью не могла уснуть. После пира девицы звали ее на посиделки на сеновале, где они любили собираться ночами, сплетничать, болтать, рассказывать истории, страшные и смешные, сказывать запретные сказки, гадать, но у Горяны не было настроения ни для сплетен, ни для сказок. Она думала лишь о том, кто давно стал ее наваждением — о конюхе Иту.

Прошлым вечером он не пришел на условленное место, днем она не могла его найти, а на пиру услышала худшее из того, что только можно было вообразить.

Горяна поверить не могла, что он путался с ненавистной Веснянкой.

Конечно, она знала, что у него было много пустых увлечений. Но все это до нее, до прекрасной царевны Горяны.

И даже если она замечала иногда ту или другую девицу в конюшнях (пусть чуть ли не в объятиях Иту), то сразу понимала в чем тут дело. Очередная выскочка пытается его соблазнить. Но он не поддается. И никогда не поддастся, потому что без ума от своей госпожи Горяны.

Но Веснянка...

Веснянка, которая отравляла Горяне жизнь одним своим существованием. Веснянка, которая с самого детства воображала из себя не пойми что. Ах, эта милая, всеми любимая царевна, первая красавица, счастливая наследница этого поганого царства. Такая скромная, такая ладная, такая умная, такая добрая, такая приторно сладкая, что аж тошнит.

Если бы могла, она бы ее растоптала.

«Умная? — думала Горяна. — Не так уж сложно было тебя обмануть. Всеми любимая? Да кто про тебя теперь вспоминает? Наследница? Так скоро подрастет Радех! И будешь наследовать его грязные пеленки. Красавица?.. Красавица?..»

На эту последнюю мысль Горяна не находила достойного ответа.

«Проклятый конюх! Падок на смазливых девок, как муха на мед!»

Горяна возненавидела Веснянку с тех пор, как увидела. Она провинилась лишь тем, что имела все то, чего у Горяны не было: счастливое и беззаботное детство, могучего и уважаемого отца, дом — да еще какой дом! — богатство, лошадей, верных подруг.

Пока Горяна (тогда еще звавшаяся Гернией) росла в нищете, скиталась по чужим углам, вместе с матерью и сестрами скрываясь от расправы, царевна Весна веселилась, окруженная восхищением и любовью.

Но справедливость восторжествовала. Боги, которых почитали там, где росла Горяна, и не знали местные варвары, смилостивились над несчастной девочкой и наказали зазнавшуюся. Горяна стала царевной, а Веснянка потеряла друзей, поклонников и утратила всю свою былую веселость и жизнерадостность.

Так было. Однако теперь хитрая Веснянка, по-видимому, нашла способ Горяне отомстить. Воспользовалась единственным, чем все еще владела — своей привлекательностью.

Горяна помнила, как Весна, даже будучи еще совсем девчонкой, кружила головы поклонникам. Помнила паренька, в которого впервые в жизни влюбилась. Но он, конечно, как и все остальные, был без ума от сияющей, словно солнце, Веснянки.

Калина, вот как его звали. Он был одним из сыновей кузнеца. Самым красивым из них. С такими большими надежными руками, лучистыми глазами и широкой улыбкой — сколько раз Горяна восстанавливала в памяти его облик перед сном? Но теперь, случалось ей встретить его в городе, лишь презрительно кривила рот и отворачивалась.

Кузнец. Не намного лучше конюха, царевне не ровня.

Однако других женихов брать в этом захолустье было неоткуда...

Во всяком случае, точно не таких красивых.

Горяна только начала проваливаться в тревожный и зыбкий сон, когда в дверь ее опочивальни заколотили с громовым грохотом.

Она закрыла уши и попыталась переждать шум, но стучавший не успокаивался.

— Делия, ты? — спросила Горяна на родном наречии. — Проваливай спать! И мне дай отдохнуть!

Она раздраженно откинулась на подушки. Старшие сестрицы никогда не уважали ее покой, считая, очевидно, что раз она младшенькая, то должна выслушивать их излияния в любое время дня и ночи. Особенно отличалась Деляна, любившая приходить за полночь или под утро, гонимая своим неизбывным зудом бесконечно чесать языком.

Когда-то Деляна жутко боялась темноты. Так сильно, что даже спать не могла. Она вообще всего на свете боялась, но пуще остального — гнева матери. И когда ей бывало страшно, она начинала говорить без умолку, забалтывать страх — так называла это Шарка и всегда ласково трепала уродку-Деляну по голове.

В детстве «забалтывать» ночной страх сестрице сподручнее всего было в обществе Горяны. Горяна, тогда еще малышка, с интересом выслушивала любые бредни, какие только приходили на ум такой уже взрослой, как ей казалось, сестре.

Годы шли, Деляна больше не боялась ни темноты, ни ночи, но все так же приходила к младшей сестричке, когда не могла уснуть, и все так же несла околесицу, которая дико утомляла подросшую Горяну.

— Царевна! Госпожа моя! Это я, раба твоя смиренная, Малаша! — раздалось из-за двери.

— Чего тебе?

Хотя следовало спросить: «Кто тебя сюда пустил?»

Неужели Деляна опять оставила эту вонючку ночевать у себя? Горяна в негодовании скомкала одеяло.

— Там... Т-там кое-что, что ты должна увидеть, царевна! — возвестил противный девичий голосок из-за двери.

— Я тебе ничего не должна, Маля! — царственно ответила Горяна, подражая Орляниным интонациям. Орляна, в свою очередь, часто подражала матери, Агате. Но если Агата звучала внушительно и властно, Орлянин тон выдавал скуку и презрение к миру и всем его обитателям. На окружающих девиц эта ее манера говорить производила обычно неизгладимое впечатление: подруги наперебой принимались лебезить, стараясь угодить важной Орляне.

— Это конюх... Иту...

— Что Иту? — вскочила с кровати Горяна, мигом растеряв всю царственность.

Потом подумала и села.

— Что Иту? — уже с холодным равнодушием переспросила она, потому как на первый вопрос Маля отвечать не спешила.

Зовет ее? Хочет повиниться?

Нет уж, она его не простит.

«Ну, или, может быть, если он только очень хорошо попросит...» — подумала Горяна и, схватившись за гребень, принялась расчесывать волосы.

— Там... — неуверенно протянула из-за двери Маля.

— Сейчас! Дай мне собраться! — оборвала ее Горяна.

«Ну и глупец! Додумался передавать послания через известную сплетницу!»

За это ему тоже придется просить прощения...

Горяна в предвкушении прикрыла глаза.

То ли дело было в сегодняшней пирушке, то ли еще в чем, но девок-служанок и след простыл. Горяна, не одевшись, закуталась в драгоценные меха, которым, если все пойдет как обычно, предстояло вскоре оказаться на грязном полу конюшен, и распахнула дверь.

***

Веснянка повернулась к скомороху.

— Чего ты от меня хочешь? — без обиняков спросила она. — Хочешь быть царем? Но царства ты не получишь. А в конце концов закончишь рядом с ним, — она кивнула на скрытую под мешком голову Иту.

Веснянка сама не знала, что имеет в виду. Была ли это пустая угроза, которую она все равно не в силах была исполнить? Было ли это предупреждением, попыткой напугать, а то и милосердным порывом предостеречь безумца, пожелавшего захватить власть в царстве, где правила безжалостная Агата?

Ведь все, кто мешает Агате, рано или поздно отправляются в безвозвратное путешествие к Неведомым Землям.

Но чем же ей не угодил ее сообщник Иту, подумалось Веснянке?

Наверное, тем, что знал правду — тут же пришел ответ.

— Я же сказал, царевна, нас с тобой связали звезды. А то, что спутано на небе — на земле не распутать. Ты это тоже поймешь однажды...

На земле не распутать...

«А под землей?» — подумала Веснянка, вспоминая корневище мира и Заряну, заточенную в подземной темнице.

— А пока... Пока не понимаешь, даже и не думай сопротивляться судьбе, — приблизившись, прошептал скоморох ей на ухо.

Веснянка опустила глаза и затаила дыхание. Ей не хотелось вновь видеть искры безумия во взгляде скомороха, не хотелось вдыхать аромат его кожи (хотя пахло от него вроде бы приятно: полевыми травами и древесной корой, но к запахам этим примешивался и слабый аромат сырой земли и затхлой листвы), не хотелось ощущать его прикосновения, но он вновь схватил ее за плечи и вынудил взглянуть себе в лицо.

— Я не шучу, моя царевна. Я скоморох, да, я шутник, но я никогда не шучу. И ты никогда не шути со мной.

— Я даже не знаю, кто ты такой! — в отчаянном возмущении воскликнула Веснянка, и скоморох тут же отпустил ее и тихонько рассмеялся.

Она выдохнула со временным облегчением и крепче сжала куклу в руках. Бубенчики на колпаке Принца жалобно звякнули.

— Ах да! Мы ведь не успели толком познакомиться! Ну, давай тогда начнем!

Скоморох задумчиво обошел Веснянку, и она вынужденно повернулась вслед за ним.

— Итак... Что я знаю о тебе?.. — проговорил он, продолжив ходить вокруг Веснянки, чем заставил ее крутиться на месте.

Веснянка старалась не выпустить скомороха из виду, не дать ему оказаться у себя за спиной. И хоть ходил он медленно, голова ее вскоре закружилась, а сердце ёкало каждый раз, когда в поле зрения попадал забор с насаженной на него головой Иту. Голова скрывалась под мешком, но Веснянка ведь знала, что она там, и боялась, что та выплюнет листья, которые напихал ей в рот скоморох, и продолжит пророчествовать и угрожать.

— Ты Весна, рожденная осенью... Луч надежды, воссиявший во мраке. Или... — скоморох резко повернулся и пошел в другую сторону. — Луч ложной надежды. Да, ты обманный свет, ловушка для глупцов. Какое цветение может быть осенью? Только ложное! Гибельное!

Веснянка ощутила, что ее мутит. То ли от круговерти, в которую затягивал ее скоморох, то ли от его жестоких слов.

Мир вокруг слился в одно смазанное пятно, а она крутилась все быстрее и быстрее. Перед глазами мелькали поочередно лицо скомороха, искаженное в злорадной ухмылке и безмолвный мешок на заборе.

«ПОГИБЕЛЬ... ГИБЕЛЬ... ГИБЕЛЬ...»— отдавалось в ушах.

— Пробудится по осени задремавший было первоцвет, пробудится — и сгинет, перепутавший все на свете бедняга, которого обман природы сбил с толку. Твой обман! — (перед глазами Веснянки снова мелькнула голова Иту. Голова должна была быть в мешке, но Веснянка ясно ее видела: потухший взгляд, листья во рту, следы грязи на щеках). —Ты ложная надежда. Обманка. Ведь так? — голос скомороха загрохотал. — ТЫ КОВАРСТВО ЗЕМЛИ! — а потом снова затих. — Или ты ее мощь? Ты сама хоть знаешь, кто ты такая, царевна?

Всё остановилось.

Тишина оглушила Веснянку.

Она покачнулась, пытаясь устоять на ногах. Скоморох шагнул к ней и нежно провел по ее щеке.

— Моя Весна...

— А кто ты? — прошептала Веснянка.

— А я всего лишь бродячий скоморох, — он убрал руку и отступил, а когда вновь заговорил, в его голосе больше не было ни той силы, что звучала, пока он кружил Веснянку в колдовском хороводе, ни той неожиданной мягкости, с которой он произнес: «Моя Весна».

Моя Весна...

Моя.

Весна.

— Все зовут меня Хозяином. И ты, если хочешь, можешь так звать.

— А если... не хочу? — пробормотала Веснянка, еще не до конца придя в себя.

— Тогда зови своим господином, зови женихом или любимым, — это последнее произнесено было с такой издевкой, что Веснянке не верилось, что тот же самый человек всего мгновение назад мог нежно сказать ей: «Моя Весна...»

Но почему-то именно эта тихая«Весна» просочилась в ее кровь сладким ядом. Скоморох знал, как и куда уколоть.

— А на соседних кольях с этой головой — к счастью, их достаточно, забор такой большой! — закончат те, кто встанут у меня на пути, — скоморох потрепал мешок с головой Иту где-то в районе макушки последней, а потом закинул руку за колья, сделав вид будто обнимает невидимые плечи, и широко улыбнулся Веснянке. — Или те, кто встанут у нас на пути, если пожелаешь, царевна.

Веснянка молчала.

Речи скомороха казались ей трясиной, в которой она увязала, с каждым словом все сильнее.

И она знала, что никто не явится ее вытащить.

Не существовало на свете ни одного человека, который мог бы ее защитить.

Который хотел бы ее защищать.

Так же, как с Агатой.

Быть может, эти двое и вовсе за одно.

Но Веснянка почему-то чувствовала, что нет.

И это делало ситуацию только хуже. Вместо одного могущественного врага она получала двух.

Одна хотела сжить ее со свету, другой же...

Веснянка так и не поняла, чего хочет от нее скоморох. Вместо ответов он заманивал ее в гибельную топь, пытаясь запутать, напугать, лишить воли.

Но если он хотел лишить ее воли, значит, эта последняя что-то да значила.

Веснянка вдохнула, расправила плечи и только собралась проявить свою волю — попрощаться и уйти (или хотя бы попытаться), как скоморох, будто что-то почувствовав, вдруг произнес:

— Ты, верно, притомилась. Немудрено. Уже светает... — он пристально вгляделся в предрассветное небо, а потом подошел к Веснянке. — Отложим все заботы до завтра. Пойдем, — прошептал ей на ухо и мягко подтолкнул в сторону дворца.

И Веснянка пошла. Вместе с ним, хотя хотела уйти без него.

Плечи ее вновь опустились, выдох застрял в груди вместе со словами, которые она так и не сказала.

— Ты спрашивала, чего я от тебя хочу, — заговорил по пути скоморох. — Вот тебе тема для размышления перед сном: чего муж хочет от жены? Чего жених хочет от невесты?

Сказано было с намеком, и Веснянка смутилась. Ей вдруг вспомнилось все то, что Агата заставила рассказывать Чушку про нее и Иту.

Но смущение тут же исчезло, смытое волной беспокойства.

Иту уже мертв, что будет с Чушкой?

Она маленькая, никому ненужная служанка. Если уж у царевны не нашлось защитников, то кому будет дело до кухонной девчонки?

Веснянка нахмурилась.

— А чего невеста хочет от жениха? — спросила она у скомороха, чтобы отвлечь то ли его, то ли себя.

Скоморох расхохотался:

— И то верно! Желания должны быть взаимными!

Веснянка понятия не имела, что он там понял по ее словам и что нашел смешного — мысли ее были далеко. Чем ближе они подходили ко дворцу, тем сильнее ее одолевала тревога.

Может, где-то там ее уже ждет Багута. Сидит в ее покоях, расчехлив топор, а Агата готовится зачитать приговор.

«За драку с Шаркой, за самовольную отлучку, за ночные прогулки, за...(Веснянка не могла вспомнить больше преступлений, но уверена была, что Агата что-нибудь придумает) ...царевна Весна приговаривается к смерти через обезглавливание. Приговор привести в исполнение немедленно!»

Но что мешало Агате провернуть нечто подобное раньше?

Что-то ведь мешало. И не только Цветок. Агата все равно никогда до конца не верила в его силу.

Наверное, дело было в отце.

Раньше он бы не простил жену за убитую дочь. И несчастный случай тоже бросил бы на новую царицу тень подозрения. Но теперь... Теперь Агата окончательно убедилась, что царю все равно.

Быть может, ради этого и было затеяно все дурно скроенное представление с клеветой и обрядом. Агата прощупывала почву, а теперь поняла, что ее больше ничто не сдерживает.

Она наверняка уже придумала окончательный способ расправиться с Веснянкой.

Может, ее собираются изгнать вместе со скоморохами. Может, в этом и заключается весь мачехин план. Или хуже: еще убьют и скажут, что сбежала.

А заодно и перережут всех скоморохов. Просто для надежности. Багута любит убивать.

— Завтра объявим о нашей помолвке! — молвил меж тем скоморох.

Веснянка вздрогнула и недоверчиво на него посмотрела, даже удивившись немного: он все еще тут? Перед одолевшими ее тревогами текущая опасность отступила.

А может, это скоморохи всех тут перережут?

Тем более Хозяин уже не раз на это намекал.

В душе у Веснянки зародилась нехорошая, но все же приятная, мысль: а что, если ее враги передерутся меж собой?

Но следом пришла другая: а что, если объединятся?

— Так что отдохни хорошенько. Спи допоздна, чтобы показаться завтра в лучшем виде, скоморох остановился, схватил ее за руку и развернул к себе. — Моя невеста должна сиять ярче всех!

— Не знаю, кто у тебя невеста, — выпалила Веснянка и выдернула руку, — но я точно не она!

Скоморох ухмыльнулся:

— Нельзя вечно бегать от своего счастья, царевна. Когда-нибудь оно обязательно настигнет тебя и отомстит за годы забвения...

Веснянка отшатнулась, напуганная угрозой, что сквозила в его тоне. Угроза была направлена ей — несомненно. Но вот сами слова... Ей показалось, что обращены они были к кому-то другому. Скоморох будто высказывал вслух свою собственную застарелую боль.

Что же за «счастье» гналось за ним?

«И почему до сих пор не отомстило?» — подумала Веснянка с нехарактерной для нее злостью.

— Помни о том, что ты навсегда в моих руках, — сказал скоморох и разжал пальцы, показывая, что лежит на его ладони.

На грубой коже белело несколько нежных яблоневых цветов.

Удостоверившись, что царевна смотрит, он сдавил их — и она тут же ощутила нехватку воздуха в груди. Не такую, как прежде в яблоневой роще, когда чуть было не задохнулась, пока скоморох обрывал с веток молодые лепестки, но все-таки сильную. Она попыталась восстановить дыхание, но грудь сжималась, позволяя делать только короткие и неглубокие вдохи, от которых вновь начинала кружиться голова, а тело сковывал холодный и безнадежный страх.

— Х-х-хва-хватит! — прохрипела Веснянка.

Скоморох улыбнулся и, выждав еще пару долгих мгновений, вновь разжал кулак и дунул на ладонь. Веснянка, ошарашенная внезапным приливом воздуха, едва успела заметить, что то, что было прежде белыми цветами, превратилось в истлевшие угольки.

Или ей так только показалось?

— Веди себя хорошо, царевна. Помни: любая сила имеет свою слабость. Ты даже не знаешь пока своей силы, но зато я уже знаю все твои слабости.

Веснянка сморгнула некстати выступившие слезы.

— И откуда ты все это знаешь? — спросила она, пытаясь унять дрожь в голосе.

— Имей терпение, и, возможно, я когда-нибудь тебе расскажу, — скоморох склонил голову набок. — А возможно... никогда не расскажу! — он расхохотался.

Не в силах больше это терпеть, Веснянка развернулась и побежала прочь, к замку, такому близкому, но чужому и безразличному.

И все же это был ее дом. Чужой, но одновременно родной. Единственное место на свете, где она могла спрятаться.

— Кое-что забыла, царевна!

Ее остановил не крик, а бряцанье металла.

Веснянка обернулась и увидела в руке у скомороха ту связку ключей, что раньше отобрала у Шарки.

— Иди сюда, — он поманил ее, позванивая ключами, подобно тому, как ловят на лакомую приманку своенравную лошадь. — Вернись и возьми то, что потеряла.

Веснянка попыталась припомнить, когда лишилась ключей. В роще, когда упала? Когда скоморох кружил ее в колдовском хороводе? Или она и вовсе оставила их на дереве, на котором сидела вместе с Чернавкой?

— В чем дело, Весна? Боишься, что я тебя укушу? — издевательски предположил скоморох. — Не бойся, царевна. Ты должна была бы уже понять, что я не кусаюсь, — и тут же, противореча своим словам, он изобразил, как кусает кого-то невидимого.

Веснянка неуверенно шагнула назад.

Ключи нужно было вернуть.

Она не просто так дралась из-за них с Шаркой.

Скоморох меж тем принялся задумчиво перебирать ключи в связке:

— Какой же из них открывает дверь твоей опочивальни?.. Вот этот маленький? Или нет, самый большой? Постой... А что насчет этого?

Веснянка решительно приблизилась к скомороху и только собралась вырвать ключи, как он поднял связку над головой.

— Что же, я прыгать за ними должна, по-твоему? — зло спросила она, устав от его шутовских игр.

— Вовсе нет, — покачал головой скоморох. — Среди моих рабов уже есть акробатки. От невесты я жду другого. Прояви всего лишь каплю нежности: подари своему жениху прощальный поцелуй — и ключи твои.

— Они и так мои, — сказала Веснянка, сложив руки на груди.

— Однако ты не можешь их достать, — скоморох вновь звякнул связкой.

Веснянка прикрыла глаза. Она слишком устала. Ночь казалась нескончаемой, а больше всего на свете ей хотелось закрыться в своих покоях и лечь спать, надеясь, что утром все пережитое окажется дурным сном.

Скоморох склонил голову:

— Ну же, царевна, — прошептал он.

Веснянка зажмурилась, избегая его пронзительного взгляда, и потянулась губами к его губам. Ей вдруг стало все равно. Хотелось только, чтобы все произошло как можно скорее и кончилось так же быстро, оставив лишь горький осадок в душе, чужой вкус на губах и связку ключей в руке.

Но ничего не кончилось, хотя бы потому, что так и не началось.

— Спи крепко, моя царевна... — услышала Веснянка шепот скомороха и открыла глаза лишь для того, чтобы обнаружить, что того рядом нет. Но в ушах еще звенел, ускользая, его тихий смех.

Она недоверчиво осмотрелась: что это, еще одна из его игр?

Но скомороха и след простыл, а связка ключей блестела на шее у грустного Принца, висевшего у Веснянки на плече.

Горячей волной на нее накатило облегчение. Но волна почти сразу схлынула, оставив после себя лишь тревогу и смутное ощущение разочарования.