Царевич. Царь Сибири.

Глава 1 Жаркое лето. Меньшиков.

В походном дворце Светлейшего было прохладно. На улице была Сибирская жара, которая накрывает эти края внезапно. Воздух становится жарким, почти сухим.

Добротный двухэтажный дом, сложенный их толстого бруса не пускал в себя ни тепло, ни комаров, ни мошку, атакующую людей сразу, как только ступишь за порог. Начиная с мая, когда начался поход на Восток, Меньшиков ни дня не провел, ни в праздности, ни в покое. Он приезжал в малообжитые, окраинные городки, и вместе с ним шла жизнь. Приезжали инженеры, которые обследовали территории и давали заключение оп наличию ископаемых. Опытные крестьяне оглядывали местность и выбирали себе расположение домов, полей пастбищ, почти усадеб, которые в России они видели только у дворян. Выбирался лес для постройки домов, овинов, сеновалов и иных хозяйственных обзаведений. Долго не рассуждали. Заготовленный лес шел на сушку, с тем расчетом, чтобы до зимы хозяин успел въехать в построенный из него дом.

Каменные мастера складывали печи. Освободившись от кабальной работы по строительству столицы, они шли вслед за войском. И всегда имели хорошую работу, и сами присматривали себе места для поселения.

Сам же Меньшиков последний раз спал в каменном доме в Казани, когда генерал-губернатор Михаил Владимирович Долгоруков давал в его честь прием.

Тогда он поднял тост, за новых покорителей Сибири.

Меньшиков этот тост не принял, и сказал в ответ:

- Мы возвращаем свое. То, что ушло из состава Улуса Джучиева, и из наследства Золотой орды. Мы пойдем через Улус Чагатая, Улус Угедея, в Улус Великого Хана, чтобы сделать Россию вновь Великой. Чтобы вернуть те земли, которые временно ушли из под нашего руководства. За возвращение! За поход! Ура!

- Ура! Ура! Ура! – трижды провозгласили все присутствующие.

Этот тост не прошел не замеченным. Здесь шла речь о территориях улуса Джучи, которые были частично в составе России за исключением Северного Кавказа и Крыма, а также земель между Каспием и Аральским морем, так и о землях улуса Чагатая – Хивинского, Бухарского ханств, и территории Средней Азии, вплоть до границы с Афганистаном и Индеей, так и об улусе Угедея и Великого хана – всей территории Сибири и Китая, включая Вьетнам и Тибет.

Так и не остались без внимания письма, подписанные новым Царем, где он провозглашал себя новым Великим Ханом. Где столица его переносилась на север – в гордый и стольный град Москву. И царь требовал подчинения, и открывал путь к себе. Про казнь изменников он не говорил, но по окрестным странам ползли слухи о том, как безжалостно было подавлено восстание против него. И как в подтверждение новой власти висели на кольях вокруг кремля отрубленные головы. И как в народе утверждалось наименование его Алексей Жестокий.

В летних кочевьях степей, к югу от намеченного пути, собирались семьи, и роды, и главы родов казахов, обсудить обговорить изменившееся положение на Севере, где еще на Волге стояли остатки Сарая – столицы Великой Орды, теперь находившиеся во власти русских. Там, неподалеку от старой столицы, уже развивался русский город Астрахань, возвращенный в родную гавань около ста лет назад.

Старики и молодые воины собирались, прикидывали, решали, стоит ли верить в политику объявленную Русским Ханом. Здесь, на юге, под Вечным солнцем «жестокий» не было ругательством, а было лишь необходимой, привычной мерой руководителя.

- На венчании его на царство, - говорили одни, - были наши единоверцы. Они также принимали ему присягу, на священных книгах наших отцов.

- Он сможет вновь объединить степь, - говорили другие, - Джунгария – войско Левой руки Великого хана не дает нам жизни. Они убивают всех. Русские не убивают. Они торгуют. Учат и лечат.

- Перейдем под руку нового Великого хана?

- Подождем еще…

- Чего ждать? Пока джунгары нападут вновь?

- Говорят, он сам идет с войском на Восток. Надо присоединяться…

Они наливали в круглые пиалы чай. Пили и кумыс, думали, как сделать так, чтобы не прогадать.

Сообщение о том, что Алексей не присоединится к походу, застало Александра Даниловича на половине пути от Перми до Тюмени. Там, на берегу Исети он заложил новый город, который назвал по имени умершего своего друга и покровителя Петра – Петроградом. Так получилось не сразу. Он принял решение подождать известий о том, как завершиться дело с флотом вторжения английского флота. И пока он ждал этих известий, его деятельная натура не терпела безделья. Он объехал окрестности, и понял, что выбранное место идеально для города. Оно отвечает всем потребностям, как в доступе торговых людей, так и размещении промышленных предприятий.

Поселенцы, следующие за ним, также выбирали места и заселяли прежде пустынный край.

Он приказал собрать свой походный дом на берегу реки, и там в этом доме строил планы и ждал известий. В доме была оборудована хорошая русская баня, в которой Меньшиков любил попариться и в жару.

Сегодня, к обеду, после бани, он ждал к столу Александра Петровича Татищева. И тот приехал вовремя. Сапоги его были в грязи, он выбирал места под очередной завод нового Общества Освоения Урала и Сибири, где был председательствующим.

Меньшиков, при организации общества, тоже соблюл свой интерес и стал одним из его крупнейших пайщиков-акционеров, наряду с Демидовыми, Строгоновыми и царской фамилией.

Татищев вошел и учтиво поклонился. Он был одет в красивый красный кафтан. Его щеки облегала аккуратно подровненная бородка, а на голове была вошедшая в моду круглая красная шапочка, обшитая жемчугом.

Россия возвращалась к традиции ношения бород и головных уборов.

Меньшиков сидел в роскошном халате, сшитым из парчи и украшенном шелковыми вставками. Его борода, местами седеющая, была умаслена и не длинна.

Он пил чай:

- Проходи, Александр Петрович, - радушно пригласил он своего товарища.

- Благодарствую, Александр Данилович, - сказал Татищев, принимая чай и варенье в вазочке.

Удивительной была эта картина. Недавно обряженные в узкие панталоны, потерявшие весь мужской вид царедворцы, вновь вернулись к обычаям старины. И оказалось, что в тяжелых кафтанах легче переносится и мороз и жара, да еще с обычным в России чаем, а парики, есть рассадники блох и нечистот, и куда лучше баня и простой головной убор.

Но от обычаев пить из тонкого фарфора и есть вилками с фарфоровых, же тарелок не отказались. Это было удобным, и необходимости отменять это не было.

- Заложили за неделю еще пять новых производств, - сказал Татищев, - лесопильни, шахту, плавильню, и железоделательную печь.

Меньшиков прихлебнул чаю.

- Людей хватает?

- С избытком! Мы даем на десять процентов больше зарплаты, чем у Демидовых, плюс государственная поддержка землей и освобождение от налогов на доход, дают свои результаты.

- А денег?

Татищев задумался.

- Денег, конечно, не всегда хватает, но размещение второго пая, расширенного и мелкого так сказать дает свои результаты. Рабочий, крестьянин, продав часть урожая, несет свободную денежку и покупает участие в предприятии.

Меньшиков кивнул. Он сам видел, что при первоначальных громадных средствах, сейчас в Общество освоения пошел стабильный прирост вложений. Местные дворяне, землевладельцы, да и главы родов начали приносить и золото, и иные средства для того, чтобы потом получить участие в прибылях, которые также обещали быть огромны.

- Что там, из Петербурга не было известий?

Меньшиков покачал головой.

- Пока государь отписывал, что огромная эскадра идет к Петербургу. Но он надеется на новые пушки и оружие.

Татищев задумался:

- Дай, то Бог. Александр Данилович, люди скапливаются здесь, в Петрограде, надо идти вперед. Зима здесь придет через три месяца, а поток людей огромный. Надо успевать.

Меньшиков задумался. Он сам понимал, что уходят драгоценные дни, и то, что необходимо ускорить поход. Но не определенность с вторжением Англии тоже раздражала. Закрадывались мысли о том, что оружие может не помочь, и что может дрогнуть новый, молодой государь. И тогда придется из людей, едущих на новое место за счастьем, набирать срочно полки, снимать с предприятий рабочих и новым, сибирским, вернее уральским пока войском, идти оборонять и Москву, и Петербург. Он сам пока не верил в возможность победы над Англией, хотя и поставил на это все деньги, выведя их в Россию.

Он посмотрел на Татищева. Тот допивал чай. И сказал:

- Петрович, верно мыслишь. Думаю, на второй день выдвинемся.

Татищев поблагодарил за чай и поклонился. Светлейший задумался. Отдал несколько приказов и углубился в бумаги.

Он прочитал письмо из дома, в котором его нежно любимая жена писала, что перед отбытием в Петербург с войском царь Алексей был у них в гостях:

«Был вежлив весьма и приподнят духом. Марии оказывал много знаков внимания. Подарил чудесную механическую птицу, сделанную из золота с каменьями самоцветными. Ласков был и слушал ее чтение Шекспируса. Читали на аглицком, о Генрихе, кроле, победившем Францию».

Меньшиков удовлетворенно отложил письмо. Он много думал об изменении, произошедшем с царевичем, и с оной стороны не удивлялся им, ведь дыба прибавляет ума и не таким людям. С другой стороны, он никогда не недооценивал Алексея. Обладая более тихим характером, чем его отец, Алексей унаследовал природный ум и упрямство Романовых. Он не выпячивал свои достоинства, но и не прятал их. А его опала и задуманная Петром ликвидация, могла быть как следствием неуемного характера Петра, и расслабленности его после появления еще одного сына от Екатерины. И даже смерть младенца не смогла остановить закрученный механизм уничтожения старшего сына.

Не побоялся Петр поссориться и с Австрией, арестовав своего наследника, чей сын, его внук в свою очередь, был вторым наследником престола.

«Да, круто брал минхерц, очень круто,- размышлял Меньшиков».

Но он посмотрел на карту и следующим его пунктом был Тобольск. Древний форпост России перед бескрайними морями Сибири Восточной. Откуда путь его лежал на вновь построенные остроги – Омский, Барнаульски, или Семипалатинский, или Томск.

И где-то посередине он хотел построить новый город и назвать его в честь царя Алексея – Алексеевском.

Наутро объявили его волю и все огромное, похожее на город на колесах сообщество пришло в движение. Проверялись колеса у телег, пекся хлеб в двойном, а то и тройном размере, кормились усиленно лошади.

- Дальше на восход идем!

- Скорее бы на место прийти! Лето уходит!

- Да какое там, июнь еще?

- Ты не ровняй, здесь, говорят, с августа зарядить может так, что из грязи не вылезешь…

- Не робей, помогут!

Мужики правили упряжь у коней, а с телег на проходящих смотрели умные, все запоминающие детские глаза. Они видели родителей, сосредоточенных и устремленных в будущее, в лучшую жизнь. Проходили одетые в красные кафтаны стрельцы. Готовились подводы и для воеводы похода – князя Меньшикова.

Мальчонка жевал сухарь, данный ему отцом. Тот пошел добыть дегтя. А мальчик не усидел, не выдержал всеобщих сборов и пошел к походному дворцу князя. Там, ловкие плотники уже собирали доски с крыши, снимали стропила и грузили все на большие подводы, которые отправлялись на место следующей долгой стоянки.

Ловко шла работа, а из дворца складывали на телеги чудные ковры, с тканными на них смешными людьми в обтягивающих костюмчиках, выносили пузатые кресла. Грузилась посуда и приказчик, высокий мужик с окладистой бородой командовал:

- Шибче! Аккуратно, куда прешь! Здесь фарфор дорогой.

Сновали и офицеры с золотыми пуговицами и лентами на груди. Они выходили и сосредоточено шли в полки, распределенные на те, кто пойдет вперед, охраняя людей от непрошенных, не ожидаемых, но возможных «гостей», и на колонны которые пойдут сзади.

Мальчонка посмотрел на них, и побежал к себе, к своей телеге. Нашел ее в море человеческих голосов. Сел в нее. И доел сухарик, который не грыз, завороженный заботами и сборами человеческого моря.

А утром, по проложенным дорогам, обновленным мостам двинулся поток людей. До ночи, до следующего перевала делали по сорок верст и отделялись небольшие ручейки от потока на Невьянский завод, на Каслинский, на Верхнеуральск и Оренбург.

Но не уменьшалось море, не иссякало оно. Шли тысячи, десятки тысяч семей и над всем этим сияло огромное, жаркое летнее солнце.

Тюмень встретила походников колокольным звоном. Вместе с известием о прибытии похода, чуть раньше его, пришло известие о победе под Петербургом над аглицким флотом.

Звенели колокола и центрального собора, куда на торжественную службу, прямо с коня отправился и Меньшиков. Налаживались дела, сильнейшей державе дали по носу! И как дали.

Это была великая победа, и это все понимали. Англичан пока еще никто так не был.

После молебна и обеда с настоятелем храма, к Меньшикову подошел невзрачный человек. Он поклонился. И Меньшиков узнал в нем одного из своих лучших агентов.

Этот человек мог быть своим везде. Он мог пить эль в пабе на запутанных, грязных припортовых улочках Лондона, и целовать руки любовнице короля, и быть принятым у нее, в приватном, так сказать, обществе.

Этот человек умел показаться неброским, но и умел сделать так, чтобы взгляда от него было не оторвать. Лучший агент Меньшикова, обязанный ему жизнью и не один, и не два раза.

Александр Данилович кивнул и приказал-попросил:

- Вечером.

Тот скрылся и остаток дня Меньшиков провел в совещаниях по обустройству дальнейшего похода.

Вечером же, в новь собранном доме, он принимал своего агента. Был накрыт простой стол. На нем стояли простые кушанья. Вареное баранье мясо. Пареная репа. Перья зеленого лука и дольки чеснока.

Меньшиков сидел в простой рубахе и крестьянских же брюках. С этим человеком он мог не быть барином. Он мог быть просто собой. Он помнил, что когда-то, когда на нем висел лоток с булками, он увидел мальчонку, которого травили собаки.

Он бросился и отбил его от них. А потом привел в дом.

Александр, его тезка появился как всегда без предупреждения. Он без спросу сел за стол и выпил налитый морс. Потом закусил мясом, взяв его прямо на кости.

Меньшиков молча смотрел на агента. Ему нравилось, как он просто, без чинов и званий ест, насыщая свое желание.

- Бомбей загорелся. Он загорелся так, что англичане пока, и думать о нем забудут. Перебиты все. Сгорели склады на тысячи фунтов. Лорды адмиралтейства и директора Ост-Индийской компании подсчитывают убытки. И пока они заняты, я провел разговоры с соседями. И есть подвижки. Дай совет государю. Надо готовить поход на Персию.

Меньшиков кивнул и взялся за перо.

Он почти до утра говорили с агентом, а потом тот исчез в предутреннем тумане, а Меньшиков взяв день на отдых продолжил свой поход. Впереди лежал Омск.

Шли дни, и огромный, широкий тракт прорезал Россию, соединяя Европу и Азию.

На одном из привалов, в начале июля к Меньшикову прибыли гонцы. Несколько сотен человек на лошадях, в расшитых кожаных одеждах хотели видеть представителя Русского хана, Великого царя, собирающего под свои знамена Орду. Они шли без боязни, везя в подарок пушнину и стада баранов. Огромный обоз с подарками сопровождал их.

Представители вольного народа – казахов просили аудиенции.

Меньшиков созвал советников. Опытные, съевшие в делах войны и мира воеводы, охранители границ советовали принять просителей и говорить с ними твердо, но ласково.

Меньшикову пояснили и на картах нарисовали границы Жузов, то есть объединений родов. Младший по названию, но не по значимости, жуз кочевал в степях от Каспийского до Аральского моря, и граничил с Хивинским ханством, Средний жуз кочевал от Тобола, Ишима до Иртыша и Джунгарии, а старший Жуз граничил, и с Бухарой, и с Афганистаном и с той же Джунгарией.

Боевой, не утративший ни силы, ни доблести кочевой народ хотел слышать представителя Русского хана. Объединения семей, обладавшие скотом и пастбищами, жили также как и их предки, под синим, вечным небом степи.

С удивлением смотрели переселенцы на одетых в круглые шапки воинов. Они смотрели на приземистых коньков, а ветераны крепче держались за стволы ружей, ведь в ближней схватке, чтобы победить это воинство, надо было умыться кровью.

Глава 2 Возвращение казахов. Гроза над Москвой.

Губернатор, воевода Тобольска говорил о том, что последнее время очень интенсивно налажена торговля между русскими и казахами. Посылаются им ткани, зерно и украшения, посуда и порох с ружьями, а в ответ идет мясо, кожа и шерсть, из которых шьется одежда.

В свою очередь, используют они оружие для обороны своей страны от Хивинских ханов и Бухарского ханства-эмирата. И последнее время складывается довольно выгодное сотрудничество. И давят на жузы еще и османские агенты, науськивая персов вступать в стычки с ними, и после этих стычек угонять и скот, и поджигать пастбища. Да еще грозный сосед на востоке – Джунгария, мечтающая о восстановлении Орды под собственной властью. И бьются казахи на всех фронтах, и лишь север остается для них спокойным.

- Да и делить нечего нам с ними, они скотоводы, мы приходим распахивать землю и строить рудники заводы, - подытожил спокойный, рассудительный губернатор.

Меньшиков знал об этих делах, но некоторые подробности были для него новостью. Он спросил твердо:

- Есть понимание, чего хотят?

- Есть. Хотят перейти под руку Великого русского хана.

- Почему именно сейчас?

- До них дошли известия о пожарах аглицких факторий, и разгроме новым Великим Ханом флота аглицкого у Петербурга. А еще до них дошли сведения о том, что приказал царь отрубить головы всех англичан и отправить назад на корабле. И идет и гремит его имя по степи не как Жестокий, а как Грозный.

Меньшиков обдумал сказанное. Внутренне обрадовался и приказал.

- Готовьте торжественный прием.

Наутро, перед собором были расстелены богатые шерстяные ковры, на которых был организован помост, и было поставлено лучшее кресло, под которым был расстелен бархатный, красивейшей из всех ковер. Над креслом был сделан балдахин.

В кресле сидел Меньшиков, который к этому дню надел богатый, красный, расшитый золотыми нитями кафтан. На кафтане сиял бриллиантами орден Андрея Первозванного. На поясе была сабля в ножнах из золота. А на голове высокая боярская шапка, отделанная соболями.

По бокам стояли стрельцы, вооруженные полуавтоматическими винтовками, изготовления завода Демидовых. Пока не заработали в полную мощность заводы Общества, монополия на изготовление этого вида оружия оставалась у них.

По правую и по левую руку от трона Меньшикова стояли представители войска, одетые в лучшую свою форму, сияя золотом пуговиц на красном фоне камзолов. Создавая почетный караул, и если понадобится охрану.

Военный оркестр заиграл приветственный марш, когда представители жузов ступили на ковры. Они подошли к помосту и склонили головы. Меньшиков, не вставая, наклонил голову в знак приветствия тоже.

- Приветствую вас благородные представители своих семей и родов. Приветствую вас, храбрые воины. Говорит доверенное лицо государя, командир тысяч и князь Александр Меньшиков. В чем нужда до Великого Царя Алексея у вас?

Выступил старший, в расшитом золотом халате представительный мужчина, ему было около шестидесяти лет, и его звали Самеке-хан и был он главой Среднего жуза. Одет он был в расшитый кафтан, а на голове его была острая шапка, отделанная мехом.

- Хотим принести присягу Великому хану русских, и принять руку его, как руку сильного правителя и защитника Степи. Хотим войти под его шатер и получить его защиту и благословение на всех путях своих.

Рядом с ним стояли молодые, не достигшие еще тридцати своих лет хан Абулхаир – глава Младшего жуза, но не младший, ни по статусу, ни по воле военачальник, и Жолбарыс-хан, глава Старшего жуза.

Они подтвердили слова Самеке-хана возгласом:

- Истина.

Меньшиков внимательно посмотрел на них. Встал и провозгласил:

- Да будет так. От имени Великого Царя Московского принимаю вас под защиту его. Гарантирую права ваши и свободы и ныне и присно и во веки веков, пока будете верны клятве своей. А если не будете верны. То смерть вам по яссе Чингисхана, как нарушившим слово свое, и поправшим честь свою.

Троекратное «Ура», общее для всех народов той империи вознеслось в небо. Но не так прост был Меньшиков. Новые пушки установил он для завершения торжества.

Он встал с кресла и сошел к главам жузов, пригласив их на реку. Установив мишени на той стороне реки, то есть туда, где знали они, не могла достать ни одна пушка, Меньшиков хотел показать, что есть у русских оружие, чтобы защитить новый союз.

Вышли по коврам к реке. И поднял Меньшиков руку и опустил.

И по знаку его раздались выстрелы.

Выстрелили все десять пушек. И все десять добротных валов были разметены выстрелами.

Переглянулись казахи. Доброе оружие было у русских. Не зря называл себя новым Великим ханом их царь.

Заинтересовались они пушками. Подошли к ним и осмотрели. Чудно было их заряжание и чуден был их заряд.

Приказал Меньшиков, и вновь зарядили пушки и вновь дали залп, чуть выше прежнего. И опять разорвались снаряды, вызвав схождение грунта в реку.

Долго оптом все видевшие обсуждали новое оружие и мощь его.

А потом был пир. И лился рекой кумыс и хмельной квас. И восходила на Востоке Новая Империя. Новая Великая орда, где сидели главы великих родов, и губернаторы регионов и воеводы русских полков, поднимая единую чашу за восстановление утраченного государства – Великой Орды. Они сидели и их парадные одежды не были отличимыми друг от друга. Такая же парча, меж, золотое шитье и кожа. Как не были они отличимы и по сути своей наследники и потомки победителей.

Ввечеру подошел к Меньшикову доверенный его человек. Меньшиков узнал его днем. Он был вместе с главами жузов при принятии присяги. Александр Данилович предал ему лично написанный пакет и сказал:

- Передай государю лично в руки. Как можно скорее.

Тот кивнул и вышел.

А Меньшиков разбирал карты, где были отмечены новые границы русских приобретений.

За окном раздавались песни и русские, и казахские. А наутро был назначен второй день праздника, где уже казахи и казаки планировали показать свои умения.

Ночь минула быстро. И с рассветом начались игры. На скаку казаки продевали копья в обручи. Но и казаки брали пики и снимали со столбов повешенные на них венки.

Стреляли казахи из луков, выбивая за пятьсот шагов, в мишенях щепы. Но и из новых ружей разбивая стрелы стреляли стрельцы. Смотрели они друг на друга и признавали воинов в своих новых братьях. И понимали, что славно рядом сражаться друг с другом. И славно побеждать.

Лето в этом году было жаркое. Налетали грозы и на третий день, через два закрывали небо плотной пеленой туч. Молнии были в землю и загородный дворец в Коломенском стоически принимал потоки дождя. На границах было спокойно, но у меня на душе скребли кошки.

Со дня на день должны были начаться роды у Аленки, и царевич внутри меня не находил покоя. Ему было душно в покоях. И я не препятствовал выходить ему на крыльцо и смотреть, как из неба бьют в землю сини змеи молний. Приходил верный слуга и набрасывал на плечи тяжелый зимний почти кафтан. А я стоял и смотрел в темное небо.

Но не праздность была моим уделом. Часто я уезжал в Москву на оружейный двор. Говорил о производстве снарядов и пуль, где обсуждали необходимость доставки и поиска нужных материалов для пополнения запасов пороха. Не был сейчас задачи нужнее и важнее.

Приезжал в Боярскую думу, обсуждавшую реформу земельную и крестьянскую, благодаря которой удалось организовать огромный поток безземельных крестьян на Восток, ругались там, спорили, и приходили к выводу, что не стоит закабалять крестьян, так необходимых для производства на заводах, а надо вкладываться в интенсификацию сельского хозяйства, путем применения простейших, но необходимых механизмов. Доходило и до ругани, чуть не до драк.

-Чем жить будут дворяне, государь? – спрашивал меня думный боярин, умнейший Тихон Стрешнев.

- Дворяне будут жить воинской службой и участием в новых предприятиях, которые будут приносить прибыль. Не от земли с крестьянами будет кормление, а от прибылей с заводов выпускающих оружие, выпускающих нужные людям предметы как в труде крестьянском, так и в повседневной жизни. Ну, и от службы государевой.

- А коли слаб человек станет? С чего ему жить?

- С пенсий государевых и с доходов от доли в заводах, - отвечал я.

Бояре качали головами, Ведь пока шли только расходы. Деньги требовались во все сферы хозяйствования.

Но были и успехи. Внедрение железных плугов, из облегченных металлов, позволило сократить срок обработки полей, и освободить рабочую силу. А внедрение сеялок, пока простейших вновь освободило рабочие руки.

Я ожидал сообщений об урожае с новых, приуральских земель, и с черноземов Малороссии, распаханных и обработанных по новой методике.

День я проводил в трудах и заботах. Но все равно, зверем, мечущимся в клетке, и лишь терпящим дневной уклад, метался внутри меня Алексей. Его тяготила и Москва, и Дума, и Оружейные палаты. Тревога его росла внутри. Ия понимал его. Он уже родами потерял первую жену. Алексей успокаивался только тогда, когда я приезжал в Коломенское, и обнимал Аленку.

Живот у нее вырос, и было видно, как ей душно, тяжело приходится этим летом. Ее обтирали практически раз в половину часа, и у меня разбивалось сердце, глядя, как она мучается.

Я говорил с докторами и из немецкой деревни, и со знахарками и повитухами. И больше доверял последним. Развитие официальной медицины было таким, что лучшим способом лечения о всех болезней было кровопускание. Причем кровопускание делалось грязными руками, по грязной коже. И я лишь недоумевал, как пациенты еще не гибнут от болезней массово, после таких процедур. От процедур пациенты не гибли, но смертность была огромной.

Я посмотрел на все это и обязал церковь в проповеди включать положение об обязанности каждого верующего совершать омовение рук перед едой по иудейскому обычаю, а также обязательное кипячение воды и промывку фруктов и овощей. Мотивируя это тем, что так делал Иисус. Для остальных религий положение было обязательным также.

Но это не отменяло того, что деньги были нужны и на организацию медицинских центров по всей стране. Хотя бы для родовспоможения, и лечения банальных заболеваний. Нужны были и люди, и знания. Пришлось сесть и написать самолично памятку, извлекая все знания по элементарной гигиене и началам медицинского дела. В принципе, это помогло. Отчеты о детской смертности начали показывать, что она падает.

Но я видел, как уменьшается бюджет, который казался бездонным после конфискации активов и церкви, и не лояльных ставленников Петра.

Перенос нового года на сентябрь решал и эту проблему, частично, правда, налоги и платежи должны были быть собраны до начала нового 1720 года, то есть до сентября. Текущий, 1719 год должен был длиться всего девять месяцев.

Возобновление торговли с Англией давало тоже свои результаты. В казну вновь начали поступать как прямые деньги с казенных предприятий, так и налоги на промышленников и купцов, сотрудничающих с Англией.

А Англии необходимы были дерево, и пенька и смола. После разгрома эскадры кораблей, надо было восстанавливать свой престиж. Людовик Пятнадцатый тоже увидел в этом шанс поквитаться с усилившимся конкурентом, осмелевшим при дряхлеющем и неудачливом в последние годы Людовике Четырнадцатом.

И даже взгляд на Восток не помог отвернуться от дел в Европе. Закрыться не получалось. И была необходимость направлять подарки в Австрию, родственникам покойно жены, что я регулярно и делал.

День начался как обычно. Князь-кесарь присутствовал на завтраке. Рассказывал, что по моему поручению в Москве делается новый водовод:

- Только вот плитку положили в центре, а тут надо все раскапывать и раскапывать. Да потом опять закрывать, да по новой ровнять, и опять плитку класть и класть. Ознакомься, государь, вот расходы московской казны, и что из твоей казны требуется.

Он подал мне смету, завышенную раз в двадцать. Я смело зачеркнул нолик, сказав, что:

- Уменьши аппетиты подрядчиков, да еще обяжи плитку снять владельцев таверн и кабаков перед ними, а потом положить. Тогда и плитка цела будет, и расходы урежешь.

Ромодановский посмотрел на смету, ухмыльнулся, и забрал ее довольный. Я подумал, что мог ее снижать смело еще в четыре раза. Но делать этого не стал. Деньги, пусть и прокрученные, все равно оставались в России, и вкладывались в основной проект – огромное, получавшее власть над Сибирью и новыми землями Общество освоения.

Ромодановский с удовольствием поел. Выпил чаю и отбыл. У меня же день продолжался. И следующим пунктом был молебен, на котором присутствовал Патриарх.

Молитва успокаивала Алексея. Да я и сам, в прошлой жизни, бывший лишь «захожанином» в храмы раз в несколько лет по праздникам, пристрастился к молитве. Меня тоже успокаивало тихое пение певчих, которые стояли в храме. Только некоторые слова были мне не совеем понятны.

Служба была закончена, и предстоял чай, на котором я хотел переговорить с Патриархом по поводу дел церковных:

- В сентябре выплата налогов, дядя, как справятся приходы?

Он посмотрел на меня. Подумал и ответил:

- Смотри, государь, уменьшается число прихожан, ведь идет отток огромный их на восток. А с новых церквей там пока ничего не возьмешь. Нет их в реестре пока, да и приходы и людей при переселении ты от податей на три года освободил. Богатые церкви сдюжат. Богатые монастыри тоже. Но мелкие приходы, которые и так тянули на себе много забот не выдержат. Митрополии, конечно, и епископства помогут… А тут еще и свобода выбора веры. Хорошо, что пока ты безверие не уровнял в правах… В южных губерниях на один православный храм, два баптистских. А в северных, губерниях – два храма староверов…

Да еще и ишмеэлиты в крупных местах народ на свой толк зовут. Да и волхвы тоже, с верой в род поднимаются. Много отписывается и в веру предков переходит.

- Смотри, дядя, отменить основы религиозного многообразия я не могу. Начнется кровь и разброд. Да и народы, которые мы принимаем опять в состав государства не огнем и мечом надо крестить. А образованием и медициной, грамотностью на нашем языке и перспективой лучшей жизни. Но вот что предложу. Поставь скамьи в храме. И продавай места на них. Чтобы каждый знал, что его это место и семьи. И боролся за первые ряды. А еще печки поставь. Чтобы тепло было. И класс для занятий по воскресеньям будет. А еще измени язык на понятный. Общедоступный. Народный. А то все «паки» да «ежи». Ведь не понятна ни суть молитвы, ни ее текстовое звучание.

Патриарх посмотрел на меня. В церковной среде давно ходили разговоры об изменении языка богослужения, но никто не смел притронуться к нему. Да и изучать Библию не рекомендовалось. Ведь идеи, так описанные, в том числе и о всеобщем равенстве и Царствии Божием, где не будет ни богатых, ни бедных, заставляли бы людей задуматься, а в каком обществе они живут и стремиться к его улучшению.

Патриарх подумал и сказал:

- Введение скамей, это вопрос обсуждаемый. Разногласий, думаю, он не вызовет. Печи и туалеты рядом с храмами, думаю, тоже не повредят. Школы воскресные для детей, думаю организуем. Но вопрос языка… Здесь сложнее. Помнишь? Дед твой книги богослужебные переписал и только ты раскол залечил. Да и то, как залечил? Фактически разрешил две ветви православия под одним, мои управлением. А знаешь сколько криков и злобы мне сдерживать приходится? То один ревнитель веры подойдет, то другой. А на советах? Чуть в бороду друг другу не повцеплялись. Хорошо хоть Прокоповича устранили. Да и то, в среде некоторых монашествующих ему терновый венец мученика пририсовывают. Да и Сретенский монастырь ни тебе, ни мне не простили….

Я нахмурился и сказал ему:

- Дядя, знай, меня Жестоким уже зовут. Но не побоюсь я и наименования Грозный. Надо вспомню и Ивана Грозного. И митрополита Филиппа. Только в массовом масштабе. И колючую проволоку над Соловецким лагерем, то есть монастырем быстро установлю.

Он в недоумении посмотрел на меня. Колючей проволоки они еще не знали. Я взял листок и набросал ее макет.

- Вот такая вот проволока. Надо, кстати, запустить в производство. И пастбища от волков охранять, и границу от набегов.

Алексий посмотрел на меня. В его глазах было и сомнение и гордость. Волчонок попробовал крови и становился волком.

А позже, я узнал, что в личной беседе он употребил по отношению ко мне наименование «Грозный» и в этот грозовой июль, прозвище начало идти по Москве, и выходило за валы ее и лилось дальше по всей необъятной России.

Глава 3 Нарочный гонец

После Патриарха был небольшой перерыв, в котором я читал некоторые проекты указов. С докладом вошел расторопный секретарь, или как называли его дьяк. Он был из Нарышкиных, лично предан мне и приходившийся то ли троюродным, то ли четвеюродным мне братом. Но он не позволял ни панибратства, ни невежливости:

- Государь, к вам посланник от Меньшикова.

Я кивнул:

- Зови.

Двери в кабине распахнулись, и без доклада вошел смутно знакомый мне человек. Он поклонился до земли, а я пригласил жестом его сесть.

Но тут же узнал его:

- Почему за генералом не явился?

Он внимательно посмотрел на меня и сказал:

- Государь, люди не любят тех, кому обязаны. Я не считаю себя тем, кому обязаны вы. Ваша воля на всех подданных и я смиренный раб ваш.

Я еще раз посмотрел на него. Это был тот самый человек, который ослабил путы в моей темнице. Я думал, что на это ответить и отвечать ничего не стал. Надо было побольше разузнать о нем. И если Меньшиков ему так верил, то просто так набиваться и в друзья, и в господа, этому человеку не стоило.

- Разумно. Да вот только и я словом своим не привык разбрасываться. Да и у рабов разные чины могут быть. И генеральские тоже. Ну да ладно. Это позже. С чем пожаловал?

Он достал из внутреннего кармана грамоту от Меньшикова. Протянул ее мне. Я открыл ее и прочитал первые приветствия. Алексей был глубоко внутри, а я не до конца владел даже усовершенствованной азбукой, введенной Петром. Вот еще одна задача. Привести алфавит к современному мне. Только вот приставку «без» на безликих «бес»ов я бы менять не стал бы.

- На словах расскажи. Наверняка ты знаешь больше чем написано.

Он вновь наклонил голову. Я вглядывался в его хищное, треугольное лицо с высокими скулами и раскосыми глазами. Он заметил мой изучающий взгляд, и не отвел глаз. Сколько продолжался наш поединок я сказать не мог. Может минуту, может две. Но он склонил взгляд и начал рассказ:

- Прости, Государь. Александр Данилович велел передать, что принял он казахские жузы под твою руку. Теперь огромные пространства от Каспия до Аральского моря, и дальше до истоков Иртыша и оби, до озера Балхаш и озера Зайсан, то есть до границ Джунгарии в твоем подданстве. Это сильный и храбрый народ.

- Будут они верны, - спросил я.

- Если рука у тебя будет твердой и будешь побеждать врагов своих, то они будут верны до конца. Если будешь слаб в защите земли своей, то не предадут, но и не помогут. Есть у них гордость как потомков воинов Чингисхана. И признают они Москву правопреемником его Империи, и тебя, как нового Великого Хана.

Я открыл карту, которую нарисовал.

- Покажи мне, где они.

Он взял смело заточенный карандаш и нарисовал новые приобретения. Надписывая имена жузов, крупнейших родов и даже семей. Я смотрел на карту и у меня созревал план, который мог быть воплощен. Восточный фланг русской армии мог быть под защитой, если мы бы пошли через Каспий, в города на противоположном берегу моря – в Решт и Горган.

Этот июль прошел не даром. Дойдя до Тобола Меньшиков включил в сферу России важных союзников. А лето еще не кончилось и можно было много успеть. Необходимо было созывать совет. Предстояла подготовка к новому, великому походу на юг.

Я с нетерпением смотрел на карту, которая раскрашивается именами и количеством войска.

- Что сказал Меньшиков? Когда он ждет от меня ответ?

- Этого он не сказал, государь, но полагаю, он ждет наград как для себя, так и поощрения новым подданным. Предложение у него было такое. Пока освободить их от податей, взяв их служение воинами и подготовкой к войне с Джунгарией.

- А это еще зачем?

- Назвавшись Великим Ханом, Великим Царем этой земли нельзя терпеть еще претендентов на это звание. Гордый народ, потомки монгольской орды, стремятся восстановить ее, воюя как с Китаем, так и казахами. Надо либо силой присоединить их, либо включить в империю договором.

Мысль была правильная, своевременная мысль. И хотя в прошлой совей жизни, я не знал и слова такого «джунгария», но надо было наверстывать пробелы.

Надо было принимать меры. Я вызвал секретаря и надиктовал указ об увеличении темпа строительства кораблей, заложенных в Астрахани еще Петром. Финансирование на эту программу я не останавливал, но сейчас требовалось ее ускорить. Ведь я планировал в августе, пока не пришла зима и в степи и на север Каспия, подготовить поход.

- Меньшикову передай на словах так. Пусть со сводным отрядом Абулхаира, он у них обладает наибольшими лидерскими качествами? – посланец кивнул. Я поймал себя на мысли, что до сих пор не знаю ни его имени, ни рода. И это была задача для Петра Толстого, - так вот, собирает отряд и с пушками и сводным отрядом идет на Омс, Барнаул и Семипалатинск. Оттуда, не мешкая, пусть затеют стычку с джунгарами и победят их.

Я показывал на карте поставленную задачу. Посланник кивал, и внес уточнение.

- Поскольку мы приняли подданство казахов, можно идти на их конях. И через три недели мы будем у границ Джунгарии.

- Сможем мы победить? – спросил я.

Тот подумал и сказал:

- Как завоеватели мы бы не смогли справиться с ними, по крайней мере сейчас. Но выпиши грамоту, от имени себя как Царя и Великого хана. Тогда половина войска джунгаров поддержит тебя сразу. А вторая половина после победы. Только вот тебе совет, если примешь. Напиши в грамоте помилование тем, кто будет драться. И помилование тем, кто драться не будет, признав в тебе хана. Но главу государства не милуй, если он не примет твою власть сразу. И детей его не милуй. И родственников.

Он сказал еще и имя хана, но имя прозвучало для меня набором звуков.

Я кивнул:

- Да будет так. Оформим это документально. Я вызвал секретаря и продиктовал указ: «Наместнику Джунгарии от Великого хана и Царя Московского. Ты нес справно свою службу, охраняя рубежи Орды. И народ твой славен, и воины могучи. Но вернулся Великий хан. И требует от тебя подчинения. Если примешь законную власть, то будет жить семья твоя и род твой в почете. Если же откажешься от сего. То будет твой народ, как и прежде жить под рукой хана. Но не будет, ни семьи твоей, ни тебя.».

Посланник кивнул. Этот текст был понятен. Вернулся Хозяин земли и требует от сохранявшего ее вернуть владения.

Я написал еще один документ в казенную палату.

- Возьми золота на подкуп соратников хана. Возьми денег на обустройство и подарки. А еще скажи мне. Верен ли Меньшиков мне? Получает он сейчас на востоке огромную, немыслимую власть, становясь наместником и рукой моей и в степи и в Джунгарии?

Посланец посмотрел на меня и сказал:

- Меньшиков служит своему интересу. Сейчас у него интерес самый важный. Самый заветный. Его дочь становится женой царя. Его внук, при раскладах определенных становится Царем Московским.

Я посмотрел внимательно на посланника. Тот встал и поклонился.

- Прости, государь. Но правду говорю тебе.

- Садись, я на тебя не в обиде. Продолжай.

- Твой сын, Петр, от австрийской принцессы мал. А дети, как ты знаешь, долго не живут. И удачей будет то, если он выживет. Сколько было детей у матери твоей? Сколько у отца твоего? И выжили всего лишь трое, - после этого он сделал паузу, и я решил, что в этом что-то кроется, - а дочь его молода и может рожать наследников. И ты не стар, да и твои предприятия в медицине и родовспоможении известны по всей стране.

Я заинтересовался.

- Дают результаты?

- Если бы не бедность продуктами, то выживало бы еще больше. Но и пока выживаемость увеличилась в разу. А это уже много.

Да, интересным был собеседником этот посланник. Много знал. Много видел. И я непременно решил вызвать и Толстого, чтобы тот побольше рассказал мне о нем.

Мы немного еще поговорили и тот откланялся. Из разговора я вынес, для себя лично, что Меньшиков будет верен, пока его дочь будет моей невестой. В противном случае, я понимал, что война с ним неизбежна. А людей, верных ему, было много, да и сам он был способен на многое. Он олицетворял мою власть и в Сибири, и в Азии, куда мы уже зашли, и зашли вполне успешно.

Я вызвал Болотникова.

Полковник внутренней службы, глава мой личной охраны и контрразведки вошел в кабинет.

- Здравствуй, как настроения в городе?

- Государь, здравствовать и вам, - ответил он, - после радостных известий о присоединении жузов, в людях царит воодушевление. Торговцы и промышленники считаю будущие доходы.

- Я же пока официально ничего не объявлял?

- В каждом дворе есть родственники, есть друзья тех, кто ушел с походом на Восток. И не секрет, то что вчера ввечеру приехало посольство.

- Почему не доложили сразу?

Болотников замялся, но ответил:

- Так весь вечер вы были с Аленкой, и приказали никого не принимать, и никому вас не тревожить.

Да, .то действительно было правдой. Насколько было бы легче, если бы не было этой вспыхнувшей страсти. Если бы Алексей тихо сидел в глубине души и не мешал творить дела государства.

- Хорошо. Тогда назначь на вечер, часов на пять, праздничный молебен. Вели патриарху служить, - Болотников посмотрел на меня удивленно, - Вернее передай мою просьбу, пусть готовится к праздничному молебну. Далее, с Казенным приказом обсуди выдачу праздничного поминания всем по половине гроша.

- И, да, - как малозначимое спросил я, - кто этот посланник Меньшикова, я почему-то не знаю такого.

Болотников внимательно, как только он умел посмотрел на меня и сказал:

- Его зовут Иван Петрович Оманов, он свободный дворянин на службе у Меньшикова.

- Ты мне факты общеизвестные не пересказывай, - прервал я его, - кто он, откуда, чем живет?

Болотников извинился и продолжил:

- Говорят, что он внебрачный сын Александра Даниловича. По крайней мере тот дал ему прекрасное образование, за свой счет. И он входил в Великое посольство, проезжая по Европе с государем. Далее, на несколько лет следы его теряются. Говорят он путешествовал по Турции, Персии, и восточным странам. Но это доподлинно неизвестно. Также достоверно известно, что знает Иван Петрович несколько языков и европейских и восточных.

- Ладно, ступай, - сказал я ему.

После того как он ушел я послал за Толстым.

Петр Толстой вошел в кабинет с тайного хода. На нем был неизменный черный плащ, накинутый на роскошно вышитую рубаху. Его тучное тело двигалось плавно и, казалось, было невесомым.

- Присаживайся, - сказал я ему, - что скажешь? Не перешел ли Меньшиков грань с присягой жузов?

- Нет, государь, верные люди приставлены у меня к нему. Он ни разу не нарушил ни в тайных письмах, ни в явных Ваших указаний.

- Что с деньгами его?

- Выведены полностью в Россию. Часть, большая вложена в Первый Железнорудный банк, откуда он финансировал покупку паев Общества Освоения Урала и Сибири. Часть денег вложил напрямую. Часть дает займами промышленникам. Все как вы и велели.

- В Англии ничего не оставил?

- Было немногого, два поместья и на содержание их. Но, как вы знаете, после конфликта была вся собственность изъята из владения русских и передана во владения короны. После потепления отношений, - Толстой усмехнулся, представив корабль с отрубленными головами, - по вашему приказу проведена беседа и собственность была возвращена, но не владельцам, а ваше распоряжение. Теперь в одном из домов Меньшикова посольский двор и торговое представительство.

Я помнил, как поставил условием возобновления торговли этот момент.

- Не в обиде на меня Светлейший за это?

- Да в целом нет. Несколько раз за обедом, в присутствии лиц, о которых он точно знал, что они донесут, крепко ругал англичан. Искренне благодарил вас за то, что «надрали им все нижние части». Зело, вернее очень смеялся, когда узнал. Что им пришлось вернуть все награбленное, но уже в вашу казну.

- Ну, видимо, не он один такой.

Толстой посерьезнел. Достал невидимую под плащом справочку и передал ее мне.

Там построчно были фамилии тех, кто хранил деньги в Англии и не успел их вывезти. Теперь же эти капиталы поступили на мой личный счет, и по договоренности с англичанами по сто тысяч золотом, ежемесячно вывозились в Россию. Схему постепенного вывода они умоляли принять, чтобы до конца не обрушить свою банковскую систему зело, вернее очень пострадавшую после вывода миллионов Меньшиковым. Что же, это был успех. Этот сравнительно небольшой ручеек денег позволял не залезать в долги и балансировать бюджет.

Я пробежался глазами по списку. Подчеркнул мысленно несколько фамилий и задал вопрос, который сегодня меня интересовал.

- У Меньшикова есть доверенное лицо, Иван, как там его…. Оманов? Что есть на него, скажи.

Толстой мысленно перебирал картотеку, которая в голове у него могла соперничать расположенною у него в подвале дома.

- Оманов Иван Петрович, сын Петра Алексеевича Романова и сводной сестры Меньшикова. Родился в загородном поместье сестры. Для сокрытия связи и происхождения его от государя Меньшиковым был пущен слух, о том, что это ребенок сестры от безвестного человека. Но в слух этот верили мало, поэтому была дана версия о блудной связи Меньшикова со сводной сестрой. В эту версию поверили и приняли ее. Петр уделял внимание образованию внебрачного сына и взял того в посольство. Иван Петрович проявляет незаурядные способности к языкам и к дипломатии. Говорят, женат на сестре одного из ханов среднего жуза. А именно сестре Абулхаира, восходящего руководителя и талантливого объединения жузов. Имеет интерес в торговле с Персией, Индией и Китаем. Лично предан Меньшикову.

Толстой давал еще некоторые подробности его биографии, вплоть до того, что он любит на обет бараний суп и не есть черного хлеба.

Но для меня становилась более ясной история моего спасений. Ведь фактически спас меня мой брат по отцу. Видимо, пожалев своего прямого родича. Над этим фактом стоило подумать. И стоило подумать, как привлечь такого человека на свою сторону.

Мы поговорили немного о безопасности праздника, и под конец я задал еще один вопрос, который все еще волновал меня:

- Про Аленку Меньшиков не знает?

- Нет, - с уверенностью сказал Толстой, - все думают, что ребенок от Потемкина. И все знают, что она мужняя жена. Ваши слуг проинструктированы и мной и Болотниковым. Кто проболтается, а была такая попытка, не сносят головы. И все это знают.

Я вспомнил пропавшую недавно прачку, чье тело нашли в колодце. Официальная версия гласила, что она поскользнулась и свалилась в колодец. Это выглядело странным, я проходил там и дерево около него было сухим. Но, возможно, грозы и дождь намочили его.

Я отпустил Толстого, который должен был много еще успеть перед торжественным выходом моим. В небе, далеко за городом поднимались тучи. И я решил ускорить мероприятие.

Зазвонили колокола и народ потянулся к Красной площади. Каждому на входе давали половину гроша:

- За здравие Государя и в честь присоединения Степи.

Процедура была многократно опробована. Толпу разделяли на части грубыми, сколоченными бревнами. Люди проходили по своеобразным коридорам, не создавая ни толкучки, ни ажиотажа. Каждый на выходе из импровизированного коридора получал деньги и радостный шел на площадь.

Около лобного места возвели помост, с которого я должен был провозгласить расширение государства.

Зазвонили колокола. Открылись ворота и по застеленной красными коврами площади я в сопровождении охраны взошел на помост.

Я огляделся. Посмотрел на собор Василия Блаженного, на строящийся вдали храм Святого Петра, на выбеленные стены Кремля и провозгласил:

- Я царь и Великий князь Всея Руси, государь и Великий хан Московский, объявляю о присоединении под руку свою огромных просторов Степи…

Радость и волнение прошли по людям. Через триста почти лет вновь вернулась Орда и Москва сама стала ее столицей. И государь ее провозгласил себя Великим Ханом.

Глава 4 Волнительные дни.

Люди в волнении стояли и слушали, как объявляется эра нового Величия Страны. Кто-то недоуменно переглядывался, но было больше возгласов одобрения:

- Хватит иноземцам править!

- Продыху при царе-антихристе не было. То табак, то акцизы, а то и в кабаки насильно загоняли.

- А то, государству деньга, тебе разорение.

- Но не то теперь. Грозен царь встает. Какую корону на себя примерил…

- Да и то, теперь степь за нас стала. Поспокойнее будет. А там, глядишь, и до Черного моря руки дойдут…

- Не буди лихо. Вон, батюшка его, упокой Господи его душу, в Прутском походе так огреб, что выкуп говорят с себя снимала жена его, Екатерина.

- Как с себя?

- Да все, что подарил он ей за годы…

- Ну, Алексея-то с отцом не равняй! Наш царь, а не подменыш…

-Ай, вроде ветер идет, как бы не полило.

- Обязательно польет, к гадалке не ходи…

Я не стал держать народ и распорядители объявили о том, что торжественная служба состоится в Кремле. Люди смотрели на небо и поняли, почему. Темные тучи сгущались над столицей. И в этих тучах уже показывались вспышки молний.

Я заходил в ворота. И оглянулся. Последние люди уходили с площади.

- Как бы до дома быстрее добраться…

- Ничего, успеем, пока дойдем, так и польет.

Ненужными остались стоять деревянные разделители. Люди слушали мирно и уходили в приподнятом настроении.

Мы прошли в Архангельский собор, и Патриарх начал служение.

Где-то в середине службы пошел дождь, обернувшийся ливнем, и начали доноситься раскаты грома.

Я стоял с зажженной свечой в руке, когда в церковь вошел человек. Я знал его. Это был посыльный из Коломенского. Он подошел к Болотникову.

Болотников кивнул ему, отпуская. Приблизился ко мне и на ухо сказал:

- Ее отвели в баню. Началось.

Он не назвал имени, но я понял, кого он имеет в виду.

- Карету, - тихо сказал я. Подозвал взмахом служку:

- Доложи Святейшему, что мне надо ехать. Пусть сворачивает службу.

Как бы ни рвался Алексей сразу выбежать их храма, я сдерживал его порыв. Не было ведь сейчас важнее ничего этой службы. На глазах думных дьяков, на глазах глав приказов, на глазах, наконец, будущей теши и невесты Марии, которые приглашались на все торжества. Я не мог уйти. Хотя рука, державшая свечу, явственно дрожала. Я пытался настроиться на лад молитвы, но у меня мало что выходило. Царевич Алексей бился в истерике и кричал: Хочу к ней, хочу к ней, хочу…

Маленький Петр держался рядом и потянул меня за кафтан:

- Тятенька, ты тоже боишься грозы? - спросил он, дернув меня за кафтан.

Я немного наклонился к нему, и сказал:

- Нет, Петруша, ничуть не боюсь. Нас ангелы берегут.

- А где они?

- А вот, наверху, рядом с Престолом Божьим.

Он посмотрел наверх и все не успокаивался. Но я протянул ему левую руку. Прикосновение к сыну на миг заставило Алексея успокоится. А Петр развеселился. Он стал отставлять ножку в бархатном сапожке.

Но и Патриарх, до которого дошла моя просьбы сократил ее. Трижды пропели славу Божью.

После чего Патриарх провозгласил:

- Добро пожаловать в трапезную, на обед!

Я не стал ничего объяснять, и планировал присоединиться к пирующим позже, если роды не затянутся долго. Если они бы затянулись, то было кому развлеч разговорами гостей. Я осмотрел еще раз людей и среди гостей я увидел и Ивана Петровича Оманова. Он уловил мой взгляд и глубоко поклонился. В ночь он должен был выехать к Меньшикову и привезти ему указ и подтверждение его полномочий.

Я вышел на крыльцо. Карета уже была подана и мы сквозь потоки дождя мчались в Коломенское. По пути мы встретили вестника, который объявил, что роженицу отвели в баню и пока иных известий не поступало.

Меня била крупная дрожь. Царевич не контролировал себя и посылал рукам и ногам сигналы, от чего я только радовался, что я один в карете и не поехал верхом.

Сколько продолжалась безумная скачка сквозь молнии и дождь я сказать не мог. Я очнулся под защитой каменного крыльца Коломенского дворца. Косой дождь не лил сюда. Лишь отдельные брызги достигали его каменных плит.

Я вышел и домоправитель провел меня к баням, которые были под одной крышей с дворцом, среди бесчисленных каменных построек – кладовых, погребов, винных и прочих необходимых помещений.

Перед дверьми бани была выставлена сильная охрана. Я кивнул, и меня пропустили в предбанник. Там уже был опередивший меня Болотников, и выписанный по этому случаю доктор Блюментрост.

- Вот мы и встретились, -поздоровался я, - надеюсь, сегодня будет без смертей.

- Все в руках Божьих, - сказал он и зашел внутрь, не настроенный отвечать на шутку. В открытую дверь я не увидел ничего, кроме свечей и белых, стираных простыней.

Я ходил в ожидании, меряя большой, но не безразмерный предбанник. Не ожидая ничего, я мерил шагами минуты. Потом минуты стали часами.

Выходили акушерки и говорили, что роды идут тяжело.

Приехал посыльный из Кремля. Рассказал, что обед прошел хорошо и мое отсутствие больших разговоров не вызвало. Не было ведь там и ключевых советников по Востоку, которые еще раз совещались с Омановым. Вернее, он докладывал обстановку посольским и они вырабатывали решение о томи, как подать эту весть в европейские страны.

Но меня это заботило меньше. Я мерил шагами комнату.

Наконец, я услышал крик младенца и вошел внутрь. На кровавых простынях лежала Аленка. Она была слаба, но дышала. Младенец был на руках у повитух. Его обмывали и обрезали пуповину.

- Малчик, государ, малчик, - говоря с сильным акцентом, почти позабыв русские слова, подошел ко мне Блюментрост.

Он поклонился мне. Я отер руки чистым полотенцем и принял поданного мне наследника. Потом подошел к Аленке и поцеловал мокрый от пота лоб. Она потянулась ко мне и спросила:

- Мальчик?

- Мальчик, любимая, мальчик, отдыхай.

Она приникла ко мне и поцеловала руку. Я не стал отнимать ее.

Вскоре она забылась тяжелым, тревожным сном. Младенца пока укутали в пеленки. Это был здоровый, крепкий малыш с круглым лицом.

Я вышел из бань. Болотников ожидал меня.

- Потемкин сам где? – спросил я.

- По делам в Архангельской губернии.

- Сообщить, что он стал отцом. Кто он по званию?

- Капитан, государь.

- Поздравить майором и даровать поместье, не очень крупное, поближе к Москве. Есть у нас такое?

Болотников подумал и определил.

- В двух часах езды от центра. Деревня Черемушки.

Я улыбнулся про себя, представив новый район, застроенный новостройками. Это был царский подарок, и человек, владевший там землей, мог бы стать долларовым миллиардером, если конечно, я допущу создание Соединенных штатов.

- Вопросов не возникнет? Не многовато?

- Деревня небольшая. В самый раз для воспитательницы детей царских. И для майора. Не самого важного ведомства.

Я не стал возражать. Алексей внутри ликовал, и с радостью бы отдал половину Арбата за рождение сына. Но скромность надо было соблюдать.

Я вышел на крыльцо. Гроза, прокатившись над городом, ушла в сторону Твери. Воздух был свеж и чист. А на небе зажглись умытые июльские звезды.

- Сколько до рассвета?

- Часа три, - сказал Болотников.

- Не будем ложиться. А к утру сообщи, пусть прибудет австрийский посол. Обсудим дела турецкие.

Болотников кивнул. Распорядок дня начался. Несколько раз я заходил к Аленке, и утром застал там Анну и Елизавету. Они привели и Петра, чтобы полюбоваться на маленького сына своей воспитательницы.

- Брат, - поклонились они мне.

- Тятенька, - обнял меня Петр.

Я вернулся вместе с ними от Аленки и позавтракал с ними со всеми.

К концу завтрака подошел Болотников и сообщил, что посол прибыл.

- А не пойти ли нам на прогулку, Петруша? – спросил я сына.

Он радостно кивнул мне. Он любил быть с отцом, ласки и внимание которого выпадали ему редко. Сердце Алексея не тянулось к сыну, и я не понимал почему. Может быть он не любил навязанную принцессу. Может быть, ревновал отца к тому, что тот сначала, после рождения внука стал уделять тому много внимания. Может быть, тяжело сказалось предательство его любимой женщины, которая под пытками дала показания и была убита на его глазах.

Мне же нравился этот смышленый, похожий на Алексея мальчик.

Сестры поклонились. У них была учеба по языкам.

Андрей Остерман, непривычный в кафтане боярина вышел ко мне и поклонился:

- Государь, - сказал он с еле заметным акцентом.

Я с иронией смотрел, как немцы, в начале моего оправления, воротившие нос от русского языка, и делающие вид, что «не понимать» стали вполне сносно говорить на этом языке.

Хитрый лис был Андрей Иванович… Но, мне казалось, я нашел к нему подход, хваля его успехи в обучении.

Я взял царевича за руку и спустился в сад. Там мы шли среди плодовых деревьев, к беседке, где нас уже ожидал посол Австрии. Это был умный, волевой человек, родственник императора, граф фон Остен. Он был высок, но его круглое лицо излучало добродушие. Ноги его были перетянуты в чулки, и шорты, с завязками пониже колен, по последней моде, не закрывались кургузым сюртучком. Под париком ему было жарко и Петруша, глядя на него засмеялся:

- Смешной какой дядя!

Я улыбнулся и прервал его.

- Этот дядя австрийский посол, а Австрия – государство твоей матушки.

Петруша посерьезнел и сказал:

- А там так все одеваются?

Я кивнул.

- Тогда хочу жить здесь, в России.

Увидев нас посол встал и поклонился.

- Государь, царевич, весьма рад встрече с вами.

Я поздоровался с ним, не подавая руки, но и не чинясь. Во многом я и хотел переговорить с ним наедине, чтобы не исполнять старинный, весьма долгий ритуал приема посла с обязательным омовением рук, и разговором через переводчика, даже если посол и я говорили по-русски.

На столе в беседке был накрыт стол на чаепитие. Я отправил слуг подальше и сам сел, посадив сына рядом.

- Граф, - начал я разговор, - вы в курсе о присоединении жузов казахов под наше подданство?

Он кивнул.

- Тогда вы понимаете, что у нас образуется спокойный тыл для того, чтобы идти на Северный Кавказ и в Персию.

Граф кивнул снова.

- Как на это отреагирует император?

Посол понимал, почему я взял наследника. Прямой его родственник на троне обязывал выстраивать политику Австрии и с этим учетом. И также он понимал, что действия и в Персии и на Кавказе, прежде всего, будут интересовать Турцию, которая победоносно разгромила Петра лишь несколько лет назад, во время его Прутского похода. И возможно это стало лишь потому, что Австрия не выполнила взятые обязательства и не вмешалась в войну на стороне России.

Он был готов к этому разговору. И сказал.

- Император счастлив, что ваша держава смогла обезопасить себя с юга. Мы внимательно смотрим и на продвижение ваше в Сибирь и за Урал. Мы окажем вам содействие и в делах и Кавказа и Персии. Объявив, что вмешательство третьих стран в защиту врагов России, вызовет движение войск императора в их строну.

Но Император в качестве ответного жеста хотел бы получить право действовать в германских землях, без участия России. А также некое денежное вспоможение, и вспоможение новыми ружьями, которые сыграли огромное значение в победоносной войне с Англией.

Требования были велики и обсуждены мною с Думой.

- Австрия вольна делать все в землях родственного ей народа. Мы не будем оказывать помощь ни Пруссии, ни иным княжествам. Это мое слово. Денежные средства нужны нам самим, но мы покроем недостаток в железе для изготовления пушек и ружей, по австрийской технологии, которая является и без того передовой. И поставим нужное количество металла и угля, в случае нужды за наш счет. Поставки будут после недружественных действий Турции, разумеется. И если таковые будут. Про германцев княжества, само собой, положение постоянное.

Я выдвинул предложение, способствующее росту нашей промышленности, не позволил вывозить капитал, и сказал, что оружие они не получат.

Посол кивнул. По данным Толстого, они были бы согласны на деньги и невмешательство России, но не попросить оружие они не могли.

Я удовлетворял их потребности и посол сказал:

- Хорошо, государь. Ваше предложение император одобрит.

- Угощайтесь, варенье вишневое, в этом году просто отличное.

Посол протянулся и взял серебряной ложечкой варенье. Капелька его висела, как багряная капля крови.

Царевич Петруша играл с сабелькой, висевшей у него на боку. Он попил чаю, и съел варенья и не вникал во взрослые разговоры.

Я кивнул, и слуги налили чай мальчику. Подали варенье.

Посол о чем-то попросил слуг. И они внесли подарок от императора внуку.

Это была красивая лошадка, с гривой из льняных волос. Петруша увидел ее, отставил чашечку, подбежал, ощупал, взобрался и поскакал:

- Вперед, вперед, на турка! – провозглашал он, размахивая над головой саблей, с украшенной каменьями гардой. Сабелька также была подарком от австрийцев, и посол это отметил также.

Позже, когда допили чай, посол откланялся.

А я с сыном прошелся дальше по саду. Небо было чистым и было тепло. Мне показалось, что грозы на этот год закончились, и погода лишь была отражением того, что творилось в душе и у меня и у Алексея, в ожидании родов.

Петруша шел, сбивая траву сабелькой, и изумрудная кровь травы была у него на клинке.

- Шибче, шибче! Сомкнуть строй! – Пожилой казак в красном воинском кафтане размахивал саблей. С нее капала настоящая, красная кровь.

Русский и казахский сводный отряд держал оборону против джунгарского налета. Неделя прошла после того, как посольство доставило бумаги с требованием подчинения в город Кобо, в город в истоке Иртыша, туда, где была летняя ставка хана.

Ответа пока не было. Но участились налеты, на мелкие разъезды русских и отдельные семьи казахов, кочующих по степи.

Первую атаку опытный казак отбил, и теперь готовившихся вновь атаковать врагов, готовились встретить залпом из новых ружей, накрыть полусотню атакующих.

Джунгары отдали приказ, и конная лава понеслась на стоявших людей. Никто не дрогнул.

На перезарядку требовались секунды, и пять залпов из десяти ружей должны были уничтожить нападавших.

Да еще и стрелы казахов, которые приготовились стрелять стоя в стременах на меленьких лошадках.

Командир нападавших что-то крикнул. Стрелки приготовились стрелять, но первый залп снял кровавую жатву. Семь человек пали в выжженную траву.

Командир джунгаров привык, что для второго залпа нужно не меньше минуты. А минута в степи – это вечность. И отправил конников в атаку. Раздался второй залп. Еще семь коней и людей вперемешку упали. И сразу третий залп и четвертый. От сорока с небольшим человек у него осталось лишь около десяти конных, да еще около десятка пустых, без всадников коней. Он повернул коня, и отдал приказ отступать.

Раздалось победное: - Ура!

Убитых у объединенного войска не было. Это была победа.

Меньшиков получал доклады, которые складывались в неприятную картину. Послание от царя было направлено незамедлительно. Но правители Джунгарии не давали на него ответа. Более того, произошло более сорока стычек. В тридцати девяти была полная и безоговорочная победа. В одной, к сожалению, нет.

Ночной городок-привал с заблудившимися переселенцами был вырезан под корень. Случайно выживший мальчонка рассказывал о том, как налетели ночью и перебили всех живых, уведя коней и убив другой скот. Войско джунгаров прорывалось в тыл, на территории Старшего жуза. И там они убивали всех. Женщин. Малолетних детей. Мужчин с оружием, и мужчин сдающихся на милость победителя.

Такое было оставлять без внимания, было нельзя. Казахи объявили всеобщий сбор. Пригласили и русских, как представителей нового Великого хана.

И Светлейший сам, с лучшими отрядами, вооруженными новейшими ружьями отправился на сбор жузов, который назначен в устье реки Ишим.

На сбор собирались все, со всей необъятной Степи. Прибыли войска и из Туркменистана, и из Ташкента, и от границ Каспия. Прибывали и роды и семьи старшего жуза, бегущие впереди наступающего войска джунгаров. И с ними неслась страшная весть о вторжении. Разозленные ультиматумом русских, и переходом под власть России всего Казахстана, джунгары зверствовали чрезвычайно.

Абулайхайр показывал донесения Меньшикову, и сам, лично переводя рассказывал о зверствах и гибели своих соплеменников.

Глава 5 Падение древней Джунгарии.

Долго не совещались и не ждали оставшиеся войска. Абулайхаир был выбран предводителем войска от объединенных жузов.

Меньшиков от имени Великого хана – Царя Московского, одобрил выбор, и в свою очередь сам возглавил русское войско. В помощники он взял себе опытного полковника, половину жизни проведшего в этих местах и знавшего как тактику, так и язык джунгаров – Ивана Дмитриевича Бухгольца. Он воевал с джунгарами с переменным успехом, и побеждал их и проигрывал. Но он знал полюбил эту суровую, прекрасную землю.

Коней взяли у казахов. Их выносливые лошадки были не заменимы здесь. Русские кони были приспособлены к другой погоде, с достатком воды и ночным отдыхом.

Отряды был готов. Запасы пороха и ружей взяты. Молебен отслужен.

А потом началась гонка. Было оставлено все ненужное, с тем расчетом, что припасы и воду дадут роды, по земле которых пройдет войско. В августовскую жару продвигались утром и ночью, по известным казахам приметам. Днем, спасаясь от солнца, отдыхали под тенью палаток. Светлейший похудел. Спрятал парадный мундир до победы и одевался, как и окружавшие его казахи.

Халат, не пропускавший тепло. Круглая шапка с оторочкой из меха. Как ни странно, это спасло лучше, чем, если бы одежда была легкой. Русские отряды переоделись также. Кафтаны, летняя форма была хороша для более северных широт. Хотя, в холодные ночи вполне подходила для перемещения. Не брали, естественно, и его походный дом, обойдясь палатками и становищами в кочевьях.

Казахи, которые встречали войско, были гостеприимны. Воинов ждал отдых, пища и ночлег. Русские люди с удивлением смотрели на кочевую жизнь, не изменившуюся за столетия. Но на стенах юрт висели современные ружья, и чай подавали в фарфоровых кружках. Но все мысли были направлены на то, чтобы как можно быстрее встретить войско джунгаров, не дать им войти в незащищенные земли Старшего жуза. И все мысли были об одном – о победе в гонке.

И гонка удалась.

Разведка сообщила, что войско, возглавляемое самим Цэван-Рабданом, ханом Джунгаров, находится в одном дневном переходе от объединенного войска русских и казахов.

Войско джунгарцев, состоявшее в основном из конных было встречено на рассвете одного из последних дней августа 1719 года.

Разведчики донесли, что навстречу русскому войску движется отряд более тридцати тысяч человек. А еще через два переход стоит пятидесятитысячное войско, сейчас занимающееся грабежом.

У сборного войска жузов было сейчас десять тысяч человек. У коренного русского войска пятьсот человек вооруженных новыми пятизарядными ружьями, и сотня, близкая к Меньшикову вооруженная автоматическим оружием. Патронов всего было около сорока тысяч. Оставалось грамотно распределить войска.

Помогала местность. Посередине враждебных войск была долина, разрезанная руслом сухой реки, непроходимой зимой, но сухой сейчас, в конце лета. Долина реки была зарощена мелким кустарником и основное войско пошло бы по высохшему руслу реки, где легко шли кони. Это было хорошо для теперь уже русских войск, без разделения на жузы и полки.

Долго совещались военачальники. Спорить не спорили, и определили, что по центру разместится казахская рать. А с обеих сторон были распределены отряды русских, под небольшой охраной казахов.

Основных стрелков возглавил сам полковник Бухгольц, а Меньшиков и Абулхаир оставались в ставке, позади казахов.

Меньшиков отслужил молебен. Старый полковой священник благословил и причастил воинов. Воины отслужили утренний намаз.

В лагере джунгарцев ламы гадали по птицам, что принесет поход и предостерегли правителя:

- Будь осторожен. Птицы плохо ведут себя в полете. Припадают на крыло. Это может означать и дурную весть.

На излете молодости Цэван-Рабдана принял бы этот совет, но не сегодня. Он погрузился в медитацию.

Он был умным, жестким, волевым правителем, строившим и свою страну и себя по образцу Великой Империи Чингисхана. Он не был его прямым потомком. Но он не собирался терять то, что его предки построили четыре поколения назад, и почти сто лет назад.

Он громил казахов, предводительствуемых прямыми потомками чингизидов. Он побеждал китайцев империи Цинь. И он побеждал полковника Бух-Холь-ца, еще два года назад заставив того срыть крепость Омск.

Тогда джунгары подступили войском в сорок тысяч человек, окружив небольшой, в две тысячи человек, гарнизон русских. Мужественно сражались противники джунгарцев. Отразили, сидя за небольшим деревянным частоколом, пять массированных атак. А потом кончился у них огненный припас. И пришлось им идти на сделку. Жизнь, в обмен на территории. Не стал тогда хан рубить мужественным воинам головы, а отпустил их домой.

И вот теперь нойон - представитель самозваного Великого Хана приехал к нему на порог и требует его подчинения. Не бывать такому. Ведь в Степи может быть только один Великий хан. И он, наследник полководцев Левой руки хана докажет всем, что он и только он, и есть Правитель. А потом он разобьет казахов. Размечет их кочевья. И великий дым пойдет по всей степи. Миллион человек и еще двести тысяч уничтожит он. А будет на то его воля, сожжет и всех под корень. Цэван-Рабда еще не решил для себя, стоит ли оставлять живых, или нужно отправить их всех на перерождение, чтобы через много поколений, эти люди вернулись вновь сюда в облике человека. Не исключено, что будут среди них и достойные, которые уйдут в Абсолют. Но он не верил в это. Он не любил казахов и почитал их людьми, не достойными своего слова.

А еще он мечтал, что покорив Степь, он пойдет на Север, на новые города, которые закладывает Русский царь. Он поднимет все, что живет в степи и обрушит на их города яростную мощь, которой не было почти пятьсот лет. А потом вновь включит Улус Джучиев, то есть Россию в свое, новое государство. И тогда провозгласит себя Великим Ханом, уже признанным всеми. Ну, а пока его ждал новый день и новый переход.

Вернувшись из медитации силой мысли Цэван-Рабда нахмурился. В душе не было спокойствия, обычного, после погружения. Да еще и совет, который дали ламы.

Так еще и разведчики дороги не вернулись к утру. Но это ничего не значило. Они могли задержаться, или погибнуть в случайной стычке. А могли завязнуть в преследовании небольших семей казахов. Если все было впереди спокойно, как было все предыдущие дни, это не возбранялось. Он позволял людям почувствовать кровь.

Да и не ждал большого войска перед собой хан. Не успели бы казахи собрать большое войско. А малое будет разгромлено. В это он верил, и в этом была его сила. А русские с небольшим отрядом погоды бы не сделали. Их ружья укололи бы, сняв даже если несколько тысяч, то всего отряда они бы не разбили.

Он отдал тихий приказ. И громкий трубный вой, прозвучал сигналом и тысячи человек сели на быстроногих, выносливых коней, чтобы двинуться вперед.

Степь пока сохраняла ночную свежесть, и было даже холодно. Но воины знали, что уже к десяти часам злое солнце высушит влагу, а к трем часам степь превратиться в сковородку, по которой могут идти только выносливые монгольские кони, подобно верблюдам, способные обходиться минимум воды.

Рядом, по обычаю предков, у каждого воина ехал второй запасной конь, и когда первый уставал, конные пересаживались на запасного. На нем же был запас воды и еды. В случае надобности, войско могло преодолевать сотни километров за неделю, ничуть не теряя в боеспособности.

Хан ехал чуть позади передового отряда. Впереди было два холма, подсвеченных восходящим солнцем. Это было на руку. Ведь если в этом удобном месте для нападавших на него, и была засада, то солнце слепило бы противников его войска. Вернулись передовые разъезды.

- Великий господин наш, - начал один из посланников, - там, впереди войско, тысяч десять казахов и немного, сотни две русских. Он доложил так, потому что увидел то, что ему хотели показать русские и казахские полководцы. Боковые же разъезды также увидели засадные полки русских стрельцов, но доложить об этом не сумели, поскольку были сняты бесшумными выстрелами из казахских луков.

Полковник Бухгольц увидел осторожно приближающиеся разъезды джунгар. Указал на них командиру отряда стрелков.

- Сними их, - сказал он по-русски.

Тот кивнул и сказал то же по-казахски, передав как приказ своим воинам. Трое прицелились и трое же конных рухнули на землю, которая жадно напилась первой за день крови.

Полковник удовлетворенно кивнул:

- Молодцы, так держать.

Первая кровь врага пролилась, и союз русских с казахами был уже закреплен и кровью.

Отступать было некуда на кону стояло нечто большее, чем просто союз. На кону стояла судьба целого Евразийского континента.

Хан джунгаров выслушал разведчиков. Посмотрел в синее, безоблачное небо и принял решение.

Он подозвал к себе трех темников – каждый из которых был командиром десятитысячного отряда. И приказал атаковать. Сначала должен был пойти ряд из пятидесяти коней – по всей ширине долины. А глубина этого ряда была двести рядов. Затем шла вторая волна такая же по построению, и идти она должна была тогда, когда первый отряд вступит в бой с казахами. И уже потом шла лавина из третей волны, когда казахи побегут, а русские стрельцы будут убиты.

-Хура! – раздался над войском джунгар общий для всех народов Русского ханства клич.

Казахи и русские стояли молча, ожидая приказа. Топот тысяч копыт сотрясал землю.

Казахи и русские стояли. Вот уже стали видны желтые знамена и золоченые пики. И тогда Абулхайр отдал приказ и сотни, тысячи стрел устремились в небо.

Небольшая, деревянная палочка с железным наконечником. Что она может сделать против огромной, живой, дышащей жизнью лошади?

Но тонкие стрелы зависали в верхней точке полета и огромная, несущая смерть туча осыпалась вниз. Стрелы входили почти вертикально, врезаясь в незащищенные места у лошади. Прорывали кожаный доспех и находили себе красную, кровавую плоть.

Кони и люди падали, сраженные стрелами. Но этого было мало. Слишком мало было несколько сотен стрел, против десяти тысяч и лавина конных приближалась.

Раздались удары барабанов. На холмах блеснули солнцем стволы ружей.

Хан Цэван-Рабдана увидел отряды русских. Но он отмахнулся от них. Он знал дальнобойность ружей, и понимал, что никакого вреда расположенные на возвышенности, они принести его людям не смогут.

Он махнул рукой и ввел в атаку вторую часть своего тридцатитысячного войска.

- Сломим, сокрушим, сломим, сокрушим, - запели копыта по высохшей земле. Второй раз взмахнул рукой Абулхайр. Убыстрили темп барабаны.

В небо взлетели стрелы. Стрелки отошли за спины русских и раздался залп.

Это был оглушающий, разрывающий небо звук. Били сразу с трех сторон. И огненная лавина из железа напала на скачущих спереди, сминая бегущий строй.

С двух других сторон в беззащитные для железа бока врезался рой металлических пуль. Кони горестно, в предсмертной муке заржали. Они вставали на дыбы, сбрасывали всадников и падали на них сами.

Вторая лавина врезалась в уже упавших всадников первой волны. Топтала их конями и сама также падала.

Вслед за первым раздалось еще четыре залпа. Каждая пуля находила себе добычу.

Хан видел, что его войска, вместо того, чтобы наступать, падали и спотыкались, словно сраженные небесным оружием, о котором он читал в древних книгах.

Раздались короткие приказы, и русские дали еще пять залпов. Казахи выпустили в небо еще несколько тысяч стрел. Джунгары умирали и смотрели в синее, равнодушное небо, которое становилось жарким. Раздавленным, растоптанным, раненым людям хотелось пить. Хотелось жить. И хотелось избавиться от страшной боли, которая заполняла их сознание.

Командиры третей десятитысячной армии стояли и ждали, когда будет отдан приказ на атаку. А темник не мог его отдать. Хан четко приказал, что он может вводить войска только после того, как первые две армии сомнут русских. Задача его более легковооруженных воинов была догнать убегающего противника и преследовать его, а не лезть в самоубийственную атаку на стоящих в обороне и лучше вооруженных людей.

А его командир, его хан стоял и смотрел, как истребляют его лучшие силы.

Командиры русского войска отдали приказ и около тысячи тяжеловооруженных копейщиков приблизились к умирающим. Они поднимали копья и вонзали их в тела побежденных.

А темник джунгаров ждал. Он ждал приказа хана.

А хан зашел в свой шатер. Там стояли священные свитки. Там перед статуей курился сладковатый, синий дым. Старший из лам подошел к нему и сказал:

- Великий хан. Мы видели в видении, что ты проиграл. Твои воины гибнут, и будут перерождаться в тех местах, где нет войн и вечное лето, ибо они выполнили свой долг. Выполни и ты свой долг. Останови битву. Прекрати ее и сдайся. Русские не пощадят тебя. Ты нарушил приказ их Хана. Но попроси за семью. Попроси за народ. И прими подданство Русского хана. Прими его Величие. Ибо видели мы также, что покарает и победит он врагов твоих. И установит мир на этой земле.

Ламы говорили искренне, но не совсем. Вечером к ним приехал незаметный, хорошо говорящий на их языке человек. Он вошел внутрь и расположил к себе:

- Русских хан не борется с верой. Все люди будут верить так, как пожелают. Он сохранит жизнь войнам. Он принесет мир. Он даст денег на ваши храмы.

И в подтверждение своих слов он вытащил увесистый мешок. Он поклонился и вышел.

Ламы открыли мешок и увидели, что он полон золотыми монетами.

И дым поднимался к куполу шатра, и исчезал в ночном мраке.

И вот теперь, дым тоже поднимался к куполу шатра. И было сквозь него видно солнце. Белое и яркое. Цэван-Рабдана был человеком умным. Он был человеком смелым. Он был человеком жестоким. Но он помнил, что жестоким к людям может быть тот, кто жесток к себе.

Он снял свой шлем. И положил его к статуе. Он входил сюда в шатер ханом, а вышел из него простым воином.

Он вышел и отдал приказ:

- Трубите в отступление. И дайте сигнал о переговорах.

Его повеление выполнили. Большой рог протрубил отход. Это был редкий, почти никогда не звучавший сигнал. И умирающие, и живые люди, стоявшие в толкучке, и принимающие на себя удары пуль услышали его. Услышали, сквозь оружейные залпы. Сквозь стоны и крики раненых и умирающих. Войско сначала остановилось, а потом побежало.

Меньшиков стоял и видел, как побежали назад джунгары.

- Ударим всеми силами, - сказал-приказал он.

Полковник Бухгольц покачал головой:

- Светлейший князь, подождем, дело не слыханное. Джунагары никогда не отступали.

И он оказался прав. На белом, прекрасном коне с былым флагом, без шлема и оружия к ним ехал на переговоры человек.

Меньшиков кивнул и один из офицеров в сопровождении представителей Абулхаира выехали навстречу со всадником. Конные доскакали, о чем-то поговорили и вернулись назад.

- Ваша светлость, - доложил офицер, - хан Цэван-Рабдана идет на переговоры.

Меньшиков удовлетворенно кивнул и приказал:

- Проводить в мой шатер.

Пока конные сопровождали хана, в шатре у Меньшикова успели поставить кресло, расстелить ковры. Сам Александр Данилович успел переодеться в свой парадный кафтан с бриллиантовыми пуговицами и надеть золотую саблю. По правую сторону от него стоял Абулхаир, по левую сторону – офицеры русского войска.

Почетный строй разомкнулся и сопровождал правителя Джунгарии.

Он перед отъездом в лагерь русских отдал четкий приказ:

- Я еду один. Если переговоры не принесут результатов, то уводите людей и соберитесь в войско, и разгромите неверных, ценой жизни.

Никто не смел перечить ему, и никто его не останавливал. Ведь пререкания с ханом стоили бы жизни каждому, кто на это осмелился.

Глава 6 Присоединение.

Этот месяц был тревожным. С Востока приходили известия о том, что джунгары перешли новую границу России. Из уст в уста по кабакам, и площадям передавали слухи, один другого страшнее:

- Джунгары идут и убивают всех на своем пути….

- Кто такие? Не слышал.

– Ойраны!

- Так у них же с Китаем война?

- Нет, на казахов идут, а дальше на нас, на Урал….

- А я свои деньги прикопал… Нечего, если придет татарин, сожжет город, я на эти деньги новый дом построю…

-Да какие татары – джунгары!

- Да нет, не позволит государь!

- Да, не в старое время живем!

- Вон какие ружья стали, на версту стреляют! А то и говорят на две, без потери силы пуля летит…

Но слухи становились тревожнее. Начала буксовать программа переселения. И все тревожнее смотрели те, кто уже был в дороге.

- Приняли под свою руку казахов…

- Жили себе спокойно, а теперь вон какая война на пороге!

- Только бы до места доехать…

- Успеть бы.

- Да нормально все будет, вон какие гарнизоны стоят! С пушками, с ружьями, сдюжим!

Но такие разговоры были не только на улицах и в поездах телег, тянущихся на Восток. В лавках, на заводах и даже в Думе Боярской ходили разговоры о возможной войне.

На следующем заседании Думы было неспокойно. Слушали доклады о текущих делах. Дьяк оружейного приказа, боярин Воротынский, отец Аленки, недавно мною назначенный на руководство всей оборонной промышленностью, зачитывал перечень введенных в эксплантацию вооружений. Формально ему стали подчинены и казенные заводы, во главе с Татищевым, и заводы Демидовых и Строгоновых и даже новое общество Освоения Урала и Сибири, и даже Первый Железнорудный банк Меньшикова. Подчинены, естественно по вопросам изготовления вооружений, а поскольку не было сейчас вопроса важнее, то формально опять же вся деятельность этих заводов была подчинена ему. Но это было лишь кажущееся подчинение. Все понимали, что у Воротынских не хватит ни административного, ни денежного ресурса, чтобы контролировать всех. Такое было под силу только царю, да и то, я не был уверен, что смогу что-то сделать без одобрения Меньшикова. Но Меньшиков был далеко и угроза войны с Джунгарией, которая могла выставить до двухсот тысяч воинов на незащищенные пространства вновь осваиваемой Сибири и Урала, была очень серьезной.

При определенных исходах джунгары могли двинуть войска на Казань, отрезая от Европейской России Уральский промышленный район.

Воротынский, огромный, дородный мужчина с окладистой бородой читал плохо. Обладая острым умом и проницательностью, он не обладал даром красноречия.

- Введено в работу за неделю пять заводов, что составляет прирост на пять заводов в неделю от имеющихся… Разведаны запасы трех компонентов бездымного пороха, производство которых будет налажено незамедлительно.

Это была приятная новость. Запасы пороха из кладовых Брюса уже заканчивались, а порох, получаемый сейчас был на много лучше пороха, использовавшегося ранее, но для автоматического оружия подходил с трудом. Ружья и автоматы выходили из строя в среднем после двадцатого выстрела, что было, конечно, хорошо, но недостаточно для войны с Джунгарией.

Боярин Тихон Стрешнев и Петр Голицын переговаривались во время доклада о чем-то своем.

Мне это порядком надоело, и я прервал Воротынского.

- Хороший доклад. Только, смотрю, господа кому-то не интересно. Было любопытно посмотреть на реакцию опытных царедворцев, которая почти не отличалась от реакции двоечников, которых застали врасплох слова учителя.

Они смутились, но опытный Стрешнев взял себя в руки. Встал и поклонился:

- Государь, прости дерзость мою. Боярин Воротынский рассказывает вещи зело, то есть очень важные. Но есть у нас вопрос и поважнее. Отмечать воссоединение Орды и провозглашать тебя, государь, Великим ханом, дело почетное. Но есть опасение, что сомнут джунгары казахов, а потом и за нас примутся. И сам знаешь. Если полезут джунгары, то полезут и турки. А двойного удара, даже с чудо - оружием мы не вынесем.

Так вот, предложение, пока не поздно, объявлять всеобщее ополчение, ну, может не сейчас, пусть урожай соберут, но к сентябрю точно. Мы туту с князем, - он кивнул на Голицына, - посовещались. Можем план и меры разработать за три дня. Дело не новое. Но готовиться надо.

Вопрос был не праздный, и Боярская дума замолчала, ожидая ответ. У всех на душе скребли кошки, но решился задать вопрос опытный, заслуженный царедворец, которого я бы послушал.

Я смотрел на собравшихся, и видел, как кивал при этом вопросе и Патриарх. Он понимал, что в России царю могут простить многое, в том числе то, что в западных странах простить не могли, а именно конфискацию активов, но поражения в войне царю простить не могли. Не была таких царей, кто удержался бы на престоле, проиграв врагу внешнему.

На меня обратились взгляды всех.

- Думные бояре, - начал я свой ответ, - все не так плохо, как может представляться. Во-первых, войско джунгар еще не продвинулось далеко, даже на земли к истокам Иртыша. Во-вторых, даже победив вспомогательный отряд объединенного войска, то перед ними встанет вопрос победы над основными силами жузов и основных русских войск. В третьих, даже если мы потерпим неудачу, то опыта штурма крепостей у джунгар нет. У них нет ни артиллерии, ни достаточного количества пороха. В четвертых, если они уйдут так далеко на Запад и Север, в русские области, то империя Цинь введет войска к ним самим и уничтожит Джунгарию. Но не это главное. Сейчас я обрисовал слабость врагов. Но самое главное, это мощь русских войск. Самое главное, наш боевой дух и возрождение Империи и да, оружие. Наше новое безотказное оружие, которое может сломить всех. Известия приходят от Меньшикова раз в три дня, и сейчас он стремиться дать бой джунгарам на выгодных нам условиях. Союз, принятие в подданство казахов дает нам свободный, спокойный берег Каспия и мощь степи. Сейчас в Астрахани строится эскадра кораблей. И весной, ближе к концу зимы, после окончания морозов я верю, что мы пойдем на Персию.

Бояре переглянулись. Планы были амбициозны. Н овсе же доля сомнения оставалась. Патриарх посмотрел на всех и сказал:

- Государь, а что если все же нет? Если не сдюжат. Число воинов у джунгар огромное.

- Отче, тогда нас стоят войска в Казани, новом городе Петрограде, и тогда я лично возглавлю тяжелый, осенний поход, чтобы защитить русские поселения и подданных казахов. Я не допущу, чтобы моих подданных убивали и в этом мое вам слово.

- А турки? – спросил Волконский, генерал и заслуженный деятель промышленности.

- На тот счет есть договор с австрийским императором. Он окажет помощь отцу его внука. Но на это рассчитывать я бы не стал. Но и вооруженный нейтралитет будет нам кстати. Не посмеет турок, только что битый идти на Австрию и Россию одновременно, даже если на Урале наши города будут в осаде у джунгар.

Бояре переглянулись и разговор об этом больше не заводили.

Шел август. Он был благословенным месяцем. В этом году дожди шли без гроз, словно выбрав весь свой запас в июле. Перед уборкой хлеба, вовремя, выпал несильный дождь, напитав зерно, и установилась хорошая, самая рабочая пора. И из Малороссии, и по всему Нечерноземью и даже с Севера приходили сведения о высоких урожаях. Даже те, кто успел посеять хлеб в Приуралье, радовались высоким урожаям. Голода можно было не опасаться.

Но тяготило другое. Неизвестность. И эта неизвестность заставляла стирать улыбки с лиц. Укреплять крепости, и подновлять тыны и ворота. С Урала начало приходить железо. И многие поставили железные двери и решетки на окна. Многие купили ружья, с кремневыми затворами, от которых отказывалась армия. Передышкой пользовались.

Меньшиков писал о трудностях перехода, о встречах, которую оказывают русским семьи и рода казахов:

«Государь, а еще хочу сообщить, что с искренним сердцем принял нас новый народ твой. Везде мы находим приют, воду, хлеб и теплый плов. По прибытии нашего войска режут баранов, и тушат вместе с зерном сарацинским, сиречь рисом. А чай здесь пьют с солью, что хорошо и жажду утоляет и сил прибавляет. Докладывают также, что движется на нас рать несметная, около ста тысяч конных воинов, из которых тысяч десять вооруженные. Но не робеют воины, ибо знают ружья новой системы не подведут. Я же вверяю твоим заботам дочь мою. В случае гибели моей, чего не желаю, препоручаю ее тебе. Раю твой верный, Александр сын Меньшиков».

Я читал эти письма и давал обстоятельные отчеты, требуя сохранить от Меньшикова его жизнь. Я понимал, что ни один воевода, даже Воротынские и вернувшиеся Нарышкины и Лопухины не смогут так помочь в обустройстве вверенной мне земли.

Понимал я, что и возвышение Воротынских выглядит странно, и что идут уже слухи о моем романе с Аленкой. Видел я, как странно смотрят и на младенца, который спокойно гуляет вместе с царскими детьми, и как ухаживают за ним сестры Елизавета и Анна, и как Петруша тоже смотрит на ребенка и даже называет его братиком.

Специально я устроил так, чтобы Потемкин, муж Аленки явился на службу в соборе, едва прибыв из Архангельска. И специально отстоял ее, и признал сына и лично крестил его.

Оказал и я честь, выступив его крестным, опровергнув слухи о совеем отцовстве, ибо не может отец быть крестным ребенку. Но слухи не развевались. Три было повода для разговоров, грозная туча на Востоке, хороший урожай и прижитый царем, то есть мною ребенок от Аленки Воротынской.

Подогревало разговоры и назначение отца ее на Оружейный приказ. Но я ничего не мог поделать с Алексеем.

Пробовал я и приказывал подать новых женщин. Но уходили они ни с чем из моих полатей. Алексей замыкался. Брал контроль над телом и требовал только Аленки

- Я здесь царь. Я – царь. Не желаю других. Только она моя. И ты будешь меня слушать, а остальное твори по своему разумению.

Чем очаровала она его, я не знаю. Только вот засыпал он мгновенно на ее коленях, под убаюкивающие песни.

Приближался Новый Год – 1 сентября. Хлеб уже почти везде убрали и на улицах стали готовиться к празднику. Расставляли столы. Варили легкое варево, чтобы пить. И варили мясо и угощения, чтобы есть. Столы ломились от яблок, и хлебов, пирогов с рыбой и ягодами. И даже кое-где была на столах давшая хороший урожай картошка.

Я объезжал приказы, где поднимал первую чарку за праздник. Объезжал и гарнизоны, где стрельцы и Измаиловцы поднимали чарки за мое здоровье и за Россию.

В консервативной среде мой новый титул приживался плохо. И величали меня Царем Православным, Государем, и лишь потом, по обязанности Великим Ханом Московским.

Не приживалось это. И делу этому должен был помочь новый рубль, где на одной стороне был мой профиль, а на другой стороне титулование меня Ханом. Я специально приказал увеличить содержание серебра, чтобы монета ценилась дороже. Но выпуск ушел в народ, а заметных сдвигов не происходило.

В основном люди хотели мира. Те, кто хотел перемен уходили на Урал, и дальше в Сибирь, а люди, живущие в Москве и окрестностях, грелись в лучах вновь приобретенного столичного статуса, и наверстывали то, что было заброшено при Петре.

Вырублены были молоденькие деревца в Кремле и выкорчеваны кустарники, пробивающиеся через брусчатку Красной площади.

Я жил своей жизнью и ждал от Меньшикова вестей. Он как-то написал, что Мария, дочь его волнуется, что я долго у них не показывался. Я назначил день и нанес им визит.

Меньшиков жил в старинной, каменной усадьбе с окнами-бойницами на первом этаже, забором, больше напоминавшим крепость, с башенками по бокам, и большим садом, где были яблоки и виноград.

Меня встретила его жена и старшая дочь – моя невеста Мария. Европейские обычая в одежде были отринуты и на Марии был расшитый жемчугом синий закрытый сарафан из тяжелой парчи, а на голове был кокошник, надетый поверх платка. Волосы женщины, по русскому обычаю не мог видеть никто.

Стол был накрыт в саду, под виноградной беседкой.

- Знаете, государь, - жаловалась мне хозяйка, - зимы стали суровее, и виноград приходится накрывать, да и не всегда он успевает вызреть до нужной для вина спелости. Помнится, готовили мы вино из своего винограда, выращенного здесь, на Москве-реке, еще при батюшке вашем.

Я кивал и действительно помнил, как отец показывал мне огород деда, Алексея Михайловича, и рассказывал, что росли на нем и арбузы и даже дыни.

Жена Меньшикова поддерживала беседу, и невзначай хвалила дочку организовавшую обед, который действительно был хорош, и ухаживающую, с помощью садовников, безусловно, за садом.

Я чувствовал, что Алексею мил этот простой, патриархальный быт женской половины дома, занятой хозяйством и детьми, без сумасшедших выездов, балов, маскарадов, затеянных Петром. Он отдыхал душой здесь, в богатом московском поместье.

Я вспомнил, что именно в таких домах, у родственников и Романовых, и у родственников Лопухиных он и вырос. Ему были милее тихие улочки, из-за заборов которых склонялись яблони, малые церкви, помнившие еще первых князей Москвы, еще до имперского периода, где со старых мозаик в душу смотрели ангельские, такие же как у Аленки глаза.

Он смотрел на Марию, но я не мог отделаться от ощущения, что он ищет в ее чертах Аленку.

Мать оставила нас одних под каким-то предлогом. Мария подняла на меня взгляд. В ее глазах был живой ум, который я заметил и по прошлым визитам. Но сейчас в них затаилась и тоска, как предчувствие несчастливой жизни.

В ее глазах также был вопрос, который она и задала:

- Государь, скажите мне правду, прошу вас.

Это было ново. Это действительно привнесла Европа. Так женщина не могла говорить не только с Государем, но и с женихом, и с мужем. А может быть это было богатство ее отца и свободное воспитание? Я этого не знал но позволил:

- Спрашивайте.

Она подумала и спокойно спросила:

- Правда ли говорят, что вы любите другую и у вас есть от нее ребенок?

- Да. Правда на два вопроса. Я люблю ее. И у мен есть второй сын от нее.

- Вы женитесь на ней, и разорвете нашу помолвку? – в ее глазах тоска усилилась.

- Нет. Я не женюсь на ней. И не разорву помолвку.

Она помолчала. И сказала:

- Из-за батюшки?

- Не только. Я дал слово как царь, и я сдержу его. Обещаю, - я взял ее за руку, она хотела отвести руку но не сделала это, - я не доставлю вам повода плакать, или ревновать. Вы будете, и наши дети, естественно, обеспечены самым лучшим. Вы не будете сожалеть о браке. Но вот чего я вам не обещаю, так вот это страстной любви, вне рамок долга.

Я слушал Алексея. Но он не подавал голоса, соглашаясь со сказанным.

Мария посмотрела на меня и сказала:

- Я вам верю. Только поверит ли батюшка.

Гнев закипал во мне. Кровь Петра, дурная кровь взыграла в моем теле, но я успокоил его.

- Ваш батюшка примет мою волю. Я Великий Князь и Царь. Я Великий Хан всего этого континента! – сказал я может быть чуть громче, чем следовало.

Мария внимательно смотрела на меня и произнесла:

- Гордыней полон он входил на трон. Где братья милые? И где твои племянники?

Я узнал измененную цитату из Шекспира и вдруг успокоился. Мария будет хорошей царицей, понял я. И если ее отец не сглупит, то будет соправителем в той части, в которой я позволю ему.

Я продолжил тише.

- Не все так плохо. Я не убийца детей, по крайней мере пока они меня не вынудят. И я получил престол по праву. И я еще раз говорю тебе. Ты будешь царицей. А вот будешь ты счастлива, зависит не только от меня.

Вошла ее мать. Она была взволнована.

- Государь, Алексей Петрович, говорят в Кремль прибыли вести от Александра. Позвольте мне ехать с вами, чтобы узнать вести от мужа моего и господина?

Я не видел почему бы я мог препятствовать в этом. Кивнул подошедшему слуге:

- Велите подавать карету. Я возвращаюсь в Кремль. Сударыня, пойдемте.

Мария склонила голову, но я не обратил на это внимания. Просто попрощался.

- Идемте, - сказал я спутнице, и мы вышли со двора. Я машинально отмечал красоту сада, но любоваться им мне мешали мысли.