Царевич. Царь Персии.

Глава 1 Начало вторжения

Я очнулся от резкого сладкого запаха, который ударил мне в нос. Пахло так, как будто в нашатырь добавили клубничного варения, ну, или наоборот, варенье разбавили нашатырем. Я открыл глаза и первое, что я увидел был вырез блузки, соблазнительно открывавший дальнейшее моим взорам.

Девушка, заметила, что я очнулся, и отстранилась. Я с сожалением проводил взглядом отдаляющиеся прелести. Сфокусировал взгляд в неровном, полутемном свете подвала и вспомнил, где я нахожусь.

Моего пробуждения с интересом ждал человек, в форме адмирала, он крутил в руках деревянный, длинный, на манер турецкого из картин про Лермонтова, мундштук.

- Что, как там Азов? - спросил он меня.

- Нормально, - я ответил ему, и действительно, я легший спать в походном шатре, и очнувшийся здесь, понимал, что там мне было нормально.

Петр усмехнулся.

- Ну, нормально, так нормально.

- Да, Петр Алексеевич, - ответил я чуть придя в себя, - Азов вновь наш.

Петр, довольный ответом посмотрел на меня, и сказал:

- Весьма интересно на тебя смотреть, мин херц.

Я хотел поднять свое тело и отсалютовать, но тело не слушалось, и я лишь дернулся на скамье. Тяжелая, ледяная, даже через шубу ладонь заставила меня сесть на место.

- Сиди, - усмехнулся Петр, - набирайся сил.

Я так и сделал, осмотрел зал. Мне показалось, что там, в темноте, промелькнуло лицо Меньшикова. Я покраснел и перевел взгляд на сидящего рядом.

Я перевел взгляд. Иван Васильевич, сидящий в расшитой жемчугом собольей шубе, выцепил мой взгляд:

- Так держать, воевода. Первый раунд ты уже выиграл. Только вот не забывай. До Константинополя, тебе еще как до Луны пешим ходом. А в целом молодец. Только прими совет. Вешай больше. Впрочем, колесование и четвертование тебе и так удается. А еще можно лошадьми разрывать. Степь такое любит.

У меня пересохло в горле. И человек, одетый в мундир генералиссимуса с одинокой звездой Героя труда, словно понял это и налил мне в прозрачный бокал вина из бутылки, где на этикетке химическим карандашом было что-то написано на незнакомом мне языке.

- Выпей, дорогой, выпей. Все правильно делаешь, только ближним воли не давай. Много воли дал братьям и отцу Аленки. Укороти, - генералиссимус задумался, - а то укоротят тебя. И сына твоего на трон посадят. Любят у нас бояре без царя править.

Петр и Иван Васильевич кивнули. Оба, жившие во младенчестве в эпоху боярских смут как никто понимали важность усмирения боярской вольницы.

- Благодарю, Иосиф Виссарионович, - ответил я, - благодарю.

Я поднял бокал и салютовал всем сидящим за столом.

- Пей, дорогой, пей, до дна, здесь. Да, смотри, в Персии много не пей. Там вино сладкое, как и речи, но можно и не проснуться, - сказал генералиссимус.

Я начал пить, и терпкий, но приятный вкус сковал мой язык, потом прошел вниз, мое дыхание замедлилось, бокал выпал из рук, и вновь мое сознание покинуло, сидящее в подвальном кафе тело.

Я перепрыгнул через столетия, и оказался вновь на просторе Великой степи, между Азовом и Кавказскими горами, куда шел со своей армией. Я очнулся в походном шатре, украшенном коврами и сшитом из непромокаемых шкур.

Посередине шатра тлели угли, даря тепло, и разгоняя ночной мартовский холод.

Я встал на постели. Болотников, стоявший на страже внутри шатра, уловил мое движение и встрепенулся. Я успокоил его, сказав:

- Не волнуйся, все хорошо.

Он вновь откинулся назад, приняв свою обычную, настороженно-спокойную позу, в которой отдыхал. Я вообще не понимал, когда он успевает спать, поскольку все время, пока я бодрствовал, он незаметно находился рядом. Участвовал в планировании сотни важных дел, и успевал проконтролировать выполнение их, а часть выполнить самостоятельно.

Я подошел к столику, на котором стоял кувшин, наполненный кипяченой водой. К этому успел приучить и солдат, и их командиров. Холеры и кишечных инфекций, косивших армии прошлого, мне пока удалось избегать. И я надеялся, что так и продолжится. Я выпил воды из стакана, подошел ко входу в шатер, откинул полог. Высокое, черное небо с серебряными каплями звезд было надо мной. Я нигде в северной России не видел такого высокого, бесконечного неба.

Стража, стоявшая на часах, встрепенулась.

- Ваше Величество…

Я жестом остановил их. Я просто вышел на порог шатра и смотрел на небо. Потом закрыл полог и вошел внутрь. Я лег на постель, и мне до последних мелочей вспомнился ночной диалог в подвальном кафе в Петербурге.

Да, мне давали хорошие советы, да я и сам понимал, что уничтожив Меньшикова, я взрастил себе очень сильных соперников в лице Воротынских. Аленка слишком сильно взяла за сердце Алексея, и я не мог ничего с этим сделать. Ведь и мысли были у нас одни на двоих. И тело. Хотя последние дни он не подавал признаков беспокойства, и нервности, но я понимал, что отдай я при4каз об уничтожении Воротынских, он сможет уничтожить меня, например, отдав безумные приказы, или впав в истерику на заседании военного совета.

Но другой совет я мог воспринять, и это был о в моем праве. Несколько офицеров дрогнули при штурме, и я пока не решил, что с ними делать.

Один, молоденький офицер, не выдержав смертей, повернул назад и побежал, потянув за собой свой взвод, что едва не привело к потери фланга.

Другой же напротив, послал своих солдат в атаку, не дождавшись подмоги, и люди его напрасно погибли.

Я вошел в шатер и обратился к Болотникову:

- Как думаешь, что над сделать с арестантами?

Он понял о ком я спрашиваю, и ответил:

- Государь, труса надобно примерно казнить. А вот офицера жестокого, надо разжаловать в сержанты и дать шанс искупить кровью гибель своих подчиненных.

Я думал также, и я придумал казнь для провинившегося. Это было бы уроком страха для всех, и я знал, что о казни этой оповестят и Москву, и Европу, и Азию.

Я лег спать и проспал до утра. После умывания и молитвы, которую служил полковой священник, я вышел на построение.

На плацу уже было приготовлено два креста, на которых по примеру римских императоров я решил возобновить казни провинившихся.

Утро было радостное. Хорошее было утро. Легкий, прохладный воздух бодрил лицо. Солдаты стояли и радовались весеннему, такому непривычному солнцу. Хмурые лица разглаживались под действием тепла. Белые после долгой зимы лица уже покрылись загаром, от похода по южным степям.

Меня приветствовали и пожелали здравия, в ответ на мое приветствие.

Стоял походный трон – деревянное кресло, украшенное золотой резьбой. Я прошел и сел в него. На мне был мундир стрелецкого генерала.

Вывели двух провинившихся офицеров.

Стоявший справа писарь зачитал провинности одного из них. Безусый почти мальчишка с детским лицом вызывал жалость, чем злобу, или презрение.

Я выслушал и произнес приговор.

- За трусость, проявленную в бою, лишить офицерского звания, дворянского чина и приговорить к смерти на кресте.

Солдаты восприняли это спокойно, но кто-то охнул, кто-то хмыкнул в усы. Многие не ожидали, что я решусь на такую расправу с офицером.

Молоденький паренек выслушал приговор, не понимая, что его ждет. Подошли два офицера, сдернули с его погоны. Потом, надавили на плечи, и сломали его шпагу над его головой.

Он только сейчас начал осознавать происходящее.

- Дорогие, братцы… Да вы что, братцы….

Крест вынули из углубления. Положили его. Привязали паренька. Сначала руки. Потом ноги. А затем в распростертые к небу ладони вонзили два каленых гвоздя.

Он кричал. Кричал как плачут щенки, когда их топишь. Захлебывающимся плачем. Потом крест поставили в углубление. И закрепили. Парнишка перестал кричать, а лишь стонал. Кровь капала с пробитых ладоней, подчиняясь велению молодого сердца, толкающего ее по венам. Венка на лбу вздулась, и пот заливал глаза.

Второй офицер был полной противоположностью первого. Он был высок, широк в плечах. На его лице был заросший шрам от турецкой сабли. Он смотрел на казнь невольного товарища с каким-то невольным удивлением. Такого он в своей жизни еще не видел.

- Обвинение понятно? – спросил после прочтения писарь.

Он мотнул головой и сказал:

- Ради Государя всех рвать буду, а жизнь моя в его руках.

Я взял паузу. Лишать дворянства я его передумал. И произнес:

- За нерадение о жизнях солдатских, за своеволие неуемное, приговариваю тебя…

Я взял паузу и посмотрел, как на его лице промелькнула тень ожидания. Но он не побледнел, как было бы с большинством, а лицо его наоборот налилось яростным багровым цветом.

- Приговариваю тебя к лишению офицерского звания, и разжалования в сержанты, с сохранением наград и прав дворянского состояния.

Он выдохнул. Потом нашел в себе силы и поклонился до земли.

- Государь, благодарю за доверие!

Суд был окончен и солдаты начали расходиться. По распорядку была скорая, уже затемно сготовленная еда, и поход, в котором до дневной жары надо было пройти как можно дольше.

Я подозвал Болотникова.

- После того, как пройдет войско, закончи мучения повешенного.

Солдаты маршировали и ехали, а повешенный висел на кресте. Губы его трескались от жары, которая пришла вслед за утренним холодом. Вокруг начали собираться большие, мясные мухи, а люди все маршировали, и ехали. И никто не посмел бы помочь повешенному, или даже напоить его. Ведь второй крест, в назидание проходящим был свободен.

Наконец, колонны войск уехали вперед, оставив за собой примятую землю, на которой еще не скоро вырастит трава.

Болотников подъехал к кресту. Вместе с ним было два местных, возрастных и поэтому не пригодных к строевой службе казака. Болотников встал на стременах и вонзил под правое ребро саблю. Человек на кресте дернулся. Потом захрипел и умер.

Болотников оглядел висящего. Подождал несколько минут. Потом сказал:

- Снимите его, и похороните по человечески. Все же христианская душа. Казаки кивнули. Срезали веревки и положили тело на телегу.

- Отвезем в церкву? – спросил один из них.

Второй посмотрел на небо. Посмотрел на удаляющегося Болотникова, подумал что-то про себя, и ответил:

- Поехали.

Болотников нагнал меня на обеденном привале. Весеннее, почти летнее солнце висело в этой бескрайней степи. Мне подали суп из пойманной неподалеку птицы.

- Все сделал? – спросил я Болотникова.

Тот отвечал:

- Да, государь.

- Осуждаешь?

- Ты вправе казнить и миловать. И офицер был виноват.

- Тогда садись, - я указал Болотникову на место рядом с собой. Расторопный денщик принес еду и ему. Обед был сытный, и уже через половину часа, поев, мы двинулись дальше.

Ввечеру нас ждало новое, уже обустроенное передовыми отрядами место. Я посмотрел на горизонт. Там, в облака заходило солнце, освещая своими лучами уже видимые отроги Больших Кавказских гор. Небо равнодушно смотрело на землю. А я смотрел в него, силясь понять, что там, и Кто наблюдает за нами, и за нашей такой быстрой жизнью.

Я попросил у Болотникова об услуге, и он привел ко мне священника. Старый, но не дряхлый еще человек, принял у меня исповедь, как принял он ее у офицера, которого я приговорил с утра к смерти. Мне стало легче, и я уснул без сновидений, как спал и до этого.

Небо. Бездонное небо и конница мчащаяся вперед. Со времен Великого хана не знала степь такой объединенной мощи. Годами растрачиваемая в междуусобных войнах сила наконец объединилась под знаменем Русского царя и Великого хана Московского. С Севера шла гроза на живущие в неге Бухару и Хиву. Богатые торговые рабовладельческие республики лежали на пути в Персию, и в Индию.

Фельдмаршал Оманов держал совет с генералом Иваном Дмитриевичем Бухгольцем и полководцами казахов – ханом Абулхаиром и ханом Джунгарии Цэван-Сенге.

Медлить было нельзя и Оманов зачитывал указ царя Алексея:

«Всеми силами ударить на Бухару и Хиву, стремясь за весну пройти по зеленой траве до пустыни Карокум и преодолеть ее с целью вступления в Иранское нагорье, и дальше о внутренние области персов».

Радостная улыбка мелькнула по лицам восточных ханов. Давно они ждали такого приказа, пока выясняя кто из них сильнее, казах, или джунгар в своих степных играх. Но находились и богатыри и из русского воинства. Отборные ребята не хуже восточных народов стреляли их луков, и казаки не хуже их сбивали саблями-шашками висящие на столбах кольца.

Воинство, еще недавно бывшее врагами благодаря единому руководству сплачивалось в единый, столь необходимый в бою, механизм.

Приложил к этому руку и Оманов. На службах, христианских ли, мусульманских, или буддийских, присутствовали все командиры, вне зависимости от веры.

И все ели блины, на русскую Масленицу. Все жгли костры, встречая Праздник Нового года у джунгар, и все ели барашков, зарезанных в честь праздника Навруз.

И теперь единая сила рвалась на простор. Хивинские и Бухарские правители приказали передовым отрядам уйти к городам, надеясь там отсидеться, и пока мы видели лишь обустроенную, но словно покинутую землю, в которой стояли аккуратные дома, мы видели оросительные каналы, по которым текла вода, и видели всходящий урожай.

Оманов пока приказал ничего не трогать. Ведь если война закончилась бы быстро, то жители этих земель беспрепятственно вошли бы в новую Великую Орду.

Конница ехала без препятствий, и даже немного скучала, пока в одной из долин не встретился отряд, вооруженный винтовками.

Оманову доложили, что передовой отряд был обстрелян и понес потери. Оманов извлек пулю из раненого, и без удивления увидел, что пуля эта была английской. Разведка докладывала ему, что англичане чувствуют себя неуверенно, и чтобы не допустить продвижения русского войска, дают помощь и денежную, и военную войскам эмира Бухарского и хана Хивинского. Но подтверждения пришли только сейчас, и Оманов решил атаковать.

Он не стал применять новые ружья, чтобы заранее не спугнуть воинов противника. И сам повел трехтысячный отряд в атаку. Противники, успели дать только один залп. А дальше их войско разбежалось. Их выловили, и Оманов без удивления узнал, о происках английских инструкторов.

- Предлагаю послать послов, - сказал он на совещании. Его поддержали, а вот дальше случилось то, что когда-то заставило Батыя рушить русские города. Не все, конечно, а только те, где нарушив священные законы Чингисхана убили послов.

Оманову прислали головы тех, кто был отправлен в посольство. И были там представители трех народов. И с того момента и Бухара и Хива была обречена.

- Убивать всех, - был отдан короткий приказ Омановым. И все поняли почему он был отдан. Ведь не достойны жить те, кто убивает пришедших с миром.

Я читал отчеты о том, как были разгромлены предместья городов, как горы трупов были сложены и сожжены перед воротами, и как древние ворота были разнесены в дребезги пушками, и как на улицах разразился ад, в котором, как и при первом нашествии монголов, уничтожалась древняя цивилизация торговых республик. Но не испытывал я жалости к ним, ибо Великий Хан, и Великий хан Московский не прощает ни вероломства, ни предательства.

Оманов слал донесения, и я с радостью понимал, что он даже чуть раньше срока выходит к границам Персии. И я также читал о том, что он получает донесения, что многие районы государства, готовы без боя принять подданство русского хана.

Огромные, почти бесчисленные караваны шли на Север из уничтоженных городов. И оттуда же шел тонкий, но значимый поток ранее захваченных и русских, и казахских, и джунгарских рабов, ибо в набегах казахи захватывали джунгар, джунгры казахов, и продавали пленных в рабство в Бухару и Хиву.

И теперь пленные возвращались назад, в свои деревни, в свои кочевья, в свои бескрайние предгорные районы Тибета.

Глава 2 Тбилиссо

Посол Персидского шаха Гусейна прибыл во дворец вассала персидской короны царя Карталинского, а фактически главного царя во всей Грузии, Вахтанга. Для посла, привыкшего к роскоши Исфахана, того города, где тогда была столица Персии, каменный дом, называемый грузинами дворцом показался маленьким и неухоженным.

Перед ним не был разбит сад, наполненный ароматом цветущих деревьев, не было журчащих фонтанов, и не было ни намека на показную отчасти, но и естественную роскошь дворцов шахов, или других бегларбегов шаха Персии. Скромно жил царь. Но опытный царедворец не заблуждался. Опытные были воины грузины, и от них сейчас зависела и судьба всей Персии. От их решения.

Посла приняли со всем почетом. Стража приветствовала его с шашками наголо. Сам царь стоял на крыльце и по братски обнял посла.

- Проходи, дорогой, - сказал Вахтанг, - отобедай с нами.

Посол прошел по темным каменным коридорам в светлицу, и понял, почетная встреча была лишь приманкой. На столе стояло вино. На почетном месте, рядом с черкесской женой Вахтанга, сидели священники, одетые в парадные, праздничные ризы. Посол понял, что его миссия провалилась еще до разговора с царем.

Совсем недавно, всего два года назад царь, принявший ислам, вновь вернулся в христианство. Заметил он также, что рядом со священниками сидели одетые в богатые, праздничные одежды, русские послы. На них были красные, обшитые жемчугом кафтаны, и за каждую жемчужину на базарах Исфахана, Казвина, Ормуза, можно было получить много денег. Впрочем, посол не сомневался, что жемчуг этот мог быть там и куплен, и привезен в Россию, где под руками опытных швей стал украшением боярских нарядов.

Посол мысленно оглядел себя. Шаровары из красного шелка, сине-желтый кафтан из того же шелка, украшенные золотом и драгоценными камнями, белый бурнус, украшенный алмазом и зеленый, полагавшийся только правоверным пояс. Нет, он не выглядел беднее этих русских, но все же его кольнуло. В далекой северной стране одеваются не хуже, чем в центре мира - древней державе персов.

Все встали со своих мест и склонили головы, но не перед послом. Перед вошедшим царем. Царь вошел, принял поклон, и движением руки указал послу шаха на его место. Почетное место, но уступающее по значимости и священникам, и послам из России.

Перс поклонился и сел. Он был опытным царедворцем. Он не стал выдавать свои эмоции. Он не боялся того, что с ним что-либо сделают плохое. Он помнил, что Русский Царь, назвавший себя Великим ханом, свято блюдет закон Чингизхана о святости послов, но сидеть в застенках посол не хотел тоже. Как и быть отравленным и умершим от «приключений в дороге». Тем более , что он не был до конца уверен, что Вахтанг принял подданство русского царя и Великого хана Руси. Перед послом стояла богатая, золотая посуда, на которой он без удивления увидел герб России. «Так вот какими дарами заманивают «доброго грузина», - подумал он, - ну ничего, попробуем побороться».

Царь Вахтанг сел за стол. На почетный, резной, украшенный гербом Карталии трон. Трон был убран в дальние углы дома, и раньше послов принимали на другом троне, украшенном львом Персии, подарке шаха. А теперь вновь вернулся щит с белым конем и всадником на нем, святым Георгием Победоносцем — покровителем православной Грузии. Щит поддерживали два льва, и это тоже было намеком. Перс улавливал все эти знаки, но пока не обострял ситуацию.

Виночерпий налил в чашу и царю, и его гостям вина. Перс отказался. Здесь он не мог преступить через закон. И повеление шаха, милостиво разрешившего мусульманам-грузинам пить вино, не распространялось на него, сына бегларбека Бендеры-Абасса, и сам бегларбек столицы Исфахана.

Перс закрыл рукой кубок, на минуту воцарилась тишина. И тогда Вахтанг, выждав мгновение, кивнул виночерпию: «Налей воды», и тот налил в кубок воды.

Пауза была прервана. Царь Вахтанг взял кубок в руки и произнес тост:

- За дружбу с нашими соседями! За дружбу с Великим государем Российским, и за дружбу с шахом Персидским!

Он сказал это по грузински, потом повторил по русски, а затем по персидски.

Для сидящих за столом порядок произнесения соседей свидетельствовал о многом, как и важным показалось то, что шаха Вахтанг не упомянул в качестве своего владыки и сюзерена.

Это был разрыв с Персией. Это было объявление о выборе Грузии на прочный союз с Россией. И сделано это было максимально публично. Без восточной хитрости, которую так и не освоил прямой воин и сын воинов царь Вахтанг. Он поставил всю свою судьбу на союз с Россией. И сделал ставку так, что отказаться от нее было бы сложно.

Но посол шаха не подавал вида, и в свой черед сказал тост, без обострения, за дружбу царя Карталии, верного друга Великого правителя Персии. Посол знал, что сейчас он должен хотя бы оттянуть время, чтобы разрыв Персии и Грузии не был узнан врагами Персии — афганскими повстанцами, и без того громившими одну за другой провинции Персии.

Царь Вахтанг услышав тост перса, не стал ставить бокал на стол, и выпил его до дна. То же сделали и все остальные. Пир продолжался.

Встал и представительный боярин, с бородой до пояса, расчесанной и умасленной благовониями и маслами.

- За верного друга и союзника России — царя Грузии, православного царя Вахтанга, и за его царское Величество, царя России и Великого хана России Алексея Петровича!

При этом тосте поднялся и сам царь и все остальные, и перс. Все выпили до дна.

Победно смотрели на перса послы русского царя. Но тот все еще не оставлял надежды переубедить царя Вахтанга.

Много было разговоров, и о дороге, и о нависающей на границах Персии туче, и о победе русского царя над турком. Но вечер уже переходил в ночь, и царь завершил пир, встав из-за стола.

Пир закончился, и верный шаху советник царя, убедил его встретиться с послом шаха:

- Государь, не гоже рвать так отношения, русский царь еще далеко, и хоть он победил турок, но они все еще могут сказать веское слово, перерезав путь русскому царю на Кавказ.

Вахтанг засмеялся:

- Что? Турок разбит в Азове и Таганроге. Персы ждут вторжения конницы казахов и джунгар.

Потом задумался, и все же сказал:

- Из уважения к шаху Гусейну, из уважения к крови моих предков, пролитых за Персию в войнах, я приму посла. Прикажи, чтобы подготовили малые палаты.

Походка царя была нетвердой. На пиру было сказано много тостов, и много было выпито.

Советник поклонился. Проводил взглядом царя и распорядился:

- Подготовить палаты и послать за послом.

Расторопный советник, который получил от посла солидный куш, сделал все расторопно. Малые палаты были украшены. На полу и стенах висели персидские ковры. На столике, красного древа, привезенного из Индии, стояли трофейные афганские кувшины, украшенные чеканкой. Стояли вазочки с фруктами, привезенными с жаркого, без зимнего юга. Стоял и трон, подарок шаха, украшенный львом, державшим в правой лапе мечь.

Вахтанг тоже успел переодеться. Если на пиру он был одет в русской манере, в плотном, украшенном жемчугом кафтане, то сейчас на нем был роскошный шелковый халат, и такие же брюки. На голове его был красивый белый бурнус, украшенный рубинами, на манер персов, или турок. Вид его был более роскошным. Он вошел, сел на корточках перед столиком, налил вина из серебряного кувшина. Съел виноград. Трон стоял позади.

Вошедший посл поклонился. Вахтанг не стал его долго мурыжить.

- Входи, садись, выпей и закуси.

Он знал посла очень хорошо. С Мешхедом они вместе были в походах, и не раз делили и радость побед, и чуть реже, горечь поражений.

Мешхед вошел. Сел напротив. Принял бокал, и здесь, не теряя лица выпил. Вино было хорошим. Здесь он мог его спокойно пить, зная, что Вахтанг и люди его не проговорятся.

- Что шах? - спросил Вахтанг.

Мешхед подумал немного:

- Шах в отчаянии. Русские покорили Хиву и Бухару. Отряды джунгар и кзахов резали всех, кто не подчинился. Со времен Чингисхана столько крови не было пролито на этой земле. Только евреи, открывшие ворота в города, спаслись. Сейчас они считают невольников, и рынки Персии не могут принять всех невольников. Караваны их гонятся дальше на юг, в Аравию и Индию. Огромная эскадра стоит на Каспии и ждет погоды. А о победе царя Алексея на Азове ты можешь сказать лучше меня.

Вахтанг кивнул:

- Ты, брат, все правильно рассказал. Россия идет такой мощью, что лучше покориться.

- Но наш повелитель так не думает. Да и пойдет ли царь на мир? Орда, которую он собрал хочет крови, и богатства Бухары и Хивы, вряд ли их успокоили. Шах хочет дать бой, и либо победить, либо умереть.

- Мешхед, зачем тебе умирать вместе с шахом? Под твоим управлением горы Исфахана. Присягни царю, и он сохранит жизнь тебе и твоим подданным. Я лично буду просить за тебя. И передай другим Пусть принимают русского царя. А орда? Что орда? Они пойдут дальше. В степи Аравии к вашей святой Мекке, к нашему святому Иерусалиму, или в Афганистан. Или в богатую Индию.

Мешхед услышал еще раз, как Вахтанг назвал святое место христиан своим, и отдалился от формально все еще его религии. Мешхед выпил вина.

- Если я принесу такую весть, то шах подумает, что я его предал и казнит меня. Дашь мне защиту?

Вахтанг не колеблясь ответил:

- Да, брат, какие вопросы. Оставайся. Если желаешь, оформим это как не твое добровольное намерение, а как мою волю, и скажем так, настойчивое приглашение остаться в гсотях.

Они еще долго сидели. Слуги приносили вино. Они вспоминали Афганские предгорья и засады, которые устраивали на них вожди пуштунов. Они смеялись, вспоминая веселые случаи, и поднимали тосты за павших, в том числе и за дядю Вахтанга - Георгия, и за братьев его Ростома и Кайхосро, погибших от рук афганцев. Они вспоминали, как шли грузины впереди войска персов, ведя за собой остальных. Как мужественно, не щадя ни себя, ни других сражались и побеждали. Помнил Мешхед и мужество Вахтанга, и его задор и его смелость. Он пил вино вместе с царем, но казалось, что в глубине его глаз затаилась черная печаль.

Мешхед взял кувшин, и сам налил вина.

- За нашу дружбу, и за наш личный с тобой союз!

Вахтанг взял и они выпила. А ближе к полночи они разошлись.

Посла проводили в его покои. И он снял с руки перстень. Положил в кошель на поясе. И перстень был тяжелым. Поскольку яд в нем не был высыпан.

На утро Вахтанг был свеж, его голова не болела. Вино было хорошим. Он с радостью оторвал себя от постели. Умылся, и поспешил на праздничную литургию в церкви, в которую вел ход прямо из дворца. У церкви его уже ждал русский посланник, Щеголев, доверенное лицо Артемия Волынского.

Посланник поклонился царю. И тот обнадежил его:

- Военный губернатор, воевода Исфахана Мешхед не вернется к шаху в ближайшее время. Он обещал мне не воевать ни против меня, ни против Государя. Я от своего лица дал ему гарантии. Думаю, что он ждет того же и от вас.

Щеголев кивнул. У него были полномочия обещать защиту и сохранение статуса, богатства и власти персам, перешедшим на сторону России.

Службу не начинали, пока не вошел царь и русские бояре. Рядом с местом, где остановился русский посланник, пока не появился скромно одетый монах, в капюшоне, накинутом на лицо. Никто бы не мог в нем узнать великого воина, красиво и броско наряженного Мешхеда. Да и кому в голову могло бы прийти, что правая рука шаха, ревностный борец за религию встанет рядом в храме с русским посланником. На это и был расчет. И расчет оправдался. Для всех Мешхед пока отдыхал в своих покоях.

Щеголев поприветствовал Мешхеда по-персидски, на языке, который выучил когда был вместе с Волынским в Персии.

- Здравствуй, великий бегларбей. Царь донес твои условия и они будут приняты. Ты останешься, и твоя семья, останутся при власти и при всех привелегиях. Ты также будешь главой столичного Исфахана, если не изменишь и не предашь, и не нарушишь закон. Царь милостиво дарует тебе эти вольности в обмен на твою поддержку и поддержку твоих людей.

- Здравствуй, посланник. А что будет с Персией? Кто будет править ей?

- Персия будет напрямую подчинена Великому хану России и царю Российскому Алексею Петровичу. Провинции же будут разделены между верными людьми.

Мешхед ответил:

- Мне подходят ваши условия. Вот клятва моя царю России и Великому хану.

Мешхед поклонился, и вышел, никем не замеченный монах, стоявший рядом с русским посланником во время литургии.

Служба была долгой, и после нее было причастие. Сначала подошел к священнику царь, и принял от него святые дары, а затем и посланник русский. Это было наглядное, лучше всяких слов закрепление союза.

А после завтрака, скромного, почти постного, русские послы покинули улицы столицы. Их встречали ликующие люди, которые впервые за десятки лет смогли открыто праздновать свои праздники, и надеяться на защиту единоверцев.

Но и царь Вахтанг не сидел праздно. Было много дел, которые он должен был успеть, и не маловажным было то, что он должен был написать ответ, который не разозлит шаха, а успокоит его.

«В высочайший диван, озаренный величием, прибежище справедливости и великодушия, Повелителю Ирана, Шахиншаху Султан Хусейну, получив ваш приказ, о выдвижении войска моего на помощь и поддержку державы нашей, предпринимаю все зависящие от меня действия, готовлю войско свое и припасы к многодневному и долгому пути, и приму все меры по выдвижению из страны моей в кратчайшие строки, но непогода и дожди размывают дороги, и от неба зависит начало моего похода. Остается в гостях у меня и посланник ваш и прибудет со мною и войском моим. Да продлит Всевышний дни вашего правления и сохранит ваше государство во веки веков. Великий государь мой, повелитель Царь Карталии Вахтанг». Потом он подумал. И написал свое мусульманское имя, чтобы не дразнить шаха «Хусейн-Кули хан».

Не поднималась рука выводить ненавистное царю имя. Но ради сохранения тайны и внезапности сделала он это. Долго, многие годы вынуждали его изменить веру, и лишь крушение сделанных им улучшений, пока он воевал на другом конце империи заставили его сменить веру. И условием возвращения домой, необходимым условием, и именно это и стало. Но теперь, вновь появлялся шанс жить вольно в своей стране, не прячась и не таясь, исповедуя веру своих отцов. И Вахтанг ухватился за этот шанс, еще при отце Алексея Петровича, он уже смотрел на Россию и ждал и помощи и содействия от нее. Но смотрел Петр больше на запад, увязнув в кровавой, бессмысленной европейской каше, которую варили европейцы на свой вкус. И горька была каша и для народа русского, и для народа Грузии и всего Кавказа. Да и надежды ушли у Вахтанга, покрылись пеплом, после того, как в позорном Прутском походе взяли самоуверенно Петра в плен. И победило опять оружие турецкое. Но после побед Алексея Петровича, после взятия Таганрога и Азова, после выхода на Кубань и приближающихся войск к воротам Кавказа, росла в Вахатанге уверенность в победе и русский и его личной победе.

Царь перечитал письма. Разогрел воск. Накапал ложечкой. И запечатал свиток своей печатью. Печать была старая, со святым Георгием, а не вычурная арабская вязь.

Запечатанное письмо он еще раз подержал в руках. Посмотрел на старинную икону. Вызвал доверенного гонца, и отправил его в Исфахан, наказав гонцу не спешить.

А сам отправился на совет, который созвал для сбора всего ополчения. Он понимал, что предстоит жестокая, кровопролитная битва. И в битве этой будут нужны все, кто готов и может сражаться за свободу и независимость Грузии в составе Великой России.

Глава 3 Путь на Кавказ

Жара на Кубань спустилась внезапно. Еще недавно ночами было холодно, и временами доходило до заморозков, а вот теперь солнце прогревало и высушивало землю так, что реки, после долгих дождей превратившиеся в озера, теперь были маленькими ручейками из которых нельзя было набрать и воды.

Опытные воины хмурились. Жара несла засуху, а засуха несла бескормицу для коней. Я понимал это и проводил совещание.

- Государь, я проведу войско по землям, на которых сейчас нет выпасов, - говорил мне опытный казак, - если мы пойдем другим путем, то нас задергают в стычках местные кланы.

Я и сам видел, что черкесы отошли из постоянных поселений, укрывались в лесополосах, и выезжали оттуда небольшими дозорами. Пока стычек не было, но я понимал, что они будут неизбежны, если их поля будут повреждены.

Не было и посольств от них, с предложением союза, или принятия клятвы верности Русскому государству. Мне докладывали, что турки высылают большие дары, и вместе с крымчанами подбивают черкесов на большую войну. Но весть о разгроме турок и эвакуации большей части войска крымчан на полуостров заставляют глав родов сомневаться в оправданности боевых действий на их территории.

Да и мне пока было не до этого. Хотелось, конечно, основать за сто лет до Екатерины великой Алексеевдар, но передо мною стояла задача — освобождение и включение в территорию России Северного Кавказа. Да и грузины, посольство от которых я принял, были готовы воевать с персом.

Приходили и другие новости. Флот получил ветер в паруса, и мне приходили известия о взятии Баку, сдавшегося благодаря помощи еврейской общины, державшей там торговлю, без боя. Присягнул на верность до этого и Дагестан, в лице представителей многих родов и народов.

Персидский гарнизон в Ленкорани готовился к бою. Но подошедшие корабли с огромный дистанции расстреляли укрепления и гарнизон сдался.

Войска плыли к Тегерану, а мое войско, замедленное расплывшимся черноземом застряло на просторах Кубани. На сапогах солдат налипало по килограмму грязи за шаг, телеги застревали, и надо было ждать. Но и гнать вперед не получалось. Не успев высохнуть и вызвать опасения по засухе, небеса поливали нас дождем.

Пришлось останавливаться там, где примерно будет, или был основан Екатеринодар, известный мне как Краснодар. Полноводная Кубань несла в низовья, к Азову, свои воды, замутненные, темные, от переполнившего их смываемого чернозема.

Я смотрел на небо и ждал просветления погоды. Алексей во мне затих, только просил иногда перечитать письма, которые приходили ему от жены. Тогда я отстранялся и не мешал владельцу тела быть наедине с письмом. Но я ознакамливался с текстом, и представлял Москву, расцветающую белым цветом яблонь, вишен и груш. Аленка писала о тысячах мелочей, о сотнях радостей и десятках забот, о возне с ребенком, о помощи ей от Ани и Лизы, о расспросах юного Петруши. А еще она писала о тихом ропоте, поднимающемся по столице. Слишком много интересов затронул я своими реформами, слишком много власти имела церковь, расправившая плечи, после моего отъезда.

В церквях, близких к монастырям у которых изъяли земли и имущество открыто поговаривали о том, что Алексея подменили немцы, когда он скрывался от Петра за границей.

Писал мне об этом и Толстой, жестко давая выкладку того, слишком велики становятся налоги, и что слишком много податного сословья уезжает, в безоброчную Сибирь на постоянное место жительства, и даже увеличенный за счет технологий урожай не спасает. Денег становится меньше, а продовольствие все дороже.

Шел ропот и от купцов, и от зарождающейся промышленности. Старые еврейские торговые капиталы Средней Азии хлынули на рынок России, подминая под себя целые отрасли. И людей не хватало. Не хватало людей ни в обучении, ни в промышленности, ни в армии.

Да и верный Оманов был с большим войском у границ Персии. Он ждал моего приказа, да и казахи с джунгарами, скучая, вспоминали старые распри.

Но и сторонники Меньшикова, скрытые и открытые, затевали свои заговоры, практически не таясь.

А я застрял на Кубани, под жарким солнцем, сменяющимся потоками воды с неба.

И, наконец, в один из дней ко мне прибыл гонец, со срочным письмом, запечатанным печатью Патриарха.

В Замоскворечье шла служба в одной из бесчисленных, небольших церквей посвященных дню святого, в честь которого она была построена. Урожай прошлого года кончался, и один из еврейских купцов, получивших разрешение на покупку и продажу зерна, поднял цену аккурат перед праздником.

- Что царь иноверцам страну в пользование отдал, - вздохнул один из прихожан, хозяин кожевенной лавки.

- Да, совсем не продохнуть стало, - вздохнул другой.

Третий, зарабатывающий колкой дров, пожаловался на приехавших на заработки пришлых, отнимающих его хлеб и сколачивающих свои общины, притесняющих местных.

Повздыхали мужики, покрестились, разошлись бы по домам, накапливая тяжелую, тягучую, опраданную обиду на государство, но тут, на амвон влез незнакомый монах:

- Был у нас, природный царь Петр, забрали его немцы, и дали подменыша. А у подменыша сын родился, Алешка....

- Цыц, что блазаешь зазря... - попытался прикрикнуть на говорившего дородный стрелец.

Но на него зашикали, заклевали, и он замолчал.

- И удумал Алешка отменить веру единую, а у бесов получил оружие, и ввел то, что и бусурман прав, а с церкви каждой налог ввел, хочет отвратить людей от веры родительской. На венчании на царствие лошадей и быков в жертву приносил! Он сын антихриста и сам антихрист!

Не известно, что задело людей больше, забой скота на древней площади в Кремле, или действительно, веденный налог, который в конечном итоге выплачивали прихожане, но слова это попадали прямо туда, где была подготовлена почва.

Разгорячились люди, и вместо праздничного обеда на улицу вышла готовая к крови толпа.

Сухо описывал Патриарх события, но разгромлены были пять лавок иноземных купцов, две конторы денежных, где оборотистые приезжие наладили бизнес ростовщиков, и покатилась толпа по городу, громя и сжигая вновь построенные, еще не посеревшие от времени посады.

Не отдавал приказ Патриарх, об открытии огня. Сам вышел к людям, успокоил их, и разошлись они по домам. Но зрело, тлело зерно недовольства, да и победа под Азовом и Таганрогом без победы над Крымом казалась людям не полной.

А до далеких Бухары и Хивы не было людям дела, как и до везущихся оттуда сухих фруктов и орехов, которых и в Подмосковье было много.

Прочитал я письмо. И созвал совет, а после совета отдал приказ Оманову в письме, не ждать подхода моих войск, а двинуться на Персию самому, и сохраняя людей, живущих там уничтожать и брать под контроль власть.

Алексей внутри все больше волновался и хотел к Аленке. Строительство и разбивка первых улиц Алексеевдара его не радовала. Он смотрел в высокое, безоблачное небо, и хотел в более прохладную Москву, к Аленке, к сыновьям и сестрам.

Я почти не спал, терзаясь его воплями внутри, и внимательный Болотников привел ко мне женщину, но Алексей отверг ее.

- Государь, - спросил он меня, - худо вас здесь?

Я кивнул.

- Сколько продлиться дождь? - спросил я.

- Старожилы говорят что и май, и июнь могут быть таким.

Я понимал, что блистательные победы мои уже покрываются пылью. И потратив на дорогу весь июль, войско мое дойдет до Кавказа и вторгнется в Персию только в августу.

Надо было принимать решение. Сам я с ближней охраной мог быть на Дону уже через две недели, и оттуда мог двинуться к войску Оманова, чтобы короноваться во взятом им Исфахане.

Но Алексей настойчиво требовал моего отбытия в Москву. Слишком подавлен был его разум пытками в темницах отца. Слишком болезнено он воспринял и его смерть.

Да и я, глядя на карту решал не слишком ли быстро затеяли мы поход на Восток, с учетом глобального переселения людей и коренных смен механизма управления царства. Но надо было решать. И я решил.

В один из дней был назначен всеказачий сход, прибывали казаки Войска Донского, Войска Запорожского, Яицкого казачьего войска.

Был молебен, на котором я объявил земли Кубани включенными в состав России. Большая часть войска должна была быть размещена по вновь образуемым станицам и центральному городу. Меньшая часть, с лучшим вооружением должна была вернуться на Дон, откуда я планировал прибыть в Москву.

Болотников не отговаривал меня, но я видел в его глазах тревогу:

- Великий хан должен сам взять Исфахан и короноваться царем Персии, - сказал мне в раздумьях.

- Поход идет лучше, чем предполагалось, казахи и джунгары побеждают персов. Волынский занял побережье. Оманов, оставляя для осады людей, приблежается к Персидскому заливу, и по моему приказу сводные отряды зашли в горы. Я же успею, оставаясь здесь, прибыть на кавказ только к сентябрю,и придется зимовать там. Лучше уже из Москвы ехать в покоренный Исфахан и там принимать древний трон династии Севефидов, правивших Ираном с 1500 года.

- Государь, - обратился доверительно Болотников, - не опасаешься ли ты, что оманов возьмет слишком много власти, и на осколках кочевых царств и Персии провозгласит себя царем?

Опасения такие у меня действительно были. Слишком спокойно он воспринял женитьбу на Марии Меньшиковой, слишком покладист он был, да и по сравнению с высоким, болезненным телом Алексея, он выглядел красавцем. Высокий, но не худой, широкоплечий, но не толстый, вместивший в себя, вобравший лучшие черты смешанной с татарской, восточной, византийской, литовской, польской и преобладающей русской кровью знати.

Я не чувствовал ревности, поскольку не был сыном Петра, но в Алексее я чувствовал волну ненависти, поднимающуюся из нутра, той ненависти, которая бывает между сыновьями от одного отца, но от разных женщин. Лично я испытывал к Оманову располоджение, и не хотел, чтобы слова Болотникова еще больше всколыхнули в душе, нашей общей с Алексеем, сомнения.

Я сдержался:

- Думаю, Оманов не пойдет на измену. У меня есть два сына. Оба из которых законные наследники. Один из них гарантирует союз с немцами в целом и Австрией, являясь внуком Императора, второй сын, от Аленки, это плоть от плоти русской знати, которая не захочет незаконнорожденного на троне. Да еще женатого на Меньшиковой. Если его, как сына Петра, без наследников прочих, я думаю, они могли бы принять. Но Меньшикова... Дочь ненавистного им выскочки... Голицыны и Долгоруковы, Нарышкины и Воротынские, да все они спалят Москву, нежели дадут ему сесть на трон.

- А если он провозгласит себя Царем Персии?

Я усмехнулся.

- Орда, великая мечта Востока не даст ему этого сделать. Они присягают мне, как Великому Хану России, и не захотят менять свою мечту о господстве от Атлантики до Тихого океана на мелкие царства, пусть даже и такие древние, как Персия. Едем в Москву, тем более там меня заждались.

Торжественного выезда не получилось. Черкесские племена и роды не пришли с поклоном. На рассвете следующего дня, после объявления о закладке Алексеевдара, пришла весть, что казацкий разъезд был уничтожен пулями и стрелами черкесов.

Чудом спасшийся казак рассказывал, что нападение было внезапным, но не застало врасплох казаков, и только численное превосходство нападавших заставило их отступить, и он выжил только чудом, поскольку не подвел красавец-конь.

Я собрал совет, но планы менять не стал. Вместо войск в Персии мне предстояло оставить войско на покорении новой земли. Мы выехали из лагеря еще через два дня, подготовив дорогу так, чтобы никто не пострадал.

К счастью, дороги подсушило и до Азова мы добрались через две недели. Но и здесь не было покоя. По удушающей, напавшей здесь, севернее Кубани, жаре, на нас двинулось войско крымчан. Небольшие, наученные поражением в крупном бою, группы конных нападали на мелкие отряды, осложняли доставку продовольствия по воде. И над всем этим висел грозный признак Османской Империи.

Сколько бы я не хотел, но пришлось вписаться туда, куда войти было легко, а вот выйти царям так и не получилось — в конфликт с Турцией.

Да, на радость английским факториям в Индии, должна была быть эта война.

Но я всеми силами хотел этого избежать. Посланник к крымскому хану был направлен, и ответ пришел, что хан обеспокоен положением и войной черкессов, но признает границы России и границы Кубани, без побережья, как русской земли.

Из дивана в Стамбуле, пришли мне известия, что султан, против войны, а визирь и жена деньги у Французов берут, но воевать сподвигнуть султана не готовы. Да и Австрийский флот, блокировавший морские пути не давал покоя Порте.

В общем, я оставлял армию в тлеющем состоянии народной войны, но не войны регулярной.

Мы двинулись вверх по Дону. В каждом городе нас встречали как победителей, и это было правдой. Мы отодвинули границы России к Кавказу, а армия, оставленная там, не понадобилась в Персии. Османов и Волынский справлялись и без моей помощи. Не подвел и Вахтанг. Получив сообщение о том, что армия во главе со мной не придет, он двинул войско навстречу Оманову не дожидаясь меня. Из южной жары, мы выехали на север. И для меня знаком стало отсутствие пирамидальных тополей, после Воронежа. Мы возвращались в холодное, дождливое, но родное русское лето.

Алексей успокоился. С удовольствием наблюдал за развитие дел, и как ребенок веселился, глядя на отцовские верфи для кораблей в Воронеже. Я отдал ему контроль над телом, и с удивлением увидел, что царевич был в неплохой форме. Он с удовольствием забрался на мачту строящегося корабля.

И на высоте, впитывая теплый ветер, я впервые почувствовал этот мир своим. Мир, в который я попал из снежной, промозглой петербургской зимы, которой для многих сотен тысяч, миллионов людей, в этой реальности скорее всего не будет. Ведь, скорее, всего, не будет ни Екатерины Второй, ни иностранных, лишних в этой культуре иностранных зодчих. А будет на миллионы больше здоровых, счастливых, живущих под южным, под сибирским солнцем людей, не испытавших на себе горечь усиливавшегося крепостного права.

Я видел, проезжая, захиревающие, умирающие, заколоченные барские дома, в которых стало не выгодно жить без крепостных крестьян, и строящиеся повсюду каменные, деревянные, не избы, но вполне добротные дома для больших семей. Прибавочная стоимость, шедшая на дворцы уходила в народ. И я смотрел и разговаривал с людьми, которых не научили молиться на Запад, которые не тяготели к европейской, неудобной для нас одежде, к их обычаям, их питью и курению табака.

Зато я с удовольствием заходил в новые церкви, где стояли одетые в одинаковую по покрою одежду, естественно, разной цены, люди. И там было не отличить господина от крестьянина. И я этим гордился. Возрождалась и дедовская религия, и на многих холмах я видел возрожденные столбы для поклонения Роду, и Перуну и Велесу.

В один из дней я сошел с корабля, и попросил отвести меня к капищу. Я захватил с собой корову без изъяна, чтобы принести в жертву.

Меня встретил старец. Он осмотрел меня. Поклонился:

- Здравствуй, государь.

Я отпустил всех, и подошел к нему сам.

- Здрав будь и ты. Что скажешь?

- Что ты хочешь услышать?

- Что ты узнал про меня?

Старец посмотрел на небо, посмотрел на воду. Потом на полет птиц и сказал:

- Не долго вам двоим быть вместе. Годы текут вдвойне, когда вас в теле много.

- Что мне делать?

- Тобой играют огромные силы, те силы, которые творят историю. Слушай их. Они все сделают сами.

Пришли отроки и забрали корову. А после я с удовольствием ел пожаренное мясо, и этот вкус казался мне настоящим.

Глава 4 Москва, как много в этом звуке.

Предместья встречали наш поезд тишиной. Не было больших, праздничных встреч. Было не раннее утро, и по обочинам дорог дымили стремительно развивавшиеся производства. От самодельных чугунных заводиков, где плавили металл буквально в сараях, до небольших булочных и кондитерских производств, где расторопные мастеровые готовили продукцию к столам зажиточных горожан. Не было в предместьях Москвы ни одного свободного места, и не было жителям этих предместий до того, кто едет, царь, или кто иной. Лишь бы работать не мешал.

Дорога была местами замощена, по мере того как мы въезжали в город. Но там же появлялись свежие сгоревшие дома, от прошедшего погрома, о котором писал Патриарх и местоблюститель трона на время моего отъезда.

Здесь уже около домов стояли горожане, но прежнего восторга тоже не было. Люди ждали возвращения всего войска с победой, в том числе и войск Оманова, с которым ушло основное стрелецкое войско. Я, конечно, понимал все минусы возвращения из похода, но не думал, что так скоро встречусь со столь явным недовольством. Алексей смотрел в хмурые лица, и через него на меня накатывала паника, тело начинало дрожать и крупный пот просачивался сквозь поры лица.

Паника накатывала на меня, и понимал, что еще чуть чуть и он не выдержит, захватит власть над телом, и это будет катастрофой. Великий Царь, Великий Хан России, во время реформ, которые дважды за неполные тридцать лет перетряхнули страну, не может позволить себе публичной слабости.

Но я чувствовал, как слабеют колени, как кружится голова, как я сползаю с лошади. Последним, что я помню был гул толпы, и лицо Болотникова, подхватившего меня.

Я очнулся в привычной мне, знакомой спальне. Окно было наглухо закрыто и задернуто шторами. Левая рука была перевязана, а на постели были следы крови.

Кровопускание, которое я успел запретить было применено ко мне. Слабость в тела могла быть объяснена как этим, так, как и чашечкой с ртутью, стоявшей рядом на столике около кровати. Я оглядел себя. Одежда была та же, в которой я ехал. Никто не подумал ни переодеть тело, ни помыть его. Вся мощь просвещенной, прежде всего западной медицины была применена ко мне.

В комнате никого не было, я осторожно ступил на пол, потом присел и встал. Покачнулся. Но ничего плохого, за исключением слабости не почувствовал. Алексей мирно прятался в глубине, и не подавал о себе никаких вестей. Я подошел к окну. Распахнул тяжелые шторы. Открыл решетку и открыл оконце, состоявшее из десятков маленьких, цветных стекол. Вместе со светом в комнату ворвался свежий ветер, который выдул из меня остатки слабости.

Я подышал. Посмотрел на повязку. Кровь уже высохла, и я предположил, что могу ее снять. Я так и сделал. Рана не кровила, зато я избавился от ртути, которую положили в повязку.

Я не стал надевать обувь. Камень приятно холодил. И подошел к двери. Странно, на за ней никого не было. Ни обычного дежурного поста, ни охранника, которого я поручал выставлять Болотникову. Тихо было и в коридорах дворца. Пока я шел к Малому залу заседаний, где собиралась Малая Боярская Дума, я не встретил никого. Лишь у дверей в зала я заметил охранника. Он с удивлением, смущением и страхом посмотрел на меня. Я приложил палец к губам и велел не поднимать шум. Я знал его, он охранял меняв походе и кивнул, как командиру и царю.

За дверью раздавался шум голосов, и я понимал, что идет большая ссора. Я слышал повышенные тона Патриарха, необычно оживленный голос Толстого, и особенно громкие слова Воротынского.

Я приоткрыл дверь.

- … я как отец царицы должен быть назначен регентом при малолетнем царевиче, сыне моей дочери и государыни нашей!

Я посмотрел на говорившего, ни он, и никто другой не видели меня, увлеченные спором.

Патриарх сидел на месте Председателя, и мне показалось, что он постарел, поседел и осунулся за время моего недолгого отсутствия.

- Не кричи! - одернул он Воротынского, - во-первых, Государь жив, и придет в себя...

- Неделю уже без движения лежит! - поддакнул ему его выдвиженец один из многочисленных Голицыных, - надо думу думать, да к народу с объявлением выходит!

От такой глупости голова Толстого дернулась, и он обернулся к Ромодановскому. Тот усмехнулся, и взглядом показал: «Жди!».

Патриарх, словно не заметив выпада продолжил:

- Во-вторых есть первый наследник, законный царевич Петр. Законный сын Алексея от его первой жены. Не забывайте. Он наша гарантия для Австрии, и если бы не их флот то турок был бы уже в Грузии, и на Кубани.

- Да и на кой нам Грузия и Кубань, да и поход этот, - выразил невысказанную мысль многих Воротынский, - у нас тысячи мужиков в Сибирь идут. Там пшеница, говорят, колос с руку. Прииски золотые! Железнорудные заводы, оружие... Да там такой поток денег предвидится! А у нас войско на Кавказе, а у нас часть войска в Персии! Зачем нам наследник-автсрияк, когда природный Романов есть! Не забывай, мой отец и Алексей Михайлович двоюродными братьями были.

Я тихо вошел, и стоял у двери, закрывшись портьерами и не видел всех, но узнал голос Евдокии Федоровны Лопухиной, матери Алексея:

- А ну цыц! Раскудахтались, как мужики!

Она встала Ее лицо было сухим, губы сжались в полоску:

- Мой сын пока жив. И наследника рано выбирать. Твой внук, - кивнула она Воротынскому, - мал еще и слаб. Петруша тоже мал, но постарше, и к обучению уже приспособлен. Сейчас должно за Алексея молиться. Слаб он приехал. Но что за невидаль - неделю проспать, чай с дороги не так отсыпались, а бояре?

Она подбоченилась, и было видно, что готова драться за сына. Рядом с Патриархом сидела Аленка, но вид у нее был надменный. Она была облачена в царский, расшитый каменьями наряд, губы у нее были сжаты в полоску. Она что-то тихо приказала и из-за спины вынесли младенца.

- Целуйте крест сыну, - сказала она строгим голосом.

Воротынский-старший тоже ее поддержал. Все потонуло в гуле возгласов одобрения, и возмущения. Кто-то тянулся к поясам, где были спрятаны ножи. С саблями на заседание Думы входить запрещалось, и требование это выполнялось незамедлительно.

Заметил я, что открылись и воздуховоды под потолком, и оттуда показались новейшие ружья. Понимать бы только, в чьих руках они, Скорее всего Толстой, но решиться ли он стрелять в царицу с дитем? Проверять мне это не хотелось.

Я с шумом открыл дверь и показался.

- Не рано трон делите, дорогие мои, хорошие?

Волна от узнавания меня прокатилась по собравшимся. Облегчение на лице Патриарха. Недоумение, и даже страх от того, что я мог услышать на лице Воротынского. Разочарование на лице Аленки. И лишь Толстой оставался невозмутимым.

Аленка, к ее чести, сориентировалась сразу. Она сунула мальчика няньке. Вскочила с трона и подбежала ко мне. Я хотел отстранить ее, но Алексей прижал ее к груди. Я видел, как он смотрит на нее, и не может оторваться.

На мгновение я перехватил контроль и приказал:

- Через два часа готовьте торжественный выход к молитве, в храм Василия Блаженного. Чтобы все посадские, чтобы все старосты, чтобы все главы мастерских были. Служить попрошу тебя, дядя.

После этого я отошел вглубь, не в силах смотреть, как тонет Алексей в глазах любимой, которая только что представляла жизнь без него.

Остальные встали и поклонились, выходя. Я кивнул Толстому:

- Задержись.

Он подождал меня, пока Алексей не налюбуется и не наговориться с Аленкой. Наконец, он отступил и я приказал-попросил ее:

- Вечером. Сейчас дела. Она также взяла с моих рук сына и вышла.

Зашел Толстой. Я сразу перешел к делу:

- Материалы на Воротынского наверняка в работе? Сколько?

Толстой не раздумывая отвесил:

- Примерно четверть того, что числилось за Меньшиковым.

Я прикинул. Это было очень много. Причем, если Меньшкив воровал почти двадцать лет, делая попутно еще много работы полезной государству, то Воротынский управился за неполный год. Правда, воровал он из конфискованного у Меньшикова, что существенно облегчало процесс. Но все двигалось очень и очень быстро.

- Голицын? - утчонил я.

- Да, и еще несколько человек, по мелочи.

- Готовь арест после службы.

Толстой кивнул. Вошел Болотников.

- Государь, жду приказов.

- Ртуть выкинуть. Комнату проветрить и протереть. Немцев, что вскрывали и пускали кровь, выслать из страны с клеймом врачей-убийц.

На недоуменный взгляд я уточнил:

- Словесным, позорным клеймом, а не клеймением железом. Организовать охрану выезда в собор. Я еще слаб, - сказал я оценивая тело, - поэтому сделать так, чтобы меня страховали по бокам от возможных падений. В церкви пусть будет скамья. Всю службу не выстою. Да, окажи содействие Толстому, при аресте не вмешиваться. Но в случае происшествий помоги. Баня готова?

Зная мой обычай бани были готовы всегда, в любое время суток и Болотников проводил меня туда. Помог снять дурно пахнущую, с дороги не мытую одежду. И пока я мылся, он рассказывал, как над моим телом произошла драка. Словно вороны дрались группировки, и побеждала группировка Воротынских. За ними стояли старые боярские роды. За ними стояла армия.

- А Оманов?

- До него сведения о вашей болезни, полагаю, не дошли, но по моим сведениям, присягу в завоеванных городах принимают вам. Действий против гсоударства и вас лично он не принимал.

Теплая вода смывала раны и болезнь. Я посмотрел на руку. Разрез только начал затягиваться. И был сделан неоднократно.

- Кто делал надрезы? Кто разрешил? Я же четко приказал не вскрывать и практику кровопусканий запретить?

Болотников сказал:

- Тобой ведали Воротынские. Аленка была против, но мать ее и отец настояли. А делал немец. Известный хирург. Но уже собирается и будет выслан.

Принесли чистую смену белья и парадное облачение. Доспех под шубу был мне тяжел и я отказался от него. Я не ожидал покушения, и, видимо, зря. Бояре умели усмирять непокорных царей.

Торжественный выход был готов и впереди, в открытые кремлевские ворота шла наряженная в белые кафтаны гвардия с топориками наперевес. Море людское шумело на площади. Все было заполнено. После падения с коня каждый хотел увидеть, что царь жив, и что не придет опять безвластие, или новый царь, который перенесет столицу в другой город.

Увидел народ меня и царицу, идущую справа. Сзади шли няньки с малолетними детьми и сестры. Далее шли бояре по старшинству. Я заметил, что первым идет Воротынский.

От ворот я прошел не более десяти шагов, как сильный грохот раздался в ушах, придя вслед за болью. Плечо правой руки расцветало огненным, кровавым цветком. Второй выстрел боли мне не принес. Но один из людей Болотникова упал. Толпа зашевелилась и побежала назад, давя не расторопных и слабых. А вместо показательного прохода получилось еще одно поражение. Хотя через час, со спрятанным под шубу бинтом я вышел на площадь, где купцы и избранные лучшие люди посмотрели и даже пообщались со мной, по всей стране прошла весть, что царя застрелили. Где-то проходило все спокойно. Но где-то были и бунты.

Москва пока ждала. Вечерний, пусть и скорый выход из палат к делегации от горожан сбил панику.

- Говорят убили...

- Что брехать зазря, вон Силантий Титович был на приеме, сказывал, что живой царь!

- Сначала подменили, неделю держали, а теперь куклу вынесли....

На таких махали рукой, но все же внутри зрело сомнение. На царя покушались, да и до этого многие видели мое падение, и практически все слышали о нем. Оставался вопрос. Может ли править царь, править в условиях войны с персом, и условиях пока непрочного союза с племенами степи, держащемся на авторитете пока не увиденного ими Великого хана. Этот титул был поднят со дна их душ, и пока связывался с Москвой.

А ранение было тяжелое. Хоть пуля и прошла навылет, и были отверстия зашиты вымоченными в спирте нитками, в инфекцию занесли рану, и она начала гноиться. Не помогала ни промывка спиртом, ни местные мази. Нужны были антибиотики, которых не было. А организм Алексея был слаб, от переходов и бешеной скачки сначала на юг, а потом в Москву. Вечером пришел Толстой и доложил, что аресты произвести не удалось. Многие полки встали бы за Воротынского, и в условиях раненого царя верить было нельзя никому, кроме его, не подготовленной к боям с солдатами службе, да еще верным частям под управлением Болотникова.

Ситуация выглядела патовой. И мне надо было бежать из Кремля, либо как Иоанн Васильевич в слободу Александровскую, либо как Петр Первый в Троице-Сергиевскую лавру. Но в слободе Александровской меня никто не ждал. А в монастыре, обложенном повышенным налогом, меня могли ждать еще большие неприятности.

Поэтому я приказал закрыть Кремль и приготовиться к обороне.

- Где Аленка и дети?

Толстой замялся.

- Аленка и ваши дети у Воротынских на подворье. Петруша в Кремле, как и сестры.

- Есть шанс у меня дожить до утра, если рана не загноиться?

- Вы спрашиваете, не убьют ли вас заговорщики? - уточнил Толстой.

- Да, именно это я и спросил.

- Здесь вам угрожает меньше опасностей, чем где-либо. Покушение было спонтанным. Воротынские защищались. Определен покушавшийся, и он дает показания в подвалах Кремля.

- Быстро вы. Воротынских холоп?

- Да. Их личный слуга и доверенный человек. Матвей Крюков.

Я вспомнил огромную фигуру, которая подавала Аленке шубу. Как огромный пес-волкодав, защищает маленькую собачку. Такая же нежность была и у него к воспитаннице.

- Не калечь его. Человек он верный им. И надежный. Езжай к Воротынским. Скажи дарую помилование. Если оставят заговоры и примут присягу мне и сыыну моему Петруше...

Договорить я не успел. Вбежал Болотников. Он поклонился и сказал:

- Убили, задавили царевича Петра.

Боль отдалась в руке, и ударила в голову. Жар, теплый, горячий, обжигающий ударил в голову. Маленький Петруша, живой мальчик был убит. Боль не дала мне подняться быстро. Вместо рывка получилось жалкое, скрюченное вставание. Я, словно каракатица, поддерживаемый Болотниковым и толстым прошел в спальню к Петруше. На кроватке, как живой лежал сын. Его лицо было слишком белым, а на шее была борозда. Я прислонился к стене и толстой подошел к мальчику. Приложил руку к шее. Потмо кивнул мне.

- Да, государь, он мертв.

И вместе с его словами на лице застучали барабаны. И раздался шум.

- Государя, покажите нам государя! По окнам заплясали блики факелов.

- Об этом, - я указал на постель, - пока никому не сообщать. Кафтан мне.

Болотников отдал короткие приказы. Он сунул в руку мне корень и приказал:

- Пожуйте.

Я посмотрел на Толстого, тот кивнул. Вкус был горький, но боль отступала. Я верил, что в третий раз за сегодня покажусь людям, но теперь я смогу показаться им сильным.

К воротам меня довели под руки. Потом поставили. И ворота открылись. Сотни стрельцов смотрели на меня. Потом, словно повинуясь приказу упали на одно колено. Протянули ко мне руки.

- Государь! - единый вздох толпы единым звуком нырнул в небеса. Я поднял руку и сказал:

- Верные сыны отечества! Воины! Идет война и мы должны быть едины!

- Ура! - раздалось над площадью. Ворота закрылись. За ними остались несколько генералов, и они что-то говорили толпе, и толпа их воспринимала. Наконец-то все убедились, что царь Московский, царь Русский, принявший на себя имя Великого хана Русского, жив.

А я отстранился и упал на руки. Я видел темное небо. Я видел склоняющие руки деревьев, тянущиеся ко мне. Я видел звезды, сквозь ветки деревьев, я соышал горение факелов, и как мне показалось, понял, прочувствовал тот самый звук Москвы, о котором читал в школе. И сердце мое отозвалось на этот звук.