Царевна-лягушка

Пролог

«Эта последняя, наверняка последняя» — весело размышляла болотница, таща к трясине девичье тело. Девка была некрасива — худа да ряба, с длинным носом, облезлым на кончике. Жуть, а не девка. Болотница почти благодетельницей себя ощущала, сворачивая дурнушке шею. Всё равно ведь закончит плохо. Просидит пару лет в девках, да утопится с тоски — водяницей станет. Аль выйдет за дурочка косорукого — кому ж ещё нужна такая «красавица» — так от труда тяжёлого, да побоев раньше времени на Калинов мост ступит. Как ни крути, а судьба несладкая. Одна надежда на Ладову милость.

Самой болотнице на божественное милосердие надеяться было нечего. Колдун-Велес покровительствовал домовым да прочим к людям привязанным духам. Царица-Морана тоже имела любимчиков, но больше из тех, кто людьми никогда и не был.

Болотница была. Как русалки, как мавки, как лесовицы, как многие другие нечистые, кто и жил паршиво, и умер не по-людски.

Кто душу утратил.

Водяной аль леший родились из Нави, напились из реки Смородины прежде, чем себя осознали. Не было у них никогда ни души человеческой, ни крови горячей, а потому и не тосковали они по ней.

Болотница тосковала. Тянуло внутри, саднило, да ныло упрямо, о потерянном напоминая. Пустоту отчаянно требуя заполнить.

Душа убитой девицы ускользнула беспрепятственно — не пыталась сожрать её болотница. Могла, желала, да рисковать не хотела. В чужих землях охотясь, людские души лучше не трогать. Правило такое старинное.

Болотница правил старалась не нарушать, но вот обойти… Обойти правила всегда она пути искала.

И сейчас, как показалось ей, нашла.

Тело девицы — наконец-то! — с головой погрузилось в трясину.

Трясина, строго говоря, была чужой. Местные болота огромны, на многие сотни вёрст раскинулись. Не все эти земли принадлежали одной болотнице, но с товарками своими она давно уже всё обговорила. Препятствий её путешествиям местные духи не чинили.

Нечистая скрылась под водой. В родной стихие перемещалась она быстрее, нежели по землице. И девка за спиной ни капли не мешала.

«Родной» — посмертный облик болотницы был ужасен. Тело человеческое, но неправильное — худое да изломанное, сухое да острое. Руки длинные и пальцы с когтями, вместо стоп — лапки лягушачьи, да кожа болотно-зелёная, холодная. Волосы длинные, да издали на ком водорослей похожие. Вблизи нет, но кто же чудовище такое вблизи станет рассматривать?

Глаза только красивые — огромные, зелёные, печальные. Глубокие, словно та трясина, где потонула несчастная, уродливая девка.

У девки глаза были похожие. Не такие тёмные, не такие бездонные, но зелёные и яркие — уже хлеб. За них и погибла невезучая. Давно болотница такие глаза искала.

Окромя обычного своего облика имела болотница шкурку лягушачью. Единственную, драгоценную, родную. Только она с уродливого тела под солнечными лучами и не слазила, сидела как влитая.

Но не по нутру была она нечистой.

Птичьи шкурки у болотницы было две: утиная да лебединая. Утиную нечистая собирала по пёрышку, ни единой крылатой не сгубила. Голову да лапы с трупа забрала, у рыси отобранного.

Любила болотница уток, как родных любила.

Лебедей в её дом не прилетало, и нежности, ласковости, странной для нечистой, в глуби сути болотницы они не будили. Лебедей на шкурки она поймала безо всякой жалости, сходив пару раз до ближайшей речки.

И людей тоже болотница не жалела.

Людей она ненавидела.

Каждого.

Лишь почует кровь, по венам бегущую, душу трепещущую, и поднимается в глубине естества холодная, склизкая ярость. Злость удушающая, словно ряска, глотку забившая.

Ревность. Зависть. Обида.

Человеком себя болотница не помнила, грехов своих смертных не знала.

Утопилась она, отвергнутая любимым?

Навряд ли. Кто же в болоте топится? Топиться в реке надо.

Заблудилась среди берёз чахлых, да другими нечистыми была сожрана? Те люди, кто душу утратил, частенько в чудищ обращались. Да только не было в месте, где появилась болотница, нечистых, да людской крови гораздых. Столица, чай, близко, волхвов как грязи. Давно людоедов всех извели, болотница и сама в дальние земли охотиться бегает.

А может, замучил её душегуб какой, да в трясине утопил? Не все души спасала Матушка-Мокошь, не всем хватало внимания милосердной Лады. Некоторым не везло.

Покарала ли злодея Охотница-Девана? Болотнице не было до этого дела.

Обиднее всего было бы в нежить обратиться из невинной младеницы. Бывали матери, гнева богов не боящиеся, кто деток родных духам природным жертвовал. Кто за любовь мужа, охочего до бития, а кто за его трезвость. Кто за здоровье старшего дитя, а кто за урожай богатый после зимы голодной.

Младеницы, трясине пожертвованные, болотницами становились всегда.

«Жаль, ах, жаль, что не было способа, прошлое своё вызнать» — думала иногда болотница.

А затем возвращалась к делам насущным.

Кошачью шкурку болотнице подарил домовой.

А вот человеческую собирала нечистая сама. Долгим был труд, да по-своему приятным.

Вначале хотела болотница обойтись малым - одну девку утопить. Долго летала над лесами уткой, плавала в пруду лебёдушкой. Бродила кошкой, к каждому на колени запрыгивая. Сидела в траве лягушкой, высматривала девок покрасивше.

Кожу побелее, да уста поярче. Зубы маленькие и, чтоб цветом с речной жемчуг. Плечи — покатые, руки — пухлые да мягкие. Чтобы талия— как осинка, да бёдра крутые, пышные. Ножки маленькие, да пальчики аккуратные. Волосы долгие, да густые, да цветом как пшено спелое. Носик курносый. Ресницы богатые да чернявые. Брови вразлёт, да не излишне!

Долго искала болотница свою красавицу, но поняла в итоге — нет на свете девок настолько пригожих.

Другая нечистая — поскромнее, да побоязливее, смирилась бы и утопила кого попроще.

Болотница закусила удила и принялась за работу.

Стан взяла от одной девки, в Купалову Ночь к болоту вышедшей. Руки от другой, клюкву по осени собиравшей.

Бёдра пышные — то купеческую дочку обманом к себе заманить пришлось. Пальчики ловкие — то рукодельница знатная осоку для работы своей собирала.

Уста да ресницы и вовсе у хлопца молодого забрала. Ни одна девка таких опахал не имела, как воин княжеский, на солнцепёке разок разомлевший. Долго любовалась на него болотница, смотрела из травы с умилением на ладного парня.

А потом задушила.

Колдовством Навьим кусочки шкур людских болотница собирала, связывала, сплетала. Тяжело ей было — не давалась волшба поначалу, противилась. Глаза отвести, аль воду ключевую на яд заговорить — такое умела дева болотная, такое любила. А вот тела сохранять, да кожу порезанную заращивать, таким другая нежить ведовала. Много крови — холодной и тухлой, пролила на землю болотница, прежде чем с телами людскими наловчилась обращаться.

Давно закончила бы труд свой кровавый, да глаз не хватало. Глаза хотелось родные, зелёные.

Девка уродливая, да глазами богатая, последним стежком стала на человечьей шкуре.

Справилась болотница. Добилась желаемого.

Теперь шкурку можно было и примерить.

— От первой девицы глубокие очи и оторваться от них нету мочи

Быстрые ноги девицы второй несут меня вдаль по дороге прямой

Ловкие пальцы третий девицы свое не упустят — я буду царицей

Пускай вскачь несется судьба-кобылица, меня ей не скинуть — я навь-чаровница.

Алые губы и сладкая речь — мою красоту в слова не обречь

Тоненький стан и носик курносый — никто не задаст мне лишних вопросов

Как платье по стану, так шкура по плоти, сомнения свои в один миг отметёте

Какой я была, такой уж не буду, готова явиться столичному люду!

Заговор бежал, словно ключевая водица по речной гальке — омывал, уносил, наполнял. Как дрожали на глади воды блики солнца — так явь трепетала под тёмными чарами. Дрожала, ускользала, уворачивалась, но всё равно подчинялась.

В конце концов, явь всегда подчинялась.

Мёртвое тело — холодное и мясистое, вначале истончилось до образа, будто из лунного света сотканного. Потом закрутилось, обняло уродливую болотницу.

Было горячо и щекотно, неудобно и колко. Не налазила людская красота на чудовищное тело, да заговоры колдовские и не такое правили.

— Как платье по стану, как шкура по плоти, — ворковала упрямо нечисть, ворожила, да чаровала, да уговаривала.

И шкура, наконец, налезла.

— Луна-сестрица

позволь напиться

твоей водицы

пролей, сестрица

своей водицы

к моей светлице, — весело запела болотница, сплетая лучи лунные в зеркало волшебное.

Затем оглядела она себя, закружилась перед мерцающим полотном.

Хороша!

Не низка, не высока, а царевичу младому в самый раз. Стан тонок — ладонями двумя обхватить можно. Перси невелики да высоки — один в один, как у любимой княжеской дочери, какой каждый скоморох лесть разливает. Бёдра пышны и плодородны, ноги, будто сама Танцовщица-Тани подарила. Коса толщиной с мужицкую руку и лик во всех королевствах не сыскать краше!

Не зря старалась болотница, не зря убивала! Не зря время тратила, не зря естество своё пустое, без души тоскующее, волшбой навьей выворачивала!

Не зря!

Запела болотница соловушкой, заворковала малиновкой. Полился голос звонкий да чистый. Не стыдно таким и царевича привечать! Не боязно и царю-отцу мёд в уши лить.

Не зря!

Дело оставалось за малым…

Глава 1

Дожидалась болотница случая удобного, да шкурку человечью разнашивала. Как девица ходить училась — шажками мелкими, как девица глаз зелёных от земли не отрывать. Ручки белы перед собой складывать, плечи опускать, да улыбаться хитро и мягко. Краса — красой, а смотреть царевич будет и на повадки тоже. Нельзя сплоховать, нельзя ошибиться!

И вот дождалась болотница, досидела до царской охоты. Собрались добры молодцы — послы и дружинники, богатыри, да разбойники вчерашние, купившие прощение дел своих тёмных. Сели по коням, приладили луки к сёдлам. Сорвались с места весёлые да горячие.

И царевичи — красивы, да не так, как болотница, на охоту поехали тоже.

Старший умён был, да нравом буен и наречённую уже имел — боярыню белую, да полную, да важную. Не завидовала болотница девке — не раз подглядывала в шкурке лягушачьей, как колотил её старший царевич.

Ничего, и не таких земля забила. Освоится болотница в тереме, пообвыкнется, да поможет несчастной дурочке буйного муженька на тот свет отправить. Зачарует водицу, аль на полотенце плюнет. Заболтает боярыню, аль магией помутит разум — не успеет волхв помочь старшему царевичу.

Средний царевич ленив был, да до выпивки охоч. Глаза у него добрые, да всегда хмельные. Хороший жених — ни вопроса лишнего не задаст, ни в слове женовьем не усомнится. Жаль, и он девицу в дом свой уже привёл! Купеческая дочка — худая да крикливая, деловая да наглая, как женой стала, так хозяйкой себя почувствовала. И мужа гоняет, и волхва главного ни во что ни ставит. Уж и царь-батюшка сына отчитывал, бестию свою приструнить велел. А царевичу, что с гуся вода — посмеётся да поцелует буйную свою в губы. Выпьет чарку, да плясать позовёт. А на завтра платок подарит дурнушке своей нахальной.

И для этого случая знала болотница чары. Заведёт ум за разум купеческой дочке, заставит разбушеваться да забить пьяного мужа скалкой аль топора обухом. Не станет царь-батюшка сомневаться, не будет иных виновных искать.

И станет наследником его младший сын — Иван-царевич.

Иванушка, как нежничала с молодцом мать.

Занежила сына покойная царица, залюбила. Весь характер, что был в мальце, лаской своей на корню загубила.

Болотнице это было любо.

И наречённой у младшего царевича не было.

Как понеслась по лесу охота, так и болотница выползла из своей трясины. Под взглядом Сварога сползала с неё и людская шкура, и птичья, лишь лягушачья сидела плотно. В ней и поскакала нечисть царевича завлекать.

Там лосем покричать, а там кочку под копыта побросить. Там волком повыть, а там поиграть тенями. Здесь глаза отвести, а поодаль мелькнуть просветом.

Понемногу, да потихоньку, — так и отвела царевича болотница от охотничьей своры. Так и заманила в лес, заблудила среди тёмных тропок. А как вечереть начало повела к болоту.

И в шкурку человечью быстро запрыгнула.

Вздрогнул царевич, шаги за спиной услышав. Обернулся, тетиву тугую натягивая, стрелу смертоносную на неё накладывая.

Вскрикнула болотница, испуг девичий изображая. Прикрыла рот алый аккуратными пальчиками, распахнула глаза зелёные.

И Иван, увидев её, обомлел. Разжались пальцы на тетиве, пустили стрелу в полёт, хорошо хоть в болотницу не попало! Пролетела стрела в ладони от тела белого, воткнулась в землю влажную.

Обернулась болотница, отвернулась, за стрелой уходя — ягодицы пышные, да косу роскошную царевичу показывая.

А он небось — то ни разу в жизни девицы голой не видел.

Присела болотница на корточки, стрелу из земли вытащила, обратно на ноги поднялась. Обернулась к царевичу, засеменила шажками маленькими. Подошла поближе, так близко, чтоб стрелу передать можно было. Подняла глаза, да отвела в сторонку, засмущалась будто — все как девицы человеческие на Купалову Ночь вытворяли. Щеками только порозоветь не могла, не текла по жилам её кровь горячая.

— Твоё это, добрый молодец? — сказала она тихо, стрелу протягивая, а сама поглядывая на царевича украдкой. Тот то смотрел в сторонку, то опускал взгляд на перси её молодые, на ключицы белые.

И ниже. Ниже тоже посматривал.

— Моё, девица, — сказал он горлом пересохшим.

— Так бери, коль твое.

Иван взял. Повертел в руках, да в колчан забросил.

А сам взгляд на перси её кидает да краснеет ярче яблочка наливного.

— Стрела моя, а ты то чья будешь, девица?

Болотница подбоченилась, расправила плечи покатые, перси вперёд ещё немного, да выставляя.

— Чья б ни была, а тебе ровня, царевич.

— Вот как, — протянул он задумчиво, да шагнул вперёд, за стан тонкий её приобнимая, — и имя у тебя есть, красавица?

Имени у болотницы не было, не полагались нечистым имена. Но и придумывать их порядки не запрещали.

— Василиса я, — сказала она коротко, взгляд к земле опуская.

— Царевна, видать, раз мне ровня.

— Царевна, — подтвердила она.

— И какого же царства?

— Всё тебе, царевич, знать надо.

— Надо не надо, а отцу-батюшке представить тебя должен.

Засмеялась болотница, захихикала. Прозвенел смех её серебряными колокольчиками, пролился журчанием ручейка.

Болтали девицы, по ягоды в лес ходящие, что этого самого хлопцами до свадьбы давать было нельзя. Да как же не дать, если кроме красы колдовской, иного приданого нечистая мужу не принесёт?

— А кто же сказал тебе, царевич, что пойду я с тобой к твоему батюшке?

— А ты не пойдёшь? — удивился он.

— До утра уж точно не пойду — вот ещё, ноги ломать, в тропках болотных путаться. А с утра… Утро вечера мудренее.

Это самое дала болотница царевичу. На мягкой траве у трясины глубокой взял с самоназванной Василисы Иван то, что девицам до свадьбы блюсти причитается. Полилась кровь её — бурая да холодная, густая да склизкая в воду тёмную. Да Иванушка, мамина радость, ничего не заметил.

Заснул в болоте топком, в траве влажной, голову на живот нечистой положив. Задремал, всё самое сокровенное во сне ей показывая. И доброту, и мягкость, и состраданье, и слабость — всё людское, своё, всё дурацкое. И пах он не мужчиной, не хмелем, не костром с металлом.

Молоком пах молодой царевич. Молоком да сластями, свежим хлебом да маминой любовью.

Зацелованный да заласканный, залюбленный да заглаженный.

Самое то для планов болотницы.

— Вода в сапоги,

не сыщешь следы

моей волшбы

завянешь с тоски

забудешь пути

без навьей руки

как травы к земле

как воды к реке

Так, Ваня ко мне, — напевала болотница голосом своим нежным, чаровала силами своими мертвыми. Связывала две судьбы, как колоски для обрядового амулета.

Не уйдёт Ваня без своей наречённой. Из леса не выйдет, аль выйдет, да караваем подавится. Не жить ему больше без колдовской нежности. Заговоры на кровь девичью — пускай и стылую — они ведь всегда самые сильные.

Глава 2

Лежала на траве болотница, в небо смотрела, да мысли радостные в голове крутила. Царевич её сладкий — молоко да мёд — домой привезёт её, среди людей поселит. Чернавок приставит, да улыбаться велит им нежити болотной. Лежать на перинах будет его Василисушка, на челядь покрикивать. Сарафаны носить, руками девичьими выстиранные. Сласти есть, пускай утробе пустой они и без надобности.

Совсем как человек будет. Почти как живая.

Может, и уймётся тогда тоска в груди её, может, перестанет тянуть и мучить? Получше станет. Повеселее.

Долго ночь тянулась, да к концу подошла. Показались над елями столетними лучи первые солнышка красного — Сварогова лика. Сползла с тела уродливого шкурка человечья — противные богу красноокому были ухищренья навьи. Сползла и болотница в трясину родную, спряталась по макушку. Вытащила у Вани платок расписной из-за пояса, да завернула в него шкурки свои любимые: вниз человечью, а сверху утиную, чтоб под пёрышками пуховыми кожи видно не было. Завязала узелок, положила на кочку. Зелёную шкурку — ненавистную лягушачью, на тело надела. Взглянула на солнышко, да обругала Сварога-Карающего, словами бранными обложила.

Будто виновна она, что такой появилась! Будто сама у богов судьбинушки просила лиходейской!

Да не было дела богу до её обиды. Да тоски её одинокой, до голода неутолимого. Не видать, небось, с небосклона квакушки.

Вставало солнце над окоёмом, светлел мир, морок ночной сбрасывая. Немного времени прошло — пробудился ото сна её Ванечка. Потянулся, да оглянулся, да глаза протёр, красавицу вчерашнюю выискивая.

— Не уж то привиделось? — протянул он расстроено. — Неужто я глаз вороний с ворон-ягодой вчера перепутал?

— Не привиделось, Ванечка. Здесь я, — проквакала болотница голосом человечьим. Звонким да булькающим, не слишком-то слуху приятным.

Оглянулся царевич, теперь заметил только квакушку зелёную. Уставился на неё во все очи, да пугаться не стал. Чего молодцу доброму лягушки бояться?

— Тебя, что ли, я любил вчера? — спросил Иван неверяще.

Болотница квакнула утвердительно и добавила торопливо:

— И любил, и миловал, и замуж взять обещал.

— Не мог я обещать такого! — воскликнул царевич на ноги вскакивая.

— И мог, и обещал, и девство моё взял прямо на траве этой. Нет тебе пути обратного, коль слово твоё — не ветер в ивах.

— Да как же так, — запричитал царевич, пальцы в вихры золотые зарывая, — засмеют же меня с такой невестой!

Улыбнулась болотница, ощутила чутьём своим, что спор этот за ней остался.

— Возьми меня, царевич. Не пожалеешь.

Подумал Иван-царевич, подумал, да согласился. Взял платочек со скарбом лягушачьим, положил в карман кафтана. И лягушку свою наречённую в другом устроил.

И вернулся в столицу.

В тереме царском застал Иван переполох страшный. Кто туда бежит, кто сюда, кто бегущего погоняет. Кто в лес отряды шлёт, а кто из лесу уже воротился, да ответ перед царём держит. Конь иванушкин, в суете ночной позабытый, домой без седока вернулся. Подняла шум старуха, что нянчила молодого царевича, а собаки отчего-то лай устроили, едва не пожрали жеребца усталого.

Тут-то и засуетился люд, заволновался. Никак свалился Иван с коня, да лежит где-то с ногой сломанной? Аль заблудился? Аль волки, голодные вечно, на дерево загнали?

Серчает царь-батюшка, тревожатся сёстры до братья. Дружинники бродят, как в воду опущенные — видано ли дело, царевича на охоте потеряли. Хоть и не дите малое, присмотра требовать, а всё равно недобро вышло. Того гляди и головы полетят.

Вошёл Иван в ворота распахнутые, а его и не заметили в суете общей. Кто кричит, кто бежит, кто виноватого ищет — разве же хватит сил ещё и царевичей, в лесу потерянных, высматривать?

— Здесь я, батюшка, — подкрался Иван к царю, что разбойников вчерашних ругал да отчитывал.

— Я грехи забыл ваши, я злоде… — умолк государь на полуслове, моргнул огорошено. Только слова подобрал звучные, а теперь они, выходят, что пропадут задаром?

Сыну блудному обрадовался, да обнять по-отечески не сумел — налетели сёстры да няньки, запричитали, заохали. Все рады были, и лишь Любавушка — младшая, отцом балованная, — сморщила носик курносый.

— А несёт-то от тебя, братец. Несёт мертвечиной!

Оттеснили царевну малолетнюю, отвели в горницу солнечную. Видано ли глупости в такой час городить. Никто больше запаха дурного от царевича не учуял.

Порадовались царевичу сёстры, так и до отца с братьями дело дошло. Тут-то смутился Иван, замялся. Попросил в тереме посудачить, дело важное обсудить.

Как остались без скоморохов да служек, так и вытащил Иван на свет болотницу. Показал отцу удивлённому.

— Невеста моя, батюшка. Привечай, значит, сноху.

Засмеялись братья Ивановы, захохотали над шуткой. Старший раскатисто смеётся, да глазами не улыбается. Средний хохочет, от хохота аж сгибается. И отец только хмурится: ведает, что не шутит так обычно его младший.

— Белены ты объелся, Иванушка? — спрашивает ласково, по-доброму. А сам на лягушку косится, разум в глазах выпуклых ищет.

— Белены — не белёны, а слово дал я. Теперь держать, — ответил Иван упрямо.

Почесал царь-батюшка бороду, да сказал задумчиво.

— Коль слово дал, то теперь держи. Ничего не поделаешь. Да только назовётся ли твоя наречённая? Коль слова перед волхвом не вымолвит — не бывать свадьбе.

— Назову, царь-батюшка, — квакнула болотница тихо да разборчиво. Нахмурился старший брат, побледнел средний. Помрачнел Иван, лишь отец его ни жилой не повёл.

— Так тому и быть, — изрёк он напоследок, сына отпуская.

Принёс Иван лягушку в терем свой, приставил к ней чернавку-девку, да ушёл с батюшкой разговаривать, торжество обсуждать.

Осталась болотница в хоромах украшенных, огляделась напугано. Сама на себя осерчала.

«Рвалась в терем царский, карабкалась из болота холодного, а теперь дрожишь, как лист осиновый» — чехвостила себя нечистая, пока кровь стылая быстрее не побежала, пока нос лягушачий к потолку не поднялся.

— Чего стоишь, болезная, — взъелась болотница на чернавку, глядящую на неё, словно на дух хунный, — пялишься на меня, будто нечисть увидала.

— Как можно, — склонилась чернавка почтительно, да взглядом зыркнула, мол, «а кто ж ты будешь-то, ежели не нечисть?»

В разумности девке безродной так сразу и не откажешь…

Квакнула лягушка недобро, но спор продолжать не стала. Послала девку три бадьи набрать, да в тереме поставить. Одну с водой ключевой, как слеза чистой. Другую — с молоком свежим, с утра надоенным. А третью с отваром травяным, по рецепту болотницы заваренным.

Сбегала чернавка, принесла нужное, а сама на болотницу всё косится с неприязнью. Была б голодна нечистая — напугала б негодницу, полакомилась бы страхом девичьим. Да насытила болотницу ночь с Иваном, уняла на время по живому голод. Повезло чернавке.

Жрать души людские, как волки тела рвали, то многая нечисть любила. Болотница тоже. Жаль, что и люди не лыком шиты — кто амулеты носил, кто заговоры выучивал, кто волхвов привечал. Тяжело на душу подловить быть, тело утопить в трясине и то проще. А голод утолять надо. Научилась болотница страсти людские, да смятения душевные как мёд княжеский смаковать. И страх, и тоску, и кручину, и похоть телесную — всё в дело пускала, да редко без вреда для человека такое проходило. Кого слабее зацепит, тот печален назавтра будет, кого сильнее проймёт, тот с лихорадкой сляжет.

Иванушку — медового до ласкового — болотница берегла. Страсть распаляла, да капли по краю слизывала. Походит усталый, да поспит подольше, аль насморком денёк помучается. Немудрено после сна на болоте!

В молоке лягушка плавала, лапками перепончатыми белое загребала. Текло к ней отвращение чернавки-девки, возмущение её горячее. Как с листа читала болотница:

«Питьё доброе, деткам годное, лягушке на развлечение переводить!»

Верно. За этим — позлить челядь — молоко болотница и запросила. Нутро наполненное страстей не требовало, да дух их, в воздухе разлитый, нечистую и без того радовал. Как человеку сытому у печи с бубликами горячими сидеть приятно, так и ей кручина чернавки настрой поднимала.

Вернулся Иван, прогнал девку безродную. Посмотрел на наречённую свою с тоской и с жалостью, да о содеянном, как виделось болотнице не сокрушаясь.

Подошёл поближе, сел у бадьи молочной. Снял шапку, вихры буйные пятернёй растормошил и посмотрел ещё раз на лягушку, теперь уже с чувством сердечным.

«Заговоры на кровь девичью — усмехнулась про себя болотница, — всегда самые самые сильные».

— Справим назавтра свадьбу, лягушенка моя наречённая, Василисушка. Волхв обручит нас, Род примет. Тогда и заживём.

— Заживём, — подтвердила лягушка, — не пожалеешь, Иванушка. Истину говорю.

Перепрыгнула квакушка из молока в воду, а из воды царевичу на руку.

— Счастливее всех будешь, — пообещала болотница, да слова её были, что ветер в ивах. Лови, ищи, а толку-то?

Увёл Хорс с небосклона свою колесницу, утащил диск солнечный за окоём. Поднялась тьма из ям и трещин, расползлись тени, днём гонимые. И болотница, как минутку улучила, обрядилась в людскую шкуру.

Увидал Иван её — заулыбался, замиловался. К персям высоким устами потянулся, к чреслам пышным — ладонями. Подалась болотница навстречу ему смело да бесстыдно. Глаза закатила, рот приоткрыла — один в один как девки, страстями сжигаемые.

Тепла была шкура её — то колдовству навьему спасибо сказать надобно. Тепла, да бесчувственна. Что гладил Иван нечистую, что любил, а что колотил бы боем смертным — всё ровно шкурке неживой, всё тоскливо. Поддавалось тело людское ласке Ивановой, а разум томленьем маялся, занятием невесёлым раздражённый.

Закончил Иван с милованьем своим, да поволок на ложе нечисть болотную. Уложил на перину пуховую, одеялом накрыл шерстяным. Подоткнул, не замёрзла чтобы.

«Да разве же таких, как я хворь берёт!» — усмехнулась болотница, но спора чинить не стала.

Решила привыкать к людским порядкам.

Не видела болотница, как девка-чернавка, братом старшим наученная, в щель замочную поглядывала, бесстыдства их с Иваном запоминала.

А может так-то оно и лучше, что не видела.

Наутро вернулась болотница в лягушачью шкурку, да молоко и воду в бадьях сменить наказала. Голодно стало нечистой, но чернавку трогать она не стала. Рассудила боязливо, что так и подумать о ней чего-нибудь могут. Вчера только явилась ко двору, а сегодня служка её с недугом ложится.

Без надобности была такая опасность. Другого найдёт для утробы своей сосущей. Людей в столице, чай, как опят на пне трухлявом.

Иван ушёл прежде, чем попросила его болотница с ней прогуляться. Умчался, подскочив неожиданно, лишь прощание коротко через порог кинул. Квакнула лягушка вслед ему, да много ли толку от её кваканья? Одна из терема выйти хотела, да быстро раздумала. Куда ей одной? Такую мелкую ведь и котик покусать может, и дите неразумное раздавать. Да и взрослый люд того гляди испугается лягушки говорящей. Убьют — не убьют, недаром болотница чаровницей себя величала, но шкурку попортят. Шкурку лягушачью под себя делать тяжелей человечьей — не каждая подходит, не каждая под солнышком красным суть нечестивую не обнажит.

И плакал тогда замысел её, рушился.

Лучше в тереме было посидеть.

Лучина прошла, а за ней другая. Томила неволя болотницу, да и голод утробу посасывал.

Не так хотела она, не так выгадывала.

Как закончилась лучина третья, так и терпенье нечистой к концу подошло. Скакнула она на окошко, прыгать примерилась, да тут-то и дверь отворилась. Шмыгнула чернавка вчерашняя, будто тать ночной, подбежала к болотнице. Накинула платочек на шкурку лягушачью, свернула кульком, да убежала прочь, по сторонам оглядываясь.

Глава 3

Болотница, в платочке сжатая, самую малость разум не растеряла. Оторопь такая её взяла, так кишки закрутило, что все наговоры из головы вылетели. Будто и не чаровница она, десятки душ за красу сгубившая, а обычная девка сельская, бугаём на сеновале зажатая.

За страхом поднялась злоба. Не та дрянь жидкая, что люди из себя изливают. Навья, нутряная, древняя, густая, как смола сосновая, а оттого и к горлу подкатывающая не сразу.

Злоба разум болотнице и вернула.

Не стала дурить нечистая, не стала девке вредить. Подождать решила, узнать, куда тащат. Развернёт платочек чернавка — там и видно будет, какой наговор лучше к делу придётся.

А ежели не развернёт, ежели сгубить решит, ладонями расплющив, аль псам голодным кинув — тогда уж явится к ней болотница в облике своём природном. Тогда девке несдобровать.

До этого не дошло. Несла её чернавка куда-то, трясла в руках своих неловких, а затем наземь и положила.

Платочек разворачивать никто не стал.

Обругала болотница девку-чернавку, да забила лапками, ткань тонкую с себя скидывая. Выпуталась из плена нежданного, на отца-батюшку уставилась. Затем на сына его старшего, по правую руку стоящего, взгляд перевела. На среднего — по левую примостившегося, смотреть не стала. По духу догадалась — навеселе негодник. С утра набражничался, ни богов, ни людей не стесняясь. Чего смотреть на него, ушибленного?

Чернавка-девка уже сбежала.

На столе покоев богатых сидела болотница, на платочке тоненьком. Стол скатертью был застелен, блюдами со сластями, да вазой с цветами украшен. Стены коврами, да шкурами убраны. Окна, как водица прозрачными были, занавесками расшитыми прикрыты. Шкафы дубовые у стены стояли, а особы царственные прямо перед болотницей. Стулья не уважили, на ногах остались, сверху вниз на нечистую в три пары глаз глядели. Старший царевич — брезгливо, средний — придурошно, но почти приветливо.

Царь-батюшка встревоженным казался, да лицо, государю подобающее, держал молодцом.

Приосанилась бы нечистая, да неумело такого тело лягушачье. Губки красные сжала бы, брови чёрные нахмурила, да и того не может шкурка зелёная. Только и оставалось, что квакнуть приветственно, нос лягушачий вздёрнуть повыше.

Дверь, тем временем, отворилась снова. Вошла в неё женщина немолодая да статная, худая, да прямая, будто жердь проглотила. Грудь как у мужика ровная, пальцы длинные, крючковатые. Платье тёмное, да и не скажешь, что чистое. Там развод, там клякса, колени и вовсе будто в земле копалась. Амулеты бренчат - и кость, и камень, и перья невиданные от птиц не местных. Глаза большие да выпуклые, по цвету точно яшма жёлтая.

Не видала болотница глаз таких у людей прежде.

И впредь видеть не желала.

Прошёл холодок по коже, закололо лапки лягушачьи, будто ко льду те враз примёрзли.

Ведунья, значит, пожаловала, Мораны смертная служка.

«Лучше б волхва кликнули» — подумалась болотнице тоскливо. Волхвы к нечистым, душу утратившим, помягче бывали, пожалостливее. С морановыми жрицами договариваться — зря силы тратить. Да и не любительницами они были трепаться.

Иногда, казалось, болотнице, что в домовом каком-нибудь людского и то больше, чем в тех ведуньях. Всё вымерзло, всё вымерло под дыханьем морановым.

Один в один как у неё.

Царь-батюшка, тем часом, заговорил размеренно, да мягкости в голос свой не допуская.

— Приветствуем тебя, Василиса, сноха моя нежданная.

— Почтение моё, царь, великий государь.

— Затруднение моё ты должна понять, — сказал царь, — не каждый день сын за лягушку выходит. Убедиться хочу, что не оборотниха ты, не тварь из царства Навь.

Пожала бы плечами болотница, да квакушки и такого не умеют.

Других позволений ведунья дожидаться не стала. Прошла вперёд, глазами жёлтыми в болотницу вперилась. Амулет сняла с себя — камень тёмный, а перья яркие, на шнурок простой повешенные. Помотала над болоницей поделкой этой, да, по глазам яшмовым видно, что нового ничего не узнала.

Поморщилась недовольно, да ругнулась на языке, что только в Нави и ведают.

Холоднее в комнате стало, зябче. Даже брат Ивана старший и тот поёжился, ладони для тепла вместе свёл.

Ведунья сняла с шеи другой амулет — бутылёк небольшой из стекла тёмного, глоток жидкости всего вмещающий. Откупорила, да водой из бутылька в лягушку плеснула.

Не выдала себя болотница, не заквакала. От боли обжигающей не дёрнулась, муку в себе удержала.

Водицей мёртвой полила её моранова ведунья.

«Выкуси, колдовка бедовая, Зимы студеной прихлебательница», — оскалилась болотница в думах своих.

Водица мёртвая оборотней всегда выдавала. Плесни немного и завопит окаянный, пойдёт кожа его ожогами.

Болотница оборотнихой не была, да боль сильную всей нечисти терпеть приходилось. На шкурке родной, лягушачьей, прорех и тех не оставалось.

Будь болотница Василисушкой — слезда бы кожа, пошла б волдырями мокрыми и никак этого было бы не спрятать. Лягушачья осталась целой.

Повезло.

Впрочем, радоваться было рано. Не ведать о том, что у многой нечисти шкурки родные были, моранова жрица не могла. Что подумает, что царю-батюшке скажет?

— Не оборотниха она, государь, но и человеком я её не назову. Много в ней магии навьей, есть что-то и от племени нечистого. Может чаровница с силами тёмными обвенчанная, а может и нечисть поганая, да скрываться приученная. На капище со мной сходит, там ответ точный дам.

— Как бы на капище этом ты потом не осталась, — проквакала болотница сама наглости своей дивясь, да без боя на капище идти не намеренная. Капище для нее — в один конец дорога, там с ведуньей ей силами не сравниться.

У царя-батюшки от дерзости моей глаза на чело поползли. Он хоть и государь, да ведуний морановых побаивался. Кто такая болотница, чтоб жрице Смерти грубить? Дурачка болезная, аль и в самом деле сила есть за Василисой этой?

И ведунья, по взору видно, то же самое подумала. Сощурилась, да отвечать не стала.

— Говорила ты Ивану, что ровня ему, — протянул царь важно да степенно, — назовись, раз дело такое. С чьим семейством великим породниться свезло мне?

— Ровня я сыну вашему, государь великий, в том сомневаться не извольте, — заюлила болотница, от ответа прямого уходя, — да отца моего называть — лишь беду кликать.

— Кащей Бессмертный, что ли? — хохотнул брат средний, бесом хмельным подстёгнутый.

Встрепенулась по-птичьи ведунья, задумалась.

— Язык без кости у тебя, царевич, берегись, как бы кто укоротить его не вздумал. Но будь предо мной плоть от плоти Кощеевой, да ещё и в лягушку им обращённая, глядишь, так амулеты бы на неё и жаловались.

Помрачнел царь-батюшка, закручинился. Одно дело оборотниха — на костре сжечь, да голову не морочить. Погрустит сын младший, да долго ли в его годы о подружках помнят? Года не пройдёт, с другой к отцу явится.

Девка несчастная, нечистью заколдованная — это тоже неплохо. Волхвов в столице, как комаров у речки — поздней, аль раньше, но снимут заклятие.

А кощеева дочка… Кощея обидеть — головы не сносить.

Одна радость царю и та горькая — сыну его младшему Кощеева дочка и в самом деле ровня.

— Отвечай как пред Рода ликом, Василиса, — потребовал старший сын, меньше всех в балабольство среднего поверивший, — кощеева дочь ты, аль иных кровей будешь?

— Кощеева — не кощеева, а брату твоему буду ровней, — сказала упрямо болотница, в родстве таком не спеша расписываться. Спросят ещё «чего раньше по батюшке не представилась?», а ей что ответить? Пускай считают, то колдовство отцовское уста её замыкает, правды вымолвить не даёт.

Стоит царь-батюшка, размышляет. Мысли тяжёлые в голове крутит.

С Кощеем родниться — то напастей не оберёшься, да гнать его кровинушку — как бы большей беды из того не вышло.

— А Иван, сын мой, хоть люб тебе, Василиса? — спросил царь.

— Люб, государь великий, — соврала болотница и глазом выпуклым своим не моргнув.

— Ну и добро вам, благословение моё отеческое, — махнул рукой царь, решение тяжелое принимая.

— Квакнула лягушка благодарственно, а сама хохочет заливисто, радуется удачи своей. И вода мёртвая шкуру не обожгла, и лицо человеческое дум лишних не выдало. Была б девицей, а не квакушкой зелёной, не сумела б рта алого от слов диких в удивлении не распахнуть. Выдала б себя, как пить дать выдала. А так царь-батюшка сам и родню ей выдумал, сам и напугал себя Кощеем грозным. Болотнице и выдумывать ничего не пришлось.

Хотя и в ней смуту посеяло Бессмертного поминание. Станет царь с сыновьями язык за зубами держать — хорошо. А коль проболтается? Коль весть разнести велит, что Кощей отныне — зять его?

Нездобровать тогда дочери самоназванной, ото лжи своей не отбрехаться. Прибьёт её Кощей за родство обманное, аль помилует? Чего потребует за снисхождение своё?

Страшно болотнице стало, да мысли эти из головы она выбросила, метлой поганой вымела. Чего наперёд бояться, коль и в сегодня проблем предостаточно?

Кликнул царь-батюшка чернавку, да потребовал невестушку в покои её вернуть. Хотела девка в платочек обратно завернуть лягушку, да одёрнула её болотница, обругала. На кожу голую у шеи само́й запрыгнула, да так нести себя по терему велела.

Морщилась чернавка, аж дёргалась от отвращения девичьего. Болотница, не будь дура, страхи её подхлёстывала, языком скользким по коже нежной водила. Дрожала чернавка, а нечистая смуту её и вкушала, и пила так, как хмель дорогой гости бессовестные на пирах не пьют.

Ой, несладко назавтра чернавке придётся!

Заквакала довольно болотница от утехи своей тёмной. Не только поесть, нутро заполнив, но и зло причинить, вредом упиться, что племя людское от неё терпит. Хорошо ей было. Зябко, но по чудному — хорошо.

Не зря царь-батюшка за сына тревожился, да угрозы всё же таки разобрать не сумел. Не Иванушку беда ждёт. Всех прочих.

Впрочем, до этого было ещё далеко. Вначале замуж выйти болотнице надо, затем пообвыкнуться, к жизни местной притереться.

«Путь найти, как в шкурке девичьей под солнцем ходить» — тяжело вздохнула нечистая, по-прежнему не зная, как к задачке такой подступиться. Не её мощи дело это, не по её чину.

Пока не по её.

То ли ещё будет!

Из воды да в молоко прыгая ещё лучины три, отдыхала болотница, от скуки маялась, по трясине родной скучать почти уже начала. Там хоть гады стрекочут, хоть змеи ползают, хоть рысь иногда по охоте захаживает. А здесь птички поют пискляво, да чернавка-девка глядит без радости. Утомилась злиться девка, нет больше от неё услады, нет чувств подколодзенных.

Другую служку у Иванушки попросить?..

Как солнышко за полдень перевалило, так вернулся жених её, на обряд к волхву пригласить изволил.

Запрыгнула болотница на плечо к наречённому, мордой зелёной к шее прижалась, а Ивану — дурачку околдованному, всё в радость. Что девица она, что квакушка скользкая — всё с нежностью смотрит, да душенькой своей называет.

Удалось колдовство, как есть удалось!

Принёс Иван наречённую свою в сад царский, где свадьбы издревле справляли. Много деревьев там было, каких краше нигде больше не сыскать, цветов много дивных. Да среди всего этого особливо выделялся дуб древнейший.

Ствол его — шестерым не обхватить, ветки — как девица откормленная, корни могучие землицу в круг себя поднимают. У дуба того и ждал царь-батюшка сына младшего с его наречённой.

И старший сын был там, с жёнкой своей, глаза от земли не отрывающей.

И средний с дочкой купеческой, вот-вот в крик пуститься готовой.

И дочери младшие — одна на выданье, вторая на похвальбу.

Лишь третью, на мертвечины дух пожаловавшуюся, в горнице оставили с нянькой любимой.

И волхв — хламида белая, амулеты резные, борода седая до колен спускается, у дуба стоял, ручник расписной в руках теребил.

А больше никого и не было. Не стал царь-батюшка гостей собирать, невестой такой срамиться.

Да болотница не опечалилась. Приосанилась как могла на плече крепком, нос свой зелёный к небу подняла.

За Ивана выйдет — снохой царской станет. Сыновей старших изведёт — в наследника Иванушку превратит. Помрёт царь-батюшка — царицей болотница сделается.

Вот тогда уж и установит она здесь свои порядки!

Какие? О том пока не думалось, тяжко было. Однако верила нечистая, лелеяла мечту в сердце — тогда и наладится всё в жизни её горемычной, тогда и сосать перестанет пустотой душевной.

Лучше станет.

Заговорил волхв голосом зычным, на многих свадьбах поставленным. Про Род рассказал, да про отчизну любимую. Про груз царский, да про счастье женское. Про Ладу — жён мужчин заступницу, упомянуть не забыл, да и Ярилу — страстей всяческих божество, тоже уважил. Детишек пожелал крепких, а брани — лёгкой и забывающейся быстро.

Скучала болотница, речь волхва слушая. Смотрела глазами своими выпуклыми, пока важное что начнётся дожидалась.

И дождалась.

Указал волхв на дуб раскидистый, обойти три раза его велел, друг на друга двигаясь. Жених — по солнцу ходу, невеста — против.

Спустил Иван лягушку свою, посадил в травку заботливо. Пошёл шагами ровными, судьбе предопределённой охотно отдаваясь.

Болотница, в траве высокой невидимая, попрыгала торопливо.

Тянулись сёстры Ивановы, любопытство своё проявляли. Скачет лягушку в круг дерева, аль сбежала уже, за гнусом каким погнавшись?

И волхв следил, будто надежды какие питая.

Лишь Иван не тревожился, в наречённой свой уверенной.

— Раз обернётесь — без беды обойдётесь, — нудил волхв, обряд продолжая.

два круга пройдёте — счастье найдёте

три отшагали — потешили государя

Простой был наговор, да ощутила болотница силу его. Чуждую, злую, горячую, суть от сути Правь, болотницей нелюбимая.

Нет ей туда хода, нет лазейки. Для богов Правь, для людей, кто души своей не утратил.

Не для нечисти болотной, давно всеми покинутой.

Оттого и жгла сила безобидная, оттого и мучила, лиходейства не творя. Была, да и только.

И этого хватало.

Разозлилась болотница, разгневалась, да пыл свой в себе удержала.

Ни того ради она сюда рвалась, волшбу тяжкую да заумную по звёздам выучивая, на себе ночами испытывая.

Ни для того!

— Что посеешь, то и пожнёшь, — заканчивал волхв, семена яблоневые Ивану в ладонь высыпая.

Болотница заглядывала любопытно, да с земли ничего не видела.

— Коль взойдёт первым семя, женихом посаженное, — внуком молодая разродится. Коль невестино быстрее проклюнется — красавиц добавится в княжеском тереме.

Опустился Иван на корточки, да семечки ей протянул, в затылке почесал задумчиво.

— Ты помоги мне, Ваня, ямку выкопать, — попросила болотница, сомнения его разрешая.

Вырыл Ваня две ямки ладонями своими широкими. Лягушка семечко ртом взяла, пастью беззубой зажала. В ямку кинула, на лапками землю на семечко накидала.

Взойдет не взойдёт, а детей нечистая мужу всё равно не подарит.

— Коль так, — сказал волхв громко, — так и по имени друг дружку назовите и мужем с женой пред народом честным станьте.

— Василисушка, — протянул царевич нежно, на руки квакушку свою беря.

— Иванушка, — ответила болотница, про себя потешаясь.

На этом и закончили. Ни застолья не было, ни плясок. Поздравлениями и теми молодых обделили. Царь-батюшка ещё постарался, вымучил слова добрые, а царевичи старшие молча разошлись с торжества странного и жён своих за собой утащили.

Болотнице ложь людскую слушать не хотелось. Подсохла к тому времени шкурка её, заныла мучительно. Смочить надобно было. Попросила нечистая Ваню в терем вернутся.

Отнёс её Иван-царевич, в молоко бережно выпустил, да и был таков, умчался по делам своим молодецким. Видать, была у него компания, были друзья да приятели, с кем радость разделить хотелось.

Болотница осталась скучать одна.

Глава 4

Дня не прошло, не успела одуреть от праздности болотница, как мысль дурацкая отцу-батюшке в голову ударила.

Чаёвничал государь в саду. На листья глядел зелёные, шелест их слушал под ветрами стрибоговами. Дочка старшая — красавица писаная, о шелках заморских рассказывала, младшая — любимица с котёнком ласковым игралась. Грелся царь на солнышке, жевал калач золотистый, маком духмяным посыпанный, дочерью средней испечённый.

Вкусный калач был, умелицей дочка подрастала, да мать её, царица покойная, мастерицей была редкой. Всё в руках её горело, всё ладилось, да к готовке особо сильно душа лежала. Хлеб у царицы румяный выходил, да мягкий, да пышный. Корочка золотистая на зубах хрустела, мякоть сладковатая форму держала, семечки всякие душу радовали. Коль ставили буханку на стол прежде горячего, так и не доходило до него дело.

Вздохнул царь тяжело, жену покойную вспоминая. Слуг кликнул, сыновей к нему привести велел. Как собрались царевичи, так и дал он им наказ свой отеческий:

— Ну, сынки мои дорогие, теперь вы все трое женаты. Хочется мне узнать, умеют ли ваши жёны хлебы печь. Пусть они к утру испекут мне по караваю хлеба.

Поклонились царевичи отцу и ушли восвояси, слова царские жёнам передавать.

Старший сын боярыню свою озадачил, в смуту великую молодую ввёл. Не учили её дома стряпать, ручки белые, ручки знатные берегли. Хотела боярыня голос подать протестующий, да взгляд на мужа кинула и передумала резко.

«Побьёт, как пить дать побьёт» — подумала боярыня и на поварню ушла, девку-чернавку звать за собой не стала. Сама расстаралась, сама каравай полночи пекла — муку с водой смешивала, тесто руками нежными мяла, хлеб в печь укладывала. Хорошо потрудилась боярская дочка, да тяжела наука для неё оказалась. Мука не просеянная комьями собралась, тесто не вставшее кирпичом запеклось. Посмотрела на каравай боярыня и заплакала горько, а часу переделывать уже не осталось. Платочком накрыла труд свой ночной и мужу отдала.

Купеческая дочь, наказ царский услышав, крик подняла, ногами затопала.

— Ни для того, — ругалась строптивица, — за царевича я шла, чтоб руки в замужестве мукой марать.

Усмехнулся сын средний, да сказал покаянно:

— Да разве же пойду я, душа моя, супротив царского наказа.

— Чернавка пускай печёт, — махнула рукой дочка купеческая.

— А ежели сболтнёт кто? — покачал головой средний царевич, — тот ли повод, чтоб отца-батюшку гневить?

Поругалась жена, побранилась, да к печи пошла. Не была неумехою дочь купеческая, с детства ко всему хозяйству матерью приученая. И муку просеяла, и тесту дала подняться. Да разве же печётся хлеб справный без желания, без тепла душевного? Встало тесто, испеклось как надо, да и только. Накрыла рушником каравай дочка купеческая, да спать легла с совестью чистой.

Иван-царевич в свои палаты воротился невесел, ниже плеч повесил голову вихрастую. Болотница, хоть и не любила его чувством человеческим, да всё равно рада была царевича видеть. Запрыгнула на плечо его, квакнула в ухо приветственно. Только здесь и заметила, как печален её муж.

— Ква-ква, Иванушка, — сказала болотница, — чего печален, сокол мой, чего хмур? Или слово неласковое от отца своего услышал?

— Не было такого, Василиска, да скоро, видать, краснеть придётся. Приказал мой батюшка, чтобы испекла ты к утру каравай хлеба.

— И поэтому ты так пригорюнился? — рассмеялась бы нечистая, не будь глотка лягушачья под другое заточена, — ложись спать-почивать, Иванушка: утро вечера мудренее.

Послушался царевич, на боковую отправился, с ласками любовными к жене молодой не полез. А та и рада, что терпеть не придётся поцелуев влажных, рук жадных, по телу шарящих.

«Проклятие наслать на царевича, что ли, — рассуждала болотница, рукава платья закасывая, — на чресла его неуёмные».

Подумала, помечтала, да из головы выбросила. Лечить начнут царевича, на порчу проверят, да и к ней — жене молодой — получше присмотрятся. Рано. Не сдюжит пока болотница такого внимания. Вот отправятся братья ивановы к праотцам… Вот останется она единственной терема хозяйкой...

Вздохнула нечистая, в шкурку человеческую наряженная, да за работу принялась.

Взяла она частые решёта, взяла сита мелкие, просеяла муку пшеничную, да не по разу просеяла! Замесила тесто белое, поставила в место тёплое, да ворожить начала, каравай будущий заговаривать:

— Хлеб-хлебушек, ты всему голова

пуст стол без тебя

Корка хрустяща, мякоть рыхла

верно, ты царь стола

как небо птице любо,

как пруд рыбёшке

так, царь наш съест

тебя до крошки.

Поднялось тесто мягкое да гладкое, сладкое, да к рукам слегка липнущее. Уложила его болотница на лопату деревянную, да устроила в печи на поду. Села рядом, заворковала, заворожила:

— Горяча печь, да нежна речь

что устам моим суждено изречь

Ласковы слова — золоты бока

каравая сладкого, ладного, отрадного.

Как час настал, так испёкся каравай — рыхлый да мягкий, сладкий, что ум отъесть.

Посмотрела болотница на яство своё, да недовольна осталась. Провожают по уму, а встречают-то по одёжке! Аль не понравится царю вид её каравая, так не люб будет, что и пробовать он его не станет? Все труды насмарку пропадут.

Вздохнула болотница, да вернулась к работе. Изукрасила каравай узорами мудрёными: по бокам — города с дворцами, садами да башнями, сверху — птицы летучие, снизу — звери рыскучие. Всю ночь потратила, все силы колдовские! И как только девки человеческие без волошбы управляются?

Как утро в ставни постучало, как проснулся Иван-царевич, так показала ему лягушенка труд свой.

Круглый да пышный, золотой, да гладкий, да узорами искусными расписанный. Едва не сплоховал Иван, едва сам каравай не попробовал, отцу не донеся. Да сдержался всё ж таки, за ум взялся. На блюдо золотое переложил, салфеточкой узорной накрыл да понёс в сад к царю чаёвничающему.

А там братья его уже и дожидались.

Сидел царь-батюшка за столом круглым, за скатертью белоснежной. Сидели с ним дочери его, одна другой наряднее. Сарафаны шелковые, заморские. Вышивки яркие, искусные. Перстеньки надели, да бусы нацепили, будто не хлеб собрались оценивать, а послов заморских у себя привечать.

Подошёл первым старший царевич, поставил на стол каравай свой. Осмотрел хлеб царь-батюшка, покрутил задумчиво.

— Неприглядное угощение принёс ты мне, сынок, — вздохнул государь, — да, может, на вкус получше будет, нежели на вид.

Согласились с отцом дочери царские, покивали важно. Особливо младшая — к печи в жизни не подходившая — нос задирала.

Отломил царь-батюшка каравая краюху, понюхал задумчиво, да попробовал опасливо. Скривился, будто уксуса хлебнул, да при дочерях изъясняться не стал. Прокашлялся, чаем запил слащёным. У младшей радости своей кусок каравая шустро отобрал.

— Не пробуй, душа моя, псов дворовых и тех хлебом этим кормить боязно. Врагу выслать бы, да нет у меня ненавистников таких лютых.

Сморщилась важно царевна младшая, подбоченилась, да выкрикнула нараспев, голоском своим звонким:

— Свиньям скормите каравай этот, нельзя людей добрых таким угощать.

Разозлился царевич старший, да злобу свою упрятал поглубже, отцу не выдал.

— Прости, батюшка, — сказал он покаянно, — поучу я жену хлеб печь. Белоручка она у меня, да приданое, как ты помнишь, давали знатное. Сам согласился, что союзники такие царству не лишние.

Кивнул государь степенно, да среднего сына к столу подозвал.

Получше его каравай выглядел, порумянее. Без боков подгоревших, без верхушки просевшей.

— Этот хлеб будто бы и есть можно, — протянул царь в сомнении, кусок каравая отламывая. Укусил осторожно, крошку малую. Прожевал, да второй укус увереннее сделал. Дочерям предложил, поколебавшись малость.

Старшая попробовала да отложила в сторонку:

— Голод утолить можно, но пирожки заморские на тесте заварном повкуснее будут.

Укусила средняя, пожевала, но тоже есть не стала:

— Сыро да блёкло: ни вкуса хлебного, ни духа дровяного.

Взяла кусочек младшая, попробовал а и скривилась по-детски:

— Ни сласти, ни солода! Нельзя с таким чаёвничать!

Отодвинул царь-батюшка каравай в сторонку, сказал хмуро да пасмурно:

— От нужды великой и не такое съешь, но на стол праздничный не поставишь.

Засмеялся сын средний, укором отеческим ничуть не обиженный:

— Вам, царь-батюшка, пускай кухарки пирожков заморских на праздник нажарят. А мне под чарку хмеля и жёнкин хлеб сладкий. С милых рук, как говорится, и уксус мёдом покажется.

— Молчал бы, негодник! — осерчал царь и к спорам непривычный, и дочку купеческую недолюбливающий. Рукой повелительно взмахнул, Ивана к себе подзывая.

— А ты, сын младший мой, что на стол поставишь? Пирожки из тины, аль каравай из рогоза?

— Поспешно вы, батюшка, на жену мою напраслину возводите, — вышел Иван вперёд с караваем драгоценным, — всю ночь не спала моя Василисушка, уважить вас старалась.

Стянул Иван платочек кружевной, каравай разукрашенный родне показал.

Заиграло солнышко на золотых боках, да поплыл по саду запах хлебный.

Вытаращил глаза царь-батюшка, крякнул сын средний, и дочка старшая охнула восхищённо. Средняя — вчера лишь отца стряпнёй своей радовавшая — зашипела ревниво, супротивницу почуяв.

— Постаралась жена твоя, — признал царь-батюшка, — уважила. Да только каравай утробу услаждать должен, а не только взор. Хорош ли на вкус этот хлеб?

— А вы попробуйте, батюшка. Попробуйте, да нам расскажите, — улыбнулся Иван, вихры буйные с глаз убирая.

А дочка младшая, отцом балованная, не стала позволения ждать, старших вперёд пропускать. Отломила кусочек, да в рот запихнула, пока отобрать не успели.

— Ты ж негодница моя ненаглядная! — воскликнул царь, воспитания дочуркиного стыдясь, да сил наказывать её не имея. — Куда же поперёк отца угощение его трогаешь!

— Вкусно, батюшка, — засмеялось дитя шкодливое, в улыбке расплываясь да за следующим куском потягиваясь.

Опередил её царь, подвинул к себе блюдо золотое, да кусок каравая попробовал в нетерпении.

Никогда в жизни не ел он хлеба вкуснее! Сладкий был тот каравай да сытный, пышный да пружинистый, под пальцами легко прогибающийся. Мякоть хлебная — словно живая, сразу видно, что забродила как следует. Поры, что соты пчелиные — крупные, одна к одной ровные. Корочка хрустящая и плотная, да не сухая и нетвёрдая — в самый раз и так поесть, и варенье вишнёвое из блюдечка зачерпывать. Сладость лёгкая, да солод чуть слышный — всё ладно было, всё в меру. Даже подумалось царю, делом грешным: не колдовством ли чудо такое творится?

А ежели и колдовством! На такие чары государь был согласен!

Отломил дочерям по куску, да сыновьям по кусочку, а остаток платочком укрыл и на обед себе подать велел.

— Вот этот хлеб только в большие праздники есть! — подытожил царь, точку в споре ставя, да сыновей к жёнкам их отпуская.

Пошёл шепоток по терему: лягушка иванова отнюдь не проста. Колдовка-не колдовка, а хлеб отменный печёт, царя-батюшки похвалу заслужила. Того гляди любимой невесткой станет!

Судачил люд: кто дивился, а кто завидовал. Болотнице же от этого было ни студёно, ни жарко.

Иван, делами молодецкими увлечённый, совсем позабыл о ней, после заката лишь являлся за ласками. Приставил чернавку новую (слегла старая с язвой желудочной), да и был таков. Чернавка весёлая, да смешливая, ни Морены, ни Сварога не боящаяся. С любопытством на лягушку — жену царскую, смотрит, развлечь по всякому старается. Сказки добрые сказывает, песни поёт голосом звонким. Вышивку приволокла, краски заморские водой развела, да по ткани выбеленной лягушке предложила попрыгать.

Старалась девица, да разве ж развлекут чудище болотное рисунки с прибаутками? Докучала чернавка, что комар над ухом пищащий, а прогонишь — совсем скучно станет.

Как вообще живут здесь девки человеческие? Неужто лишь прядут, да шьют, да рисуют, да болтают от рассвета дотемна? Диво дивное, что все еще не перетопились!

Всё сильнее хотелось нечистой обратно на болото своё, да не из того теста была она слеплена, чтоб сдаваться в начале пути.

На болоте нечистая, в конце-то концов, уже пожила. Тоскливо там. Получше, чем в тереме царском, но сидеть в трясине столетиями весёлого мало.

Везде болотнице горемычной маятно, везде несладко.

По иному шли дела у Ивана. Царевич все дни с братьями трепался, со служилыми охотился. Ночи с женой молодой миловался — ни на что жалобы не имел. Всё хорошо у него, всё справно, да мысли в голове чудные вертятся. Чего б не ходить любимой его всегда человеком? Чего ради в лягушку рядиться? Проклятие это, аль придурь девичья? Мириться царевичу, аль спасать Василисушку?

Хоть младшим Иван был, а всё-таки не дурак. Подумал, покумекал, да и решил про себя: не просто так Василиска об оборотничестве своём молчит. Тварью ночной она быть не может — почуяло бы сердце любящее. Значит, девица она есть зачарованная. Коль подмоги не просит да к жрецам не идёт — значит, хуже от этого станет. Раз мужу любимому не говорит — видать, уста у неё сомкнуты происками колдовскими. Иначе и быть не может.

А в делах волшебных торопиться нельзя, то каждый ребёнок ведает.

Не спешил Иван, не рубил сгоряча. Ни к волхву не пошёл, ни к ведунье морановой. С отцом-батюшкой и то советоваться не стал, секрета женовьего выдать не решился. Зато сам навострил ушки, наблюдать начал за Василисушкой.

Днём глядел — лягушка-квакушка, глаза пучеглазые. Пока слов человеческих не молвит — так от любой другой, по болоту скачущей, и не отличишь.

Ночью же, напротив, девица-девицей, одна странность — красивая больно. Прекрасна так, как богини одни бывают и то лишь по волхва рассказам. Сам Иван богинь тех в жизни не видал, ручаться не мог.

А Василисушку, как свет белый прекрасную, каждую ночь руками своими трогает, устами уста её целует.

Не замечал Иван странностей окромя оборотничества дневного, пока как-то раз до рассвета проснуться его не угораздило.

Лучи солнца красного в окно ещё не светили, да из-за окоёма проглядывать начали. Запряг Хорс-Сияющий коней волшебных в колесницу солнечную, но вскачь пустить еще не успел. Отлучился, видать, водицы на дорожку выпить. И почувствовал Иван, загривком ощутил: колдовство творится в его палатах. Ни шевельнулся, ни дёрнулся, ни вздохом шумным себя не выдал. Глаза приоткрыл до щёлочки мелкой, средь ресниц пушистых совсем незаметной.

На жену свою возлюбленную уставился.

Встала у стены его Василисушка, от солнца восходящего подальше. Замурлыкала что-то, под нос себе зашептала, а кожа человечья с неё слезать и начала. Да не лоскутами, не ранами рваными, а будто сарафан льняной через голову стащила с себя Василиса.

Чуть не вскрикнул Иван от удивления, увидев, что под «платьем» тем оказалось. Тварь кривая, да зелёная, худая, на перекособоченная. Глазища огнями болотными сверкают, волосы водорослями свиваются — увидишь ночью такую и как бы к праотцам не отправиться.

Да только Иванушка не испугался ничуть. Любит его Василисушка. Даром, что ли, ночами милует? А коли любит, так зла чинить ни в жизни не станет.

Жена тем временем шкурку лягушачью, будто на солнце высохшую, из-под лавки достала, через голову натянула, что рубашку нательную. Пропало чудище, ужалось до квакушки зеленой.

Понятно всё стало Ивану, ясно как день солнечный. Заколдована любовь его, проклята магией тёмной. Вид свой природный лишь ночью принимать может, а днём в тварь уродливую обращаться принуждена. Чтоб людей добрых не пугать прячет Василиса лик чудовищный под лягушачьей шкурой.

Почему только молчит любимая, почему подмоги не просит? Загадка.

Как бы то ни было, но в делах колдовских торопиться нельзя. Промолчал Иван о своём знании. Никому не сказал.

Глава 5

Царь-батюшка в то время послов заморских ожидал, за приготовлениями тщательными следил.

Терем к приезду важных гостей украшали слуги — ковры раскручивали, да картины развешивали, другими послами прежде подаренные. Ходил царь по терему своему, приготовления важно осматривал, да думы разные в голове крутил.

Не нравились ему жёны, сыновьями выбранные, ни одна не нравилась.

Первая — белоручка глуповатая, один толк, что кровей знатных. Приданое за неё крупное дали — этим не обидели. Отец-боярин, рати собственной жалование платящий, царя теперь во всём поддерживает. Хороша семья у снохи его, да печалился государь царицу такую себе представляя.

Другая невестка — строптивица, да бесстыдница, до криков охочая. При царе сдерживалась, а в палатах своих на сына среднего так ругалась, что стёкла в окнах порой дрожали. Где же это видано мужа не уважать? Одна радость, не бывать сварливой девке царицей.

О третьей и думать царю не хотелось, да куда же теперь деваться? Кощей в зятьях — это вам не погремушки детские, не забавы молодецкие. Это вопрос, иначе и не скажешь, государственной важности.

Вот приедут послы к царю-батюшке, и что делать ему? Похвастаться невестушкой "знатной", аль промолчать за лучшее будет?

Кощей — любимчик моранов, ни одному царству другом прежде не был. Чародей великий, да воин не последний — много богатырей извёл он, много горюшка людям принёс. Никто не указ Бессмертному, окромя покровительницы его божественной, зимы царицы.

Коль одобрит Кощей брак дочуркин — то почёт великий и царству будет, и Ивану, и царю-батюшке. И союзники зауважают сильнее прежнего, и враги пакости творить поостерегутся. И дочку старшую, того гляди, пристроить выйдет повыгоднее.

А коли нет? Коль осерчает Кощей, да лютовать начнёт? Как не извёл бы чародей безжалостный семью царскую.

С него станется.

Да и сама Василиса как пить дать непроста с таким-то отцом. Чаровница — само собой, но то не беда, коль норов ласковый, да сердце мягкое.

А может ли от чародея Бессмертного доброе что-то народиться? Не сгубила бы Ванюшку, сына его наивного.

«Эх, зря ты, Златушка, — вздохнул царь, жену покойную поминая, — так баловала Ваню, зря ты так его берегла. И сам я не лучше. Да чего уж теперь».

Подумал царь-батюшка, покумекал, да решил узнать невестку свою получше. Кликнул служку, да сыновей позвать к себе велел.

— Хочется мне знать, как умеют ваши жёны рукодельничать. Возьмите шёлку, золота и серебра, и пусть они своими руками за ночь выткут мне по ковру!

А сам думает про себя, да улыбается:

«Посмотрю я, Василиса, как почитаешь ты меня, да что у тебя на сердце. Приложишь старание, царя-батюшку уважить, аль тряпку, сикось-накось сделанную, Ивану отдашь. Узоры посмотрю твои, думы оценю потаённые. Сцены батальные выткешь ты, аль цветы да травы — забавы девичьи. Волшбой своего добьёшься, аль ручки белые в дело пустишь».

Посмотрели царевичи на отца своего, затылки почесали, придури его дивясь, да ушли к себе, жёнам наказ передавать.

А царь, хитрости незамысловатой радуясь, девку-чернавку к себе кликнул. Ночи дождаться повелел, да к палатам Ивановым прокрасться под тьмы покровом. Не спать, не дремать, ворон не считать — за лягушенкой Ивановой во все глаза следить. Каждый жест её запомнить, да царю передать.

Ушла девка, поручением озадаченная, да наградой обещанной вдохновлённая.

Пошёл и царь делами государевыми заниматься.

Вернулся к жене своей царевич старший, да отвесил оплеуху ей звонкую, слов приветственных и тех дожидаться не стал.

— Клич подруг своих бестолковых, да нянек клич, да девушек красных. Запритесь в горнице и окна, дурёхи, завесить не забудьте. Наказал отец-батюшка ковёр тебе выткать, всех ковров краше. Времени до утра и ни часом больше. На тебя — неумеху криворукую, я не надеюсь, но краснеть назавтра перед отцом не желаю. Постарайтесь уж все вместе, ни то мало тебе вечером будущим не покажется.

Побледнела дочка боярская, глаза опустила, ответила тихо и кротко:

— Не будешь краснеть ты, сокол мой ясный. Не хуже других ковёр мой будет.

— Мало, чтоб был он «не хуже», — взбеленился старший царевич, на глупость жены досадуя, — надо, чтобы был лучшим!

— Всё сделаю, — пообещала боярская дочка, гнев мужнин покорностью унять пытаясь.

— Мамку-белоручку позвать не забудь, — кинул царевич прочь уходя, — пускай и дуре этой дебелой стыдно за тебя будет. Ни ума в дочь не вложила, ни умения. Одно лишь достоинство — приданое богатое, ничем больше меня не уважили.

Промолчала боярская дочка, ни красоты своей, ни воспитания строгого упоминать не стала. Кликнула нянек, позвала подружек, да девушек красных. Матушке поклон земной передала, заглянуть в горницу попросила. Завесили девки окна, закрыли двери, сестёр младших, болтливых излишне, вон выставили. Работу поделили да взялись за неё споро и дружно. Кто полотно ткёт, кто шёлком шьёт, кто золотом расшивает. Боярыня старшая за столом сидит, рукой толстой лениво помахивает:

— Злата возьми, птичка моя ненаглядная, да шёлка отрез подбери поярче. Куда серебро хватаешь, аль закрома царские совсем опустели? Аль наказал тебе муж скряжничать? Негоже людям знатным ходить по коврам, как для нищих шитым. Дай душе разгуляться, яхонтовая моя, пуская видит царь-батюшка, что бояре на поминках зерно не считают. Пускай нас знает!

Шла работа, в руках горела. Улыбалась дочка боярская, в успехе дела уверенная. Если уж матушке её нравится, то и царь, ясно дело, одобрит.

А там, может, и муж суровый оценит её старания.

Дочь купеческая, наказ царский услышав, ругнулась коротко, да пошла сестёр с подружками-рукодельницами в палаты свои зазывать. Поймал средний царевич жену свою за локоток, спросил весело:

— А ежели узнает батюшка, что ни своей рукой ты ковёр ткала? Стоит ли нам, и без того хлебом твои опозоренными, царя гневить?

Вспыхнул дочка купеческая, руку свою вырвала, так в круг себя обернулась, что коса ее, будто кнут царевича хлестнула.

— Я кто тебе, супруг ненаглядный, чаровница искусная? Аль рукодельница, Небесной Пряхой в темечко поцелованная? Или помогут подружки мне, или вообще без ковра назавтра к отцу пойдёшь!

— Да не просто же так батюшка срок ставил… — замялся царевич, — есть разумение у него.

— В коврах разумение? — фыркнула дочь купеческая. — С чего бы это? Рукодельник он разве знатный? Ковры по ночам шьёт-вышивает?

— Да кто же его знает, — усмехнулся царевич, ладони вверх поднимая. Сдаваясь, значит.

— Вот пусть сам тогда берёт и меня-неумеху учит! А своей рукой, муж драгоценный, я неделю ковёр ткань буду, никак не меньше. Пойдёт тебе разве такой срок?

— Прости, душа моя, не лезу больше в науку твою женскую, — повинился царевич средний, да делами своими ушёл заниматься.

Дочка купеческая созвала подружек, кликнула и нянек, и рукодельниц, что на отца-купца трудились. Окна, светла ради, закрывать не стали, да и сестёр младших из горницы не гоняли. Легко рассуждала дочка купеческая:

«Не любит меня царь-батюшка, разве же такое ковром исправишь? Что не сошью — всё недоволен будет. Чудо сотворю, и то не поверит, подвох в пустом коробе отыщет. Так чего во вранье путаться? Пусть знает наших!»

Справно трудились девки: и шумно, и весело, жаль, замысла единого себе не придумали. Одна цветы вышивает, другая звёзды. По правому углу конь скачет, по левому лисица бежит с караваем украденным. Красивый ковёр вышел, да раскроить его на десяток ковриков и было бы лучше.

Посмотрела дочь купеческая на труд их общий и рукой махнула: чай, не за умения рукодельницы царевич средний её в жены брал. Отпустила подруг да нянек, к мужу пошла миловаться да ластиться, долг супружеский к общему удовольствие отдавать.

Царевич младший в палаты свои вернулся хмурый, как утро ноябрьское. Иван, матушкин любимый сын, часы долгие в горнице женской проводил. Шутки баял, вести свежайшие, от послов услышанные, девкам пересказывал, пел, бывало, пока голос ломаться не начал. Ругался царь-батюшка, да с женой обожаемой не спорил.

Иван ремеслу женскому хоть и не обучился, да сроки его представить себе мог. Ковёр да за ночь выткать? Мать его — рукодельница знатная, самой Небесной Пряхе лишь в малом уступающая, и то с делом таким бы не справилась!

Куда уж его Василисушке, силами нечистыми проклятой…

— Ква-ква, Иван-царевич, — запрыгнула болотница мужу на плечо худое, — чего смурен, чего невесел? Аль сказал отец тебе слово недоброе?

— Как же мне не кручиниться, Василиса! — ответил Иван-царевич. — Приказал батюшка за одну ночь соткать ему ковёр узорчатый! Да чтоб рукой твоей и ничьей больше!

Квакнула болотница задористо: ей ли, из жил да из кожи шкуру человеческую сшившей, ковра бояться! Руками не руками, да будет у царя-батюшки к утру ковёр!

— Не плачь о делах женских, сокол мой остроглазый. Ложись-ка лучше спать-почивать: утро вечера мудренее!

Послушался Иван, а болотница, в девицу обратившись, за работу принялась. Да только услышала некстати, как проходит кто-то за дверью. Замерла, отдаления шагов дожидаясь. А те уходить и не думают. Ещё и свет из скважины замочной литься перестал.

Улыбнулась недобро болотница: пригляд за ней, значит, поставить решили. Зачаровать бы глаза наглые так, чтобы не видели больше света Сварогова. Помутить бы разум, в дела её лезть решившийся. Вывернуть бы душу, какой у людей этих вечно применение не то.

Была б болотница живой, не заставил бы её никто за лягушками приглядывать! Да и в тереме в этом тухлом вечера просиживать радость сомнительная. Любила бы болотница парня доброго на траве мягкой, цветочки бы собирала. Нашла бы чем дни занять.

«Чего только людям неймётся?» — подумала болотница и запела на мотив колыбельной

— Сахар небесный просыпали звёзды

Хозяйка-луна пролила молоко,

Спи моя радость, спи, уже поздно

Пусть же твой сон не тревожит никто.

Ни мрачные думы, ни женские боли —

Заботы дневные оставь на потом

Сахар небесный слепил твои веки

Поспи же немного, пускай и тайком.

Чернавка, подглядывающая в замочную скважину, даже не заметила, как начали слипаться её глаза. Захлопнулись один раз — тут же распахнула их девица. Другой — открыла, да уже медленнее. В третий раз ущипнула себя чернавка за руку, сонливости собственной дивясь.

А потом всё равно заснула. Куда девке, полы в тереме моющей, супротив чародейства выступать?

Скривилась болотница по другую сторону двери — на какие безделицы приходится силу колдовскую тратить! Да нет пути иного: не под приглядом же волшбу творить. Коль разгадает кто природу её, то невредимой болотнице из столицы не сбежать.

А теперь и за дело можно было взяться.

Муженёк, будь он неладен, ни шёлка принести ей не подумал, ни злата. Одно слово — дурак. Поплакаться, голову пустую на грудь склонив — это он всегда первый. А как мозгами пораскинуть, так он уже на охоте.

Ну да ладно, соткёт она ковёр и без шёлка царского. К чему чародейке, что лучи лунные пальцами перебирает, богатства человеческие?

Подошла к окну болотница, распахнула ставни. Впустила в палаты и свет ночной, и запах духмяный, и лягушачье кваканье. Заворковала, слова на ходу сочиняя.

— Небо и звёзды, звуки и воздух

Всё я вплетаю в своё полотно

Страх и метание, тоску увяданья

Всё, что нам, людям, прожить суждено.

Радость, надежду, мечты о великом

Куда без вещей, что достойны царя

Смекалку и ум, что хранят от ошибки

И девку в светлице, что ждёт лишь тебя.

Чаровала болотница, и явь колдовству её подчинялась. Проводила нечистая рукой по лучу лунному — основа ковра по полу стелилась. Нитка к нитке, стежок к стежку, да отлив как у шёлка заморского. Касалась болотница полотна пальцем — расползался узор искусный. Вот охота царская скачет, солнце бликами на доспехах играет. Вот царевич, на Ивана неуловимо похожий, лук тугой натягивает. Вот стрела, с тетивы сорвавшаяся, чудище зубастое насмерть разит.

А на заднем фоне — болото. Вылилась-таки тоска душевная, выплеснулась на холст, как мёд из кубка. Воплотилась в топях опасных, в гнусе, над трясиной зудящем. В уточке, по воде плывущей, да на Ивана глядящей насмешливо. В олене, из зарослей выглядывающем.

Осмотрела болотница труд свой и довольна им осталась. Не портило болото охоты царской, лишь глубины добавляло. Тоски. Боли.

«Жизни», — подумалось болотнице с нежданно-резким отчаянием. Как не посмотришь на людей, все тоскуют они, все страдают. Мнутся да ссорятся, да ругаются, да боятся чего-то. Девки в реках топятся, парни в забавах опасных убиваются.

Что только не живётся им, болезным?

Вот развернулась бы болотница, будь у неё душа! Ни мига не маялась бы, всё время, что отмерено ей, в радость пустила бы.

А люди так отчего-то не умели.

Туда ли пришла нечистая благости для себя искать?

«Не то время», — отмахнулась она от сомнений. Вот беду от себя отведёт, подозрения успокоит царские, тогда и об этом подумать можно будет.

Свернула болотница ковёр свой, да в шкурку лягушачью вернулась. К Ивану под бок прижалась, кровь холодную от тепла его грея.

Настало утро, проснулся царевич. Квакушку свою поцеловал по привычке, кожи зелёной не отвращаясь.

Болотница на ковёр свёрнутый прыгнула да квакнула раскатисто:

— Ква-ква, Иван. Вот и утро. Труд я, как и обещала, закончила к нужному часу. Неси царю-батюшке, предъявляй на суд, да мне не забудь слов государевых передать.

Закинул Иван ковёр на спину и отправился, куда велели.

Царь-батюшка ходил по палатам своим, приготовления осматривал. Хорошо слуги потрудились — сверкал терем. Витражи гридницы отмыли начисто. Свет Сварогов сквозь окна цветные струился, на полы дубовые проливался. Полы дорожками устланы были — яркими, полосатыми, настрой поднимающими. Лавки, войлоком обитые, вдоль стен стояли, а рядом столы массивные, руками упорными отскобленные. Свод потолочный отмыли от гари, краску белую где надо обновили.

Разлетались птички райские по витражам ярким — красота!

Оглядывался царь, и улыбка по лицу его блуждала довольная.

Как надо палаты его выглядят, как полагается. Гостей заморских позвать не стыдно. Кощея, к злату привычного, и того привечать не краснея можно.

Хотя Кощея, пожалуй, поминать всё-таки не стоит.

В час назначенный явились к царю сыновья его. У каждого ковёр на плече, каждый по-своему глаза отводит.

Старший зубы сжал, плечи натужил, будто ноша его тяжела непомерно. Коль слова доброго не услышит, так уронит её и не поднимет больше.

Средний царевич глазами бегает, на многое явно не надеясь. Не бранился бы отец, не учил жизни. Опустил бы к друзьям, да жёнке, да браге, а ничего больше от батюшки среднему сыну не надо.

Иванушка, вихры золотые, сильнее всех тревожится. Ни боярскую дочь, ни купеческую, за ковёр, криво сшитый, со двора не погонят. Пожурят да обругают, но судьба девичья на волоске не повиснет. А его квакушка? Как не выгнал бы отец-батюшка, как нечистью не обозвал бы. Нельзя ошибаться его Василисушке, нельзя повода царю давать!

— Ну, давайте, сыновья мои. Хвалитесь жёнами-рукодельницами!

Вышел вперёд старший сын, развернул ковёр свой - сразу светлее в тереме стало. Засверкало золото, заблестело серебро, пошли блики по шёлку заморскому. Зарябило в глазах от богатства.

Царь-батюшка, деньги считать умеющий, аж охнут от подобного мотовства.

— Широка душа у боярской дочки, — процедил он, — жаль ума и пяди не наберётся. Где же это видано столько золота на ковёр переводить? Ну, пускай, пускай. На конюшню отнесите ковёр этот. Коня моего на прогулке укрывать им будут. Пойдёт молва о богатствах сказочных — и то хлеб будет.

Заскрежетал зубами старший царевич, да разве уж отцу возразишь?

Вышел вперёд средний сын, труд женкин развернул, да и сам с интересом на него уставился.

Поднялся царь на ноги, обошёл ковёр кругом. Голову набок склонил да лоб нахмурил, сюжет общий рассмотреть пытаясь.

Не вышло.

— Только у ворот стелить ковёр этот, — махнул, наконец, рукой царь-батюшка, среднего сына отсылая.

— А ты, Иванушка, — на младшего царевича посмотрел государь, — чем отца в кручину ввергнешь?

— Не ругайся, батюшка, пока труда лягушенки моей не увидел, — попросил Иван, да ковёр перед отцом развернул.

Опустил глаза и царь, и братья старшие. И никто вздоха восхищённого не сумел сдержать!

— Этот ковёр в моей горнице по большим праздникам расстилать! — признал, наконец, царь-батюшка. Просиял Иван, похвалой довольный, за судьбу Василисушки успокоенный.

Ушли сыновья, прибежала чернавка-девка, почти до самого рассвета под дверью царевича спавшая. Велел царь-батюшка ей увиденное пересказать, а та и размышляет про себя:

«Признаться, что проспала? Накажет… Совру! Будто вред кому от этого будет».

— Обратилась Василиса девицей красной, взялась за иглу ручками белыми и до самого утра ковёр шила. Никто не помогал ей.

Хотел царь о колдовстве спросить, но чернавка и сама ответила.

«Ручками, значит? Уважает меня дочь Кощеева, почёт высказывает».

Погладил царь-батюшка бороду окладистую, в улыбке довольной расплылся. Чернавку отослал, да к делам насущным вернулся.

Кощей Кощеем, а о послах заморских забывать не дело.

Глава 6

Дважды по небу синему колесница Хорса проносилась, дважды луна всходила, небосвод собой украшая. Всего ничего до приезда послов оставалось, и царь-батюшка, делами государственными озабоченный, в третий раз сыновей к себе вызвал.

— Приезжают назавтра гости заморские. Пир горой будет, танцы весёлые. Приводите жён своих, посмотрю, как пляшут они.

Вернулись царевичи к жёнам своим. Старший приказал боярыне жемчуга доставать, да сарафаны мерить. Средний купцовой дочке танцы вспомнить предложил.

И только Иван в палаты свои явился темнее тучи.

Болотница, от скуки дуреющая, спросила почти весело:

— Что опять, Иван-царевич, невесел, ниже плеч буйную голову повесил? О чём запечалился?

— Да как же мне не печалиться! — взмахнул рукой царевич, для кручины своей слов не находя, — наказал мне батюшка на пир тебя завтра привести. Как пляшешь похвалиться…

— А когда пир? — спросила болотница с тревогой.

— Едва солнышко за полдень перевалит.

Квакнула лягушка, впервой со словами ободряющими не находясь. Нашёл-таки царь-батюшка место её слабое. Нарочно, аль само вышло? Или жрица маранова науськала? С неё станется, с ведьмы иссушенной!

— Не горюй, Иван-царевич! — опомнилась болотница, да квакнула весело, а следом и наказала привычно, — ложись-ка да спи: утро вечера мудренее!

Самой нечистой было не до отдыха.

Нельзя вечно от народа прятаться — это болотница понимала. Надеялась, что времени у неё побольше, что научиться чему-то ещё успеет.

Не вышло.

И что теперь делать? У кого искать помощи?

Одно ясно: не у богов — нет тем дела до судьбы горемычной.

Не у людей — кто дурак, тот помочь ей и не сумеет, а кто чародей великий… К таким болотница подойти не осмелится.

Другим нечистым в ноги падать? Да если б знала она кого-нибудь, кто силами такими владеет!

А ведь знала…

Затея, на ум пришедшая, была и дурной, и страшной.

Нет-нет-нет, не станет и думать о таком болотница!

Но всё же стала.

Пометалась по палатам иванушкиным, побродила из угла в угол. Волосы роскошные свои — чистый шёлк, по цвету как мёд липовый, подёргала, едва-едва пряди в ладонях не остались.

Чуть в лицо ногтями не вцепилась да опомнилась вовремя, труда долгого пожалела.

Исстрадалась вся, издёргалась, а решения хорошего придумать не сумела.

Только и осталось, что за плохое приниматься.

Коль назвалась кощеевой дочерью, то, видно, и помощи у Кощея просить придётся.

Сменила болотница вид лягушачий на пёрышки утиные, шкурку человеческую в клюв взяла, да из окна вылетела, в болото родное направилась. Там место её, там и топь помогает.

Пригнула болотница в воду тёмную, лапками перепончатыми забила, загребла к берегу. Голову в воду опустила, муть болотную клювом разворошила. Нырнула, от света лунного на миг скрываясь.

На траву выскочила, шкурку утиную сбросила, человеческую на тело чудовищное натянула.

А пахнет-то здесь как! Сырой землёй да тиной, водой затхлой да гнилью. Отвыкла в палатах царских от запаха привычного, а он, ты же погляди, мил ей да радостен.

И звуки родные, и виды болотнице любы.

Да только нутро пустотой как крутило, так и крутит. Что в болоте гнилом, что в тереме украшенном. Везде дурно ей, везде маятно.

Так может от этой беды и просить у Кощея лекарства?

Скривилась болотница, головой мотнула. Недолго пробыла она в палатах царских, в силу полную ещё не вошла. Сокола по первому кругу не судят!

А ежели не выйдет ничего, так хоть царевича старшего, сильнее прочих на неё ярящегося, перед этим она изведёт.

Но сейчас думать стоило о другом.

Вздохнула поглубже болотница, заколку острую из волос вытащила да по руке полоснула. Выступила кровь густая, в каплю тёмную собралась да по коже медленно покатилась.

Хорошо шкурка была, но всё же таки не жива. Стучало сердце, но кровь по жилам так резво, как у людей, не бежала.

Хватит ли силы, в ней заключённой? Сработает ли ведовство, от колдуньи человечьей узнанное? Аль только на людскую кровь ведовство откликается?

Запела болотница, ритм верный выдерживая:

— Слова читаю в тишине

Луна сияет в вышине

Стекает кровь. Зову тебя

Мораны хладной колдуна.

Добра не жду и нет стыда

Нужна мне милость лишь одна:

Послушай ты мою печаль

И дальше сам суди-решай.

Не прогремел гром, не вспыхнули зарницы в ночном небе. Не завыли волки, филин и тот из чащи не ухнул. Замерла болотница и досадуя, и радуясь разом. Страшно стало — не пришёл Кощей, как с бедой своей теперь разбираться, но, с другого бока, и ответа перед ним держать не надо. Кощей — любимчик моранов — буйным нравом не славился, но и покладистым тоже.

Странный он был. Сидел в палатах своих костяных, на берегу Смородины речки выстроенных, над златом чах, неведомо для чего ему потребным. Учениц, бывало, брал, да и учеников случалось. Жрицы да ведуньи, Моране косы свои подарившие, главным наставником его величали, а он, всегда нелюдимый, от почестей их отказывался.

Горька была судьба тех, кто Кощея гневил — в дела его колдовские лез, аль планы его ненароком путал. В дурном расположении духа ни хворых Кощей не щадил, ни малых. Украл царевич пустоголовый девицу, колдуну обещанную — всё царство в могильник смердящий превращается. И сам Кощей смерть несёт, и мёртвых поднимает, чтоб живых зубами, когтями драли тёплое мясо.

Не дождёшься милости от колдуна камнесердного, пощады не вымолишь.

Надёжней всего Кощея было не трогать. Жили царства людские имени Бессмертного не поминая, глаза от проделок его в сторону отводя. Тем и спасались.

Болотница на помощь Бессмертного надеялась, что предложить ему уже придумала, но страх колдуна прогневать жёг внутри угольями алыми.

А здесь само всё разрешилось. Не пришёл Кощей.

У кого теперь искать подмоги?

Отвернулась болотница, к шкурке утиной направилась. Шага сделать не успела, как смешок за спиной услыхала.

— Недолго ты меня ждала, Тинавка.

Вздрогнула нечистая от испуга, да от прозвища унизительного злостью вспыхнула. Будь он хоть колдуном, хоть наперсником морановым, а оскорблять её кто же лиходею право дал?

«Сам взял — умерила свой гнев болотница, к Кощею оборачиваясь, — и жизнь твою горемычную заберёт, коль дерзить будешь».

— Прости, господарь, рано отчаялась. Сама удивилась, что услышал ты меня, что по зову моему явился.

— Чего б не явиться, коль зовут с почтением, — усмехнулся Бессмертный, шаг вперёд делая.

Болотница, о порядках людских позабыв, во все глаза на него уставилась. Было здесь, на что посмотреть.

Высокий, худой, да сразу видно, что от немочи далёкий. Кости мышцами обтянуты, а по тем вены змеятся, сквозь кожу белую синевой просвечивают. Ни жиринки не видно, ни румянца живого.

Лицо худое, хищное, узкое. Уста тонкие, скулы острые, чело высокое. Глаза запавшие, зелёные, яркие. На её похожи, да вместо глубины болотной — загадка леса старого мерещится. Ели древние, травы мягкие, мох влажный.

Красивые глаза у Кощея. Ни у кого прежде таких глаз болотница не видела.

Волосы седые, как шёлк гладкие, по плечам рассыпались. Пальцы тонкие за пояс держатся.

Рубаха синяя, рунами серебряными расписанная. Брюки чёрные, в сапоги высокие заправлены. На поясе кинжал висит, да кошель кожаный.

Без доспеха пришёл Кощей, без меча. Хорошо ли это?

С ней дурёхой расправиться меч колдуну всё равно не понадобится.

Любопытно смотрел на неё Кощей, да без внимания явного. По взгляду этому поняла болотница, что слово ей держать велено.

— Затея одна забавная есть у меня, господарь, да мастерства колдовского не хватает.

— И что же за затея?

— Царицей царства тридевятого стать хочу, — сказала болотница неожиданно робко.

Кощей в ответ лишь расхохотался, насмешки своей не скрывая. Отсмеялся, руки скрестил, да другими глазами на неё взглянул. Колючими и острыми, словно мороз нежданный травку свежую инеем прихватил.

— И зачем же тебе, ведьма трясинная, царство сдалось? Аль лягушки на болоте твоём передохли?

— Зачем сдалось, — подбоченилась болотница, за живое насмешкой задетая, — то дело не твоего ума, господарь могучий. Не о том я с тобой говорить хотела.

Приосанился Кощей, вверх вытянулся. Вперёд шагнул, вплотную к ней оказываясь. И сказал негромко, словно бы сокровенным делясь.

— Не тебе, гнилушка болотная, решать, о чём речь пойдёт. Сама позвала меня, сама суд вершить пригласила. Теперь ответ держи, раз ума промолчать не хватило.

Похолодало на болоте, зимой повеяло. Задрожала болотница от мороза колючего, но глаз упрямых к земле не опустила. А тон всё-таки изменила.

— Прости мне дерзость мою, господарь могучий. Глупа я от природы, да воспитана к тому ж комарами и жабами. Что хочешь делай, как верным считаешь, так и суди, но зачем царство мне — о том не спрашивай. Того я и Моране говорить не стану.

Не врала болотница, но почему и сама не знала. Сердца от срама ныло, да горечью обливалось. Не было воли её в помыслах своих признаться.

«Маятно мне, Кощей, собой быть. Хоть царицей хочу стать, хоть чернавкой, хоть ублюдком последним, перед отцами опозоренным. Кем угодно, лишь бы к душе человечьей хоть на миг прикоснуться».

Разве же можно такое вымолвить? Не повернётся язык, хоть пугайте её, хоть режьте.

Кощей, казалось, слова её всерьёз воспринял. Прищурился, да дальше грозить не стал.

— И чего же ты у меня просишь? Тело человеческое, как я вижу, и сама раздобыть сумела. Царя влюбить в себя думаешь? Законы божественные нарушить и дитенка ему родить? Нет у меня такой власти.

— Не нужны мне младенцы, и старик-царь не нужен тоже. Иван — царевич младший, женой своей назвал меня перед Родом. Братьев старших я позже как-нибудь изведу.

— Ловко.

Одно слово бросил Кощей, да упало оно, словно камень стопудовый. Придавило болотницу, чуть дух не вышибло.

«Теперь-то ты, ирод, на что гневаешься?!» — разозлилась нечистая, да яростью свою в себе удержала. Продолжила ровно.

— Наказал мне царь-батюшка на пир с мужем моим явиться. А я, сам понимаешь, облик человечий под солнцем теряю. Вот с этим мне помощь нужна, чародей великий.

Хмыкнул Кощей, лесть заметивший. Почесал подбородок острый, да задумался, глаза к небу подняв.

— Есть блюдечко у меня волшебное, что облик менять позволяет. Ответишь для чего тебе царство — одолжу ненадолго.

Молчала болотница. Смотрел на неё Кощей. Квакали лягушки, важности момента не ведающие.

Наконец, продолжил Бессмертный.

— Знаю я и заговор, что шкуру намертво к сути прибивает. Да только загвоздка с ним есть одна.

— Какая же?

— Друг на дружку его чаровать нельзя. Хочешь, чтобы всё как надо сработало — само́й ворожить придётся.

— Расскажи, — попросила болотница почти умоляюще и добавила торопливо, — как царицей стану — семь лет волю твою исполнять буду. Что скажешь — всё сделаю. Любому слову подчинюсь, как божественному наказу.

— Тяжёл заговор этот, дева болотная, и чаровать его больно, будто гвоздями, раскалёнными к тебе шкуру прибивают. Навряд ли колдовство это тебе по силам, — вкрадчиво сказал Кощей, будто напугать её попытался.

— Позволь попробовать — ответила упрямо болотница, — вовек обязана буду.

— Попробуй, — согласился Бессмертный, — да попытка и та не дармовой будет. Справишься ты, аль нет, а шкуру мне свою лягушачью отдашь.

— Зачем сдалась тебе моя шкура? — удивилась болотница.

— Не твоего ума дело, — ответил Кощей её же монетой, да глазами сверкнул, будто живыми изумрудами, — хочешь заговор узнать — шкуру свою пообещай мне прежде. Не справишься с колдовством — только её и отдашь. Сумеешь чары сплести — и её заберу, и волю мою семь лет исполнять заставлю.

Задумалась болотница, да поняла быстро, что нет у неё выбора. Спросила только растерянно:

— Нынешней ночью шкуру тебе отдать, аль обождать согласишься, пока я новую себе смастерю?

Посмотрел Кощей на неё взглядом долгим и будто бы даже смягчился:

— Обожду.

— Что приказываешь — всё сделаю, — согласилась болотница, — и шкуру отдам, и волю выполню. Помоги только.

— Заговор расскажу, — ответил Кощей, — а подмогой тебе он станет, аль мукой и потерей бессмысленной — это уж как сама с ворожбой совладаешь.

— Благодарю тебя, господарь, — назад отступила, да поклонилась болотница Бессмертному в пояс. Тот прищурился и спросил, вздохнув прежде:

— Зовут-то тебя как?

— Василисой называюсь, — ответила она охотно.

— Что же, Василиса. Слушай меня внимательно, да слово в слово заговор повторяй. Силу в него вливай, дрожи ни в голос, ни в руки свои пускать не смей. Собьёшься хоть раз — не сработает колдовство. И я второго раза повторять его для тебя не стану.

— Готова я, господарь. Говори.

— Чёрное к белому, правое к левому, — начал Кощей, и болотница повторила эхом:

— Чёрное к белому, правое к левому.

Явь, мягкая обычно, воспротивилась с необычайной силой. Кощей прищурился, на нечистую глядя, но говорить продолжил и та за ним повторяла покорно:

— Навье проклятье к Сварогой благодати.

Стужа Моранова к Ладовой нежности.

Ели лесные к морей безмятежности.

На последних словах ощутила болотница: стекает что-то из уголка рта. Подняла руку, мокрости касаясь.

Не слюна была это. Кровь.

Явь противилась, не желала колдовство темное принимать. Кощей языком цокнул, да повторить потребовал. Болотница повторила.

— Чёрное к белому, правое к левому.

Навье проклятье к Сварогой благодати.

Стужа Моранова к Ладовой нежности.

Ели лесные к морской безмятежности.

Ощущения странные одолевали ее: будто гвозди железные в балку дубовую руками голыми вкручиваю. Не выходило.

Разозлилась болотница, забыла об осторожности. Ударила всей волей своей, всем желанием мёртвым.

Подчинился мир. Вошли гвозди. Да не только туда, куда нужно, но и прямо в руки ее.

Удержала нечистая крик.

А Кощей улыбнулся довольно, и заговор читать продолжил.

— К смерти рождение, к боли — спасенье,

К лебёдушке белой могильного червя

К нежити мерзкой личину людскую

Силой своей я начарую.

Кровь шла ртом, а руки — белые, нежные, чудесные ее руки, — трескались, словно дрянная глина. Словно гвозди железные в тело входили — так Явь плакала, от приказа нечестивого отбрехаться пыталась.

Да только в конечном счёте Явь всегда подчиняется.

Справилась болотница, не дрогнула. Слова последние выплюнула, да, к ужасу своему, боль в руках потрескавшихся чувствовать начала. Подняла к лицу их, в свете лунном рассматривая.

Их трещин широких сукровица с кровью сочилась.

Как пойдет она на пир с такими руками?

Кощей, тем временем, рассматривал болотницу с выраженьем странным. Попялился немного, да сказал сумрачно:

— Сдюжила. Надо же. Ну, теперь до будущей ночи шкуру человечью с тебя и сам Хорс не снимет. Затем сама слезет и без отдыха обратно не пристанет.

Кивнула она, думами тяжкими захваченная. Едва о почтении должном не позабыла. Хорошо хоть спохватилась спустя мгновение!

— Спасибо, господарь, — поклонилась болотница Кощею в пояс, а кровь изо рта на траву закапала, — вовек помощи твоей не забуду.

— Пф-ф, — отмахнулся чародей и жестом выпрямиться приказал. Посмотрел задумчиво, да спросил почти мягко:

— Лечить-то шкуру человечью умеешь?

Болотница головой мотнула и ответила честно:

— Штопать только.

Молчанье повисло липкое, неприятно. Добавила она торопливо, гнева Кощеева с чего-то испугавшись:

— Время есть. Утоплю кого-нибудь, да заштопаю шкуру свою. Мне бы… — о лягушачьей шкурке спросить хотела нечитсая, да перебита была Бессмертным:

— Ко мне иди.

Вздрогнула болотница, умом до сути не дохода. Но всё равно подчинилась. Шажок вперёд сделала.

Хмыкнул Кощей, неведомо чем забавляясь.

— Ближе.

«Куда уж ближе», — застонала она, но лишь в голове своей. Шаг один до Бессмертного оставался. Обнять его, что ли?

Подняла болотница взор, да в глазах изумрудных ответ увидала.

Коль надо — сам обнимет. А стать ей к нему вплотную надо.

Замерла нечистая, неведомо отчего робея. Договорилась болотница с Кощеем, полезной ему стала. Значит, просто так уже не прибьёт. Чего же дрожит, будто лист на ветру?

Шагнула болотница вперёд, так близко стала, что ладони между телами и то не поместилось бы.

Изогнул Кощей губы тонкие, да рукой правой стан тонкий приобнял, а левой десницу ее взял.

— Помогу я тебе, Василиса. Мне теперь на руку, чтобы в царицы ты выбилась.

А потом болотнице стало тепло.

Охнула она, кошкой заскучай в руках Бессмертного растекаясь, разум теряя.

Хо-о-о-оро-о-ошо-о-о-о-о-о.

Наполнила нечистую магия Кощеева, наполнила да отогрела. Как щи горячие с медовухой сладкой утробу пустую радуют, так и болотницу от лечения развезло. Забыла она о голоде вечном, о маете своей неустанной.

Ладной ощутила себя. Полной.

А как закончил Кощей чародействовать, как выпустил стан ее, так тепло всё снова и сгинуло. Истаяло, словно туман под солнышком жарким.

Ранки болотницы без следа затянулись.

— Спасибо тебе, господарь, — промолвила она тихо, восторга в голосе не тая.

— Да новой луны даю тебе время, — наказал тем временем Кощей, — чтоб шкурку новую себе сделать. Как месяц на круг выйдет, так и я за платой своей приду.

Кивнула болотница, да ещё раз поблагодарила сбивчиво. Посмотрел на нее странно Кощей и исчез во вспышке колдовской.

А она до палат княжеских ногами своими пошла — шкура человечья со сути чудовищной теперь не снималась.

Глава 7

Шла болотница к терему царскому, в платье дурацком путалась, все колючки, все ветки подолом собирала. А думы ее далеко были.

В объятиях Кощеевых.

Не была нечистая человеком, не была женщиной влюбчивой да мягкой. Не ныло сердце её, не бежала быстрее кровь.

Один лишь вопрос занимал болотницу: как?

Как сделал это чародей Моранов? Что за магией странной терзания ее унял?

Понимал ли сам он, что творил с девкой болотной?

По силам ли ей колдовству такому научиться?..

Может, и не нужен болотнице Иван с поцелуями его мокрыми, не нужно царство, с теремом безрадостным. Может иное лекарство тоску унять способно?

Да разве же важно это теперь.

Пообещала болотница Кощею семь лет службы, да не кем попало, а в царицы чине. Никуда от сделки с Бессмертным теперь не деться.

Разве только на другое что-нибудь сговориться.

Чернавкой у него столетие бегать? Ноги мыть, да воду пить?

Да уж!

Что ему — Бессмертному — с ее службы! И не такие чародейки к нему ходили, просили мудрости. «Тинавка» уж точно без надобности.

Придётся обещание своё выполнять. Вначале шкурку отдать, а затем, как трон займет, воле его покладисто следовать.

Храмы морановы строить? Младенцами дань собирать?

Да будто бы болотнице не всё ровно!

Может, опосля службой честной, откроет Кощей секрет чар своих.

Думать об этом было рано.

Почти до самого рассвета шла болотница, пока терем княжеский вдали не показались. Отдохнула она к тому часу, чаровать снова была готова. Забормотала заговор короткий да ёмкий:

— Ветра я легче

Я мысли быстрей

В княжеский терем

Попасть бы скорей.

Подхватил болотницу ветерок лёгкий, а лучи лунные незримой сделали. Влетела она в окно палат ивановых, да платье испорченное с себя стянула. Запрятала под кровать, чтоб отыскали нескоро, чтоб вопросов лишних не спрашивали. Сама к зеркалу подошла, тело своё придирчиво осмотрела.

Ноги грязные: и как только вымазала?

На руках царапины есть, то она ветви колючие в сторону неудачно отводила. Не беда, в рукавах широких не видно будет.

Волосы грязные, в паутине всё, да в соре лесном. И как только Иванушке объяснит?

Взялась болотница за щётку, голову в порядок приводить стала. Только успела косу заплести, как муж ее и проснулся.

Посмотрел удивлённо, улыбнулся широко.

— Василисушка… — выдохнул с обожанием, да с лаской дурацкой.

«Что за польза мне от твоей лыбы, коль маету душевную она не унимает?» — разозлилась болотница, да злость в себе удержала. Растянула уста алые в гримасе радостной, в объятия ивановы нырнула.

— Сокол мой ясный, — проворковала ему на ухо, пока руки жадные кожу мою гладили, перси да бёдра в угаре страстном сжимали. Пока уста мокрые по шее ее елозили, да лицо тонкое слюнями пачкали.

Так умыться болотнице и захотелось.

— Краса моя ненаглядная, — бормотал Иван, в ключицы ее челом вжимаясь, да в естество мертвое удом проникая, — как я только жил без тебя, как свет белый любить мог.

«Колдовство всё это, Иван-дурак, — зло подумалось болотнице, — чары навьи, да кровь девичья. И ты мне не мил, и я тебе без чар не люба. Чего только лежу здесь с тобой, чего только терплю твои лобзанья.

Дура, потому что. Насмотрелась на людей, решила с чего-то, что в глупости их смертной, мудрость скрывается. А всего-то и надо было, что сразу у нечисти другой ответов искать.

А ежели с другого бока глянуть, то «Тинавка» Кощею без надобности. Не стал бы помогать он мне, коль царицей служить ему не поклялась бы.

Как ни крути, а лучше бы не вышло.

Да и что теперь плакать. Теперь плату Кощею отдавать надо».

Оставил Иван нечистую, откатился в сторону. Полежал немного, к мыслям печальным возвращаясь.

— Пойдёшь на пир со мной, Василисушка?

— Пойду, конечно, ненаглядный мой. Да не с тобой только, а чуть погодя. Ты иди к отцу первым, а я после подъеду.

— Как скажешь, родная. Никогда прежде не подводила ты меня. И сейчас верю я, глаз от отца прятать мне не придётся.

Улыбнулась болотница криво, тоску с ненавистью глухой скрывая. Улыбнулся и Иван, счастливо на нареченную глядя. Оделся прямо на тело потное, чернавке-девке бадью для мытья женушки указал наполнить. Рукой махнул да таков был. Ушёл наконец-то.

И болотнице без него спокойнее стало.

Помылась она без суеты лишней, волосы заново расчесала. У зеркала покрасовалась, первый раз при солнце себя рассматривая.

Хороша! И в полутьме хороша, а на свету Свароговом и вовсе словами красы не описать.

Платье подобрала болотница из тех, что Иван надарил — яркое, богатое, с рукавами расшитыми, до земли спускающимися. Кокошник — голубое с алым, как корона, лицо увенчал. Каменья, на шею повешенные, румянец нежный оттеняли.

Хороша, да толку мне с той красы, если теплом живым делиться люди не умеют.

Выгнала чернавку болотница, захлопнула дверь, да ставни распахнула. Вылетела в окошко, наговор простенький под нос бормоча.

Коль уж пообещала Кощею царицею стать, то слово сдержать надобно. А царица будущая может разве пешком на пир заявиться?

Отлетела подальше болотница от терема царского, в местечке укромном скрылась, да посложнее узоры сплетать начала. Карету создала богатую, с занавесками узорными. Лошадей тонконогих, масти нездешней. Собак худых да длинных, белых в крапинку чёрную. Скоморохов звонкоголосых. Посмотрела на труды свои, подумала немного, да цветами летними транспорт свой украсила.

Зыбкими были чары, непрочными. До вечера продержатся, а там истают туманом, распадутся на свет да лозы засохшие.

Но болотнице то было уже не важно. Уйти с пира, где упились все до чертей синих, можно было и на своих ногах. Или и вовсе чарами по небу улететь.

Тем временем, пир уже начался в тереме царском, да в веселье удалое скатиться пока не успел.

Гости заморские за столами сидели, то одно, то другое явство к себе подтягивая, пробу, значится, снимая. Царь-батюшка, за роскошеством стола самолично надзиравший, сидел на троне во главе стола. То взирал на гостей благодушно, то дочери младшей, царицы место занявшей, что повкуснее подкладывал. Смотрели послы заморские на то, как с малышкой царь тешкается, да улыбки в усы прятали. Правее взгляд переводили - средней да старшей дочерьми любовались. К лицам приглядывались, воспитание оценивали и к еде охоту вниманием не обходили. Для царевичей заморских невест присматривали, худо и доброе — все на ус мотали.

А по левую руку от царя сыновья сидели с жёнами своими.

Старший — важный, да справный, да наряженный в золото боярское. Жена его — лебёдушка белая, тиха и скромна, да бледна уж больно. С мукой, какой лица женщины украшают, заметно перестаралась. Взгляд кроткий, улыбка мягкая — хороша жена у царевича старшего, да справная ли выйдет из неё царица? Коль в поход военный уйдёт супруг, сумеет ли царство без него удержать? Шептались послы, о будущем гадали, выгоды свои, словно платья не сшитые, загодя примеряли.

Средний царевич больше пил, чем яства кушал; да рот свой не закрывал вовсе. И жена мужу подстать — то чарку опрокинет, то о делах отцовских байку расскажет. Улыбались послы, на живо это глядя, да себе жёны бойкой такой не желали.

Иван — младший царевич, сидел один, и место рядом с ним пустовало. Шептались послы, о третьей невестке царской гадая. Кто такая? Почему на пир не явилась? Захворала с перепугу, аль лицо у неё такое, что люду честному показывать — лишь аппетит портить?

Царевич средний, чарку хмельную опрокинув, совсем стыд людской потерял. Наклонился к брату, да сказал тому, голоса не снижая:

— Что же ты, Ваня, без жены пришёл? Хоть бы в платочке её принёс, дал бы нам всем послушать, как она квакает!

Навострили послы уши, словам странным дивясь.

Проклята что ль избранница царевича? И почему тогда о помощи никого не просят?

Не успели ни чужеземцы меж собой зашушукаться, ни Иван брату ответить, как стук да гром поднялся, да лай собачий, да дудки с бубнами зазвучали. Повскакивали гости с мест своих, всполошились. Кто блюдо на пол опрокинул, кто хмель на себя пролил. А кто и на соседа. Царь и тот на ноги подскочил, охранителей своих жестом подозвал.

А Иван-царевич сидит как сидел, да улыбается хитро. Чарку на стол ставит да говорит громко, чтоб каждый в зале услыхал:

— Не бойтесь, гости дорогие! Это жена моя на пир едет.

Подбежали все к окнам и видят: бегут скоморохи, на ходу в дудки дуют, в бубны звонкие стучат. Звенят колокольчики, на одежду нашитые, да так ладно, будто собственную песню выводят. Несутся собаки — белые с чёрными пятнами, лают неистово, будто зверя загоняют. Позади карета золочёная едет, лошадьми чудными запряжённая. Ноги тонкие, шерсть блестящая, цветом, что масло топлёное. Стучат копыта по мостовой, колышутся занавески узорные, гостей припозднившийся от взоров любопытных скрывая.

— Батюшка, — протянула восхищённо царевна младшая, перед отцом в окно выглянувшая, — неужто царевна заморская к нам приехала?

— Не царевна то, доченька, — ответил государь голосом хмурым, — но нам, считай, ровня.

Не ждал царь гостей знатных, окромя тех, кто за столами уже сидел, а потому Ивану поверил сразу.

Вот же наглая дочка Кощеева!

А, коли с другого бога глянуть, то сам царь на пир ее пригласил. Не ждал же, что лягушкой заявится? Чего теперь гневаться?

Да и дурно разве, если послы заморские на диво такое посмотрят? Зауважают и сына его, и государя, невесту такую сыскавшего.

Но имени Кощеева царь-батюшка первым решил не поминать. Кто знает, что Бессмертный о браке дочуркином думает, а родне новоявленной.

“Не буди лихо”, — так люди умные советуют.

— Пошли, доченька, за стол вернёмся. А гостья сама подойдёт к нам, как порядками заведено, — подытожил царь, от окна резного отходя.

То, впрочем, пустовало недолго — мигом гости подскочили, кто на диво дивное поглядеть желал, да места себе не нашел. Толкались послы да купцы, бояре, да жёны их важные. Шептались и шушукались, на царевича младшего совсем не глядя.

Вышел тихонько Иван из зала, по лестнице сбежал, земли под собой не чуя. Во двор выскочил, да к карете богатой подошёл. Приосанился, жене-чародейке соответствовать желая.

Да дверь перед ней распахнул.

Выпорхнула болотница из кареты легко, что ветерок весенний. Стан тонок, кожа бела, коса, лентами переплетённая, широка, как рука мужская. Сама сияет, будто солнышко красное, а глаза — чисто изумруды.

Дивятся гости, любуются, от удивления слова вымолвить не могут.

Завёл Иван жену свою в терем, на лестнице без ушей чужих шепнул ей тихонько:

— Долго не было тебя, ненаглядная. Я уже почти затревожился.

— Не тревожься, сокол ясный. Слово моё — заговор, а не ветер. Что сказано, то всегда сбудется.

Идёт по залу Василиса, что лебёдушка плывёт по заводи тихой, внимание гостей на себя собирает. Кому улыбнётся, где глаза опустит. Говорит немного, да каждое слово, что мёд цветочный, что вода ледяная после труда тяжёлого.

К царю-батюшке подошла — в пояс поклонилась, тот и приосанился разом, загордился невесткой-красавицей. Сестрёнку младшую подхватила, та смеётся колокольчиками золотыми. Брата старшего и того развеселить сподобилась. Сжимает губы царевич, смешинку выпускать не хочет, а глаза уже другими стали.

Всем хороша Василиса, всем люба, а Иван-царевич сидит мрачный, квакушку свою надоевшую вспоминает, превращения обратного боится.

И мысли разные в голову супротив воли закрадываются.

А верно ли повёл он себя об облике чудовищном узнав? Промолчал да отлежался, вида не подал. Мужской ли это поступок?

Может, вмешаться ему нужно было? Вскочить с кровати, обнять крепко, аль символом Свароговым озарить?

Не просто так открылась ему Василиса. Чародейка она искусная, да и умом женским не обделена. Хотела бы облик свой втайне сохранить, глядишь, и осторожнее была бы.

Выходит, специально ему показалась. Чего добивалась только? Что сказать тем ему хотела?

Устал Иван от жизни половинчатой, от срама дневного. Иначе хотелось. По-человечески.

Да разве можно в делах колдовских торопиться?

А разве мало он выждал?

Пир всё веселее становится, всё безудержнее. Перезнакомились все, хоть по чарке да выпили. Согрелась кровь, разыгрались музыканты.

Поднялась с лавки его Василиса, под одобренье общее в центр вышла, да закружилась в танце веселом. Плавно двигалась жена его, легко, будто уточка по воде плыла, а не девица по полу танцевала. Платье до земли спускалось складками ровными, будто неподвижно стоит Василиса. Она ведь кружится! Шею тонкую изгибает, голову красивую поворачивает. Руки вздымает — гости заглядываются, вокруг себя оборачивается — вздыхают восхищённо. Отец подбородок рукой подпёр — любуется. Брат средний рот приоткрыл — ой достанется вечером ему от жены.

А Василиса словно и не видит внимания всеобщего, словно совсем не стесняется. Щёки белоснежные и те не раскраснелись.

А затем его любимая начала колдовать. Обернулась к гостям, посмотрела хитро. Прошептала под нос что-то, да махнула рукавом левым. Взвилась ткань тонкая, мелькнула искусной вышивкой. К земле опуститься ещё не успела, а в палатах царских озеро появилось. Отливает вода синью да зеленью, блестит рябь, словно под лучами лунными. Коль не видел бы Иван волшбы мига, нипочем озеро колдовское от настоящего не отличил бы.

Заохали гости, отскочили от воды подальше, а Василиса, знай себе, дальше танцует. Ускорилась музыка — заплясала и она быстрее. Закружился стан тонкий, замелькала коса золотая. Взметнулся вверх правый рукав - поплыли по озеру обманному белые лебеди.

Здесь уж и Иван удивления не сдержал, а гости заморские и вовсе пришли в неистовство. Кто смеётся счастливо, кто бороду пышную дёргает, кто шапку из пушнины к потолку кидает.

Только один царь-батюшка удивлённым не выглядел, да Иван на отца в тот миг не смотрел. Подскочил он на ноги, сидеть больше не в силах. Подхватил жену свою, закружил по залу со всем пылом молодецким. Там и другие пары добавились. Толкутся, озёра колдовского избегая, но смеются весело. Сестра младшая, отцова любимица, за бороду царя дёргает, лебедя ей поймать просит.

Всем хорошо, всем весело.

А Иван, глаза от жены пряча, решение тяжёлое про себя принимает.

Чародейка знатная его Василиса — то сомнений никаких вызывать не может. И женщина умная: всё знает, всё может, со всем справляется. Да разве же не придумает любимая его, как в облике истинном своём остаться? Хлеб печёт лучше покойной матушки, ковры ткёт искуснее сотни рукодельниц. Танцует, будто богами поцелована. Царя-батюшку, отца его строгого, и того очаровала!

Придумает что-нибудь его Василиса, коль перед дверью единственной её поставить. Осторожная она у него, старательная, да нерешительна больно — много может, да мало без указа царского делать решается. А ежели одну дорогу ей оставить, то куда она денется — тропку надёжную к семейному счастью проложит.

Быть такого не может, чтобы не проложила!

К концу подошёл пир — выдохлись гости. Кто утомился, а кто упился, но до плясок охочих не осталось больше. Сестру младшую давно уже спать уложили, среднюю в горницу увели, от видов непотребных взор девичий сберегая. А старшую, почти уже просватанную, оставили. Решили няньки, с царем посовещавшись: полезно царице будущей (а за кого же отдавать красавицу писаную, если не за заморского царевича?) на мужчин в виде таком посмотреть. Может, в муже будущем разочаруется не слишком быстро…

Подвёл Иван-царевич жену свою к сестрице, да попросил вежливо, хитрость скрывая:

— Научи, Василисушка, царевну плясать.

С подозрением посмотрела на него Василиса, но перечить не стала:

— С превеликой радостью, сокол мой ясный. За честь почту с дочерью царской наукой поделиться.

Оставил Иван женщин, подошёл, случайно будто, к брату старшему. Затем к среднему, которого жена к выходу уже волокла. Подхватил родственничка под плечо, понёс к дверям. Дотащил до кареты, с женой его распрощался. Глянул в окно терема, сомнения последние в себе унимая.

Умна жена его, умна и искусна, да духу к действиям решительным ей недостаёт.

А у него, сына царского, воли всегда было с избытком!

Побежал Иван в палаты свои, да вещи Василисы перетряхивать стал. Копался, возился, нашёл-таки шкурку лягушачью.

Нашёл и сразу же в печь кинул.

Глава 8

Возилась болотница с царевной старшей, добивалась от девицы неуклюжей грации утиной, а беспокойство с чего-то поднималось и поднималось. Кололо в груди предчувствием дурным, тревогой, лишь самую малость в панику не переходящей. Чуяла нечистая — затеял что-то её Иванушка и как бы беды из глупости его не вышло.

А царевна вцепилась в болотницу, будто пиявка в дебелую задницу. Улыбается высокомерно, отпускать и не думает. И не грубить же ей — царской дочке.

— А волшбе, — спросила девица, глаза хитро сощурив, — научишь?

Улыбнулась болотница челом ясна, а сердцем кисла, ответила уклончиво:

— Как знать, как знать, царевна. Может быть, что и научу.

Недовольна осталась девица, но на своём стоять не посмела. Колдовство — наука особая, нельзя здесь напролом идти. Не каждая девка заговор способна осилить, и не каждой, кому волшба поддаётся, обращаться к ней следует. Бывает и такое, что дар хуже проклятия оказывается.

Коль Василиса — чачародейка знатная, то что же остаётся царевне, кроме как пониманию её довериться?

Домучила болотница танец до конца, отделалась-таки от девицы надоедливой. С царём-батюшкой спешно попрощалась и была такова: в палаты ивановы со всей прыти побежала.

Иван, с люльки в детстве, видать, не раз выпадавший, на сундуке сидел, да в лицо ей лыбился.

— Сжёг, Василисушка, я твоё проклятие, моя ты теперь, — сказал он радостно. Улыбается довольный, будто кот сметаны нажравшийся, а страх колкий из глуби зрачков чуть заметно сверкает.

Не совсем дурак, значит. С открытыми глазами делов наделал. Бездну взором своим смерил, да глубины её не оценил.

Вчера сжёг бы шкурку Иван — осталась бы болотница чудищем под солнышком красным. И то беда, но дождик редкий, а не град с голубиное яйцо, что по макушке девичьей вот-вот прилетит.

Чудище болотное опознали бы быстро — тому и волхвы, и ведуньи обучены. Не помогла бы ложь, не сработали бы мольбы. С терема царского бежать пришлось бы, на болото родное возвращаться. Досадно, но голова на плечах осталась бы.

Теперь — дело другое. Теперь у болотницы перед Кощеем долг есть. И как с ним теперь рассчитаться, нечистая разумения не имела.

Вот Иван, вот бестолочь царская!

— Ах, Иван-царевич, что же ты наделал! — воскликнула болотница, руки белые к груди прижимая. Хотела дальше продолжить, муженька пустоголового чехвостить, но громыхнуло за окном, слова её заглушило.

Иванушка, навью не тронутый, ничего кроме грома, и не услышал, а нечисть словно плетью по хребту хлестнуло:

«Доигралась, Василиса?»

Голос Кощея не узнать было сложно.

Защемило внутри — то клятва, Бессмертному данная, о себе напомнила. Потянула куда-то настойчиво, самую малость, что воли не лишая.

Подумала болотница, да на самотёк всё пустить решила. Хочет видеть её Кощей — пускай увидит. Явится она к нему без промедления лишнего, а дальше хоть трава не расти!

...Может, скажет умное что-нибудь, может, что посоветует. Ему же и саму хочется, чтоб царицей она сделалась. И его выгода в помощи есть.

— Звёзды кружатся.

Снегом ложатся

Явь прикрывая

Сказки читая — протараторил болотница нараспев, — простенький заговор, прочирикала, что пташка утренняя. Сил волшба с гулькин нос требовала, но и воли над наваждением не давала. О чём человеку думалось, то ему и виделось. Сам околдованный кузнецом видению своему становится.

Под носом у Иванушки, что в пустоту пялился, переодела болотница людскую шкурку на утиную. В клюв взяла человечью кожу, да в окно выпорхнула. Полетела туда, куда тянула её клятва Кощеева.

Бессмертный стоял у кромки топи, холодный, будто статуя ледяная. Болото её шумное, на жизнь буйно, слово замирало рядом с чародейской фигурой. Гнус тише зудел, филен дальше в лесу ухал. Ветер и тот тревожить Бессмертного опасался.

А тот стоял, на месте прошлом её дожидался. Спина прямая, руки на груди сложены, голова так посажена, будто сдачу войск басурманских принимать чародей примчался. Камзол, серебром расшитый, царскому по красе не уступает; меч на перевязи болтается, землю кончиком царапает. Венец с каменьями яркими, волосы седые украшает.

А от венца волшба идёт, да только не разобрать какая.

— Доигралась в царицу? — спросил Кощей, стоило нечистой наземь опуститься.

Крякнула болотница, шкуру утиную с себя сбросила, в облике истинном пред чародеем осталась.

И засмущалась чего неведомо. Была б живой девицей — загорелись бы уши, зарделись бы щёки, будто свёклой натёртые.

С чудищами болотными такого не случалось.

Влезла болотница в шкурку людскую — легче стало. Задумалась на миг: а как говорить ей с Бессмертным? Виниться, аль упрямиться? Серединка на половинку? Чего и б нет! Скрестила болотница руки на груди, стала Кощею под стать.

— У всех ошибки случаются.

— Царевич догадался или волхв какой игру твою разгадал? — спросил Бессмертный.

Нечистая вздохнула печально.

— Если бы. Не узнал меня никто, по глупости супруг мой бестолковый шкурку сжёг.

— По глупости? — хмыкнул Кощей недоверчиво.

— Решил, дурачок блаженный, что проклятие тем с меня снимет, — подтвердила болотница, надежду новую за хвост ухватить пытаясь — а раскрыть никто меня не раскрыл. Дай срок, господарь великий, и отдам я тебе шкурку обещанную. Новую сделаю — сразу же и передам.

Смотрел на неё Кощей, как на зверушку диковинную аль чурку берёзовую, грамоте обучившуюся. Фыркнул забавно, пальцами по ткани дорогой перебрал.

— А как же ты, девка тинная, истинный облик свой под солнцем скрывать намерена?

— Заговором твоим и скрою, — сказала упрямо болотница, подвох в словах своих чуя. Красив хвост рыбки-надежды, красив, да больно скользок!

— Дурёха ты редкая, — усмехнулся без укора Бессмертных, — и с чего взяла только, что наговор до конца луны помогать тебе будет? День сработает, два выйдет. А на третье утро от боли взвоешь.

— Не взвою, — подняла подбородок болотница, сдаваться так просто не желая, — постараюсь удивить тебя, чародей могучий. Ты и в первый раз веры мне не давал.

Вздохнул Кощей, улыбнулся тонко да странно. Назад полшага сделал, окинул её взором насмешливым

— Погляди же! Вроде кочка болотная — дивно дело, что говорить умеет, а гонора, как у всамделишной царицы, — восхитился он с улыбкой почти что доброй. Вспыхнула болотница от ярости, но словами опрометчивыми Бессмертного решила не злить.

Кощей, между тем, продолжил:

— У самого у меня заговор этот больше шести лун держать не выходит. Кровью захлебнусь, но седьмой раз волшбы не сплету. Неужто ты соперничать со мной решишься?

— Тебе, чародей могучий, супротивницей мне не быть, — покладисто согласилась болотница, — но выбор невелик. Слово моё — река, что вспять не течёт. Любой платой, но обещанное я тебе отдам.

Рассмеялся Кощей весело, шагнул вплотную. Грудь от смеха ходуном ходит, глаза зелёные сверкают, что огни магические в ночи.

Красиво. Жутко, но как красиво!

— Гонора как у царицы, а сердце в груди поёт, что у дружинника бывалого. И чего полезла ты только в терем царский?

Насупилась болотница, руки на груди сложила, от Бессмертного отгораживаясь.

Стоял чародей так близко, что ладони и той между телами их не прошло бы. Дышал горячо, будто живой. Земляникой пах, да рябиной, заморозками побитой. Нестрашным он сегодня был.

И оттого боязно было вдвойне.

— За клятву — спрашивай, господарь, то право твоё неотъемное. А в душу мою не лезь.

— Нет души у тебя, Василиса, — сказал Кощей ровно. Вроде бы и насмешливо, а кажется, что немного жалостливо.

Как о птице напуганной, в окно без смысла бьющейся. Как о мотыльке глупом, к лампаде летящим.

Тряхнула болотница головой, морок глупый с себя сбрасывая.

Не пожалеет её Кощей. Никого не жалел: ни детей, царевен. И к ней — гнилушке болотной, тем более снисходить не станет.

— И в то, что вместо души у меня, тоже не суй носа, — огрызнулась она, сама дерзости своей испугавшись.

«А что ежели и суну? — спросит сейчас Кощей, — Думаешь, ответ из тебя не вырву? Дура! Говори по-хорошему, пока по плохому не спросили».

Так виделось болотнице продолжение беседы.

Кощей глаза к небу поднял и сказал иное.

— Дело твоё, Василиса. Неволить не стану. Вернусь за своим через луну, а коль не получу — тогда на себя пеняй.

— На том и сойдёмся, — отшагнула назад нечистая к себе прислушиваясь. Клятва, в груди саднящая, пока умолкла.

Но бед меньше у нечистой не стало. День-два протянет она на заговоре Кощеевом, а затем, что делать станет? Коль сам чародей моранов седмицу не выдержал, то и ей оно тем более не по зубам. А царицей стать болотница поклялась. Сути своей истинной терему царскому выдавать нельзя. Притворяться нужно.

Сбежать, что ли, на болото родное, на проклятие сославшись? Иванушка ей поверит. Иванушка — дурак. Царь-батюшка, царевич старший, аль жрица моранова — нет. Не спустят ей лжи такой. Не выйдет.

К другой нечисти на поклон идти? А к какой?

Да ещё и Иванушка, будь он неладен, видение дурацкое наверняка себе выдумает. Лететь в палаты царские быстрее надо, чем на крыльях Стрибоговых — узнавать, выпытывать, что в мороке колдовском муженьку её привиделось. Вдруг клич уже пустили по палатам царским? А вдруг нежитью поганой её уже объявили?

Кощей, до того глядевший молча, голос подал.

— Расскажи мне, дева болотная, что забыла ты в палатах царских. Тогда я с трудностью твоей тебе помогу.

На землю посмотрела болотница, стыд в глазах опущенных пряча. Только рот открыла, от вопроса отмахнуться, как перебил её Бессмертный.

— Знала бы ты, тинница, сколько я за жизнь долгую повидал твоих товарок. Нечего вам, нечисти болотной, в тереме делать. Скучно вам там, да уныло, да безделье мучит. Неужто спорить начнёшь?

Мягко голос звучал Кощеев, спокойно. Гладил так, будто озеро тёплое, на солнце прогревшееся, ноги босые омывало. Опустила болотница руки, плечи покатые расслабила.

— Не стану.

— Так чего ради себя мучишь? — спросил Кощей вкрадчиво. Добавил, будто пряник девчушке пообещал. - Правду скажешь — поделюсь вещичкой магической, облик менять позволяющей.

Болотница молчала. Рвались изнутри чувства, утробу гнилую ворошили, словно палка ряску баламутила.

А слов, подходящих в голову, не приходило. Стыдно.

Вздохнул Кощей, в затее свой отчаявшись. Поворачиваться начал, по делам своим оправляться. Здесь и заговорила болотница, забулькала. Всё, что внутри кипело, наружу враз вылилось.

— Плохо мне на болоте. И в тереме плохо. Везде плохо. Души нет — так кто же теперь поможет?

Посмотрел Кощей на неё взглядом внимательным, спросил с усмешкой:

— Не поможет тебе царство тридевятое, хоть вверх дном ты его переверни.

— А вдруг? — спросила она жалко, надежду последнюю из себя выдавливая, а мысль тёмную внутри всё-таки оставляя.

«Не поможет — гадко это, но хоть страдать всё царство со мной вместе будет. Завоют бабы, заголосят мужики, дружинники царские и те на мечи бросаться станут. Коль мне счастливой не жить — никто пусть не радуется. Всех изведу. Всех о милости морановой — о хладе бесчувственном, мечтать заставлю».

Кощей глядел на неё так, будто мыслей с другой стороны век читать не умел.

— Нет такой власти ни у царя, ни у волхвов его.

Всплеснула руками болотница, слов не находя.

Бессмертный добавил веско:

— А у меня есть.

Застыла болотница, голову набок склонила по птичьему.

«Что есть, это я и по прошлой встрече помню, — подумалось ей, — но хорошо, что сам сказал».

— Научи, — попросила она и добавила следом, — что захочешь — всё отдам. Что надо — всё сделаю. Хоть слугой твоей буду, хоть невольницей.

— Ученицей будь, — ответила Кощей коротко.

Болотница глаза расширила, рот приоткрыла, крякнула оторопело:

— Велика честь.

— Не по тебе, — согласился Бессмертный, насмешливо на неё глядя, — да я, как ты видишь, сегодня добрый.

— А коль завтра не с той ноги господарь милостивый поднимется?

Повёл Кощей плечами, улыбнулся, что леший, охотника неосторожного в чащу заманивающий.

— Тогда несдобровать тебе, Василиса. Ни за что сложишь и голову красивую, и косы золотые. Да с клятвой невыполнимой ты и без того вся уж почти в моей власти. Тебе-то, заложной, чего терять?

Горько слова звучали, но честно. Сложила руки болотница, взглянула исподлобья, но не так чтобы сильно уж зло.

Хитро взглянула.

Сказки, что девки у костра баяли, много чего про Кощея рассказывали. Пели, будто до женщин иногда есть у него охота.

А она, с какого ни гляди бока, красавица писаная. И косы у неё золотые.

— За такие милости, чародей могучий, головы чаще снимают, чем шапки дарят. Но у меня, как заметил ты верно, выбор невелик. Коль возьмёшься учить — всё по воле твоей сделаю. Кем скажешь, тем для тебя и буду. Приказывай.

Кивнул Бессмертный, слово её принимая. Отвернулся, к лесу лицом оборачиваясь. Ладонь ко рту поднял да свистнул громко, аж иглы с веток сосновых посыпались. Грохот раздался, будто камни со скалы покатились, звон, словно войско басурманское во весь опор к станице неслось.

Оглянулась болотница, беду выискивая, а то, оказывается, конь кощеев, что ночь чёрный, на зов прибежал.

Заскочил в седло чародей, будто птичка с земли вспорхнула. На болотницу с вышины посмотрел.

Огромен скакун да грозен — макушка василисина до крупа и то не доставала. Глаза алые, злющие. Зубы такие, будто руку её, что травинку перекусят. На месте ровно не стоит, копытами, что валуны громадными, по земле перебирает, гривой густой, иссиня-чёрной нетерпеливо потряхивает.

Оробела Василиса, а Кощей рассмеялся, руку худую из седла протягивая.

— Вот уж дурная болотница! Чародею в лицо грубила, а коню его, волчьей сыти, поклоны земные готова отвешивать.

— Это же какие волки скакуна твоего, господарь, погрызут? Да он копытом разок стукнет — вся стая от ужаса передохнёт.

Отхохотал Кощей, коня жуткого, замереть заставил. Поглядел на неё сверху, сказал с усмешкой, но всё же таки серьёзно:

— Каких только тварей в Нави не водится, Василиса. Поехали.

Вздохнула болотница, косу поправила и руку Бессмертному протянула. Втянул он в седло её, оторвал от земли, будто пушинку невесомую. Перед собой посадил, к груди тощей прижал.

— Не пугайся только, — сказал Кощей у неё над плечом, — как ветер в ушах свистеть перестанет. Быстры ветра Стрибоговы, но мой конь самое слово обгоняет.

— С тобой, чародей могучий, я ничего не боюсь, — сказала болотница искренне, да последнюю часть упустила.

«Кроме самого тебя, любимчик моранов».

Хмыкнул Кошей весело, будто думы её по облакам прочитал.

Будто понравились они ему.

А затем коня своего чудовищного вскачь пустил.

Тем временем в тереме царском горевал Иван-Царевич. Из угла в угол ходил, вихры буйные дёргал, самую малость, что на стены не бросался. Привиделось ему под колдовским мороком, что лебёдушкой белой становится его Василиса, что в окно выпархивает невольницей несчастной. Что кричит издали голосом не своим, мол, ищи, ты, Иванушка, в царстве меня в тридесятом, ищи в плену Кощеевом, раз с колдовством его силами решил померяться. Три дня под проклятьем отцовским оставалось мне томиться, три дня тебе требовалось потерпеть. А теперь — без шкурки лягушачьей, вовек чародей бессмертный меня не отпустит. А всё ты виноват — горячий и торопливый, добрый, да няньками балованный. Всё ты!

Кружит Иван по терему: вещи раскидывает, да мебель пинает, да хнычет в голос, печали не тая.

Люд честной, пиром утомлённый, от суеты этой, почти даже и не проснулся. Девки-чернавки под дверьми собрались, да тревожить царевича не решились. Слушали, ушки аккуратные к двери прижимая — едва в стороны успели разбежаться, как к выходу царевич направился. Распахнул дверь, сапогами по ней вдарив, скатился по ступенькам, шею едва не свернув. Снарядился как в поход дальний, котомку собрал с треть себя. Лук на плечо повесил, стрелы в колчан положил. Меч к бедру приладил, да на коня вскочил. Погладил скакуна любимого, яблоком угостил. Пришпорил и был таков.

Глава 9

Конь Кощеев и правда оказался до невозможного быстр. Один прыжок сделал — размялся, два — примерился, а с третьего помчался вскачь, само слово обгоняя. Испугалась болотница, прижалась к груди Кощеевой, а тот и хохочет беззвучно, грудью худой содрогается.

Скачет конь, дрожит болотница, да думать про себя не перестаёт.

Зачем сдалась она Кощею? Чего хочет Бессмертный?

Извести решил? Так, ради этого за тридевять земель везти её не нужно.

Службы хочет? И в чём она — девка болотная — чародею морановому может сгодиться? Как бы не оказалась, что расплатиться с Кощеем ей нечем.

А вдруг и правда учить её хочет, задатки видит? Хорошо бы было, да верится с трудом.

А других мыслей в голову не приходило.

Лица от груди Кощеевой болотница так и не оторвала.

Скакал конь ветров быстрее, а ночь, тем временем, к рассвету стремилась. Забрезжили лучи первые над небосклоном — зачесалась шкурка человечья. Кощей коня остановил, как нарочно, подгадав. Болотницу от себя оторвал, на землю спрыгнул, да руки протянул ей, помощь предлагая.

И кто бы на месте её отказался!

Соскользнула болотница с коня высоченного, а Кощей стан её тонкими руками своими подхватил. Очутилась она на земле — позади скакуна бок горячий, а впереди Бессмертный стоит, грудью её подпирает, дыханием щеку щекочет.

Была б живой — раскраснелась бы, что яблочко наливное, а так лишь глаза отвела, чутью странному повинуясь.

Отшагнул Кощей в сторону, рукой вправо махнул:

— В терем беги, туда Сварогу лучами своими не дотянуться.

Она и побежала.

Дорожка, по которой неслась болотница, камнем серым была вымощена — вот и всё, что рассмотреть по пути удалось. Шкурка человечья зудела, а нечистая из сил последних на себе удержать её пыталась.

Успела болотница. Заскочила в дверь, перед носом распахнувшуюся, да за собой её споро захлопнула.

И сразу ж хорошо себя ощутила, почти как под луны-сестрицы лучами. Прикрыла глаза на миг, спину выпрямила, плечи расправила и после этого только по сторонам начала оглядываться.

Сперва показалось ей, что из камня терем Кощеев был выстроен: светлого, в желтизну слегка отливающего. Ни мрамор, ни песчаник, ни сланец. Странный камень. Коснулась его болотница, рукой провела.

Тепло. Твёрдо, но бархатисто будто бы не хребет, а кость старая.

Улыбнулась болотница, ладонь плотнее прижимая, догадке своей тешась. Костяной терем — это вам не палаты иванушкины. В такой дом и возвращаться, пожалуй, хотелось.

По полу дорожки стелились — красные да белые, словно кровь на снегу свежем. В окна стекло вставлено, что тонкий лёд прозрачное.

Подошла к окну болотница, волшбе здешней дивясь. Из чего же сделан терем Кощеев, что сам Сварог в окошко заглянуть не может?

Распахнулась дверь, вошёл хозяин. Уставилась на него болотница, голову к плечу склонив по-птичьи. При свете дневном Бессмертного она прежде не видела.

Отличия были.

Ночью за живого мог сойти Кощей. Днём — нет. Кожа — пергамент старый, а цветом, что гранит молочный. Пятна — и не старушечьи, и не веснушки, но здоровыми показаться уж точно не могли. Губы на дерево тёмное цветом похожи. Ногти тёмные, один в один как у мертвеца вчерашнего.

Лишь глаза сверкают пуще прежнего, живого живее.

Вода живая мертвецов поднимает, но живых глотком одним на тот свет спроваживает. Жизнь тоже должна быть в меру. Не чересчур.

Глаза Кощея не мёртвыми были. Живыми. Как водица живая, такими же и глаза его казались.

Одно слово — Бессмертный.

— Что смотришь, девка болотная, будто впервые видимся? — спросил Кощей, словно смутить её пытаясь.

— Другой ты при свете, господарь могучий, — глаз не отвела болотница. Смотрела на него прямо, любопытства не тая.

— Какой же? — шагнул он ближе, будто грозить пытался.

Задумалась болотница и ответила честно:

— С лица мертвец, а глаза живые.

Хмыкнул Кощей, да отвечать ей не стал. Рукой махнул, куда идти показал.

Палаты здешние были не чета царским — ни тканей ярких, ни резьбы искусной. Зато сколько диковинок колдовских! И колечко, смех вызывающее, и скатерть, яства создающая. И гусли без гусляра играющие, и кувшин, вода из какого течёт, да никак не вытечет.

Хранил Кощей и иного толка вещички: кубок, в какой что ни нальёшь — всё ядом станет. Иглу, что лишь проклятие вышивает. Жемчуга драгоценные, дитенка понести не дающие.

— Порядок наводить здесь будешь, — командовал Кощей, по закромам своим её водя, — каждую монетку протирать, да на место обратно класть. Ни на палец, не сдвигать, как душе угодно не переставлять!

Усмехнулась болотница невесело, кокошник как надо поправила.

— Нет души у меня, чародей великий, нечему угождать. Как скажешь — так и будет. Где взяла — туда и верну.

Обернулся к ней Кощей, посмотрел пристально, да спросил словно бы ласково:

— А на кой чёрт тебе эта душа?

Скосила глаза болотница, вопросу странному дивясь.

«Издевается» — решила она, да ответила коротко:

— Маятно мне. Пусто.

— Пусто тебе, — протянул Кощей издевательски, — потому что ветер в голове гуляет. А маятно оттого, что к делу не приставлена. Работой полезной займёшься и времени на чепуху не останется.

— Так займи, — попросила болотница. Вдруг получится?

Он и занял. До вечера гонял по делам хозяйственным, будто девку сенную.

Веселее болотнице почему-то не стало.

Как свет Сварогов за окном меркнуть начал отпустил её Бессмертный. Комнату пустующую показал да своими делами разрешил заняться.

И с вещичками магическими забавляться не запретил.

Первое, что взяла болотница — зеркальце волшебное, облик менять позволяющее. Посмотришь пристально, лик нужный представишь — он в зеркале и появится. Зажмуришься быстро, полотном зеркало завесишь — до тех пор, пока снова в вещичку магическую не посмотришь — прежней не станешь.

Поиграла болотница, себя потешила. И старухой вековой побыла, и дитём малым, и царём-батюшкой. Иванушкин лик и тот забавы ради на себя натянула.

А после блюдечко волшебное перед собой положила. Три раза яблочком наливным покрутишь — земли далёкие в блюдце увидишь.

Болотнице захотелось увидеть царский терем. Горюет Иванушка? Всполошилась челядь?

Всполошилась…

Суета творилась, будто Лихо Одноглазое порезвилось. Мужики мрачные, девки смурные. У кого глаза красные, у кого мокрые. Царевна старшая с лицом каменным ходит, указания раздаёт. Царь-батюшка во дворе лютует, руками машет. Попробовал дружинник рот открыть — полетела на пол алая шапка.

Ведунья моранова стоит в сторонке, взирает строго, да улыбается уголками губ. Волхв старший, тот, что женил их с Иванушкой, лицом кривится, что девка красная, того гляди и расхнычется.

Удивилась болотница, задумалась. Неужто так сильно полюбили её в царстве?

А как же тогда убивается Иванушка?

Попросила она блюдечко супруга постылого показать. Тут-то и стал понятен ей переполох общий.

По лесу скакал Иванушка, глазами сонными вперёд глядел. Отыскать её, видать, вознамерился.

«Вот дурак…» — подумалось болотнице, но и приятно тоже стало. Крепки её чары, так просто не рушатся. Сказала нечистая, что не жить без неё царевичу — вот ему и не живётся. Голову буйную положит, но в терем один не вернётся.

Заговоры на кровь девичью — они так просто не рушатся.

Посмотрела болотница, себялюбие потешила, да на место вернула игрушки Кощеевы. Откуда взяла — там и оставила, не на палец не сдвинула. Наказ хозяйский, значится, выполнила.

На завтра учить её магии Кощей не начал. На послезавтра тоже. По хозяйству гонял, дела женские придумывал, а глядел так, что нутро пустое как живое тянуло.

Тяготилась болотница этими взглядами. Тяготилась, но на глаза Бессмертному попадаться старалась почаще. Даже коня его чудовищного помыть вызвалась, если только Кощей под узду рукой крепкой его подержит.

В сорочке мокрой, к персям высоким прилипшей, болотница была хороша. Чародей маранов того и не заметил, лишь за службу добрую словами поблагодарил.

А на третий день на терем налетела буря. Потемнело небо, засвистел ветер, завыл так, будто дрекаваки стаей собрались, да за душами болотницы с Кощеем прилетели. Берёзки, что невдалеке росли, до земли гнулись, склонялись по рабски. Терпели обиду, но зато не ломались.

А вот старый вяз таким гибким уже не был. Долго держалось дерево раскидистое, боролось со стихией, а после всё-таки хрустнуло. Треснул ствол могучий, развалился на две неравные части. Большая сразу же упала, меньшая стоять сиротливо осталась. Поломанная, жалкая, куцая.

Старое было дерево, красивое. А так погибло.

Боязно болотнице стало, да не слишком — под Кощея защитой только его бояться и надобно.

С такими думами пошла она Бессмертного по терему искать.

Нашла.

И вот тут-то нечистой стало страшно.

Стоял у окна Кощей, смотрел наружу. Спина прямая, руки скрещены, нога правая вперёд левой выставлена. И лицо напряжённое, затравленное.

Услышал Бессмертный шаги за спиной, обернулся к болотнице. Глазами зелёными сверкнул, будто на кошку дурную, крынку с молоком перевернувшую, глянул. А затем разгладилось чело его, уста в усмешке растянулись.

Да разве же болотница теперь забудет?

— Чего бродишь, Василиса? Неужто ветра разыгравшегося испугалась?

— Испугалась, чародей могучий, — согласилась болотница, ближе подходя, — никогда прежде буйства такого не видела.

Отвернулся Кощей обратно, в окошко уставился. Помялась нечистая, спросить решилась:

— И часто такое здесь?

— Случается, — ответил Бессмертный на неё не глядя, — места здесь волшебные, вот и ветра необычные. На улицу не выглядывай, ничего с тобой не станется.

— А ежели выгляну? — спросила она боязливо.

— Сдует, — буркнул Кощей.

Насупилась болотница, но упорствовать не решилась. Постояла рядом, спину худую разглядывая, запястья хваткие, ногти покойницкие.

— Пошли уж, гнилушка болотная, — устал Бессмертный от её внимания, — в покои колдовские. Объясню тебе, что всамделишные чародеи волшбой творят.

Отвёл Кощей её в комнаты, что прежде закрытыми стояли. По стенам шкафы дубовые, все книгами заставлены, да вещичками диковинными. Кольца ледяные, в сферу соединённые, да над чашей медной висящие. Маятник без устали качающийся. Чучело птички певчей — мёртвое, да глазами-бусинами за гостями следящее.

Усадил Кощей ученицу свою за стол, куб стеклянный перед ней поставил. В кубе том пламя пляшет: огонёк махонький, с ноготок девичий.

— Ремесло чародейское — заговорил важно Бессмертный, — то и ложь, и правда разом. Силы некоторые по сотворению всем даны, но разве же это силы. Тебе — гнилушке болотной, огнями играть, да девок пугать, вот и всё, что судьба уготовала. Я и вовсе человеком родился— костяшки кидать, да по ниткам горящим урожай угадывать боги мне заповедовали.

Моргнула болотница, на чародея ошарашенно глядя. Человеком? Он и человеком?

Кощей продолжил, словно смятения её не заметил.

— Большего хочешь — судьбу чужую примерить придётся.

— Как шкуру? — спросила болотница.

Бессмертный посмотрел на неё одобрительно.

— Как шкуру. Тропки путать — это ты лесовицей прикидываешься, разум дурманить — русалкой. Простое колдовство это. Как разминка пойдёт, но истинным могуществом другие сущности ведают. Какие догадаешься?

Думала болотница недолго. Вымолвила тихо:

— Боги.

Кивнул Кощей.

— Боги. За богов себя выдавать — сложнее дело, но истинная сила в нём скрывается.

Хлопала глазами болотница, с куба стеклянного на учителя своего глаза переводила. Слова разума его касались, но понятными не делались.

— Не смотри на меня так, девка тинная, — разозлился Кощей. Изумрудами своими сверкнул, будто леший в чащу непролазную поманил.

Пойти захотелось. Знаешь ведь, что не будет пути обратного, а всё равно влечёт.

Испугалась болотница: сказал Бессмертный на него не смотреть, а она пуще прежнего уставилась. Никакой силы нет глаз оторвать! Не зачаровал ли? Взаправду зачаровал! Потешается, играет как кот с мышью, знать бы только с какой задумкой.

Насупилась болотница, взгляд отвела через силу, но сказала сладко, что малиновка пропела, в ветвях ольховых прячущаяся.

— Прости, чародей великий. Отвлеклась. Уж больно глаза у тебя красивые.

Хмыкнул Кощей, но бушевать перестал. Сказал спокойнее и нежнее:

— Глаза мои, Василисушка, с колдовством тебе не помогут. Не мёд в уши мои лить я тебя пригласил. Справляться не будешь — голову потеряешь.

Вскинула голову болотница, пальцы сплела да подбородок острый на них положила. Улыбнулась солнечно, что девка бесхитростная, юлить мамкой не обученная.

— А зачем пригласил? Чего нужно тебе от меня, господин?

Кивнул Кощей на куб огненный, бровью повёл чуть заметно. Пламя, едва тлеющее, в мгновение ока вспыхнуло. Полыхнуло, весь куб собой заполняя. Шарахнулась болотница, едва стул с испуга не перевернула. Лицо ладонями заслонила, вскрикнула, тоненько — совсем-совсем как царица младшая, змею в траве увидавшая.

А Бессмертный засмеялся. Хохочет весело, глазами мшистыми своими сверкает.

Успокоилась болотница, обратно села. Насупилась, что мышь на крупы.

Пламя, тем временем, опять до огонька мелкого угасло.

— Искра эта у Сварожича украдена, — поделился Кощей, в святотатстве признаваясь. Сын Сварога — божество не старшее, но всё ж таки божество. Как можно у богов красть? Как духу только хватило? Как провернуть вышло?

…Болотница тоже власти такой желала.

— Тобой ли, господин?

— Мной, — подтвердил Кощей, — но ты от дела не отвлекайся, и без того долго возимся. Иска украдена, да в куб магический запрятана. Не гаснет она в нём, но и жара не даёт. Тебе оно только к лучшему, обожгло бы тебя божественное пламя.

— И что же мне сделать надо? — спросила болотница, об ответе догадываясь.

Бессмертный не удивил.

— Раздуть.

— А как?

Кощей лишь плечами пожал, в роли учительской не усердствуя.

— Богиней себя представь, аль хотя бы служкой божественной, что кашу Сварожичу по утрам греет. Суть скользкую свою запрячь поглубже, свет да пламя в ладонь собери и в куб плесни щедро. Верно всё сделаешь — разгорится пламя.

Болотница кивнула задумчиво.

— Срока сколько дашь мне, господин?

— Седмицу дам, — ответил Бессмертный, да продолжил с улыбкой, — не справишься…

— Головы мне не сносить, — перебила болотница голосом раздражённым. Надоел с угрозами своими, право слово. Будто с первого раза не запомнила!

Хмыкнул Кощей, да к выходу направился, одну её в покоях колдовских оставляя.

Тут-то нечистая задумалась всерьёз. Задача, что поставил перед ней Бессмертный, трепетание вызывала, но, если подумать хорошенько, то была понятной. Заговоры, ей известные, болотница как учила? Водяниц подслушивала, за лешим подглядывала. С ведуньями людскими сговаривалась, да слово в слово за ними волшбу повторяла. К баннику в гости бегала, колдовству его горячему с примера училась.

Шкурку, выходит, чужую примеряла. Без науки заумной, да без подсказок учительских дорогу верную выбрала. Упрямство проявляла. Когда работали заговоры, когда нет, но рук болотница ни разу не опустила.

И сейчас не опустит.

Потянулась к кубу нечистая, пламя божественное нащупать попыталась. Не вышло. Скрывало жар стекло волшебное. И как же тогда над ним чаровать?

Про свет говорил Кощей, его и попробовала вслепую сплести нечистая:

— Лучи горячие

В мою ладонь

Стекают алые

Живой огонь

смеётся, мечется

в моих руках

мне жизнь мерещется

в его глазах

Сбился заговор, впустую ушла магия. Встряхнула головой болотница, сама себя не понимая. Чего только дёрнуло её глаза кощеевы в колдовство вплетать? Зачем они там? Только испортила всё!

И чего вообще ей вспомнился Бессмертный?

«С таким настроем ворожить — лишь время тратить», — решила нечистая из-за стола вставая. Не давалась ей сегодня магия, но прямо сегодня её Кощей казнить и грозился. Улягутся думы — вернётся к занятиям. Седмица — это долго.

А у неё и по хозяйству дел через край.

Глава 10

Следующие два дня вышли беспокойными да хлопотливыми. Кощей злился без повода, да капризничал, как дитя малое. Снова в покои заклинательные её позвал, но учить ничему не пытался, лишь наказы свои выполнять велел. То воду подавать, что он в блюдце магическое льёт, то узлы на нитке алой завязывать, то фолианты приносить, когда самому ему на ноги подниматься и то неохота. Фыркала болотница, да всё выполняла.

— Как же ты, господин, без компании жить умудрялся? — спросила она как-то.

Скосил глаза на неё Кощей, ответил ворчливо:

— От компании в деле нашем одна морока.

Хотелось спросить болотнице: зачем же он её тогда притащил, да всё равно же не ответит.

Она и промолчала.

На третий день взяла нечистая куб магический с полки, посмотрела на огонёк непокорный. Хоть так, хоть этак, а подход к нему найти надо. Болтает с ней Кощей, по делам хозяйственным гоняет, так и не верится, что голову за неудачу снимет. А рисковать всё ж не стоит.

Да и самой ей, чего таить, колдовство серьёзное освоить хочется. Станет могучей чародейкой — ей и Бессмертный тогда не понадобится. Хорошо бы…

— Солнце лучи…

Свет от свечи…

Что хочешь — скажи… — бормотала болотница, заговор нужный подобрать пыталась. Но почему-то не выходило.

Вздохнула она тяжело, косу тяжёлую свою взяла, кончиком по носу водить начала. Задумалась о сути божественной, прядь волос прикусила.

Кощей подошёл бесшумно.

— Оголодала ты у меня, Василисушка? — сказал вкрадчиво, над плечом у неё зависнув.

Подскочила от испуга болотница, о Кощея, над ней стоящего, головой ударилась. В платье ногами запуталась, падать начала.

Бессмертный её и поймал. Ухватил одной рукой под живот, а другой за плечи, на ноги как пушинку вздёрнул. И стоит, в ухо ей дышит. Не пускает.

Замерла болотница птицей напуганной, а чего боится, сама не знает. Выдавила тихо:

— Была б живой, чародей великий, сердце б остановилось у меня от твоих проказ.

Хмыкнул Кощей, да руки разжал. А она задумалась и отшагивать не стала. Стоит, тело его спиной чувствует, запястья его рукой своей чуть касается. И дыхание Бессмертного кожей прохладной ловит.

— Может,, потому живых я у себя и не привечаю. Мрут часто, да по причинам неясным.

— Хорошо, значит, — выдохнула болотница, — что я нечисть?

— А это тебе, дева болотница, лучше знать, — ответил Бессмертный, да в сторону отошёл. На куб магический взгляд кинул, но угроз своих повторять не стал.

Сказал иное:

— Причеши волосы, нарисуй щёки алые, бусы в сундуках поищи поярче. В гости я намерен отправиться и тебя с собой беру.

Кивнула болотница. Смотрит внимательно: голову к плечу наклонила, ждёт-выживает, будут ли ещё наказы.

Кощей отчего-то разъярился:

— Мне тебе, гнилушке болотной, второй раз повторить нужно? Ты речь людскую забыла, аль намеренно терпение моё проверяешь?

На том и разошлись. Бессмертный коня седлать пошёл своего страшного, болотница — прихорашиваться.

Волосы причесала, ленту алую в косу вплела. Сарафан нарядный надела — и откуда только в закромах кощеевых взялся? Бусы малахитовые на шею повесила, кольца височные на платок закрепила, а там и Бессмертный кричит нетерпеливо, выезжать зовёт.

Глянула в окно болотница, время до рассвета оценила. Мыслям своим улыбнулась, да к Кощею вышла, что уточка изящная по глади водной выплыла.

Посмотрел он на неё одобрительно, жестом к себе подозвал. Подошла болотница, но в руки — в седло себя закинуть — всё ж таки не далась.

— Скажи мне, господин, надолго ли уезжаем?

— А зачем тебе, Василиса? — усмехнулся Кощей. - Неужто щи в печь томиться поставила?

Хихикнула нечистая, сказала мягко, хитрость свою скрыть надеясь:

— Нет. Размышляю, не спадёт ли с меня шкурка, если надолго задержимся. Или заговор твой прочить? Но тогда раны пойдут. С ними поможешь?

— Помогу.

Улыбнулась болотница мысленно: ради чувств тех, что лечение кощеево вызывало, боль от заговора потерпеть было можно.

Заворожила болотница, ровно как в прошлый раз чары сплетать начала. И боль ровно-ровно как в прошлый раз вышла: словно гвозди железные в руки вошли, да насквозь мясо прошили.

Не сбилась с ритма болотница, закончила так, будто песенку детскую под нос напевала. Платочек расшитый к губе заранее, приложила — платья нарядного чтоб кровью не испачкать.

Кощей без слов распахнул объятия. И она шагнула.

Глаза прикрыла, заурчала, что кошка сытая. Усмехнулся Бессмертный над её ухом, в смятение великое нечистую ввергнув. Вздёрнула голову болотница, посмотрела в глаза изумрудные.

«Знал, — догадалась она, — сразу понял, но перечить не стал».

И знание это отозвалось внутри тёплом.

Хотела о чарах подумать болотница, за колдовством Кощеевым проследить, а вышло лишь в руках его таять, что снег в ладошках детских.

Медлить дальше Бессмертный не стал. Как закончил лечить её, как затянул ранки-трещины, так сразу же на коня и забросил. Сам следом вскочил да обнял крепко. Надёжно.

Не верилось болотнице, что убьёт её Кощей за пламя не разгоревшееся. Не хотелось верить.

А усомниться в том было боязно.

— О чём ещё задумалась, Василиса? Неужто ещё просьбы у тебя будут?

Болотница решительно покачала головой. Кольца височные зазвенели, боками металлическими друг о дружку застукались.

— А кем представишь ты меня, господин? Ученицей, аль девкой-чернавкой?

— По умениям стоило бы девкой, — протянул Кощей задумчиво, но добавил ворчливо, — да разве ж девок по гостям таскают? Ученица ты мне, Василиса, пускай и бестолковая.

— Будет толк, — пообещала болотница. И Бессмертному пообещала, и себе тоже. Кому же сильнее, чем ей, чародейкой великой стать хочется?

— Надеюсь, — буркнул Кощей, да коня своего вскачь пустил.

В этот раз глаз нечистая не закрывала. Заскулила негромко, да так быстро неслось чудище навье, что голоса своего сама она не услышала.

Конь скакал прыжками огромными: копытами бил о землю и самая малость, что не взлетал. Реки полноводные враз перепрыгивал, луга заливные будто бы не замечал. Пыталась болотница за дорогой следить, да взглядом вещей приметных поймать не успевала. Только посмотрит на крону раскидистую, а она уже позади осталась. Что за дерево — не разобрать. Только камень заметит верстовой, а конь в два прыжка мимо промчался.

Пока по полям да дорогам скакал конь — полбеды было. Затем вдали показался лес, и тут болотницу оторопь охватила. Неужто сквозь чащу скотина поскачет? Да их же по стволам размотает, их же ветвями посечет!

Кощей, словно бы ужас её почуял: к себе теснее прижал. А затем чаровать начал.

Слов болотница не услышала, мотива и того не уловила, но магию, вокруг кружащуюся, загривком ощутила. Потяжелел воздух, похолодел, будто платком ледяным всадников укутало. Дыхание враз замёрзло на губах болотницы, грудь обручами ледяными сдавило.

А потом отпустило.

А там уж и до леса прыжок один оставался.

Сжалась нечистая, но глаз всё ж таки не зажмурила.

Хватит перед Кощеем срам множить, не то он и седмицы не дождавшись от нее избавится. С коня полном на ходу сбросит — большего ей и не понадобится.

Влетел конь в чащу непролазную, но деревьев будто бы и не заметил. Кокон ледяной, Бессмертным сотворённый, что рукой бережной ветки раздвигал. Оглянулась болотница, чуду таком дивясь: и погрома лютого после себя они, кажется, не оставили.

Хотя кто его знает, так быстро деревья мелькают — не рассмотришь.

Главное, что шкурка-Василиса на болотнице цела осталась.

Затем замедлился конь. Потом остановился. Забил копытом, будто тревожась, головой задёргал, гривой чернющей тряся.

Соскочил Кощей наземь, болотнице спуститься помог. Огляделась она, косу поправила, на коня, ноздри раздувающего, посмотрела с любопытством.

— Тревожится конь твой, — сказала она Бессмертному.

Тот глянул с прищуром, мол, думаешь, сам не вижу? Сумку седельную снял, да по крупу высокому монстра своего хлопнул.

Скотине дважды повторять не пришлось: только здесь стоял, а вот уже и нету.

Кощей огляделся, направление ему лишь ведомое выбрал. Болотницу за руку ухватил, да за собой поволок. Вытащил на опушку лесную, а на опушке той избушка стоит. Избушка куцая: печь, да на пол навзничь лечь — уже тесно, окошка два, да и те размерами, что сковорода блинная. А уж грязные-то какие… Дерево тёмное, старое. Щели мхом законопачены, из-под крыши солома торчит.

А стояла избушка на сухеньких, закорюзлых курьих лапках.

— Избушка, избушка, повернись к лесу задом, ко мне передом! — рявкнул Кощей решительно.

Избушка послушно развернулась, а болотница за спину Бессмертному шагнула под взглядом его удивлённым.

— Коней да бабок боится чародейка, царицей стать возжелавшая? — уставился он на неё с прищуром. - А мне, смелая такая, в лицо дерзила.

Насмешка была в Кощеевом голосе, а ещё недовольство да подозрений щепочка. Нечистая поправила платье, да в руки взять себя попыталась. Ответила с придыханием томным, будто девка, богатырю чарку подносящая:

— У тебя, чародей могучий, глаза добрые.

Кощей поперхнулся, что на дурочку ушибленную на болотницу глянул. А она и добавила, лицом его забавляясь:

— Клыки не торчат, фигура ладная — ну как тебя, справного такого, девке тинной бояться?

Прежде чем успел взбеситься Бессмертный, схватила его болотница за руку, да в сторону избушки поволокла. Лишь у самой двери очухался чародей, ладонь свою из её выдернул, кафтан, серебром расшитый, вниз одёрнул.

— Доболтаешься ты у меня, Василиса.

— До плахи? — хлопнула она глазами, холод зимний внутри ощущая, тревогу нутряную баюкая.

А если и правда перегнула? Нравится ей Кощей, чего от себя бегать, нравится! Никто прежде ей так не нравился. А ему — любимчику моранову, до неё что за дело? До сих пор в замыслы свои не посвятил, магии учить не хочет. Куб вручил волшебный — вот и вся наука.

Кощей окинул её взглядом странным.

— Может, что и до плахи, — снуло сказал, не грозно. Не страшно.

Дверь в избушку тем временем распахнулась. Заскрипело дерево старое, пахнуло травами, да гнилью, да брагой крепкой. На пороге показалась хозяйка.

Проём, девке человеческой впору, Баба-яга заполнила целиком. Плечи, что у богатыря заправского, рост и того выше. Горб над макушкой торчит, руки худые едва ль не до колен спускаются. Нос длинный, всё вынюхивает, клыки жёлтые из-под губ тонких торчат. Глаза впалые в пришельцев вперились.

По болотнице скользнули, что по кукле тряпичной, а вот на учителе её задержались.

— Кощеюшка, — растянула губы людоедка, в улыбке кривясь, — зачем пожаловал?

— Потолковать надо, — ответил он хмуро, да потребовал по-хозяйски, — не держи на пороге, накорми вначале, а потом уж и языками почесать можно.

— И то правда! — осклабилась Баба-яга, от двери отходя, гостей внутрь приглашая.

Кощей вошёл, болотница за ним. Как порог переступил — суму свою передал бабке, гостинцы принять смиренно попросил. Яга, вниманием довольная, засверкала, что рыбья чешуя в лучах полуденных.

Воздух в избушке был спёртым, тяжёлым. Крапивой пахло, да чабером, да калганом. Мясной дух витал — холодный и сладкий.

Гниловатый.

Половину избушки занимала печь. Тряпьё, на ней сваленное, видно было бабке вместо кровати. Стол колченогий, да сундук, у стола стоящий — вот и всё, что гостям Яга предложить сумела.

Кощей на сундук уселся. Болотница стоять осталась. Баба-яга поставила перед Бессмертным своё угощение.

Человеку с такого пробу снимать явно не стоило.

В миске глубокой лежали полоски тёмного, жилистого мяса. Соус блестел влажно — брусника, да морошка, да ещё что-то, названия чему болотница не знала. Травы съедобные — чабер, да сныть, да душица, плавали в этом соусе.

По запаху угадала болотница природу блюда. Человечина.

Во рту, один леший, что в людской шкурке, стало сладко. Нечистая и сама не отказалась бы от такого угощения.

Ей, однако, предлагать не стали.

Ел Кощей, стояла над ним Яга, любовалась, как на внучка любимого.

— Сладко? — спрашивала с воркованием.

— С тех пор как привечала ты меня последний раз не ел такого яства, — восхищался Бессмертный.

Яга тем временем браги ему подливала. Калган, да мята, да яблоки спелые — напиток, как ни верти, пах похуже человечины, но и от него Кощей не отказываться. Кружку выпил, вторую пригубил и в сторону отставил. Баба-яга на болотницу взгляд перевела.

— Подружку завёл ты себе, Кощеюшка?

— Ученицу, — ответил он.

Яга посмотрела так, будто что-то невысказанное поняла.

— Хорошая девка, — согласилась она, — да только навряд ли Лукерью разжалобит.

— Сам знаю, — отмахнулся Кошей, — кто всех громче о сердобольности говорит, от тех милости ни за что не дождёшься. Да и мне ли пощады выпрашивать?

— К чему тогда?— спросила Яга будто бы и по-доброму.

— Надо, — ответил Бессмертный коротко, — скажи мне лучше, старая, тебя-то гости пока не посещали?

— Было дело, — охотно ответила колченогая, — заходил хлопец, от важности разве что не светился. Да от жара в печи молитвы спасти не сумели.

— Жалеет, значит, — потёр Кощей подбородок, — сил своим служкам заморский бог. Скупится. От слабости ли?

Старуха покачала головой.

— Навряд ли. Силы у него, что у Соловушки, негодника нашего, дури молодецкой. В дело пускать он её не хочет.

— С чего бы?

Баба-яга подлила Кощею медовухи.

— С чего — это мне ведомо, но и тебе, Мораны ставленник, тоже. С солнцем у бога нового силы общие. Велес от чар его защиты совсем не имеет. Лада с Мокошью в бой не пойдут. Кто остаётся? Морана да Перун? С ними сам он сражаться будет, всю Правь разгромит да перевернёт. А в Яви, выходит, тебе с Магур придётся скалой стоять. По вам буря ударит, для вас двоих он силы бережёт.

— А буря уже… — сказала я тихо.

Кощей посмотрел на меня зло.

— Значит, стрелу он уже нацелил, — суемудренно бросила Яга.

— Не стой так, будто тебе не достанется!

— Достанется, — вздохнула печально бабка, — оттого на помощь мою ты можешь рассчитывать. Совет, аль заговор, аль словечко, кому надо сказанное — всё сделаю. В пекло лишь не полезу, тут не обессудь.

— Иного и не ждал, — протянул Бессмертный печально, — и на том спасибо.

Допил брагу Кощей, да с сундука поднялся:

— Про бурю сказал, ушко на макушке держать попросил. Ученицу представил. Коль что, о задумке своей я тебе рассказывал.

— Помню, — подтвердила Яга, да по избе забегала. Вещичек разных в сумку набросала. И банки, и склянки, и обереги какие-то.

Болотница на сборы эти смотрела мрачно. Ясно, что в дурное дело втягивал её Кощей. Да куда только теперь деваться? Сама в печь просилась, сама на лопату полезла. Чего жаловаться теперь, что заслонку захлопнули?

А всё равно неприятно.

Передала Яга Кощею подарки, на дверь указала. А болотницу за рукав придержала.

— Иди, Кощеюшка, — улыбнулась она Бессмертному, — коня своего зови. А мы с ученицей твоей словами женскими перекинемся.

Глянул Кощей на старуху, кивнул чуть заметно, да глазами предупредил: зла спутнице его не делать. На болотницу изумруды свои перевёл, вперился, аж ноги к полу примёрзли!

Испугалась нечистая, а чего хотел от неё чародей совсем не поняла.

Дверь закрылась, оставляя её с Ягой.

— Запомни, Василиса, — сказала бабка ей строго, — не твоя беда на Кощея нацелена, но в тебя стрелок будет метить. Ты отвести её можешь, но и ты подтолкнуть.

— Прости, бабушка, но слов твоих понять ума мне не хватает, — повинилась болотница, в думах свои ругаясь словами страшными.

Один хорош — не сказал ни слова, другая, ещё краше— что-то брякнула, а ты теперь гадай-разгадывай!

— Поймёшь, — отмахнулась Яга и платок аленький болотнице протянула, — возьми. Вдруг пригодится.

Платок нечистая спрятала, старуху поблагодарила покорно. Тут-то и выставила Яга её за дверь.

Кощей с конём своим страшным болотницу уже дожидались. Закинул в седло её Бессмертный, на взгляд вопросительный сказал жёстко:

— Потом.

Прекословить в голову нечистой не пришло.

Глава 11

В тереме Кощей разговорчивее не стал. С седла спустил её, коня молча пошёл рассёдлывать. Болотница в терем вошла и у входа стала, чародея решила подождать. Лишь дверь распахнул Бессмертный — тут же коршуном налетела.

Кощей посмотрел на неё раздражённо.

— Моранову шкурку натянешь — тогда и поговорим. А ты пока даже Сварожича дыхания сыграть не можешь. Чего ради что-то тебе рассказывать, коль пользы как от девки сенной?

Болотница губу прикусила, руки скрестила под грудью высокой.

— А может пламя мне, девице водной, особенно не даётся? Может, с другой вещью проще пойдёт?

— Не пойдёт, — отмахнулся Кощей, да мимо неё прошёл. Нечистая следом увязалась, засеменила, что девочка шебутная.

Коридор Бессмертный от неё молчком шёл, второй шёл. Обернулся недовольный, глазами сверкнул, да в ладоши хлопнул — вмиг ветер поднялся. Волосы растрепал, юбку на голову натянул, а болотницу, от хаоса ошалевшую, к двери дальней перенёс да на пол уронил.

Разозлиться она хотела, но сама не поняла, как расплакалась.

Слёзы — вода солёная, из глаз нечистой течь не умели, щёки белые от чувств не краснели. А вот дыхание сбилось. Задрожала грудь, заходила ходуном. Руки тонкие затряслись, что у бабки немощной и горло перехватило — ни слова не вымолвишь. Сидела она, в платье своё обёрнутая и сделать ничего не могла, впервые оказия такая с ней приключилась.

Кощея шагов болотница не услышала. Она и Перуна явления пропустила бы, не начни он юбки с головы её стаскивать.

Стыдно не стало. Боязно да неловко, так, будто соли в пирог ягодный к столу царскому деланный сдуру сыпанула.

Кощей вздохнул тяжело, да на ноги подняться ей помог. В глаза заглянул: вроде же безо всяких заговоров, а буря в душе сразу же улеглась.

— За старших богов выдавать себя всегда сложнее. Не выйдет у тебя с нахрапу, дурёха ты болотная. Из младших Сварожич самый уступчивый: чьи слуги только к нему не приходят. Очаг Сварожича для каждого готов разгореться. Поверь мне, Василиса, не найдёшь ты дела проще.

Хотелось спросить: убьёт ли её он, если к сроку нужному не успеет?

Не спросила.

Бессмертный добавил ворчливо:

— Кого попало я к себе не вожу, на что попало время не трачу. Коль начал учить, значит, задатки вижу. Делай, что велено, а об остальном мне оставь думать. Условились?

Болотница кивнула молча. Наверное, всё-таки не убьёт.

Но лучше успеть. Лучше поторопиться, раз дурное что-то на терем Кощеев надвигается.

Пошла болотница в покои колдовские, взяла куб стеклянный с полки. На стол поставила, да на пламя уставилась: как могла, почуять его попыталась.

Слова Кощеевы вспомнились, мол, «чьи слуги только к очагу Сварожича не приходят».

А ежели от службы верной оттолкнуться? Играла Василиса жену Иванову, играла невестку царскую, что ж она, девку сенную не сыграет?

Вспомнилась чернавка, что первой к болотнице была приставлена. Наглая, да глупая, да глядящая враждебно. Такое болотнице представить было несложно:

— Ярится пламя

для очага

что вьётся знамя

что бьёт гроза

Пропела она негромко и на том остановилась. Не дрогнул огонёк, а, значит, ключик этот к замку не подойдёт.

Другую чернавку вспомнила болотница: смешливую, да игривую, да бесстрашную.

— Огонь сверкает в моих руках

Огонь играет в моих глазах

Сильнее взвейся, дари тепло

Куда б нас, друг мой, не занесло.

И тут тоже никакого ответа. Пригорюнилась болотница, да призадумалась. Ясно выразился Кощей: за бога младшего себя нужно выдать. И чего ей только девки смертные вспоминаются?

А какие они — боги? С болотницей боги не встречались, словами не перекидывались. Как натянуть шкуру, которой в жизни не видела?

Встала она, да из покоев колдовских выбежала. Так взбудоражилась, что даже куб магически на место и то не поставила. Кощей увидит — как пить дать ругать станет. Впрочем, его искать болотница и побежала. Не заметит Бессмертный беспорядка, коль после беседы с ним вернётся нечистая обратно.

Кощей, как помнилось ей, в покои свои ушёл. Те самые, куда раньше он болотницу не приглашал. Задумалась на миг нечистая, есть ли ей в них ход, но что поделать, если без помощи не обойтись? Подошла к двери резкой, постучала трижды.

Дверь распахнулась.

Стоял Кощей на пороге, одетый лишь в исподнее: штаны изо льна белёного, да сорочка тонкая, худобу лишь подчёркивающая. Ворот расстёгнут был до середины груди и амулетов резных, на шнурках болтающихся, не прятал.

Прежде болотница амулетов этих не видела. Так потрогать почему-то и захотелось.

Кощей руки на груди скрестил, к косяку прислонился, смотри на неё пасмурно.

— Чего надобно, девка болотная? Дело тебе найти, сама занятия выдумать не можешь?

Нечистая головой покачала, да руку правую к лицу подняла, губ пальцем тонким почти коснулась.

Волшба волшбой, но она всё же была красива. Неужто совсем не видит этого Кощей?

— Совета попросить у тебя хотела, чародей великий. Сказал ты мне за бога себя выдать, а каковы боги эти рассказать забыл. Снизойди до дурёхи болотной, поделить мудростью.

Тяжело посмотрел на неё Кощей, да в сторону отступил, зайти за собой жестом указал.

Дважды болотницу просить было не нужно.

В покоях у Бессмертного оказалось богато и стыло. Кровать громадная — впятером спать можно, по центру стояла. Покрывало алое, балдахин, что лучи рассветные. Красиво. Дерево дорогущее, из краёв далёких сплавленное. Узоры резные золотом отделаны, только рубинов с изумрудами для пущей роскоши не хватает.

Окна шторами тёмными завешены наглухо. Столик из того же дерева стоит пылью припорошённый. Камин холодный, да чистый: разжигал ли Бессмертный его хоть раз? Шкафы закрытые с замками врезанными — захочешь нос сунуть, а всё равно не выйдет.

Стульев не было. Кощей указал ей на постель.

В холоде совсем не летнем, болотнице отчего-то стало жарко.

— Что стоишь, будто участью лютой грожу? — нахмурился чародей.

Нечистая торопливо села. Кощей на ногах остался, сверху вниз на неё глядя.

— Прости, господин, о глупостях подумалось.

Скривился Кощей, будто пиявку на бедре белом увидел.

— С Иванушкой наверное с разбега в кровать за глупостями прыгала.

— Прыгала, — согласилась болотница без тени смущения, — мягким Иванушка после глупостей становился, мягким да ласковым. Чего б не прыгать?

— Нет дела мне до сына царского, — сказал Кощей задумчиво, — да как тебя с ним представлю, аж жалко дурачка становится.

— А ты не жалей, — улыбнулась нечистая недобро, — коль дурак человек, то кто ж помочь ему с этим сможет? Кто вину за него снесёт?

— И то верно, — вроде и согласился Бессмертный, а вроде и холодом от него повеяло, — хотя за богов чтоб себя выдавать и не такое порой выдумывать приходится.

— Расскажи о богах, — попросила болотница.

Подошёл к ней Кощей, сел на постель рядом. Руку правую на ладонь её положил, левой потянулся, лик её к своему повернул. Мягко заговорил, тепло, будто в шёрстку кутёнка махонького пальцами зарылся.

— Боги, огонёк ты мой болотный, людей любят. Всяк по-своему, но любит каждый: что Перун гневливый, что Морана строгая. Коль хочешь ворожить, то и этому придётся научиться.

Моргнула болотница, признанием ошарашенная. Любить? Вот ещё! Выдохнула. Задумалась на мгновение.

— Я уточек люблю. Подойдёт такое?

Рассмеялся Кощей, будто шутку хорошую услышал.

— Ты не путай, дурёха, да слова не теряй! «Люблю уточек» и «люблю уточек кушать» — то дела всё же таки различные.

Тут болотнице стало обидно. Оттолкнула она руку сухую от лица своего прекрасного, насупилась, что мышь на крупу.

— Никогда ни одной не сгубила!

— В самом деле? — заинтересовался Кощей.

Нечистая кивнула.

— Тогда представь, что людей ты любишь один в один как уточек. Что душа болит за них, что сберечь хочется. Сумеешь?

— Попробую, — печально протянула болотница, глаза к полу опустив.

Покрывало красное в глазах рябило, о крови людской думать заставляло, о человечине вяленой, что Яга Кощею на стол ставила.

А он ей про «любить»...

Левую руку отвёл Кощей от лица болотницы, а правая на ладони её так и осталась. Посмотрел вниз Бессмертный. Задумался будто, да руку убрать попробовал.

Болотница пальцами своими его перехватила. Замер Кощей, да в глаза ей посмотрел.

Очи его — глубокие, грозные, тайные чародейские в глубине скрывающие, захватили её, что трясина голодная сапоги всосала.

Скольких хлопцев добрых сгубила болотница, вот так в топях за ноги их хватая? Неужто и сама теперь судьбу горемычную разделит?

Кощей тем временем руку левую на лицо ей вернул. Не уворачивалась нечистая, сама щеку под пальцы подставила. Сама теснее прижалась, что кошка ласкучая.

— Красивую шкурку ты себе сшила, — протянул Бессмертный, — многих сгубила?

— Многих. Уж и не перечесть.

Бессмертный кивнул одобрительно.

— Честолюбие, Василисушка, для дел колдовских — черта полезная. Приметливость, да каждой соринки внимание — и того лучше. Этим ты мне и понравилась. Ресничка к ресничке, ноготок к ноготку. Всё хорошо, всё ладно. Люблю дотошных, люблю тех, кто звёзды руками ловит.

«Люби» — едва не попросила болотница да язык свой длинный всё же таки удержала. Лобзания, на ивановы похожие, нечистую взволновать не сумели б. Пусть лучше смотрит, пусть говорит. Приятнее.

Да и к магии пора возвращаться, пока запал учебный не иссяк.

— Позволь, господин, к занятиям мне вернуться, совет в деле твой опробовать.

Хмыкнул Кощей с удивлением заметным.

— Так быстро уходишь? А мне думалось, что задержаться захочешь.

— Что не день, так ты мне смертью грозишь, господин. Мне ли в покоях твоих задерживаться, пока пламя Сварожича не разожгла?

— И то верно, — согласился Бессмертный, руки свои болотницы поубирал.

Тоскливо стало ей, да что же поделать. Вот станет она ему ровней, тогда и поговорим!

Испугалась нечистая чаяния дерзкого, да гнать из дум своих его не стала. Да, нескоро такое случится. Но ежели прилежно она будет учиться, ежели старательно... Кощей, по словам его, и вовсе человеком обычным родился. Коль он с низов самых возвысился, то и она сумеет.

Удерживать её Бессмертный не стал.

Вернулась болотница в покои колдовские и самая малость, что выпью не взвыла. Пустыми они ей казались, да тихими избыточно. Ни гнусь не зудит, ни ветер в камышах не шумит, ни Кощей голосом дрожи не нагоняет.

Красив терем кощеев, да без самого чародея эхо в нём больно гулкое.

Куб стоял на том же месте. Подошла к нему болотница, бок прохладный погладила. Скользит палец по стеклу прозрачному, да следов на нём не оставляет. Огонёк внутри пляшет, да силы согреть никого не имеет.

Представила болотница уточку желтоклювую. Пёрышки бурые, шейка серая, глаза-бусины без мысли единой глядят. Лапки, что морковка жёлтые, туда-сюда плавают, воду болотную баламутят, нечистую, на дне лежащую, развлекают.

Как живая перед глазами встала картинка и нежность тёмная, холодная нежность из глуби поднялась.

Да только пламя почувствовать это не помогло. Играл огонёк, забавлялся в коробе стеклянном, болотнице по-прежнему недоступный.

И тут вспомнился ей Иванушка. Улыбнулась она, задумке новой дивясь. Заворковала, слова на ходу подбирая:

— Что глину мну

то чары я

свои плету

в моих руках

твоя душа

ох, хороша!

что пламя жар

в твоей груди

моей крови

один наказ

люби меня

ищи меня

держи меня

как горяча

твоя любовь

моя душа!

как хороша…

Заговор, на кровь сделанный, так просто не рушится. Алела нить, Ивана к болотнице привязавшаяся, а та, не будь дура, за неё и ухватилась.

Любовью это называли люди. С лица, чего уж здесь, и вправду похоже. А по сути?

А какова вообще эта ваша любовь?

Смотрела болотница на уточек, со дня болотного любовалась, да руками не трогала. Так разве людей боги любят?

Нет!

Как поделки глиняные, как игрушки тряпичные. Как творение своё — дорогое да славное, на крови и магии, как пить дать замешенное.

Всё важное в мире подлунном замешено на крови.

И здесь пламя отозвалось.

Ощутила болотница схожесть свою, добавила страстности в речь. Огонёк, в одиночку скучающий, потянулся к ней доверчиво и охотно. Возрадовался, что собака во дворе на день полный позабытая, на стенки стеклянные, что на грудь хозяйскую бросаться начал.

Согреть предложил. Еду сготовить, аль вещи просушить. Что угодно! Дай только, хозяйка, рук белых коснуться…

Кощей возник за спиной бесшумно, сказал шелестяще.

— Справилась.

Вздрогнула болотница, но рук от куба не отняла. Грело её пламя, манило так, будто жизнь вдохнуть в неё страстно желало. Тепло, что Кощей показывал — вот же оно и было.

— Вот она какая — любовь? — спросила болотница тихо.

Бессмертный покачал головой:

— Обман это, да навет, да суета пуская. Сунешь пальцы — сожжёт, не пожалеет. Не со зла. По-другому не умеет.

«И я ведь тоже по-другому не умею» — вспомнился болотнице Иван смешливый, в путь сорвавшийся, искать её сдуру пустившийся.

— Что он, живой, что ли? — спросила нечистая, руки от куба убирая.

Погасло пламя, опять до огонька махонького сжалось. Забилось одиноко, руки её ища, за какие грехи бросили не понимая.

Жалко болотнице его не стало.

Кощей плечами пожал, ответил без интереса:

— Всё, чего боги коснулись — живое. Всё по-разному, но всё живое.

Болотница обернулась.

Бессмертный успел одеться. Колдовством, не иначе. Рубаха дорогая, из кожи тончайшей сшитая, поверх сорочки была одета. На рубахе той вышивка искусная нитями синими да зелёными. Опашень багряный, серебром изукрашенный, до колен спускается. Плечи в нём будто бы и шире кажутся, и худобы мертвецкой почти не видно. Ремень с теснением металлическим и наконечником тяжёлым там же болтается. Сапоги высокие, по ноге подогнанные, с каблучком невысоким, как для езды верховой надевают.

Загляделась болотница, о богах с пламенем их пляшущем позабыла напрочь.

— Чего опять уставилась на меня, гнилушка болотница? — разозлился Кощей, — что я тебе, чучело обрядовое аль девка красная, глазами такими на меня смотреть?

— Девка не девка, — упёрла руки в бока нечистая, — а поглядеть есть на что.

— Ах так, значит, — зашипел Кощей недобро, — есть на что, значит…

Болотнице стало страшно. И от злости кощеевой, и оттого, что истоков её она не ведала. Хорошо же говорили, чего яриться?

Подскочила на ноги болотница, рассудила отчаянно: милости у Бессмертного никто ещё не выпросил, а за дерзость он её пока даже не побил ни разу.

— Есть! И прятать мне тут нечего! И дурного я тебе, чародей могучий, ничего не сделала! И хозяйство твоё веду, и задачкой колдовской справилась! Коль разозлили тебя Лукерья с богом её новым, так и скажи, господин могучий! До врагов своих дотянуться я не могу, а потому на тебе сорвусь! Зачем поводы дурацкие с ничего выдумываешь!

Совсем разъярился Кощей, взбесился так, что аж пятнами трупными пошёл. Вдохнул сквозь зубы, выдохнул шипяще.

Испугалась болотница, что сейчас он её всё-таки убьёт.

А затем Бессмертный разом как-то перегорел. Как дым рассеялась его ярость, а под ней скука стылая, что угли остывшие.

— Есть правда в твоих словах, — согласился Кощей, — да суть в мутной воде ты всё же не разглядела. Ещё хоть раз голос на меня повысишь — пожалеть заставлю.

— Голову снимешь? — спросила болотница привычное.

Чародей губы искривил, будто улыбнулся.

— Нет, жизнь оставлю. Но наказанье моё тебе не понравится.

Улыбнулась и болотница без тепла искреннего:

— Всё лучше и лучше ты ко мне относишься, господин. Вот уже и смертью не грозишь. Каким следующее будет твоё поручение? Какого бога науке меня будешь учить?

— Потом наука, — отмахнулся Кощей, — сегодня делами заняться нужно. Ты, Василисушка, помогать мне в них станешь.

— Всегда рада, — согласилась болотница, не зная даже, на что подряжается.

Да с Кощеем вместе хоть куда полезть можно было.

Глава 12

К коню кощееву болотница уже и привыкать начала. Подошла почти без опаски, оглядела внимательно, улыбнулась, как детям малым улыбаются. Скотина злобная терпения её, не оценила: дёрнулась в болотницы сторону, да зубами так клацнула, будто мясо кусок из плеча выгрызть хотела.

Нечистая, злость в себе ощутив, ощерилась куницей, зашипела зло:

— Совсем страх потерял, мешок с травой прелой?!

Кощей, седло несущий, рассмеялся весело:

— С зелёнкой болотной он тебя, видно, спутал. Любит стеблей сочных у воды пожевать, а тут ты сама подошла.

Нечистая прищурилась, на Кощея глянула хмуро.

— Помню, помню. Хозяин кочкой болотной кличет, вот конь его и перенимает.

Приладил седло Бессмертный, подпругу затянул, да после этого только ответить сподобился.

— Да ладно тебе. Молчун речь людскую хоть и понимает, но с мнением моим частенько не согласен.

— Понимает?! - вытаращилась болотница.

— Так, — подтвердил конь.

Спокойствие нечистой расплескалось, что вода из ведра перевёрнутого.

— Издевались надо мной оба? — спросила она недобро.

Конь заржал, глазами своими на неё сверкая, гривой чёрной потрясая весело. Кощей ухмыльнулся, уздечку крепя:

— Чего издевались-то? Ты не спрашивала, я и не говорил. Что конь Кощеев говорящий с давних времён сказки сказывают.

— Будто бы я сказки про тебя слушала, — пробубнила болотница, от пасти лошадиной на всякий случай подальше держась. Затем задумалась и спросила сумрачно, к коню обращаясь: — Молчун, значит? Что за имя такое чудное для коня богатырского?

Конь ни звука не вымолвил, глазами суровыми её буравя. Ответил Кощей:

— Самое то имя для коня говорящего, кто языком трепать не любит.

— И то верно, — согласилась болотница, помолчав маленько.

Запрыгнул Кощей в седло, её к себе вперёд подсадил.

— В этот раз глаз не закроешь? — спросил он.

— Не закрою, — пообещала болотница.

И не закрыла. Скакал конь — ветров быстрее, земля из-под копыт его разлеталась, Кощей чары изредка поднимал, от ветвей да стволов их защищая. Смотрела болотница, как луга лесами сменяются, леса — полями засеянными, смотрела, да размышляла про себя: как долго магии ей учиться придётся, чтоб лечение Кощеево использовать? Побыстрей бы…

За полями деревни начались, хутора богатые, да лачуги бедняцкие. Одну деревню в прыжок проскакали, другую миновали, а в третьей остановился конь.

Осмотрелась болотница, принюхалась.

Вельможе дом принадлежал, аль другому человеку знатному: три этажа, да ставни резные, да брёвна для красоты лишьизрисованные — простые люди в таком не живут. В пристроечке маленькой, хлебом да хлевом пахнущей — это больше на люд простецкий похоже было.

В окнах богатого дома полог нутро прикрывал — где белый, где алый, вышивкой нехитрой украшенный. В пристройке льняная ткань сиротливо висела, да и та в стороны была раздвинута — свет солнечный служки впустить пытались. Нос торчал любопытный — то парень молодой, усов не бреющий, за гостями незваными подглядывал.

А из богатого дома тем временем мужик выбежал — высокий да толстый, с бородой окладистой. За кузнеца раздобревшего сойти мог, но взгляд лихой об иной судьбе свидетельствовал. Дружинник царский на покой вышел, не иначе.

В руках держал хозяин местный оружие вида странного. Палки две, крестом сколоченные, да узорами изукрашенные, золотом ажно отделанные. Длинная доска, что рука мужская, короткая — поменьше. Ни меч, ни палица, так и не сразу поняла болотница, что для чего вещица эта нужна.

— Изыди прочь, зимы отродье, — закричал мужик громким басом, — нет здесь более твоей власти!

Тут-то болотница волшбу и почуяла. Огнём жестоким был крест укутан, что младенчик платком маминым.

Злое колдовство, злое, но слабое — коснуться не даёт, но издали не вредит.

Кощей прищурился, с коня спрыгнул.

— Коль Мораны власти здесь нет, — ответил он морозно, — то и ничьей не будет.

Подбежал к Бессмертному хозяин местный, занёс оружие своё, что меч-кладенец, на макушку Кощею опустить попытался. Волшба-волшбой, а такой бандуриной и череп проломить недолго.

Человеку, не ставленнику Моранову.

Бессмертный с места не сдвинулся, как стоял — прямой, что сосна молоденькая, так стоять и остался, на крест занесённый зло глядя. Болотница под взглядом таким безо всяких заговоров окаменела бы, а дружинник бывший, к чести его сказано, пыла не растерял.

Опустилось на Кощея оружие странное, ударило со всего размаха.

И щепками в ладони от чела его разлетелось.

Мужик столбом застыл, на палку изломанную, что в руках у него осталась, странно уставился.

И оторопело, и обиженно, будто дите малое, в чьих руках игрушка яркая пополам треснула.

— Отче, — выдохнул он тихо, — как же так, Отче? Неужто сил на погань эту тебе недостало?

Кощей хохотнул колко да сладко. Как кот на птичку подбитую глядел, развлечению скорому облизывался.

— Есть силушка у твоего бога. Радения нет. Что жив ты, что мёртв — едино всё это твоему «отцу».

Поднял глаза дружинник бывший, в Кощея ими вперился.

Поверил.

Взъярилась тоска во взгляде, смешалась с отчаянием, но не той породы был воитель, чтобы милости клянчить. Перехватил половчее креста, остатки, для второго удара занёс.

И кровью враз закашлялся. Палку свою выронил, на колени упал, в горло когтям вцепившись.

— Говорила Лукерья, — протянул Кощей с удовольствием, — что мучеников любит ваш небесный батюшка. Что им в кущах его — первая чарка. Так вот, — присел на колени Бессмертный, в глаза мужику заглядывая, — тебе — смалодушничавшему, её уже не поднесут.

Пошла по полю изморозь, окрасила белым травы, колени да ладони умирающего к земле приморозила. Кашляет кровью обречённый, мукой заходится, а Кощей его уже и оставил, к болотнице обратно повернулся.

— Слезай с коня, чего расселась. Думаешь, один я здесь справляться стану?

Нечистая с седла соскользнула, Бессмертному в руки спрыгнула.

В деревне уже началась паника. Не шумная и крикливая, как при басурманских набегах. Сосредоточенная и тихая. Открывались окна, вылезали из них и мужики, и женщины с детьми малыми, в кучи сбивались. Кто к центру селения бежал, а кто по лесам прятаться.

Кощей рукой махнул да приказал болотнице:

— Кто сбежать пытается — всех отловить надо. Околдовать, аль магией сковать, но всё до единого чтоб у капища старого оказались. Поняла?

Нечистая кивнула и вздохнула горестно. Бессмертный прищурился подозрительно:

— Чего тоскуешь, ученица моя? Неужто работы боишься?

— Шкурку утиную жаль, что не взяла, — ответила болотница, — летать над лесом быстрее было бы.

Фыркнул Кощей, да в деревню направился, отходя уже ей бросил:

— Как закончишь — меня найдёшь. Здесь я буду.

Болотница кивнула.

Мужик, на коленях к земле примёрзший, продолжал издыхать, землицу кровью своей поливать.

Болотница провозилась почти до вечера. Не много людей в леса сбежало, да разбрелись по всей чаще. Была бы здесь землица родная, влагой под ногами хлюпающая, вышло бы проще. В топях нечистая каждую душу чует. Лес же слушать её не желал. Леший, тварь норовистая, помогать не стал. Звала его болотница, а он, нахал, так к ней и не явился. Кощея, что ли, испугался? Так, коль боишься, так услужить надобно! А он прячется!

О том, что лешего в лесу может и не быть, болотница не подумала. Какой же лес без хозяина?

Лесавки тоже отчего-то не встречались. Бродила болотница, будто одна-единственная нечистая в округе.

Окромя Кощея, ведомо.

С деревни звон металлический доноситься начал: гулкий, протяжный. Бом. Бом. Бом.

Интерес болотницу снедал, но прежде поручение выполнить требовалось.

Искала она людей чарами навьими, околдовывала заговорами нежными, к капищу старому подводила.

Капище было мёртвым. Не видела прежде такого болотница и впредь видеть не желала. По краешку нечистая прогулялась, к идолам не вышла, а силу дурную уже ощутила — горячую, да липкую, да горькую, словно мёд, дёгтем испорченный. Заныло в груди, защемило, затянуло так, будто шаг вперёд ещё сделаешь и уже не вырвешься.

Боязно нечистой стало. Ближе не пошла: невдалеке в сон волшебный людей погрузила. Разозлится Кощей? Пускай! Потом она об этом подумает, но одна в место осквернённое не войдёт!

Из селения продолжал звон раздаваться, всё более и более частый. На призыв этот и отправилась болотница.

По деревне, живой недавно, теперь будто бы лихо прошло: двери распахнуты, утварь раскидала, мертвецов парочку нечистая заприметила, но разглядывать не стал. Шла на звук, печали иной не имея.

У истока звона нашёлся Кощей.

На площади, где вече собиралось, стоял домик забавный. Сам небольшой, почти квадратный. Стены каменные, а сверху башенка маленькая, стенами даже не огороженная. В башенке колокольчик висит, всем колокольчикам батька — в высоту с болотницу будет. Над колокольчиком этим крыша из дерева, да и да какая-то не людская. Дурацкая, будто луковицей здание увенчано. И знак креста наверху торчит, тот же, каким дружинник бывший Кощея приголубить пытался.

Колокольчик громадный звон и издавал, за верёвку, вниз уходящую, кто-то его дёргал.

Бессмертный напротив торчал, на домик этот глядел с интересом.

Тихонько подошла болотница, а он всё равно её услышал.

— Завела людей на капище?

Кивнула нечистая, да быстро поправилась:

— Рядом оставила, там… странное.

Кощей посмотрел на неё понимающе.

— Хорошо. Слушай тогда, да к магии приглядывай. Пускай пока повторить не выйдет, но на будущий урок постарайся уж запомнить.

Навострила ушки болотница, а избранник Моранов запел на одной унылой ноте:

— Вечный холод, вечный голод, вечно юная зима

Закружила, заснежила, и своё взяла сама

Забрала тепло ладоней, забрала искру души

Иней плечи мягко обнял: больше, милый, не ищи

Ни иной любви, ни веры, что тоску твою уймёт

Поздно: нынче, всё, что пело — всё сковал моранов лёд

Странно звучал заговор, будто бы с чужого голоса пел его Кощей, да на действенности то не сказалось. Повеяло стужей, да не обычной зимней, а совсем уж замогильной. Дохнешь такой на птичку — замёрзнет мигом, дохнешь на берлогу — медведь по весне не проснётся. Дохнешь на человека…

Что будет, если холод такой на людей направить, Кощей болотнице жестом узнать указал.

Поёжилась нечистая, к домику странному подошла. Дверь оглядела, с обратной стороны на засов запертую. Вздохнула, на Бессмертного обернулась. Тот глаза закатил, ругнулся, да без злобы особой:

— Умы морочить умеешь, а дверь — уже преграда?

— У двери ума нет, — ответила болотница.

Хмыкнул Кощей немудрёной шутке, сам поближе подошёл. В ладонь хлопнул, затрещало что-то внутри домика. На себя пальцем повёл — распахнулись двери, щепу от засова наружу просыпая.

Болотница заглянула внутрь.

Внутри было красиво.

Статуи ледяные — прозрачно-синие, к стенам жались, на коленях стояли, к небу руки вздымали. Старики да старухи, женщины взрослые да девчата молодые, детишки малые, что куклы красивые. При жизни грязны были, да убоги, да воняли скотом и потом, а дыханием морановым задетые — хоть сейчас в терем царский тащи, в залы парадные ставь.

Не только плоть в лёд обратилась — и волосы, и платки, и одёжи. Всё красиво стало, всё чисто, всё звонко.

Кощей, за лицом её наблюдая, спросил с интересом:

— Нравится?

— Красиво, — подтвердила болотница, — а навсегда ли они так?

Бессмертный пожал плечами:

— Пока мораново сердце не растает, аль Сварог губами своими на них не дыхнёт.

— Красиво, — вздохнула ещё раз нечистая, девку пригожую с пацанёнком на руках разглядывая. Лицо печальное, но светлое и нежное такое, будто улыбкой Мокоши озарённое. Руки тонкие мальчугана к себе прижимают, головку его малую у груди прячут.

Задумалась болотница, сказала осторожно, глупость боясь сморозить:

— А ежели не тают они, может, того… в терем кого заберём? Красивое.

Кощей рассмеялся весело.

— Уговоришь Молчуна — забирай хоть всех, а я дурью такой маяться не стану.

— Конь твой пальцы мом откусит, коль без тебя рядом с ним останусь, — буркнула нечистая, — забудь тогда уж.

Кощей плечами повёл, будто размялся.

— Тогда выходи.

Выскочила болотница из домика чудного, Кощей следом неторопливо вышел. Руки поднял, заговор злой нараспев проговорил.

И стены каменные пошли трещинами. С земли они поднялись, за два вдоха до колокольчика дошли. Рухнул домик, сам в себя сложился, "юбкой" железной, да крышей поломанной сверху накрылся. Только сор со щепками и полетел.

Откатился к ногам болотницы чуб вихрастый, подняла она его задумчиво. Пальцы нечистой горячее льда были, да всё ж таки ненамного. И тут магия моранова, и она, если так подумать, от её царства тварь. Одно к другому…

Кощей бросил, будто мысли её угадав:

— На тебя заговор не сработает. На людей, на животных — на тех, в ком кровь горячая бежит. Не на нечисть различную.

— А на тебя, чародей могучий? — спросила нечистая.

Задумался на миг Кощей, ответил без утайки:

— И на меня не сработает. Хоть рождён я человеком, да дыхание зимы давно всё во мне выстудило.

— Ясно.

Бессмертный отвернулся от свершившейся расправы, посмурнел разом.

— Пошли на капище.

Вести Кощея не пришлось, сам дорогу готов был указывать.

«Ещё бы идола госпожи своей ставленник её не нашёл» — подумалось болотнице с неприятным чувством.

Имени ему она не знала.

Как тела на подстилке лесной появляться стали, так притормозил Кощей.

— Сколько?

— Тринадцать, — ответила болотница.

— Хорошо, — улыбнулся Кощей недобро. Семи пядей во лбу не надо было быть, чтоб изменения в настрое его заметить.

Разозлился чародей, да погрустнел, да в себя ушёл.

Болотница назад шажок предпочла сделать, Бессмертным от капища мёртвого оградиться. Хмыкнул наставник её недовольно, головой покачал.

— За мной иди, работа ещё не кончилась.

Под нос зашептал: ветра налетели навроде тех, что по коридору её носили. Селян спящих подняли, вперёд понесли. Запереживала нечистая как бы не спали её чары, да ото сна волшебного никто пока не пробудился.

Пришлось идти за Кощеем.

На капище люди устроили святотатство. Идолы старые — и Перуна гневливого, и Мораны холодной, и Сварога-заступника, и других богов тоже, стояли разломанные, в щепу раздроблённые.

И силой чужой всё вокруг было залито.

Кощей селян разложил, да к болотнице обернулся.

— Куски от идолов собери, да к подножию их сложи. Всё до последней щепки.

Нечистая пошла исполнять.

До заката самого на коленях ползала, следы разбоя дикого прибирая. То в жар её бросало, то в холод, то дрожью пробирало. Подойдёшь к идолу разломанному — будто огонь по коже гуляет, тело девичье облизывает. Коснёшься щепы — иголками ледяными пальцы колет.

И выть по-девичьи почему-то хочется.

Кощей в делах её не участвовал — сидел барином на жертвенном камне, верхушки деревьев рассматривал. На болотницу глаза час от часа переводил — работать под взглядом его она старалась усерднее. Только отвернётся — опять дрожала.

Уйти отсюда хотелось до одури, но куда же она от Кощей денется?

Наконец, закончен был труд нечистой. Всё собрала, всё к идолам сложила, разве что по кучам нужным разобрать не сумела. Дерево разломанное — оно и есть дерево, что за бог из него не был бы вырезан.

Или она только такая глупая…

Кощей придираться не стал. Посмотрел на труды её, кивнул чуть заметно, сказал негромко:

— И этому заговору тоже учись. Надеюсь, что нет, но вдруг пригодится.

И затянул воркующе:

— Спи, драгоценная

право-надменная

спи, отомщённая

спи без тоски.

Пламя укроет

Пламя очистит

в пламени мысли

чисты и легки

Пламя уносит предателей вопли

Пламя сжигает порока следы

спи, отомщённая, горя лишённая

пепел — то знак приходящей весны

Болотнице песня не понравилась. Ей вообще не нравились погребальные песни. И даже то, что пламя, Кощеем призванное, людей спящих заживо сжигало, картину красками яркими не раскрашивало.

Бессмертный на ученицу свою обернулся. Тёмной была ночь, да в пламени костра всё видно: и пятна на коже, и пепел в волосах, и боль в глазах тоже видно.

— Каждую весну умирает Морана, — сказал он тускло, — ей привычно. Но в бою с солнцем пасть и от удара предательского — вещи разные. Свароговы раны после первой метели забываются, а отступничества следы смывают кровью. Запомнила?

Болотница кивнула.

Кощей поднялся на ноги. Плясало пламя за его спиной, и долго ещё плясать будет.

Мясом жареным пахло, для людей, наверное, аппетитно. Нечистая ела сырое.

— Домой пошли. Сегодня отдохнёшь, а завтра снова учиться будешь. Не так много времени у тебя, как мне хотелось бы. Опасные времена грядут.

— С тобой, чародей могучий, — растянула болотница губы в улыбке, — разве может быть что-то страшно?

Бессмертный не улыбнулся, ответил коротко.

— Да.

Глава 13

К ночи вернулись в кощеев терем. Отослал её Бессмертный, отдохнуть наказал.

Отдыхать болотница не хотела. Как тут отдохнёшь, когда всё вокруг о беде надвигающейся вещает?

Подарок Яги — плплаточек аленький, вытащила болотница. Отдала ей его колдунья явно не напрасно, не у зеркальца красоваться. Но зачем?

Магии в платочке так, на первый огляд, не было. Но должна же быть!

Крутила болотница ткань шелковую, приглядывалась по-разному. На свет посмотрела, на голову надевала, нюхала со старанием, на зуб разве что не попробовала.

Скрывалось что-то в платочке, как пить дать, скрывалось, а ухватить себя не давало.

Вздохнула нечистая, встречу короткую вспоминать стала. О чём ещё говорила ей Яга-старуха?

О стрелке болтала, что в неё целить будет. Василисой называла.

Тут-то и всплыл в памяти Иван-царевич, что чурка стоеросовая, водоворотом ко дну утянутая, а всё равно вынырнувшая.

Подскочила на ноги болотница, да в кладовые кощеевы побежала. Подхватила блюдце волшебное, в комнату свою уволокла. На засов закрыла дверь тяжёлую, сундуком подоткнуть хотела, да проку не увидела: коль захочет вломиться Кощей, то что ему этот сундук?

Покатилось яблочко наливное по блюдцу, на стол поставленному, зашептала под нос болотница:

— Ищи-свищи, Иванушку разыщи,

да мне как есть дурачка покажи.

Замерцала вещица огнями колдовскими, пошёл рябью фарфор тонкий. Потемнел сперва, но, мгновением позже, мужа её показать изволил.

Под кустом ракитовым Иван сидел да плакал горько. Сотрясались, будто у девки плечи его широкие, ходуном ходила грудь молодецкая.

Усмехнулась болотница, забавы любовные вспомнила. Губы мокрые, простыни потные, волосы спутанные, скуку смертную.

«Что, Иванушка, — подумалось ей зло, — не так весело жёнушку по лесам искать, как перси её руками заскорузлыми мацать?»

Хорошо нечистой было. Радостно. Пускай страдает дурак, счастья ей принести не сумевший. Сам виноват.

Тем больше, что плакал Иван отнюдь не от тоски душевной. Босым сидел её суженый, ногам истёртым отдых пытался дать. Сапоги грязные рядом валялись. Жёсткие, дубовые, совсем на те не похожие, что прежде носил Иванушка.

Сынку царскому сапожки из мягкой кожи шили, по ноге подгоняли, тканью отделывали. Заботились, значит, о том, чтоб ножек не натёр их царевич распрекрасный.

Теперь обутка царского на Иване не было. Порвались, видать, по дороге его сапоги, пришлось в деревне ближайшей, что есть покупать.

Ноги, к обращению такому непривычные, волдырями пошли, да кровью налились. Каждый шаг через боль царевичу давался, но и на месте сидеть толку не было.

«Знать будешь, дурачок царский, — улыбнулась болотница, — как нечисть домой притаскивать, как девок, незнакомых у болота, портить».

Рядом сума полупустая валялась да посох железный.

Баяли в народе, будто путника с железным посохом ни лесавки в чащу не заманивали, ни русалки в омут не манили, ни болотницы в топь не утаскивали.

В отношении последних молва не врала, да и правды всей не говорила. С палкой железной в руках зажатой людей нечисть болотная и вправду не трогала. Не нравилось железо им, злило. Да кто же с посохом ни на миг не расстаётся? Прислонишь к дереву — вот и нет защиты.

Что ел Иванушка в своём походе болотница знать не хотела: явно же харчи засохшие, от яств царских разительно отличающиеся. Хлеб чёрный, аль мясо с солью высушенное.

Непривычно царевичу, и больно, и страшно.

А назад всё равно не поворачивает.

Чудной заговор наложила болотница. Знала, что сила в крови имеется, но не ведала, что такая.

Однако, не часами же на беды Иванушкины глядеть? Остановила яблочко болотница, да зарок себе дала час от часу к нему возвращаться.

На следующий день снова учить Кощей её начал.

Такой себе был из него учитель.

— Да что тебе, кочке болотной, в деле этом может быть непонятно?! - бранился он, терпение враз теряя. - Я такие заговоры как орешки щёлкал!

— Так, у тебя, чародей могучий, учитель другой был, — улыбалась болотница, оскал за сладостью ядовитой пряча.

— Тебя бы учитель мой трижды в трясину вечную спровадил, и это только за утро нынешнее!

Плечами пожимала нечистая, про себя досадуя. Не нарочная она, не нарочно! И не скажешь ведь, что дурёха бесталанная — не стал бы Кощей с дурёхой возиться. И не то чтобы совсем ничего у неё не выходило — справлялась так или иначе.

А Бессмертный всё равно недоволен был.

Окромя учёбы колдовской хозяйством занималась болотница. Крохи были того хозяйства — ко многим делам волшбу Кощей приспособил, да все же таки были.

Бессмертный, ученицей обзаведшись, обленился до крайности.

И на Ивана час от часу поглядывала.

Царевич — дурак упрямый, то стонал, то плакал, а назад не разворачивался. Любо это было нечистой, да тревога странная внутри замерла, что струна до предела натянутая.

Наставнику своему жаловаться на неё болотница не смела.

Текли дни в тереме кощеевом, как брёвна по реке сплавляемые: то бурно, то тихо, то друг на дружку с силой налетая. То костерил её Бессмертный, а то похвалить, за что находил. То кручинилась болотница над поручениями Кощея, а то слёту успеха добивалась.

В Деваны шкурку вжиться оказалось несложно. Бродила богиня лесными тропами, охоту любила, да смелость, да буераки нехоженые. Болотница, коль так подумать, тоже ведь уединение предпочитала. Лесные угодья, аль топи торфяные — велика ли разница? В оленя благородного стрелу пустить, аль хлопца молодого сманить в трясину — не едино ли?

Едино. По всему выходило, что едино.

Ярило — плодородия бог, да страсти, да пробуждения весеннего, даваться нечистой не хотел. Где она— — нежить горемычная, от ласк мужних не млеющая, а лишь томящаяся, а где бог-бесстыдник?

Кощей, затруднения её увидевший, помощь свою предложил.

Насторожилась болотница, издёвки ожидая, но глаза к полу опустила да сказала признательно:

— За честь сочту, чародей могучий, в чём помощь бы твоя не заключалась.

Бессмертный, улыбнувшись хитро, в покои свои ей велел зайти.

Она и зашла. Нарядилась, что деревенщина на ярмарку, волосы в косе тугой поверх головы кругом уложила, бусы яшмовые на шею повесила.

Кощей поджидал её у стола стоя. Скатертью стол был застелен, на скатерти снежно-белой кувшин прозрачный стоял, а в него вода, что слеза чистая была налита.

Бессмертный её увидел, улыбнулся странно, на стул единственный указал. Села болотница, от чего-то робея. Кощей стул задвинул, что за царевной. Только ножки по дереву противно скрипнули.

— Ты, дурёха болотная, опасля Ивана своего о похабщине всякой только думаешь, — сказал чародей беззлобно, — а Ярило — Пастырь Волчий, не на одной лишь силе мужской держится. Дыхание его сердца топит, да почки будит, от ног босых тепло расходится, да живое всё потягиваться начинает. В сердце стужи трескучей Ярило огонёк посеет, да словами добрыми разожжёт и проклюнется из семени жизнь новая.

— Хорошо говоришь ты, господин, — улыбнулась болотница, досаду скрывая, — да напрасно. Нет тепла во мне, нечему отозваться.

— А для этого, Василиса, огонёк Сварожича вспомнить будет нелишним. Не забывай изученное, а заместо ступеньки используй.

Показал ей Кощей, что в руке сжатой таил прежде.

Жёлудь. Самый обычный жёлудь.

Потянулся Бессмертный к кувшину, да в воду семечко уронил. Пальцы сжал — пошёл лёд от жёлудя расползаться.

Замёрзла вода. Подивилась болотница, что кувшин как глиняный пополам не лопнул, а Кощей над ухом у неё вещать продолжил:

— Я ворожить буду, а ты слушай.

Кашлянул разок, да заворковал нежно, будто дитенка с утра будил:

— Спит мать-земля, укрыта старой прелью,

но в глубине, уж ждёт весны «крыло»,

там ясень грезит первую капелью,

ему пробиться к небу суждено.

проснётся жёлудь, пустит корень тонкий,

аир запахнет пряно у воды

и свиристели бойкий голос звонкий

укажет на последний день зимы.

Напевал Кощей, сплетались вкруг него чары, лучами солнечными словно бы становились. В кувшине воду топили, да и на болотницу бликами попадали. Просыпался жёлудь, шевелилось в нём жизни семя, и в болотнице словно бы тоже что-то взойти пыталось.

Словно бы что-то живое, что-то в права свои всегда вступить вольное.

Подхватила нечистая, сама удивляясь, откуда слова знает:

— Любим-трава пробьётся с края поля,

разрушит царство зимней пустоты

вскипает жизнь — её хмельная воля

искать везде любимые черты

В прозрачной воде проклёвывался из жёлудя тонкий, светло-зелёный росток. В нутре болотницы, там, где души не было, ворошилось что-то чуть тёплое. Дрожало, проклюнуться пыталось, да почвы под ногами не находило.

Не пустят ни дуб, ни ясень корней в топи. Не сумеют.

Болотнице, однако, стало радостнее. К магии, что Кощей использовал для лечения, нечистая стала немного ближе. Ещё немного и сама себя согревать сумеет.

Хоть ненадолго.

Бессмертный над ухом её сказал одобрительно:

— Верно. Теперь сама позанимайся, на семечках каких-нибудь силы свои попробуй. Суть ты уже уловила.

Болотница кивнула и из-за стола встала. Шаг к двери сделала.

Окликнул её Кощей.

— А кувшин мне оставила? Здесь он не нужен.

— А что с ним делать? — спросила нечистая.

Наставник её отмахнулся скучающе.

— За порог выплесни, мне-то что за дело.

Болотница выплеснула. Росток, из дуба проклюнувшийся, сломался о дорожку мощёную.

Улыбнулась нечистая, радость от чего-то почувствовав.

Пускай весна своё всегда возьмёт, но этому жёлудю дубком не стать.

А как в комнату свою вернулась болотница, так сразу же к блюдцу волшебному подошла. Яблочко подхватила, в ладонях сжала, дыханием своим прохладным на бочок алый подула.

Об Иванушке подумала.

И по блюдцу яблоко крутить начала.

У мужа её тем временем новизна какая-никакая в жизни наметилась. Вначале сквозь чащу Иван пробирался, как в буреломе путался, а потом насторожился чего-то. Заметила это болотница, да зашептала торопливо:

— Крутись-вертись, со словом воротись,

пусть ветер принесёт, что муж мой там плетёт

Блюдечко задрожало мелко, по столу дубовому запрыгало. Испугалась болотница — только разбить его не хватило! Голову Кощей ей, может и не снимет, да как наказать придумает.

И за Иваном больше подглядывать не выйдет.

Подхватила блюдце нечистая, да охнула от неожиданности. К ручкам белым вещица магическая прилипла, что язык на морозе к клинку доброму. Как пиявка голодная вцепилась в болотницу кощеева игрушка — силы колдовские тянуть стала. Зашипела чародейка, но рук не разжала.

Зато голос Иван ветерок до неё доносить начал:

— Эге-е-е-е-ей! — кричал муж её, да к крику ответному прислушивался.

— Пр… Прии… Жусь…

Пошёл Иван на голос, меч свой из ножен вытащив. Недалеко ушёл — на медведя наткнулся. Лежал на боку косолапый — крупный, лоснящийся, а дышал тяжело. Сипел рычаще, глазами скорбными зыркал:

— Не убивай меня, добр-р-рый молодец. Помоги. Пригожусь.

— Чем помочь тебе, лесов хозяин? — спросил царевич, оружие убирая.

«Ну, дур-р-р-рак», — хихикнула болотница, досаду лёгкую чуя. Леший-то тешится, аль лесавки развлекаются — едина суть, не уйти Ивану из леса.

«От одной твари говорящей обман стерпел, от другой смерть примешь — хмыкнула нечистая, — верно о вас, дураках, говорят: что в лоб, что по лбу, одна песня — ничему не учитесь. Жалко всё же таки, что не я тебя схарчила. Мне-то ты должен за лобзания свои слюнявые».

Медведь лапами по груди своей поскрёб, ворчал жалобно.

— Сними-сними-сними.

Иван, ну, верно жизнь ему не мила, подошёл к косолапому, на колени опустила, голову свою самую малость, что не в пасть засунул, шерсть прощупывая.

А затем нашёл что-то.

И снял.

Пошла Явь рябью, исказилась на миг, а как к сути своей вернулась, так и не было уже перед Иваном медведя. Мужчина немолодой да сдавать пока не начавший, на землице лежал, в небо глядел неверяще. Одежда была потрёпанной, голова наполовину седой, зато кулаки — пудовыми.

— Спасибо тебе, добрый человек, — сказал бывший медведь голосом грубым, — сколько дней проходил я в этой шкуре, что забывать уж себя начал. День ещё поплутал бы — навек медведем остался бы.

— Оборотень ты, что ли? — вытаращился царевич.

Незнакомец рассмеялся, но смех его был несчастливым.

— Какой оборотень, мужик я обычный. Жил здесь неподалёку, добро наживал помаленьку. В молодости дело было, с ведьмой одной путался, она амулет волшебный на прощание мне подарила. Коль надену — говорила мне, по груди глядя — медведем стану, коль сниму — человеком. Умолчала, паршивка, что сам я сделать этого не сумею.

— Дела… — протянул Иван, в вихры буйные пятерню зарывая, — давай до дома тогда провожу. В еде и крови спасителю своему не откажешь?

Вздохнул мужик тяжело, пригорюнился, будто волком серым завыть собирался.

Не стал. Кулачищи свои сжал да сказал тоскливо:

— Нет у меня больше дома. Уничтожил всё Кощей, моранов прихлебатель. Один я спасся в медведя обратившись, под шкурой его спрятавшись.

Вздрогнула болотница, новости дивясь. Неужто так хитро пути земные переплетены, что мужик, ей упущенный, царевичу на пути повстречался?

Неудачно вышло. Кощей узнает о её попущении — явно не похвалит.

— Вот же червь поганый, вот пёсье нутро! — воскликнул Иван искренне. - И я бед от него натерпелся, но мои беды с твоими не сравнять. Эй, поперечник проклятый, кровопивец смердящий, духом навьим порождённый!

— И ты, говоришь?.. — заинтересовался мужик, проклятиям одобрительно кивая.

— И я. Жену украл у меня Кощей, возлюбленную мою нежную, душеньку ненаглядную.

Умилилась болотница тому чувству, с каким о ней Иван отозвался. Сколько не виделись, сколько страдает её разыскивая, а всё равно голос от нежности тает, самую малость в пряник заместо мёда нельзя добавить.

— Мертва твоя любимая, — сказал мужик печально, — коль украл её Кощей, то извёл непременно. Как солнце к акаему катится, так и роду людскому от безбожника этого добра ожидать не следует.

— Так-то оно так… — почесал Иван шею и выпалил торопливо, словно стыдясь, — так и жена-то моя от его крови.

Мужик во все глаза вытаращился, рот от удивления приоткрыл.

— Свят, свят, свят, — запричитал он, да жест странный рукой делать начал. Левого плеча коснулся, затем правого, затем лба, а после и живота.

Иван, испугом не удивлённый, продолжил спешно:

— Василиса моя — иное дело. Добра она как сама Лада, оттого и взъелся на неё Кощей. В тварь болотную превратил, в болоте квакать заставил. Умна жена моя, чародейству обучена: придумала, Василисушка, как волшбу его разрушить. Жили бы мы с ней душа в душу, да я, дурак нетерпеливый, все задумки её испортил.

Мужик болотнице убеждённым не казался, но жест странный сотворять перестал. Прищурился, в лицо Ивана вгляделся.

— Коль так… Коль веришь ты крови кощеевой…

— Сердце любящее ложь бы почуяло, — ответил Иван твёрдо. Задумался да добавил тише, — волхв перед Родом нас обручил и зла в Василисе моей не почуял. Это, может, тебя убедит?

— Род… — протянул мужик, с глазами разом заблестевшими, — позволь, расскажу я тебе, добрый молодец, за что смерть лютую мои родные приняли.

— Рассказывай, — согласился Иван, — скажи только прежде, как звать мне тебя.

— Буяном меня мать нарекла, — сказал мужик сумрачно, — да мёртв Буян, погиб с односельчанами. Медведь сбежал из деревни, Медведем мне отныне зваться.

Кивнул царевич. Буян продолжил:

— А деревню нашу сожгли за веру в Отца милосердного…

О боге новом болотница слушать не стала: что хорошего скажет ей мужик деревенский? Ложь, да чушь, да глупости всякие. О богах у Кощея нужно спрашивать.

— Василиса, — позвал её из-за двери Бессмертный, как нарочно на мысль о себе явившийся.

Нечистая блюдечко на стол поставила да вздохнула устало. Много сил она потратила на то, чтоб голос Ивана услышать. Стоило ли оно того?

Потом узнается.

Хорошо б, чтоб не колдовать её звал учитель, колдовать она сейчас не сможет.

В оплошности своей — в мужике упущенном, болотница решила не признаваться.

Глава 14

И снова дни потекли за днями. Не позволял Кощей заскучать болотнице — то одну пакость выдумывал, то другую. То заговорам учил её, а то про богов рассказывал. То в лес гонял по ягоды, то сундуки, век не отпираемые, перебрать требовал. Фыркала болотница, да спорить не смела. Огрызалась иногда, что котёнок на пса сторожевого:

— По земле я ещё не ходила, как на монетах этих пыль копилась, — возмущалась она, поручение очередное принимая, — не нужны они тебе, господин могучий, всё равно делать с ними ничего не станешь. Чего время моё тратить?

— Время твоё — не дороже, чем снег зимой, — хихикал Кощей, на ней стоя, — а коль ты его ценишь, так не болтай попусту.

Болотница не болтала. Сидела на коленях, монеты на подол высыпала, каждый кругляш тряпочкой чистой протирала, в сторону откладывала. Скучная работа, заунывная, как жёрнова мельничного движение.

— А недавно говорил, что торопимся мы, что не успеть боишься.

— Говорил.

— Учил бы ты меня лучше делам колдовским, чародей могучий, — вздыхала болотница.

Кощей усмехался у неё над ухом:

— Колдовство, дурёха болотная, так запросто не поторопишь. Можно цвет яблонев хоть зимой вызвать, да вымерзнут цветы, не будет урожая. Чему научил тебя — то повторяй, а вперёд забегать не смей.

— Отпусти цветы в сады проклёвывать, все веселее, — просила болотница, монетки натирая.

— Не ты ли жалилась, что чаровать устала? Отдыхай теперь!

Злилась болотница, да не сильно злилась. Занимал Кощей её делами дурацкими, но одну не бросал. Стоял рядом, болтал, поучал. Не хуже получалось, чем в болоте с лягушками квакать.

Иногда Кощей в комнатах своих запирался и беспокоить его не велел.

Нечистая, конечно же, под дверью садилась и подслушивала любопытно.

Чаще всего Бессмертный чаровал — дрожал от волшбы воздух, гуляли силы нездешние по коже, будто ветерок прямиком с Нави в терем задувал.

Изредка разговаривал с кем-то Кощей. То негромко — чуть слышный шёпот из-за двери дубовой доносился, а то орал во всё горло. Слов болотница почему-то не разбирала.

Заговор, видать.

Учить её волшбе этой Кощей не собирался.

Днём пасмурным, один в один на другие дни похожим, потребовал у неё Бессмертный одеться скромно, волосы под платок убрать, лицо красками замазать, чтоб белизна его в глаза не бросалась.

— Зеркально волшебное дашь в дело пустить? — спросила болотница, отказа не ожидая.

А Кощей отказом её огорошил, удивил, будто леший из-за сосны «бу» выкрикнул.

— Ты слова людские понимать перестала? — спросил он недобро. - Тебе иначе объяснять надо?

Насупилась болотница, руки под персями высокими скрестила.

Бессмертный разозлился только сильнее:

— Брысь собираться, кочка болотная! Лицо своё краской мажь, шкуру к телу заговором прибивай и во двор выходи, до вечера я тебя ждать не буду!

Вздохнула нечистая и наказ пошла выполнять. Платье надела домашнее, волосы под платок тёмный спрятала, в зеркало посмотрела. В тряпье, без висюлек женских, а всё равно прекрасна. Как бы красу эту половчее спрятать?

Взялась болотница за краски.

Травой разведённой, какой боярыни брови рисуют, намазюкала точек на щеки, будто мышь пробегала и скатерть испортила. Брови мукой припорошила, закваской глаза измазала, круги болезные под ними нарисовада. Зубы сажей потёрла, да шею тонкую тоже испачкала.

Чудачка вышла, замухрышка немытая, но коли приглядеться…

Лицо тонкое, глаза огромные, губы для лобзаний будто бы созданы.

Но лучше она всё равно ничего уже не сотворит.

Намотки за запястья накрутила болотница — ручки изящные от глаз спрятала.

И во двор вышла.

Кощей во дворе стоял — сам на себя непохож. Худ да бледен, но за мертвеца уже не сойдет. Волосы седы, у глаз морщины прочертились, губы обветрены. Только глаза прежними остались: зелёными, как чаща заповедная.

Молчун, увидев её, заржал совсем по-человечески.

Вздёрнула подбородок нечистая, глаза отвела. Была б девкой с кровью горячей — расплакалась бы от обиды и расстройства, но шкурка людская такого не умела.

Кощей на коня глянул коротко, да хлыстом, что для порядка одного держал, охальника по крупу приложил.

На иной манер заржал Молчун, брыкнул ногами, дёрнулся резко, будто кусок из хозяина хотел выдрать. Бессмертный и не шелохнулся, на коня глядя. Тот о взгляд его ударился, словно о дуб вековой, да и угомонился разом.

Болотница подошла ближе. Осторожно ступала, шажки мелкие делала, будто никогда до Кощея надеялась не дойти. И его с хлыстом в руках боялась, и коня с глазами злыми, будто у кикиморы голодной.

Глянул ей в лицо Бессмертный, кивнул одобрительно:

— Молодец. Я бы тебя в толпе и не узнал.

Потупилась нечистая, что сказать не зная. Вроде и похвалил, а вроде и выглядит она, как пугало огородное — чему радоваться?

Кощей помог ей забраться в седло. Молчун через плечо глянул, зубы показал. Бессмертный усмехнулся и хлыстом круп лошадиный потрогал. Легонько потрогал, что ладошной детской погладил, а скотина подобралась вся, башкой вертеть перестала.

— Давай, сыть волчья, дорогу ты и без меня знаешь.

Молчун сорвался с места, и болотница, к скачкам его привыкшая, даже не вздрогнула.

Обнял её Кощей, обхватил со спины, в макушку задышал. Морозом его дыхание пахло, да вишней, да сладостью.

Долго ли, коротко ли, до города домчал их конь.

Город тот был — всем городам город, не видала болотница прежде столько люда разом. Улочки узкие, всё до одной мощёные. Дома высокие, каждое третье из камня. Цветы яркие растут, непривычные. А воздух жаркий, такой сухой, что аж губы режет.

Подумала болотница, к чутью своему прислушалась.

Неприродной была жара эта. Колдовской, да ещё супротив нечисти всякой направленной.

— Неужто ты, чародей могучий, весь город разом извести решил? — прищурилась болотница, как с коня Кощей её снял.

Молчун, рад убраться, тут же за горизонтом скрылся.

— Нет, — покачал головой Бессмертный с явственным сожалением, — не моя эта вотчина. Была Перунова, а теперь «Отца» заморского. Коль кому за измену карать, так только Магур-птице.

— А зачем мы тогда приехали?

— Посмотреть. Поговорить. Коль повезёт, то подсобить немножко, — улыбнулся Кощей, платок на волосах её поправляя. Задумался на миг, протянул потише, — узнать не узнал бы, а коль присмотреться, то красы ты всё равно не спрятала.

— На большее без колдовства неспособна, — дёрнула плечами болотница, за упрёк слова приняв.

Кошей головой тряхнул, словно морок сбросил. К улицам оживлённым рукой махнул.

— Пошли, не то без нас и начнут, и закончат.

Повёл Бессмертный её почему-то на базар.

Базар стоял на площади. На мостовой мощёной, под солнцем свароговым ряды тянулись, да лавки, да телеги стояли. Кто победнее, тот на камень товары клал, кто побогаче, тот навес сколотил, в тени укрылся, за водой мальчишек шустрых гонял.

Бродил вдоль рядов Кощей, да на товары не глядел. Скользил глазами зелёными, к иному чему-то прислушивался.

Болотница, не будь дура, разобралась к чему.

Была здесь волшба Перунова, не вся ещё вышла. По правую от базара сторону ей тянуло.

Прогулялись они с Кощеем, поближе подошли.

Ристалище. Площадка чистая, камнями не уложенная. Прежде явно обнесена была чем-то, а сейчас без ограды стояла.

Жертвы людские на такой, конечно же, не приносили — в лесу у идолов кровь ритуальную лили. А вот в искусстве воинском поупражняться — тому на площади городской самое место. Молились Перуну воины, поглядеть на них просили сурового бога. Вот и осталась сила, не вся ещё вышла.

А рядом домик стоял махонький, с куполом деревянным, на луковицу похожим. И доски лежали, и камни, и прочие материалы строительные, будто мало негодным было, будто второй такой же, но крупнее в разы хотели построить.

Сообразила болотница, кощунству дивясь — на ристалище молельню свою хотят поставить. Первую сразу справили, для своих, видать, а теперь парадную на святом месте поставят. Мало изгнать Перуна, все следы его стереть надобно.

«Вот же… злыдни», — до слёз обидно нечистой стало, горестно за бога грозного. Хоть и не близок он для неё был, а всё же таки лучше отца заморского.

Издали пение чудное доноситься стало. Протяжное, низкое, многоголосное. Тягостное такое, будто воды третий день пить не дают, но резкое, словно гвозди калёные в запястья вбили.

Колдовство в пении звучало, да колдовство сильное. Болотнице оно не нравилось.

Люди поющие подошли ближе.

Три десятка их было — и мужчины, и женщины, и старики, и дети малые. Впереди девица шла, на вид молодая, да с глазами глубокими, тёмными, серьёзными не по возрасту. Роста среднего, фигуры худосочной. Платье тёмное, без единой вышивки, кожа загорелая, что дуб морёный. Лицо тонкое, губы пухлые, волосы тёмные из-под платка алого едва проглядывают. В руках символ позолоченный на солнце сверкает.

— Лукерья, — шепнул ей Кощей на ухо. Болотница кивнула.

Не была Лукерья красивой, не была статной: плечи худые горбились, что крылья проклёвывающиеся. А сила в фигуре всё-таки чуялась.

И в голосе.

А погода тем временем меняться начала. На небосклоне ясном, без облака единого, тучи грозовые собрались из ниоткуда. Громыхнуло, ударила молния, завыли ветра, обдали прохладой болотницу.

Не любила она Перуна, никогда к силе его не тянулась, а сейчас как утёнок к мамке утиной под крыло занырнуть захотела.

Не принял бы он её, но это разговор иной.

Из облаков, молниями сверкающих, спустилась дева красоты нездешней.

Ростом высока, плечи, что у юноши широкие. Бёдра пышные, руки сильные, стан, будто тополёк молодой. Лицо скуластое, жилистое для девки, да чем-то по-особенному красивое. Рот большой, глаза гневливые, цветом, что тучи грозовые.

Волосы — рыжие, ярче шлема золотого сверкают. Крылья громадные за спиной распахнуты, перья — что пламя яркие, огнём сверкающие.

На теле доспех, под стан женский подогнанный. В руках меч со щитом, к бою подготовленные.

— Воины, — рявкнула Магур, что труба боевая запела.

Болотницу дрожью пробрало — не её бог это был, а вот у люда вокруг кровь явно быстрей побежала. У девок щёки кровью налились, у мужчин в глазах огонь запылал.

Лукерья с паствой своей пели невозмутимо. Ничего в лице у святотатки не изменилось.

Из толпы начали выходить люди. Кто с оружием, а кто с кулаками, да все как один к бою готовы. И старик вековой с посохом потрепанным, и мальчишка розовый, бороды не бреющий.

Зароптали люди, над судьбой своей явно задумались. Магур щадить не станет.

Лукерья на колени опустилась, символ нечестивый подняла повыше, да запела громче, милость отца своего призывая.

На противников нахалка и не глянула.

Магур засмеялась, будто уже победила.

— Бог бережёт безоружных, — выкрикнул дурачок какой-то, смех у зевак вызвал.

Магур к небесам взлетела, мечом взмахнула, крик яростный издавая. Вспыхнуло оружие её, в молнию на миг обратилось, а затем бичом искрящимся собралось.

«Толково, — улыбнулась болотница, — меч — то воина оружие. Рабов, на коленях стоящих, бичом охаживают».

Перуна поклонники замерли, не то удивлённые, не то Магур приказа ожидающие.

Дева крылатая медлить не стала. Упала с небес, что сокол на кролика, вопя яростно. Хлыст занесла, на Лукерью обрушить попыталась.

Подвывания блаженной, к богу её обращённые, в вопле этом самую малость, что не потонули.

Бич, рукой божественной занесённый, обвил фигуру девичью и опал, что тряпка бессильная.

Магур замолчала ошарашенно, но недолго длилось её удивление.

— Крест заберите, — скомандовала она своим поборникам, а сама в небо взвилась, да с другой стороны удар нанесла.

Кощей хохотнул и болотнице шепнул на ухо:

— Слуги Перуновы — ни смекалки, ни хитрости. Коль с ноги дверь не снесли — головой прошибить попробуют.

Началась свалка. От богини, Перуновой дочки, отец небесный прислужницу свою защитил, но от людей почему-то не пожелал. От кулаков, от дубинок, от оглобель телами своими Лукерью местный люд защищал.

Она на ноги поднялась, приказ выкрикнула. Сквозь толпу, сквозь давку к домику маленькому пошла.

Заволновалась болотница, догадалась, что пускать туда Лукерью никак нельзя.

А Кощей стоит себе, смотрит задумчиво. Аж ударить захотелось любимчика моранова!

Дёрнула нечистая Бессмертного за рукав, спросила шёпотом злым:

— Что же ты стоишь, господин? Чего помочь не хочешь?

— Кулаками? — хохотнул чародей. — Магия девки окаянной не коснётся, бесполезно супротив неё колдовство.

— Коня своего позови, он споро тут всех потопчет, — возмутилась болотница.

Кощей покачал головой:

— В ряд с Перуна слугами становиться я не стану и позор на голову свою добывать — чародей великий крестьян конём топчет — не буду.

Хотелось ругаться болотнице, да пришлось молчать. Коль решил так Бессмертный, то не ей — ученице зелёной — с ним спорить.

А хотелось…

А бой у ристалища только ширился. Всё больше народу из толпы выходило, к друзьям да родичам бросалось на подмогу. Соседи да приятели, родня да сотоварищи друг на друга рядами шли. Никого не щадили. Лилась кровь, летели зубы, падали тела на землицу. На раненных наступали живые. Выли люди, отлетали души.

Болотнице почему-то было тревожно. Не любо, не лакомно за смертью смотреть.

Жутко.

И Кощей, рядом стоящий, мрачным до крайности ей казался.

Из туч грозовых хлынул дождь. Стеной полился, будто смыть надеялся бог грозовой мерзость эту.

Куча мала тем временем двигалась к домику. Лукерья на ноги давно уже поднялась, крест свой над толпой держала, будто Магур беснующуюся дразнила. Та давно уже хлыст оставила, молнии в толпу метала, но задеть никого не могла. Рассыпались искрами Перуновы копья, оставляли свет слепящий, да запах грозовой.

Жар чужой, нутро обжигающий, всё мучительнее становится.

«Не пустите, — почти молилась болотница, на защитников Перуновых глядя, — не пустите».

А затем кто-то до Лукерьи добрался. Раз девку толкнули, второй толкнули, третий — кулаком ударили.

Символ волшебный вниз упал, под ногами у толпы затерялся.

Молния, Магур брошенная, двух человек изжарила.

Завопила воительница, остатки разума растеряла: и своих, и чужих разить начала. Люд от обращения такого в ужас пришёл неописуемый. Сменились вопли яростные подвываниями жалкими, рассыпалась толпа, кто куда побежал.

Сподвижники Лукерьи к домику кинулись, будто защитить он их мог. Сама девка на колени упала, да теперь уже не молиться: символ свой золочёный подхватить. Да куда ж в такой-то давке. Один пнул, второй наступил — вот и не видно уже вещицы волшебной.

Магур молнией блаженную выцепить пытается, да и ей толпа мешает, увидеть врагиню свою не даёт. Платочек алый мелькает изредка, да тут же среди тел скрывается.

Но людей, на счастье, становится всё меньше. Вот уже и одна посреди мертвецов Лукерья осталась — болотница прежде Магур её заметила, да и та вскорости углядела.

Мигом позднее и на символ золочёный глазами нечистая наткнулась. В четырёх шагах от блаженной лежал он невредимый, блестящий, лишь кровью самую малость испачканный.

Шесть шагов — какая малость, да не для девки человеческой, на коленях стоящей. Магур с молниями всяко быстрее окажется.

Болотница улыбнулась. Лукерья, конец свой осознав, лицо упрямое к небу подняла. Губ в молитве не разомкнула, будто бессмысленность её понимая.

Взметнулись крылья, собралась молния в руке воительницы, да сорвалась с пальцев, в платочек алый нацеленная.

Мелькнуло зелёное, быстрее ветра пронеслось.

Рассыпалась молния, Лукерьи не коснувшись.

Стоял мальчишка — молодой, бороды не бреющий, крест руками своими к блаженной прижимал.

Мгновением позже и сама она собралась, пальцы сомкнула, запела с силой прежней, отца своего к защите призывая. На ноги вскочила и к домику побежала.

— Зорко! — донеслось до болотницы взбешённое, ненавидящее.

Мальчишка, крест Лукерье подавший, вздрогнул несчастно. Мужчина крупный, от молний только что убегавший, назад развернулся. За кого сражался он болотница уже и не вспомнила, но, видать, за Перуна. Не просто же так по лицу Зорко кулаком он ударил!

— Отец, — захныкал мальчишка, злобой батьковой совсем не удивлённый.

— Убью, — пообещал родитель преданный.

Часто люди друг другу смертью грозят, но за слова свои отвечают редко.

А он убил бы — это нечистая сразу же поняла. С такими глазами не врут, с ними зарок дают, месть кровную обещают.

— Ручью бежать,

водице — литься

твоим словам к траве прибиться

не потеряться

не пропасть

коль в клятве правда, клятва — власть, — прошептала под нос болотница, обещание коротко приняла и явь заставила его запомнить.

Зачем? Да просто! Пускай будет враг кровный у мальчишки, что блаженную спас.

Особливо, если враг этот — отец его. Кто ж в своём уме пакость такую учинить откажется?

— Прости, отец, но сам ты всё видел, сам знаешь… — оправдывался несчастный, а мужик, болотницей околдованный, сказал мрачно:

— За Мира уйти я тебе позволю, но больше милостей от меня не жди. Домой не являйся — нет у тебя больше дома. Отца и мать не поминай — нет у тебя больше ни отца, ни матери. Словом своим я тебя проклинаю, беды на голову твою кликаю. Хоть раз ещё увижу — убью.

Болотница выдохнула огорчённо. Неужто не сработали чары?

— Кроме волшбы твоей, — сказал ей Кощей на ухо, — и другое колдовство в мире имеется.

— Этого? — кивнула нечистая на домик маленький, где Лукерья уже закрылась.

Кощей рассмеялся, да как-то невесело.

— Его тоже, но не об этом я сейчас. Забудь.

Поморщилась болотница. Мальчишка на ноги вскочил да сбежал так быстро, что глазом не уследишь.

А вот чары нечистая почуяла. Сапоги-скороходы предателя носили, отсюда и прыть нелюдская. Где ж он только-то их раздобыл?

Из домика тем временем магией палить начало, да так ярко, будто солнце внутри зажглось. Даже люди, похоже, почуяли.

Магур, на крылья своих замершая, ругаться начала замысловато, проклятия на предателей головы призывать. В купол молнией метнула, да рассыпалась она, прежде чем дерева коснулась. Тогда палки, для строительства собранные, воительница подожгла, камни в ярости искрошила. В небо взлетела — будто не было её здесь.

Мертвецы, да раненые, да запах грозовой остались.

И дождь продолжался, но скоро обещал кончиться.

Кровь, водой разбавленная, по мостовой текла, в землю твёрдую уйти не могла. Люд любопытный, в драку не полезший, шептался боязливо.

На базаре, само собой, никто уже не торговал.

Кощей на домик кивком указал и сказал болотнице:

— Зайди, погляди, что там творится. Что колдуют, о чём говорят. Меня не подпустит, а в тебе колдовства поменьше, у тебя, может, и получится.

— А ежели раскроют? — испугалась она?

— Сбежишь, — пожал плечами Бессмертный, — я выбора тебе не даю, приказ не выполнишь — сама у Лукерьи защиты просить побежишь.

Скривилась болотница, поклон Кощею отвесила:

- Спасибо тебе, господин, за заботу, вовек внимания твоего не забуду.

И к домику солнечному пошла.

Чародей вслед ей только и успел крикнуть:

— На закате встречаемся у ряда, где ткани заморские продавали.

Болотница только быстрее пошла.

Глава 15

Дрожали ноги, подгибались, к месту страшному нести болотницу не хотели. Сапоги бурые — не нарядные, да и не сильно дешёвые, по крови хлюпали, на два пальца в воду алую опускались. Земля бесплодная, боями многими утоптанная, размокать всё никак не хотела. А кроме как в землицу крови уйти было некуда.

Да лучше бы в крови этой осталась болотница! Лучше бы тела мужикам помогала таскать! Мертвецы — мясо свежее, ужаса нечистой не внушали, аппетит разве что будили.

От домика странного несло смертью. Не Морановой, не студено-зимней. Иной.

Солнцем несло палящим, шкурку лягушачью сжигающим до кровавых трещин.

Ветрами сухими, горло дерущими, тело не хладящими.

Засухой страшной. Рекой обмелевшей. Болотом, где осока и та вся пожелтела.

Пожаром торфяным несло от домика. Жаром глубинным, топь года выжигающим.

Неотвратимым, ко всему безжалостным.

«Ну, или только к нечисти непутёвой», — вздохнула болотница. Люди бежали к домику, защиты у него искали. Чуяли, видать, что-то иное.

Каждому своё.

Морана так-то тоже ни сердобольностью, ни милостью не славилась, а Кощей службой своей доволен. Вот и этого бога любимчики есть, пожаром не сожжённые — обласканные.

Задумалась нечистая, едва не остановилась посреди ристалища. Вздохнула горестно, шажками мелкими зачастила.

Нет, Морана от бога нового отличалась. Сковывает стужа болото поверху, да внутри жизнь остаётся. Суровы зимы, да всегда кончаются. Поднимает Ярило голову, заводит Лада звонкую песню — отступает Смерти Хозяйка. Может, отца, Сварога строгого, до трясучки боится, а, может, по мудрости своей порядка заведённого не желает рушить. Одно на другое, а исход всегда один — ещё раз оборачивается колесо. Весна за весной, зима за осенью.

Бог новый, неведомо откуда явившийся, дышал так горячо и пылко, будто сжечь хотел все устои старые.

И болотницу вместе с ними.

Сбежать хотелось, да разве же спрячешься потом от Кощея?

Да и не хотелось от него прятаться. Хорошо с ним было.

Верилось болотнице, дурочке несчастной, что на смерть лютую он бы её не послала.

Горестно стано от таких дум. Кощей — любимец Моранов — и «девку тинную» пощадил бы! Рассмеялась бы болотница, да жар божественный горло высушил.

А верить ему всё же таки хотелось.

Шла болотница, думы невесёлые в голове перебирала. Хлюпали сапоги, подол алое впитывал. Вот и дверь деревянная в шаге оказалась.

Оробела нечистая, назад едва не повернула. На ручку, из дерева светлого вырезанную, взглянула с ужасом. Ручка как ручка, сосновая, смолой пахнет едва заметно. Эка невидаль!

А нутро сжимается, будто металла раскалённого коснуться приказали.

Был бы бог свой у болотницы — попросила бы милости, а так только и осталось, что губу алую прикусить, руку вперёд вытягивая. Касаясь с размаху, будто в воду ледяную с обрыва сигая.

Тёплой была ручка, тёплой, да не горячей. Как дерево, на солнце согретое, как земля, Живой обласканная.

Открылась дверь почти бесшумно.

Да и внутри гама не стояло. Тихо не было — не умеют люди, толпой собравшиеся, тихими быть: кто одеждой шуршит, кто дышит шумно, кто всхлипывает, кто под нос бормочет. Гул жизни людской, суета неизбежная, домик маленький до краёв наполняла.

Да совсем уж шумным никто не был. Не скулили дети, как щенки побитые, не голосили девки, не бранились старики, не рыдали жёны, чьи мужья на ристалище головы сложили. Стояли все в почтении великом, Лукерью со всем вниманием слушали.

— Отныне блаженные мёртвые, погибающие в руках Отца нашего, ибо упокоятся они от трудов своих и боли своей и встанут подле него. И еже ли пойдём мы за ними тропою скорбной, то не убоимся же зла, братья и сестры. Ибо милость Отца с нами, длань его успокаивает души наши, и приготовил он для нас трапезу пред лицом врагов наших. И преисполнены чаши наши светом Его. Те же, что склоняются перед идолами и принимают меж собой образы их, будут пить вино гнева Господня и мучимы будут пред лицом святых ангелов в яме серной!

На души людские слова дурные ложилось животворно. Светлели лица, расправлялись плечи. Ладони, в горе к лицу прижатые, у кого в кулак сжимались, а у кого в жест молитвенный. Обычный голос девичий — без ведовства, без наговора хитрого, а сердца окрылить сумел.

Впрочем, а верно ли, что колдовства не было? Присмотрелась болотница, прислушась, все чувства тонкие свои навострила.

Чудно всё было, чудно, да туманно.

Волшба в домике явственно творилась — плотной завесой висели чары, чуть дёрнешься — кожу нити горячие обжигают. Слова Лукерьи — заговор, то как день белый ясно.

Да заговор будто бы и не от неё идущий. Будто не она чародейству хозяйка.

Видать, «Отец» её чары за неё творил.

Зачем только нужна ему неумеха такая? К чему терпеть ведунью, что сама ничего не может?

Болотнице было не понять.

Замолчала Лукерья, а колдовство в воздухе осталось.

Засуетились люди, один за другим к чаровнице-неумехе выстроились. Болотница, подумав маленько, тоже местечко себе заняла. Уйти хотелось, да уходить было нельзя. Послал её Кощей о враге побольше узнать — она и узнает. Что может — всё выведает, спустя рукава работать не станет. Не умела дурака валять болотница, не к тому приучена.

«Вот поэтому Кощей с тобой и возится», — подумалось некстати нечистой. Сам говорит: за внимание приютил, за дотошность.

И то приятно.

Люди тем временем на месте не стояли, по одному — по двое к Лукерье подходили, горести свои на ушко ей шептали, да тихо так, что слов не разобрать. И ответов тоже. Знала болотница заговор нужный, да произносить не посмела. Смирно стояла, очереди своей дождалась.

Подошла в свой час к Лукерье, в глаза поборнице заглянула.

Глаза у девки были простецкими, земляными — ни искры, ни тайны чудесной. Усталость только да мудрость странная, да спокойствие нездешнее. Ни испуга, ни жалобы. Будто не было на лице ссадин, будто губа разбитая не кровила.

«Что рыба снулая», — скривилась болотница, а вслух сказала жалобное да честное:

— Страшно мне.

Лукерья посмотрела на неё мягко, будто на дите к ногам жмущееся. К руке потянулась, в печатке спрятанной. Коснулась мягко и вздрогнула тут же, будто к жабе бородавчатой приложилась. Пристально посмотрела, настороженно. Уже без доброты своей лживой.

— Понимаю я, отчего тебе страшно, — сказала девка, — тяжела юдоль земная, но больше, чем унесёт человек — никому Господь не даёт.

— А ежели дал? — спросила болотница, неумехой бесхитростной себя ощущая.

Послал её Кощей выведывать и вынюхивать, так хоть сказал бы, чего знать ему надобно! Стоит теперь нечистая, треплется не пойми о чём, глупости мелет. А могла бы правильные вопросы спрашивать.

Лукерья руку её в своей сжала, в глаза заглянула. Проникновенно сказала, будто подружке лучшей, аль сестре любимой:

— Я б молиться тебе велела, но знаю, что не сумеешь. А потому иначе скажу: глаза держи открытыми, часа своего дожидайся. Каждому грешнику своё покаяние, для каждого кающегося раскрыты объятия Господни.

Болотница поморщилась, от чуши местной уставать начала.

Дверь за спиной распахнулась с шумом.

Нечистая — осторожная да несмелая, мягко её толкала, за ручку придерживала, внимания избегала. Гость новый на дверь навалился с размаха, едва с петель не сорвал.

«Кто жесмелый такой?» — подумалось зло болотнице.

Иванушка.

Опустила глаза нечистая, плечи сгорбила, сжалась, что кутёнок под дождём осенним.

Уста её сами собой распахнулись, строку заговора едва не вымолвили.

Спохватилась болотница, придержала язык. Нельзя чаровать здесь, добром не кончится.

— Спасибо, — выдавила она через силу, да назад шажок от блаженной сделала, за спинами чужими затерялась.

— Здесь ли Лукерья несёт службу? — гаркнул Иванушка, вихрами буйными потрясая.

Один со словами такими нахальным бы показался, другой — грубияном, а царевич младший — котёнком медовым, по младости своей неловким. Шумит, царапает, кусает зубками острыми, а зла в нём отчего-то не чуешь. Глупость одна.

Так, лицо расцарапать и хотелось.

Лукерья голос подала, вперёд шагнула. Тут-то и заметила болотница, что стоять на ногах девке непросто. Не только по лицу, видать, кулаком в драке дали.

Разглядывать боль чужую было не время. Иванушка хоть и дурак, да кто его знает насколько внимательный. Ежели увидит её, ежели узнает? Нельзя было на риск такой идти.

Бочком-бочком, за спинами прячась, дошла до двери болотница. Открыла тихонько, да шмыгнула наружу.

Тела убитых к моменту тому уже растащили. Кровушке деться было некуда. Дождь прекратился, рассеялись тучи. Солнышко весёлое в лужах алых лучами играло. Тяжёлый дух стоял: пряный да сладкий.

Любила болотница кровь людскую, но сейчас отчего-то тревога в груди поселилась. Хлюпали сапоги по лужам — быстро-быстро шагала нечистая.

Кощей деревеньку вредителей извёл, да новые откуда-то появились. Ни смерть не пугает их лютая, ни жизнь жалкая. А говорят ведь: предателям веры — любой хлеб будет горьким.

Не помнила болотница, где услыхала слова эти. От волхва, вестимо, а, может, что и от Кощея.

И в истинность их нечистая никогда не верила.

А теперь вот, задумалась.

Кощей у рядов оговорённых её, ждал, с торговцем бранился вяло.

«Кто смерть за Перуна встретил, кто мертвецов унёс, а кто барыш зарабатывать уже вернулся», — подивилась болотница странностям людским. Ей — нежити хладной — тревожно было, а мужик — бочонок несчастный, свин откормленный, разожрался поперёк себя шире, махорку жуёт, товар расхваливает.

Изрядная доля торгашей все же таки разбежались — и дивно, и страшно, и покупатели всё одно не ходят.

А этот стоит.

Пробормотала наговор под нос болотница — наслала на мужика хворь стыдную. Пусть знает, дубина стоеросовая, как святого ничего не иметь!

Кощей на нечистую обернулся, взглядом острым обжёг. Растянул в улыбке губы, пальцем к себе поманил.

— Глянь, Василиса, какой отрез на платье желаешь?

Во все глаза уставилась она на Бессмертного, и глаза те не были добрыми. Сверкала в них ярость отчаянная, от испуга рождённая.

«Какие отрезы, Кощей? — ругалась болотница в думах своих, что в воде тухлой плескалась. - Какое платье? Неужто в тереме твоём нарядов мало? Как о дури такой ты думать тебе удаётся? И тебя золотухой наградила бы, да само́й ведь больнее достанется!»

Кощей прищурился, будто думы её в очах зелёных как с листа прочёл.

— Выбирай, пока добрый.

Ткнула пальцем болотница, в ткань дивную попала — тонкую да переливчатую, что бабочкино крыло.

— А у девки вашей, — усмехнулся торговец, — губа не дура. Последний отрез остался и ровно на одно платье. Царевнам вёз, да дочкам боярским, никто больше роскошество такое себе не берёт. Всех затмит красавица ваша, всех от зависти позеленеть заставит!

Не смотрел бы Бессмертный на неё предупредительно, ещё чем-нибудь мерзким прокляла бы подхалима болотница. Злил — никакой мочи нет!

Кощей денег отсыпал, ткань забрал, к выходу из города молча направился. Пришлось плестись за ним, тишину едва вынося.

Вышел за стены Бессмертный, до рощицы берёзовой дошёл. Кивнул на ткань дорогую, спросил равнодушно:

— Надо?

Болотница головой покачала.

Отрез дорогущий Кощей в кусты ближайшие зашвырнул.

— Рассказывай.

Она и рассказала. Без таланта лицедейского, да в каких могла подробностях. И про магию рассказала странную, и про речи Лукерьевы, и про людей, чьи лица от слов девки светом зажигались.

Только о разговоре своём коротком умолчала. Незачем знать Бессмертному, что к измене толкала её девка пропащая.

Того гляди и сам в верности её усомнится.

Покивал Кощей, будто нового ничего не узнал, да злам на бестолковость её тоже не выглядел.

— А чего бежала тогда, будто Лихо глаз единственный на тебя положило?

— Иванушку встретила.

— В церкви?

Кивнула болотница. Странный домик, жара дурного источник, церковью назывался.

— Далеко забрёл муженёк твой. Никак прелестей женских не забудет, — усмехнулся Кощей скабрезно.

Болотница подбоченилась, прелести вперёд выставила, руки в бока упёрла.

— А как же ему забыть, коль красивее меня нет на свете?

Улыбнулся Бессмертный, над словами её явно потешаясь.

— Аль спорить будешь? — возмутилась болотница, воистину оскорблённая. Сколько сил потрачено, сколько времени! Совершенна шкурка её, нигде не найти краше!

Она ведь искала…

— Не буду. Да что за прок в красоте твоей, коль мёртвая она? Приласкала ль ты хоть раз Иванушку, поцеловала в уста по велению сердца?

— И ласкала, и целовала, и ни на что муженёк мой не жаловался!

— Да не про тело я спрашиваю, дурёха. По велению сердца хоть раз ты его касалась? — прищурился Кощей будто бы с хитринкой.

— А есть ли разница? — фыркнула болотница.

— Люди говорят что есть.

— Дураки люди, — махнула она рукой, по сторонам оглянулась, — зови коня своего, коль дел других нет.

— Может, и дураки, — согласился Бессмертный. Задумался над чем-то, да к себе резко нечистую притянул.

Замерла болотница птицей напуганной, запал свой весь растеряла.

— Да толика правды есть и в их словах. Помнишь, как лечил я тебя раньше?

Кивнула нечистая, слова вымолвить не смея.

— То с моранового голоса песня, ко всем духам равная. Позволь, Василиса, свои чары я тебе покажу.

— Позволения спрашиваешь? — удивилась болотница, в глаза Кощея заглядывая.

— Спрашиваю.

— А ежели не позволю?

— Тогда в терем вернёмся, разговор этот из памяти вымарав.

Задумалась нечистая, всерьёз задумалась. Ласк мужских ей по-прежнему не хотелось — не могло тело мёртвое им радоваться. Но Кощей же обещал чары…

— Показывай, — согласилась она.

Не было в этот раз волны горячей, до краёв её заполняющей. Полноты не было, что обухом по голове огревшей. Хмеля не было, ноги подкосившего.

Тепло стало болотнице, будто пальцы продрогшие дыханием живым обдали. К груди прижали, шаль шерстяную на плечи накинули, ладони в горсти сжали да дышат на них заботливо.

Мягко стало нечистой, мягко и щекотно. В глаза Бессмертного она заглянула и словно бы в лесу летнем очутилась. Ноги босые по траве ступают, запах чутьё будоражит. Кора сосновая пахнет густо и сладко, папоротник с травами лесными — горько. Прохладой ручей обдаёт, свежестью хвоя кедровая, влагой — мох дубовый.

Сливалось тепло с запахом, забота с потерянностью, что всегда людей слабых в лесу древнем стережёт.

И тревога унялась, и тоска душевная.

Остался холод, что всегда мертвецы с собою носят, но разве бедой был для неё тот холод? И ручей чистый холоден, и стекло, что узорами морозными украшено.

Холодное, да красивое.

Беда ли души не иметь, коль нет её ни у дуба раскидистого, пред бури ликом твёрдого, ни у озера глубокого, многих хлопцев в омуте своём схоронившего?

Лесом Кощей ей казался — древним, загадок полным. В лесу таком не жаль и потеряться, в корнях заснуть, сны чудные о травах лесных видеть.

Отпустил её Бессмертный, что за руку из чащи вывел. Не разом обрубил, как лечение своё заканчивал, но к границе подвёл настойчиво.

И руки отпустил.

Прильнула к нему болотница, тесно-тесно прижалась.

— Научи меня, господин, — попросила она.

— До магии моей, — усмехнулся Кощей, — тебе дальше, чем до шкурки Морановой.

Прищурилась нечистая, что лисица хитрая. Улыбнулась ласково.

— Зачем мне твоя магия, господин? — мёдом голос её полился, — ты моей меня научи.

Рассмеялся Бессмертный, а затем свистнул во всю мощь, коня своего подзывая.

— Сказал же я тебе, дева болотная: из сердца желание должно исходить. Есть ли у тебя вообще это сердце?

Насмешливо вопрос прозвучал, а будто бы и горько.

— Коль сердца нет, — насупилась болотница, — то что же тогда во мне отзывается?

Задумался Кощей над словами её, но не ответил.

А там и Молчун рядом оказался, там не дело было беседу продолжать.

Глава 16

Как в терем вернулись, бросил её Кощей, к себе отправил. Попыталась воспротивиться болотница, следом увязалась, а чародей в ладони лишь хлопнул — стена выросла перед лицом её.

Завертелось на языке слово дурное, да сумела нечистая во рту его удержать. От брани Бессмертный явно добрее не станет. Зачем злить?

«Сердце моё чародею сдалось, — злилась болотница, про себя наставника костерила, — слов да магии ему не хватает».

Не хотелось о придури Кощеевой думать: муторно да неясно, да сделать с ним всё равно ничего не выйдет.

О Магур подумала нечистая, о деве, что пламя сияющей.

Давно Бессмертный за учёбу её не брался, давно заговоров новых не показывал.

Раз медлит учитель, то не взять ли ученице в свои руки дело?

Забежала она в комнату свою, к зеркалу подошла, на отражение уставилась.

«Кожа грязная, глаза усталые», — подумалось недовольно, для само́й себя удивительно.

Чуждая для болотницы — нечисти тёмной, о виде внешнем была забота. Не думали о таком её товарки и сама болотница, до начала суеты этой, о красе своей не тревожилась. Чудовищным было её тело, да утки с лягушками, поди, не жаловались.

А в тереме пожив, что царском, что Кощеевом, гляди, тревожиться начала. Не сухи ли волосы, не бледны ли уста, не устал ли взгляд глаз зелёных.

От дум таких радостнее болотница не становилась, да и делу её они не помогали.

Снять с себя хотелось шкурку людскую, да гвоздями к сути она прибита, не деться от неё никуда до утра следующего.

Фыркнула нечистая, к делу возвращаясь.

О воительнице гордой подумала болотница: о перьях её ярких, о волосах рыжих.

Шевелений душевных мысли эти, на жаль, не вызвали.

Не в перьях дело было, не в волосах.

А в чём же?

Неужто в ярости?

— Тёмные тучи, грозные речи, — на пробу начала болотница.

Взвейтесь кострами обиды мои!

Ненависть эту взваливши на плечи

Я расправляю крылья — смотри

Ярость и пламя стали грозою

Копья Перуна сжигают сады

Нет прощенья, нет покоя

Есть только бой, как игрушка вражды!

Заговор, на удивление, сработал. Окружило пламя болотницу, окутало, что туман поутру, обняло, укрыло, как наседка птенца своего под крыльями прячет.

Под пламенем растекался металл божественный. Обжигал кожу — получше наговор нужно было составить — но до кости не сжигал. Обнимал фигуру хрупкую, доспехом узорчатым застывал.

А за спиной распахнулись крылья.

«Цвета пламени» — думала болотница, да ошибалась. Не цвета. Пламя.

Взмахнула крыльями нечистая, расстояния по незнанию не оценив. Правым крылом стену задела, левым — стол со стульями. Полетели искры, загорелось дерево,

Дух у болотницы захватило от ужаса: мало того, что огня побаивалась нечисть трясинная, так ещё и в комнате беспорядок учинила. Прибьёт её Кощей, как есть прибьёт.

А Бессмертный тут как тут!

Дверь распахнул, что с ноги выбил! В покои влетел ветром морозным, сверкнул глазами гневными, что плетью огрел.

Отшатнулась болотница, расплескала ум, что воду из чашки. Лопнули чары, вмиг истаяли, да искрами горячими напоследок обдали.

И покрывало на постели загорелось тоже.

Зашипел Кощей, заговор под нос себе пробормотал. Не все строчки разобрала нечистая, да парочку услыхала:

— Стужа сырая мир обнимая.

…

Ложное пламя, ложное знамя

Взлетел голос на строчке последней, заслушалась бы болотница, коль за жизнь свою бы так не боялась.

Пламя перунов сгинуло, словно его и не было. Стул сам собой поднялся, да к столу встал — ни ожогов на нём, ни гари. Покрывало тонкое — уголёк с ноготок и тот дыру оставит, лежало нетронутым.

Всё чистое, всё целое.

— Дивна твоя магия, чародей могучий, — восхитилась болотница.

Кощей глянул на неё так, что в окно выскочить захотелось.

Да что ему то окно! Догонит…

А затем Бессмертный гнев с чего сменил на милость.

— Неужто Магур шкурку примерила? Да сама, совсем без подсказок?

— Как видишь, господин, — подбочениться хотелось болотнице, да наглеть не посмела. Не лютует Кощей — и то благо.

— Чтоб без позволения моего богов шкурки больше не мерила, — сказал Бессмертный голосом совсем не злым.

Дивилась болотница, но кивала охотно. Задумала на миг, да спросить решилась. Чтоб за настой на учителя её не накатил, но упускать его не следовало!

— Легка Магур шкурка, с первого раза, считай, налезла. Почему же ты, господин, на неё мне в мудрости своей не указывал?

Кощей плечами только дёрнул:

— Да кто же знает тебя, гнилушку болотную. Думалось мне почему-то, что пламени перунова испугаешься, смелости, должной в себе, не найдёшь.

— Смелости, господин, во мне с избытком, — вздохнула болотница, правду чистую говоря. Ума не всегда хватало, особливо далеко глядящего, а вот влезть, куда не надо — тут она завсегда первая.

Бессмертный рот открыл — сказать хотел что-то шутливое, да взглядом на вещички наткнулся, по столу разбросанные.

Посмурнел лик его. Пригорюнилась болотница.

— Не говорил ли я тебе, Василиса, диковинки мои на место возвращать?

Нечистая вздохнула грустно, да с ответом быстро нашлась:

— Говорил, господин, да я же не для баловства! Для дела важного!

— За лягушками своими — сёстрами да сватьями, приглядываешь?

— За Иваном.

Кощей отчего-то разозлился ещё больше. Голос так и тёк ядом трупным, услышит кто живой — отравится.

— Не только сына царского к тебе тянет, но и ты без стана его стройного места себе не находишь?

Фыркнула нечистая, да руки в бока упирать поостереглась.

— Зря ты, господин, напраслину на меня возводишь. Упрямства в Иванушке — на десятерых, а ума — на пол-аршина. Нашёл дружка он себе, богу новому того гляди поклонится. О тебе же забочусь: минутки выгадываю, за врагом твоим приглядываю.

— Головастик дурной твой Иван, — взвился Кощей, — до врага моего расти ему, как коряге с болота твоего до моря плыть.

— Тихая вода берега точит! — в тон ему рявкнула болотница, да рот рукой сразу же зажала, глаза испуганно вытаращила.

Обещал Бессмертный, что криков ей спускать не станет. А особливо, когда и без этого зол.

И что ей теперь? Плакать?

Если это ещё помогало…

— Не весь разум, значит, растеряла, — протянул Кощей морозно.

Развернула плечи болотница, руки опустила, а глаза подняла. Стоит пряма, да смела, да в смирении своём прекрасна.

— Забылась, господин, виновата. Милости просить не стану и со своего, уж прости, не сойду. Не просто так за Иванушкой я смотрела. Коль блюдечко заберёшь, так хоть сам поглядывай, сердцу моему спокойнее будет.

— Вот только спокойствия твоего ради дурью я ещё не маялся!

— Да почему уверен ты так, господин могучий, что вреда тебе от Ивана не будет? Будто грядущее, что иву за окном увидеть можешь.

— Могу! — бросил Кощей запальчиво, и болотница за слово это сразу же ухватилась.

— В самом деле? И такие чары на свете бывают?

Бессмертный поморщился, будто говорить с ней об этом не хотел, да и отступать ниже себя посчитал.

— Всякие чары бывают, но я вещичкой волшебной узнавать волен, опасен ли для меня человек.

— И давно ли ты на Ивана штукой этой глядел? — спросила нечистая с подозрением.

Кощей замялся, недовольно ответил:

— Как к себе тебя забирал.

— Так, может, изменилось чего с тех дней-то? — съехидничала болотница.

— Люди судьбу свою запросто не меняют, — ответил ей Бессмертный так, будто дурочкой последней обозвал, — что на роду начертано, то боги лишь перепи...

Замолк Кощей, затих на полуслове.

— Богу новому Иван, говоришь, поклонился… — задумчиво бросил Бессмертный.

— Давай снова проверим? — предложила нечистая, на вещицу чудную взглянуть желая.

Кощей мысль её угадал, прищурился неприятно:

— Сам проверю.

— А блюдце-то мне оставишь? — попросила болотница без надежды, о другом думая.

«Забыл бы ты, господин мой строгий, об угрозах своих. Что тебе, жалко, что ли? Неужто помучить меня лишний раз хочется?»

С Кощея станется.

Глянул на неё Бессмертный — будто рукой махнул.

— Богов шкурки без меня не мерить. Дуростей всяческих не творить. В блюдце на Ивана почаще поглядывать. Всё запомнила, краса моя ненаглядная?

Прозвучало зловеще. Закивала болотница так живо, что платок с головы на пол едва не улетел.

Кощей ушёл, двери за собой не затворив.

«Забыл, аль намёк призрачный оставил?» — подумалось нечистой.

Вздохнула она, туда-сюда мысль погоняла. На стул села, от пламени спасённый. Пока комнату решила не запираться.

Блюдечко перед ней лежало. Взяла нечистая яблочко волшебное, в руках покатала, да по назначению запустила.

Закрутилось оно, завертелось, колдовство дивное пробуждая. Пошла явь рябью, показала Ивана болотнице.

Иван с Медведем — спутником своим новым да верным, по лесу шли, птах певчих распугивали. Светило им солнышко, ветерок лёгкий вихрами Ивановыми поигрывал, а ноги мужнины все же таки заплетались. Опирался на посох царевич, всем телом наваливался, того гляди и шага без него не сделает. Сапоги, грубые за корни, цепляются, в травах путаются.

Приятель Иванов поживее был: посох ему подмога, но и без него справляется. Шаг твёрдый, лицо суровое. Глаза внимательные, собранные.

Иванушка — мумуженёк её, бредёт в пол уткнувшись, ничего окромя ног своих не видя. Спутник его и оглядывается, и прислушивается.

Не нравится он болотнице, жаль, колдовства, сквозь царства вредить способного, она не знала.

Остановился Иван, сказал что-то Медведю. Спохватилось нечистая, заговор нужный под нос прошептала. Сгустился воздух, потянул силы, дыхание из болотницы едва не выбил. Но слух дальний даровал.

Царевич к тому моменту уже и замолк.

Выругалась нечистая, да чар рушить не стала — а вдруг ещё и чем говорить станут?

Иван посох свой к дереву прислонил, руки блюдечку показал ненароком.

Левая — алая, до волдырей растёртая. Правая — холстиной замотана, да и сквозь неё кровь проступает.

Тяжело Ивану, никак тело балованное тяготам дорожным не привыкнет.

И то приятно.

— Бери посох, Иван, — пробасил Медведь, — места здесь топкие, повыше до темноты хотелось бы выйти.

Кивнул царевич, нос повесил, да на посохе длань левую сжал.

Шли людишки, вперёд шагали. Болотница чары схлопнуть хотела, да что-то её удерживало. Ждала.

И правильно делала. Двух лучин не прошло — взвздёрнул Медведь руку, остановиться попросил Ивана. Тот и замер радостный: любой отдых царевичу люб.

Спутник Иванов жестами изъясняться начал — руками махать, палец к губам прикладывать. Царевич посох к берёзке прислонил да подошёл тихонько поближе.

В трёх аршинах листва редела — вроде бы и не топь, да деревья расти не хотели. Берёзки стройные корнями цеплялись, а более никто.

На одной из берёз сидел тетерев.

Прищурилась болотница, подлости любой ожидая. Авось не птица это безмозглая, а чародей могучий, царевичу помогать присланный? Аль второй зачарованный, на Кощея зуб точащий? Девица околдованная, в птицу обращённая?

Забулькал тетерев, заворковал:

— Гу-гу-гу-Сшшшшссс!

Чуфыканьем в народе песню такую звали. Болотница, нежить дикая, и та наслышана — от охотников понахваталась.

Голосом человечьим птица не кричала, ума в глазах её видно не было.

Да что там, с расстояния такого и глаз-то не рассмотреть…

Медведь Ивана под рёбра ткнул, на лук его рукой указал.

«Ясно, — поняла болотница, — дичи голубчикам отведать захотелось».

Изнывала нечистая, тоской заходилось. Сидит в тереме далёком, в блюдце смотрит, а руки так и чешутся гадость сделать. Чешутся, но не дотягиваются.

Кивнул Иван понятливо, лук из-за спины снял, через колено перекинул. Согнул силушкой своей молодецкой, тетиву заправил. Стрелу наложил, повозившись маленько. Руки израненные всё равно болели!

Прицелиться не успел — полетела стрела, в трёх локтях от птицы удачливой просвистела.

Замолчал тетерев, шею вытянул. Был бы разум в голове маленькой — сразу вспорхнул бы, в кустах затерялся.

Да чего нет — того нет.

Замешкался пернатый, хищника высматривая. Тут Иванушка тетиву-то и натянул.

Сорвалась стрела его не в пример точнее первой. В грудь тетереву попала — насмерть забила. Полетела вниз птица глупая, быть ей сегодня ужином.

Приятели за дичью бросаться не спешили. Стояли промеж деревьев, оглядывались внимательно. Стрелка первого — аль криворукого, аль слепого на оба глаза высматривая.

Лук незнакомцу непокорен, да кто же знает, не умеет ли он топором работать, как вышивальщица иглой?

Замерли все: не шумят, не шевелятся. У Ивана первого терпение кончилось.

— Выходи лучник неведомый, показывайся. Люди мы мирные, друзьями тебе будем.

Медведь глаза закатил, дружелюбию такому неприятно дивясь.

Хмыкнула болотница, платок поправила. Был бы умнее Иванушка — проблем бы себе не нажил. А она в терем Кощеевом не сидела б.

Хорошо всё-таки, что таким рубахой-парнем муженёк её народился.

Из кустов других — к тетереву поближе растущих — крик донёсся.

— Вы первые выходите, путники. Ваш стрелок, как я вижу, искуснее будет.

Медведь поупрямиться захотел, да Иван слушать не стал советов мудрых — первым на прогалину выскочил.

Под ноги, конечно же, не посмотрев. А они и так были у него нетвёрдыми.

Зацепился сапог за травы ползучие, подкосились ноги. Полетел вперёд Иванушка, едва руки успел выставить, лук драгоценный в сторону кинуть.

И руками этими — и без того израненными — в землю влажную вошёл.

— У-у-у-у-у-у, — заскулил царевич, что деревенщина последний.

«Нет, — усмехнулась болотница, — деревенщины, поди, по лесу ходить умеют получше».

Медведь следом выскочил, спасителя своего с земли топкой поднял. Мокрый весь Иван, мокрый да жалкий. Вода стекает, с грязью перемешенная, лицо кривится.

С другой стороны мальчишка вышел. Увидала его болотница — разом обомлела. Тот самый! Предатель с ристалища, юнец, отцом проклятый. Символ Лукерье подавший, в сапогах-скороходах сбежавший.

Стоит, руки по швам свесивши, лук за спину убравши. Лицо настороженное, глаза — красные.

Отряхнул Медведь царевича, предатель его и спрашивает:

— Ты, что ли, лучник меткий, тетерева убивший?

— Да какая тут меткость! — бросил Иван в сердцах, рукой отмахиваясь, — сидел-то он совсем невысоко. Такая «меткость» у каждого мальчишки есть, кому лук не первый раз показали.

— Мне — не первый, — насупился юнец.

— Косой ты, значит, — заключил Иван безжалостно.

Медведь, к перебранке не расположенный, глаза свои зоркие прищурил.

— Ты ли тот ловкач, что дело Божье в граде спас?

Потупился юнец, да отнюдь не от скромности.

Горе болотница в глазах его видела.

Иван, к людям чуткий, вперёд шаг сделал, по плечу отрока, отцом проклятого, хлопнул.

— Ты это… — не нашёлся со словами нужными муж её.

Что тут скажешь, чем боли такой поможешь?

— Звать-то тебя, как? — спросил Медведь.

— Зорко отец меня нарёк.

— Негоже имя, отцом проклятое, дальше носить, — головой покачал царевич.

Рассмеялся юнец невесело:

— А что, коль имя скину, то и грех на траве останется?

— Отца твоего это грех — сказал Медведь веско, — а самому тебе стыдиться нечего. Благому делу послужил, на твоей стороне правда.

— А имя всё равно новое лучше выбрать, — на своём стоял Иван.

— Выберу, — согласился юнец.

Повисло молчание, да уже не тягостное. Размышляли мужчины, промеж собой переглядывались.

Царевич заговорил первым:

— Коль домой тебе не вернуться, так, может, с нами в путь отправишься?

— А куда направляетесь вы, чего добиться хотите?

— К Кощею идём, жену мою любимую выручать будем.

Поднял юнец глаза к небу, задумался. Отказаться, видать, хотел, но на тетерева взглянул дохлого. Рукой махнул, что паутину смахнул с лица.

— А пошли! Всё равно делать нечего! Только ты в пути стрельбе обучать меня станешь.

— Добро, — согласился Иван. Усмехнулся, добавил беззлобно, — а пока стрелять не научишься, Косым тебя звать буду.

Рассмеялся медведь, Косой новоявленный возмущаться начал, а царевич лыбится, тетерева с земли поднимает.

Подхватило болотница яблочко красное, в сторону кинула.

Ещё дружка нашёл себе её муженёк! Того гляди с армией к Кощею заявится, с толпой дружинников.

Дверь приоткрытая распахнулась шире. Бессмертный явился, стоило только его вспомнить.

Смурной да злой — проверки итог с лица виден. На болотницу глянул, камзол погладил:

— Наказ у меня есть для тебя, Василиса.

— Всё сделаю, — подскочила она с готовностью.

— Мужа твоего извести нужно, — сказал Бессмертный, — и сделать это тебе придётся.