Царевич. Сын Петра.

Глава 1 Трое и ассамблея

В тот год я много работал и мало отдыхал. Дни слились для меня в один бесконечный круговорот выездов, командировок и отчетов о командировках. На выездах были совещания с подрядчиками. В командировках совещания с головным офисом. Отчеты о командировках были для моего руководства.

Деньги мне платили хорошие, но они потеряли для меня смысл. Мне некуда было их тратить. Моя первая жена забрала сына, собрала чемоданы и уехала с новым мужем покорять Новый Свет.

Год почти пролетел, незаметно для меня, прибавив седых волос. И единственным развлечением было выходить из офиса, сияющего стеклом и светом и идти в петербургский туман. Через десяток шагов офис переставал выглядеть зданием, а ощущался сказочным фонарем в белесой тьме.

Я отходил еще сотню шагов и искал незнакомую мне вывеску полуподвального кабака. За последние полгода обошел их почти все, ну. По крайней мере, те, которые были метрах в пятистах от офиса.

Мне попадались и дорогие, пафосные места, где к красными и белым напиткам подавали черную икру и устриц.

Мне попадались и «наливайки», где в белом стакане подавалась белая, если не сказать белесая жидкость.

Я не брезговал ни пафосными местами, ни наливайками. Я рассматривал сидящую там публику. Напитки не приносили радости и тело наливалось непонятной, злой энергией, от которой хотелось либо подраться, либо что-либо разбить.

Некоторые походы именно так и заканчивались. Либо разбитыми кулаками, либо разбитой посудой.

В этот вечер я также брел наугад. Туман, словно прочное покрывало прилегал к земле, скрывая мерзость запустения и поздней, не очистившейся морозом осени.

Я свернул направо, затем прошел еще несколько десятков шагов. Вывески возникали передо мной манящими цветными пятнами. Но я шел дальше, толкая сое тело вперед. Легкие кожаные ботинки еще не успели пустить холод к ногам. Но пальто я уже застегнул, спасаясь от сырости.

Вывески я знал и проходил мимо них. Уже почти отчаявшись, я хотел завернуть в знакомый мне подвал средней ценовой категории, в котором подавали не очень вкусные закуски, но качественные напитки и риск отравиться был минимальным.

Я решил сделать еще несколько шагов. И почти развернулся, чтобы пойти назад. Но тут, необычная вывеска бросилась мне в глаза.

Она была вырезана из цельной доски и на ней была изображена плаху, или колода для рубки дров, с воткнутым в нее старинным, большим топором с широким лезвием и причудливо изогнутой ручкой.

Я подошел и повернул голову на дверь, над которой висела столь причудливая вывеска. Дверь была добротная, сделанная из дубовых досок, с привинченной к ней кованной ручкой.

Вывеска была, и я смотрел на нее пока сознание не сложило буквы старой вязи в единый смысл: «Клуб сыноубийц», гласила вывеска.

Я пожал плечами. Дотронулся рукой до кольца. Дикий, неестественный холод его я почувствовал даже сквозь кожу подбитой мехом перчатки. Но я потянул дверь на себя и увидел за дверью ступеньки, ведущие вниз. Их освещали электрические свечи, вмонтированные в покрашенные желтым оштукатуренные стены.

Ступеньки были сделаны из мрамора. Я определил это сразу, поскольку такой же мрамор украшал ступени парадного крыльца Эрмитажа.

Я спустился вниз на десять ступенек. Там, на небольшой площадке располагался гардероб. Я огляделся, за узкой стойкой никого не было. Однако, там лежал номерок, и было свободное место для пальто.

Я снял его. Засунул перчатки в карман. Оправил волосы. Повесил пальто и оставшись в офисном костюме направился вниз, в зал, откуда играла приятная музыка.

Я спустился еще на несколько ступенек, и оказался в круглом зале, где поперек стен стояло несколько столиков. Столы были заправлены красивыми, кремовыми скатертями. И по центру столов рядом с набором, состоявшим из хрустальной перечницы и солонки, стояла хрустальная же вазочка, в которой была либо красная, либо белая роза.

Но в неверном свете потолочной лампы с девятью свечами, розы красные казались почти черными, а розу белые, почему-то светились изнутри.

Я оглядел зал. Столики были свободны, и лишь за одним сидело трое мужчин, лица которых мне показались знакомыми.

Я стоял на последней ступеньке, оглядываясь, куда мне присесть. Наконец, выбрал столик, через один от столика занятого мужчинами и уже сделал шаг вниз. Моя нога коснулась　пола, когда я сошел со ступенек, и это получилось неожиданно громким. По залу разнесся мелодичный звук. Как будто кто-то легонько притронулся к струнам гитары. И как-то сразу передо мной очутилась девушка. Ее лицо было бледным, а глаза настороженно смотрели на меня.

- У нас закрытая вечеринка, - начала говорить она.

Но ее прервали. Высокий, намного выше меня, мужчина в черном фраке оборвал ее.

- Все в порядке. Мы обслужим этого гостя, - сказал он, обращаясь к ней, и потом продолжил, уже обращаясь ко мне, - Проходите.

Он указал мне на столик, который я сам уже выбрал. Я принял его приглашение и подошел к столику.

Человек во фраке подвинул от стола стул, указывая мне место, куда я должен был присесть. Место было странным. Сам бы я сел лицом к полупустому залу. На худой конец так, чтобы сесть спиной к трем мужчинам. Человек же во фраке сделал так, чтобы я сел лицом к ним, и если не считать пустого стола между нами, как бы оказался в их компании.

Я принял приглашение. Расстегнул пиджак и сел. В руках у человека во фраке, минуту назад пустого, вдруг оказался поднос, на котором стол прозрачный, наполовину пустой графин, рюмка и тарелочка с рыбной нарезкой.

- За счет заведения, - сказал он проникновенно.

Я спокойно это воспринял. Деньги, чтобы поесть и выпить у меня были. А последнее время комплимент от шефа, даже сравнительно дорогой был хорошим тоном.

Непроизвольно, я посмотрел на мужчин и на их стол.

Он был богато, хотя и бессистемно, на мой вкус, уставлен тарелками, вазочками, и даже чашами с различными закусками. Была здесь, то есть там, у них, икра красная, и квашенная капуста, икра черная, и нарезка из огурцов, помидоров и была там и картошка вареная и картошка в мундире.

Стояло несколько графинов, с напитками разных цветов.

Я счел неприличным, столь долгое разглядывание чужой еды. Налил предложенный мне напиток и выпил.

Жидкость, налитая в графин, показалась мне самой вкусной из всех, что я пил в своей жизни. Ее мягкий, ледяной вкус, ласкал мне небо, и прошел незамечено сквозь горло, не обжигая его, разлившись в животе приятным теплом. Я подцепил вилкой кусок красной рыбы, направив его в рот, вслед за напитком. Я не успел прожевать его. Рыба сама таяла на языке.

Я еще раз огляделся. Человека во фраке не было. Девушка, стояла у стены, держа в руках меню. Я поймал ее взгляд. И она подошла ко мне. В этот раз ее лицо показалось мне не слишком бледным, а ровно таким, чтобы отразить черноту ее прекрасных бровей и яркость губ. Но одежда ее показалась мне не скромной, даже для официантки. Короткая юбочка не скрывала почти ничего. То есть тех мест, где заканчивались ее красивые, длинные ноги.

Она наклонилась к столу, протягивая меню. И вырез блузки приоткрыл мне округлости ее, выступающие…

- Ну, вот и слушатель, - сказал старший из троих мужчин. В его голосе прослеживался явный грузинский акцент, который не был резким, или неприятным. Как будто он долго говорил на русском, сглаживая, сминая акцент.

Его слова заставили меня оторваться от рассматривания прелестей офциантки и посмотреть на мужчин, сидящих напротив. После выпитого, мне показалось, что свечи стали гореть ярче, и в целом стало светлее.

Говоривший, был самым старшим из троих и сидел по правую от меня руку, в центре своего стола. Спиной к залу. Это был представительный мужчина с зачесанными назад волосами. Его профиль был благороден, и усы выглядели ухожено. Несколько морщин прорезали его лоб, и мне показалось, что на его лицо нанесен грим, чтобы скрыть следы от оспин.

Одет он был в простой, серый летний костюм, чем-то напоминающий китель.

На груди с правой стороны что-то блестело. Приглядевшись, я рассмотрел золотую звездочку.

Напротив меня сидел высокий, почти качающийся своей головой свода зала мужчина лет пятидесяти-пятидесяти пяти. Его одутловатое лицо было прорезано болезненными жилками, и над надменным, крепко сжатым ртом были маленькие усики. Глаза его сияли как два алмаза, и чувствовалось, что эти глаза принадлежат натуре деятельной, и вспыльчивой. Волос на голове у него не было. Хотя рядом на столе лежал парик, сделанный из седых с желтизной волос.

Одет мужчина был в странный, давно не видимый мною кафтан зеленого сукна с красными отворотами.

Я оторвал от него взгляд и перевел взгляд налево.

Третий мужчина не смотрел ни на меня, ни на товарищей. Вид у него был болезненный. Окладистая когда-то борода свалялась. На лбу проступали через мазь язвы и болезненные пятна. На голове клочками торчали длинные, седые и русые волосы. Впрочем, на голове была шапочка, похожая на ермолку, или шапочку монахов. Да и одет мужчина был в темную, похожую на монашескую рясу.

Но вид человека бедного был обманчив. В правой руке человек держал вилку и ковырялся в тарелке. Но примечательно было не это. Все пальцы на руке были унизаны перстнями, в которых сияли каменья. И что камни настоящие, как-то сомневаться не приходилось.

- Да, еще один слушатель, - не поднимая взгляда от тарелки, промолвил он. Его голос был мелодичный, приятный голос, и у меня промелькнула мысль, что мужчина хорошо поет.

Официантка прервала меня сказав:

- Рекомендую блюдо дня.

Я кивнул ей. Просмотрел меню, ткнул куда-то еще, и попросил повторить напиток.

Девушка кивнула. И отошла.

Я налил еще стопку. Мысленно поблагодарил Бога за вечер. Поднял ее, словно чокаясь с кем-то и выпил. Напиток был хорош, и закусывать его я не стал. Но после этого в зале стало еще светлее. Я новь поднял глаза на сидящих напротив.

Летний костюм все больше стал напоминать френч, и на его плечах мне показалось, что я вижу золотое шитье генеральских погон.

Зеленый кафтан начал напоминать адмиральский, времен Петра Великого мундир, а ряса, выглядевшая неопрятно, стала приобретать благородный блеск тонко выделанной шерсти.

Да и лица гостей стали собраннее, моложе, что-ли и красивее. Оспины ушли, ушла и одутловатость лица высокого мужчины. Ушли пятна с лица сидящего в рясе. Да и волосы, не прибранные под шапочку, стали расти более плотно.

По моей спине прошел холод, который вытеснил тепло, разливающееся от выпитого мною.

Человек во френче понимающе переглянулся с человеком, сидящем в костюме адмирала:

- Молодой еще питье мертвых пить, - усмехнулся он.

- Ничего, - ответил адмирал, - чашу Большого орла выпьет!

Сверкнул очами сидящий в рясе:

- Чего спорить, - сказал он спокойно, подавляя гнев, - сейчас проверим…

После его слов голова моя закружилась и свет на секунду погас.

Через мгновенье глаза мои открылись и я сначала не понял, что оказался в ином месте.

Свод, под которым я сидел был таким же каменным. Также в стены были воткнуты свечи. Также я сидел за столом, накрытым скатертью. Только вот передо мной был лист на котором в заглавии было выведено древней вязью:

«Лист допроса Алексея Петровича». Прочел я надпись спокойно, без угадывания, словно знал этот язык если не с рождения, то со школы.

- … измене, - послышалось слово. И руки мои вывели послушно, заканчивая фразу «измене».

Я поднял глаза. В двух шагах от меня был похожий на ткацкий станок из музея естествознания деревянный предмет, к верху которого за руки был привязан молодой человек. Спина его выгнулась, и живот торчал вперед.

На животе запеклась кровь, и судя по выпирающим ребрам и ранам, висел он уже давно.

Перед ним стоял человек, которого я видел в костюме адмирала флота. Только теперь он был в кружевной рубашке с закатанными рукавами. На рубашке запеклась кровь. Сейчас, когда он стоял он выглядел настоящим великаном. Он был одет в ботфорты-сапоги, доходящие ему до колен. Мне бы такие сапоги доходили бы до пояса.

Парика у него не было, и он, продиктовав последнее слово, обратился к висящему:

- Покайся, Алешка, облегчи душу… А ?

Висящий молодой человек что-то промычал в ответ.

Великан подкрутил рычаг, и руки висящего молодого человека напряглись и вытянулись еще больше так, чтобы голова его оказалась на уровне головы задавшего вопрос.

- Ну, Алексей, я жду…

Молодой человек поднял голову и сказал:

- Проклинаю тебя и твою страну.

Голос его звучал жалко, но великан отстранился от этих слов, ожидая продолжения, и молодой человек продолжил:

- Истребится род твой и плоть твоя. И после меня не будет у тебя потомков. И последний царь…

Молодой человек не договорил. Великан, разъярившись легонько, как казалось ударил висящего по лицу.

Удар был, казалось не сильный, но вместе с кровью из рта висящего посыпались зубы.

- Молчи, - крикнул великан распаляясь.

Он уже схватил клещи и почти ударил висящего по голове, когда незамеченный мною грузный пожилой человек в белом парике и коричневом кафтане повис у него на руке:

- Государь, остановись…

Великан одним движением оттолкнул старика. Но паузы было достаточно, чтобы гнев великана ушел внутрь.

Великан огляделся. Посмотрел на висящего.

Плюнул под ноги и сказал:

- Что, Толстой, пошли наверх. Пусть повисит. Глядишь и надумает что.

Грузный старик встал. Отряхнул кафтан. Приосанился. Поклонился.

Великан уже начал подниматься по лестнице. Затем обернулся ко мне и приказал-спросил:

- Что сидишь, минхерц? Пошли веселиться.

Я отложил перо. Встал. Поправил богатый кафтан синего сукна. Кафтан был расшит жемчугом, и пуговицы, судя оп всему были на нем из бриллиантов.

Великан шел по лестнице легко, почти не останавливаясь взбежал наверх. Открыл дверь, и оттуда полилась веселая, разухабистая, мелодия скрипки. Раздавался смех, как мужской, так и женский.

Великан взревел, на немецкий манер обращаясь к жене:

- Мутер, битте!

Грузный мужчина карабкался медленнее, он тщательно выбирал ступеньки и на середине обернулся.

Он не был стариком, как показалось в свете свечей в пыточной.

- Александр Данилович, - обратился он ко мне, - уговори экселенца скорее заканчивать. А то не ровен час помилует сына. Сердце то у него отходчивое.

Я, вернее то в чьем теле я был, чуть наклонил голову и сказал:

- Сделаю все, что в моих силах, граф.

Граф толстой кивнул и пошел быстрее. Я следовал за ним. Шум вечеринки нарастал. Говорили там и на немецком, и на каком-то еще смешном языке. Голландский, промелькнуло у меня в голове.

Раздавался смех и звук открываемых бутылок.

Я поднялся и меня окутал дым, сквозь который проникал свет горящих там свечей. Ко мне обращались подчеркнуто почтительно:

- Александр Данилович, дорогой…

-Проходите, Ваше светлейшество…

Великан к тому моменту уже стоял во главе стола. Перед ним была огромная, литров на десять чаша, куда наливали жидкость.

Стоявшие рядом не обращали внимания, подчеркнуто не замечали кровавые манжеты расшитой рубашки великана.

Карлики подтаскивали бутылки с красной жидкостью и, ухмыляясь, подавали их великану.

Тот вдавливал пробки внутрь и выливал жидкость в чашу-кубок. Он делал это на автомате. Лицо его при этом было сосредоточено и взгляд скользил по собравшимся. Наконец, его взгляд застыл на мне и великан крикнул:

- Алексашка! Опаздываешь!

Я угодливо изогнулся и поклонился. Этого было не достаточно. Жертва была найдена. Великан поманил меня рукой и дал чашу. Я почувствовал ее вес. Поднес к лицу. Кислый запах ударил мне в нос. Но руки привычно поднесли чашу ко рту и я начал пить.

Глава 2 Дыба не улыба

По мере того, как жидкость вливалась в меня, я терял сознание. Но в глубине души я не верил в серьезность происходящего, и пил чашу до дна. Мне вдруг представился столик в подвале, за котором трое обсуждали то, что происходит.

Человек во френче, как будто подбадривал меня:

- Выпьет, нет, обязательно выпьет. И все выдержит.

Человек в рясе молчал. А великан в костюме адмирала просто смотрел, и было не понятно, с одобрением он смотрит, или без одобрения.

Все же я допил предложенную чашу, и дальнейшие события происходили, как в тумане. Танцы с полуголыми девицами, потом еще напитки и странное, лихорадочное веселие.

Я не помнил, как уснул. А вот проснулся я от боли. Боль разливалась по всему телу. Не было ни кусочка плоти, которая не болела. Я приоткрыл глаза. Передо мной в темноте была побеленная стена. А само мое тело, или вернее тело того, в чьей плоти я был, висло на дыбе.

Здесь, внизу, в подвале под бальным залом была тишина. Только треск фитиля некачественной свечи.

Кто-то заботливый ослабил веревки и тело полулежало на деревянной скамье. Но все же веревки были ослаблены не до конца, и напряжение мышц рук и спины отдавалось болью.

Я начал понимать, что это было следующее испытание, о котором обмолвилась компания, сидящая в баре, куда я зашел.

Мозг работал четко. Я оценил обстановку. В подвале никого не было. Но свеча горела ровно, и огонь не съел ее и до половины. Если была свеча, значит и был тот, кто ее меняет. Либо зажигает вновь. Я прислушался. Сверху, словно толщу воды доносился неясный гул. Смех, разговоры. Рев великана: - Давай, Алексашка!

Я понял, что вернулся в ту минуту, когда начал пригублять Чашу Большого Орла.

Но сейчас я был не наверху, в покоях. А в теле несчастного царевича, мучаемого и убиваемого своим отцом. Я осторожно соприкоснулся с мозгом царевича. Там был только страх. Ужас перед болью и отцом. Там, в этом несчастном теле подвергавшемся пыткам на протяжении дней, если не недель, уже начал угасать огонь разума.

Но я был то свежим, новым человеком, который мог попытаться все изменить.

Я осторожно начал проверять мысли. Сознание царевича мне не противилось и мне удалось пошевелить и пальцами рук. Пальцы ног тоже слушались. Я решил, что это хорошо. Позвоночник не был перебит, и это давало хоть какой-то шанс на спасение.

Радовало и то, что боль доходила до меня опосредовано. Не напрямую. Она была смягчена и была для меня терпима.

Я принялся потихоньку напрягать и ослаблять затекшие мышцы, добиваясь их полного подчинения.

Сколько времени прошло так я не знаю. Но свеча почти догорела. И уже тогда, когда я решил, что никто не придет зажечь новую свечу я услышал, как дверь в подвал отворилась. И сюда, внутрь, хлынули звуки творящегося наверху непотребства.

Шаги были тихие. Непривычные были шаги. Так пьяные люди не ходят.

Я решил ждать. Вошедший человек был тих и сосредоточен. Он зажег новую свечу. Затушил пальцами старый огарок. Вынул его. Вернее вытряхнул в стоявшее рядом деревянное ведро. Поставил новую свечу. Повернулся ко мне и сказал тихим, проникновенным голосом:

- Покаялись вы бы, царевич. Петр Алексеевич отходчивый, помилует вас. В монастырь сошлет.

Очарованный спокойным голосом и смиренным видом говорившего, я приоткрыл рот и хотел что-то сказать. Во рту было сухо и язык не слушался меня.

Вошедший это увидел. Поднял со тола кружку с водой и поднес ее к моим губам.

Я сделал несколько глотков. Теперь я мог говорить.

- Помоги мне. Взойду на трон, сделаю генералом, - прошептал я.

Человек, словно привыкший как угрозам, так и посулам никак не ответил. Лишь внимательно посмотрел на меня.

Потом покачал головой и сказал:

- Не выйдет, царевич. Батюшка ваш помирать не собирается. Войско ему верно. Немцы кругом во дворце. Не выйдет ничего у вас. Да и у меня. Положим голову напрасно.

- Тогда ослабь веревки, да положи нож поближе, - сказал я, - попытаюсь достать, когда он пытать меня придет.

Человек внимательно оглядел меня. Что-то про себя решая. Видимо, он за последние дни привык, что царевич висел на дыбе куском мертвой, не говорящей плоти. Сейчас же он слышал вполне разумную речь несломленного, не потерявшего надежду человека. Потом что-то решил.

- Генерала обещал, - сказал он мне.

Он подошел к дыбе и повернул колесо немного вниз. Это было почти незаметно. Но тело в таком положении было почти не напряжено. Человек подошел и ослабил веревки, связывающие руки. При желании руки могли почти свободно двигаться.

Потом он взял нож, который лежал на столе для починки гусиный перьев. Положил его передо мной. Потом снова все осмотрел.

Затем напутственно сказал:

- Батюшка ваш напивается. Как натешится. Жди через три четверти свечи. Думаю, заглянет.

Человек ушел. А я остался смотреть на свечу и ждать. Я разминал затекшие мышцы. Пробовал, как снять быстро веревки с рук. Как дотянуться до ножа. И как в броске вонзить его под ребра великану.

Все это требовало времени. И сначала тело не хотело возвращаться к жизни. Движения были замедлены. Болезненны. Но упорство, а может надежда, или вера в то, что все должно получиться придавали ему сил. А может быть то, что где-то я знал, что все это не взаправду.

Я повернулся и резкая, пронзающая боль ударила меня. Даже если это было видение, то я понял, что боль эта сможет убить и царевича и меня, который находится в его теле. И уже не важно, как было в истории. Главное выиграть этот бой сейчас, когда еще ничего не решено, и ничего не потеряно. Или не выиграть и умереть. Но этот вариант я даже не рассматривал. Я должен был выжить.

Свеча догорела до половины. Потом начала приближаться к последней своей четверти.

И тогда услышал громкий хлопок. Струя воздуха резко проникла в подвал. Пламя заколебалось. Но не потухло. Вместе с воздухом внутрь попал резкий, сивушный запах. И по лестнице застучали тяжелые шаги великана.

Один, другой, третий. И вот его тень загородила весь проем.

Мне повезло. Великан был один. Рядом с ним не было ни проницательного Толстого, ни угодливого Меньшикова.

Отец шел к сыну. Палач шел к своей жертве, не догадываясь, что жертва, уже приговоренная им, может преподнести ему сюрприз.

Великан стоял на ногах нетвердо. Выловил взглядом дыбу и крикнул:

- Алешка, признайся!

Потом сделал неверный шаг. Тело подвело великана, и он покачнулся, удержался на ногах, но краткий миг оказался ко мне спиной.

Я сделал то, что тренировал эти часы. Руки выскочили из веревок. Я опустился на скамью. Взял нож. И вонзил го в правую часть спины. Туда, где была печень. Нож вошел легко. Нечему было его задержать. Великан охнул. Повернулся ко мне и хотел сжать руками мое тело.

Но я успел отскочить. И его руки зацепили только пустоту.

- Алешка, стервец…. – произнес великан. Выцелил взглядом меня, прижавшегося к стене. Потом сделал один шаг. Другой. Поднял руки в замке, чтобы обрушить их мне на голову. Потом пошатнулся и упал на спину, вгоняя нож еще глубже.

- Стервец, убил меня, - сказал великан. Потом его тело дернулось раз. Другой. Под телом начала растекаться лужа из крови и мочи.

Пошел резкий, неприятный запах газов раскрывшегося кишечника.

Тело дернулось раз. Потом другой и застыло.

Дверь открылась еще раз.

- Минхерц, - Меньшиков звал своего патрона наверх.

Я усмехнулся и крикнул все еще сиплым голосом:

- Иди, Данилыч, подсоби!

Секундная пауза, потом по лестнице застучали сбивчивые, ритмичные шаги.

Как этот человек мог стоять на ногах, выпив столько, я не представлял. Но факт был на лицо. Раскрасневшийся. Со сбитым париком, в не застегнутом сюртуке всесильный Светлейший князь сейчас стоял над телом своего патрона, друга и царя. Потом кинулся на колени. Он руками обследовал тело своего друга, и со стороны казалось, что опытный карманник ищет кошелек у неподвижной жертвы.

Я не мог вынести этого. Подошел к Меньшикову и носком правой ноги брезгливо пнул его.

Александр Данилович поднял на меня взгляд. Страх, ненависть, удивление сначала были в его глазах. Потом взгляд начал меняться. Угодливость и собачья преданность появились в нем.

И тогда, он оставил тело царя. Не вставая с колен подполз ко мне. Коснулся руками моих босых ног. Преклонил голову и произнес:

- Государь мой, Алексей Петрович….

Гадливое чувство разливалось по мне. Мне хотелось схватить стоявший рядом табурет и раскроить голову этому человеку. Но делать этого было нельзя. Я понимал, что Меньшиков, будучи правой рукой государя много знал. Многим управлял. И что сейчас он почти единственный союзник, который сможет обеспечить мне власть. Обеспечить и не отдать ее в руки ни Марты Скавронской, ни сестер, ни дочерей дяди, покойного государя Ивана

Я прервал поток этих мыслей, в который погружался. Я еще осознавал себя жителей 21 века, и гражданином его. Но сейчас, в моей голове начали править мысли царевича Алексея, подданного царя Петера Первого, и теперь, видимо, его наследника и самовластного государя Алексея Первого.

Но к этому надо было еще прийти. Пока между мной и троном лежало тело убитого мною царя. Угодливый, но самолюбивый, жестокий и умный Меньшиков. А еще полковники Измаиловского и Преображенского полков. А еще Екатерина, Марта Скавронская и стоявшие за ней вельможи.

А еще я понимал, что основные союзники Алексея были сейчас в Москве. За глухими бревенчатыми, или каменными заборами родовых домов древних боярских родов.

За сотни километров от болотистого берега и нездорового климата новой столицы.

Поэтому я преодолел желание выбить зубы Алексашке и приказал спокойно, протянув правую руку с нарастающими после пыток ногтями:

- Присягай.

Я увидел сомнение в глазах опытного царедворца. После первого порыва желание выгадать возобладало в нем. Он просчитывал варианты. И думал, не выгоднее ли просто меня задушить в этом подвале и положить рядом с отцом. Я чувствовал навалившуюся усталость и понимал, что второй раз, даже не полностью сосредоточенного человека, да еще не внезапно, мне удастся победить только чудом.

Поэтому я повторил:

- Будешь моей правой рукой. А дочь твоя, - к слову которой тогда было всего семь лет, - будет царицей после достижения совершеннолетия.

Это было серьезное, невиданное для поднявшегося с самых низов человека. Меньшиков был куплен, по крайней мере пока.

Он взял мою руку. Поцеловал ее и произнес:

- Присягаю на верность государю моему Алексею Петровичу ныне и присно и вовеки веков. Он отстранился. Расстегнул рубашку и достал старинный, староверческий крест, висевший у него на груди:

- В чем целую по древнему обычаю крест, - добавил он и поцеловал его.

Меньшиков вмиг преобразился. Проявились качества, за которые его так любил отец. Жесткость, умение принимать правильные решения в сложных ситуациях и острый как бритва, но изворотливый ум.

Меньшиков оглядел меня. Подошел к Петру. Наполовину перевернул его и поросил-приказал:

- Помоги.

Я понял, что он хочет. Он хотел вынуть нож. Я подошел и вынул нож из спины. Течение крови усилилось.

Сильное тело не хотело умирать. Отец хоть и пил, но его органы еще не были усмирены болезнями. Кровь уже не фонтанировала под напором, но выливалась ровной струей.

Фонтанировала, черный юмор, пришел мне на ум. Если учесть, чем был славен убитый мною человек.

Меньшиков убрал нож во внутренний карман своего скроенного по последней моде кафтана. Потом о чем-то подумал. Снял кафтан и надел его на меня. Прикинул время и сказал:

- Идем.

Я был готов пойти к лестнице, но Меньшиков подвел меня к противоположному от дыбы углу. Нажал какие-то кирпичи и перед нами открылся ход.

Я не был уверен, что даже хозяин дома знал о нем. Но всесильный светлейший, самолично строивший дворец Петру, безусловно, был о нем осведомлен.

Короткий ход вел к конюшням. Меньшиков подвел меня к своей роскошной карете и сказал:

- Ко мне, во дворец, - и добавил. - Тайно

Послушный, верный ему человек ничего не спрашивая кинул. Скачка не была дикой. Лошади шли ровно. Пропуска с кареты князя, которую все знали, никто не спрашивал.

Мы подъехали не к парадному входу. А сзади дворца, где уже , непонятно как меня ждали расторопные слуги, баня, еда и чистая одежда.

Что происходило во дворце Петра, рассказал мне потом сам Меньшиков. Но некоторые детали я узнавал и от врача государя Ивана Блюментроста и от иных добрых людей.

Меньшиков отправил меня через тайный ход. Оглядел пыточную. Посмотрел еще раз на труп государя. Потом вышел и поднялся в зал. Екатерина любезничала с послом Австрии и не обращала внимания, что Петр долго не появляется.

Меньшиков подошел к командиру Преображенцев, стоявших в карауле и приказал поднимать полк и вести его сюда. Нескольких гонцов он отправил и в Измаиловский полк. Александр Данилович брал военных, а занчит власть в свои руки.

Зорким, цепким взглядом нашел личного врача Петра Ивана Блюментроста и кивком головы показал, что надо идти за ним.

Спустившись в подвал доктор понял, почти понял, что произошло. Ведь он неоднократно уже спускался в подвал и лечил бедное, истерзанное пытками тело царевича.

Сейчас не было царевича, а вот труп государя лежал на полу. Глаза царя безжизненно смотрели в низкий, закопченный потолок.

Иван Леонтьевич Блюментрост был человеком волевым. Но он долго жил при дворе. Лечил и Алексея, и маленьких царевен и знал, какое влияние оказывает на трон Меньшиков. И вот с кем с кем, с ним он сроится не хотел. Он видел, что царь умер не сам. И он сразу определил по смертельной, неестественной бледности потерю крови. И видел пятно из нее, смешанное с мочой и калом. Он не был брезглив и не побоялся перевернуть уже холодеющий труп.

Он оценил рану и понял, что острый нож, которого в ране не было вошел в печень, и перерезал воротную вену.

Ножа рядом не было, и доктор посмотрел на Меньшикова.

- Апоплексический удар, - пояснил тот, - переволновался государь.

Пока доктор осматривал уже мертвого пациента, Меньшиков взял лист бумаги. Написал огромными буквами слово «Завещание».

И написал там: «Оставить все Алексею». Потом посмотрел на тело. На лист бумаги и подписался так, как уже много раз делал «Петръ».

Иван Леонтьевич встал и Меньшиков подозвал его к себе:

- Подтверди подпись государя.

Доктор не колебался. Приехав вместе с братом в Россию он видел перед собой цель. И цель эта была в зарабатывании денег. И теперь, стоя лицом к лицу с богатейшим царедворцем, он понимал, что выбора у него нет.

Он взял протянутое перо и написал: «Подпись заверяю. Доктор Bloomantrust».

Меньшиков приободрился еще больше. Он хлопнул доктора по плечу и сказал:

- Молодец, Ваня, с золота есть будешь!

Звуки ассамблеи наверху вдруг проникли в темную пыточную. Разухабистые скрипки убыстрили свой темп, и казалось, что наверху все идет так, как при уже мертвом хозяине.

Женщинам начинают задирать юбки, и все благородное собрание превращается в иллюстрацию свального греха. Так было и на этот раз и уже Екатерина масляными глазами рассматривала посла, и посол уже шептал ей скабрезности на ушко.

Но все же на грани сознания, она заметила, что не Петра, ни Меньшикова, ни Блюментроста в зале нет. А вот граф Толстой, постоянный спутник Петра при пытках царевича здесь. И не только здесь, но и танцует по-медвежьи с придворной дамой.

Несоответствие ситуации заставило ее отклонить ладонью голову посла, спустившуюся к роскошному декольте. Встать с кресла и пойти к Тайной двери.

Она приоткрыла дверь и крикнула туда:

- Петер!

Никто не отозвался ей сначала.

Она повторила:

- Петер, иди веселить!

Ей отозвался голос светлейшего князя Меньшикова:

- Идем, матушка, идем!

И через минуту показался он сам. Он закружил ее в танце, провел около окон, и невзначай посмотрел на то, что призванные им полки уже подходят к Летнему дворцу Петра.

Глава 3. Оставить все Алексею.

Солдаты маршировали по осеннему городу. Их подняли после отбоя, но привычные к причудам государя солдаты верных ему полков, отобранные и обласканные царем, готовы были прибыть в любую минуту по его первому зову. Сейчас в колонне перешучивались:

- Что Семен, на ассамблею идем?

- Опять файерворки смотреть, - отвечал Семен.

И лишь офицеры, которым приказали идти с заряженными ружьями хмурились и недоумевали, что такое могло произойти, что элитные части были подняты по тревоге.

Меньшиков же прокружив тур танца с разгоряченной, размягченной Екатериной, отстранил ее.

Вошедшие командиры полков ждали команды Меньшикова, а за дверьми стояли готовые солдаты.

Александр Данилович вышел в центр комнаты. Взмахнул рукой и приказал оркестру замолчать.

Жалостливо взвизгнула скрипка. Кто-то покачнулся и упал на пол. В другое время, это вызвало бы взрыв смеха, но все почему-то замолчали.

Лишь Екатерина, пышная грудь которой вздымалась, проговорила:

- Алексашка, что за шутк? Почему нет музик? И куда делся Питер?

Меньшиков промолчал, не отвечая на эти вопросы. Кивнул Блюментросту.

Врач приосанился и от волнения, путая немецкие слова с русскими сказал:

- Херр государь Питер умереть от апоплексический удар.

Гробовая тишина воцарилась на несколько секунд. Потом Екатерина вскочила, кинулась к Меньшикову и начала бить его кулаками в грудь:

- Найн. Найн, найн. Минхерц не мог умирать!

Меньшиков не перехватывал ее руки, но сзади подошел фельдмаршал Головин с адмиралом Апраксиным. Выходцы из старых родов недолюбливали немцев, и могли стать потенциальными союзниками в борьбе за трон для Алексея. Они перехватили руки царица и сказали:

- Уймись, матушка, уймись.

Остальные смотрели на Меньшикова. Кто-то захотел выскочить через дверь.

Но стоявшие на страже солдаты ему помешали и вернули в зал.

Меньшиков продолжал:

- Я как, генерал-губернатор Санхт-Петерсберха объявляю введение особого положения и комендантского часа. Никто не выйдет отсюда до коронации царя.

Все внимательно смотрели на Меньшикова. Верный соратник Петра, участник пыток и ареста царевича сейчас говорил немыслимое.

Царем могло быть сейчас короновано два человека. Петр Второй, малолетний сын царевича Алексея, которому не исполнилось и трех лет. И сам царевич Алексей.

Но как было возможно короновать того, кто, как они думали сидел в подвале в цепях и не сегодня-завтра должен был быть казнен.

Меньшиков говорил немыслимое.

Екатерина вновь вскрикнула:

- В уме ли ты, Алексашка? Кого царем сделаешь?

Выкрик прошел в пустоту. Стоявшие здесь люди, кровью своей и чужой заслужившие право быть рядом с царем прикидывали варианты будущего.

Старая, не уничтоженная боярская знать прикидывали прибыли от воцарения слабого, направленного в прошлое государя.

Взвешивали и возможность избрания регента, на период правления несовершеннолетнего царя. Прикидывали, что после тяжелой руки государя Петра Алексеевича, и тот и иной вариант будут возможны. Кто-то проверял наличие ножей, спрятанных под кафтанами, и думал, как лучше уничтожить царевича Алексея.

Но Меньшиков всех переиграл:

- Арестовать немцев!

Крикнул он и послушные полковники впустили в зал офицеров.

Стоял потупившись фельдмаршал Миних, стоял насупившись Остерман.

Считая варианты отошел в тень генерал-прокурор Ягужинский. Он видел, какую игру затеял Меньшиков и не хотел ему мешать.

- Завтра с рассветом в Петропавловском соборе. Состоится венчание Алексея Петровича на царствие, - подытожил светлейший князь. Он осмотрел людей. Увидел митрополита Санкт-Петербургского. Тот был навеселе и немного не соображал.

- Владыко, завтра венчание. Подготовить все.

Мне это рассказывали уже позднее, почти перед рассветом. А пока, выйдя из кареты меня встретили с поклоном расторопные слуги и провели черным ходом во дворец. Там был простой вход и деревянное крыльцо, но по отдельному деревом коридору меня проводили в каменные бани, жарко натопленные и с горячей водой.

Предложили и удовольствия:

- Девок не желаете?

Но от удовольствий надо было отказаться. Истерзанное тело царевича не могло принять ни ласки, ни удовольствия.

Нужно было смыть в трех водах грязь и кровь пыточной, а также многодневные потеки мочи.

Трое дюжих мужиков этим и занялось. Они мылили и смывали теплой водой этой многодневную грязь. Мыли и разминали застывшие члены тела царевича.

Умный, с острым взглядом немец, служивший у Меньшикова врачом, обрабатывал раны. И в перерывах давал вкусный куриный бульон, которой только и мог принять организм царевича.

Ближе к рассвету приехал и сам Светлейший Князь Меньшиков. Его появление было тихим, но словно рябь по воде дошло до слуг.

Он вошел в баню в том же сюртуке, что был на нем и в пыточной и на ассамблее.

Он подошел к царевичу. Преклонил голову и сказал:

- Завтра венчание на царство. Все готово.

Царевич проявил же свою волю и сказал:

- Хочу как предки венчаться в Архангельском соборе Кремля. В Москве.

Меньшиков наклонил голову и сказал настойчиво:

- Перевенчаемся второй раз. Сейчас надо закрепить власть.

Царевич хотел было что-то сказать. Но он устал и мысли его путались, и я взял управление в свои руки.

- Хорошо, светлейший, - ответил я за него.

Меньшиков поклонился, что-то сказал врачу и вышел.

Через минуту пришли портные, которые снимали с меня мерки, пока я был завернут в теплые простыни и сидел в удобных, покрытых шкурами креслах.

Я размышлял над увиденным за день, и решил принять игру Меньшикова. Все равно, других путей у меня не было.

Пойти на конфликт со светлейшим? Отказаться от спешной коронации, дав повод Екатерине, или сторонникам моего малолетнего сына взять власть, а меня убить, как и задумывал отец?

Я опять поймал себя на мысли, что благополучный менеджер среднего звена, чуть не доросший до «эффективного менеджера», думает о себе, как о сыне царя России. Впрочем, я уже начал к этому привыкать и сомнения отходили прочь, куда-то далеко, в глухие уголки души, в которых все же было сомнения, в здравом ли я уме. Или плохой напиток в неизвестном баре делает работу по умерщвлению моего тела. А это всего лишь галлюцинации.

Но против версии говорило то, что распаренное тело пахло вениками. И жар, разливающийся по телу, был настоящим. Как и боль, которую я ощущал, вися на дыбе.

Доктор колдовал над отварами из трав. Делая примочки на синяки, закрывая чистыми лоскутами, пропитанными снадобьями и мазями, рваную кожу на спине и на боках. Я поблагодарил судьбу, что не был в этом теле тогда, когда любящий отец увещевал сына.

Я рассмотрел некоторые из ран. Такое впечатление, что тело царевича пытались разодрать клещами. Прижечь огнем, и вырезать из некоторых частей кожу, вполне годную на ремешок.

Вошел одетый в парадный мундир офицер. Он негромко, но так, чтобы я слышал, сказал:

- Через час выезжаем.

И в этот момент время, как будто ускорилось. Появились портные. И слуги скинули полотенца, и начали облачать, другого слова было не подобрать меня в наряд.

Ноги были обтянуты в белые, по голландской моде гольфы. Поверх надеты короткие, зауженные к коленям брюки.

Я поклялся отменить этот нелепый наряд, который морозил причинные места мужчин. Ведь штаны были короткие, а нижнего белья под них не полагалось.

Дальше была надета вышитая рубаха с кружевными обшлагами рукавов и воротом.

Поверх был надет сюртук, немецкого же покроя, на котором светился всеми цветами бриллиантовый орден Андрея Первозванного.

Орден был Меньшикова, как мне шепнул один из слуг. Но искать орден царевича времени ни у кого не было.

Парикмахер нанес на лицо несколько слоев белой пудры, так что бледность естественная, вернее приобретенная в подвалах, была скрыта белилами.

Волосы, длинные и кудрявые, были убраны под парик. И это нововведения я тоже поклялся отменить.

Выбрили мое лицо банщики заранее, так что и тут проволочек не было.

Подошел ювелир светлейшего князя. Старик в сюртуке и ермолке, принес сундучок, открыв который, он подбирал мне кольца.

Там были кольца с алмазами и рубинами. И он остановился на двух кольцах. Одно из которых было надето на средний палец правой руки, второе на средний палец левой. Крупные бриллианты засияли на руках, и гладкость кожи перчатки, заставляла забыть о вырванных и чуть отрастающих ногтях на пальцах рук под перчатками.

Я был одет по последней моде. И был готов к коронации.

ЗА несколько минут до выезда вошел Меньшиков. Он был одет роскошно, и на его груди сиял также орден Андрея Первозванного. Он поймал мой удивленный взгляд и сказал:

- Ваше высочество, неужели вы думали, что о ну меня один?

Но заминка продолжалась недолго. Рядом с ним стояла одетая пышно, но выглядевшая скромной, его жена.

Это была красивая женщина с открытым лицом, не потерявшая ни совей красоты, ни статности.

Рядом стояли две дочери. Одной было лет одиннадцать, другой было около восьми лет.

И я понял, что старшая была моей суженой, если я не захотел бы расторгнуть сделку. Я посмотрел на милое лицо девушки и решил, что за шесть лет многое может измениться, но пока делать ничего не стоит.

- Ваше высочество, - сказал Меньшиков, - Мария, моя дочь и ваша невеста. О чем будет объявлено после коронации.

Я кивнул, принял полупоклон, который отдали мне женщины.

Я чувствовал, как закипает царевич Алексей, но успокоил его. И опять взял управление в свои руки. Не время было показывать свой характер.

-Пора ехать, - сказал Меньшиков.

Я кивнул. Потом подозвал его.

- Александр Данилович, - сказал я ему, - надо подготовить два указа, которые я оглашу сразу, после вступления в должность.

Он удивленно посмотрел на меня после слова «должность», но кивнул.

- Несколько минут у нас есть, - сказал он и пригласил меня в комнату, где секретарь подготовил несколько указов.

Я подписал их заранее. Хотя руки тряслись и гусиное перо было не привычным.

Я старательно вывел подпись под каждым из них: «Алексей», гласила подпись.

Порядковый номер я прописывать не стал. Но Меньшиков указал мне, что деда моего звали также.

Я кинул и добавил римскую цифру «II».

Когда мы вышли заря окрасила хмурые воды Невы в серый цвет. Я обратил внимание, что через каждые десять метров стоят солдаты с ружьями на изготовку.

Одобрительно кивнул. И князь ответил:

- Муха не проскочит, ваше высочество.

Вопреки ожиданиям, Меньшиков держался ровно. В его глазах и действиях не было ни угодливости, так раздражавшей меня, ни излишней наглости. Спокойный, уверенный в своих силах царедворец. Он успел помыться и сменить одежду. И даже запах выпитого каким-то образом был перебит.

«Да, богатырского здоровья были окружавшие покойного государя люди», - подумал я.

Лошади тронулись и кареты поехали по мощенной камнем набережной. Надо было пересечь мост, чтобы с Васильевского острова, оказаться у Петропавловской крепости, где в соборе Петра и Павла должно было состояться венчание на царство.

Кареты ехали не торопясь. И солдат, стоявшие на карауле, вытягивались и выполняли воинское приветствие.

Царевич Алексей вел себя тихо. Он с удивлением пленника, который за много месяцев оказался на улице, рассматривал солдат. Он смотрел вдаль и на темную, бушующую под ветром воду. Его мысли были сумбурны, и, казалось, что разум его не справляется с цепью произошедших событий.

Я принял контроль над телом. И понял, что краткий отдых не придал много сил.

Я обратился к Меньшикову:

- Александр Данилович, придержи меня под руку, - сказал я тихо сидящему напротив светлейшему, - слаб сильно. Боюсь, чтобы сраму не было.

Меньшиков кивнул:

- Не волнуйтесь, Ваше Высочество. До храма добредите, а там будет трон.

- Трон?

- Так точно, трон. Доставили. Все в лучшем виде будет.

Потом он нахмурился. Постучал в стенку кареты и крикнул:

- Кучер, быстрее поезжай!

Кучер услышал приказ и лошади пошли быстрее, подстегнутые уверенной рукой.

Доехали мы до деревянного моста между Васильевским островом и островом Заячим довольно таки быстро. Не было препятствий и на мосту. Также, через строй караула кареты проехали в ворота Петропавловской крепости.

Ворота с шумом затворили за нами. И я видел, что по всей стене стоят преображены, готовые и к провокациям, и к возможной осаде.

У церкви, которая была почти вся закрыта лесами выстроился ряд нарядно одетых людей. Но лица у них были помяты и тревожны. Бессонная ночь и тревожное утро давали о себе знать.

Тут же, на красивом помосте стояли открытые носилки, на которых лежало тело умершего Петра.

Он был одет в новый костюм, украшенный орденами и лентами. Волосы его были расчесаны. Лицо было белым, но казалось, что он только спит. И стоит подойти к нему и сказать:

- Государь, пора, - как он встанет и вновь возьмется за бесконечный круг забот.

Алексей, увидев тело, почти отшатнулся. Он понимал, что если все это розыгрыш, спектакль, на которые был так щедр его отец, то его казнят здесь же. В назидание. Я перехватил контроль над телом. Кивнул Меньшикову:

- все будет нормально.

Тот не поверив, контролировал все движения. Но это было лишним.

Я встал, вышел из кареты, не приняв руку помощи от офицера.

Потом подошел к телу отца. Посмотрел на него. Вдруг мне показалось, что великан открыл глаза и усмехнулся мне:

- Что, слушатель, угробил папашку?

Я не отшатнулся. Закрыл и снова открыл глаза. Мертвый Петр спокойно лежал на помосте. Сырой северный ветер трепал его волосы.

Я подошел к телу. Наклонился и поцеловал лоб покойника. Ни запаха смерти, ни запаха гниения еще не было. От царя пахло ладонном и лавандой.

Я встал во весь рост, и обратился к толпе. Много там было людей, но я выбрал одно лицо, полузнакомое мне. Это был а новая фрейлина, выписанная Петром незадолго до этого откуда-то с юга.

- Отце мой, царь Петр Алексеевич умер. Но дело его будет жить во мне. И я обещаю, что исполню все, что уготовано мне Богом и Судьбой.

Люди слушали голос своего нового царя и думали, думали о своей судьбе, так тесно переплетенной с престолом.

После этих слов носилки с телом подхватили. Ворота церкви открылись и тело государя внесли и поставили на козлы, которые были перед алтарем, позади резного трона, который стоял лицом к храму и спиной к алтарю.

За телом отца шел царевич Алексей. Меньшиков не подвел. Он деликатно, но твердо поддерживал царевича и не дал ему споткнуться, когда он обходил строительные материалы, разложенные в соборе. Царевич почти упал, когда запнулся за первую ступеньку, которая вела к алтарю. Но и тут Меньшиков помог избежать неловкости. Он довел царевича до резного, украшенного жемчугом и алмазами трона и посадил царевича туда.

Затем вошли люди. Они занимали все пространство немаленького храма. На некоторых лицах были замазанные синяки. Но все явились на коронацию. Явилась и Екатерина. Она вошла и поклонилась трону. Рядом с ней были ее дочери. Они также сделали поклон. Если она и хотела сражаться, то сражение, видимо, было не сейчас. Ввели и маленького Петра. Моего сына. Сына подвели ко мне, и я приветствовал его.

Когда все встали на свои места, митрополит начал молитву. Литургия была скомкана, и к моменту елеепомазанья прошло от силы минут двадцать.

Руки у митрополита дрожали и он вылил на волосы больше масла, чем был должен. Для меня оставалось загадкой, чем собираются короновать? Ведь шапка Мономаха была в Кремле, и ее бы не успели доставить так быстро.

Но и здесь Меньшиков превзошел сам себя. На золотом блюде лежал тонкий, почти женский обруч. Но он был украшен так щедро рубинами, алмазами и изумрудами, что был бы угоден для коронования всех последующих императоров.

Меньшиков подал поднос с обручем-короной митрополиту. Митрополит трясущимися руками взял обруч и провозгласил:

- Короную на царство царя и Великого Князя Московского Алексея Второго.

Он поднял обруч над головой и одел его мне на голову. Обруч, по маслу сел легко. Но только потом я понял, что он был маловат и крепко сдавил и без того болевшую голову.

Глава 4 Царь Алексей.

Голова начинала раскалываться. Но надо было терпеть эту боль. Митрополит держал красивый, золотой крест и к нему начали вести всех, кто должен был принять присягу лично.

Первый принял присягу Меньшиков и его семья. Это вызвало ропот, который, впрочем быстро стих. Потом шла вдова Петра и ее дочери.

Она произнесла слова формулы и поцеловала крест не поднимая глаз, чтобы не выдать страх и ненависть, которые были в них. Потрясенный видом мертвого отца девочки, напуганные матерью, не всхлипывали и произнесли присягу достаточно четко.

А потом пошел просто поток генералов, адмиралов, лейб-офицеров и важных вельмож, включая председателя Сената и Синода.

Все они деловито, спокойно, целовали крест. Уверенно целовал крест и начальник Тайной Канцелярии Толстой. Он произнес присягу так же ровно, как за день до этого задавал вопросы.

Он понимал, что его не тронут. Просто сил ни у кого не хватит тронуть его. Наконец поток схлынул. И теперь священники принимали к присяге ближние полки. И по всей громадной стране разнеслась весть о смерти Петра. И вторая, неожиданная весть о воцарении на престоле его сына.

Эта весть везлась уже с ночи на конях и в заплечных сумках. Первыми узнавали об этой вести соседние с Петербургом города. Уже на рассвете, за час до коронации взмыленный конь въехал в древнюю Москву. Процокали копыта коня по деревянным улицам. И наместник Москвы всесильный Ромадановский князь-кесарь и губернатор древнего города читал послание о смерти своего воспитанника и товарища по срамным играм и ратному делу. Читал он и хмурился, теребя безбородый подбородок. Но выводы сделал сразу. И первым делом приказал чистить старые, висевшие годами без дела, но бережно сохраняемые древние одежды.

Боярский кафтан малинового цвета с воротником из шерсти настолько ценной, что стоила такой кафтан половину некоторых не очень крупных царств. Приказал он также не звать брадобрея. Ни сегодня. Ни завтра. Рассчитывая за, примерно, неделю пути царя Алексея из Петербурга до Москвы отрастить небольшую бородку.

Потом он приказал слугам запрягать коней, и разносить весть о собрании всех бояр и дворян Москвы в древнем храме. Весть была важная. Поворотная весть.

Но и без этой вести, хотя казалось, первым она была принесена ему, преображалась Москва. Открывались закрытые ставни древних усадеб. И оставленные на хозяйстве старшие по поместьям, старые, битые холопы, начинали наводить чистоту и порядок.

А весть неслась дальше, и уже к полудню доходила до древних и вновь сколоченных скитов:

- Царь-антихрист умер! Умер Царь-Антихрист!

Неслось по русскому Северу. И не веря в случившееся, но будто зовя его раздавался колокольный, еще не громкий, но уверенный звон. И славили еще не смело в дневных и вечерних молитвах нового православного царя Алексея.

Согбенный старец вышел на свет из пещеры, которая была ему домом последние годы. Перекрестился двумя перстами на солнце и привиделся ему город на берегу залива.

И видел он храм, в котором венчали на царство молодого человека. И двоился облик того. И как будто два человека сидели в одном теле. Перекрестился еще раз старец и ушел к себе в пещеру. Читать древние книги, и искать пророчества. А в городе встал с трона молодой человек.

Протянул руку и огласил два первых своих указа.

И первый указ был об отмене установлений на ношение бороды. И говорилось там об отказе от немецкого платья. И каждый мог одевать его по своей воле. Или не одевать. А носить древний, дедовский костюм.

Переглянулись присутствующие. Ибо необычно это было. Дать право выбирать. Стриженным ходить, или с бородою. И какой костюм носить русский, или иноземный. Крепко батюшка Петр всех в стойло загонял. Железной рукой.

И второй указ был о помолвке царя Алексея с дочерью Меньшикова Марией. И обязывался царь взять ее в жены по достижению совершенных лет.

И вторично переглянулись все. Это было серьезно. Это было заявление на строительство новой династии. Ведь маленьким был Петр, сын Алексея. А молода была Мария Меньшикова и могла родить много и сыновей иных и дочек. И небывалое возвышение было это для худородного Меньшикова. Но сделать ничего не могли сейчас. И никто не мог. Понимали все, что плата это за восхождение на престол для Алексея. И была эта плата справедливой.

Третий указ был написан, но не оглашен тут. В нем давалась полная амнистия староверам, отменялась монополия православной церкви на веру, и в качестве компенсации возвращалось Патриаршество.

Русская партия при дворе прикидывала варианты, которые могли получиться из этого. Немцы и католики, представленные послом Австрии, мысленно уже писали доклады императору и в копии, в Ватикан.

Но оглашение этого указа могло ослабить мою позицию. И я, глядя на придворных, не мог ничего сказать. Да и тело Алексея, уже царя Алексея очень устало.

Его разум забился в дальние уголки мозга. И чувствовалось, что он не совсем здоров и понимает, где находится. Я понимал его. Ведь знал, как было в моей реальности.

Примерно в это время, метрах в ста отсюда, был уже готов помост, и те люди, которые приносили ем присягу, там, в моем мире, смотрели, как палач надевает на шею первенца Петра Первого веревку.

Государь тоже присутствовал и тоже смотрел на эту казнь.

Он сам командовал ей.

- Туже затягивай, - нетерпеливо кричал он палачу. Его деятельный характер не выносил спокойствия и безделья, даже в момент казни сына.

Петр сам подошел. Проверил узел. Посмотрел в уже безумные глаза царевича. И сам выбил табуретку.

Но здесь, царь Петр лежал на помосте мертвым. А новый царь Алексей, вернее я в его теле, оглашал царские указы. Свои. Царские. Новые.

Я подозвал Меньшикова.

- Данилыч, - обратился я чуть слышно,- очень устал, давай отложим до заседания Сената, сегодня, часов на пять. Спать безумно хочется.

Меньшиков кивнул. И провозгласил:

- Церемония окончена. Сегодня в пять заседание Сената. После чего ассамблея, - сказал он, - а потом добавил, - для своих.

Гости кивнули. Придворные кивнули. Цепочка людей потянулась к выходу. Все они выходили поданными нового царя, из недостроенной церкви, чей строитель остался в ней.

Когда все вышли Меньшиков поклонился. Подошел ко мне:

- Пойдем, Ваше Величество.

Он вывел меня через другой вход, и я прошел мимо тела отца. За время службы и церемонии лицо Петра осунулось. Восковая бледность заменила почти живую бледность. И теперь уже не казалось, что покойник спит. Мне показалось, что я даже чувствую запах.

- Данилыч, - я кивнул на тело, - ввечеру надо организовать похороны, ну, или бальзамирование. Протухнет ведь.

Меньшиков кивнул, но сказал:

- Пока невозможно, Ваше Величество, - потом пояснил, - сейчас организуем прощание. Покажем тело солдатам его полков. Потом горожанам, а уже завтра, к обедне похороним. Иначе скажут, наплетут, что либо царь жив, либо, что убили, поэтому быстро закапываем.

Сид спорить у меня не было. Да и прав был светлейший. Я поразился его ситуативной честности. Пока он выполнял свои обязательства, и дела за меня непосильную для этого тела работу.

И я порадовался, что у меня есть такой союзник.

Мы прошли мимо досок, кирпичей и побелки ко второму, тайному входу. Там уже ждала карета. Меньшиков не спрашивал, куда я поеду, и приказал:

- Домой, ко мне домой, - пояснил он больше для меня, чем для кучера.

Я не помнил обратной дороги. Не помнил, как люди приветствовали карету и царя. Я погрузился в дремотный, тягучий сон, из которого не смог вырваться и по прибытии во дворец Меньшикова.

Я помнил, как меня подхватили за руки. Повели в опочивальню, где на расстеленной кровати я и заснул.

Меньшиков, не спавший вторые сутки, готовил заседание Сената. Он готовил указы, которые должны были вернуть Россию в консервативное русло, согласно представлениям царевича Алексея. Меня разбудили в три часа. В жарко натопленной комнате было душно. Я подошел к окнам. Отдернул шторы. Холодный ветер с Невы бился в окна. Корабли, стоявшие на якорях опустили паруса. Я невольно посмотрел на их количество. Оценочно, здесь стояло почти половина флота. На секунду я задумался, охрана это, или конвой. Но мои сомнения быстро развеял Александр Данилович Меньшиков. У себя дома он снял надоевший парик. Снял обтягивающие ноги узкие штаны. Снял сюртук. И надел похожий на боярский кафтан халат красной ткани с вышитыми золотом розами.

Он словно почувствовал мой немой вопрос и сказал:

- Ваш флот приветствует Вас, Ваше Величество.

В голосе у него не было ни подобострастия ни лести. Выиграв первый раунд Меньшиков расслабился. Он принял тот факт, что царь играет в его команде.

А я, как неожиданный, непопулярный наследник нажил при дворе батюшке больше недругов, чем друзей. И я понимал, что здесь, в городе на Неве нет у меня иной силы чем Меньшиков.

И еще я понимал, что вся сила старой Москвы и боярских родов, отодвинутых, затертых моими отцом ждала своего часа.

Ждал клан Нарышкиных. Ждал клан Милославских, которые могли пойти со мной на сделку, поскольку царевна Софья была материалом отыгранным.

Были семьи стрельцов, были и их родственники, которые не имели много силы, но занимали много важных мест в преобразованных в приказы министерствах.

Наконец, за мной была огромная, неповоротливая страна, которая смотрела на чудачества молодого государя. Которая брила бороды и вертела в руках иноземные платья, но оставалась внутри той, огромной, неповоротливой, древней страной.

Я понимал, чувствовал, что сила царевича в Москве. Это знал и Меньшиков. А еще он знал то, что шведы, узнав о смерти Петра уже готовят корабли и солдат, чтобы выйти в Финский залив, разметать Кронштадтские форты, и смести Петропавловскую крепость, вместе с прочими причудами русского царя.

Передо мной стояла дилемма. И выбор был не прост. Укреплять свою власть, опираясь на старину, чего жаждал и обещал так сделать царевич Алексей, либо продолжать дело Петра и дать шведам бой, который помог бы заключить мир с ними примерно на пять лет раньше.

Александр Данилович словно угадал мое настроение еще раз. Он протянул мне два плотных, похожих на картон листа бумаги. Там были слова. Написанные на непонятном мне казенном языке того времени.

И здесь я воспользовался знаниями Алексея.

Первый указ гласил о царской воле переноса столицы в Москву. Там было много красивых фраз о том, почитании истории и традиций, о необустроенности нового города, в том числе невозможности его защиты, о плохом климате и ужасном снабжении и человеческих тратах. Безумных тратах людей на его строительство.

Второй указ был о подтверждении политики Петра Первого и продолжении войны со шведами. В нем было много патетики, но много и дельных предложений. Необходимо было готовить Петербург к обороне. Остановить все строительства не относящиеся к обороне и дать шведам бой сначала на укрепленных. Неприступных по мнению того времени, да и как выяснилось позднее, фортах Кронштадта. Не допустить высадки шведов в городе. А при благоприятном развитии уничтожить присланный шведами флот.

Я думал не долго. В принципе, еще на коронации я понял, что власть, которая досталась Алексею ему не удержать. Он был слабым человеком, со сломленной многомесячным ожиданием смерти волей.

Но я, от кто был в его теле был другим, и скрываться в Москве, готовя уничтожение ростков привнесенной в Россию технической цивилизации не мог. И рост страны должен был быть осуществлен через победу над Швецией.

А потом. С позиции победителя я смог бы диктовать условия шведам. И заключить с ними тот мир, который позволял сохранить и Петербург, и выход к морю, и влияние России на политику в Европе.

Да и не Европа была самоцелью. А годы спокойствия, которые смогли бы направить усилия страны на развитие пути к Тихому океану, а затем в Америку. И не только на Аляску, а в провинции, которые англичане еше не покорили и не захватили - будущую Канаду. А то и в недоступную мечту всех русских – Калифорнию.

И опять же. Нужна ли была победа, размазывающая шведов? Шведы были врагами, естественными врагами Англии. И продолжение войны между нашими державами – Швецией и Россией было на руку только им. Они останавливали Швецию от прямого столкновения, да что там от берегов шведской Норвегии до острова Британия?

В солнечную погоду да в хороший телескоп видно.

И останавливали Россию, которая возвращая под свое руководство Сибирь приобретала выход к Тихому океану, а вместе с ним прямой путь в Америку, в которой тоже Англия только начала укрепляться, воюя и с индейцами и с Францией и, в основном, с Испанией.

А ради этой цели можно было пожертвовать амбициями отца – Петра Первого. И обратить свой взор не на разборки в европейской песочнице, а на просторы, неоткрытые просторы Востока. И в этом смысле возвращение в Москву могло стать поворотом на Восток, знаковым событием, когда русские могли бы не копировать одежду и быт европейцев, а снова стать великой нацией.

Все это, отравленному идеями Петра Меньшикову мне предстояло донести. Здесь надо было пройти по тонкому, почти непроходимому мосту лести, логики и выгоды, которую мог бы получить стоявший передо мной человек.

Но перед этим мне банально захотелось есть.

- Александр Данилович, - сказал я, - ты все о делах и о делах. Но надо бы и поесть. У меня с утра маковой росинки во рту не было.

Он полупоклонился. Словно в растерянности, хлопнул себя по лбу:

- Что же я к столу то не приглашаю. Вот тебе и хозяин. Стол то накрыт. Нас ждут.

И опомнившись, он добавил:

- Ваше Величество.

Я кинул. И сказал:

- Вот что Данилыч, ты теперь у меня практически тесть, а с учетом того, что отца у меня нет, как ты знаешь. Ты практически его заменяешь. Поэтому наедине, обращайся ко мне вежливо, но без титулования.

Не знаю, как звучали мои слова, но от упоминания об убитом мною же отце Меньшиков побледнел. Перспектива стать мне отцом ему, мягко говоря, не понравилась.

С другой стороны. Сказанное мной было правдой. И Меньшиков, потеряв часть своей самоуверенности сказал:

- Хорошо, Государь, пойдемте.

Мы прошли по украшенным гобеленами и картинами коридорам дворца. Роскошь и благополучие было в этом только что построенном дворце. Все радовало глаз и сияло чистотой и порядком.

При этом, я не забывал, что построено это на деньги, украденные у казны. И думал как разыграть этот козырь.

В столовой большой обеденный стол был накрыт на двоих. Ни жены, ни дочек там не было. Меньшиков решил использовать и это время для обсуждения насущных дел.

На столе не было ни мяса ни острых разносолов. Передо мной стояло блюдо с вареной рыбой. Квашеная капуста и пузырился домашний, хлебно пахнущий квас.

Перед Меньшиковым стоял тот же набор еды. Только квас был заменен на вино.

Он подождал, пока я сяду. Сел сам. Счел нужным пояснить скудность стола:

- Не от бедности, государь, - сказал он, - не выдержит твое тело разносолов и мяса.

Я понял это и сам. Хотя тело царевича, привыкшее к крепким напиткам, и не отвыкшее от них и в тюрьме почти требовало начать буйный загул, но я понимал, что это будет смертельным для него. А вот если и для него, то и для меня.

Глядя на рыбу я понял, что голоден. И первые минуты вместо разговоров заняла еда. Я ел хорошо приготовленную, вкуснейшую рыбу. Запивал ее квасом, который холодил желудок, но не вызывал ни икоты ни раздражения. Имевший отношение к поварскому делу, ныне Светлейший Князь, знал толк и в жизни и в еде.

Насытившись, я приступил к разговору.

Глава 5 Законы и указы.

Действовать нужно было осторожно. Любое слово могло привести к тому, что я бы потерял Меньшикова. А потеряв его до Москвы можно было бы не доехать. По крайней мере живым.

- Александр Данилович, - начал я разговор, - где предлагаешь хоронить отца?

Тот, на минутку задумавшись потянулся к папке за указом.

- Нет, не надо – прервал я его, - потом оформим.

Меньшиков подумал. Как начать разговор и сказал:

- До сих пор царей хоронили в Москве. В Кремле, в родовой усыпальнице – Архангельском соборе. Там, под древними плитами лежат и Иван Четвертый, И Алексей Михайлович, и Михаил Федорович.

Государь Петр мог бы упокоиться там и тогда это было бы знаком возвращения к старинным порядкам.

Я кивнул, поощряя его продолжать.

- Но есть второй путь. Путь похоронить его здесь, в его городе, на древней земле Русской, возвращенной у шведов. И тем дать понять, что мы ее не отдадим.

- А в каком соборе? – спросил я. И вопрос был не праздный. Можно было похоронить его в Петропавловском соборе, а можно было похоронить в Александро-Невской лавре, куда он недавно перенес мощи святого Александра Невского. И перенесение мощей тоже было символом невозможности возврата этой земли шведам. Но похороны царя Петра, победителя шведов, под Полтавой, делали мир, при котором земли отдаются, невозможным.

Меньшиков посмотрел на меня внимательно. Видимо, о и не привык, чтобы царевич, приобретший репутацию человека мягко говоря не умного задавал такие вопросы. Более того, как я понял потом, читая протоколы допроса, в тюрьме царевич утратил последний разум. Может быть и из-за того, что при суровых пытках и недоедании алкогольные напитки ему подавались без меры.

В этом разговоре Меньшиков начинал понимать, что перед ним изменившийся царевич. Я решил подыграть ему и сказал:

- Не удивляйся, светлейший, при короновании на царей нисходит Дух Святой, который позволяет говорить им с мудростью.

Аргумент был железобетонный. При всем своем уме Меньшиков был человеком суеверным, и всей совей судьбой олицетворявший удачу и Божий промысел.

- Предлагаю похоронить в Петропавловском соборе. Из следующих соображений. Первое – соображения безопасности. Крепость, которая находится на острове практически неприступна. Лавру же можно взять, если корабли противника высадят десант и войска обойдут укрепления.

Второе. Два праха государей в мистическом смысле будут хранить город. Один – святой Александр в Начале Невского проспекта. Второй – Петр, посередине Невы в крепости – сердце города.

-Хорошо, - ответил я, - но отсюда вопрос о твоих, подготовленных тобой указах. Один указ говорит о перенесении столицы в Москву. И это будет означать, что все, многое из того, что делал отец придет в запустение. И тогда его тело будет лежать в древней столице России, рядом с телами его отцов.

Или возможен путь подтверждения его дел. Тело Петра будет лежать в новом городе, на завоеванной им земле, - я поправился, - на возвращенной домой земле.

Какой путь ты сам видишь?

Меньшиков посерьезнел. Под маской царедворца, вора, и угодника проявились черты государственного ума и человека, который любит ту землю, в которой родился жил и стал богатым. Он, понимая, и одновременно не понимая, кто перед ним, раскрыл свои мысли:

- Государь, мы с твоим отцом мечтали, побывав в Европе, привить привычки, вкусы, моды, образ жизни здесь, в нашей стране. Петр был влюблен в Европу. Но я видел, что многое из того, что есть там, не приживается здесь, - он показал на свои обуженные, укороченные панталоны, - все здесь отморозишь. Их кафтаны из легкой ткани, северный ветер продувает и вымораживает до костей. Их размеренная жизнь, их походы в церковь и их скучность не подходит к нашим бесконечным просторам.

Да и эта война. Да, мы показали, что Россия может воевать. Да, мы организовали за пять лет армию, которая может побеждать шведов. Но на каком базисе мы это сделали?

Мы переняли лучшую тактику. Сделали пушки. Но люди – солдаты и младшие офицеры были подготовлены к принятию новшеств. И это наши обычные. Русские люди. А в чьих интересах идет война со Шведами? В интересах Англии. Война ослабляет и нас. Война ослабляет и Шведов. А англичане получают и безопасность у своих границ. И мы не можем идти дальше, в Сибирь, и через Урал и Сибирь в Персию и Индию, где англичане уже строят первые фактории.

Меньшиков открылся умным, много понимающим государственным деятелем. И теперь было важно понять, готов ли он вложиться собственными деньгами в мир со Швецией.

- Александр Данилович, правильно все говоришь. Да вот только делать то что? Швед сейчас, после смерти отца армию собирает. И если мы бой ему не дадим, то опять он Россию под лавку загонит. Еще сто лет на границы Балтийского моря не выйдем. А если бой дадим, значит и шведа ослабим, и сами в европейские дела по горло залезем. Еще триста лет не выберемся. И шансы и на Азию, и на Индию и на Америку упустим.

Меньшиков задумался. Я выдержал паузу. Выпил шипучего, освежающего квасу и сказал:

- Светлевший, коль мы уже родственники с тобой, - сказал я задушевно, Меньшиков напрягся, - то давай подумаем, как используя немалые твои капиталы, в том числе и во французских с английскими банках, подкупить и посла Швеции, и если надо короля. А если нет, так парламент шведский, чтобы снесли они монарха проигравшего войну.

Меньшиков задумался. Потом просветлел. И сказал:

- Государь, дело профинансирую. Но надо будет и мне компенсацию.

Передо мной сидел уже не размягший от воспоминаний человек, а опытный, жесткий делец, который хотел знать, как ему вернут деньги.

- Александр Данилович, монополия на первые пять лет торговли с Илией твоя будет, - и увидев, что такие далекие перспективы его не впечатлили добавил, - а пока таможенный сбор на три года с новых Балтийских портов.

Меньшиков посчитал что-то в уме. Потом улыбнулся:

- Рад служить, Ваше Величество.

- Я подумал еще вот о чем, - сказал я, - нам же не обязательно принимать решение о похоронах батюшки немедленно. Пусть полежит и подождет результатов переговоров с шведами.

Часы с золотым корпусом и ангелочками по бокам пробили половину пятого.

Меньшиков глянул на них:

- В шесть заседание сената, - сказал он, - и нам пора ехать.

Я кивнул. Меньшиков хлопнул в ладони:

- Одеваться государю!

Словно по мановению волшебной палочки вошли слуги. В руках у них был боярский наряд времен Алексея Михайловича. То есть моего деда. Вышитый красным и золотом роскошный кафтан. Другие держали вышитые жемчугом сапоги.

На голову же полагалась красивая меховая шапочка, за которую многие модники и современного мне Петербурга заплатили не скупясь большие деньги.

Меньшиков оделся также, в старорусском стиле. Только вот камзол его был украшен еще и бриллиантами.

- А как будет выглядеть сенат? – спросил я.

Меньшиков улыбнулся.

- Свои люди предупреждены…

Я кивнул. Сегодня предстояла некая битва, в которой либо мы выиграем, либо война примет затяжной характер, где к каждому батюшкину назначенцу надо будет искать ключик. И для кого это будет золото, а для кого плаха.

Мы вышли к парадному крыльцу. Ветер поутих и матросы, увидевшие нас, приветствовали на криками: - Ура.

Перейдя через набережную мы спустились к воде. Там, на воде была причалена лодка. Капитан корабля козырнул нам. На веслах сидели одетые в черную форму матросы. Это были отобранные в морские солдаты лучшие пехотинцы. Личная охрана и спецназ государя.

Я счел хорошим знаком, что не замочил новых сапог, которые хорошо сидели на ноге. Удивлялся расторопности Меньшикова успевшего сшить и обувь и одежду по размеру.

Лодка причалила к кораблю. Мы поднялись и уже через пятнадцать минут корабль причалил к Адмиралтейству, перевезя нас на другой берег.

В Адмиралтействе кипела не останавливаясь ни на миг работа, в которой участвовало сотни людей. Я не стал инспектировать их, хотя отметил, что батюшка непременно бы это сделал. Может быть взял бы рубанок и не смотря на наряд простругал доски.

Но я был не он. И мое рвение бы не оценили. Рядом стояла карета, которая провезла нас по дощатой мостовой к деревянному зданию, где располагался Сенат. У здания было уже около десяти карет, и я понял, что многие уже приехали.

Периметр площади, пустой и неуютной охраняли солдаты. И я понял, что Меньшиков еще больше обеспокоен сегодняшним заседанием, чем я, и не намерен проиграть ни в коем случае.

Мы вышли из кареты. Солдаты, охранявшие вход взяли на караул. Ветер с Невы подул холодный, несущий скорый снег. Я порадовался, что на мне не иноземное, на рыбьем меху, платье, а добротный украшенный мехом соболей русский кафтан.

В здании было зябко. И солдаты уже стояли в зимних шинелях. Сопровождающий офицер провел нас в освещенный потолочной люстрой со свечами зал.

За столом сидели несколько человек. Все они при виде нас встали и поклонились. То есть поклонились, конечно, мне, новому Государю.

Я сказал:

- Здравствуйте. Можете садиться.

Это прозвучало так, как говорит учитель в школе, но ничего иного я сказать почему-то не смог.

Все сели на свои места. Я сел в центре стола. По правую руку от меня сел Меньшиков. Он формально не входил в сенат, но его назначение было уже мною подписано. Оставалось только его огласить.

С этого я и начал:

- Мой царский указ назначает Светлейшего князя Александра Даниловича Меньшикова членом Правительствующего Сената.

Это решение было принято спокойно, поскольку было ожидаемым.

Я рассматривал лица собравшихся здесь. Это были лично отобранные, лично знавшие Петра люди.

Напротив меня сидел представительный мужчина, ему было около шестидесяти лет. Его умное, волевое лицо почти портретно напоминало лицо Петра. Да и по-другому быть не могло. Это был «брудер», старший брат моего отца и мой дядька граф Иван Алексеевич Мусин-Пушкин. Царь Алексей Михайлович, будучи человеком внешне религиозным, тихим в обращении с иными лицами, обладал неуемной, живой страстью к женскому полу. Ходили слухи, что именно то, что патриарх Никон отказался признать Ивана Алексеевича законным сыном без преференций для себя, и послужило причиной его опалы. Алексей Михайлович воспользовался конфликтом с ним, чтобы удалить его от двора. Но предмет торга – равное почитание патриарха Никона и государя, сошло на «нет». Но и Иван Алексеевич остался только графом Мусиным-Пушкиным. Рожденным в другой семье сыном государя. При этом он деятельно принимал участие в политической жизни страны, и деятельно поддержал претензии на единоличную власть Петра, а также боролся с влиянием царевны Софьи.

Сильное, не знавшее старости тело Ивана Алексеевича облегал красивый, расшитый золотом кафтан русского боярина. Тонкие пальцы аккуратно лежали на стопке бумаг, которые он положил перед собой.

Я видел, как он внимательно, вблизи рассматривает лицо своего племянника ставшего царем. Он искал в лице признаки безумия, так явно начавшие проявляться в тюрьме, но не находил их. Дух царевича Алексея, его разум и душа отступили от руководства телом, лишь подсказывая кто сидел за столом, и как он относился к нему, и соответственно, ко мне.

Граф был поставлен Петром «курировать» дела церковные, и безусловно, мой третий указ «О свободе веры», требовалось обсудить с ним, прежде чем оглашать.

Рядом с графом Мусиным-Пушкиным, моим дядькой, сидел воспитатель Петра и его «дядька» - родовитый московский боярин Тихон Стрешнев.

Он был старше, чем все присутствующие. Может быть, он казался еще старше от бороды, которая окладисто облегала его лицо. Было видно, что бороду он растил много лет. Ухаживал за ней и умащивал маслами. Борода была его гордостью. Все окружающие это знали и считали хорошим тоном привести ему в подарок костяной гребень из редкой кости мамонта для бороды, или редкие масла с французских лавандовых полей.

Даже Петр, когда рубил бороды боярам, иногда даже в прямом смысле на колоде для рубки мяса, пощадил своего учителя и наставника.

Ведь именно Тихон во многом заменил ему отца, направлял его юношеские мечты и сделал так, что Петр «заболел» улучшением страны по европейскому типу.

Одет был Тихон в добротный полуевропейский по покрою, но русский по ткани и украшениям сюртук. На нем была меховая оторочка и камни такие, какие были не по карману многим европейским монархам.

Он оглядывал меня внимательно, ожидая, что я скажу.

Пауза затянулась. Я окинул взглядом других, сидящих, и сказал:

- Как реакция на мой первый указ о возвращении старых порядков во внешнем виде?

Собравшиеся переглянулись. Все они в той или иной степени были небриты, и одежда была на них русская. Без париков и иных иноземных излишеств.

Слово взял высокий, степенный мужчина чей сюртук был украшен лентой ордена. Я вспомнил, что это был влиятельнейший царедворец, губернатор Сибири и Казани Михаил Владимирович Долгоруков:

- Ваше Величество, народ, насколько мне известно с воодушевлением воспринял ваши действия по возвращению одежды, столь удобной в нашем климате. Более того, люди ждут иных, решительных действий. До меня дошли сведения, что купечество собирает деньги для торжественной коронации Вашей в Москве, по обычаю предков Ваших.

Видимо, вопрос обсуждался и так или иначе затрагивал всех присутствующих. Все посмотрели на меня, выжидая, что я отвечу.

- Сенаторы, - начал я ответ, - венчание на царствие будет. И будет обязательно в Москве, но после упокоения батюшки. Вот только где его хоронить? Что скажите?

В этот раз все потупили головы и слово взял представитель еще одного влиятельного рода Голицыных. Это был самый молодой из присутствующих. Ему не было еще и пятидесяти, однако за ним стоял и род, и личное влияние на Петра.

Петр Голицын носил щегольские усы и на собрание надел одежду скорее польскую, чем русскую. Но это было объяснимо происхождением их рода из земель южнорусских. Сам Петр был человеком деятельным, и умным. К его слову прислушивались.

Брат его Борис Голицын, был воспитатель царя, и его личным другом, что также добавляло ему веса:

- Государь, решение наше таково, что Государь Петр был великим человеком. И он должен быть похоронен в городе его имени.

Я это понял так, что Сенат, который надо было переименовывать сновав боярскую думу, готовится продолжать кровавую войну со шведом, не смотря на интересы многих здесь сидящих в Сибири и в целом на Востоке.

Что же, надо было готовиться к обходным маневрам.

Но тут вступил в дело князь Волконский. Друг Меньшикова Григорий Иванович, всегда доносил мысли приближенного к царю фаворита Александра Даниловича. Будучи из древнего рода, он вошел в Сенат и как представитель старой аристократии, и как человек безусловно властолюбивый, но умеющий дружить.

Князь Волконский сказал свое слово:

- Не торопись, Петр Алексеевич, - сказал он Голицыну.

У меня промелькнул холодок по спине от имени покойного отца.

- Здесь вопрос политический, не надо торопиться, может у государя есть мысли по борьбе со шведом, или переговорам с ним. А то погребем царя в земле. Выхода кроме войны не будет.

Судя по этим словам, Меньшиков успел переговорить со своим товарищем, и тот озвучивал позицию его и мою.

На него с интересом взглянул и Мусин-Пушкин, и Тихон Стрешнев огладил по особому бороду.

Голицын покраснел и переглянулся с Долгоруковым. Тот отвел взгляд, словно говоря:

- Погоди, не горячись, новый царь играет свою партию.

Что же, меня это вполне устраивало. И сейчас я мог взять небольшую паузу, чтобы поговорить с послом Швеции и прояснить позицию с его королем.

Глава 6 Сепаратный мир.

Сегодня во дворце короля Швеции было тревожно. Словно предчувствуя что-то слуги скользили по холодным комнатам дворца словно призраки. Они старались не шуметь и не попадаться на глаза королю. Во дворце было зябко, поскольку на прошлом заседании рикстага Швеции и Норвегии королю отказали в деньгах на обогрев дворца и в свечах для его освещения.

Король посмотрел свои запасы и выделил деньги из личных сбережений. Но их хватило только на дрова для кухни и несколько свечей для его кабинета.

Король Карл XII золотой мальчик в недавнем прошлом, блистательный победитель сидел в кабинете, укутавшись в плед. Нога, ранение которой обошлось ему в проигрыш под Полтавой, ныла от холода.

Он стискивал зубы и читал «Историю войн Александра Македонского» одного из немецких авторов.

Он, по привычке, ногтем выделял особо понравившееся из прочитанного. Сейчас он почти на всей старице оставил пометки. Глава описывала Индийский поход Александра Македонского.

Карл даже перестал прикладываться к наполненному стакану, так захватила его эта глава.

Его прервали:

- Посол из России, Ваше Величество.

Карл недовольно отложил книгу. Потом повелел:

- Проси.

Сейчас это было самое важное его дело в жизни. Выслушать посла о состоянии дел в огромной, непобедимой стране, о которую он сломал свою славу и славу Швеции.

Смерть Петра Первого слишком неожиданная, слишком быстрая, дала Карлу надежду на то, что преемник Петра – царевич Алексей, окажется более слабым чем его отец.

Карл в этом не сомневался. Принц, бежавший из отечества и нашедший укрытие у родителей жены, вызывал в нем призрение. А теперь, этот принц ставший царем, вызвал в нем раздражение и ярость.

Карл был готов кричать, рвать буквально одежду на груди, выступая перед парламентом и прося деньги не для себя, а на продолжение войны.

Но парламент уперся и денег не давал. Ни ему лично, ни ему, как главе государства и армии.

Карл отложил книгу. Ровно сел за столом. Без изменения в лице поставил на пол больную ногу.

Камердинер произнес:

- Посол в России, действительный тайный советник, барон фон Эркенгальдт.

Карл смотрел на дверь. Двери распахнулись, принеся в плохо протопленный кабинет почти морозную свежесть из других, почти вымороженных комнат.

Барон не дошел положенных пять шагов до стола. Поклонился.

- Эрик, Эрик, без церемоний, - прервал его Карл.

Барон прервал поклон, улыбнулся и сел на предложенное ему место напротив стола Карла.

- Как дела в России? Что говорят твои осведомители?

- Мой государь, дела в России идут достаточно хорошо. К моему великому сожалению, конечно. Новый государь Алексей Второй принял ряд законов, облегчающих участь своих подданных. Он принял закон разрешающий ношение русской одежды и бород.

- Варвары, - прокомментировал это Крал, гладя начинающий зарастать щетиной подбородок.

- Простите?

- Продолжайте, Эрик, продолжайте.

- Он также принял законы о свободе вероисповедания, уровняв все ветви христианства в правах. Он помиловал даже тех, кто его дед и отец сжигали в срубах. Основной церкви – православию он даровал право вновь избирать Патриарха.

Более того, он отменил некоторые законы своего отца в области прав женщин на свободную любовь, и возвращает обычаи домостроя.

- Варвар, как есть варвар, - снова не сдержался Карл. Потом спросил:

- Эрик, а что по поводу его коронации?

- Коронация в Москве пока отложена до похорон его отца – Петра.

- А когда будут похороны?

Этого Эрик фон Эркенгальдт не знал. Зато он знал, что забальзамированное тело Петра, которого уже начали титуловать Великим, было забальзамировано и лежит в Александро-Невской лавре, куда стекается народ для прощания с государем и так уже длиться третий месяц без перерыва. В Петербург, где также находится царь Алексей, стекаются делегации со всех концов огромной страны. Из близлежащий губерний и дальних.

Губернаторы провинций и генерал-губернаторы отдают дань памяти царю старому и знакомятся с царем новым. Не обошлось и без эксцессов, о которых он хотел рассказать Карлу.

- Не мгу знать, Ваше Величество. Пока огромные толпы народа стекаются попрощаться с государем. Едут со всех уголков его страны. От Каспийского и Азовского морей, с Севера и из Сибири. По слухам, даже прибыли делегации с берегов Тихого океана, где русские начали размещать первые фактории.

Зато это дает царю возможность познакомиться с людьми. И уже повешен один из губернаторов далеких Сибирских провинций. Он привез слишком много денег. И царь обозлился на то, что тот обирает людей. Перепалка переросла в ссору и уже наутро чиновник был лично повешен Алексеем.

Карл с тоской посмотрел сквозь Эрика. Он знал историю и грустил по тем временам, когда король Швеции мог казнить людей без отчета не то что перед парламентом и церковью, но и перед Богом.

Эрик заметил, что разговоры о крепкой власти наследника Петра Карлу неприятны.

Он решил рассказать о более приятных вещах.

- Ваше Величество, однако со смертью Петра произошли и другие, хорошие для нас изменения. Командир корабля фон Даллен, который был нанят Петром, опасаясь возмездия за жестокое обращение с матросами и воровство суда нового правителя, вместе с кораблем сбежал в Швецию. Да и сейчас, в преддверии зимы, русский флот находится не в лучшем состоянии.

У Карла загорелись глаза. Перед его взором предстал рикстаг, где он в своей любимой черной форме шведского адмирала читает собравшимся требования по немедленному выделению денег на русскую компанию.

Он уже мысленно перебирал названия кораблей и имена их командиров, которые готовы будут принять участие в его затее. Он представлял победоносное шествие морских солдат по улицам Петербурга.

Посол увидел загоревшиеся глаза Карла, и понял, что немного переборщил и добавил:

- Однако, государь, форты Кронштадта очень сильны и их укрепляют непрестанно. И это не позволит нашему флоту пройти не только к берегу, но и доплыть до Петропавловской крепости…

- Молчи! Эрик, молчи! – закричал Карл, он вскочил и не чувствуя боли в ноге вышел из-за стола.

Эрик захотел встать, но Карл положив руку на плечо оставил его в кресле.

- Мне нужно только убедить парламент, чтобы мне дали деньги, - почти кричал Карл, - и тогда армады шведских кораблей с пушками из шведского железа подойдут к берегам Невы. Мы сломим сопротивление русских в морских сражениях и высадимся на берег, и тогда лучшая в мире шведская пехота даст бой этим русским!

Нам надо сделать это сейчас, пока залив не покрылся льдом! У нас остаются дни, чтобы начать вторжение!

Говоря все это Карл забывал, что лучшие его силы полегли в полях Малороссии, что флот его был бит русскими под Гангутом, когда его корабли капитулировали перед галерами Петра. Он забывал, что сейчас и он сам не двадцатилетний победитель, окрыленный надеждами не истощенного почти двадцатилетней войной народа.

Сейчас Эрик фон Эркенгальдт видел перед собой не юного, удачливого короля, способного быть датчан у стен их столицы – Копенгагена, не полководца, громившего не самую плохую польскую кавалерию в приморских краях.

Он видел больного, резко постаревшего человека у которого болела нога. Он видел человека прошедшего поражения и гибель союзников. Он видел человека, который долгие годы просидел в безделье в почетном полуплену у турок.

И посол Швеции в России понимал, что королю Карлу не победить. Его время бесконечно ушло.

Понимал бы он это и так без огромных денег от Меньшикова, которые он получил лично и получил бы еще столько же, после завершения миссии.

Понимал бы, потому что видел поставляемые в русскую армию пушки, выплавленные из лучших сортов стали, поставляемых с Урала. Видел оружие, которое не уступало, а часто и превосходило шведские, лучшие в Европе, образцы. Он видел, как развивается и флот. Как за полгода строятся лучшие корабли, по лучшим стандартам. И он понимал бесконечность ресурсов этой огромной страны, которую растормошил отец нынешнего государя Петр Первый.

А еще он понимал, что война между двумя северными странами выгодна третьим странам. И прежде всего Великобритании.

Карл прервал свой монолог. И посол решил попытаться решить вопрос миром:

- Ваше Величество, русские предлагают почетный, выгодный в денежном отношении мир. Они готовы оплатить, и оплатить щедро наши уступки территорий….

-Молчи, Эрик, молчи! – закричал Карл глядя в лицо послу.

- Никакого мира! Война, война до смерти, или до победы, - закричал Карл.

Посол, смотря в лицо своему государю, видел в нем признаки тяжелого безумия, проросшего в голове этого человека. И замолчал. Пора было приводить второй, уже подготовленный им план.

Карл, ничуть не стесняясь присутствия своего старого боевого товарища скинул хламиду, в которой сидел, и потребовал камзол. Он собирался ехать в парламент, который заседал с утра по вопросу бюджета страны.

Верный слуга принес его парадный костюм, украшенный орденами и медалями. Карл надел парик, скрыв свои уже лысеющие волосы.

Сказал Эрику:

- Пора, мой друг. Сегодня мы изменим судьбу Швеции.

Они прошли по темным коридорам и вышли на улицу. С моря дул холодный, почти ледяной ветер. Эрик отошел, посмотреть, когда подадут карету.

Он подошел к своей карете. И отдал кучеру, своему доверенному человеку листок с написанным там поручением:

- Скачи! Ты должен быть в рикстаге первым!

Кучер кивнул и Эрик вернулся к королю. Карл стоял на ступеньках, но, казалось, он не чувствовал холода. Его глаза горели безумным огнем, и он был уже там, под стенами Петербурга. Он вытаскивал тело Петра из лавры и сжигал его, вместе с мощами другого князя русских, пятьсот лет назад затормозившего продвижение шведов на Восток.

Эрик посмотрел на короля и на минуту у него мелькнула мысль отменить задуманное. Но он вспомнил о деньгах. Вспомнил о тяжести походов и о том, что у него уже есть домик в Италии. На берегу теплого Адриатического моря, в котором никогда не бывает льда. И не стал отменять задуманное.

Карета была подана. И посол открыл дверь кареты королю. Потом сел рядом.

С неба уже начинал падать снег, который и так задержался почти на полтора месяца. Но пока кони сыты, в отличие от людей, несли короля на его последнюю битву – в парламент.

Заседание продолжалось уже боль трех часов.

Томас Толстый – Томас Эриксон, брат деда короля и владелец трех с половиной таверн в центре Стокгольма нудно обсуждал каждую строчку бюджета. Войны катастрофически разорили Швецию. Экономить приходилось на всем. На свечах для общественных мест. На дорогах. На украшениях к Рождеству.

Депутаты бранились, пытаясь отстоять права своих округов и поэтому все превращалось в бесконечную грызню.

Открылись двери скудно освещенной залы, и туда ворвался холодный воздух. Король вошел раньше, чем его объявили:

- Король Карл Двенадцатый!

Он подошел к трибуне, буквально выкинув с нее почтенного рыботорговца Густава Феделяйна.

Густав, человек тучный и неповоротливый запнулся, сделал шаг, запутался в ногах, и упал на четвереньки.

Парламент встретил это неодобрительным гулом.

Томас Толстый, призвал к тишине, и чтобы сгладить атмосферу примирительно спросил короля:

-Ваше Величество, что Вы имеете сообщить нам настолько срочно?

Король не повернувшись к вопрошавшему кинул через плечо:

- Молчи, старый дурак!

Томас обижено замолчал. Но и эта реплика короля не прибавила ему популярности. Депутаты почти в открытую начали кричать с мест:

- Уходи!

- Мы тебя не приглашали!

Но король ничего не замечал вокруг. Он начал речь.

- Народ Швеции! Долгие лишения, которые ты терпел могут быть вознаграждены! Умер русский царь Петр, наш давний враг! И теперь его наследник беззащитен пред нашим флотом и войском!

Парламент! Дай мне денег чтобы я победоносно закончил войну и водрузил наш флаг на развалинах Петресбурга!

Зал встретил слова короля по разному. Кто-то сидел молча. Половина засмеялась. Кто-то в ярости вскочил и закричал:

- Безумец! Ты хочешь разорить страну! Убирайся!

Карл, не веря оглядывал зал. А потом закричал, глядя в лица людей в зале:

- Скоты, дикое скопище трусов! Мне нужны деньги и я получу их! Если вы не дадите мне их добром, то я возьму их силой!

После этих слов ярость, выливавшаяся в крики, стала становиться яростью тихой, более злой и смертельной для того, на кого она была направлена.

Этими словами король оскорбил всех. Дворянство и воинов, платившими и деньгами и кровью за войну. Оскорбил купцов, выбившихся «в люди» и давно не слышавших в свой адрес слово «скот». Оскорбил он и тех, о ком он сказал, что они трусы. Ведь трусы не любят, когда их публично так называют.

Многие дворяне вытащили уже из ножен шпаги. Вышли в проходы и стали подбираться к трибуне.

Эрик попытался спасти короля. Он подошел к трибуне и произнес:

- Ваше Величество, пойдемте отсюда!

Но Карл распаляясь, кричал в зал:

- Дайте денег, ублюдки! И я завоюю для Швеции корону России! Дайте мне набрать солдат и обеспечить флот!

Люди, идущие к нему, каждое слово короля воспринимали как пощечину. Карл, увидев вооруженных людей, идущих к нему, вытащил шпагу тоже.

- Предатели, - кричал и кричал он, - русские купили вас.

Он узнал в идущих к нему одного из своих генералов:

- Трус граф фон Фьеордский! Почему ты бежал с поля битвы!

Это было не правдой. Граф до последнего сражался и был унесен с поля битвы после ранения.

Но Карл терял последние связи с реальностью и попытался нанести удар по нему.

Граф отбил удар и в свою очередь атаковал. Железо прошило камзол короля и прошило наградную, синюю ленту. Король посмотрел в недоумении вниз, когда еще несколько шпаг вонзились в его тело. Лента стала становиться красной.

Кровь заструилась из поврежденного тела. Но король не выпускал шпаги:

- Я умру с оружием в руках! – а потом сказал недоуменно, - у меня нет ордена с кранной лентой…

Тело начало слабеть и король произнес последние свои слова:

- Валькирии, встречайте меня.

И тут Эрик фон Эркенгальдт нанес королю свой, умертвляющий удар. Со спины. Чуть пониже затылка. Его шпага пронзила шею и вышла через рот, повредив зубы. Король дернулся и затих.

Томас Толстый, видевший все со своего места председателя парламента встал. Оправил на себе одежду и провозгласил:

- Король Карл Двенадцатый мертв. В заседании объявляется перерыв. Храни господь Швецию и всех нас.

Эрик фон Эркенгальдт отер шпагу, но не вышел из парламента вместе со всеми. Его в своей комнате, боагто украшенной резным деревом, ждал Томас Толстый, с которым он уже обсуждал условия мира и план отстранения короля. Их план был менее кровавым. На заседании парламента, сегодня, ближе к концу должен был быть рассмотрен вопрос об отстранении короля от власти в связи с его безумием. Проведены были и переговоры с основными фракциями и депутатами. И все согласились, что продолжение войны только затянет Швецию в еще более худшее положение. Оставались вопросы по фигуре нового короля, но все соглашались, что Карл королем быть не может.

Но то, что случилось, также соответствовало их планам.

Томас Толстый сказал Эрику:

- Скачи к русским. Мы примем их мир.

Свечи в избытке радостно горели и на столе, и на потолочной лампе в кабинете Томаса Толстого.

- Ваши деньги уже на счете, - сказал Эрик, - он протянул Томасу реквизиты счета.

Томас поблагодарил и пожелал:

- Доброго пути.

Глаза при этом у него оставались холодными. Того серого цвета, ками бывает небо, ну, или море зимой около Стокгольма.

Эрик вышел из парламента и поехал в порт. Он не заезжал домой, поскольку все необходимое было при нем.

Ему сейчас предстоял долгий путь. И он не хотел медлить. В конце концов, время – деньги. А деньги его ждали не маленькие.

Глава 7 Мир в Петербурге

Известие о смерти Карла Двенадцатого застало Алексея Петровича, Алексея Второго, как его титуловали, за игрой в городки. Специально для него в Летнем саду, неподалеку от дворца Петра была выстроена специальная площадка. Он подчеркнуто выбрал ее, в противовес западным увлечениям своего отца.

В перерывах между делами государственными, которым я посвящал много времени, я отдавал контроль над телом царя Алексею, и он с удовольствие играл в эту древнюю русскую игру.

Я тоже начал втягиваться в нее. Эта игра требовала сильных рук, глазомера и была, если втянешься, достаточно азартной.

Все эти недели, после отбытия посла Швеции в Стокгольм с деликатным поручением проходили в круговерти бесконечных забот по подготовке отражения атаки шведов, которая была возможна после смерти царя Петра.

Но постоянного внимания требовала и подготовка к коронации, а также решение дел церковных.

Требовалось найти кандидатуру Патриарха, удовлетворявшую все партии Церкви. И партию, ориентировавшуюся на русскую традицию, и партию малороссийскую, с подачи которой начали переписывать церковные книги, и партию греческую, которая не теряла своего влияния еще с Алексея Михайловича.

Я встречался с Мусиным-Пушкиным, своим дядей.

- Иван Алексеевич, - спрашивал я его, - Вы всю жизнь с церковью. Кто может ее возглавить?

- Церковь раздроблена. Влияние Малороссийской традиции, которая идет в противовес традиции русской, северной, очень велико. Но велико и сопротивление русских людей новшествам. Может быть, ради примирения, дать позволение креститься и двумя перстами? – отвечал он мне.

Я думал об этом, и с удивлением узнавал, что Новгород, крестящийся тремя перстами загоняли также огнем и мечем в двоеперстие, а теперь монетка переворачивалась и троеперстие стало обязательным.

- Иван Алексеевич, - спрашивал я его снова, - может, возглавишь по примеру прадеда церковь?

Он смотрел на меня своими умными, живыми глазами, но пока не давал уклончивого ответа.

Я нажимал на него:

- Объединенную Русскую церковь? Пожжем малороссийскую ересь, вернем старые книги и станем вновь жить под сенью древнего благочестия?

Вопрошал я его. И чувствовал, что он начал колебаться. Он представлял себя в белом клобуке на голове, в торжественных ризах.

- Только привнесенное жечь не будем, - говорил он примирительно, - оставим в традиции как допустимые, но с уклоном на старую веру.

Традиционными стали и еженедельные молитвы у непогребенного тела царя Петра. Это становилось каким-то необходимым действием, и я уже подумывал о сооружении мавзолея для забальзамированного тела. Но это было слишком. Развороченная, только залечивающая раны церковь не была, пока, по крайней мере, признать царя Петра своим святым. И вот здесь впервые я перекрестился двумя перстами.

Шел акафист, и люди перекрестились. И сбились певчие и хор, когда увидели гонимое двоеперстие. Я перекрестился еще раз. И тогда уже в следующий раз почти все повторили дедовский обычай.

Я разбил пирамидку своей битой, и деревяшки разлетелись по сторонам. В этот момент на поле вошел Александр Данилович:

- Ваше Величество, поздравляю.

Я сначала не понял, с чем он меня поздравляет и ответил:

- Данилыч, удар был хорош, но столько восторга?

- Да нет, Ваше Величество! Шведы принимают условия мира, и даже за счет Единичных пожертвований, то есть взяток отдельным людям, нам удастся сохранить земли, выкупив их процентов на тридцать дешевле.

Это была хорошая. Прекрасная новость:

- Вели отдать приказ палить из всех пушек. Срочно напечатать в газетах! А что там с Карлом?

Меньшиков замялся:

- Убит в собственном парламенте.

Это была не самая приятная новость. Но был убит враг, страшный враг России. И на этой земле наступил мир. Мир. После почти двадцатилетней войны с сильнейшей державой Россия могла праздновать победу. И я тогда смог бы пойти по стопам Петра. Сделать то, что он не успел, а именно короноваться Императором.

- Не затягивай с торжеством, - сказал я.

- Ваше Величество, будет исполнено! – ответил Меньшиков. Поклонился и ушел.

Игру можно было сворачивать. Время опять ускорилось, и необходимо было делать дальнейшие шаги.

День был прохладный, каким и положено быть в конце ноября. Снега было мало, но он не таял и воздух был свежим и прозрачным. Деревья Летнего сада, уже успевшие подняться, ветвями расчерчивали голубое, такое редкое для этого города небо.

Я прокручивал в голове разговор со шведским послом. Эрик фон Эркенгальдт был хитрой, изворотливой фигурой, и прямого приказа на убийство Карла от нас он не получил. Но не получил он и прямого запрета на смерть короля. Я видел как он смотрел на золото, которое Меньшиков расстилал перед ним, и думал, что мы купили его не задорого. Сэкономив много золотых монет для казны.

- Посол, все ли Вам лично понятно? Война ведь не нужна и шведскому народу, ни мне, новому царю. А цели войны мы достигнем. Наша армия, наш флот, наше оружие, стали не хуже шведских. Как и сталь.

Фон Эркенгальдт смотрел на золото, щедро рассыпанное по столу.

- Ваше Величество, - сказал он и я отметил, что по-русски он говорил без акцента, - я принимаю Ваше предложение. Вот только если Карл не согласится?

Я обдумал вопрос.

- В конце концов, - сказал я, - были прецеденты. Англичане, вот рубят головы королям не сомневаясь. Голову Карлу, кстати, отрубили совсем недавно в 1685 году. Кстати, тезке, Вашего правителя.

Аргумент был непробиваемый. Они даже пропустили мимо ушей множественное число «королей».

Этот разговор дал свои всходы через время. И теперь Карл Двенадцатый был мертв и его тело лежало в усыпальнице королей.

А я шел к своему дворцу. Я подошел ко дворцу. Вышколенные слуги открыли двери. Охрана, наряженная в стрелецкие мундиры, с русскими саблями на поясах, и пистолетами в подобиях кобуры осталась снаружи. В доме было жарко натоплено. И было чуть душно.

Обед уже ждал в горнице, где был накрыт стол. Щи, жареный поросенок с гречкой и морс.

Там же, в горнице, сидел и дядя - Иван Алексеевич Мусин-Пушкин. Он встал при моем появлении. Но вид его сиял:

- Поздравляю, государь!

- Спасибо, дядя, - назвал я его так, по-родственному, как и называл в узком кругу.

То, что он является сыном царя Алексея Михайловича, было известно практически всем приближенным. Но называть публично я его так не хотел.

Мы обнялись.

- Пообедаешь? – спросил я его.

Он кивнул и ко столу были поданы еще тарелки из немецкого фарфора и приборы. Отменять это заведение Петра я не хотел. Хотя в фарфоре были налиты и положены русские блюда.

Первый голод был утолен жаркими щами.

- Что, примешь предложение? – спросил я его, - похоронишь отца и венчаешь меня императором?

Он помолчал и сказал.

- Да, пожалуй, теперь время и принять патриаршество, в новом соборе Александра Невского, и тебя венчать и брата похоронить.

- С чего начнем? – спросил я.

- Сначала изберем патриарха, - ответил он.

- У тебя все готово?

- Выборные три недели ждут команды, - ответил он.

Я вспомнил, что он просил дозволения созвать русский народный собор, и кивнул.

- Тогда завтра, после торжеств, - сказал я, - а теперь, надо на молебен, в Петропавловский собор.

Мы вышли из Летнего дворца. Прошли по набережной, спустились туда, где на Неве уже были подготовлены сани, которые должны были домчать нас по льду на Заячий остров. Путь был неоднократно проверен и чист. Зима началась рано и лед встал на Неве прочный. Не ноябрьский, а январский лед.

Солнце начало клониться к закату, делая синий лед розовым, почти кровавым. Падающие снежинки зависали в воздухе, и со стороны, наверное, казалось, что мои сани едут в капельках разбрызганной крови. Это было красиво и жутко, наверное. Впрочем, я сам не видел крови ни на своих руках, ни на руках моих приближенных.

Оказавшись в теле растерянного, гонимого отцом, царевича, я с удовольствием видел, как его тело, истерзанное месяцами пыток, оживало. Вместе с этим оживал его не великий, но цепкий ум, а при добром характере Алексея Петровича, Россию ждал бы неплохой государь.

Лошади несли свой размеренный бег. Снег под санями хрустел. Пушки Петропавловской крепости били холостыми зарядами в вечернее небо. Народ с набережной, пока еще почти полностью земляной, отвечал криками: «Ура!».

Встал и я на санях и крикнул тоже, приветствуя тяжелую победу:

- Ура! Эге-гей!

Меня не останавливал ни сидящий рядом граф Мусин-Пушкин, ни сидевший напротив князь Меньшиков. Кафтан распахнулся, и свежий ветер холодил мне грудь. Мы мчались и вскоре поднялись по проложенной по берегу дороге и въехали в крепость.

Как только сани коснулись земли острова, то сразу же раздался приветственный колокольный звон. Люди, стоявшие по бокам дороги, кричали здравицы: «Ура царю Алексею! Ура!».

Я улыбался и отвечал им. На лицах людей была написана радость долгожданной победы. В толпе почти не было иностранной одежды. Богатые, царские шубы, стояли рядом с крестьянскими зипунами и мундирами, переделанными под стрелецкий наряд. Все они, все русские люди стояли здесь и принимали величайшую победу над супостатом.

Подъехали к церкви. Здесь зипунов стало поменьше. Стоявшие в охране преображены были одеты в иноземный мундир. Эту традицию я ломать не стал. Пока не стал. До похорон отца.

Встречал и митрополит Феофан. Хитрый, с прищуренным взглядом полугрек-полумалоросс. Ему было уже тесно опять в правилах древнего благочестия. Но вел он себя смирно, и решено было убирать его только после выборов патриарха. Да и ехать ему предстояло на Соловки, а в Печеры.

Придворные поклонились до пояса. Иностранные специалисты изобразили полуприседание. По особому, кося взгляд на меня посмотрел недавно прибывший из Англии любимец Петра, алхимик, мистик и астролог Яков Брюс.

Начался молебен. Сейчас никто не посмел остаться в шляпе, как было еще недавно при батюшке. Немцы чувствовали, что их влияние утекает, и скоро они станут здесь если не лишними, то обслугой.

Не было и вдовы Петра – Екатерины, вместе с сестрами. Екатерина находилась под полуарестом в Зимнем дворце, где ее охранял мой доверенный полк – полк Московских стрельцов. Восстановленный мной полк и прибывший в Петербург.

Служба шла приподнято. Все ожидали новых назначений, наград. Утверждения имений. Особенно сиял владетельный князь Меньшиков. Он ожидал подтверждения своих прав на владение Ингрией, Финляндией и Эстляндией.

Я не стал его разочаровывать и даровал ему владения во всех этих областях. Но сейчас был час триумфа мой и покойного Петра.

Вышел на проповедь Иван Алексеевич Мусин-Пушкин, облаченный в черный, почти монашеский кафтан, но дорогого сукна и украшенный редким черным мехом соболей, и алмазами. Недовольно сверкнул очами Феофан.

Я знал, что завтра основная борьба развернется между ними двоими. Кому быть Патриархом.

Иван Алексеевич начал свою речь:

- Много смут терпела Россия. Много лет была в небрежении. Но теперь, по воле Великого Петра и сына его Алексея совершена величайшая победа в истории. Побежден коварный, злой враг. Много жертв принес народ. Много могил и памятных крестов стоят по всему берегу Балтийского моря. Но жертвы ваши не напрасны. Великий город Петербург памятник вам всем.

Почтим же и в радости их память. И пусть будет у них Вечная память!

Проникновенный голос и слова запали в душу каждого, кто был в этот момент в церкви. Вспоминали и отступление у Нарвы, когда шведы громили русских. И триумф Полтавы. И Гангутское сражение. Стояли склонив головы седые генералы. И за плечами вспоминали дни битв молодые полковники.

И я стоял и смотрел на детище отца своего. И понимал и свою причастность к этой победе. Пусть и на последнем этапе.

Завершилась служба. И подошли все за поздравлениями. Целовали руку мне – царю и адмирал Апраксин, и генерал-фельдмаршал Головин. А потом, как на Пасху трижды целовались.

Знал я, что закатил бы Петр большую ассамблею по поводу этого праздника.

Но не таков был нрав Алексея. Праздничные гуляния были скромны и больше для народа. А для приближенных был русский, богатый по еде, но скромный по выпивке пир. Накрыты были столы в шатре, разбитом внутри крепости, на площади около монетного двора.

Когда мы вышли со службы уже темнело. Кровавый закат заменялся зимними сумерками.

И тогда я отдал приказ и в небо взлетел дракон фейерверков.

После чего вошли мы в шатер и занял я свое место. В центре стола. По правую руку сел Меньшиков. По левую Мусин-Пушкин. Пока не Патриарх он мог сидеть на пирах невозбранно.

Все шло своим чередом. Помянули отца. Выпили за победные полки и за их командиров. И в десятом часу пора было расходиться. Завтра был важный день и открывался Собор.

Откланивались гости. Кого и подхватывали слуги. Поклонился и уходивший Яков Брюс. Но кланяясь он попросил аудиенции:

- Ваше Величество, - сказал он с легким немецким акцентом, - дозвольте поговорить с Вами наедине.

Меньшиков сверкнул очами, но промолчал.

- Подходите к семи, сразу, после заутреней к завтраку, - сказал я Брюсу.

Тот поклонился и вышел, запахнувшись в плащ, делавший похожим его на черную птицу.

Меня отвезли во дворец. Маленький царевич Петр уже спал. Я не брал его на такие молебны, как сегодняшний, но на завтрашнем Соборе он должен был быть всенепременно.

В жарко натопленных комнатах было тепло. Я разделся и лег в кровать с пологом. Хотя печи во дворце стояли голландки, на стенах висели ковры. Сейчас я перестраивал все под русский вкус Алексея и в европейском, по проекту и по духу дворце воцарялась русская Азия.

Сон пришел сразу. Но был рваным, и мне привиделось кафе. Там за столиком три великих правителя России обсуждали мою судьбу. Я понимал это, хотя слов разобрать не мог. Петр горячился. Его лицо раскраснелось. Иосиф раскурил трубку, но от гнева акцент в его словах стал жестче. И лишь Грозный улыбался хитро в свою роскошную бороду.

Петр почувствовал, что я наблюдаю за ними и крикнул, прорывая пелену времени и пространства:

- Берегись Брюса!

С этими словами я и проснулся. Все тело было в поту, и я понял, что подхватил болезнь в безумной, как выяснилось, скачке по льду. Голову ломило и то жар, то холод, бродил по телу.

Но надо было вставать. Я попросил морсу из клюквы и его мне принесли. Я выпил его стало полегче.

- Принесите мне квашеной капусты. И капусты с плесенью достаньте! – отдал я короткий приказ.

Мой слуга поклонился, но переспросил:

- И обычной, и с плесенью?

- Да и побыстрее!

Поднесли чашу для умывания. Я окатил руки и лицо.

Затем пошли дворовые с одеждой для молитвы. Подштанники. Штаны, вышитые жемчугом. Простая рубаха и рубаха нарядная. Потом был красный, с минимумом украшений кафтан.

Пока я одевался принесли капусту. Я съел капусту обычную, получив ударную дозу витамина «С». Съел и плесень. Пенициллин здесь еще не изобрели. Но надо было выкручиваться.

Пока мне одевали сапоги я стал чувствовать себя получше. Но решил на Собор ехать не сначала, как было оговорено, а только после избрания Патриарха.

Я послал к Мусину-Пушкину:

- Вели передать, что буду только после избрания.

Пока меня одевали, подошел священник. Он благословил меня. Я попросил:

- Сегодня покороче.

Тот кивнул и начал утреннее правило.

В своей жизни я не молился. Но царевич Алексей, теперь царь, любил молитву. И я тоже стал находить отраду в этих словах. Занесенный непонятно какой волей в тело человека, по истории уже мертвого к этому дню, я не ощущал себя ни мертвецом, ни покрытой пылью историей. Все было новым. Свежим, и если так можно было выразиться, юным. Молитва закончилась. Священник благословил меня. И я вышел к завтраку не переодеваясь. Завтрак был домашний. Без придворных и это этикетом допускалось.

Глава 8 Завтрак с Брюсом

Завтрак был накрыт в столовой на две персоны. Иногда я завтракал один. Чаще, ко мне присоединялся Меньшиков. И тогда речь могла зайти как о делах государственных, так и о делах мирских. Александр Данилович мог вспоминать свою босяцкую молодость, встречу с Петром и их заграничные поездки.

Иногда приезжал Мусин-Пушкин. Тогда мы беседовали о прекращении гонений на староверов, и объединении Церкви.

Иногда приглашался учитель немецкого и итальянского языков для детей Андрей Остерман.

Иногда посещал Тихон Стрешнев. Тот говорил больше о духовном состоянии страны, но поворачивал это через экономику. Его можно было назвать христианским социалистом, естественно, с поправкой на время.

Но сегодня я не ждал приятной беседы. Я раздумывал над тем, зачем Брюсу со мной говорить и понял, что сегодня мне предстоял бой. И каким бой будет, мысленным, магическим, или физическим, я представить не мог. Тем более, я слышал предостережение Петра. И понимал, что направлено оно мне, а не царю Алексею.

Когда я вошел в столовую, все встали и поклонились. Поклонился и стоявший у двери высокий, черноволосый человек. По его лицу нельзя было сказать, сколько ему лет. Он был чисто выбрит. Брови, как и волосы, были черны. Зубы были ровные, белые. И морщин на лице не было. Его кожа была бледна, но казалась смуглой. При повороте, его лицо менялось, словно меняя свою форму. Я попросил, чтобы нас помимо слуг, подававших еду, охраняли отобранные рубаки – штурмовики, спрятавшиеся за шторами. Это были отобранные бойцы, прошедшие в войне не один штурм. И я верил им, как себе. Но сейчас, я понимал, что этого, при случае, будет недостаточно.

Яков Брюс был не простым человеком. И у многих закрадывались сомнения, человеком он уже был, или чем-то большим. Или чем-то меньшим. Точка зрения зависела от веры смотрящего. И все же я думал, что это был человек, пксть и занимающийся черной магией.

Я подошел к столу. Сел на стул во главе стола. Слуга задвинул стул так, чтобы мне было удобно.

На стол была подана каша гречневая и каша овсяная. Стояли испеченные оладьи. В мисочках была сметана и несколько сортов варенья. Даже свежая клубника из аптекарского садика, и свежие яблоки из погребов были на столе.

- Садитесь, Яков Вильгельмович, - пригласил я гостя.

Тот еще раз поклонился и сел напротив меня. Я не хотел есть, но глядя на аппетитно накрытой стол голод взял свое. Я намазал на хлеб, только что испеченный масла. Кивнул и мне положили оладьи.

Взял ложку малинового варенья. Положил на них сверху. Сначала мы ели молча. То есть ел я. Брюс только изучающее смотрел.

Потом я спросил:

- Зачем пожаловали?

Тот все еще молчал, и по-прежнему ничего не ел. Его пальцы, белые, вымоченные в кислотах, с отполированными ногтями, начали вдруг быстро двигаться, что можно было бы сравнить с игрой на пианино, или аккордами на гитаре.

Голова моя начала кружиться, и я начал раздваиваться, выходить из тела царя Алексея. Брюс убыстрял движения пальцами. А вот для меня время застыло.

Я хотел крикнуть, чтобы мне помогли, но я оказался словно в сахарном, не до конца застывшем, но густом сиропе.

Мгновение спустя я оказался на площадке средневековой башни. Внизу меня шумел город, и вдруг я понял, что это Москва, того петровского, вернее алексеевского времени. Дымили трубы домов. Торговцы выходили с лотками на улицы. А в дымке виднелись белые стены Кремля. Над стенами Кремля висела белая, словно накинутая шаль, полоса белого тумана. Я смотрел на старинные проспекты, на мощеные, припорошенные снегом улицы. На старинные усадьбы с вековыми деревьями и напитывался мощью древнего, вечно живого города. По улицам шли возы, наполненные товаром. Уже открывались таверны и кабаки и к ним тянулась вереница людей. Кто шел завтракать, а кто совершать сделки, сидя в тепле за кружкой легкого кваса. Я рассматривал детали, пытаясь соотнести облик города с тем, который я видел в командировках в Москву. Но никак не мог сориентироваться. Неизменными оставались только башни Кремля. И даже не их внешний вид, а само их наличие. Мои размышления прервали.

- Ты что в этом времени делаешь? – спросил сзади меня голос. Я повернулся и увидел Брюса, в его истинном обличии. Старый, дряхлый старик с желтыми зубами. Его морщины свидетельствовали о сотне прожитых им лет. Астролог, жрец и маг вопрошал меня. На его тело была накинута выгоревшая, почти истлевшая мантия.

- Кабы знал, ответил, - сказал я, оглядывая площадку. Это была небольшая, шага четыре на четыре площадка-балкончик, огороженная фигурной кованой оградой по пояс человеку среднего роста. Брюс стоял спиной к затворенной, но не запертой двери, черным квадратом, выделявшимся на стене, сложенной из камня. Я понял, что башня лишь хочет выглядеть древней, а на самом деле она недавно, лет двадцать назал как сложена.

В руках у Брюса ничего не было, но под плащом-мантией виднелся черный, с ручкой в виде головы собаки, кинжал.

«Ничего не бойся, выхвати, как сможешь, кинжал и убей чародея – раздался в голове голос Петра».

Совет был хороший, и я начал по маленькому шажку приближаться к стоявшему напротив.

Мой ответ колдуна не удовлетворил. Он рассматривал меня, человека одетого в одежду из 21 века. Костюм, рубашка, красный галстук, зауженные брюки и щегольские туфли из крокодиловой кожи.

- Кто ты, мать твою, такой? – еще раз, уже с гневом в голосе спросил колдун.

- Поясни, что ты хочешь слышать?

- Я читал звезды и делал гороскопы. Подверженный моему влиянию Петр должен был убить царевича, во славу Англии. Россия должна была впасть в безвременье на пятьдесят почти лет. Вы должны были навсегда потерять темп развития. А теперь появляешься ты и все портишь! Кто ты такой?! Какое право ты имеешь здесь быть и портить мой план?!

Я пожал плечами.

- Не свезло тебе, значит, товарищ колдун. Взялся я на твою голову.

Колдун усмехнулся.

- Это все еще можно исправить. После твоей смерти Петр Второй будет слишком мал. Его можно будет удавить. А на престол взойдет одна из сестер, а сначала их мать. Немецкая женщина, первая в череде, будет рожать немецких царей на голову вашему царству.

Брюс входил в раж. Из его горла раздавался поток русских слов, смешанных с немецкой бранью.

Я почти не слушал его, и постепенно подходил к нему на расстояние прыжка.

- … и так будет, пока последний царь-немец не сложит корону с себя…

Я прыгнул, вытянул руку. И схватился за рукоятку кинжала. И время опять замедлилось. Я снова очутился в потоке сладкой патоки. И опять Петр в голове закричал:

- Бей в сердце, а то уйдет!

Движения мои стали быстрее, и я сумел вытянуть кинжал, повернул руку и ударил старика в сердце.

Это было не сложно. Брюс с удивлением посмотрел на меня. На рукоять, торчащую из груди.

И тут его плоть начала рассыпаться на мелкие, составные, словно бумажные лоскуты. Я остался стоять с кинжалом в руке, но это продолжалось недолго.

Меня вернуло в прежнее тело царя Алексея. Я вновь очутился за столом, напротив Брюса. Он вновь был молод, но за мгновенья все изменилось. Из его носа начала сочиться тонкая струйка крови. Он положил ложку. Поднес правую руку к носу. Вытер кровь. С удивлением посмотрел на нее. А потом рука резко упала. Глаза закрылись, и он рухнул головой в тарелку. Тарелка подскочила. Посыпались на пол вилки и ножи.

Я спокойно смотрел на него. Потом крикнул:

- Доктора! Срочно!

Иван Блюментрост, дежуривший при царе практически постоянно, оказался рядом. Он уже пришел на службу. Успел переодеться и просмотреть утренние испражнения. Он нашел их хорошими, и утренняя простуда моя отступила. Что было причиной, пенициллин в капусте, или ударная доза витамина «С», или смерть Брюса, я сказать не мог.

Яков Брюс лежал головой в каше. Доктор пришел и знаком попросил поднять его. Слуги выполнили просьбу. Блюментрост вытер лицо пациента салфеткой. Откинул ее.

Я сдержался, чтобы не отшатнуться. Лицо Брюса побагровело, и местами стало почти черного цвета. Его Глаза закатились, оставив только белки глаз. Доктор пощупал пульс. Проверил сердцебиение.

- Удар, Ваше Величество.

- Прогноз?

- Не определенный. Пациент пока жив. Сейчас я уложу его. Пущу кровь. А так он будет только в руках Божьих.

Я кивнул.

- Сделайте все, что только возможно.

Доктор затягивать не стал. Слуги положили Брюса на кушетку. Доктор раскрыл чемоданчик. Взял из него острый скальпель. Серебряную глубокую тарелку.

Он разрезал кафтан и обнажил правую руку лежавшего Брюса. Кожа на руке была дряблой, в отличие от пальцев. Доктор поднес к руке серебряный скальпель и тонко провел по вене. Кожа и черная вена раскрылись. Кровь пошла не сразу. Она была густого, черного цвета. Цвета крови мертвого человека. Наконец, спустя почти минуту первые капли начали падать на серебро тарелки. И как мне показалось, соприкасаясь с серебром зашипели.

- Священника, - тихо попросил я стоявшего рядом охранника. Тот кивнул и вышел из комнаты. Капли падали, пенились и капали вновь.

Вскоре вошел священник. Тихий старик, служивший еще при моем деде, был очень стар, но службу держал верно, и был бодр духом. Он посмотрел на вяло текущую кровь. На врача. Потом сказал:

- Алеша, простите, Ваше Величество, вам лучше выйти, - а потом тихо добавил, - дело не чисто, здесь может быть колдовство, и дух будет искать выхода.

Я перекрестился и приказал начинать.

Отец Алексей спорить больше не пытался. Он оправил рясу. Крест и тихим, напевным голосом запел молитву на изгнание бесов:

- Да воскреснет Бог, и да расточатся враги его…

Брюс начал дергать конечностями. Из правой руки кровь побежала быстрее, и она начала попадать на стены и пол.

- Да бегут от лица его ненавидящие его…

Тело Брюса начало изгибаться дугой. Из его рта начали доноситься звуки:

- Уйди! Уйди! Уйди! Тебя здесь не должно быть…

Священник читал дальше, и слова Брюса превращались в тонкий, пронзающий душу вой.

Священник достал святой воды и брызнул на Брюса. Вода оставила глубокие раны на шипящей коже его лица. И вдруг вой прекратился. Брюс сел. Его глаза приобрели осмысленное выражение, и он сказал явственно:

- Отпусти мне грехи.

Священник посмотрел на него. Закончил молитву и сказал:

- Аминь! Господь отпустит их тебе.

Но выражение глаз Брюса изменилось вновь. В них появилась злоба и коварство. Лицо, по которому стекали лоскуты кожи, ощерилось.

- Держите его, - приказал я слугам.

И четверо здоровых парней взялись за его руки. Кровь перестала течь, хотя тот вырывался. Было видно, как здоровым парням тяжело сдерживать его. И Брюс закричал, глядя на меня:

- Самозванец! Вон из царя! Уходи в свой мир! Ты все испортишь!

Терпеть я это больше не мог. Я оглядел комнату, ища, чем можно успокоить Брюса. Столовое серебро. Фарфор. Картины на стенах. Наконец, я перевел взгляд на камин.

На стене над камином висела царская, подарочная серебряная сабля. Я подошел к камину. Вынул ее. Спросил священника:

- Благословите, отче!

Тот кивнул. Я подошел к Брюсу, или тому, что в нем было. Размахнулся, и сабля отделила шею его от его же головы.

Голова издала визг. Люди отпустили тело и закрыли уши, так тот был нестерпим. Голова покатилась и застыла около камина. Тело же встало. Прошло шаг, другой.

Я выставил саблю. И тело Брюса воткнулось в нее. Потом задергалось, встертив серебро и упало.

Во время всей этой сцены доктор стоял, прижавшись к стене. Его стройное сознание неверующего человека было поколеблено. Да и второй раз за короткое время, штатский доктор присутствовал при криминальном трупе.

В комнату вошел мой камердинер. Верный слуга и почти друг.

- Приберитесь здесь, - сказал я ему.

- Доктор, Брюс умер от удара, Вы поняли?

Тот несколько секунд смотрел на меня. Затем кивнул:

- Да, Ваше Величество.

Я похлопал его по плечу.

- Держитесь, надеюсь, трупов больше не будет. По крайней мере, в ближайшее время.

Я подошел к священнику, попросил:

- Отче, переосвятите все, когда уборка закончится.

Он также кивнул.

- Не волнуйтесь, государь, все будет исполнено.

Позже, мне сказали, труп Брюса завернули в мешковину. Голову доставляли отдельно. Как тихо говорил мне доверенный слуга:

- Государь, глаза головы вращались. А пальцы трупа скребли. Мы запихали их в мешки, и пока мы ехали, мешковина была порвана в нескольких местах, а веревки ослаблены.

Приехав же в Петропавловскую крепость, на огромной колоде мы разрубили тело на несколько частей. Это было не тело живого человека. Требуха вся сгнила. И воняла тухлятиной. Сердце было заменено на железный механизм. После того, мы просмолили все части, куски тела их сожгли на костре. Горели они плохо. Дергались и пытались выбраться, и, не смотря на смолу, гасли. Хорошо была святая вода. Ей и побрызгали. После чего гореть стало лучше. Костер был большой и дым от него был виден по окрестным улицам. Но мы сожгли тело до пепла. Пепел собрали. И пепел рассеяли за городом, в болотистом районе Лахты, где в ближайшие триста лет он никому не мог навредить. Над местом рассеяния праха собралась куча черных, огромных воронов. Они носились и кричали…

- Что они кричали? – спросил я.

- Они кричали, что когда на этом месте вновь будет построена башня, то Петербургу быть пусту, ибо Господь не любить строителей башен.

Я задумался. Что значить опять будет башня? Когда на месте жтой пкстоши она уже была? На эти вопросы у меня не было ответа.

Но обо всем этом мне сообщат только вечером, а пока… Пока я был рад, что успел все-таки позавтракать. Я был свеж и бодр, как и бодр был Алексей. Он почти не проявлял себя, когда шли утренние приключения. И я надеялся, что его ум, принял их спокойно. Алексей умел уходить в себя, и не подавать оттуда вида. Я как то заглянул в его мысли. Они были далеко, в раннем детстве, когда и отце его и мать еще не разошлись.

Принесли еще раз умывание. После чего меня начали облачать в одежды. Это были роскошные, образца царствования Алексея Михайловича наряды. В них было тепло и красиво. После облачения, я вышел в коридор, где меня уже ждал наряженный в подобную одежду мой сын - трехлетний царевич Петр.

Он держался за руки мамки, и поклонился мне. Я подошел к нему. Он поздоровался:

- Здравствуйте, отец.

- Здравствуй, Петруша. Сегодня мы едем на Собор, приветствовать Патриарха.

- А кто им будет?

- Им будет дедушка Иван, - отвечал я ему.

Царевич радостно улыбнулся. По его беленькому личику воссияла радость. Курчавые светлые волосы были скрыты под шапочку. Он любил дедушку Ивана Мусина-Пушкина. Тот любил заниматься царевичем и дарил ему подарочки. То привозил ему деревянную лошадку, то раскрашенную деревянную сабельку в настоящих ножнах, украшенных драгоценными каменьями. Алексей по хорошему завидовал сыну. Он, никогда не знавший ласки отца, никогда не получавший от него одобрения, знал, что его сын, под его покровительством и заботой сможет вырасти другим.

Более сдержанным, более уверенным в себе. Более готовым к трону.

- Сани поданы, - сказал вошедший слуга. Мы вышли из Летнего дворца и сани, через Марсово поле, понесли нас через Миллионную улицу, к Невскому проспекту. Воздух был морозен, и небо, в отличии от вчерашнего дня затянуло облаками. Из них шел легкий, но все заметающий снег.

Со стороны Казанской церкви, и дальше от церкви на Литейном проспекте несся колокольный звон. Нас встретил вестовой. Сани остановились и офицер доложил:

- Ваше Величество, Патриарх избран. Для его вступления в должность ждут вас.

Я уточнил:

- Кого избрали?

- Ивана Алексеевича Мусина-Пушкина.

Я кивнул. Это была хорошая новость.

- Что Феофан Прокопович?

- Пока задержан до выяснения обстоятельств.

Я кивнул вновь и приказал:

- Едем в лавру!

Глава 9 Патриарх и Собор.

После смерти Петра, как только был принят закон о свободе совести в России, отменявший гонения на христиан старообрядческого толка, Иван Алексеевич Мусин-Пушкин, начал готовить Собор по выборам Патриарха. По скитам, по дальним северным краям, по краям Сибирским, поехали гонцы, которые везли с собой подписанную царем Алексеем грамоту, о том, что узники, пострадавшие за веру, должны были быть отпущены. Преследование русской церкви прекращалось. Делалось это не всегда спокойно. Малороссийские священник, получившие чины архимандритов и епископов в губерниях, с помощью денег, посулов, или недовольных приходом русского царя немцев, сидящих на губернаторских постах, старались замедлить, замылить, оттянуть освобождение томящихся людей.

Но тогда приезжали новые губернаторы из старых дворянских фамилий, и иностранцев сажали в те узилища, из которых выпускали священников и монахов. Колесо репрессий удалось остановить.

Тоненький поток потянулся сначала в Европейскую Россию, а оттуда в Москву, а из Москвы, самые верные, самые стойкие верующие люди потянулись в Петербург, на выборы Патриарха Русской объединенной Правоверной Церкви.

Они приходили, прибывали в потрепанных, прожженных пытками и огнем одеждах. Там их принимал Иван Алексеевич. Разговаривал, одевал и поселял у себя во дворце, расположенном недалеко от Лавры, в начале Невского проспекта.

Среди этих людей были обветренные стужей русского севера лица. Были и клейменые словом «Вор», «Еретик», и просто знаками «СТ» на лице люди. Знак «СТ» означал старовера.

И вот декабрьским утром, еще до рассвета, наступавшего в это время года в Петербурге поздно, все эти люди собрались в Александро-Невской лавре, чтобы присутствовать на службе, которая открывала Собор по выборам Патриарха.

Их суровые, закаленные в невзгодах лица, контрастировали с сытыми, раскормленными лицами монахов лавры, и митрополичьих людей. Отвыкшие от труда, питающиеся ежедневно, не смотря на посты, мясом, предающиеся утехам люди в мягких одеждах, стояли рядом с людьми, прошедшими лишения, голод, пытки и ссылки.

Службу вел митрополит Петербургский, архиепископ Псковский и Новгородский Феофан Прокопович. Придворный авантюрист высшего подбора, происхождение ведущий от малороссийской шляхты обладал подвешенным языком и грамотностью в угождении государю. Он не промолвил ни слова, когда в течение многих лет Петр не назначал выбора Патриарха, постепенно отменяя все древние уставы самоуправления Церковью. Наоборот, он сминал все установления симфонии, то есть взаимного уважения церкви и государя. Он сминал ростки самоуправления церкви, подчиняя ее не верящему в нее Петру. Он писал ему хвалебные письма, преследуя одну цель – разрушение и усекновение Православной Церкви.

Да и как было не отменять русскую церковь выпускнику академии иезуитов? Не даром, когда его рукоположил сам папа в соборе Святого Петра в Риме, он сказал Феофану:

- Ты едешь в варварскую страну схизматиков. Ты можешь убивать, воровать, лгать, подличать. Но ты должен привести их к истинной вере под мою власть. А если ты не сможешь этого сдать, то ты должен разрушить их церковь изнутри. Ты должен вырвать жало православия, их становой хребет духа из них.

Горели свечи, и пахло серой, которую пытались заглушить ладаном, смешанным с кровью убиваемых восточных христиан. Папы давно планировали и строили планы и на Левобережную часть Малороссии, которая ушла от них семьдесят лет назад из-за недальновидной политики польских панов. И теперь, в новой русской смуте и церковном расколе, они видели свой шанс. И шанс этот был и в том, чтобы пообещать Петру Императорскую корону в обмен на отказ от православной веры.

И еще и для этого был нужен Феофан, как змей, втереться в доверие Государя. Подогреть его гордыню, вселить яд абсолютной, никому, и даже Богу не подотчетной власти. И тем самым привлечь его побрякушками, выдаваемыми Римским престолом.

- Жестче, жестоко действуй, сын мой, и отпускаю тебе все грехи, прошлые, настоящие и нынешние, - говорил Папа.

И вернувшись в Россию Феофан действовал жестко. Где деньгами, где связями в только что присоединенной при Алексее Михайловиче части страны, он добился назначения своего в Киевскую Духовную Академию. И это будучи католиком. Под напором православного казачества он принял православие. Но принятие и смена веры были для него показными. Необходимыми шагами для дальнейшего продвижения.

И дальнейшие его действия показную смену веры подтвердили. Феофан сминал старинные богослужебные установления, заменяя принятыми и почерпнутыми у греко-католиков обычаями. А те, кто сопротивлялся, были арестованы и пытаемы. Он писал в своих наставлениях:

- Пытать всех без жалости. Пытать всех до того момента, пока они или не отрекутся, или не признают себя виновными в инкриминируемых деяниях.

И его подручные жгли пятки. Пытали огнем и убивали. Никогда еще, даже при гонениях Никона, не сталкивалась Россия с поистине иезуитской хитростью и инквизиторской жестокостью.

Но сейчас он чувствовал, что власть уходит у него из рук. Утекает, как вода. Со смертью своего покровителя, загадочной смертью, о которой ходили слухи, он понял, что его власть зашаталась. Не кстати была и болезнь Брюса, с которым он беседовал только вчера вечером.

И он чувствовал явственное сопротивление старой русской знати, одним из ярких представителей которой был Мусин-Пушкин. Феофан был сравнительно молод, всего 37 лет, и, надеясь на показную слабость нового царя Алексея, надеялся вопреки его воле взойти на Патриарший престол.

Но сейчас, читая знакомые, им правленые слова литургии, он видел перед собой в соборе не только верную ему паству, но и людей тертых. Гонимых официальной церковью и им самим.

Они показательно крестились двумя перстами, и многие из них отказались подходить к причастию. Служба была закончена, если не со скандалом, то и не с полным торжеством.

Феофан подозвал к себе доверенного служителя:

- После того, как духовенство выйдет, запри двери церкви, чтобы не допустить чернецов.

Служка кивнул. Задача была понятна, оставалось только ее исполнить.

Собрание решили проводить в огромной трапезной, вмещавшей до двухсот человек.

Там было расставлено сто пятьдесят один стул, делегатов от духовенства 71 представитель, дворянства 50 человек и остальных сословий 30 человек. Решено было, что побеждает простое большинство.

Из церкви малыми группами начали выходить монахи и высшие иерархи церкви, лично преданные Феофану. На клиросе оставался невзрачный священник, читавший молитву.

А вот в зал собраний входили люди, приятные Феофану. И входили только они. Вошло шестьдесят верховных чинов, назначенных им. Среди них были и ректоры духовных академий, и богатых южнорусских монастырей. Остальные одиннадцать человек, из северных митрополий были задержаны служками.

Вошло еще десять человек из дворянских фамилий. Из остальных сословий не допустили никого. Не было и второго претендента на патриаршество графа Мусина-Пушкина.

Феофан, перекрестившись тремя перстами начал речь:

- Благословясь, не затягивая вопрос, предлагаю голосовать. Кто за мою кандидатуру.

Кандидаты поднимали руки, и было ясно, что в этом полупустом зале их большинство.

Дьяки записывали протокол.

Феофан улыбнулся. Он сделал дело, и теперь можно было предъявлять результаты царю.

- Объявляю себя патр… - начал он провозглашение. Но тут двери распахнулись под ударами.

В зал вошла рота стрельцов, а за ней входили в палату остальные делегаты. Посередине их был Мусин-Пушкин в богатом боярском наряде.

- Арестовать смутьяна, - он указал на Феофана. Делегаты того подскакивали с мет, но никто не решился оказать сопротивление. Стрельцы были парнями крепкими и лично преданными графу.

Положение сейчас поменялось кардинально. Теперь в зале были служивые, родовитые и просто дворяне. Были и купцы, и земледельцы, лично свободные крестьяне и казаки. Мусин-Пушкин разговаривал с каждым из них, и набирал бы большинство даже без ареста Феофана.

Граф вышел на помост, где были поставлен стол и стулья для самых знатных, из принимающих участие в собрании. Там же, рядом, но выше всех стоял двойной трон для государя и его наследника.

Граф Мусин-Пушкин отдал короткий приказ:

- Арестовать Феофана.

Зал ответил вздохом. У кого вздох был радостный, у кого, кто еще не понял, что их дел проиграло гневный. Но большинство промолчало.

Два дюжих полковника подошли к Феофану. Тот не сопротивлялся. Сник и постарел сразу на много лет. Он понимал, что его ждала не Киево-Печерская лавра, не монастыри Москвы, а в лучшем случае Валдайский монастырь, куда сослали мятежного патриарха Никона, а Соловецкий монастырь. Да и то верно, патриархом он не успел побыть и секунды. Интронизация была не завершена.

Граф Мусин-Пушкин, обращаясь к собранию, сказал:

- Наша задача, моя задача, не вселять раскол в ряды церкви. Церковь, как и тело Христово не делимы. Все мы, христиане должны жить на своей земле под единым управлением, и нести свет нашей веры во все края. Кто крестится двумя перстами, тот продолжай креститься. Кто тремя, тоже не беда. Чей священник, того и правила. Но елееварение будет только в Петербурге, на Патриаршем дворе в лавре. И причастие станете получать в любой церкви и не отказывать.

Это было суровое слово, которое в полной мере не могло удовлетворить ни староверов, ни представителей новой церкви. Но это было предложение, которое позволило бы остановить войну, и не драть тело Церкви дальше.

- А теперь будем голосовать, возражений не приемлю. Кто за мою кандидатуру?

Начали подниматься руки. Большинство новых священников поддержало его. После ареста своего лидера, они боялись за свои места. Но были и такие, которое не подняли руки вверх. Но их не согласие ничего не решало. За выступили светские фракции. Дворяне, купцы, крестьяне и казаки голосовали за Ивана Алексеевича.

Подсчитали голоса. Сто тридцать пять человек проголосовало за него. Это была убедительная победа человека, который хотел примирить Церковь внутри себя.

Раздались здравицы:

- Да здравствует Патриарх!

И с этим возгласом раскрылись двери. Побежали монахи на колокольни и сначала в Лавре, а затем по всему Петербургу и по всей стране зазвонили колокола. После лет безвременья и притеснений Церковь получила нового главу.

Иван Алексеевич вышел, чтобы облачиться в священные одежды. Это было не окончание церемонии, ведь должна была быть служба в Соборе. Но на нее ждали царя Алексея и царевича Петра.

Сани мчали нас до Лавры сквозь колокольный звон. Люди стояли и крестились, провожая наш поезд сняв шапки. Победа шла за победой. После вчерашних празднований победы над шведом, сейчас верующие праздновали конец раскола.

Перед литейным проспектом сани замедлили ход. Мужик, везший воду на худой лошаденке не смог затормозить, и сани повернулись боком, и огромная, сто ведерная бочка перевернулась. Охрана царского поезда уже подъехала туда. Дюжие молодцы собирали народ и мужики уже ставили и бочку и сани. Но открылась другая беда. Возница куда-то делся. А лошадь не хотела идти с чужим человеком. Упиралась передними ногами, и проталкиваясь вперед, все больше загораживала проезд.

Шестое чувство кольнуло меня. Слишком удобная была позиция. Слишком легок было выстрелить в царя, скажем из соседнего окна двухэтажного строящегося здания. Слишком нетороплива была охрана. Рубаки были готовы к прямому столкновению, но не были готовы к коварному покушению, не виданному на Руси. О яде заботились и проверяли все напитки и еду. Но яд был старым, знакомым способом еще с принятия Россией Византийского пути и образа политических действий. А вот так, на улице, открыто покушаться? Нет, такого еще не было.

Но голос Петра в моей голове говорил, что если такого еще не было, то это не значит, что не будет. Слишком многим мое царствование наступило на змеиный хвост. И англичанам, за которыми стоял шотландец Яков Брюс, колдун и чародей, было не выгодно прекращение войны России со Швецией, и Ватикану, который видел в Петре возможного крестителя Руси в католическую веру.

Я вышел из саней и приказал двум верным людям.

- Закрыть наследника. Оборонять ценой своей жизни.

Они кивнули. Я осмотрел улицу. По одной стороне ее был глухой деревянный забор, за которым ради праздничного дня была остановлена стройка. Отсюда я опасности не ждал. Не было там высоких точек, с которых просматривалась дорога. А стрелять через щель в заборе было бесполезно. Стой пешей и конной охраны отделял меня от убийц.

А вот напротив, был постоялый двор, четыре окна которого выходили на проспект. И на втором этаже, как я понимал были комнаты, сдающиеся внаем посуточно. Вот это место было идеальным. Но должен был быть какой-то сигнал.

И как только я это сказал, кто-то из толпы, вызвавшись помочь, прикинулся пьяным и затеял на ровном месте ссору:

- Не мучь животное, прекрати тянуть!

Я понял, что это сигнал. Я осмотрел место. Сани, в которых четыре человека стерегли маленького царевича Петра. Впереди разгорающаяся потасовка. И я, стоявший напротив забора, как идеальная мишень. От окон дома напротив меня закрывали несколько конных, которые уже готовились проехать вперед, открыв обзор стрелкам.

Я принял решение и крикнул:

- Конные стоять.

Приказы в охране выполнялись на отлично. Конные остановили коней. Я пригнулся, и сокращая дистанцию приблизился к ним. В стал за коня.

Подъехал мой начальник охраны. Тихо, чтобы не спугнуть я приказал:

- Проверь комнаты в постоялом дворе. Там должен быть стрелок.

Старый стрелецкий полковник Болотников, помилованный после почти пятнадцати лет опалы, был старым, опытным воином, привыкший к засадам врагов. И их коварству. Все эти годы он служил на южной границе, отражая набеги на Московское царство кочевого люда. Он был верен роду Лопухиных и после смерти отца я вернул его из ссылки, доверив свою охрану. Мать же пока была в Новодевичьем монастыре, ожидая венчания на царство в Архангельском соборе.

Болотников понял все сразу. Он приказал, не привлекая внимания, прикрыть меня конями и людьми.

Тихо приказал, и уже через несколько минут смутьян лежал связанный, с руками заломленными за спину. И после этого лошадь перестала упрямиться, и пошла, освобождая дорогу.

Болотников, взял людей, и пошел через главный вход в постоялый двор. Еще несколько пошли задним ходом. Не знаю, не у кого потом было спросить, почему стрелки все же решились стрелять. Может быть от безысходности, может быть потому, что им были отпущены все грехи и они хотели на небо.

Как я и предполагал, первый выстрел раздался из среднего окна. Дымок, звук, и первая передо мной стоявшая лошадь поднялась на дыбы, раненая в заднюю ногу. Всадник был опытен и сумел удержать животное.

Других двух выстрелов я не видел. На меня навалилось двое человек, из охраны, и я не видел, как из окон вылетают мертвые тела двух человек. Я не видел, как они падают на деревянную мостовую, и как из их ран течет кровь.

Зато, когда через несколько минут подошел болотников и приказал охране отпустить меня, я видел, как тела нападавших складывают к стене. Как отгоняют любопытных.

Я остановил охрану. Подошел к толпе и сказал:

- Благодарите Бога, царь ваш жив!

- Ура!

- Благослови тебя Бог.

Такие слова и добрые пожелания были мне ответом. Я не мог допустить, чтобы слухи о покушении, а еще об удачном покушении разошлись.

Я подошел к связанному. Жестом показал, чтобы его подняли на ноги. Поднес отточенный, церемониальный, но не менее от того смертельный кинжал к горлу.

- Кто? – спросил я.

И не выдержав то ли взгляда, то ли энергии в голосе, злоумышленник прохрипел:

- Феофан.

Глава 10 Самосуд.

Слух о происшествии распространился по городу мгновенно. От рабочих, литейных кварталов, до Адмиралтейских верфей покатился тяжелый, поглощающий радость от избрания Патриарха слух:

- Немцы Царя убить хотели!

Почему немцы, и кто первый об этом сказал, никто после не дознался. Но почему имя Феофана связали с немцами было понятно. Его церковная политика заигрывания с чуждыми Росси церковными традициями была известна. И подобно черной туче, закрывавшей солнце, это весть накрывала город черным покрывалом. Люди прекращали работу. Кузнецы брали молоты, конюхи вилы, пекари и мясники ножи.

- Бросай работу, Петрович!

- Куда, день впереди!

-Бросай, немцы царя хотели убить!

Умудренный годами старый мастер откладывал угольник. Накидывал полушубок и брал в натруженную руку тяжелый строительный молоток.

Ручейки людей стекались в огромный поток, который выплескиваться на улицу, и начал стекаться к Лавре. В нем были и красные от жары печей лица, и лица торговцев в разнос, на щеках которых расцветали красные от мороза цветы. Здесь были и лица гардемаринов и студентов Университета. Все они, любили нвоого царя и шли ему на выручку.

Весть дошла и до Ингерманландского полка. И солдаты, тоже набранные в основном из русских людей, вышли из казарм. Полковник Штрауфберг пытался воспрепятствовать этому. Но был арестован и посажен под замок. Пока обошлось без рукоприкладства. Но двух капитанов, из немцев побили. Командование принял на себя лейтенант из одной из ветвей Долгоруких.

Наш поезд успел доехать до нее, под приветственные, а не злые выкрики людей. На мостике, прокинутом через небольшой канал меня и сына встречал избранный Патриарх. Имя он решил себя взять Алексей, в честь отца и в честь русского митрополита Московского Алексея. Патриарх протянул мне руку и я поцеловал ее. Патриарх благословил царя. Это был символ возвращения традиции, при которой царь правил самовластно, но видел над собой Бога.

Мы вместе с Патриархом прошли через мост, через ворота в собор, где певчие воспели Славу Господу. Я встал на почетном месте. Патриарх взошел к алтарю, где с головы его сняли мирскую шапку и возложили патриарший клобук, украшенные ликом архангела.

Зазвонили колокола лавры еще раз. Но в городе звон этот заменялся звуками набата. Огромное, неудержимое море шло по Невскому проспекту. Ручейки отделялись от него, вот уже начали ломать двери кирхи св. Анны, на Невском проспекте, стоявшей почти напротив Гостиного двора.

Купцы же в самом гостином дворе закрывали лавки. И отряд стрельцов занимал оборону ворот. Но не грабить собирались люди, а мстить за унижение, которому подвергались во времена Петра.

Был вытащен на улицу старик-пастор. Он пытался образумить толпу, но был убит ударом по голове.

Были вытащены из церкви и там же убиты несколько офицеров и морских офицеров из немцев и голландцев. Кирха загорелась, а толпа пошла дальше.

По пути было разгромлено несколько немецких магазинов, но их владельцы успели укрыться у русских соседей, и жертв удалось избежать.

Агенты Болотникова и начальника тайной канцелярии Петра Толстого сработали оперативно.

Недовольство, относящееся ко всем немцам, удалось канализировать, замкнув на фигуре Феофана.

На углу Лиговского проспекта и Невского к людям присоединились колонны солдат. Но грабежей удалось избежать, пьяных осаживали сами идущие рядом, и толпа, напившаяся крови, начинала успокаиваться. Раздавался смех и шутки.

За то время, пока люди шли к Лавре, удалось подвести несколько рот Семеновского и Преображенского полков. По льду Невы, от Петропавловской крепости пришли войска гарнизона.

Молитва шла. Я стоял и рядом со мной, держась за ручку, стоял мой наследник, царевич Петр. Болотников подошел ко мне, наклонился:

- государь, люди идут требовать головы Феофана.

Я кивнул:

- Скажи Меньшикову, пусть выходит тоже.

Я передал руку сына стоявшему рядом с ним его учителю-дядьке.

Патриарх продолжал службу, а мы вышли на крыльцо.

Я Болотников, Меньшиков, Тихон Стрешнев, Петр Голицын стояли там.

- Что делать будем, господа, - спросил я, - только коротко. Времени у нас нет.

Болотников начал:

- Мы можем перебить людей силами Преображенского и Семеновского полков. Но будет кровь, и это в целом, твои люди, Государь.

Тихон Стрешнев, переживший много бунтов и стрельцов, и народных выступлений сказал:

- Выдать Феофана. А потом уговорить народ разойтись.

Петр Голицын кивнул:

- Людям нужна кровь, и кровь не только простых немцев, но и гонителей православия.

Я посмотрел на Меньшикова. Тот был спокоен. Сосредоточен и зол.

- Что скажешь, Данилыч?

Он повернулся. Как и в минуты опасности он становился злым и веселым:

- Дадим народу крови. Пусть порвет Феофана.

Я задумался. У меня было только несколько минут. Вариант разогнать преданных людей я не рассматривал. Сюда, на площадь стекалась моя опора. Те, кто поддержал мое воцарение, и те, кто будут дальше поддерживать его. Но и самосуда я допустить не мог.

Я спросил:

- Болотников, свидетель на месте?

Тот кивнул.

- Подготовить срочно царский трон для суда, напротив моста. Мы будем судить Феофана и вздернем его сами. Но на глазах людей.

Болотников кивнул. Он был исполнительным человеком.

Патриарх не дослужил службу. И через несколько минут, как только толпа приближалась к Лавре на наскоро сколоченном помосте сидел я, патриарх, мой маленький сын и несколько сенаторов, включая Меньшикова. Люди замедляли ход. Снимали шапки и крестились.

- Государь жив, и с ним наследник!

Люди спокойно растекались по площади. Но с боков площади нас охраняли готовые к стрельбе и бою части лейб-гвардейских полков. Эти части выделялись своей одеждой и строем от людей, собравшихся на площади. Наряды у них были старые, петровские. «Потешные» наряды, как их называли люди. Люди же были одеты, кто в праздничные русские шубы, кто в честные рабочие полушубки. Солдаты же и офицеры Ингерманландского полка были одеты в стрелецкие красные кафтаны.

По договоренности выступил патриарх Алексий:

- Честные христиане, в чем нужда у вас до государя? Есть ли просьбы в этот праздничный день.

Люди молчали, потом кто-то из толпы крикнул:

- Воренка Феофана хотим! Повестить немецкого шпиона!

Толпа радостно откликнулась гулом.

- Уймитесь люди, - сказал патриарх, - и мы хотим справедливого наказания. Но по суду Царя и по его воле! И сейчас, при вас этот суд будет осуществлен.

При этих словах на помост ввели давешнего неудачного стрелка.

Тот стоял в разодранном кафтане. По лицу был виден его страх. Запекшаяся кровь шла полосой ото лба по щеке, до шеи.

- Говори, что знаешь, - приказал начальник Тайной канцелярии Толстой.

Тот, размазывая по лицу сопли и слезы начал:

- Подговорил меня Феофан, митрополит и архиепископ, на царя покушение подготовить.

- Немцы были с ним связаны?

- Про то мне не ведомо, но подговаривал он один.

Ввели и Феофана. Гул толпы не одобрительно встретил его. Он был без шапки, в порванной в нескольких местах богатой архиерейской рясе. Его черные волосы и борода топорщились в разные стороны, что вкупе с его чернотой лица придавали ему обличие черта из народных лубков.

- Этот тебя подговаривал, - спросил Толстой у мужика.

Тот кивнул и сказал:

- Как есть этот.

Потом попытался пасть на колени. Но стражи его удержали:

- Не казните меня, ради детей малолетних… Умоляю, помилуйте…

На людей, привыкших к мольбам и просьбам преступников, его мольбы не производили никакого впечатления.

Патриарх поднял руку:

- Слово царю!

И огромная масса разрозненных людей замолчала. Я стоял перед важнейшим выбором своей жизни. От этого момента, фактически началось мое царствование и слава о нем. Не с победы, огромная заслуга, полная заслуга, была Петра Великого.

Я выдержал паузу. И сказал громким, всем слышимым в тишине голосом:

- Виновны. И приговорены к смерти. Четвертование и сожжение праха!

Народ охнул. Люди были удовлетворены. И я не нарушил традиции. Как царствование батюшки началось с четвертования стрельцов, так и сейчас народ ждало развлечение. Вышел чернец и осужденные приняли последнее причастие.

К этому времени на освобожденное место была выкачена огромная колода, на которой уже распяли безымянного покушавшегося. Солдатам лейб-гвардии тоже было интересно, и они, опустив ружья, вышли из переулка, почти смешавшись с толпой.

Пока шли приготовления, из центра города подтянулись сбитенщики – люди разливавшие теплые, согревающий напиток «сбитень», похожий на русский глинтвейн – смесь вина и трав.

Патриарх распорядился начать раздачу памятных подарков. Их было заготовлено с избытком, о чем мы с ним договорились заранее. Повторения Ходынского поля, где при коронации Николая Второго погибли тысячи людей, я допустить не хотел. Солдаты обеспечивали порядок, и теперь, вместо злобы разрушения, над толпой царило ожидания зрелища казни ненавистных преступников.

Наконец, приготовления были выполнены. На помост, рядом с колодой вошел палач с помощниками. Это были среднего роста люди. И если ты столкнулся бы с ними в толпе, на рынке, или в трактире, то никогда бы не сказал о роде их занятий. Простые, с русыми бородами приятные лица.

Старший палач кивнул, и двое его подручных привели первого, неудачливого человека. Он смирился со совей судьбой и не стал сопротивляться. Его раздели, оставив только тканные нижние штаны. Растянули на колоде, привязав кисти рук и ступни к специальным, прибитым к колоде железным ушкам. Затем перетянули бедра, также ловко и предплечья.

Четвертование должно было идти по всем правилам. Палач подошел ко мне и поклонился:

- Государь, можно начинать?

Я кивнул. И он задал уточняющий вопрос.

- Перед четвертованием удушить?

- Его да, Феофана нет.

Палач кивнул. Перекрестился. И началась казнь. Палач незаметно что-то сказал, и два дюжих его помощника перекрутили веревку на шее распятого на колоде. Это была милосердная смерть. Все дальнейшее напоминало разделку туши. Сначала отделены были кисти. Потом ступни. Потом человека постепенно укорачивали на десятки сантиметров. Но ему это было уже все равно. Он уже давно умер. Потом отделили голову и подняли за длинные космы. Люди, охая на каждый стук топора с восторгом приняли поднятую голову преступника. Наступил короткий перерыв.

Стало прохладно и вновь сбитеньщики разнесли свой горячий напиток. Они тоже были довольны. Выручку они делали не на один месяц за один только сегодняшний день.

Подручные вымыли колоду от крови. Вывели Феофана Прокоповича. Он держал себя спокойно. Слишком спокойно для простого авантюриста. И я еще раз убедился, что он не простой человек, а прошедший специальную подготовку в Ватикане. Я помнил, как смотрел фильм про иезуитских миссионеров, как их изощренно пытали в Японии, и как они с достоинством умирали. Я думал, что это ложь. Но сейчас, глядя на Феофана, я подумал, что это может быть правдой.

Феофан демонстративно отказался от священника. Перекрестился слева направо и забормотал что-то по латыни. Он не спорил, когда с него снимали одежду. Он ничего не говорил, когда его клали на колоду. Но когда он произнес отчетливо:

«Эт спирито санти». Я понял, что он закончил молитву, и теперь можно ждать, что он будет что-то говорить.

Так и произошло:

- Язычники, схизматики, вы все будете с вашим нечестивым царем гореть в аду. Придет время и немецкие рыцари понесут вам свет и просвещение католической веры. Придет время, в ваших храмах будут конюшни и свинарники, а после перерыва папа пришлет к вам послов и дети ваши примут его власть. Кровь моя освятит эту землю и на ней вырастет новая ветвь католической, истиной веры….

Народ недовольно ворчал, слушая эту проповедь. Но были и такие, которые запоминали слова безумного человека.

Я приказал:

- Заткните его.

Болотников кивнул. Легко для своих лет вскочил на помост. Подошел к колоде и с размаху опустил кулак на рот Феофана. Удар был крепок. Брызнули зубы и кровь. Лежащий человек закашлялся и поперхнулся. Но захотел продолжать:

- Истиной является лишь…

Болотников не выдержал и засунул ему в рот платок.

Он коротко приказал:

- Начинайте.

Первый удар топора сделал чистый срез и кровь брызнула по сторонам, запачкав сапоги Болотникова. Может быть она запачкали и его кафтан, но этого было не видно, ведь он и без того был красный. Но Феофан застонал громче. Болотников вынул плат и раздался вскрик, радостный для людей. Ведь преступник страдал.

Второй удар был менее чистым. Отрубить ступню с первого раза не удалось. И крик мучаемого был дольше и протяжнее. Кто-то перекрестился. Кто-то отвернулся. Но были и те, кто пришел из сжигаемых Феофаном скитов Они с удовлетворением смотрели на того, по чьей вине сжигались старообрядческие скиты. Сжигались с детьми и женщинами. Впавшими в безумие стариками, и маленькими, не ведавшими жизни детьми.

Кто-то вспоминал поругание веры. Как-то Феофан устроил чистку домов в Новгородской и Псковской губернии. Он собрал отряд из отпетых, ни во что не верящих головорезов. У них было современное оружие. У них было разрешение Синода и негласное поощрение Петра.

Рано утром отряд, состоящий из пятисот вооруженных человек и нескольких сотен телег, выехал из Петербурга по новой, только что сделанной трассе. Трасса вела на Москву и проходила через древнюю столицу Руси – Новгород.

Отъехав от столицы, была выбрана деревня, принадлежавшая родовитому, но отстраненному от дел полковнику Гришину. Отряд по хозяйски окружил деревню. Феофан подъехал к барскому дому на роскошной карете. Он вышел из нее в фиолетовой, расшитой жемчугом и блестящей золотом рясе.

Он протянул руку хозяину для поцелуя. Полковник брезгливо склонился и подошел под благословение.

- Старые иконы есть? – утвердительно спросил Феофан.

- Нет,– твердо ответил полковник.

- А если найду? – глумился Феофан.

Полковник задумался. Он не слышал, чтобы по дороге караван Феофана останавливался и требовал проведения обыска. Но с другой стороны, там, рядом со столицей были поместья ближнего круга и знакомцев Петра.

Его же имение было расположено в «старых» границах России. И он не имел ни личного знакомства, ни покровителей, которые могли бы потрепать нервы Феофану.

- Сколько? – спросил умудренный жизнью полковник.

Феофан назвал сумму большую, но вполне подъемную. Феофан не зря ездил в налоговое министерство, где смотрел выплаты с поместий в казну.

Полковник подумал. Осмотрел тихий, ничем не нарушаемый быт своего крепкого хозяйства и ответил:

- Прошу к столу. Подарок вам от меня будет собран.

Феофан радостно кивнул. Все шло по его плану.

А вот второму поместью повезло не так. Хозяин, лично знавший Алексея Михайловича, попытался возражать. И тогда его осадили в доме. А деревня была окружена.

Вольготно вламывались в дома люди Феофана. Переворачивали все вверх дном, и если находили, вытаскивали на свет старые, прадедовские иконы. Стаскивали их перед церковью на площадь. Там, специальный оценщик осматривал оклады, сдирал мало-мальски ценные, а сами иконы сваливал в кучу, не боясь ни их святости, ни щадя их красоту.

Не брезговали подручные сдирать и кресты. И иногда сдирали их вместе с одеждой молодых девок, насилуя и глумясь над ними.

Ввечеру отряд уехал дальше и строптивый боярин, посчитав ущерб, решил. Что лучше было заплатить. Челобитная царю ничего не дала. У Петра тогда были иные забавы.

А на площади, перед церковью горел костер из древних, намоленных икон….

И теперь, когда от тела Феофана отделялась часть за частью, люди крестились и говорили куда-то в небо, или глядя на молодого Алексея-царя:

- Есть Бог на свете!

Глава 11 Похороны Петра.

Я не стал дожидаться, когда части тела предателя и идейного врага Феофана сожгут на костре, сложенном у берега Невы. Я и царевич Петр были усажены в сани, и впереди нас поехал конный разъезд. Но ехать быстро не удавалось. Разгоряченный казнью народ, приветствовал Государя. Приходилось вставать, благословлять принесенных детей.

Вот женщина в полушубке, с убранными под платок волосами протягивает мальчонку, лет двух:

- Благословите, государь.

Охранник берет мальчика, подносит ко мне, и я накладываю на него руки.

Потом важно отдаю охраннику, тот передает крестящейся женщине.

- Благослови тебя Господь, Государь, - крестится она в след.

Едущие впереди стрельцы раздают мелкие монетки людям. Люди берут подношение, перекрещиваются, отходят.

Поезд едет медленною. Люди возбуждены. Всем хочется лицезреть царя. Люди чувствуют свою власть и наслаждаются ею. Мы подъезжаем к сожженной кирхе. Хмурый отряд полковника Болотникова охраняет уже сгоревшие руины. Поблизости толчется семья убитого пастора. Здесь же собрались и послы иноземных стран. Их, по моем приказу не отпускают.

Надо выходить. Поезд останавливается. Я выхожу к послам. Впереди меня идут с топориками четыре стрельца. Чуть позади идет Меньшиков и Толстой.

Послы кланяются. Я различаю посла Польши, Австрии, нового посла Швеции. Эрик остался в Швеции, устанавливая новую власть. Стать королем, даже с нашими деньгами не позволило бы его худородство, но занять видное место при новом короле он бы смог наверняка.

-Здравствовать вам, государь! – послы поклонились. Они замолчали, ожидая ответа.

- И вам здравствовать, люди посольские. То, что случилось здесь беда, которую было не отвесть. Слишком долго при батюшке терпел народ наш угнетения. Но и это не справедливо. Убытки будут покрыты за счет казны. Всем пострадавшим будет выплачена полная компенсация потерь имущественных и за потерю кормильцев. Детям, оставшимся сиротами будет до совершеннолетия платиться пенсия из казны. Из казны же будет восстановлена кирха.

Я успел обсудить данные меры с Меньшиковым, и он их одобрил. Все это не выходило за рамки дипломатической практики и не было ни слишком большим, ни слишком малым. Народы иногда бунтовали. И иногда при этом убивали иностранцев.

Послы поклонились. Я собирался уходить. Но тут, посол английский, сэр Френсис Блек спросил:

- А будут ли наказаны виновные?

Это была наглость и я высокомерно, как и полагается ответил:

- Со своими подданными я разберусь сам.

Тон был отрезвляющий, и я увидел, как посол стушевался. Но сам факт, что вопрос был задан свидетельствовал о том, что Англия не довольна нашим миром со Швецией. И могут быть пакости и от них, а не только от иезуитов.

Когда мы вернулись во дворец, уже темнело. Но были еще и дела. В кабинете за столом уже сидели Стрешнев, Долгоруков и Голицын. Вошли и мы с Меньшиковым.

Нам предстояло обсудить вопрос похорон Петра.

Утро озарило своим светом шпиль Петропавловского собора. Там уже с утра шли приготовления к заупокойной службе. И с первым, поздним лучом солнца зазвонили в колокола. Ворота Лавры раскрылись и величественная процессия, выехала из ворот.

Впереди были конные гвардейцы. На них были новые, сияющие серебряной вышивкой мундиры в европейском стиле.

За ними шли стрелецкие коны войска. На которых были красные как кровь шинели. Золотые пуговицы блестели в отраженных от шпилей лучах солнца.

Был мороз. И солнце блестело и на покрытых золотым инеем деревьях. Землю подморозило. Но все равно Невский проспект был полон людьми.

Все ждали последнего парада Царя Петра, который и совсем недавно всего пятнадцать лет назад основал этот город.

Многие не любили его. Многие были выдернуты его волей из тиши деревень и монастырских хозяйств в эту болотную, неприютную землю. Но были и те, кто искренне огорчался его смерти. Он давал людям толковым, людям жадным до жизни новый, не предполагаемый в старой России путь. Здесь стояли булочники и хлебопеки. Кузнецы и каменщики, стекавшиеся со всей страны по указу Петра, запретившего каменное строительство везде, кроме новой столицы.

Мерно тек впереди гроба караул. Гроб был установлен на большую, открытую карету так, чтобы все могли видеть нетленные, благодаря Брюсу мощи Петра.

Наверное, если бы не мороз, то его тело бы начало гнить без постоянных влияний уже мертвого чародея. Но пока оно сохраняло свою плоть и со стороны могло показаться, что Государь просто спит.

За гробом шел Патриарх и я. Новый царь и избранный глава церкви шли вместе. А дальше, в парадных мундирах шли его сподвижники. Сосредоточенный Меньшиков, в парадном, боярском наряде, через который от плеча к плечу шла орденская лента Андрея Первозванного. Новые ленты смотрелись несколько комично, сковывая движения. Но все надели их. И генерал Апраксин, и адмирал Головин, и многие, многие его выдвиженцы шли, прощаясь с ним.

После этого ехали кареты с царевичем и царевнами. Екатерину, по всеобщему согласию на похороны не допустили. Зато вместе с детьми ехала мать царя – царица Евдокия Лопухина.

Это была не старя еще, хорошо сохранившаяся женщина. Я с ней еще не успел пообщаться, ведь прибыла она перед рассветом из Москвы.

И я готовил себя к разговору с ней, выясняя через доверенных людей, как царевич Алексей общался с матерью.

Люди заметили это и шептались:

- Гляди! Царица православная из монастыря вернулась!

- А немка где?

Многие отвечали непечатно. Раздавались смешки. Но тут же соседи цыкали:

- Молчите, охальники! Ну, зубоскалить то!

Государь последний раз ехал по своему городу. Позавчера мы все обсудили.

Меньшиков предлагал, чтобы Петра похоронили в Лавре, рядом с Александром Невским.

Но я возразил:

- Должен Петр лежать в сердце города. И будут у него два заступника – Святой Александр в Лавре и Петр Великий в Петропавловском соборе.

Меня поддержал Долгоруков и Голицын. Патриарх Алексей поддержал тоже.

За каретами шли пешие войска. В черной форме морские пехотинцы. Моряки из Кронштадта. Пехотные и артиллерийские полки. А потом уже за ними шли остальные люди, которые сходили на мостовую. Все мы шли к собору через строящийся, одетый в леса город.

Иностранцев на торжество решено было не пускать. Еще не были забыты позавчерашние погромы. И еще шли полным ходом допросы в темницах той же Петропавловской крепости.

Толстой докладывал, что бунтовщиков выдергивают по одному. Но связи между ними нет. Я верил в это. Слишком стихийным, слишком никому не нужным был бунт.

Мы шли по светлому снегу по золотой дороге. И из труб в небо шел легкий, белый дым.

Было благостно и размерено. После позавчерашних событий, неудавшегося покушения, суда и казни виновных, люди успокоились и стали более смиренными.

Торжественно ехала процессия. Мужики и бабы крестились, провожая в последний путь неугомонного царя. Мишура, нанесенная им на быт русского народа, уходила, и в толпе почти не было иноземного тряпья. Шубы, кафтаны, полушубки царили в толпе. Маленькие детки были укутаны от хорошего, не влажного мороза.

Преодолели закрытую уже в деревянные леса сгоревшую кирху. И тут, впереди кортежа на вороном коне остановился всадник. Я узнал его. Это был фаворит Екатерины, служащий посольства Австрии, и начальник разведки посольства, граф фон Берг. Николас Берг был растрепан. По его лицу было видно, что он пьет последние недели. Мне докладывали, что после мягкой ссылки Екатерины в Зимнем дворце, он несколько раз пытался в него проникнуть. Даже сулил деньги прачке, за то, чтобы она передала записку царице.

«Милая Марта, я скучаю без наших встреч. И теперь, когда нет Петра, я хочу увести тебя в свои владения в нижней Австрии. Милая Марта соглашайся, пока наследник не закрыл тебя в страшные темницы русских царевен – монастырь. Вспомни судьбу сестры царя – царевны Софьи, которая скончалась в заточении. Любящий тебя Николас, граф фон Берг».

Прачка служила в канцелярии Толстого и уже через два часа перевод, записки был у меня. Послу намекнули, чтобы он держал у себя этого человека. Посол понял, и несколько уже недель не было слышно о нем.

Но вот теперь в торжественный день Николас фон Берг стоял перед кортежем в расхристанном камзоле и кричал на ломанном русском:

- Государь! Позволь жениться на вдове!

Я кивнул Болотникову. Несколько дюжих молодцов скрутили Николаса, и отправили в подворотни.

Скандал не разгоревшись, угас.

В Зимнем дворце в это время царило тревожное ожидание. Царица Екатерина, лишенная на время своих дочек, которые ехали вместе с царевичем и моей матерью, не находила себе места. В тайных письмах она писала фон Бергу, чтобы тот ускорил ее освобождение и побег с ним за пределы «варварской страны». Письма эти перехватывались либо служанками царица, работавшими на Меньшикова, либо конюшими, работавшими на Толстого, либо выкупались у секретаря Екатерины, работавшего на Болотникова. Екатерину, вернее Марту, как называл в своих письмах граф, и как она сам называла себя, об этом в известность никто не ставил. Приносились и после прочтения передавались адресату. Граф либо играл в тонкую игру, куратором которой был канцлер Австрии, либо откровенно глуп. Он не понимал, что дорога Екатерине сейчас только одна, вернее одна, сулящая жизнь, только в монастырь. И живой ее не только за границу, но и за границы монастыря не пустят. Спор только шел только куда ее определить. Патриарх Алексей говорил о Новодевичьем монастыре в Москве, где доживала свой век моя тетка - царевна София, которая была все же удавлена по приказу Петра десять лет назад, не дожив и до сорока двух лет. Там же жила моя мать – царица Евдокия Лопухина, последняя, если бы не умер Петр, русская по происхождению не морганатическая царица. Это искушало. Посадить разлучницу в ту же келью, где сидела и моя мать. Чтобы она лежала в той же постели, смотрела на тот же потолок и думала, как утекают ее минуты, часы, дни и годы жизни вдали и от сына и от любимого когда-то мужа.

Это было искушение. Но я понимал, что Москва, которая должна была вновь на какой-то период стать центром Власти, слишком близка, слишком доступна для посольств недружественных стран. Слишком часто подросшие сестры захотят видеть свою мать. Да и царевич Петр, непонятно как будет относиться ко второй жене деда.

Время было, но до отъезда в Москву надо было решить этот вопрос и граф фон Берг со своей идиотской выходкой выскочил как нельзя кстати.

Чаша весов склонилась не в ее пользу. И надо было прислушаться к самому заинтересованному советнику – Меньшикову, который был до Петра одним из ее любовников. Он хорошо знал мстительный характер царицы и советовал отправить ее далеко, на Север, за Вологду, за скиты старообрядцев, на Валаам, туда, где она, как бывшая жена царя-антихриста, не найдет себе ни сторонников, ни защитников. Там, за древними, поросшими стенами она, привыкшая к суровому, но все же теплу Балтийского моря, лишиться последней надежды и угаснет, вслед за своим мужем.

Я смотрел, как скручивают Николаса графа фон Берга. Как ломают ему руки. Как тащат в черный, неприметный возок позади процессии.

Болотников подбегает ко мне и докладывает:

- Государь, можно ехать дальше? – спрашивает и утверждает он.

Я царственно киваю, и процессия едет вперед. Вновь тронулись конные. Вновь тронулся гроб. Вновь Патриарх затянул древний, заупокойный напев.

Процессия двинулась дальше. Сани с телом государя спустились на лед, и по Неве началось шествие к крепости, где в соборе он должен был найти свое пристанище.

Последние сутки работали не покладая рук уборщики, и в строительных материалах был разобран коридор, чтобы люди беспрепятственно подошли к собору. Так и случилось.

Дюжие молодцы спустили гроб с Петром. Заколотили его и внесли в собор, где уже была подготовлена мраморная усыпальница. Патриарх заканчивал заупокойную службу. Плита была надвинута, и государь обрел свое место упокоения.

На улицах за государственный счет были выставлены поминальные столы. Ближние Петра и мои новые слуги должны были праздновать у Меньшикова, куда мы и направились.

Там я и объявил свою волю, направиться в Москву на коронацию, венчание на царствие по древнему обряду.

А еще я объявил волю о Екатерине. Вдове умершего Петра. По воле нового государя она должна была без детей направиться на Валаам, где к ее приезду должна быть подготовлена келья. Воспринимают все известие по разному. Молчит Патриарх. Тихо радуется Меньшиков. К его мнению прислушались, и он вновь почувствовал себя безраздельным правителем. Толстой молчит, он оглядывает присутствующих, записывая их тайные, никому не ведомые, как кажется придворным людям реакции. Но он сам, душевед, понимает их и записывает в неведомую книгу. Он понимает, что надзор за царицей возложен на него. И он его организует. Практически никак не отреагировали Долгоруков и Голицын. У них сейчас задача стоит другая. Им надо породниться с Меньшиковым, выдав сыновей за дочь Меньшикова. За одну из сестер, которая не будет царицей. Расклад по Екатерине и по ее дочерям они пока считают отыгранным. Дочери слишком малы. А Екатерине уже стелется путь в монастырь.

Молчалив и спокоен Тихон Стрешнев. Он не имел видов ни на Екатерину, ни против ее.

Решение утверждают. Пора приступать к вечерней трапезе. Все предвкушают хороший стол в доме у светлейшего.

Но двери открываются и слуга объявляет:

- Вдовствующая царица Евдокия.

После смерти Петра она приказала объявлять себя именно так. Боярского рода дочь, мать наследника, гордая, не сломленная годами заточения женщина ехала в Петербург на похороны Петра почти самостоятельно. Она, конечно, попросила моего дозволения, но это было формальным, почти ритуальным действием. Естественно, я не мог ей отказать в этом, поскольку был ее сыном.

Я видел в памяти царевича Алексея образы встреч с матерью, и чувствовал, что он ее и боялся, но и любил.

В зал вошла стройная, властная женщина на лице которой не было печати ни тоски, ни заточения. Ее красивый рот был сжат в тонкую полосочку .Она оглядела присутствующих, склонивших голову под ее взглядом.

Она ненавидела почти каждого из них. Это были те люди, которые будучи верными Петру, заточили ее в монастырь. Меньшикова, выкормыша Петра с самых низов, она ненавидела еще больше. Тем более, о помолвке ее единственного сына, ставшего царем России она узнала едва ли не первой. Она властно оглядела собравшихся. Потом наклонила голову, приветствуя меня по древнему чину:

- Здравствуй, государь.

Потом я махнул рукой и открыл объятия. Она подошла. Осмотрела меня, мо древний обряд и обняла. От нее пахло ладаном, лавандой и душистыми травами. Запах был терпкий, обвалакивающий, но и приятный. Сердце Алексея отозвалось на него.

- Здравствуй, сынок.

- Здравствуй, мама, - отвечал я ей.

Объятия длились не долго. Но у многих промелькнула мысль, что приехала истинная правительница, которая будет определять судьбу государства, через своего сына.

Ровно в зале горели свечи, освещая роскошь стен, покрытых гобеленами. Белый стол с золотой, заказанной в Германии посудой. Чешский хрусталь бокалов ждал наполнения красным вином.

Слуги расторопно ставили на стол еще один прибор. И разлитая тишина была прервана неосторожным касание золотой вилки о фарфоровую тарелку.

Это послужило сигналом.

- Пора к столу, - сказал я.

И тишина распалась осколками на много звуков. Вздохнул патриарх. Утер пот Меньшиков, и при этом золото запонки столкнулось с золотом обшлага кафтана. Отодвинул стул слуга, помогая сесть Голицыну.

Я сел и начал молитву. Ужин начался.