Царевич в мире матриархата

Глава 1

"Скоро будем на месте!" – радостно воскликнул один из моих похитителей, чьи слова прозвучали как насмешка над моим положением. Я, Алексей, шестнадцатилетний парень из обычной семьи, оказался в плену, связанный и ведомый в неизвестность. Еще недавно я ехал домой, но внезапный буран застал меня врасплох.

Я – обычный провинциальный школьник. Родители, уважаемые бизнесмены, часто отсутствовали, оставляя меня наедине с собой. Я любил вечеринки, и именно с одной из них я возвращался, взяв без спроса отцовскую машину. Сильный буран остановил автомобиль, и я оказался отрезан от мира. Попытки вызвать помощь были тщетны – связи не было. Часы ожидания на морозе не принесли результата. Когда машина окончательно заглохла, я решил идти пешком, надеясь найти хоть какое-то укрытие. Но вокруг была лишь бескрайняя зимняя пустыня.

Внезапно тишину нарушило ржание лошадей. Несколько всадников в черных рясах окружили меня, быстро накинули веревку и связали. И вот я здесь, приближаюсь к странному деревянному сооружению, похожему на маленькую крепость.

"Открывай!" – хрипло и властно крикнул один из всадников. Тяжелые ворота со скрипом распахнулись, пропуская нас во двор, освещенный тусклым светом факелов. Крепость, хоть и покосившаяся, выглядела внушительно: высокие стены, узкие бойницы, полное отсутствие окон. Отсюда веяло холодом и зловещей тишиной.

Меня грубо столкнули с лошади, и я упал на заснеженную землю. Всадники, молчаливые и скрытые капюшонами, обступили меня. Их взгляды были пристальными, но я не мог разглядеть их лиц. Атмосфера была напряженной, предвещая что-то недоброе.

Один из них, видимо, главный, подошел ближе. Я ожидал чего угодно, но он лишь пронзил меня взглядом, словно видел насквозь. Затем он издал странный гортанный звук – сигнал для остальных. Меня подняли и почти волоком повели к темному проему в стене, ведущему внутрь.

Внутри было еще темнее и холоднее. Пол скрипел под ногами, сквозняк пронизывал насквозь. Я оказался в зале, освещенном лишь несколькими чадящими свечами. Воздух был пропитан запахом дыма, сырости и чего-то металлического, напоминающего кровь.

Мои похитители сняли веревки, но я чувствовал, что это ненадолго. Передо мной открывалась новая, неизведанная реальность, полная опасностей и тайн. Я, Алексей, оказался в плену у этих загадочных людей, и понятия не имел, что ждет меня дальше.

Дыхание вырывалось из легких, заставляя грудную клетку болезненно сжиматься. Каждый шорох отдавался эхом в голове, заглушая стук собственного сердца. Мысли путались. Ощущение холодной ткани на коже было чужеродным. Они снимали мою одежду с какой-то нескрываемой брезгливостью, рассматривая каждый шов, каждую пуговицу. Моя привычная одежда казалась нелепой, а их реакция усиливала чувство собственной неправильности. Переодевание в сарафан, грубый и не по размеру, стало последней каплей. Ткань колола кожу, вызывая зуд и раздражение. Я чувствовал себя униженным, выставленным напоказ, словно какое-то диковинное существо, чуждое их миру. Они закончили, и я стоял перед ними в этом нелепом одеянии, чувствуя себя абсолютно беззащитным. Один из всадников, тот, что казался главным, снова подошел ко мне. Его капюшон был откинут, и я впервые увидел его лицо. Оно было суровым, изрезанным морщинами, с глубоко посаженными глазами, в которых горел холодный, проницательный огонь. Он не произнес ни слова, но его взгляд говорил больше, чем любые слова. В нем читалось что-то вроде разочарования, смешанного с любопытством, и это пугало меня еще больше. Затем он кивнул одному из своих спутников, и тот, не говоря ни слова, схватил меня за руку. Его хватка была сильной, почти болезненной. Меня потащили дальше, вглубь крепости. Мы прошли по узким, извилистым коридорам, где каждый шаг отдавался гулким эхом. Стены были сложены из грубых бревен, и от них веяло сыростью и плесенью. В некоторых местах на стенах висели какие-то странные символы, вырезанные в дереве, которые я не мог понять. Они выглядели древними и зловещими. Наконец, мы остановились перед тяжелой деревянной дверью, окованной железом. Она выглядела так, будто могла выдержать осаду. Толкнул ее, и она со скрипом распахнулась, открывая вид на еще более мрачное помещение. Это была небольшая камера, без окон, освещенная лишь тусклым светом, проникающим через щели в потолке. В центре камеры стоял грубый деревянный стол, а рядом с ним – скамья. На полу лежала охапка соломы, которая, видимо, должна была служить мне постелью. Меня втолкнули внутрь, и дверь с грохотом захлопнулась за моей спиной. Я остался один в этой холодной, темной камере. Сердце бешено колотилось в груди, а в голове роились тысячи вопросов. Что это за место? Кто эти люди? И что они собираются со мной делать? Я попытался успокоиться, но страх сковывал меня. Я был всего лишь шестнадцатилетним школьником, и эта ситуация была для меня совершенно нереальной. Я привык к комфорту и безопасности, а теперь оказался в плену, в каком-то диком, первобытном мире. Я опустился на солому, пытаясь согреться, но холод пронизывал меня до костей. Я обхватил себя руками, пытаясь хоть как-то защититься от пронизывающего ветра, который проникал сквозь щели в стенах. В голове проносились обрывки воспоминаний: дом, родители, друзья, вечеринки. Все это казалось таким далеким, таким нереальным. Я закрыл глаза, пытаясь представить, что это всего лишь кошмар, что я сейчас проснусь в своей теплой постели. Но холод и сырость были слишком реальны. Я провел в этой камере, казалось, целую вечность. Время тянулось мучительно медленно. Я не знал, сколько прошло часов, дней. Еду мне приносили редко, и она была скудной: кусок черствого хлеба и кружка воды. Я пытался разговаривать с теми, кто приносил еду, но они молчали, их лица были скрыты капюшонами, и они не отвечали на мои вопросы. Я чувствовал себя абсолютно изолированным, отрезанным от всего мира. Постепенно отчаяние начало сменяться какой-то странной решимостью. Я не мог просто сидеть и ждать своей участи. Я должен был что-то делать. Я начал осматривать камеру, пытаясь найти хоть какой-то выход, хоть какую-то зацепку. Стены были крепкими, дверь – массивной. Казалось, что выбраться отсюда невозможно. Но я не сдавался. Я начал прислушиваться к звукам, доносящимся извне, пытаясь понять, что происходит за стенами моей темницы. Я слышал шаги, голоса, но все они были приглушенными и неразборчивыми. Однажды ночью, когда я уже почти потерял надежду, я услышал что-то необычное. Это был не обычный скрип или шорох, а какой-то странный, ритмичный звук, похожий на пение. Он был тихим, но отчетливым, и до

носился из глубины крепости. Я замер, прислушиваясь. Пение было странным, завораживающим, в нем слышались какие-то незнакомые мне мотивы, словно из другого мира. Оно не было похоже на обычные песни, скорее на какой-то древний напев, полный таинственности и силы. Я прижался ухом к стене, пытаясь уловить хоть что-то большее. Пение то затихало, то вновь набирало силу, словно кто-то исполнял его с перерывами. Я не мог понять ни слова, но сама мелодия вызывала во мне странное чувство – смесь страха и необъяснимого притяжения. Казалось, что это пение связано с теми людьми, которые меня похитили, с их тайнами и их миром. Я провел остаток ночи, пытаясь расшифровать этот загадочный звук. Он не давал мне покоя, заставляя мозг работать на пределе. Я пытался представить, кто мог петь так, в такой глуши, в такое время. Были ли это женщины? Мужчины? Или кто-то совсем иной? И что означало это пение? Было ли оно ритуалом? Молитвой? Или чем-то еще, что я, обычный школьник, не мог даже вообразить? С рассветом пение стихло, оставив после себя лишь звенящую тишину и мои разбушевавшиеся мысли. Я чувствовал, что это пение – ключ к пониманию того, что происходит. Оно было частью их культуры, их жизни, и, возможно, даже частью того, почему я оказался здесь. Когда принесли скудный завтрак, я решился. Я посмотрел на молчаливого человека в капюшоне, который поставил передо мной хлеб и воду, и впервые за все время заговорил. "Кто поет?" – спросил я, мой голос звучал хрипло и неуверенно. Человек замер. Его капюшон слегка дрогнул, но он не повернулся ко мне. Секунда тишины показалась мне вечностью. Затем он медленно, очень медленно, поставил кружку на пол и, не произнеся ни звука, вышел из камеры, оставив меня наедине с моими неразгаданными вопросами. Его молчание было ответом. Они не собирались ничего мне объяснять. Но я знал, что больше не могу просто ждать. Я должен был найти способ узнать правду. Я начал прислушиваться к каждому звуку, к каждому шороху, пытаясь уловить хоть малейший намек на то, что происходит за пределами моей темницы. Я стал внимательнее к тем редким моментам, когда дверь открывалась, пытаясь разглядеть хоть что-то, что могло бы пролить свет на мою ситуацию. Я начал замечать, что их речь, когда они говорили между собой, звучала как-то иначе, чем я привык. Были в ней какие-то странные интонации, незнакомые слова, которые я не мог понять. Я начал пытаться запоминать эти звуки, эти обрывки фраз, надеясь, что когда-нибудь смогу их расшифровать. Я чувствовал, что моя жизнь теперь зависит от моей способности понять этот чужой мир, в который я попал. И это странное, завораживающее пение, которое я слышал ночью, стало для меня чем то приятным и успокаивающим.

Алексей очнулся, чувствуя под собой жесткое сено. Голова гудела, а во рту был привкус пыли. Он лежал в какой-то камере, и сквозь щели в деревянных стенах пробивался тусклый свет. Внезапно дверь распахнулась, и в проеме возник силуэт. Высокий, широкоплечий, всадник. Он молча указал Алексею на выход, и тот, не понимая, что происходит, покорно поднялся. Его провели по коридору, пахнущему сыростью и дымом, и втолкнули в небольшую комнату. Здесь было чуть светлее, и Алексей смог разглядеть обстановку: грубый деревянный стол, два стула и… две женщины. Они сидели напротив, их лица были скрыты капюшонами, но Алексей чувствовал их пристальный взгляд. Он вдруг осознал, что до сих пор одет в свой сарафан – тот самый, в который его вчера одели. – Ну что ж, – произнесла одна из женщин низким, властным голосом, – рассказывай. Как ты здесь оказался? Алексей, все еще ошарашенный, начал сбивчиво объяснять: – Я ехал от друзей домой, на машине… Мы отмечали день рождения, а потом я сел за руль… И тут начался буран. Снег, ничего не видно… Я, кажется, потерял управление… Женщины переглянулись. В их взглядах читалось явное непонимание. – Буран? Машина? – переспросила вторая, ее голос был тоньше, но не менее строг. – Что за бред ты несешь, мальчик? Алексей почувствовал, как его охватывает паника. Он посмотрел на свой сарафан, на грубые стены, на странных женщин. Внезапно до него дошло: они не понимают, о чем он говорит. Они не знают, что такое машина, что такое буран в его понимании. – Я… я не знаю, – пробормотал он, чувствуя, как его голос дрожит. – Я просто ехал… Женщины снова переглянулись. На этот раз в их глазах читалось не только непонимание, но и удивление. – Как такой мальчик оказался в этих местах? – прошептала одна из них. – И несет такую чушь… Вторая женщина, та, что говорила низким голосом, встала. Она подошла к Алексею, внимательно его осмотрела. – Самарийский раб, – произнесла она, словно вынося приговор. – Беглый. Иначе откуда ему знать такие сказки? Алексей почувствовал, как его сердце сжалось. Раб? Беглый? Он попытался возразить, но слова застряли в горле. Он был в ловушке, в каком-то непонятном мире, где его слова не имели смысла, а его самого принимали за беглого раба. И он понятия не имел, как ему отсюда выбраться.

Его взгляд метался по комнате, пытаясь ухватиться за хоть что-то знакомое, но находил лишь грубую простоту и чужеродность. Женщины, казалось, уже приняли решение, их взгляды стали более жесткими, лишенными всякого сочувствия. Он видел, как одна из них кивнула другой, и в этом молчаливом обмене было больше угрозы, чем в любых словах. "Но я не раб!" – мысленно кричал Алексей, пытаясь найти хоть какую-то зацепку, хоть одно слово, которое могло бы пробить стену их непонимания. Он вспомнил свой смартфон, лежавший в кармане джинсов, которые теперь, вероятно, пылились где-то в чулане. Если бы он мог показать им фотографии, видео, доказать, что его мир реален! Но здесь не было ни электричества, ни связи, ни даже намека на что-то, что могло бы связать его с домом. – Мои вещи, – вдруг выдавил он, вспо

мнив о последней надежде. – Верните мне мои вещи! Мою одежду, мой… мой телефон! Там все доказательства! Женщины снова переглянулись, и на этот раз в их глазах мелькнуло что-то похожее на насмешку. – Вещи? – повторила та, что говорила низким голосом, и ее губы изогнулись в тонкой усмешке. – У раба нет своих вещей, мальчик. Все, что у тебя было, теперь принадлежит нам. А твой "телефон"… – она сделала паузу, словно смакуя каждое слово, – если это та странная блестящая штука, что нашли в твоих штанах, то она уже давно выброшена. Бесполезный хлам. Слова ударили Алексея сильнее, чем любой удар. Его мир рухнул окончательно. Телефон, его связь с реальностью, его единственная надежда на доказательство – все исчезло. Он был здесь, в этом чужом, враждебном мире, без имени, без прошлого, без будущего. Просто беглый раб, чьи слова – пустой звук, а воспоминания – бред сумасшедшего. Он опустил голову, чувствуя, как по щекам катятся горячие слезы. Слезы отчаяния, бессилия и ужаса. Он не знал, что делать, куда бежать, как объяснить. Он был один, совершенно один, в этом кошмаре, который почему-то стал его реальностью. И никто не верил ему. Никто не хотел верить. Женщины, казалось, удовлетворились его реакцией. Они снова сели, и их лица, скрытые капюшонами, казались еще более безразличными. – Отведите его, – приказала одна из них. – Пусть подумает над своим поведением. И пусть привыкает к мысли, что теперь он будет работать. Дверь снова распахнулась, и в проеме появился тот же всадник, что привел его сюда. Он молча схватил Алексея за руку и потащил прочь из комнаты. Алексей не сопротивлялся. Он был сломлен. Его будущее, казалось, было предопределено: рабство, тяжелый труд, жизнь в чужом мире, где он был лишь чужаком, не понимающим ни слова, ни обычаев. Он не знал, как долго он сможет выдержать, прежде чем окончательно потеряет рассудок. конвои

Глава 2

Сидя на сене обняв свои коленки Алексей молча раздумывал о происходящем. Он еще недавно ехал домой, а теперь он находится в неизвестном месте на правах пленника. Кто они и чего от него хотят он не знал. Рабом его беглым обозвали. Они не знают что такое телефон. Это уже говорило о многом, но он все равно ничего не понимал. Таких мест как это в области где он живет нет. Он объехал с друзьями все достропримечалтночти региона,а такого не видел. Такое бы построение не ушло бы от реконструкторов. А один мой друг увлекался всем этим. Неожиданно он вспомнил о своих родителях. Его родители были в отъезде и только через неделю приедут и заметят его отсутствие только через месяц в лучшем случае. Он помнил как на несколько месяцев уехал и родители даже не заметили его. Да и друзья были не настоящие. Так, встречаемся и расходимся. Кто либо его искать даже не станет, до момента пока кто-то не найдет машину. Все это сильно угнетало. -Что-же мне делать?-Думал он про себя. Сколько прошло времени он не знал. Все вокруг казалось вечным, пока в один момент дверь снова не открылась и не известные в капюшоне снова не отвели его к старым знакомым. -Ну что?- Спросила его вчерашняя женщина сидя на том же месте.- Ты готов нам давать ответ? Не зная что делать Алексей кивнул. -Ты раб? Кивок. -Ты из каких мест? -Из Рязани,-четко ответил он. -Далеко тебя занесло мальчик,- усмехнулась женщина. -Где я нахожусь?-Неожиданно для себя задал он вопрос. -Ты находишься в Сибирской заставе опричников Русское Царство. -По закону принятого нашей всеми любимой царице Иоане Грозной мы должны тебя отвести в город и отдать куда-то. Но по близости городов и поселений нет. Будь ты девочкой, могли бы оставить служащей. А так придется думать что с тобою делать. -Девочка на заставе?-Удивился Алексей зная что такое застава. -Да, а кому как не нам женщинам на ней стоять и сторожить наш покой. Не вам же мужчинам ее охранять. Алексея снова покрыл шок. -Вы хотите сказать что?….. -Да, ты единственный на этой заставе представитель слабого мужского пола. Девочки очень голодны по мужчине. Надо придумать что с тобой делать. Внутри Алексея боролись два чувства – ужас и странное, неуместное возбуждение. Он оказался в ситуации, которая одновременно пугала его до глубины души и пробуждала какие-то запретные желания. Женщина, чьи глаза из-под капюшона казались особенно пронзительными, внимательно изучала его, словно оценивая товар. "Неужели они правда думают, что я раб?" – промелькнула мысль. Он никогда не считал себя таким, но здесь, в этом странном месте, где время текло иначе, а законы были незнакомы, он чувствовал себя именно так – пойманным, беспомощным. "Иоанна Грозная?" – эта фраза звучала как эхо из давно забытых учебников истории. Сибирская застава опричников… Мир, в который он попал, казался параллельной реальностью, где прошлое переплелось с настоящим самым причудливым образом. Он был единственным мужчиной среди женщин, которые, судя по всему, имели на него свои планы. Мысль о том, что его могут оставить здесь, что он станет объектом желаний этих суровых, но, как оказалось, очень одиноких женщин, одновременно пугала и интриговала. "Что же делать, что же делать…" – Алексей пытался найти выход, но каждое его движение, каждое слово лишь глубже затягивало его в эту ловушку. Он вспомнил свои прошлые отношения, мнимых друзей, равнодушных родителей. Здесь, в этой Сибирской заставе, он, возможно, впервые почувствовал себя кем-то действительно важным. Или, по крайней мере, кем-то, кто нужен. Но нужен для чего? Эта неопределенность была самым страшным. Женщина, казалось, прочитала его мысли. "Не переживай, мальчик," – ее голос стал мягче, но от этого не менее тревожным. – "Мы что-нибудь придумаем. Ты будешь полезен. К тому же, ты так молодо выглядишь…" Она улыбнулась, и Алексей почувствовал, как по его телу разливается волна жара. Он понимал, что отсюда ему просто так не выбраться, и каким бы ни было его будущее, оно уже не будет прежним. За дверью послышались шаги. Его снова отведут. Куда? К кому? Алексей закрыл глаза, пытаясь собраться с мыслями. Он был пойман, словно дичь. Но, возможно, в этой дикой, неведомой ему Сибирской заставе, среди этих грозных, но явно нуждающихся женщин, он найдет не только новую, пугающую реальность, но и какую-то свою, странную, пугающую версию себя. -Отведите его в баню и отмойте его. Молча кивнув опричнины быстро схватили его за шкирку и отвели в баню, что оказалась не далеко от местной администрации заставы. Опричнины быстро отвели его в это самое место и начали разогревать баню. -Руки вверх,- нежно, но строго скомандовала одна из них и Алексей подчинился и опричнина быстро стянула с него сарафан, оставив его ни с чем. Алексей быстро закрыл свое интимное место. В эту самую минуту опричнины начали раздеваться. Они оказались очень красивыми зрелыми девушками. Первая была рыжей и зеленоглазой. Вторая голубоглазой блондинкой и обе были коротко стрижены. -Пойдем я тебя веничком отхожу с улыбкой заговорила блондинка взяв его за руку и повела в парную. Алексей, оказавшись в парной, смущенно попытался прикрыться, но руки его крепко держала блондинка. Жар парной быстро окутал его, смешиваясь с запахом трав, и Алексей почувствовал, как тело начинает расслабляться, несмотря на пережитый стресс. Он с опаской посмотрел на женщин. Их красивые, зрелые лица смотрели на него с любопытством, но без злобы. Рыжеволосая, с пронзительными зелеными глазами, взяла веник и начала осторожно хлестать его по спине. Алексей вздрогнул, но боль была приглушенной, скорее приятной. «Ты не бойся, мальчик», – проговорила рыжеволосая, ее голос был низким и успокаивающим. «Мы ведь не хотим тебе повредить. Ты здесь новый, привыкай». Блондинка, тем временем, обернула его полотенцем, аккуратно.

-Ты еще не видел истинной власти женщин,- сказала блондинка. – И уж точно не знаешь, что мужчины в нашем заставе– редкость, а мы, женщины, здесь сила. Рыжеволосая, закончив с веником, принесла кувшин с водой и плеснула Алексею на спину. Он вздрогнул от неожиданности, но жар парной тут же развеял ощущение холода. –Теперь, когда тело готово, – продолжила блондинка, – мы можем поговорить о твоей судьбе. Ты попал в "Сибирскую заставу". Ты – первый мужчина, которого мы видим за последние десять лет. И, как сказала наша предводительница, женщины здесь очень голодны. Глаза Алексея расширились. Он чувствовал, как его тело одновременно напрягается от страха и возбуждается от происходящего. –Но… я не раб, – пролепетал он, хотя это уже казалось бессмысленным. – Ты будешь тем, кем мы захотим, – твердо ответила рыжеволосая. – Здесь ты – ценный ресурс. И мы не намерены позволить тебе уйти. Блондинка улыбнулась, ее голубые глаза блестели. -А теперь… – она протянула руку и провела пальцами по его щеке, – …давай посмотрим, на что ты действительно способен. Алексей почувствовал, как его последние остатки контроля ускользают. Он был пленником, единственным мужчиной в мире женщин-воительниц, и его будущее теперь зависело от их желаний. И, как бы он ни боялся, в глубине души он чувствовал, что эта новая, пугающая реальность может быть тем, чего он, сам того не осознавая, всегда искал. Опричнины, заметив его смущение, переглянулись. Рыжеволосая, с улыбкой, от которой у Алексея перехватило дыхание, забрала полотенце. – Не стесняйся, мальчик, – проговорила она, ее голос звучал как шепот ветра в степи. – Мы здесь, чтобы помочь тебе стать настоящим мужчиной. Здесь, на заставе, мы сами себе хозяева. И мужчин у нас… мало. Блондинка, подошеднув ближе, провела рукой по его груди, ее прикосновение было одновременно нежным и властным. – Ты у нас такой первый за долгое время, – прошептала она, ее взгляд был полон обещаний. – И мы не собираемся упускать такую удачу. Тебя ждет новая жизнь, Алексей. Жизнь, о которой ты даже не мечтал. Алексей попытался собраться с мыслями, но жар парной, ароматы трав и прикосновения этих женщин вызывали в нем бурю ощущений. Ужас смешивался с запретным влечением, страх перед неизвестностью – с каким-то диким, новым чувством собственной важности. Он больше не был обычным парнем из Рязани, забытым всеми. Он был здесь, в Сибирской заставе, желанным, окруженным вниманием. –Что… что вы со мной сделаете? – его голос дрожал. Рыжеволосая взяла в руки еще один веник, более крупный и ароматный. – Мы тебя отмоем, откормим, научим всему, что нужно, – ответила она, ее зеленые глаза мерцали в полумраке. – Ты станешь частью нашей семьи. Нашей… особенной семьи. Блондинка добавила, прижимаясь к нему: – И, Алексей, – ее дыхание опалило его ухо, – ты скоро поймешь, как хорошо быть единственным мужчиной среди сильных, голодных женщин. Мы позаботимся о тебе. Очень хорошо позаботимся. Дверь парной отворилась, и в образовавшемся проеме показалась высокая женщина в богатой расшитой одежде. Ее взгляд, острый и проницательный, остановился на Алексее. –Ну что, мои сестрицы, – ее голос был низким и властным. – Как вам наша новая находка? Готова ли она стать полноправным членом Русского Царства? Обе опричнины, словно по команде, склонили головы. –Готово, матушка, – ответила блондинка. – Он будет таким, каким вы захотите. Женщина улыбнулась, и в этой улыбке было что-то неуловимо опасное и притягательное. –Прекрасно. Отведите его в мои покои. Пора ему узнать, что такое истинная власть. И что такое настоящий мужчина… когда он в наших руках. Алексей даже не успел испугаться. Его снова взяли за руки, выволакивая из парной, из мира жаркого пара и трав, напрямую к той, кто, судя по всему, и правил этим странным, пугающим миром. Он чувствовал, как горят его щеки, как бешено колотится сердце. Ему было страшно, но в то же время… он чувствовал, как что-то внутри него пробуждается, готовое принять эту новую, дикую реальность.

Глава 3

Впервые за это время Алексей отказался в теплой меховой постели. Утро застало его врасплох, окутанным не только мягким мехом, но и спящими телами. Но только не в компании трех голодных по мужчине опричниц, что решили этой ночью его и себя согреть этой ночью. Эти страстные хищницы проявили на нем всю свою накопленную годами из-за нехватки мужчин страсть. Опричницы оказались еще теми волчицами, что подарили страстную ночь и теперь, прижавшись к нему крепко, спят.

Каждая из них была по-своему прекрасна и по-своему дика. Одна – с копной рыжих волос, рассыпавшихся по подушке, другая – с темными, как ночь, локонами, третья – с русыми, словно солнечный луч. Их дыхание сливалось в единый, умиротворяющий шум, а тела, прильнувшие к нему, казались продолжением его собственного. Тепло, исходящее от них, окутывало Алексея, создавая ощущение неземной близости.

Только как на это реагировать, он не знал. С одной стороны, это было воплощение его самых потаенных желаний, тех, что рождались в тиши ночи, когда одиночество казалось невыносимым. Он мечтал о таком, но лишь в самых смелых фантазиях. С другой стороны, его охватывало смущение. Он, Алексей, оказался в центре этого спящего клубкa женской страсти, почти не владея собой, почти подчиняясь их напору. И приятно, и стыдно. Приятно от осознания собственной притягательности, от телесного удовлетворения, что разливалось по венам. Стыдно от того, что он оказался настолько пассивен, что позволил им полностью завладеть собой, своим телом и, казалось, даже своей волей. Под такими мыслями он спокойно засыпал. По своему в этом месте был своеобразный уют. Куда лучше чем засыпать и просыпаться одному. Но ночь все равно была бессонной. Аккуратно выбравшись из объятий опричниц, Алексей начал свою ночную прогулка по казарме заставы. Вокруг стояла мертвая тишина. Даже стражница у главного входа дремала уперевшись о свое копье. Подходить к двери он не стал. Сбегать он не собирался. Вокруг этой заставы стоял только заснеженный лес с дикими зверьми и другими возможными опасностями. Нужно было просто для начало решить окончательно где он и что делать. А при лучшем раскладе как выбраться отсюда? А для начала нужна была информация, а для этого учитывая место куда попал нужна была местная библиотека, которая на этой заставе была. Маленькая, пыльная но была. В ней было мало книг. В основном это были книги на религиозную или военную тему. Его взгляд повернулся на местной библии. Не знаю почему, но я начал ее читать. Начало идет обычно как в старом мире. Бог сотворил небо и землю за 7 дней. Но все начало меняться на моменте изгнания Адама и Евы. В ней Ева так же вкусила запретный плот, за что была изгнана из Рая. Адам пожалел ее и отправился следом за ней делить нелегкую судьбу изгнанника. Чувствуя за собой вину Ева взяла на себя все тягости этого мира, в то время когда Адам взял на себя хранение очага. Следуя этой новой интерпретации, Ева, исполненная раскаяния, стала матерью народов, несущей на себе груз грехопадения. Ее потомство, подобно буйной растительности, разрасталось по земле, вбирая в себя как скорбь, так и силу. Адам же, верный своему обещанию, остался хранителем дома, символом стойкости и надежности, чьи потомки стали опорой семей и общин. Книга открывала перед Алексеем иную реальность, где библейские сюжеты обретали новые, немыслимые смыслы, отражая, возможно, некую скрытую правду о природе человека и его месте в мире.

Но чтение не принесло успокоения. Наоборот, оно лишь усилило чувство подмены, искажения привычного. Перед его мысленным взором вставал образ нежной и хрупкой Евы, а не той, что, по версии местного писаря, стала прародительницей воинственных племен. Эта мысль не давала покоя. Почему изменили историю? Кому и зачем это было нужно? Он ощущал, как под покровом этой переписанной истории скрывается нечто большее, нечто, связанное с его нынешним положением.

Тишина казармы внезапно показалась зловещей. Он припомнил слова одной из опричниц, сказанные в пылу ночного веселья: «Мы, дочери сего края, храним древние тайны, доступные лишь тем, кто готов пролить свет на прошлое». Тогда он принял это за пьяный бред, но сейчас, после прочтения части местной библии, эти слова обрели новый вес. Может быть, эти женщины, эти «волчицы», знали нечто, чего не знал он?

Алексей покинул библиотеку, оставив библию открытой на странице изгнания. Ему предстояло выяснить, что представляет собой «сей край», таинственные его обитатели и, главное, кто он сам в этой чужой, искаженной реальности. Заснеженный лес за окном казался враждебным, но он знал, что за его пределами — выход. Главное — найти правильную тропу, а для этого нужно было понять, как именно была переписана история. От мыслей его прервали чьи то поглаживания по голове.

-Не спится и решил поучиться,-промурлыкав одна из его волчиц, а именно самая рыжая из них.

Ее улыбка была недовольным оскалом. Она быстро схватила его за руку и повела за собой.

-Мы без тебя не можем спать.

***

Пробуждение на заставе утро началось с утреннего звона колоколов, что означало начало молитвы. Для этого мероприятия Алексею даже нашли платок, которым окутали голову. Молитва примерно была такая же как в церквях прошлого мира. После молитвы ему нашли работу по чистке снега во дворе. Это была долгая и кропотливая работа, пока остальные опричницы несли службу. Надо. Вол узнать что происходит вокруг и куда он может уйти отсюда. Но снег еще не заканчивался. Алексей принялся за работу, ощущая, как морозный воздух щиплет кожу, а мышцы напрягаются от непривычной нагрузки. С каждым взмахом лопаты он прокручивал в голове услышанное и прочитанное. История Евы, ставшей матерью народов, несущей бремя грехопадения, и Адама – хранителя очага, казалась не просто переиначенной, а намеренно искаженной. Зачем? В чем смысл этой подмены? Он обратил внимание на одну из опричниц, облаченную в легкие, но прочные одежды, способные выдержать холод. Ее движения были легкими и уверенными, в отличие от его неуклюжих попыток справиться со снегом.

Заметив его замешательство, рыжеволосая опричница подошла ближе. "Не привык к труду, княжич?" – спросила она с лукавой усмешкой, ее голос звучал мягко, но с оттенком чего-то древнего. "Здесь у нас все делят ношу. А теперь, когда ты с нами, ты тоже часть этой семьи." Она помогла ему управляться с лопатой, показывая, как работать эффективнее. Алексей почувствовал прилив благодарности, но мысли о библиотеке и загадочной истории не давали покоя.

Постепенно, в процессе работы, он начал прислушиваться к разговорам других опричниц. Они обсуждали предстоящую охоту, слухи о перемещении вражеских отрядов, но в их словах проскальзывали и отсылки к древним обрядам, к духам леса. Одна из них, с темными волосами, рассказывала о духе-хранителе этой земли, о том, как важно чтить его и соблюдать установленные им порядки. Алексей внимательно вслушивался, пытаясь уловить зерно истины в их, казалось бы, суеверных рассказах.

С наступлением вечера, когда работа по расчистке снега была закончена, Алексей почувствовал себя вымотанным, но в то же время собранным. Он прошел через физическое испытание, которое, возможно, было частью некой подготовки. Вернувшись в казарму, он снова оказался в окружении своих страстных "волчиц". Но теперь, вместо смущения, он чувствовал к ним некое подобие доверия, или, по крайней мере, понимания. Они были частью этого мира, этой искаженной реальности, и, возможно, именно через них он сможет найти ответы.

Уже лежа в теплой постели, прижавшись к спящим телам, Алексей думал о том, что ему предстоит. Он был пленником, но, возможно, и учеником. Его путь к свободе лежал через понимание этой земли, ее людей и, главное, той переписанной истории, которая, как он подозревал, таила в себе ключ к его собственному положению. Опричницы, с их дикой страстью и, как выяснилось, древними знаниями, были его единственным шансом.

Следующее утро началось так же, но на этот раз его отправили собирать дрова. Работы было так же много, а информации больше. Алексей случайно услышал информацию о войне с Польшей и Швецией, надвигающейся войне с Турками и надвигающемуся походу в Сибирь.

Сбор дров оказался тяжелее, чем расчистка снега. Лес, в который его повела темноволосая опричница, чье имя было Варвара, был не просто заснеженным, а живым. Каждая ветка под ногой могла хрустнуть и предупредить кого-то о их присутствии. Варвара двигалась бесшумно, как тень, и время от времени оборачивалась, жестом показывая Алексею, куда ступать. Она учила его не просто рубить деревья, а чувствовать лес — различать молчание ели и шепот сосны, понимать, где дичь пробежала, а где затаился хищник.

— Лес — это не дерево, что рубить, — сказала она, когда Алексей с силой опустил топор на сухую сосну. — Лес — это единое дыхание. Ты его слышишь? — она приложила ладонь к стволу вековой лиственницы. — Он помнит все. Помнит, как здесь жили до нас, помнит, как пришли мы. Он не любит чужаков, но терпит тех, кто говорит с ним уважением.

Информацию, которую Алексей ловил на обрывках их разговоров, складывалась в тревожную мозаику. Война с Польшей и Швецией шла уже не первый год. Она была изматывающей, «как долгая зима». Но главная угроза исходила с юга. Турки, говорил кто-то из опричниц, «собрались в большой кулак» и скоро двинутся на южные рубежи. А поход в Сибирь... это было что-то иное. Его вели не за пушниной. Его вели «за костью», за каким-то древним артефактом, что, по слухам, дремлет в земле у самого «каменного пояса».

Вечером, когда они вернулись на заставу, нагруженные дровами, Алексей чувствовал себя не просто уставшим, а выжатым, как лимон. Его мышцы ныли, а в голове кружился хоровод из имен, дат и географических названий, которые ничего ему не говорили. Он снова лег в теплую постель, но сон не шел. Рядом прижалась к нему русоволосая опричница, Оксана. Она была самой молчаливой из троих, но ее прикосновения были самыми нежными.

— Ты все ищешь, — тихо сказала она в темноте, ее голос был похож на шелест листьев. — Все ищешь выход за стену. Но выход не там. Он здесь, внутри тебя. И в прошлом.

Ее слова застали его врасплох.

— Как в прошлом? — спросил он.

— Та, что рыжая, Матрена, она видела в тебе искру. Искру княжеской крови. Не нашей, но древней. Ты не просто заблудший путник, Алексей. Тебя занесло сюда не случайно. Дух этой земли тебя призвал.

Алексей замер. Княжеская кровь? Он был обычным парнем из двадцать первого века, у которого в роду самым знатным предком был прапрадед, служивший в царской армии. Но что он знал о своих настоящих корнях в этом мире?

На следующее утро его ждал новый сюрприз. Вместо работы его отвели в баню. Это была не просто помывка. Это был ритуал. Опричницы распарили его вениками из полыни и зверобоя, окутали простынями, пропитанными травами, и велили сидеть в тишине, пока его тело будет «очищаться от скверны чужого мира». Когда он вышел из бани, чувствуя себя расслабленным и легким, перед ним стояла Матрена. В ее руках был не меч и не лопата, а небольшое деревянное блюдце, на котором лежал кусок черного, пропитанного чем-то хлеба и чаша с водой.

— Это не просто еда, — сказала она, ее глаза горели серьезным огнем. — Это испытание. Съешь хлеб и запей водой. Это пища нашей земли, питающая нашу память. Если ты из тех, за кем охотимся, ты увидишь правду. Если нет — просто насытишься.

Алексей колебался лишь мгновение. Он взял хлеб. Он был тяжелым и пах землей и чем-то горьким. Он откусил кусок. Запах ударил в голову, а когда он запил его ледяной водой, мир поплыл.

Его не стало. Он стоял на том самом месте, в бане заставы, но одновременно он был где-то еще. Он видел не наяву, а как бы изнутри себя. Он видел женщину, похожую на рыжую Матрену, но одетую в древние одежды, из шкур и грубого льна. Она стояла на краю пропасти и говорила с огромным, темным духом леса. Она не молилась ему. Она спорила с ним. Она просила его дать ее роду силу, чтобы защитить своих детей, но просила не милости, а права на борьбу. И дух согласился. Он вложил в ее род свою искру — искру дикости, страсти и неумолимой воли к жизни.

Затем картина сменилась. Он увидел мужчину, которого никогда не видел, но в котором узнал себя. Это был его предок, но не из его мира. Князь из династии, что была истреблена много веков назад. Он бежал от врагов, раненый, и упал в снежный овраг, умирая. И когда он испустил последний вздох, его кровь впиталась в землю, а его дух, его последняя воля к продолжению рода, ушла в саму суть этого места. И ждала. Ждала, пока не найдет подходящий сосуд.

Алексей очнулся на полу. Его трясла Матрена.

— Что ты видел? — требовательно спросила она.

Он посмотрел на нее, и в его глазах больше не было растерянности. Он увидел в ней не просто страстную любовницу, а свою сородичку по духу, по крови, по этой древней клятве.

— Я видел правду, — хрипло ответил он. — Я видел, почему история была переписана. Вы не просто изменили библию. Вы стали ее новой главой. Ева, что взяла на себя тяготы мира... это была ваша прародительница. Адам, что остался хранить очаг... это был мой предок, отдавший свою силу этой земле. Мы — две половины одного целого.

Матрена улыбнулась. На этот раз это не была хищная ухмылка. Это была улыбка узнавания.

— Теперь ты понимаешь, княжич. Ты не наш пленник. Ты наш долгожданный гость. Мы изночально думали что ты беглый раб, но теперь мы чувствуем ее. Силу. И теперь, когда ты пробудился, мы вместе встретим то, что идет на нас из прошлого и из будущего.

Глава 4

Алексей лежал на холодном полу бани, чувствуя, как доски отдают ему спиной накопленную за день прохладу. Голова гудела, но в ней впервые за всё время пребывания здесь была кристальная ясность.

Матрена не отходила от него. Её рыжие волосы, выбившиеся из-под платка, касались его лица, когда она склонялась над ним, всматриваясь в зрачки.

— Ты вернулся, — констатировала она. Не вопрос, а утверждение.

— Вернулся, — хрипло подтвердил Алексей. — Или... обрёлся?

Она помогла ему сесть. Варвара и Оксана бесшумно возникли в дверях, заслоняя собой свет из сеней. Тени падали на их лица причудливыми узорами, делая их похожими на языческих богинь.

— Что ты будешь делать теперь, княжич? — спросила Варвара. В её тёмных глазах плясали отблески лучины.

Алексей усмехнулся про себя. "Княжич". Звучало дико. Но отказываться от этого статуса было бы глупо. Если здесь его принимают за потомка древнего рода, значит, так тому и быть. Главное — не переигрывать.

— Для начала — добраться до постели, — честно признался он. — А потом... мне нужно знать всё. Не обрывки из разговоров за расчисткой снега, а всё. О войне, о Турции, об этом походе в Сибирь. И главное — о вас.

— О нас? — удивилась Оксана.

— О трёх волчицах, которые согревали меня эти ночи, — Алексей посмотрел на каждую по очереди. — Вы явно не простые опричницы. Матрена проводит ритуалы с хлебом и памятью земли. Варвара учит меня разговаривать с лесом. Оксана шепчет по ночам о том, что выход внутри меня. Кто вы на самом деле?

Повисла тишина. Такая густая, что, казалось, её можно было резать ножом.

Матрена встала первой. Она протянула руку Алексею, помогая подняться с пола. Её ладонь была тёплой и сухой, с мозолями от меча и топора.

— Идём, — коротко бросила она. — Разговор будет долгим. И не в бане.

Они прошли в общую горницу. В очаге ещё тлели угли, Матрена подбросила пару поленьев, и пламя взметнулось вверх, осветив суровые лица женщин, сидящих на лавках. Алексею указали место в центре, на медвежьей шкуре.

— Мы — не просто опричницы, — начала Варвара. — Мы — берегини. Хранительницы этого рубежа. Нас выбирает земля, когда чувствует угрозу.

— Но угроза сейчас не только с запада или юга, — подхватила Оксана. — Она из-за Камня. Из Сибири.

Алексей нахмурился:

— Поход за «костью»? Вы говорили об артефакте.

— Не просто артефакт, — Матрена присела на корточки перед ним, заглядывая в глаза. — Там, в земле, спит то, что породило нашу Еву. Та самая древняя сила, что разделила мир на две половины. Наша прародительница взяла на себя бремя борьбы, чтобы дать своим детям силу. Адам взял на себя хранение очага, чтобы дать им мудрость не уничтожить себя этой силой. Веками равновесие сохранялось. Но сейчас его пытаются нарушить.

— Турки? — предположил Алексей.

— Хуже, — Варвара покачала головой. — Те, кто хочет разбудить спящее раньше времени. Они идут с разных сторон, но цель у них одна: завладеть «костью» — останками древнего духа, что спит в сибирской земле. Если его разбудить неправильно, он сожрёт своих детей. Всех. И нас, и поляков, и турок. Мир снова станет пустым, как до сотворения.

Алексей почувствовал, как по спине пробежал холодок. Истории о конце света он слышал и в своём мире. Но там это были теории. А здесь, в этой реальности, где библию переписали под матриархат, а в лесах жили духи, это звучало пугающе правдоподобно.

— Зачем я вам? — спросил он прямо. — Если вы берегини, если у вас есть сила, зачем вам какой-то мужик из другого мира, пусть даже с княжеской кровью?

Оксана улыбнулась той самой нежной, загадочной улыбкой:

— Затем, что мы — только сила. Мы можем биться, можем защищать, можем умирать. Но мы не можем хранить. Хранитель нужен нам. Тот, кто остановит нас в нужный момент, кто скажет «довольно», когда мы готовы будем сжечь всё дотла в своей ярости.

— Ты — наша вторая половина, Алексей, — добавила Матрена. — Тот самый Адам, что вернулся к своей Еве, чтобы разделить с ней не только ложе, но и бремя. Мы три дня испытывали тебя. Работой, страстью, одиночеством, страхом. И ты выдержал.

— Выдержал? — Алексей невольно усмехнулся. — Я просто чистил снег и таскал дрова.

— И не сбежал, — веско сказала Варвара. — И не ударил ни одну из нас. И не унизился. И не возгордился. Для человека, попавшего в чужой мир, это немало.

Алексей задумался. Перед ним открывались три пути. Первый — попытаться всё-таки сбежать, найти дорогу домой. Но куда? В свой мир? Как? И зачем? Там его никто не ждал. Второй — принять роль княжича, попытаться влиться в местную элиту, жениться по расчёту, как он сам думал, и жить припеваючи во дворцах. Но кто его пустит в эти дворцы? Голого, безродного, с непонятным прошлым? Опричницы — единственные, кто его принял.

И третий путь — остаться с ними. Стать тем самым хранителем. Разобраться в этой войне, в этой угрозе из Сибири, в этих древних духах.

— Допустим, я согласен, — медленно проговорил он. — Что дальше? Я должен буду сидеть здесь и ждать, пока вы будете воевать? Или вы меня научите... ну, обращаться с мечом?

Матрена расхохоталась. Звонко, искренне.

— Обучим, княжич, обязательно обучим. Но меч тебе понадобится не скоро. Сначала — голова. Ты правильно начал с библиотеки. Но библия — это только начало. Есть другие книги. Летописи. Карты.

— А есть ещё кое-что, — тихо сказала Оксана. — Ты должен встретиться с духом этой земли лично. Не через видение, а наяву. Он ждёт тебя.

— Где? — спросил Алексей, хотя уже догадывался.

— В лесу, — ответила Варвара. — Там, где ты сегодня рубил дрова. Завтра, на рассвете. Мы пойдём с тобой.

Алексей глубоко вздохнул. "Царевич в матриархальном мире, — подумал он. — Дворцы, интриги и политические браки. Ага, как же. Лес, духи и конец света. И три волчицы, которые не дадут соскучиться".

— Хорошо, — сказал он вслух. — Завтра на рассвете. А сегодня... сегодня я, кажется, заслужил нормальный ужин и тёплую постель? Без видений и испытаний?

Женщины переглянулись. Матрена снова улыбнулась — на этот раз той самой, хищной улыбкой, от которой у Алексея внутри всё переворачивалось.

— Ужин будет, княжич. А вот насчёт постели... — она подмигнула. — Мы же волчицы. А волчицы без своего тепла засыпают плохо.

Алексей вздохнул, пряча улыбку. Похоже, роль хранителя очага в этом мире будет не такой уж скучной. Утром его подняли еще до рассвета и нарядили в рясу монахини, надели на голову платок и вручили крест. Сами они одеты были в свою обычную форму но без оружия.

Лес встретил их настороженной тишиной. Алексей шагал первым, чувствуя, как ряса путается в ногах, а платок сползает на глаза. Со стороны он, должно быть, выглядел комично — мужик в женском монашеском облачении, бредущий вглубь чащи в компании трёх вооружённых женщин.

— Долго ещё? — буркнул он, поправляя ненавистный платок.

— Не брюзжи, — Матрена шла след в след, её дыхание ровное, как у зверя, чувствующего погоню. — Идём к месту силы. Без рясы ты там замёрзнешь быстрее, чем успеешь слово молвить.

— А крест? — Алексей покосился на тяжёлое распятие, болтающееся на груди. — Зачем это?

— Защита, — коротко ответила Варвара. — Не от того, к кому идём. От других. Которые тоже ждут.

Алексей хотел спросить, кто эти "другие", но передумал. Лес с каждой минутой становился всё гуще, всё древнее. Деревья здесь росли не как обычно — ровными рядами, а хаотично, будто их сажала безумная великанша, разбрасывая семена горстями. Стволы переплетались корнями, ветви смыкались над головой плотным шатром, сквозь который не пробивался ни один лучик солнца.

Оксана вдруг остановилась и подняла руку.

— Здесь, — сказала она тихо. — Дальше ты пойдёшь один.

Алексей обернулся. Три женщины стояли полукругом, и в их глазах читалось что-то, отчего у него защемило сердце. Не страх. Скорее, благоговение.

— А если я не вернусь? — спросил он.

— Вернёшься, — Матрена шагнула вперёд и поправила на нём платок, словно мать, провожающая сына в первый класс. — Ты же наш хранитель. Без нас тебе нельзя.

Она поцеловала его в лоб. Сухие, тёплые губы. Варвара сжала его плечо — коротко, сильно. Оксана просто коснулась щеки кончиками пальцев, и от этого прикосновения по телу побежали мурашки.

— Иди, — сказала она. — Он ждёт.

Алексей глубоко вздохнул и шагнул вперёд.

---

Сначала ему показалось, что он просто идёт по лесу. Те же деревья, тот же снег под ногами. Но через пару шагов понял: что-то изменилось. Воздух стал гуще, дышать — труднее. Звуки исчезли. Даже хруста снега не было слышно, хотя он явственно ощущал, как ноги увязают в сугробах.

А потом деревья расступились.

Поляна была идеально круглой. В центре — огромный валун, покрытый мхом и древними письменами. А на валуне — отпечаток человеческой ступни, вдавленный в камень так глубоко, словно тот был глиной.

Алексей подошёл ближе. Крест на груди нагрелся, и он машинально сжал его в кулаке. Тёплое дерево пульсировало в такт сердцу.

— Сними обувь, — раздался голос.

Голос шёл ниоткуда и отовсюду. Древний, скрипучий, похожий на шорох осенних листьев.

Алексей послушно стянул сапоги. Босые ноги коснулись снега, но холода не было. Снег оказался тёплым, как парное молоко.

— Встань в след.

Он шагнул. И когда ступня полностью совпала с отпечатком, мир взорвался.

---

Он стоял на краю пропасти. Внизу клубился туман, а над головой простиралось небо, полное звёзд, которые горели слишком ярко, слишком близко. Рядом с ним стояла женщина. Огромная, прекрасная, с глазами, в которых плескалась вечность.

— Ты пришёл, — сказала она. Голос её был подобен грому и одновременно — шелесту травы.

— Я... — Алексей запнулся. — А вы кто?

— Я та, кого вы зовёте Евой. Но это имя — лишь ярлык, который навесили люди. У меня нет имени. Я — мать.

Алексей сглотнул. Перед ним стояла прародительница. Та самая, что взяла на себя бремя борьбы.

— А где... Адам?

— Спит, — Ева махнула рукой в сторону пропасти. — Там. Внизу. Он выбрал очаг, помнишь? Очаг требует покоя. А я выбрала борьбу. Борьба требует движения. Мы разделились, чтобы мир не разорвало на части.

Она повернулась к нему, и Алексей увидел в её глазах бездонную усталость.

— Но приходит время, когда разделение становится опасным. Слишком долго мы порознь. Мои дочери — берегини, воительницы, волчицы — они накопили столько силы, что скоро не смогут её сдерживать. Им нужен тот, кто скажет "хватит". Тот, кто напомнит, зачем мы всё это начали.

— Я? — Алексей невольно отступил. — Но я обычный... ну, был обычным. Из другого мира. Я ничего не понимаю в ваших делах.

— Ты понимаешь главное, — Ева шагнула к нему. — Ты умеешь любить. Не только страстью, но и сердцем. Мои дочери выбрали тебя не случайно. Они чувствуют. Они знают.

Она коснулась его груди — там, где под рясой пульсировало клеймо, полученное во сне.

— Ты уже отмечен. Осталось принять.

— Принять что?

— Бремя. Ответственность. Право сказать им "нет", когда это будет нужно. Право простить, когда они ошиблись. Право остаться с ними до конца, каким бы этот конец ни был.

Ева смотрела на него, и Алексей понял, что выбора у него нет. Не потому, что его принуждают. А потому, что он сам не хочет выбирать другой путь.

— Я согласен, — сказал он.

И мир снова взорвался.

---

Он очнулся на коленях, уткнувшись лицом в тёплый мох. Ряса промокла насквозь — то ли от снега, то ли от слёз. Крест на груди остыл, но клеймо горело огнём, пульсируя в унисон с сердцем.

— Вставай, хранитель.

Матрена стояла рядом. Одна. Варвара и Оксана ждали на краю поляны, не решаясь подойти.

— Ты долго, — сказала она, подавая ему руку. — Мы уже начали волноваться.

— Сколько? — хрипло спросил Алексей.

— Три дня.

Он замер. Три дня? Ему показалось — несколько минут.

— Три дня, — повторила Матрена. — Мы не спали. Не ели. Стояли здесь и ждали. Если бы ты не вышел сегодня... мы бы пошли за тобой.

Алексей посмотрел на неё. Под глазами — тени, губы потрескались, но взгляд — всё тот же, хищный, волчий.

— Я вернулся, — сказал он. — И, кажется, принял что-то важное.

— Знаю, — Матрена улыбнулась. — Мы чувствуем. Ты теперь пахнешь по-другому. Древностью. Вечностью. Нами.

Она обняла его, и Алексей почувствовал, как напряжение трёх дней уходит из её тела.

— Пойдём, — шепнула она. — Домой.

---

На заставу они вернулись затемно. Варвара сразу ушла проверять караулы, Оксана — на кухню, греть ужин. Матрена же завела Алексея в горницу, усадила у очага и сдёрнула с него рясу одним движением.

— Хватит, — сказала она. — Больше не нарядим. Ты своё отходил.

Алексей вздохнул с облегчением. Платок, кажется, прирос к голове намертво, и он с наслаждением стянул его, отбросив в угол.

— Что теперь? — спросил он.

— Теперь — ужин, — Матрена присела рядом. — А потом... ты устал. Три дня на том свете — это тебе не снег чистить. Сегодня спишь. Один.

Алексей удивлённо поднял бровь.

— Это испытание? — усмехнулся он.

— Это забота, — серьёзно ответила Матрена. — Мы — волчицы, да. Но даже волчицы знают, когда зверю нужен покой. Ты наш хранитель. Мы тебя бережём.

Она помолчала и добавила тише:

— И не только как очаг. Как сердце.

В горницу вошли Варвара и Оксана с мисками дымящейся похлёбки. Расселись вокруг, тесно прижавшись плечами. Ели молча, но в этой молчаливой трапезе было что-то такое... семейное. Родное.

Алексей смотрел на трёх женщин, которые стали его миром за эти несколько дней, и чувствовал, как клеймо на груди согласно пульсирует. Тепло. Спокойно. Дома.

— Завтра, — сказал он, отставляя пустую миску. — Завтра расскажете мне всё. Про войну, про Сибирь, про эту вашу кость. Всё.

— Расскажем, — кивнула Варвара.

— Обучим, — добавила Оксана.

— А сегодня, — Матрена встала и подошла к нему. — Сегодня ты просто ляжешь и будешь спать. А мы посидим рядом. Покараулим.

Алексей хотел возразить, что он не ребёнок, но передумал. Усталость навалилась внезапно, тяжёлым одеялом, придавив к медвежьей шкуре.

— Ладно, — пробормотал он, проваливаясь в сон. — Караульте...

Женщины сидели у очага, глядя на спящего мужчину. Три волчицы, нашедшие своё тепло. Три берегини, обретшие хранителя. За стенами заставы выла вьюга, где-то далеко на юге копились турецкие полчища, в Сибири дёргалась во сне древняя кость, а здесь, в маленькой горнице, было тихо и мирно.

— Дожили, — усмехнулась Варвара. — Спим по очереди, караулим мужика.

— Не мужика, — поправила Оксана. — Хранителя.

— Какая разница? — Матрена зевнула, прикрывая рот ладонью. — Главное, что наш.

За окном завыл ветер. Алексей во сне улыбнулся и потянулся к теплу. И три женщины, повинуясь древнему зову, придвинулись ближе — просто так, не для страсти, а для того, чтобы чувствовать его дыхание, его пульс, его жизнь.

Так и сидели до утра. Три волчицы и их спящий хранитель. Дальше он начал изучать мир. Этот мир был похож на его прошлый, но только в нем мужчины и женщины поменялись местами. Был такой же Рим, которым правил вначале народ а потом императив из рода Август. Было такое-же деление на Запал и восток. Запад пал и на его месте обосновались королевства где безумные королевы устроили межусобицу. Было так же крещение, золотая орда, крестовые походы. А сейчас дела обстояли так. После падения Константинополя образовалась Османская империя что очень быстро ширится. А в Европе идут меж усобицы между королевами и Императрицами. Священная Римская Империя воюет с Османами. Франция с Испанией. Руст с Речь Посполитой, Швецией и Крымской ордой при поддержке Осман. Плюс еще поход Ермаковой на Сибирь. Русью правит Иоана Грозная. Царица обьеденительница, но безумная. Особенно после пропажи сына, которым является он. -И что будет со мной, когда царица узнают?- Заинтересовался Алексей. -Мы тебя вернем в Москву и может быть царица станет мягче,- ответила Варвара.

Новость обрушилась на Алексея, как ушат ледяной воды. Он сидел у очага, обхватив голову руками, и пытался переварить услышанное.

— Погодите... — голос его звучал глухо. — Вы хотите сказать, что я — не просто какой-то там княжич из древнего рода, а конкретный сын царствующей особы? Что моя мать — Иоанна Грозная? Та самая, которая объединила Русь, но, по слухам, тронулась умом после моего исчезновения?

Варвара кивнула, подбрасывая полено в огонь:

— Именно так. Ты — царевич Дмитрий. Пропал двенадцать лет назад, когда тебе было всего пять лет. Исчез из Кремля при загадочных обстоятельствах. Царица думала, что ты погиб или был похищен врагами. С тех пор она... изменилась.

— Погодите, — Алексей вскочил, заметался по горнице. — Но я же из другого мира! Я помню свою жизнь, своих родителей, свой двадцать первый век! Как я могу быть чьим-то сыном здесь?

Матрена подошла к нему, взяла за плечи, заставляя остановиться:

— Ты действительно из другого мира. Но тело, в котором ты оказался, — это тело царевича. Когда он погиб — а он погиб, не сомневайся, — его душа ушла. А твоя душа, из другого мира, каким-то образом вселилась в это тело. Возможно, сама земля призвала тебя, когда почувствовала, что истинный наследник мёртв. Так бывает. Редко, но бывает.

— То есть я — самозванец? — Алексей горько усмехнулся. — Лжедмитрий?

Оксана покачала головой:

— Нет. Ты — настоящий. Не по крови, а по духу. Клеймо, которое ты получил от Адама, не лжёт. Ты признан землёй, признан древними. Значит, ты достоин.

Алексей рухнул обратно на шкуру. Слишком много информации для одного утра.

— И что теперь? Вы правда хотите везти меня в Москву? К этой... царице? Которая, по вашим словам, безумна?

— Она не всегда была такой, — тихо сказала Варвара. — Я помню её молодой. Сильная, мудрая правительница. Она объединила разрозненные княжества, дала отпор полякам, построила новый Кремль. Но когда ты пропал... что-то в ней сломалось. Она стала подозрительной, жестокой. Казни, опричнина, страх...

— Опричнина, — Алексей посмотрел на них. — Вы же опричницы. Служите ей?

— Служили, — Матрена усмехнулась. — Пока не сослала нас сюда, на край земли. Мы не поддерживали её методы. Слишком много крови, слишком мало смысла. Она хотела, чтобы мы выискивали крамолу, а мы хотели защищать рубежи. Вот и отправила подальше, под предлогом усиления границ.

— И теперь вы хотите вернуть ей сына? — Алексей покачал головой. — Думаете, она обрадуется, обмякнет и станет добренькой? Да она меня на куски порвёт, чтобы проверить, настоящий ли я!

— Не порвёт, — спокойно ответила Оксана. — Если ты предстанешь перед ней с нами, с берегинями, с клеймом Адама — она поверит. Потому что мы не лжём. Потому что земля не лжёт. И потому что она тебя любит. По-своему, безумно, но любит.

В горнице повисла тишина. Алексей смотрел на огонь и пытался представить себе эту женщину — царицу, мать, которая потеряла сына и, кажется, потеряла себя. Что он скажет ей? «Здравствуйте, я ваша потерянная надежда, только на самом деле я парень из двадцать первого века, которого занесло сюда неизвестно как»?

— А если я не хочу? — спросил он вдруг.

Три женщины переглянулись.

— В смысле? — нахмурилась Варвара.

— В прямом. Если я не хочу ехать в Москву, не хочу быть царевичем, не хочу иметь дело с безумной матерью и придворными интригами? Если я хочу остаться здесь, с вами, чистить снег, рубить дрова и греть постель по ночам?

Матрена улыбнулась — тепло, почти нежно:

— Это твой выбор, хранитель. Мы никуда тебя не тащим. Но подумай вот о чём. Царица — не единственная, кому ты нужен. Есть ещё война, есть Сибирь, есть кость, которую хотят разбудить. Если ты останешься здесь, кто остановит тех, кто придёт? Мы — можем. Но с тобой у нас больше сил. А если ты станешь царевичем, если сможешь повлиять на мать, на политику, на армию... ты сможешь сделать гораздо больше. Спасти не одну заставу, а всю страну. Весь мир, если уж на то пошло.

Алексей молчал. Он понимал, что она права. Но внутри всё кричало: «Не хочу! Не лезь в это! Останься здесь, в тепле, с ними!»

Оксана присела рядом, положила голову ему на плечо:

— Мы не бросим тебя. Где бы ты ни был, мы будем рядом. Мы твои волчицы, помнишь? А ты наш хранитель. Даже в Москве, даже во дворце, даже среди интриг — мы останемся твоими.

— Но вы же служите здесь, на границе, — возразил Алексей. — Вас не отпустят.

— Отпустят, — усмехнулась Варвара. — Если приказ будет от самой царицы. Или если мы решим, что наш долг перед хранителем важнее долга перед заставой. А мы решим.

Алексей посмотрел на них. Три женщины, три судьбы, три характера. И все они готовы идти за ним хоть на край света. Или в Москву, что, пожалуй, пострашнее будет.

— Ладно, — выдохнул он. — Допустим, я соглашаюсь. Что дальше? Как мы попадём в Москву? Нам же нужно будет пересечь полстраны, а вокруг война, поляки, шведы, татары...

— Для начала — дождёмся подходящего момента, — деловито сказала Матрена. — Сейчас зима, дороги опасны, да и на заставе мы нужны. А весной, когда сойдут снега, отправимся. За это время ты должен узнать как можно больше: о стране, о царице, о врагах и друзьях. И научиться хотя бы немного владеть оружием. Царевич, который не умеет держать меч, вызовет подозрения.

— А ещё, — добавила Варвара, — надо будет связаться с теми, кто остался верен царице, но не сошёл с ума. Есть у нас несколько знакомых в Москве, которые помогут подготовить почву.

— И с теми, кто захочет тебя убить, — мрачно вставила Оксана. — Таких будет много. Кому-то выгодно, чтобы царица оставалась безумной. Кому-то — чтобы трона вообще не было. Кто-то захочет использовать тебя как марионетку. Придётся быть очень осторожным.

Алексей слушал и понимал, что ввязался в историю покруче, чем любое приключение в его старом мире. Там он был обычным парнем, здесь — центром политического водоворота.

— А как же Сибирь? — спросил он. — Кость? Дух?

— Это подождёт, — ответила Матрена. — Пока враги не дошли до неё, есть время. А если они пойдут раньше — мы узнаем. Лес скажет.

— Лес скажет, — эхом повторил Алексей. — Как же.

Он потёр грудь в районе клейма. Оно пульсировало ровно, спокойно, словно одобряя решение.

— Ладно, — сказал он, поднимаясь. — Значит, готовимся. Весной — в Москву. А пока учите меня всему, что знаете сами. И, бога ради, дайте мне нормальную одежду. Если я ещё хоть раз надену эту рясу...

Женщины рассмеялись. Напряжение спало.

— Будет тебе одежда, княжич, — пообещала Матрена. — Даже две. А пока — иди отдыхай. Завтра начнём.

---

Утро началось с того, что Варвара вытащила его во двор и вручила тяжёлый деревянный меч.

— Для начала — основы, — сказала она. — Стойка, хват, простейшие удары. Оружие настоящее дадим, когда перестанешь им себе по ногам бить.

Алексей вздохнул и принял стойку. Деревянный меч оказался неудобным и тяжёлым, но он старался.

Час спустя, когда он уже взмок и еле дышал, Варвара удовлетворённо кивнула:

— Не безнадёжен. Для начала сойдёт. Завтра продолжим.

После обеда Оксана усадила его за летописи и карты. Он изучал историю этого мира, запоминал имена, даты, границы. Мир действительно был похож на его родной, но с одним важным отличием: везде, где в его истории правили мужчины, здесь правили женщины. Королевы, императрицы, царицы. Войны велись те же, но полководцами были женщины. Даже в Османской империи султанами становились женщины, а мужчины были в гаремах.

— Это всё из-за Евы? — спросил он Оксану.

— Да, — кивнула она. — После грехопадения сила перешла к женщинам. Мужчины стали хранителями очага, но постепенно утратили и это. Теперь большинство из них — просто... ну, ты знаешь. Домашние, тихие. Редко кто обладает характером. Поэтому ты для нас такая находка.

Алексей усмехнулся. Находка. Царевич-самозванец из другого мира.

Вечером, уставший до изнеможения, он валился на медвежью шкуру, и три женщины, как всегда, прижимались к нему, согревая своим теплом. И в этом было что-то такое правильное, такое естественное, что все тревоги отступали.

Так прошла зима. Алексей учился владеть мечом, изучал историю, привыкал к мысли, что он — царевич. Опричницы несли службу, но всё свободное время проводили с ним. Они стали не просто любовницами, а семьёй, друзьями, наставницами.

А когда снег начал таять, и первые ручьи побежали по дорогам, на заставу прискакал гонец.

— Царица требует, — сказал он, едва спешившись. — Всех опричниц с этого рубежа — в Москву. Немедленно.

Алексей и три женщины переглянулись.

— Похоже, кто-то уже донёс, — мрачно сказала Матрена. — Или сама почуяла.

— Что будем делать? — спросила Варвара.

Матрена посмотрела на Алексея:

— Решать тебе, хранитель. Мы готовы.

Алексей глубоко вздохнул. Чувство, будто стоишь на краю пропасти и надо прыгать. Но позади — только огонь, а впереди — неизвестность.

— Едем, — сказал он. — В Москву. К маме.

Женщины улыбнулись, но в их глазах читалась тревога. Впереди было самое опасное приключение.

Глава 5

Отряд опричниц выстроился у ворот заставы. Алексей насчитал дюжину всадниц — суровых, молчаливых, с глазами, привыкшими смотреть в лицо смерти. Каждая при бараньем тулупе, при мече и при коротком копье, что торчало из-за седла.

Сани, которые ему выделили, оказались обычными розвальнями, устланными сеном и прикрытыми медвежьей полостью. Не царский выезд, что и говорить. Но для "трофея" — самое то.

— Забирайся, — Матрена махнула рукой, и Алексей послушно нырнул в сани, укутываясь в тяжелый мех. — Будешь лежать тихо, как полагается пленнику. Если кто спросит — скажем, везем ценного мужика для царицыных утех. Не врут же, в самом деле.

Алексей фыркнул, но спорить не стал.

Обоз тронулся на рассвете. Застава медленно исчезала за спиной, растворяясь в утреннем тумане. Алексей ворочался на сене, пытаясь устроиться поудобнее, и слушал, как скрипят полозья, как похрапывают лошади, как переговариваются вполголоса опричницы.

Варвара ехала верхом рядом с санями. Оксана — с другой стороны. Матрена — во главе отряда, рыжий хвост выбивается из-под шапки, спина прямая, как струна.

— Не скучай, княжич, — шепнула Оксана, свешиваясь с седла. — Дорога долгая. Будем тебя учить.

— Чему? — буркнул Алексей.

— Всему, что не успели. История, география, этикет. И медитация, обещанная.

— Медитация? — он приподнялся на локте. — Это зачем?

— Чтобы с клеймом своим научился разговаривать, — пояснила Варвара. — Оно не просто так горит. Оно — связь с землей, с предками, с нами. Надо уметь его слушать.

Алексей потер грудь. Клеймо и правда пульсировало ровно, спокойно, как второе сердце.

— Ладно, — вздохнул он. — Учите.

---

Первый урок случился уже к вечеру первого дня. Отряд остановился на ночлег в небольшой лесной избушке — одной из тех, что ставили по тракту для проезжающих. Опричницы выставили караульных, растопили печь, разложили припасы.

Матрена усадила Алексея в угол, на лавку, лицом к стене.

— Закрой глаза, — велела она. — Дыши ровно. Слушай себя. Не думай ни о чем.

— Как это — ни о чем? — не понял он.

— А вот так. Прогоняй мысли. Как только появляется — выкидывай. Пустота должна быть.

Алексей послушно закрыл глаза. В голову сразу полезло: дорога, Москва, царица, опричницы, три волчицы, клеймо, война, Сибирь, кость...

— Мысли, — констатировала Матрена откуда-то из-за спины.

— Я стараюсь.

— Стараться не надо. Надо просто быть.

Легко сказать. Он просидел так с полчаса, чувствуя, как затекает спина, как ноют мышцы после тряски в санях. Мысли роились, как мухи над падалью. Никакой пустоты.

— На сегодня хватит, — сжалилась Матрена. — Завтра продолжим.

— А толку-то? — проворчал Алексей, разминая шею.

— Толк будет. Не сразу. Но будет.

Ночью они спали в избушке вповалку — все двенадцать опричниц и Алексей в центре, согреваемый с двух сторон Варварой и Оксаной. Матрена ушла в караул, но перед этим долго смотрела на него, и в её глазах было что-то такое... древнее, что ли.

— Спи, хранитель, — сказала она. — Завтра трудный день.

---

Дни потянулись один за другим. Лесные дороги, ночевки в избушках и под открытым небом, редкие деревни, которые объезжали стороной. Алексей учился.

История этого мира оказалась причудливым переплетением знакомого и чуждого. Те же даты, те же войны, те же великие открытия — но везде, абсолютно везде на первых ролях были женщины. Екатерина Медичи, королева Франции. Елизавета Английская. Мария Стюарт. В его мире они тоже были, но здесь их власть была абсолютной, не ограниченной мужским влиянием.

— А мужчины что? — спросил он как-то у Оксаны.

— А что мужчины? — пожала она плечами. — Дом, дети, хозяйство. Кто-то ремеслом занимается, кто-то торговлей. Но в политику и войну их не пускают. Слишком мягкие, слишком... домашние. Ты не смотри на нас, мы — берегини, мы особые. Нас земля выбирает. А обычные бабы своих мужиков любят, холят, но на серьёзные дела не берут.

— И мужики не бунтуют?

— А зачем? — искренне удивилась Варвара. — Сыты, одеты, обласканы. Детей растят. Чего ещё надо?

Алексей задумался. В его мире женщины веками боролись за равноправие. Здесь всё было иначе. И он, со своим "мужским" характером, со своей способностью принимать решения, со своей внутренней силой — действительно был редкостью. Находкой.

Географию он учил по картам, разложенным на сене. Вот Москва, вот Новгород, вот Казань, вот Сибирь за Камнем. Речь Посполитая на западе, Швеция на севере, Дикое поле на юге, а за ним — Османская империя, что расползлась уже на полмира.

— Тяжело им там, — качала головой Оксана, водя пальцем по карте. — В Османской имприи мужики в гаремах сидят, а бабы воюют. Тоже, говорят, сильные воительницы. Янычарки. Страшное дело.

— Янычарки? — переспросил Алексей.

— Ну да. Женский корпус такой. Элита. Их с детства учат военному делу, они султанше лично преданы. Говорят, в бою равных нет.

— А у нас?

— У нас опричницы. Тоже неплохо, — усмехнулась Варвара. — Но мы — берегини, мы по-другому обучены. Нас земля ведёт, а не присяга.

---

Медитация понемногу начала получаться. Алексей научился сидеть с закрытыми глазами и не думать — ну, или хотя бы думать не так интенсивно. В эти моменты клеймо на груди начинало пульсировать сильнее, и перед внутренним взором проносились образы: лес, поляна, древний камень, женщина с глазами-безднами.

— Она говорит с тобой, — кивала Матрена. — Ева. Это хорошо. Значит, признала.

— Что она говорит?

— Не словами. Чувствами. Ты учись понимать.

Однажды, на вторую неделю пути, Алексей сидел в санях, прикрыв глаза, и вдруг увидел нечто иное. Не лес, не поляну. Город. Большой, белокаменный, с золотыми куполами церквей. Кремль. Толпы народа. И женщина на крыльце — в тяжелой парчовой шубе, с высоким кокошником на голове. Лицо её было суровым, но в глазах плескалась такая тоска, что у Алексея сердце сжалось.

— Мать, — выдохнул он, сам не зная почему.

— Что? — встрепенулась Оксана.

— Я... кажется, Москву видел. И её.

— Царицу?

— Не знаю. Женщину. Тоскливую очень.

Опричницы переглянулись.

— Ближе, чем мы думали, — тихо сказала Матрена. — Твоя связь с ней крепнет. Это хорошо. Значит, встреча будет... правильной.

Алексей поёжился, хотя в санях было тепло. Правильной. Звучало как приговор.

---

Дорога продолжалась. Минули несколько городков, обходя их по окольным путям. Дважды встречали военные отряды — свои, русские, но Матрена предъявляла какие-то бумаги, и их пропускали без лишних вопросов.

Алексей учился этикету. Как кланяться царице (в пояс, но не касаясь рукой пола). Как принимать благословение от митрополита (склонить голову, сложить руки лодочкой). Как вести себя на пиру (пить в меру, есть мало, слушать больше, чем говорить).

— Ты царевич, — внушала Варвара. — Даже если внутри всё кипит, снаружи должен быть лед. Никто не должен знать, что ты чувствуешь на самом деле. Особенно враги.

— А как их отличить, врагов?

— Никак, — честно ответила она. — В Кремле все улыбаются в лицо и точат нож за спиной. Придётся учиться на ходу.

— Утешила, — буркнул Алексей.

---

По ночам, когда отряд останавливался на ночлег, три волчицы неизменно оказывались рядом. Их тела, прижатые к нему с двух сторон, дарили не только тепло, но и странное чувство защищенности. В этом мире, полном опасностей и интриг, они были его якорем, его точкой опоры.

— Не бойся, — шептала Оксана в темноте, гладя его по груди. — Мы с тобой. Что бы ни случилось в Москве, мы будем рядом.

— А если царица решит, что я самозванец, и прикажет казнить?

— Тогда умрём вместе, — просто ответила Матрена из темноты. — Берегини не бросают хранителей.

Алексей вздохнул. С этими женщинами даже мысль о смерти не казалась такой уж страшной.

---

За неделю до Москвы случилось то, чего они опасались больше всего.

Отряд ехал по лесу, когда из-за деревьев вылетели всадницы в чёрных плащах с алыми нашивками. Царские опричницы — настоящие, не ссыльные, а те, что служили в Москве, личная гвардия царицы.

— Стоять! — заорала предводительница, осаживая коня. — Именем царицы! Кто везёте?

Матрена выехала вперёд, лицо — каменное.

— Своих везём. Трофей для государыни.

— Трофей? — предводительница прищурилась, вглядываясь в сани, где Алексей лежал, укрытый мехами. — Покажи.

— Не велено. Сюрприз.

— Мне плевать на сюрпризы. Приказ царицы — досматривать всех, кто едет в Москву. Сама знаешь, сколько самозванцев развелось.

У Алексея ёкнуло сердце. Самозванцев? О ком это она?

— Каких самозванцев? — спросила Варвара, тоже выезжая вперёд.

— А ты не слышала? — усмехнулась опричница. — Пошли слухи, что царевич Дмитрий жив. Уже трое объявились — в Польше, в Швеции, в Турции. Царица в ярости. Всех, кто похож на её сына, велено хватать и везти в Москву для опознания.

Алексей замер. Трое самозванцев? Он — четвёртый?

— Наш трофей — не самозванец, — спокойно сказала Матрена. — Обычный мужик, из тех, что в гаремы берут. Для царицыных утех, говорю же.

— А чего морду прячет?

— Дикий. Боится. В лесу нашли, еле приручили.

Опричница с подозрением уставилась на сани. Алексей старался дышать ровно и не шевелиться. Клеймо на груди горело огнём.

— Ладно, — наконец сказала предводительница. — Езжайте. Но в Москве вас сразу к царице. Сами скажете, кого привезли.

— Сами скажем, — кивнула Матрена.

Отряд тронулся. Алексей выдохнул только когда чёрные плащи скрылись за поворотом.

— Трое, — прошептал он. — Откуда?

— Те, кто хочет захватить трон, — мрачно ответила Варвара. — Или те, кого подослали враги. Польша, Швеция, Турция — каждая хочет посадить своего "царевича", чтобы развалить Русь изнутри.

— И что теперь?

— Теперь нам придётся очень быстро и очень аккуратно предъявить тебя царице, — сказала Матрена. — Раньше, чем до неё дойдут слухи о четвёртом. Или раньше, чем кто-то из этих троих доберётся до Москвы.

Алексей сглотнул. Игра становилась серьёзнее с каждым днём.

---

В Москву въезжали на рассвете. Город просыпался, над крышами поднимался дым из печных труб, на улицах появлялись первые прохожие. Кремль вырастал на горизонте — белокаменный, величественный, с золотыми маковками соборов.

— Красиво, — выдохнул Алексей, выглядывая из саней.

— Страшно, — поправила Оксана. — Там, внутри, решаются судьбы. И твоя тоже.

Отряд опричниц сопровождал сани до самых кремлёвских ворот. Стражницы на входе узнали Матрену, удивились, но пропустили без лишних вопросов.

Внутри Кремля было шумно и людно. Боярыни в тяжёлых шубах, торговки с корзинами, стрельчихи в красных кафтанах. На Алексея косились, но близко не подходили — опричниц боялись даже здесь.

Их провели в небольшую палату, велели ждать.

— Скоро позовут, — сказала Матрена, садясь на лавку. — Готовься, хранитель.

Алексей стоял у окна, смотрел на Кремль и думал. Через несколько минут он увидит женщину, которую называют безумной. Которая, по слухам, казнит направо и налево. Которая потеряла сына и, возможно, обретёт его снова.

Только вот сын ли он?

Клеймо на груди пульсировало ровно, спокойно. И Алексей вдруг понял, что ответа на этот вопрос не знает даже он сам. Но одно знал точно: назад дороги нет.

Дверь отворилась. На пороге стояла женщина в чёрном, с суровым лицом.

— Царица ждёт, — сказала она. — Всех троих.

— Троих? — переспросила Варвара.

— Тебя, рыжая, и твоего... трофей, — усмехнулась женщина. — Остальные пусть ждут здесь.

Алексей глубоко вздохнул, поправил одежду — новую, сшитую специально для этого дня, — и шагнул за порог.

Впереди была встреча с матерью. С царицей. С судьбой.

Алексей шёл, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Кафтан с дурацким капюшоном, закрывающим лицо, натирал шею. В прорези для глаз он видел только мелькающие спины Матрены и Варвары, что вели его коридорами Кремля.

Вокруг действительно царила атмосфера осаждённой крепости. Стрельчихи в красных кафтанах тащили ящики с порохом. Немецкие наёмницы — рослые, светловолосые, в тяжёлых кирасах — перебрасывались короткими фразами на своём языке. Казачки с чубами, выбивающимися из-под шапок, точили сабли, сидя прямо на полу у стен.

— Война на пороге, — шепнула Оксана, идущая сзади. — Поляки и шведы объединяются. Турки уже на юге.

Алексей молча кивнул. Ему было не до геополитики. Внутри всё дрожало от предстоящей встречи.

Стража у дверей — две рослые опричницы в чёрном — скрестили копья, но узнав Матрену, расступились. Тяжёлые створки распахнулись, и Алексей перешагнул порог.

Царицыны покои оказались не такими роскошными, как он представлял. Строгие иконы в углу, тяжёлые дубовые лавки, стол, заваленный картами и свитками. И она — за этим столом.

Иоанна Грозная.

Алексей смотрел на неё и не мог отвести взгляд. Лет сорок пять — пятьдесят. Тёмные волосы с проседью убраны под высокий кокошник. Лицо... красивое, но страшное в своей суровости. Глаза — тёмные, глубокие, с таким огнём внутри, что хотелось отвести взгляд. Но нельзя. Он смотрел.

Она даже не подняла головы от бумаг.

— Если вы мне принесли очередного мальчика для утех, можете уходить, — голос низкий, усталый, но с металлическими нотками. — Не до того сейчас.

Варвара шагнула вперёд. Алексей видел, как напряглась её спина.

— Это кое-что другое, государыня.

Одним лёгким движением она спустила с него кафтан.

Ткань упала к ногам. Алексей стоял посреди покоев, чувствуя себя голым, хотя был одет в простую, но добротную рубаху и штаны. Клеймо на груди горело так, что, казалось, светится сквозь ткань.

Царица подняла голову.

Мгновение. Другое. Третье.

Время замерло.

Алексей видел, как меняется её лицо. От раздражения к непониманию. От непонимания к изумлению. От изумления — к чему-то такому, от чего у него самого сердце разрывалось.

Она встала. Медленно, словно боясь спугнуть видение. Обогнула стол. Подошла ближе. Ещё ближе.

— Дмитрий, — выдохнула она.

Это было не имя. Это был крик души, запертой в аду двенадцать лет.

Алексей открыл рот, чтобы сказать что-то, но слова застряли в горле. Что он мог сказать? «Здравствуйте, я ваш сын, только не совсем»?

Царица подняла руку, коснулась его щеки. Пальцы дрожали.

— Тёплый, — прошептала она. — Живой. Не видение.

— Я... — выдавил Алексей.

— Молчи, — оборвала она. — Дай посмотреть.

Она смотрела долго. В глаза, в волосы, в черты лица. Алексей стоял не дыша.

— Похож, — сказала она наконец. — Очень похож. На отца. На меня. Но... — она отступила на шаг, и глаза её вдруг сузились, стали холодными, колючими. — Слишком похож. Слишком вовремя. Третий самозванец за месяц.

— Государыня... — начала Матрена.

— Молчать! — рявкнула царица так, что, казалось, стены дрогнули. — Я не слепая и не дура. Вы привозите мне мужика, похожего на моего сына, в тот момент, когда враги плодят лжедмитриев как тараканов? Хотите престол расшатать?

— Нет! — Варвара шагнула вперёд, закрывая Алексея собой. — Он настоящий! У него клеймо!

— Клеймо? — царица усмехнулась. — Да любая ведьма нарисует что угодно.

— Не такое, — тихо сказала Оксана, подходя ближе. — Посмотрите, государыня. Оно живое.

Царица перевела взгляд на грудь Алексея. Там, под тонкой тканью, пульсировал свет. Медленно, ровно, в такт сердцу.

— Что это? — спросила она другим голосом. Тише.

— Отметина Адама, — ответила Матрена. — Он был на месте силы. Говорил с Евой. Земля признала его.

Иоанна замерла. В её глазах мелькнуло что-то... страх? Надежда?

— Раздеть, — приказала она коротко.

Варвара шагнула к Алексею, потянула рубаху вверх. Он не сопротивлялся. Когда ткань обнажила грудь, клеймо вспыхнуло ярче, осветив комнату тёплым золотистым светом.

Царица смотрела. Долго. Не отрываясь.

— Этого не подделать, — прошептала она. — Это... это сила земли. Я видела такое однажды. У своей матери. У прабабки. Только у истинных хранителей.

Она снова подняла глаза на Алексея. И в них больше не было холода.

— Сынок, — выдохнула она.

И рухнула на колени.

Алексей растерялся. Перед ним на коленях стояла царица, властительница половины мира, а по щекам её текли слёзы, размывая суровые морщины.

— Мама... — сказал он, сам не зная, откуда взялось это слово.

Оно вырвалось само. Изнутри. Из той части его души, которая, возможно, действительно была частью этого мира, этой истории, этой женщины.

Иоанна подняла голову. В её глазах плескалось столько боли, столько надежды, столько любви, что Алексей не выдержал — сам опустился рядом, обнял её, прижал к себе.

Она плакала. Громко, навзрыд, как простая баба, а не грозная царица. Варвара и Оксана стояли в стороне, не решаясь подойти. Матрена жестом выставила стражу за дверь.

Долго они сидели так на полу, среди карт и свитков. Царица плакала, Алексей гладил её по спине, чувствуя, как клеймо пульсирует в унисон с её сердцем.

Наконец, она отстранилась. Вытерла слёзы рукавом. Встала. Подала руку Алексею, помогая подняться.

— Прости, — сказала она хрипло. — Негоже царице такой вид иметь. Но ты... ты даже не представляешь, сколько я ночей проплакала. Сколько раз видела тебя во сне. Сколько раз просыпалась и ненавидела весь мир за то, что ты не со мной.

— Я понимаю, — тихо сказал Алексей. — Не до конца, но понимаю.

— Понимаешь, — усмехнулась она сквозь слёзы. — Откуда тебе понимать? Ты... сколько тебе сейчас? Семнадцать? Восемнадцать? Ты ребёнок ещё. А я старуха.

— Вы не старуха, — искренне сказал Алексей. — Вы... красивая.

Иоанна удивлённо подняла бровь. Потом вдруг расхохоталась. Коротко, нервно.

— Ты смелый. Или глупый. Никто не смеет так говорить царице.

— Я ваш сын. Мне можно.

Она замерла. Посмотрела на него долгим, внимательным взглядом.

— Да, — сказала она наконец. — Ты мой сын. Я чувствую. Не только клеймо. Что-то ещё. Кровь.

Она повернулась к опричницам:

— Рассказывайте. Всё. Где нашли, как, когда. И кто знает.

Матрена начала рассказ. Сжато, по-военному, опуская только самые интимные подробности. О том, как появился на заставе, как прошёл испытания, как встретился с духом земли, как получил клеймо.

Царица слушала молча, только пальцы теребили край платка.

— Значит, вы его уже три месяца греете? — перебила она вдруг. — Втроём?

Алексей покраснел. Матрена ничуть не смутилась:

— Такова воля земли, государыня. Берегини должны быть с хранителем. Он наш.

— Он мой сын! — голос царицы снова зазвенел сталью.

— И сын, и хранитель, — спокойно ответила Матрена. — Это не исключает одно другое.

Царица сверлила её взглядом. Матрена держалась ровно, не отводила глаз.

— Ладно, — выдохнула Иоанна. — С этим потом разберёмся. Сейчас важнее другое. Трое самозванцев. Война на пороге. И ты, — она повернулась к Алексею, — появляешься именно сейчас.

— Я не самозванец, — твёрдо сказал он.

— Я знаю. Но другие не знают. И враги воспользуются этим. Если узнают, что у меня появился настоящий сын, они удвоят усилия, чтобы убить тебя. Или украсть. Или сделать вид, что ты — один из них.

Алексей сглотнул:

— И что делать?

— Пока — сидеть тихо, — отрезала царица. — В Кремле. Под моей защитой. Никто не должен знать, кто ты на самом деле. Для всех ты — мой новый... фаворит.

— Фаворит? — переспросил Алексей.

— Мальчик для утех, — усмехнулась царица. — Как тебя и представили. Это лучшая легенда. Кому какое дело до очередного постельного грелка? Будешь жить в моих покоях, выходить только со мной или с ними, — кивнула на опричниц. — А там посмотрим.

— А война? А Сибирь? А кость? — выпалил Алексей.

Царица замерла:

— Откуда ты знаешь про кость?

— Он знает, потому что он хранитель, — ответила Оксана. — Ему открылось.

Иоанна медленно опустилась на лавку.

— Значит, и это правда, — прошептала она. — Древние говорили, что придёт хранитель, когда кость начнёт просыпаться. Я не верила. Думала, сказки.

— Это не сказки, — сказал Алексей. — Я видел. Не всё, но достаточно. Если кость разбудят раньше времени...

— Я знаю, — оборвала царица. — Мир снова станет пустым. Моя мать рассказывала. Её мать рассказывала. Это древнее знание, которое мы храним веками.

Она встала, подошла к окну, долго смотрела на кремлёвские соборы.

— Война с Польшей и Швецией — это цветочки, — сказала она тихо. — Ягодки будут, если турки или кто другой доберутся до Сибири. Ермакова уже там, но одной казачки мало. Надо посылать войско. Настоящее. Но войско нужно здесь, на западе.

— Я могу помочь, — неожиданно для себя сказал Алексей.

Царица обернулась:

— Чем?

— Не знаю, — честно признался он. — Но я чувствую... клеймо говорит, что я нужен не только здесь. Там тоже.

Иоанна долго смотрела на него. Потом перевела взгляд на трёх женщин.

— Вы его чему учили? Кроме постели?

— Всему, что знали сами, — ответила Варвара. — Меч, история, медитация. Он быстро учится.

— Быстро, — усмехнулась царица. — Мой сын. Весь в меня.

Она подошла к Алексею, взяла его лицо в ладони. Ладони были тёплыми, чуть шершавыми.

— Я не знаю, как так вышло, что ты вернулся, — сказала она тихо. — Но я благодарна за это. Чему быть — того не миновать. Будем решать проблемы по порядку. Сначала — война. Потом — Сибирь. А ты... ты будешь рядом. Потому что я больше никогда, слышишь, никогда не отпущу тебя.

Алексей кивнул. Внутри было странное тепло. Не от клейма — от её слов.

В дверь постучали.

— Государыня, — раздался голос стражи. — Боярыни просят аудиенции. Говорят, срочно.

Иоанна выпрямилась, мгновенно превращаясь из матери в царицу.

— Пусть ждут, — бросила она. — Скажи, что я занята. Очень занята. Впервые за двенадцать лет.

Она повернулась к Алексею и улыбнулась. Впервые за весь разговор — улыбнулась по-настоящему.

— Пойдём, сынок. Покажу тебе твои покои. Они всё это время ждали тебя.

Алексей шагнул за ней, чувствуя за спиной дыхание трёх волчиц. Впереди была война, интриги, древние тайны и, возможно, гибель мира.

Но сейчас, в этот момент, он был дома. Царица с радостным видом показывала ему дворец. Он выглядел как в старых исторических фильмах. Темным и мрачным, но вполне уютным. -А вот и твои покои,- радостно засела его Царица. Комната была небольшой, с низкими сводчатыми потолками. Стены расписывались растительным орнаментом, а полы застилались дорогими коврами. Массивная деревянная кровать с высоким балдахином и тяжелыми занавесками. Окна были узкими. В красном углу располагался богатый иконостас с лампадами. Рядом с опочивальней находилась светлица. -Это опочивальня фаворита,-спокойно Объяснила ему Царица.-Переодевайся, а то боярыни заждались.

Алексей оглядел комнату. Опочивальня фаворита. Звучало как приговор, но выглядело вполне уютно. Тяжёлые балдахины, мягкие ковры, иконы в углу с тёплым светом лампады. Даже пахло здесь приятно — травами и воском.

— Переодевайся, — повторила царица, уже направляясь к двери. — Матрена, Варвара, Оксана — остаётесь. Поможете. И чтобы через полчаса был готов.

Дверь за ней закрылась. Алексей выдохнул.

— Ну что, фаворит, — усмехнулась Матрена, разглядывая разложенные на сундуке одежды. — Будем наряжать.

Одежда оказалась богатой — сарафан с золотым шитьём, тёмно-синий кафтан, отороченный соболем, мягкие сапоги из сафьяна и красивый кокошник. Всё новое, с иголочки, словно ждало его всё это время.

— Откуда? — спросил Алексей, проводя рукой по ткани.

— Царица заказала вскоре после твоего исчезновения, — тихо сказала Оксана. — Каждый год шила новую одежду на твой возраст. Верила, что вернёшься.

У Алексея сжалось сердце. Он представил эту женщину — год за годом заказывающую одежду для пропавшего сына, раскладывающую её в пустой комнате, надеющуюся вопреки всему.

— Помогите, — попросил он хрипло.

Варвара ловко стянула с него дорожную рубаху. Клеймо на груди полыхнуло в ответ на прикосновение прохладного воздуха.

— Сильно горит? — спросила она.

— Уже привык.

— Это хорошо. Значит, связь крепнет.

Одевали его втроём, как куклу. Матрена расправляла складки, Варвара затягивала пояса, Оксана поправляла воротник. Алексей стоял, чувствуя себя неуклюжим и чужим в этой роскоши.

— Красавец, — оценила Матрена, отступая на шаг. — Настоящий царевич.

— Я не царевич, — возразил Алексей. — Я — Алексей.

— Здесь ты — Дмитрий, — серьёзно сказала Оксана. — Привыкай. Для всех, кроме нас и царицы, ты — фаворит. Но для себя самого ты должен знать, кто ты.

Алексей посмотрел в небольшое зеркало, висевшее на стене. Из гладкой поверхности на него смотрел молодой мужчина в богатых одеждах — чуть растерянный, но с твёрдым взглядом. Клеймо пряталось под рубашкой, но он чувствовал его пульсацию.

— Ладно, — сказал он. — Ведите к боярыням.

---

В приёмной палате было шумно. Десятка два знатных женщин в тяжёлых парчовых шубах и высоких меховых шапках переговаривались, поглядывая на дверь, за которой скрылась царица. При появлении Алексея разговоры стихли.

Он вошёл, чувствуя на себе десятки взглядов. Матрена и Варвара остались у дверей, Оксана сопровождала его до середины зала и тоже отступила.

— Ждите, — коротко бросила появившаяся из боковой двери царица. — Я позову.

Боярыни зашептались, разглядывая нового фаворита. Алексей старался держать спину прямой и не обращать внимания на шепотки.

— Кто это? — донеслось слева.

— Говорят, с севера привезли.

— Молодой какой...

— Царица знает, что делает.

Иоанна властным жестом указала Алексею на место рядом с собой — чуть позади трона, но в пределах видимости всех присутствующих. Место фаворита. Место, с которого всё видно, но ничего нельзя сказать.

-Так,- ударила посохом по полу Царица, что означало начало собрания.-Начнем с войны, что тут у нас? -Смоленск еще в осаде,- ответила одна из Боярнь.-Воевода Шейна успешно держит, шведы идут с севера, а Турки с юга.

Алексей стоял за троном, стараясь дышать ровно и не привлекать к себе внимания. Боярыни то и дело косились на него, но царица была занята — разбирала донесения с фронтов, и никто не решался отвлекать её вопросами о новом фаворите.

— Смоленск держится? — переспросила Иоанна, сверля взглядом боярыню, что докладывала. — Шеина хвалят?

— Держится, государыня, — боярыня поклонилась. — Но поляки подвезли стенобитные орудия. Если подмога не подойдёт до конца месяца...

— Подойдёт, — отрезала царица. — Я отправлю стрельчих из Новгорода. А со шведами что?

Другая боярыня, рослая, с суровым лицом, шагнула вперёд:

— Шведы взяли Орешек, государыня. Идут на Ладогу. Наши отступают к Новгороду.

— Отступают? — голос царицы зазвенел сталью. — Кто командует?

— Воевода Голицына.

— Голицына... — Иоанна задумалась на мгновение. — Та ещё крыса. Передай: если сдаст Новгород — лично голову сниму. Пусть держится до последнего.

Третья боярыня, в тёмном платье, с нашивками, указывающими на дипломатическую службу, выступила с поклоном:

— Турки, государыня. Крымская орда прорвалась под Тулу. Город жгут, людей в полон уводят. Османские янычарки уже на Дону.

В палате повисла тишина. Алексей видел, как побелели костяшки пальцев царицы, сжимающих подлокотник трона.

— Трое самозванцев, — процедила Иоанна. — Война на три фронта. И тут вы, — она обвела взглядом боярынь, — с донесениями о том, что всё плохо. Что делать будете?

Боярыни замялись. Кто-то потупил взгляд, кто-то нервно теребил платок.

— Государыня, — подала голос одна из них, пожилая, с умными глазами. — Надо мириться с кем-то. С поляками или со шведами. В одиночку не вытянем.

— Мириться? — царица вскочила. — Я должна уступать земли, за которые кровь проливали? Ни за что!

Она резко обернулась к Алексею, и все присутствующие проследили за её взглядом.

— А ты что молчишь? — спросила она неожиданно. — Стоишь, как статуя. Скажи хоть слово.

Алексей растерялся. Он не ожидал, что его спросят. Боярыни смотрели на него с любопытством и лёгким презрением — фаворит, что он может сказать дельного?

— Я... — начал он и запнулся.

Клеймо на груди пульсировало, словно подсказывая что-то. Алексей глубоко вздохнул и решился:

— Я не стратег, государыня. Но в моём... в том мире, откуда я родом, была похожая ситуация. Война на три фронта. И тогда решили: сначала разобраться с самым слабым, чтобы не дать объединиться.

Царица прищурилась:

— Самый слабый? Кто?

— Шведы, — ответил Алексей, сам удивляясь своей смелости. — У них своих проблем хватает — с Данией, с Польшей. Если дать им по зубам сейчас, они отступят. А поляков и турок можно стравить между собой. Они же не союзники, просто временные попутчики.

В палате стало тихо. Боярыни переглядывались. Царица медленно опустилась на трон.

— Стравить, говоришь, — задумчиво произнесла она. — А как?

— Отправить послов к туркам. Сказать, что поляки обещали им Крым, а сами за спиной договариваются со шведами. Турки вспыльчивы, они поверят. Или хотя бы засомневаются. А пока они разбираются, мы ударим по шведам.

— А Смоленск?

— Смоленск продержится, — твёрдо сказал Алексей. — Если воевода Шеина действительно сильна, она выстоит. А после разгрома шведов мы сможем перебросить войска на запад.

Царица смотрела на него долгим взглядом. Потом перевела глаза на боярынь.

— Что скажете?

Боярыни молчали. Наконец, та, что докладывала про Смоленск, осторожно произнесла:

— Мысль здравая, государыня. Но молод ещё... фаворит, чтобы такие решения предлагать.

— Молод, — согласилась царица. — Но умён. Ладно, — она встала. — Думайте. Завтра соберём совет с воеводами. А сейчас — все вон. Кроме... — она кивнула на Алексея. — Кроме него.

Боярыни поклонились и потянулись к выходу. Когда дверь за ними закрылась, Иоанна подошла к Алексею вплотную.

— Откуда ты знаешь такие вещи? — спросила она тихо. — В твоём мире... что это за мир?

— И я читал книги,- ответил Алексей. — Наверное Римлян,— задумалась царица. — рассуждаешь как воевода. Ладно. Покажешь себя ещё. А сейчас иди. Твои волчицы заждались, наверное.

Алексей поклонился и направился к двери. Но на пороге остановился:

— Государыня... мама.

Она вздрогнула, услышав это слово.

— Что?

— Я хочу помочь. Не только советом. Я хочу быть полезным. Настоящим.

Иоанна подошла, положила руку ему на плечо:

— Будешь. Всему своё время. А пока — отдыхай. Ты в безопасности. Мы ещё наговоримся.

Алексей кивнул и вышел.

В коридоре его ждали три женщины. Матрена, Варвара, Оксана.

— Ну что, фаворит? — усмехнулась Матрена. — Испугался?

— Немного, — честно признался Алексей.

— А говорил складно, — заметила Варвара. — Я аж заслушалась.

— Пойдём, — Оксана взяла его под руку. — В твои покои. Отдохнёшь.

Они пошли по тёмным коридорам Кремля. Алексей думал о том, что сказал. О войне, о стратегии, о самозванцах. И о том, что теперь он не просто гость в этом мире — он часть его. Часть войны. Часть судьбы этой страны.

А три волчицы шли рядом, и их тепло согревало даже в этом холодном каменном дворце. У Алексея были еще мысли как победить, нужно армию немного обновить и для начала заглянуть в кузню. В прошлом мире его друг реконструктор немного учил его ковке оружия. Научил ковать штык. В это время штыка еще не было.

Утром Алексей проснулся раньше обычного. Три волчицы ещё спали, разметавшись по широкой кровати, но он осторожно выбрался из-под тёплых тел, накинул кафтан и вышел в светлицу.

Мысли о войне не давали покоя. Вчерашний совет, донесения с фронтов, лица боярынь, в которых читалась растерянность. Они привыкли воевать по старинке — стена на стену, саблями да пищалями. А Алексей знал: иногда одна маленькая хитрость может переломить ход сражения.

Штык.

В его мире это изобретение появилось намного позже, но здесь, где огнестрельное оружие уже было, а рукопашный бой оставался главным, штык мог дать огромное преимущество. Стрельчиха могла выстрелить, а потом сразу же использовать ружьё как копьё, не тратя время на перезарядку или смену оружия.

— Рано встал, хранитель, — раздался сзади голос Матрены.

Она стояла в дверях, кутаясь в шубейку, рыжие волосы растрёпаны, но глаза уже острые, как у зверя.

— Не спится, — ответил Алексей. — Мне нужно в кузницу.

— В кузницу? — удивилась она. — С утра пораньше? Что задумал?

— Хочу кое-что попробовать выковать. Если получится, это поможет нашим в бою.

Матрена подошла ближе, внимательно глядя на него:

— Ты умеешь ковать?

— Немного. Друг научил. В моём мире.

Она усмехнулась, но в глазах мелькнуло уважение:

— Ладно. Буди своих, я скажу страже, чтоб пропустили в кузницу. Только оденься потеплее — там, внизу, холод собачий.

---

Кузница располагалась в подклете одного из кремлёвских зданий. Там всегда было жарко от горнов, но сейчас, ранним утром, огонь только раздували. Две здоровенные кузнечихи в кожаных фартуках удивлённо уставились на процессию: молодой фаворит в богатом кафтане и три опричницы при мечах.

— Чего изволите? — спросила старшая, вытирая руки ветошью.

— Работа нужна, — ответил Алексей. — Горн, железо, молот. И разрешите мне самому попробовать.

Кузнечихи переглянулись.

— Дело хозяйское, — пожала плечами старшая. — Но железо нынче дорого, портить не дадим.

— Я не испорчу, — твёрдо сказал Алексей.

Он скинул кафтан, оставшись в простой рубахе, и подошёл к наковальне. Варвара и Оксана встали по сторонам, наблюдая с любопытством. Матрена отошла к дверям — караулить, чтобы никто не вошёл не вовремя.

Алексей взял кусок железа, разогрел его в горне. Руки помнили уроки друга-реконструктора: как держать молот, как поворачивать заготовку, как делать насечки. Он работал сосредоточенно, не замечая времени.

Через час на наковальне лежала первая заготовка — неказистая, но узнаваемая. Трёхгранный клинок с трубкой, которая надевалась на ствол пищали.

— Что это? — спросила Оксана, разглядывая изделие.

— Штык, — ответил Алексей, вытирая пот со лба. — Надевается на ружьё. После выстрела не надо менять оружие на саблю — можно колоть вот этим.

— Дай посмотреть, — Варвара взяла заготовку, покрутила в руках. — Хитро. Но надёжно ли?

— Надо испытать.

Кузнечиха, наблюдавшая за работой, подошла ближе:

— А ведь и правда, мысль здравая. Я такое видала у немцев, только у них другое крепление. Но это проще.

— Сможете сделать по этому образцу? — спросил Алексей. — Много. Для начала хотя бы сотню.

— Сотню? — кузнечиха присвистнула. — Это недели на две работы, если без отвлечений. Но если царица прикажет...

— Прикажет, — уверенно сказал Алексей. — Я поговорю.

Он надел кафтан, чувствуя, как ноют плечи после непривычной работы. Но внутри разгорался азарт. Если получится, если штык примут — это изменит тактику боя. Стрельчихи станут универсальными солдатами, способными и стрелять, и колоть.

На обратном пути в покои его перехватила царица. Иоанна стояла в переходе между теремами, окружённая ближними боярынями, и при виде Алексея махнула рукой, отпуская свиту.

— Слышала, ты в кузню ходил, — сказала она без предисловий. — Что задумал?

— Хочу предложить новое оружие, государыня. Штык. Если покажете стрельчихам, они смогут биться в два раза эффективнее.

Царица прищурилась:

— Покажи.

Алексей достал заготовку, объяснил принцип. Иоанна слушала внимательно, потом взяла штык в руки, взвесила.

— Хитро, — сказала она наконец. — А если сломается?

— Тогда можно просто использовать как копьё. Но хорошее железо не сломается.

— Хорошее железо нынче дорого, — усмехнулась царица. — Но если это спасёт хоть одну жизнь — окупится. Ладно. Я велю кузнечихам сделать десяток для пробы. Испытаем на учениях. Если выйдет толк — запустим в производство.

Алексей поклонился:

— Спасибо, государыня.

— Не за что, — она положила руку ему на плечо. — Ты мой сын. Я верю твоему чутью. Но помни: мало придумать оружие. Надо, чтоб его приняли. А боярыни твоего штыка побоятся. Слишком новое, слишком непривычное.

— Я знаю, — кивнул Алексей. — Но если мы хотим победить, нам нужно меняться.

Царица улыбнулась — той самой редкой улыбкой:

— Весь в меня. Иди, отдыхай. Вечером будет пир в честь твоего... возвращения. Тайного, конечно, но всё равно. Будешь сидеть рядом со мной. И пусть боярыни гадают, кто ты такой.

Она ушла, а Алексей остался стоять в переходе, чувствуя, как клеймо на груди довольно пульсирует. Первый шаг сделан. Впереди — испытания, войны, интриги. Но теперь у него была не только сила трёх волчиц, но и дело, которое могло изменить этот мир. -Здравствуйте,- представился ему появившейся мальчик в сарафане и длинной косой на голове. -Здравствуй,- улыбнулся ему Алексей.-А ты кто? -Я царевич Иван,- представился он.- А вы наверное новый мамин фаворит? -Как бы так. -Давно у мамы мальчиков не было,- тяжело вздохнул он.- Сестры не будут рады. -Сестры? -Анна и Вера. Сейчас во дворе тренируются, готовятся к походу. А я буду тут один.

Алексей смотрел на мальчика и чувствовал, как внутри что-то переворачивается. Царевич Иван. Его брат. По местным меркам, конечно. Тот самый, что родился уже после его исчезновения.

Мальчик стоял перед ним в длинном сарафане, расшитом скромными узорами, с тяжёлой русой косой, перекинутой через плечо. Лет десять-одиннадцать, не больше. Худой, с большими серыми глазами, в которых читалась какая-то застарелая грусть.

— Иван, значит, — Алексей присел на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне. — А сколько тебе лет?

— Одиннадцать, — ответил мальчик, разглядывая Алексея с откровенным любопытством. — А вам?

— Мне... семнадцать. Наверное.

— Наверное? — удивился Иван. — Разве можно не знать, сколько тебе лет?

Алексей усмехнулся. Хороший вопрос. В этом мире он действительно не знал, сколько ему. Тело царевича Дмитрия должно было быть примерно семнадцатилетним, но душа помнила двадцать с лишним лет другой жизни.

— Сложно объяснить, — ушёл он от ответа. — Ты сказал, сёстры во дворе тренируются?

— Ага, — Иван кивнул и махнул рукой куда-то в сторону. — Анна старшая, ей уже пятнадцать. Она командует отрядом девчонок-подростков, их готовят к обороне. А Вере тринадцать, она в стрельчихи метит. Они обе злые на меня.

— Злые? За что?

Мальчик пожал плечами, и этот жест показался Алексею таким взрослым, таким недетским, что сердце снова кольнуло.

— Я же мальчик. А они девочки. Им воевать, а мне дома сидеть. Они говорят, что я слабый, что от меня толку нет. Мама меня любит, но она занята. А сёстрам я не нужен.

— Это они зря, — твёрдо сказал Алексей. — Мальчики тоже могут быть сильными. Просто по-другому.

Иван посмотрел на него с надеждой:

— Правда?

— Правда. Я сам... ну, я тоже много чего умею, чего девушки не умеют. Например, ковать оружие.

— Оружие? — глаза мальчика загорелись. — Настоящее?

— Почти. Я сегодня в кузнице штык делал. Это такая штука, на ружьё надевается, чтобы колоть врага.

Иван восхищённо выдохнул:

— Здорово! А меня не берут в кузницу. Говорят, мальчикам там не место, руки испортишь, для вышивания не годны будут.

— Для вышивания? — Алексей невольно улыбнулся. — Ты вышиваешь?

— Учусь, — кивнул Иван. — Мама говорит, настоящий царевич должен уметь и вышивать, и готовить, и детей нянчить. А я хочу на коня, хочу мечом махать, как сёстры. Но мне нельзя.

Алексей вздохнул. Этот мир был жесток не только к женщинам, как в его прошлом, а к мужчинам — по-своему. Их запихивали в рамки, не давая выбора.

— Слушай, Иван, — сказал он тихо. — Хочешь, я тебя кое-чему научу? Тайно, чтобы сёстры не знали?

Мальчик поднял на него огромные глаза:

— Чему?

— Ну, например, ножом работать. Не мечом, а маленьким. Для начала. Или может, покажу, как железо ковать. Если, конечно, мама разрешит.

— Мама разрешит? — Иван недоверчиво скосил глаза. — Она же тебя только что нашла. Ты для неё важный.

— Важный, — согласился Алексей. — Но и ты важный. Ты её сын. И теперь ты мой... брат, выходит.

— Брат? — удивился Иван. — Но ты же фаворит. Фавориты не бывают братьями.

Алексей понял, что сказал лишнее. Придётся выкручиваться.

— Ну, в смысле, мы теперь одна семья. Я буду жить здесь, с вами. Значит, можем дружить.

— Дружить, — повторил Иван, словно пробуя слово на вкус. — А можно я буду звать тебя... дядей?

— Можно, — улыбнулся Алексей. — Дядей так дядей.

Сзади послышались шаги. В коридор вышли Матрена и Варвара, увидели Алексея с мальчиком и остановились.

— О, царевич, — Матрена склонила голову в лёгком поклоне. — Рано вы сегодня.

— Здравствуйте, тётушки, — вежливо поздоровался Иван. Он явно знал опричниц. — Вы к дяде?

— К дяде? — Варвара подняла бровь, глядя на Алексея.

— Долго объяснять, — отмахнулся он. — Иван, мне пора. Но я запомнил. Приходи, когда захочешь. Мы что-нибудь придумаем.

Мальчик кивнул, на прощание ещё раз окинул Алексея долгим взглядом и убежал по коридору, мелькая подолом сарафана.

— Ты зачем ему такое сказал? — спросила Оксана, появившаяся из-за угла. — Он же ребёнок. Он проболтаться может.

— Не проболтается, — уверенно сказал Алексей. — Он тут один, никому не нужный. Сестры его гнобят, мать вечно занята. Ему нужен друг.

— И ты решил стать этим другом? — усмехнулась Матрена.

— А почему нет? — Алексей посмотрел на неё серьёзно. — В конце концов, он мой брат. По этому миру — брат. Разве не так?

Опричницы переглянулись, но спорить не стали.

— Ладно, — сказала Варвара. — Твоя воля, хранитель. Но будь осторожен. Во дворце даже дети могут быть опасны, если их неправильно использовать.

— Знаю, — кивнул Алексей. — Буду.

Они пошли дальше по коридору, а Алексей всё думал об Иване. Одинокий мальчик в сарафане, с длинной косой, мечтающий о мече. В этом мире, где всё перевёрнуто с ног на голову, он был таким же чужим, как и сам Алексей.

Может, именно поэтому их встреча была не случайна. -Здорово ты со со штыком придумал,- появилась перед ним девушка с чубом. Она была одета в железку и Шаровары. Грудь и нее была не маленькая и это для Алексея было не привычно. -Что, нравится?!- Игриво улыбнулась она.- Атаманша Стефана Разина. Командующая дончаками. Думала что Пойдем на Турков, а теперь идеи на Шведов. Придется закупится пушниной чтоб не замерзнуть. Не хочешь с нами в Новгород поскакать?

Алексей моргнул. Потом ещё раз.

Перед ним стояла девушка — и это слово явно не полностью описывало то, что он видел. Чуб, выбивающийся из-под шапки, лихо закрученный ус, широченные шаровары, сабля на поясе, кольчуга, натянутая на весьма немаленькую грудь. И всё это вместе смотрелось... вызывающе. Очень вызывающе.

— Чего застыл? — усмехнулась она, тряхнув чубом. — Красивых баб не видал?

— Видал, — честно сказал Алексей, стараясь смотреть ей в глаза, а не туда, куда явно хотелось. — Но таких... колоритных — впервые.

— Колоритных, — повторила она с явным удовольствием. — Хорошее слово. Не слыхала такого. Ты, видать, из образованных?

— Вроде того, — уклончиво ответил Алексей.

— А я Стефана, — она протянула руку, и он машинально её пожал. Ладонь у неё была твёрдая, мозолистая, с длинными пальцами. — Атаманша донских казачек. Слыхал про таких?

— Слышал, — кивнул Алексей. — Вы с Дона?

— С Дона, с Дона, — Стефана оглядела его с ног до головы, ничуть не смущаясь. — Слушай, фаворит, а ты мне нравишься. Не только штыком своим, но и вообще. Редко встретишь мужика, который смотрит в глаза, а не в вырез.

Алексей почувствовал, что краснеет. За спиной раздалось сдержанное фырканье — там стояли Матрена, Варвара и Оксана, и судя по звуку, веселились от души.

— Спасибо, — выдавил он. — Вы сказали про Новгород?

— Ага, — Стефана махнула рукой. — Царица сказала, что теперь главный враг — шведы. А мои девки к холоду не привычные. На Дону тепло, а тут север. Надо пушниной закупиться, чтоб не замёрзнуть. А ты, говорят, с севера приехал? Может, знаешь, где лучший товар берут?

— Я с заставы, — пояснил Алексей. — Там пушнины много, но далеко. В Новгороде, наверное, есть купцы. Но я бы посоветовал не у купцов брать, а напрямую у охотниц. Дешевле и качество лучше.

— Умный, — одобрительно кивнула атаманша. — А поехали с нами? Покажешь, где искать? А то мои казачки в этих ваших северных лесах заблудятся.

Алексей задумался. С одной стороны, предложение звучало заманчиво — выбраться из Кремля, увидеть страну, может, даже поучаствовать в чём-то настоящем. С другой — он только что нашёл мать, и бросать её сразу...

— Я подумаю, — ответил он уклончиво. — Надо с царицей согласовать.

— Согласуй, согласуй, — Стефана хлопнула его по плечу, отчего он едва не присел. — Только быстро. Мы послезавтра выступаем. А если решишь — приходи в казачий стан, за стеной Кремля, там спросишь Стефану, всякая собака знает.

Она подмигнула ему — и это подмигивание было таким откровенно хулиганским, что Алексей снова покраснел.

— До встречи, фаворит! — крикнула она уже на ходу, и её широченные шаровары скрылись за поворотом.

Тишина длилась секунд пять.

— Охренеть, — выдохнул Алексей.

— Это ты мягко сказал, — Матрена вышла вперёд, пряча улыбку. — Стефана Разина — легенда. Её казачки турок режут как капусту. И мужиков она тоже... любит.

— Я заметил, — буркнул Алексей.

— И что, поедешь? — поинтересовалась Варвара с непроницаемым лицом.

— Не знаю, — честно признался он. — А вы как думаете?

Опричницы переглянулись.

— Думаем, что тебе полезно будет, — сказала Оксана. — Посмотришь, как войско живёт, как в поход собираются. Да и с атаманшей подружишься — она пригодится. У неё на Дону сила большая.

— А то, что она на тебя глаз положила — это даже хорошо, — добавила Матрена. — Будешь под её защитой. Только смотри, хранитель, — она погрозила пальцем, — не заигрывайся. Мы тебя всё равно найдём, где бы ты ни был.

Алексей вздохнул. Похоже, его гарем только что пополнился ещё одной претенденткой. Или не гарем, а просто... опасное знакомство.

— Ладно, — сказал он. — Пойду к царице, спрошусь. А вы пока... ну, не скучайте.

— Не скучаем, — хором ответили три волчицы, и в их голосах слышалось что-то такое, от чего у Алексея по спине побежали мурашки.

Он пошёл по коридору, чувствуя их взгляды. Впереди был Новгород, шведы, казачки, атаманша с чубом и, кажется, очередное приключение, от которого судьба его не уберегла.

Клеймо на груди довольно пульсировало. За царским столом восседала вся царская семья. Иоана во главе стола. Дочери по правую сторону стола и Иван по левую. Сесиры о чем-то между собой болтали и жадно поедали куски мяса. А Иван молча, словно птенчик клевал свои маленькую порцию. Сама царица в еде себе не отказывала.

Алексей вошёл в трапезную палату и на мгновение замер на пороге. Картина, открывшаяся ему, была настолько сюрреалистичной, что он невольно залюбовался.

Царица Иоанна восседала во главе огромного дубового стола, заставленного яствами. Жареные лебеди, заливная осетрина, пироги с разнообразной начинкой, соленья, копченья — глаза разбегались. Сама государыня с аппетитом управлялась с огромным куском мяса, ловко оРУдуя ножом.

Справа от неё сидели две девушки — сёстры, как догадался Алексей. Анна и Вера. Старшая, Анна, лет пятнадцати, широкая в плечах, с твёрдым взглядом и руками, явно привыкшими к мечу. Младшая, Вера, тринадцатилетняя, худощавее, но с таким же хищным прищуром. Они о чём-то оживлённо переговаривались, одновременно жадно наворачивая мясо. От них так и веяло силой, здоровьем и полным отсутствием сомнений.

А слева, напротив сестёр, сидел Иван.

Маленький, худенький, в том же сарафане, он ковырялся в своей тарелке, словно воробей, клюющий крошки. Порция у него была раза в три меньше, чем у сестёр, да и ту он ел без всякого аппетита, больше поглядывая на Алексея.

— А, фаворит явился! — громыхнула царица, заметив его. — Садись, садись, гостем будешь. Вон туда, — она махнула ножом в сторону места рядом с Иваном.

Алексей послушно прошёл и сел. Иван покосился на него с робкой улыбкой.

— Здрасьте, дядя, — шепнул он.

— Здравствуй, — так же тихо ответил Алексей.

Старшие сёстры уставились на него с откровенным любопытством. Анна окинула его взглядом с головы до ног и хмыкнула:

— Худой какой. Мам, ты что, кормить его не будешь?

— Будет, — усмехнулась царица. — Ты, Анна, не суди по первому взгляду. Он умный.

— Умный, — эхом отозвалась Вера. — А мечом махать умеет?

— Немного, — скромно ответил Алексей.

— Немного — это не умеет, — заключила Анна и снова принялась за мясо.

Иван тихонько вздохнул и ещё ниже опустил голову.

Алексей наклонился к нему:

— Ты чего не ешь?

— Не хочется, — шепнул мальчик. — И всё равно это невкусно.

— А что вкусно?

— Я люблю кашу с тыквой. Но её редко дают. Говорят, не царское это блюдо.

Алексей посмотрел на сестёр, уплетающих мясо за обе щеки, на царицу, с аппетитом разделывающую лебедя, и понял, что этому мальчику здесь неуютно.

— Хочешь, я поговорю с мамой? — предложил он тихо. — Попрошу, чтоб тебе кашу давали?

Иван поднял на него удивлённые глаза:

— А можно?

— Попробовать можно, — улыбнулся Алексей.

Он повернулся к царице:

— Государыня, можно вопрос?

— Валяй, — разрешила Иоанна, отрываясь от трапезы.

— А почему царевичу не дают то, что он любит? Он же ребёнок, ему кашу с тыквой хочется, а не лебедей.

За столом повисла тишина. Анна и Вера перестали жевать и уставились на Алексея, как на сумасшедшего. Иван замер, боясь поднять глаза.

Царица медленно отложила нож.

— Кашу? — переспросила она.

— Кашу, — твёрдо сказал Алексей. — С тыквой. Он же маленький. Ему расти надо, а он не ест ничего. Что толку в лебедях, если ребёнок голодный сидит?

Иоанна смотрела на него долгим взглядом. Потом перевела глаза на Ивана, и в её взгляде мелькнуло что-то... виноватое?

— Ваня, ты правда кашу хочешь? — спросила она другим тоном.

Мальчик поднял голову, робко кивнул.

— Хочу, маменька. С тыквой. Как раньше, когда маленький был.

— Когда маленький, — повторила царица. — А сейчас ты большой? По её лицу пробежала тень. — Эй, кто там! — крикнула она прислуге. — Принесите царевичу каши с тыквой. И мёду добавьте, как он любит.

Иван просиял. Впервые за весь вечер на его лице появилась настоящая улыбка.

— Спасибо, дядя, — шепнул он Алексею.

— Не за что, — так же тихо ответил тот.

Анна и Вера переглянулись, но промолчали. Видимо, спорить с матерью, когда та в таком настроении, не решались.

Царица снова взялась за мясо, но теперь поглядывала на Алексея с каким-то новым выражением.

— Ты, я смотрю, заботливый, — сказала она. — Это хорошо.

— А как же иначе? — пожал плечами Алексей. — Он же ребёнок.

— Ребёнок, — согласилась Иоанна. — Только вот никто, кроме меня, об этом не вспоминал. А я... — она запнулась. — Я всё время занята.

— Теперь есть кому вспомнить, — улыбнулся Алексей.

И в этот момент принесли кашу. Большая миска, парящая, с кусочками тыквы и щедро политая мёдом. Иван с жадностью набросился на еду, и Алексей с улыбкой наблюдал, как мальчик ест, довольно причмокивая.

— Красивый у тебя брат, — вдруг сказала Вера, и в её голосе не было насмешки. — Жалко, что мужик.

— А что такого, что мужик? — спросил Алексей.

— Ну... — Вера замялась. — Мужики слабые. Их беречь надо. Воевать они не могут.

— Могут, — возразил Алексей. — Просто их не учат. Если бы Ивана учили мечом владеть, он бы тоже смог.

Анна фыркнула:

— Да кому это надо? Мужик с мечом — смешно.

— А по-моему, — спокойно сказал Алексей, — смешно, когда сильные воительницы боятся, что мальчик научится защищаться. Вы же его сестры. Должны гордиться, если он сильным станет.

Сёстры замолчали, переваривая его слова. Иоанна с интересом наблюдала за этой сценой.

— Ладно, — сказала она наконец. — Хватит споров. Иван, ты как, наелся?

Мальчик поднял голову от пустой миски и довольно кивнул:

— Угу. Спасибо, маменька.

— Не меня благодари, — усмехнулась царица. — Вот его благодари, — кивнула на Алексея. — Это он за тебя вступился.

Иван повернулся к Алексею и вдруг, соскочив с лавки, обнял его за шею.

— Спасибо, дядя, — прошептал он. — Ты хороший.

Алексей обнял мальчика в ответ и почувствовал, как клеймо на груди пульсирует теплом. Похоже, даже здесь, в этом странном мире, он нашёл того, кто нуждался в нём не как в хранителе или царевиче, а просто как в старшем брате.

Царица смотрела на них, и в её глазах блестели слёзы, которые она поспешно смахнула.

— Ладно, — сказала она, поднимаясь. — Всем спать. Завтра трудный день. Анна, Вера — готовьтесь к походу. Иван — спать. А ты, — она посмотрела на Алексея, — пойдём, проводишь меня до покоев. Поговорить надо.

Алексей кивнул, отпустил Ивана и пошёл за царицей.

В коридоре она остановилась и взяла его за руку.

— Спасибо, — сказала она тихо. — Я про Ивана... я правда забыла, какой он ещё маленький. Всё время кажется, что он уже взрослый должен быть, а он...

— Он ребёнок, — повторил Алексей. — Ему нужна забота. И любовь.

— Знаю, — вздохнула царица. — Но у меня столько дел... война, интриги, заговоры... Я думала, сёстры о нём позаботятся.

— А они его гнобят.

— Гнобят? — удивилась Иоанна.

— Ну, обижают. Говорят, что он слабый, что от него толку нет. Он же всё слышит.

Царица нахмурилась:

— Разберусь. А ты... ты будешь с ним?

— Если позволите, да.

— Позволяю, — она улыбнулась. — Ты, оказывается, не только умный, но и добрый. Редкое сочетание.

— Спасибо, мама, — сказал Алексей, и это слово снова вырвалось само.

Иоанна обняла его, крепко, по-матерински.

— Иди, — сказала она, отпуская. — Твои волчицы заждались. И береги себя. Завтра решим, поедешь ты в Новгород или нет.

Алексей поклонился и пошёл обратно. В коридоре его ждали три тени.

— Ну что? — спросила Матрена. — Ужин удался?

— Удался, — улыбнулся Алексей. — Кажется, я завёл себе младшего брата.

— Это хорошо, — сказала Оксана. — Братья — это надолго.

Они пошли в опочивальню, и Алексей думал о том, что этот странный мир, полный опасностей и войн, дарит ему не только испытания, но и семью. Настоящую. Ту, о которой он в своей прошлой жизни мог только мечтать. Час ночи, кто-то дернул Алексея за ногу. Алексей моргнул, прогоняя остатки сна. В тусклом свете лампады, горящей перед иконами, он разглядел худенькую фигурку в длинной ночной рубахе. Иван стоял босыми ногами на холодном полу, прижимая к груди потрёпанного тряпичного медведя.

— Иван? — Алексей приподнялся на локте, стараясь говорить тихо, чтобы не разбудить трёх женщин, спящих рядом. — Ты чего? Что случилось?

Мальчик переступил с ноги на ногу, глядя на Алексея огромными глазищами, в которых поблёскивали слёзы.

— Можно сегодня с тобой поспать? — прошептал он. — Мне страшно.

— Страшно? — Алексей сразу сел, откидывая тяжёлое одеяло. — Что случилось? Кошмар приснился?

Иван кивнул, и одна слеза всё-така скатилась по щеке.

— Приснилось, что меня в темноту утаскивают. А там никого нет, никто не слышит. Я кричал, а никто не пришёл. А потом проснулся, а кругом темно, и я один...

Он всхлипнул и прижал медведя крепче.

Алексей оглянулся на постель. Три волчицы спали, но спали чутко — Матрена уже приоткрыла один глаз, всматриваясь в происходящее. Варвара чуть шевельнулась, Оксана натянула одеяло повыше, но тоже явно проснулась.

— Иди сюда, — Алексей откинул край одеяла и похлопал по освободившемуся месту рядом с собой. — Ложись. Только тихо, а то разбудишь тётушек.

Иван не заставил себя упрашивать. Он шмыгнул носом, быстро забрался на кровать и зарылся в тепло, прижимаясь к Алексею спиной. Медведь оказался зажат между ними.

— У тебя медведь есть, а ты боишься? — тихо спросил Алексей, укрывая мальчика.

— Это Митя, — серьёзно ответил Иван. — Он добрый, но он тоже маленький. Он защитить не может.

— А как же стража? Мамки-няньки?

— У меня нет нянек, — в голосе Ивана послышалась горечь. — Мама сказала, я уже большой. А сёстры сказали, что няньки только для девчонок. Я один сплю.

Алексей почувствовал, как внутри закипает злость. Маленький мальчик, царевич, спит один в огромных покоях, и никому нет дела, что ему страшно.

— Ну теперь не один, — сказал он, погладив Ивана по голове. — Спи.

— Дядя, — сонно пробормотал мальчик. — А ты завтра уедешь?

— Куда?

— Стефана говорила, ты в Новгород можешь поехать. Ты уедешь и меня бросишь?

Алексей замер. Вот оно что. Не только кошмар его сюда привёл.

— Не брошу, — твёрдо сказал он. — Если поеду, то вернусь. А пока я здесь, ты всегда можешь прийти, если страшно. Договорились?

— Договорились, — выдохнул Иван и почти сразу засопел — уснул, как только почувствовал себя в безопасности.

Алексей лежал, глядя в потолок, и чувствовал, как с другой стороны к нему придвинулась Оксана.

— Добрый ты, — шепнула она. — Это хорошо.

— А вы чего не спите? — так же тихо спросил Алексей.

— Мы всегда спим вполглаза, — ответила Матрена из темноты. — Особенно когда ты рядом. А теперь ещё и малец этот.

— Не прогоните его?

— Зачем? — удивилась Варвара. — Он же твой брат. Значит, и наш.

Иван во сне что-то пробормотал и прижался к Алексею крепче. Медведь Митя ткнулся носом в бок.

Алексей закрыл глаза. В этой постели, окружённый тремя женщинами и маленьким мальчиком, он чувствовал себя так, как не чувствовал никогда в своей прошлой жизни. Защищённым. Нужным. Дома.

Клеймо на груди пульсировало ровно, успокаивающе.

— Спи, хранитель, — прошептала Оксана, касаясь губами его плеча. — Мы рядом.

И он уснул.

Утро ворвалось в опочивальню вместе со слугами, которые влетели в комнату без стука, словно у них за спиной горел Кремль.

— Вставайте, вставайте! — затараторила дородный мужчина в переднике, решительно направляясь к кровати. — Государыня велела поднять вас пораньше! День сегодня долгий!

Алексей не успел и глаз продрать, как его уже усадили на край постели и начали облачать в свежую рубаху. Рядом происходило то же самое с Иваном — мальчика тормошили две молоденькие служанки, натягивая на него расшитый сарафан и заплетая косу.

— Да подождите вы! — пытался возражать Алексей, но его голос потонул в суете.

Три волчицы стояли в стороне, прислонившись к стене, и откровенно наслаждались зрелищем. Матрена улыбалась во весь рот, Варвара прятала усмешку в кулак, а Оксана просто смотрела с каким-то умильным выражением.

— Чего ржёте? — буркнул Алексей, когда ему на голову попытались надеть кокошник.

— Давно не видали, как мужиков одевают, — ответила Матрена. — Зрелище занятное.

— Сами бы попробовали.

— Мы пробовали. Нам понравилось, — подмигнула Варвара.

Иван, уже одетый и причёсанный, подбежал к Алексею и дёрнул за рукав:

— Дядя, пойдём скорее! А то маменька ругаться будет!

— Иду, иду, — Алексей наконец отбился от слуг, которые с явным сожалением оставили его в покое. Кафтан сидел хорошо, сапоги были впору, и даже кокошник удалось отстоять.

Завтрак прошёл в том же темпе. Царица уже была за столом, перед ней лежали какие-то свитки, которые она изучала прямо во время еды. Анна и Вера, одетые по-походному, быстро заглатывали мясо, перекидываясь короткими фразами о предстоящем марше.

— Садитесь, — бросила Иоанна, не отрываясь от бумаг. — Ешьте быстро. Алексея после завтрака ждут на плацу. Опричницы сказали, что учёба пойдёт.

— Учёба? — переспросил Алексей, усаживая Ивана рядом с собой.

— А ты думал, будешь только штыки придумывать да с братом нянчиться? — усмехнулась царица. — Воин должен уметь воевать. Твои волчицы вызвались тебя тренировать. Я не против.

Иван тихонько дёрнул Алексея за рукав:

— Дядя, а меня можно с тобой? Посмотреть?

— Посмотреть можно, — кивнул Алексей. — Если мама разрешит.

Иоанна подняла глаза на сына, и в её взгляде мелькнуло что-то тёплое:

— Пусть идёт. Всё равно пока при деле не нужен. Только смотри, Ваня, не мешай.

— Не буду! — пообещал мальчик и засиял.

После завтрака они вышли на плац — большую площадь внутри Кремля, вымощенную камнем. Там уже вовсю кипела жизнь: стрельчихи отрабатывали построение, казачки Стефаны рубились на саблях, а в стороне группа девушек-подростков под командованием Анны училась метать ножи.

Матрена, Варвара и Оксана уже ждали Алексея, вооружённые деревянными мечами.

— Раздевайся, хранитель, — скомандовала Матрена. — Кафтан сними, а то жалко будет, когда порвётся.

Алексей стянул кафтан, оставшись в рубахе, и вышел в круг. Иван устроился на скамье в стороне, поджав ноги и вцепившись в своего медведя.

— Начнём с того, чему тебя Варвара учила, — Матрена взяла деревянный меч. — Показывай стойку.

Алексей принял стойку. Получилось не идеально, но вполне сносно.

— Неплохо, — одобрила Варвара. — Для новичка даже хорошо. Теперь пробуй удары.

Час пролетел незаметно. Алексей потел, пыхтел, пропускал удары, иногда отвечал. Волчицы не жалели его, но и не калечили — работали аккуратно, показывая ошибки и поправляя движения.

Иван смотрел во все глаза. Когда Алексей в очередной раз пропустил тычок от Матрены и шлёпнулся на пятую точку, мальчик подскочил:

— Дядя, ты как?

— Нормально, — кряхтя, поднялся Алексей. — Пол ещё твёрдый, но я выдержу.

Варвара подошла к Ивану и присела рядом:

— Хочешь тоже попробовать?

Мальчик испуганно отшатнулся:

— Мне нельзя. Я мальчик.

— А ты не смотри, что мальчик, — улыбнулась Варвара. — Твой дядя тоже мальчик, а вон как бьётся. Хочешь, маленький меч дам? Деревянный, лёгкий.

Иван покосился на Алексея. Тот кивнул, улыбаясь:

— Давай, попробуй. Я рядом буду.

Иван робко взял из рук Варвары маленький деревянный мечик, почти игрушечный, и неуверенно встал в стойку — смешную, неуклюжую, но старательную.

— Молодец, — похвалила Варвара. — Теперь пробуй ударить меня.

Иван замахнулся и тюкнул её по руке. Варвара театрально охнула и схватилась за ушибленное место:

— Ой, убили! Сильный какой!

Иван засмеялся — впервые за всё утро так звонко и радостно.

Алексей смотрел на это и чувствовал, как клеймо довольно пульсирует. Может, этот мир и не идеален, но здесь, сейчас, было хорошо.

— Ладно, отдыхайте, — скомандовала Матрена. — Через час продолжим. А ты, — она ткнула пальцем в Алексея, — не расслабляйся. Завтра ещё тяжелее будет.

— Спасибо, обрадовала, — усмехнулся он, падая на скамью рядом с Иваном.

Мальчик прижался к нему и тихо спросил:

— Дядя, а меня тоже научишь? По-настоящему?

— Научу, — пообещал Алексей, глядя, как три волчицы перешучиваются с казачками Стефаны. — Обязательно научу. Только уговор: ты сначала кашу есть научись как следует. А то сил не будет мечом махать.

— Буду! — горячо пообещал Иван. — Честно-пречестно! -О посланник Адама и Евы,- неожиданно заговорил подошедший к нему мужчина в рясе.-Мы долго тебя ждали и вот ты уже явился к нам. Заблудший сын вернулся домой чтобы нести свет святой Руси. -Верховный патриарх Тихон,- сквозь зубы прошипела Мартена, стукая себя ладонью по лицу.- О нем я забыла. Он чувствует силу.

Алексей резко обернулся, инстинктивно прикрывая собой Ивана. Перед ним стоял мужчина в чёрной рясе, с длинной седой бородой и пронзительными глазами, которые, казалось, видели насквозь. От него веяло какой-то древней, тяжёлой силой — не той, что от опричниц или от камня в лесу, а иной, церковной, давящей.

— Верховный патриарх, — Алексей склонил голову в вежливом поклоне, стараясь не выдать волнения. — Чем обязан?

Тихон смотрел на него не мигая. Иван прижался к Алексею, испуганно глядя на церковника.

— Не притворяйся, дитя, — голос патриарха звучал мягко, но в этой мягкости чувствовалась сталь. — Я чую печать на тебе. Отметину древних. Ты говорил с Ней. С той, что называют матерью всего сущего.

— С Евой, — тихо сказал Алексей, понимая, что скрывать бесполезно.

— С Евой, — эхом отозвался Тихон. — И с Адамом. Ты носишь в себе их благословение. Или проклятие? — он склонил голову набок. — Церковь давно ждала такого, как ты. Посланника, который соединит два начала. Но почему ты явился именно сейчас? Почему в теле царевича, который должен был быть мёртв?

— Я не знаю, — честно ответил Алексей. — Я не просил об этом. Просто оказался здесь.

— Оказался, — усмехнулся патриарх. — Случайностей не бывает. Всё в руках Божьих. Или... не только Божьих? — он многозначительно посмотрел на небо.

Матрена шагнула вперёд, вставая между Алексеем и Тихоном:

— Владыка, он наш хранитель. Берегини признали его. Царица признала его. Чего ещё тебе?

— Берегини, — в голосе патриарха послышалась усмешка. — Языческие пережитки. Церковь терпит их, потому что они сильны и защищают Русь. Но их время проходит. Приходит время истинной веры.

— Истинная вера не мешает нам защищать свою землю, — жёстко сказала Варвара, тоже выходя вперёд.

Тихон перевёл взгляд на неё, потом на Алексея:

— Я не враг тебе, посланник. Я пришёл предложить союз. Церковь нуждается в сильных духом. А ты... ты не похож на других мужчин. В тебе есть стержень. Такие, как ты, нужны Руси. Нужны церкви.

— Союз? — переспросил Алексей. — Против кого?

— Против тех, кто хочет разбудить кость, — тихо сказал патриарх, и от его голоса у Алексея по спине побежали мурашки. — Я знаю о Сибири. Знаю о древнем духе, что спит там. И знаю, что враги уже близко. Если они разбудят его раньше времени, мир погибнет. Даже церковь не спасёт.

— Так мы на одной стороне, — сказал Алексей.

— На одной ли? — Тихон покачал головой. — Ты носишь печать Адама и Евы. Это значит, что ты связан с древними, с теми, кто был до церкви. До Христа. До всего. Ты можешь стать мостом между старым и новым. Или пропастью, в которую всё рухнет.

Он помолчал, глядя на Алексея долгим взглядом.

— Я буду наблюдать за тобой, посланник. И помни: церковь умеет быть благодарной. Но умеет и карать.

С этими словами он развернулся и медленно пошёл прочь, шелестя рясой по камням.

Иван выдохнул, только когда патриарх скрылся за воротами:

— Дядя, я боюсь его. Он страшный.

— Не бойся, — сказал Алексей, хотя у самого сердце колотилось. — Я рядом.

Матрена подошла ближе, лицо у неё было мрачным:

— Худо, хранитель. Если Тихон заинтересовался тобой, это проблема. Он самый влиятельный человек в церкви. Если он решит, что ты угроза...

— Что тогда?

— Тогда объявит тебя еретиком. И весь церковный люд пойдёт на тебя. Даже царица не сможет защитить, если церковь проклянёт.

— А если решит, что я полезен?

— Тогда будет пытаться использовать. В своих целях.

Алексей вздохнул. Ещё один игрок на этой шахматной доске. Только теперь не политический, а духовный.

— Ладно, — сказал он. — Будем разбираться по мере поступления. А пока... — он посмотрел на Ивана, — пока пойдём-ка мы в трапезную. Кашу есть. А то сил на сегодня уже не осталось.

Иван кивнул, но видно было, что мальчик напуган.

— Дядя, — спросил он тихо, когда они пошли к дворцу. — А этот... патриарх... он правда может тебе навредить?

— Может, — честно ответил Алексей. — Но у меня есть вы. Ты, мама, тётушки-волчицы. А вместе мы сила. Правда?

— Правда, — улыбнулся Иван, прижимаясь к нему.

Алексей обнял мальчика за плечи и повёл в Кремль. Впереди был обед, а потом, наверное, новые испытания. Но сейчас главное было то, что маленький брат рядом и не боится. А остальное как-нибудь. Вдруг путь ему преградили сестрицы. -Так что тут наш патриарх говорил про потерянного сына?

Алексей вздохнул. Ну вот, началось.

Перед ним стояли две сестры — Анна, старшая, широкая в плечах, с саблей на поясе, и Вера, помладше, но с таким же цепким взглядом. Обе смотрели на него с откровенным любопытством, смешанным с вызовом.

— Подслушивали? — спокойно спросил Алексей, прижимая к себе Ивана, который сразу напрягся и вцепился в его руку.

— Не подслушивали, — фыркнула Анна. — Мимо шли. А патриарх Тихон не умеет говорить тихо, когда хочет быть услышанным.

— Так что там за "потерянный сын"? — вклинилась Вера, сверкая глазами. — Это он про тебя, что ли? Ты не просто фаворит?

Алексей понимал, что отступать некуда. Если сёстры что-то заподозрят и начнут копать, тайна может раскрыться раньше времени. Но и врать им прямо — значит нарваться на ещё большие подозрения.

— Это долгая история, — уклончиво сказал он. — И не моя тайна. Спросите у матери.

— Мать занята, — отрезала Анна. — А мы хотим знать сейчас. Ты кто такой на самом деле? Почему патриарх назвал тебя посланником? И почему ты с Иваном возишься, как с родным?

Иван испуганно посмотрел на Алексея. Тот погладил мальчика по голове и перевёл взгляд на сестёр. В их глазах не было злобы — только жгучее любопытство и, кажется, лёгкая обида, что от них что-то скрывают.

— Хорошо, — сказал Алексей после паузы. — Я скажу вам часть правды. Но только если пообещаете молчать. Это важно для безопасности всей семьи. Для безопасности Руси.

Сёстры переглянулись. Анна кивнула:

— Говори. Если дело серьёзное — промолчим.

— Я действительно не просто фаворит, — медленно начал Алексей, подбирая слова. — Я тот, кого ваша мать считает потерянным сыном. Дмитрием.

У Веры отвисла челюсть. Анна побледнела:

— Этого не может быть. Дмитрий погиб двенадцать лет назад.

— Я знаю, — кивнул Алексей. — Но... обстоятельства сложились так, что я вернулся. Не спрашивайте как, я сам до конца не понимаю. Но клеймо на моей груди — оно настоящее. Мать проверила. И патриарх подтвердил.

— Клеймо? — Вера шагнула ближе. — Покажи.

Алексей расстегнул ворот рубахи, обнажая грудь. Клеймо пульсировало тёплым светом, отчётливо видимым даже днём.

Сёстры уставились на него. В глазах Анны мелькнуло что-то похожее на благоговение.

— Я слышала о таких, — прошептала она. — Берегини рассказывали. Отметины древних. Их нельзя подделать.

— Значит, ты правда... наш брат? — тихо спросила Вера. — Настоящий?

— По духу — да, — ответил Алексей. — По крови — наверное. Я сам не знаю всех деталей. Знаю только, что теперь я здесь. И что Иван — мой брат. А вы — мои сёстры.

Иван прижался к нему крепче, с вызовом глядя на сестёр:

— Он хороший! Он меня от кошмаров спас! И кашу с тыквой для меня выпросил!

Анна и Вера переглянулись. В их взглядах читалась сложная гамма чувств — удивление, недоверие, но и что-то похожее на надежду.

— Ладно, — сказала наконец Анна. — Допустим, мы поверили. Но почему ты таишься? Почему мать не объявила тебя при всех?

— Потому что три самозванца, — ответил Алексей. — Потому что враги только и ждут, чтобы использовать любого, кто похож на царевича. Если объявить меня сейчас, начнётся смута. А у нас война на пороге.

Вера кивнула, принимая довод:

— Это правда. Воеводы и так шатаются, а тут ещё наследник неизвестно откуда.

— Мы никому не скажем, — твёрдо пообещала Анна. — Но ты... ты должен доказать, что достоин. Не только клеймом. Делом.

— Я докажу, — спокойно ответил Алексей. — Штык, который я придумал — это только начало. Я поеду в Новгород с казачками, чтобы помочь разобраться со шведами. А потом... потом разберёмся с остальным.

Анна вдруг шагнула вперёд и, к удивлению Алексея, обняла его. Коротко, по-солдатски, но искренне.

— Добро пожаловать домой, брат, — сказала она хрипло. — Только не вздумай подвести.

Вера тоже подошла, но вместо объятий ткнула его кулаком в плечо:

— Надеюсь, ты умеешь не только языком молоть. Покажешь на деле.

— Покажу, — пообещал Алексей.

Иван смотрел на всё это с широко открытыми глазами. Когда сёстры ушли, он дёрнул Алексея за рукав:

— Дядя, они теперь не будут злыми?

— Не будут, — улыбнулся Алексей. — Похоже, мы нашли общий язык.

— Здорово, — выдохнул мальчик и прижался к нему.

Алексей обнял его и подумал, что, кажется, эта странная семья понемногу становится настоящей. Со всеми её проблемами, войнами и тайнами, но настоящей. Обед прошел спокойно. После него Алексей пошел в библиотеку изучать тактику боя.

Библиотека встретила Алексея запахом старой бумаги, воска и чего-то ещё, неуловимо древнего. Высокие сводчатые потолки терялись в полумраке, а стены от пола до потолка были уставлены тяжёлыми фолиантами в кожаных переплётах. Узкие окна пропускали слишком мало света, так что вдоль стен горели масляные лампы, создавая причудливую игру теней.

— Ничего себе, — выдохнул Алексей, оглядываясь.

— Впечатляет? — раздался голос откуда-то из глубины.

Он обернулся. Из-за высокого стола поднялась пожилая женщина в очках, сдвинутых на кончик носа. Сухая, с острым взглядом, она напоминала ему старых библиотекарш из его прошлого мира — такие же въедливые и всё знающие.

— Мне нужно изучить тактику боя, — сказал Алексей. — Особенно против шведов. И вообще... всё, что есть по войнам с северными соседями.

Библиотекарша окинула его оценивающим взглядом:

— Ты, стало быть, тот самый фаворит, о котором все судачат? Который штык придумал?

— Он самый, — кивнул Алексей.

— Хм, — она сняла очки, протёрла их. — Тогда тебе сюда. Иди за мной.

Она повела его в дальний угол, где на тяжёлых дубовых полках лежали стопки карт и рукописей.

— Вот летописи походов на север. Вот описания битв со шведами. Вот тактика ведения боя в лесистой местности. А вот это, — она похлопала по огромному тому в потёртой коже, — труд самой Александры Невской. Её личные записи о Ледовом побоище.

— Невской? — переспросил Алексей. — Это та, что...

— Та самая, что разбила псов-рыцарей на Чудском озере, — с гордостью сказала библиотекарша. — Великая княжна. Её тактику до сих пор изучают.

Алексей с уважением взял тяжёлый том. Мир, где женщины были полководцами, всё ещё казался ему странным, но он начинал привыкать.

— Спасибо, — сказал он. — Я изучу.

— Устраивайся вон там, у окна, — указала библиотекарша. — Если что понадобится — зови. Меня Марфа зовут.

Она ушла, а Алексей сел за массивный стол, разложил карты и углубился в чтение.

Время летело незаметно. Он изучал схемы сражений, читал описания тактических ходов, делал пометки на полях (мысленно, конечно — портить книги здесь было бы святотатством). Особенно его заинтересовала тактика шведов — их любимые построения, слабые места, способы ведения боя в зимних условиях.

— Они используют тяжёлую пехоту, — бормотал он себе под нос. — Медленные, но мощные. Значит, надо делать ставку на мобильность. Ударить с флангов, расстроить ряды...

— А ещё они боятся холода, — раздался голос рядом.

Алексей поднял голову. Рядом стояла Оксана, тихо подошедшая и теперь с интересом заглядывающая в его записи.

— Ты здесь как? — удивился он.

— Соскучилась, — просто ответила она, присаживаясь на край стола. — Матрена с Варварой на плацу, тренируют новеньких. А я решила проведать тебя. И заодно помочь, если надо.

— Помочь? — Алексей усмехнулся. — Ты разбираешься в тактике?

— Берегини разбираются во многом, — уклончиво ответила Оксана. — Покажи, что нашёл.

Алексей показал ей схемы. Она смотрела внимательно, иногда кивала, иногда хмурилась.

— Шведы сильны в открытом бою, — сказала она наконец. — Но в лесу теряются. Если заманить их в чащу, можно перебить по частям.

— Как это сделать?

— Отступать, притворяться слабыми, заманивать. Казачки Стефаны это умеют. Они в степях так татар заманивают.

Алексей задумался. Идея была здравая.

— А если соединить это с засадами? — предложил он. — Часть войска отступает, часть сидит в засаде и бьёт с флангов, когда противник растянется.

— Можно, — кивнула Оксана. — Но нужны хорошие лучницы. Или стрельчихи с пищалями. У шведов броня тяжёлая, пищаль её пробьёт только в упор.

— Значит, надо бить в упор. Из засад. С близкого расстояния.

— Рискованно. Если засаду обнаружат — перебьют всех.

Они углубились в обсуждение, чертя на полях схемы. Алексей чувствовал, как Оксана прижимается к нему плечом, и это было удивительно естественно — работать вот так, вместе, обсуждать общее дело.

— Смотри, — вдруг сказала она, указывая на одну из карт. — Здесь, у Ладоги, есть узкое место между озёрами. Если зажать шведов там...

— Лёд! — перебил Алексей. — Если ударить, когда они пойдут по льду?

— Лёд весной ненадёжен, — покачала головой Оксана. — Но если ударить в начале зимы, когда он только встал...

— Тоже рискованно. Может провалиться.

— Война вообще рискованное дело, — философски заметила она.

В дверях библиотеки показалась маленькая фигурка. Иван, с неизменным медведем под мышкой, робко заглянул внутрь.

— Дядя? — позвал он шёпотом. — Можно к тебе?

— Иди сюда, — поманил его Алексей.

Мальчик подбежал, с любопытством уставился на разложенные карты:

— Ой, а это что? Воевать будешь?

— Готовлюсь, — ответил Алексей, подхватывая Ивана и усаживая рядом с собой. — Хочешь посмотреть?

— Хочу! — глаза мальчика загорелись.

Оксана улыбнулась, глядя на них, и продолжила:

— Вот смотри, Иван. Это озеро Ладога. А это шведы. Мы хотим их здесь побить.

— А почему они идут именно сюда? — спросил мальчик, тыча пальцем в карту.

— Потому что здесь удобно, — объяснил Алексей. — Дорога, зимой по льду можно пройти.

— А вы их тут встретите? — Иван показал на узкий перешеек.

— Молодец, — похвалила Оксана. — Хорошо соображаешь.

Иван засветился от гордости.

Они просидели в библиотеке до самого вечера. Алексей делал выписки, Оксана комментировала, Иван задавал вопросы и впитывал всё как губка. К концу у Алексея сложился примерный план действий на случай, если его отправят в Новгород.

Когда начало смеркаться, в библиотеку заглянула Матрена:

— Вы тут зарылись, а ужин стынет. Царица ждёт.

— Идём, — Алексей собрал бумаги, подхватил Ивана на руки (мальчик уже клевал носом) и вышел вслед за женщинами.

В коридоре его догнала Варвара:

— Стефана спрашивала про тебя. Говорит, послезавтра выступают. Ты с ними?

— Если царица отпустит, — ответил Алексей.

— Отпустит, — уверенно сказала Матрена. — Она хочет, чтобы ты проявил себя. А здесь, в Кремле, ты только под ногами путаться будешь.

— Спасибо, утешила, — усмехнулся Алексей.

Он нёс спящего Ивана и думал о том, что завтра, возможно, последний спокойный день перед дорогой. А там — Новгород, шведы, бои. И он, парень из двадцать первого века, будет участвовать в настоящей войне.

Странно. Страшно. Интересно.

— Не бойся, — шепнула Оксана, словно прочитав его мысли. — Мы с тобой.

— Мы всегда с тобой, — подтвердила Варвара.

— Куда ты, туда и мы, — закончила Матрена.

Алексей улыбнулся. С такими волчицами никакие шведы не страшны. Тут путь ему снова преградили сестры. -Сегодня спишь с нами братец,- уверенно но с оскалам сказала Анна. -Как до пропажи. Они быстро схватили его и повели в свои покои

— Чего? — только и успел выдохнуть Алексей, прежде чем сильные руки Анны подхватили его под одно плечо, а Вера — под другое.

— Не сопротивляйся, братец, — пропыхтела Вера, таща его по коридору. — Только хуже будет.

— Да подождите вы! — Алексей пытался упираться, но сёстры были тренированными воительницами, а он — всего лишь парнем, который сегодня уже получил по полной программе на тренировке. — А Иван? Иван со мной!

— Иван сам пойдёт, — отрезала Анна, оглядываясь на мальчика, который семенил следом, прижимая к груди медведя и с трудом сдерживая улыбку. — Ты же хочешь с братом, мелкий?

— Хочу! — пискнул Иван и припустил быстрее.

— А мои... ну, опричницы? — в отчаянии спросил Алексей, понимая, что сопротивление бесполезно.

— Перебьются одну ночь, — махнула рукой Вера. — Мы с тобой двенадцать лет не виделись. Имеем право.

Они втащили его в просторную светлицу, которая явно служила спальней для обеих сестёр. Здесь стояли две широкие кровати под балдахинами, горели свечи, на стенах висело оружие, а в углу лежала груда подушек, на которых, судя по всему, любил валяться Иван, когда приходил в гости.

— Раздевайся, — скомандовала Анна, скидывая свой кафтан. — Ложись в середину. Как раньше.

— Раньше я был маленький! — запротестовал Алексей. — Сейчас я... ну, не маленький!

— Тем лучше, — усмехнулась Вера, стаскивая сапоги. — Согреешь нас. Война, знаешь ли, дело холодное.

Алексей понял, что спорить бесполезно. Он вздохнул, стянул кафтан, сапоги и, оставшись в рубахе и портах, покорно забрался на указанное место — между двумя кроватями, на специально брошенные туда тюфяки и шкуры.

— Иди сюда, Ваня, — позвал он, и мальчик тут же юркнул к нему под бок.

Сёстры улеглись по обе стороны — Анна слева, Вера справа. Они действительно устроились так, словно ему снова было пять лет, а они — старшими сёстрами, охраняющими младшего брата.

— Помнишь, как мы спали все вместе, когда гроза была? — мечтательно протянула Вера. — Ты тогда боялся грома, залезал к нам в кровать и дрожал.

— Я не помню, — честно сказал Алексей. — Я... многое не помню.

— А мы помним, — твёрдо сказала Анна. — Мы помним, как ты пропал. Как мать рыдала. Как искали тебя по всему Кремлю. Как потом... как потом всё покатилось под откос.

В её голосе послышалась горечь.

— Мы не знаем, как ты вернулся, — добавила Вера тише. — Но мы рады. Правда.

— Я тоже рад, — ответил Алексей, и это было искренне.

Иван уже сопел, пригревшись у него под боком. Свечи догорали, комната погружалась в мягкий полумрак.

— Спи, брат, — сказала Анна, поворачиваясь на бок. — Завтра трудный день. Стефана говорила, послезавтра выступаете. Отоспись пока с нами.

— А вы? — спросил Алексей. — Вы же тоже воюете?

— Мы на юг пойдём, — ответила Вера. — Татар гонять. Там тоже жарко будет.

Алексей лежал, глядя в потолок, и чувствовал, как с двух сторон к нему прижимаются тёплые тела сестёр. Странное, но удивительно уютное чувство. Семья. Настоящая.

— Брат, — вдруг сказала Анна в темноте. — Ты только возвращайся. Ладно?

— Постараюсь, — пообещал Алексей.

— Не "постараюсь", а "вернусь", — поправила Вера. — Мы тебя только нашли. Терять снова не хотим.

— Вернусь, — твёрдо сказал Алексей.

И уснул, окружённый теплом своих новых, но таких родных сестёр и маленького брата.

Утром его разбудил громкий голос Матрены:

— А ну отдавайте нашего хранителя!

Алексей приоткрыл глаз и увидел забавную картину: три волчицы стояли в дверях спальни, вооружённые и явно настроенные решительно. Анна, уже одетая и при сабле, преграждала им путь, усмехаясь.

— Он наш брат. Имеем право на ночёвку.

— Он наш хранитель, — парировала Варвара. — Имеем право на него круглосуточно.

— Ничего, поделитесь, — примирительно сказала Вера, тоже уже на ногах. — Мы его не съели.

— Это мы ещё посмотрим, — проворчала Матрена, но в её голосе слышалась улыбка.

Алексей сел на постели, растрепанный, с сонным Иваном на руках.

— Доброе утро, — сказал он хрипло. — А можно я хотя бы умоюсь, прежде чем меня на части раздерут?

Все рассмеялись. Иван проснулся, заозирался и тоже захихикал.

— Ладно, — махнула рукой Анна. — Забирайте своего хранителя. Но помните: он теперь и наш тоже.

— Договорились, — кивнула Оксана. — По очереди.

Алексей только вздохнул, понимая, что его жизнь в этом мире становится всё сложнее и одновременно — всё счастливее.

Глава 6

На плацу Кремля строем стояли казачки, немки и опричницы, в ожидании царевича. Для этого дела ему выделили хорошие теплые сани. -Не гоже царевичу мерзнуть,- засмеялась царица. -Стойте,-Неожиданно появился патриарх Тихон в сопровождении монашек.-Позвольте мне выделить вам отряд воительниц Новодевичьего монастыря. -Воительницы?- Удивился Алексей. -Ага, как бы еще Русь стояла без нас?

Алексей обернулся и увидел, как из-за спин царицы и приближённых выходит отряд... монахинь. Только монахини эти были совершенно не похожи на тех, кого он привык видеть в своём мире.

Чёрные рясы были подпоясаны кожаными ремнями с ножнами. Из-под длинных юбок выглядывали сапоги для верховой езды. В руках — не чётки, а копья и бердыши. А на головах — не апостольники, а лёгкие шлемы, надетые поверх платков.

— Воительницы Новодевичьего, — с гордостью произнёс Тихон, указывая на стройные ряды женщин. — Сто пятьдесят сестёр, готовых положить жизнь за веру и Отечество.

— Ничего себе монашки, — выдохнул Алексей, разглядывая суровые лица.

— А ты думал, мы только молитвы читаем? — усмехнулась высокая черница в центре строя. — Сестра Феодора, командующая обительским полком. Будем рады послужить с тобой, царевич.

Алексей переглянулся со своими волчицами. Матрена одобрительно кивнула:

— Хорошие воительницы. Я с ними в поход ходила лет пять назад. Держатся крепко.

— Благодарю, владыка, — Алексей поклонился патриарху. — Такая помощь не помешает.

Тихон подошёл ближе и тихо, чтобы не слышали остальные, произнёс:

— Я всё ещё наблюдаю за тобой, посланник. Но это не значит, что я желаю тебе зла. Возвращайся живым. У нас будет разговор.

— О чём? — так же тихо спросил Алексей.

— О том, как соединить древнее с новым. Как сохранить веру, не отрицая силу земли. Как удержать Русь от падения, — Тихон перекрестил его. — Ступай. Бог хранит.

Алексей кивнул и направился к саням, где его уже ждали Матрена, Варвара и Оксана. Рядом крутился Иван, вцепившийся в рукав.

— Дядя, ты обещал вернуться, — напомнил мальчик, смаргивая слёзы.

— Обещал, — Алексей присел, обнял его. — Ты тут за главного остаёшься. Присматривай за мамой и сёстрами. Ладно?

— Ладно, — шмыгнул носом Иван.

Подошли Анна и Вера. Анна молча пожала руку, Вера ткнула кулаком в плечо.

— Бей шведов, брат, — сказала Анна. — Чтоб неповадно было.

— И себя береги, — добавила Вера. — Ты нам ещё нужен.

Царица обняла его крепко, по-матерински:

— Сынок... возвращайся. Это не просьба. Это приказ.

— Слушаюсь, государыня, — улыбнулся Алексей.

Он забрался в сани, укутался в меха. Рядом устроились три волчицы. Казачки Стефаны уже гарцевали на конях, немки выстраивались в походную колонну, монахини занимали своё место в строю.

— Трогай! — скомандовала Стефана, и обоз двинулся к воротам Кремля.

Алексей оглянулся. На крыльце стояла вся его новая семья — мать, сёстры, маленький Иван. Патриарх Тихон осенял уходящих крестом. А впереди была дорога, война и неизвестность.

— Страшно? — тихо спросила Оксана, прижимаясь к нему.

— Немного, — честно признался Алексей. — Но с вами не страшно.

— Правильно, — усмехнулась Матрена. — Мы ж волчицы. А волчицы своих не бросают.

Сани выехали за ворота, и Москва осталась позади. Впереди был Новгород. Шведы. И, возможно, первая настоящая битва в жизни Алексея.

Клеймо на груди пульсировало ровно, спокойно, словно говоря: "Ты на правильном пути".

Едва сани выехали за кремлёвские ворота и Москва скрылась за поворотом, как Матрена хлопнула ладонью по борту, привлекая внимание.

— Так, народ. Хватит прохлаждаться. У нас две-три недели пути, и это время надо использовать с умом.

В санях, помимо Алексея и трёх волчиц, оказались ещё Стефана, верхом ехавшая рядом, и сестра Феодора, которую предусмотрительно пригласили в сани для разговора. Немного тесновато, но вполне терпимо.

— Чего обсуждать-то? — лениво поинтересовалась Стефана, свешиваясь с седла. — Приедем, ударим — и дело с концом.

— Затем, что без плана ударишь и сама под удар попадёшь, — парировала Варвара.

Феодора степенно кивнула, поправляя рясу:

— Сестра права. Господь любит тех, кто думает, прежде чем действовать.

Алексей достал из-за пазухи свёрнутые карты, которые прихватил в библиотеке, и разложил их на коленях:

— Давайте смотреть. Что мы знаем о шведах?

Стефана спрыгнула с коня и, не спрашивая разрешения, плюхнулась в сани, потеснив Оксану. Та лишь фыркнула.

— Шведы — бабы здоровые, в броне тяжёлой, — начала казачка. — Любят строй держать, стеной идти. Медленные, но упёртые. Если в лоб бить — задавят числом.

— А если с флангов? — спросил Алексей.

— Можно, — кивнула Стефана. — Но у них конница тоже есть. Лёгкая, быстрая. Финские наёмницы, лесные охотницы. Эти везде пролезут.

— Значит, надо их конницу чем-то занять, — вмешалась Матрена. — Отвлечь, пока основную пехоту бьём.

Феодора внимательно изучала карту:

— Местность под Новгородом какая? Леса, болота. Для тяжёлой пехоты неудобно. А для наших стрельчих — самое то.

— У меня стрельчих мало, — вздохнула Варвара. — Основные силы на юге. В Новгороде — гарнизон, но они город держат, не выйдут.

— Значит, придётся использовать то, что есть, — подвёл итог Алексей. — Казачки — лёгкая конница, мобильные удары. Монахини — пехота, смогут держать строй? — он посмотрел на Феодору.

— Сто пятьдесят сестёр выстоят против трёхсот шведок, — уверенно ответила та. — Если не в лоб, а с умом.

— Немки-наёмницы, — добавила Оксана. — Их сотня. Тяжёлая пехота, хорошо обученная. Могут стать ударной силой.

— И опричницы, — кивнула Матрена. — Нас трое, но мы берегини. Каждая стоит десятка обычных воинов.

Алексей чертил пальцем на карте:

— Предлагаю так. Мы знаем, что шведы идут к Новгороду по зимнику, через леса. У них есть выбор: либо по льду через Ильмень, либо в обход, через Волхов. Если заставят их идти через озеро...

— Лёд, — хищно улыбнулась Стефана. — Если ударить, когда они на середине...

— Рискованно, — покачала головой Феодора. — Лёд может не выдержать и нас.

— А если сделать вид, что мы отступаем? — предложила Варвара. — Заманить их на лёд, а потом ударить с двух сторон?

— Нужны лучницы, — сказал Алексей. — Много лучниц. Чтобы осыпать их стрелами, заставить сбиться в кучу. Тогда лёд треснет быстрее.

— Лучницы у меня есть, — оживилась Стефана. — Казачки стреляют хорошо. Но им нужен прикрытие, пока стреляют.

— Немки прикроют, — кивнула Матрена. — Построятся щитами, дадут лучницам время.

— А мы сёстрами ударим, когда шведы смешаются, — добавила Феодора. — С фланга, с тыла, как Господь управит.

Алексей смотрел на карту и чувствовал, как план постепенно складывается. Рискованный, дерзкий, но имеющий шанс на успех.

— Осталось понять, где именно они пойдут, — сказал он. — Нужна разведка. Кто-то должен пойти вперёд, узнать маршрут.

— Я пошлю своих девок, — вызвалась Стефана. — Они в лесах как рыбы в воде. К вечеру будут.

— Хорошо, — Алексей свернул карту. — Значит, пока едем — готовимся. Тренируем взаимодействие. Казачки с монахинями, немки со стрельчихами. Чтобы к Новгороду подойти уже слаженным войском.

— Командуешь, царевич? — усмехнулась Стефана.

— Пытаюсь, — честно ответил Алексей. — Вы же опытнее, поправляйте, если что не так.

— Грамотно мыслишь, — одобрительно сказала Матрена. — Для первого раза — вполне.

— Благословляю, — добавила Феодора. — С Богом.

Сани мерно покачивались, за окнами мелькали заснеженные поля. Впереди была долгая дорога и, возможно, первая настоящая битва. Но сейчас, в тесных санях, окружённый сильными женщинами, Алексей чувствовал себя почти уверенно.

— Ладно, — сказал он, пряча карту. — Тогда распределяем роли. Стефана — разведка и лёгкая конница. Феодора — пехота и духовная поддержка. Матрена с сёстрами — особый отряд. А я... я буду думать, как применить штыки.

— А мы присмотрим, чтобы ты в бою голову не потерял, — пообещала Оксана, прижимаясь к нему.

— И чтобы тебя самого не потеряли, — добавила Варвара.

— И чтобы ты нас не потерял, — закончила Матрена.

Стефана захохотала, хлопнув себя по колену:

— Ох, и весёлый у тебя гарем, царевич! С такими не пропадёшь.

— Не гарем, а семья, — поправил Алексей, но в его голосе звучала улыбка.

Сани ехали на север, а в них рождался план войны. -Знаешь, если все пойдет удачно, мы можем кле что интересное прокрутить авантюру,- зловеще улыбалась Стефана. -Какую?- Удивился Алексей. -Разбив армию мы откроем путь для атаки. Мы сможем двинутся на Хельсинки или Вильнус. Но я бы советовала пойти на Вильнус. Это полностью изменит положение битвы. Поляки думают что их тыл будет защищен шведами и поэтому они послали в бой полные силы и в Вильнусе будут слабые силы.

Алексей почувствовал, как по спине пробежал холодок. Не от мороза — от азарта, который загорелся в глазах Стефаны.

— Вильнюс? — переспросил он, переваривая информацию. — Ты хочешь идти на столицу Великого княжества Литовского?

— А почему нет? — Стефана подмигнула, её чуб задорно тряхнулся. — Поляки сейчас все силы бросили на Смоленск и южное направление. Они уверены, что шведы прикроют северо-запад. А если мы шведов разобьём и быстрым маршем двинем на Вильнюс...

— Вильнюс — это Речь Посполитая, — вмешалась Матрена, прищурившись. — Если мы его возьмём, полякам придётся снимать войска со Смоленска и бросать на защиту своей территории. Это может переломить всю войну.

— Именно! — Стефана хлопнула ладонью по борту саней. — Одним ударом — и зайцы биты, и волки сыты. Шведов разбили, поляков ослабили, да ещё и куш жирный сорвали.

— Авантюра, — покачала головой Феодора, но в её глазах тоже мелькнул интерес. — Рискованная. Сто пятьдесят сестёр, сотня немок, казачки и опричницы — это не армия для взятия столицы.

— А кто говорит брать столицу? — усмехнулась Стефана. — Мы можем ударить по слабым местам. Перерезать коммуникации, захватить склады, пожечь запасы. Посеять панику. Пока поляки будут разбираться, что к чему, мы уйдём в леса, а потом снова ударим. Партизанская война, казачки это умеют.

— Партизанская война в чужой стране зимой? — Варвара скептически подняла бровь. — Это тебе не в степях скакать. Леса, болота, морозы.

— А у меня девки северные, — отмахнулась Стефана. — Донские казачки, правда, но закалённые. А немки вообще из своих лесов пришли, им холод не страшен.

Алексей молчал, обдумывая. В его прошлом мире были похожие рейды — глубокие прорывы в тыл врага, которые сеяли хаос и заставляли противника отвлекать силы. Гудериан, Манассе, партизаны... Почему бы не попробовать здесь?

— А царица? — спросил он. — Она разрешит?

— Если мы пришлём гонца с победой над шведами и планом, — ответила Матрена, — она не запретит. Иоанна любит смелые ходы. Но нам нужно будет доказать, что мы можем.

— И нужна поддержка, — добавила Оксана. — Если мы пойдём на Вильнюс, нам понадобятся проводники, знающие местность, и базы, где можно укрыться и пополнить припасы.

— У меня есть знакомые в литовских лесах, — загадочно улыбнулась Стефана. — Лесные люди, беглые, недовольные властью панов. Они помогут.

— Лесные люди? — переспросил Алексей.

— Крестьяне, что в леса ушли от гнёта, — пояснила Варвара. — Разбойники, вольные стрелки. Они ненавидят поляков и литовских магнатов. Если пообещать им защиту и долю добычи — пойдут за нами.

— А если не пойдут?

— Тогда заставят, — жёстко сказала Стефана. — Мы не в бирюльки играем, царевич. Война.

Алексей вздохнул. С одной стороны, идея была безумно рискованной. С другой — именно такие безумные планы иногда приносили победу.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Давайте рассуждать здраво. Первое — разбить шведов. Без этого никакого похода не будет. Второе — оценить наши силы после боя. Если потери большие — возвращаемся. Если можем продолжать — идём дальше. Третье — нужна связь с Москвой. Отправим гонца сразу после победы, изложим план, попросим подкреплений и разрешения.

— Разумно, — кивнула Феодора. — Господь любит не только смелых, но и предусмотрительных.

— А пока, — продолжил Алексей, — надо собрать информацию о Вильнюсе. Кто там стоит, какие укрепления, где склады. Стефана, твои разведчицы могут узнать?

— Сделаем, — пообещала казачка. — У меня есть пара девок, которые по-литовски шпрехают. Зашлём в город под видом торговок.

— Отлично, — Алексей почувствовал, как азарт захватывает и его. — Тогда работаем по плану. Сначала шведы, потом — посмотрим.

Он откинулся на меха, чувствуя, как клеймо пульсирует чаще. Похоже, судьба готовила ему не просто оборонительную битву, а настоящее наступление. И от того, как они справятся, могла зависеть не только судьба Новгорода, но и всей войны.

— Эх, люблю я такие дела, — довольно потянулась Стефана. — Горячие, с перчиком.

— Лишь бы не переперчить, — проворчала Матрена, но в её голосе слышалось согласие.

Сани ехали дальше, а в них вызревал план, способный перевернуть эту странную войну в этом странном мире. -Есть еще одна идея,-неожиданно заговорила Феодора. Алексей посмотрел на нее. -По пути мы можем заглянуть в одно место. В резиденцию последней богатырши Святогоры. Все присутствующие впали в шок. -Но она же не в ладах с царицей и ушла на покой после присоединения Новгорода,- заговорила удивленная Оксана. -Но у нее могут быть внучки и правнучки что могут пойти с нами,- усмехнулась Стефана.

В санях повисла тишина. Даже Стефана, обычно невозмутимая, приподняла бровь.

— Святогора? — переспросила Матрена, и в её голосе впервые за всё время Алексей услышал что-то похожее на благоговейный страх. — Та самая, что в одиночку держала заставу против ливонцев три дня?

— Она самая, — кивнула Феодора, поправляя рясу. — Последняя из рода Святогоров. Богатырша, чья сила передавалась от самой Евы через десять поколений.

— Я думала, она умерла, — тихо сказала Оксана. — Или ушла в затворничество.

— Ушла, но не умерла, — ответила монахиня. — Живёт в скиту, в нескольких днях пути от нашего маршрута. Мы можем сделать крюк.

— Зачем ей помогать нам? — нахмурилась Варвара. — Она поссорилась с царицей ещё при присоединении Новгорода. Говорят, Иоанна обещала ей земли и почёт, а потом обманула.

— Не обманула, а не смогла выполнить, — поправила Феодора. — Слишком много было врагов, слишком мало ресурсов. Святогора обиделась и ушла. Но она не враг Руси. И если мы придём к ней с уважением, с просьбой, а не с требованием...

— Она может и послать, — хмыкнула Стефана. — Бабка старая, упрямая, небось, как кремень.

— Или может увидеть в этом шанс, — возразила Феодора. — Её внучки растут в глуши, без славы, без дела. А тут война, возможность проявить себя. Если она не дура, поймёт.

Алексей слушал и чувствовал, как клеймо начинает пульсировать сильнее. Богатырша. Потомок древнего рода. Это слово отзывалось в нём чем-то знакомым.

— Расскажи мне о ней, — попросил он Феодору. — Всё, что знаешь.

Монахиня сложила руки на посохе и начала рассказ:

— Святогора — не имя, а титул. Так называли сильнейших воительниц, что хранили северные рубежи ещё до Рюриковичей. Последняя из них родилась лет семьдесят назад. Говорят, в младенчестве её кормили не молоком, а медвежьим жиром, и пеленали не в ткани, а в волчьи шкуры. Выросла она ростом под два метра, а силой могла сравниться с десятком мужчин.

— С мужиками? — невольно усмехнулся Алексей.

— В те времена ещё были сильные мужчины, — серьёзно ответила Феодора. — До того, как сила окончательно ушла к женщинам. Святогора застала последних из них. И победила каждого в честном бою.

— И что дальше?

— Она воевала за Новгород против ливонцев, против шведов, против Литвы. Когда Иоанна присоединяла Новгород к Москве, Святогора сначала была против, потом согласилась на переговоры. Царица обещала ей почёт и земли, но казна была пуста, а враги наседали. Святогора сочла себя обманутой и ушла. Поселилась в лесах, в старом скиту, и больше о ней никто не слышал.

— А внучки? — спросила Стефана. — Откуда они, если она ушла в затворничество?

— У неё была дочь, — ответила Феодора. — Та вышла замуж за местного охотника, родила двух девочек, но сама погибла в схватке с медведем несколько лет назад. Теперь Святогора растит внучек одна. Девочкам, по слухам, лет по пятнадцать-шестнадцать.

— И ты думаешь, они пойдут с нами? — скептически спросила Варвара.

— Я думаю, Святогора захочет, чтобы её внучки увидели мир, — мягко сказала Феодора. — И прославили свой род. А для этого им нужна война.

Алексей задумался. С одной стороны, сворачивать с пути ради сомнительного союзника — риск. С другой — если эти девушки действительно обладают силой своего рода, они могут стать серьёзным подспорьем.

— Сколько мы потеряем времени? — спросил он.

— День, может, два, — ответила Феодора. — Скит недалеко от нашего маршрута. Я знаю дорогу.

— А шведы?

— Мы всё равно идём медленно, — вмешалась Матрена. — Обоз, пехота... если отправить разведчиц вперёд, они успеют предупредить о движении противника. Два дня погоды не сделают, а союзницы могут пригодиться.

— Особенно если они такие же сильные, как бабка, — добавила Стефана. — Я бы рискнула.

Алексей посмотрел на трёх волчиц. Те молча кивнули — каждая по-своему.

— Хорошо, — решил он. — Едем к Святогоре. Но если она нас пошлёт — время не ждём, уходим сразу. Договорились?

— Договорились, — ответили все хором.

Феодора улыбнулась уголками губ:

— Мудрое решение, царевич. Я чувствую, что этот визит будет важным.

— Посмотрим, — осторожно ответил Алексей. — А пока — готовьтесь. Если её внучки пойдут с нами, их надо будет чему-то учить. И maybe защищать.

— Защищать? — удивилась Стефана. — Если они из рода Святогоры, это они нас защищать будут.

— И всё же, — твёрдо сказал Алексей. — Они девчонки. А война штука жестокая.

В санях воцарилось молчание. Каждая думала о своём. А за окнами тянулся бесконечный зимний лес, скрывающий в своих глубинах тайны, легенды и последнюю богатыршу древней Руси.

Сани мерно покачивались на ухабах зимней дороги, за окнами тянулся бесконечный заснеженный лес, а Алексей с головой погрузился в изучение истории этого удивительного мира. Оксана, сидевшая рядом, терпеливо отвечала на его вопросы, иногда дополняя рассказ деталями, которых не было в летописях.

— После Куликовской битвы, — говорила она, водя пальцем по карте, — Дарья Донская не просто разбила орду, она показала, что Русь может побеждать. Мамай-хан бежала, а великая орда начала трещать по швам. Казанское ханство отделилось, астраханское, крымское...

— Погоди, — перебил Алексей. — Мамай-хан? Это же женщина?

— А кто же ещё? — удивилась Оксана. — Ханы всегда женщины. Мужики в ставке сидят, детей растят. Ты чего?

— А, ну да, — спохватился Алексей. — Привыкаю просто. Продолжай.

— Ну вот. Орда развалилась, но Русь ещё долго собиралась с силами. Междоусобицы, княжны грызутся за власть, как волчицы за добычу. Пока наконец Москва не начала подминать под себя всех.

— А Константинополь?

— Падение Константинополя — великая трагедия, — вмешалась Матрена из другого угла саней. — Османки тогда показали свою силу. Но для нас это стало и шансом. Иоанна Третья, бабка нынешней царицы, взяла в жёны Александра Палеолога, племянника последнего императора.

— В жёны? — переспросил Алексей. — То есть он...

— Ну да, — усмехнулась Варвара. — Царевич из Византии. Красивый, образованный, но слабый здоровьем. Иоанна его очень любила, говорят. А он ей детей нарожал и рано умер. С тех пор она и объявила Москву Третьим Римом.

— И началось противостояние с Новгородом, — добавила Оксана. — Новгородские боярыни считали себя самостоятельными, торговали с Западом, не хотели подчиняться Москве. А Москва считала, что все русские земли должны быть под одной рукой.

— И чем кончилось?

— Известно чем, — хмуро сказала Матрена. — Иоанна Четвертая послала войско, новгородок разбили, вечевой колокол сняли и увезли в Москву. С тех пор Новгород — московский.

— Но недовольные остались, — тихо сказала Оксана. — И сейчас, когда война, многие новгородки косятся на Москву. Мол, защищать нас идут, а сами налоги дерут.

— Поэтому нам надо показать себя с лучшей стороны, — подытожил Алексей. — Чтобы новгородки поняли: Москва — это защита, а не враг.

— Умный, — одобрительно кивнула Варвара. — Прямо как настоящий царевич.

— А я кто по-твоему? — усмехнулся Алексей.

— Ты — наш, — просто ответила она. — А остальное приложится.

За окнами темнело. Отряд остановился на ночлег в небольшой деревне, где их уже ждали — гонец прискакал вперёд. Алексей вышел из саней, размял затёкшие ноги и вдруг почувствовал, что клеймо на груди пульсирует сильнее обычного.

— Что-то не так? — спросила подошедшая Оксана.

— Не знаю, — ответил он, прислушиваясь к себе. — Чувствую... будто мы приближаемся к чему-то важному.

— Может, к Святогоре? — предположила она.

— Может, — согласился Алексей. — А может, просто нервы.

Они вошли в избу, где уже топилась печь и готовился ужин. Впереди была ещё одна ночь в тепле и безопасности, а завтра — снова дорога. И, возможно, встреча с легендой. -В чем был секрет победы Москвы над Новгородом?- Сидя уже к камина задавал вопрос Алексей.-Как при имении Святогоры Новгород умудрился проиграть? -Один в поле не воин,- закуривала трубку Стефана.- Армия Новгорода не была единой. Она состояла из дружин боярин. Каждая защищали свою вотчину.

Алексей задумчиво смотрел на пляшущие языки пламени в камине. В избе было тепло и уютно, за окнами выла вьюга, а здесь, у огня, собрались все ключевые фигуры их небольшого войска.

— То есть Святогора была одна, а боярыни тянули каждая в свою сторону? — переспросил он, принимая от Оксаны кружку с горячим сбитнем.

— Именно, — кивнула Стефана, выпуская клуб дыма к потолку. — Новгород — торговая республика. Боярыни богатые, каждая со своей дружиной, каждая со своим интересом. Одни с Москвой торговать хотели, другие с Литвой, третьи с Ганзой. Когда пришла московская рать, они так и не смогли объединиться.

— А Святогора? — спросил Алексей.

— Святогора была воеводой, — вмешалась Матрена, подкидывая дров в камин. — Но она командовала только своим полком. Остальные боярыни её не слушались. Каждая думала, что сама умнее.

— Идиотка, — коротко бросила Варвара.

— Не идиотка, а система, — возразила Феодора, сидевшая в углу с молитвенником в руках. — Новгород веками жил вольностью. Каждая боярыня считала себя почти государыней. Подчиниться чужой воле — значило потерять лицо. Вот и проиграли.

Алексей отпил сбитень, чувствуя, как тепло разливается по телу.

— А что стало со Святогорой после поражения?

— Ничего хорошего, — ответила Стефана. — Её полк разбили под Шелонью, сама она чудом уцелела. Говорят, прискакала в Новгород вся в крови, а боярыни уже вели переговоры о сдаче. Плюнула она на всё, собрала остатки верных людей и ушла в леса. Больше её не видели.

— До сих пор, — тихо добавила Феодора.

В избе повисла тишина. Алексей смотрел на огонь и думал о том, как легко разобщённость губит даже самых сильных. В его мире тоже было полно примеров — княжества, империи, партии, которые разваливались изнутри, потому что каждый тянул одеяло на себя.

— Значит, нам надо быть едиными, — сказал он наконец. — Казачки, немки, монахини, опричницы — мы все одна армия. Если начнутся разборки, проиграем.

— Умные слова, царевич, — одобрительно кивнула Стефана. — Только на словах легко, а на деле... — она затянулась трубкой. — Каждая из нас привыкла командовать. У меня девки только меня слушают. Немки своих командирш. Монахини — матушку Феодору.

— А волчицы — меня, — усмехнулась Матрена. — Но мы ради общего дела подчинимся. Если будет кому подчиняться.

Все взгляды обратились к Алексею.

— Ты, царевич, — сказала Варвара. — Ты должен стать тем, кто нас объединит. Не Москва, не царица, а ты лично.

— Я? — Алексей растерялся. — Но я ничего не понимаю в военном деле. Я только учусь.

— Зато ты понимаешь в людях, — возразила Оксана. — И у тебя есть... это, — она коснулась его груди в районе клейма. — Оно не даст соврать.

— А ещё ты мужик, — добавила Стефана с хитрой усмешкой. — Для наших баб это редкость. Будут на тебя молиться, если не опозоришься.

Алексей вздохнул. Снова на него вешают ответственность, к которой он не готов. Но выбора, похоже, нет.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда давайте договоримся. В бою слушаемся тех, кто знает дело. Стефана — конница, Феодора — пехота, Матрена с сёстрами — особый отряд. Я буду... координатором. Связующим звеном.

— А в случае чего — и командующим, — твёрдо сказала Матрена. — Если придётся принимать решение, которое никто не ожидает.

— Принимать будем вместе, — возразил Алексей. — Я не собираюсь раздавать приказы, не понимая, что делаю.

— Разумно, — кивнула Феодора. — Гордыня губит чаще, чем вражеский меч.

Стефана поднялась, потянулась:

— Ладно, философия философией, а спать пора. Завтра рано вставать. До скита Святогоры ещё топать и топать.

Она загасила трубку о камин и направилась к своей лежанке. Остальные тоже начали устраиваться на ночлег. Алексей остался у огня, глядя на угли.

Рядом тихо присела Оксана.

— Не спится?

— Думаю, — ответил он. — Всё это так странно. Я, обычный парень из другого мира, должен командовать войском, идти на шведов, искать каких-то богатырш...

— Судьба, — просто сказала Оксана. — Ты не выбирал. Она выбрала тебя.

— Утешила, — усмехнулся Алексей.

— Иди спать, хранитель, — она коснулась губами его виска. — Завтра новый день. Новые испытания. А мы с тобой.

Он кивнул, поднялся и пошёл к своей лежанке, где уже устроились Варвара и Матрена, предусмотрительно оставив место посередине.

Засыпая, Алексей думал о том, что завтра они, возможно, встретят легенду. И от этой встречи может зависеть многое.

Утром, когда отряд уже выстроился для продолжения пути, Алексей подошёл к Матрене и Стефане, которые о чём-то переговаривались у головы колонны.

— Надо поговорить, — сказал он, отводя их в сторону. — О немках.

— А что с ними? — нахмурилась Матрена.

— Они наёмницы. Служат за деньги. А это значит, что их могут перекупить.

Стефана присвистнула:

— Умная мысль, царевич. Шведы богаты, поляки тоже. Если предложат больше...

— Вот именно, — кивнул Алексей. — Нам нужно сделать так, чтобы они остались верны не за деньги, а за что-то большее.

— За что, например? — Матрена прищурилась. — Земли обещать? Так у нас своих земель не хватает.

— А вот тут ты не права, — возразил Алексей. — После войны земли будет много. Особенно если мы победим. Шведские, польские, литовские. Почему бы не пообещать немкам наделы? Пусть знают: если будут служить верно, после войны получат участок, где смогут пахать или ремеслом заниматься. Станут не наёмницами, а поселенками. Нашими людьми.

Стефана задумалась, почесала затылок:

— А ведь дело говорит. Деньги деньгами, а земля — это навсегда. Если немки осядут на наших землях, да ещё и с семьями, они уже никуда не денутся. Будут защищать свой дом.

— И налоги будут платить в казну, — добавил Алексей. — Доход Руси. Все в выигрыше.

— А что скажет царица? — спросила Матрена. — Такие вопросы без неё не решаются.

— Мы пошлём гонца с предложением, — ответил Алексей. — Но сначала поговорим с командиршей немок. Узнаем, заинтересует ли их такое. Если да — тогда и будем обсуждать с Москвой.

— Разумно, — кивнула Стефана. — Я знаю эту фрау. Гретхен её зовут. Баба суровая, но справедливая. Если пообещать ей и её девкам землю — может и согласится.

— Тогда зови её, — сказал Алексей.

Через несколько минут к ним подошла рослая светловолосая женщина в тяжёлом доспехе. Лицо её было покрыто шрамами, а взгляд — холодным, как балтийский лёд.

— Чего надо? — спросила она на ломаном русском.

— Поговорить хотим, фрау Гретхен, — начал Алексей. — О деле.

— О деле говори, — она скрестила руки на груди.

— Скажи, твои девки — они зачем воюют? Только за деньги? Или есть что-то ещё?

Гретхен посмотрела на него с подозрением:

— Деньги хорошо. Земля лучше. А что?

— А если мы предложим землю? — прямо спросил Алексей. — После войны. Каждая, кто выживет и будет служить верно, получит надел. Сможет осесть, пахать, дом построить. Стать не наёмницей, а хозяйкой.

Глаза немки блеснули. Она долго молчала, потом хмыкнула:

— Хитрый, да? Знаешь, что наниматели редко землю дают. Деньги платят — и иди куда хочешь. А земля... земля это дом.

— Знаю, — кивнул Алексей. — Поэтому и предлагаю. Но нужно, чтобы твои девки знали: это не пустые слова. Мы пошлём гонца к царице, чтобы она утвердила. А пока вы будете воевать с нами, мы запомним, кто как себя проявил.

Гретхен смотрела на него долго, потом перевела взгляд на Матрену и Стефану.

— Он правду говорит? — спросила она.

— Правду, — ответила Матрена. — Царевич слов на ветер не бросает.

— Царевич? — удивилась немка. — Он же фаворит.

— Долгая история, — отмахнулась Стефана. — Но ему можно верить.

Гретхен кивнула, развернулась и пошла к своему отряду. Через несколько минут оттуда донёсся гул голосов — немки обсуждали новость.

— Ну что, — усмехнулась Стефана, — кажется, у нас появились лишние союзницы.

— Посмотрим, — осторожно сказал Алексей. — Но если они поверят, то будут драться за эту землю как за свою. А это нам и нужно.

Отряд тронулся дальше. В санях Алексей снова разложил карты, но мысли его были далеко. Он думал о том, что даже в этом странном мире, где всё перевёрнуто с ног на голову, люди остаются людьми. Им нужен дом. Нужна вера в завтрашний день. И если он сможет это дать — они пойдут за ним.

Клеймо на груди довольно пульсировало, дом Святогоры был близко.

Сани остановились перед массивными воротами, сложенными из вековых брёвен. Стена вокруг усадьбы была высотой в три человеческих роста, с башенками по углам, где угадывались бойницы. Всё это выглядело основательно, сурово и очень по-северному.

— Ничего себе, — присвистнула Стефана, спрыгивая с коня. — Бабка не бедствует.

— Это не просто дом, это крепость, — заметила Матрена, оглядывая укрепления. — Здесь можно держать оборону против небольшой армии.

Из-за стены донёсся лай собак, затем скрип снега под чьими-то шагами. В смотровое оконце в воротах выглянуло чьё-то лицо, скрытое тенью.

— Кто такие? — раздался низкий, грудной голос, удивительно молодой для такого места.

— Путники, — громко ответила Феодора, выходя вперёд. — Ищем приюта и разговора с хозяйкой. Мы от царицы московской, но не с войной, а с миром.

— Царица? — в голосе послышалась усмешка. — Бабка вашу царицу не жалует.

— Знаю, — спокойно ответила монахиня. — Но мы не по её делу. У нас своё. И дело это — общее. Для всей Руси.

За воротами наступила тишина, потом послышался удаляющийся скрип шагов. Очевидно, стражница побежала докладывать.

— Думаешь, примут? — тихо спросил Алексей у Феодоры.

— Если Святогора не совсем одичала в лесах — примет, — ответила та. — Любопытство никуда не девается. А мы — любопытный гость.

Ждать пришлось минут десять. За это время Алексей успел рассмотреть крепостцу подробнее: брёвна были старые, но крепкие, без единой щели. Снег на стенах аккуратно расчищен, значит, внутри есть кому работать. На башенках он заметил фигуры — как минимум двое наблюдали за отрядом.

Наконец ворота со скрипом отворились. На пороге стояла девушка лет шестнадцати, высокая, широкоплечая, с русыми косами, уложенными вокруг головы, и с топором на поясе. Одета она была в просторную рубаху и сапоги. -Бабушка никого не хочет видеть,-спокойно сказала она.- Но если это дело для всей Руси, то примем. А если обманите, то к рассвету вороны будут клевать ваши потроха.

Алексей невольно улыбнулся такой прямолинейной угрозе. Девушка говорила спокойно, без бравады — просто констатировала факт. И по тому, как уверенно она держалась, чувствовалось: за словами дело не станет.

— Мы не обманываем, — ответил он, выходя вперёд. — Нам действительно нужен разговор. И помощь.

Девушка окинула его быстрым взглядом, задержалась на груди — там, где под одеждой пульсировало клеймо, — и чуть прищурилась.

— Проходите, — сказала она, отступая в сторону. — Только оружие оставьте. Лошадей во дворе поставят.

Внутри крепость оказалась устроена разумно: просторный двор, несколько построек — баня, амбар, конюшня, и в центре двухэтажный дом, сложенный из таких же могучих брёвен. Вокруг суетились люди — в основном женщины разного возраста, но мелькнуло и пара мужчин, занятых хозяйственными делами.

— Целое поселение, — тихо заметила Оксана.

— Родовая усадьба, — отозвалась Матрена. — Здесь живут потомки тех, кто пришёл со Святогорой.

Их провели в большую горницу на первом этаже. Вдоль стен — лавки, покрытые звериными шкурами, в углу — огромная печь, сложенная из камня, посередине — тяжёлый дубовый стол. И за этим столом, у окна, сидела женщина.

Алексей понял, что это она, ещё до того, как кто-то произнёс имя. Святогора.

Лет под семьдесят, но спина прямая, плечи широкие, руки — как два бревна. Седая коса толщиной в руку переброшена через плечо. Лицо изрезано морщинами, но глаза — яркие, синие, цепкие — смотрели на вошедших с таким вниманием, что казалось, она видит каждого насквозь.

— Ну, — сказала она голосом, низким и густым, как мёд, — показывайтесь, гости московские. Кто такие, зачем пожаловали?

Феодора шагнула вперёд и низко поклонилась:

— Благослови, матушка. Я — сестра Феодора из Новодевичьего монастыря. А это — царевич Дмитрий, сын Иоанны Грозной.

Брови Святогоры поползли вверх.

— Сын? Тот самый, что пропал? — она перевела взгляд на Алексея, и тот почувствовал, как по спине пробежал холодок. — Подойди.

Он подошёл. Святогора взяла его за подбородок, повернула лицо к свету, вгляделась. Потом резким движением рванула ворот рубахи, обнажая грудь.

Клеймо вспыхнуло ярче, залив комнату золотистым светом.

— Ишь ты, — выдохнула старуха. — И правда, отмечен. Древние отметили.

Она отпустила его и откинулась на спинку лавки.

— Садитесь. Рассказывайте.

Когда все расселись, слово взяла Матрена. Коротко, по-военному, она обрисовала ситуацию: война на три фронта, шведы под Новгородом, план ударить по ним, а потом, возможно, и на Вильнюс.

— А нам-то с того что? — усмехнулась Святогора, когда рассказ закончился. — Я с Москвой не в ладах. Иоанна меня кинула, слово не сдержала.

— Знаю, — ответил Алексей. — И не оправдываю её. Но сейчас речь не о Москве, а о Руси. О всех нас. Если шведы возьмут Новгород, они пойдут дальше. И ваши леса не спасут. А если поляки и турки объединятся — нас просто сомнут.

— А ты смелый, — в глазах старухи мелькнул интерес. — Не боишься мне так говорить?

— Боюсь, — честно сказал Алексей. — Но правда важнее страха.

Святогора хмыкнула, потом посмотрела на девушку, что встречала их у ворот:

— Марфа, что скажешь?

Та пожала плечами:

— Дело говорит, бабушка. Если шведы придут, нам тут тоже не усидеть. Стены крепкие, но против пушек не выстоят.

— Умница, — кивнула старуха. — Ладно, — она повернулась к Алексею. — Я старая, воевать уже не могу. Но внучки у меня — ого-го. Марфа, зови сестру.

Через минуту в горницу вошли две девушки. Та, что встречала их — Марфа, и вторая, чуть пониже ростом, но такая же ладная, с тёмной косой и серьёзными серыми глазами.

— Это Марфа и Пелагея, — представила Святогора. — Мои внучки. Силу рода унаследовали. Если согласятся пойти с вами — польза будет.

— А вы сами? — спросил Алексей у девушек.

Марфа усмехнулась:

— А что тут сидеть? Война, говорят, будет. Хочется себя показать.

— И мир посмотреть, — тихо добавила Пелагея.

Святогора тяжело поднялась:

— Благословляю вас, внучки. Идите с ними. Но помните: вы — последние из рода. Если погибнете — всё, конец. Так что берегите себя.

Она подошла к сундуку в углу, открыла его и достала две вещи: огромный двуручный меч, отполированный до блеска, и лёгкую саблю в богатых ножнах.

— Меч мой, боевой, — сказала она, протягивая его Марфе. — Бери, по руке тебе будет. А это, — она подала саблю Пелагее, — матери вашей. Пусть с вами будет.

Девушки приняли оружие с поклонами.

— Спасибо, бабушка, — сказала Марфа, и в её голосе впервые послышались тёплые нотки.

— Ладно, — махнула рукой Святогора. — Идите, собирайтесь. Выступать, я так понимаю, надо скоро.

Пока внучки собирали вещи, старуха подозвала Алексея к себе.

— Слушай, царевич, — сказала она тихо. — Я не знаю, как ты вернулся и что ты за человек. Но клеймо не врёт. Береги моих девчонок. Они — всё, что у меня осталось.

— Обещаю, — твёрдо сказал Алексей.

— Смотри, — она погрозила ему пальцем. — Если что случится, я хоть из могилы встану и достану тебя.

— Я понял, — улыбнулся он. — Не подведу.

Через час отряд пополнился двумя новыми воительницами. Марфа и Пелагея ехали верхом на рослых лесных лошадках, при оружии, с виду спокойные, но внутри, чувствовалось, горящие азартом.

— Ну что, казачки? — крикнула Стефана. — Теперь нас ещё больше! Покажем шведам, где раки зимуют! -Не так быстро,- прервала возгласы появившаяся Святогора. В руках у нее была палеца. Ее глаза смотрела на Плексея. -Подойди сюда,- спокойно приказала она. Без лишних слов он спокойно подошел к ней. -Эта палеца принадлежала моему мужу Илье Муромцу. Славному герою всея Руси.

Алексей замер, глядя на палицу, которую держала Святогора. Это было не просто оружие — это был артефакт, легенда, воплощённая в дереве и металле. Тяжёлая, окованная железом, с вырезанными на рукояти рунами, она словно излучала силу.

— Илья Муромец, — повторил он осипшим голосом. — Тот самый, что...

— Тот самый, — кивнула Святогора, и в её глазах блеснула влага. — Мой муж. Последний из великих богатырей-мужчин. Когда сила уходила от вашего пола к нашему, он оставался оплотом. Тридцать лет и три года лежал на печи, а когда встал — пошли слухи, что земля дрожит под его шагами.

— Я думал, это сказки, — выдохнул Алексей.

— Сказки — это то, что не видели своими глазами, — усмехнулась старуха. — А я видела. Он мог одной рукой вырвать дерево с корнем. Мог остановить коня на скаку, схватив за узду. И меня выбрал, хотя я была молодая, глупая, только силу рода обрела.

Она протянула палицу Алексею:

— Держи.

Он взял оружие двумя руками и едва не уронил — тяжесть оказалась чудовищной. Пришлось напрячь все мышцы, чтобы удержать.

— Сколько же в ней весу? — прохрипел он.

— Десять пудов, — спокойно ответила Святогора. — Илья работал ею как пушинкой. Ты, конечно, не богатырь, но клеймо даст силу. Со временем привыкнешь.

— Но... зачем? — Алексей с трудом перевёл дыхание, всё ещё сжимая палицу. — Я же не Илья. Я обычный...

— Ты — хранитель, — перебила Святогора. — И муж мой был хранителем. Последним из мужчин, кто нёс эту ношу. А теперь, видно, пришло время передать её дальше.

Она положила руку ему на плечо — тяжёлую, тёплую:

— Илья погиб в бою с ливонцами. Прикрывал отход новгородской дружины. Я тогда была с ним рядом, но не успела... — голос её дрогнул. — Он отдал жизнь за Русь. Пусть его палица теперь послужит тебе. Может, и ты совершишь что-то, достойное памяти о нём.

В горнице повисла тишина. Даже Стефана, обычно неунывающая, притихла, глядя на сцену.

Алексей чувствовал, как клеймо на груди пульсирует в унисон с палицей. Дерево и металл словно отзывались на его прикосновение, впитывали тепло его рук.

— Я... спасибо, — выдавил он. — Не знаю, достоин ли.

— Достоин, — твёрдо сказала Святогора. — Клеймо не врёт. А теперь иди. И помни: ты не один. С тобой сила рода, сила древних и память моего мужа.

Она отпустила его плечо и повернулась к внучкам:

— Марфа, Пелагея, берегите его. И себя. Возвращайтесь с победой.

— Вернёмся, бабушка, — хором ответили девушки.

Алексей, всё ещё сжимая палицу, вышел из горницы. На улице его ждали. Матрена, Варвара, Оксана смотрели на него с новым выражением — не только как на хранителя, но как на наследника великой легенды.

— Тяжёлая? — тихо спросила Оксана.

— Очень, — признался Алексей. — Но... она как будто живая. Пульсирует в такт клейму.

— Это хорошо, — сказала Матрена. — Значит, приняла тебя.

Он кое-как пристроил палицу в сани, понимая, что пользоваться ею в бою пока не сможет — не хватит ни навыков, ни силы. Но само обладание этим оружием меняло что-то внутри.

Отряд тронулся дальше. Марфа и Пелагея ехали по бокам саней, зорко поглядывая по сторонам. Стефана вполголоса обсуждала с Феодорой предстоящий маршрут. А Алексей сидел, поглаживая древко палицы, и думал о том, что его жизнь становится всё более невероятной.

Парень из двадцать первого века, держащий в руках оружие легендарного Ильи Муромца. В мире, где женщины правят, а мужчины сидят по домам. И где ему, Алексею, суждено стать тем, кто изменит всё.

— Не бойся, — шепнула Оксана, прижимаясь к нему. — Мы с тобой.

— Я не боюсь, — ответил он, и это было почти правдой. — Я просто... не могу поверить.

— Придётся поверить, — усмехнулась Варвара. — Потому что это реальность.

Сани мерно покачивались, унося их всё дальше на север. К Новгороду. К шведам. К войне. И к судьбе. Весь дальнейший путь шел урок о Новгороде.

— Новгород — это не просто город, это государство в государстве, — Стефана ткнула пальцем в карту, разложенную на сене. — Там всегда было две власти: официальная и настоящая.

Алексей склонился над картой, рассматривая линии укреплений, реки и волоки.

— Официальная — это боярыни, — продолжила казачка. — Сидят в палатах, правят суд, собирают налоги, командуют ополчением. У каждой свой вымсел — так они свои вотчины называют. Друг с другом грызутся постоянно, но перед внешним врагом вроде бы объединяются.

— Вроде бы? — переспросил Алексей.

— Ну, как в прошлый раз, когда Москва пришла, — усмехнулась Матрена. — Не объединились. Потому и проиграли.

— А неофициальная власть? — спросил Алексей.

— Ушкуйницы, — ответила Стефана, и в её голосе послышалось уважение. — Это вольные девки, которые на ладьях ходят. Не то пиратки, не то купчихи, не то разбойницы. Сами себе хозяйки. Никому не подчиняются, кроме своего круга. Бабки суровые, в бою злые. Если они на нашей стороне — хорошо. Если против — плохо.

— А они вообще на чьей стороне?

— На своей, — хмыкнула Варвара. — Ушкуйницы за деньги воюют. И за добычу. Если шведы предложат больше — пойдут за ними.

— Но есть нюанс, — добавила Стефана. — Шведы для них чужие. А мы — свои, хоть и московские. И если мы покажем, что уважаем их волю и готовы платить, они могут поддержать.

— Чем платить? — Алексей наморщил лоб. — У нас казна не бездонная.

— Добычей, — просто ответила казачка. — Пообещаем долю с того, что возьмём у шведов. Или право пограбить их обозы. Ушкуйницы это любят.

Алексей задумался. Ещё одна переменная в и без того сложном уравнении.

— А с боярынями как?

— С боярынями сложнее, — вздохнула Матрена. — Им нужны гарантии, что Москва не будет ущемлять их права. Если мы сможем пообещать, что после войны новгородские вольности сохранятся, они помогут.

— А царица это подтвердит?

— Если мы победим — подтвердит, — уверенно сказала Стефана. — Иоанна умная, она понимает, что Новгород лучше иметь союзником, чем вечно мятежной провинцией.

— Значит, наша задача — не только разбить шведов, но и убедить новгородок, что мы свои, — подытожил Алексей.

— Именно, — кивнула Стефана. — И для этого у нас есть ты.

— Я?

— Ты — царевич. Живая легенда. Если ты пообещаешь им что-то от имени Москвы, они скорее поверят.

Алексей вздохнул. Снова на него вешают ответственность.

— Ладно, — сказал он. — Будем думать. А пока — учите меня, что там за обычаи у этих ушкуйниц. Чтобы не опозориться, когда встретимся.

— О, это целая наука, — оживилась Стефана. — Во-первых, они пьют только из своих ковшей. Если предложишь им из чужого — обида смертельная. Во-вторых, у них есть свой суд: если кто провинился, могут и сами казнить. Вмешиваться нельзя...

Так, под рассказы о вольных пиратках Новгорода, отряд двигался дальше. Впереди была не только война, но и сложная дипломатическая игра. -Так же у Новгорода есть свои святыни. Алексей внимательно прислушался. -Мощи Александры Невской. Великой княгини что победила шведов на Неве и Чудском Озере.

— Мощи Александры Невской, — повторил Алексей, чувствуя, как по спине пробежал холодок. — Та самая, что разбила шведов на Неве и Чудском озере?

— Она самая, — с гордостью подтвердила Стефана. — Для новгородок это не просто святыня. Это символ их независимости, их силы. Александра была не просто княгиней — она была защитницей, почти богиней в их глазах.

— И где они хранятся?

— В Софийском соборе, — ответила Феодора, до этого молчавшая. — В серебряной раке, укрытой парчой. Каждое воскресенье к ней приходят молиться. И перед битвой новгородские воительницы всегда просят у неё благословения.

— А шведы? — спросил Алексей. — Они знают об этом?

— Знают, — мрачно усмехнулась Варвара. — И если возьмут Новгород, первым делом осквернят мощи. Для них это способ сломить дух сопротивления.

Алексей задумался. В его мире реликвии тоже играли огромную роль. Они объединяли людей, давали им надежду и силу.

— А если мы придём в Новгород и поклонимся мощам вместе с местными? — предложил он. — Это поможет нам заручиться их доверием?

— Очень поможет, — одобрительно кивнула Матрена. — Если царевич московский преклонит колено перед новгородской святыней, это будет знаком уважения. Скажут: "Москва не враг, она чтит нашу историю".

— Но только если ты сделаешь это искренне, — предупредила Оксана. — Новгородки ложь чуют за версту.

— Я постараюсь, — ответил Алексей. — В конце концов, Александра Невская — это часть истории всей Руси. И в моём мире, и в этом.

— Тогда у нас есть шанс, — подытожила Стефана. — Разобьём шведов, поклонимся мощам, договоримся с ушкуйницами — и можно будет думать о Вильнюсе.

— Сначала шведы, — напомнил Алексей. — Всему своё время.

Сани покачивались, унося их всё дальше на север. А Алексей думал о том, что через несколько дней он, возможно, будет стоять перед мощами женщины, которую в его мире считали великим полководцем, только мужчиной. И от того, как он себя поведёт, может зависеть судьба целого города.

Отряд въезжал в Новгород под звон колоколов. Солнце только поднялось над горизонтом, заливая белокаменные стены и золотые купола Софийского собора тёплым утренним светом. На улицах было многолюдно — горожане спешили к заутрене, нарядно одетые, с детьми на руках.

Алексей выглянул из саней, поражённый величием города. Новгород оказался совсем не похож на Москву — более просторный, более европейский, с мощёными улицами и каменными палатами, в которых чувствовалось богатство и независимость.

— Красиво, — выдохнул он.

— Это тебе не Москва с её кремлёвскими теснотами, — усмехнулась Стефана, ехавшая верхом рядом. — Здесь вольный дух. Чувствуешь?

Алексей прислушался к себе. Клеймо на груди пульсировало ровно, но с каким-то новым оттенком — словно признавая родство с этим местом.

— Слушай, — вдруг сказала Матрена, — а ведь сегодня воскресенье. Самое время пойти в собор.

— Ты права, — оживилась Феодора. — Если мы сейчас, с дороги, сразу направимся к мощам, это произведёт впечатление.

— А нас пустят? — засомневался Алексей. — Мы же с оружием, в походном...

— Оружие оставим в санях, — решила Варвара. — А сами — как есть. Главное — уважение.

Отряд остановился на площади перед собором. Народ косился на вооружённых женщин, но те вели себя мирно, и стража не вмешивалась. Алексей вышел из саней, оправил кафтан и направился к собору в сопровождении трёх волчиц, Стефаны, Феодоры и сестёр-богатырш. Остальные остались ждать.

Внутри собора было прохладно и торжественно. Свечи отражались в золоте иконостаса, хор пел что-то древнее и прекрасное. Прихожане оборачивались на вошедших, но никто не посмел сделать замечание.

Феодора указала Алексею на раку в углу — серебряную, украшенную драгоценными камнями, с вышитой парчой поверх крышки. Рядом горели неугасимые лампады.

— Подойди, — шепнула она.

Алексей подошёл. Сердце колотилось где-то в горле. Он опустился на колени перед ракой, склонил голову и замер.

Он не знал, какие слова говорить. В его мире Александра Невский была мужчиной, князем, святым. Здесь она была женщиной, княгиней, воительницей. Но суть оставалась той же — защитница земли русской.

— Святая княгиня, — прошептал он одними губами, — благослови нас на битву. Помоги защитить этот город. И прости, если мы не совсем те, за кого себя выдаём.

Клеймо на груди вспыхнуло теплом, и на мгновение Алексею показалось, что он слышит тихий, спокойный голос: «Вставай, хранитель. Ты на верном пути».

Он поднялся, перекрестился на иконы и повернулся к своим. В глазах Оксаны блестели слёзы, Матрена одобрительно кивнула, а Феодора перекрестила его.

Когда они вышли из собора, их уже ждали. На площади собралась толпа новгородок — боярыни в дорогих шубах, простые горожанки, и отдельно, чуть поодаль, группа суровых женщин в кожаных доспехах, с оружием на поясах — ушкуйницы.

Одна из них, высокая, с рыжей косой и шрамом через всю щёку, отделилась от группы и подошла к Алексею.

— Слышала, ты мощам кланялся, — сказала она прямо. — Это хорошо. Чужие тут редко такое делают.

— Я не чужой, — ответил Алексей. — Я русский. И я здесь, чтобы защищать Русь.

Ушкуйница усмехнулась, оглядела его с ног до головы:

— Царевич, значит. Тот самый, что пропал? Много о тебе говорят.

— И что говорят?

— Разное. Но если ты кланялся нашей святой, значит, не совсем пропащий.

Она протянула руку:

— Меня Настасьей кличут. Атаманша ушкуйниц. Если шведы сунутся — мы с вами. Но уговор: добыча наша.

— Добыча ваша, — согласился Алексей. — А город наш общий.

— Добро, — кивнула Настасья и повернулась к своим: — Слышали, девки? Царевич с нами заодно!

Ушкуйницы одобрительно загудели.

Алексей обернулся к своим. Стефана довольно ухмылялась, Матрена прятала улыбку.

— Ну что, — сказал он, — кажется, первый шаг сделан. Теперь к шведам. Сразу-же после разговора с ушкуйницами он направился в боярскую палату, где его ждал местный совет. -Приветствую вас,- заговорила красивая, тридцатилетняя женщина. Своим видом она напоминала царицу Катарину из вархамера, только она была коротко по стрижена и одета в боярский кафтан. -Меня зовут Катарина Невская, я прямой потомок великой Александры и глава Новгорода. Все боярыни вокруг молчали. -Меня порадовало, что ты отнесся с уважением к моему предку, но я увы не могу дать тебе армию на битву. Новгород большой город и сможет держать засаду годами, тем более нужно готовится к морской блокаде. -Морской?- Удивился Алексей. -А ты думал, что портовый город будут брать только с суши,- слегка посмеялась она.- Мой глупый и наивный крестничек.

Алексей слегка опешил от такого обращения. Крестничек? Он перевёл взгляд на Матрену, но та лишь пожала плечами — мол, не знали.

— Простите, — осторожно начал он, — вы сказали «крестничек»? Я... не совсем понимаю.

Катарина Невская усмехнулась, откинувшись на спинку резного кресла. В её движениях чувствовалась порода — та самая, что бывает у людей, веками правящих и не сомневающихся в своём праве.

— Ты действительно ничего не помнишь, да? — спросила она мягче. — Я крестила тебя, Дмитрий. Когда тебе был всего месяц от роду. Твоя мать и я были близкими подругами до того, как... ну, до всего этого.

Она обвела рукой палату, но Алексей понял: она имеет в виду присоединение Новгорода и последовавшую опалу.

— Я была твоей крёстной, — продолжила Катарина. — И когда ты пропал, я искала тебя. Долго. Бесполезно. А теперь ты являешься — живой, с клеймом, да ещё и с такой свитой, — она кивнула на трёх волчиц и Стефану. — Патриарх Тихон прислал мне весточку. Хитрый старик. Решил, видно, что я должна знать правду.

— И что вы теперь сделаете? — спросил Алексей, стараясь держаться ровно.

— А что я могу сделать? — Катарина пожала плечами. — Ты мой крестник. Я не могу тебя предать. Но и армию дать не могу. Новгород — город портовый. Шведы могут блокировать нас с моря, а сухопутная осада — дело долгое. Нам нужно беречь силы.

— Но если мы разобьём шведов в поле, осады не будет, — возразил Алексей.

— Если разобьёте, — усмехнулась Катарина. — А если нет? Тогда нам придётся отбиваться самим. Рисковать всем городом ради одной битвы я не имею права.

Она встала, подошла к окну, глядя на заснеженные крыши.

— Однако я не оставлю тебя совсем без помощи. У меня есть два десятка пушек. Половина из них — лёгкие полевые, их можно взять с собой. Бери. И ещё дам пушкарей — они знают своё дело.

— Спасибо, — искренне сказал Алексей. — Это уже много.

— Не за что, — обернулась Катарина. — Ты мой крестник. И потом, — она улыбнулась, — говорят, ты собираешься идти на Вильнюс после шведов. Если это удастся, полякам придётся снимать войска со Смоленска. Это нам всем на руку.

— Значит, вы в курсе наших планов?

— Новгород всегда знает больше, чем кажется, — усмехнулась Катарина. — Ушкуйницы мои уши и глаза. Они уже доложили.

Алексей невольно улыбнулся. Эта женщина определённо нравилась ему — умная, сильная, независимая.

— Ещё один вопрос, — сказал он. — Ушкуйницы согласились идти с нами. Но мне нужно знать: они будут слушаться моих командующих?

— Ушкуйницы никого не слушаются, — рассмеялась Катарина. — Но они будут драться рядом с вами, потому что хотят добычи. А командовать ими пусть продолжает Настасья. Она баба толковая, в бою не подведёт.

— Договорились, — кивнул Алексей.

— Тогда ступай, крестничек, — Катарина подошла и поцеловала его в лоб. — Береги себя. И помни: у тебя теперь есть не только мать в Москве, но и крёстная в Новгороде. Если что — всегда приму.

Алексей поклонился и вышел из палаты в сопровождении своих. На улице его ждали.

— Ну что? — спросила Стефана.

— Пушки даёт. Два десятка, — ответил Алексей. — И ушкуйницы с нами.

— Это хорошо, — одобрительно кивнула Матрена. — А армия?

— Армию не даёт. Боится за город.

— Разумно, — сказала Варвара. — Я бы на её месте тоже побоялась рисковать.

— Значит, идём своими силами, — подытожил Алексей. — Плюс пушки. Это уже кое-что.

Они направились к месту стоянки отряда. Впереди была дорога навстречу шведам. И теперь у них было не только благословение святой, но и поддержка крёстной. ***

— Каковы наши силы, мои полководцы? И что нам известно про силы врага?

Алексей обвёл взглядом собравшихся. В просторной горнице новгородского подворья, где разместили отряд, за столом сидели все ключевые фигуры: Матрена, Варвара и Оксана — его волчицы; Стефана с неизменной трубкой; Феодора, сложившая руки на посохе; Марфа и Пелагея, притихшие, но внимательные; а также Гретхен, командирша немок, и Настасья, атаманша ушкуйниц, которую пригласили на совет.

Стефана первой ткнула пальцем в разложенную карту:

— У меня двести казачек. Половина — с пиками, половина — с луками. Все на конях, маневренные, в лесу как дома. Разведчицы уже вернулись — шведы идут по зимнику от Выборга. Тысяча, может, чуть больше. Тяжёлая пехота, пятьсот конницы — финские наёмницы, лучницы. Обоз с припасами.

— Тысяча, — присвистнула Матрена. — Это серьёзно. У нас сколько всего?

— Давай подсчитаем, — начала Варвара. — Опричниц, кроме нас троих, ещё двадцать. Берегинь мало, но каждая стоит десятерых.

— У меня сто пятьдесят сестёр, — подала голос Феодора. — Все с копьями и топорами, многие с пищалями. Но сёстры — не регулярное войско. В открытом бою держаться могут, но долго не выстоят.

— Сто немок, — отчеканила Гретхен. — Тяжёлая пехота. Хороший доспех, хороший меч. Могут держать строй против любой пехоты.

— А ушкуйницы? — Алексей посмотрел на Настасью.

Та усмехнулась, поигрывая кинжалом:

— Сто пятьдесят девок. Лёгкие, быстрые, на лыжах ходят отлично. Можем ударить с флангов, можем в тыл зайти. Только не ставь нас в строй — заскучаем.

— Пушки, — напомнил Алексей. — Катарина дала два десятка. Десять лёгких полевых, десять осадных, но осадные тяжелые, их быстро не перебросишь. Пушкарей двадцать.

— Итого, — подытожила Матрена, — около семисот бойцов. Против тысячи шведов. Неравно, но не безнадёжно.

— А где они сейчас? — спросил Алексей, вглядываясь в карту.

— Вот здесь, — Стефана указала на точку к северу от озера Ильмень. — Дня через три будут у брода через Волхов. Если успеем, можем встретить их там.

— Брод, — задумчиво произнёс Алексей. — Это место, где они растянутся? Где им будет неудобно?

— Именно, — кивнула Стефана. — Пока они переправляются, часть войска уже на этом берегу, часть — на том. Если ударить в этот момент...

— Рискованно, — покачала головой Варвара. — Лёд ещё крепкий, но если они пойдут по льду, а не вброд? Тогда не растянутся.

— Значит, надо заставить их идти вброд, — сказал Алексей. — Как?

— Отвлечь, — вмешалась Настасья. — Мои девки могут показаться на том берегу, сделать вид, что мы атакуем. Они бросятся к переправе, а мы ударим с фланга.

— А пушки? — спросил Алексей.

— Пушки поставим на возвышении, — предложила Матрена. — Когда они собьются в кучу у брода, пальнём картечью. Шведы в броне тяжёлой, картечь их не пробьёт, но лошадей перепугает и строй собьёт.

— А потом — конница, — оживилась Стефана. — Казачки и ушкуйницы ударят с флангов, немки и монахини — в лоб. Опричницы и берегини — там, где труднее всего.

— А мы? — подала голос Марфа, до этого молчавшая.

Все посмотрели на сестёр-богатырш.

— Вы, — сказал Алексей, — будете со мной. В резерве. Если где-то дрогнут — подстрахуете. И если прорвутся к командирам — защитите.

Марфа кивнула, Пелагея тоже, хотя в их глазах читалось разочарование — хотели в бой сразу.

— Значит, план такой, — Алексей обвёл всех взглядом. — Стефана и Настасья — разведка и фланговые удары. Матрена — общее командование пехотой. Варвара — пушки. Оксана — связь между отрядами. Феодора и Гретхен — держат центр. А мы с сёстрами — резерв. Вопросы?

— Когда выступаем? — деловито спросила Стефана.

— Завтра на рассвете, — ответил Алексей. — Сегодня отдыхаем, проверяем оружие, молимся. Завтра — в бой.

— Благослови, Господи, — перекрестилась Феодора.

— Прорвёмся, — усмехнулась Настасья и хлопнула ладонью по столу. — Не в таких переделках бывали.

Совет закончился. Командиры разошлись готовить свои отряды. Алексей остался у карты, глядя на точку, где через несколько дней решится судьба не только Новгорода, но и, возможно, всей войны.

Рядом тихо встала Оксана.

— Боишься? — спросила она.

— Немного, — честно признался Алексей. — Но когда рядом такие люди — легче.

— Мы справимся, — уверенно сказала она. — Ты главное верь.

— Верю, — ответил он и, помолчав, добавил: — Придётся. Другого выхода нет. Эта ночь была напряженной. Алексея ждал первый бой в его жизни. Это не была игра, где ты все контролируешь, тут все было иначе.

Алексей лежал на жёсткой лавке, укрытый медвежьей шкурой, и смотрел в потолок. Сон не шёл. В голове крутились планы, схемы, возможные варианты развития событий. Он прокручивал в уме каждую деталь завтрашнего дня — где встанут пушки, как ударят казачки, где будет резерв.

— Не спится? — тихо спросила Оксана, приподнимаясь на локте. Она лежала рядом, как и остальные две волчицы — все трое в этой ночи решили быть поближе к нему.

— Нет, — так же тихо ответил Алексей. — В голове каша.

— Это нормально, — отозвалась Матрена из темноты. — Перед первым боем всегда так. Потом проходит.

— А если не пройдёт?

— Тогда ты либо погибнешь, либо станешь трусом, — жёстко сказала Варвара. — Но ты не трус. Я видела.

Алексей усмехнулся:

— Откуда такая уверенность?

— Ты здесь. Ты не сбежал. Ты придумываешь планы, а не ищешь, как спрятаться. Этого достаточно.

Он замолчал, глядя в темноту. Где-то за стеной ухнула сова, ветер шумел в ветвях. Обычная зимняя ночь. Только завтра всё изменится.

— Расскажите, как это было у вас в первый раз, — попросил он.

Повисла пауза. Потом Матрена заговорила:

— Мне было шестнадцать. На нас напали ливонцы, небольшая шайка, но злая. Я думала, что умру от страха ещё до боя. А когда началось — просто перестала думать. Тело само делало, чему учили. Потом, после боя, меня трясло часа три. Но я осталась жива.

— А я в четырнадцать первый раз в разведку ходила, — сказала Варвара. — Не бой, а хуже. Сидишь в кустах, а мимо враги проходят. Чуть не обмочилась со страху. Но ничего, пережила.

— А я в монастыре росла, — тихо добавила Оксана. — Мой первый бой был, когда на обитель напали. Я даже не воительницей была, просто послушницей. Схватила топор и побежала. Потом батюшка меня долго отчитывал, что не благословилась. А игуменья сказала: «Молодец, дочка».

Алексей слушал и чувствовал, как напряжение понемногу отпускает. Эти три женщины, такие разные, такие сильные, тоже когда-то боялись. Но справились.

— Спасибо, — сказал он.

— За что? — удивилась Оксана.

— За то, что вы есть.

В темноте послышался смешок Матрены:

— Нежничать начнёшь — завтра шведы заклюют. Спи давай.

Алексей закрыл глаза. И, странное дело, уснул почти сразу.

---

Утро ворвалось в комнату вместе с морозным воздухом и звоном колоколов. Алексей вскочил, чувствуя, что тело отдохнуло, а голова ясна. Три волчицы уже были на ногах, одевались, проверяли оружие.

— Проснулся? — Матрена кинула ему свёрток. — Одевайся. Завтрак через полчаса, потом — выступаем.

Алексей поймал свёрток. Внутри оказалась добротная кольчуга, подбитая мехом, и лёгкий шлем с бармицей.

— Это мне?

— Тебе. Царица велела беречь тебя, — усмехнулась Варвара. — А мы бережём.

Он натянул кольчугу — тяжёлую, но не сковывающую движений. Потом пристегнул к поясу саблю (научили всё-таки за зиму) и взял в руки палицу Ильи Муромца. Та отозвалась теплом, словно говоря: «Я с тобой».

Завтрак прошёл быстро и молча. Все понимали, что впереди. Феодора прочитала короткую молитву, Стефана хлопнула кружкой о стол:

— Ну, девки, с Богом! Покажем этим шведкам, где раки зимуют!

На улице уже строились отряды. Казачки Стефаны — вёрткие, на низких лошадках, с пиками и луками. Ушкуйницы Настасьи — на лыжах, с топорами и короткими мечами. Монахини Феодоры — суровые, с копьями наперевес, с крестами на груди поверх доспехов. Немки Гретхен — тяжёлая пехота, закованная в сталь, с двуручными мечами. И опричницы — немного, но каждый на счету.

Алексей вдохнул морозный воздух, чувствуя, как клеймо пульсирует в такт сердцу. Впереди была неизвестность. Но он был не один.

— Готов? — спросила подошедшая Оксана.

— Готов, — ответил он.

— Тогда пошли. Время пришло.

Они выступили навстречу врагу. ***

Алексей лежал на жёсткой лавке, укрытый медвежьей шкурой, и смотрел в потолок. Сон не шёл. В голове крутились планы, схемы, возможные варианты развития событий. Он прокручивал в уме каждую деталь завтрашнего дня — где встанут пушки, как ударят казачки, где будет резерв.

— Не спится? — тихо спросила Оксана, приподнимаясь на локте. Она лежала рядом, как и остальные две волчицы — все трое в этой ночи решили быть поближе к нему.

— Нет, — так же тихо ответил Алексей. — В голове каша.

— Это нормально, — отозвалась Матрена из темноты. — Перед первым боем всегда так. Потом проходит.

— А если не пройдёт?

— Тогда ты либо погибнешь, либо станешь трусом, — жёстко сказала Варвара. — Но ты не трус. Я видела.

Алексей усмехнулся:

— Откуда такая уверенность?

— Ты здесь. Ты не сбежал. Ты придумываешь планы, а не ищешь, как спрятаться. Этого достаточно.

Он замолчал, глядя в темноту. Где-то за стеной ухнула сова, ветер шумел в ветвях. Обычная зимняя ночь. Только завтра всё изменится.

— Расскажите, как это было у вас в первый раз, — попросил он.

Повисла пауза. Потом Матрена заговорила:

— Мне было шестнадцать. На нас напали ливонцы, небольшая шайка, но злая. Я думала, что умру от страха ещё до боя. А когда началось — просто перестала думать. Тело само делало, чему учили. Потом, после боя, меня трясло часа три. Но я осталась жива.

— А я в четырнадцать первый раз в разведку ходила, — сказала Варвара. — Не бой, а хуже. Сидишь в кустах, а мимо враги проходят. Чуть не обмочилась со страху. Но ничего, пережила.

— А я в монастыре росла, — тихо добавила Оксана. — Мой первый бой был, когда на обитель напали. Я даже не воительницей была, просто послушницей. Схватила топор и побежала. Потом батюшка меня долго отчитывал, что не благословилась. А игуменья сказала: «Молодец, дочка».

Алексей слушал и чувствовал, как напряжение понемногу отпускает. Эти три женщины, такие разные, такие сильные, тоже когда-то боялись. Но справились.

— Спасибо, — сказал он.

— За что? — удивилась Оксана.

— За то, что вы есть.

В темноте послышался смешок Матрены:

— Нежничать начнёшь — завтра шведы заклюют. Спи давай.

Алексей закрыл глаза. И, странное дело, уснул почти сразу.

---

Утро ворвалось в комнату вместе с морозным воздухом и звоном колоколов. Алексей вскочил, чувствуя, что тело отдохнуло, а голова ясна. Три волчицы уже были на ногах, одевались, проверяли оружие.

— Проснулся? — Матрена кинула ему свёрток. — Одевайся. Завтрак через полчаса, потом — выступаем.

Алексей поймал свёрток. Внутри оказалась добротная кольчуга, подбитая мехом, и лёгкий шлем с бармицей.

— Это мне?

— Тебе. Царица велела беречь тебя, — усмехнулась Варвара. — А мы бережём.

Он натянул кольчугу — тяжёлую, но не сковывающую движений. Потом пристегнул к поясу саблю (научили всё-таки за зиму) и взял в руки палицу Ильи Муромца. Та отозвалась теплом, словно говоря: «Я с тобой».

Завтрак прошёл быстро и молча. Все понимали, что впереди. Феодора прочитала короткую молитву, Стефана хлопнула кружкой о стол:

— Ну, девки, с Богом! Покажем этим шведкам, где раки зимуют!

На улице уже строились отряды. Казачки Стефаны — вёрткие, на низких лошадках, с пиками и луками. Ушкуйницы Настасьи — на лыжах, с топорами и короткими мечами. Монахини Феодоры — суровые, с копьями наперевес, с крестами на груди поверх доспехов. Немки Гретхен — тяжёлая пехота, закованная в сталь, с двуручными мечами. И опричницы — немного, но каждый на счету.

Алексей вдохнул морозный воздух, чувствуя, как клеймо пульсирует в такт сердцу. Впереди была неизвестность. Но он был не один.

— Готов? — спросила подошедшая Оксана.

— Готов, — ответил он.

— Тогда пошли. Время пришло.

Отряд двигался по зимнему лесу, и Алексей впервые в жизни видел, как настоящая армия идёт в бой. Не кино, не картинки — живые люди, лошади, пушки, обозы. И всё это подчинялось единому ритму, единой цели.

Он ехал верхом на смирной лошади, которую выделила ему Стефана, и старался держаться ровно. Палица была приторочена к седлу — в руках он бы её долго не удержал. Кольчуга грела, но под ней предательски потели ладони.

Рядом, как тени, скользили три волчицы. Матрена — впереди, Варвара — справа, Оксана — слева. Чуть поодаль — Марфа и Пелагея, впервые в таком походе, но державшиеся молодцами.

— Вижу! — крикнула одна из разведчиц Стефаны, примчавшаяся с опушки.

Все замерли. Алексей напряг зрение, но пока видел только снег и деревья.

— Где? — спросил он.

— В трёх верстах. Идут по льду, — ответила казачка. — Тысяча, как и говорили. Королева Ингрид впереди, на белом коне. Вся в золоте, глаза горят.

— По льду, значит, — Матрена нахмурилась. — Значит, наш план с бродом не сработает.

— Ничего, — вмешалась Стефана, подъехавшая ближе. — У нас есть запасной. Варвара, пушки готовы?

— Ждут на том холме, — кивнула Варвара. — Как только вы заманите их на середину озера, ударим.

— А лёд выдержит? — спросил Алексей.

— Должен, — ответила Стефана. — Мы ударим не по льду, а по ним. Картечь сделает своё дело, а потом...

Она не договорила. Все понимали: в бою планы часто летят к чертям.

Отряд рассредоточился по опушке. Казачки и ушкуйницы ушли в стороны, готовясь к фланговым ударам. Монахини и немки построились в центре, замаскировавшись за деревьями. Алексей с сёстрами-богатыршами и опричницами остался в резерве, на небольшой возвышенности, откуда открывался вид на замёрзшее озеро.

И вот они показались.

Шведское войско двигалось ровным строем, как по линейке. Впереди — тяжёлая пехота в блестящих доспехах, за ними — конница, на флангах — лучницы. А в центре, на белом коне, в золотом венце и белой шубе, ехала королева Ингрид.

Даже с такого расстояния Алексей разглядел её лицо — красивое, но жестокое, с горящими фанатичным огнём глазами. Она что-то говорила своим военачальницам, указывая рукой в сторону Новгорода.

— Ишь, раскомандовалась, — прошипела Марфа. — Сейчас мы ей покажем.

— Тихо, — осадил её Алексей. — Рано.

Шведы вышли на середину озера. И тут грянули пушки.

Варвара ударила точно по центру строя. Ядра взметнули снег и лёд, но броня держала удар — несколько пехотинок упало, но строй не рассыпался.

— Картечь! — рявкнула Варвара, и пушкари перезарядили орудия.

Второй залп ударил по коннице. Лошади взвились на дыбы, заржали, понесли. Строй смешался. Королева Ингрид что-то закричала, пытаясь восстановить порядок, но тут из леса с двух сторон вылетели казачки и ушкуйницы.

— Пора! — крикнула Матрена и махнула рукой.

Резерв двинулся вперёд. Алексей, сжимая поводья, почувствовал, как кровь стучит в висках. Это было не похоже ни на что. Страх смешался с азартом, и он вдруг понял, что назад дороги нет.

Шведы оказались опытными воительницами. Несмотря на внезапность атаки, они быстро перестроились, приняли удар на щиты. Закипела сеча.

Алексей видел, как Стефана со своими казачками врезалась во фланг, как ушкуйницы Настасьи рубили шведских лучниц, как монахини Феодоры держали строй, отражая атаки тяжёлой пехоты. Немки Гретхен бились в центре, их двуручные мечи косили врагов, но и сами они падали под ударами.

— Держать строй! — орала Матрена, командуя опричницами.

И вдруг Алексей увидел её. Королева Ингрид, вырвавшись из свалки, направила коня прямо к холму, где стоял резерв. За ней — десяток телохранительниц в золочёных доспехах.

— На нас! — крикнула Марфа и выхватила меч.

— Спокойно, — сказал Алексей, хотя сердце колотилось где-то в горле. — Приготовились.

Он спешился, вытащил палицу. Тяжесть оружия обожгла ладони, но клеймо вспыхнуло, и вдруг палица показалась легче. Намного легче.

— Бабушкин дар, — выдохнула Пелагея, глядя на него.

— Вперёд! — крикнул Алексей и побежал навстречу королеве.

Они столкнулись у подножия холма. Ингрид, увидев бегущего к ней мужчину с чудовищной палицей, презрительно усмехнулась — и зря.

Алексей уклонился от её меча, ушёл в сторону и со всей силы рубанул палицей по конской ноге. Конь взвизгнул и рухнул, увлекая королеву за собой. Ингрид покатилась по снегу, но тут же вскочила, выхватив кинжал.

— Ты! — зашипела она, узнав его. — Царевич-самозванец!

— А ты — труп, — ответил Алексей, и они сошлись.

Это был не бой — это было безумие. Королева оказалась быстрой и опытной, но Алексей чувствовал, как клеймо даёт ему силу, как палица сама находит цель. Он отбил удар, ещё один, и вдруг...

Палица вошла прямо в грудь Ингрид.

Королева замерла, глядя на него с неверием, и медленно осела в снег.

Вокруг затихло. Шведы, увидев гибель своей предводительницы, дрогнули. А через минуту побежали.

— Победа! — заорала Стефана где-то вдалеке. — Победа!

Алексей стоял над телом королевы, тяжело дыша, и смотрел на свои руки. Только что он убил человека. Впервые в жизни.

— Ты как? — подбежала Оксана.

— Жив, — выдохнул он. — Кажется.

— Ты её убил, — с уважением сказала Марфа, подходя с мечом, покрытым кровью. — Саму королеву.

— Я... — Алексей запнулся. — Надо добить остальных.

— Не надо, — остановила его Матрена. — Они бегут. Пусть бегут. С нас хватит этой победы.

Алексей посмотрел на поле боя, усеянное телами, и вдруг почувствовал такую усталость, что ноги подкосились. Он опустился на колени, опираясь на палицу.

— Ты молодец, — тихо сказала Варвара, присаживаясь рядом. — Настоящий воин.

— Я не воин, — прошептал он. — Я просто хотел выжить.

— Это и есть воин, — ответила она. — Тот, кто хочет выжить и защитить других.

Над озером занимался морозный рассвет. Битва была выиграна. Впереди был путь на Вильнюс. Но сейчас Алексей просто сидел в снегу, окружённый своими, и чувствовал, что клеймо пульсирует ровно и спокойно. Впервые за всё это время — спокойно.

Глава 7

В Новгород Алексей возвращался победителем. Он скакал самым первым с гордо поднятой головой, ведя за собой войско. Рядом с ним скакали его верные сподвижницы. За ними шли знаменосцы что несли российские знамена. Дальше шла верная рать, между ними несли пленных шведок и гроб с мертвым телом из королевы.

Новгород встречал победителей колокольным звоном. Казалось, все колокола города разом заговорили, возвещая радостную весть. На улицах толпился народ — от мала до велика, все высыпали встречать войско. Женщины бросали под ноги цветы, хотя где они взяли цветы зимой — Алексей так и не понял. Может, из оранжерей боярынь, может, из запасников летних.

Он ехал впереди, стараясь держать спину прямо, хотя мышцы ныли после боя, а плечо саднило там, где шведская меч всё-таки достала его. Палица Ильи Муромца была приторочена к седлу, и Алексей чувствовал, как она довольно гудит в такт сердцебиению.

— Смотри, как встречают, — восхищённо прошептала Оксана, ехавшая чуть позади.

— А ты что думала? — усмехнулась Стефана. — Шведов побили, королеву убили. Такую победу Новгород не видел со времён Невской.

За ними несли шведские знамёна, захваченные в бою, а ещё — гроб с телом королевы Ингрид. Алексей настоял на этом, вопреки мнению Стефаны, которая предлагала просто бросить тело в лесу на съедение зверям.

— Мы не дикари, — сказал он тогда. — Она была врагом, но королевой. Похороним с честью. Пусть шведы знают, что мы уважаем даже побеждённых.

Теперь гроб, покрытый белым полотном, медленно двигался в хвосте колонны, и народ, поначалу встретивший его свистом, притих. Кто-то перекрестился, кто-то прошептал: «И упокой, Господи, душу рабы твоей».

У ворот города их встречала Катарина Невская. Она стояла на ступенях Софийского собора, в тяжёлой парчовой шубе, с непокрытой головой. Седой ветер трепал её короткие волосы, но она не обращала внимания на холод.

— С победой, крестничек, — сказала она, когда Алексей спешился и подошёл к ней.

— Благодарю за помощь, — ответил он, опускаясь на одно колено.

— Встань, — она подала ему руку. — Негоже герою на коленях стоять.

Алексей поднялся, и Катарина, неожиданно для всех, обняла его. По толпе прокатился вздох, потом — одобрительный гул.

— Веди своё войско в собор, — сказала она, отстраняясь. — Отслужим молебен. Мощи ждут.

В Софийском соборе было тесно от народа. Алексей, ведомый Катариной, прошёл к раке святой Александры Невской и опустился на колени. За ним — его воины, все, кто смог поместиться. Даже суровые ушкуйницы Настасьи стояли с непокрытыми головами, крестясь на иконы.

— Святая княгиня, — начал Алексей, и голос его, сначала дрогнувший, окреп. — Благодарим тебя за заступничество. Не дала ты врагу осквернить землю нашу. И мы обещаем: пока живы, не дадим врагам поругать тебя и город твой.

В тишине собора его слова прозвучали как клятва. И когда он поднялся, ему показалось, что лик на иконе чуть улыбнулся.

После молебна был пир. Столы ломились от яств, вино текло рекой. Казачки Стефаны пели свои степные песни, ушкуйницы Настасьи плясали так, что половицы трещали. Немки Гретхен, уже успевшие проникнуться новгородским гостеприимством, горланили что-то на своём языке, размахивая кружками.

Алексей сидел во главе стола, рядом с Катариной. Его бокал то и дело наполняли, но он пил мало — тело ещё помнило тяжесть боя, и голова должна была оставаться ясной.

— Умница, — тихо сказала Катарина, наклоняясь к нему. — Пей меньше, говори больше. Им нужен герой, а не пьяница.

— Я не герой, — ответил Алексей. — Я просто делал что должен.

— Это и есть героизм, — усмехнулась она. — Тот, кто не понимает этого, делает его искренне.

Он хотел ответить, но в этот момент к нему подошла Стефана, уже изрядно захмелевшая, с кружкой в руке.

— Царевич! — гаркнула она, и в зале стало тихо. — А ну скажи нам: кто мы? Кто мы после сегодняшнего дня?

Алексей встал. На него смотрели сотни глаз — казачки, ушкуйницы, монахини, немки, опричницы. Все те, кто шёл с ним в бой, кто рисковал жизнью, кто верил.

— Вы — герои, — сказал он, и голос его разнёсся по всему залу. — Вы те, кто не побоялся встать против сильного. а. Вы те, кто защитил Русь. И я горжусь, что был с вами рядом.

— Ура-а-а! — заорала Стефана, и весь зал подхватил. — Ура царевичу! Ура его воинам!

Крики не смолкали несколько минут. Алексей стоял, слушая этот гул, и чувствовал, как клеймо пульсирует ровно и тепло. Потом он поднял руку, и шум стих.

— Отдыхайте сегодня, — сказал он. — А завтра — готовимся. Поляки не ждут. Вильнюс не ждёт. Мы идём дальше.

В зале воцарилась тишина, а потом — новый взрыв восторга. Казачки забили в ладоши, ушкуйницы застучали кружками по столам, даже монахини одобрительно закивали.

— Вильнюс! — кричали они. — На Вильнюс!

Алексей сел, чувствуя, как в груди разливается странное тепло. Не только от вина, нет. От осознания того, что эти люди, эти женщины, готовы идти за ним. Не за Москву, не за царицу — за него. Потому что он не подвёл. Потому что он победил.

— Ну что, крестничек, — Катарина подняла свой бокал, — теперь я вижу, что ты не зря носишь клеймо. Иди и победи. А Новгород будет с тобой.

— Спасибо, — ответил он, поднимая свой бокал.

За окнами палаты метель заметала следы вчерашней битвы. А впереди был новый поход. Новые враги. Новые победы. И Алексей знал: он справится. Потому что он не один. Лагерь Сигизмунды. Смоленск.

Лагерь польской королевы Сигизмунды раскинулся на холмах под Смоленском, и с высоты её шатра открывался вид на дымящийся город. Осада шла уже третий месяц, но королева не теряла оптимизма. Она сидела в походном кресле, обтянутом бархатом, пила горячий чай из тонкой фарфоровой чашки и задумчиво жевала печенье.

— Сегодня очень хороший день, не правда ли, дамы? — спросила она с радостной улыбкой, обращаясь к своим приближённым.

В шатре стояли её ближайшие советницы — суровая воевода Ядвига, шеф разведки пани Барбара и фрейлина Мария, которая отвечала за связь с союзниками.

— Осада идёт по плану, ваше величество, — доложила Ядвига, высокая женщина в походном доспехе. — Смоленский гарнизон выдохся. Ещё неделя-другая, и они запросят пощады.

— Неделя-другая, — мечтательно повторила Сигизмунда, откусывая печенье. — А потом — Москва. Я так давно мечтала увидеть Кремль. Говорят, там очень красиво.

— Красиво, — согласилась пани Барбара, маленькая, юркая, с быстрыми глазами. — И царица Иоанна, говорят, совсем обезумела после пропажи сына. Сейчас самое время ударить.

— Кстати о сыне, — Сигизмунда поставила чашку на блюдце. — Что слышно о нашем дорогом самозванце? Тот, что в Польше объявился?

— Бежал, ваше величество, — поморщилась Барбара. — Оказался обычным авантюристом. Шведы своего тоже потеряли, а турецкий... говорят, турки его сами казнили, когда поняли, что он не настоящий.

— Какая досада, — вздохнула королева. — А я так надеялась, что с его помощью удастся расшатать трон. Ну да ладно, обойдёмся без него.

Она взяла ещё одно печенье и вдруг замерла, глядя на вход в шатёр, куда только что вбежала запыхавшаяся гонцовка.

— Ваше величество! — воскликнула та, падая на колени. — Дурные вести!

— Говори, — велела Сигизмунда, и её голос стал твёрже.

— Шведы... шведы разбиты под Новгородом! Королева Ингрид убита! Русские идут на Вильнюс!

В шатре воцарилась тишина. Ядвига побледнела, Барбара выронила свиток, который держала в руках. Мария тихонько вскрикнула.

Сигизмунда медленно отложила печенье, взяла салфетку, аккуратно промокнула губы.

— Разбиты? — переспросила она. — Убита? Кем?

— Русским царевичем, ваше величество. Тем самым, что пропал. Он вернулся. Говорят, у него клеймо древних. И он привёл войско — казачки, ушкуйницы, какие-то монахини-воительницы. И ещё пушки. Много пушек.

— Пушки, — горько усмехнулась Ядвига. — А у нас под Смоленском пушки заканчиваются.

— Царевич... — Сигизмунда задумчиво постучала пальцем по столу. — Значит, всё-таки настоящий. Или очень талантливый самозванец.

— Что прикажете, ваше величество? — спросила Барбара.

Королева молчала несколько мгновений, потом встала. Вся её расслабленность исчезла, в глазах загорелся холодный огонь.

— Отправить гонцов в Вильнюс. Пусть готовятся к обороне. Снять с осады Смоленска три полка — самые свежие — и отправить на север. Если русские пойдут на Вильнюс, мы встретим их.

— Но Смоленск? — возразила Ядвига. — Ещё немного, и город падёт!

— Смоленск никуда не денется, — отрезала Сигизмунда. — А если мы потеряем Литву, война проиграна. Иоанна не дура, она воспользуется. Так что готовьте войска. Я сама поведу их на север.

— Ваше величество, это опасно, — попыталась возразить Мария.

— Война всегда опасна, — усмехнулась королева. — Но я не для того три месяца грызла этот Смоленск, чтобы потерять всё из-за какого-то выскочки-царевича.

Она подошла к карте, разложенной на столе, и ткнула пальцем в точку между Новгородом и Вильнюсом.

— Вот где мы встретимся. Если русские действительно пойдут на Вильнюс, они будут здесь через две недели. У нас есть время.

— А если они не пойдут? — тихо спросила Барбара.

— Пойдут, — уверенно сказала Сигизмунда. — Если этот царевич действительно тот, за кого себя выдаёт, он пойдёт. Потому что это единственный способ переломить войну.

Она снова села, взяла чашку, но чай уже остыл.

— Принесите свежего, — велела она. — И печенья ещё. У нас будет долгая ночь.

Советницы разошлись. Сигизмунда осталась одна, глядя на карту. На губах её играла странная улыбка — не страх, не злость, скорее азарт.

— Что ж, царевич, — прошептала она, — посмотрим, кто из нас умнее. Стокгольм Швеция.

В королевском дворце Стокгольма царил хаос. Знать, собравшаяся в тронном зале, горланила так, что своды дрожали. Две партии, два претендента на опустевший трон.

— Эльза — старшая! Она королева по праву крови! — кричала герцогиня Остготская, потрясая жезлом.

— Эльза — девчонка, ей всего двенадцать! — возражала графиня Вестергётландская. — Нам нужен король! Карл сильный, он поведёт армию!

— Ему девять лет! — захохотала герцогиня.

— Лучше девять, чем девчонка! — парировала графиня.

В центре этого бедлама стояла маршал Швеции Биргитта Лейонхувуд. Высокая, сухая, с лицом, высеченным из гранита, она молчала и слушала. Только её глаза — холодные, серые, как Балтийское море в шторм — перебегали с одной кричащей аристократки на другую.

— Довольно! — наконец рявкнула она, и голос её перекрыл шум.

В зале воцарилась тишина. Биргитта вышла в центр, опираясь на тяжёлый маршальский жезл.

— Пока вы тут грызётесь, русские готовятся к удару, — сказала она ледяным тоном. — Царевич, которого все считали мёртвым, разбил нашу армию под Новгородом. Ингрид мертва. Её тело русские везут в Москву как трофей.

По залу прокатился испуганный шёпот.

— Но флот... — начала было герцогиня Остготская.

— Флот держит блокаду Новгорода, — оборвала её Биргитта. — Бессмысленную блокаду! Город живёт своей торговлей, ему море не нужно для выживания. А пока мы держим корабли у русских берегов, датчане могут ударить нам в спину.

— Что вы предлагаете, маршал? — спросила графиня Вестергётландская, и в её голосе впервые прозвучало уважение.

— Отозвать флот, — твёрдо сказала Биргитта. — Перекрыть Балтику. Русские торговцы взвоют — им нужен выход к морю. А мы перегруппируемся, соберём армию и ударим, когда они не ждут.

— Но русские идут на Вильнюс! — возразила кто-то.

— Пусть идут, — усмехнулась маршал. — Пусть грызутся с поляками. Пока они заняты на юге, мы приведём в порядок свои дела. Выберем монарха. Соберём войска.

Она обвела взглядом знать, и те, кто ещё минуту назад готов был вцепиться друг другу в глотки, опустили глаза.

— А что делать с детьми? — тихо спросила герцогиня Остготская, кивая на Эльзу и Карла, которые стояли в углу, бледные, перепуганные, но держащиеся с достоинством.

— Детей отправить в безопасное место, — ответила Биргитта. — Подальше от Стокгольма. Пока мы не решим, кому править.

Она подошла к карте, развёрнутой на столе, и провела пальцем по линии, отделяющей Швецию от Руси.

— Русские победили под Новгородом, — сказала она задумчиво. — Но война только началась. У нас есть флот, есть крепости в Финляндии, есть опытные воительницы. И если этот царевич такой умный, как говорят, он поймёт: воевать на два фронта — плохая идея.

— Вы думаете, он предложит мир? — спросила графиня.

— Я думаю, он попытается разбить нас поодиночке, — усголос.

Боязета вздрогнула. Перед ней стояла рослая янычарка с нашивками старшины.

— Ты чья? Почему не в строю?

— Моя... моя старшина заболела, — выпалила Боязета, стараясь говорить грубее. — Велела мне догнать отряд. Я тут... замешкалась.

Старшина окинула её подозрительным взглядом. Боязета вытянулась, стараясь казаться выше и шире в плечах. Форма была великовата, но, может, сойдёт за новобранку.

— Имя?

— Айше, — назвала Боязета первое попавшееся имя.

— Айше, значит, — старшина усмехнулась. — Ладно, становись в шестую шеренгу. И не отставай. В порту перекличка — если твоё имя не найдётся в списках, сброшу в море.

— Будет сделано, — выпалила Боязета и, прижимая копьё, побежала догонять колонну.

Сердце колотилось где-то в горле. Она сделала это. Теперь назад дороги нет. Впереди — Крым, Польша, война. И этот русский царевич, о котором говорят все — от дворцовой стражи до торговок на базаре.

— Избранный, — прошептала она, пробираясь в шестую шеренгу. — Посмотрим, кто кого.

---

Порт Стамбула гудел, как растревоженный улей. Корабли стояли у причалов, готовые к отплытию. Янычарки грузились на палубы, тащили ящики с провизией, бочки с водой, запасное оружие.

Боязета, сжимая в руках копьё, поднялась по трапу на одну из галер. Здесь было тесно, пахло рыбой, смолой и потом. Никто не обращал на неё внимания — сотни молодых воительниц, и каждая думала о своём. О войне, о славе, о том, вернётся ли она домой.

— Эй, Айше! — окликнул её голос сверху.

Боязета подняла голову. Та самая старшина стояла на надстройке, сверяясь со списком.

— Айше... Айше... нет такой в шестой шеренге, — проговорила она, поднимая глаза. — Ты кто такая?

Боязета сжала копьё крепче. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышат все вокруг. Но в этот момент с берега донёсся громкий крик:

— Отдать швартовы! Поднять паруса!

Корабль дрогнул и медленно отчалил от причала. Старшина посмотрела на удаляющийся берег, потом на Боязету, потом снова на список.

— Ладно, — сказала она, пряча список. — Раз уж отплыли... Значит, так тому и быть. Будешь у меня на побегушках. Если выживешь — может, и в янычарки возьмут.

Боязета выдохнула, чувствуя, как напряжение отпускает.

— Спасибо, старшина, — сказала она, и впервые за этот день улыбнулась.

Ветер надувал паруса, унося корабли всё дальше от Стамбула. Боязета стояла на палубе, глядя, как тают вдалеке золотые купола мечетей, и думала о том, что ждёт её впереди. Война. Смерть. И, может быть, слава.

— Царевич, — прошептала она, глядя на север, туда, где где-то в снегах русское войско готовилось к походу на Вильнюс. — Держись. Скоро я приду за тобой.

Глава 8

Вена. Осаждённый дворец Фердинанды.

За толстыми стенами императорской резиденции было сыро и холодно, но в малом кабинете самой императрицы пылал камин, а на столе стояло дорогое вино в хрустальном графине. Фердинанда, женщина лет сорока пяти, с острыми чертами лица и пронзительными глазами, сидела в кресле, положив ногу на ногу, и изучала карту Европы. Свечи отбрасывали танцующие тени на её бледное лицо, но губы её кривились в довольной улыбке.

— Новости, ваше величество, — доложила вошедшая фрау-генерал, высокая, костлявая, с лицом, изрезанным шрамами. — Турки перегруппировываются. Говорят, часть янычарш отправляют в Польшу.

— В Польшу? — Фердинанда подняла бровь. — Зачем?

— Русский царевич разбил шведов под Новгородом и идёт на Вильнюс. Султанша решила помочь полякам.

Императрица рассмеялась — сухо, коротко.

— Какая забавная судьба у этого мальчика. Сначала его считали мёртвым, потом — самозванцем, а теперь он заставляет дрожать всю Европу.

Она оторвалась от карты и осмотрела сидящих за столом советников. Фрау-генерал, граф фон Шварценберг, представитель венгерской знати, и кардинал фон Меттерних — её верные люди, те, кто остался с ней даже в осаде.

— Мы должны будем включиться в этот конфликт, — сказала Фердинанда, и её голос прозвучал твёрдо, несмотря на то, что за окнами выли турецкие янычарши.

— Но как же турки? — возмутилась фрау-генерал. — Они у стен Вены!

— Скоро будет сезон дождей, — спокойно ответила императрица. — Они завязнут в грязи и отступят, как всегда. У нас есть время. И у нас есть шанс обрести хорошего союзника.

Она встала, подошла к карте и провела пальцем по линии, разделяющей Польшу и Русь.

— Речь Посполитая — наш неудобный сосед. Слишком сильная, слишком амбициозная. Если они захватят Смоленск и двинутся на Москву, мы получим на границе монстра. А если победит Русь...

— Русь раздроблена, ваше величество, — заметил графиня фон Шварценберг. — Царица безумна, её войска едва держатся.

— Была раздроблена, — поправила Фердинанда. — А теперь у них появился царевич, который разбил шведов и идёт на Вильнюс. Если он возьмёт город, поляки будут вынуждены снять осаду со Смоленска. А это значит, что Русь не только устоит, но и начнёт наступление.

— И кому вы предлагаете помочь? — спросил кардинал, до этого молчавший.

Фердинанда усмехнулась:

— Тому, кто победит. Пока мы не знаем, кто это будет. Но мы можем подготовиться.

Она вернулась к столу, налила себе ещё вина.

— Отправить наблюдателей к Вильнюсу. Пусть смотрят, кто берёт верх. Если русские возьмут город — предложим им союз против турок. Если поляки удержат — предложим союз против Руси. В любом случае, мы выигрываем.

— А если турки не отступят? — спросила фрау-генерал. — Если они возьмут Вену, пока мы ждём?

Фердинанда посмотрела на неё долгим взглядом.

— Не возьмут. У них нет ни времени, ни сил на долгую осаду. Их войска нужны в Польше, их султанша боится русского царевича больше, чем нас. Вена выстоит.

Она отпила вино и поставила бокал.

— А пока — готовьте войска. Если Вильнюс падёт, мы должны быть готовы ударить туркам в спину. Если нет — отправим помощь полякам. В любом случае, Священная Римская Империя не останется в стороне.

— А как же шведы? — напомнил граф. — У них теперь новый монарх, и они ищут союзников.

— Шведы сейчас ни на что не способны, — отмахнулась Фердинанда. — Пока они не разберутся с Данией и не выберут себе монарха, они нам не страшны. А когда разберутся — будет уже поздно.

Она снова склонилась над картой, разглядывая точки, где должны были сейчас находиться русское войско, польская армия и турецкие янычарши.

— Интересно, — пробормотала она задумчиво, — знает ли этот царевич, что его победа может изменить весь расклад? Или он просто воюет за свою землю, не думая о большой политике?

— Говорят, он умён, — заметил кардинал. — И образован. Возможно, знает.

— Тогда тем более, — усмехнулась императрица. — Посмотрим, чей Вильнюс будет. Если русские возьмут город, мы будем иметь дело с серьёзным противником. Если поляки удержат — с тем же, с кем имели всегда.

Она подняла бокал:

— За Вильнюс, дамы и господа. За то, чтобы он достался тому, с кем нам будет выгоднее дружить.

Советники подняли свои бокалы. За окнами выли турецкие янычарши, где-то далеко на севере русское войско готовилось к решающей битве, а в Вене, в осаждённом дворце, рождалась политическая интрига, которая могла стоить жизни тысячам.

Франция.

Версаль. Королевская резиденция.

Золотой зал дворца был залит светом тысяч свечей, отражавшихся в зеркалах и золочёных лепных украшениях. За длинным столом, уставленным серебряными блюдами, восседала королева Франции Анна Австрийская — женщина лет сорока, с тёмными волосами, убранными в высокую причёску, и острым, проницательным взглядом. Напротив неё, в кардинальском пурпуре, сидел кардинал Ришельё — молодой ещё, но уже успевший прославиться своим умом и амбициями.

— Вы считаете, кардинал, что я должна отправить своих королевских мушкетёрш на подмогу этому... царевичу? — переспросила королева, закусывая жареного лебедя. В её голосе слышалось лёгкое недоумение, смешанное с любопытством.

— Верно, моя королева, — спокойно ответил Ришельё, откладывая вилку и промокая губы салфеткой. — Польша сейчас быстро растёт. И эта победа над Смоленском — лишь начало. Если поляки возьмут Москву, их пыл не насытится. Они пойдут на Священную Римскую империю.

Королева нахмурилась, отодвигая тарелку:

— Империя слишком слаба, чтобы воевать. Половина их армии — наёмники или фео

далы, которые не особо любят Габсбургов. Их можно легко купить. Такой сосед Франции не нужен.

— Именно, — кивнул кардинал. — Сильная Польша нам невыгодна. А вот слабая — вполне. Если русские возьмут Вильнюс, полякам придётся забыть о Москве и думать о защите собственных границ. Это даст нам передышку и союзника на востоке.

— Допустим, — Анна отпила вина из тонкого бокала. — Но почему именно мои гвардейцы должны туда идти? У нас есть другие войска.

Ришельё позволил себе лёгкую улыбку:

— По моим подсчётам, королевские мушкетёрши сейчас очень скучают по сражениям. И от скуки они устраивают дебоши в Париже. Вечные дуэли, ссоры, вызовы... Чего только стоит та гасконка, что практически вызвала на дуэль весь город.

Королева невольно усмехнулась:

— Д’Артаньян? Эта бестия действительно переполошила Париж. Говорят, она вызвала капитана гвардейцев прямо на мосту.

— И выиграла, — добавил кардинал. — Неплохо для девчонки из Гаскони.

— И вы предлагаете отправить их всех на войну?

— Хорошая война им не помешает, — спокойно ответил Ришельё. — Наберутся опыта, трофеев... И потом, — он сделал паузу, — Джозефине нужна будет охрана.

Анна отставила бокал и посмотрела на кардинала долгим, внимательным взглядом:

— Джозефина. Моя дочь. Вы хотите отправить её на войну?

— Я хочу, чтобы она сблизилась с царевичем, — прямо сказал Ришельё. — Он ещё молод, не женат. Союз с Францией может быть скреплён браком. А если Джозефина проведёт с ним время в походе, узнает его характер, оценит его ум и храбрость...

— Вы уже всё продумали, — не то спросила, не то утвердительно сказала королева.

— Я всегда всё продумываю, ваше величество.

Анна молчала несколько минут, разглядывая искрящееся вино в бокале. Потом подняла глаза:

— Джозефине восемнадцать. Она красива, умна и горда. Если царевич ей не понравится, никакие брачные договоры не помогут. Вы это понимаете?

— Понимаю, — кивнул Ришельё. — Но я верю в её проницательность. И в его способность произвести впечатление.

— Хорошо, — решилась королева. — Отправьте мушкетёрш. Пусть едут через Германию, через Священную Римскую империю. Приказ: защищать Джозефину и, если представится случай, помочь русским. Но не вмешиваться в бой без крайней необходимости.

— Мудрое решение, ваше величество, — поклонился кардинал.

— И ещё, — Анна подняла палец. — Пусть д’Артаньян возглавит отряд. Она шумная, но верная. И если что пойдёт не так — она сможет вывезти мою дочь из любой переделки.

— Будет исполнено.

Кардинал поднялся, собираясь уходить, но королева остановила его жестом.

— Скажите, кардинал, — спросила она тихо, — вы действительно верите, что этот царевич — настоящий? Или это очередной самозванец, которого используют в своих целях?

Ришельё задумался на мгновение:

— Я верю в то, что он выиграл битву под Новгородом. Я верю, что он идёт на Вильнюс. Я верю, что за ним идут люди. А остальное... остальное покажет время, ваше величество.

Он поклонился и вышел из зала, оставив королеву наедине с её мыслями.

Анна снова взяла бокал, но пить не стала. Она смотрела на портрет дочери, висящий напротив, и думала о том, что отправляет своё дитя в самое сердце войны. Ради Франции. Ради будущего.

— Береги себя, Джозефина, — прошептала она. — И будь счастлива.

---

В тот же вечер в Париже, в казармах королевских мушкетёрш, поднялся невообразимый шум. Новость о том, что весь отряд отправляется на войну, вызвала бурю восторга. Д’Артаньян, молодая гасконка с огненным нравом и вечной усмешкой на губах, вскочила на стол и взмахнула шпагой.

— Слышали, девки? Едем воевать! Покажем этим русским, как надо драться!

— Да мы им покажем! — заорали мушкетёрши, поднимая кружки.

— А царевича в плен возьмём! — добавила кто-то.

— Зачем в плен? — усмехнулась д’Артаньян. — Говорят, он красивый. Может, он сам сдастся.

Казарма взорвалась хохотом. А где-то далеко на востоке, в русских снегах, войско царевича готовилось к новому походу. И никто ещё не знал, что скоро их ряды пополнят самые отчаянные женщины Франции.

Англия Лондон.

Лондон. Тауэр. Тайная комната леди Рашфор.

В кабинете, стены которого были увешаны картами и схемами морских путей, царило напряжение. Леди Рашфор, глава торговой компании "Северная Балтика", сидела за массивным дубовым столом, стискивая побелевшими пальцами край столешницы. Перед ней стояла запыхавшаяся гонцовка в намокшем от снега плаще, только что прибывшая из порта.

— Так вы хотите сказать, что Новгород не был взят в осаду, как планировалось?! — голос леди Рашфор звенел от сдерживаемой ярости. — Что теперь будет с нашими кораблями?! Датчане их не выпустят!

Гонцовка, молодая женщина с испуганными глазами, сделала шаг назад:

— Всё так, госпожа. Шведы разбиты под Новгородом, королева Ингрид убита. Русский царевич идёт на Вильнюс, а шведский флот... шведский флот отозван к Стокгольму.

— Отозван! — леди Рашфор вскочила, опрокинув чернильницу. Чёрные чернила растеклись по карте, заливая Балтийское море. — Наши корабли с пушниной, с лесом, с хлебом — они застряли в Неве! А датчане только и ждут, чтобы перехватить их!

— Может быть, стоит обратиться к королеве? — робко предложила секретарша, сидевшая в углу. — Елизавета может помочь...

— Елизавета? — леди Рашфор горько усмехнулась. — Ей сейчас не до нас. Испанская армада на подходе, Филиппа собирается высадиться в Ирландии. Королеве нужен каждый корабль. Наши жалкие торговые суда её не интересуют.

Она прошлась по комнате, заложив руки за спину. Тяжёлые юбки шелестели по паркету, каблуки отбивали нервный ритм.

— А что слышно о датчанах? — спросила она, остановившись у окна. — Они уже вышли в море?

— Их флот блокирует проливы, госпожа, — ответила гонцовка. — Наши капитаны говорят, что прорваться невозможно. Датчане требуют пошлину в три раза выше обычной.

— Три раза, — прошептала леди Рашфор. — Это разорительно.

Она повернулась к секретарше:

— Что говорят наши агенты в Москве? Этот царевич... кто он на самом деле?

Секретарша зашелестела бумагами:

— Сведения противоречивые, госпожа. Одни говорят, что он настоящий сын Иоанны, пропавший двенадцать лет назад. Другие — что он самозванец, которого поставили опричницы. Но все сходятся в одном: он силён, умён, и за ним идут воительницы со всей Руси. Казачки, ушкуйницы, монахини, даже немки-наёмницы.

— И он идёт на Вильнюс, — задумчиво сказала леди Рашфор. — Если он возьмёт город, поляки отступят от Смоленска. Если не возьмёт...

— Если не возьмёт, госпожа?

— Если не возьмёт, война затянется, и наши корабли так и останутся в Неве до следующей навигации, — леди Рашфор сжала кулаки. — А это значит, что мы потеряем всё.

Она подошла к карте, вглядываясь в точку, где находился Новгород.

— Что ещё известно об этом царевиче? Говорят, он придумал какое-то новое оружие?

— Штык, госпожа, — ответила секретарша. — Надевается на пищаль, позволяет стрелять, а потом колоть, не меняя оружия. Говорят, под Новгородом его воительницы использовали это с большим успехом.

— Штык, — повторила леди Рашфор. — Умно. Очень умно.

Она помолчала, потом повернулась к секретарше:

— Напишите письмо нашему агенту в Новгород. Пусть попытается связаться с этим царевичем. Скажите, что Англия заинтересована в торговле с Русью. И что мы готовы помочь... если он поможет нам.

— Помочь в чём, госпожа?

— В том, чтобы наши корабли вышли из Невы, — жёстко сказала леди Рашфор. — Пусть он договорится с датчанами. Или с шведами. Или найдёт другой выход. Если он такой умный, как говорят, он справится.

— А если нет?

— Если нет, — леди Рашфор взяла со стола золотую монету и подбросила её в воздух, — тогда мы найдём другого торгового партнёра. Например, поляков. У них тоже есть порты.

Она поймала монету и сунула в кошель на поясе.

— Но я надеюсь, что этот царевич окажется таким же удачливым в торговле, как и в войне. Потому что если он возьмёт Вильнюс, нам откроется дорога на Балтику. А если нет... — она вздохнула. — Если нет, мы разоримся. И не только мы.

— Что вы имеете в виду, госпожа? — спросила секретарша.

— Я имею в виду, что на наших кораблях — треть всей пушнины, идущей в Европу, — ответила леди Рашфор. — Если они пропадут, цены взлетят так, что даже королева заметит. А когда королева замечает что-то подобное... — она усмехнулась. — Она начинает задавать вопросы. А вопросы, как вы знаете, любят не все.

В комнате воцарилась тишина. Леди Рашфор подошла к окну, глядя на серое лондонское небо.

— Что ж, — сказала она наконец, — остаётся только ждать. Ждать, что этот царевич выиграет свою войну. И тогда, может быть, мы выиграем свою.

Она повернулась к секретарше:

— Подготовьте письмо королеве. Скажите, что торговля с Русью сулит большие выгоды. И что я готова лично отправиться в Москву, чтобы обсудить условия.

— Вы сами, госпожа? — удивилась секретарша.

— Я сама, — кивнула леди Рашфор. — Если этот царевич действительно тот, за кого себя выдаёт, с ним стоит познакомиться лично.

Она села за стол, разгладила испорченную чернилами карту.

— А пока... будем молиться за его победу. В конце концов, от неё зависит наше будущее. И, возможно, будущее всей Балтики.

Пермь. Родовое поместье Строгановых.

В просторной горнице, стены которой были увешаны картами Сибири и образцами уральских самоцветов, за тяжёлым дубовым столом восседала Анна Строганова — глава рода, женщина лет пятидесяти, с лицом, высеченным из гранита, и холодными серыми глазами, привыкшими смотреть на мир с высоты власти. Перед ней лежали свитки с донесениями, стопка которых росла с каждым днём.

— Царевич хорошо справился для мальчика, — слегка фыркнула она, откладывая очередное донесение о войне на западе. — Шведов разбил, королеву ихнюю убил. Теперь на Вильнюс собрался. Амбициозно.

— Матушка, — осторожно начала одна из её советниц, женщина в тёмном кафтане, с цепким взглядом управляющей, — говорят, он носит клеймо древних. И палицу Ильи Муромца ему Святогора передала.

— Святогора? — Анна усмехнулась, но в глазах мелькнуло уважение. — Старая ведьма ещё жива? Ну, значит, и вправду не простой мальчик. Тем лучше. Нам такие союзники нужны.

Она перевела взгляд на стоящих строем советниц:

— Как идёт усмирение Сибирского ханства?

Вперёд выступила воевода, рослая женщина с обветренным лицом, в походном доспехе, только что вернувшаяся из-за Камня.

— Ермакова с казачками ведёт успешный поход, госпожа, — доложила она. — Столица ханства пала. Кучум бежала в степь, её воительницы рассеяны. Местные племена — вогулы, остяки, самоеды — присягают нам. Дань платят пушниной.

— А что с костями? — Анна подала вперёд, и её голос стал тише, напряжённее.

Воевода помялась:

— Ещё ищутся, госпожа. Ермакова прочёсывает земли за Иртышом. Местные шаманки говорят, что кость спит где-то глубоко в земле. Но точно место не указывают. Боятся, видно.

— Ясно, — Анна откинулась на спинку кресла. — Продолжать поход. Если кости не найдём, других богатств у Сибири много. Медь, железо, соболь. Строгановы не обеднеют.

Она снова взяла донесение о царевиче, перечитала его, потом отложила.

— Я думаю, надо собрать ещё одну армию и отправить на запад, в помощь, — сказала она твёрдо. — Моя дочь Фекла поведёт их.

Советницы зашептались. Фекла Строганова, стоявшая до этого в углу, шагнула вперёд. Двадцатидвухлетняя, высокая, с тяжёлыми русыми косами, уложенными вокруг головы, и глазами такими же холодными, как у матери. На поясе — сабля, за спиной — лук. Воительница, каких немного.

— Матушка, — сказала она, и голос её прозвучал ровно, без тени удивления или страха. — Сколько воительниц я могу взять?

— Тысячу, — ответила Анна. — Строгановские полки, лучших стрельчих, сотню казачек. И пушки. Пушек дам сколько сможешь увезти.

— А цель?

— Помочь царевичу взять Вильнюс, — жёстко сказала Анна. — Если он возьмёт город, война на западе закончится быстро. А нам нужен мир на западных границах, чтобы спокойно осваивать Сибирь. Торговать с Европой, не оглядываясь на поляков и шведов.

— А если он не возьмёт? — спросила Фекла.

— Возьмёт, — уверенно ответила мать. — С нашими пушками и стрельчихами — возьмёт. А если нет... — она усмехнулась. — Тогда мы заберём его с собой в Сибирь. Пусть помогает кость искать. Говорят, у него с древними связь особая.

Советницы переглянулись. Фекла молча кивнула.

— Когда выступать? —спросила она.

— Через неделю. Снаряжайся. И возьми с собой тех, кто знает путь через Казань и Нижний. Дорога дальняя, но торопиться надо. Пока царевич под Вильнюсом, нам нужно успеть.

Фекла поклонилась и вышла. Анна снова взяла донесение, перечитала строки о победе под Новгородом.

— Интересно, — пробормотала она задумчиво. — Сможет ли этот мальчик сделать то, что не удавалось никому? Собрать Русь, разбить врагов, вернуть балтийские порты?

Она посмотрела на карту, висящую на стене, где Сибирь уходила за горизонт, а на западе теснились Польша, Швеция, Турция.

— А может, и сможет, — сказала она тихо. — Тогда нам с ним по пути. А если нет... — она пожала плечами. — Строгановы всегда умели договариваться с победителями.

---

Через неделю из Перми выступил новый отряд. Тысяча воительниц в тяжёлых доспехах, с пушками, с обозами, с запасом пороха и свинца. Впереди, на рослом коне, ехала Фекла Строганова, сжимая в руке саблю. Рядом с ней — знаменосцы с родовым стягом Строгановых, на котором был вышит соболь, держащий в лапах серебряную кость.

— На запад! — крикнула Фекла, и отряд тронулся.

Впереди была долгая дорога через зимние леса, через Волгу, через Москву — к самому сердцу войны. К царевичу, о котором говорила вся Русь. К битве, которая могла изменить всё. Москва. Кремль. Царицыны покои.

Иоанна сидела за своим рабочим столом, заваленным свитками и донесениями, но сейчас её лицо не было суровым — на губах играла довольная улыбка, а глаза светились материнской гордостью. Она перечитывала письмо из Новгорода, которое пришло сегодня утром, и не могла нарадоваться.

— Катарина не подвела, — сказала она, откладывая свиток. — Даже её прославленная скупость дала пробоины при встрече с любимым потерянным крестником. Пушки дала. Целых два десятка!

Советница, сидевшая напротив, согласно кивнула:

— Хорошая была идея отправить его в Новгород. Анну и Веру она бы на порог и не пустила. А тут — крестник, да ещё и с клеймом. Гордая старуха растаяла.

— Не растаяла, — усмехнулась Иоанна. — Но расщедрилась. Для неё это то же самое.

Она взяла другое донесение, где сообщалось о победе под Новгородом и гибели шведской королевы. Прочитала его ещё раз, с наслаждением вглядываясь в строки.

— Представляешь, — сказала она мечтательно. — Мой мальчик — собственноручно убил королеву Ингрид. Той самой, которая грозилась сжечь мощи Александры Невской. Какая ирония.

— Достойный наследник, государыня, — почтительно сказала советница. — Истинная кровь Рюриковичей.

— Истинная, — кивнула Иоанна, и в её голосе прозвучала горечь. — А я-то думала, что он мёртв. Что род прервётся...

Она замолчала, глядя в окно, где в морозной дымке виднелись золотые купола соборов.

— Упрямая баба, — сказала она наконец о Катарине. — Жаль, что у неё нет дочери. Могли бы поженить и помирить Москву с Новгородом. Их бы дочь могла стать наследницей.

— У неё есть племянницы, — осторожно заметила советница. — Но они из знатных, но не княжеских родов. Для царевича...

— Для царевича нужно что-то более весомое, — прервала её Иоанна. — Сама знаешь.

Она откинулась на спинку кресла, задумавшись. Перед глазами проходили лица возможных невест — дочери европейских королев, племянницы влиятельных герцогинь, наследницы знатных родов. Все они были далеко, все были чужими. А её сыну нужна была жена, которая станет не просто украшением трона, но и союзницей, опорой, второй головой.

— Помимо войны мне ещё нужно своим детям искать женихов и невест, — сказала она с тяжестью в голосе. — Иван ещё мал, так что поищем позже. А с Дмитрием будет тяжело.

— Вакансии уже появились, — напомнила советница. — Шведская королева убита, её дети спрятаны. Поляки, если проиграют, тоже могут предложить...

— Предложат, — усмехнулась Иоанна. — Сигизмунда не дура, она понимает, что союз с Русью выгоднее войны. Но принимать её предложения я не спешу. Мой сын заслуживает лучшего.

Она встала, прошлась по комнате, остановилась у карты, висящей на стене.

— Слышала, что французы отправили к нему свою принцессу? — спросила она небрежно.

— Джозефину, дочь Анны Австрийской, — кивнула советница. — С отрядом королевских мушкетёрш. Кардинал Ришельё, говорят, сам настоял.

— Хитрый лис, — усмехнулась Иоанна. — Хочет прибрать моего сына к рукам, скрепить союз браком. Что ж, посмотрим. Джозефина, говорят, красива и умна. Если Дмитрию понравится...

Она замолчала, разглядывая Францию на карте.

— А если не понравится? — спросила советница.

— Если не понравится, — Иоанна пожала плечами. — Значит, не судьба. Мой сын сам выберет себе жену. Я ему доверяю.

Она вернулась к столу, взяла очередное донесение — на этот раз из Перми, от Строгановых.

— Анна Строганова отправляет на помощь ещё одну армию, — сказала она с удивлением. — Тысячу воительниц, пушки, обозы. Дочь свою, Феклу, ставит во главе.

— Строгановы всегда умели выбирать сторону победителя, — заметила советница.

— Или создавать его, — поправила Иоанна. — Если Дмитрий возьмёт Вильнюс, им откроется дорога на Балтику. А там — торговля, порты, корабли. Они не дураки.

Она отложила свиток и посмотрела на советницу с хитрой улыбкой:

— Знаешь, а ведь у Строгановых есть дочери. И не одна. Если Фекла понравится царевичу...

— Вы думаете, государыня? — удивилась советница.

— Я думаю, что союз с богатейшим родом Руси не хуже европейских браков, — ответила Иоанна. — Земли, деньги, войска. И главное — свои, русские. Но решать будет Дмитрий.

Она собрала свитки, сложила их в аккуратную стопку.

— Что ж, — сказала она, вставая. — Война продолжается. Мой сын идёт на Вильнюс. Шведы собирают новый флот. Турки отправляют янычарш. Французы шлют принцессу. Англичане смотрят на Балтику. А мы... мы будем ждать.

— Ждать, государыня?

— Ждать вестей, — Иоанна подошла к окну, глядя на заснеженный Кремль. — И молиться. Потому что от того, что случится под Вильнюсом, зависит судьба всей Руси. И судьба моего сына.

Она перекрестилась на иконы в углу, прошептала что-то неслышно. Потом повернулась к советнице:

— А теперь иди. У меня ещё много дел. Нужно готовить Москву к приёму гостей. Если мой сын победит — к нам поедут послы со всей Европы. И мы должны встретить их достойно.

Советница поклонилась и вышла. Иоанна осталась одна, глядя на карту, где точка Вильнюса горела красным.

— Держись, сынок, — прошептала она. — Мама верит в тебя.

Запорожье. Речь Посполитая.

Запорожье. Вольная Сечь. Вечевая площадь.

Снег скрипел под тысячами ног. На площади собралась почти вся Сечь — казачки в алых жупанах, с саблями на боку, с пиками в руках, с лицами, искажёнными гневом и надеждой. В центре, на старом дубовом бочонке, стояла Тараса — атаманша запорожских казачек, женщина лет тридцати пяти, с выбритой головой, оставленным только чубом, с лицом, исполосованным шрамами, и глазами, горящими праведным огнём.

— Сестры! — кричала она, и голос её перекрывал шум ветра и скрип снега. — Мы долго терпели произвол панов и евреев! Они долго грабили нашу свободу и веру!

— Они наши церкви под аренду поставили! — крикнула кто-то из толпы, и гул одобрения прокатился по площади.

— Они наших православных сестер запрягли в телеги, как скот! — добавила другая, и казачки зароптали, сжимая сабли.

Тараса подняла руку, и шум стих.

— Они думали, что мы смирились! Что мы забыли, как наши матери и бабушки били ляхов под Берестечком! Что мы растеряли свою силу!

Она выхватила саблю, и сталь блеснула в морозном воздухе.

— Но они ошиблись! Настало время бить!

Площадь взорвалась криками. Сабли взлетели вверх, пики ударили в щиты, воздух наполнился боевым кличем, от которого замерли ближние леса.

— Куда поведёшь нас, атаманша? — крикнула высокая казачка из первых рядов.

Тараса спрыгнула с бочонка, прошлась по площади, и казачки расступались перед ней, как волны перед кораблём.

— Слышали, что творится на Руси? — спросила она громко. — Там объявился царевич, которого считали мёртвым! Он разбил шведов под Новгородом и идёт на Вильнюс!

— Слышали! — загудела толпа.

— Поляки сейчас все силы бросили на Смоленск и на защиту Вильнюса! Их земли остались без прикрытия! — Тараса ударила кулаком по ладони. — Мы ударим в спину! Пока они воюют с русскими, мы возьмём своё!

— Куда идём? — спросила пожилая казачка с серебряной серьгой в ухе.

— На Киев! — рявкнула Тараса. — Освободим Софийский собор, который поганые паны под свой костёл отдали! Освободим Подол, где наших сестер в ярме держат! А потом — на Львов, на Варшаву! Пусть знают ляхи, что такое казацкая месть!

— А что царевич? — спросила молодая казачка с заплетённой в косу саблей. — Он с нами?

Тараса усмехнулась:

— Царевич воюет за своё. Мы — за своё. Но если наши пути пересекутся... — она подняла саблю. — Тогда вместе мы покажем полякам, где раки зимуют!

— Слава царевичу! — крикнул кто-то.

— Слава казачеству! — поправила Тараса. — А царевич пусть докажет, что он достоин нашей сабли. Идём, сестры! На Киев!

Площадь снова взорвалась криками. Казачки разбегались по куреням — собирать оружие, седлать коней, прощаться с семьями. Кто-то плакал, кто-то смеялся, кто-то пел старую казацкую песню о том, как били ляхов под синим морем.

Тараса осталась на площади одна, глядя на опустевшие трибуны. К ней подошла её побратимка, высокая казачка с чёрными усами и суровым лицом.

— Ты уверена? — спросила та тихо. — Царевич... мы о нём ничего не знаем. Вдруг он такой же, как те, кто зарится на наши вольности?

Тараса повернулась к ней, и в её глазах горел стальной огонь:

— Он разбил шведов. Он идёт на Вильнюс. Он носит клеймо древних и палицу Ильи Муромца. Этого достаточно, чтобы дать ему шанс. А если он окажется не тем, за кого себя выдаёт... — она усмехнулась. — Мы сами с ним разберёмся.

— А если он — настоящий?

— Тогда, — Тараса посмотрела на восток, где за снежной дымкой лежала Русь, — тогда у нас появится союзник. И мы вместе освободим землю от ляхов и панов. Навсегда.

Она вскочила на коня, поданного ей молодым казачком, и крикнула на всю площадь:

— В поход, сестры! На Киев! На волю! На казацкую славу!

Тысячи голосов ответили ей. И над Запорожской Сечью, над замёрзшим Днепром, над бескрайними степями поплыла песня — древняя, как сама Русь, и молодая, как только что родившаяся надежда.

---

На рассвете запорожское войско выступило на север. Пятнадцать тысяч казачек, закованных в сталь, с саблями наголо, с пиками наперевес, с пушками, которые везли по замёрзшим рекам. Впереди — Тараса, с чубом, развевающимся на ветру, с саблей, поднятой к небу.

— За волю! — кричала она.

— За веру! — отвечали казачки.

— За Сечь! За мать! За Русь!

И эхо разносило её крик по замёрзшим степям, неся весть о том, что на юге Речи Посполитой поднимается новая буря. Буря, которую не смогут остановить ни паны, ни королева, ни сама Сигизмунда со своей армией.

Потому что казачки шли не грабить. Они шли освобождать. Свою землю. Свою веру. Свою свободу. И в этом они были сильнее любых войск. Терговиште. Столица Валахии. Дворец Господарыни.

В тронном зале, стены которого были увешаны древними знамёнами и трофейными турецкими саблями, царил полумрак. Тяжёлые портьеры не пропускали зимнего света, а свечи отбрасывали длинные, колеблющиеся тени. На троне, обитом бархатом, сидела Господарыня Влада — женщина лет сорока, с острыми чертами лица, пронзительными тёмными глазами и длинными чёрными волосами, падающими на плечи. Перед ней, на низкой скамье, склонив голову, сидела её дочь — юная княжна Елена, чьи глаза горели любопытством и страхом одновременно.

— Бог услышал мои молитвы, — произнесла Влада, и голос её прозвучал в тишине зала как удар колокола. — Царевич вернулся. Русь восстаёт.

Она встала с трона, и её тяжёлое платье зашуршало по каменным плитам. Медленно, с достоинством, она подошла к карте, разложенной на массивном столе, и провела пальцем от Новгорода к Вильнюсу.

— Он разбил шведов, — продолжила она, не оборачиваясь. — Того, кто грозился сжечь мощи Александры Невской. Он идёт на сердце Польши. И весь мир следит за ним.

— Матушка, — робко начала Елена, — но мы так далеко. Чем мы можем помочь?

Влада обернулась. В её глазах горел огонь, который Елена видела только в самые страшные моменты — когда её мать, прозванная Кровавой, вела войска на турок, когда она сажала на кол бояр, предавших страну, когда она отстаивала независимость Валахии с мечом в руке.

— Валахия — независимое государстиц в тяжёлых доспехах, с длинными копьями и кривыми саблями. Впереди, на белом коне, ехала княжна Елена, закутанная в тёплую шубу, с лицом, скрытым капюшоном. Рядом с ней — знаменосцы с древним стягом Валахии, на котором был вышит дракон, пожирающий врага.

— На север, — сказала Елена, и голос её прозвучал твёрже, чем она сама ожидала. — К Карпатам. К Польше. К царевичу.

Отряд тронулся, и снег захрустел под копытами тысячи коней. Впереди была долгая дорога через горы, через леса, через реки, закованные в лёд. Впереди была война, которая могла изменить судьбу Валахии. Впереди была встреча с человеком, о котором говорила вся Европа.

Елена сжимала поводья и думала о том, что видела на карте. Точка Вильнюса, горевшая красным. Имя, которое повторяли все: Дмитрий. Царевич. Избранный. Тот, кто убил шведскую королеву и носит палицу Ильи Муромца.

— Посмотрим, — прошептала она, глядя на север, где за снежной пеленой лежала Польша. — Посмотрим, достоин ли ты нашей крови.

Глава 9

Новгород. Кабинет Катарины Невской.

В просторной комнате, стены которой были увешаны картами и портретами предков, царил уютный полумрак. Камин горел жарко, отбрасывая танцующие тени на тяжёлую дубовую мебель. Катарина сидела в кресле с высокой спинкой, положив ногу на ногу, и перебирала документы, пришедшие с утренней почтой. На столе перед ней дымилась кружка горячего сбитня, рядом лежала стопка писем, запечатанных сургучными печатями.

Алексей, только что вернувшийся с утреннего смотра войск, сидел напротив, всё ещё в походном кафтане, с палицей Ильи Муромца, прислонённой к креслу. Рядом с ним, на низких скамьях, расположились три волчицы — Матрена, Варвара и Оксана. Стефана и Феодора стояли у карты, оживлённо обсуждая что-то.

— Наворотил ты дел, крестничек, — с улыбкой сказала Катарина, откладывая очередной свиток. — Сигизмунда покинула Смоленск. Осада ослабла. Воевода Шейна уже готовится к вылазке.

— Покинула? — удивился Алексей. — Совсем?

— Не совсем, но основные силы увела. Вильнюс для неё дороже, чем Смоленск, — Катарина взяла следующий документ. — Тем более что на юге Речи Посполитой загорелось.

— Запорожье? — спросила Стефана, отрываясь от карты.

— Да, — кивнула Катарина. — Запорожское вече постановило идти на Киев. Атаманша Тараса подняла казачек. Пятнадцать тысяч сабель двинулись на север.

— Пятнадцать тысяч! — присвистнула Варвара. — Это уже не бунт, это война.

— Именно, — усмехнулась Катарина. — Сигизмунда сейчас направилась в Киев, готовить его к атаке. Турки, конечно, не оставляют союзницу — присылают помощь. Молдавия, Валахия, даже Венгрия — все, кого султанша может поднять, идут на помощь полякам.

— А Валахия? — тихо спросил Алексей, вспомнив слухи, доходившие до Новгорода. — Говорят, Господарыня Влада...

— Господарыня Влада не идёт, — перебила Катарина, и в её глазах мелькнул хищный огонёк. — Она прислала своего посла. Сказала, что Валахия не будет воевать против Руси. Более того, её дочь с тысячным отрядом уже в пути — якобы для защиты своих границ от разбойников. Но направляются они прямиком к Карпатам, где перекрывают дорогу молдавским боярам.

— Хитро, — заметила Матрена.

— Умно, — поправила Катарина. — Влада всегда умела выбирать сторону. Теперь она выбрала нас.

Она отложила документ и посмотрела на Алексея с мягкой улыбкой:

— Но ты меня удивил в другом, мой милый крестничек.

— В чём же? — насторожился Алексей.

— Твоя мать, — Катарина подняла со стола запечатанный свиток с московской печатью, — прислала весточку. Анна Строганова отправила на запад свою дочь Феклу с тысячным отрядом. Идёт к тебе на подмогу.

— Строгановы? — удивился Алексей. — Но они же в Сибири...

— В Сибири, — кивнула Катарина. — Но Анна — умная женщина. Она поняла: если ты возьмёшь Вильнюс, откроется дорога на Балтику. А Балтика — это торговля, порты, деньги. Строгановы не дураки, они хотят быть первыми.

Она положила свиток на стол и потянулась к кружке.

— Но это ещё не всё. Французы, говорят, прислали к тебе свою принцессу. Джозефину, дочь Анны Австрийской. С отрядом королевских мушкетёрш. Кардинал Ришельё, видимо, хочет прибрать тебя к рукам.

— Принцессу? — Алексей почувствовал, как краснеет. — Зачем?

— Затем, что ты — самый завидный жених Европы, — усмехнулась Катарина. — Молод, красив, победоносен. И при живом-то царевиче такого ещё не бывало. Все хотят породниться с Русью.

— А англичане? — спросила Стефана.

— Англичане пока смотрят, — ответила Катарина. — Леди Рашфор, глава торговой компании, прислала письмо. Хочет встретиться с тобой, крестничек. Обсудить торговлю. Их корабли застряли в Неве, датчане блокируют проливы. Они надеются, что ты сможешь помочь.

— Я? — удивился Алексей. — Чем я могу помочь?

— Победой, — просто сказала Катарина. — Если ты возьмёшь Вильнюс и разобьёшь поляков, Швеция и Дания задумаются. А задумавшись, станут сговорчивее. Англичане это понимают. Потому и ждут.

Она отставила кружку и посмотрела на Алексея долгим, внимательным взглядом.

— Ты понимаешь, что происходит, крестничек? — спросила она тихо. — Весь мир смотрит на тебя. Не на Москву, не на царицу, не на меня. На тебя. От того, что ты сделаешь под Вильнюсом, зависит, с кем будут торговать англичане, кому будут служить немцы, за кого пойдут замуж принцессы. И кто будет править Балтикой.

Алексей молчал, чувствуя тяжесть этих слов. Он никогда не хотел быть в центре внимания. Он просто хотел выжить. Защитить тех, кто стал ему близок. Но теперь выходило, что его личная война стала войной всей Европы.

— Я не просил об этом, — сказал он наконец.

— Никто не просит, — ответила Катарина. — Но ты здесь. И ты — наш. И мы будем с тобой, что бы ни случилось.

Она встала, подошла к нему и положила руку на плечо.

— А теперь — готовься. Через неделю выступаем на Вильнюс. Войска уже собираются, пушки готовят. У нас будет хорошая армия — казачки, ушкуйницы, опричницы, монахини, немки. И твоя палица, — она усмехнулась. — Пусть Сигизмунда знает, кто идёт к её воротам.

Алексей кивнул, сжимая рукоять палицы. Клеймо на груди пульсировало ровно, уверенно, как второе сердце.

— Идём, — сказал он. — На Вильнюс.

— Отлично, — Катарина хлопнула в ладоши, и в кабинет потянулись командиры и боярыни. — А теперь обсудим ход нашей кампании.

Алексей отодвинулся, освобождая место у карты. В комнату вошли — Стефана с казачками, Настасья с ушкуйницами, Феодора с сёстрами, Гретхен с немками, Марфа и Пелагея, уже успевшие стать своими. Подтянулись и новгородские боярыни — молчаливые, с цепкими взглядами. Когда все расселись, Катарина встала у карты, положив руку на Вильнюс.

— Вильнюс — вторая столица Речи Посполитой, — начала она, и голос её стал деловым, жёстким. — Город крупный, хорошо укреплённый. Гарнизон — не менее пяти тысяч, плюс ополчение. А теперь к нему идут подкрепления: польские полки, снятые со Смоленска, турецкие янычарки, молдавские и венгерские вассалы. Всего, по нашим данным, под стенами города соберётся до пятнадцати тысяч.

— Пятнадцать тысяч? — присвистнула Стефана. — А у нас?

— У нас, — Катарина перешла к цифрам, — после соединения с отрядом Строгановых и, если повезёт, с казаками Тарасы, будет около восьми тысяч. Плюс пушки. Неравно, но не безнадёжно.

— Если поляки успеют соединиться с турками, будет хуже, — заметила Матрена. — Надо бить по частям.

— Именно, — кивнула Катарина. — Поэтому первая задача: не дать врагу объединиться.

Она взяла указку и начала водить по карте:

— С севера к Вильнюсу идут польские полки Сигизмунды. С юга — турецкие янычарки и молдаване. С запада — венгерские отряды. Наша цель — задержать их, не дать подойти к городу одновременно.

— Казачки могут ударить по польским обозам, — предложила Стефана. — Задержать их в лесах. У нас есть опыт.

— Ушкуйницы перекроют дороги с юга, — добавила Настасья. — Леса там глухие, болота. Турки не привыкли к такой местности.

— А венгры? — спросила Катарина.

— Венгры, — задумчиво сказала Феодора, — католики. Но они не любят турок. Может, их удастся переманить?

— Слишком рискованно, — покачала головой Катарина. — Но задержать — задержим. У нас есть новгородские конные стрельчихи. Они знают западные дороги.

Она обвела взглядом присутствующих:

— Вторая задача: сам город. Вильнюс имеет три линии укреплений. Внешняя стена — каменная, высотой в три сажени. Ворота — пятеро. Внутри — цитадель, где засел гарнизон. Без осадных орудий нам не взять.

— Пушки у нас есть, — напомнил Алексей.

— Есть, — согласилась Катарина. — Но их мало. Поэтому надо бить не стены, а ворота. И не ждать, пока поляки подойдут.

— Штурм? — спросила Варвара.

— Штурм, — кивнула Катарина. — Но не лобовой. У нас есть ушкуйницы, они умеют ходить по рекам. Вильнюс стоит на Вилии. Если пройти по реке, можно ударить с неожиданной стороны.

— Ночью? — спросила Настасья.

— Ночью, — подтвердила Катарина. — Мы ударим с трёх сторон. Казачки — с севера, новгородские полки — с востока, ушкуйницы — с реки. Пушки будут бить по воротам, чтобы отвлечь внимание. Если получится прорваться внутрь — гарнизон не устоит.

— А если не получится? — спросила Гретхен.

Катарина усмехнулась:

— Если не получится, мы отступим в леса и начнём партизанскую войну. У нас есть люди, которые умеют это делать. Но я надеюсь, что получится.

Она посмотрела на Алексея:

— Третья задача, крестничек. Самая важная.

— Какая? — спросил он.

— Ты, — просто сказала Катарина. — Твоё имя, твоё клеймо, твоя палица. Ты для наших воительниц — символ. Для врагов — угроза. Если ты появишься перед городом, если лично поведешь войска на штурм — это поднимет боевой дух. И, может быть, заставит поляков дрогнуть.

— А если меня убьют? — спросил Алексей.

— Не убьют, — уверенно сказала Оксана. — Мы рядом.

— А если всё же? — настаивал он.

Катарина посмотрела на него долгим взглядом:

— Если тебя убьют, война продолжится. Твоя мать доведёт её до конца. Строгановы, казаки, мы — все будем мстить. Но лучше, крестничек, не умирай. Мы только что тебя нашли.

В комнате повисла тишина. Потом Стефана хлопнула ладонью по столу:

— Не каркай, баба! Царевич у нас живучий. Шведскую королеву завалил, и тут не пропадёт.

— Согласна, — кивнула Настасья. — Мы его бережём.

— И мы, — добавила Марфа.

Алексей посмотрел на своих. Три волчицы — рядом, всегда настороже. Марфа и Пелагея — с мечами наголо. Стефана, Настасья, Феодора, Гретхен — все готовы идти за ним.

— Ладно, — сказал он. — Не буду умирать. Договорились?

— Договорились, — улыбнулась Катарина.

Она вернулась к карте:

— Тогда по рукам. Стефана — северная дорога. Настасья — южная. Новгородские стрельчихи — западная. Основное войско пойдёт на Вильнюс с востока. Пушки повезут по замёрзшей реке, чтобы не увязли в снегу. Выступаем через три дня.

— А ты? — спросил Алексей у Катарины. — Ты едешь с нами?

— Нет, — покачала головой та. — Я остаюсь в Новгороде. Кто-то должен держать город, пока вы воюете. И потом, — она усмехнулась, — мне нужно принимать гостей. Французскую принцессу, английскую купчиху, послов... Кто-то же должен убедить их, что Русь — это надолго.

Она подошла к Алексею, взяла его за плечи:

— Иди, крестничек. Победи. А я встречу тебя здесь, с победой.

Алексей кивнул, чувствуя, как клеймо пульсирует в такт сердцу.

— Победим, — сказал он твёрдо.

— Верю, — ответила Катарина.

-А что над делать с приграничными крепостями, что будут на границе,- заговорила Стефана.-Они нас могут замедлить.

Алексей задумался. Стефана подняла важный вопрос. Приграничные крепости — это не просто стены и пушки, это люди. И те, кто в них сидит, не всегда горят желанием умирать за королеву, которая бросила их на произвол судьбы.

— По возможности обходите или берите, — Катарина пожала плечами, но в глазах её горел расчётливый огонёк. — Но лучше — договаривайтесь. Есть те, кто ещё помнит Ливонский орден. Кому надоело воевать за чужие интересы. Поднимать военную мощь — это, конечно, хорошо. Но за землицу или титул многие наёмницы не откажутся открыть ворота без боя.

— Но я же не царица, чтобы давать титулы, — возразил Алексей.

— От моего имени давать будешь, — Катарина усмехнулась. — Я хоть и не люблю московскую власть, но слово держать умею. Пообещай крепостям, что они сохранят свои земли и вольности, если перейдут на нашу сторону. Те, кто не хочет воевать, откроют ворота. А те, кто захочет сражаться... — она пожала плечами. — С ними мы поговорим по-другому.

— А что делать с теми, кто не захочет сдаваться? — спросила Варвара.

— Оставлять за спиной не будем, — твёрдо сказала Катарина. — Если крепость не сдаётся — берём штурмом. Но штурм — это потеря времени и людей. Поэтому сначала — переговоры. Земля, титулы, деньги. Всё, что угодно, лишь бы они не мешали.

Алексей смотрел на карту, и в голове его вдруг сложилась картина, которую он раньше не замечал. Речь Посполитая — это не монолит. Это союз государств, где доминирует Польша, а остальные — Литва, Белоруссия, Украина — лишь вассалы. И большинство населения этих земель — православные. Те самые, которых паны и евреи притесняют, чьи церкви сдают в аренду, чьих сестёр запрягают в телеги, как скот.

— Катарина, — сказал он, не отрывая взгляда от карты. — Я думал, мы идём завоёвывать. Но это неправильно.

Все обернулись к нему. Катарина подняла бровь:

— Поясни.

— Речь Посполитая — это не единое государство. Это польская корона и подчинённые ей земли. Литва, Белоруссия, Украина — они не хотят быть под Польшей. Их народ православный, их притесняют. Мы должны идти не как завоеватели, а как освободители.

— Освободители? — переспросила Стефана.

— Да. Если мы объявим, что идём не грабить и захватывать, а освобождать православных от польского гнёта, местное население может поддержать нас. Или хотя бы не мешать.

Катарина задумалась, глядя на карту. Потом медленно кивнула:

— Ты прав. Когда запорожские казачки подняли бунт, они пошли не на Варшаву, а на Киев. Потому что Киев — это символ. Мать городов русских. И они идут освобождать свои земли, а не завоёвывать чужие.

— А если мы предложим Литве независимость? — продолжил Алексей. — Не под Польшей, не под Москвой, а свою собственную? Своих законов, свою веру? Литовские боярыни могут поддержать нас.

— Независимость? — нахмурилась Матрена. — А что скажет царица?

— Царица скажет, что независимая Литва лучше, чем Литва под Польшей, — ответил Алексей. — Буферное государство между нами и Европой. Союзник, а не враг. Торговля, мир на границах.

— А если они потом захотят вернуть свои земли? — спросила Варвара.

— Тогда мы будем с ними договариваться, — сказал Алексей. — Миром, а не войной. Мы не можем воевать со всеми сразу. У нас и так врагов хватает.

Катарина смотрела на него долгим, внимательным взглядом. Потом улыбнулась:

— А ты растешь, крестничек. Не только мечом махать умеешь, но и думать. Это хорошо.

Она подошла к карте, провела пальцем по границам бывшего Великого княжества Литовского:

— Хорошо. Поступим так. Когда пойдём на Вильнюс, пустим слух: царевич идёт не завоёвывать, а освобождать. Пусть те, кто не хочет воевать, остаются в своих домах. Те, кто хочет помочь — пусть помогают. А тем, кто откроет ворота, мы обещаем сохранить их земли и веру.

— А польским панам? — спросила Стефана.

— Паны — это враги, — жёстко сказал Алексей. — Те, кто угнетал православных, кто ставил церкви на аренду, кто запрягал людей в телеги. С ними мы говорить не будем. Но простым людям, крестьянам, горожанам — мы приносим свободу.

— Свободу? — тихо спросила Феодора.

— Свободу веры, свободу от гнёта, — ответил Алексей. — Мы не будем ставить над ними своих наместников, если они не захотят. Мы не будем менять их законы. Мы просто уберём тех, кто их угнетает. А дальше — пусть сами решают, как им жить.

В комнате повисла тишина. Потом Стефана усмехнулась:

— Слышала я такие речи. Казачки тоже так говорили, когда шли на Варшаву. И ничего, освободили.

— Освободили, — согласилась Настасья. — А потом пришли паны и всё вернули. Потому что не было силы, которая могла бы защитить эту свободу.

— А теперь есть, — сказал Алексей. — Мы. Русь. Если мы выиграем эту войну, если возьмём Вильнюс, если освободим Киев — мы сможем защитить тех, кто захочет быть с нами.

— А если не захотят? — спросила Варвара.

— Тогда пусть живут как хотят, — ответил Алексей. — Мы не навязываем свою волю. Мы предлагаем выбор. И пусть каждый решает сам.

Катарина долго молчала, глядя на него. Потом подошла, положила руку на плечо:

— Ты прав, крестничек. Мы идём не завоёвывать. Мы идём освобождать. И если мы выиграем, это изменит не только карту Европы. Это изменит всё.

Она повернулась к остальным:

— Слышали? Царевич сказал: мы освободители. Так и передайте своим. Пусть знают: мы идём не грабить, не убивать. Мы идём, чтобы дать людям выбор. Выбор, которого у них не было веками.

— А если они выберут не нас? — спросила Стефана.

— Тогда они выберут свою судьбу, — ответил Алексей. — И мы её примем. Потому что настоящая свобода — это когда у тебя есть право выбора. Даже если этот выбор не в твою пользу.

Стефана покачала головой, но в глазах её светилось уважение:

— Мудрые слова, царевич. Для такого молодого — мудрые.

— Я учился, — усмехнулся Алексей. — У вас всех.

— Ладно, — Катарина хлопнула в ладоши. — По коням! Войско ждёт. А ты, крестничек, запомни: слова словами, а дело делом. Если обещаешь свободу — дай её. Если обещаешь защиту — защити. Слово царевича — это слово Руси. Не посрами.

Алексей кивнул, взял палицу и вышел на площадь.

Там его ждали. Тысячи воительниц, готовых идти за ним. Казачки, ушкуйницы, монахини, опричницы, немки. И три волчицы — всегда рядом.

— Вперёд! — крикнул он, вскакивая в седло. — На Вильнюс! За свободу!

Тысячи голосов ответили ему. И над заснеженными лесами поплыл клич, который не слышали здесь со времён Александры Невской:

— За Русь! За царевича! За свободу!

Впереди была война. Впереди была битва, которая могла изменить всё. Но Алексей знал: он идёт не завоёвывать. Он идёт освобождать. И это делало его сильнее любого оружия.

Новгород. Кремль. Площадь перед Софийским собором.

Утро выдалось морозным и ясным. Солнце играло на золотых куполах, искрилось в инее, покрывавшем ветви старых лип. Горожане, предупреждённые о прибытии важных гостей, высыпали на стены и на площадь. Торговки бросили свои лавки, ремесленницы оставили мастерские, даже боярыни, обычно не покидавшие тёплых палат, вышли посмотреть.

И было на что.

Первыми в ворота въехали десятка два всадниц в тяжёлых доспехах, с длинными пиками, на которых развевались алые вымпелы с чёрным соболем. За ними — знаменосцы с огромным стягом Строгановых: чёрный соболь на серебряном поле, держащий в лапах золотую корону. Стяг был так велик, что его несли четыре всадницы, а полотнище, несмотря на мороз, тяжело колыхалось на ветру.

Но главное зрелище было впереди.

Фекла Строганова ехала в окружении дюжины телохранительниц, все — в золочёных доспехах, отделанных соболем. На самой Фекле был алый кафтан, расшитый золотом, подбитый мехом, и тяжёлый плащ на серебряной застёжке. Голову её украшал высокий кокошник, унизанный жемчугом и самоцветами, из-под которого падала тяжёлая русая коса, перехваченная лентой. В руке — не сабля и не пика, а длинный посох из моржовой кости, с золотым набалдашником, — символ власти рода Строгановых.

За ней — тысячный отряд. Шли они ровно, чеканя шаг, и новгородки, привыкшие к вольнице, невольно залюбовались. Пушкари везли орудия, украшенные литыми соболями. Стрельчихи — пищали с насечкой из серебра. Казачки — сабли в ножнах, отделанных бирюзой. Даже лошади были подобраны под масть — вороные, с белыми звёздочками на лбах, в богатой сбруе с серебряными бляхами.

— Ишь ты, — присвистнула Стефана, стоявшая на крыльце вместе с Алексеем. — Богато живут, пермские. У нас на Дону так не гуляют.

— У них Сибирь за спиной, — заметила Матрена. — Пушнина, медь, железо. Есть чем похвастаться.

— И похвастаются, — усмехнулась Варвара.

Фекла спешилась, передала посох одной из телохранительниц, и подошла к крыльцу, где её ждали Катарина и Алексей. Она поклонилась Катарине, как старшей по положению, и только потом перевела взгляд на Алексея.

— Царевич, — сказала она, и голос её звучал ровно, без подобострастия. — Матушка моя, Анна Строганова, шлёт тебе привет и помощь. Тысяча воительниц, десять пушек, обоз с припасами. Надеется, что ты примешь их с честью и используешь с умом.

— Принимаю с благодарностью, — ответил Алексей, стараясь не показывать, как его впечатлил этот показной блеск. — Передай матушке, что её помощь будет помянута на совете и на поле боя.

Фекла чуть склонила голову, но в глазах её мелькнула усмешка — то ли над его молодостью, то ли над его попыткой держаться ровно.

— Надеюсь, — сказала она. — Мой отряд готов идти с тобой на Вильнюс. Но есть условие.

— Какое? — насторожился Алексей.

— Мы не наёмницы, — жёстко сказала Фекла. — Мы не торгуем своей кровью. Мы идём защищать Русь и нашу веру. Но командовать моими воительницами буду я. Сама. И если ты, царевич, примешь неверное решение, я имею право его оспорить.

— Фекла! — резко сказала Катарина, но Алексей остановил её жестом.

— Хорошо, — спокойно ответил он. — Ты командуешь своими. Я — общим войском. Но если я приму решение, которое, по-твоему, неверно, ты скажешь мне об этом на совете. А не перед строем. Идёт?

Фекла посмотрела на него долгим взглядом. Потом, неожиданно, усмехнулась:

— Идёт. Ты не так прост, как кажешься, царевич. Это хорошо.

Она протянула руку, и Алексей пожал её — крепко, по-мужски.

— Добро пожаловать, — сказал он. — Войско выступает через два дня. Успеете отдохнуть с дороги?

— Успеем, — ответила Фекла. — Мои девки привычные. А я... — она оглядела Новгород, кремлёвские стены, золотые купола, толпы народа. — Я хочу посмотреть город. Говорят, здесь вольности и богатство. Правда?

— Правда, — улыбнулась Катарина. — И если ты, Фекла, хочешь посмотреть, я сама тебя проведу. А заодно расскажу, что здесь к чему. И о царевиче тоже.

Фекла снова посмотрела на Алексея, и в её взгляде мелькнуло что-то новое — интерес, может быть.

— С удовольствием, — сказала она.

---

Вечером в Новгороде был пир. Строгановы привезли с собой бочки с мёдом, вино, заморские яства. Казачки Стефаны пели, ушкуйницы Настасьи плясали, монахини Феодоры тихо сидели в углу, но и они улыбались.

Алексей сидел во главе стола, рядом — Катарина и Фекла. Три волчицы — рядом, настороже, но тоже расслабленные, как перед большим боем.

— Ты, говорят, шведскую королеву сам убил? — спросила Фекла, отпивая вино.

— Сам, — кивнул Алексей.

— Палицей Ильи Муромца?

— Ею.

— А не боялся?

— Боялся, — честно ответил он. — Но надо было.

Фекла покачала головой:

— А матушка моя говорила: "Царевич молод, но из него выйдет толк, если выживет". Похоже, ты выживешь.

— Постараюсь, — улыбнулся Алексей.

Она снова посмотрела на него долгим взглядом, потом взяла кубок:

— За тебя, царевич. За Вильнюс. И за то, чтобы мы все вернулись домой живыми.

— За это, — поднял свой кубок Алексей.

Вокруг смеялись, пели, пили. А где-то за стенами Новгорода, на западе, ждал Вильнюс. И битва, которая должна была решить судьбу войны. Оставшиеся дни Алексей замечал странное в повелении Феклы. Она стала заглядывалась на него и даже проявляет заботу.

Алексей сначала не придавал значения. Ну, заглядывается — мало ли, он уже привык к женскому вниманию в этом мире. Ну, проявляет заботу — так она командир своего отряда, может, просто переживает за союзника. Но к концу второго дня стало ясно: Фекла Строганова ведёт себя... странно.

Началось с мелочей. Утром, когда Алексей вышел на плац, чтобы проверить построение, Фекла уже была там. Она стояла у пушек, отдавала распоряжения своим стрельчихам, но стоило ему появиться, как она обернулась — и взгляд её из делового стал каким-то... другим.

— Царевич, — сказала она, подходя. — Холодно нынче. Накинь-ка.

И прежде чем он успел ответить, она сняла с плеч свой тяжёлый плащ, подбитый соболем, и набросила ему на плечи.

— Я не замёрз, — начал было Алексей, но Фекла уже повернулась к своим, не слушая.

Плащ пах хвоей, морозом и чем-то ещё — какими-то дорогими пермскими травами. Алексей растерянно посмотрел на трёх волчиц, стоявших рядом. Оксана приподняла бровь, Варвара усмехнулась, а Матрена лишь пожала плечами: мол, твои проблемы.

Потом был общий смотр. Алексей объезжал войска, и вдруг заметил, что Фекла едет рядом, чуть позади, как телохранительница. Она не мешала, не лезла с советами, но была там — всегда. И когда на ветру у него сбился капюшон, она, не говоря ни слова, поправила.

— Спасибо, — сказал он, чувствуя себя неловко.

— Не за что, — ответила она, и в её голосе, обычно таком ровном и деловом, вдруг проскользнуло что-то мягкое.

На обеде она подложила ему лучший кусок рыбы, которую привезли с собой строгановские обозники. На военном совете сидела так, чтобы видеть его лицо. А когда вечером он вышел на крыльцо подышать морозным воздухом, Фекла оказалась рядом — будто ждала.

— Не спится, царевич? — спросила она.

— Думаю, — ответил он. — О завтрашнем дне.

— О Вильнюсе?

— О всём.

Она помолчала, глядя на звёзды.

— А я о тебе думаю, — сказала вдруг тихо.

Алексей повернулся к ней. В свете луны её лицо казалось не таким суровым, как днём. Коса, выбившаяся из-под кокошника, лежала на плече, и на кончиках волос мерцал иней.

— Фекла... — начал он.

— Знаю, — перебила она. — Не время. Война. И потом, у тебя уже есть... — она кивнула в сторону, где в окнах светилась их общая горница, где ждали три волчицы. — Я не слепая.

— Дело не в них, — сказал Алексей, хотя понимал, что дело и в них тоже.

— А в чём? — спросила она, и в её голосе вдруг прозвучала боль.

— Я не знаю, кто я, — честно ответил он. — Не знаю, что будет завтра. Не знаю, вернусь ли из этого похода. Обещать что-то — значит обманывать.

Фекла смотрела на него долго, потом улыбнулась — не той холодной улыбкой, которой встречала его в первый день, а какой-то другой, почти нежной.

— А я и не прошу обещаний, — сказала она. — Просто... ты мне нравишься, царевич. Может, потому что ты не такой, как другие. Не смотришь на меня как на мешок с золотом или как на выгодный союз. И не боишься.

— А надо бояться? — усмехнулся он.

— Строгановых надо бояться, — серьёзно ответила она. — Мы сильные. И мы привыкли брать то, что хотим. Но ты... — она замолчала, потом шагнула ближе. — Ты первый, кто не хочет от меня ничего. И это... странно.

Она коснулась его руки — просто, по-своему, по-строгановски, и тепло её пальцев обожгло даже через рукавицу.

— Береги себя, царевич, — сказала она тихо. — И знай: если ты не вернёшься из Вильнюса, я пойду туда одна и разнесу этот город по камням. Ради тебя.

Она развернулась и ушла, оставив Алексея стоять на морозе с глупым выражением лица.

---

В горнице его ждали.

— Ну что, хранитель? — спросила Матрена, не поднимая головы от карты. — Строгановы всё-таки решили прибрать тебя к рукам?

— Она просто... — начал Алексей и замолчал, не найдя слов.

— Просто влюбилась, — закончила за него Оксана. — Как мы, например.

— Мы не влюблялись, — возразила Варвара. — Мы его нашли. Это другое.

— Какая разница, — отмахнулась Матрена. — Главное, что она на нашей стороне. И, похоже, будет биться за него так же, как мы.

— А если она... — начал Алексей.

— Если она захочет быть с тобой — это её выбор, — твёрдо сказала Матрена. — И твой. Мы не ревнуем, хранитель. Мы берегини. Наша задача — беречь тебя. А кому ты отдаёшь своё сердце... — она усмехнулась. — Это уже твоё дело.

Алексей сел на лавку, чувствуя, как пульсирует клеймо.

— Я не знаю, что с этим делать, — признался он.

— Ничего, — посоветовала Оксана, прижимаясь к нему. — Завтра бой. В бою всё решится. А после — посмотрим.

Она коснулась губами его виска, и Алексей закрыл глаза, чувствуя тепло трёх женщин, окружавших его.

Завтра был Вильнюс. Завтра была битва. А сегодня — просто ночь перед боем, когда все чувства обостряются, а слова значат больше, чем обычно.

Алексей лежал в темноте, прислушиваясь к ровному дыханию трёх волчиц, и думал. Впервые за всё время он позволил себе думать не о войне, не о тактике, не о спасении Руси, а о себе. О том, кем он стал в этом мире.

Фекла Строганова. Джозефина Французская. Княжна Елена Валашская. Три принцессы, три союза, три пути. И каждая из них — не просто женщина, а целое государство за спиной.

Он вспомнил, как впервые понял эту логику. Ещё в Кремле, когда царица смотрела на карту Европы и прикидывала, кто из соседей выгоднее в союзники, а кто опаснее в враги. Тогда он подумал: это просто политика. Но теперь политика смотрела на него с тёплых глаз Феклы, с любопытства Джозефины, с надежды Елены.

— Ты не спишь, хранитель, — тихо сказала Оксана, придвигаясь ближе.

— Не спится, — ответил он. — Думаю.

— О битве?

— О том, что будет после.

Оксана помолчала, потом провела рукой по его груди, где под рубашкой пульсировало клеймо.

— Ты боишься, что тебя используют? — спросила она.

— Разве нет? — усмехнулся он в темноту. — Я здесь товар. Царевич, который вернулся из мёртвых, с клеймом древних, с палицей Ильи Муромца. Кто откажется породниться с такой легендой?

— А ты не хочешь быть легендой? — спросила Варвара с другой стороны.

— Я хочу быть собой, — ответил он. — Просто собой. А здесь... здесь каждый смотрит на меня и видит не меня. Царица видит сына, которого потеряла и теперь хочет защитить. Катарина видит крестника, который может помирить Москву с Новгородом. Строгановы видят ключ к Балтике. Французы — союз против Габсбургов. Валахи — защиту от турок.

— А мы? — тихо спросила Матрена из темноты.

— Вы видите хранителя, — сказал Алексей. — И это единственное, что я готов принять.

В комнате повисла тишина. Потом Матрена зажгла свечу, и её лицо показалось из темноты — серьёзное, почти суровое.

— Слушай, хранитель, — сказала она. — Мы, берегини, не умеем говорить красиво. Но мы умеем говорить правду. Ты для нас не товар. Ты — тот, кого мы выбрали. Кого земля выбрала. И если завтра ты умрёшь под Вильнюсом, мы будем помнить не царевича, не клеймо, не палицу. А тебя. Твоего смеха, когда ты учился держать меч и всё равно бил себе по ногам. Твоей доброты к Ивану. Твоей глупой привычки разговаривать сам с собой, когда думаешь.

— И того, как ты краснеешь, когда на тебя смотрят женщины, — добавила Варвара, и в её голосе послышалась улыбка.

— И того, как ты назвал нас семьёй, — тихо сказала Оксана. — Никто никогда нас так не называл.

Алексей смотрел на них — трёх женщин, которые стали его миром в этом чужом для него мире. И чувствовал, как тяжесть на сердце понемногу отпускает.

— А что делать с ними? — спросил он. — С Феклой, с Джозефиной, с Еленой?

— А что ты хочешь делать? — спросила Матрена.

— Я не знаю, — честно ответил он. — Фекла... она сильная. И она первая, кто сказала мне, что я ей нравлюсь, не требуя ничего взамен. Джозефина... я её ещё не видел. А Елена... она едет через всю Европу, чтобы помочь, рискуя жизнью.

— Ты их всех перечислил, — усмехнулась Варвара. — А про нас забыл?

— Про вас я не забыл, — сказал Алексей. — Но вы — другое. Вы мои. А они... они — выбор. Который я должен сделать.

— Не должен, — покачала головой Оксана. — Ты никому ничего не должен. Ты царевич. Ты можешь выбрать любую, можешь выбрать всех, можешь никого. Это твоё право.

— А как же государство? — спросил он. — Союзы, мир, Балтика...

— Государство переживёт, — жёстко сказала Матрена. — А если не переживёт, значит, не стоило и стараться. Ты не игрушка, хранитель. Ты человек. Имеешь право на своё счастье. Даже если это счастье — просто лежать здесь, с нами, и смотреть в потолок.

Алексей посмотрел на потолок, на котором плясали тени от свечи.

— А если я не хочу выбирать? — спросил он.

— Тогда не выбирай, — просто ответила Варвара. — Живи. Воюй. Побеждай. А потом — посмотрим.

— Но они же будут ждать...

— Пусть ждут, — сказала Матрена. — Ты не обязан оправдывать чужие ожидания. Даже если эти ожидания — целые государства.

Она задула свечу, и комната снова погрузилась в темноту.

— Спи, хранитель, — сказала она. — Завтра бой. В бою всё просто. Там или ты, или тебя. А всё остальное — потом.

Алексей закрыл глаза. Три волчицы придвинулись ближе, согревая его своими телами, и он подумал, что, может быть, в этом мире, где всё перевёрнуто с ног на голову, где женщины командуют армиями, а мужчины сидят по домам, ему всё-таки повезло. Потому что он нашёл то, что искал, даже не ища. Семью. Настоящую. Ту, которая не смотрит на него как на товар или выгодную партию.

И пусть завтра будет Вильнюс. Пусть послезавтра — новая битва. Пусть потом — послы, союзы, принцессы. Сейчас у него было это. Три женщины, которые выбрали его не за титул, не за клеймо, а за то, кто он есть. И этого было достаточно. На сегодня. На завтра. На всю войну.

— Спи, — прошептала Оксана, касаясь губами его виска. — Мы с тобой.

И он уснул. Утром его воинство уже выдвинулась, путь шел спокойным. Шведы и Поляки встали в оборону и по Русской земле было спокойно идти. Плюс еще местные боярыни и княгини немного помогли дав солдат и припасы. Впереди их ждал первый бой с первой латышкой крепость, от которой зависело их начало кем они будут в глазах народа. Освободители или завоеватели.

Глава 10

Утро встретило войско морозной тишиной. Впереди, рядом с Алексеем, шли три волчицы. Чуть позади — Фекла Строганова с телохранительницами. За ними, растянувшись на версту, тянулась разношерстная колонна: казачки, ушкуйницы, монахини, немки, опричницы. Движение было медленным, но уверенным – результат подготовки.

Под копытами скрипел снег, воздух был кристально чист. Варвара предупреждала: именно в таких местах чаще всего ждут засады. Но разведчицы доносили: шведы и поляки ушли к Вильнюсу, на границе остались лишь местные гарнизоны. Небольшие, но крепкие.

— Первая на пути — крепость Динабург, — сообщила Стефана, подъезжая к Алексею. — Старая ливонская твердыня. Теперь там латыши, присягнувшие полякам. Гарнизон — три сотни, не больше. Но стены крепкие, пушки имеются.

— Будут сопротивляться? — спросил Алексей.

— Кто знает, — пожала плечами казачка. — Комендантша, говорят, женщина упрямая. Но гарнизон местный, латыши. Польская корона им не так уж и важна. Возможно, удастся договориться.

— Попробуем, — решил Алексей. — Отправим вперед парламентёров. Объявим: мы идем освобождать, а не завоевывать. Пусть откроют ворота – сохранят земли и веру. Не откроют – возьмем силой.

— А если придется брать силой? — уточнила Варвара.

— Тогда пусть знают: виноваты будут те, кто отверг мир, — ответил Алексей. — Но сначала – переговоры.

---

Крепость Динабург возвышалась на высоком берегу Западной Двины, её каменные стены, помнившие ещё рыцарей Ливонского ордена, хранили вековую историю. Башни, зубчатые бойницы, глубокий ров, подъёмный мост – всё это напоминало Алексею страницы старых книг, прочитанных в прошлой жизни.

Войско остановилось в полуверсте от стен, на виду у защитников. Алексей, Стефана и трое казачек, чьи копья украшали белые платки, подъехали к мосту.

— Эй, на стене! — крикнула Стефана, и её голос, звонкий в морозном воздухе, разнёсся над рекой. — Мы пришли говорить! Открывайте ворота!

На стене показались фигуры. Через мгновение на зубцах появилась женщина в тяжёлых доспехах, с седыми прядями, выбившимися из-под шлема.

— Кто вы? — крикнула она.

— Русское войско! — ответил Алексей, поднимая палицу. — Мы идём на Вильнюс, чтобы освободить православных от польского гнёта! Мы не хотим тратить время на осаду. Откройте ворота, сохраните жизни и свои земли!

— А если не откроем? — бросила вызов комендантша.

— Тогда возьмём силой! — твёрдо сказал Алексей. — Но лучше договориться миром. Мы не враги вам. Мы враги тем, кто угнетает вашу веру, кто сдаёт церкви в аренду, кто запрягает ваших сестёр в телеги!

На стене послышался шёпот. Комендантша пристально смотрела на Алексея, и в её глазах читалась внутренняя борьба.

— Что будет с нами, если откроем? — спросила она. — С нашими землями, с нашей верой?

— Земли останутся вашими, — пообещал Алексей. — Вера – вашей. Никто не будет ставить над вами наместников, если вы сами этого не захотите. Мы пойдём на Вильнюс, а вы останетесь жить своей жизнью. Но если пойдёте против нас – пощады не ждите.

Он замолчал, давая ей время на размышления. На стене продолжался спор: кто-то крикнул "Не верь!", кто-то возразил "А чего им терять?".

Комендантша отошла от края стены. Несколько минут царила тишина, нарушаемая лишь скрипом опускающегося моста.

— Проезжайте! — крикнула она со стены. — Одни! Без оружия! Поговорим!

Алексей спешился, передал палицу Оксане, оставив себе лишь саблю.

— Я пойду один, — сказал он.

— Не пущу, — отрезала Матрёна.

— Я с ним, — вызвалась Стефана. — Мы с ней, комендантшей, знакомы. Вместе на турок ходили.

— Ладно, — кивнул Алексей. — Вдвоём.

Они перешли мост. У ворот их встретили вооружённые латыши – невысокие, крепкие, с косами, уложенными вокруг головы, и суровыми лицами. Комендантша ждала их во дворе, опираясь на меч.

— Стефана, — сказала она, узнав казачку. — Давно не виделись.

— Здравствуй, Марта, — кивнула та. — А это царевич Дмитрий. Тот самый, что шведскую королеву убил.

Марта посмотрела на Алексея долгим, внимательным взглядом.

— Говорят, у него клеймо древних, — произнесла она. — Покажи.

Алексей не стал спорить. Он расстегнул ворот, обнажая грудь. Клеймо пульсировало тёплым светом, видимым даже в утреннем сумраке.

Марта перекрестилась. Латыши за её спиной зашептались.

— Это знак, — сказала она тихо. — Древние с тобой.

— Я не прошу вас воевать за меня, — сказал Алексей. — Я прошу только не мешать. Откройте ворота, дайте пройти. Ваши земли останутся вашими. Ваша вера – вашей.

— А если поляки вернутся?

— Не вернутся, — уверенно ответил Алексей. — Мы идём на Вильнюс. Если город падёт, Польше будет не до вас.

Марта долго молчала, затем посмотрела на своих людей, на Стефану, снова на Алексея.

— Ладно, — сказала она. — Проходите. Но с условием: ваши воительницы не заходят в город. Останавливаетесь за стенами, пополняете припасы

---

Войско двинулось дальше, оставив позади Динабург с распахнутыми воротами и жителей, провожающих их взглядами со стен. Впереди ждали новые крепости, другие решения, иная война. Но первый шаг был сделан. И он был правильным.

— Я помню, когда в Литве стоял гордый рыцарский орден, — с горечью произнесла старая комендантша следующей крепости, глядя на свои истёртые доспехи. — Тогда честь значила всё. А сейчас – лишь деловые отношения. Нами правили магистры, а не эти самовлюблённые магнаты, что смотрят на нас, как на скот. Они отобрали наши города, а нас отправили на границу гнить.

Алексей молча сидел у камина, попивая чай, и слушал её жалобы, словно был её внуком.

— Верно, — поддакнул он. — Если их не остановить, то глядишь, и в Ватикане будут сидеть магнаты и торговать молитвами.

На этих словах старая рыцарша

всполошилась. Её глаза, потускневшие от времени, вспыхнули прежним огнём.

— Не бывать этому! — воскликнула она, и в её голосе прозвучала сталь.

Волчицы, стоявшие рядом, лишь кротко улыбались, пока богатырши молча сидели, погружённые в свои мысли. Казалось, прославленная логика тарана Ильи Муромца пустила свои корни и здесь, в этом "Последнем форпосте", где старая рыцарша, комендантша крепости, сидела в кресле, обитом выцветшим бархатом, и смотрела на огонь. Ей было под семьдесят, но спина оставалась прямой, а руки — твёрдыми. Доспехи, стоявшие в углу на специальной подставке, были старыми, но ухоженными — каждая царапина вычищена, каждое звено кольчуги перебрано.

— Я помню, когда в Литве стоял гордый рыцарский орден, — сказала она, и голос её звучал глухо, как эпоха, ушедшая навсегда. — Тогда честь многое значила. А сейчас — лишь деловые отношения. Тогда нами правили магистры, а не самовлюблённые магнаты, что смотрят на нас как на конское дерьмо. Они отобрали наши города, а нас отправили на границу гнить.

Алексей сидел у камина, попивая чай, который ему подала молодая послушница. Он слушал её жалобы, не перебивая, и чувствовал, как в его душе отзывается что-то давно забытое. История этой женщины была историей целого сословия — рыцарей, которые веками защищали эти земли, а теперь оказались никому не нужны.

— Верно, — поддакнул он, когда она замолчала. — Если их не остановить, то глядишь, и в самом Ватикане будут сидеть магнаты и торговать молитвами.

Старая рыцарша всполошилась. Её глаза, выцветшие от времени, вдруг загорелись прежним огнём:

— Не бывать этому!

— А что вы сделаете? — спросил Алексей спокойно. — Вы здесь, на границе. А они — в Варшаве, в Кракове, в Вильнюсе. Им плевать на ваши клятвы, на вашу честь. Им нужны только деньги.

— Знаю, — прошептала она. — Знаю...

— Я могу вернуть вам честь, — сказал Алексей, и в его голосе прозвучала сталь. — Не за деньги, не за земли. За то, что вы были рыцарями, когда это слово значило нечто большее. Переходите на мою сторону. Откройте ворота. Пойдёмте вместе на Вильнюс, и я обещаю: ваши земли останутся вашими. Ваша вера — вашей. И никто больше не посмеет смотреть на вас как на отбросы.

Старая рыцарша долго смотрела на него. Затем перевела взгляд на доспехи в углу, на старый меч, висящий над камином, на выцветшие знамёна — реликвии её предков.

— А что ты знаешь о чести, мальчик? — спросила она тихо. — Ты, который пришёл с войной?

— Я знаю, что убил шведскую королеву, — ответил Алексей. — Не из-за денег, не из-за земли. Потому что она хотела сжечь мощи Александры Невской. Потому что она вторглась на мою землю с войной. И я знаю, что иду на Вильнюс не грабить, а освобождать. Тех, кто забыл, что такое честь. И тех, кто её ещё помнит.

Он помолчал, а потом добавил:

— И ещё я знаю, что палица у дверей принадлежала Илье Муромцу. И что клеймо на моей груди — знак древних. Если это не доказательство чести, то что?

Старая рыцарша медленно встала. Подошла к нему, вглядываясь в лицо, потом в клеймо, которое пульсировало под рубахой тёплым светом.

— Покажи, — велела она.

Алексей расстегнул ворот. Клеймо вспыхнуло, освещая комнату золотистым сиянием. Старая рыцарша перекрестилась, и в глазах её блеснули слёзы.

— Древние с тобой, — прошептала она. — И ты говоришь правду. Я это вижу.

Она повернулась к двери, крикнула:

— Созывайте совет! И откройте ворота! Мы идём с русскими!

В комнате засуетились, забегали. Кто-то заплакал от радости, кто-то заспорил, но старая рыцарша была непреклонна. Алексей сидел у камина, допивая чай, а три волчицы, стоявшие в углу, кротко улыбались.

— Ну что, хранитель? — тихо спросила Оксана. — Получилось?

— Получилось, — ответил он. — Пока.

— У тебя талант, — заметила Варвара. — Договориться с теми, кто должен тебя ненавидеть.

— Это не я, — покачал головой Алексей. — Это палица. Прославленная логика тарана Ильи Муромца. Сначала слушать, потом говорить, потом — если надо — бить.

— И когда надо бить? — спросила Матрена.

— Когда не слушают, — ответил он. — А тут слушали.

Он посмотрел на старую рыцаршу, которая командовала своими, отдавала распоряжения, и в её движениях чувствовалась прежняя сила.

— Знаешь, — сказал он тихо, — она мне напоминает кого-то.

— Святогору? — спросила Оксана.

— Её, — кивнул Алексей. — Такая же старая, такая же гордая. И такая же одинокая.

— Не одинокая теперь, — сказала Марфа, сидевшая в углу и до этого молчавшая. — У неё есть мы. И ты, царевич.

Алексей улыбнулся. Да, у этой женщины теперь были они. И, может быть, это было важнее, чем все крепости на свете.

---

К вечеру ворота крепости распахнулись. Войско Алексея прошло сквозь них, не останавливаясь, но жители вышли на стены, чтобы взглянуть на русских. Кто-то истово крестился, кто-то плакал, а кто-то выкрикивал: «Слава царевичу!»

Старая рыцарша провожала их до самых ворот, опираясь на потрёпанный временем меч. Рядом стояли её внучки — две молодые девушки в лёгких доспехах.

— Ты вернёшь нам честь, царевич? — спросила она хриплым голосом.

— Верну, — твёрдо ответил Алексей. — Клянусь.

Она кивнула, и в её глазах на миг вспыхнула надежда.

— Тогда иди. И помни: за тобой не только Русь. За тобой — все, кто верит в честь. Не посрами её.

Алексей вскочил в седло, схватил палицу, и войско двинулось дальше. А за спиной осталась крепость с настежь распахнутыми воротами и женщина, которая вновь обрела то, что считала потерянным навсегда. Надежду.

Речь Посполитая — так прозвали её историки — была одним из самых продвинутых государств своего времени. Выборная монархия, свобода шляхты, относительная толерантность... Но оно погрязло в бесконечных войнах, которые окрестили «Кровавым потопом». Причины этому были просты — и Алексей знал их не понаслышке.

В походном шатре он развернул карту Речи Посполитой и задумчиво провёл пальцем по изгибам границ. В этой реальности история повторяла знакомые ему уроки из прошлого мира

— Знаешь, Стефана, — сказал он, обращаясь к девушке, присевшей рядом, — в моём мире Речь Посполитую называли передовым государством. Выборная монархия, свобода шляхты, толерантность. И всё равно она погрязла в войнах. «Кровавый потоп», как их называли.

— А почему так вышло? — спросила Стефана, подбрасывая сухие ветки в костёр.

— Потому что свобода без ответственности — это анархия, — ответил Алексей. — Потому что каждый магнат думал только о своих интересах. Потому что они выбрали королеву из Франции, которая тратила казну на балы, а не на армию. Потому что они верили, что их избранность — это привилегия, а не долг.

Он помолчал, наблюдая за танцующими языками пламени.

— И потому что они забыли о тех, кто ниже. О крестьянах, о горожанах, о православных. Они думали, что если они свободны, то и государство свободно. А государство трещало по швам.

— Как сейчас? — тихо спросила Оксана, её голос был полон тревоги.

— Как сейчас, — кивнул Алексей. — Сигизмунда пытается удержать власть, но ее магнаты думают только о своих выгодах. Одни хотят мира с Москвой, другие — войны. Одни смотрят на Запад, другие — на Восток. А простые люди страдают.

— И что с ними будет? — спросила Варвара, её взгляд был устремлён на Алексея.

— Если мы возьмём Вильнюс, — ответил Алексей, — государство не рухнет сразу. Но трещины станут глубже. Польская корона ослабнет, а Литва, Украина, Белоруссия — они могут захотеть своего пути.

— А мы им поможем? — спросила Матрёна, её голос звучал с надеждой.

— Мы предложим им выбор, — ответил Алексей. — Свободу. Не ту, что у магнатов, где каждый тянет одеяло на себя. А настоящую. Когда у тебя есть право жить по своим законам, верить в своего Бога, растить детей без страха, что завтра придут чужие и всё отберут.

— Свобода… — задумчиво повторила Стефана. — Слышала я это слово. Казаки тоже за неё бились.

— И что? — спросил Алексей.

— А ничего, — усмехнулась она. — Пришли паны, и всё вернули. Потому что не было силы, которая могла бы защитить эту свободу.

— А теперь есть, — сказал Алексей, его голос стал твёрже. — Мы. Русь. Если мы выиграем эту войну, если возьмём Вильнюс, если освободим Киев — мы сможем защитить тех, кто захочет быть с нами.

— А если не захотят? — спросила Варвара, её брови были слегка нахмурены.

— Тогда пусть живут как хотят, — ответил Алексей. — Мы не навязываем свою волю. Мы предлагаем выбор. И пусть каждый решает сам.

В шатёр вошла Фекла, неся поднос с горячим сбитнем. Она поставила его на стол, и Алексей заметил, как её взгляд задержался на нём дольше обычного, прежде чем она тихо вышла.

— Говорят, ты умеешь говорить умные речи, царевич, — сказала она, присаживаясь. — О свободе, о выборе. А знаешь, что моя матушка говорит?

— Что?

— Что свобода — это когда у тебя есть сила её защитить, — ответила Фекла. — Иначе это всего лишь иллюзия. Как у тех же казачек: свобода на один день, пока паны не вернутся.

— Значит, нам нужна такая сила, — сказал Алексей. — Которая сможет охранять свободу не день и не год, а века.

— А ты сможешь? — спросила Фекла, глядя ему прямо в глаза.

— Не знаю, — честно признался он. — Но попробовать стоит. Иначе зачем всё это? Зачем войны, смерть, кровь? Чтобы потом всё повторялось снова?

В шатре повисла тишина. Потом Стефана подняла кружку:

— За царевича. За того, кто не боится пытаться. За настоящую свободу.

— За настоящую, — подхватили остальные.

Алексей поднял свою кружку, и в этот момент клеймо на груди ровно и спокойно пульсировало — словно второе сердце, словно обещание, что всё будет правильно.

---

Ночью, когда все уснули, Алексей сидел у шатра и смотрел на звёзды. Рядом тихо присела Оксана.

— Не спится? — спросила она.

— Думаю, — ответил он, — о том, что будет после. Если мы победим.

— А если проиграем?

— Не проиграем, — твёрдо сказал он. — У нас нет права на поражение.

Она взяла его за руку, и он почувствовал тепло её пальцев.

— Знаешь, — тихо сказала она, — раньше я думала, что война — это просто: есть враг, есть мы, кто сильнее, тот и прав. А теперь... теперь я понимаю, что всё гораздо сложнее.

— Сложнее, — согласился Алексей. — Мы не просто воюем. Мы строим новый мир. Где найдётся место и казачкам, и ушкуйницам, и рыцарям, и православным. Где каждый сможет жить по своей воле.

— А ты сможешь?

— Постараюсь, — улыбнулся он.

Она прижалась к нему, и они долго сидели так, глядя на звёзды. Впереди был Вильнюс — и битва, которая должна была решить судьбу этого мира.

---

Алексей стоял на небольшом холме, пристально вглядываясь в противоположный берег замёрзшей реки. Там, на снежном поле, выстроилась армия Речи Посполитой — зрелище впечатляющее и внушительное.

В центре стояла тяжёлая пехота: немецкие наёмницы в блестящих кирасах с длинными пиками, построенные в плотные квадраты. По флангам — лёгкая конница: разношёрстное, пёстрое ополчение магнатов, но многочисленное и грозное. Чуть позади них, в ожидании, замерли главные козыри поляков — крылатые гусары.

Алексей видел их впервые. Высокие всадники, закованные в латы, на могучих конях, с огромными крыльями из орлиных перьев за спинами, которые на ветру казались живыми. Их копья были длиннее человека, украшенные развевающимися флажками. Грозная сила, способная сокрушить любой строй.

— Красивые, — прищурившись, сказала Стефана. — Но хрупкие.

— Крылья? — спросил Алексей.

— И крылья, и спесь, — усмехнулась казачка. — Ударить могут один-два раза, если выдержат. А потом — лошади выдохнутся, строй рассыплется. Наша задача — выдержать первый удар.

С другой стороны реки выстроилось его войско. Не такое пёстрое, как у поляков, но надёжное. В центре — стрельчихи с пищалями, за ними — немецкие наёмницы Гретхен, сомкнувшие щиты. На левом фланге — казачки Стефаны, готовые к стремительной атаке. На правом — ушкуйницы Настасьи, замаскировавшиеся в прибрежных кустах. В резерве — опричницы Матрены и сёстры-богатырши с палицей Ильи Муромца.

Впереди всех, на самом краю, стояли рыцарши — те самые, что открывали ворота крепостей. Старая комендантша, которую Алексей уговорил остаться, передала командование своей внучке. Молодая, около двадцати лет, с тяжёлой косой и мечом, она стояла на замёрзшей реке, а за её спиной развевалось знамя с чёрным крестом.

— Ты уверен? — спросил Алексей.

— Рыцари не прячутся за спинами, — ответила она, и в её глазах горел тот же огонь, что и у бабки. — Мы пойдём первыми. Покажем этим магнатам, что такое настоящая честь.

— Не надо, — покачал головой Алексей. — Первыми пойдут стрельчихи. Пушки ударят, расстроят строй. А вы — ударите, когда гусары пойдут в атаку с фланга, чтобы они не успели развернуться.

Молодая рыцарша хотела возразить, но потом кивнула:

— Как скажешь, царевич. Ты главный.

Она отъехала к своим, а Алексей повернулся к командирам.

— Всем быть готовыми. Как только пушки сделают своё дело, гусары пойдут вперёд. Наша задача — встретить их, выдержать удар

и потом ударить с флангов. Стрельчихи — залп, затем отходят за немок. Гретхен — держать строй. Казачки — ударить по пехоте, когда гусары смешаются. Ушкуйницы — по обозам, чтобы лишить их связи. Опричницы и рыцарши — резерв. Если прорвутся к командирам — ваша задача.

— А ты? — спросила Матрена.

— Я буду там, где труднее всего, — ответил Алексей, беря палицу.

— Нет, — отрезала Оксана. — Ты будешь там, где мы тебя поставим. А поставим мы тебя в резерв. С сёстрами.

— Я же царевич! Я должен вести войско!

— Ты — хранитель, — твёрдо сказала Матрена. — И если ты погибнешь, всё, что мы строили, рухнет. Поэтому ты будешь в резерве. А вести войско буду я.

Алексей вздохнул, но спорить не стал. Он понимал, что его жизнь сейчас — это не только его собственная, но и будущее всего, что они создали. Он кивнул, принимая решение командиров.

— Хорошо. Я буду в резерве. Но я хочу быть рядом с вами, чтобы видеть поле боя и быть готовым помочь, если понадобится.

Матрена окинула его взглядом, в котором читалось и беспокойство, и уважение.

— Договорились, царевич. Но помни: твоя главная задача — выжить.

Алексей снова кивнул. Он чувствовал, как напряжение нарастает. Ветер усиливался, трепля знамена и развевая волосы женщин-воинов. С той стороны реки, казалось, даже воздух стал плотнее от ожидания.

— Готовьтесь, — прозвучал голос Алексея, теперь уже более уверенный, несмотря на внутреннее смятение. — Наша земля, наша честь. За нами — Родина!

Ответом ему было дружное "Ура!", прокатившееся по рядам его войска. Женщины-воины, каждая со своим оружием и своим боевым духом, были готовы встретить врага. Алексей смотрел на них, чувствуя гордость и ответственность. Он знал, что эта битва будет не просто столкновением армий, а проверкой их силы, их единства и их веры. И он был готов пройти это испытание вместе с ними.

Алексей хотел спорить, но увидел в её глазах сталь. И понял: спорить бесполезно.

— Ладно, — кивнул он. — Командуй. Но если что — я пойду.

— Если что — пойдёшь, — согласилась Матрена. — Но только если я скажу.

Она повернулась к войску, подняла меч:

— Пушкари! Огонь!

Грохот орудий разорвал тишину зимнего утра. Ядра ударили по строю немецких наёмниц, вырывая кровавые борозды. Ответный залп — и поле затянуло дымом.

— Стрельчихи! — крикнула Матрена. — Залп!

Тысячи пуль ударили по пехоте, и строй поляков дрогнул. Но тут из дыма вылетели крылатые гусары. Земля задрожала под копытами, воздух наполнился свистом знамён и рёвом боевых труб. Они шли в атаку — стройная, смертоносная лавина.

— Держать строй! — заорала Гретхен, и её немки сомкнули щиты, выставив пики.

Гусары ударили. Алексей видел, как ломаются пики, как падают кони, как воздух наполняется криками и лязгом стали. Но строй выстоял. Смертоносная лавина остановилась.

— Казачки! Вперёд! — крикнула Стефана.

И с фланга ударила лёгкая конница, рубя завязших в строю гусар. Ушкуйницы вылетели из кустов, нападая на обозы, сея панику в тылу.

— Рыцарши! — подняла меч молодая комендантша. — За мной! За честь!

И чёрные кресты на белых плащах врезались в строй врага с другой стороны.

Битва кипела. Алексей стоял на холме, сжимая палицу, и чувствовал, как пульсирует клеймо. Ему хотелось быть там, в гуще, но он знал: его место здесь. Пока не придёт время.

— Пора? — спросила Марфа, стоящая рядом.

— Не пора, — ответил он, вглядываясь в дым.

И вдруг увидел: польские знамёна дрогнули. Сначала одно, потом другое, потом целая группа всадниц повернула коней.

— Бегут! — крикнул кто-то из опричниц.

— Не бегут, — покачал головой Алексей. — Перестраиваются. Хотят ударить ещё раз.

— Пора? — снова спросила Марфа.

— Пора, — кивнул он. — Пошли.

Они спустились с холма — Алексей с палицей, сёстры-богатырши с мечами, опричницы с копьями. И когда гусары, перестроившись, пошли во вторую атаку, они ударили им во фланг.

Палица Ильи Муромца — страшное оружие в руках того, кто носит клеймо. Алексей не считал ударов, не видел лиц, не слышал криков. Он просто чувствовал, как сила течёт по его рукам, как палица сама находит цель, как враги падают перед ним, как ворота открываются...

— Царевич! Царевич!

Он очнулся от крика. Вокруг было тихо. Поле усеяно телами, знамёна валяются в снегу, гусары бегут, бросая оружие.

— Мы победили, — сказала Оксана, подходя к нему.

— Победили, — повторил он, не веря.

— Ты сломал их строй, — сказала Марфа, и в её глазах светилось уважение. — Ты и палица. Они дрогнули, когда увидели тебя.

Алексей посмотрел на свои руки, на палицу, на поле боя. И вдруг понял: это только начало. Впереди Вильнюс. Впереди война, которая определит судьбу этого мира. Но сейчас — сейчас они победили.

— Собираем пленных, — сказал он, вкладывая палицу в чехол. — Лечим раненых. И идём дальше. На Вильнюс. -Мы это сделали!!!- Кричала во весь голос восторженная рыцарша. Без лишних слов она подбежала к нему и резко поцеловала в засос.

Алексей не успел ничего сообразить. Горячие губы впились в его, руки обхватили шею, а всё тело молодой рыцарши прижалось так сильно, что он едва устоял на ногах. Поцелуй длился всего несколько секунд, но показался вечностью.

— Мы это сделали! — воскликнула она, отпрыгивая назад, раскрасневшаяся, с горящими глазами. — Царевич, ты слышишь? Мы победили!

Она крутанулась на месте, подхватила упавшее знамя с чёрным крестом и взмахнула им над головой. Её молодые рыцарши, те, что ещё стояли на ногах, радостно закричали, замахали мечами, обнимались.

Алексей стоял, чувствуя, как горят губы, как кровь приливает к лицу, и не знал, куда девать глаза. Рядом раздался сдавленный смешок.

— Ну, хранитель, — протянула Матрена, и в её голосе слышалась откровенная насмешка. — Кажется, ты нашёл себе новую поклонницу.

— Я... она... это... — выдавил он.

— Да, это было что-то, — кивнула Варвара, пряча улыбку в воротник. — Рыцарская благодарность. Со всей душой.

— И с языком, — добавила Оксана, и все три волчицы рассмеялись.

На другом конце поля, где собирали пленных, Фекла Строганова замерла с перекошенным лицом. Её пальцы сжимали рукоять сабли так, что побелели костяшки. Телохранительницы, стоявшие рядом, попятились, явно не желая попадать под горячую руку.

— Эта... эта... — процедила она сквозь зубы.

— Фекла, — осторожно начала одна из её приближённых, — может, не сейчас?

— Да она его просто... просто... — Фекла не могла подобрать слова, а её лицо становилось всё багровее.

Марфа и Пелагея, стоявшие чуть поодаль, одновременно закрыли лица руками. Но пальцы у них были раздвинуты, и из-под ладоней сверкали любопытные глаза.

— Сестра, — прошептала Пелагея, — а это... это у них так принято? У победителей?

— Не знаю, — так же тихо ответила Марфа. — Бабушка ничего такого не рассказывала.

— А мне понравилось, — выдохнула Пелагея, и Марфа толкнула её локтем.

Сама виновница торжества, казалось, не замечала всеобщего внимания. Она кружилась по полю, обнимала своих, смеялась, и её молодое лицо сияло счастьем.

— Царевич! — крикнула она, снова подбегая к Алексею. — Ты видел? Они побежали! Они победили! — она схватила его за руку. — Мы теперь пойдём на Вильнюс, да? Вместе? Я буду с тобой! Мы все будем с тобой!

— Будешь, будешь, — пробормотал Алексей, чувствуя, как его снова заливает краской.

— Это был мой первый настоящий бой! — продолжала она, не отпуская его руки. — И я не испугалась! А бабушка теперь будет мной гордиться!

— Будет, — согласился он.

— А вы все видели, как царевич гусар разметал? — повернулась она к остальным. — Как палицей махнул — и трое с коней! Как богатырь! Как сам Илья Муромец!

— Как Илья Муромец, — эхом повторила Матрена, и в её голосе зазвучала непривычная теплота.

— А я поцеловала его! — объявила рыцарша, и это было уже слишком. — Потому что он герой! Настоящий!

По полю прокатился смех. Казачки заулюлюкали, ушкуйницы засвистели, даже суровые монахини Феодоры улыбались, пряча лица под капюшонами. Фекла, всё ещё багровая, что-то шипела своим, но её уже никто не слушал.

Алексей осторожно освободил руку.

— Спасибо, — сказал он, стараясь говорить ровно. — Но нам надо... пленных собрать. Раненых перевязать. Войско построить.

— Ах да! — спохватилась рыцарша. — Конечно! Я сейчас!

Она махнула рукой своим, и те, всё ещё смеясь, потянулись к пленным. Но сама она, прежде чем уйти, вдруг обернулась и, сверкнув глазами, шепнула:

— Ты настоящий, царевич. Я сразу поняла. И бабушка была права.

Она убежала, а Алексей остался стоять, чувствуя, как на него смотрят десятки глаз.

— Ну что, хранитель? — спросила Матрена, подходя ближе. — Будешь жаловаться?

— На что? — спросил он.

— На то, что тебя целуют без спроса.

— Она просто... рада была, — нашёлся Алексей.

— Просто рада, — кивнула Варвара. — Конечно. От радости и кидаются на шею.

— И в губы, — добавила Оксана.

— Девочки, — взмолился Алексей. — Хватит.

— Ладно, — сжалилась Матрена. — Но ты посмотри на Феклу. Кажется, она сейчас захочет тебя поцеловать. Только с другой стороны.

Алексей повернулся и встретился взглядом со строгановской наследницей. Та смотрела на него так, что по спине побежали мурашки.

— Я, наверное, пойду, — сказал он. — Пленных посмотрю.

— Иди, — разрешила Матрена. — Только осторожнее. Кажется, твоя популярность только растёт.

Алексей пошёл через поле, чувствуя на себе взгляды. Рыцарши, казачки, ушкуйницы — все смотрели на него. Кто с уважением, кто с любопытством, кто с чем-то ещё. Он понимал, что этот поцелуй разлетится по всему войску быстрее, чем весть о победе. И что теперь к его статусу победителя добавится статус... ну, того, кого целуют.

— Эх, — вздохнул он, подходя к пленным. — И зачем я только победил?

Сзади раздался смех волчиц. И, кажется, в этом смехе было что-то тёплое.

---

К вечеру войско разбило лагерь. Раненых перевязали, пленных увели, добычу поделили. В шатре командиров собрались на совет, но вместо деловых разговоров все ещё пересказывали утреннюю битву. И, конечно, подвиги царевича.

— Он троих с одного удара! — рассказывала рыцарша, которая теперь смотрела на Алексея как на икону.

— Четверых, — поправила Марфа. — Я видела.

— А я палицу его поднять пробовала, — добавила Пелагея. — Не смогла. А он ей как тростиночкой машет!

Фекла сидела в углу, мрачная, и пила сбитень большими глотками. На неё никто не обращал внимания, и это злило её ещё больше.

— Царевич, — вдруг сказала она, когда разговор стих. — А правда, что тебя сегодня поцеловали?

В шатре воцарилась тишина. Рыцарша покраснела, но смотрела вызывающе.

— Правда, — спокойно ответил Алексей.

— И как тебе? — спросила Фекла, и в её голосе послышался вызов.

— Не ожидал, — честно сказал он. — Но приятно.

Рыцарша зарделась, а Фекла сжала кружку так, что та едва не треснула.

— А я тоже могу, — сказала она, и в шатре стало совсем тихо.

— Что? — не понял Алексей.

— Поцеловать, — пояснила Фекла, поднимаясь. — Я тоже могу. Если ты герой, то почему только она?

— Фекла, — начал Алексей, но она уже подошла.

Волчицы смотрели с интересом, рыцарша замерла, сёстры-богатырши снова закрыли лица, но на этот раз не прятались. Фекла наклонилась, и Алексей почувствовал запах хвои и мороза, такой же, как в её плаще.

— Не надо, — сказал он, отстраняясь.

— Почему? — спросила она, и в её голосе прозвучала обида.

— Потому что это будет не благодарность, а соревнование, — ответил он. — А я не хочу быть наградой.

Фекла замерла. Потом медленно выпрямилась, и в её глазах, вместо обиды, появилось уважение.

— Хорошо, — сказала она. — Но ты герой. И я это помню.

Она вернулась на своё место, и напряжение в шатре спало.

— Ладно, — сказала Матрена, нарушая тишину. — Завтра выступаем на Вильнюс. Всем отдыхать.

Командиры разошлись. Алексей остался у карты, чувствуя, как на него смотрят три пары глаз.

— Ну что? — спросил он.

— Ничего, — ответила Оксана. — Просто смотрим на нашего героя.

— Которого хотят поцеловать все, — добавила Варвара.

— И который не даётся, — закончила Матрена.

— Я не герой, — сказал Алексей. — Я просто делаю, что должен.

— Вот за это тебя и любят, — тихо сказала Оксана.

И в этом слове, сказанном так просто, было что-то такое, от чего Алексей почувствовал, что краснеет снова.

— Спать, — сказал он. — Всем спать.

Волчицы рассмеялись, но послушно улеглись. А Алексей ещё долго сидел у карты, вспоминая сегодняшний день. Битву. Победу. Поцелуй. И слова, сказанные так просто, но такие важные.

— Любят, — повторил он тихо, чувствуя, как пульсирует клеймо. — А я и не знал.

За пологом шатра слышались голоса — пели казачки, смеялись рыцарши, спорили ушкуйницы. А он сидел в тишине и думал о том, что, может быть, в этом мире, где всё перевёрнуто, он всё-таки нашёл своё место. Среди тех, кто верит в него. И тех, кто любит.

— Спи, хранитель, — прошептала Оксана из темноты. — Завтра новый день. Следующий день был первой походной осадой крепости. Не Вильну, но хорошая подготовка к долгой осады Литовской столицы. Рыцарши в этот раз помчались первыми заняв правый фланг. Их лидер вся сияла, о чем говорило ее имя Сауле, что означало солнце на Литовском. Солнце для Литовскрго ордена. На левом фланге атаковали стрельчихи. Они впервые шли в осаду со штыками и на удивление они быстро взяли стену и бежали к воротам.

Следующий день начался с того, что ещё до рассвета войско снялось с лагеря и двинулось к первой серьёзной крепости на пути к Вильнюсу. Это была не столица, но её стены помнили ещё времена Витовта, а гарнизон, по слухам, был упёртым и хорошо вооружённым. Название крепости — Кярнаве — древняя литовская твердыня, где когда-то короновались великие князья.

— Возьмём за день, — сказала Стефана, разглядывая стены в подзорную трубу. — Если, конечно, твои рыцарши не полезут первыми и не перебьют всех.

— А что с ними? — спросил Алексей, хотя уже догадывался.

— Сауле, — усмехнулась казачка. — Вся сияет. С утра оседлала коня, построила своих, стоит на фланге, ждёт только знака. Говорит, что это её земля, её крепость, и она должна первой войти.

— Пусть идёт, — решил Алексей. — Но прикрывать их будут стрельчихи. Первый опыт со штыками — пусть покажут, на что способны.

— А если они первыми ворвутся? — спросила Варвара.

— Значит, будут первыми, — ответил он. — Нам важно не кто первый, а чтобы взяли быстро и с малыми потерями.

---

Крепость Кярнаве стояла на высоком берегу реки, окружённая двойной стеной с башнями. Гарнизон — пара сотен литовских воительниц и немного польской пехоты. Комендантша, как доложили разведчицы, была старой знакомой рыцарского ордена — когда-то они вместе ходили на турок, но потом пути разошлись.

— Может, договориться? — спросил Алексей у Сауле.

— Не пойдёт, — покачала она головой, и в её глазах горел холодный огонь. — Она присягнула полякам. Ей не нужна честь, ей нужны деньги. Мы пойдём первыми.

— Хорошо, — кивнул Алексей. — Но помни: как только откроете ворота — входим мы. Никакой резни. Пленных берём.

— Рыцари не убивают безоружных, — гордо ответила Сауле.

— Я знаю, — улыбнулся он. — Иди.

---

Осада началась с пушек. Десять лёгких орудий ударили по воротам, отвлекая внимание защитниц. Под прикрытием огня стрельчихи перебежками двинулись к стенам, прижимаясь к замёрзшей земле. Сауле со своими рыцаршами стояла на правом фланге, готовая к атаке.

— Сейчас, — сказала она, глядя, как первые стрельчихи приставляют к стенам штурмовые лестницы.

Крепость ответила огнём. Пищали, арбалеты — защитницы были готовы. Но стрельчихи, прикрываясь щитами, лезли вверх, и когда первые из них достигли гребня стены, случилось то, чего никто не ожидал.

— Штыки! — крикнула одна из стрельчих, и сотни стальных игл вонзились в защитниц.

Алексей видел это с холма: как строй защитниц дрогнул, когда против них пошли не просто пики, а ружья, которые колют. Не нужно было перезаряжать, не нужно было менять оружие — выстрелил, и сразу в штык. Стрельчихи, которых учили этому только в Новгороде, действовали быстро и жестоко.

— Пошли! — крикнула Сауле и, не дожидаясь команды, бросила своих рыцарш вперёд.

Они ударили с фланга, когда защитницы были заняты на стене. Тяжёлые кони с хрустом ломали лёд во рву, взлетали на вал, и вот уже чёрные кресты на белых плащах замелькали на стенах.

— Ворота! — закричала Сауле, рубя мечом направо и налево. — Открыть ворота!

Но ворота уже открывали стрельчихи, прорвавшиеся внутрь. Штыки сделали своё дело — защитницы, не выдержав натиска, побежали

.

— Входим! — крикнула Матрена, и резерв двинулся в крепость.

Алексей ехал через открытые ворота, чувствуя запах пороха и крови. Вокруг суетились пленные, кого-то перевязывали, кого-то уводили. Сауле, вся в саже и крови, сияла, как солнце.

— Царевич! — крикнула она, спрыгивая с коня. — Мы взяли! Штыки — это что-то! Твои девки — орлы!

— Не только мои, — ответил он, спешиваясь. — Твои тоже.

Она подбежала, и на секунду ему показалось, что она снова его поцелует. Но рыцарша только схватила за руку и потянула внутрь:

— Иди, покажу! Там комендантша сдаётся! Говорит, что не ожидала такого. Говорит, что мы — дьяволы, а не люди.

— Штыки, — усмехнулся Алексей. — Новое оружие.

— Новое, — кивнула Сауле. — Но страшное.

---

Комендантша крепости, старая седая женщина с цепким взглядом, сидела на лавке, пока её перевязывали. Рана была лёгкой — штык только оцарапал плечо, когда она пыталась организовать оборону.

— Ты тот самый царевич? — спросила она, глядя на Алексея.

— Тот самый, — ответил он, присаживаясь рядом.

— Штыки придумал?

— Придумал.

— Зря, — она сплюнула в сторону. — Если бы не они, мы бы ещё держались.

— Может быть, — согласился Алексей. — Но мне нужно было взять крепость быстро.

— Чтобы идти на Вильнюс?

— Чтобы идти на Вильнюс, — кивнул он.

Комендантша посмотрела на него долгим взглядом, потом перевела глаза на Сауле, которая стояла рядом с мечом, всё ещё сияя.

— Ты, — сказала она рыцарше. — Ты дочь Марты? Старой комендантши Динабурга?

— Внучка, — ответила Сауле. — Бабушка жива и передаёт привет.

— Передаёт привет, — усмехнулась комендантша. — Значит, вы теперь с русскими?

— Мы с теми, кто несёт свободу, — гордо ответила Сауле.

— Свободу, — покачала головой старуха. — Слышала я это слово. Но ничего, — она посмотрела на Алексея. — Ты меня победил, царевич. Скажи, что будет с моими девками?

— Жить будут, — ответил Алексей. — Те, кто захочет, могут вступить в войско. Те, кто не захочет — вернутся домой. Земли останутся вашими, вера — вашей.

— А ты не обманешь? — спросила она, и в её глазах мелькнула надежда.

— Я не обманываю, — сказал Алексей. — Спроси у Сауле. Или у её бабушки.

Комендантша помолчала, потом протянула руку:

— Ладно. Верю. Но смотри, царевич. Если обманешь — я найду тебя и в могиле.

— Не обману, — улыбнулся он, пожимая её руку.

---

К вечеру крепость была очищена, ворота открыты, пленные пересчитаны. Войско готовилось к ночлегу, а Алексей стоял на стене, глядя на запад, где за лесами ждал Вильнюс.

— Красиво, — сказала Сауле, подходя к нему.

— Да, — согласился он. — Твоя земля.

— Наша, — поправила она. — Теперь наша. Ты дал нам надежду, царевич. И я... — она замолчала, потом тихо добавила: — Я благодарна.

— Не за что, — ответил он.

Она хотела сказать что-то ещё, но рядом послышались шаги. Фекла Строганова поднималась на стену, и её лицо было непроницаемо.

— Царевич, — сказала она, подходя. — Пленные допрошены. Говорят, в Вильнюсе собирается большое войско. Турки уже подходят.

— Знаю, — кивнул Алексей. — Мы будем готовы.

— Я с тобой, — сказала Фекла, и в её голосе прозвучала сталь.

— И я, — добавила Сауле.

Алексей посмотрел на них — на двух женщин, готовых идти за ним. И подумал, что, может быть, в этом мире, где всё перевёрнуто, он всё-таки нашёл своё место.

— Идём, — сказал он. — На Вильнюс.

Звёзды зажигались над крепостью, и где-то далеко, за лесами, ждала битва. Но сейчас, в этот момент, он был не один. И это было главное..

— Я знаю, что убил шведскую королеву, — ответил Алексей. — Не из-за денег, не из-за земли. Потому что она хотела сжечь мощи Александры Невской. Потому что она пришла на мою землю с войной. И я знаю, что иду на Вильнюс не грабить, а освобождать. Тех, кто забыл, что такое честь. И тех, кто её помнит.

Он помолчал, потом добавил:

— И ещё я знаю, что палица, которая лежит у дверей, принадлежала Илье Муромцу. И что клеймо на моей груди — знак древних. Если это не доказательство чести, то что?

Старая рыцарша медленно встала. Подошла к нему, вглядываясь в лицо, потом в клеймо, которое пульсировало под рубахой тёплым светом.

— Покажи, — велела она.

Алексей расстегнул ворот. Клеймо вспыхнуло, освещая комнату золотистым сиянием. Старая рыцарша перекрестилась, и в глазах её блеснули слёзы.

— Древние с тобой, — прошептала она. — И ты говоришь правду. Я это вижу.

Она повернулась к двери, крикнула:

— Созывайте совет! И откройте ворота! Мы идём с русскими!

В комнате засуетились, забегали. Кто-то заплакал от радости, кто-то заспорил, но старая рыцарша была непреклонна. Алексей сидел у камина, допивая чай, а три волчицы, стоявшие в углу, кротко улыбались.

— Ну что, хранитель? — тихо спросила Оксана. — Получилось?

— Получилось, — ответил он. — Пока.

— У тебя талант, — заметила Варвара. — Договориться с теми, кто должен тебя ненавидеть.

— Это не я, — покачал головой Алексей. — Это палица. Прославленная логика тарана Ильи Муромца. Сначала слушать, потом говорить, потом — если надо — бить.

— И когда надо бить? — спросила Матрена.

— Когда не слушают, — ответил он. — А тут слушали.

Он посмотрел на старую рыцаршу, которая командовала своими, отдавала распоряжения, и в её движениях чувствовалась прежняя сила.

— Знаешь, — сказал он тихо, — она мне напоминает кого-то.

— Святогору? — спросила Оксана.

— Её, — кивнул Алексей. — Такая же старая, такая же гордая. И такая же одинокая.

— Не одинокая теперь, — сказала Марфа, сидевшая в углу и до этого молчавшая. — У неё есть мы. И ты, царевич.

Алексей улыбнулся. Да, у этой женщины теперь были они. И, может быть, это было важнее, чем все крепости на свете.

---

К вечеру ворота крепости открылись. Войско прошло через неё, не останавливаясь, но жители вышли на стены, чтобы посмотреть на русских. Кто-то крестился, кто-то плакал, кто-то кричал "Слава царевичу!".

Старая рыцарша провожала их до выезда, опираясь на старый меч. Её внучки, две молодые девушки в лёгких доспехах, стояли рядом.

— Ты вернёшь нам честь, царевич? — спросила она.

— Верну, — ответил Алексей. — Клянусь.

Она кивнула, и в её глазах блеснула надежда.

— Тогда иди. И помни: за тобой не только Русь. За тобой — все, кто верит в честь. Не посрами.

Алексей вскочил на коня, взял палицу, и войско двинулось дальше. А за спиной оставалась крепость с открытыми воротами и женщина, которая снова обрела то, что считала потерянным навсегда. Надежду. Речь Посполитая как ее прозывали историки и его было продвинутым государством своего времени с продвинутой выборочной монархией, но оно погрязло в вечных войнах, которые прозвали кровавым потопом. И причины этому были просты.

Алексей сидел в походном шатре, развернув карту Речи Посполитой, и вспоминал то, что знал из своего мира. Здесь, в этой реальности, история шла похожим путём, и уроки прошлого были теми же.

— Знаешь, — сказал он Стефане, которая присела рядом, — в моём мире Речь Посполитую называли продвинутым государством. Выборная монархия, свобода шляхты, толерантность. А она всё равно погрязла в войнах. Кровавый потоп, его называли.

— А почему? — спросила Стефана, подкидывая дров в костёр.

— Потому что свобода без ответственности — это анархия, — ответил Алексей. — Потому что каждый магнат думал только о себе. Потому что они выбрали королеву из Франции, которая тратила казну на вечеринки, а не на армию. Потому что они верили, что их избранность — это привилегия, а не долг.

Он помолчал, глядя на огонь.

— И потому что они забыли о тех, кто ниже. О крестьянах, о горожанах, о православных. Они думали, что если они свободны, то и государство свободно. А государство трещало по швам.

— Как сейчас? — тихо спросила Оксана.

— Как сейчас, — кивнул Алексей. — Сигизмунда пытается удержать власть, но её магнаты думают только о своих выгодах. Одни хотят мира с Москвой, другие — войны. Одни смотрят на Запад, другие — на Восток. А простые люди страдают.

— И что с ними будет? — спросила Варвара.

— Если мы возьмём Вильнюс, — ответил Алексей, — государство не рухнет. Но трещины станут глубже. Польская корона ослабнет, а Литва, Украина, Белоруссия — они могут захотеть своего пути.

— А мы им поможем? — спросила Матрена.

— Мы предложим им выбор, — ответил Алексей. — Свободу. Не ту, что у магнатов, где каждый тянет одеяло на себя. А настоящую. Когда у тебя есть право жить по своим законам, верить в своего Бога, растить детей без страха, что завтра придут чужие и всё отберут.

— Свобода, — задумчиво сказала Стефана. — Слышала я это слово. Казачки тоже за неё бились.

— И что? — спросил Алексей.

— А ничего, — усмехнулась она. — Пришли паны, и всё вернули. Потому что не было силы, которая могла бы защитить эту свободу.

— А теперь есть, — сказал Алексей. — Мы. Русь. Если мы выиграем эту войну, если возьмём Вильнюс, если освободим Киев — мы сможем защитить тех, кто захочет быть с нами.

— А если не захотят? — спросила Варвара.

— Тогда пусть живут как хотят, — ответил Алексей. — Мы не навязываем свою волю. Мы предлагаем выбор. И пусть каждый решает сам.

В шатёр вошла Фекла, неся поднос с горячим сбитнем. Она поставила его на стол, и Алексей заметил, как её взгляд задержался на нём дольше обычного.

— Говорят, ты умные речи ведёшь, царевич, — сказала она, присаживаясь. — О свободе, о выборе. А знаешь, что моя матушка говорит?

— Что?

— Что свобода — это когда у тебя есть сила её защитить, — ответила Фекла. — Иначе это просто иллюзия. Как у тех же казачек. Свобода на день, пока паны не вернулись.

— Значит, нам нужно создать такую силу, — сказал Алексей. — Которая сможет защищать свободу не день, не год, а века.

— А ты сможешь? — спросила Фекла, глядя ему в глаза.

— Не знаю, — честно ответил он. — Но попробовать стоит. Иначе зачем всё это? Зачем войны, смерть, кровь? Чтобы потом опять вернулось то же самое?

В шатре повисла тишина. Потом Стефана подняла кружку:

— За царевича. За того, кто не боится пробовать. За свободу. Настоящую.

— За настоящую, — подхватили остальные.

Алексей поднял свою кружку, и в этот момент клеймо на груди пульсировало ровно и спокойно. Как второе сердце. Как обещание того, что всё будет правильно.

---

Ночью, когда все уснули, Алексей сидел у шатра и смотрел на звёзды. Рядом тихо присела Оксана.

— Не спится? — спросила она.

— Думаю, — ответил он. — О том, что будет после. Если мы победим.

— А если проиграем?

— Не проиграем, — твёрдо сказал он. — Не имеем права.

Она взяла его за руку, и он почувствовал тепло её пальцев.

— Знаешь, — сказала она тихо, — я раньше думала, что война — это просто. Есть враг, есть мы. Кто сильнее, тот и прав. А теперь... теперь я вижу, что всё сложнее.

— Сложнее, — согласился Алексей. — Мы не просто воюем. Мы строим. Новый мир. Где будет место и казачкам, и ушкуйницам, и рыцарям, и православным. Где каждый сможет жить по своей воле.

— А ты сможешь?

— Постараюсь, — улыбнулся он.

Она прижалась к нему, и они долго сидели так, глядя на звёзды. А впереди был Вильнюс. И битва, которая должна была решить судьбу этого мира. ***

Алексей стоял на небольшом холме, вглядываясь в противоположный берег замёрзшей реки. Там, на снежном поле, выстроилась армия Речи Посполитой. Зрелище было впечатляющим.

В центре — тяжёлая пехота: немецкие наёмницы в блестящих кирасах, с длинными пиками, построенные в квадраты. По флангам — лёгкая конница: ополчение магнатов, пёстрое, разномастное, но многочисленное. А за ними, чуть позади, замерли в ожидании главные козыри поляков — крылатые гусары.

Алексей впервые видел их вживую. Высокие, закованные в латы всадницы на могучих конях, за спинами — огромные крылья из орлиных перьев, что на ветру казались настоящими. Копья, длиннее человеческого роста, с развевающимися флажками. Грозная сила, способная сокрушить любой строй.

— Красивые, — сказала Стефана, прищурившись. — Но хрупкие.

— Крылья? — спросил Алексей.

— И крылья, и спесь, — усмехнулась казачка. — Ударить могут раз, ну два. Если выдержат. А потом — лошади выдохлись, строй рассыпался. Наша задача — выдержать первый удар.

С другой стороны реки выстроилось его войско. Не такое пёстрое, как у поляков, но надёжное. В центре — стрельчихи с пищалями, за ними — немецкие наёмницы Гретхен, сомкнув щиты. На левом фланге — казачки Стефаны, готовые к стремительной атаке. На правом — ушкуйницы Настасьи, замаскировавшиеся в прибрежных кустах. В резерве — опричницы Матрены и сёстры-богатырши с палицей Ильи Муромца.

А впереди всех, на самом краю, — рыцарши, те самые, что открыли ворота крепостей. Старая комендантша, которую Алексей уговорил остаться, передала командование своей внучке. Молодая, лет двадцати, с тяжёлой косой и мечом, она стояла на замерзшей реке, и за её спиной развевалось знамя с чёрным крестом.

— Ты уверен? — спросил Алексей у неё.

— Рыцари не прячутся за спинами, — ответила она, и в её глазах горел тот же огонь, что и у бабки. — Мы пойдём первыми. Покажем этим магнатам, что такое настоящая честь.

— Не надо, — покачал головой Алексей. — Первыми пойдут стрельчихи. Пушки ударят, расстроят строй. А вы... вы ударите, когда гусары пойдут в атаку. С фланга. Чтобы они не успели развернуться.

Молодая рыцарша хотела возразить, но потом кивнула:

— Как скажешь, царевич. Ты главный.

Она отъехала к своим, а Алексей повернулся к командирам.

— Всем быть готовыми. Как только пушки сделают своё дело, гусары пойдут вперёд. Наша задача — встретить их, выдержать, а потом ударить с флангов. Стрельчихи — залп, потом отходят за немок. Гретхен — держать строй. Казачки — ударить по пехоте, когда гусары смешаются. Ушкуйницы — по обозам, чтобы лишить их связи. Опричницы и рыцарши — резерв. Если прорвутся к командирам — ваша задача.

— А ты? — спросила Матрена.

— Я буду там, где труднее всего, — ответил Алексей, беря палицу.

— Нет, — отрезала Оксана. — Ты будешь там, где мы тебя поставим. А поставим мы тебя в резерв. С сёстрами.

— Я же царевич! Я должен вести войско!

— Ты — хранитель, — твёрдо сказала Матрена. — И если ты погибнешь, всё, что мы строили, рухнет. Поэтому ты будешь в резерве. А вести войско буду я.

Алексей хотел спорить, но увидел в её глазах сталь. И понял: спорить бесполезно.

— Ладно, — кивнул он. — Командуй. Но если что — я пойду.

— Если что — пойдёшь, — согласилась Матрена. — Но только если я скажу.

Она повернулась к войску, подняла меч:

— Пушкари! Огонь!

Грохот орудий разорвал тишину зимнего утра. Ядра ударили по строю немецких наёмниц, вырывая кровавые борозды. Ответный залп — и поле затянуло дымом.

— Стрельчихи! — крикнула Матрена. — Залп!

Тысячи пуль ударили по пехоте, и строй поляков дрогнул. Но тут из дыма вылетели крылатые гусары. Земля задрожала под копытами, воздух наполнился свистом знамён и рёвом боевых труб. Они шли в атаку — стройная, смертоносная лавина.

— Держать строй! — заорала Гретхен, и её немки сомкнули щиты, выставив пики.

Гусары ударили. Алексей видел, как ломаются пики, как падают кони, как воздух наполняется криками и лязгом стали. Но строй выстоял. Смертоносная лавина остановилась.

— Казачки! Вперёд! — крикнула Стефана.

И с фланга ударила лёгкая конница, рубя завязших в строю гусар. Ушкуйницы вылетели из кустов, нападая на обозы, сея панику в тылу.

— Рыцарши! — подняла меч молодая комендантша. — За мной! За честь!

И чёрные кресты на белых плащах врезались в строй врага с другой стороны.

Битва кипела. Алексей стоял на холме, сжимая палицу, и чувствовал, как пульсирует клеймо. Ему хотелось быть там, в гуще, но он знал: его место здесь. Пока не придёт время.

— Пора? — спросила Марфа, стоящая рядом.

— Не пора, — ответил он, вглядываясь в дым.

И вдруг увидел: польские знамёна дрогнули. Сначала одно, потом другое, потом целая группа всадниц повернула коней.

— Бегут! — крикнул кто-то из опричниц.

— Не бегут, — покачал головой Алексей. — Перестраиваются. Хотят ударить ещё раз.

— Пора? — снова спросила Марфа.

— Пора, — кивнул он. — Пошли.

Они спустились с холма — Алексей с палицей, сёстры-богатырши с мечами, опричницы с копьями. И когда гусары, перестроившись, пошли во вторую атаку, они ударили им во фланг.

Палица Ильи Муромца — страшное оружие в руках того, кто носит клеймо. Алексей не считал ударов, не видел лиц, не слышал криков. Он просто чувствовал, как сила течёт по его рукам, как палица сама находит цель, как враги падают перед ним, как ворота открываются...

— Царевич! Царевич!

Он очнулся от крика. Вокруг было тихо. Поле усеяно телами, знамёна валяются в снегу, гусары бегут, бросая оружие.

— Мы победили, — сказала Оксана, подходя к нему.

— Победили, — повторил он, не веря.

— Ты сломал их строй, — сказала Марфа, и в её глазах светилось уважение. — Ты и палица. Они дрогнули, когда увидели тебя.

Алексей посмотрел на свои руки, на палицу, на поле боя. И вдруг понял: это только начало. Впереди Вильнюс. Впереди война, которая определит судьбу этого мира. Но сейчас — сейчас они победили.

— Собираем пленных, — сказал он, вкладывая палицу в чехол. — Лечим раненых. И идём дальше. На Вильнюс. -Мы это сделали!!!- Кричала во весь голос восторженная рыцарша. Без лишних слов она подбежала к нему и резко поцеловала в засос.

Алексей не успел ничего сообразить. Горячие губы впились в его, руки обхватили шею, а всё тело молодой рыцарши прижалось так сильно, что он едва устоял на ногах. Поцелуй длился всего несколько секунд, но показался вечностью.

— Мы это сделали! — воскликнула она, отпрыгивая назад, раскрасневшаяся, с горящими глазами. — Царевич, ты слышишь? Мы победили!

Она крутанулась на месте, подхватила упавшее знамя с чёрным крестом и взмахнула им над головой. Её молодые рыцарши, те, что ещё стояли на ногах, радостно закричали, замахали мечами, обнимались.

Алексей стоял, чувствуя, как горят губы, как кровь приливает к лицу, и не знал, куда девать глаза. Рядом раздался сдавленный смешок.

— Ну, хранитель, — протянула Матрена, и в её голосе слышалась откровенная насмешка. — Кажется, ты нашёл себе новую поклонницу.

— Я... она... это... — выдавил он.

— Да, это было что-то, — кивнула Варвара, пряча улыбку в воротник. — Рыцарская благодарность. Со всей душой.

— И с языком, — добавила Оксана, и все три волчицы рассмеялись.

На другом конце поля, где собирали пленных, Фекла Строганова замерла с перекошенным лицом. Её пальцы сжимали рукоять сабли так, что побелели костяшки. Телохранительницы, стоявшие рядом, попятились, явно не желая попадать под горячую руку.

— Эта... эта... — процедила она сквозь зубы.

— Фекла, — осторожно начала одна из её приближённых, — может, не сейчас?

— Да она его просто... просто... — Фекла не могла подобрать слова, а её лицо становилось всё багровее.

Марфа и Пелагея, стоявшие чуть поодаль, одновременно закрыли лица руками. Но пальцы у них были раздвинуты, и из-под ладоней сверкали любопытные глаза.

— Сестра, — прошептала Пелагея, — а это... это у них так принято? У победителей?

— Не знаю, — так же тихо ответила Марфа. — Бабушка ничего такого не рассказывала.

— А мне понравилось, — выдохнула Пелагея, и Марфа толкнула её локтем.

Сама виновница торжества, казалось, не замечала всеобщего внимания. Она кружилась по полю, обнимала своих, смеялась, и её молодое лицо сияло счастьем.

— Царевич! — крикнула она, снова подбегая к Алексею. — Ты видел? Они побежали! Они победили! — она схватила его за руку. — Мы теперь пойдём на Вильнюс, да? Вместе? Я буду с тобой! Мы все будем с тобой!

— Будешь, будешь, — пробормотал Алексей, чувствуя, как его снова заливает краской.

— Это был мой первый настоящий бой! — продолжала она, не отпуская его руки. — И я не испугалась! А бабушка теперь будет мной гордиться!

— Будет, — согласился он.

— А вы все видели, как царевич гусар разметал? — повернулась она к остальным. — Как палицей махнул — и трое с коней! Как богатырь! Как сам Илья Муромец!

— Как Илья Муромец, — эхом повторила Матрена, и в её голосе зазвучала непривычная теплота.

— А я поцеловала его! — объявила рыцарша, и это было уже слишком. — Потому что он герой! Настоящий!

По полю прокатился смех. Казачки заулюлюкали, ушкуйницы засвистели, даже суровые монахини Феодоры улыбались, пряча лица под капюшонами. Фекла, всё ещё багровая, что-то шипела своим, но её уже никто не слушал.

Алексей осторожно освободил руку.

— Спасибо, — сказал он, стараясь говорить ровно. — Но нам надо... пленных собрать. Раненых перевязать. Войско построить.

— Ах да! — спохватилась рыцарша. — Конечно! Я сейчас!

Она махнула рукой своим, и те, всё ещё смеясь, потянулись к пленным. Но сама она, прежде чем уйти, вдруг обернулась и, сверкнув глазами, шепнула:

— Ты настоящий, царевич. Я сразу поняла. И бабушка была права.

Она убежала, а Алексей остался стоять, чувствуя, как на него смотрят десятки глаз.

— Ну что, хранитель? — спросила Матрена, подходя ближе. — Будешь жаловаться?

— На что? — спросил он.

— На то, что тебя целуют без спроса.

— Она просто... рада была, — нашёлся Алексей.

— Просто рада, — кивнула Варвара. — Конечно. От радости и кидаются на шею.

— И в губы, — добавила Оксана.

— Девочки, — взмолился Алексей. — Хватит.

— Ладно, — сжалилась Матрена. — Но ты посмотри на Феклу. Кажется, она сейчас захочет тебя поцеловать. Только с другой стороны.

Алексей повернулся и встретился взглядом со строгановской наследницей. Та смотрела на него так, что по спине побежали мурашки.

— Я, наверное, пойду, — сказал он. — Пленных посмотрю.

— Иди, — разрешила Матрена. — Только осторожнее. Кажется, твоя популярность только растёт.

Алексей пошёл через поле, чувствуя на себе взгляды. Рыцарши, казачки, ушкуйницы — все смотрели на него. Кто с уважением, кто с любопытством, кто с чем-то ещё. Он понимал, что этот поцелуй разлетится по всему войску быстрее, чем весть о победе. И что теперь к его статусу победителя добавится статус... ну, того, кого целуют.

— Эх, — вздохнул он, подходя к пленным. — И зачем я только победил?

Сзади раздался смех волчиц. И, кажется, в этом смехе было что-то тёплое.

---

К вечеру войско разбило лагерь. Раненых перевязали, пленных увели, добычу поделили. В шатре командиров собрались на совет, но вместо деловых разговоров все ещё пересказывали утреннюю битву. И, конечно, подвиги царевича.

— Он троих с одного удара! — рассказывала рыцарша, которая теперь смотрела на Алексея как на икону.

— Четверых, — поправила Марфа. — Я видела.

— А я палицу его поднять пробовала, — добавила Пелагея. — Не смогла. А он ей как тростиночкой машет!

Фекла сидела в углу, мрачная, и пила сбитень большими глотками. На неё никто не обращал внимания, и это злило её ещё больше.

— Царевич, — вдруг сказала она, когда разговор стих. — А правда, что тебя сегодня поцеловали?

В шатре воцарилась тишина. Рыцарша покраснела, но смотрела вызывающе.

— Правда, — спокойно ответил Алексей.

— И как тебе? — спросила Фекла, и в её голосе послышался вызов.

— Не ожидал, — честно сказал он. — Но приятно.

Рыцарша зарделась, а Фекла сжала кружку так, что та едва не треснула.

— А я тоже могу, — сказала она, и в шатре стало совсем тихо.

— Что? — не понял Алексей.

— Поцеловать, — пояснила Фекла, поднимаясь. — Я тоже могу. Если ты герой, то почему только она?

— Фекла, — начал Алексей, но она уже подошла.

Волчицы смотрели с интересом, рыцарша замерла, сёстры-богатырши снова закрыли лица, но на этот раз не прятались. Фекла наклонилась, и Алексей почувствовал запах хвои и мороза, такой же, как в её плаще.

— Не надо, — сказал он, отстраняясь.

— Почему? — спросила она, и в её голосе прозвучала обида.

— Потому что это будет не благодарность, а соревнование, — ответил он. — А я не хочу быть наградой.

Фекла замерла. Потом медленно выпрямилась, и в её глазах, вместо обиды, появилось уважение.

— Хорошо, — сказала она. — Но ты герой. И я это помню.

Она вернулась на своё место, и напряжение в шатре спало.

— Ладно, — сказала Матрена, нарушая тишину. — Завтра выступаем на Вильнюс. Всем отдыхать.

Командиры разошлись. Алексей остался у карты, чувствуя, как на него смотрят три пары глаз.

— Ну что? — спросил он.

— Ничего, — ответила Оксана. — Просто смотрим на нашего героя.

— Которого хотят поцеловать все, — добавила Варвара.

— И который не даётся, — закончила Матрена.

— Я не герой, — сказал Алексей. — Я просто делаю, что должен.

— Вот за это тебя и любят, — тихо сказала Оксана.

И в этом слове, сказанном так просто, было что-то такое, от чего Алексей почувствовал, что краснеет снова.

— Спать, — сказал он. — Всем спать.

Волчицы рассмеялись, но послушно улеглись. А Алексей ещё долго сидел у карты, вспоминая сегодняшний день. Битву. Победу. Поцелуй. И слова, сказанные так просто, но такие важные.

— Любят, — повторил он тихо, чувствуя, как пульсирует клеймо. — А я и не знал.

За пологом шатра слышались голоса — пели казачки, смеялись рыцарши, спорили ушкуйницы. А он сидел в тишине и думал о том, что, может быть, в этом мире, где всё перевёрнуто, он всё-таки нашёл своё место. Среди тех, кто верит в него. И тех, кто любит.

— Спи, хранитель, — прошептала Оксана из темноты. — Завтра новый день. Следующий день был первой походной осадой крепости. Не Вильну, но хорошая подготовка к долгой осады Литовской столицы. Рыцарши в этот раз помчались первыми заняв правый фланг. Их лидер вся сияла, о чем говорило ее имя Сауле, что означало солнце на Литовском. Солнце для Литовскрго ордена. На левом фланге атаковали стрельчихи. Они впервые шли в осаду со штыками и на удивление они быстро взяли стену и бежали к воротам.

Следующий день начался с того, что ещё до рассвета войско снялось с лагеря и двинулось к первой серьёзной крепости на пути к Вильнюсу. Это была не столица, но её стены помнили ещё времена Витовта, а гарнизон, по слухам, был упёртым и хорошо вооружённым. Название крепости — Кярнаве — древняя литовская твердыня, где когда-то короновались великие князья.

— Возьмём за день, — сказала Стефана, разглядывая стены в подзорную трубу. — Если, конечно, твои рыцарши не полезут первыми и не перебьют всех.

— А что с ними? — спросил Алексей, хотя уже догадывался.

— Сауле, — усмехнулась казачка. — Вся сияет. С утра оседлала коня, построила своих, стоит на фланге, ждёт только знака. Говорит, что это её земля, её крепость, и она должна первой войти.

— Пусть идёт, — решил Алексей. — Но прикрывать их будут стрельчихи. Первый опыт со штыками — пусть покажут, на что способны.

— А если они первыми ворвутся? — спросила Варвара.

— Значит, будут первыми, — ответил он. — Нам важно не кто первый, а чтобы взяли быстро и с малыми потерями.

---

Крепость Кярнаве стояла на высоком берегу реки, окружённая двойной стеной с башнями. Гарнизон — пара сотен литовских воительниц и немного польской пехоты. Комендантша, как доложили разведчицы, была старой знакомой рыцарского ордена — когда-то они вместе ходили на турок, но потом пути разошлись.

— Может, договориться? — спросил Алексей у Сауле.

— Не пойдёт, — покачала она головой, и в её глазах горел холодный огонь. — Она присягнула полякам. Ей не нужна честь, ей нужны деньги. Мы пойдём первыми.

— Хорошо, — кивнул Алексей. — Но помни: как только откроете ворота — входим мы. Никакой резни. Пленных берём.

— Рыцари не убивают безоружных, — гордо ответила Сауле.

— Я знаю, — улыбнулся он. — Иди.

---

Осада началась с пушек. Десять лёгких орудий ударили по воротам, отвлекая внимание защитниц. Под прикрытием огня стрельчихи перебежками двинулись к стенам, прижимаясь к замёрзшей земле. Сауле со своими рыцаршами стояла на правом фланге, готовая к атаке.

— Сейчас, — сказала она, глядя, как первые стрельчихи приставляют к стенам штурмовые лестницы.

Крепость ответила огнём. Пищали, арбалеты — защитницы были готовы. Но стрельчихи, прикрываясь щитами, лезли вверх, и когда первые из них достигли гребня стены, случилось то, чего никто не ожидал.

— Штыки! — крикнула одна из стрельчих, и сотни стальных игл вонзились в защитниц.

Алексей видел это с холма: как строй защитниц дрогнул, когда против них пошли не просто пики, а ружья, которые колют. Не нужно было перезаряжать, не нужно было менять оружие — выстрелил, и сразу в штык. Стрельчихи, которых учили этому только в Новгороде, действовали быстро и жестоко.

— Пошли! — крикнула Сауле и, не дожидаясь команды, бросила своих рыцарш вперёд.

Они ударили с фланга, когда защитницы были заняты на стене. Тяжёлые кони с хрустом ломали лёд в

о рву, взлетали на вал, и вот уже чёрные кресты на белых плащах замелькали на стенах.

— Ворота! — закричала Сауле, рубя мечом направо и налево. — Открыть ворота!

Но ворота уже открывали стрельчихи, прорвавшиеся внутрь. Штыки сделали своё дело — защитницы, не выдержав натиска, побежали.

— Входим! — крикнула Матрена, и резерв двинулся в крепость.

Алексей ехал через открытые ворота, чувствуя запах пороха и крови. Вокруг суетились пленные, кого-то перевязывали, кого-то уводили. Сауле, вся в саже и крови, сияла, как солнце.

— Царевич! — крикнула она, спрыгивая с коня. — Мы взяли! Штыки — это что-то! Твои девки — орлы!

— Не только мои, — ответил он, спешиваясь. — Твои тоже.

Она подбежала, и на секунду ему показалось, что она снова его поцелует. Но рыцарша только схватила за руку и потянула внутрь:

— Иди, покажу! Там комендантша сдаётся! Говорит, что не ожидала такого. Говорит, что мы — дьяволы, а не люди.

— Штыки, — усмехнулся Алексей. — Новое оружие.

— Новое, — кивнула Сауле. — Но страшное.

---

Комендантша крепости, старая седая женщина с цепким взглядом, сидела на лавке, пока её перевязывали. Рана была лёгкой — штык только оцарапал плечо, когда она пыталась организовать оборону.

— Ты тот самый царевич? — спросила она, глядя на Алексея.

— Тот самый, — ответил он, присаживаясь рядом.

— Штыки придумал?

— Придумал.

— Зря, — она сплюнула в сторону. — Если бы не они, мы бы ещё держались.

— Может быть, — согласился Алексей. — Но мне нужно было взять крепость быстро.

— Чтобы идти на Вильнюс?

— Чтобы идти на Вильнюс, — кивнул он.

Комендантша посмотрела на него долгим взглядом, потом перевела глаза на Сауле, которая стояла рядом с мечом, всё ещё сияя.

— Ты, — сказала она рыцарше. — Ты дочь Марты? Старой комендантши Динабурга?

— Внучка, — ответила Сауле. — Бабушка жива и передаёт привет.

— Передаёт привет, — усмехнулась комендантша. — Значит, вы теперь с русскими?

— Мы с теми, кто несёт свободу, — гордо ответила Сауле.

— Свободу, — покачала головой старуха. — Слышала я это слово. Но ничего, — она посмотрела на Алексея. — Ты меня победил, царевич. Скажи, что будет с моими девками?

— Жить будут, — ответил Алексей. — Те, кто захочет, могут вступить в войско. Те, кто не захочет — вернутся домой. Земли останутся вашими, вера — вашей.

— А ты не обманешь? — спросила она, и в её глазах мелькнула надежда.

— Я не обманываю, — сказал Алексей. — Спроси у Сауле. Или у её бабушки.

Комендантша помолчала, потом протянула руку:

— Ладно. Верю. Но смотри, царевич. Если обманешь — я найду тебя и в могиле.

— Не обману, — улыбнулся он, пожимая её руку.

---

К вечеру крепость была очищена, ворота открыты, пленные пересчитаны. Войско готовилось к ночлегу, а Алексей стоял на стене, глядя на запад, где за лесами ждал Вильнюс.

— Красиво, — сказала Сауле, подходя к нему.

— Да, — согласился он. — Твоя земля.

— Наша, — поправила она. — Теперь наша. Ты дал нам надежду, царевич. И я... — она замолчала, потом тихо добавила: — Я благодарна.

— Не за что, — ответил он.

Она хотела сказать что-то ещё, но рядом послышались шаги. Фекла Строганова поднималась на стену, и её лицо было непроницаемо.

— Царевич, — сказала она, подходя. — Пленные допрошены. Говорят, в Вильнюсе собирается большое войско. Турки уже подходят.

— Знаю, — кивнул Алексей. — Мы будем готовы.

— Я с тобой, — сказала Фекла, и в её голосе прозвучала сталь.

— И я, — добавила Сауле.

Алексей посмотрел на них — на двух женщин, готовых идти за ним. И подумал, что, может быть, в этом мире, где всё перевёрнуто, он всё-таки нашёл своё место.

— Идём, — сказал он. — На Вильнюс.

Звёзды зажигались над крепостью, и где-то далеко, за лесами, ждала битва. Но сейчас, в этот момент, он был не один. И это было главное.

Глава 11

Лагерь Сигизмунды под Вильнюсом гудел, как растревоженный улей. В королевском шатре, обтянутом алым бархатом, собрались все, кто мог помочь советом или делом. Сама королева, ещё вчера уверенная в своей победе, сейчас стояла у карты, сжимая в пальцах край стола так, что побелели костяшки.

— Что это за чудо-оружие, которое крушит мою армию? — спросила она, и голос её, обычно спокойный, сейчас звенел от сдерживаемого гнева. — И стрелять, и колоть. Это какое-то колдовство.

Советницы молчали. Те, кто ещё вчера обещали лёгкую победу, сейчас опустили глаза. Панна Ядвига, главная воевода, стояла у карты и хмурилась, водя пальцем по нанесённым отметкам.

— Штык, ваше величество, — наконец ответила она. — Русские называют это штыком. Надевается на пищаль. После выстрела не надо менять оружие на саблю или копьё — можно колоть сразу.

— И это придумал тот самый царевич? — спросила королева.

— Он самый, ваше величество. Говорят, он сам ковал первые образцы в кремлёвской кузнице.

Сигизмунда усмехнулась, но в глазах её не было веселья:

— Мальчишка. Царевич-самозванец. А мы не можем остановить его уже вторую неделю. Кярнаве пала, Ковно пало, Троки сдались без боя. Его войско растёт как снежный ком. Местные рыцарши, которые должны были защищать эти земли, переходят на его сторону. Что дальше? Вильнюс?

— Ваше величество, — осторожно начала панна Ядвига, — Вильнюс мы удержать сможем. Гарнизон — пять тысяч, стены крепкие, припасов на полгода. Но если царевич соединится с казачками Тарасы, которые идут на Киев...

— Тараса, — выдохнула королева. — Ещё одна. Запорожская атаманша. Пятнадцать тысяч сабель. И она тоже называет себя освободительницей.

В шатре воцарилась тишина. Потом заговорила женщина, сидевшая в углу — высокая, смуглая, в тёмном платье и с золотой цепью на шее. Королева Лаеша Вторая, глава османских вассалов, присланная султаншей Сулейманой.

— Ваше величество, — сказала она с лёгким акцентом, — мы привели вам янычарш. Тысячу лучших воительниц. Они готовы биться. Но если русские возьмут Вильнюс, вся Литва падёт. А за ней — и Польша.

— Я это знаю, — отрезала Сигизмунда. — Потому и прошу совета. Что делать?

— Ударить сейчас, — сказала панна Ядвига. — Пока он не подошёл к городу. Пока его войско не соединилось с казачками. У нас есть гусары, есть янычарки, есть немецкая пехота. Мы можем разбить его в поле.

— А если не разобьём? — спросила королева. — Если этот его штык... и эти его рыцарши, которые теперь за него... и палица, про которую все говорят?

— Палица Ильи Муромца, — тихо сказала одна из советниц. — И клеймо древних. Говорят, он получил его от самой Евы.

— Сказки, — отмахнулась Сигизмунда, но в голосе её не было уверенности.

— Не сказки, — возразила Лаеша. — Мои люди видели. Клеймо светится в темноте. А палица... говорят, никто, кроме него, не может её поднять. Это знак.

— Знак чего? — спросила королева.

— Знак того, что он не простой самозванец, — ответила османка. — Может быть, он и правда тот, за кого себя выдаёт.

В шатре снова стало тихо. Сигизмунда медленно опустилась в кресло, и впервые за этот разговор на её лице появилось что-то похожее на усталость.

— Если мы не разобьём его сейчас, — сказала она тихо, — всё пойдёт по швам. Число его сторонников растёт. Он оказался умнее, чем мы думали. Освободитель, — она горько усмехнулась. — Чёртов освободитель.

— Ваше величество, — панна Ядвига шагнула вперёд. — Позвольте мне взять гусар и ударить по его войску, пока он не дошёл до Вильнюса. Я не подведу.

Сигизмунда смотрела на неё долгим взглядом. Потом перевела глаза на Лаешу, на остальных.

— Хорошо, — сказала она. — Готовьтесь. Завтра на рассвете выступаем. Всеми силами. Если мы победим — царевич забудет дорогу в Литву. Если проиграем... — она не договорила.

— Не проиграем, — твёрдо сказала Ядвига.

— Я надеюсь, — ответила королева. — Потому что если этот мальчишка возьмёт Вильнюс, нам придётся не только воевать, но и объяснять шляхте, почему мы не смогли защитить их земли. А шляхта, как вы знаете, не прощает слабых.

Советницы начали расходиться, но в дверях шатра их задержал голос королевы:

— Панна Ядвига, останьтесь.

Когда все вышли, Сигизмунда подошла к карте, провела пальцем от Новгорода до Вильнюса.

— Он прошёл этот путь за две недели, — сказала она. — Крепости сдаются, рыцарши переходят на его сторону, казачки идут на Киев. Что с ним не так?

— Он предлагает людям то, чего они хотят, — ответила Ядвига. — Свободу. Землю. Веру. Наши магнаты обещают им только налоги и войну.

— И что, по-твоему, я должна делать? — спросила королева. — Отдать им свободу? Отказаться от власти?

— Вы должны победить, ваше величество, — жёстко сказала воевода. — Потому что если вы проиграете, у вас не будет ничего.

Сигизмунда долго смотрела на неё, потом усмехнулась:

— Ты права. Готовь гусар. Завтра мы покажем этому царевичу, что такое настоящая война.

---

Утро перед битвой выдалось морозным и ясным. Баязета стояла в строю янычарш, чувствуя, как промёрзли ноги, как ноет спина после бесконечных переходов, как саднит плечо от тяжёлого копья. Дворцовая роскошь, верховые прогулки по садам Топкапы, шёлковые халаты и прохладные фонтаны казались сейчас сном из другой жизни.

Она думала, что война — это подвиги, слава, возможность доказать матери, что она достойна. Но война оказалась грязью, холодом, голодом и страхом. Страхом, который просыпался каждый раз, когда вдалеке слышалась пальба, и уходил только когда рядом оказывались другие янычарки — такие же грязные, уставшие, но не сломленные.

— Эй, Айше! — окликнул её голос старшины. — Не спи на ходу! Скоро дойдём.

Она подняла голову. Впереди, в морозной дымке, уже угадывались стены Вильнюса. А где-то там, на другом конце поля, ждал русский царевич. Тот, о котором говорили все. Освободитель. Избранный. Тот, кто убил шведскую королеву и носит клеймо древних.

— Говорят, он настоящий, — прошептала янычарка, идущая рядом. — Царевич. И что с ним сама Ева говорила.

— Сказки, — ответила Баязета, но в голосе её не было уверенности.

— Не сказки, — возразила другая. — Моя сестра была под Новгородом. Она видела. Клеймо светится, а палицу никто, кроме него, поднять не может.

— И что? — спросила Баязета, хотя ответ знала.

— А то, что он — знак. Может, и правда освободитель. А мы — на стороне тех, кто его враги.

Старшина обернулась, и разговоры стихли. Но слова запали в душу. Баязета шла, сжимая копьё, и думала о том, что её мать, великая султанша, послала их сюда, чтобы защищать польскую корону. Но зачем? Разве туркам нужна Польша? Или они просто боятся, что этот царевич, освободив Литву, пойдёт дальше — на Крым, на Стамбул?

— Стой! — раздалась команда впереди.

Колонна остановилась. Баязета увидела, как польские гусары выстраиваются на флангах, как немецкая пехота смыкает щиты, как сама королева Сигизмунда в золочёных доспехах выезжает вперёд.

— Вперёд! — крикнула королева, и войско двинулось.

Баязета шла в четвёртой шеренге, чувствуя, как дрожат колени. Впереди уже виднелись русские — стрельчихи с пищалями, казачки на низких лошадях, ушкуйницы с топорами. А в центре, на холме, она разглядела всадника с палицей.

— Царевич, — прошептала она.

И в этот момент грянули пушки. *** Лагер Царевича за день до битвы.

Лагерь царевича гудел, как растревоженный улей, но гул этот был деловым, сосредоточенным. За день до решающей битвы никто не спал. Всюду — от редутов, которые лихорадочно возводили стрельчихи, до кузниц, где монахини Феодоры правили штыки и чистили пищали, — кипела работа.

В командирском шатре было тесно. У карты, разложенной на походном столе, собрались все: Матрена, Варвара и Оксана — три волчицы, всегда рядом; Стефана с казачками; Настасья с ушкуйницами; Феодора с сёстрами; Гретхен с немками; Марфа и Пелагея — сёстры-богатырши; Сауле — сияющая рыцарша с чёрным крестом на плаще; и Фекла Строганова — холодная, как пермский лёд, но с горящими глазами. Все смотрели на карту, где были отмечены позиции врага.

— Перед нами стоит не простой враг, — начал Алексей, и голос его, несмотря на молодость, звучал твёрдо. — Две сильные империи и их вассалы, включая Венгрию. Их больше, и атака сейчас не для нас.

Он провёл пальцем по карте, показывая расположение польско-литовских войск, турецких янычарш, венгерских отрядов. Силы противника внушали уважение: пятнадцать тысяч против восьми. Гусары, янычарки, немецкая пехота, венгерская конница.

— Они ждут, что мы пойдём в лоб, — продолжил Алексей. — Сигизмунда надеется на численное превосходство и на гусар. Первый удар — их главный козырь. Если мы выдержим, у них не будет второго шанса.

— Выдержим, — уверенно сказала Гретхен. — Мои девки стены держали против турок. Против гусар тоже устоят.

— Но нам нужно не просто выдержать, — возразила Матрена. — Нам нужно победить. И не дать им отступить в Вильнюс. Если они засядут в городе, осада затянется, а у нас нет на это времени.

— Что предлагаешь? — спросила Стефана, разглядывая карту.

— Редуты, — ответил Алексей. — Мы строим полевые укрепления перед позицией. Три линии: первая — стрельчихи со штыками, вторая — немецкая пехота, третья — казачки и ушкуйницы. Редуты заставят их атаковать там, где выгодно нам, а не им.

— А гусары? — спросила Сауле. — Они обойдут редуты, ударят с фланга.

— Для этого у нас есть ты, — сказал Алексей, глядя на рыцаршу. — Твои девки встанут на правом фланге. Когда гусары пойдут в атаку, вы встретите их. Не дадите развернуться. Ваша задача — не победить, а задержать. Связать боем. Пока они будут биться с тобой, наши пушки сделают своё дело.

Сауле гордо вскинула голову:

— Рыцари не отступают. Мы выстоим.

— Знаю, — кивнул Алексей. — Поэтому я ставлю тебя туда.

— А левый фланг? — спросила Настасья.

— Левый фланг — ушкуйницы. В лесах и кустах вас не достать. Будете держать венгерскую конницу, не дадите им ударить в тыл.

— Сделаем, — коротко ответила Настасья.

— А что с казачками? — спросила Стефана.

— Казачки — наш главный резерв, — ответил Алексей. — Когда гусары завязнут в бою с рыцаршами, когда янычарки пойдут на редуты, вы ударите с фланга. Не в лоб, а в тыл. Им будет некуда отступать.

Стефана усмехнулась:

— Люблю я такие дела. Ударить, когда не ждут.

— А если они всё-таки прорвутся? — спросила Фекла. — Если гусары сметут редуты?

— Тогда в бой пойдёт резерв, — сказал Алексей. — Твои строгановские стрельчихи. И сёстры-богатырши. И мы с палицей. Если придётся — я сам выйду.

— Не выйдешь, — отрезала Матрена. — Ты будешь на холме, где я скажу. И никуда не денешься.

— А если понадобится? — спросил он.

— Тогда мы пойдём, — сказала Оксана. — А ты останешься. Потому что если ты погибнешь, всё, что мы строили, рухнет.

Алексей хотел возразить, но посмотрел в глаза трём волчицам и понял: спорить бесполезно.

— Хорошо, — кивнул он. — Я останусь. Но только если вы будете беречь себя.

— Беречь себя на войне — это как не мочить ног в воде, — усмехнулась Варвара. — Невозможно. Но мы постараемся.

— Тогда по рукам, — сказал Алексей, обводя взглядом командиров. — Всем готовиться. Завтра на рассвете они пойдут. Мы должны быть готовы.

Глава 12

Ночь перед битвой была тревожной. Алексей не спал, обходя лагерь. Стрельчихи чистили пищали, казачки точили сабли, монахини молились. В кузнице, где монахини Феодоры правили штыки, горел огонь, и звон металла разносился по лагерю.

— Не спится, хранитель? — раздался голос Оксаны.

Она подошла к нему, когда он стоял у редута, глядя в темноту, где затаился враг.

— Не спится, — ответил он. — Думаю.

— О чём?

— О том, что будет завтра. О том, сколько из нас останется.

— Много, — уверенно сказала она. — Ты придумал хороший план. И у нас хорошие воительницы.

— А если не получится?

— Получится, — она взяла его за руку. — Ты веришь в нас, а мы верим в тебя. Этого достаточно.

Он хотел ответить, но в этот момент из темноты вышли ещё двое — Матрена и Варвара. Они несли горячий сбитень и хлеб.

— Ешь, — сказала Матрена, протягивая ему кружку. — Завтра сил понадобится много.

— Вы тоже ешьте, — ответил он.

— Мы поедим, — кивнула Варвара. — После.

Они сидели у редута, пили горячий сбитень, смотрели на звёзды. Вдалеке слышались голоса — пели казачки, молились монахини, смеялись ушкуйницы. Лагерь жил своей жизнью, готовясь к завтрашнему дню.

— Знаешь, — сказала Оксана, прижимаясь к нему, — я раньше боялась смерти. А теперь нет.

— Почему? — спросил он.

— Потому что я нашла то, за что стоит умирать. Тебя. Нашу землю. Нашу свободу.

— Не умирай, — попросил он. — Пожалуйста.

— Постараюсь, — улыбнулась она. — Но если придётся...

— Не придётся, — перебил он. — Мы все вернёмся. Все.

Варвара положила руку ему на плечо:

— Вернёмся, хранитель. Не каркай.

— Я не каркаю, — ответил он. — Я верю.

И в этот момент клеймо на груди пульсировало ровно, как второе сердце. И Алексей знал: завтра будет тяжёлый день. Но они выстоят. Потому что они вместе. Потому что они — одна семья. Потому что за ними — правда. ***

— Редут?! — голос Сигизмунды прозвучал почти как крик. Она опустила бинокль, вглядываясь в поле, где за ночь выросли земляные укрепления. — Они раньше так не делали. Откуда это?

Панна Ядвига, стоявшая рядом, нахмурилась:

— Говорят, царевич приказал строить их ещё в Новгороде. Учил своих стрельчих окапываться. Видно, не зря.

— Но ничего, — королева взяла себя в руки, голос её снова стал твёрдым. — Я знаю, что делать.

Она перевела взгляд на Ядвигу, и в глазах её загорелся холодный огонь:

— Действуем по стандарту. Начинаем обстрел редута. Жаль, что пушки пришлось оставить, я бы продырявила эти окопы. Но и без пушек справимся.

— Пехоту? — спросила Ядвига.

— Пехоту. И янычарок. Пусть идут первой волной. Ополченцы — впереди, они дешевле. Пусть примут первый огонь на себя. Янычарки — за ними, они прорвут оборону.

— А гусары? — спросила Лаеша, подходя ближе.

— Гусары подождут, — ответила Сигизмунда. — Когда пехота свяжет их боем, когда они израсходуют заряды, тогда и ударим. С фланга.

Она повернулась к Ядвиге:

— Передай командирам: награда тому, кто возьмёт редут. Двойная награда тому, кто принесёт мне голову царевича. Тройная — если живьём.

---

Первыми на окопы побежали ополченцы — пестрая, плохо вооружённая толпа, вооружённая кольями и пищалями. За ними, ровными рядами, шли янычарки — молчаливые, закованные в лёгкие доспехи, с ятаганами наголо.

Алексей видел это с холма. Рядом стояли Матрена, Варвара, Оксана, сёстры-богатырши. Внизу, в редутах, ждали стрельчихи.

— Три ряда, — тихо сказала Матрена. — Как учили.

— Они выдержат, — ответил Алексей, хотя сердце колотилось где-то в горле.

Когда ополченцы приблизились на расстояние выстрела, из редута взвилась ракета. И грянул залп.

Стрельчихи стояли в три ряда. Первый ряд стрелял с колена, второй — с прицелом, третий — стоя. Они стреляли поочерёдно, и благодаря этому огонь не прекращался ни на секунду. Свинец косил ополченцев, как траву. Те, кто бежали в первых рядах, падали, не успев даже вскрикнуть. Вторые натыкались на упавших, третьи пытались развернуться, но сзади напирали янычарки.

— Огонь не прекращать! — крикнула командирша стрельчих, и голос её перекрывал даже пальбу.

В окопе работали и снайперши — лучшие стрелки, которых отобрала лично Варвара. Они били по знаменосцам, и знамёна падали одно за другим. Били по офицерам, и те валились в снег, не успев отдать приказ. Били по янычарским командиршам, и строй наступающих начинал путаться, терять порядок.

— Стоят, — выдохнула Оксана.

— Стоят, — кивнул Алексей.

Ополченцы, не выдержав огня, побежали. Но янычарки, прикрываясь щитами, продолжали наступать. Они шли ровно, как на учениях, перешагивая через тела, смыкая ряды над павшими.

— Хорошие воительницы, — сказала Матрена. — Жаль, что они не с нами.

— Будут, — ответил Алексей. — Если мы победим.

---

В окопе стрельчихи перезаряжали пищали. Пальба не стихала ни на секунду, но янычарки подходили всё ближе. Снайперши били по офицерам, но их становилось всё меньше, а янычарки всё шли.

— Второй ряд, готовь штыки! — крикнула командирша.

Стрельчихи второго ряда, те, что стреляли с прицелом, опустили пищали, выставив вперёд стальные иглы. Янычарки ударили в стену штыков, и закипела рукопашная.

Алексей видел, как его стрельчихи держат строй, как колют штыками, как отбиваются прикладами. Видел, как падают янычарки, как их место занимают новые. Видел, как редеют ряды своих.

— Пора? — спросила Марфа.

— Не пора, — ответил он, хотя каждая секунда казалась вечностью.

В окопе показалась Гретхен с немками. Тяжёлая пехота ударила в янычарок, оттесняя их, восстанавливая строй. На мгновение показалось, что атака выдохлась.

Но тут с фланга, из-за леса, вылетели гусары.

---

Сигизмунда смотрела в бинокль, как её янычарки гибнут у окопов, как падают знамёна, как редеют ряды. Но когда из леса вылетели гусары, она усмехнулась:

— Сейчас, — прошептала она. — Сейчас мы посмотрим, кто кого.

Гусары летели в атаку — стройная, смертоносная лавина. Крылья за спинами шумели на ветру, копья были нацелены в сердце русского войска.

— Рыцарши! — крикнул Алексей. — Вперёд!

Сауле не ждала второго приказа. Её девки вылетели из-за редута, ударив во фланг гусарам. Тяжёлые кони столкнулись, воздух наполнился лязгом стали, криками, ржанием.

— Сейчас, — прошептал Алексей. — Сейчас.

— Пора? — спросила Марфа.

— Пора, — кивнул он. — Стефана!

Казачки, до этого стоявшие в резерве, ударили в тыл гусарам. И тогда строй польской конницы дрогнул.

---

Баязета лежала в снегу, прижимаясь к замёрзшей земле. Рядом падали янычарки, свистели пули, кричали раненые. Она хотела встать, хотела бежать, но ноги не слушались.

— Вставай! — крикнула старшина, таща её за плечо. — Вставай, дура! Атака выдохлась, отступаем!

Она встала и побежала, не разбирая дороги. Вокруг бежали другие — янычарки, ополченцы, кто-то из офицеров. Вдали, на холме, стоял всадник с палицей. И Баязета вдруг поняла, что смотрит на того, кто победил.

— Царевич, — прошептала она.

В этот момент пуля свистнула рядом, и она снова упала в снег.

---

Сигизмунда смотрела, как её гусары, лучшие воительницы Речи Посполитой, смешались в беспорядочной схватке. Как казачки рубят их с тыла, как рыцарши Сауле не дают развернуться. Как строй тает, как знамёна падают одно за другим.

— Отступаем, — сказала она глухо. — Отступаем к Вильнюсу.

— Ваше величество... — начала Ядвига.

— Отступаем! — закричала королева, и в голосе её слышалась ярость. — Или вы хотите, чтобы нас перебили всех?!

---

Алексей стоял на холме, глядя, как враг бежит. Как казачки гонят остатки гусар, как стрельчихи выходят из окопов, как рыцарши Сауле преследуют отступающих. Битва была выиграна.

— Мы победили, — сказала Оксана, подходя к нему.

— Победили, — повторил он, не веря.

— Вильнюс наш, — добавила Матрена. — Сигизмунда не успеет укрыться в городе. Её войско разбито.

Алексей смотрел на поле, усеянное телами, на дым, на падающие знамёна. И вдруг понял, что это не просто победа. Это конец. Конец польского владычества в Литве. Конец войне, которая длилась веками. И начало чего-то нового.

— Собираем пленных, — сказал он. — Лечим раненых. И идём в Вильнюс. Миром.

Глава 13

На опушке леса, откуда открывался вид на поле боя, стояли две молодые женщины в форме королевских мушкетёров. Синие плащи с серебряной вышивкой, шляпы с перьями, шпаги на перевязи. Одна — высокая, гибкая, с острым взглядом и вечной усмешкой на губах. Вторая — помладше, с золотистыми локонами, выбивающимися из-под шляпы, и внимательными серыми глазами.

— Гениальная победа, — сказала младшая, опуская подзорную трубу. — Всё просто, но гениально. Три ряда, поочерёдный огонь, штыки в окопах. Он заставил их атаковать там, где они были слабее всего.

— Ты права, Джозефина, — кивнула д’Артаньян, не отрывая взгляда от поля, где русские стрельчихи уже выходили из окопов, собирая пленных. — Нашей армии стрельба в три ряда будет полезной. Кардинал не зря отправил нас сюда.

— Ты думаешь, он всё просчитал? — спросила принцесса, и в её голосе послышалось сомнение. — Этот царевич? Или ему просто повезло?

— Повезло? — усмехнулась гасконка. — Ты видела, как он строил редуты? Как расположил войска? Как выбрал момент для контратаки? Это не везение. Это талант. Или опыт. Но откуда у мальчишки, который пропал двенадцать лет назад, такой опыт?

— Может, он и правда тот, за кого себя выдаёт? — тихо спросила Джозефина. — Царевич, вернувшийся из мёртвых? Тот, с кем говорила сама Ева?

— Может быть, — д’Артаньян пожала плечами. — В нашем мире и не такое бывает. Но сейчас важно другое.

— Что же?

— То, что он победил. Разбил польскую армию, обратил в бегство гусар, отбросил янычарок. Через час его войска будут в Вильнюсе. А это значит, что карта Европы меняется прямо на наших глазах.

Джозефина снова подняла трубу, разглядывая поле. В центре, на холме, она увидела всадника с палицей. Рядом с ним — трёх женщин в чёрных плащах. Чуть позади — высокую девушку в строгановском кафтане и молодую рыцаршу с чёрным крестом на плаще.

— Их много, — заметила принцесса. — Женщин вокруг него.

— А ты думала, царевич будет один? — усмехнулась д’Артаньян. — Такие, как он, не бывают одни. Наоборот, к ним тянутся. Как мотыльки на огонь.

— И мы тоже? — спросила Джозефина, опуская трубу.

— Мы — другое, — гасконка посерьёзнела. — Мы — послы Франции. И наш долг — узнать, насколько этот царевич опасен или полезен для нашей короны.

— И если полезен?

— Тогда мы предложим ему союз. И ты, моя принцесса, сыграешь в этом не последнюю роль.

Джозефина покраснела, но ничего не сказала. Она снова подняла трубу, разглядывая всадника на холме. Царевич. Дмитрий. Тот, о ком говорила вся Европа. И она должна была узнать его ближе.

— Когда мы встретимся с ним? — спросила она.

— Завтра, — ответила д’Артаньян. — Сегодня у них будет пир. Победа, пленные, Вильнюс. А завтра — приём послов. Кардинал позаботился, чтобы нас представили с лучшей стороны.

— Ты думаешь, он согласится на союз?

— Он разбил шведов, разбил поляков. Теперь ему нужны союзники, чтобы удержать завоёванное. А у нас есть то, что ему нужно: деньги, корабли, выход в Европу. Уверен, он согласится.

— А если нет? — спросила Джозефина.

— Тогда мы найдём другого союзника, — пожала плечами д’Артаньян. — Но я надеюсь, что он умнее, чем кажется. И поймёт: с Францией дружить выгоднее, чем воевать.

Она повернулась и пошла к лошадям, стоявшим в укрытии. Джозефина задержалась на мгновение, глядя на поле. Всадник с палицей спускался с холма, и его окружение двигалось за ним, как свита за королём.

— Царевич, — прошептала она, пряча трубу. — Посмотрим, что ты за человек.

---

Лагерь русских гудел, как улей. Пленных собирали, раненых перевязывали, убитых хоронили. В шатре командиров уже готовились к пиру — победа была полной, и её нужно было отметить.

Алексей сидел у карты, разглядывая Вильнюс, который теперь лежал перед ним, беззащитный. Сигизмунда бежала в Варшаву, оставив город на милость победителя. Но он не хотел брать его силой.

— Завтра идём в город, — сказал он. — С белыми знамёнами. Миром. Пусть знают: мы не враги.

— А если не пустят? — спросила Стефана.

— Пустят, — ответил Алексей. — Или нет. Но мы предложим им выбор. Как всегда.

В шатёр вошла Оксана, неся поднос с едой.

— Ешь, хранитель, — сказала она. — Завтра трудный день.

— Все дни трудные, — усмехнулся он, беря хлеб.

— Но сегодня — хороший, — возразила она. — Мы победили.

— Победили, — согласился Алексей.

Он посмотрел на карту, где Вильнюс ждал своего часа. И подумал, что, может быть, завтра они войдут в город не как завоеватели, а как освободители. И это будет правильнее любой победы. ***

У главных ворот Вильнюса их встречал местный священник с представительницами местного парламента. Старый, седой, в чёрной рясе, с крестом на груди, он стоял на ступенях ратуши, опираясь на посох. Рядом — несколько десятков горожанок в тёмных одеждах, с опущенными головами, но с надеждой в глазах.

Алексей спешился. Три волчицы — рядом. Стефана, Настасья, Сауле, Фекла — за спиной. Войско замерло в отдалении, не входя в город.

— Меня зовут отец Радовид, — сказал священник, и голос его, несмотря на возраст, звучал твёрдо. — Я поляк, но так же, как и вам, мне противна панская власть. Церковь в этой войне — ваш союзник. Мы просим вас не разорять Вильнюс. Мы сдаёмся.

Алексей подошёл ближе. Отец Радовид смотрел на него без страха, но с достоинством. Рядом с ним стояла молодая женщина в простом платье, с цепью старосты на шее.

— Мы не разоряем, — ответил Алексей. — Мы пришли освобождать. Кто вы?

— Я — Мария Гудович, — ответила женщина. — Староста Вильнюса. Городской совет просит вас принять город без крови.

— Принимаю, — сказал Алексей. — Но есть условия.

— Какие? — спросила Мария.

— Первое: польские и турецкие войска, которые ещё остались в городе, складывают оружие. Им гарантируется жизнь и возвращение на родину.

— В городе их нет, — ответила староста. — Сигизмунда бежала, янычарки отступили вместе с ней. Остались только горожане.

— Второе: церкви и монастыри остаются при своих землях. Никто не будет их закрывать или переделывать под что-то другое. Вера будет свободной.

Отец Радовид перекрестился:

— Спасибо, царевич. Церковь помнит добро.

— Третье: город остаётся самоуправляемым. Новгородский князь Катарина подтвердит ваши вольности. Но внешняя политика и оборона — теперь общие с Русью.

Мария Гудович посмотрела на советниц, те переглянулись, но спорить не стали.

— Согласны, — сказала она. — Лучше быть союзниками Москвы, чем рабами Варшавы.

— Тогда впускайте войско, — сказал Алексей. — Но без грабежей, без насилия. Мои воительницы знают приказ.

Он повернулся к Стефане:

— Казачки — в казармы. Ушкуйницы — на постой. Стрельчихам и немкам — охранять порядок. Рыцарши Сауле — встать на стенах. Никто не смеет входить в дома без спроса, никто не смеет трогать имущество. За мародёрство — смерть.

— Поняла, — кивнула Стефана.

Отец Радовид подошёл ближе, положил руку на плечо Алексея:

— Да благословит тебя Господь, сын мой. Ты принёс мир в наш город.

— Ещё рано говорить о мире, — ответил Алексей. — Война не кончена. Но Вильнюс теперь в безопасности.

---

Въезд в город был торжественным, но без лишней помпы. Войско шло по улицам, и жители выходили из домов — кто с цветами, кто с хлебом-солью, кто просто смотрел. Среди них были и те, кто ещё вчера боялся польских панов, и те, кто надеялся на освобождение.

— Царевич! Царевич! — кричали дети, бежавшие за лошадьми.

Алексей ехал впереди, чувствуя на себе тысячи взглядов. Рядом — три волчицы. Чуть позади — Сауле с чёрным крестом, Фекла Строганова с родовым стягом, Стефана с казачьей булавой.

В центре города их ждала ратуша. На ступенях — городской совет, старые боярыни, которые ещё помнили времена независимой Литвы. Отец Радовид уже был там.

— Царевич, — сказал он, когда Алексей подошёл. — Мы хотим просить тебя о милости.

— О какой? — спросил он.

— В Литве много тех, кто воевал против тебя. Рыцари, которые присягнули Польше, боярыни, которые держали сторону Сигизмунды. Что с ними будет?

Алексей посмотрел на Сауле. Та кивнула.

— Тем, кто сложит оружие, — прощение, — ответил он. — Тем, кто захочет служить Литве, — место в войске. Тем, кто захочет уйти в Польшу, — свободный проезд. Но если кто-то поднимет мятеж...

— Не поднимут, — сказала Мария Гудович. — Они видели, как ты разбил гусар. Им хватит.

— Тогда я оставляю город на вас, — сказал Алексей. — Моё войско будет стоять в лагере за стенами. В городе — только охрана. Правосудие — ваше. Вера — ваша. Земли — ваши.

— А что будет с Литвой? — спросила одна из боярынь. — Кто будет править?

Алексей помолчал. Это был главный вопрос.

— Мы найдём правителя, — ответил он. — Того, кто сможет объединить Литву. Кого будут уважать и бояре, и рыцари, и простые люди. Но это не я. Литва должна быть независимой. Союзником Руси, но не её рабой.

Боярыни переглянулись. Отец Радовид перекрестился.

— Да будет так, — сказал он.

---

Вечером в Вильнюсе был пир. Не такой пышный, как в Новгороде, но искренний. Горожане вынесли на улицы столы, вино, мясо. Казачки Стефаны пели свои песни, ушкуйницы плясали, рыцарши Сауле сидели за одним столом с теми, кого ещё вчера считали врагами.

Алексей сидел во главе стола, рядом — три волчицы. Напротив — Фекла Строганова, которая всё ещё смотрела на него с вызовом. Рядом — Сауле, которая, кажется, забыла, что такое смущение.

— Царевич, — сказала она, поднимая кубок. — За тебя. За то, что вернул нам честь. За Литву!

— За Литву! — подхватили рыцарши.

— За Русь! — ответил Алексей.

И все выпили. А где-то в темноте, на окраине города, в лагере для пленных, сидела молодая янычарка, глядя на огни Вильнюса, и думала о том, что война — это не слава. И что, может быть, её мать, великая султанша, ошиблась, отправив их сюда.

— Царевич, — прошептала Баязета. — Кто ты?

Но ответа не было. Только звёзды над головой и далёкие огни города, который наконец обрёл свободу. Утром царевич устроил смотр пленниц. Их было не так много, но и не мало. Ополченцы, рыцарши и янычарки. -Хорошая солянка получается,- с улыбкой говорил он размахивая палицей. -Вы все несчастные жертва жестоких абстрятельств. Хочется вас отпустить. Но не могу. Вы мне еще нужны для грядущего похода на Киев. Его клеймо начало пульсировать, когда он остановился и Коной из янычарш. Ему что-то подсказывало что он должен допросить ее. -Ты кто такая?!- сразу же задал он вопрос, направив на нее дубинку. Янычаршу покрыл шок. -Я Айше!!-Начала она. Клеймо запульсировало. -Не ври. Говори правду или тебя заставят говорить другим способом. Литва славится своими пытками. -Нууууу. Я….. э….. Щелчок пальцами и две монахини схватили ее. Янычарка взвизгнула, когда две рослые монахини из отряда Феодоры схватили её за руки. Она дёрнулась, но хватка была железной. Её глаза, огромные и чёрные, смотрели на Алексея с ужасом, в котором смешались страх и что-то ещё — возможно, облегчение.

— Ну, — спокойно сказал Алексей, поднимая палицу и закидывая её на плечо. — Последний раз спрашиваю. Кто ты?

Девушка замерла. Губы её дрожали. Она перевела взгляд на других пленных — ополченки смотрели с любопытством, рыцарши с презрением, янычарки — с испугом. Старшина, которая учила её ещё в Стамбуле, отвернулась.

— Я… я шейхзаде Боязета, — выдохнула она, и голос её сорвался на шёпот. — Дочь султанши Сулейманы.

По рядам пленных прокатился вздох. Стефана присвистнула, Настасья подняла бровь, Сауле схватилась за меч. Матрена шагнула ближе к Алексею, Варвара и Оксана встали по бокам.

— Дочь султанши? — переспросил Алексей, опуская палицу. — И что дочь султанши делает в янычарском строю, в плену у русских? Забыла, как в гаремах сидят?

— Я сбежала! — выпалила Баязета, и в голосе её вдруг прорезались гордые нотки. — Мать не взяла меня в поход. Сказала, что я ещё мала. А я… я хотела доказать. Что я тоже воительница. Что я достойна…

— Достойна чего? — спросил Алексей, жестом отпуская монахинь. Те отпустили девушку, но остались рядом.

— Достойна трона, — тихо сказала Баязета. — У меня есть старшие сёстры. Мать назначила одну из них регентом. А меня… меня оставила во дворце. Как украшение.

Она подняла глаза, и в них стояли слёзы.

— Я думала, что война — это слава. Что я вернусь героиней, и мать поймёт, что я тоже могу. А война — это грязь, кровь и смерть. И вы… — она посмотрела на Алексея, на его палицу, на клеймо, которое пульсировало на груди, — вы победили. Честно.

Алексей молчал, разглядывая её. Девчонка. Совсем девчонка. Лет шестнадцати, не больше. Худющая, в мешковатой янычарской форме, с перепачканным лицом, но с глазами, полными огня.

— Что с ней делать, царевич? — спросила Матрена, и в её голосе не было жестокости, только деловой расчёт. — Она — дочь султанши. Если мы её отпустим, Сулеймана может согласиться на переговоры. Или, наоборот, разозлится ещё больше.

— А если оставим? — спросил Алексей.

— Заложница, — пожала плечами Стефана. — Хорошая. Можно обменять на наших пленных, которых турки держат в Крыму.

— Не надо! — выкрикнула Баязета, и в её голосе снова прорезался страх. — Если мать узнает, что я в плену, она меня… она меня отречётся. Я для неё никто.

— Вот и сидела бы во дворце, — проворчала Варвара.

— А что ты умеешь? — неожиданно спросил Алексей.

Баязета растерялась:

— Что?

— Чему тебя учили? Только в гареме сидеть? Или всё-таки чему-то полезному?

Она выпрямилась, пытаясь взять себя в руки:

— Я знаю арабский и фарси. Немного итальянский. Умею читать карты. Моя мать говорила, что в женщине главное — ум, а не меч.

— С дипломатией знакома? — спросил Алексей.

— Я присутствовала на приёмах послов. И мать иногда советовалась со мной, — с гордостью сказала она, но тут же добавила тише: — Когда была в хорошем настроении.

Алексей повернулся к своим:

— Что скажете? Оставляем в лагере? Отсылаем в Москву? Или используем как посредника?

— Посредника? — удивилась Фекла. — Она же ребёнок.

— Ребёнок, который знает арабский, фарси и итальянский. И который хочет доказать матери, что она чего-то стоит, — ответил Алексей. — Война с турками не закончена. Рано или поздно нам придётся договариваться. А иметь при себе человека, который знает дворцовые порядки Стамбула и может говорить с султаншей на её языке… это не помешает.

— Ты хочешь её оставить? — спросила Матрена.

— Я хочу дать ей выбор, — ответил Алексей. Он посмотрел на Баязету: — Слушай, шейхзаде. Ты можешь вернуться к матери. Я дам тебе коня и охрану до границы. Скажешь, что сбежала. Что тебя не узнали. Или можешь остаться.

— Остаться? — переспросила она, не веря.

— Остаться при моём штабе. Переводить, писать письма, помогать с переговорами. Ты говоришь, что хочешь доказать, что ты не просто украшение. Вот тебе шанс. Покажешь, на что способна.

Баязета молчала. Потом перевела взгляд на пленных янычарок, на своих бывших сослуживиц. Те смотрели на неё с надеждой и страхом.

— А они? — спросила она тихо. — Мои… мои янычарки?

— Те, кто захочет вернуться в Стамбул, вернутся, — сказал Алексей. — Те, кто захочет остаться… могут вступить в моё войско. Служить не султанше, а тем, кто несёт свободу.

Баязета снова посмотрела на него — долго, внимательно. Потом опустила голову:

— Я останусь.

— Решение? — спросила Матрена.

— Решение, — кивнул Алексей. Он подошёл к Баязете, протянул руку: — Добро пожаловать, шейхзаде. У нас, правда, не дворцы, а походные шатры. И вместо шёлка — грубое сукно. Но врать не будем: воевать с собственной матерью тяжело.

Баязета пожала его руку — робко, но с какой-то отчаянной решимостью:

— Я знаю, царевич. Но я видела, как вы воюете. Как ваши воительницы бьются. Как вы освобождаете города. Моя мать говорила, что вы — колдун и еретик. А вы… вы просто человек. Который хочет мира.

— Мир — это то, что остаётся после войны, — ответил Алексей. — Если повезёт. А пока — иди, умойся, переоденься. Феодора, присмотри за ней.

— Будет сделано, царевич, — кивнула монахиня, и в её глазах мелькнула едва заметная усмешка.

---

Когда Баязету увели, Алексей повернулся к своим. Стефана ухмылялась, Настасья качала головой, Фекла смотрела с уважением, а Сауле — с восторгом.

— Что? — спросил он.

— Дочь султанши, — сказала Стефана. — Прямо в лагере. А ты её при себе оставил. Смело.

— Прагматично, — поправила Матрена. — Если она действительно знает дворцовые порядки, это может пригодиться. А если нет… — она пожала плечами.

— Если нет, мы её отпустим, — закончил Алексей. — Но посмотрите на неё. Она не враг. Она просто хочет быть нужной. Как мы все.

— Как ты, — тихо сказала Оксана, и в её голосе прозвучала теплота.

— Как я, — согласился Алексей. — А теперь — готовимся. Завтра выступаем на Киев. Там нас ждёт Тараса с казачками. И Сигизмунда, которая, если мы не поторопимся, успеет подготовить оборону.

— А что с Вильнюсом? — спросила Сауле.

— Вильнюс теперь свободный город, — ответил Алексей. — Сауле, ты остаёшься здесь. Своими рыцаршами. Поможешь навести порядок, договоришься с боярынями. Ты — литовка. Им будет легче с тобой.

— Я? — удивилась она. — Но я же воительница, а не…

— А кто сказал, что воительница не может управлять? — усмехнулся Алексей. — Твоя бабушка управляла крепостью. И ты сможешь.

Сауле хотела возразить, но потом кивнула:

— Хорошо, царевич. Я останусь. Но ты вернёшься?

— Вернусь, — пообещал он. — Обязательно.

---

Вечером в лагере было тихо. Пленных распределили, раненых перевязали, войско готовилось к новому походу. Алексей сидел у костра, глядя на огонь. Рядом пристроилась Оксана.

— Ты сегодня много взял на себя, — сказала она. — Дочь султанши, Вильнюс, поход на Киев.

— Надо, — ответил он.

— Надо, — согласилась она. — Но не забывай отдыхать. Ты не железный.

— Знаю, — он взял её за руку. — Спасибо.

— За что? — удивилась она.

— За то, что вы есть. За то, что верите.

Она прижалась к нему, и они долго сидели молча, глядя на звёзды. А где-то в шатре для пленных молодая янычарка снимала грязную форму и думала о том, что её жизнь разделилась на «до» и «после». До — Стамбул, дворец, мать, сёстры. После — этот странный царевич, который не казнил её, а дал выбор. И она выбрала. ***

Баня наполнилась паром, и Боязета чувствовала, как каждая клеточка её тела горит от жёстких мочалок. Монахини орудовали с какой-то суровой любовью, словно пытались отмыть не только грязь, но и саму память о Стамбуле, о дворце, о том, кем она была.

— Я сама могу! — огрызнулась она, пытаясь вырвать мочалку, но монахини, не говоря ни слова, лишь крепче сжали её руки.

— Сиди смирно, — спокойно сказала старшая. — Грязь смываем, а с ней и гордыню.

Боязета хотела возразить, но в этот момент дверь распахнулась, и в баню вошла Фекла Строганова. Женщина, которая даже без доспехов казалась воплощением мощи. Боязета невольно съёжилась, чувствуя себя мышью перед кошкой.

Фекла окинула её взглядом с головы до ног, хмыкнула и присела на скамью у входа.

— Так это ты у нас та самая глупая дочь, что сбежала из дворца и пошла на войну, — сказала она, и в голосе её не было насмешки, только какая-то суровая правда. — Вы, османы, странный народ. Делаете всё, чтобы империя рухнула, надеясь на удачу.

— Удачу?! — Боязета дёрнулась, но монахини держали крепко. — Наша династия могуча и славна! Моя прабабка Махдевран Завоевательница уничтожила Византию, покорила Балканы, её боялся весь мир!

— Уничтожила Византию, это да, — кивнула Фекла. — Но проиграла Валахии. Твоя прабабка вошла в Тырговиште с великим войском, а вышла оттуда с тысячью погибших и проклятием Влада Цепеша, которое до сих пор на вашей династии. Так что оставь свои сказки про могущество.

Боязета открыла рот, чтобы возразить, но Фекла подняла руку:

— Твой отец родом из Руси. Знаешь об этом?

Боязета замолчала. Монахини тоже замерли, выжидательно глядя на неё.

— Знаю, — тихо ответила она. — Мать говорила. Он был... он был русским. Священником.

— Священником, — кивнула Фекла. — Сын скромного батюшки Митрофана из Чудова монастыря. Твоя мать, великая султанша, предпочла его всему своему гарему. Привезла в Стамбул, сделала своим мужем. Он умер, когда ты была совсем маленькой. И ты даже не знаешь, что у тебя есть дед, который каждое утро спрашивает у Господа, вернулся ли его сын.

Боязета почувствовала, как горло сдавило. Она не знала. Мать никогда не говорила.

— Я с Феодорой думаем, что тебе нужно вернуться к вере твоих предков, — продолжила Фекла, и её голос стал жёстче. — В православие. Твой дед будет рад тебя перекрестить. Тем более что по османским законам тебя казнят.

— Что? — выдохнула Боязета. — Но я...

— Ты сбежала в янычарский поход, — спокойно сказала Фекла. — Ты была в плену. Ты видела, как твоих сестёр-янычарок ведут в полон. По законам твоей матери, ты опозорила династию. И твои сёстры, которые сейчас в Стамбуле, только и будут ждать, чтобы подначить мать на твою казнь. Закон об умертвлении никто не отменял.

Боязета почувствовала, как по спине пробежал холод. Она знала этот закон. Ей рассказывали. Сестры, которые могли претендовать на трон, умирали в день коронации сестры. Но она думала, что это не про неё. Она же дочь, а не сын.

— Мы, Строгановы, всегда друг за друга горой, — сказала Фекла, и в её голосе прозвучала гордость. — А вы грызётесь и делаете друг другу смерти. У вас нет семьи, есть только трон. Так что вариантов у тебя немного. Либо ты возвращаешься в Стамбул, где тебя казнят собственные сёстры. Либо ты остаёшься здесь, принимаешь веру своих предков и живёшь.

— А если я выберу третье? — прошептала Боязета.

— Какое? — усмехнулась Фекла.

— Я останусь. Но не приму веру.

Фекла посмотрела на неё долгим взглядом, и Боязета поняла, что эта женщина видит её насквозь.

— Царевич не будет тебя принуждать, — сказала она наконец. — Он не такой. Но знаешь, что я тебе скажу? Твоя мать проиграла эту войну не потому, что у неё были плохие войска. А потому, что она не поняла: люди хотят свободы, а не ига. И вера здесь не при чём. Но если ты хочешь быть свободной, тебе придётся выбирать. Каждый день. Каждый час.

Она поднялась, и Боязета снова почувствовала, как маленькой стала баня.

— А пока — мойся, — бросила Фекла, направляясь к выходу. — И думай. Скоро Киев. А потом — Москва. И там, в Кремле, твой дед будет ждать. Ждать, чтобы увидеть внучку, которую он потерял вместе с сыном.

Дверь закрылась. Боязета сидела, не чувствуя ни пара, ни воды, ни жёстких мочалок. В голове крутились слова: свобода, выбор, дед. И странное, щемящее чувство, которое она не могла объяснить. Может быть, это было то, что люди называют надеждой.

— Домой, — прошептала она. — Я еду домой.

Монахини переглянулись, и старшая, та, что тёрла её сильнее всех, вдруг улыбнулась:

— Мойся, дочка. И Господь тебе в помощь.

Глава 14

Лагерь замер в ожидании. Ещё затемно стрельчихи выстроились в три ряда, казачки привели в порядок коней, ушкуйницы начистили топоры до блеска. Даже суровые монахини Феодоры надели чистые платки и встали с иконами. Алексей стоял в центре, в новом кафтане, который ему сшили ещё в Новгороде, с палицей за спиной и клеймом, пульсирующим в такт сердцу. Рядом — три волчицы, Фекла Строганова с родовым стягом, Стефана с казачьей булавой, Настасья с ушкуйницким топором.

— Французы, — тихо сказала Матрена. — Любят показать себя. Не подведите.

— Я вообще-то царевич, — усмехнулся Алексей. — Мне положено.

— Положено, — согласилась Варвара. — Но ты ещё и человек. Не забывай.

Из утреннего тумана выехали первые всадницы. Голубые плащи, серебряная вышивка, шляпы с перьями. Мушкетёрши королевы Анны — элита французской армии. Они ехали ровно, с достоинством, и даже уставшие после долгой дороги, выглядели так, будто только что вышли из Версаля.

Впереди, на вороном коне, ехала высокая женщина с острым лицом и пронзительными глазами. Её шпага была при ней, шляпа лихо сдвинута набок, а на губах играла вечная усмешка. Рядом с ней — девушка лет восемнадцати, в таком же голубом плаще, но с золотой вышивкой, с лицом, которое могло принадлежать и крестьянке, и принцессе.

— Господин царевич, — гасконка спрыгнула с коня, не дожидаясь, пока ей подадут руку. — Д’Артаньян, королевские мушкетёры. Честь имею представить её высочество принцессу Джозефину, дочь королевы Анны.

Девушка спешилась грациозно, как учили при дворе. Подошла к Алексею, присела в реверансе. Её глаза — серые, с золотыми искорками — смотрели внимательно, изучающе.

— Царевич, — сказала она, и голос её звучал мягко, но твёрдо. — Моя мать, королева Анна, шлёт вам приветствие и надежду на дружбу между Францией и Русью.

— Мы тоже надеемся на дружбу, — ответил Алексей, беря её за руку. — И благодарим за помощь. Отряд мушкетёров — это честь для нас.

Д’Артаньян усмехнулась, оглядывая строй:

— Хорошее войско вы собрали, царевич. Стрельчихи, казачки, монахини... даже немки. А это что за красавица? — она кивнула на Боязету, которая стояла чуть поодаль в простом платье, сжимая в руке медный крестик.

— Шейхзаде Боязета, — ответил Алексей. — Дочь султанши. Теперь — наша гостья.

Д’Артаньян присвистнула, Джозефина подняла бровь, но ни одна не задала лишних вопросов.

— Вы идёте на Киев? — спросила принцесса.

— На Киев, — кивнул Алексей. — Там нас ждут казачки Тарасы. А потом — Варшава.

— Тогда мы с вами, — сказала д’Артаньян. — Королева велела помогать. И смотреть, — добавила она тише.

— Смотрите, — улыбнулся Алексей. — Только осторожно. У нас тут не Версаль.

— Мы заметили, — усмехнулась гасконка. — Но мы не изнеженные. Дорога до Москвы нас закалила.

---

Вечером в лагере был пир. Казачки Стефаны пели свои песни, ушкуйницы Настасьи плясали, монахини Феодоры молча сидели в углу, но и они улыбались. Французские мушкетёрши быстро освоились, смеялись, пили, рассказывали байки о Париже.

Джозефина сидела рядом с Алексеем. Она была красива — по-французски изящна, с тонкими чертами лица и золотистыми волосами, которые выбивались из-под шляпы. Но в её глазах чувствовалась не только женская мягкость, но и твёрдость, которую даёт воспитание при дворе.

— Вы не похожи на царевича, — сказала она, когда разговор стал тише.

— А на кого похож? — спросил Алексей.

— На человека, который знает, чего хочет. В моём мире царевичи — это игрушки. Их женят, разводят, используют. А вы... вы сами выбираете свою судьбу.

— Не совсем, — ответил он. — Я просто делаю, что должен.

— И что же вы должны?

— Защищать свою землю. Своих людей. Тех, кто верит в меня.

Джозефина посмотрела на трёх волчиц, сидевших рядом, на Феклу, которая не сводила с неё глаз, на Сауле, которая что-то доказывала Стефане.

— У вас много тех, кто в вас верит, — заметила она.

— И это моя сила, — ответил Алексей.

— А как же союзы? Браки? — спросила она, и в её голосе послышался вызов. — Вы знаете, зачем меня сюда отправили.

— Знаю, — кивнул он. — Кардинал Ришельё хочет скрепить союз с Русью браком. Это хорошая политика.

— А вы согласны?

— Я согласен на союз, — уклончиво ответил Алексей. — А брак... брак должен быть по любви. Или хотя бы по взаимной симпатии.

Джозефина покраснела, но не отвела взгляда:

— А что вы чувствуете ко мне?

— Я вижу вас первый раз, — честно ответил он. — Но вы мне нравитесь. Вы умны, красивы и не боитесь говорить прямо. Это редкость.

— В моём мире это необходимость, — усмехнулась она. — При дворе ложь — это валюта. Правду говорят только враги.

— Тогда будем врагами? — улыбнулся Алексей.

— Лучше друзьями, — ответила она, и в её глазах мелькнула искра. — А там посмотрим.

---

Ночью, когда лагерь уснул, Алексей сидел у костра. К нему подошла д’Артаньян.

— Вы ей понравились, — сказала она, присаживаясь рядом. — Это хорошо. Но не вздумайте играть с ней. Она не игрушка.

— Я не играю, — ответил Алексей. — Я воюю.

— Это одно и то же, — усмехнулась гасконка. — Война, любовь, политика. Всё это игра. Только ставки разные.

— А вы? Вы зачем здесь?

— За Францией, — просто ответила она. — И за ней. Джозефина — хорошая девушка. Она заслуживает счастья.

— Я постараюсь, — сказал Алексей.

— Постарайтесь, — кивнула д’Артаньян. — А теперь — спите. Завтра поход. Киев ждёт.

---

Утром войско двинулось к Киеву. Французские мушкетёрши ехали в первых рядах, и их голубые плащи развевались на ветру. Джозефина держалась рядом с Алексеем, и они о чём-то говорили, иногда смеялись.

— Смотри, — тихо сказала Оксана Матрене. — Кажется, у нашего хранителя новая поклонница.

— Не новая, — ответила та. — Просто ещё одна. Но он умеет выбирать. Или не выбирать.

— А ты ревнуешь? — спросила Варвара.

— Нет, — улыбнулась Матрена. — Он наш. А остальное — неважно. Неожиданно в небе прозвучал соколиный крик. Это был пестрый почтовый сокол, что сразу же налетел на перчатку Стефаны. -Выше величество,- подскакала к нему Стефана.-Вам письмо от Царицы. Быстро взяв письмо из лап орла он прочитал. « срочно в освобожденный Минск».

— Черт, — выругался Алексей, складывая письмо. Сокол взъерошил перья на рукавице Стефаны и деловито оглядел лагерь.

— Что там? — Джозефина подъехала ближе, и её голубой плащ почти коснулся его плеча.

— Собрание в Минске. Царица вызывает.

— Наверное, хотят, чтобы опытом поделились, — заметила д’Артаньян, подъезжая с другой стороны. — Вы быстро прошли, ваше высочество. Очень быстро.

Алексей посмотрел на карту, которую уже разворачивала Матрена. Смоленск, Минск, Вильнюс. Основные силы Иоанны, освободившие Смоленск, продвинулись до Минска и там… застряли. А он прошёл через Новгород, разбил шведов, взял Вильнюс и теперь шёл на Киев.

— Слишком быстро, — сказал он задумчиво. — По сравнению с моими результатами, они смогли продвинуться лишь от Смоленска до Минска и встали. А я…

— А вы — легенда, — усмехнулась Стефана, передавая сокола подбежавшему сокольничему. — Вот они и хотят посмотреть, из какого железа выкован этот меч.

— Или поделиться железом, — добавила Фекла, которая тоже подъехала. — Строгановы дали вам пушки и людей. А что дали остальные?

— Пока только надежду, — ответил Алексей. — Но надежда — это тоже оружие.

Он повернулся к своим командирам, собравшимся вокруг:

— Нам нужно решать. Минск — это три дня пути, если идти быстро. Но Киев ждёт, Тараса ждёт. И Сигизмунда, если мы промедлим, успеет собрать новую армию.

— Так не езжай, — пожала плечами Настасья. — Пошли гонца, скажи, что занят.

— Нельзя, — покачала головой Матрена. — Царица — его мать. И главнокомандующая. Если проигнорировать приказ, все наши победы будут поставлены под сомнение.

— Я поеду, — решил Алексей. — Но не один. И не надолго.

Он быстро очертил план на карте, которую держала Варвара:

— Основное войско продолжает движение на Киев. Стефана — ты командуешь авангардом. Казачки и ушкуйницы идут быстро, не дают врагу опомниться. Настасья — прикрываешь фланги. Феодора и Гретхен — центр. Фекла — артиллерия и обоз. Сауле, твои рыцарши — связь между отрядами.

— А ты? — спросила Сауле.

— Я возьму с собой малый отряд. Волчиц, Джозефину с парой мушкетёров для связи с Францией, и… — он посмотрел на Боязету, которая стояла чуть поодаль, сжимая крестик. — И её. Дочь султанши в Минске произведёт впечатление.

— Я? — Боязета удивилась. — Но я…

— Ты — символ, — сказал Алексей. — Живое доказательство того, что мы не воюем с исламом, мы воюем с tyranny. И что даже дочь султанши может выбрать свободу.

— А если мать узнает? — прошептала она.

— Узнает, — кивнул он. — И тогда ей придётся выбирать: объявить тебя предательницей и показать всему миру, что её собственная дочь предпочла русских, или начать переговоры. В любом случае, мы выигрываем.

— Жестоко, — заметила д’Артаньян, но в её голосе чувствовалось одобрение.

— Война жестока, — ответил Алексей. — Но я не заставляю её. Боязета, ты можешь остаться. Поедешь в Киев, встретишься с Тарасой, увидишь, как освобождают города.

— Нет, — сказала она, и в её голосе прозвучала сталь. — Я поеду с тобой. Я хочу увидеть своего деда. И я хочу, чтобы моя мать знала: я сделала этот выбор сама.

— Тогда решено, — Алексей вскочил на коня, которого подвела Оксана. — Стефана, веди войско. Мы встретимся в Киеве. Если меня не будет через неделю — начинайте без меня.

— Без тебя? — усмехнулась Стефана. — Да мы без тебя и шагу не ступим. Ты у нас главный освободитель.

— Тогда я постараюсь вернуться быстро, — улыбнулся Алексей.

Он посмотрел на своих. Три волчицы уже были в сёдлах. Джозефина перекинулась парой слов с д’Артаньян, и две мушкетёрши — сама гасконка и молодая девушка с серьёзным лицом — отделились от отряда. Боязету посадили на лошадь, и она, впервые за много дней, держалась в седле уверенно.

— В Минск! — крикнул Алексей, и маленький отряд понёсся по заснеженной дороге, оставляя за спиной войско, которое шло освобождать Киев.

Глава 15

Три дня скачки вымотали всех. Но когда на горизонте показались минареты мечетей и купола православных церквей Минска, Алексей почувствовал, как клеймо пульсирует сильнее. Город, который только что освободили, жил своей жизнью — на улицах было многолюдно, торговки снова открыли лавки, дети бегали с деревянными саблями, изображая недавнюю битву.

У ворот их встретила стража — стрельчихи в красных кафтанах, с пищалями и новыми штыками. Узнав царевича, они вытянулись, отдавая честь.

— Ваше высочество, — старшая из них поклонилась. — Царица ждёт вас в ратуше. Велела проводить сразу.

— Веди, — кивнул Алексей, спешиваясь.

Они шли по улицам Минска, и люди оборачивались. Кто-то крестился, кто-то кричал «Слава царевичу!», кто-то просто смотрел с надеждой. Боязета ехала рядом, чувствуя на себе взгляды, но держалась прямо.

— Странно, — сказала она тихо. — В Стамбуле на меня смотрели со страхом. Здесь — с надеждой.

— Потому что ты не султанша, — ответил Алексей. — Ты — человек, который выбрал свободу.

Она ничего не сказала, но её пальцы крепче сжали поводья.

---

Ратуша Минска была полна. Боярыни, воеводы, послы, командиры полков — все собрались вокруг длинного стола, где сидела Иоанна. Царица выглядела уставшей, но глаза её горели, когда она увидела входящего сына.

— Дмитрий! — она встала, и все головы повернулись к Алексею.

Он подошёл, преклонил колено, но она подняла его, обняла, как в тот первый раз в Кремле.

— Ты слишком быстро идёшь, — сказала она тихо, чтобы слышал только он. — Мы не успеваем за тобой.

— Я знаю, — ответил он. — Но если остановиться, враг воспользуется.

— Ты прав, — она отстранилась, посмотрела в глаза. — Поэтому мы и собрались здесь. Расскажи, как тебе это удаётся. Как ты берёшь города без осады, как заставляешь врагов сдаваться, как… как ты стал тем, кого называют освободителем.

Алексей обвёл взглядом зал. Здесь были те, кто верил в него, и те, кто сомневался. Те, кто ждал чуда, и те, кто хотел понять, как это чудо работает.

— Это не я, — сказал он громко, чтобы слышали все. — Это они.

Он кивнул на дверь, где стояли три волчицы, Джозефина, д’Артаньян и Боязета.

— Те, кто поверил в свободу. Те, кто выбрал её, даже когда это было опасно. Те, кто идёт за мной не из страха, а из надежды. Это они — моя сила. И если вы хотите победить, вам нужно не оружие ковать, а надежду сеять.

В зале воцарилась тишина. Потом Иоанна медленно кивнула:

— Тогда научи нас, сын. Научи сеять надежду.

И Алексей, стоя перед матерью, перед всем минским советом, начал рассказывать. Не о тактике, не о штыках, не о редутах. О том, как говорить с людьми. О том, как обещать только то, что можешь выполнить. О том, как слово, данное один раз, должно быть крепче камня.

А в дверях стояла Боязета, слушала и понимала, что её новая жизнь только начинается. И что дед, старый священник Митрофан, будет ждать её в Москве. А она приедет к нему не дочерью султанши, не пленницей, а свободной женщиной, которая выбрала свою судьбу. -Я просто использовал тактику Римлян,- объяснял все Алексей- Изучил врага и нанес удар по их слабым местам. Речь Посполитая была сильна внешне, но слаба внутри. А внутренний раздор в крепости хуже любой осады. Я просто пролил масло в огонь. -Хорошее масло,-заметила Шейн.- Без него мы бы не выстояли. -Вы льстите,- улыбнулся ей Алексей.-С вашим опытом эта пигалица вам не помеха. Мне бы у вас поучиться мастерству обороны. Я бы и недели не выдержал. Шейн рассмеялась. -Будь я помоложе, то повела бы тебя в церковь за шкирку. -Не по статусу женишка ищешь,- усмехнулась Катарина. Ее взгляд перешел на Жозефину. -Ришелье не приехал? Кивок. -Эх жаль,-взгрустнула она.- А я так по нашим ночным молитвам соскучилась. Все посмотрели на нее. -Мы были молоды и любили друг друга. Даже сбежать хотели если бы не мама. Ее губы надулись. -Что то и в этом мире не измененно,- усмехнулся Алексей, за что получил подзатыльник от матери. -Вера докладывает, что штык полезен в борьбе с кочевниками,- докладывала Анна.- С гуляй-городом они хороши сливаются.

Алексей потер затылок, чувствуя, как всё ещё горит место, куда прилетела материнская рука. Слова Шейн и Катарины перемешались в голове, но главное он уловил: тактика работает не только на западе.

— С гуляй-городом? — переспросил он, возвращаясь к карте, где Анна уже отмечала новые позиции. — Это когда повозки ставят в круг, а стрельчихи бьют из-за них?

— Именно, — кивнула Анна. — Твои штыки позволяют им не только стрелять, но и держать оборону, если орда прорвётся. Вера говорит, что в чистом поле против конницы это спасение.

— Надо будет записать, — сказал Алексей, обращаясь к Боязете, которая сидела в углу с пергаментом. — И передать Стефане. Казачкам такая тактика пригодится, если турки двинутся через степи.

— Уже записываю, — тихо ответила Боязета, и её перо заскрипело по бумаге.

Катарина, всё ещё с мечтательным выражением лица, вдруг посмотрела на Джозефину:

— А вы, ваше высочество, как находите нашего царевича? Не слишком ли он самоуверен для такого молодого человека?

Джозефина, до этого молча наблюдавшая за происходящим, слегка покраснела, но ответила твёрдо:

— Я нахожу, что самоуверенность, подкреплённая делами, перестаёт быть пороком. Ваш сын, ваше величество, доказал, что умеет не только говорить, но и побеждать.

— Острый язычок, — усмехнулась Иоанна. — Ришельё хорошо воспитал свою племянницу.

— Кардинал не мой родственник, — спокойно ответила Джозефина. — Он мой наставник. И он учил меня, что правда ценнее лести.

— Что ж, — Иоанна перевела взгляд на Алексея, — в тебе она разглядела правду. Это уже немало.

— Матушка, — Алексей решил сменить тему, пока разговор не ушёл в опасное русло. — Что с освобождёнными землями? Кто будет управлять Литвой? Вильнюс ждёт.

Иоанна вздохнула, возвращаясь к делам:

— Я думала о том, чтобы поставить туда наместницу из Москвы. Но Катарина убедила меня, что это будет ошибкой.

— Литовцы сами выберут правителя, — добавила новгородская княгиня. — Им нужен свой князь. Или княгиня.

— И я предлагаю кандидатуру, — неожиданно сказал Алексей.

Все взгляды обратились к нему.

— Сауле, — сказал он. — Одна из моих союзниц. Она литовка, рыцарша, её бабушка помнит независимую Литву. И она уже показала себя в бою.

— Девчонка? — удивилась Анна. — Ей же…

— Ей восемнадцать, — перебил Алексей. — Но она умеет командовать. И её уважают свои. Лучше дать власть тому, за кем пойдут люди, чем навязывать чужого.

Иоанна посмотрела на Катарину, та кивнула:

— Умное решение. Если она справится, мы получим верного союзника. Если нет — всегда сможем помочь.

— Тогда решено, — сказала царица. — Сауле становится княгиней Литовской. С нашей поддержкой.

— Она будет рада, — улыбнулся Алексей, хотя уже представлял, как рыцарша будет возмущаться, что её отрывают от войны.

---

После совета все разошлись. Алексей остался в зале, глядя на карту, где от Смоленска до Минска и дальше на Вильнюс тянулась красная линия его похода.

— Задумался? — к нему подошла Оксана.

— Думаю, что дальше. Киев, Варшава, Стамбул? Или сначала мир, а потом уже новые походы?

— Мир, — твёрдо сказала она. — Ты дал людям надежду. Теперь дай им время, чтобы она укоренилась.

Она взяла его за руку, и они вышли на крыльцо ратуши. Минск жил своей жизнью — торговки раскладывали товар, дети играли в снежки, где-то вдалеке слышался колокольный звон.

— Ты видел Боязету? — спросила Оксана. — Она сегодня первый раз улыбнулась по-настоящему.

— Видел, — кивнул Алексей. — Думаю, она нашла то, что искала.

— А ты нашёл?

Он посмотрел на неё, на Варвару и Матрену, которые вышли следом, на Джозефину, разговаривающую с д’Артаньян, на Анну, проверяющую списки, на Катарину, которая уже обсуждала что-то с местными боярынями.

— Кажется, да, — ответил он. — Но главное ещё впереди.

— Главное — это семья, — сказала Матрена, подходя ближе. — И она у тебя уже есть.

Она обняла его, и Алексей почувствовал, как клеймо на груди пульсирует ровно, спокойно, как второе сердце. И понял, что, сколько бы городов он ни освободил, сколько бы битв ни выиграл, главное всегда будет здесь — среди тех, кто верит в него. И в кого верит он. -А ведь в начале вы меня за раба приняли.

Алексей усмехнулся, припоминая свои первые дни на заставе. Медвежья шкура, холодный пол бани, три волчицы, которые смотрели на него как на диковинную игрушку. Или как на трофей.

— Злопамятный ты, — проворчала Матрена, но в её голосе слышалась улыбка. — Зато теперь сам кого хочешь в трофеи записываешь. Дочь султанши, французская принцесса, литовская княгиня...

— Я их не в трофеи записываю, — возразил Алексей. — Я им выбор даю.

— И они выбирают тебя, — заметила Варвара. — Как мы когда-то.

— Вы меня не выбирали, — напомнил он. — Вы меня грели.

— Это одно и то же, — сказала Оксана, прижимаясь к нему. — В тепле и выбирают.

С крыльца ратуши открывался вид на Минск. Город оживал после осады: из труб вился дым, на улицах слышался говор, где-то стучали топоры — чинили разрушенное. Алексей смотрел на это и думал о том, сколько ещё городов ждут своего часа. Киев, Варшава, Прага, Вена? Или хватит и того, что уже сделано?

— Не переживай, — сказала Матрена, словно прочитав его мысли. — Киев не убежит. Тараса подождёт.

— Тараса подождёт, — согласился он. — А Сигизмунда? А Сулеймана? Они не будут ждать.

— Пусть не ждут, — отрезала Варвара. — Мы и не ждём. Завтра выступаем. А сегодня... сегодня отдыхай. Ты заслужил.

Она кивнула в сторону площади, где казачки уже накрывали столы, готовясь к вечернему пиру. Стефана раздавала указания, Настасья тащила бочку с мёдом, Фекла командовала своими строгановскими стрельчихами.

— Царевич! — крикнула Стефана, заметив его. — Иди к нам! Сегодня гуляем!

Алексей спустился с крыльца, чувствуя, как за ним следуют три волчицы. На площади его уже ждали — Джозефина, которая всё ещё пыталась понять русские обычаи, Боязета, которая впервые смотрела на всё это не с ужасом, а с любопытством, Сауле, которая что-то доказывала д’Артаньян, и даже сама Катарина Невская, покинувшая советский стол ради народного гулянья.

— За царевича! — подняла кружку Стефана. — За того, кто вернул нам надежду!

— За свободу! — добавила Настасья.

— За Русь! — крикнула Фекла.

— И за Литву! — не удержалась Сауле.

Алексей поднял свою кружку, и слова сами сложились в тост:

— За тех, кто с нами. За тех, кто верит. За тех, кто выбирает свободу.

— Выбирает! — подхватили все.

Пили, смеялись, пели. Казачки плясали, ушкуйницы рассказывали байки, монахини Феодоры тихо сидели в стороне, но и они улыбались. Боязета впервые попробовала медовуху и удивлённо хлопала глазами. Джозефина, которая пыталась танцевать с д’Артаньян, сбилась с ритма и смеялась над собой.

— Ты счастлив? — спросила Оксана, прижимаясь к Алексею.

— Кажется, да, — ответил он, глядя на всё это. — А ты?

— А я всегда счастлива, когда ты рядом, — сказала она, и он почувствовал, как её губы коснулись его щеки.

---

Ночь опустилась на Минск, но пир не стихал. Алексей отошёл в сторону, чтобы немного передохнуть, и наткнулся на Боязету, которая сидела на крыльце какой-то церкви, сжимая в руке медный крестик.

— Не спится? — спросил он, садясь рядом.

— Не могу, — ответила она. — Всё думаю. О матери, о деде, о том, что будет завтра.

— А что будет завтра?

— Завтра мы едем в Киев, — сказала она. — А потом в Москву. И я увижу его. Деда.

— Испугалась?

— Немного, — она помолчала. — А что, если он не примет меня? Что, если я для него чужая?

Алексей посмотрел на неё, такую маленькую в этом огромном мире, и вдруг вспомнил себя в первые дни на заставе. Такой же растерянный, такой же ищущий.

— Он будет рад, — сказал он. — Ты его внучка. И ты вернулась. Это главное.

Она посмотрела на него долгим взглядом, потом кивнула:

— Спасибо, царевич. За всё.

— Не за что, — ответил он. — Иди спать. Завтра трудный день.

Она ушла, а Алексей остался сидеть на ступенях, глядя на звёзды. Рядом бесшумно опустилась Матрена.

— Ты стал мудрее, — сказала она. — За эти месяцы. Не только воин, но и человек.

— Учился у вас, — ответил он.

— У нас? — усмехнулась она. — Это мы у тебя учимся. Как верить. Как не сдаваться. Как любить.

— Я тоже учусь, — сказал он. — Каждый день.

Она взяла его за руку, и они долго сидели молча, глядя на ночной Минск. А где-то за лесами ждал Киев. И новые битвы. И новые выборы. Но сейчас, в этот момент, было просто тихо и хорошо. Потому что они были вместе. Потому что они были семьёй. Боязета уснула и монахини унесли ее в палатку. -Ты всех хорошо удивил,-появилась из тени Джозефина. -У нас во Франции такими бывают только кординалы. Ты не похож на того, кто падает в обморок при виде девушки и не вздыхает. Таким описывали святого Жака. -Это тот, которого вы на костре сожги?- Заинтересовался Алексей. -Дикое время было,- тяжело вздохнула она.- Но я не собираюсь тебя на костре сжигать, но тепло будет. Не успел Алексей смутится, как она подошла к нему и страстно поцеловала. -Я не отдам тебя никому. Ты будешь моим.

Алексей открыл рот, чтобы сказать что-то умное, но два пальчика прижались к его губам, и он понял, что умные слова сейчас будут лишними. Джозефина стояла так близко, что он чувствовал запах её духов — что-то цветочное, совсем не военное, и это странно сочеталось с голубым плащом мушкетёра и шпагой на боку.

— Погодите, — выдохнул он, когда она убрала руку. — Я, конечно, польщён, но...

— Но? — она подняла бровь, и в этом жесте было что-то королевское.

— Но здесь лагерь. И вообще... мы только что познакомились.

— Мы знакомы уже три дня, — возразила Джозефина, и её губы тронула улыбка. — Во Франции этого достаточно, чтобы понять, хочешь ты человека или нет.

— А во Франции не смотрят на то, что у человека уже есть... ну...

— Три волчицы? — усмехнулась она. — Я заметила. Но они не венчаны с тобой. И ты не обещал им верности, как муж жене. Вы — хранитель и берегини. Это другое.

Алексей почувствовал, что краснеет. Она права — они никогда не говорили о браке, о верности. В этом мире всё было иначе, и он сам ещё не до конца понимал свои отношения с тремя женщинами, которые стали его семьёй.

— Я не игрушка, — сказал он, пытаясь вернуть контроль над ситуацией.

— И я не игрушка, — парировала Джозефина. — Я — дочь королевы Франции. Меня отправили сюда, чтобы скрепить союз. Но я не хочу быть разменной монетой. Я хочу выбрать сама.

— И ты выбрала?

— Я выбрала, — она шагнула ещё ближе, и её пальцы коснулись его груди, там, где под рубахой пульсировало клеймо. — Оно горячее. Как ты.

— Джозефина...

— Ты боишься? — спросила она, и в её голосе не было насмешки, только любопытство. — После всех битв, после шведской королевы, после Вильнюса — ты боишься девушки?

— Я боюсь сделать больно, — честно сказал он. — Тебе. Им.

Она посмотрела на него долгим взглядом, потом улыбнулась — не кокетливо, а как-то тепло, по-настоящему.

— Ты не сделаешь больно, — сказала она. — Ты не такой.

Она взяла его за руку и повела в сторону шатров, но не в свой — французский, а в тот, что стоял чуть поодаль, где обычно собирались командиры.

— Здесь никого нет, — сказала она, откидывая полог. — Я спросила у твоих волчиц.

— У моих волчиц? — опешил Алексей.

— Они сказали, что не против, — Джозефина засмеялась, входя внутрь. — Матрена сказала: "Хранителю нужно отдыхать, а мы его сегодня не греем". Варвара добавила: "Француженка, говорят, горячая". А Оксана только пожала плечами и сказала: "Пусть попробует".

Алексей стоял в шатре, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Его волчицы — его верные, его семья — они... они сами его подставили.

— Иди сюда, — сказала Джозефина, и в её голосе появились новые нотки — низкие, тягучие.

Она сняла плащ, и он упал на походную лежанку. Затем шляпу, и золотистые волосы рассыпались по плечам. Под плащом оказался простой камзол, обтягивающий фигуру, и Алексей вдруг понял, что всё это время не замечал, какая она на самом деле...

— Мы, французы, обучены этому, — сказала она, подходя вплотную. — С детства. Нам объясняют, что женщина должна уметь всё: и шпагой владеть, и дипломатию вести, и мужчину очаровывать.

— И ты умеешь? — спросил он хрипло.

— Проверь, — шепнула она, и её губы снова нашли его.

На этот раз поцелуй был не быстрым, как у ворот Вильнюса, а долгим, тягучим, таким, от которого перехватывает дыхание. Алексей чувствовал, как её пальцы расстёгивают его кафтан, как скользят по рубахе, как клеймо под её ладонью начинает пульсировать чаще.

— Это... — прошептала она, касаясь горячей отметины. — Это правда. Я думала, сказки.

— Реальность, — ответил он, и она снова поцеловала его.

---

Утром Алексей проснулся от того, что кто-то теребил его за плечо. Он открыл глаза и увидел над собой ухмыляющуюся физиономию Катарины.

— Ну, царевич, — сказала казачка, — хорош дрыхнуть. Войско ждёт. А ты... — она окинула взглядом шатёр, где на лежанке, укутавшись в голубой плащ, спала Джозефина, — ты, я смотрю, союз с Францией решил скрепить по-быстрому.

— Катарина!— прошипел Алексей, пытаясь натянуть одеяло.

— Да ладно, — отмахнулась она. — Все уже знают. Твои волчицы рассказали. Сказали, что ты заслужил отдых.

Она подмигнула и вышла, оставив его наедине с утренним холодом и смущением.

Джозефина пошевелилась, открыла глаза и, увидев его растерянное лицо, рассмеялась:

— Доброе утро, царевич. Ты всегда так краснеешь по утрам?

— Только когда меня застают... ну...

— В постели с французской принцессой? — закончила она. — Не переживай. Моя мать говорила, что хороший союз надо закреплять. И что если мужчина хорош, то и союз будет крепким.

— Твоя мать так и сказала?

— Нет, — усмехнулась Джозефина, вставая и поправляя волосы. — Она сказала: "Дочь, если этот царевич окажется таким же храбрым в постели, как на поле боя, то не выпускай его". Но я добавлю от себя, — она подошла и поцеловала его в щёку, — ты не разочаровал.

Она вышла, оставив Алексея сидеть на лежанке с глупым выражением лица.

---

Через час войско уже строилось для выступления на Киев. Алексей ехал впереди, рядом — три волчицы, которые смотрели на него с улыбками. С другой стороны — Джозефина в полном облачении мушкетёра, серьёзная и сосредоточенная, как будто ничего не случилось.

— Ну что, хранитель, — тихо спросила Оксана, — как тебе французское тепло?

— Вы сами... — начал он.

— Сами, — кивнула Матрена. — Мы же сказали: ты заслужил отдых. И потом, — она усмехнулась, — теперь она наша. И французский союз точно будет крепким.

Алексей только покачал головой. Этот мир, эти женщины — они никогда не перестанут его удивлять.

— Вперёд! — крикнул он, пришпоривая коня. — На Киев!

Войско двинулось, и над Минском вставало солнце, обещая новый день, новые битвы и, возможно, новую любовь. А где-то впереди, за лесами и реками, ждал Киев. И Тараса. И новые приключения, которые этот странный мир готовил для царевича, освободителя, хранителя и просто человека, который нашёл своё место среди тех, кто в него верит.

Алексей откинулся на мягкие подушки кареты, чувствуя, как дорожная тряска убаюкивает, но мысли работали с удвоенной силой. Напротив него сидел мужчина, которого он впервые видел вблизи, хотя догадывался, кто это, ещё когда Джозефина представила его как своего "секретаря". Слишком уверенный взгляд, слишком спокойные манеры для простого писаря.

— Значит, вы шпион кардинала, месье? — спросил Алексей, и в его голосе не было осуждения, только любопытство.

Мужчина улыбнулся. В этой улыбке было что-то от кота, который нашёл тёплое место:

— Я бы сказал, наблюдатель. Шпион — слово грубое, не для дипломата моего уровня. И, если позволите, не "месье", а просто Арман. Для вас — Арман.

— Хорошо, Арман, — кивнул Алексей. — Зачем кардинал послал вас? Следить за мной? Или помогать?

— И то, и другое, — спокойно ответил тот. — Франции нужна эта победа. Не просто так, а быстрая. Скоро начнётся сезон дождей, и Киев нужно взять до того, как дороги раскиснут. Иначе вы застрянете под стенами на два месяца, а это — смерть для наступления.

— Два месяца? — Алексей нахмурился. — Так долго?

— Весна в этих краях грязная, — пожал плечами Арман. — Вы, царевич, молоды и спешите. Я понимаю. Но спешка не всегда помогает. Вы добились хорошего результата за малый срок. Теперь успех надо закрепить.

Он вытащил из-за пазухи карту, развернул её на коленях:

— Княгини скоро коронуют. В Вильнюсе, Минске, Смоленске. Ваша мать не дура, она понимает, что независимые княжества — лучший щит от Польши. А в Киеве вы изберёте гетманшу. Тараса — хорошая кандидатура. Казачки её уважают, а казачки — это сила.

— А что в Польше? — спросил Алексей.

— В Польше начнутся восстания, — уверенно сказал Арман. — Сигизмунда — чужачка. Француженка, между прочим, — усмехнулся он. — Её враги сейчас активируются. Магнаты, которые не получили обещанных земель, шляхта, которая не хочет платить налоги, православные, которые устали от гнёта. Если вы возьмёте Киев, Польша начнёт трещать по швам.

— А если возьму Варшаву?

— Если возьмёте Варшаву, — Арман посмотрел на него долгим взглядом, — то станете хозяином Восточной Европы. Но не спешите, царевич. Варшава — это не Вильнюс и не Киев. Там стены выше, а дух сильнее.

Он перевёл палец на юг:

— Сейчас важнее другое. Священная Римская империя. Как только турки уйдут от Вены — а они уйдут, сезон дождей их тоже коснётся, — Фердинанда захочет забрать себе кусок Польши. И Литвы. И, возможно, вашего Киева.

— Не отдам, — твёрдо сказал Алексей.

— Вот поэтому я здесь, — кивнул Арман. — Чтобы вы не отдали. Франция заинтересована в сильной Руси. И в слабой Священной Римской империи. Габсбурги — наши враги, а ваши потенциальные союзники. Пока они не решат, что вы слабее.

— И что вы предлагаете?

— Быстро взять Киев. Посадить там свою власть. Закрепиться на зиму. А весной — договариваться с Веной. Не воевать, нет, — он поднял руку, предвосхищая возражения. — Договариваться. Отдать им то, что вам не нужно, чтобы сохранить то, что нужно.

— И что мне не нужно?

— Галиция, — просто ответил Арман. — Спорная земля, где живут и поляки, и украинцы, и евреи. Отдайте её Австрии, и они станут вашими друзьями. А друзья на западе нужнее, чем враги.

Алексей молчал, обдумывая слова француза. В его мире Галиция тоже была яблоком раздора, и Австрия, и Польша, и Россия спорили за неё веками. Может, Арман был прав.

— Вы говорите как политик, — сказал он наконец.

— Я дипломат, — усмехнулся тот. — Это почти то же самое, только честнее. Политик думает о власти, дипломат — о мире. А мир, царевич, это когда твои враги заняты друг другом, а ты строишь дома.

— Красиво сказано, — улыбнулся Алексей.

— Учился у лучших, — поклонился Арман. — Кардинал Ришельё — великий человек. Он научил меня, что война — это продолжение политики, но политика не должна быть продолжением войны. Иначе победителей не бывает, только выжившие.

Он свернул карту, спрятал её.

— А теперь, царевич, позвольте дать вам совет. Не дипломатический, а человеческий.

— Какой?

— Берегите тех, кто рядом. Трёх волчиц, французскую принцессу, дочь султанши. Они — ваша сила. Не потому, что умеют воевать, а потому, что верят в вас. Потеряете их — потеряете себя.

— Я знаю, — тихо сказал Алексей.

— Знаете, — кивнул Арман. — Но иногда знание и понимание — разные вещи. Война кончится, а жизнь продолжится. И тогда вам нужно будет не побеждать, а строить. А строить без тех, кто рядом, невозможно.

Он замолчал, и карета покатилась дальше, унося их к Киеву. Алексей смотрел в окно на проплывающие леса и поля и думал о том, что этот странный человек, шпион кардинала, возможно, сказал ему самую важную вещь за весь поход.

---

К вечеру они догнали войско. Алексей вышел из кареты, чувствуя, как ноги затекли от долгого сидения. Три волчицы уже ждали его, и Оксана, как всегда, подала руку.

— Ну как? — спросила она. — Узнал что-то новое?

— Узнал, — кивнул он. — Что я слишком спешу.

— Спешка нужна только при ловле блох, — усмехнулась Матрена. — А в войне нужна голова.

— И сердце, — добавила Варвара.

Алексей посмотрел на них, на Джозефину, которая вышла из другой кареты и что-то обсуждала с д’Артаньян, на Боязету, которая сидела у костра, сжимая крестик, и вдруг понял, что француз был прав. Война кончится, а они останутся. И это главное.

— Идём, — сказал он, беря Оксану за руку. — Завтра Киев. А сегодня — просто ночь.

И они пошли к костру, где уже пели казачки и смеялись ушкуйницы, где пахло дымом и сбитнем, где было тепло и уютно, как дома. Потому что дом — это не стены. Дом — это те, кто в тебя верит. И те, кого любишь ты.

Глава 16

Путь до Киева шел спокойно. С местными контактов не было. Из остановок было лишь несколько храмов, что подсобили в ночлеге. Один из священников даже дал древнюю карту Киева. -Здесь указаны карты древних походов, еще со времен первых княгинь,- раскрывал карту перед Алексеем настоятель. Есть даже проход в Киевско-Пичерскую лавру. В свое время через него священники во время длительных осад доставали припасы.

Карта была старой, пожелтевшей, с выцветшими чернилами и восковыми пятнами от свечей. Настоятель разложил её на столе в трапезной, прижимая края тяжелыми подсвечниками, чтобы не сворачивалась. Алексей склонился над пергаментом, чувствуя запах ладана и вековой пыли.

— Здесь указаны маршруты древних походов, еще со времен первых княгинь, — сказал настоятель, водя сухим пальцем по изгибам Днепра и линиям укреплений. — Есть даже проход в Киево-Печерскую лавру. В свое время через него священники во время долгих осад доставали припасы.

— Подземный ход? — уточнил Алексей, вглядываясь в едва различимые пометки.

— Подземный, — кивнул старик. — Его пробили еще при княгине Ольге, когда печенеги стояли под стенами. Потом достраивали, расширяли. Монахи его хранили, но после того, как Киев перешел под власть Литвы, а потом Польши, о нем забыли. Только мы, старые, помним.

— А входы? — спросила Матрена, стоявшая рядом.

— Один в Лавре, под Успенским собором, — ответил настоятель. — Второй — за городом, в старом скиту. Если поляки знают о нем, то только о первом. А о втором не ведает никто, кроме нас.

— И ты готов показать его нам? — спросил Алексей.

— Я готов помочь освободить Киев, — твердо сказал священник. — Моя мать была казачкой, отец — священником. Оба погибли, когда поляки брали город. Я ждал этого дня тридцать лет.

Он перекрестился, глядя на икону в углу:

— Господь послал нам тебя, царевич. Не нам судить, почему ты пришел именно сейчас. Нам — помочь.

— Сколько войска можно провести через этот ход? — спросила Варвара, подходя ближе.

— Человек триста, не больше, — ответил настоятель. — Ход узкий, низкий. В полный рост не пройти. Но если ударить изнутри, когда основные силы пойдут на приступ и смогут открыть ворота. Алексей слегка улыбнулся. -Пошлю монахинь, чтоб разведали, надеюсь проходы не обвалились. -Их строили на века,- сказал настоятель. Приезд Царевича в Киев стал радостную вестью для осаждающих. Стефана с Тарасой уже держали грозд в осаде. Наемниц стало больше, как и осождабщих стрельчих. -Видимо помощь местных,- заговорил Алексей выглядывая из кареты на оживившийся его приходу лагерь. -Киев мать городов Русских,- рассмеялся Арман.- Кто не захочет отобрать у неприятеля. А наемницам наверное понравилась жила с землей, которой на Руси много не паханной. Карета остановилась и дверь перед ним раскрыла Дозефина, преподнеся ему руку. Этот жест для Алексея был странным, но он его принял и с ее помощью приземлился на растерянный красный ковер. У которого уже стоял встречающие в шеренгу воительницы. У палатки его уже ждали отосланные им в Киев воительницы. Фекла смотрела на жест француженки, взглядом озлобленной медведицы что готоаюва была разорвать наглую французскую лисицу.

— Киев — мать городов русских, — рассмеялся Арман, выглядывая из кареты. — Кто не захочет отобрать у неприятеля? А наёмницам, наверное, понравилась щедрость с землёй, которой на Руси много, непаханной.

Карета остановилась. Дверь перед Алексеем распахнула Джозефина, грациозно протянув руку. Жест был странным — Алексей привык, что в этом мире женщины не подают руку мужчинам, а скорее наоборот. Но он принял её помощь, и, опираясь на тонкие пальцы французской принцессы, ступил на расстеленный перед шатром красный ковёр.

Снег под ковром хрустел, воздух был прозрачен и холоден. Вдоль дороги, ведущей к командирскому шатру, выстроились шеренги воительниц — стрельчихи с пищалями, казачки с саблями наголо, ушкуйницы с топорами, суровые монахини Феодоры. Все они смотрели на него — на царевича, который пришёл освобождать Киев.

У входа в шатёр его ждали те, кого он отправил вперёд. Стефана, опирающаяся на казачью булаву, усмехалась. Настасья, вся в пыли и снегу, держала в руках ушкуйницкий топор. Феодора, спокойная и суровая, стояла с иконой. Гретхен, немецкая наёмница, кивнула ему с уважением.

И Фекла Строганова.

Она стояла чуть в стороне, скрестив руки на груди, и смотрела на Джозефину. В её взгляде было столько холодной ярости, что, казалось, воздух вокруг неё замерзал. Француженка, чувствуя этот взгляд, только усмехнулась уголками губ и чуть крепче сжала руку Алексея.

— Ваше высочество, — сказала Джозефина с лёгким французским акцентом, — позвольте проводить вас.

— Я сам, — мягко ответил Алексей, освобождая руку. — Но спасибо.

Он шагнул вперёд, и Фекла, не выдержав, сделала шаг ему навстречу. Высокая, мощная, в строгановском кафтане, она заслоняла собой всех.

— Царевич, — сказала она, и голос её был твёрд, как пермский лёд. — Хорошо, что вы приехали. Город почти наш. Подземный ход разведан, монахини доложили — проход свободен. Завтра на рассвете можно начинать штурм.

— Отлично, — кивнул Алексей, чувствуя, как напряжение между двумя женщинами нарастает. — Завтра на рассвете. Соберите командиров, через час у меня будет совет.

— Будет сделано, — Фекла поклонилась, но не отвела взгляда от Джозефины, которая с подчёркнутым спокойствием поправляла кружево на манжете. — А пока, ваше высочество, позвольте предложить вам отдохнуть с дороги. В вашем шатре уже всё готово.

— Спасибо, Фекла, — сказал Алексей. — Вы как всегда заботливы.

Он направился к шатру, чувствуя, как три волчицы бесшумно занимают места за его спиной. Джозефина, помедлив, пошла следом, но на полпути её перехватила д’Артаньян и что-то тихо сказала на ухо. Принцесса поморщилась, но послушно свернула к французскому шатру.

Фекла проводила её взглядом, и на губах её заиграла хищная улыбка.

---

Час спустя в командирском шатре было тесно. У карты, разложенной на походном столе, собрались все: три волчицы, Стефана, Настасья, Феодора, Гретхен, Фекла и сама Тараса, которую Алексей видел впервые вблизи. Высокая, с чубом, выбивающимся из-под шапки, в алых шароварах и с двумя саблями на поясе, она смотрела на него с откровенным любопытством.

— Так вот ты какой, царевич, — сказала она, оглядывая его с головы до ног. — Моложе, чем я думала. Но говорят, дерешься как чёрт.

— Стараюсь, — улыбнулся Алексей. — Рад познакомиться, Тараса. Казачки о тебе много хорошего говорят.

— Ещё бы, — усмехнулась атаманша. — Мы с ними одной крови. Ну что, город брать будем? Мои девки уже заждались. Ворота Лядские держим, но стены крепкие, поляки не сдаются.

— Не сдаются, потому что надеются на подмогу, — сказала Фекла, подходя к карте. — Турки, говорят, идут. Янычарок свежих везут через Крым. Если не возьмём город завтра, осада затянется.

— Поэтому возьмём завтра, — твёрдо сказал Алексей. — Настасья, твои ушкуйницы готовы?

— Готовы, — кивнула та. — Проводник из Лавры ждёт. Как стемнеет, пойдём. К утру будем у ворот.

— Хорошо. Стефана, ты с казачками идёшь на Золотые ворота. Шум, пальба, чтобы отвлечь внимание. Фекла, твои пушки бьют по стенам, но не сильно — нам нужны ворота целыми.

— Поняла, — кивнула Фекла.

— Тараса, твои казачки — у Лядских ворот. Как только ушкуйницы откроют их изнутри, входите.

— А ты? — спросила Тараса.

— Я пойду с монахинями в подземный ход, — ответил Алексей. — Мы ударим из Лавры, поможем ушкуйницам.

— Нет, — отрезала Матрена. — Ты останешься здесь. Мы пойдём.

— Я царевич, — возразил Алексей. — Я должен быть там.

— Ты — хранитель, — твёрдо сказала она. — Если ты погибнешь, всё, что мы строили, рухнет. Мы пойдём. А ты будешь ждать у ворот. С основным войском.

Алексей хотел возразить, но посмотрел в глаза трём волчицам и понял: спорить бесполезно.

— Хорошо, — кивнул он. — Я останусь. Но если что...

— Если что, мы справимся, — сказала Оксана, и в её голосе была уверенность.

---

Ночь опустилась на лагерь, но никто не спал. Алексей сидел у костра, глядя на огонь. Рядом пристроилась Джозефина, которая, несмотря на протесты д’Артаньян, отказалась уходить.

— Ты переживаешь, — сказала она.

— Немного, — признался Алексей. — Первый раз не иду в бой.

— Это правильно, — она взяла его за руку. — Ты — сердце этого войска. Если сердце остановится, всё умрёт.

— Поэтично, — усмехнулся он.

— Я поэтесса в душе, — улыбнулась она. — И ещё я умею ждать. Мой отец ждал мать из походов годами. Я выучусь ждать одну ночь.

Вдалеке послышались крики. Потом выстрелы. Потом грохот пушек.

— Началось, — прошептал Алексей.

Он смотрел в темноту, где за стенами Киева его воительницы решали судьбу города. Три волчицы — там. Настасья с ушкуйницами — там. Все те, кто верил в него, — там.

— Мы победим, — сказала Джозефина, чувствуя, как его рука сжимает её пальцы.

— Победим, — повторил он.

---

Рассвет застал Алексея у Золотых ворот. Вокруг него — основное войско. Стрельчихи, казачки, немки, французские мушкетёрши. Все ждали.

И когда ворота дрогнули, когда над ними взвился алый флаг с золотым крестом, когда изнутри послышался победный клич ушкуйниц, он вскочил на коня.

— Вперёд! — крикнул он. — За Киев! За свободу!

И войско хлынуло в город.

Глава 17

На площади перед Софийским собором их встречали. Город выплеснулся на улицы: кто с цветами, кто с хлебом-солью. Тараса, вся в пыли и крови, стояла у ворот Лавры, опираясь на саблю. Настасья, счастливая, сияла. А три волчицы...

Они стояли на ступенях собора – усталые, грязные, но живые. Когда Алексей спешился и подбежал к ним, Матрена, Варвара и Оксана обняли его. Он почувствовал, как клеймо пульсирует ровно, спокойно, словно второе сердце.

— Мы сделали это, — выдохнула Оксана. — Мы сделали, — ответил он.

Над Киевом, над золотыми куполами, над Днепром разлился колокольный звон. Старый, как сама Русь, и новый, как только что родившаяся свобода.

— Свобода! — гремели голоса на площади. — Слава царевичу! Слава казачеству! Слава Руси!

Алексей стоял посреди этого ликования, ощущая дыхание своих волчиц рядом, гордый взгляд Джозефины, улыбку Боязеты. Даже Фекла, наконец, отвела свой холодный взгляд, ведь общая победа затмила любые личные обиды.

Он знал: это только начало. Но начало, которое он запомнит навсегда.

Толпа не утихала, крики "Слава царевичу!" сливались с колокольным звоном. Алексей чувствовал, как вибрация этого ликования проникает в самую грудь, заставляя клеймо биться в унисон. Люди выходили из домов, из подвалов, из укрытий – те, кто годами прятался, кто ждал, кто надеялся. Женщины в вышитых рубахах, старики с иконами, дети, никогда не видевшие свободного Киева.

— Конец шляхетскому правлению! — вторили радостные голоса. — Наш Иерусалим освобождён, — с улыбкой молилась Феодора, стоя на ступенях Софийского собора. Слёзы текли по её суровому лицу. — Конец тёмной эпохи.

Алексей стоял на площади, чувствуя, как три волчицы сжимают его плечи, как Джозефина смотрит на него с гордостью, как Тараса поднимает над головой саблю. Всё это казалось сном – слишком ярким, слишком правильным, чтобы быть правдой.

И вдруг он почувствовал горячее дыхание у самого уха.

— Сегодня я тебя согрею, — прошептала Фекла. Её голос был низким, тягучим, обещающим. — Это не обсуждается.

Алексей вздрогнул и обернулся. Фекла стояла вплотную. Её глаза, обычно холодные, сейчас горели таким огнём, что он невольно отступил. Но она не позволила, положив тяжёлую руку на его плечо.

— Я тебя нашла, царевич, — сказала она. В её голосе звучала не просто угроза, а что-то более древнее. — Строгановы не отдают того, что принадлежит им.

— Я не принадлежу никому, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо.

— Ошибаешься, — усмехнулась она. — Ты принадлежишь Руси. А Русь сейчас – это мы. И я не уступлю тебя никакой французской лисице.

Она отступила на шаг, её лицо снова стало непроницаемым, но в глазах всё ещё горел огонь. Матрена, услышавшая это, лишь покачала головой и тихо рассмеялась.

— Ну, хранитель, — сказала она. — Похоже, ночь будет весёлой.

---

Пир в Киеве, казалось, своим необузданным разгулом заставил сам Днепр повернуть вспять, вторя шумному веселью. Площадь перед златоглавым собором превратилась в бурлящее море столов, накрытых для тысячи душ. Казачки Стефаны выводили песни, что казались разлитой по воздуху медью, ушкуйницы Настасьи отплясывали так, что земля под ногами пела, а монахини Феодоры, забыв про вечную строгость, склонялись к иконам с улыбками, светлыми, как утренний луч. Немки Гретхен сотрясали воздух яростным горлом своих песен, французские мушкетёрши, словно каскады смеха, искромётно кокетничали с казачками, а местные жители, словно сама земля щедростью своей, несли всё, что было накоплено – дымящийся хлеб, янтарное сало, пышные вареники, и самогон, чья крепость могла бы соперничать с раскалённым порохом.

Алексей восседал во главе этого пиршества, а по бокам от него, словно дикие рыси, притаились три волчицы. Справа, вопиюще нарушая все неписаные законы, устроилась Джозефина, слева – Фекла. И каждая из них бросала на него взгляды, от которых воздух между ними трещал, словно грозовая туча.

— Царевич, — промолвила Джозефина, разливая ему вино, — Этот кубок – за твою победу. За Киев. И за… — она сделала паузу, в которой таилась целая вселенная, — за нашу дружбу.

— За дружбу, — кивнул ей Алексей, поднося кубок к губам.

— И за что-то более тёплое, — добавила Фекла, поднимая свой, — Чем простая дружба.

Джозефина лишь криво усмехнулась, но промолчала, а Варвара, сидевшая по соседству, тихонько давилась смешком в кулак.

— Мальчик мой, — прошептала Матрёна, склоняясь к Алексею, — Ты стал слишком уж популярен. Что же ты предпримешь?

— И сам не знаю, — честно признался он, — Я и представить не мог, что война обернётся…

— …Гаремом? — подсказала Варвара, с хитринкой в глазах.

— Семейными разборками, — поправил Алексей, его голос казался усталым.

— Это, по сути, одно и то же, — усмехнулась Оксана, её слова были остры, как клинок. — Ты ведь наш. А они… они теперь тоже наши.

Она кивнула в сторону Джозефины, которая оживлённо что-то доказывала д’Артаньяну, и Феклы, которая, не поморщившись, хлебнула самогона, бросая на французскую принцессу вызов, столь же откровенный, как и украденный поцелуй.

— Ты отвоевал свободу для всех, — сказала Матрёна, её взгляд был пронзителен, как закатное солнце. — Отвоевать её и для себя.

Алексей посмотрел на неё, потом на площадь, где ликовал освобождённый Киев, словно воскресшая птица, потом на двух женщин, готовых, казалось, разорвать друг друга в клочья.

— Я выбираю, — сказал он, его голос звенел, как древний колокол. — Но не сегодня. Сегодня – праздник.

---

Ночь окутала Киев, но шум пира не утихал. Алексей, желая перевести дух, отошел в сторону и наткнулся на Боязету. Она стояла у ворот Лавры, сжимая в руке медный крестик, и взгляд ее был устремлен на золотые купола, озаренные отблесками костров.

— Не спится? — спросил он.

— Не могу, — ответила она. — Все мысли мои там. О прошлом. О будущем. О деде.

— Скоро увидишь его, — успокоил Алексей. — Москва ждет.

— Знаю, — она помолчала. — Царевич, а ты... ты счастлив?

Он задумался. В памяти всплыла первая ночь на заставе, холодный пол бани, три женщины, смотревшие на него с любопытством. Вспомнились штыки, редуты, битвы, освобожденные города. Вспомнилась Джозефина, открывшая ему, что любовь многолика. Фекла, выбравшая его, когда он сам еще не определился. И три волчицы, ставшие его семьей.

— Кажется, да, — ответил он. — А ты?

— Кажется, да, — улыбнулась Боязета. — Я выбрала свободу. И теперь я свободна.

Она направилась к Лавре, где ее уже ждали монахини. Алексей смотрел ей вслед, размышляя о том, что этот странный мир, где все перевернуто с ног на голову, где женщины командуют армиями, а мужчины обретают свободу, возможно, и есть его истинный дом.

— Царевич, — раздался голос сзади.

Он обернулся. В двух шагах стояла Фекла, ее глаза горели в темноте.

— Ты обещал, — сказала она.

— Я ничего не обещал, — возразил он.

— Ты обещал быть свободным. И я хочу, чтобы ты выбрал меня.

Она подошла ближе, и Алексей почувствовал знакомый запах хвои и мороза, исходивший от ее плаща.

— Не сегодня, — сказал он. — Сегодня — праздник. Завтра — новый день. И новые выборы.

Фекла долго смотрела на него, затем усмехнулась.

— Нет, сегодня, — спокойно ответила она. И прежде чем Алексей успел осознать происходящее, она перекинула его через плечо, словно он был пуховой периной, а не взрослым мужчиной.

— Фекла! — возмутился он, пытаясь вырваться. — Что ты делаешь? Поставь меня!

— Не шуми, — шикнула она и для убедительности слегка шлепнула его пониже спины. — Я не позволю тебе простудиться. И ночевать на холоде.

Алексей замер от неожиданности. С одной стороны, это было унизительно: его, победителя шведской королевы, освободителя Вильнюса и Киева, несли на плече, как мешок с картошкой. С другой стороны, плечо у Феклы было широким и теплым, и спорить с женщиной, которая держала его одной рукой без видимых усилий, было, мягко говоря, неразумно.

— Фекла, — попытался он в последний раз, — люди смотрят.

— Пусть смотрят, — отрезала она, направляясь к своему шатру. — Завидуют.

Из-за угла выглянула Матрена. Увидев эту картину, она медленно, очень медленно сползла по стене, закрывая лицо руками. Варвара

---

Шатёр Феклы был просторным, но без излишеств: походная лежанка, застеленная медвежьими шкурами, походный стол с картами, а в углу – начищенные до блеска доспехи. Фекла помогла Алексею устроиться на лежанке, и он, наконец, смог перевести дух.

— Ты… не могла просто пригласить? — спросил он, чувствуя, как краска заливает лицо.

— Могла, — кивнула Фекла, стягивая кафтан. — Но ты бы отказался. Сказал бы: "Сегодня праздник", "Завтра новый день". А завтра снова найдётся отговорка. А послезавтра – французская принцесса тебя в свой шатёр утащит.

— Джозефина… — начал Алексей.

— Не произноси её имя, — перебила Фекла, и в голосе её зазвучала сталь. — Не сейчас. Сейчас ты со мной.

Она опустилась рядом. Алексей почувствовал исходящий от неё жар – не костра, а живой, сильный, неудержимый.

— Ты выбрал свободу для всех, — сказала она, глядя ему в глаза. — Теперь позволь мне выбрать тебя.

— Я не выбирал свободу для всех, — возразил он. — Я просто…

— Ты просто делал, что должен, — закончила она. — Знаю. Поэтому ты мне и нравишься.

Она взяла его за руку. Её ладонь, широкая, твёрдая, покрытая мозолями, была такой тёплой, что он невольно сжал её.

— Фекла, — тихо сказал он. — Я не знаю, что будет завтра. С нами, с войной, с Русью, с Европой. Я не могу обещать тебе…

— Не надо обещаний, — перебила она. — Я Строганова. Мы привыкли брать то, что хотим. И держать то, что взяли.

Она наклонилась, и её губы коснулись его губ. Уверенно, по-хозяйски, без нежности и мольбы. Алексей вдруг понял, что не хочет сопротивляться. Не этой женщине, которая так долго его ждала, привела войска на помощь, смотрела так, будто он был единственным солнцем в её холодном небе.

— Сегодня ты мой, — прошептала она, отстраняясь. — А завтра – посмотрим.

Она потянула его к себе. Медвежьи шкуры были мягкими и тёплыми, а её руки – такими сильными, что он чувствовал себя защищённым, как никогда прежде.

---

Утром Алексей проснулся от того, что кто-то тряс его за плечо. Он открыл глаза и увидел над собой Матрену, которая смотрела на него с выражением, в котором читалось: "Ну что, дорвался?"

— Вставай, хранитель, — сказала она. — Солнце уже высоко. И там тебя ждут.

— Кто? — спросил он хрипло, чувствуя, что рядом с ним лежанка пуста.

— Все, — ответила Матрена, и в её голосе послышалась усмешка. — Тараса с докладом. Французская принцесса с ревностью. И Боязета, которая хочет ехать в Москву. А Фекла...

— Что Фекла? — спросил Алексей, садясь.

— Фекла ушла на смотр войска, — сказала Матрена. — Сказала, что ты хорош, но война ждать не будет.

Алексей невольно улыбнулся. Конечно. Строгановы умели брать своё, но не умели сидеть сложа руки.

— Одевайся, — бросила Матрена, кидая ему чистую рубаху. — И помни: сегодня у тебя важный день. Нужно решить, кто будет править Киевом. Тараса, говорят, метит в гетманши. Но местные боярыни не очень хотят казачку.

— А кого хотят они? — спросил Алексей, натягивая рубаху.

— Кого-то, кто будет их слушать, — усмехнулась Матрена. — Как всегда.

Он вышел из шатра, щурясь на яркое солнце. Киев жил своей жизнью — на улицах было многолюдно, торговки раскладывали товар, дети играли в снежки, где-то вдалеке слышался колокольный звон. И всё это было возможно потому, что они победили. Потому что он сделал то, что должен был.

— Царевич! — крикнула Стефана, заметив его. — Иди сюда! Тут без тебя решают, кому Киев отдавать!

Он пошёл к собору, где уже собрались командиры. Тараса, Стефана, Настасья, Феодора, Фекла, Джозефина, д’Артаньян, местные боярыни. Все смотрели на него, ждали его слова.

— Ну что, царевич? — спросила Тараса, скрестив руки на груди. — Кому город отдашь? Казачкам или боярыням?

— Город отдадим киевлянам, — ответил Алексей. — Они сами выберут, как им жить. Кого хотят видеть правителем. А мы будем защищать их выбор. Как защищали их свободу.

В толпе послышался одобрительный гул. Боярыни переглянулись, Тараса усмехнулась, но спорить не стала.

— Хитро, — сказала она. — Ладно. Пусть выбирают. Но если выберут не тех...

— Если выберут не тех, мы поможем им исправить ошибку, — сказал Алексей. — Словом. А не мечом.

Тараса посмотрела на него долгим взглядом, потом протянула руку:

— Договорились, царевич. Казачки с тобой.

— С нами, — поправил он, пожимая её руку.

Над Киевом снова поплыл колокольный звон, и Алексей, глядя на освобождённый город, чувствовал, как клеймо пульсирует ровно, спокойно, как второе сердце. И знал, что, сколько бы битв ни было впереди, главное он уже сделал. Он дал людям свободу. А свобода — это когда у тебя есть право выбирать. И он сделал этот выбор. Местный дворец ничем не уступал Московскому. Истенное произведение старо русского искусства, которое поляки не тронули. Внутри двореца оставались следы боя, который слуги уже убирали. Казачки навеселились вдоволь. -Мы умеем штурмовать,- смеялась Стефана закуривая трубку.-Думали от нас спрятаться, а мы их выкурили. -Хорошо что не сожгли,- тяжело вздохнул Алексей. Стефана усмехнулась. Неожиданно к нему подбежали богатырши. -Можешь закрыть глаза,- сразу же сказала Марфа, обе они захихикали. -Зачем? -Сюрприз,- ответила Пелагея.-Просто закрой. Алексей с непониманием посмотрел на них, потом на Стефану. Та лишь пожала плечами. -Хорошо,- спокойно ответил он закрыв их. В один миг он был поцелован в две щечки. Алексей смутился. Открыв глаза он увидел двух убегающих хихикающих богатырш. Стефана усмехнулась. -Вот вы где,- подбежал к нему явившейся Митрополит Киева.- Мы провели голосование и единогласно решили кто будет главой Киева. -И кто? -Ты.

Алексей стоял посреди дворцового зала, чувствуя, как щёки горят от поцелуев двух сбежавших богатырш, и смотрел на митрополита так, будто тот только что сообщил ему о конце света.

— Я? — переспросил он, не веря своим ушам. — Но я же царевич, я не могу...

— Можешь, — спокойно сказал митрополит, старый, седой, с добрыми глазами, в которых сейчас читалась твёрдая решимость. — Народ Киева выбрал тебя. Не навсегда, не на царство. Но пока город не встанет с колен, пока не утихнет война, пока не будет мира на этих землях. Ты нужен нам.

— Но я даже не местный, — возразил Алексей. — Я московский, я...

— Ты русский, — перебил его митрополит. — А Киев — мать городов русских. Кто, как не сын, должен защищать мать?

Стефана, стоявшая рядом, выпустила облако дыма и хмыкнула:

— Ловко они тебя, царевич. Окрутили.

— Я не окручивал, — растерянно сказал Алексей. — Я просто...

— Просто освободил город, — закончила за него Стефана. — Просто дал людям надежду. Просто оказался тем, за кого они готовы держаться. Вот и держатся.

Она выбила трубку и спрятала её за пазуху.

— Ты же хотел, чтобы они сами выбирали. Вот они и выбрали.

— Но я не политик, — попытался возразить Алексей. — Я воин.

— Воин, который умеет строить, — сказала Феодора, подходя к ним. — Который умеет договариваться. Который умеет прощать. Это и есть настоящий правитель.

— А как же Тараса? — спросил Алексей. — Она хотела быть гетманшей.

— Тараса будет гетманшей, — кивнул митрополит. — Казачки выбрали её. Она будет отвечать за войско, за оборону, за степи. А ты — за город. За мир, за порядок, за то, чтобы киевляне снова научились жить, а не выживать.

— Разделение власти, — усмехнулась Стефана. — Умно. И казачки довольны, и боярыни, и церковь. А царевич внакладе не останется.

— Я не ради выгоды, — начал Алексей.

— Знаю, — перебила она. — Потому и соглашайся. Потому что ты — единственный, кто не ищет выгоды.

---

Вечером в дворцовой зале снова был пир, но не такой шумный, как вчера. Казачки, уставшие после боя, сидели за столами, пили, пели негромко, вспоминали павших. Кто-то плакал, кто-то смеялся, кто-то молился. Алексей сидел во главе стола, рядом — три волчицы. Справа — Фекла, которая смотрела на него с улыбкой, в которой читалось: "Ну что, передумал?" Слева — Джозефина, которая, кажется, решила, что раз уж она проиграла битву за его ночь, то выиграет войну за его сердце.

— Царевич, — сказала Джозефина, наливая ему вина. — Поздравляю с новым назначением. Киев — прекрасный город. Надеюсь, вы будете здесь счастливы.

— Он не останется, — подала голос Фекла. — У него война. И он нужен там, где его ждут.

— А где его ждут? — спросила Джозефина, и в её голосе послышался вызов.

— В Москве, — ответила Фекла. — У матери. У брата. У тех, кто его ждал двенадцать лет.

— А здесь? — спросила французская принцесса. — Здесь его не ждут?

— Здесь его выбрали, — сказала Матрена, вмешиваясь в разговор. — Но это не значит, что он должен остаться навсегда. Он — хранитель. Его дело — защищать, а не сидеть на месте.

— Правильно, — кивнула Фекла. — А защищать сейчас нужно Москву. И Варшаву. И Стамбул, если понадобится.

— Варшаву? — удивилась Джозефина.

— Варшаву, — повторила Фекла. — Пока там сидит Сигизмунда, войны не будет. А мы хотим мира.

— Мы все хотим мира, — сказала Джозефина тихо.

— Тогда не мешай, — так же тихо ответила Фекла, и в её голосе не было угрозы, только усталость. — Дай ему делать то, что он должен. А потом... потом посмотрим.

---

Ночью, когда пир стих, Алексей вышел на крыльцо дворца. Киев спал — тихо, мирно, как не спал много лет. Где-то вдали слышались голоса — казачки пели песню о Днепре, о свободе, о доме.

— Не спится? — к нему подошла Оксана.

— Думаю, — ответил он. — О том, что будет дальше.

— А что будет?

— Я не знаю, — признался он. — Я не ожидал, что меня сделают правителем Киева. Я не ожидал, что... что меня будут выбирать.

— А ты думал, просто освободишь и уйдёшь? — усмехнулась она. — Люди хотят не свободы. Люди хотят того, кто эту свободу защитит.

— И я должен стать этим защитником?

— Ты уже стал, — сказала она, прижимаясь к нему. — Просто не заметил.

Они стояли на крыльце, глядя на спящий город, и Алексей чувствовал, как клеймо пульсирует ровно, спокойно, как второе сердце. И знал, что, сколько бы городов он ни освободил, сколько бы битв ни выиграл, главное всегда будет здесь — среди тех, кто верит в него. И в кого верит он.

— А знаешь, — сказал он, — может, это и неплохо. Побыть правителем. Хоть ненадолго.

— А потом? — спросила Оксана.

— А потом — Варшава, — ответил он. — И мир.

— И семья, — добавила она.

— И семья, — согласился он.

Она взяла его за руку, и они пошли в зал, где уже ждали Матрена и Варвара. А за спиной оставался Киев — освобождённый, живой, выбирающий. И Алексей знал: он сделал правильный выбор.

Глава 18

День у Алексея начался с пробуждения волчицами. Они его быстро выдернули с постели и положив на таз начали мыть холодной водой.

— Прекратите! — попытался скомандовать Алексей, но тут же получил от Варвары сильный шлепок по затылку.

— Сиди смирно, — рявкнула она. — Правитель должен выглядеть как правитель, а не как чучело огородное.

Алексей сдался. Он сидел на низком тазу, чувствуя, как ледяная вода стекает по спине, как Варвара поливает его из ковша, а Матрена и Оксана орудуют жёсткими мочалками, натирая его тело какими-то пахучими маслами. Запах был приятный — сосна, можжевельник, что-то ещё, но сам процесс унизительным до невозможности.

— Я сам могу умыться, — проворчал он.

— Можешь, — согласилась Матрена, намыливая ему плечи. — Но не умеешь. Ты же мужик. Вам без женской руки никак.

— Я до этого мира как-то жил, — возразил он, но его не слушали.

Оксана, самая тихая из трёх, вдруг взяла его за подбородок и повернула лицом к свету.

— Щетину надо сбрить, — сказала она деловито. — Негоже правителю с такой растительностью.

— Какая растительность? — возмутился Алексей. — У меня три дня щетины!

— Три дня — это много, — отрезала Варвара, доставая опасную бритву. — Сиди смирно, не дёргайся.

— Вы меня убьёте! — попытался вскочить Алексей, но Матрена придержала его за плечи.

— Не убьём, — пообещала она. — Мы же тебя бережём.

Бритьё прошло в напряжённой тишине. Алексей сидел, зажмурившись, чувствуя, как холодная сталь скользит по щеке, и молился всем богам, которые только были в этом мире, чтобы Варвара не дрогнула рукой. Она не дрогнула. Через несколько минут он ощупал гладкую кожу и выдохнул с облегчением.

— Вот так-то лучше, — удовлетворённо сказала Варвара. — Настоящий правитель. Гладкий, как младенец.

— Я не младенец, — буркнул Алексей.

— По поведению младенец, — парировала Матрена. — Спину выпрями, плечи расправь. Царевич, а сидишь как куль с мукой.

Он выпрямился, чувствуя, как хрустят позвонки. Масло впитывалось в кожу, оставляя ощущение прохлады и свежести. Потом его волосы — которые, он заметил, отросли за эти месяцы до плеч — собрали в высокий хвост и убрали в золотую сетку, усыпанную мелкими самоцветами. Сетка была лёгкой, но непривычной, и Алексей то и дело тянул руку, чтобы её поправить.

— Не трогай, — шикнула Оксана, шлёпая его по руке. — Испортишь.

— Зачем это? — спросил он, кивая на сетку.

— Чтобы волосы не лезли в глаза, — ответила Матрена. — И чтобы красиво было. Ты же правитель. Должен нравиться народу.

— Я должен править, а не нравиться, — возразил Алексей.

— Одно без другого не бывает, — философски заметила Варвара.

Потом началось одевание. Красная мантия, расшитая золотыми орлами, оказалась тяжёлой, почти как кольчуга. Под неё надели шёлковую рубаху с высоким воротником, который неприятно натирал шею. Поверх — широкий пояс с серебряной пряжкой, на которой был выгравирован трезубец — герб Киевской Руси.

— Это что? — спросил Алексей, разглядывая пряжку.

— Знак власти, — ответила Оксана. — Его носили ещё княгини Киевские. Теперь он твой.

— Но я же не князь...

— Ты — правитель, — перебила Матрена. — Это не титул, а обязанность. И знак её.

Наконец, на плечи накинули горностаевую мантию — такую тяжёлую, что Алексей едва не согнулся под её весом.

— Это обязательно? — спросил он, чувствуя, как пот стекает по спине.

— Обязательно, — хором ответили три волчицы.

Они отступили на шаг, оглядывая своё творение. Алексей стоял посреди комнаты, чувствуя себя экспонатом в музее. В зеркале, которое поднесла ему Оксана, он увидел чужого человека — красивого, нарядного, с золотой сеткой в волосах и горностаем на плечах. Незнакомца, который смотрел на него чужими глазами.

— Ну как? — спросил он.

— Красавец, — выдохнула Варвара.

— Настоящий правитель, — добавила Матрена.

— Жаль, что тебя никто не увидит, — тихо сказала Оксана.

— Почему? — удивился Алексей.

— Потому что ты сидеть будешь на троне, — объяснила она. — А народ — внизу. Им только твой силуэт виден будет. А лицо — только приближённым.

— Тогда зачем всё это? — обречённо спросил Алексей, оглядывая себя.

— Для порядка, — пожала плечами Матрена. — Так положено.

---

Они вышли из покоев и двинулись к тронному залу. По коридорам, мимо которых они проходили, слуги и стража замирали, прижимаясь к стенам. Кто-то крестился, кто-то кланялся, кто-то просто смотрел с открытым ртом. Алексей шёл, стараясь держать спину прямой, и чувствовал, как тяжёлая мантия давит на плечи, а золотая сетка неприятно покалывает затылок.

— Улыбайся, — шепнула Оксана.

— Зачем? — так же тихо спросил он.

— Чтобы не казаться суровым. Народ должен видеть, что правитель добр.

Алексей попытался улыбнуться. Получилось криво, но Оксана кивнула, одобряя.

В тронном зале было многолюдно. Боярыни, казачки, монахини, наёмницы, местные старейшины — все они стояли вдоль стен, оставляя проход к высокому трону, на котором когда-то сидели киевские княгини. Теперь он ждал его.

Алексей прошёл по красному ковру, чувствуя на себе сотни взглядов. Сзади шли три волчицы — его стражи, его советницы, его семья. У трона его ждали митрополит, Тараса, Стефана, Настасья, Фекла и Джозефина. И все они смотрели на него с уважением.

— Садись, — шепнула Матрена.

Он сел. Трон оказался неудобным, жёстким, но он старался не показывать этого. Митрополит подошёл, держа в руках икону и крест.

— Благословляю тебя, сын мой, — сказал он, осеняя Алексея крестом. — Править городом, защищать веру, блюсти справедливость.

— Блюсти, — повторил Алексей, чувствуя, как слова ложатся на него новой тяжестью.

Тараса шагнула вперёд, держа в руках саблю.

— Казачки признают тебя правителем, — сказала она. — Но не забывай: мы выбрали тебя, мы и спросим. Если что не так — сами разберёмся.

— Знаю, — кивнул Алексей. — Спросите.

Она усмехнулась, поклонилась и отошла. Стефана, Настасья, Феодора, Гретхен — все подходили, кланялись, приносили клятвы. Алексей кивал, слушал, старался запомнить имена, лица, обещания.

Последней подошла Боязета. Она была в простой рубахе со штанами и медным крестиком на груди, и смотрела на него с какой-то странной улыбкой.

— Я не могу принести клятву, царевич, — сказала она. — Я ещё не решила, кто я. Но я хочу сказать: спасибо. За то, что дал мне выбор.

— Выбор у тебя всегда будет, — ответил Алексей. — Это я обещаю.

Она поклонилась и отошла, и только тогда Алексей заметил, что все уже сказали своё слово. В зале наступила тишина. Митрополит поднял руку:

— Отныне и впредь правителем Киева, защитником веры и блюстителем справедливости является царевич Дмитрий! Слава ему!

— Слава! — закричали все. — Слава!

Алексей сидел на троне, слушая этот крик, и чувствовал, как клеймо пульсирует в такт сердца. И думал о том, что, наверное, это и есть судьба — не та, которую выбирают, а та, которая выбирает тебя.

---

Пир после церемонии был долгим. Алексей сидел во главе стола, принимал поздравления, улыбался, пил за здоровье. Но мысли его были далеко. Он думал о Москве, о матери, о маленьком Иване, который ждал его. О Варшаве, которая ещё не была взята. О мире, который ещё не наступил.

— Ты скучаешь, — тихо сказала Оксана, присаживаясь рядом.

— Немного, — признался он. — Всё это... не моё.

— Твоё, — она взяла его за руку. — Потому что ты выбрал это. Не навсегда, а сейчас.

— А сейчас это важно?

— Сейчас — это всё, что у нас есть, — ответила она. — Завтра будет новый день. А сегодня — сегодня ты правитель Киева. И ты нужен здесь.

Он посмотрел на зал, где смеялись, пили, пели. На Тарасу, которая обнималась со Стефаной. На Феклу, которая спорила с Джозефиной. На Боязету, которая впервые за долгое время улыбалась.

— Ты права, — сказал он. — Сейчас — это всё, что у нас есть.

Он поднял кубок и крикнул:

— За Киев! За свободу! За тех, кто с нами!

— За тех, кто с нами! — подхватили все.

И Алексей, глядя на этот праздник, понял, что, наверное, в этом и есть его предназначение. Не быть царём, не завоевывать миры, а просто быть тем, кто дарит надежду. Тем, кто рядом. Тем, кого выбрали. *** После пира Алексей вернулся в тронный зал, где его ждало время приема подданных. Алексей восседал на троне. Справа него стоял Метрополит, слева волчицы. В уголке сидел писарь, а у входа сторожили скучающие богатырши. Первым вошла Гретхем. -Я хочу поговорить с вами по поводу земли,- сразу же без обрядов начала глава наемников.-Мы как раз подобрали ее себе. Алексей вначале был удивлен, но потом спокойно посмотрел на нее. -Где эта земля?-Спокрйно задал он вопрос. -На юге от Киева есть хорошая плодородная и не тронутая земля.

Гретхен, высокая, широкая в плечах, с лицом, изрезанным шрамами, стояла перед троном, и в её глазах читалось удивление — такого быстрого решения она не ожидала.

— Забирайте, — повторил Алексей, видя её замешательство. — Только укрепитесь хорошо. А то турки всё испортят.

— Мы справимся, — наконец выдохнула Гретхен, и в её голосе прозвучала сталь. — Мои девки не дадут себя в обиду.

— Знаю, — кивнул Алексей. — Потому и отдаю эту землю вам. Вы её заслужили.

Он сделал знак писарю, и тот заскрипел пером, записывая указ. Гретхен смотрела на эту сцену, и в её суровом лице что-то дрогнуло.

— Царевич, — сказала она, помедлив. — Я служила многим. Французам, испанцам, австрийцам. Никто никогда не давал нам землю. Только золото. А земля — это дом. Это семья. Это то, за что можно умереть.

— Не умирайте, — попросил Алексей. — Живите. Стройте дома, растите детей, пашите землю. А если придётся воевать — воюйте. Но знайте: теперь у вас есть за что.

Гретхен поклонилась — низко, по-солдатски, и в этом поклоне было больше уважения, чем в любых словах.

— Спасибо, царевич. Мы не подведём.

Она вышла, и в зале повисла тишина. Митрополит смотрел на Алексея с одобрением, волчицы — с гордостью. А Алексей думал о том, как легко оказалось отдать то, что ему не принадлежало. Земля — она ничья. И каждый, кто готов её защищать, имеет на неё право.

— Следующий, — сказал он, и стражница у ворот кивнула.

---

Следующими вошли местные боярыни. Их было трое — старые, седые, в тяжёлых парчовых одеждах. Они смотрели на Алексея с опаской, но и с надеждой.

— Царевич, — начала старшая, кланяясь. — Мы пришли бить челом. Земли наши разорены, храмы осквернены, люди бегут. Как нам жить дальше?

— Жить, — ответил Алексей. — Восстанавливать. Строить. Сеять. Я дам вам людей, деньги, оружие. Но вы должны дать мне слово: не будет между вами распрей. Не будет вражды. Киев должен быть единым.

Боярыни переглянулись. Потом старшая снова заговорила:

— А если мы не сдержим слово?

— Тогда я приду и спрошу, — спокойно сказал Алексей. — И не один. Со мной будут казачки, ушкуйницы и те, кто верит в свободу. Но я надеюсь, что до этого не дойдёт.

Боярыни поклонились. Младшая, та, что стояла с краю, вдруг спросила:

— А правда, что ты убил шведскую королеву?

— Правда, — кивнул Алексей.

— И что с тобой говорила сама Ева?

— Говорила, — он не стал отпираться. — Она сказала, что свобода — это когда у тебя есть выбор.

Боярыни перекрестились и вышли, шепчась между собой. Алексей услышал обрывок фразы: "... не колдун, а святой...". Он усмехнулся и посмотрел на Матрену.

— Святой, — повторила она, усмехаясь. — А помнишь, как ты на заставе от холода зубами стучал?

— Помню, — улыбнулся Алексей. — И как вы меня грели.

— Грели, — кивнула Варвара. — И теперь греем. Только теперь не тебя одного, а всю Русь.

*** Следующей вошла женщина средних лет, кудрявая Еврейка во всей своей дьявольской красе. -Приветсвую вас о величавший правитель великого города… Дальше ее Алексей не слушал. -Прекращай,- спокойно сказал он.- Что вам нужно? -Меня зовут Сара и я представляю местную еврейскую общину и прошу вас дать нам разрешение на торговлю. -Точно,- подумал про себя Алексей.-Евреев много где гоняли и ограничивали в правах. Особенно из казаки не любили.-А ведь хороший народец. Выгодный. Его взгляд стал строже.

— В Киеве может торговать любой, кто будет это делать в рамках закона, — сказал Алексей, и голос его был твёрд. — Я не делю людей по вере. Я делю их по делам.

Сара замерла. Её губы дрогнули, и Алексей понял, что она готовилась к отказу, к спору, к унижению. Но не к этому.

— У вас есть раввин? — спросил он, делая паузу.

Сара кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

— Пусть придёт ко мне, как сможет, — сказал Алексей. — Хочу обсудить с ним строительство синагоги.

Сарру покрыл шок. Она стояла посреди зала, и на её глазах, красивых, тёмных, вдруг выступили слёзы.

— Царевич, — прошептала она. — Вы... вы правда разрешите нам молиться открыто? Торговать без запретов? Жить... жить, не прячась?

— Правда, — ответил Алексей. — Но с условием.

— С каким? — она напряглась, готовая к подвоху.

— Вы будете платить налоги, как все. И не будете обманывать. Потому что если обманете — пострадают не только вы, но и все ваши. Я не потерплю несправедливости. Ни от кого.

Сара перекрестилась — и Алексей заметил этот жест, неожиданный для женщины его веры. Она перекрестилась православным крестом, как делали многие евреи, жившие века среди христиан и впитавшие этот обычай.

— Клянусь, царевич, — сказала она. — Клянусь своими детьми и внуками. Мы не подведём. Мы будем честны. Мы поможем Киеву. Мы...

Она запнулась, не находя слов. Алексей поднялся с трона, подошёл к ней — и все в зале замерли. Правитель, спустившийся к просительнице, — такого здесь не помнили.

— Сара, — сказал он, глядя ей в глаза. — Вы евреи жили на этой земле дольше, чем многие народы. Вы строили города, торговали, лечили больных. Вы имеете право на свой дом. И я даю вам это право. Но помните: дом — это не только стены. Это ещё и соседи. А соседи должны жить в мире.

— Мы будем жить в мире, — выдохнула Сара. — Мы так устали от войны.

— Тогда идите, — он кивнул на дверь. — И пришлите раввина. У нас будет о чём поговорить.

Сара поклонилась — низко, до земли, как кланяются только святыне. И вышла, шатаясь, как после долгой болезни. В дверях её подхватили под руки свои же, стоявшие снаружи, и Алексей услышал их голоса — радостные, удивлённые, полные слёз.

— Синагога, — прошептала Матрена, когда дверь закрылась. — Ты уверен?

— Уверен, — ответил Алексей. — Если мы хотим мира, нужно строить мосты. А не стены.

— Казачки будут недовольны, — заметила Варвара. — Они евреев не любят.

— Пусть придут и скажут мне в лицо, — отрезал Алексей. — Я выслушаю. Но решать буду я. А я решил, что в моём городе не будет гетто, не будет погромов, не будет запретов по вере. Мы или свободные, или никто.

Волчицы переглянулись. Митрополит, стоявший справа, молчал, но в его глазах читалась борьба.

— Владыка, — обратился к нему Алексей. — Вы против?

Митрополит помолчал, потом покачал головой:

— Я против того, чтобы чужая вера попирала нашу. Но если люди живут в мире... если они платят налоги, если они не хулят Христа... кто я, чтобы запрещать им молиться?

— Значит, вы не против, — уточнил Алексей.

— Я — за мир, — ответил митрополит. — А мир, царевич, это когда все имеют право на свой дом. Даже те, кто молится иначе.

Алексей кивнул, чувствуя, как клеймо пульсирует спокойно, ровно. Он сделал правильный выбор. Он это знал.

---

Через час в зал вошёл раввин. Старый, согбенный, с лицом, изрезанным морщинами, и глазами, которые видели слишком много страданий. Он остановился у порога, не решаясь подойти ближе.

— Подойдите, — сказал Алексей. — Я не кусаюсь.

Раввин подошёл. В его руках был свиток Торы, и он держал его так, будто это было самое дорогое, что у него осталось.

— Я слышал, что вы хотите строить синагогу, — сказал он, и голос его дрожал. — Это правда?

— Правда, — кивнул Алексей. — Я даю вам землю. Лучшую в городе. И деньги на строительство. Но есть условие.

— Какое? — спросил раввин, и в его глазах мелькнул страх.

— Вы будете молиться за Киев. За Русь. За всех, кто живёт на этой земле. И вы будете учить своих детей, что мир важнее войны. Потому что если мы не научимся жить вместе, мы умрём поодиночке.

Раввин смотрел на него долго, потом вдруг улыбнулся — светло, по-детски, и в этой улыбке было столько надежды, что Алексей почувствовал, как к горлу подступает ком.

— Мы будем молиться, царевич, — сказал старик. — Каждый день. Каждый час. Каждую минуту. За вас. За Киев. За мир. Потому что вы дали нам то, чего у нас не было сотни лет.

— И что же?

— Надежду, — ответил раввин. — Вы дали нам надежду.

Он поклонился и вышел, и Алексей смотрел ему вслед, чувствуя, как в зале воцарилась тишина. Тишина, в которой слышалось что-то важное — может быть, рождение нового мира.

— Ты понимаешь, что сделал? — спросила Матрена.

— Понимаю, — ответил Алексей. — Я дал слово. И я его сдержу.

— Казачки будут бушевать, — предупредила Варвара.

— Пусть бушуют, — отрезал он. — Я скажу им то же, что сказал боярыням. Киев должен быть единым. Или он будет мёртвым.

Он поднялся с трона, чувствуя, как усталость наваливается на плечи.

— На сегодня всё, — сказал он. — Завтра продолжим.

---

Ночью, когда все уснули, Алексей вышел на крыльцо. Киев спал, но где-то вдали горели огни — в еврейском квартале. Там сегодня было светло, как в праздник. Там пели, молились, благодарили Бога за чудо, которого не ждали.

— Ты сделал доброе дело, — сказала Оксана, подходя к нему.

— Я сделал справедливое, — ответил он. — Это не одно и то же.

— А что же тогда добро?

— Добро — это когда никто не остаётся за бортом, — сказал он, глядя на огни. — Когда у всех есть дом. Когда все могут молиться своему Богу. Когда дети не знают, что такое страх. Вот это — добро.

— А ты умеешь делать добро? — спросила она.

— Учусь, — улыбнулся он. — У вас. У тех, кто верит в меня. У тех, кто не боится выбирать.

Она взяла его за руку, и они долго стояли молча, глядя на огни Киева. А завтра будет новый день. Новые просители. Новые решения. Но сегодня — сегодня была победа. Не только над врагом, но и над собой. И это было главное.

Глава 19

Следующий день начался с собрания думы.

Алексей сидел на троне, чувствуя, как под тяжелой мантией медленно затекает спина. Справа от него — боярыни во главе с Феклой, которая смотрела на казачек с откровенным вызовом. Слева — казачки Тарасы, расположившиеся вольготно, как в степи, с саблями на поясе и полным отсутствием почтения к парчовым креслам. Три волчицы стояли за спиной царевича, как три тени. Мушкетёрши, пришедшие как наблюдатели, замерли у колонн, и д’Артаньян, прищурившись, переводила взгляд с одной стороны на другую. За дверью, Алексей знал, притаилась Боязета — ей не разрешили присутствовать, но она всё равно слушала, прижав ухо к тяжёлой дубовой створке.

Писарь, маленькая юркая женщина с острым носом, развернула свиток и провозгласила:

— Заседание объявляю открытым. Главная тема на сегодня: положение Киева, обстановка в мире и готовность к турецкому напряжению.

— Положение Киева, — сразу же подала голос Фекла, — требует сильной руки. Город разорён, казна пуста, люди боятся. Нужен твёрдый порядок. Московский порядок.

— Киев сам себе порядок выберет, — отрезала Тараса, поправляя чуб. — Мы не для того освобождали его, чтобы снова под кого-то прогибаться.

— Под кого? — усмехнулась Фекла. — Под Москву? А чем Москва хуже казачьей вольницы?

— Вольница тем и хороша, что она вольная, — парировала Тараса. — А московская рука тяжёлая. Мы это помним.

— Девочки, — вмешался Алексей, чувствуя, как напряжение нарастает. — Давайте без войны. Киев будет сам решать свои дела. Своим советом. Своим судом. Но оборону мы будем держать вместе. И налоги платить тоже вместе.

— Вместе — это как? — спросила Фекла.

— Вместе — это сообща, — ответил Алексей. — Боярыни собирают налоги с горожан и торговли. Казачки — с обозов и степных дорог. Церковь — со своих земель. И все вместе мы решаем, куда эти деньги идут. На стены, на войско, на помощь бедным. Никто никому не указ.

— А если кто-то не захочет? — спросила Тараса.

— Тогда мы с ними поговорим, — спокойно сказал Алексей. — Миром. А если мир не поможет — я приду и спрошу.

— И много ты у нас таких разговоров провёл? — усмехнулась Тараса.

— Достаточно, — ответил он, и в голосе его прозвучала сталь. — Я разговаривал со шведской королевой. Она не послушала. Теперь её нет. Я разговаривал с польскими магнатами. Они не послушали. Теперь их нет. Я надеюсь, что с вами мне не придётся говорить так же.

В зале повисла тишина. Тараса смотрела на него долгим взглядом, потом усмехнулась:

— Ладно, царевич. Убедил. Будем говорить миром.

— Вот и славно, — кивнул Алексей. — Теперь об обстановке в мире.

Он сделал знак писарю, и та развернула карту, висящую на стене.

— Шведы затихли, — начал он. — Их новый король ещё не определился, союзники не пришли. Балтика пока наша.

— Пока, — заметила Фекла.

— Пока, — согласился Алексей. — Но нам нужно пользоваться моментом. Порты открыты, торговля идёт. Англичане уже прислали послов, хотят договоров. Надо ловить рыбу, пока рыба клюёт.

— А что с поляками? — спросила Тараса.

— Сигизмунда бежала в Варшаву, — ответил Алексей. — Её войска разбиты, магнаты грызутся между собой. Но она не сдалась. Готовит новую армию. Ждёт подкреплений от турок.

— Значит, война не кончена, — сказала Фекла.

— Не кончена, — кивнул Алексей. — Поэтому нам нужно быть готовыми. И к обороне, и к наступлению.

— Куда наступать? — спросила Тараса, и в её глазах загорелся азарт.

— На Варшаву, — ответил Алексей. — Если мы возьмём столицу, война кончится. Польша распадётся, и мы получим мир на западных границах.

— А турки? — напомнила Фекла.

— Турки — это самое важное, — Алексей перевёл взгляд на юг. — Сулеймана не оставит Польшу. Она уже послала янычарок, готовит новое войско. Если мы не ударим быстро, они придут и всё заберут.

— Значит, надо бить первыми, — сказала Тараса.

— Надо бить быстро, — поправил Алексей. — Взять Варшаву, посадить там своё правительство, закрыть западный фронт. А потом развернуться на юг и встретить турок.

— А если не успеем? — спросила Фекла.

— Тогда будем обороняться, — ответил Алексей. — У нас есть Киев, есть Вильнюс, есть Минск. Мы можем отсидеться за стенами, переждать. Но это значит отдать инициативу. А отдавать инициативу — значит проигрывать.

— Ты хочешь идти на Варшаву? — спросила Тараса, и в её голосе послышалось уважение.

— Хочу, — кивнул Алексей. — Но не один. Мы пойдём вместе. Казачки, стрельчихи, ушкуйницы, монахини, немки. Все, кто хочет мира. Потому что если мы не пойдём, война придёт к нам. А к нам уже приходили. Мы знаем, чем это кончается.

В зале снова стало тихо. Потом Тараса встала, положив руку на саблю.

— Казачки пойдут с тобой, царевич, — сказала она. — Не ради Москвы, не ради Киева. Ради свободы.

— Ради свободы, — повторил Алексей.

Фекла тоже поднялась, и в её глазах горел холодный огонь.

— Строгановы дадут пушки, — сказала она. — И людей. И золото. Всё, что нужно для победы.

— Спасибо, — кивнул Алексей.

— Не благодари, — усмехнулась она. — Мы не ради тебя. Мы ради Руси.

— Ради Руси, — согласился он. -Второй вопрос,-заговорила Фекла.- Намечается день рождения нашего царевича,-.Нужно подготовить город к празднеству и проведению турнира. царица с Катариной готовы вложится в это. Сказали что даже приедут на праздник.

— Второй вопрос, — заговорила Фекла, и в её голосе послышались новые нотки — почти нежные. — Намечается день рождения нашего царевича. Нужно подготовить город к празднеству и проведению турнира. Царица с Катариной готовы вложиться в это. Сказали, что даже приедут на праздник.

Алексей, который уже приготовился слушать о налогах, укреплениях и военных планах, замер. День рождения? Он даже не думал об этом. В суете походов, битв и освобождений как-то не было времени на такие мелочи.

— Мой день рождения? — переспросил он растерянно. — Но я даже не знаю, когда...

— Двадцать третьего апреля, — подсказала Матрена, стоящая за спиной. — Царица прислала грамоту. Ты родился в день Георгия Победоносца.

— Святой Георгий, покровитель воинов, — добавил митрополит, и в его голосе послышалось одобрение. — Добрый знак.

— Георгий Победоносец, который змея победил, — усмехнулась Тараса. — Похоже на тебя, царевич. Ты тоже змея победил. Шведского.

— И польского, — добавила Стефана.

— И турецкого скоро, — вставила Настасья.

Алексей чувствовал, как краснеет. Он не привык к такому вниманию. В его прошлой жизни дни рождения отмечали в кругу семьи, с тортом и свечами. Здесь же ему предлагали устроить турнир, собрать полгорода, пригласить саму царицу.

— Это всё... это слишком, — сказал он. — Мы только освободили Киев, люди голодают, дома разрушены, а мы будем пировать?

— Будем, — твёрдо сказала Фекла. — Потому что людям нужен праздник. Нужна надежда. Нужно знать, что жизнь продолжается. А ты, царевич, — символ этой жизни. Символ победы.

— Кроме того, — добавила Тараса, — турнир — это хороший способ показать силу. Пусть враги видят, что мы не ослабли. Пусть союзники знают, с кем имеют дело. А твои воительницы — они заслужили праздник. Они проливали кровь за эту землю.

Алексей посмотрел на зал. На боярынь, которые кивали, на казачек, которые улыбались, на волчиц, которые смотрели на него с теплом. На всех тех, кто шёл за ним, верил в него, сражался рядом.

— Хорошо, — сказал он. — Пусть будет праздник. Но без излишеств. И чтобы все были накормлены. Не только знатные, но и простые люди. Это мой приказ.

— Будет исполнено, — поклонилась Фекла, и в её глазах мелькнуло уважение.

---

После заседания Алексей вышел на крыльцо, чувствуя, как голова кружится от всего, что свалилось на него. Рядом встала Оксана.

— Ты не рад? — спросила она.

— Рад, — ответил он. — Просто... я не привык. В моём мире день рождения — это торт и свечи. А здесь...

— А здесь — это праздник для всех, — закончила она. — Ты дал людям свободу. Они хотят отблагодарить тебя. Не отказывайся.

— Я и не отказываюсь, — вздохнул он. — Просто боюсь, что не оправдаю ожиданий.

— Ты уже оправдал, — твёрдо сказала она. — Ты освободил Киев. Ты дал надежду. Ты построил мир, где евреи могут строить синагоги, а казачки — петь свои песни. Этого достаточно.

— Достаточно? — усмехнулся он.

— Вполне, — ответила она, и он почувствовал, как её губы коснулись его щеки.

Глава 20

До дня рождения оставалось две недели, и Киев зажил предпраздничной жизнью. На главной площади возводили помост для турнира, украшали улицы флагами и цветами. Кузнецы ковали доспехи, портные шили наряды, повара готовили угощения.

Царица Иоанна прислала из Москвы обоз с подарками: меха, золото, иконы в дорогих окладах, книги. Катарина Невская — серебряную кружку с новгородской чеканкой и бочонок мёда, которому, говорили, было сто лет. Строгановы — соболиную шубу и саблю в ножнах из моржовой кости. Даже английская купчиха леди Рашфор прислала подарок — часы с кукушкой, диковинку, которую в Киеве ещё не видели.

Французские мушкетёрши, узнав о предстоящем турнире, пришли в восторг. Д’Артаньян тут же записалась в участницы, заявив, что не уступит никому. Джозефина, покраснев, призналась, что тоже умеет держать шпагу, но участвовать не будет — будет смотреть.

— Смотреть — это тоже важно, — заметил Алексей.

— Очень важно, — согласилась она, и в её глазах мелькнуло что-то такое, от чего он снова покраснел. Киев начал свою подготовку к празднику. Город начали заполнять приезжие торговцы с гостями из разных стран. Первым интересными гостями стали гости из Валахии.

Гости из Валахии въехали в Киев под вечер, когда солнце уже садилось за золотые купола Софийского собора, и город заливал тёплый, прощальный свет. Их было немного — десяток всадниц в лёгких доспехах, с длинными копьями и кривыми саблями, и в центре — молодая женщина на белом коне, с лицом, скрытым вуалью. Но даже сквозь тонкую ткань было видно, что она красива. Очень красива.

Стража у ворот, наученная пропускать всех, кто едет с миром, сначала засомневалась, но когда предводительница отряда показала грамоту с печатью самого царевича, посторонилась. Одна из стражниц, молодая казачка, не удержалась и спросила:

— Кто такие будете?

— Послы Валахии, — ответила женщина на белом коне, откидывая вуаль. — Княжна Елена, дочь господарыни Влады. Едем на праздник к царевичу.

Казачка присвистнула, но ничего не сказала. Слухи о валашской княжне доходили и до Киева — что она красива, умна и что её мать, та самая Влада, что сажала на кол турецких послов, хочет породниться с русским царевичем. Теперь эти слухи обретали плоть.

---

Алексей узнал о прибытии валашских гостей, когда сидел на совете с волчицами, обсуждая последние приготовления к турниру.

— Княжна Елена, — доложила Матрена, и в её голосе послышалась усмешка. — Приехала с небольшим отрядом. Говорит, хочет поздравить тебя с днём рождения.

— И посмотреть, что за царевич, о котором вся Европа говорит, — добавила Варвара.

— И показать себя, — закончила Оксана.

Алексей вздохнул. Только Феклы с Джозефиной ему не хватало. Теперь ещё и валашская княжна. Он представил, как эти три женщины будут смотреть друг на друга, и по спине пробежал холодок.

— Принять с почестями, — сказал он. — Поселить в лучших покоях. Вечером — ужин.

— А ты сам? — спросила Матрена.

— А что я?

— Выйдешь встречать?

— Выйду, — вздохнул он. — Куда деваться.

---

Княжна Елена оказалась именно такой, как о ней говорили. Высокая, стройная, с длинными чёрными волосами и глазами, в которых горел тот же огонь, что и у её матери, прозванной Кровавой. Но в этом огне не было жестокости — была страсть, ум и какая-то древняя, гордая сила.

Она ждала его в парадном зале, разглядывая фрески на стенах. Когда Алексей вошёл, она медленно повернулась, и на её губах заиграла лёгкая улыбка.

— Царевич, — сказала она, и голос её был низким, тягучим, как валашское вино. — Я много слышала о вас. Теперь вижу.

— И что же вы видите? — спросил Алексей, стараясь не смотреть на неё слишком долго.

— Воина, — ответила она, и в её глазах мелькнуло одобрение. — Освободителя. Человека, который не боится брать на себя ответственность. И который, — она помедлила, — очень молод. Моложе, чем я думала.

— Война старит, — усмехнулся он.

— Но не вас, — заметила она. — Вас она сделала только сильнее.

Она подошла ближе, и Алексей почувствовал запах её духов — что-то пряное, восточное, непохожее на то, к чему он привык.

— Моя мать, — сказала Елена, — просила передать вам благодарность. За то, что вы освободили Киев. За то, что показали полякам и туркам, что Русь не сломлена. И за то, что дали надежду всем, кто хочет свободы.

— Свобода не даётся, — ответил Алексей. — Её завоёвывают. Ваша мать это знает.

— Знает, — кивнула Елена. — Потому и послала меня. Чтобы я увидела того, кто смог сделать то, что не удавалось никому. И чтобы... — она запнулась, и на её щеках появился лёгкий румянец. — Чтобы я передала вам кое-что.

Она сделала знак своей служанке, и та подала шкатулку из чёрного дерева, инкрустированную серебром.

— Это от моей матери, — сказала Елена. — И от меня.

Алексей открыл шкатулку. Внутри, на бархатной подушке, лежал кинжал — тонкий, изогнутый, с рукоятью из слоновой кости, на которой были вырезаны валашские руны.

— Кинжал Влада Цепеша, — сказала Елена тихо. — Тот самый, которым он, по легенде, заколол турецкого посла, когда тот отказался снять шапку перед его портретом. Мать хранила его как память. Теперь он ваш.

— Это слишком дорогой подарок, — сказал Алексей, закрывая шкатулку.

— Ничего не бывает слишком дорого для того, кто дарит надежду, — ответила Елена. — Моя мать так говорит. И я с ней согласна.

Она смотрела на него долгим взглядом, и Алексей чувствовал, как между ними протягивается нить — тонкая, но прочная.

— Спасибо, — сказал он. — Передайте вашей матери, что я благодарен. И что если Валахии понадобится помощь, Русь всегда будет рядом.

— Она будет рада это слышать, — улыбнулась Елена. — А я... я буду рада увидеть вас на турнире. Говорят, вы деретесь не хуже, чем полководец.

— Говорят, — усмехнулся Алексей. — Но вы сами всё увидите.

— Обязательно, — ответила она, и в её голосе послышался вызов. — И может быть, я тоже приму участие.

— В турнире? — удивился он.

— А почему нет? — она подняла бровь. — Валашские женщины умеют сражаться не хуже русских. А иногда и лучше.

Алексей посмотрел на неё, на её тонкие руки, на гордую осанку, и вдруг понял, что эта женщина, дочь той самой Влады, что сажала на кол турецких послов, будет достойным соперником.

— Я буду ждать, — сказал он.

---

Вечером за ужином в зале снова было тесно. Елена сидела рядом с Алексеем, и Джозефина, которая уже привыкла к этому месту, смотрела на неё с плохо скрываемой ревностью. Фекла, сидевшая с другой стороны, напротив, казалась спокойной, но её пальцы сжимали вилку так, что она грозила сломаться.

— Княжна, — сказала Джозефина, когда разговор зашёл о предстоящем турнире, — говорят, вы хотите участвовать? Но разве женщины Валахии не привыкли больше к дипломатии, чем к войне?

— Моя мать, — спокойно ответила Елена, — была дипломатом. Она договаривалась с турками. А когда они не слушали, она сажала их на кол. Так что дипломатия и война в Валахии — это одно и то же.

Джозефина покраснела, но промолчала. Фекла усмехнулась, и Алексей почувствовал, как под столом её рука сжала его колено.

— Не переживай, — тихо сказала она. — Я тебя никому не отдам.

— Я и не переживаю, — так же тихо ответил он. — Я просто надеюсь, что вы не поубиваете друг друга.

— Не обещаю, — усмехнулась Фекла, и в её глазах мелькнул опасный огонь.

---

После ужина Алексей вышел на крыльцо подышать свежим воздухом. К нему подошла Елена.

— Вы не похожи на царевича, — сказала она.

— А на кого? — спросил он.

— На человека, который знает, чего хочет, — ответила она. — В моём мире царевичи — это игрушки. Их женят, разводят, используют. А вы... вы сами выбираете свою судьбу.

— Я просто делаю, что должен, — ответил он.

— И что же вы должны?

— Защищать тех, кто верит в меня. Строить мир, в котором никто не будет бояться. Давать надежду тем, кто её потерял.

Елена посмотрела на него долгим взглядом, потом улыбнулась:

— Моя мать была права. Вы — тот, кто нужен этой земле. И не только этой.

Она взяла его за руку, и её пальцы были холодными, но прикосновение — тёплым.

— Через неделю турнир, — сказала она. — Я буду бороться за победу. И за право стоять рядом с вами.

— Это не турнир на право, — ответил Алексей. — Это праздник.

— Для вас — праздник, — сказала она. — Для меня — возможность доказать, что я достойна.

Она отпустила его руку и ушла, оставив Алексея стоять на крыльце с чувством, что его жизнь снова усложняется. Но в этом усложнении было что-то правильное, что-то такое, что делало её настоящей.

— Ты как? — спросила Оксана, подходя к нему.

— Жив, — ответил он. — Кажется.

— Ты справишься, — улыбнулась она. — Ты же наш.

— Ваш, — согласился он.

Глава 21

Следующий день начался с того, что Киев окончательно превратился в растревоженный улей. С раннего утра к воротам потянулись вереницы всадниц, обозы, одинокие путницы в дорожной пыли. Странствующие воительницы, прослышавшие о турнире, съезжались со всей Руси и даже из-за её пределов. Боярские дочери, которым наскучило сидеть по теремам, тоже решили показать себя — кто с саблей, кто с луком, кто с копьём, которым владели не хуже, чем вышивальной иглой.

— Ты только посмотри, — сказала Стефана, стоя на стене и глядя на вереницу всадниц, тянущуюся к городу. — Будто вся Русь решила, что теперь её время пришло.

— А разве нет? — усмехнулась Настасья, стоящая рядом. — Царевич показал, что женщина может быть и воительницей, и правительницей, и кем захочет. Вот они и потянулись. Хотят посмотреть на того, кто дал им надежду.

— Или на того, кто сам надежда, — добавила Стефана, и в её голосе прозвучала гордость.

Алексей, стоявший чуть поодаль, слышал их разговор, но ничего не сказал. Он смотрел на прибывающих, и в его душе росло странное чувство — не гордость, нет, скорее удивление. Он не думал, что его пример значит так много. Он просто делал то, что должен.

— Царевич! — крикнула одна из стражниц. — Ещё гости! Из Новгорода!

Он подошёл к краю стены и увидел, как в ворота въезжает десяток всадниц в синих плащах, с серебряной вышивкой, и впереди — высокая женщина на белом коне, с лицом, которое он знал так хорошо.

— Катарина, — выдохнул он.

Она подняла голову, увидела его на стене и усмехнулась той самой усмешкой, которую он помнил с первой встречи.

— Спускайся, крестничек! — крикнула она, не стесняясь. — Или я сама поднимусь!

Алексей спустился. Катарина уже спешилась, стояла в окружении своих телохранительниц и смотрела на него так, будто оценивала, хорошо ли он вырос.

— Ну, — сказала она, оглядывая его с головы до ног. — А я говорила, что из тебя выйдет толк. Помнишь?

— Помню, — улыбнулся Алексей. — Вы ещё говорили, что если я умру, то будете злиться.

— И не переставала, — усмехнулась она. — Но ты, я смотрю, жив и здоров. И даже красив. Хотя, — она сделала вид, что принюхивается, — от тебя всё ещё пахнет медвежьей шкурой?

— Это вы не забыли, — рассмеялся он.

— Такое не забывается, — ответила она, и вдруг, неожиданно для всех, обняла его. Крепко, по-матерински. — С днём рождения, крестничек. Я так рада, что ты нашёлся.

— Я тоже рад, — сказал он, чувствуя, как к горлу подступает ком.

Она отстранилась, и в её глазах блеснули слёзы, но она быстро смахнула их.

— Ну, хватит нежничать, — сказала она, беря себя в руки. — Показывай город. Говорят, ты тут синагогу строишь?

— Строю, — кивнул Алексей.

— Смелый, — одобрительно сказала Катарина. — Казачки, наверное, бунтуют?

— Бунтуют, — признался он. — Но я с ними поговорил.

— И что сказал?

— Что Киев должен быть единым. Или он будет мёртвым.

Катарина посмотрела на него долгим взглядом, потом усмехнулась:

— А ты, я смотрю, вырос. Не только телом, но и умом. Ладно, веди. Посмотрю на твои владения.

Они пошли по городу, и люди, узнавая Катарину, кланялись, кто-то крестился, кто-то кричал "Слава!". Новгородская княгиня была здесь такой же легендой, как и в своём городе.

— Ты хорошо держишься, — сказала она, когда они шли мимо Софийского собора. — Лучше, чем я думала. Я боялась, что ты зазнаешься, что слава вскружит тебе голову. А ты, я смотрю, всё такой же.

— Какой? — спросил Алексей.

— Простым, — ответила она. — Это и есть твоя сила. Не палица, не клеймо. А то, что ты остаёшься человеком.

Она остановилась, посмотрела на золотые купола, на толпы народа, на улицы, которые ещё недавно были пусты.

— Ты сделал то, что не удавалось никому, — сказала она тихо. — Ты дал людям надежду. И теперь они тянутся к тебе. Помни об этом. И не разочаруй их.

— Не разочарую, — ответил он.

— Знаю, — кивнула она. — Потому и приехала. Чтобы увидеть своими глазами.

---

Вечером в зале снова был пир. Катарина сидела во главе стола, рядом с Алексеем, и её присутствие чувствовалось так же явно, как присутствие царицы. Она была здесь хозяйкой, старшей, той, кого слушались и уважали.

— Ну что, крестничек, — сказала она, когда вино разлили по кубкам. — Рассказывай. Кого ты себе уже присмотрел? Француженку? Валашку? Строганову? Или всех сразу?

Алексей поперхнулся вином. Фекла, сидевшая справа, напряглась. Джозефина, сидевшая слева, покраснела. Елена, сидевшая напротив, усмехнулась.

— Катарина, — сказал он, когда откашлялся. — Это...

— Я шучу, — перебила она, но в глазах её плясали чёртики. — Хотя, если серьёзно, тебе пора думать о женитьбе. Мать твоя уже который месяц голову ломает. Иван маленький, а наследник нужен.

— Я ещё молод, — попытался отшутиться Алексей.

— Молод, — согласилась Катарина. — Но не вечен. Война, знаешь ли, штука опасная. А нам нужен тот, кто продолжит твоё дело.

Она посмотрела на трёх женщин, сидящих вокруг него, и усмехнулась:

— Впрочем, выбирать тебе. А мы пока посмотрим, кто из них чего стоит. На турнире.

— Вы тоже будете участвовать? — удивился Алексей.

— А ты думал, я за этим приехала? — усмехнулась Катарина. — Подарки дарить? Я хочу посмотреть, на что способны эти красавицы. И показать, на что способна я.

Она подняла кубок:

— За турнир! За царевича! За тех, кто не боится бороться!

— За тех, кто не боится! — подхватили все.

Алексей смотрел на Катарину, на Феклу, на Джозефину, на Елену, на всех тех, кто собрался в этом зале, и чувствовал, как клеймо пульсирует ровно, спокойно. И думал о том, что, наверное, это и есть его судьба — быть не только воином, но и тем, кто объединяет. Тем, кто даёт надежду. Тем, за кем идут.

А завтра был новый день.

Глава 22

Утро началось с того, что стража доложила: у ворот стоят венгерские и польские рыцарши, и просят о встрече с царевичем. Не с войной, с миром. Алексей, только что умытый и наряженный волчицами, вышел на крыльцо и увидел их — человек тридцать, в потёртых доспехах, с усталыми лицами, но с горящими глазами. Впереди — высокая женщина с выбившейся из-под шлема косой, с саблей на боку, с лицом, исполосованным шрамами.

— Царевич, — сказала она, когда он подошёл. — Меня зовут Ядвига. Я польская шляхтянка. Мы слышали, что вы даёте свободу тем, кто её хочет. Мы хотим свободы. От Сигизмунды, от магнатов, от тех, кто продал Польшу чужакам.

— Мы хотим воевать за свою землю, — добавила другая, венгерка, с длинными светлыми волосами и тяжёлым мечом за спиной. — Но нам нужен союзник. И мы слышали, что вы — тот, кто не предаёт.

Алексей смотрел на них и думал о том, как быстро меняется мир. Ещё месяц назад эти женщины были его врагами. Теперь они стояли перед ним с надеждой.

— Проходите, — сказал он. — Поговорим.

---

Катарина уже ждала в зале, разложив карту и попивая чай. Увидев входящих, она усмехнулась:

— Повстанцы. Недовольные происходящим в их странах. Весь смысл соревнований даёт свои плоды. Набор союзников и наёмников для продолжения войны.

— Мы не наёмницы, — резко сказала Ядвига. — Мы воительницы. Мы хотим вернуть свою землю.

— И мы поможем, — ответил Алексей, жестом предлагая им сесть. — Но сначала расскажите, что происходит.

Ядвига села, положив руки на стол, и начала говорить. О том, как Сигизмунда, французская принцесса, посаженная на трон магнатами, забыла о Польше, о её интересах, о её людях. О том, как шляхта, которая должна была защищать страну, превратилась в сборище торгашей, готовых продать всё за золото. О том, как православных притесняют, как евреев грабят, как простой народ гнёт спину на панов.

— Мы не хотим новой Польши, — сказала она. — Мы хотим старой. Той, где честь была выше денег. Где воин ценился больше купца. Где вера была не для продажи.

— Старое не вернуть, — тихо сказал Алексей. — Но можно построить новое.

Он посмотрел на карту, где Варшава горела красным, а границы Речи Посполитой трещали по швам.

— Вы пойдёте с нами на Варшаву?

— Пойдём, — кивнула Ядвига. — Но не за золото. За свободу. За нашу землю. За нашу веру.

— Тогда добро пожаловать, — сказал Алексей, протягивая руку. — Вместе мы победим.

Ядвига сжала его руку, и в её глазах, усталых, но твёрдых, Алексей увидел то, что видел уже много раз: надежду.

---

После полудня пришла весть о новых гостях. На этот раз — из Священной Римской империи. Алексей, только что закончивший разговор с польскими и венгерскими рыцаршами, вышел встречать и увидел карету, обитую золотом, и отряд латников в тяжёлых доспехах, с двуглавыми орлами на щитах.

Из кареты вышла девушка — высокая, светловолосая, с холодными голубыми глазами и лицом, которое, казалось, никогда не улыбалось. Она была одета в мужской костюм, но держалась с таким достоинством, что никто не решился бы назвать её мужланом.

— Принцесса Мария Габсбургская, — представил её герольд. — Дочь императрицы Фердинанды.

— Мы два Рима, — сказала она, подходя к Алексею, и голос её был холодным, как зимний ветер. — Мы наследники Запада, а вы — Востока.

— Это вряд ли, — тяжело вздохнул Алексей, чувствуя, как усталость наваливается на плечи. — Нам до Рима ещё далеко.

— Далеко, — согласилась Мария, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. — Но вы движетесь быстрее, чем мы думали. Моя мать хотела бы видеть в вас союзника, а не врага.

— Союзника в чём? — спросил Алексей.

— В борьбе с турками, — ответила принцесса. — И с Польшей. Наши интересы совпадают. Мы хотим получить Галицию. Вы — Варшаву. Почему бы нам не помочь друг другу?

— А что вы дадите взамен? — спросил Алексей, хотя уже знал ответ.

— Мир на западных границах, — сказала Мария. — И признание ваших прав на Литву и Киев. Это немало.

— Немало, — согласился Алексей. — Но вы хотите получить Галицию, которая не принадлежит вам. И которой, возможно, не захочет отдавать Польша.

— Мы её заставим, — жёстко сказала принцесса. — Вместе.

Алексей смотрел на неё, на её холодное лицо, на её уверенность, и думал о том, что, наверное, это и есть та самая большая политика, о которой ему рассказывал Арман. Союзы, сделки, торг. И всё это ради мира, который никогда не наступает.

— Мы поговорим об этом позже, — сказал он. — А сейчас — вы наши гости. Добро пожаловать в Киев.

Мария кивнула, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на удовлетворение. Она прошла в зал, и Алексей, глядя ей вслед, чувствовал, как за спиной сжимаются кулаки Феклы и как напряжённо молчит Джозефина.

— Немцы, — прошипела Фекла. — Они всегда хотят всё забрать.

— Не всё, — ответил Алексей. — Только то, что им нужно.

— А нам что нужно? — спросила она.

— Мир, — ответил он. — И чтобы дети наши не знали войны.

---

Вечером за ужином снова было тесно. За длинным столом сидели польские и венгерские рыцарши, австрийские латники, казачки, стрельчихи, ушкуйницы. И все смотрели на Алексея, который сидел во главе, между Катариной и Марией, и чувствовал, как тяжела эта ноша.

— За царевича! — подняла кубок Катарина. — За того, кто собирает земли и народы!

— За мир! — ответил Алексей, и в его голосе прозвучала усталость. — За тот, который мы ещё не построили, но обязательно построим.

Мария, сидевшая рядом, посмотрела на него долгим взглядом, потом подняла свой кубок:

— За союз, царевич. За тот, который сделает нас сильнее.

— За союз, — кивнул он.

Но в душе его было неспокойно. Он знал, что Габсбурги — не те, кому можно верить. Но он также знал, что в одиночку не удержать то, что завоевал. И что иногда приходится выбирать меньшее зло.

— Ты правильно делаешь, — тихо сказала Оксана, когда пир закончился. — Мир — это всегда компромисс.

— А если этот компромисс будет стоить кому-то свободы? — спросил он.

— Тогда ты вмешаешься, — ответила она. — Как всегда.

Алексей посмотрел на звёзды, на спящий Киев, на огни в лагере, где его воительницы готовились к новым битвам, и подумал, что, наверное, она права. Он вмешается. Потому что он не может иначе.

— Пора спать, — сказала Оксана. — Завтра турнир.

— Завтра турнир, — повторил он, чувствуя, как усталость наваливается на плечи.

Они пошли в зал, где уже ждали Матрена и Варвара, и Алексей знал: завтра будет новый день. Новые битвы. Новые союзы. Но сегодня — сегодня он был дома. И это было главное.

Утро выдалось солнечным и морозным, таким, что снег искрился под ногами, а воздух звенел от чистоты. Алексей стоял у Золотых ворот, и сердце его колотилось где-то в горле. Рядом — три волчицы, за спиной — всё войско, выстроенное для встречи. Казачки Стефаны в алых жупанах, стрельчихи Феклы с новыми штыками на пищалях, ушкуйницы Настасьи с начищенными топорами, монахини Феодоры с иконами. Даже немцы Гретхен и французские мушкетёрши д’Артаньян вышли смотреть.

— Малыш Иван наверное с нетерпением ждёт, — тихо сказала Оксана, стоящая рядом.

— Ждёт, — кивнул Алексей, чувствуя, как теплеет внутри. — Я тоже.

Вдали показалась колонна. Сначала — дозорные, потом — знаменосцы с царским стягом, потом — сама царица. Иоанна ехала впереди на белом коне, в тяжёлой парчовой шубе, с высоким кокошником на голове, и её лицо, обычно суровое, сейчас сияло. Рядом с ней — Анна и Вера, её сёстры, в боевых доспехах, с саблями на поясе, смотрели на город, который освободил их брат, и улыбались.

За ними шла царская дружина — сотня отборных стрельчих в красных кафтанах, с пищалями наперевес. А замыкала строй карета, обитая алым бархатом, с золотыми орлами на дверцах. В карете, Алексей знал, сидел Иван. Маленький, худенький, с длинной косой и огромными глазами, которые, наверное, сейчас смотрели в окно и искали его.

Когда колонна остановилась, Алексей шагнул вперёд. Иоанна спешилась, и он, как учили, преклонил колено, но она не дала — подняла, обняла, как в тот первый раз в Кремле.

— Сын, — сказала она, и в голосе её слышались слёзы. — Я так горжусь тобой.

— Мама, — ответил он, чувствуя, как ком подступает к горлу. — Я так рад, что вы приехали.

— Мы не могли не приехать, — сказала Анна, спрыгивая с коня и хлопая его по плечу. — Ты, братец, тут такие дела наворотил, что вся Европа ахнула.

— А мы хотели посмотреть, — добавила Вера, подходя ближе. — На твой Киев. На твоих воительниц. На твоих... — она запнулась, покосившись на Джозефину, Феклу и Елену, стоявших чуть поодаль, — подруг.

— Потом, — отмахнулся Алексей, чувствуя, как краснеет. — Сначала Иван.

Он подошёл к карете, и дверца распахнулась, и оттуда вылетел маленький вихрь в длинном сарафане, с распущенной косой и медведем под мышкой.

— Дядя! — закричал Иван, бросаясь ему на шею. — Дядя, я так скучал! Ты победил? Ты освободил Киев? А ты привёз мне что-нибудь?

— Победил, — рассмеялся Алексей, подхватывая его на руки. — Освободил. И привёз. Потом покажу.

— Покажи сейчас! — потребовал Иван, но тут его взгляд упал на толпу, на воительниц, на трёх женщин, которые смотрели на Алексея с таким видом, что мальчик замер. — Дядя, а это кто?

— Это... друзья, — сказал Алексей, чувствуя, как краска заливает лицо. — Потом познакомишься.

Иван посмотрел на него долгим, взрослым взглядом, потом кивнул:

— Ладно. Потом.

---

В зале было тесно. Царица сидела во главе стола, рядом — Катарина, дальше — Алексей. Напротив — Иван, который уже успел познакомиться с Феклой, Джозефиной и Еленой и теперь смотрел на них с любопытством и ревностью.

— Ты, я смотрю, не скучал, — сказала Иоанна, когда вино разлили. — Говорят, у тебя тут целый гарем.

— Мама, — простонал Алексей. — Это не гарем. Это...

— Союзницы, — закончила Катарина, усмехаясь. — Которые хотят быть с ним. И поделить его, кажется, никак не могут.

— Пусть делят, — пожала плечами Иоанна. — Мне лишь бы внуки были.

— Мама! — Алексей чувствовал, как земля уходит из-под ног.

— Я шучу, — сказала царица, но в глазах её плясали чёртики. — Хотя, если серьёзно, тебе пора думать о наследнике.

— Я ещё молод, — попытался отшутиться он.

— Молод, — согласилась Иоанна. — Но не вечен. Война, знаешь ли, штука опасная.

— А мы? — вдруг спросил Иван, и все посмотрели на него. — Мы с дядей можем пойти на войну?

— Нет, — твёрдо сказала Иоанна. — Ты ещё мал.

— Я не мал! — возмутился мальчик. — Я уже большой!

— Большой, — согласился Алексей. — Но война — это не игрушки. Ты лучше покажи мне, чему научился, пока меня не было.

Иван засиял:

— Я выучил стихи! И немного фехтую! И ещё...

Он затараторил, и Алексей слушал, чувствуя, как тяжесть последних месяцев отпускает, как становится тепло и спокойно. Потому что семья — это то, ради чего всё это было. Ради чего он шёл на битвы, освобождал города, строил мир. Ради них.

---

Ночью, когда все уснули, Алексей вышел на крыльцо. Киев спал, но где-то вдали ещё слышались песни — казачки не могли успокоиться после встречи. Рядом встала Матрена.

— Ты счастлив? — спросила она.

— Счастлив, — ответил он. — А ты?

— А я всегда счастлива, когда ты рядом, — сказала она.

Он взял её за руку, и они долго стояли молча, глядя на звёзды. А завтра был турнир. Новые битвы. Новые победы.

Глава 23

Ночь над Киевом стояла тихая и звёздная, но Баязета не спала. Она стояла у дверей скромной кельи в Лавре, куда поселили старого патриарха, и не решалась постучать. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели, а в голове крутились обрывки фраз, которые она готовила всю дорогу из Минска.

"Здравствуйте, дедушка. Я ваша внучка. Я дочь вашего сына". Слишком просто. Слишком холодно. Слишком... страшно.

Она знала, что он здесь. Слышала, как его проводили, как он, согбенный, опираясь на посох, прошёл по коридору, как за ним закрылась дверь. Слышала, как он молился — тихо, нараспев, как молились старики в церквях, мимо которых она проходила в детстве, когда мать ещё брала её с собой. Она тогда не понимала слов, но мелодия запомнилась навсегда.

— Стучи, — раздался голос за спиной.

Баязета обернулась. В коридоре стояла Феодора, суровая монахиня, которая первой взяла её под своё крыло. В руках у неё была икона и лампада.

— Я не могу, — прошептала Баязета. — А если он... если он не примет меня?

— Примет, — спокойно сказала Феодора. — Ты его кровь. Ты его внучка. Он ждал тебя тридцать лет. Не откажется теперь.

— А если откажется?

— Тогда ты будешь знать, что сделала всё, что могла, — ответила монахиня. — И пойдёшь дальше. Но сначала — постучи.

Баязета подняла руку, но так и не решилась коснуться двери. Тогда Феодора сама шагнула вперёд и постучала три раза.

— Кто там? — раздался старый, слабый голос.

— Я, владыка, — ответила Феодора. — Привёл к вам гостью.

Дверь открылась. На пороге стоял старик в простой рясе, с длинной седой бородой и глазами, которые, казалось, видели всё на свете. Он смотрел на Баязету долгим, внимательным взглядом, и она чувствовала, как её сердце замирает.

— Войди, дочка, — сказал он наконец. — Я ждал тебя.

Она вошла. Келья была маленькой, с одной иконой в углу, с кроватью, застеленной простым одеялом, с посохом, прислонённым к стене. Старик сел на лавку, жестом предложил ей место рядом.

— Ты похожа на него, — сказал он, и в его голосе послышалась боль. — На моего сына. Те же глаза, тот же разрез бровей. Я думал, что никогда больше их не увижу.

— Я... я не знала, — прошептала Баязета. — Мать не говорила.

— Она не хотела тебя терять, — ответил старик. — Как и я. Но я потерял и сына, и внучку. А теперь... теперь ты здесь.

Он протянул руку, и Баязета, не думая, взяла её. Рука была сухой, тёплой, с набухшими венами, но такой родной, что слёзы сами хлынули из глаз.

— Дедушка, — выдохнула она, и это слово, которое она никогда не произносила, вдруг стало самым правильным в мире.

— Дочка, — ответил он, и его глаза тоже наполнились слезами. — Моя девочка. Моя кровиночка.

Он обнял её, и Баязета почувствовала, как её тело сотрясают рыдания. Все страхи, все сомнения, все годы одиночества выливались сейчас в этих слезах, и старик гладил её по голове, как когда-то, наверное, гладил её отца.

— Ты прости меня, — шептала она. — Я не пришла раньше. Я боялась. Я думала, что ты не примешь меня. Что я для тебя чужая.

— Чужая? — голос старика дрогнул. — Ты моя плоть и кровь. Ты та, кого я ждал тридцать лет. Каждое утро я молился за тебя. Каждую ночь просил Господа, чтобы ты была жива. И Он услышал меня.

Он отстранился, заглянул ей в глаза:

— Расскажи мне о себе. О своей жизни. О том, как ты жила.

И Баязета начала рассказывать. О дворце в Стамбуле, о матери, которая никогда не была с ней ласкова, о сёстрах, которые завидовали её красоте, о том, как она сбежала в янычарский поход, думая, что война даст ей свободу. О плене, о царевиче, который не казнил её, а дал выбор. О дороге в Киев, о страхе перед встречей.

— А теперь? — спросил старик, когда она замолчала. — Что теперь?

— Теперь я хочу быть с тобой, — ответила Баязета. — Если ты позволишь.

— Позволю, — улыбнулся он. — Я так долго ждал этого дня, что не отпущу тебя. Никогда.

Она снова обняла его, и они долго сидели молча, слушая, как за окном шумит ветер, как где-то далеко поют казачки, как скрипят половицы в старом храме.

— А вера? — спросил он наконец. — Ты приняла крещение?

— Нет ещё, — призналась Баязета. — Я... я хотела, чтобы это сделал ты.

Старик перекрестился, и на его лице появилась светлая улыбка:

— Завтра, дочка. Завтра я крещу тебя. И ты станешь не только моей внучкой, но и сестрой во Христе.

— Завтра, — кивнула она, чувствуя, как на душе становится легко.

---

Утром, когда Алексей вышел из своих покоев, он увидел Баязету, стоящую на крыльце Лавры. Рядом с ней был старик в белой ризе, с крестом в руках. Она была в простом платье, с распущенными волосами, и на её лице было такое счастье, что он невольно улыбнулся.

— Царевич, — сказала она, заметив его. — Я хочу, чтобы ты был свидетелем.

— С удовольствием, — ответил он.

Они вошли в церковь, и старый патриарх начал обряд. Баязета стояла в купели, и её лицо, обычно такое напряжённое, сейчас было спокойным и светлым. Когда вода коснулась её головы, Алексей увидел, как по её щеке течёт слеза — не горькая, а светлая, очищающая.

— Раба Божия Елизавета, — сказал старик, когда обряд закончился. — Отныне и вовеки.

— Елизавета, — повторила Баязета, и это имя, такое простое, такое русское, вдруг стало её настоящим.

Она вышла из купели, и старик накинул ей на плечи белую шаль.

— Теперь ты моя, — сказал он. — Навсегда.

— Навсегда, — ответила она, обнимая его.

Алексей смотрел на них и думал о том, что, наверное, это и есть счастье. Не битвы, не победы, не города, которые ты освобождаешь. А такие моменты — когда семья находит друг друга, когда старый дед обнимает внучку, которую ждал тридцать лет, когда слёзы, пролитые в храме, становятся светлыми.

— Спасибо, царевич, — сказала Баязета, подходя к нему. — За всё.

— Не за что, — ответил он. — Это ты сама выбрала.

— Я выбрала, — кивнула она. — И теперь я свободна.

Она улыбнулась, и в её улыбке было столько света, что Алексей понял: этот мир, в котором он оказался, может быть не только жестоким, но и прекрасным. Потому что в нём есть место надежде, вере и любви. И это главное. -Царевич, подозвал его к себе Патриарх.- Есть разговор. Молча кивнув он направился к патриарху. -Слушаю вас. -Во первых спасибо, что не убил мою внучку. Хоть кого-то смог уберечь. Остальные мои внучки будут друг друга резать за власть. Патриарх тяжело вздохнул. -Безбожная империя. Каран хорошее учение, но они о нем забыли. Вовсе как и все. -С этим я не поспорю. -Ну и молодец,- ответил он.- Слышал синагогу строишь? -А вы против? -Нет, это разумно. Все писания велит к одному. И то как кто его пишет или крестится не важно. Как жаль что этого другие не понимают. -Людям порой Ирина драки не нужна. -Но нужно оправдание. Его взгляд стал жестче.

— Сегодня вечером в синагоге, — повторил патриарх, и голос его звучал так, будто речь шла о самом обычном деле, а не о встрече трёх религиозных лидеров в городе, который ещё недавно был под властью поляков, где евреев и православных одинаково притесняли. — Нам есть о чём с тобой поговорить.

— Кому вам? — переспросил Алексей, хотя уже догадывался.

— Мне, ребе и кардиналу Радовиду, — ответил старик. — О тебе и наших планах. Волчиц прихвати с собой.

Он кивнул и пошёл прочь, опираясь на посох, а Алексей остался стоять, чувствуя, как в душе смешиваются удивление и какое-то новое, незнакомое спокойствие. Патриарх, который тридцать лет ждал внучку, теперь звал его на встречу с раввином и католическим кардиналом. В синагогу. Мир действительно менялся.

— Что сказал дедушка? — спросила Баязета, подходя к нему.

— Сказал, что вечером у него встреча, — ответил Алексей, не вдаваясь в подробности. — А ты как? Как себя чувствуешь?

— Как новорожденная, — улыбнулась она, и в её глазах было столько света, что он невольно улыбнулся в ответ. — Я теперь Елизавета. И я свободна.

— Свободна, — повторил он. — Это главное.

Она хотела что-то сказать, но в этот момент к ним подбежал запыхавшийся гонец.

— Царевич! Там... там кузнецы приехали. Говорят, вы их ждали. С какими-то чертежами.

Алексей оживился. Праздник праздником, но война не ждала. Он попрощался с Баязетой и направился к воротам, где его уже ждали трое суровых женщин в кожаных фартуках, с руками, чёрными от угля и копоти.

— Царевич, — сказал старший, кланяясь. — Мы сделали, как вы велели. Картечь. Такая, как вы чертили.

Он протянул свиток, и Алексей развернул его. На пожелтевшей бумаге были начерчены схемы — круглые пули, соединённые в связки, которые при выстреле разлетались веером, кося вражеские ряды. Картечь. Оружие, которое в его мире переломило ход многих битв.

— Покажите, — сказал он, и кузнецы повели его к пушкам.

На полигоне за городом уже ждали. Фекла, которая отвечала за артиллерию, стояла у орудия, и в её глазах горел азарт.

— Ты уверен? — спросила она, когда Алексей подошёл.

— Уверен, — ответил он. — Пробуй.

Они зарядили пушку. Алексей отошёл на безопасное расстояние, и Фекла, прищурившись, поднесла фитиль. Грохот разорвал тишину, и из жерла вылетел сноп металла, который разошёлся веером, сметая всё на своём пути. Соломенные чучела, установленные в сотне шагов, превратились в труху.

— Это... это же, — выдохнула Фекла, глядя на поле, усеянное обломками.

— Это картечь, — ответил Алексей. — С ней ни одна конница не пройдёт. Ни турецкая, ни польская, ни чья бы то ни было.

— Мы выиграем войну, — тихо сказала Фекла, и в её голосе прозвучала уверенность.

— Мы выиграем мир, — поправил он. — А война — это только средство.

Она посмотрела на него долгим взглядом, потом усмехнулась:

— Ты всегда так говоришь. Мир, свобода, надежда. А я думаю о пушках, солдатах, битвах. Может, поэтому ты и царевич, а я просто воин?

— Ты не просто воин, — ответил Алексей. — Ты — та, кто делает этот мир возможным. Без тебя, без твоих пушек, без твоей веры в победу, ничего бы не было.

Фекла покраснела — впервые за всё время, что он её знал. Потом отвернулась, делая вид, что проверяет орудие.

— Ладно, — сказала она. — Хватит нежничать. Вечером у тебя встреча, я знаю. Иди готовься. А я тут разберусь.

— Спасибо, — сказал он.

— Не за что, — буркнула она, но в её голосе слышалась улыбка.

---

Вечером Алексей, в сопровождении трёх волчиц, подошёл к синагоге. Она стояла в еврейском квартале, недавно отстроенная, с чистыми стенами и новыми скамьями. У входа их ждал раввин — старый, согбенный, с лицом, изрезанным морщинами, и глазами, которые видели слишком много страданий.

— Царевич, — сказал он, кланяясь. — Мы ждали вас. Проходите.

Внутри было тихо. Горели свечи, пахло воском и старыми книгами. В центре, за столом, сидели патриарх и кардинал Радовид. Они о чём-то тихо спорили, но при виде Алексея замолчали.

— Садись, — сказал патриарх, указывая на свободное место. — Разговор будет долгим.

Алексей сел. Волчицы остались у входа, готовые в любую минуту прийти на помощь, но он знал, что она не понадобится. Эти трое — православный патриарх, католический кардинал и еврейский раввин — собрались здесь не для войны.

— Мы говорили о тебе, — начал кардинал, и его голос звучал мягко, но твёрдо. — О том, что ты делаешь. О том, что ты построил в Киеве.

— Я ничего не строил, — ответил Алексей. — Я просто дал людям право выбора.

— Выбор — это и есть строительство, — сказал раввин, и в его глазах мелькнула мудрость. — Ты дал евреям синагогу, православным — храмы, католикам — костёл. Ты дал казачкам свободу, а боярыням — право голоса. Ты создал мир, где каждый может молиться своему Богу и жить по своим законам.

— Это не я, — возразил Алексей. — Это они сами.

— Они сами не смогли бы, — сказал патриарх. — Им нужен был тот, кто скажет: "Хватит". Тот, кто покажет, что можно жить иначе. Ты стал этим человеком. Не мы. Не царица. Не казачки. Ты.

— И что теперь? — спросил Алексей.

— А теперь, — кардинал откинулся на спинку стула, — мы хотим помочь тебе. Не деньгами, не оружием. Словом.

— Словом?

— Мы напишем послание, — сказал раввин. — Всем евреям Европы. Что в Киеве есть синагога. Что здесь можно жить свободно. Что царевич даёт защиту и землю.

— Мы напишем католикам, — добавил кардинал. — Что здесь не жгут костёлы. Что можно молиться открыто. Что Польша — это не вся правда о вере.

— А мы — православным, — закончил патриарх. — Что Киев снова стал матерью городов русских. Что здесь есть будущее. Что мы победили.

Алексей смотрел на них, на трёх стариков, которые всю жизнь враждовали, а теперь сидели за одним столом и говорили о мире. И чувствовал, как клеймо на груди пульсирует ровно, спокойно.

— Это поможет, — сказал он. — Люди должны знать, что есть место, где их примут. Где не будут преследовать за веру, за язык, за происхождение.

— Поможет, — кивнул патриарх. — Но главное — не слова. Главное — ты. То, что ты делаешь. То, что ты уже сделал. Люди пойдут за тобой, потому что ты дал им надежду. А надежда — это самое сильное оружие.

— Сильнее картечи, — усмехнулся кардинал.

— Сильнее, — согласился раввин. -Единство всегда вор силой,- подтвердил Патриарх.-И поэтому у нас есть план по Европе. Навин зеленел пальцами и послушники принесли карту, раскрывая ее.

Алексей замер, глядя на карту, где границы Европы были перекроены заново. На ней не было места прежним империям — Речь Посполитая исчезала, Османская империя сжималась до Анатолии, а на Балканах, там, где веками хозяйничали турки, появлялись новые государства. Валахия, расширенная за счёт соседних княжеств. И — Византия. Возрождённая, с новым именем, новой столицей в Афинах, но с тем же древним гербом — двуглавым орлом, который смотрел и на запад, и на восток.

— Вы хотите возродить Византию? — переспросил Алексей, хотя ответ уже знал.

— Хотим, — кивнул патриарх, и в его голосе прозвучала сталь. — Не для того мы молились триста лет, чтобы турки и дальше топтали святую землю. Не для того греки терпели иго, чтобы умереть рабами. Пришло время вернуть то, что принадлежит нам по праву.

— И кто там будет править? — спросил Алексей, хотя догадка уже шевельнулась где-то в глубине сознания.

— Потомок Рюриковичей и Османов, — спокойно ответил патриарх. — Тот, кто соединит две крови, две веры, две империи. Кто станет мостом между востоком и западом.

— Вы хотите меня поженить со своей внучкой? — вырвалось у Алексея, и он почувствовал, как кровь отливает от лица.

Патриарх усмехнулся, и в его глазах мелькнула едва заметная искра.

— Нет, царевич. Ты нам нужен здесь, на Руси. Ты — её сердце, её надежда. А Византии нужен правитель молодой, но не обременённый войной. Твой брат Иван.

— Иван? — Алексей не верил своим ушам. — Ему же...

— Ему одиннадцать, — перебил кардинал Радовид. — Но он умён, воспитан, и главное — он чист. На нём нет крови врагов, нет тяжести побед. Он сможет начать новую династию без груза прошлого.

— И женится он на дочери моей внучки, — добавил патриарх, и в его голосе послышалась гордость. — Девочке, которую растили в тайне, которую берегли от глаз султанши. Она — последняя из рода Палеологов, тех самых, что правили Византией до падения. В ней течёт кровь императоров и святых.

— А кровь Османов? — спросил Алексей, и в его голосе прозвучала горечь. — Вы сказали — потомок Рюриковичей и Османов.

— Внучка патриарха — дочь моего сына и османской принцессы, — тихо сказал старик. — Её мать была из рода султанш, но приняла крещение и бежала в Русь, когда поняла, что её хотят убить. Она умерла, рожая девочку. Но кровь в ней течёт и та, и другая.

— И вы хотите, чтобы Иван женился на ней? На маленькой девочке, которую вы прятали все эти годы?

— Хочу, — кивнул патриарх. — И не только я. Это план, который мы ковали годами. Который ждал своего часа. И час настал.

Он провёл пальцем по карте, по границам нового мира.

— Ты освободил Киев, царевич. Ты показал, что Русь — это сила. Ты доказал, что православие, ислам, иудаизм, католичество — всё это может жить в мире, если есть тот, кто этот мир защищает. Теперь настало время идти дальше.

— В Стамбул? — спросил Алексей.

— В Стамбул, — кивнул патриарх. — Но не с войной. С предложением. Султанша Сулеймана стара, её империя трещит по швам, её дочери грызутся за власть. Мы предложим ей мир. В обмен на Грецию, на Валахию, на свободу балканских народов. Мы предложим ей союз. И мы предложим ей внучку.

— А если она откажется?

— Тогда мы пойдём с картечью, — усмехнулся кардинал. — И твои пушки, царевич, скажут своё слово. Но я надеюсь, что до этого не дойдёт. Сулеймана умна. Она поймёт, что лучше сохранить то, что осталось, чем потерять всё.

— А Иван? — снова спросил Алексей. — Вы спросили его? Он же ребёнок. Он не понимает, что такое политика, война, династические браки.

— Он поймёт, — твёрдо сказал патриарх. — Когда вырастет. А пока — он будет учиться. В Афинах, у лучших учителей. И его жена — тоже. Они вырастут вместе. Они полюбят друг друга. И они построят новый мир.

— А если не полюбят? — спросил Алексей, чувствуя, как в душе поднимается волна протеста.

— Тогда они научатся уважать друг друга, — ответил раввин, и его голос был мягким, но твёрдым. — Уважение — это тоже любовь. Просто более взрослая. И она держит мир лучше, чем страсть.

Алексей молчал, глядя на карту, где новый мир складывался в причудливую мозаику. Независимая Литва, расширенная Валахия, возрождённая Византия. И Русь — сильная, единая, свободная. Всё это было возможно. Но цена — жизнь его брата.

— Я должен подумать, — сказал он наконец. — Это не моё решение. Это решение матери. И решение Ивана, когда он вырастет.

— Мы дадим тебе время, — кивнул патриарх. — Но не много. Война не ждёт. Турки готовятся к удару. Если мы не успеем, они ударят первыми. И тогда всем нам будет не до планов.

— Я понял, — Алексей встал. — Завтра я дам ответ.

Он вышел из синагоги, чувствуя, как три волчицы бесшумно занимают места за его спиной. Ночь была тёмной, звёздной, и где-то вдалеке всё ещё слышались песни — казачки праздновали освобождение Киева.

— Ты как? — спросила Оксана, когда они отошли.

— Не знаю, — честно ответил он. — Они хотят отдать Ивана в Византию. Женить на какой-то девочке. Сделать его игрушкой в большой игре.

— А если это не игра? — тихо спросила она. — Если это шанс? Шанс на мир, на то, чтобы никто больше не умирал?

— Ценой детства моего брата?

— Ты тоже был ребёнком, когда тебя забросило в этот мир, — напомнила она. — И ты вырос. Ты стал тем, кто меняет судьбы. Может, и Иван сможет?

Алексей молчал. Он вспомнил маленького мальчика в длинном сарафане, который боялся темноты и приходил к нему ночью, прижимая к груди медведя. Вспомнил, как Иван впервые улыбнулся, когда ему дали кашу с тыквой. Вспомнил, как тот смотрел на него с надеждой, когда они ехали в Киев.

— Я не хочу, чтобы он стал игрушкой, — сказал он. — Я хочу, чтобы он был счастлив.

— Тогда сделай так, чтобы он был счастлив, — ответила Оксана. — Построй мир, в котором он сможет быть свободным. Как ты построил его для всех нас.

Алексей посмотрел на неё, потом на звёзды, на спящий Киев, на золотые купола Софийского собора, которые слабо мерцали в ночи.

— Завтра, — сказал он. — Завтра я поговорю с матерью. И с Иваном. А сегодня... сегодня я просто хочу побыть с ними.

Он пошёл к дворцу, и три волчицы следовали за ним, как тени. А в душе его боролись надежда и страх, любовь и долг, и чувство, что этот мир, который он строил, был не таким простым, как казалось.

---

Иван спал, когда Алексей зашёл в его комнату. Мальчик лежал на кровати, обняв медведя, и его лицо было спокойным, беззащитным. Алексей сел рядом, поправил одеяло и долго смотрел на брата.

— Ты чего не спишь? — раздался сонный голос.

— Думаю, — ответил Алексей.

— О чём?

— О тебе. О том, что будет, когда ты вырастешь.

Иван открыл глаза, и в них мелькнула детская мудрость:

— Я стану сильным. Как ты. Буду защищать Русь. И тебя.

Алексей улыбнулся, чувствуя, как к горлу подступает ком:

— А если тебе предложат стать царём? В другой стране? В Греции, например?

— Я не хочу в Грецию, — нахмурился Иван. — Я хочу быть с тобой.

— А если там будет нужен правитель? Который сможет сделать людей счастливыми? Который сможет остановить войну?

Иван задумался, потом посмотрел на него серьёзно:

— А ты поедешь со мной?

— Нет, — покачал головой Алексей. — Моё место здесь. Но я буду рядом. Всегда.

Мальчик помолчал, потом кивнул:

— Ладно. Но только если ты приедешь ко мне в гости. И привезёшь кашу с тыквой.

— Привезу, — пообещал Алексей. — Обязательно.

Иван улыбнулся и снова закрыл глаза. Алексей посидел ещё немного, потом встал и вышел. В коридоре его ждала царица.

— Ты всё слышала? — спросил он.

— Всё, — кивнула Иоанна. — Патриарх говорил со мной. Перед тем, как идти к тебе.

— И что ты решила?

— Я решила, что Иван должен сам выбрать свою судьбу, — ответила она. — Когда вырастет. А пока — пусть живёт. Учится. Растёт. А мы будем строить мир, в котором он сможет сделать правильный выбор.

— А если он выберет не то, что нужно?

— Значит, не нужно, — сказала она. — Мы не для того боролись за свободу, чтобы отнимать её у своих детей.

Алексей посмотрел на мать, на её усталое, но спокойное лицо, и вдруг понял, что они с ней очень похожи. Оба готовы бороться за мир, но не готовы жертвовать своими детьми.

— Спасибо, — сказал он.

— Не за что, — ответила она. — А теперь — спи. Завтра турнир. И война. И новые планы. Но сегодня — просто ночь.

Она ушла, а Алексей остался стоять в коридоре, глядя на закрытую дверь комнаты Ивана. И думал о том, что, наверное, это и есть счастье — когда у тебя есть те, кого ты любишь, и когда ты можешь защитить их от всего, даже от самого себя. -Ты любишь своего брата?- Вышла из тени Елена.- Любовь это интересная вещь, которой в нашем мире мало. -И которую портит политика,- тяжело вздохнул Алексей. -Завтра за тебя будет боится много людей,- улыбнулась она. -Завтра будут лишь турниры за деньги. -Так ты не в курсе. Царица с твоей крестной объявили награду победителю один день с тобой. -Что??- Удивился он еле сдерживая голос. -Не хочет чтобы ты как старый муж в монастырь ушел. После этих слов наследница Валахии увела его за собой во тьму, где его ждало ночное блаженство. Алексей не успел опомниться, как Елена, дочь той самой Влады, что сажала на кол турецких послов, взяла его за руку и повела за собой. Её пальцы были холодными, но прикосновение — обжигающим.

— Подожди, — попытался остановиться он. — Что значит "один день"? Что значит "не хочет, чтобы я ушёл в монастырь"? Я вообще не собирался...

— Молчи, — тихо сказала она, и в её голосе появились новые нотки — низкие, тягучие. — Ты слишком много говоришь. Для правителя это хорошо. Для мужчины — нет.

Они шли по тёмным коридорам дворца, мимо спящей стражи, мимо тускло горящих лампад, и Алексей чувствовал, как его сердце колотится где-то в горле. Он пытался придумать, как отказаться, как сказать, что это неправильно, что он не может, что завтра турнир, а послезавтра война, но слова застревали в горле.

— Твоя мать, — продолжала Елена, — хочет, чтобы у тебя был выбор. Чтобы ты не думал, что всё решается на поле боя или в совете. Она хочет, чтобы ты помнил: ты не только воин и правитель. Ты ещё и мужчина.

— Я помню, — выдавил он.

— Тогда не бойся, — она остановилась у дверей своих покоев и повернулась к нему. В свете луны, падающем из узкого окна, её лицо казалось высеченным из мрамора — прекрасным и холодным. Но глаза горели.

— Я не боюсь, — соврал Алексей.

— Врёшь, — усмехнулась она. — Но это хорошая ложь.

Она толкнула дверь, и они вошли. Комната была просторной, с высокими окнами, выходящими на Днепр. Свечи горели, отбрасывая танцующие тени. Пахло ладаном и ещё чем-то — пряным, восточным, как от неё самой.

— Садись, — сказала Елена, указывая на кровать, застеленную шёлковыми простынями. — Или ты хочешь стоять всю ночь?

— Я... — начал Алексей, но она подошла и приложила палец к его губам.

— Твоя мать сказала, что ты слишком серьёзен. Что ты забываешь о простых радостях. Что ты всё время думаешь о войне, о мире, о чужих судьбах. А о себе — никогда.

— А разве можно сейчас думать о себе? — спросил он, чувствуя, как её пальцы скользят по его щеке.

— Можно, — ответила она. — Нужно. Потому что если ты сломаешься, кто будет думать о других?

Она наклонилась, и её губы коснулись его губ. Нежно, почти невесомо. Алексей замер, чувствуя, как всё внутри переворачивается. Она была не похожа на Феклу — та брала с напором, уверенностью. Не на Джозефину — та учила, очаровывала. Елена была другой. В ней было что-то древнее, опасное, как у самой Влады, что сажала на кол турецких послов. Но в этом была и нежность — неожиданная, пугающая.

— Ты боишься? — спросила она, отстраняясь.

— Немного, — признался он.

— Хорошо, — улыбнулась она. — Бояться — это значит быть живым.

Она взяла его за руку и повела к окну. За ним, внизу, мерцали огни Киева, где-то пели казачки, где-то спорили стрельчихи, где-то плакал ребёнок. Город жил своей жизнью, не зная, что здесь, наверху, решалась его судьба.

— Моя мать, — сказала Елена, — когда-то тоже боялась. Моего отца. Его силы, его страсти. А потом полюбила. И поняла, что страх — это только начало.

— А что потом? — спросил Алексей.

— Потом — свобода, — ответила она. — Когда ты перестаёшь думать о том, что будет завтра. Когда ты просто живёшь здесь и сейчас.

Она снова поцеловала его, и на этот раз поцелуй был глубже, требовательнее. Алексей чувствовал, как её руки скользят по его плечам, как пальцы расстёгивают кафтан, как воздух становится гуще и тяжелее.

— Ты не должен думать о турнире, — шептала она. — О войне. О планах. Сегодня ты просто мужчина. А я — просто женщина.

— А завтра? — спросил он.

— Завтра — посмотрим, — ответила она, и в её голосе слышалась улыбка.

Глава 24

Утром Алексей проснулся от того, что кто-то теребил его за плечо. Он открыл глаза и увидел над собой Матрену, которая смотрела на него с выражением, в котором смешались удивление и одобрение.

— Ну, хранитель, — сказала она. — Хорош дрыхнуть. Турнир скоро начнётся. А ты... — она окинула взглядом комнату, где на кровати, укутавшись в шёлковую простыню, спала Елена, — ты, я смотрю, нашёл себе ещё одну поклонницу.

— Матрена, — простонал Алексей, пытаясь натянуть одеяло. — Не сейчас.

— Ладно, — усмехнулась она. — Но поторопись. Царица ждёт. И твои воительницы тоже.

Она вышла, а Алексей остался сидеть на кровати, чувствуя, как голова идёт кругом. Рядом пошевелилась Елена.

— Уже утро? — спросила она сонно.

— Утро, — кивнул он. — И мне пора.

Она открыла глаза, посмотрела на него, и в её взгляде не было сожаления — только спокойствие.

— Иди, — сказала она. — Я догоню.

Алексей оделся, чувствуя, как тяжело оторваться от этого мгновения. У дверей он обернулся. Елена уже сидела на кровати, поправляя волосы, и улыбалась.

— Помни, — сказала она. — Завтра будет новый день. А сегодня — просто жизнь.

Он вышел в коридор, где его уже ждали три волчицы.

— Ну что? — спросила Варвара, и в её голосе слышалась усмешка. — Хорошо отдохнул?

— Не начинай, — попросил Алексей.

— И не думала, — ответила она. — Просто скажи: ты счастлив?

Он задумался. Вспомнил прошлую ночь, её голос, её губы, её слова о свободе. И понял, что, наверное, да.

— Счастлив, — сказал он.

— Тогда идём, — кивнула Матрена. — Турнир ждёт.

Они пошли к выходу, и Алексей чувствовал, как клеймо на груди пульсирует ровно, спокойно. И думал о том, что, наверное, это и есть настоящее счастье — когда есть те, кто любит тебя, и когда ты можешь любить в ответ. ***

Турнирная площадь гудела. Ряды зрителей, пестрота знамён, ржание коней, звон оружия — всё сливалось в единый, оглушительный гул. А в центре этого бедлама, на возвышении под алым балдахином, сидел Алексей в костюме, который, казалось, был создан специально для того, чтобы его обладатель чувствовал себя самым нелепым человеком на земле.

Европейское платье — узкое, душащее, с корсетом, который впивался в рёбра при малейшем вдохе. Туфли на высоком каблуке, в которых он боялся даже пошевелиться, чтобы не упасть. Вуаль, спадающая с маленькой шляпки, которая норовила съехать набок. Иван, сидящий рядом в таком же наряде, то и дело поправлял кружева на воротнике и смотрел на брата с выражением, в котором читалось: "Ты обещал, что будет весело, а это — пытка".

— Отлично, — подумал Алексей, глядя, как внизу выстраиваются участницы турнира. — Я теперь понимаю, каково было средневековым принцессам в моём старом мире. Полупьяные женщины будут за меня драться. Ура.

— Не ворчи, — шепнула стоящая за спиной Матрена. — Ты выглядишь великолепно. Как на картинке.

— Я выгляжу как клоун, — так же тихо ответил он.

— Клоуны не носят вуаль, — усмехнулась Варвара. — И туфли на каблуке.

— И корсет, — добавила Оксана, и в её голосе слышалась неприкрытая радость.

— Вы наслаждаетесь, — обречённо сказал Алексей.

— О да, — хором ответили три волчицы.

Слева от Алексея, на отдельном кресле, восседала царица Иоанна. Она была в боевом доспехе, с саблей на поясе, и смотрела на сына с улыбкой, в которой читалось: "Потерпи, это только начало". Справа — Катарина Невская, тоже при оружии, и тоже с улыбкой. Фекла, Джозефина и Елена, оплаченные в доспехи стояли среди участниц и подмигивали ему. — Участницы! — провозгласил герольд. — К бою готовы?

Внизу, на ристалище, выстроились десятки женщин. Казачки в алых жупанах, стрельчихи в начищенных доспехах, ушкуйницы с топорами, немецкие наёмницы в кирасах, французские мушкетёрши в синих плащах, польские и венгерские рыцарши — все они смотрели на Алексея с таким пылом, что ему захотелось провалиться сквозь землю.

— Готовы! — закричали они, и турнир начался.

Первыми сошлись казачки и ушкуйницы. Сабли сверкали, топоры свистели, кони ржали. Алексей, стараясь не смотреть на слишком откровенные выпады, которые то и дело заканчивались на земле, поправлял вуаль и думал о том, что, наверное, это и есть его судьба — сидеть на троне в женском платье и смотреть, как за него дерутся.

— Дядя, — вдруг сказал Иван, — а почему они так злые?

— Потому что хотят победить, — ответил Алексей.

— А почему они хотят победить?

— Потому что победитель получит день со мной, — вздохнул он.

— А почему они хотят день с тобой?

— Потому что... — Алексей запнулся, не зная, как объяснить одиннадцатилетнему мальчику, что взрослые тёти хотят с ним не только разговаривать. — Потому что они любят меня. Некоторые.

Иван задумался, потом кивнул:

— Я тебя тоже люблю. Но драться за тебя не буду. Это глупо.

— Умный ты мой, — улыбнулся Алексей, чувствуя, как тепло разливается в груди.

Внизу турнир продолжался. Казачки победили ушкуйниц, стрельчихи — немок, французские мушкетёрши — польских рыцарш. Валашки-венгерских рыцарш. И в финале сошлись д’Артаньян и Фекла Строганова.

— Это будет интересно, — сказала Катарина, подавшись вперёд.

Д’Артаньян была быстра, как ветер. Её шпага мелькала в воздухе, и казалось, что остановить её невозможно. Но Фекла была сильна. Её сабля, тяжёлая, как сама смерть, крушила всё на своём пути, и гасконке приходилось отступать, уклоняться, искать слабые места.

— Она сдастся, — уверенно сказала Джозефина.

— Не сдастся, — возразила Елена. — Строгановы не сдаются.

И правда, Фекла, несмотря на усталость, продолжала наступать. А д’Артаньян, теряя силы, начала проигрывать. И когда её шпага вылетела из рук, а сабля Феклы застыла у горла, толпа взорвалась криками.

— Победительница — Фекла Строганова! — провозгласила герольд. Фекла склонилась перед ними опустив саблю.

— Вручи ей платок, — шепнула на ухо Катарина, и Алексей почувствовал, как её дыхание обжигает кожу. — Так положено. Победительнице — награда от прекрасного принца.

— Я не принц, — так же тихо ответил он, чувствуя, как кровь приливает к лицу. — Я царевич.

— Это одно и то же, — усмехнулась она. — Иди. Не заставляй даму ждать.

Алексей вздохнул. Корсет душил, туфли жали, вуаль норовила съехать набок, но он встал, чувствуя на себе тысячи взглядов. Прошёл по помосту, стараясь не споткнуться на каблуках, и остановился перед Феклой. Та смотрела на него снизу вверх, и в её глазах, обычно холодных, сейчас плясали чёртики.

— Поздравляю, — сказал он, протягивая платок. — Ты заслужила.

— Спасибо, царевич, — ответила она, принимая награду. Её пальцы, шершавые, мозолистые, на секунду задержались на его руке. — Я не подведу.

— Знаю, — кивнул он и вернулся на место, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

— Отлично, — думал он про себя, усаживаясь. — Теперь я точно на правах принцессы. Полупьяные женщины дерутся за мой платок. Что дальше? Бал?

— Дальше парные турниры, — объявил герольд, словно услышав его мысли. — Два на два! Победительницы получат право танцевать с царевичем на вечернем балу!

— Я так и знал, — простонал Алексей, закрывая лицо руками.

Иван, сидящий рядом, захихикал:

— Дядя, а почему они все хотят с тобой танцевать?

— Потому что я красивый, — мрачно ответил Алексей.

— А ещё потому что ты царевич, — добавил мальчик, и в его голосе прозвучала детская мудрость. — И потому что ты добрый.

— Спасибо, — вздохнул Алексей. — Утешил.

Внизу начались парные бои. Первыми вышли казачки Стефаны — две лихие наездницы, которые сражались саблями и пиками. Им противостояли ушкуйницы Настасьи — с топорами и щитами. Бой был жестоким, но красивым. Казачки кружили, как степные орлы, ушкуйницы стояли стеной, как вековые дубы. И когда казачки, выбившись из сил, пропустили удар, толпа ахнула.

— Победительницы — ушкуйницы! — провозгласил герольд.

Дальше вышли стрельчихи Феклы и немецкие наёмницы Гретхен. Стрельчихи были вооружены пищалями со штыками, немки — двуручными мечами. Бой был коротким. Стрельчихи, действуя слаженно, как на учениях, выбили мечи из рук немок и приставили штыки к горлу.

— Победительницы — стрельчихи!

Потом были французские мушкетёрши и польские рыцарши. Д’Артаньян, несмотря на проигрыш в одиночном турнире, билась с удвоенной энергией. Её шпага пела, как скрипка, а шпага её напарницы — как виолончель. Вместе они составляли оркестр смерти, и польские рыцарши, не выдержав натиска, сдались.

— Победительницы — мушкетёрши!

Затем — валашки и венгерские рыцарши. Елена, дочь господарыни Влады, билась с такой яростью, что казалось, сама кровь Цепеша заговорила в ней. Её сабля рубила, как гильотина, а её напарница, молодая боярышня, прикрывала спину. Венгерки, привыкшие к более благородному бою, не выдержали грубой силы и уступили.

— Победительницы — валашки!

И вот, наконец, финал. Парный бой, в котором сошлись сёстры-богатырши, Марфа и Пелагея, и царские дочери, Анна и Вера. Толпа замерла. Даже царица Иоанна подала вперёд, сжимая подлокотники кресла.

— Это будет интересно, — сказала Катарина.

Богатырши стояли, как две скалы. Их мечи, огромные, почти в рост, были опущены, но чувствовалось, что они готовы к удару. Анна и Вера, напротив, кружили, как волчицы, ища слабое место.

— Вперёд! — крикнула Анна, и сёстры бросились в атаку.

Но богатырши не дрогнули. Марфа, старшая, приняла удар Анны на меч, а Пелагея, младшая, ловко ушла от выпада Веры и ударила её плашмя по спине. Вера покачнулась, но устояла. Анна, видя, что сестре нужна помощь, попыталась прорваться, но Марфа держала её, как стена.

— Они не пройдут, — прошептал Алексей.

— Святогора хорошо их натренировала, — кивнула Матрена. — На парный бой. Они чувствуют друг друга, как одно целое.

И правда, богатырши действовали слаженно, словно танцевали. Марфа атаковала, Пелагея прикрывала. Пелагея наступала, Марфа защищала. И когда Вера, уставшая, пропустила удар, а Анна, пытаясь её прикрыть, открылась сама, бой был закончен.

— Победительницы — сёстры-богатырши! — провозгласил герольд, и толпа взорвалась криками.

Марфа и Пелагея, красные, потные, но сияющие, поклонились Алексею. Тот, чувствуя, как горят щёки, встал и поклонился в ответ.

— Поздравляю, — сказал он. — Вы заслужили.

— Спасибо, царевич, — ответила Марфа, и в её глазах светилась гордость. — Мы старались.

— Мы будем танцевать с тобой на балу, — добавила Пелагея, и в её голосе послышалась девичья радость.

— Будете, — кивнул Алексей, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Дальше пошел конный турнир на конях с копьями. Конный турнир начался после полудня, когда солнце стояло в зените и заливало ристалище золотым светом. Ржание коней, звон копыт, шелест знамён — всё это сливалось в единый, оглушительный гул, который заставлял сердце биться чаще. Алексей, уже успевший немного привыкнуть к своему наряду, сидел на возвышении, чувствуя, как корсет впивается в рёбра, а туфли начинают натирать ноги. Рядом, поправляя кружева, ёрзал Иван.

— Дядя, а почему они на конях? — спросил мальчик, глядя на всадниц, выстроившихся в ряд.

— Потому что это конный турнир, — ответил Алексей. — Для тех, кто умеет держаться в седле.

— А ты умеешь?

— Умею, — кивнул он. — Но сегодня я смотрю.

— Потому что ты в платье, — хихикнул Иван.

— Потому что я царевич, — поправил Алексей, стараясь не улыбаться. — И сегодня моя очередь быть наградой.

— А завтра?

— Завтра война, — серьёзно сказал он. — И тогда награды будут другие.

Внизу герольд провозгласил начало турнира, и первыми на ристалище выехали две всадницы в тяжёлых доспехах. Их копья были длинными, почти в рост, и Алексей, глядя на них, вспомнил рыцарские романы, которые читал в детстве. Только тогда рыцарями были мужчины. А здесь — женщины.

— Кто это? — спросил он у Матрены, стоящей за спиной.

— Польская шляхтянка и венгерская рыцарша, — ответила та. — Обе хотят показать себя. И, возможно, завоевать твоё расположение.

— Моё расположение не завоёвывают копьями, — вздохнул Алексей.

— Нет, — согласилась Матрена. — Но они не знают другого способа.

Всадницы разъехались, потом развернулись и понеслись друг на друга. Копья ударили в щиты, и венгерка, не удержавшись, вылетела из седла. Толпа загудела.

— Победительница — польская шляхтянка! — провозгласил герольд.

Следующими выехали немецкая наёмница и французская мушкетёрша. Они бились долго, и казалось, что ни одна не уступит. Но французская шпага, более лёгкая, оказалась быстрее, и немка, пропустив удар, покачнулась в седле.

— Победительница — французская мушкетёрша!

Потом были валашка и литовская рыцарша. Валашка, воспитанная в традициях своей дикой страны, билась жестоко, не жалея ни себя, ни противницу. Литовка, более благородная, пыталась соблюдать правила, но вскоре поняла, что правила здесь не работают.

— Победительница — валашка!

И вот, наконец, выехала Мария Габсбургская. Она была в серебряных доспехах, с гербом Священной Римской империи на груди, и её копьё, украшенное лентами, казалось игрушкой в её руках. Напротив неё — венгерская рыцарша, та самая, что уже проиграла в первом туре, но получила второй шанс.

— Габсбурги всегда показывают себя, — тихо сказала Катарина, сидящая справа. — Для них турнир — это не игра. Это демонстрация силы.

— Они хотят, чтобы мы их боялись? — спросил Алексей.

— Они хотят, чтобы мы их уважали, — ответила Катарина. — И боялись. Это одно и то же.

Всадницы разъехались. Мария, пришпорив коня, понеслась вперёд, и её копье, нацеленное в щит противницы, ударило с такой силой, что венгерка, не успев даже вскрикнуть, вылетела из седла и покатилась по земле. Толпа ахнула.

— Победительница — Мария Габсбургская! — провозгласил герольд, и принцесса, описав круг почёта, остановилась перед троном.

Она сняла шлем, и её светлые волосы рассыпались по плечам. Лицо её было холодным, как зимний ветер, но в глазах горел огонь.

— Царевич, — сказала она, и голос её был твёрд, как сталь. — Я надеюсь, вы оценили мою скромную победу.

— Оценил, — кивнул Алексей. — Вы прекрасны, принцесса.

— Я не просила комплиментов, — ответила она. — Я просила признания.

— Вы его получили, — сказал он, вставая и протягивая ей платок, как того требовал обычай. — Ваша победа — это победа всего Священного Рима.

Мария приняла платок, и их пальцы на секунду соприкоснулись. Её рука была холодной, но прикосновение — обжигающим.

— Завтра война, царевич, — тихо сказала она. — Я буду сражаться рядом с вами. И надеюсь, что вы не разочаруетесь во мне.

— Я не разочаровываюсь в тех, кто верит в победу, — ответил он.

Она поклонилась и уехала, а Алексей сел на место, чувствуя, как по спине течёт пот.

— Хорошая партия, — заметила Катарина. — Габсбурги сильны. И если ты женишься на ней...

— Я не женюсь на ней, — перебил Алексей. — И не на Фекле. И не на Джозефине. И не на Елене. Я ещё не решил.

— Решишь, — усмехнулась Катарина. — Когда придёт время. А пока — наслаждайся турниром.

Дальше были другие бои. Всадницы сменяли друг друга, копья ломались, кони ржали, толпа кричала. И в финале сошлись Мария Габсбургская и валашка, которая, несмотря на свою дикость, оказалась сильным противником.

— Это будет интересно, — сказал Алексей, подавшись вперёд.

Мария и валашка разъехались, потом понеслись друг на друга. Копья ударили, но никто не упал. Развернулись, снова. И снова. И только на третий раз валашка, не выдержав натиска, вылетела из седла.

— Победительница — Мария Габсбургская! — провозгласил герольд, и толпа взорвалась криками.

Принцесса, описав круг почёта, снова остановилась перед троном.

— Царевич, — сказала она, и в её голосе слышалась усталость. — Я надеюсь, что мой подарок вам понравится.

Она протянула ему сломанное копьё, и Алексей, приняв его, почувствовал, как древко ещё хранит тепло её рук.

— Спасибо, — сказал он. — Я сохраню его как память о вашей победе.

— О нашей победе, — поправила она. — Завтра мы будем сражаться вместе.

Она поклонилась и уехала, а Алексей остался сидеть, сжимая в руках обломок копья. И думал о том, что, наверное, это и есть настоящее рыцарство — не в битвах, а в умении признавать чужую силу и уважать её.

— Ты молодец, — сказала Оксана, наклоняясь к нему. — Ты держался достойно.

— Я ничего не делал, — ответил он. — Только сидел и смотрел.

— Это и есть самое трудное, — улыбнулась она. — Сидеть и смотреть, когда хочется действовать.

Алексей посмотрел на неё, на турнирную площадь, где уже собирались новые участницы, на Ивана, который дремал, привалившись к его плечу, и вдруг понял, что она права. Самое трудное — это ждать. Но он умел ждать. Он научился этому за долгие месяцы войны. И он дождётся. Дождётся победы. Мира. И, может быть, любви.

— Идём, — сказал он, вставая. — Пора готовиться к балу.

— Ты устал? — спросила Оксана.

— Устал, — признался он. — Но это хорошая усталость.

Она взяла его за руку, и они пошли к выходу, а за спиной продолжался турнир, и копья ломались, и кони ржали, и Алексей знал: это мгновение, как и многие другие, он запомнит навсегда. Потому что это была его жизнь. И она была прекрасна. Вечером начался бал.

Глава 25

Весь тронный зал гремел от веселья. Пьяные участницы, что недавно колатили друг друга, теперь дружно выпивали и танцевали. А сам царевич молча сидел и наслаждался кружкой немецкого пива, видя как все развлекаются. Но один силуэт его удивил. Этот силуэт молча сидел у камина попивая чай. Этот незнакомец был облачен в белое одеяние и закрывал свое лицо за железной маской. Алексей спокойно подошел к незнакомцу и сел рядом. -Интересный вы человек,-сразу же начал он разговор.-В разгаре веселья сидите у камина. -В моем положении мне не положено веселье,-спокойно ответил женский голос. -Почему? -Больна я проказой,- спокойно ответила она отложив чай.- Я Балдуина, королева Иерусалимская. -Иерусалиского королевство давно пало. -Но титул остался. Королева без земли. -Печально, судьба с вами обошлась жестоко. Кивок. -Королева без королевства и проказа. Но вынужденная сражаться, чтоб напомнить что крестоносцы еще не пали. Мой век будет не долгим и конец мой будет бесславным. Хоть она и срывала лицо под маской, но была видна грусть -Я могу воздвигнуть первый каталический храм в вашу честь.

— Храм в мою честь? — голос из-за маски дрогнул, и в нём послышалась горькая усмешка. — Зачем? Я не святая. Я всего лишь женщина, которая родилась не в то время и не в том месте.

— Вы королева, — тихо сказал Алексей. — Королева без земли, но с достоинством. Это дорогого стоит.

Балдуина помолчала, потом повернулась к нему. Сквозь прорези маски он видел её глаза — светлые, прозрачные, как вода в горном ручье. В них не было жалости к себе, только усталость и какая-то странная, древняя мудрость.

— Вы странный, царевич, — сказала она. — Все вокруг пьют, танцуют, радуются вашей победе. А вы сидите с больной проказой и предлагаете ей храм.

— Я сижу с человеком, — ответил Алексей. — А болезнь не делает человека хуже. Или лучше. Она просто... есть.

— Вы так думаете? — в её голосе послышалось удивление. — Даже ваши священники считают проказу карой Господней. Меня изгоняли из городов, швыряли камнями, проклинали. Только рыцари моего ордена остались со мной. Они верят, что я ещё могу вернуть Иерусалим.

— Можете? — спросил Алексей.

— Нет, — честно ответила она. — Иерусалим потерян навсегда. Султанша Сулеймана не отдаст его. Даже если мы победим, даже если ваша картечь сметёт её армии, город останется мусульманским. Я это знаю. Но мои рыцари — они не хотят знать. Им нужна надежда.

— И вы даёте им надежду, — кивнул Алексей. — Даже ценой собственной жизни.

— А вы? — она повернулась к нему. — Вы даёте надежду своим воительницам. И они идут за вами. Зачем?

— Потому что кто-то должен, — ответил он. — Потому что если я не пойду, никто не пойдёт. А если никто не пойдёт, мир останется таким, какой он есть. С войнами, ненавистью, страхом.

— И вы думаете, что можете его изменить?

— Я пытаюсь, — сказал Алексей. — И это всё, что я могу.

Она смотрела на него долго, потом вдыхала:

— Вы не похожи на царевича. Вы похожи на человека, который знает, что такое одиночество.

— Знаю, — кивнул он. — И вы тоже.

Они помолчали. В зале шумели, смеялись, пели. Кто-то упал, кто-то обнимался, кто-то плакал от счастья. А здесь, у камина, было тихо, как в другой вселенной.

— Я не прошу храма, — сказала Балдуина. — Я прошу... если я умру, пусть мои рыцари найдут приют. Они — последние, кто помнит, что такое честь. Они не заслуживают умереть в забвении.

— Они найдут приют, — пообещал Алексей. — И вы тоже. Если хотите.

— Я хочу, — она помолчала. — Но боюсь. Боюсь, что если сниму маску, вы увидите... то, что нельзя увидеть.

— Я видел многое, — ответил Алексей. — Войну, смерть, предательство. Болезнь не страшнее этого.

Она долго смотрела на него, потом медленно подняла руки к маске. Алексей не шевелился, не дышал. И когда железо отошло от лица, он увидел женщину. Не красивую, нет. Лицо было изъедено болезнью, кожа натянута, губы тонки. Но глаза — те же, светлые, прозрачные, смотрели на него с такой надеждой, что у него перехватило дыхание.

— Вы не боитесь? — спросила она.

— Нет, — ответил он. — Вы прекрасны.

— Вы лжёте, — прошептала она, но в голосе её не было горечи.

— Я никогда не лгу, — сказал Алексей. — Вы прекрасны, потому что вы живы. Потому что вы боретесь. Потому что вы даёте надежду тем, кто её потерял. Это и есть красота. Настоящая.

Балдуина опустила маску, но он успел заметить, как на её глазах выступили слёзы.

— Спасибо, царевич, — сказала она. — Это больше, чем храм.

— Мы построим храм, — пообещал Алексей. — Не в мою честь, не в вашу. В честь всех, кто верит. Кто надеется. Кто не сдаётся.

— Вы верите, что это возможно? — спросила она.

— Верю, — ответил он. — Иначе зачем всё это?

Она взяла его за руку, и её пальцы, тонкие, горячие, сжали его ладонь.

— Когда вы пойдёте на Варшаву, — сказала она, — я пойду с вами. Мои рыцари пойдут с вами. Мы сражались за гроб Господень, но, может быть, сейчас мы сражаемся за нечто большее.

— За что? — спросил Алексей.

— За свободу, — ответила она. — За ту, о которой вы говорите. За мир, где каждый может верить в своего Бога и жить по своим законам. За это стоит умереть.

— Лучше жить, — улыбнулся Алексей.

— И жить, — согласилась она.

Они сидели у камина, и пламя отбрасывало тени на их лица. В зале шумели, пели, плясали, а здесь, в тишине, рождался новый союз. Не политический, не военный. Человеческий.

— Знаете, — сказала Балдуина, — когда я была маленькой, я мечтала о рыцаре в сверкающих доспехах, который приедет и спасёт меня. А теперь я сама — рыцарь. И спасаю других.

— Вы спасли меня, — тихо сказал Алексей. — Сегодня. Вы напомнили мне, зачем всё это.

— Зачем?

— Чтобы никто больше не был один. Чтобы у каждого был свой рыцарь. Или своя королева. Чтобы мы не боялись снять маски.

Она улыбнулась, и он увидел эту улыбку сквозь железо.

— Вы особенный, царевич, — сказала она. — Таким не место в нашем мире.

— Может, я просто не понял, где моё место, — ответил он. — Может, я ищу его.

— Ищете?

— Ищу. И, кажется, нахожу.

Они замолчали, и в этой тишине было что-то важное, что-то, что не нужно было выражать словами. А за окном вставала луна, и где-то далеко пели казачки, и Алексей знал: завтра будет война. Но сегодня — сегодня была жизнь. И она была прекрасна. -Ох мой милый и добрый царевич,- тяжело вздохнула она. -Ты хоть немного смог порадовать меня. Жаль что я всего лишь разваливающееся тело. -Главное не сдавайся. Может получится найти лекарство от этой болезни. У меня большие планы на Киев. Я планирую открыть гильдию целителей, где врачи со всего мира смогут придумать множество лекарств. Балдуина улыбнулась улыбкой, когда взрослый радуется детскому хвастовству. -Удачи. Я буду молится за тебя. А теперь иди, твои невесты тебя ждут. Будь бог милостивее ко мне, я бы по соперничала за тебя. Молча кивнув, царевич ушел. -Тебе бы поучиться этикету мой мальчик. Дальше он направился к столу, где шла карточная игра. Во главе стола стояла длинноносая немка, что рассказывала небылицы. -И тогда я верхом на ядре смогла осмотреть вражью крепость и начертить ее план, что привел к победе. -Вы случаем не Мюнхаузен?-В шутку задал он вопрос, что поверглотденщигу в шок. -А мы знакомы? -Нет, но я наслышан о ваших подвигах. Сыграем в картишки? -Конечно,-слегка улыбнулась она, я как раз игра на крепость Волчья пасть.

Алексей опустился на свободный стул, чувствуя, как за его спиной бесшумно встают три волчицы. Немка, представившаяся баронессой фон Мюнхгаузен, тасовала карты с таким видом, будто держала в руках не колоду, а поводья боевого коня. Её длинный нос, острый подбородок и пронзительные глаза делали её похожей на хищную птицу.

— Итак, царевич, — сказала она, раздавая карты, — ставка — крепость Волчья пасть. Хорошая крепость, скажу я вам. Стоит на скале, стены в три сажени, подземные ходы, о которых не знает даже австрийская императрица. Я её выиграла у швейцарского банкира в прошлом году. А он, бедняга, проиграл её мне в покер.

— Выиграли? — улыбнулся Алексей, рассматривая свои карты. — И как же?

— А очень просто, — баронесса подмигнула. — У него была фул-хаус, а у меня — каре тузов. Бедняга так расстроился, что утопился в Женевском озере. Шутка, — добавила она, заметив его лицо. — Он просто уехал в Баварию и больше не играет. А крепость теперь моя.

— И вы готовы поставить её на кон? — спросил Алексей, чувствуя, как азарт заливает кровь.

— Я всегда готова поставить всё, — ответила баронесса, и в её глазах мелькнул огонь. — Война, царевич, это та же игра. Только ставки выше.

Они начали играть. Алексей не был силён в картах, но он был силён в другом — он умел читать людей. Баронесса, несмотря на свою браваду, была осторожна. Она не рисковала без нужды, но и не упускала возможности. Они шли ноздря в ноздрю, и вокруг собралась толпа зрителей. Фекла, стоявшая в первом ряду, сжимала кулаки. Джозефина, прикрывая рот веером, пыталась скрыть волнение. Елена смотрела с лёгкой улыбкой, а Катарина, стоявшая у колонны, усмехалась в усы.

— Ваша ставка, царевич, — сказала баронесса, когда банк достиг небывалых размеров. — Что поставите против Волчьей пасти?

Алексей задумался. У него не было ничего, что могло бы сравниться с крепостью. Ни земли, ни золота, ни городов. Всё, что у него было, принадлежало не ему, а Руси.

— Я поставлю... — он помедлил, — свой первый штык. Тот, который я выковал в московской кузнице. Оружие, которое изменило ход войны.

Толпа ахнула. Штык, выкованный руками самого царевича, — это была не просто железка. Это был символ. Знак того, что один человек может изменить мир.

— Согласна, — выдохнула баронесса, и её руки дрогнули.

Они открыли карты. У баронессы был стрит, у Алексея — флеш. Он выиграл.

— Волчья пасть ваша, царевич, — сказала она, отодвигая стул. — И я рада, что она досталась тому, кто сможет её использовать.

— Оставьте её себе, — ответил Алексей, вставая. — Я не нуждаюсь в крепостях. Мне нужны союзники. А вы, баронесса, — хороший союзник.

Она посмотрела на него долгим взглядом, потом усмехнулась:

—Неа царевич,- слегка пожурила она его.- Ты честно выиграл этот титул и теперь он твой. Карточный долг дороже. На этих словах она вручила ему грамоту на владение. -Спасибо,-спокойно сказал он. -Не благодари,-спокойно улыбнулась она.- Ты честно выиграл. -На ядре летать научишь? -Конечно, у нас в походе будет на это много времени. Я еще тебе покажу потом особое ружье, что точно поражает цель на дальние расстояния. -Посмотрим, только не опаздывай завтра. -Не опоздаю,-ответила она. На этих словах она спокойно отклонялась. Как только баронесса откланялась, к нему подошла Жозефина, что осуждающе смотрела на него с улыбкой.

— Поздравляю, — сказала Джозефина, и в её голосе слышалась лёгкая насмешка. — Тебя обманули. Ты получил титул, который ничего не значит. Эта крепость уже двадцать лет принадлежит Швейцарской Республике, а республике земли не продаются и не выигрываются в карты.

Алексей, всё ещё сжимавший в руке грамоту, почувствовал, как земля уходит из-под ног.

— Что? — переспросил он, чувствуя, как кровь отливает от лица. — Но она сказала...

— Она сказала правду, — Джозефина взяла его под руку, уводя от шумного стола. — Крепость действительно называется Волчья пасть, и она действительно стоит на границе Австрии и Швейцарии. И баронесса действительно выиграла её в карты. У швейцарского банкира, который был её агентом. А потом она проиграла её вам. И теперь вы, царевич, владелец крепости, которую Швейцария не признаёт, Австрия хочет отобрать, а баронесса, скорее всего, уже продала права на неё ещё кому-нибудь.

— Зачем? — спросил Алексей, чувствуя, как внутри поднимается волна раздражения. — Зачем ей это?

— Чтобы познакомиться с вами, — просто ответила Джозефина. — Вы — самый влиятельный человек в Восточной Европе. У вас есть армия, союзники, слава. И вы идёте на Варшаву. Любой, кто хочет быть в выигрыше, захочет с вами познакомиться. Баронесса просто выбрала оригинальный способ.

— А крепость?

— Крепость — это предлог, — усмехнулась принцесса. — Чтобы вы не забыли о ней. И о ней. Когда вы возьмёте Варшаву, когда закончите войну с турками, вы вспомните, что где-то в Альпах есть крепость, которую вы выиграли в карты. И тогда вы либо продадите её, либо отдадите, либо завоюете. А баронесса будет рядом, чтобы помочь. И получить свою долю.

— Вы всё это знали? — спросил Алексей.

— Я женщина, — пожала плечами Джозефина. — Мы всегда знаем больше, чем говорим. Но я хотела посмотреть, как вы поведёте себя. И вы меня не разочаровали.

— Как я себя повёл? — спросил он, чувствуя, как усталость наваливается на плечи.

— Вы не стали хвататься за крепость, — ответила она. — Вы сказали, что вам нужны союзники. Это правильно. Потому что крепости приходят и уходят, а союзники остаются. И баронесса теперь ваш союзник. Потому что вы показали, что вы не жадны. Что вы умеете проигрывать и выигрывать. Что вы — человек, с которым можно иметь дело.

— А крепость? — снова спросил Алексей.

— Крепость мы отвоюем, — улыбнулась Джозефина. — Если захотим. Но сейчас не время. Сейчас нам нужно идти на Варшаву. А потом — на Стамбул. А потом... потом посмотрим.

Она взяла его за руку и повела в круг, где уже танцевали пары.

— А теперь, царевич, — сказала она, — вы обещали мне танец.

— Я обещал, — кивнул Алексей, чувствуя, как музыка подхватывает их.

Они танцевали долго, и Алексей, который ещё утром чувствовал себя нелепо в своём наряде, теперь двигался легко и свободно. Джозефина была хорошей учительницей, и он быстро учился.

— Вы мне нравитесь, царевич, — сказала она, когда танец закончился. — Не потому, что вы победитель. Потому что вы — человек.

— Спасибо, — ответил он. — Вы тоже мне нравитесь.

— Но я не единственная, — усмехнулась она, кивнув в сторону Феклы, которая смотрела на них с ревностью, и Елены, которая наблюдала с лёгкой улыбкой. — Вам придётся выбирать.

— Я не хочу выбирать, — честно сказал Алексей.

— Тогда не выбирайте, — ответила она. — Живите, пока живётся. А когда придёт время, сердце подскажет.

Она отпустила его руку и отошла, а к нему тут же подошла Фекла.

— Танцуем? — спросила она, и в её голосе слышался вызов.

— Танцуем, — кивнул Алексей.

Фекла танцевала иначе, чем Джозефина. В ней не было изящества, но была сила, уверенность, и Алексей чувствовал, как её рука лежит на его плече тяжело и надёжно.

— Я не уступлю тебя никому, — сказала она, когда они кружились.

— Я ничей, — ответил он.

— Ты наш, — поправила она. — И это главное.

Потом была Елена. Она танцевала, как танцевали в Валахии — страстно, дико, и Алексей чувствовал, как его сердце бьётся в такт её движениям.

— Моя мать говорила, что мужчина должен быть сильным, — сказала она. — Но она не говорила, что он должен быть добрым. Вы — и то, и другое.

— Я просто человек, — ответил Алексей.

— Простых людей не выбирают королевы, — усмехнулась она.

А потом были Марфа и Пелагея. Они танцевали с ним вместе, и это было весело, легко, без намёков и обязательств.

— Мы будем защищать тебя, царевич, — сказала Марфа, когда танец закончился. — Как бабушка велела.

— И мы будем с тобой, — добавила Пелагея. — Всегда.

Алексей смотрел на них, на их светлые лица, на их улыбки, и чувствовал, как тепло разливается в груди.

— Спасибо, — сказал он. — Мне повезло с вами.

— Это нам повезло, — ответили сёстры и убежали, смеясь.

---

Ночь уже наступила, когда Алексей вышел на крыльцо. Где-то вдалеке ещё слышалась музыка, но здесь, на улице, было тихо и спокойно. Рядом встала Матрена.

— Ты устал, — сказала она.

— Устал, — признался он. — Но это хорошая усталость.

— Ты нашёл новых друзей, — заметила она. — И новых союзников.

— Нашёл, — кивнул он. — И, кажется, понял, что это важнее, чем битвы.

— Это и есть битвы, — ответила она. — Настоящие. Те, что ведутся не на поле боя, а в сердцах людей.

Она взяла его за руку, и они пошли к выходу. А за спиной продолжался бал, и музыка играла, и пары кружились, и Алексей знал: это мгновение, как и многие другие, он запомнит навсегда. Потому что это была его жизнь. И она была прекрасна. -Выиграл в карты потерянную крепость, -Вышла на балкон Мария Габсбург облаченная в доспехи.- Теперь тебе придется ее отвоевывать и становится лордом. -Лордом?- Удивился он. -Еще моя бабка объявила, что тот ко возьмет эту крепость станет лордом. Это государство долго унижало Габсбургов. -Вы думаете, что я пойду уничтожать это государство? -А выбора у тебя нет, этот титул ты теперь не продаешь и не откажешься от него. Титул без земли портит авторитет. Ее улыбка была хитра.

Алексей повернулся к Марии. Она стояла на балконе, залитая лунным светом, в тяжёлых доспехах, с гербом Габсбургов на груди. Её лицо было спокойно, но в глазах горел холодный огонь.

— Вы задумали это? — спросил он, чувствуя, как усталость сменяется злостью.

— Нет, — ответила она, и в её голосе не было лжи. — Так вышло. Баронесса фон Мюнхгаузен — авантюристка, но она не наша агентка. Она просто... баронесса фон Мюнхгаузен. Она действительно выиграла эту крепость в карты, и она действительно хотела с вами познакомиться. А то, что крепость имеет значение для моей семьи... это случайность.

— Случайность, — горько усмехнулся Алексей. — В большой политике не бывает случайностей.

— Бывают, — возразила Мария. — Но редко. Вам не повезло, царевич. Вы выиграли крепость, которую Швейцария не признаёт, Австрия хочет вернуть, а теперь вы должны её отвоевать. Потому что титул без земли — это позор. А позор для правителя — смерть.

— И вы предлагаете мне идти войной на Швейцарию? — спросил Алексей. — Ради клочка земли, который не нужен ни мне, ни вам?

— Я предлагаю вам идти к папе римскому, — ответила Мария. — Как раз после Варшавы. Путь лежит через Альпы, а Волчья пасть — ключ к этим горам. Возьмите её, и вы станете лордом. А папа римский, который хочет собрать коалицию против турок, будет рад такому союзнику.

— Вы всё продумали, — сказал Алексей, чувствуя, как внутри поднимается уважение к этой женщине.

— Я Габсбург, — просто ответила она. — Мы всегда думаем на несколько ходов вперёд. Но в этот раз я не лгу. Вы нужны нам, царевич. Не как пешка, а как союзник. Вы показали, что умеете побеждать. Вы показали, что умеете объединять. Вы показали, что умеете строить. С такой силой можно идти на Стамбул. И папа это понимает.

— А вы?

— А я хочу, чтобы моя империя выжила, — сказала она, и в её голосе впервые прозвучала усталость. — Турки у стен Вены. Они уже были там однажды. Если мы не остановим их сейчас, они придут снова. И тогда падёт не только Вена, но и вся Европа.

— И вы предлагаете мне стать вашим щитом?

— Я предлагаю вам стать нашим мечом, — поправила она. — Вместе мы сможем победить. Вместе мы сможем построить новый мир. Такой, о котором вы говорите. Свободный. Справедливый. Где каждый может верить в своего Бога.

— Вы верите в это? — спросил Алексей.

— Я верю в вас, — ответила Мария. — Потому что вы — первый правитель, который не ищет выгоды. Который не хочет власти. Который просто делает то, что должен. Таким не место в нашем мире, но вы здесь. И это значит, что мир может измениться.

Она протянула руку, и Алексей, помедлив, пожал её. Её ладонь была холодной, но пожатие — крепким.

— Я пойду на Варшаву, — сказал он. — А потом — посмотрим. Если папа захочет говорить, я приеду. Но не как ваш вассал. Как равный.

— Как равный, — кивнула Мария. — Этого достаточно.

Она повернулась и ушла в темноту, оставив Алексея стоять на балконе. Луна светила, где-то вдалеке ещё слышалась музыка, и он думал о том, что его жизнь снова усложняется. Но в этом усложнении было что-то правильное.

— Ты как? — спросила Оксана, подходя к нему.

— Жив, — ответил он. — Кажется.

— Ты справишься, — улыбнулась она. — Ты же наш.

— Ваш, — согласился он.

Она взяла его за руку, и они пошли в зал, где уже заканчивался бал. А за спиной оставалась ночь, и луна, и Мария Габсбургская в своих доспехах, и баронесса с её картами, и все те, кто верил в него. И Алексей знал: завтра будет новый день. Новые битвы. Новые победы. Но сегодня — сегодня он был дома. И это было главное.

---

Утром, когда солнце только вставало над Киевом, войско уже строилось. Казачки, стрельчихи, ушкуйницы, монахини, немки, французские мушкетёрши, польские и венгерские рыцарши, валашки, и даже рыцари королевы Балдуины — все они ждали своего царевича. Алексей вышел на крыльцо в походном кафтане, с палицей за спиной и клеймом на груди.

— Сегодня мы идём на Варшаву! — крикнул он, и тысячи голосов ответили ему. — За свободу! За Русь! За тех, кто верит в нас!

— За царевича! — закричали они.

И войско двинулось. Впереди — Алексей, рядом — три волчицы, сзади — вся его армия, его семья, его надежда. А за спиной оставался Киев — свободный, живой, верящий. И Алексей знал: он вернётся. Обязательно вернётся. Потому что это его дом. И он будет защищать его, пока жив.

---

Алексей открыл глаза. Палатка была той же, свечи горели, отбрасывая тени. Но в ней было не тихо. В ней было шумно. Оксана держала его за руку, Варвара проверяла пульс, Матрена стояла у входа, сжимая саблю.

— Он очнулся! — крикнула Оксана, и в её голосе слышались слёзы.

— Хвала Господу, — выдохнула Варвара.

— Не Господу, — усмехнулась Матрена. — Ему самому. Он сильный.

Алексей сел. Голова кружилась, но сознание было ясным. Он посмотрел на свои руки — на них не было ожогов, но он помнил огонь. Помнил святых. Помнил свой путь.

— Битва? — спросил он.

— Выиграна, — ответила Матрена. — Варшава пала. Враг бежит.

— А потери?

— Есть, — тихо сказала Оксана. — Но меньше, чем мы боялись.

— Мы идём в Рим, — сказал Алексей, вставая. — К папе. К новому миру.

— Ты бредишь, — покачала головой Варвара.

— Нет, — ответил он. — Я впервые вижу ясно.

Он надел кафтан, взял палицу и вышел из шатра. Ночь была звёздной, воздух — свежим. Где-то вдалеке ещё догорали костры, и солдаты праздновали победу.

— Царевич! — крикнула Стефана, заметив его. — Ты жив!

— Жив, — ответил он. — И готов идти дальше.

— Куда? — спросила она.

— В Рим, — сказал Алексей. — За новым миром.

Он пошёл, чувствуя, как за спиной собираются его воительницы. Как клеймо пульсирует ровно, спокойно. Как сердце бьётся в такт их шагам. Вперёд. К новой битве. К новой победе. К новому миру. Тому, где никто не будет сжигать святых. Где надежда будет сильнее страха. Где свобода станет не мечтой, а реальностью.

Глава 26

Поле битвы гремело. Гром пушек, треск мушкетов, лязг стали и предсмертные крики смешивались в один сплошной, чудовищный гул, который, казалось, сотрясал саму землю. Но в шатре царевича было тихо. Тихо и душно. Свечи горели, отбрасывая длинные тени на брезентовые стены, а Алексей лежал на походной лежанке, укрытый медвежьей шкурой, и смотрел в потолок. Хворь навалилась внезапно. Ещё утром он чувствовал себя бодро, скакал впереди войска, вдохновлял воительниц. А потом — резкая слабость, головокружение, и вот он уже летит с коня, падает в холодную лужу, и мир переворачивается. Теперь он лежал здесь, в палатке, слушая, как сражаются его воительницы, и чувствуя, как клеймо на груди пульсирует неровно, болезненно.

— Ты должен лежать, — сказала Оксана, сидящая рядом. Её лицо было бледным, но спокойным. — Горячка спадёт, и ты встанешь.

— А если не спадёт? — спросил он хрипло, чувствуя, как горло дерет сухость.

— Спадёт, — твёрдо ответила Матрена, стоящая у входа. — Мы не дадим тебе умереть.

— А битва? — он попытался приподняться, но слабость прижала его обратно. — Кто командует?

— Фекла, — ответила Варвара, проверяя его пульс. — Она взяла на себя командование артиллерией. Тараса — конницей. Стефана — пехотой. Настасья — ушкуйницами. Всё под контролем.

— А если они не справятся? — спросил Алексей, чувствуя, как страх сжимает сердце.

— Справятся, — сказала Матрена. — Они же твои воительницы. Ты их учил.

Он хотел ответить, но в этот момент палатку сотряс близкий разрыв — ядро упало где-то рядом. Свечи качнулись, зашипели, но не погасли.

— Они близко, — прошептал Алексей.

— Не близко, — покачала головой Оксана. — Это наши пушки. Фекла бьёт по врагу.

— А враг силён?

— Враг силён, — честно ответила Варвара. — Но мы сильнее. Ты дал нам штыки, редуты, картечь. Мы выстоим.

Алексей закрыл глаза. Он слышал, как за стенами шатра кричат командиры, как свистят пули, как стонут раненые. И чувствовал себя беспомощным. Впервые за всё время.

— Я подвёл вас, — сказал он тихо.

— Нет, — резко ответила Матрена. — Ты сделал всё, что мог. А теперь наша очередь.

Она вышла из шатра, и через мгновение за стеной раздался её голос — командный, стальной:

— Опричницы, за мной! В бой!

— Матрена! — крикнул Алексей, но она не услышала.

— Она вернётся, — сказала Оксана, беря его за руку. — Мы все вернёмся.

Он лежал, слушая, как бой приближается, как крики становятся громче, как пули свистят всё ближе. И вдруг — тишина. Странная, звенящая тишина, после которой всегда приходит или победа, или смерть.

— Что там? — спросил он.

-Бой царевич,- ответила ему Оксана.- Спи и ни о чем не думай. Она преподнесла ему ко рту лекарство, что погрузило его в сон. Сон был тяжёлым, как свинцовое одеяло. Алексей чувствовал, как его сознание проваливается сквозь слои реальности, туда, где время течёт иначе, где прошлое, настоящее и будущее сплетаются в один тугой узел. Карта Европы распростёрлась перед ним, как живая. Она дышала, стонала, истекала кровью. Гром пушек, треск мушкетов, крики раненых — всё это звучало здесь, в этом странном, нереальном пространстве.

Красный цвет заливал границы, как разлившаяся река. Он поднимался от Варшавы к Берлину, от Берлина к Парижу, от Парижа к Лондону. Он полз на восток, к Москве, на юг, к Стамбулу. Мир горел. Мир умирал. А потом, в этот багровый ад, упал нож. Тяжёлый, древний, с римским гербом на рукояти. Он вонзился в самое сердце Европы, и красный цвет стал ещё ярче, ещё страшнее.

— Мы все носители клейма, — голос Цезаря был низким, как подземный гул.

Алексей поднял голову. Перед ним стояли трое. Цезарь — в лавровом венке, с мечом в руке, его лицо было суровым, но глаза смотрели с какой-то древней усталостью. Александр Великий — в доспехах, со шлемом под мышкой, его взгляд был острым, как копьё. И святой Жак — в простой монашеской рясе, с деревянным крестом на груди, его лицо было спокойным, почти безмятежным.

— Над миром снова сгущается тьма, — сказал Александр, и его голос прозвучал, как эхо далёкой битвы.

— Тьма всегда была, — ответил Цезарь. — Но мы сражались. И вы, и я, и он, — он кивнул на Жака. — Каждый в своё время. Каждый со своим клеймом.

— Клеймо — это не дар, — тихо сказал святой Жак. — Это проклятие. Оно заставляет нас видеть то, что другие не видят. Чувствовать то, что другие не чувствуют. Идти туда, куда другие не идут.

— И умирать там, — добавил Александр, и в его голосе прозвучала горечь.

— Но мы не умерли, — возразил Цезарь. — Мы живы. В памяти людей. В их надеждах. В их страхах.

— И в тебе, — сказал святой Жак, глядя на Алексея. — Ты носишь наше клеймо. Нашу боль. Нашу судьбу.

— Я не хотел этого, — ответил Алексей, чувствуя, как клеймо на его груди пульсирует в такт их голосам.

— Никто не хотел, — усмехнулся Александр. — Но разве мы выбираем? Нас выбирают. Как тебя выбрала земля. Как меня выбрала Македония. Как его выбрал Рим. Как его выбрала церковь.

— Что я должен делать? — спросил Алексей.

— То, что делали мы, — ответил Цезарь. — Сражаться. Не за земли, не за власть, не за золото. А за тех, кто не может сражаться. За тех, кто верит. За тех, кто надеется.

— И умирать, если придётся, — добавил Александр.

— Но не сегодня, — сказал святой Жак. — Сегодня ты нужен живым.

Карта перед ними снова изменилась. Красный цвет отступил, но не исчез. Он сжался, затаился, готовый в любой момент выплеснуться снова. А в центре, там, где раньше была Варшава, горел золотой огонь.

— Это твой путь, — сказал Цезарь, указывая на огонь. — Ты должен пройти его. До конца.

— А что потом? — спросил Алексей.

— Потом будет новый мир, — ответил святой Жак. — Или не будет. Это зависит от тебя.

— И от тех, кто с тобой, — добавил Александр.

Они замолчали, и в этой тишине Алексей услышал голоса. Голоса своих воительниц. Они звали его. Они верили в него. Они ждали.

— Просыпайся, царевич, — сказал Цезарь. — Твоё место там.

— Среди живых, — кивнул Александр.

— Среди тех, кто любит тебя, — улыбнулся святой Жак.

И мир взорвался светом. Перед ним появился Руан, где стояла смотрящая на сгорающего в костре. Пламя взметнулось к небу, пожирая сухую древесину, и вместе с ним — тело человека в белой рубахе, с лицом, которое Алексей не мог разглядеть, но чувствовал: это лицо было ему знакомо. Толпа ликовала. Женщины в доспехах, мужчины в грубых башмаках, дети, которые ещё не понимали, что происходит, но уже кричали, потому что кричали все. Глаза горели, рты растягивались в улыбках, руки тянулись к огню, чтобы согреться.

— Почему они все ликуют, когда спасителя сжигают? — размышлял Алексей, стоя в этой толпе, чувствуя, как её горячее дыхание обжигает спину. — Почему они не бросились его спасать?

Он смотрел на костёр, и в голове крутились обрывки фраз, которые он слышал от Джозефины, от д’Артаньян, от кардинала Радовида. "Дикое время было. Святого Жака сожгли на костре. Он спас Францию от гибели, а в благодарность..."

— А в благодарность — огонь, — прошептал Алексей.

В его руке появилась палица. Тяжёлая, древняя, с вырезанными на древке рунами. Она пришла сама, как всегда, когда нужна была сила. Он сжал её, чувствуя, как дерево нагревается в ладони.

— Что ты делаешь? — раздался голос справа.

Алексей обернулся. Рядом стоял святой Жак — тот самый, которого он видел в видении с Цезарем и Александром. Но теперь он был не в монашеской рясе, а в той самой белой рубахе, которая уже начинала тлеть на костре. Его лицо было спокойным, даже счастливым.

— Я хочу спасти тебя, — ответил Алексей, сжимая палицу.

— Не надо, — сказал Жак. — Это мой путь. Я выбрал его сам.

— Но они... — Алексей посмотрел на толпу, которая скандировала что-то неразборчивое, — они не понимают, что делают.

— Понимают, — улыбнулся Жак. — Они знают, что я умираю за них. Но они боятся. Боятся того, что я им принёс. Свободу. Надежду. Веру. Страх сильнее любви. Поэтому они и ликуют. Потому что, когда я умру, страх уйдёт. А вместе с ним — и ответственность.

— Но ты не умрёшь, — сказал Алексей, делая шаг к костру. — Я не дам.

— Ты не можешь изменить прошлое, — покачал головой Жак. — Но ты можешь изменить будущее.

Пламя взметнулось выше, и Алексей увидел, как рубаха на святом загорается, как кожа начинает пузыриться, но лицо остаётся спокойным, а глаза смотрят на него с благодарностью.

— Помни, царевич, — сказал Жак, когда огонь поглотил его, — ты не один. Те, кто верит в тебя, никогда не дадут тебе умереть. Даже если придётся сжечь себя.

Алексей хотел закричать, но в этот момент толпа расступилась, и перед ним предстала она — дева в доспехах, с мечом в руке и факелом в другой. Её лицо было скрыто шлемом, но он узнал её по осанке, по тому, как она держалась.

— Ты? — спросил он.

— Я, — ответила она, снимая шлем.

Это была Жанна д’Арк. Та самая, которую в его мире называли Орлеанской девой. Но здесь, в этом мире, её звали иначе. Здесь она была святой Жак.

— Ты сожгла его? — спросил Алексей, чувствуя, как внутри поднимается волна гнева.

— Я сожгла себя, — ответила она, и в её глазах не было раскаяния. — Чтобы другие жили. Чтобы ты жил.

— Я не хочу такой жертвы, — сказал он.

— Никто не хочет, — усмехнулась она. — Но иногда это единственный путь.

Она протянула ему факел, и Алексей, не думая, взял его.

— Что я должен делать? — спросил он.

— Сжечь прошлое, — ответила Жанна. — Чтобы построить новое.

Она исчезла, а Алексей остался стоять с факелом в одной руке и палицей в другой. Толпа смотрела на него, и в её глазах он видел не страх, не ненависть, а надежду. Тот, кого они сожгли, был для них святым. Но тот, кто стоял перед ними сейчас, мог стать для них будущим.

Он подошёл к костру. Пламя было жарким, но он не чувствовал боли. Он протянул факел, и огонь перекинулся на него, но не обжёг, а обнял, как старая знакомая.

— Ты готов? — раздался голос Цезаря.

— Готов, — ответил Алексей.

— Тогда иди, — сказал Александр. — И помни: мы с тобой.

— Всегда, — добавил святой Жак.

И мир снова взорвался светом.

Глава 27

Варшава 8 часами ранее.

— Как всё до такого дошло? — спокойно восседала на своём троне Сигизмунда, и её голос, обычно звонкий и властный, сейчас звучал глухо, как колокол по умершему. За окнами гремел бой — грохот пушек, треск мушкетов, крики атакующих и стоны умирающих. Её столица, её Варшава, горела.

Напротив, у стены, стояли её последние советницы. Их было немного — те, кто не сбежал, не перешёл на сторону врага, не предал. Их лица были бледны, руки дрожали, но они молчали, потому что сказать было нечего.

— Всё должно было быть иначе, — продолжала королева, глядя в окно, где зарево пожара заливало небо багровым светом. — Я должна была стать королевой Руси. Я должна была войти в Москву, как победительница. А вместо этого... вместо этого я сижу здесь и жду конца.

— Ваше величество, — начала одна из советниц, пожилая женщина с лицом, изрезанным морщинами, — может быть, ещё не поздно? Может быть, договориться?

— С кем? — усмехнулась Сигизмунда. — С царевичем? Он не договаривается. Он освобождает. А тех, кто не хочет свободы, он просто... убирает.

В этот момент дверь распахнулась, и в зал вбежала запыхавшаяся фрейлина.

— Ваше величество! — крикнула она. — Первая линия обороны пала! Янычарки бегут! Гусары перебиты! В городе — русские!

— Кто командует? — спросила Сигизмунда, и в её голосе не было страха, только усталость.

— Ядвига, — ответила фрейлина, и это имя прозвучало как приговор. — Она ведёт их.

— Ядвига, — повторила королева. — Моя верная Ядвига. Моя правая рука. Моя... предательница.

— Она не предательница, — вдруг сказала одна из советниц. — Она просто... выбрала свободу.

— Свободу? — Сигизмунда встала, и в её глазах загорелся гнев. — Что вы знаете о свободе? Вы, которая всю жизнь служила мне за золото и земли? Свобода — это когда ты можешь выбирать. А что выбрала Ядвига? Она выбрала врага. Она выбрала того, кто разрушает нашу страну.

— Она выбрала жизнь, — тихо ответила советница. — Для себя. Для своих солдат. Для тех, кто устал от войны.

— Война — это наш удел, — отрезала королева. — Мы — шляхта. Мы рождены для войны. Без неё мы никто.

— Без войны мы можем стать кем-то другим, — возразила советница. — Строителями. Мирными жителями. Людьми.

— Людьми? — Сигизмунда усмехнулась. — Вы ещё наивнее, чем я думала.

Она подошла к окну. Внизу, на улицах Варшавы, кипел бой. Она видела, как казачки рубят её солдат, как стрельчихи штыками выкашивают её гвардию, как ушкуйницы поджигают дома, в которых прячутся её сторонники.

— Ядвига, — прошептала она. — Я тебя не прощу.

— Она не просит прощения, — раздался голос с порога.

Все обернулись. В дверях стояла Ядвига — вся в крови, с саблей наголо, с лицом, исполосованным шрамами. За её спиной — десяток казачек с пиками наперевес.

— Ядвига, — выдохнула Сигизмунда. — Ты пришла убить меня?

— Я пришла предложить вам сдаться, — ответила Ядвига, и в её голосе не было злорадства, только усталость. — Царевич обещал сохранить вам жизнь. И достоинство.

— Достоинство? — горько усмехнулась королева. — Что вы знаете о достоинстве, вы, которые бежите за мальчишкой, который обещает вам несбыточное?

— Он уже многое сделал, — возразила Ядвига. — Он освободил Киев. Он взял Вильнюс. Он разбил шведов. Он построил мир, где евреи и христиане, католики и православные могут жить вместе. Вы не сможете этого отрицать.

— Я ничего не отрицаю, — сказала Сигизмунда. — Я просто не хочу жить в его мире.

Она подошла к столу, взяла кубок с вином и поднесла к губам.

— Прощайте, Ядвига. Передайте своему царевичу, что я ухожу с честью. В отличие от некоторых.

Она выпила вино, и через мгновение кубок выпал из её рук. Тело королевы обмякло, и она медленно осела на пол.

— Яд, — сказала одна из советниц. — Она всегда носила его с собой.

Ядвига подошла к телу, наклонилась и закрыла королеве глаза.

— Она была достойной противницей, — сказала она. — Жаль, что не поняла этого сама.

Она повернулась к советницам:

— Вы сдаётесь?

— Сдаёмся, — ответила та, что говорила о свободе. — Мы устали от войны.

Ядвига кивнула и вышла на улицу, где её ждали казачки.

— Всё кончено, — сказала она. — Королева мертва. Город наш. Да здравствует новая королева. ***

Варшава встретила победителей пеплом и дымом. Карета царевича медленно катилась по улицам, где ещё недавно кипел бой. Теперь здесь было тихо — только стоны раненых, крики санитарок да редкие выстрелы в отдалении: добивали последние очаги сопротивления.

Алексей лежал на мягких подушках, укрытый медвежьей шкурой. Горячка отступила, но слабость ещё держала его в своих цепких руках. Рядом, на низкой скамеечке, сидела Оксана, держа его за руку. Матрена и Варвара расположились у окон, зорко глядя по сторонам.

— Мы въезжаем в город, — сказала Оксана, поглаживая его ладонь. — Варшава наша.

— Наша, — повторил Алексей, глядя в потолок кареты. — Ценой скольких жизней?

— Меньше, чем могло быть, — ответила Матрена, не оборачиваясь. — Ядвига убедила многих сдаться. Гарнизон почти не сопротивлялся.

— А те, кто сопротивлялся? — спросил он.

— Тех больше нет, — жёстко сказала Варвара. — Они сделали свой выбор.

Карета остановилась. За окном послышались голоса — знакомые, командные. Дверца распахнулась, и внутрь заглянула Фекла, вся в саже и крови, но с победным блеском в глазах.

— Царевич, — сказала она. — Дворец очищен. Советницы Сигизмунды присягнули нам. Ядвига ждёт вас в тронном зале.

— Я не могу идти, — слабо улыбнулся Алексей. — Ещё не могу.

— Мы вас донесём, — усмехнулась Фекла. — Или вы хотите, чтобы вас несли на руках, как царевича из сказки?

— Не хочу, — вздохнул он. — Но выбора нет.

Оксана помогла ему сесть, Матрена подхватила под руку, Варвара — с другой стороны. Вдвоём они вытащили его из кареты, и Алексей, опираясь на них, сделал первые шаги по варшавской мостовой. Ноги подкашивались, но он шёл. Потому что должен был.

На ступенях дворца их встретила Ядвига. Она была всё в той же крови, но её лицо было спокойным. Увидев Алексея, она опустилась на колено.

— Царевич, — сказала она. — Варшава ваша. Сигизмунда мертва. Я приношу вам присягу от имени тех, кто хотел мира.

— Встаньте, — сказал Алексей, и голос его, хоть и слабый, звучал твёрдо. — Я не принимаю присяг. Я принимаю союзы.

Ядвига поднялась, и в её глазах мелькнуло удивление.

— Союзы? — переспросила она.

— Союзы, — кивнул Алексей. — Мы не завоеватели. Мы освободители. Польша должна сама выбрать свой путь. Свою королеву. Свои законы.

— Но кто будет править? — спросила Ядвига. — Шляхта разрознена, магнаты бежали, народам нужен лидер.

— Пусть выберут, — ответил он. — А мы поможем. И защитим. Но не будем указывать.

Ядвига смотрела на него долго, потом усмехнулась:

— Вы необычный человек, царевич. Таким не место в нашем мире.

— Мне уже говорили, — улыбнулся Алексей. — И я начинаю в это верить.

Он прошёл в тронный зал. Трон Сигизмунды, пустой и сиротливый, стоял на возвышении. Алексей подошёл к нему, провёл рукой по резному подлокотнику.

— Уберите это, — сказал он. — Здесь будет зал для советов. Для всех. Для поляков, для литовцев, для украинцев, для евреев. Для тех, кто хочет строить новый мир.

— А вы? — спросила Ядвига. — Вы будете с нами?

— Я буду рядом, — ответил он. — Всегда.

Он повернулся и, опираясь на волчиц, пошёл к выходу. На пороге его догнал Иван — маленький, растрёпанный, с медведем под мышкой.

— Дядя! — крикнул мальчик. — Ты победил?

— Мы победили, — ответил Алексей, погладив его по голове.

— А теперь мы поедем домой? — спросил Иван.

— Теперь мы поедем в Рим, — сказал Алексей. — К папе. К новому миру.

— А потом домой? — настаивал мальчик.

— А потом домой, — улыбнулся Алексей. — Обязательно.

Они вышли на крыльцо, и солнце, пробиваясь сквозь дым, осветило их лица. Варшава лежала перед ними — разрушенная, но свободная. И Алексей знал: это только начало. Но начало, которое он запомнит навсегда. Все вокруг крутилось в своей суматохе, пока царевич сидел на коляске в сопровождении верных волчиц. Варшава готовилась к переговорам по разделению страны. Между Латышами, Белорусами и Украинцами, в которых Киевской градоправитель должен принять участие. Варшава гудела, как потревоженный улей. На улицах ещё дымились пожарища, но жизнь уже возвращалась в столицу: торговцы открывали лавки, горожане разбирали завалы, дети бегали с деревянными саблями, изображая недавнюю битву. А в королевском дворце, в большом зале, где когда-то Сигизмунда принимала послов, теперь кипели совсем другие страсти.

Глава 28

Алексей сидел в инвалидной коляске, которую для него смастерили походные кузнецы. Лёгкой, удобной, с подлокотниками из ивовых прутьев. Он всё ещё чувствовал слабость, но горячка отступила окончательно, и теперь он мог хотя бы сидеть и смотреть. Три волчицы стояли за его спиной, готовые в любую минуту прийти на помощь. Рядом, на низких скамьях, расположились представители тех, кто ещё недавно был под властью польской короны.

— Итак, — сказал Алексей, обводя взглядом собравшихся, — давайте говорить прямо. Война кончена. Речи Посполитой больше нет. Вопрос — что дальше?

— Как что? — подала голос рослая латышка в кожаном доспехе, с выбритыми висками и суровым лицом. — Мы хотим независимости. Своей земли, своих законов, своей веры.

— Мы тоже, — поддержала её белоруска, пожилая женщина в вышитой сорочке, с цепью городского старосты на шее. — Хватит нам быть чьей-то окраиной.

— А мы хотим объединиться с Киевом, — сказала молодая украинка, с казацким чубом и саблей на поясе. — Мы — одна вера, один язык, одна земля. Зачем нам делить то, что и так едино?

— Потому что Киев — это не вся Украина, — возразила латышка. — И не вся Беларусь. И не вся Литва. Каждый народ имеет право на свой дом.

— А кто будет защищать эти дома? — спросил Алексей, и все замолчали. — Вы? С вашими разрозненными дружинами? Или мы, с нашими пушками и штыками?

— Вы? — усмехнулась латышка. — А вы не станете новыми хозяевами? Как поляки?

— Не станем, — твёрдо ответил Алексей. — Мы не хотим хозяев. Мы хотим союзников. Равных. Таких, кто будет стоять плечом к плечу против общего врага.

— А кто у нас общий враг? — спросила белоруска.

— Турки, — сказал Алексей. — И те, кто за ними стоит. Тьма, которая хочет поглотить наш мир. Мы должны быть вместе, или мы погибнем поодиночке.

— И что вы предлагаете? — спросила украинка.

— Союз, — ответил он. — Не империю, не государство, а союз свободных народов. Каждый будет сам решать свои внутренние дела. Но внешняя политика, оборона, торговля — общие. И мы, Русь, будем гарантом этого союза.

— Гарантом? — переспросила латышка. — То есть вы будете главными?

— Координаторами, — поправил Алексей. — Кто-то должен брать на себя ответственность. Если не мы, то кто? Турки? Немцы? Шведы?

Советницы переглянулись. Потом украинка кивнула:

— Я согласна. Киев — наша мать. А матери доверяют.

— И я согласна, — сказала белоруска. — Но с условием: наши земли остаются нашими. Никаких московских наместников, никаких налогов в чужую казну.

— Только общие налоги, — уточнил Алексей. — На оборону, на дороги, на помощь бедным. Как решим вместе.

— А если не решим? — спросила латышка.

— Тогда я приду и помогу решить, — усмехнулся Алексей. — Миром. А если мир не поможет — силой. Но я надеюсь, что до этого не дойдёт.

Латышка смотрела на него долго, потом кивнула:

— Ладно, царевич. Убедили. Но смотрите: если обманете, мы сами с вами разберёмся.

— Не обману, — пообещал Алексей. — Слово даю.

Он поднял руку, и все присутствующие, повинуясь жесту, подняли свои.

— Тогда по рукам, — сказал он. — За союз. За мир. За новую жизнь.

— За новую жизнь! — повторили они.

Алексей откинулся на спинку коляски, чувствуя, как усталость наваливается снова. Но это была хорошая усталость — усталость дела, которое сделано правильно.

— Ты как? — спросила Оксана, наклоняясь к нему.

— Жив, — ответил он. — Кажется.

— Ты молодец, — сказала она. — Ты объединил тех, кто не должен был объединиться.

— Не я, — покачал он головой. — Мы. Все вместе.

— Все вместе, — согласилась она.

-Я думал, что Латыши пришлют Сауле,- усмехнулся Алексей -Они то ее и прислали, но у нее сей Час другие заботы. Скандалит с твоими невестами. Она в гневе от твоей болезни. Каждая обвиняет каждую.

— Женщины, — подумал Алексей про себя, и в этой мысли не было ни осуждения, ни насмешки — только усталое понимание. — Вечно они ссорятся из-за меня. А я даже не просил.

Он посмотрел на Оксану. Та улыбалась, и в её улыбке читалось: «А ты что хотел? Сам выбрал такую жизнь».

— Где они? — спросил Алексей. — Сауле и... остальные?

— В тронном зале, — ответила Оксана. — Ядвига предоставила им комнату для совещаний. Но совещание, кажется, переросло в выяснение отношений. Фекла кричит, Джозефина плачет, Елена угрожает, а Сауле... Сауле грозит вызвать каждую на дуэль.

— Боже мой, — простонал Алексей. — Они что, совсем с ума сошли? Я ещё не умер!

— Они боятся за тебя, — тихо сказала Оксана. — Каждая по-своему. Фекла боится, что ты умрёшь, и она не успеет сказать тебе что-то важное. Джозефина боится, что ты выберешь не её. Елена боится, что её мать будет права, и мужчины — это только боль. А Сауле... Сауле боится, что потеряла тебя, как потеряла свою бабушку.

— Глупости, — отмахнулся Алексей. — Я не умираю. И не собираюсь.

— Тогда иди и скажи им это, — посоветовала Матрена, стоящая с другой стороны. — Иначе они разнесут весь дворец.

Алексей вздохнул. Он чувствовал себя разбитым, но понимал, что женщины, которые любили его, заслуживали правды. Или хотя бы его присутствия.

— Ведите, — сказал он.

Волчицы покатили его коляску по коридорам дворца. Варшава за окнами медленно приходила в себя, а впереди, за тяжёлыми дверями, слышались голоса. Громкие, взволнованные, женские.

— Я первая его нашла! — кричала Фекла.

— Но он выбрал меня первой! — парировала Джозефина.

— Выбор — это не то, что случается один раз, — спокойно говорила Елена. — Выбор — это каждый день.

— А вы все забыли, что он не игрушка? — гремела Сауле. — Он живой человек! И он болен!

Дверь распахнулась. Женщины замерли, увидев Алексея в коляске. Их лица, только что искажённые гневом и обидой, вдруг стали мягче, тревожнее.

— Вы что, не можете поделить меня, пока я жив? — спросил он, стараясь говорить с лёгкой усмешкой. — Может, сначала дождётесь моей смерти, а потом поделите мои доспехи?

— Не смей так шутить! — выкрикнула Фекла, и в её глазах блеснули слёзы.

— Я не шучу, — ответил Алексей. — Я просто хочу, чтобы вы поняли: я не выбираю. И не буду выбирать. Не сейчас. Я болен, я устал, я хочу выздороветь и поехать в Рим. А вы... вы можете поехать со мной. Или остаться здесь. Но не ссориться.

— А если мы все поедем? — спросила Джозефина, вытирая слёзы.

— Тогда будет весело, — усмехнулся Алексей. — И, наверное, очень шумно. Но я привык.

Он посмотрел на Сауле. Та стояла, скрестив руки на груди, и в её глазах читалась обида.

— Сауле, — сказал он. — Ты — моя сестра. Не жена, не возлюбленная. Сестра. И я хочу, чтобы ты была рядом. Но не как соперница, а как друг.

Сауле молчала, потом подошла и, наклонившись, поцеловала его в лоб.

— Ты прав, — сказала она. — Я дура. Просто... я испугалась. Когда ты упал с коня, я думала, что потеряю тебя. Как бабушку.

— Не потеряешь, — пообещал он. — Я живучий.

Она улыбнулась, и напряжение в комнате спало. Фекла подошла и села на подлокотник коляски, Джозефина опустилась на колени рядом, Елена встала за спиной.

— Итак, — сказал Алексей. — Мы едем в Рим. Все вместе. Миром. И без драк.

— Без драк, — согласились они. Взгляд девушек перешел на него. -Ты почему не в постели?- Строго посмотрела Фекла. -Что?- удивился Алексей. -Что за безответственность?- Заговорила Сауле.- Только поправился, а лезет в переговоры. -Мальчишки вечно ветреные,-заговорила Жозефина.- В моей стране они щеголяют в платьях, а здесь вечно лезут. -И не говори,- добавила Елена. Их взгляд перешел на царевича.

— Быстро в постель!!!! — крикнули они хором, и в этом хоре было столько материнской, сестринской, женской заботы, что Алексей невольно поёжился.

— Но я только что... — попытался возразить он.

— Никаких «но»! — отрезала Фекла. — Ты ещё зелёный, как трава весной. Тебе нужен покой, а не политика.

— А переговоры? — спросил он, чувствуя, как его коляску уже разворачивают.

— Переговоры подождут, — сказала Джозефина. — Твоё здоровье важнее.

— Мы сами всё решим, — добавила Елена. — А ты будешь лежать и слушаться.

— Как маленький, — хихикнула Сауле, и в её голосе впервые за долгое время прозвучала искренняя радость.

Волчицы, до этого молча наблюдавшие за сценой, переглянулись и синхронно шагнули вперёд.

— Мы поможем, — сказала Матрена. — Отнесём его в постель.

— Не надо меня нести! — запротестовал Алексей. — Я сам!

— Сам он, — усмехнулась Варвара. — Только что на коляске сидел, а теперь сам.

— Я почти здоров, — соврал он, но его бледное лицо и дрожащие руки говорили об обратном.

Оксана, не говоря ни слова, наклонилась и, подхватив его на руки, как ребёнка, вышла из комнаты. Остальные последовали за ней. Алексей, чувствуя себя нелепо и трогательно одновременно, перестал сопротивляться.

— Вы все с ума сошли, — пробормотал он, уткнувшись в плечо Оксаны. — Я же царевич. Мне положено быть сильным.

— Сильным, — согласилась она. — Но не сейчас. Сейчас — слабым. И это нормально.

Они вошли в отведённые ему покои. Кровать была большой, с белоснежными простынями и горой подушек. Оксана аккуратно опустила его на неё, и женщины тут же начали укрывать его одеялами, поправлять подушки, заботливо совать ему в руки горячий напиток.

— Пей, — велела Фекла, протягивая кружку с травяным отваром. — Это от простуды.

— И ешь, — добавила Джозефина, ставя на тумбочку тарелку с супом. — Силы нужны.

— И спи, — сказала Елена, задергивая шторы.

— И не вздумай вставать, — пригрозила Сауле, скрещивая руки на груди.

Алексей смотрел на них — на своих воительниц, своих соперниц, своих подруг — и чувствовал, как тепло разливается по телу. Не только от отвара, но и от их заботы.

— А вы? — спросил он. — Вы будете здесь?

— Мы подежурим, — ответила Матрена. — По очереди. Чтобы никто не обидел.

— Кто меня обидит? — усмехнулся он.

— Ты сам себя обижаешь, — серьёзно сказала Варвара. — Своей глупостью. Поэтому мы и присмотрим.

Они расселись по комнате — кто на стульях, кто на полу, кто у окна. Свечи горели, отбрасывая тени, и в этой тишине, после шумного дня, было уютно.

Невесты следили за всем внимательно проследили чтобы он поел и попил, после чего задернули штору. -И без звука,- сказала на заключение Фекла. Повернувшись на бок и погрузился в сон. Он снова оказался, на цветочном поле, не святая Орлеанская дева сидела и плела венок.

— Спасительница Франции плетёт цветочный венок? — удивился Алексей, глядя на девушку, которая сидела на траве, перебирая васильки и ромашки. В её руках венок получался ровным, красивым, почти королевским.

— А что мне ещё делать? — ответила Жанна, не поднимая головы. — Войны кончились. Враги повержены. Король коронован. Осталось только ждать, когда меня сожгут.

— Ты знаешь? — тихо спросил Алексей.

— Знала, — она подняла глаза, и в них не было страха — только спокойная, тихая грусть. — С самого начала. Когда услышала голоса. Когда пошла к королю. Когда повела войско. Знала, чем это кончится.

— И всё равно пошла?

— А у меня был выбор? — она усмехнулась. — Меня выбрали. Как тебя. Как Цезаря. Как Александра. Мы не спрашиваем, мы просто... делаем.

— И ты не жалеешь?

— Жалею, — честно ответила Жанна. — О том, что не успела. О том, что мало. О том, что мир остался таким же, как был. Но я хотя бы попыталась.

Она протянула ему венок, и Алексей, не зная зачем, взял его.

— Это тебе, — сказала она. — Не в память, нет. В надежду. На то, что ты успеешь. Что ты сделаешь больше. Что ты не дашь себя сжечь.

— Я постараюсь, — сказал он, чувствуя, как пальцы сжимают цветы.

— Постарайся, — она встала, отряхнула платье. — А теперь — просыпайся. Тебя ждут. Твой новый мир не построится сам.

Она улыбнулась и исчезла, а поле вокруг стало таять, превращаясь в знакомые очертания комнаты.

Глава 29

Алексей открыл глаза. В комнате было тихо, только где-то вдалеке слышались голоса — его воительницы о чём-то спорили, но уже не зло, а скорее по привычке. На тумбочке стоял венок из полевых цветов — тот самый, что она дала ему во сне. Или не во сне?

— Ты проснулся? — раздался голос сидящей рядом Царицы Иоаны.

Алексей провёл рукой по лицу, всё ещё чувствуя странную лёгкость после сна, который был больше похож на путешествие между мирами. Венок из полевых цветов, стоящий на тумбочке, напоминал, что видение было настоящим. Но сейчас перед ним была мать — живая, встревоженная, с тёмными кругами под глазами.

— Несколько дней? — переспросил он хрипло, пытаясь сесть. Тело слушалось лучше, чем он ожидал. — А я думал, только ночь.

— Три дня, — уточнила Иоанна, и её голос дрогнул. — Лекари не знали, что делать. Ты горел, потом озноб, потом снова жар. А твои воительницы... они чуть не передрались у твоей постели.

— Иван? — Алексей почувствовал, как сердце сжалось. — Где он?

— С Боязетой, — ответила царица, и в её голосе послышалась тень улыбки. — Она, как оказалось, умеет успокаивать детей. Читает ему какие-то восточные сказки, водит по дворцу, даже кормить научилась. Иван уже называет её «тетя Лиза».

— Елизавета, — машинально поправил Алексей, чувствуя, как на душе становится теплее. — Она приняла крещение.

— Знаю, — кивнула Иоанна. — Патриарх мне рассказал. И про то, что вы задумали с этим союзом. С Византией. С Иваном. В котором его внучка станет Греческой столицей.

Алексей посмотрел на мать. Она выглядела уставшей, но спокойной.

— Ты не против? — осторожно спросил он.

— Я против того, чтобы моего сына делали пешкой в большой игре, — ответила она. — Но если Иван сам захочет... если вы с ним поговорите и он выберет... я не буду мешать.

— Спасибо, — сказал Алексей, и это слово было искренним.

Он откинул одеяло и встал. Ноги дрожали, но он устоял.

— Куда ты? — спросила Иоанна.

— К Ивану, — ответил он. — И к Боязете. Нужно поблагодарить её. И увидеть, что он в порядке.

Царица хотела возразить, но, увидев его лицо, только махнула рукой:

— Ходи уж. Только не переутомляйся.

Он вышел в коридор, и волчицы, словно чувствуя его движение, появились из ниоткуда. Матрена, Варвара, Оксана — все трое смотрели на него с тревогой и облегчением.

— Вы тоже не спали? — спросил он.

— Спали, — ответила Матрена. — По очереди. Чтобы никто не посмел тебя украсть.

— Кто меня украдёт? — усмехнулся он.

— Невесты, — серьёзно сказала Варвара. — Они уже составляли план, как разделить тебя.

— Я не делимый, — вздохнул Алексей.

— Мы им объяснили, — кивнула Оксана. — Но они не очень поняли.

Он покачал головой и пошёл дальше, чувствуя, как силы возвращаются с каждым шагом.

---

Иван сидел на ковре в своей комнате, обложенный игрушками и книгами. Боязета — теперь Елизавета — сидела рядом, держа в руках раскрытый фолиант с картинками. Мальчик слушал, затаив дыхание, и даже не заметил, как Алексей вошёл.

— ...и тогда дракон улетел, — читала Боязета, — и больше никогда не возвращался. А рыцарь вернулась домой и женилась на принце.

— А если рыцарь не хочет жениться? — спросил Иван.

— Тогда она мостаётся одна, — ответила она. — И ищет новые приключения.

— Как мой дядя, — вздохнул мальчик.

— Как твой дядя, — согласилась она, поднимая глаза.

Увидев Алексея, она замерла, потом улыбнулась:

— Ты жив.

— Жив, — ответил он. — Спасибо тебе. За Ивана.

— Не за что, — она смутилась. — Он хороший. И мне нужен был кто-то, кроме монахинь.

Иван, наконец, заметил брата и со всех ног бросился к нему.

— Дядя! Ты проснулся! А я думал... а она сказала, что ты просто спишь, но ты спал так долго!

— Я устал, — сказал Алексей, обнимая его. — Но теперь я отдохнул.

— А мы поедем в Рим? — спросил мальчик, отстраняясь.

— Поедем, — кивнул Алексей. — Все вместе.

— И тётя Лиза тоже? — Иван посмотрел на Боязету.

— Если захочет, — ответил Алексей.

Боязета покраснела, но ничего не сказала.

---

Вечером, когда город успокоился, Алексей сидел у открытого окна, глядя на звёзды. Рядом пристроилась Оксана.

— Ты счастлив? — спросила она.

— Счастлив, — ответил он. — А ты?

— А я всегда счастлива, когда ты рядом, — сказала она.

Он взял её за руку, и они долго сидели молча, слушая, как где-то вдалеке поют казачки, как скрипят половицы в старом дворце, как дышит новый мир, который они начинали строить.

— Завтра в Рим, — сказал он.

—Когда поправишься,- ответила она.-А на данный момент ты должен отдыхать.

Алексей усмехнулся, чувствуя, как Оксана поправляет одеяло, укутывая его плечи. Её забота была тёплой, но настойчивой — словно он снова был тем замерзшим путником на заставе, которого она когда-то оттирала снегом.

— Когда поправлюсь, — повторил он, не споря. — Хорошо. А пока... рассказывай, что там, за стенами?

Оксана помолчала, прислушиваясь к далёким голосам, доносящимся из тронного зала.

— Спорят, — сказала она. — Ядвига, Катарина, представители Литвы, Беларуси, Украины, Галиции. Даже посол Священной Римской империи приехал. Мария Габсбургская лично ведёт переговоры.

— И что решили? — спросил Алексей, хотя догадывался.

— Беларусь и Украина отходят под контроль Руси, — ответила Оксана. — Не как колонии, нет. Как равноправные части союза. Со своим советом, своими законами, но под единым командованием обороны и внешней политики. Литва забирает всю Прибалтику — от Мемеля до Ревеля. Галиция отходит Священной Римской империи — как буфер между вами и Габсбургами. А Польша остаётся в старых границах, но без королевы. Будут выбирать нового правителя — из местной шляхты, но под надзором союзного совета.

— И все участники вступают в обязательный оборонительный союз, — закончил Алексей. — Я правильно понял?

— Правильно, — кивнула Оксана. — Ещё договариваются о некоторых политических браках. Чтобы скрепить союз кровью.

— Надеюсь, не моей? — устало усмехнулся Алексей.

— Твоей тоже, — серьёзно ответила она. — Фекла уже предлагала твою кандидатуру для брака с литовской княжной. А Джозефина настаивает на союзе с Францией. Елена, конечно, хочет, чтобы ты женился на ней.

— Я ещё не умер, — вздохнул Алексей. — И не собираюсь. И жениться... когда-нибудь потом. Сначала мир, потом семья.

— Твои невесты так не считают, — покачала головой Оксана. — Они уже делят тебя.

— Пусть делят, — он закрыл глаза. — Я всё равно буду делать то, что должен.

Она ничего не ответила, только крепче сжала его руку. За окном стихали голоса, и где-то далеко запела казачка — грустную песню о степи, о доме, о любви.

— Знаешь, — сказал Алексей, не открывая глаз, — я, кажется, начинаю понимать, зачем я здесь. Не только чтобы освобождать города. А чтобы... строить. Мосты. Между людьми, между странами, между верами.

— И ты строишь, — тихо сказала Оксана. — Лучше всех.

— Ещё нет, — он открыл глаза и посмотрел на звёзды. — Но я стараюсь.

Они замолчали, и в этой тишине было что-то важное, что не нужно было выражать словами. А завтра будет новый день. Новые переговоры. Новые споры. Но сегодня — сегодня была ночь. Ночь, в которую он отдыхал. И его воительницы были рядом. И это было главное. Баня.

Баня была жаркой, как в аду, но Катарина, казалось, чувствовала себя здесь как рыба в воде. Она сидела на верхней полке, опираясь на посох, и смотрела на пять девушек, которые, прикрывшись полотенцами, расположились на нижних лавках. Пар клубился, лица раскраснелись, но взгляды были острыми.

— Итак, — начала она, — моему крестнику уже семнадцать. Через год, по нашим законам, он должен вступить в брак. Иначе — монастырь. Я, само собой, не желаю ему такой участи. А он, как вы знаете, затягивает процесс. Поэтому вы должны будете решить этот вопрос. Моё благословение есть. Вам только нужно решить, пока не поздно.

— Что значит «решить»? — спросила Фекла, и её голос прозвучал глухо из-за пара. — Мы уже всё решили. Каждая хочет его. Никто не уступит.

— Вот именно, — кивнула Катарина. — Поэтому я вас и собрала. Чтобы вы сами договорились. Или подрались. Мне всё равно. Но к концу года у него должна быть жена.

— А если он не захочет выбирать? — спросила Джозефина, поправляя выбившуюся прядь.

— Тогда выбирать будет он, — ответила Катарина. — Но вы должны дать ему пространство. А не душить своей любовью. Он человек, а не трофей.

— Он и есть трофей, — усмехнулась Елена. — Самый ценный. И я не отдам его никому.

— А кто тебя просит отдавать? — парировала Сауле. — Мы все здесь, потому что любим его. Но любить — не значит владеть.

— Слова, — отмахнулась Фекла. — Ты сама готова была вызвать нас на дуэль.

— Потому что вы довели меня, — ответила Сауле. — Он болел, а вы спорили, кому он достанется.

— Хватит! — рявкнула Катарина, и все замолчали. — Вы ведёте себя как дети. А он лежит больной и даже не знает, что вы тут устраиваете.

— Он знает, — тихо сказала Мария, которая до этого молчала. — Он всё знает. Потому что он не глупый.

— И что же он знает? — спросила Катарина, поворачиваясь к ней.

— Что мы все его любим, — ответила Мария. — И что он не может выбрать. Потому что выбор — это потеря. А он не хочет терять никого из нас.

— Тогда пусть берёт всех, — сказала Фекла, и в её голосе прозвучала решимость. — У нас не запрещено. Он царевич. Может иметь столько жён, сколько захочет.

— Это не в традициях Руси, — покачала головой Катарина. — И не в традициях Франции, Валахии, Литвы и Священной Римской империи.

— А мы создадим новую традицию, — сказала Джозефина. — Ту, где любовь не делят, а умножают.

— Красивые слова, — усмехнулась Елена. — А на деле — ревность, ссоры, интриги. Ты готова к этому?

— Я готова к тому, чтобы быть с ним, — ответила Джозефина. — А остальное приложится.

Катарина смотрела на них, и в её глазах читалась усталость.

— Ладно, — сказала она. — Договоритесь сами. Но помните: если вы не решите, решать буду я. А я человек жёсткий.

Она поднялась и вышла из бани, оставив девушек в облаках пара. Они молчали, глядя друг на друга.

— Что будем делать? — спросила Сауле.

— Ждать, — ответила Фекла. — Пока он сам не выберет.

— А если не выберет?

— Тогда мы выберем сами, — сказала Мария. — Но позже. А сейчас — идёмте. Ему нужен покой.

Они оделись и вышли, оставив баню пустой. А в соседней комнате Алексей, сидя на кровати, смотрел в окно и не знал, что его судьба только что решилась. Но это была его судьба. И она была прекрасна. *** 8 часов назад зал переговоров.

— Мы разобрались с делением, — начала русская царица, и её голос, привыкший к власти, звучал в зале переговоров как колокол. — А теперь обсудим закрепление союзов через браки.

За длинным столом, покрытым картой Европы, сидели те, кто только что перекроил границы. Ядвига — новая глава польской шляхты, Катарина — новгородская княгиня, представители Литвы, Беларуси, Украины, Галиции и Священной Римской империи. Мария Габсбургская, как всегда, была холодна и непроницаема.

— Что вы предлагаете? — спросила Ядвига, откидываясь на спинку стула.

— Для начала — брак Анны с вашим сыном Яном, — ответила Иоанна, и её взгляд стал жёстким. — Это скрепит союз между Русью и Польшей. Наши дети будут править вместе. Или, по крайней мере, будут дружить.

— Анна — воительница, — заметила Ядвига. — Мой сын — дипломат. Они могут дополнить друг друга.

— Или убить, — усмехнулась Катарина. — Но риск — благородное дело.

— А что насчёт других браков? — спросила Мария Габсбургская. — У вас есть ещё дочери. И сыновья.

— Вера ещё мала, — ответила Иоанна. — А Иван... у Ивана другие планы. Он должен стать царём Византии. И жениться на внучке патриарха.

— Византия? — удивилась Ядвига. — Её же не существует.

— Будет, — твёрдо сказала Иоанна. — Мы её возродим. С помощью папы римского и вашей помощи.

— А как же наш царевич? — спросила представительница Литвы. — Он тоже женится?

— Обязательно, — кивнула царица. — Но не сейчас. Сначала — мир. Потом — семья.

— А если он не захочет? — спросила украинская гетманша.

— Захочет, — усмехнулась Катарина. — У него уже есть из кого выбирать. Пять невест, и каждая готова драться за него.

— Пять? — удивилась Ядвига. — Это слишком много даже для царевича.

— Это его выбор, — пожала плечами Иоанна. — Или не выбор. Он пока не решил.

— Тогда, может, нам помочь? — предложила Мария. — Устроить турнир? Победительница получит его руку?

— Нет, — отрезала Иоанна. — Он не приз. Он человек. И он сам решит, когда придёт время.

— А если не решит? — спросила Ядвига.

— Тогда решим мы, — ответила царица, и в её голосе прозвучала сталь. — Но не сейчас. Сейчас — мир. А потом — посмотрим.

Она подняла кубок, и все присутствующие последовали её примеру.

— За мир! — сказала она.

— За мир! — ответили они.

И выпили. А за окнами вставало солнце над новой Европой — раздробленной, но свободной. И в центре этой свободы был он — царевич, который не хотел выбирать. Но выбор уже был сделан за него. Или нет? Время покажет. А пока — мир. И это было главное.

Глава 30

Алексей слабо улыбнулся, отставляя кружку с травяным отваром. Балдуина сидела напротив, и её лицо, изъеденное болезнью, в мягком свете свечей не казалось страшным — только печальным и очень человеческим. Он уже привык к нему, как привыкают к правде, какой бы горькой она ни была.

— Если не успеешь с невестами, — сказала она, отпивая чай из тонкой фарфоровой чашки, — то будет хорошая летопись. Притча о парне, который имел всё, а потом потерял всё. Люди любят такие истории.

— Ты думаешь, я всё потеряю? — спросил Алексей, чувствуя, как в голосе проскальзывает усталость.

— Если будешь тянуть — потеряешь, — спокойно ответила Балдуина. — Не потому, что они перестанут тебя любить. А потому, что они устанут ждать. А усталая любовь — это уже не любовь, а привычка. Или обида.

— Я не могу выбрать, — признался он. — Они все... они все разные. И каждая мне дорога.

— Тогда не выбирай, — пожала она плечами. — Живи так, как живёшь. Но помни: время не ждёт. Твоя болезнь — это знак. Ты смертен, как и все. И если ты не оставишь после себя ничего, кроме освобождённых городов, ты умрёшь один.

— Ты жестока, — усмехнулся Алексей.

— Я реалистка, — ответила Балдуина. — Мне нечего терять, кроме своей маски. А ты, мой милый, должен заботиться о своём здоровье. Не только ради себя. Ради них. Ради мира, который ты строишь.

Она поставила чашку и посмотрела на него долгим, внимательным взглядом.

— Я знаю, что такое боль, — сказала она тихо. — И знаю, что такое одиночество. Не дай им победить тебя.

— Не дам, — пообещал Алексей.

Она улыбнулась — той самой улыбкой, которая делала её лицо почти красивым.

— Тогда поправляйся. И езжай в Рим. А невесты... они подождут. Недолго. Но подождут.

Она поднялась, опираясь на посох, и направилась к выходу. На пороге обернулась:

— И не вздумай умереть, царевич. Я уже привыкла к тебе. А привыкать к новому спасителю у меня нет ни сил, ни времени.

Она вышла, и Алексей остался один. В комнате было тихо, только потрескивали свечи. Он смотрел на дверь, за которой скрылась королева без королевства, и думал о том, что, наверное, она права. Время не ждёт. И выбор, даже самый трудный, нужно делать. Но не сегодня. Сегодня — просто отдых. А завтра — новый день. И, может быть, новый шаг к тому миру, который он строил.

*** -Приветствую вас Царевич,- склонилась перед ним графиня Рашфор.- Нам пришлось проделать долгий путь, для встречи с вами и я наконец таки рада увидеть вас. Король Ричард 1 передает вам свои поздравления в вашем военном успехе и желает вам скорейшего выздоровления. Надеюсь мы сможем заключить торговый договор на выгодных основаниях. -Надеюсь товаром не будет кто-то из его дочерей. -У Ричарда нет детей. По крайней мере законных. Мужчины монархи страстны. И вам в нашем Матриархальном мире будет полезно дружить.

Алексей усмехнулся, откидываясь на подушки коляски. Слабость ещё давала о себе знать, но разум был ясен, и он мог вести переговоры — даже такие неожиданные.

— Рад познакомиться, графиня, — ответил он, жестом предлагая ей сесть. — Передайте королю Ричарду мою благодарность. Что касается торговли... я всегда за. Но хотелось бы услышать конкретные предложения.

Графиня Рашфор, высокая, сухопарая женщина с острыми чертами лица и цепким взглядом, опустилась на стул напротив. Её платье было строгим, почти пуританским, но на поясе висела тяжёлая связка ключей — символ её власти над торговой империей.

— Пушнина, лес, хлеб, — начала она, загибая пальцы. — Ваши товары, царевич, нужны Англии. А вам нужны наши корабли, оружие и, возможно, союзники против общего врага.

— Против турок? — уточнил Алексей.

— И не только, — многозначительно ответила Рашфор. — Шведы ещё не успокоились, датчане строят козни, а Габсбурги, как вы знаете, всегда готовы урвать свой кусок.

— Вы предлагаете военный союз? — спросил он, прищурившись.

— Я предлагаю дружбу, — поправила графиня. — А дружба, как известно, начинается с торговли. И, может быть, заканчивается ею. Но это лучше, чем война.

Алексей задумался. Англия была далеко, но её флот и торговые связи могли стать серьёзным подспорьем. К тому же, Ричард I, по слухам, был воинственным королём и не раз доказывал свою силу.

— Я согласен на торговлю, — сказал он наконец. — Но с условием: никакой работорговли. Никаких захваченных людей в качестве товара. Я не потерплю этого на своих землях.

— Разумно, — кивнула Рашфор. — Англия тоже не одобряет рабство. Мы предпочитаем добровольный обмен.

— Тогда пусть ваши корабли приходят в Ригу, Новгород и Киев, — сказал Алексей. — Мы обеспечим безопасность и справедливые пошлины. А ваши купцы — честную торговлю.

— Договорились, — графиня протянула руку, и Алексей пожал её.

Она поднялась, собираясь уходить, но на пороге задержалась.

— И ещё, царевич, — сказала она, оборачиваясь. — Берегите себя. Вы нужны не только вашим невестам, но и всей Европе. Такие, как вы, рождаются раз в тысячу лет.

— Я постараюсь, — улыбнулся он.

Она вышла, а Алексей остался сидеть, глядя в окно, где солнце уже клонилось к закату. Рядом бесшумно появилась Оксана.

— Ты как? — спросила она.

— Жив, — ответил он. — И, кажется, у нас появился новый союзник.

— Или новый враг, — заметила она. — Англичане хитры. Они дружат, пока выгодно.

— Все дружат, пока выгодно, — вздохнул Алексей. — Но это лучше, чем воевать.

Она взяла его за руку, и они долго сидели молча, слушая, как за окном стихает дневная суета. А завтра будет новый день. Новые переговоры. Новые союзы. Но сегодня — сегодня была победа. И это было главное.

Глава 31

Ночь над Варшавой стояла тихой. После кровавой битвы, после дней лихорадочных переговоров и суеты, город наконец погрузился в глубокий, тяжелый сон. Луна спряталась за тучами, и только редкие звезды мерцали сквозь рваные облака. Идеальный момент для свершения дела.

Группа наемных ассасинов бесшумно скользила по варшавскому саду, что раскинулся прямо под балконом королевских покоев, где сейчас отдыхал царевич. Черные плащи, приглушенные шаги, никаких бликов на оружии — профессионалы высочайшего класса. Восемь теней, восемь клинков, готовых вонзиться в сердце спящего.

— Действуем тихо и быстро, — командовала отрядом женщина в длинной мантии с капюшоном, скрывавшим лицо. Её голос был низким, почти мужским, но в нем чувствовалась сталь. — Цель — царевич. Живым не брать. Если проснется стража — отходим к реке.

— Есть, — прошептали ассасины, доставая веревки с крючьями.

Они уже замахнулись, чтобы забросить их на балкон, когда из темноты бесшумно выступили три фигуры. Три женщины в черных плащах — не тех, что носили наемники, а тех, что были частью самой ночи.

— А мы думали, к нам только гости с добрыми вестями приходят, — лениво протянула Матрена, поигрывая коротким мечом.

— А тут, глядишь, и развлечение, — добавила Варвара, вставая справа от сестры.

— Тихие такие, — почти ласково сказала Оксана, замыкая круг с левой стороны. — Вежливые. Жаль, что незваные.

Ассасины замерли. Их командирша сделала шаг назад, в тень.

— Убейте их, — коротко приказала она. — И продолжайте.

Первый наемник бросился на Матрену, но даже не успел замахнуться — её меч описал дугу, и клинок ассасина вместе с рукой упал на траву. Тихий вскрик, и всё. Второй и третий кинулись на Варвару и Оксану одновременно. Варвара приняла удар на щит, который каким-то чудом оказался у неё в руке, и тут же ответила, всаживая кинжал в горло противника. Оксана была ещё быстрее — она просто исчезла из виду, а когда появилась снова, двое наемников уже лежали на земле с перерезанными глотками.

— Да вы ж... — прошипела командирша, отступая дальше. — Кто вы такие?

— Мы — берегини, — ответила Матрена, делая шаг вперёд. — А ты, видно, забыла, что царевича охраняют не только стены.

— Слухи не врут, — усмехнулась Варвара. — Значит, вас послали те, кто не верит в слухи?

Командирша молчала. Потом резко выбросила руку, и что-то блеснуло в воздухе — метательная звезда полетела в сторону балкона. Но Оксана, не глядя, поймала её на лету.

— Нехорошо, — покачала она головой. — Мы же ещё не закончили разговор.

Из темноты выступили остальные ассасины — их было четверо. Они окружили волчиц, но те даже не шелохнулись.

— Восемь против трёх, — сказала командирша, наконец выходя на свет. Её лицо было скрыто маской, но глаза горели ненавистью. — У вас нет шансов.

— У нас всегда есть шанс, — ответила Матрена. — Пока мы дышим.

Бой был коротким и жестоким. Волчицы сражались как единое целое, как механизм, отлаженный годами тренировок и смертельных схваток. Матрена рубила мечом, Варвара колола кинжалом, а Оксана была везде и нигде одновременно. Ассасины падали один за другим, не успев даже понять, что произошло.

Командирша, видя, что дело проиграно, попыталась бежать, но Варвара настигла её у самой стены.

— Стой, — сказала она, приставляя к горлу женщины клинок. — Кто послал?

— Убей, — прошептала та. — Всё равно не скажу.

— Скажешь, — пообещала Матрена, подходя ближе. — У нас есть время. И способы.

Но командирша вдруг рассмеялась — тихо, надрывно.

— Не успеете, — выдохнула она, и из её рта потекла чёрная кровь. — Нас не берут живыми.

Она упала на колени, потом на землю. Волчицы переглянулись.

— Яд, — констатировала Оксана, наклоняясь к телу. — Зубы. Профессионалы.

— Но кто? — спросила Варвара.

— Узнаем, — ответила Матрена. — Если захотим. А пока — убираем тела. Царевич не должен знать, что его хотели убить. Он и так слишком слаб.

— А если покушение повторится? — спросила Оксана.

— Значит, будем ждать, — усмехнулась Матрена. — Мы же волчицы. А волчицы умеют ждать.

Они принялись за работу, и вскоре сад снова стал пустым и тихим. Только лёгкий ветер колыхал кусты, да звёзды мерцали в вышине. И никто, даже царевич, не узнал, что этой ночью его жизнь снова висела на волоске. Но его хранительницы были на страже. Как всегда.

*** Комната Ивана. Неожиданный лязг железа разбудил младшего царевича. -Что случилось,- резко вскочил он ото сна. -Ничего не случилось, спи,- ответила ему приживающаяся к нему Елизавета( Боязета). Последнее время они часто как будущие супруги стали проводить вместе от рассвета и до заката. Даже стали вместе спать. Ивана это радовало, что он больше мог не боятся, а бывшая мусульманка была в сметении.

Иван прислушался. Где-то внизу, в саду, раздавались приглушённые звуки — лязг металла, короткие вскрики, быстро стихающие шаги. А потом — тишина. Такая же тяжёлая, как до этого. Но он не был дураком. Он знал, что такое война. Знал, что такое смерть. И знал, что его брат — человек, на которого охотятся.

— Это были убийцы, — сказал он не вопросом, а утверждением.

Елизавета вздохнула. Её рука, лежавшая на его плече, чуть сжалась.

— Возможно, — ответила она, не желая лгать, но и не желая пугать. — Но ты не должен об этом думать. Твои тётушки-волчицы всё контролируют.

— Они не мои тётушки, — буркнул Иван, но голос его уже не дрожал. — Они дядины. И они его охраняют. А кто охраняет меня?

— Я, — тихо сказала Елизавета, и в её голосе прозвучала такая уверенность, что мальчик на мгновение поверил.

Он повернулся к ней. В темноте комнаты, освещённой лишь тусклым светом лампады, её лицо казалось спокойным и почти счастливым. Хотя он знал, что это не так. Она всегда была настороже. Даже когда улыбалась.

— Ты не умеешь драться, — сказал он, проверяя.

— Я умею умирать, — ответила она. — Это иногда полезнее.

— Не надо умирать, — попросил Иван, чувствуя, как сердце сжимается. — Я не хочу, чтобы ты умирала.

— И не буду, — пообещала она. — Пока ты рядом.

Он снова прислушался. Тишина. Только ветер шумит за окном. И где-то далеко, на первом этаже, скрипнула половица.

— А дядя знает, что ты теперь со мной? — спросил Иван, меняя тему.

— Знает, — кивнула Елизавета. — Он сам так решил. Сказал, что тебе нужен друг. А мне — семья.

— Ты нашла семью? — мальчик посмотрел на неё с надеждой.

— Кажется, да, — она улыбнулась, и в её глазах блеснули слёзы. — Хотя я ещё не привыкла.

— Привыкнешь, — уверенно сказал Иван. — Мы все привыкнем.

Она погладила его по голове, и он, чувствуя себя в безопасности, снова закрыл глаза. Но сон не шёл. В голове крутились обрывки мыслей — о брате, об убийцах, о странной женщине, которая стала ему ближе, чем родная мать. О том, что мир, который они строили, был хрупким. И о том, что, возможно, ему придётся стать сильным. Не завтра, не через год, а сейчас.

— Ты спишь? — спросила Елизавета через некоторое время.

— Нет, — ответил Иван. — Думаю.

— О чём?

— О том, что я хочу быть как дядя. Смелым. Сильным. Чтобы никто не мог нас убить.

— Ты уже смелый, — сказала она. — Ты не закричал, когда услышал шум. Ты спросил. Это уже много.

— Этого мало, — вздохнул мальчик.

— Этого достаточно для начала, — ответила Елизавета. — А остальное придёт. Я помогу.

— Правда? — он повернулся к ней.

— Правда, — она взяла его за руку. — Обещаю.

Иван сжал её ладонь и, чувствуя, как тепло разливается по телу, наконец уснул. А Елизавета долго сидела рядом, глядя в потолок, и думала о том, что этот маленький мальчик, который боялся темноты и спал с медведем, однажды станет великим правителем. И что она будет рядом. Всегда. Потому что она дала слово. И слово это было крепче любой клятвы.

Глава 32

Утро встретило Алексея свежим ветром из открытого окна и солнцем, которое золотило шпили Варшавы. Он сел на кровати, чувствуя, как тело наполняется силой — той самой, что покинула его несколько дней назад. Слабость ушла, горячка отступила, и только лёгкая истома напоминала о пережитой болезни.

Он встал, подошёл к умывальнику, плеснул в лицо ледяной водой и, накинув кафтан, вышел в соседнюю комнату, где на столе была разложена большая карта Европы.

— Решил не валяться? — раздался голос Матрены. Она стояла в дверях, опираясь на меч, и смотрела на него с одобрением.

— Вылежался, — ответил Алексей, проводя пальцем по изгибам рек и линиям границ. — Дел невпроворот. А я в постели.

— Ну, смотри, — усмехнулась она. — Если свалишься снова — пеняй на себя.

Он не ответил, углубившись в карту. На ней всё ещё были видны старые границы, но поверх них, карандашом и чернилами, уже были нанесены новые — те, что родились в переговорах последних дней. Киевская Русь, Литва, Польша, Галиция под протекторатом Габсбургов, Валахия, расширенная за счёт соседних княжеств, и... Византия. Пятно на карте, которого ещё не было, но которое уже грезилось патриарху, кардиналу, раввину и ему самому.

— Что думаешь? — спросила Оксана, появляясь с подносом, на котором дымилась каша и травяной чай.

— Думаю, что путь будет долгим, — ответил Алексей, беря кружку. — Варшава — Краков — Вена — Рим. А потом... потом посмотрим.

— А невесты? — напомнила Варвара, входя следом. — Они тоже поедут?

— Поедут, — вздохнул он. — Куда они денутся.

— И где они все поместятся? — усмехнулась Матрена.

— Как-нибудь, — ответил Алексей, чувствуя, что его жизнь снова превращается в цирк. — Главное — чтобы не передрались.

— Не передерутся, — пообещала Оксана. — Мы присмотрим.

— Это вы мне обещаете? — он поднял бровь.

— Это мы себе обещаем, — серьёзно сказала Варвара. — Им же хуже будет.

Алексей покачал головой и снова посмотрел на карту. Вена. Рим. Папа. Коалиция. Турки. Столько дел, столько забот, а он ещё не решил, кому отдать своё сердце. Или не отдавать никому.

— Ладно, — сказал он, отставляя кружку. — Составляем маршрут. И готовимся к отъезду. Через три дня — в путь.

— А как же переговоры? — спросила Матрена.

— Переговоры почти закончены, — ответил он. — Остались формальности. Ядвига справится.

— Ты ей доверяешь? — удивилась Варвара.

— Она выбрала свободу, — сказал Алексей. — Как и мы. Этого достаточно.

Он склонился над картой, и волчицы, переглянувшись, оставили его одного. Только Оксана задержалась у двери.

— Ты счастлив? — спросила она.

— Счастлив, — ответил он, не оборачиваясь. — А ты?

— А я всегда счастлива, когда ты рядом, — сказала она и вышла.

Алексей остался один. Солнце поднималось всё выше, заливая комнату светом, и он, глядя на карту, думал о том, что этот путь, который ему предстоял, был не просто дорогой. Это был путь к новому миру. И он пройдёт его. До конца. -Выздоровел герой лужи?-Вошла в комнату Анна. Я смутился. -Ты теперь солдатская хохма. Победил Шведов, Поляков, Турков, а луже проиграл. Будь осторожен в Европе. Там много луж. -Мы убережем его от луж,- ответила Оксана.-Будем высушивать на каждом шагу. Волчицы рассмеялись.

Алексей покраснел, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Солдатская хохма — это было что-то новенькое. Выходит, теперь его будут помнить не только как освободителя Киева и победителя шведов, но и как героя, сражённого лужей.

— Очень смешно, — буркнул он, отворачиваясь к карте. — Я рад, что моё выздоровление стало поводом для веселья.

— Не дуйся, братец, — Анна хлопнула его по плечу, отчего он едва не уткнулся носом в стол. — Мы просто рады, что ты жив. А лужа — это ерунда. Главное, чтобы ты больше не падал. А то твои невесты чуть не передрались, пока ты валялся.

— Они уже передрались, — поправила Варвара. — Мы еле разняли.

— И кто победил? — не удержался Алексей.

— Все проиграли, — усмехнулась Матрена. — Как всегда.

Анна засмеялась, и её смех, звонкий и заразительный, разнёсся по комнате.

— Ладно, герой, — сказала она, вытирая глаза. — Я пришла не только дразнить тебя. Мать просила передать, что через три дня выезжаем в Краков. Там встретимся с австрийскими послами и окончательно утвердим границы.

— А потом Вена? — спросил Алексей.

— А потом Вена, — кивнула Анна. — И Рим. Но до Рима ещё добраться надо. Дорога долгая.

— И полная луж, — добавила Оксана, и все снова рассмеялись.

Алексей покачал головой, но улыбнулся. В конце концов, в этой шутке была доля правды. Он действительно был героем, но героем, который иногда падал. И это делало его человечнее.

— Ладно, — сказал он, возвращаясь к карте. — Давайте лучше обсудим маршрут. А насчёт луж... я постараюсь быть осторожнее.

— Постарайся, — серьёзно сказала Анна. — Потому что если ты упадёшь в лужу в Вене, твои невесты устроят там конец света.

— Они и так устроят, — вздохнул Алексей. — Вопрос времени.

Он склонился над картой, и волчицы, а заодно и Анна, принялись обсуждать предстоящий путь. Краков, Вена, Рим. И, возможно, что-то ещё. Впереди была новая глава его жизни. И он был готов к ней. Даже если на пути встречались лужи. Войско уже собиралось на площади. Эта армия была огромной. Армия Алексея что пойдет на запад и армия царицы, что пойдет на юг.

На площади перед королевским дворцом, где ещё недавно гремели пушки и раздавались крики сражений, теперь царил деловой, сосредоточенный гул. Войско собиралось в поход — не на битву, нет, на этот раз — на дипломатию. Но дипломатия, как знал Алексей, иногда была опаснее войны.

Армия, которая должна была идти на запад, под его командованием, выглядела внушительно. Казачки Стефаны, ушкуйницы Настасьи, стрельчихи Феклы, монахини Феодоры, немецкие наёмницы Гретхен, французские мушкетёрши д’Артаньян, польские и венгерские рыцарши, валашки и даже рыцари королевы Балдуины — все они выстроились в длинные колонны, готовые двинуться в путь. Знамёна развевались на ветру, доспехи блестели, и только лица воительниц были серьёзны.

А на юг, под командованием царицы Иоанны, собиралась другая армия — та, что должна была обезопасить границы от возможных турецких вторжений. Тараса с казачками, Анна и Вера с царскими стрельчихами, а также свежие полки, прибывшие из Москвы и Новгорода, — всё это было готово выступить на защиту новых рубежей.

— Никогда не видел такого, — сказал Алексей, глядя на эту мощь с балкона. — Столько воинов в одном месте.

— А ты думал, — ответила стоящая рядом Катарина. — Ты объединил то, что никто не мог объединить. Теперь это войско — твоя сила. И твоя ответственность.

— Я знаю, — вздохнул он. — Потому и переживаю.

— Не переживай, — она хлопнула его по плечу. — Справятся. И твои воительницы, и мать. А ты — смотри, не свались в лужу.

— Опять вы про лужу, — простонал Алексей, но в глазах его плясали смешинки.

— А ты не давай повода, — усмехнулась Катарина.

Она ушла, а он остался стоять, глядя на войско. Сзади подошла Оксана.

— Ты готов? — спросила она.

— Готов, — ответил он. — А ты?

— Я всегда готова, — сказала она. — Потому что я с тобой.

Он взял её за руку, и они спустились вниз, где уже ждали лошади. Впереди был Краков, Вена, Рим. И, может быть, что-то ещё. Но это была его жизнь. И он проживёт её до конца. Алексей был усажен в карету где его ожидали Иван, Арман и метрополит. Все они сидели перед разложенной картой Европы. -Отлично,- ухмыльнулся я.- Давно мужской компании не хватало. -Как раз обсудим наши действия,- заговорил Арман. -Без нас эти варварши друг друга перережут,- добавил метрополит. Иван просто ничего не понимал.

Алексей откинулся на мягкие подушки кареты, чувствуя, как усталость последних дней медленно отпускает. Внутри было тепло и уютно — в отличие от суеты снаружи, где воительницы заканчивали последние приготовления. Рядом с ним, на противоположной скамье, расположились трое: Иван, который сжимал в руках медведя и смотрел на карту с любопытством и непониманием; Арман, шпион кардинала, который, казалось, чувствовал себя здесь как дома; и митрополит, суровый старик с пронзительным взглядом, привыкший повелевать, а не подчиняться.

— Отлично, — ухмыльнулся Алексей. — Давно мужской компании не хватало.

— Как раз обсудим наши действия, — заговорил Арман, разглаживая карту. — Пока эти... варварши заняты выяснением отношений, мы можем спокойно всё продумать.

— Без нас эти варварши друг друга перережут, — добавил митрополит, и в его голосе послышалась усмешка.

Иван просто ничего не понимал. Он переводил взгляд с одного на другого, хлопая глазами, и только крепче прижимал к себе медведя.

— Дядя, а они кто? — спросил он тихо, кивая на Армана и митрополита.

— Друзья, — ответил Алексей, погладив его по голове. — Которые помогают нам строить новый мир.

— А почему они называют женщин варваршами? — не унимался мальчик.

— Потому что они старые и ворчливые, — улыбнулся Алексей. — Но ты не обращай внимания.

Арман усмехнулся, но промолчал. Митрополит нахмурился, но тоже не стал спорить.

— Итак, — Арман снова вернулся к карте, — наш маршрут: Краков, Вена, Рим. В Кракове встретимся с австрийскими послами и окончательно утвердим границы. В Вене — с императрицей Фердинандой. В Риме — с папой.

— А что мы будем делать в Риме? — спросил Иван, забыв о медведе.

— Просить благословения, — ответил митрополит. — И договариваться о новом крестовом походе.

— На турок? — уточнил мальчик.

— На турок, — кивнул Алексей. — Но это не главное. Главное — объединить всех, кто хочет мира. И построить новую Европу.

— А я там нужен? — спросил Иван, и в его голосе послышалась робкая надежда.

— Ещё как нужен, — серьёзно сказал Алексей. — Ты — будущее. И ты должен всё видеть и запоминать.

Иван выпрямился, и его лицо стало почти взрослым.

— Я запомню, — пообещал он.

— Вот и молодец, — улыбнулся Алексей.

Карета тронулась, и они поехали по варшавским улицам, где всё ещё дымились пожарища, но где уже появлялись первые ростки новой жизни. Впереди был Краков, Вена, Рим. И новая глава их общей истории. -Этот мир Иван матриархален,- начал рассказывать Патриарх.-Но его опорой являемся мы мужчины. Без нас женщины бы давно друг друга перебили. По сказаниям Адам отдал себя в жертву и покинул рай, так-как любил Еву и взял на себя хранение домашнего очага.

Иван слушал, раскрыв рот. Его глаза, большие и серьёзные, перебегали с патриарха на Алексея, потом на карту, потом снова на патриарха. Он, конечно, слышал эту историю — в пересказе монахинь, в поучениях матери, в обрывках разговоров, которые вели взрослые. Но сейчас, в этой карете, среди мужчин, которые собирались менять мир, она звучала иначе.

— Адам ушёл из Рая не потому, что его изгнали, — продолжал митрополит, и его голос, обычно суровый, сейчас звучал почти ласково. — Он ушёл сам. Потому что не мог оставить Еву одну. Потому что любил. И взял на себя хранение очага — не как слабый, а как сильный. Потому что настоящая сила — это не меч и не власть. Это умение заботиться.

Глава 33

— А что такое очаг? — спросил Иван, хотя, наверное, знал ответ.

— Очаг — это дом, — ответил Арман, не отрываясь от карты. — Это место, куда хочется возвращаться. Это семья. Это мир, который ты строишь внутри себя, чтобы потом построить его снаружи.

— И вы хотите, чтобы я построил мир? — тихо спросил мальчик.

— Мы хотим, чтобы ты помог нам его построить, — сказал Алексей, кладя руку на плечо брата. — Не один. Вместе. Как Адам и Ева. Как мужчины и женщины. Как все мы.

Иван кивнул, и в его глазах загорелся тот самый огонь, который Алексей видел в глазах своих воительниц. Огонь надежды.

— А что я должен делать? — спросил он.

— Сначала — учиться, — ответил митрополит. — Слушать, смотреть, запоминать. А потом — решать. Когда придёт время.

— А когда придёт время? — не унимался Иван.

— Скоро, — сказал Арман. — Но не сейчас. Сейчас — дорога. Краков, Вена, Рим. А потом-Греция. Став царем, тебя будет ждать много работы. Женщины вечно стремятся лезть в драку. Считают, что война несет им славу. И поэтому мы мужчины должны их сдерживать. Поэтому мы и являемся церковной властью. Без нас, они друг друга уже давно бы перебили. И ты должен быть готов к этому Иван. На тебе стоит судьба Византии. Иван прижал к себе медвежонка. -Не бойся, - успокоил его Алексей. - От страхов тебя защитит Елизовета. Ты главное ее удерживай от глупостей. -Это мы уже решили, - сделал вывод Метрополит.- А теперь что будем делать с Европой. Вашей задачей царевич является построить в ней долгожданный мир. Религиозные и классовые войны, да и просто феодальные. Из-за этого в Европе нет порядка и Турки этим пользуются. А с твоим приходом есть шанс поставить христианский мир в эпоху процветания. -И что вы предлагаете делать? Захватить всю Европу? -Нет, но убедить не резать друг друга. -Для этого нужна сила,- думает Алексей про себя.- Та сила, что будет сильнее чем религиозная и военная. Та что сможет крутить судьбой государств и держать монархов на привязи. Такая сила была в моем прошлом мире. Экономическая. Корпоративная. Нужна корпорация.

Алексей задумался, глядя на карту, где Европа всё ещё была раскрашена в цвета враждующих королевств, герцогств и республик. Митрополит прав — без порядка христианский мир долго не продержится. Турки только и ждут, когда можно будет ударить по ослабленному врагу. Но как убедить монархов не резать друг друга? Словом? Угрозой? Деньгами?

— Для этого нужна сила, — сказал он вслух, отвечая на свои мысли. — Такая сила, что будет сильнее, чем религиозная и военная. Та, что сможет крутить судьбой государств и держать монархов на привязи.

— И что же это за сила? — спросил Арман, отрываясь от карты.

— Экономическая, — ответил Алексей. — В моём прошлом мире были... корпорации. Организации, которые объединяли купцов, банкиров, промышленников. Они могли влиять на правителей через деньги, кредиты, торговлю. Если мы создадим такую корпорацию, которая будет связывать страны общими интересами, то война станет невыгодной.

— Ты предлагаешь создать торговый союз? — уточнил митрополит. — Вроде Ганзы?

— Нечто подобное, но глобальнее, — кивнул Алексей. — Ганза объединяла только города. А мы можем объединить целые государства. Общий рынок, общая валюта, общие законы для торговли. Если страны будут зависеть друг от друга экономически, им будет сложнее воевать.

— А кто будет управлять этой корпорацией? — спросил Арман.

— Совет, — ответил Алексей. — Из представителей всех стран-участниц. И, возможно, один человек, который будет координировать их действия. Но не как монарх, а как... председатель. Которого выбирают.

— И ты хочешь стать этим председателем? — усмехнулся митрополит.

— Нет, — покачал головой Алексей. — Я хочу создать систему, которая будет работать без меня. Я не вечен.

Иван, который слушал, затаив дыхание, вдруг спросил:

— А я могу быть председателем?

— Можешь, — улыбнулся Алексей. — Но сначала выучись. И построй свою Византию. А потом — может быть.

— А если другие не захотят объединяться? — спросил Арман. — Если они предпочтут войну?

— Тогда мы покажем им, что война — это дорого, — жёстко сказал Алексей. — Дороже, чем мир. И что выгоднее торговать, чем воевать.

— Ты хочешь наказать их экономически? — удивился митрополит.

— Если придётся, — кивнул Алексей. — Но я надеюсь, что до этого не дойдёт. Люди не глупы. Они поймут.

— Ты слишком веришь в людей, царевич, — покачал головой Арман.

— А вы — слишком мало, — ответил Алексей. — Но мы это исправим.

Он снова посмотрел на карту. Краков, Вена, Рим. А потом — новая Европа. Европа, где вместо пушек будут торговать, вместо войн — строить, вместо ненависти — любить. Это была утопия. Но он уже построил несколько утопий. Построит и ещё одну.

— Итак, — сказал он, — наша задача: в Кракове договориться с австрийцами о торговле. В Вене — с императрицей о союзе. В Риме — с папой о благословении. А по дороге — думать, как создать корпорацию.

— И не забывать о лужах, — усмехнулся Арман.

— И о лужах, — вздохнул Алексей. — Это самое главное.

-Две лужи уже принадлежат турку,- тяжело вздохнул метрополит.- Черная и Средиземная. Барбаросса всем не дает покой. -Пиратская свора командует на двух морях,- добавил Арман.- Во Франции они еще не хозяйничают, но риск есть.того глядишь и Марсель осаждать начнут. После гибели испанского флота на Гибралтаре Турки усилили свое влияние на средиземном море. В Риме будет тяжело. Алексей нахмурился, глядя на карту, где Чёрное и Средиземное моря были обозначены тревожным красным цветом. Барбаросса — это имя он слышал и в своём мире. Грозный пират, адмирал османского флота, который держал в страхе всё побережье. Но здесь, в этом мире, он был ещё и женщиной. И, судя по всему, очень опасной.

— Барбаросса, — повторил Алексей, пробуя имя на вкус. — Хасан-паша? Или как её там?

— Хайреддин Барбаросса, — ответил Арман. — Женщина, которую боятся даже султанши. Она командует флотом, грабит торговые корабли, захватывает города. Говорят, у неё целый флот — сотни кораблей, тысячи янычарок. И она не знает пощады.

— И как с ней бороться? — спросил Алексей.

— Никак, — пожал плечами митрополит. — Пока не было флота, который мог бы противостоять ей. Испанцы пытались — утопили свой флот у Гибралтара. Французы не рискуют. Англичане далеко. Остаёмся мы.

— У нас есть флот? — спросил Алексей.

— Был, — усмехнулся Арман. — Речной, казачий, но его уничтожили. Турки. Есть и Новгородский, но он торговый и ему придется далеко плыть. Ближайший по речке на территорию крымского ханства.

— Я напишу Катарине, — сказал Алексей, уже мысленно составляя письмо. — Попрошу её собрать дружину с флотом и поплыть на помощь Вере. Может, десант на Крым выйдет. Казаки Тарасы помогут.

Митрополит покачал головой, разглядывая карту, где Крымский полуостров торчал, как заноза, в Чёрном море.

— У Веры сложное войско, — заметил он. — Боярские дружины, стрельчихи, наёмницы. Все они хороши на суше, но на море... На море нужны другие люди. Моряки. А у нас их почти нет.

— Будут, — твёрдо сказал Алексей. — Казаки Тарасы умеют плавать. Они на своих чайках до Стамбула доходили. А если им дать нормальные корабли...

— Если дать, — усмехнулся Арман. — А где их взять?

— Построим, — ответил Алексей. — Или купим. У англичан, у голландцев. Деньги есть. Строгановы дадут. Ядвига даст. Может, и Габсбурги раскошелятся.

— Ты слишком оптимистичен, царевич, — вздохнул митрополит.

— А вы слишком пессимистичны, — парировал Алексей. — Мы освободили Киев, взяли Варшаву, разбили шведов. Построим и флот.

Он повернулся к Ивану, который смотрел на карту с таким видом, будто уже видел себя капитаном.

— А ты, Иван, — спросил он, — хотел бы плавать на корабле?

— Хотел бы, — ответил мальчик, и в его глазах загорелся огонь. — Но сначала я должен стать царём Византии.

— И это тоже, — улыбнулся Алексей. — Но и о море не забывай. Византия без флота — не Византия.

Иван кивнул, и его лицо стало серьёзным, почти взрослым.

— Я запомню, — пообещал он.

— Вот и молодец, — сказал Алексей, и снова повернулся к карте. -Ты только с браком не промахнись герой, - заговорил метрополит.- Время идет. Не решишь сам, решат за тебя. -Вы все мне покоя не дадите по этой теме? Кивок. -Твой брак очень выгоден. Ты золотая жила. Брак со святым укрепляет род, от них рождаются сильные девы и династия крепнет. И те кто тебя получат останутся в плюсе.

Алексей вздохнул, чувствуя, как разговор снова сворачивает на болезненную тему. Митрополит был прав — время шло, и его невесты не собирались ждать вечно. Но как выбрать? Как отдать предпочтение одной, зная, что остальные будут страдать?

— Вы все мне покоя не дадите с этой темой? — спросил он, хотя ответ уже знал.

— Не дадим, — хором ответили Арман и митрополит.

— Твой брак очень выгоден, — продолжил священнослужитель, и его голос стал наставительным. — Ты золотая жила, царевич. Брак с тобой укрепляет род, от таких союзов рождаются сильные девы, и династия крепнет. Те, кто тебя получит, останутся в плюсе.

— Я не золотая жила, — возразил Алексей. — Я человек.

— Человек, за которого готовы драться пять женщин, — усмехнулся Арман. — Это дорогого стоит.

— А если я не выберу никого? — спросил Алексей, хотя знал, что это не вариант.

— Тогда выберем мы, — жёстко сказал митрополит. — И ты пойдёшь под венец с той, кого укажут. Потому что государство важнее твоих чувств.

— Жестоко, — покачал головой Алексей.

— Реалистично, — ответил Арман. — Мир, который ты строишь, нуждается в наследниках. А наследники появляются только в браке.

— Или вне брака, — заметил Алексей, но тут же пожалел о своих словах.

— Не смей, — рявкнул митрополит. — Ты царевич, а не бастард. Твои дети должны быть законными.

— Ладно, — сдался Алексей. — Я подумаю. Но не сейчас. Сейчас — дорога.

— Думай, — кивнул митрополит. — Время идёт.

Карета снова погрузилась в тишину, нарушаемую только стуком колёс и далёкими криками воительниц. Алексей смотрел в окно, где проплывали леса и поля, и думал о том, что, наверное, они правы. Он не может вечно избегать выбора. Но как сделать его правильным?

— Дядя, — вдруг сказал Иван, — а ты кого больше любишь?

— Всех, — честно ответил Алексей.

— Так выбери всех, — пожал плечами мальчик. — У нас же не запрещено.

— Не запрещено, — согласился Алексей. — Но и не принято. А я не хочу быть первым, кто ломает традиции.

— А ты уже первый, — заметил Арман. — Первый, кто освободил Киев. Первый, кто объединил народы. Первый, кто строит новую Европу. Почему бы тебе не стать первым в гареме?

— Потому что это не гарем, — отрезал Алексей. — Это женщины, которых я уважаю. И я не хочу превращать их в наложниц.

— Тогда выбирай, — сказал митрополит. — Или дай им выбрать самим.

— А если они не смогут выбрать? — спросил Алексей.

— Тогда они останутся с тобой, — ответил Арман. — Все. И будут ждать. Пока ты не решишься.

— Это жестоко по отношению к ним, — покачал головой Алексей.

— Это их выбор, — сказал митрополит. — Они сами решили быть с тобой. Теперь твоя очередь решать.

Алексей замолчал, понимая, что спорить бесполезно. Он должен выбрать. Или не выбирать. Но время идёт. И его невесты ждут. А он всё ещё не знал, что делать.

Глава 34

*** -Над Русью сгущались тени ворагов,- читал Алексей собравшимся вокруг костра былину. Изначально он собирался читать Ивану. Мальчик очень хотел, а потом стали собираться все. Иван сидел на коленках у Елизаветы, которая гладила его по голове. Рядом с ним сидели богатырши,что лежа на земле дрыгали своими ногами слушая историю. Стефана курила трубку с Настасьей, Феодора о чем-то помолилась, Гретхен улыбалась, вспоминая своих малышей, д’Артаньян с любопытством задирала нос, Балдуина как обычно пила чай. Волчицы стояли за спиной и ухмылялись. Невесты сидели в сторонке и о чем-то мечтали, поглядывая друг на друга хищным взглядом.

Голос Алексея, спокойный и размеренный, разносился над лагерем, смешиваясь с треском костра и далёкими звуками ночной степи. Он читал не по бумаге — по памяти, пересказывая древнюю быль, которую слышал от старого монаха ещё в Киеве. Историю о том, как Русь поднялась против орды, как бились князья, как падали города, как выживали люди.

— Черные крылья воронов затмили солнце, — говорил он, глядя в огонь. — Волчьи рыки нависли над разрозненной Русью. И не было силы, что могла бы противостоять тьме. Ибо тьма была едина, а Русь — разделена.

— И что же случилось? — спросил Иван, не отрывая глаз от брата.

— А случилось то, — ответил Алексей, — что нашлись герои в разрозненной стране. Трое братьев, трое героев. Старший из них — Илья, с малых лет прикованный к печи, но по воле самой земли-матушки великий старец поднял его на защиту земли Русской. Средний — Добрыня, сын воеводы Киевского, что вёл бой с беспощадным ворогом. И младший — Алёша, сын попа ростовского. Тучи поганого Тугарина накрыли Русь, соловьиные банды покрыли леса и дороги. Коварный и ненасытный Змей Горыныч окутал Русь.

Алексей сделал паузу, глядя на своих слушателей. Иван замер, не дыша. Елизавета гладила его по голове, но сама слушала так же внимательно. Богатырши, лежащие на земле, перестали дрыгать ногами. Стефана затянулась трубкой и замерла, выпустив дым тонкой струйкой. Даже невесты на мгновение забыли о своих хищных взглядах и уставились на него.

— И что же они сделали? — спросила Пелагея, приподнимаясь на локте.

— Они объединились, — ответил Алексей. — Илья сказал: «Будет буря!» Добрыня ответил: «Будет сеча!» А Алёша промолчал, но улыбнулся. Потому что знал: когда трое встают плечом к плечу, никакая тьма не устоит.

— И они победили? — спросил Иван.

— Они победили, — кивнул Алексей. — Но не мечами и не стрелами. Они победили верой. Верой в то, что добро сильнее зла. Что свет сильнее тьмы. Что вместе мы — сила.

— Как мы, — тихо сказала Балдуина, отставляя чашку.

— Как мы, — согласился Алексей.

Он замолчал, и костер тихо потрескивал, отбрасывая тени на лица. Где-то вдалеке запела казачка — грустную песню о степи, о доме, о любви.

— Дядя, — спросил Иван, — а ты кто из них? Илья? Добрыня? Или Алёша?

— Никто, — улыбнулся Алексей. — Я просто человек, который читает сказки. А герои — вы. Все, кто здесь сидит. Вы — моя сила.

— Красиво говоришь, царевич, — усмехнулась Стефана. — Прямо как настоящий былинный герой.

— А он и есть герой, — заметила Настасья. — Только не былинный. Живой.

— Слишком живой для героя, — добавила д’Артаньян, и в её голосе послышалась усмешка.

— А какими должны быть герои? — спросил Алексей.

— Мёртвыми, — ответила Балдуина, и её голос, обычно спокойный, сейчас дрогнул. — Чтобы их можно было не бояться.

— Я не боюсь, — сказал Иван, прижимаясь к Елизавете.

— И правильно, — улыбнулся Алексей. — Потому что бояться нужно только тьмы. А мы — свет. Даже если иногда падаем в лужи.

Все рассмеялись, и напряжение, висевшее в воздухе, рассеялось. Даже невесты, которые смотрели друг на друга хищными взглядами, на мгновение улыбнулись.

— Продолжай, — попросил Иван.

— А что продолжать? — спросил Алексей. — Дальше вы знаете. Русь объединилась, орду разбили, и наступил мир. Ненадолго. Но он наступил.

— А потом? — спросила Марфа, отрываясь от земли.

— А потом снова пришла тьма, — ответил Алексей. — Но это уже другая история.

— Расскажи, — попросила Пелагея.

— Не сегодня, — покачал головой Алексей. — Сегодня — отдых. А завтра — дорога.

Он замолчал, и костер тихо потрескивал, отбрасывая тени на лица. Где-то вдалеке запела казачка — грустную песню о степи, о доме, о любви.

— Знаешь, — сказала Оксана, наклоняясь к Алексею, — а ведь ты прав. Мы — свет. Даже когда темно.

— Даже когда темно, — согласился он.

Она взяла его за руку, и они долго сидели молча, глядя на звёзды. А завтра будет новый день. Новые дороги. Новые битвы. Но сегодня — сегодня была ночь. Ночь, в которой они были вместе. И это было главное. Ночью Алексей видел сон. Трое высоких и статных богатырей верхом на своих могучих конях стояли перед ним, словно он смотрел на картину Васнецова. — Вот он, новый защитник земли русской, - грозно как гром заговорил Илья. -Много ли подвигов свершил, - заговорил Добрыня.

Алеша молчал. -Так карта легла, - ответил Алексей.

— Ты тот, кто несёт мою палицу? — спросил Илья, и его голос, низкий и густой, словно шёл из самой земли. Глаза богатыря горели, как угли, и Алексей чувствовал, что этот взгляд видит его насквозь. До самых костей, до самых мыслей, до самого клейма, которое пульсировало на груди.

— Да, — ответил Алексей, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я нёс её в битвах. Она помогала мне. Как помогала и вам.

— Помогала, — усмехнулся Добрыня. — Но не она тебе. Это ты ей. Палица — это не оружие. Это символ. Тот, кто может её поднять, может поднять и народ.

— Я не поднимал народ, — возразил Алексей. — Я просто делал, что должен.

— Скромен, — заметил Алёша, наконец подавая голос. Его голос был тихим, но в нём чувствовалась сила. — Это хорошо. Скромность украшает героя.

— А что его портит? — спросил Алексей.

— Смерть, — ответил Илья. — Или слава. Но ты, кажется, умудряешься избегать и того, и другого.

— Пока, — добавил Добрыня.

— Пока, — согласился Алексей.

Богатыри переглянулись, и Алексей почувствовал, как воздух вокруг них сгущается, становится тяжелее.

— Мы пришли не судить тебя, — сказал Илья. — Мы пришли предупредить.

— О чём? — спросил Алексей.

— О тьме, — ответил Добрыня. — Она не ушла. Она затаилась. Ждёт своего часа.

— И когда этот час настанет?

— Скоро, — сказал Алёша. — Но ты будешь готов. Ты должен быть готов.

— Как? — спросил Алексей. — У меня есть армия, есть союзники, есть...

— Этого мало, — перебил Илья. — Тьма не побеждается мечами. Она побеждается верой. Верой в то, что добро сильнее. Верой в то, что свет победит. Верой в тех, кто рядом.

— Я верю, — сказал Алексей.

— Верь, — кивнул Добрыня. — Но помни: вера без дел мертва. Ты должен действовать. И не только мечом.

— А чем?

— Сердцем, — ответил Алёша. — Только сердцем можно победить тьму.

Богатыри развернули коней и поскакали прочь, растворяясь в тумане. Алексей остался стоять, глядя им вслед, и чувствовал, как клеймо пульсирует ровно, спокойно.

— Просыпайся, — раздался голос Оксаны. — Утро.

Он открыл глаза. Костер догорал, над лагерем поднималось солнце. Рядом сидела Оксана и смотрела на него с тревогой.

— Ты кричал во сне, — сказала она. — Что тебе снилось?

— Богатыри, — ответил Алексей. — Они сказали, что тьма не ушла. Что она ждёт.

— Она всегда ждёт, — вздохнула Оксана. — Но мы тоже ждём. И мы готовы.

— Я знаю, — он взял её за руку. — Потому и не боюсь.

Они поднялись, и лагерь начал просыпаться. Впереди был новый день. Новые дороги. Новые битвы. И новая тьма, которую нужно было победить. Но они были готовы. Потому что верили. В себя. В друг друга. В свет.

Глава 35

Воины уже собирались у речки и начали мыться. -Я вам зачем нужен?- с непониманием говорил он, с непониманием, пока волчицы толкали его к речке где мылось его воинство. -Ты же наш командир и невестки на точь тебя видеть.

— Что они задумали? — спросил Алексей, пытаясь удержаться на ногах, пока Матрена и Варвара подталкивали его к спуску.

— А то ты не знаешь, — усмехнулась Оксана, шествуя сзади. — Смотрины. Твои невесты хотят, чтобы ты оценил их... боевые качества. В естественных условиях.

— В каких ещё естественных? — Алексей попытался остановиться, но волчицы были неумолимы.

— В водных, — ответила Матрена. — Они там уже все. Ждут тебя.

— Я не пойду, — упёрся Алексей. — Это неприлично.

— А ты прикрой глаза, — посоветовала Варвара. — Или сделай вид, что тебе всё равно.

— Я не могу сделать вид, что мне всё равно, когда там...

— Когда там пять голых женщин? — закончила Оксана. — Ну, не пять. Ещё казачки, ушкуйницы, монахини... Но твои — точно там.

— Монахини? — Алексей почувствовал, что краснеет.

— У них тоже есть тело, — философски заметила Матрена. — И они его моют. Как все.

Они вышли на берег. Река блестела на солнце, и в воде плескались десятки женщин. Кто-то смеялся, кто-то пел, кто-то просто плавал. Алексей, стараясь смотреть только на небо, сделал шаг назад, но волчицы уже подхватили его под руки.

— Куда? — спросила Варвара.

— Я передумал, — сказал он. — Я уже мылся.

— Ты мылся вчера, — напомнила Оксана. — А сегодня новый день.

— И новые невесты, — добавила Матрена.

Они столкнули его с обрыва.

Вода оказалась холодной, но не ледяной. Алексей вынырнул, отплёвываясь, и тут же услышал смех. Его невесты — Фекла, Джозефина, Елена, Мария и Сауле — стояли в воде по пояс и смотрели на него с улыбками.

— Доброе утро, царевич, — сказала Фекла, и в её голосе слышалось удовольствие. — А мы вас ждали.

— Вы меня столкнули, — поправил Алексей.

— Но вы пришли, — заметила Джозефина. — Сами.

— Меня столкнули, — повторил он.

— Детали, — отмахнулась Елена. — Главное, что вы здесь.

— И что теперь? — спросил Алексей, чувствуя, как вода начинает казаться тёплой.

— А теперь — смотри, — сказала Сауле. — И выбирай.

Она нырнула, и её примеру последовали остальные. Алексей остался стоять, чувствуя, как тысячи глаз смотрят на него с берега.

— Они с ума сошли, — прошептал он.

— Или ты, — ответила Оксана, которая почему-то оказалась рядом. — Но это уже неважно. Плыви.

Он поплыл. Вода была прохладной, но приятной. А где-то рядом, в этой воде, были они. Его невесты. Его будущее. Его выбор. Что они там делали Алексей не понимал и просто плыл. Ему так в последний раз было не ловко, когда он в прошлом мире ходил с мамой в баню. Тогда ему было 5. А теперь он находился в полном женском окружинее и чувствует себя как девушка в мужской бане. Неожиданно кто-то неожиданно под водой стянул у Алексея одежду. -Эй!!!-Вскрикнул Алексей.

Алексей почувствовал, как вода становится ледяной — не от температуры, а от осознания того, что только что произошло. Мюнхгаузен, эта сумасшедшая баронесса, только что стянула с него одежду. Прямо под водой. Прямо на глазах у всего войска.

— Вы... вы... — он не мог подобрать слов.

— Я, я, — усмехнулась она, отбрасывая мокрые волосы с лица. — А теперь — спасайся. Сегодня на тебя будет идти охота.

— Какая ещё охота? — спросил Алексей, чувствуя, как кровь приливает к лицу.

— Невесты скучают, — пояснила баронесса, — и хотят провести с тобой время до Галиции. Так что спасайся.

Она нырнула, и в следующее мгновение из воды вынырнула Фекла, за ней — Джозефина, Елена, Мария и Сауле. Они окружили его, и в их глазах горел тот самый огонь, который он видел на поле боя.

— Царевич, — сказала Фекла, — вы так быстро плывёте. А мы только начали.

— Я... я уже всё, — попытался отмазаться Алексей. — Мне пора.

— Куда? — спросила Джозефина, подплывая ближе. — К Ивану? Он с Елизаветой. К карте? Она никуда не денется. К волчицам? Они нас поддержали.

— Что? — Алексей повернулся к берегу, где Матрена, Варвара и Оксана стояли с таким видом, будто смотрели интересный спектакль. — Вы!..

— Мы за тебя рады, — крикнула Матрена. — Развлекайся!

— Я не хочу развлекаться! — крикнул он в ответ.

— А придётся, — сказала Елена, и её голос стал низким, почти мурлыкающим. — Ты же наш.

— Я ничей! — запротестовал Алексей, но его уже окружили плотным кольцом.

— Будет, — пообещала Мария, которая до этого молчала. — Но сначала — игра.

— В какие игры? — спросил он, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

— В догонялки, — усмехнулась Сауле. — Ты убегаешь, мы догоняем. Кто первая поймает — та и получает приз.

— Какой приз? — спросил Алексей, хотя уже догадывался.

— Ты, — хором ответили невесты.

— Это безумие, — сказал он, отплывая назад.

— Это любовь, — поправила Джозефина. — Или то, что мы за неё принимаем.

Они двинулись на него, и Алексей, недолго думая, нырнул. Вода была мутной, но он знал, куда плыть — к берегу, к волчицам, к спасению.

Но когда он вынырнул, то понял, что плыл не туда. Вокруг был только лес, река, и.… невесты, которые уже выбирались на берег.

— Ай-яй-яй, царевич, — покачала головой Фекла. — Вы заблудились.

— Я специально, — ответил он, отступая к лесу.

— Специально — в лес? — усмехнулась Елена. — Вы знаете, что мы там делаем?

— Охота, — напомнила Мария.

— Точно, — кивнула Сауле. — Охота.

И они побежали. Алексей — в лес, а они — за ним. Смех, крики, плеск воды — всё смешалось в один весёлый, безумный гул. И он, царевич, освободитель Киева, победитель шведов и поляков, бежал от своих невест, как заяц от волчиц.

— Сдавайся! — кричала Джозефина.

— Не догоните! — крикнул он в ответ.

— Догоним! — пообещала Фекла. Алексей. Алексею пришлось бегать по лесу, скрываясь в кустах от очередной игры невест. Клеймо пульсировало. -Попался,- вышла из засады Д’Артаньян с мушкетершами.

Алексей даже не успел вскрикнуть. Мушкетёрши, словно стая голодных волчиц, накинулись на него с такой скоростью, что он просто перестал сопротивляться. Д'Артаньян, усмехаясь, шла впереди, и её шпага, висящая на боку, мерно покачивалась в такт шагам.

— Не дергайся, царевич, — сказала она, даже не оборачиваясь. — Это бесполезно.

— Вы что, сговорились? — спросил Алексей, пытаясь освободить хотя бы одну руку.

— А ты только понял? — усмехнулась одна из мушкетёрш, держащая его за локоть. — Мы уже давно всё решили.

— И что вы решили? — спросил он, чувствуя, как клеймо пульсирует в такт сердцу.

— Что ты будешь нашим, — ответила другая, и в её голосе послышалась сталь.

— Чьим — нашим?

— Нашим, — повторила д’Артаньян, останавливаясь и поворачиваясь к нему. — Всех. Франции, Руси, Литвы, Валахии, Австрии. Ты теперь общее достояние.

— Я не вещь, — возразил Алексей.

— Ты — символ, — поправила она. — Символ надежды. А символы не принадлежат никому. Они просто есть.

— И вы меня поэтому тащите?

— Мы тебя спасаем, — ответила д’Артаньян. — От тебя самого. От твоей глупой скромности. От твоего нежелания выбирать.

— А если я не хочу выбирать?

— Тогда мы выберем за тебя, — пообещала она. — И ты будешь счастлив. Или нет. Но это уже неважно.

Они вышли из леса, и Алексей увидел лагерь. Костер горел, палатки стояли, воительницы готовили ужин. Всё было как обычно. Только невесты, сидящие у костра, смотрели на него с таким выражением, будто он уже был их.

— Привели, — сказала д’Артаньян, подталкивая Алексея к ним. — Ловите.

— Спасибо, — ответила Фекла, вставая. — Мы уж думали, вы заблудились.

— Он пытался, — усмехнулась гасконка. — Но мы нашли.

— Всегда находим, — добавила Джозефина, и в её голосе послышалась гордость.

Алексей стоял перед ними, чувствуя себя так, будто его только что выиграли в лотерею. Голый, волосы растрёпаны, а на лице застыло выражение обречённости.

— И что теперь? — спросил он.

— А теперь — ужин, — ответила Елена. — А потом — разговоры. Серьёзные разговоры.

— О чём?

— О тебе, — сказала Мария. — О нас. О том, как мы будем жить дальше. Но для начала найдем тебе милое платье. А то простудиться.

Алексей открыл рот, чтобы возразить, но осекся. Во-первых, он действительно был голым, если не считать мокрых штанов, которые чудом остались на нём после того, как Мюнхгаузен стянула рубаху. Во-вторых, женщины вокруг смотрели на него с такой заботой, что спорить было бесполезно. В-третьих... какое там третье, он просто замёрз.

— Платье? — переспросил он, чувствуя, как кровь приливает к лицу. — Вы серьёзно?

— Абсолютно, — кивнула Фекла, и её голос не терпел возражений. — Ты не можешь ходить голым по лагерю. И даже в мокрых штанах. Простудишься. А нам потом лечить.

— У нас есть отличные наряды, — добавила Джозефина, и в её глазах загорелся огонь энтузиазма. — Я как раз привезла из Франции несколько платьев тебе в подарок. Они тебе должны подойти.

— Я не буду носить платье! — запротестовал Алексей, отступая на шаг.

— Будешь, — спокойно сказала Мария. — Или ты хочешь, чтобы тебя видели твои воительницы в таком виде?

Алексей оглянулся. Казачки, ушкуйницы, монахини, немки — все они, конечно, делали вид, что заняты своими делами, но то и дело поглядывали в его сторону. Кто-то улыбался, кто-то откровенно хихикал.

— Это шантаж, — сказал он.

— Это забота, — поправила Елена. — Иди уже, не заставляй нас ждать.

Они повели его к палатке, где уже был приготовлен таз с горячей водой, чистые полотенца и... да, платье. Нежно-голубое, с кружевами и лентами. Алексей посмотрел на него с ужасом.

— Это что? — спросил он.

— Это твой наряд на сегодня, — ответила Сауле. — Мы выбрали его специально. Чтобы ты был красивым.

— Я не хочу быть красивым, — простонал Алексей. — Я хочу быть одетым в нормальную одежду.

— Это и есть нормальная для мальчика одежда, — сказала Фекла. — И она тете очень тебе идёт.

— Вы меня убьёте, — сказал он, но послушно снял мокрые штаны и позволил надеть на себя платье.

Оно оказалось удивительно удобным. Мягкая ткань, свободный крой, и даже кружева не кололись. Алексей посмотрел на себя в маленькое зеркало, которое держала Джозефина, и не узнал. Из отражения на него смотрел молодой человек в женском платье, с растрёпанными волосами и красным лицом. -А теперь закрой глаза, - нежно, но строго приказала Джозефина. Он не стал спорить с ней и закрыл глаза. По его лицу стала проходить пудра. — Красавец, — сказала Елена, и в её голосе не было насмешки. — Теперь пойдём ужинать.

— Я не пойду в этом, — упёрся Алексей.

— Пойдёшь, — сказала Мария. — Или мы тебя вынесем.

— Вы не посмеете.

— Посмеем, — хором ответили невесты.

Алексей вздохнул и пошёл. Костер горел, воительницы сидели вокруг, и когда он появился, в лагере воцарилась тишина.

— Наконец на человека стал похож, — сказала д’Артаньян, подсаживаясь рядом. — Такого царевича ещё не видели. Выглядишь как принц.

— Такого не видели, — согласилась Стефана, выпуская клуб дыма. — Но, главное, что живой.

— И здоровый, — добавила Настасья.

— И одетый, — закончила Феодора.

Алексей покачал головой, но улыбнулся. В конце концов, это была его жизнь. Странная, нелепая, в мире перевернутых ролей, но его. И он был за неё благодарен. Даже за это платье.

— Я к этому миру ещё не скоро привыкну, — думал Алексей про себя, поправляя кружева на воротнике. — Хорошо, что в корсет не затянули.

— А теперь пора заняться этикетом, — продолжила Джозефина, и её голос стал наставительным, как у гувернантки. — Разговор с послами Австрии серьёзен. Они очень строгие тётки. И тебе нужно освоить правила поведения.

— Какие ещё правила? — спросил Алексей, чувствуя, что его жизнь превращается в дурной сон.

— Во-первых, — начала Джозефина, загибая пальцы, — ты не должен смотреть им в глаза. Это вызов. Только если они сами не посмотрят.

— Во-вторых, — подхватила Мария, — ты не должен заговаривать первым. Ждёшь, пока к тебе обратятся.

— В-третьих, — добавила Елена, — когда входишь в зал, делаешь реверанс. Глубокий. Как учили.

— Я не умею делать реверансы, — сказал Алексей, чувствуя, что краснеет.

— Научим, — пообещала Сауле. — Это не сложно.

Глава 36

Они заставили его встать и начали показывать. Алексей, в голубом платье, с напудренным лицом, неуклюже приседал, раз за разом, пока невесты комментировали его ошибки.

— Спину прямее! — командовала Фекла.

— Голову не опускай, — советовала Джозефина. — Ты не служанка, ты царевич.

— Руки не тряси, — добавила Мария. — Держи их спокойно.

— Я не трясу, — огрызнулся Алексей. — Это от холода.

— От волнения, — поправила Елена. — Но это нормально. Все волнуются перед важной встречей.

— Даже вы? — спросил он.

— Даже мы, — призналась Сауле. — Но мы не подаём вида.

После часа тренировок Алексей кое-как научился приседать, не падая, и держать лицо с выражением спокойного достоинства.

— Теперь главное, — сказала Джозефина, — не забудь: ты — победитель. Ты освободил Киев, взял Варшаву, разбил шведов. Они должны бояться тебя, а не ты их.

— А если они не будут бояться? — спросил Алексей.

— Тогда напомни им, — усмехнулась Фекла. — Но вежливо.

— И не забудь улыбаться, — добавила Елена. — Австрийцы любят улыбчивых людей.

— Улыбаться? — переспросил Алексей. — Я не умею улыбаться по заказу.

— Научись, — посоветовала Мария. — Это полезно в политике.

Он вздохнул и попытался изобразить улыбку. Получилось криво, но невесты одобрительно закивали.

— Сойдёт, — сказала Джозефина. — А теперь — отдыхай. Завтра важный день.

— Я не усну, — признался Алексей.

— Уснёшь, — пообещала Оксана, которая до этого молча стояла в стороне. — Мы поможем.

— Как? — спросил он.

— Колыбельную споём, — усмехнулась Варвара.

— Или травяной чай дадим, — добавила Матрена.

— Я сам, — поспешно сказал Алексей и отправился в свою палатку.

Но уснул он не скоро. Всю ночь в голове крутились правила этикета, имена австрийских послов, и страх, что он перепутает реверанс с поклоном. А под утро ему приснилось, что он танцует менуэт с самой императрицей Фердинандой, и у него отваливается каблук.

— Ну и жизнь, — простонал он, просыпаясь. — Ну и мир.

Но делать было нечего. Впереди был Краков, Вена, Рим. И новые испытания. А он был к ним готов. Или не готов. Но это уже неважно.

Утро выдалось хмурым, будто сама природа сомневалась в разумности предстоящих переговоров. Алексей стоял у входа в свой шатер, одетый в то самое голубое платье, которое накануне выбрали невесты. Кружева на воротнике щекотали шею, юбки путались в ногах, а пудра на лице казалась чужеродной маской. Но он держался прямо, потому что за его спиной были не только волчицы, но и его армия, его победы, его новый мир.

— Ты справишься, — шепнула Оксана, поправляя ему воротник. — Ты же царевич.

— Царевич в юбке, — так же тихо ответил он, но улыбнулся.

Вдалеке показались три всадницы. Они ехали ровно, без лишней спешки, их доспехи блестели даже в пасмурном свете. Австрийские послы — женщины, чьи лица были изрезаны шрамами, а взгляды — холодны, как альпийские ледники. Они спешились, и старшая из них, высокая, с седой косой и железной рукой, вместо потерянной в бою, шагнула вперёд.

— Царевич, — сказала она, и её голос был похож на скрежет меча о ножны. — Мы прибыли, чтобы обсудить границы. И будущее Европы.

— Добро пожаловать, — ответил Алексей, стараясь не смотреть на железную руку. — Проходите. У нас есть о чём поговорить.

Они вошли в шатер, где уже была разложена карта. Невесты, волчицы и несколько командиров расположились на скамьях — Алексей настоял, чтобы женщины, которые помогли ему победить, были свидетелями.

— Итак, — начала старшая посол, садясь за стол, — вы, царевич, изменили карту. Речь Посполитая больше не существует. Литва получила независимость. Галиция отходит нам. Но что взамен?

— Мир, — ответил Алексей. — И союз против турок.

— Союз — это хорошо, — усмехнулась вторая посол, рыжеволосая, с глазами хищной птицы. — Но чего мы стоим? Ваша армия сильна на суше, но на море у вас ничего нет. А Барбаросса блокирует Средиземноморье.

— У нас будет флот, — твёрдо сказал Алексей. — Мы его строим. А пока — у нас есть союзники. Англия, Франция, Валахия. И ваш флот, который, надеюсь, мы сможем использовать для совместных действий.

— Вы слишком самоуверенны, царевич, — заметила третья посол, молчавшая до этого. — Вы молоды. Вы не знаете европейской политики.

— Зато я знаю, как побеждать, — ответил Алексей, и в его голосе прозвучала сталь. — Я разбил шведов, поляков, турок. Я освободил Киев, взял Варшаву. Я знаю, что такое война. И я знаю, что такое мир. Я хочу построить его. А вы? Вы хотите воевать вечно?

Послы переглянулись. Потом старшая, с железной рукой, кивнула:

— Мы хотим мира. Но мира, который будет выгоден для нас.

— Тогда договариваемся, — сказал Алексей. — Закрепляем границы, подписываем торговые соглашения, строим общий флот. И готовимся к новому крестовому походу. Не на Иерусалим, а на Стамбул. На Барбароссу. На тех, кто угрожает всем нам.

— Вы действительно верите, что это возможно? — спросила рыжеволосая.

— Я верю, — ответил Алексей. — Иначе зачем всё это?

Он обвёл рукой шатер, где сидели его воительницы, его невесты, его друзья. Где горело пламя надежды, которое он зажёг.

— Мы уже сделали невозможное. Сделаем и это.

Послы молчали. Потом старшая протянула свою железную руку:

— Договорились, царевич. Но помните: Габсбурги не прощают обид.

— Я не собираюсь никого обижать, — ответил Алексей, пожимая железную руку. — Я собираюсь строить.

Они подписали бумаги. И когда послы уехали, Алексей вышел из шатра и посмотрел на небо. Тучи рассеивались, и солнце начинало светить.

— Ты молодец, — сказала Оксана, подходя к нему.

— Или дурак, — усмехнулся он. — Но это уже неважно. Главное, что мы движемся дальше.

— Дальше — Вена, — напомнила она.

— Дальше — Вена, — согласился он. — И Рим. А потом — домой.

Он взял её за руку, и они пошли к лагерю, где уже собирались в путь. Впереди была новая глава. И он был готов к ней. Даже в платье. Армия двинулась дальше. Алексей сел за карту Священной Римской империи. Он понимал что это государство нужно сохранить и сделать лучше. —Что скажите Мария?-Говорит он ей глядя на карту. Империя Габсбургов это колосс на глиняных ногах. Армия сильна, но раздробленна. Ваш же народ воюет с вами в Германии и Чехии. Турки с юга не дают покой. Суйлемана отступила, но не ушла в Стамбул, а стала на границу и собирает новые силы. Империю надо менять и решительно.

Алексей сидел на походном стуле перед развёрнутой картой, и голубое платье уже не казалось ему таким нелепым — он привык к нему, как привыкают к доспехам, которые не снимаешь несколько дней. Мария Габсбургская стояла рядом, скрестив руки на груди, и смотрела на карту с выражением, в котором смешались гордость и горечь.

— Империя Габсбургов — это колосс на глиняных ногах, — сказал Алексей, водя пальцем по границам. — Армия сильна, но раздроблена. Ваши же народы воюют с вами в Германии и Чехии. Турки с юга не дают покоя. Сулеймана отступила, но не ушла в Стамбул, а стала на границе и собирает новые силы. Империю надо менять. И решительно.

Мария усмехнулась, но в её глазах не было насмешки, только усталое согласие.

— Вы правы, царевич. Моя мать пыталась это сделать, но каждый раз упиралась в сопротивление. Курфюрсты не хотят терять власть. Чехи и венгры хотят независимости. А турки... турки только и ждут, когда мы ослабеем.

— Значит, нужно объединить всех против общего врага, — сказал Алексей. — Турки — это угроза для всех. И если вы предложите курфюрстам не реформы, а защиту, они согласятся. И для начала создать Сенат. —Сенат?—Удивляется Мария.—Как в Риме. —Вы и есть Рим, так что имеете право брать основы государственного строя от предшественника. Варварские порядки не принесут. Только единство с народом даст стране силу. Для этого нужно решить 2 проблемы. С Гайер на севере, с чехами. —Ты их планируешь настрелять картечью? —Нет, я предлагаю договорится с Гайер и дать ей звание маршала, она умелый командир и ее армия сильна. Ван нужны таланты. Они у вас есть. Но они против вас.

Мария замерла, её пальцы, лежавшие на рукояти кинжала, чуть дрогнули. Она смотрела на Алексея так, будто видела его впервые. Или, может быть, впервые слышала такие слова.

— Договориться с Гайер? — переспросила она, и в её голосе послышалось сомнение. — Эта женщина подняла крестьян против нас. Она сожгла два замка, её армия грабит католические церкви. Моя мать объявила её вне закона.

— Ваша мать объявила её вне закона, потому что не могла победить, — спокойно сказал Алексей. — А я предлагаю её возглавить. Гайер — талантливый командир. Её армия дисциплинирована и знает местность. Если вы дадите ей звание маршала и право на свободу вероисповедания для её людей, она станет вашей союзницей.

— И вы верите, что она согласится?

— Я верю, что люди хотят мира, — ответил Алексей. — Даже те, кто воюет. Особенно те, кто воюет. Гайер начала восстание не от хорошей жизни. Она хотела справедливости. Если вы дадите ей эту справедливость, она пойдёт за вами.

— А чехи? — спросила Мария. — Они тоже хотят свободы вероисповедания и автономии.

— С чехами сложнее, — признал Алексей. — Но и с ними можно договориться. Дать им право на свой парламент, на свои законы, но оставить общую армию и внешнюю политику. Как в моём союзе с Литвой и Украиной.

— Вы предлагаете мне раздробить империю? — Мария нахмурилась.

— Я предлагаю вам её сохранить, — твёрдо сказал Алексей. — В нынешнем виде она развалится. Реформы — это её единственный шанс. Сенат, права народа, союз с талантами, а не война с ними. Это не слабость. Это сила.

Мария молчала, глядя на карту. Потом медленно кивнула:

— Вы говорите как... как революционер.

— Я говорю как человек, который видел, что работает, — ответил Алексей. — В моём мире... в мире, откуда я пришёл, страны, которые давали людям права и свободу, процветали. А те, которые давили, разваливались.

— И вы хотите, чтобы я построила такую империю?

— Я хочу, чтобы вы построили мир, в котором ваши дети не будут бояться, что их убьют во время очередного восстания.

Мария посмотрела на него долгим взглядом, потом усмехнулась:

— Вы опасный человек, царевич. Вы даёте надежду. А надежда иногда страшнее пули.

— Надежда — это единственное, что сильнее пули, — ответил Алексей.

Она покачала головой, но в её глазах загорелся новый огонь.

— Я поговорю с матерью. И с Гайер. Но если она откажется...

— Тогда мы будем искать другие пути, — сказал Алексей. — Но сначала — попробуем договориться.

Мария кивнула и вышла из шатра. Алексей остался сидеть у карты, чувствуя, как пульсирует клеймо.

— Ты веришь, что это сработает? — спросила Оксана, подходя к нему.

— Должно, — ответил он. — Потому что если не сработает, мы все погибнем.

Она взяла его за руку, и они долго сидели молча, глядя на карту, где новая Европа только начиналась.

Глава 37

Новгород корабельный порт. —Работа идет полным ходом,- отчитывалась перед Катариной шествующая за ней помощница. -Корабли строятся. Пушки привозятся. Некоторые корабли даже удалось скупить. Леди Рашфор дала свои, при условии что их компания построит свой филиал в Новгороде.

— Пусть строят, — улыбнулась Катарина, оглядывая кипящий порт. — Мы за любой доход. И за любые корабли, которые помогут нам выйти в море.

Вокруг неё кипела работа: пилы визжали, топоры стучали, матросы таскали доски, пушкари проверяли орудия. Новгородский порт, который ещё недавно был тихим и сонным, теперь напоминал растревоженный улей. Десятки кораблей стояли на рейде, десятки строились на стапелях. Английские купцы, голландские корабелы, русские плотники — все трудились в едином порыве, понимая, что время не ждёт.

— Сколько у нас сейчас боевых кораблей? — спросила Катарина, обращаясь к помощнице.

— Двенадцать, — ответила та, сверяясь со свитком. — Плюс восемь торговых, которые можно переоборудовать. И ещё двадцать строятся. К концу лета у нас будет флот.

— А пушки?

— Англичане обещали поставить пятьдесят. Строгановы дают тридцать. Свои кузницы делают двадцать. В общем, вооружим.

— Хорошо, — кивнула Катарина. — А что с людьми?

— Моряков не хватает, — призналась помощница. — Казачки Тарасы умеют плавать, но они привыкли к рекам, а не к морю. Нужны опытные капитаны.

— Наймём, — отрезала Катарина. — У голландцев, у англичан. Деньги есть. Или попросим леди Рашфор поделиться.

— Она уже предложила, — улыбнулась помощница. — Десять капитанов и сто матросов. В обмен на долю в будущих прибылях.

— Хитрая лиса, — усмехнулась Катарина. — Но мы согласны. Без флота нам не победить Барбароссу.

Она посмотрела на море, где на горизонте виднелись мачты. Где-то там, за водой, стояла турецкая эскадра, перекрывая торговые пути. Где-то там пиратствовала знаменитая Барбаросса, наводя ужас на прибрежные города. Но скоро, очень скоро, у русских появится свой флот. И тогда они покажут туркам, кто хозяин на море.

— Передай царевичу, — сказала Катарина, — что мы готовы. Как только он даст сигнал, мы выходим.

— А куда? — спросила помощница.

— В Крым, — ответила Катарина. — Или в Стамбул. Куда скажет. А мы — поможем.

Она развернулась и пошла к выходу, оставляя за спиной шумный, кипящий порт. Впереди была война на море. Но она не боялась. Потому что верила в победу. Как и царевич. Как и все они. —Великая княгиня!!—Подбежала к ней стрельчиха.- Прибыл корабль из Швеции с королевским флагом с принцессой на борту, просят убежище. —Вот наглые,—говорит она себе в слух.—Недавно они хотели сжечь наши священные мощи, а теперь убежища просят. После смерти королевы в Швеции началась борьба за власть.

— Вот наглые, — сказала Катарина себе под нос, но в голосе её не было злобы, скорее усталое удивление. — Недавно они хотели сжечь наши священные мощи, а теперь убежища просят.

Она повернулась к стрельчихе, вытирая руки о передник:

— Кто именно? Какая принцесса?

— Её высочество Эльза, старшая дочь покойной королевы Ингрид, — ответила стрельчиха. — С ней — свита, несколько кораблей и охрана. Говорят, её хотят убить собственные родственники.

— Борьба за власть, — покачала головой Катарина. — Всегда одно и то же. То грызутся за трон, то бегут от него. Ладно, пусть заходят. Но с условием: оружие сдать, корабли под наш контроль. И без глупостей.

— Слушаюсь, — кивнула стрельчиха и побежала выполнять приказ.

Катарина осталась стоять, глядя на море. Вдали, за белыми барашками волн, показались паруса. Шведский флаг, гордый и жалкий одновременно, трепетал на ветру.

— Эх, Ингрид, — вздохнула она. — Ты хотела сжечь нашу веру, а твоя дочь теперь просит у нас защиты. Ирония судьбы.

— Что будем с ней делать? — спросила помощница, подходя ближе.

— Для начала — допросим, — ответила Катарина. — Узнаем, что происходит в Швеции. А потом — решим. Может, она нам ещё пригодится. Невестой для кого-нибудь. Или союзницей.

— Вы думаете, царевич её возьмёт? — усмехнулась помощница.

— У него уже пять, — заметила Катарина. — Шестая будет лишней. Но для Ивана? Или для кого из бояр? Время покажет.

Она пошла к причалу, где уже готовились встречать незваных гостей. Ветер крепчал, и на горизонте собирались тучи. Скоро должен был начаться дождь. Но это была не её забота. Её заботой было сделать так, чтобы этот мир стал хоть немного лучше. Даже если для этого придётся принимать шведских принцесс, которые ещё недавно были врагами.

— Интересно, — пробормотала она, — а что скажет на это царевич? Впрочем, он далеко. А здесь — я. И я решу.

Она улыбнулась, и в её глазах загорелся огонь. Борьба за власть, войны, интриги — всё это было частью её жизни. Но сейчас, в этот момент, она чувствовала себя почти счастливой. Потому что у неё была цель. И она шла к ней. Шаг за шагом. Корабль за кораблём. *** Рим Ватикан. Папа Римский, сухой и жилистый старик с пронзительными глазами, сидел на троне, и его лицо, обычно суровое, сейчас сияло. Кардиналы, собравшиеся вокруг, переглядывались — кто с радостью, кто с сомнением.

— Наши молитвы услышаны, — продолжал он, воздевая руки к небу. — Турки отступили от Вены. Святой пробудился и направляется к нам. Мы сможем начать долгожданный крестовый поход. Наконец-то в Европе снова зажжётся свет.

— Про прошлого святого говорили так же, — усмехнулся один из кардиналов, грузный мужчина с красным лицом и масляными глазами. — А потом сожгли на костре. Этого тоже сожжём?

В зале повисла тишина. Папа посмотрел на говорившего долгим взглядом, и в его глазах мелькнуло что-то опасное.

— Ты, Этьен, забываешься, — тихо сказал он. — Святых не сжигают.

— А Жака? — парировал кардинал. — Её тоже считали святой. Пока французы не решили, что она опасна.

— Жак был еретиком,— отрезал папа. — Церковь это доказала.

— Церковь доказала, что он был удобен, — не сдавался Этьен. — А когда стал неудобен— сожгла. Не повторите ли вы ту же ошибку?

— Ты дерзок, — покачал головой папа. — Но я прощаю тебя. Потому что радость победы велика. Царевич идёт к нам, чтобы объединить христиан. И мы поможем ему. А ты, Этьен, помолись о смирении.

Кардинал хотел ответить, но осекся. Папа поднялся, и все присутствующие встали вместе с ним.

— Готовьтесь к встрече, — сказал он. — Святой грядёт.

Он вышел, и кардиналы зашептались.

— Что думаешь? — спросил один из них у Этьена.

— Думаю, что мы снова танцуем на костре, — ответил тот. — Только теперь в роли дров — мы сами.

Он покачал головой и вышел, оставив остальных в недоумении.

— И как вы планируете проводить поход? — спросил кардинал Ришелье, сидящий в первом ряду. Его голос, спокойный и вкрадчивый, резал тишину, как острый клинок. — Европейские монархини не в ладах друг с другом и дальше своего носа ничего не видят. Королева Англии уже шла на союз с турками против Габсбургов. Где гарантия, что турки не пойдут с другими государствами в союз?

— Испания не пойдёт на союз, — отрезал Торквемада, сухой, чёрный, как ворон. — Королева Изабелла не выносит турок после потери Туниса.

— Она всех не выносит, — ответил итальянский кардинал, поправляя сутану. — Особенно после того, как папские гвардейцы не дали ей взять Рим. Она ни с кем не идёт на союзы и считает себя сильнее всех.

— А Италия? — воскликнул кто-то из кардиналов. — Этим городам-государствам лишь бы резать друг друга. Мы уже собирали крестовый поход, но он провалился, потому что не смогли собрать грамотное войско. Каждый тянул одеяло на себя. —Верно,- согласился папа.- Европа погрязла в междоусобицах. Но по сравнению с прошлым походом у нас есть козырь в виде святого, который поведет этот поход. —Война уже и так идет и не в пользу Турков.—снова заговорил Решилье.—Осколки бывшей Речи Посполитой в единстве с Русью движутся на Турецкие и Венгерские границы. Казачки уже хозяйничают на территории вассальных Турции государств при помощи Валахии. Они хорошо сработались. Плюс изобретения царевича вселяют в них страх. —Я наслышан о его изобретения. Штык и картечь,- задумался папа.—Описывают как солдатский кошмар. —И это верно ваше святейшество,- продолжил Решилье.—Мои личные оружейники сделали копии этих изобретений могла присланным моими шпионами данных( Арман зря времени не терял) и результат оказался положительным. Теперь мои гвардейцы являются самым модернизированным воинским формированием Франции.

— Хитрец, — усмехнулся Торквемада, но в его голосе не было осуждения. — Вы, французы, всегда умели извлекать выгоду даже из чужих побед.

— Не из чужих, — возразил Ришелье, поправляя кружевной воротник. — Из общих. Царевич побеждает — и мы становимся сильнее. Разве это не то, о чём мы молились?

— Молились — да, — проворчал итальянский кардинал. — Но не о том, чтобы французские гвардейцы стали непобедимыми.

— Они и не стали, — отрезал Ришелье. — Они стали лучше обученными. А непобедимыми их сделает только единство. Которого, увы, у нас пока нет.

Папа поднял руку, и споры стихли.

— Довольно, — сказал он. — Мы не для того собрались, чтобы обсуждать, кто умнее и хитрее. Мы собрались, чтобы решить: поддержим ли мы царевича? И если да — то как?

— Поддержим, — ответил Ришелье. — Иначе он найдёт поддержку у протестантов. А это будет катастрофой для всей церкви.

Ф фу дрались. Ее дочь запросила убежища в Новгороде.

— Пусть получает, — махнула рукой Иоанна, откладывая донесение о шведской принцессе. — Решим потом, что с ней делать. Не нам её судить, не нам и миловать. Пока — пусть живёт. А там видно будет.

— Что с Анной? — спросила она, переходя к другому вопросу.

— Дуется на брак, — усмехнулась Шейн, но в её голосе слышалась тревога. — Рвётся в бой, но я её сдерживаю. Ещё наделает глупостей.

— Молодец, — одобрила царица. — Пусть потерпит. Брак — это не казнь. Возможно, даже наоборот.

— Для неё — казнь, — вздохнула Шейн. — Она воительница, а не дипломат.

— Придётся стать и тем, и другим, — отрезала Иоанна. — Война войной, а династию нужно укреплять.

Она помолчала, затем спросила:

— Новости из Руси есть?

— Есть, — оживилась Шейн. — Все одушевлены вашими победами и стремятся в бой. Кто-то распустил слух, что султанша как-то сказала: «Бейлербеи получают больше, чем Фердинанда имеет казну». Теперь все хотят урвать куски богатств. Даже самые робкие потянулись записываться в ополчение.

— И на том спасибо, — усмехнулась Иоанна. — Жадность — плохой советчик, но хороший двигатель. Пусть надеются на добычу. Главное — чтобы не забывали, за что бьются.

— Не забудут, — заверила Шейн. — Слух слухом, а вера и земля — вот что держит народ.

— Дай-то Бог, — вздохнула царица и посмотрела на карту, где стрелы наступления уже доходили до Дуная. — Что ж, продолжим. Война не ждёт.

Она склонилась над картой, и Шейн, пододвинув свечи, начала докладывать о передвижениях турецких войск. А за стенами шатра кипела лагерная жизнь — казачки чистили сабли, пушкари проверяли орудия, и все ждали новых приказов. Война продолжалась. И у неё не было каникул.

Глава 38

Королева Изабелла сидела на троне, её тонкие пальцы сжимали подлокотники, а тёмные глаза, казалось, прожигали насквозь каждого, кто осмеливался поднять на неё взгляд. Она была женщиной невысокого роста, но её величие чувствовалось в каждом жесте, каждой морщинке на лице, в каждом слове, слетавшем с губ. Перед ней, склонив головы, стояли её советницы: герцогиня Альба, главнокомандующая флотом, маркиза де Санта-Крус, хранительница казны, и ещё десяток женщин в строгих платьях, чьи лица были бледны от напряжения.

— Докладывайте, — коротко бросила королева, и её голос прозвучал как удар хлыста.

Герцогиня Альба шагнула вперёд, разворачивая карту.

— Тунис потерян, ваше величество, — начала она, и её голос дрогнул. — Барбаросса захватила порты. Наш флот заблокирован в Картахене. Турки хозяйничают в Средиземном море.

— Я знаю, — отрезала Изабелла. — Что ещё?

— Русские, — продолжила герцогиня. — Царевич, которого называют святым, разбил шведов, поляков и теперь идёт к Риму. Его армия огромна, его союзники — Франция, Англия, даже протестанты. Папа благословляет его на крестовый поход.

— Крестовый поход? — усмехнулась королева. — Без Испании? Без меня?

— Они не просили, — осторожно заметила маркиза де Санта-Крус. — Но, возможно, стоит присоединиться. У нас есть флот, есть армия. Если турки будут разбиты, мы сможем вернуть Тунис.

— Или потерять всё, — Изабелла поднялась, и её тяжёлое платье зашуршало по полу. — Этот царевич — угроза. Не только для турок, но и для нас. Он объединяет то, что мы хотим разделить. Европа под его властью — это не Испания. Это... я не знаю что.

— Но его поддерживает папа, — заметила одна из советниц.

— Папу никто не спрашивал, когда мы отвоёвывали Гранаду, — отрезала королева. — И теперь его мнение не имеет значения.

— Что прикажете? — спросила герцогиня Альба.

Изабелла долго молчала, глядя на карту, где Европа казалась маленькой и уязвимой. Потом она усмехнулась:

— Отправить послов к царевичу. Сказать, что мы готовы к союзу. Но с условием: после победы над турками Испания получит Тунис и все земли, захваченные Барбароссой.

— А если он откажется? — спросила маркиза.

— Тогда мы будем воевать с ним, — спокойно ответила королева. — Или с теми, кто его поддержит. Но сначала — попробуем договориться.

— Слушаемся, — поклонились советницы.

Изабелла снова села на трон, и её лицо стало непроницаемым.

— И ещё, — добавила она. — Пусть моя дочь, Изабелла Португальская, готовится к поездке в Рим. Если царевич так хорош, как о нём говорят, она должна его увидеть. И возможно, стать его женой. Брак со святым укрепит династию.

— Но у него уже есть невесты, — заметила одна из советниц.

— Тем хуже для них, — усмехнулась королева. — Моя дочь не привыкла проигрывать.

Она махнула рукой, и советницы начали расходиться. Только герцогиня Альба задержалась у двери.

— Вы уверены, ваше величество? — спросила она тихо. — Царевич не похож на тех, кем можно управлять.

— Я и не собираюсь им управлять, — ответила Изабелла. — Я собираюсь его использовать. А потом... потом посмотрим. Как минимум нужно чтобы от него родилась будущая испанская правительница.

— А если он окажется сильнее?

— Тогда мы будем дружить, — пожала плечами королева. — Испания не проигрывала ни одной войны. И эта не станет исключением.

Герцогиня поклонилась и вышла. Изабелла осталась одна, глядя на карту, где стрелы указывали направление ударов. Где-то там, на дорогах Европы, ехал царевич, не зная, что его уже хотят видеть женихом. И что в Мадриде готовятся к встрече. Или к войне.

Лондон. Тауэр. Тронный зал.

Голос короля Ричарда гремел под каменными сводами, заставляя вибрировать старые стяги и дрожать свечи. Он был невысоким, но широкоплечим, с рыжей гривой волос, падающей на плечи, и бородой, которую он с гордостью носил, несмотря на насмешки придворных. Мужчина-монарх в Европе, где правили женщины, — это было вызовом. Но Ричард привык к вызовам. Он унаследовал трон от своей матери, великой королевы Элеоноры, и сумел удержать его, несмотря на интриги, заговоры и попытки переворотов.

— Мой флот готов! — продолжал он, расхаживая по залу. — Двести кораблей! Тысячи пушек! Лучшие капитаны! Пусть эта Барбаросса только сунется к нашим берегам — мы ей покажем, где раки зимуют!

— Ваше величество, — осторожно начала его советница, леди Грей, высокая женщина в строгом платье, — но Барбаросса не у наших берегов. Она хозяйничает в Средиземном море. У Испании, у Франции. Нам туда не пробиться.

— Не пробиться? — Ричард остановился и уставился на неё горящими глазами. — А я говорю — пробиться! Мы не для того строили флот, чтобы сидеть в проливе и ждать, пока нас потопят. Я хочу действия! Я хочу побед! Я хочу, чтобы моё имя гремело!

— Ваше имя и так гремит, — заметила другая советница, леди Бекингем. — Но война с турками — это не война с Францией. Это религиозная война. И папа благословил царевича. Мы не можем пойти против папы.

— Папа, папа... — Ричард махнул рукой. — Что мне папа? Он не командовал флотом, не брал крепостей. Он только молится. А мы — действуем.

— Но царевич... — начала леди Грей.

— Царевич молодец, — перебил её король. — Я слышал о нём. Победил шведов, поляков, турок. Мне нужны такие союзники. И я отправлю к нему послов.

— И что вы предложите? — спросила леди Бекингем.

— Союз, — ответил Ричард. — Мой флот, его армия. Вместе мы разобьём турок и поделим Средиземное море.

— А если он откажется?

— Не откажется, — усмехнулся король. — Ему нужен флот. А у нас — лучший в Европе.

Он подошёл к карте, где Средиземное море было раскрашено красным.

— И ещё, — добавил он, — отправьте с послами мою племянницу. Она у меня девка бойкая, хоть и выросла во Франции. Пусть посмотрит на царевича. Может, он ей понравится.

— Вы хотите породниться с ним? — удивилась леди Грей.

— Я хочу, чтобы моя семья была при деле, — ответил Ричард. — А царевич — сейчас самое важное дело в Европе. Если моя племянница станет его женой — мы будем в выигрыше. А если нет — что ж, значит, не судьба.

— Но у него уже есть невесты, — заметила леди Бекингем.

— Тем хуже для них, — усмехнулся король. — Моя племянница не привыкла проигрывать.

Он махнул рукой, и советницы поклонились.

— Готовьте послов, — сказал он. — И корабли. Скоро мы покажем туркам, кто хозяин на море.

Советницы вышли, а Ричард остался стоять у карты, глядя на юг, где за Ла-Маншем лежала Европа. Где-то там, на дорогах, ехал царевич, не зная, что его уже хотят видеть союзником. И что в Лондоне готовятся к встрече. Или к битве. Алжир база Барбароссы. Не молодая женщина с капой черных волос ниже спины восседала на деревянном, похожем на трон стуле в центре зала. Вокруг нее шел пир. Ее пираты праздновали очередной удачный улов. Они ограбили набитый вином Венецианский корабль и теперь они радостно праздновали свой улов. —Эх, начать бы уже грабить берега Франции,—говорила одна из помощниц и по совместительству Михремисса, его дочь, глотая вино. —Там хорошие вина. —Сначала нам нужно взять Мальту, а потом можно грабить Испанию с Францией,—ответила Барбаросса. —Возьмем,- отмахнула и она. —В прошлый раз у нас это не вышло. —Это все из-за янычар. Эти неженки забрызгали от грязи.

— Тиф и оспа — это серьёзно, — повторила Барбаросса, и её голос, низкий и хриплый, заставил дочь замереть с кубком на полпути ко рту. — Не смейся над тем, что убивает наших сестёр быстрее, чем ядра испанцев.

Михремисса опустила кубок, и её лицо, красивое и наглое, стало почти серьёзным.

— Я не смеюсь, мать. Я злюсь. Мы могли бы уже грабить берега Италии, если бы не эта зараза. Венеция — это мелочь. А настоящие сокровища — во Франции, в Испании.

— Настоящие сокровища — в Стамбуле, — поправила Барбаросса. — Там, где сидит султанша, которая командует нами. И если мы не возьмём Мальту, она заменит нас на тех, кто сможет.

— Мы сможем, — упрямо сказала Михремисса. — У нас лучший флот, лучшие пираты, лучшие капитаны. Мальта падёт.

— Падёт, — кивнула Барбаросса. — Но когда? И какой ценой?

Она поднялась, и шум в зале стих. Её алые шаровары, расшитые золотом, тяжело колыхались, а чёрные волосы, заплетённые в десятки косичек, позвякивали серебряными монетами на концах.

— Мы возьмём Мальту, — сказала она, глядя на своих пиратов. — Мы возьмём её, потому что у нас нет выбора. Султанша требует, и мы выполним. Но после Мальты — мы станем хозяевами Средиземного моря. И тогда никто не посмеет нам перечить.

— А что насчёт русского царевича? — спросила одна из пираток, сидящая у ног Барбароссы. — Говорят, он идёт на Рим, чтобы начать крестовый поход.

— Пусть идёт, — усмехнулась Барбаросса. — Крестовые походы не новость. Они всегда заканчивались одним: наши корабли топили их корабли, а наши янычарки брали их крепости.

— Но этот царевич — особенный, — заметила другая. — Он победил шведов, поляков, отбросил турецкие армии от Вены. У него новые пушки, новая тактика.

— И новое платье, — усмехнулась Михремисса.

В зале засмеялись, но Барбаросса не улыбнулась.

— Не смейтесь, — сказала она. — Тот, кто умеет носить платье, иногда лучше тех, кто носит доспехи. Он хитёр. Этим и опасен.

— Что прикажешь? — спросила старшая из пираток.

— Прислать за ним слежку, — ответила Барбаросса. — Узнать, где он, куда едет, что делает. И если он попытается подойти к морю — мы будем готовы.

— А если он придёт не один?

— Тогда мы устроим ему встречу, — усмехнулась Барбаросса. — Которую он не забудет.

Она подняла кубок, и все замерли.

— За удачу! — крикнула она. — За Мальту! За новый мир, в котором мы будем править!

— За новый мир! — заорали пираты, и кубки зазвенели, и вино потекло по бородатым лицам, и смех разнёсся по залу.

А где-то там, на дорогах Европы, ехал царевич, не зная, что его уже ждут на море. И что в Алжире готовятся к встрече. Или к битве. *** Лагерь Суйлеманы. Гнев великой султанши заставлял лагерь дрожать. —Какой-то мальчишка унижает мою великую армию!!!—Кричала во весь голос султанша. Верные ей советники с дочерьми молча стояли склонив головы, слушая ее гнев. —Он еще посмел и унизить меня, перекрестив мою дочь!!! Краюшки губ ее дочерей слегка поднялись. На одну соперницу за трон стало меньше.

— Такими успехами я могу свой гарем одеть в доспехи и отправить в бой! — Сулеймана ударила кулаком по столу, и золотые кубки подпрыгнули. — Может, от них будет больше пользы, чем от вас?!

Советницы молчали. Они знали, что спорить с султаншей в гневе опасно — можно лишиться не только должности, но и головы. Даже дочери, которые втайне радовались исчезновению Боязеты с пути к трону, сейчас стояли с опущенными глазами, стараясь не попадаться под горячую руку.

— Мать, — осторожно начала старшая, Хюррем, — этот царевич... он особенный. У него клеймо, его признала земля, за ним идут даже те, кто веками враждовал. Может быть, стоит не воевать, а договориться?

— Договориться? — Сулеймана подняла голову, и её глаза сверкнули. — Ты предлагаешь мне договориться с мальчишкой, который украл мою дочь, разбил мои армии и теперь идёт на Рим, чтобы начать крестовый поход против нас?

— Я предлагаю сохранить то, что осталось, — тихо сказала Хюррем. — Наши войска измотаны, казна пуста, союзники ненадёжны. Если мы продолжим войну, мы можем потерять всё.

— Или выиграть всё, — парировала султанша. — Вспомни, как моя прабабка завоевала этот трон. Ей тоже говорили, что она ничего не сможет. А она смогла. И я смогу.

— А если не сможешь? — спросила средняя дочь, Фахрие, и в её голосе послышался вызов.

Сулеймана посмотрела на неё долгим взглядом, и Фахрие опустила глаза.

— Если не смогу, — сказала султанша, — вы все будете править осколками. Но я намерена победить. Или умереть.

Она села на походный трон, и её лицо стало спокойным.

— Готовьте армию, — приказала она. — Мы идём на Вену. Ещё раз. И на этот раз — никто не отступит.

— А царевич? — спросила Хюррем.

— Царевич — это проблема завтрашнего дня, — ответила Сулеймана. — Сначала — Вена. А потом — Стамбул. Или Рим. Посмотрим, у кого крепче нервы.

— Слушаемся, — поклонились дочери и советницы.

Они начали расходиться, но у выхода их задержал голос султанши:

— И ещё, — сказала она. — Пусть янычарки готовятся к десанту. Мы возьмём Мальту. Это отвлечёт царевича от наших границ.

— Слушаемся, — снова поклонились и вышли.

Сулеймана осталась одна, глядя на карту, где Вена горела красным, а Стамбул — золотом.

— Ты ещё пожалеешь, мальчишка, — прошептала она. — Что связался с моей дочерью. И что осмелился встать на моём пути.

А где-то там, на дорогах Европы, ехал царевич, не зная, что его уже ненавидят. И что в турецком лагере готовятся к встрече. Или к битве. Вена. Дворец Фердинанды.

За толстыми стенами императорской резиденции, где ещё недавно слышались крики умирающих и грохот турецких пушек, теперь царило оживление. В тронном зале, залитом светом свечей, императрица Фердинанда сидела на троне, её лицо, обычно суровое, теперь сияло. Перед ней стояли советники, командиры, послы — все, кто помогал ей выстоять в осаде.

— Турки отступили, — сказала она, и в её голосе звучала гордость. — Свежие силы на подходе. Вена снова свободна.

— Благодаря вам, ваше величество, — поклонился граф фон Шварценберг. — И вашим полководцам.

— Не только нам, — возразила Фердинанда. — Тому мальчишке, царевичу, который разбил шведов и поляков, мы тоже обязаны. Если бы не его успехи, турки не отвели бы силы от наших стен.

— Но он идёт к Риму, — заметила фрау-генерал, высокая костлявая женщина с лицом, изрезанным шрамами. — К папе. Мы не знаем, что он задумал.

— Что бы он ни задумал, — ответила императрица, — это выгодно нам. Если папа благословит его на крестовый поход, туркам придётся туго. А мы сможем отдохнуть и перегруппироваться.

— И ударить им в спину, — усмехнулся граф.

— Или договориться, — поправила Фердинанда. — Но это потом. Сейчас — укрепляем границы и готовимся к новым битвам.

Она поднялась, и советники замерли.

— Я хочу видеть этого царевича, — сказала она. — Когда он будет в Риме, я пошлю туда своих послов. И возможно, сама приеду.

— Ваше величество, это опасно, — попытался возразить граф.

— Всё опасно, — отрезала императрица. — Но если мы не будем рисковать, мы проиграем. А я не привыкла проигрывать.

Она махнула рукой, и советники начали расходиться. Только фрау-генерал задержалась у двери.

— Ваше величество, — сказала она, — разрешите и мне отправиться с послами?

— Зачем? — удивилась Фердинанда.

— Чтобы оценить царевича, — ответила та. — Не только как политика, но и как воина. Говорят, он силён.

— Хорошо, — кивнула императрица. — Поезжайте. И помните: он нам нужен живым.

— Постараюсь, — усмехнулась фрау-генерал и вышла.

Фердинанда осталась одна, глядя на карту, где стрелы указывали направление турецких армий. —Суйлемана точно объединится с остатками армии Лайеши и пойдет снова осаждать Вену,—раздумывала про себя Фердинанда.—Она пойдет на все, чтобы взять Вену. Но я буду готова. Она еще раз прошлась по карте, только на этот раз она прошлась по в ей территории Габсбургской империи. Большая, но раздробленная.

— Не подведи, Мария, — тяжело вздохнув, говорила она себе, проведя пальцем по землям Габсбургской империи. Большой, но раздробленной, словно старое лоскутное одеяло, которое вот-вот расползётся по швам. Фердинанда знала: её дочь — единственная надежда удержать то, что собирали предки.

Но мысли её были не только о войне.

Глава 39

В карете Алексей уже не первый час проводил за составлением схемы выгодных браков. Перед ним лежали листы, исписанные ровным почерком писца, имена, даты, гербы — целая карта любви и политики, которую он должен был проложить. Невест своих он обижать не хотел, но выбор предстоял. Рано или поздно кто-то решит. Он или за него.

— Опять ты за своё, — вздохнула Оксана, сидящая напротив. — Неужели нельзя просто... отдохнуть?

— Нельзя, — ответил Алексей, не поднимая головы. — Если я не решу, решат за меня. А я не хочу, чтобы мою судьбу решали другие.

— А если ты решишь, они всё равно скажут, что это был не ты, — заметила Матрена, правящая лошадьми снаружи. — Так что не мучайся. Будет так, как будет.

— Мудрая мысль, — усмехнулся Алексей. — Но я всё равно должен попытаться.

— Тогда попробуй жениться на всех, — предложила Варвара, сидящая рядом с Оксаной. — У нас не запрещено, а ты — царевич. Законы для тебя не писаны.

— Законы писаны для всех, — покачал головой Алексей. — И если я начну их нарушать, другие тоже решат, что им можно. А мне нужен порядок, а не хаос. Будь это патриархальный мир, я бы сделал так. Но тут все наоборот.

— Тогда выбирай, — сказала Оксана. — Или дай выбрать им.

— А если они выберут не того? — спросил Алексей.

— Тогда ты будешь несчастлив, — ответила Матрена. — Но может, это плата за порядок.

— Жестокая плата, — вздохнул Алексей.

— Жизнь жестока, — философски заметила Варвара. — И ты это знаешь лучше других.

Он замолчал, глядя на схему браков, где имена невест переплетались с названиями государств. Фекла — Русь( укрепление союза между родом Строгонавых) , Джозефина — Франция( Союз с Францией и выгодные договора), Елена — Валахия( союз и возможное объединение), Мария — Империя( выгодный союз),Сауле — Литва(союз и возможное объединение). И теперь ещё испанская принцесса, английская племянница, шведская... Слишком много. Слишком. —У тебя есть выбор,- усмехнулся Арман.—У прошлых святых его не было.

Алексей поднял голову от бумаг и посмотрел на Армана. Тот сидел напротив, развалившись на подушках, и с лёгкой усмешкой наблюдал за его мучениями. В его глазах читалось: "Ну что, царевич, каково это — быть на месте принцессы, которую хотят выдать замуж?"

— У прошлых святых выбора не было, — повторил Алексей, и в его голосе послышалась горечь. — Их просто использовали, а потом сжигали.

— А тебя использовать нельзя, — заметил Арман. — Ты сам строишь свою судьбу. И судьбу тех, кто рядом. Это и есть твоя сила. И твоя слабость.

— Слабость?

— Ты слишком добр, — объяснил кардинальский шпион. — Ты хочешь, чтобы все были счастливы. А это невозможно. Кто-то всегда будет несчастлив. Или ты, или они.

— Тогда пусть буду я, — сказал Алексей.

— А они не хотят, — покачал головой Арман. — Они хотят быть с тобой. И готовы делить тебя. Даже если это будет больно. Даже если это будет неправильно. Потому что любовь — это не всегда счастье. Иногда это просто выбор.

— А если я не хочу выбирать? — спросил Алексей.

— Тогда не выбирай, — ответил Арман. — Но будь готов к тому, что они выберут за тебя. И, возможно, ты будешь недоволен результатом.

Алексей молчал, глядя на схему браков. Фекла, Джозефина, Елена, Мария, Сауле... И теперь ещё испанская принцесса, английская племянница, шведская... Слишком много. Слишком.

— Что бы ты посоветовал? — спросил он у Армана.

— Женись на всех, — усмехнулся тот. — Создай гарем. Это решит все проблемы.

— Это создаст новые, — возразил Алексей.—и это не возможно при местных порядках.

— Все решения создают новые проблемы, — философски заметил Арман. — Вопрос в том, какие проблемы ты готов решать.

— Я готов решать проблемы мира, — ответил Алексей. — Но не проблемы своих жен.

— А они будут, — сказал Арман. — Обязательно. Потому что женщины — это всегда проблемы. Или счастье. Иногда и то, и другое одновременно.

Алексей вздохнул и отложил бумаги. Он смотрел в окно, где проплывали леса, поля, деревни. Его армия растянулась на несколько вёрст, и где-то там, в этом бесконечном потоке, ехали его невесты. Пять женщин, которые любили его. Или думали, что любят. Или хотели любить.

— Ладно, — сказал он. — Пусть будет так, как будет. А я — просто буду делать то, что должен.

— Мудрое решение, — усмехнулся Арман. — Или глупое. Но это уже неважно.

Он откинулся на подушки и закрыл глаза. Алексей тоже попытался уснуть, но сон не шёл. В голове крутились имена, даты, лица. И он понимал, что, наверное, никогда не найдёт ответа. Но это была его жизнь. И он проживёт её так, как считает нужным. Даже если для этого придётся выбрать всех, но в матриархальном мире это не возможно. Или никого, но заставят. —Может Оксана права,—думает он про себя.—Заморачиваюсь сильно. —Верно, я всегда права,—ответила Оксана.—Скоро будет Краков. —Я думаю отсюда отправится малым отрядом на переговоры с Гайер. Взгляд мужчин стал жестче. —Это очень опасно,—заговорил метрополит. —И не разумно— добавил Арманд.- Гайер опасна. -И полезна, если ее сделать союзником. Ее методы ведения боя будут полезны против турков. Древняя мудрость говорит, что лучшая тактика борьбы с врагом сделать его другом. —Ею ты хорошо владеешь,—подтвердил Миррополит.—Но ты не хочешь как я понял развалить империю, а сохранить. Кивок. —Она выигрывает и ее армия растет. А ты думаешь просто пообещав пост маршала сможешь остановить ее? —Она должна понимать что по одиночке мы слабы.

Иван, который до этого тихо возился с медведем, поднял голову и с серьёзным видом посмотрел на брата.

— Дядя, а если она не захочет дружить? — спросил мальчик, и в его голосе прозвучала детская, но от того не менее пугающая прямота.

— Тогда, — Алексей помедлил, подбирая слова, — тогда придётся её остановить. Но я надеюсь, что до этого не дойдёт.

— А почему ты думаешь, что она согласится? — не унимался Иван. — Она же победительница. Она сильная.

— Потому что даже сильные устают от войны, — ответил Алексей, погладив брата по голове. — И потому что она не глупа. Она понимает, что если Габсбурги падут, следующей будет её армия. А в одиночку против турок ей не выстоять.

— Хитро, — заметил Арман, и в его голосе послышалось уважение. — Ты предлагаешь ей не просто мир, а выживание.

— Именно, — кивнул Алексей. — И я надеюсь, она это оценит.

— А если нет? — спросил митрополит.

— Тогда мы будем искать другие пути, — ответил Алексей. — Но сначала — попробуем договориться.

Он снова посмотрел на карту, где Краков горел золотом, а земли Гайер были отмечены зелёным.

— Сколько у нас будет времени? — спросил он у Армана.

— Дня три, — ответил тот. — Пока основная армия дойдёт до Кракова, вы успеете съездить к Гайер и вернуться.

— А если она задержит?

— Тогда мы начнём без вас, — усмехнулся Арман. — Или вас выручим. Как получится.

— Оптимист, — покачал головой митрополит.

— Реалист, — поправил Арман. — Я просто знаю, что царевич везучий. Иначе он уже был бы мёртв.

— Спасибо, — буркнул Алексей. — Утешил.

Он откинулся на подушки и закрыл глаза. Мысли о переговорах, о Гайер, о невестах, о будущем — всё сплелось в один тугой узел. Но он знал, что должен его распутать. Иначе всё, что он строил, рухнет.

— Краков, — прошептал он. — Скоро.

— Скоро, — ответила Оксана, беря его за руку. — И мы с тобой.

Он сжал её ладонь и почувствовал, как тепло разливается по телу. В конце концов, всё было правильно. Или неправильно. Но это была его жизнь. И он проживёт её так, как считает нужным. Даже если для этого придётся рискнуть. Даже если для этого придётся ехать к Гайер. —Я тоже еду,—заговорил Арман.—Я умею вести переговоры. —Мы тоже с тобой,- заговорили появившиеся богатырши. —Согласен,—кивнул одобрительно головой Арман.—Хорошие воины тебе понадобятся. Возьмем еще баронессу, которую тот как то проявить себя должна.

Алексей кивнул, понимая, что спорить бесполезно. Арман был прав — переговоры с Гайер требовали не только дипломатического таланта, но и военной силы на подхвате. Богатырши, с их парной тактикой и боевым слаживанием, были идеальным вариантом для сопровождения. А баронесса... баронесса была дикой картой, которую стоило придержать до нужного момента.

— Хорошо, — сказал он. — Арман, ты отвечаешь за слова. Богатырши — за безопасность. Баронесса... баронесса пусть будет сюрпризом для Гайер.

— Сюрпризом? — усмехнулась Марфа, поправляя меч. — Или проблемой?

— И тем, и другим, — ответил Алексей. — Но она неглупа. И если понадобится, сможет прикрыть нас.

— А если она сама кинется в бой? — спросила Пелагея, и в её голосе послышалось сомнение.

— Тогда мы будем отбивать её, — вздохнул Алексей. — Но я надеюсь, что до этого не дойдёт.

— Ты слишком на всё надеешься, царевич, — заметил митрополит, и в его голосе послышалась усталость. — Но, может, это и есть твоя сила.

— Или слабость, — добавил Арман. — Время покажет.

Карета остановилась, и снаружи послышался голос Матрены:

— Краков! Выходите, царевич. Нас встречают.

Алексей выглянул в окно. За стенами города, где ещё недавно гремели пушки, теперь царил порядок. На улицах было чисто, люди выглядели сытыми и спокойными. Местные власти, узнав о приезде царевича, постарались подготовиться.

— Хорошо, — сказал Алексей, выходя из кареты. — Но мы не задержимся. Через час — в путь к Гайер.

— Как скажешь, — кивнула Матрена, и он увидел в её глазах одобрение. В Кракове боярыни устроили пир. Танцы, песни и простая пьянка.

Алексей сидел в углу пиршественного зала, наблюдая за происходящим сквозь пелену табачного дыма и свечного света. Его мысли текли неспешно, как река, уносящая обрывки воспоминаний о другом мире, где он читал книги про мушкетёров и их коварных возлюбленных. Здесь, в этом мире, всё было иначе. Или почти иначе.

Арман, кардинальский шпион, человек, чья жизнь была соткана из интриг и теней, сейчас смотрел на молодую мушкетёршу так, будто видел её впервые. В его взгляде не было привычной холодной расчётливости — была какая-то странная, почти детская завороженность. Алексей проследил за его взглядом и узнал ту, кого он рассматривал. Полноватая, с веснушками на щеках и вечной улыбкой, она что-то увлечённо рассказывала подругам, жестикулируя так, что кружева на её манжетах трепетали, как крылья бабочки.

— В книге Дюма Миледи была замужем за Атосом, — размышлял Алексей про себя, отхлёбывая из кружки тёплое пиво. — И он её повесил. А потом казнил. Тут, наверное, было так же, но пока что только вешал. Или не вешал? Чёрт его знает.

Он перевёл взгляд на Армана. Тот, заметив, что за ним наблюдают, усмехнулся и поднял кубок в лёгком приветствии. Алексей кивнул, но не отвёл глаз. Между ними пробежала та искра взаимопонимания, которая возникает между мужчинами, когда они обсуждают женщин — даже не вслух, а просто взглядами.

— Ты чего такой серьёзный? — спросила Оксана, присаживаясь рядом. — Думаешь о чём-то?

— О прошлом, — ответил Алексей, не вдаваясь в подробности. — О книгах, которые читал. О людях, которых знал.

— И о ком же?

— Об одном… кардинальском шпионе, который любил женщину, на которой не мог жениться.

Оксана посмотрела на Армана, потом на мушкетёршу, и её губы тронула лёгкая усмешка.

— Любовь не спрашивает разрешения, — сказала она. — Даже у кардиналов.

— И у шпионов, — добавил Алексей.

Они замолчали, наблюдая за тем, как Арман, наконец, поднялся и направился к девушке. Та, увидев его, смутилась, но не отвернулась.

— Посмотрим, чем это кончится, — сказала Оксана.

— Узнаем, — ответил Алексей. — Но не сегодня.

Он поднял кружку, и они чокнулись. За окнами пировал Краков, а впереди были переговоры с Гайер. И новые тайны, которые им предстояло разгадать. Или не разгадывать. Время покажет. Тайный побег Алексею дался не легко. Невесты спуску не давали. Все время были рядом.

Тайный побег Алексея удался только благодаря отчаянной хитрости волчиц и вопиющей беспечности невест, утомлённых пиром. Оксана, напоив Феклу дымным травяным отваром, усыпила её бдительность. Матрена и Варвара под шумок увели Джозефину и Елену в пляс, где те потеряли счёт времени. Мария, уставшая от переговоров, сама ушла спать. А Сауле... Сауле просто не повезло: она увлеклась спором с баронессой о достоинствах конской упряжи и не заметила, как Алексей, переодетый в плащ простого оруженосца, выскользнул из зала.

— Быстрее, — шепнула Матрена, втолкнув его в боковую дверь. — Лошади у южных ворот. Арман и богатырши уже там.

— А баронесса? — спросил Алексей, на ходу поправляя перевязь с палицей.

— Она поедет отдельно, — ответила Варвара. — Догонит. Говорит, у неё свои пути-дороги.

— Это меня и пугает, — вздохнул Алексей.

Они бесшумно прошли по тёмным коридорам дворца, где догорали свечи, а стража клевала носом от усталости. У выхода их ждал Арман, уже в седле, с нетерпеливым взглядом. Марфа и Пелагея сидели на своих лошадях с таким видом, будто всю жизнь только и делали, что ждали в засаде.

— Долго, — бросил Арман, протягивая Алексею поводья.

— Невесты, — коротко ответил тот, вскакивая в седло. — Они чуют меня за версту.

— Натренировались, — усмехнулась Пелагея. — Как ищейки.

— Едем, — скомандовала Матрена, и отряд растворился в ночной темноте.

Ворота Кракова остались за спиной, и перед ними открылась дорога, освещённая луной, которая то появлялась из-за туч, то снова пряталась. Ветер доносил запахи леса, влажной земли и близкой свободы. Алексей чувствовал, как клеймо на груди пульсирует ровно, спокойно. Он делал то, что должен. И это было важнее всего.

Глава 40

— Думаешь, она согласится? — спросил Арман, когда они выехали на большак.

— Должна, — ответил Алексей. — Если она умна.

— А если нет?

— Тогда будем искать другие пути, — повторил он свою любимую фразу.

Арман покачал головой, но промолчал. Впереди, за лесами и холмами, ждала Гайер. Женщина, которая бросила вызов империи и почти победила. Женщина, которая могла стать союзником — или врагом. И от этой встречи зависело больше, чем просто судьба одного похода.

— Интересно, — сказала Марфа, когда они въехали в лес, — она хоть красивая?

— Говорят, что да, — ответила Пелагея. — Но это не главное.

— А что главное? — спросила Марфа.

— Главное, чтобы она не убила нас раньше, чем мы начнём говорить, — усмехнулся Арман.

Все рассмеялись, но смех был нервным. Они знали, что едут к опасному человеку. Но они также знали, что без неё им не победить. Или победить, но ценой, которая будет слишком высока.

— Вперёд, — сказал Алексей, пришпоривая коня. — Время не ждёт.

И они поскакали быстрее, оставляя за спиной Краков, пир, невест и все свои сомнения. Впереди была Гайер. И новая глава их общей истории. Которую они писали сами. Мюнхаузен присоединилась через три дня в сопровождении четырех мушкетерш. —Жозефина в бешенстве, —с ухмылкой говорила Д’Артаньян.—Ловко ты сбежал, но баронессе не повезло. —Пригвоздили знатно,- закуривала она трубку.—Так не было страшно, даже когда я в одиночку стояла против всего Турецкого флота. Марфа и Пелагея с интересом посмотрели на нее. Та лишь усмехнулась, увидев их детские огоньки и начала свою историю.

Дым от трубки баронессы тонкой струйкой тянулся к ночному небу, смешиваясь с туманом, поднимающимся от земли. Марфа и Пелагея, сидя на своих лошадях, подались вперёд, забыв о дороге, об усталости, о том, что где-то позади остался Краков, а впереди — неизвестность. Алексей тоже слушал, хотя знал, что половина из того, что рассказывает Мюнхгаузен, — чистая правда, а половина — вымысел. Но в этом и была её прелесть.

— И вот, значит, стою я на носу корабля, — говорила баронесса, жестикулируя так, будто вокруг неё всё ещё плескались волны. — А турецкий флот — как стена. Кораблей сто, не меньше. И все пушки на меня нацелены.

— И что вы сделали? — спросила Пелагея, и в её глазах горел детский восторг.

— А ничего, — усмехнулась Мюнхгаузен. — Я ждала. Потому что знала: если они выстрелят первыми, я успею нырнуть. А если я нырну, они потеряют цель.

— И они выстрелили? — спросила Марфа.

— Выстрелили, — кивнула баронесса. — Но я не нырнула. Я прыгнула. На их корабль. И пока они перезаряжали пушки, я захватила адмиральский флаг.

— Неправда, — сказала д’Артаньян, но в её голосе не было осуждения. — Враньё.

— А ты проверь, — парировала Мюнхгаузен. — Спроси у турок. Они до сих пор помнят тот день.

Марфа и Пелагея переглянулись, и в их глазах загорелся огонь. Алексей знал этот огонь — огонь тех, кто хочет быть героями. Он сам горел им когда-то. И, может быть, горел до сих пор.

— Ладно, — сказал он, прерывая рассказ. — Мы отвлеклись. Нужно обсудить план.

— Какой план? — спросила д’Артаньян. — Твой план — приехать, поговорить, убедить. Мой план — следить, чтобы тебя не убили.

— А мой план — удирать, если что-то пойдёт не так, — добавила Мюнхгаузен, и все засмеялись.

— Хороший план, — кивнул Арман. — Но давайте сначала попробуем договориться.

Он развернул карту, и они склонились над ней, освещая путь лунным светом и тусклым огнём фонаря. Впереди, за лесами и холмами, ждала Гайер. Женщина, от которой зависела судьба империи. Женщина, с которой они должны были встретиться. И, может быть, подружиться.

— Вперёд, — сказал Алексей, и они поскакали дальше. В ночь. В неизвестность. В новую главу их общей истории. ***

Германские земли встретили их не дружелюбно. Впервые Алексей увидел настоящую разруху — не ту, что остаётся после осады, когда город сдаётся на милость победителя, а ту, что выжигает саму память о жизни. Сожжённые деревни, где печные трубы торчали, как кости из могил. Разорённые города, ворота которых были выбиты, а стены — покрыты копотью. И толпы беженцев, которые тянулись по дорогам, толкая перед собой телеги со скарбом, неся на руках детей, волоча больных стариков.

— Это всё Гайер? — тихо спросила Пелагея, когда они проезжали мимо очередной сгоревшей деревни.

— Не только, — ответил Арман, и его голос был сухим, как пепел под копытами. — Имперские войска тоже не церемонятся. Когда дерутся два врага, страдает тот, кто между ними.

— Крестьяне, — добавил Алексей, и в его голосе послышалась горечь. — Всегда страдают крестьяне. И солдаты. И те, кто не хочет войны.

— И те, кто её хочет, — заметила д’Артаньян, оглядывая поля, где вместо хлеба росла лебеда. — Но они хотя бы знают, за что убивают.

Они ночевали в заброшенных домах, где стены помнили смех детей, а полы — шаги хозяев. Спали на голых досках, укрываясь плащами, и слушали, как ветер гуляет по пустым комнатам. Где-то вдалеке выли собаки, и Алексей думал о том, что, наверное, это те самые собаки, которые когда-то охраняли этот дом, а теперь ищут хозяев.

— Не нравится мне здесь, — сказала Марфа, когда они въезжали в очередную деревню, где единственным живым существом оказался старый петух, сидящий на заборе и глядящий на них с укором.

— Никому не нравится, — ответила Пелагея. — Но мы здесь не для удовольствия.

— Мы здесь, чтобы закончить эту войну, — сказал Алексей, спешиваясь. — Чтобы больше никто не терял дом.

Он вошёл в дом, где когда-то, наверное, была икона в красном углу, а теперь остались только тени на стенах. Сел на лавку, положил палицу рядом, и закрыл глаза. Завтра они будут у Гайер. Завтра начнутся переговоры. А сегодня — сегодня он был просто путником, который шёл по дорогам чужой войны.

— Спи, — сказала Оксана, укрывая его плащом. — Завтра трудный день.

— Я знаю, — ответил он, но сон не шёл.

Он смотрел в потолок, где трещины напоминали карту, и думал о том, что, наверное, это и есть его судьба — видеть разруху и пытаться её исправить. Или хотя бы остановить. Время покажет. А пока — нужно было спать. Потому что завтра будет новый день. И новые испытания. Марфа и Пелагея улеглись рядом, обнявшись. Юнным богатыршам было очень страшно. Мушкетерши решили не спать и расставили свои посты вокруг дома. Мюнхаузен расположилась у печи, а Волчицы спокойно сидели на лавке, в боевой позиции. Арман молча сидел, но на душе было не спокойно. —Я чувствую,—говорила Оксана, принюхиваясь.—Они здесь. —Кто? —Служители тьмы. За окном стоял небольшой отряд во главе с вооруженной Гуань ядро женщиной в плаще. —Не ожидала что ты здесь окажешься,—зловеще улыбнулась она.—Зря ты царевич не остался в своем лагере. Ее улыбка стала оскалом.

— Не ожидала, что ты здесь окажешься, — зловеще улыбнулась она, и её голос, низкий и шипящий, как змеиное шипение, заставил всех внутри дома замереть. — Зря ты, царевич, не остался в своём лагере.

Её улыбка стала оскалом. Белые зубы блеснули в лунном свете, а глаза, чёрные, как сама бездна, казалось, впивались в самую душу. Алексей, сидящий на лавке, чувствовал, как клеймо на груди начинает пульсировать быстрее — не ровным, спокойным ритмом, а тревожным, предупреждающим.

— Кто ты? — спросил он, вставая и беря палицу.

— Твоя смерть, — ответила женщина, и её рука легла на эфес меча. — Или что-то похуже.

— Не блефуй, — раздался голос Армана из темноты. — Ты не для того пришла сюда с таким малым отрядом, чтобы убивать. Ты пришла поговорить.

Женщина замерла, и её глаза на мгновение сузились.

— Умный, — сказала она. — Такие долго не живут.

— И долго вы намереваетесь стоять? — спросила Матрена, выходя на крыльцо. — Холодно.

— Мы не замерзнем, — усмехнулась незнакомка. — А вы — может быть.

— Предлагаешь сдаться? — спросил Алексей, выходя следом.

— Предлагаю выбор, — ответила она. — Ты — мне, я — тебе.

— Что ты хочешь?

— Твоё клеймо, — прошептала она, и в её голосе послышалась жадность. — Или твою жизнь.

— Клеймо не отдаётся, — сказал Алексей. — Оно даётся.

— Или берётся, — парировала женщина. — Как твоя.

В этот момент из-за угла дома вылетели Мюнхгаузен и мушкетёрши. Их шпаги блеснули в лунном свете.

— Поговорили — и хватит, — сказала баронесса. — А теперь — бой.

— Бой? — усмехнулась незнакомка. — Вы уверены?

Она махнула рукой, и её отряд, до этого стоявший неподвижно, вдруг ожил. Десятки теней бросились вперёд, и воздух наполнился свистом клинков.

— За мной! — крикнул Алексей, бросаясь вперёд с палицей.

Клеймо горело, пульсировало, и он чувствовал, как сила разливается по телу. Палица крушила врагов, но их становилось всё больше. Они лезли из темноты, как тараканы, и, казалось, не было им числа.

— Их слишком много! — крикнула Пелагея, рубя мечом направо и налево.

— Держимся! — ответила Марфа, прикрывая ей спину.

Волчицы сражались молча, без криков, и каждый их удар был точен и смертелен. Мушкетёрши бились шпагами, и их клинки сверкали, как молнии. Мюнхгаузен, как всегда, была везде и нигде, и её сабля оставляла кровавые следы.

Но враги не кончались.

— Они ждали нас, — прошипел Арман, отбиваясь кинжалом. — Это засада.

— Догадался, — ответил Алексей, сбивая с ног очередного противника.

— Отходим! — крикнула Матрена. — К лошадям!

— Не успеем, — сказала Оксана, оглядываясь. — Их слишком много.

— Тогда держимся! — крикнул Алексей. — До рассвета! Сама глава спокойно стояла в стороне наблюдая за боем. Ее улыбка становилась шире. Она из-за спины вытащила Гуань ядро, который несколько раз опробовала его, просвестев им в воздухе и словно молния она налетела на царевича. Ее атаки были были быстры, точны и непредсказуемы. Этот стил боя был незнакомый, восточный. Те, которые Алексей раньше видел только в кино, а теперь испытывал на себе. Первые два удара были проверочные, которые Алексей с трудом отбил. Третий резко отбросил палицу. Пятый и шестой свалили парня на землю. —К сожалению ты отказался слаб,—разочаровалась она, готовясь его добить. Один взмах как неожиданно Гуань ядро разлетелся на части от выстрела мушкета Мюнхаузен.

Грохот выстрела разорвал ночную тишину, и Гуань ядро, только что занесённый для смертельного удара, разлетелся на десятки осколков. Женщина в плаще замерла, глядя на пустые руки, а потом медленно перевела взгляд на Мюнхгаузен, которая стояла с дымящимся мушкетом в руках и улыбалась той самой улыбкой, которая, казалось, говорила: "Я тебя предупреждала".

— Ты... — прошипела глава отряда, и её глаза загорелись бешенством.

— Я, — ответила баронесса, перезаряжая мушкет с какой-то нечеловеческой скоростью. — А теперь — убирайся, пока я не зарядила картечь.

— Ты пожалеешь, — прошептала женщина, и её фигура начала таять в воздухе, словно её и не было. — Мы ещё встретимся.

— Обязательно, — пообещала Мюнхгаузен, но та уже исчезла.

Вместе с ней исчезли и остатки её отряда — те, кто ещё был жив. Они растворились в темноте, словно тени на рассвете.

Алексей лежал на земле, тяжело дыша. Палица валялась в нескольких шагах, рука болела, а клеймо пульсировало так, что казалось, вот-вот выскочит из груди.

— Ты как? — спросила Оксана, опускаясь рядом на колено.

— Жив, — ответил он, пытаясь сесть. — Кажется.

— Повезло тебе, — усмехнулась Мюнхгаузен, подходя к нему. — Ещё секунда — и я бы не успела.

— Спасибо, — сказал Алексей, чувствуя, как благодарность переполняет его.

— Не за что, — ответила баронесса, протягивая ему руку. — Вставай. Нечего валяться.

Он поднялся, опираясь на неё, и оглядел поле боя. Враги ушли, но оставили после себя десятки тел. Своих и чужих.

— Потери? — спросил он у Матрены.

— Четверо раненых, — ответила та. — Никто не убит.

— Чудо, — выдохнул Арман, подходя к ним.

— Или баронесса, — заметила д’Артаньян, кивая на Мюнхгаузена.

— Или и то, и другое, — ответил Алексей. — Но нам нужно уходить. Они могут вернуться.

— Они вернутся, — сказала Оксана. — Но не сегодня. Сегодня они потеряли слишком много.

— Тогда — в путь, — скомандовал Алексей. — Гайер ждёт.

Они пошли к лошадям, которые, чудом уцелели, и, поднявшись в сёдла, двинулись дальше. Впереди был лагерь Гайер. И новые испытания. Но это была их война. И они не собирались проигрывать.