Царевич Горохов и Принц Лягух

Часть первая. Глава 1

Сергей Челяев

Царевич Горохов — 2

ЦАРЕВИЧ ГОРОХОВ И ПРИНЦ ЛЯГУХ

Роман в двух частях

Ну, дорогой читатель, вот мы и дождались. Перед тобой вторая книга нового юмористического цикла о юном попаданце «Царевич Горохов».

Жизнь не стоит на месте, победы сменяются неудачами, и Кащей наносит ответный удар! Нечисть подсовывает доброму, но слабохарактерному царю Гороху фальшивого наследника, как две капли воды похожего на Андрюшу, Царевича Поневоле.

Встревоженные друзья Андрюши — Иван-Ветер, Ворон Воронович и Козел Сидор — извещают его о смуте в Царстве-государстве. Самое страшное — то, что фальшивый наследник на самом деле — заколдованный Принц Лягух. И его появление предсказано в самых страшных Чернокнижиях. Однажды он сбросит свое колдовское обличье, весь покроется бородавками и...

Пожалуй, лучше даже не знать, что тогда произойдет! И поэтому Андрюша Горохов спешно собирается в путь-дорогу. Ведь он — Царевич, а царевич — это всегда Герой, пусть даже он сам в это еще не верит. Жизнь все равно заставит!

Не бойтесь лягушек, почаще ешьте гороховое пюре и вовремя сдавайте книги в библиотеку!

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. НАСЛЕДНИКИ И САМОЗВАНЦЫ

Глава первая. Разговор у городской заставы

Солнце припекало уже так сильно, что ни у кого не оставалось сомнений — весна опять победила. И Старуха-Зима — ничего не поделаешь! — убиралась восвояси, злясь, сверкая пустыми ледяными глазами и грозя клюкой пролетавшим над ней с веселым щебетом птичьим стаям. Они уже возвращались из теплых краев домой, петь песни, вить гнезда и растить будущих птенцов.

Бурый молодой лягушонок высунул нос из воды и торопливо поплыл среди тонких, прозрачных льдинок, весело загребая лапками. Лед в реках держится иной раз до самого мая, плавая у берегов ломкими широкими стеклами. А нынче Зима особенно рьяно сражалась с юной весною, каждуюпозицию отдавала только с боем. И поэтому в лесу, на опушках уже пробивалась травка, стоял солнечный и радостный апрель, но в воде еще плавали увеличительные стеклышки льдинок.

Лягушонок осторожно миновал острую кромку льда возле самого берега, выбрался на песок и высоко подпрыгнул. После чего застыл, удобно устроившись на высоком сером валуне и греясь на солнце. Он бережно и тщательно собирал энергию, подставляя теплым лучам то один, то другой бочок. Потому что дорога ему предстояла по лягушачьим понятиям неблизкая, и обедать он собирался на ходу, уже в пути.

Наконец он согрелся, слегка обсох и резво спрыгнул с камня. Впереди тянулось множество мелких ручейков, влаги было предостаточно, и он зашлепал вперед, туда, где меж деревьями виднелся просвет. Там заканчивался лес и тянулся тракт. А значит впереди — большой город.

Туда, как ни странно, и лежал путь маленького храброго лягушонка. Потому что нужно быть очень уж храбрым и безрассудным, чтобы отправиться в город, в котором повсюду ездят деревянные колеса, стучат кованые копыта и шагают во всех направлениях и во все стороны тяжелые сапоги — злейшие враги всех на свете лягушат и прочих очень маленьких существ.

Лягушонок был не только очень смелой, но и весьма целенаправленной натурой. А также обладал природной сметкой и весьма неплохо ориентировался на местности. Именно этим, наверное, и объясняется то, что в скором времени храбрый маленький путешественник выбрался из лесу, пересек несколько тропинок и одну широкую дорогу, заболоченным полем добрался вплавь до островка, над которым вился рой весьма аппетитных комаров и мошек. И, наконец, изрядно усталый, но зато сытый очутился у городской заставы.

Возле полосатого столба, обозначавшего начало столичных владений, сгорбился на скамье стражник-стрелец — здоровенный детина с широченными плечами, огромными руками-лопатами и обвислыми усами. Свою тяжелую алебарду с уже изрядно погнутыми зубьями он прислонил к дощатому грибку, защищавшему этот пост № 1 от непогоды и лучей весеннего солнца, уже потихоньку набиравшего силу. Стрелец изредка утирал шею и красное лицо вышитым полотенчиком-рушником, которое хозяйственно повесил на огромный ржавый гвоздь, вбитый над головой. На него же стрелец вешал и стальную каску, полагавшуюся ему как стражу городской заставы. Каска была одна на весь караул, и стражники передавали ее друг другу, зачастую даже не снимая с гвоздя.

Лучики солнца играли на медной поверхности каски, и лягушонок зажмурился. В следующую минуту он краем глаза, круглого и выпученного, заметил в небе длинный силуэт пролетавшего аиста. Зоркий аист, кажется, тоже заметил лягушонка, он даже повернул голову, пролетая над заставой и алебардщиком, внимательно изучая добычу.

Лягушонок, однако, и не подумал юркнуть в кусты или спрятаться каким-нибудь другим нехитрым, но верным способом. Вместо этого маленький храбрый путешественник пристально посмотрел на летящую великолепную птицу. А затем сделал судорожное сглатывающее движение, словно поймал пролетавшую рядом неосторожную муху.

Удивительно, но аист почему-то страшно смутился. Он даже сбился с ритма полета, засуетился и резко свернул в сторону, тяжко взмахивая большими и широкими крыльями. Через минуту он уже летел над полем, туда, где темнели силуэты редких крестьянских изб богатой и зажиточной деревни. На крышах домов в таких деревнях аисты очень любят селиться и строить гнезда. Старинный обычай гласит, что эти белоснежные птицы приносят любому дому мир и спокойствие, богатство и благоденствие. Что думают по этому поводу лягушки и жабы, никому доподлинно не известно.

Однако наш лягушонок проводил смутившуюся птицу явно ироническим взглядом, хотя и не так-то уж и легко прочитать на неподвижной лягушачьей морде подобие хоть какой-нибудь эмоции. Только холодное презрение ко всему на свете, за исключением комаров, мух и толстых, извивающихся червяков.

Однако этот лягушонок был не самым обычным представителем квакающего народца. Он прошлепал поближе к стражнику, примерился и вдруг, оттолкнувшись одним быстрым движением длинных голенастых лапок, вспрыгнул прямо на скамейку, рядом со стрельцом. После чего удивительный лягушонок внимательно поглядел на человека холодным немигающим взором и медленно наклонил голову.

— Ишь ты! — удивился стражник и, усмехнувшись, провел рукой по усам. — Прямо как живой!

Неизвестно что хотел сказать этим стражник, поскольку лягушонок и так был поживее многих. Шутка ли — отмахать такую дорогу, да еще и на лягушачьих своих двоих! Лягушонок был с этим решительно не согласен, потому что он подпрыгнул на месте от возмущения и проквакал:

— Я и так живой!

Если вы думаете, что стражник грянулся в обморок или тут же поседел от страха, то глубоко заблуждаетесь. В Лукоморье при большом желании говорить на человеческих языках способны и звери, и птицы, может быть, даже насекомые из числа особо крупных. Поэтому стрелец только крякнул и подкрутил усы, уже давно и безвольно повисшие как две сосульки.

— Ишь ты! — повторил он. По всему видать, его словарный запас по большей части ограничивался именно этим высказыванием. Но не будем спешить с выводами, особенно когда мы — в Лукоморье; ведь там возможно поистине любое чудо и даже еще чуть-чуть волшебства в придачу!

— Уважаемый рыцарь! — вежливо квакнул лягушонок. У него была довольно неплохая дикция для обычного, простого земноводного, из чего уже можно сделать первый существенный вывод: он вовсе не был Простым Земноводным! — Не могли бы вы удовлетворить мое любопытство? Мне крайне необходимо выяснить одну очень важную вещь.

Учтивый тон и хорошие манеры лягушонка, как ни странно, почему-то не очень понравились стражнику. Вежливость вообще все воспринимают по-разному: и как издевку, и как признак слабости, и даже совсем наоборот — как утонченную агрессию. И очень мало кто — как простую, самую элементарную вежливость!

Поэтому стрелец нахмурился, покосился на свою алебарду и сипло пробасил:

— Чего надо, гаденыш?

Лягушонок вовсе не обиделся. Да и какой смысл Очень Маленькому Существу обижаться на такую громадину?

— Не подскажете ли вы, где в городе отыскать вашего царевича? — спросил он. Тон лягушонка был вежливый, но отнюдь не заискивающий. И это стражника слегка нервировало.

— Какого еще тебе надо царевича, зеленый? — проворчал он, вытирая шею рушником.

— Полагаю, Ивана-царевича, — кротко уточнил лягушонок.

Стрелец с минуту тупо глядел на зеленого гостя, а потом вдруг разразился хохотом, весьма обидным, между прочим. Но у земноводных кровь холодная, и поэтому их не так-то легко пронять до самой глубины их естества. Поэтому лягушонок просто ждал ответа, не говоря больше ни слова, но и не сводя со стрельца пристального, немигающего взгляда.

— Эка куда хватил — Ивана! — хохотнул напоследок стражник, вволю отсмеявшись. — Да будет тебе известно, гаденыш, что Иванов-царевичей у нас и сроду не было. Одни только дураки все больше... Скажешь тоже!

И он покачал головой, гоняя усмешку из одного уголка рта к другому.

— Извините, рыцарь, — вновь обратился к нему лягушонок после некоторой паузы, в течение которой он, видимо, размышлял над ответом стрельца. — У вас что же, значит, никаких царевичей больше нет?

Стражник покосился на него и хотел, было, уже рассердиться. Поналезли тут всякие, мелюзга зеленая, да еще и выспрашивают государственные секреты! Но разве нужны лягушке государственные секреты, тут же смекнул он. Что она с ними делать будет — в болоте держать, под корягой?

— Как это — нет? — вновь лениво хохотнул стражник. — Нешто можно вообще без царевичей? А кому ж наследником быть? Кому царскую власть перенимать опосля того, как Горох...

Тут он резко прикусил язык. Тема эта была щекотливая, можно сказать, прямо-таки опасная, не говоря уже о том, что не стрельцова ума это дело.

— А кто же тогда в стольном граде царевич теперь? — уточнил лягушонок, который, скажем прямо, весьма твердо гнул свою линию — узнать все о здешних царевичах. Вот только зачем это было нужно длинноногому земноводному из заросшего тиной и ряской пруда?

— Известно кто, — процедил стражник сквозь зубы с немалым пренебрежением. — Малолетний отрок, царевич Ондрей. Счастливо обретенный после скитаний и безвременья — так говорится в царевом манифесте.

— А где его сыскать можно? — совсем уж тоненько пискнул лягушонок, из чего слушатель, более наблюдательный, нежели стражник, мог бы сделать еще один, далеко идущий вывод: волнуется болотный обитатель, да, поди, еще как!

— Известно где, — гоготнул вдругорядь стрелец и совсем уж развалился на скамье, откинувшись на опору дощатого грибка всем своим кряжистым, широким в кости телом. — Во дворце царя — где ж еще царевичу-то пребывать?

После чего покосился на лягушонка — экая все-таки тварь неказиста! — и хитро усмехнулся.

— Да ты, видать, норовишь сыскать самого царевича? В гости к нему, что ль, намылился, тваренок болотный?

— Хотелось бы, — печально вздохнул лягушонок.

— Можешь забыть про то сразу и — навсегда, — покровительственным тоном посоветовал ему стражник. — Прежде всего, потому, что не след царевичу со всякими гадами болотными и змеями подколодными речи гутарить. Уразумел?

И он строго покачал пальцем. Палец был грязный, заскорузлый и корявый. Не то, что маленькие, аккуратные пальчики его болотного собеседника.

— Ну, а если — захочет? — тихо спросил лягушонок, и его глазки, круглые и выпученные, впервые за все время этого странного разговора, чуть заметно блеснули. Точно в небе вечернем проявились первые звездочки. Но не набрали еще покуда силу, только так мигнули, для пробы и любопытства.

— С тобой-то? — иронически оглядел его с головы до ног стражник. Благо это было легко — лягушонок запросто уместился бы на ладони стрельца, да еще и место осталось бы для пары таких же!

— Ага, — скромно квакнул малыш.

— Вот незадача, — покачал головой детина, никак не решив покуда, смеяться тут надо или серчать на дерзость этого наглого головастика. — Ну, что ж, пучеглазый. Коли даже и случится чудо-чудное, диво-дивное, и сам наследник престола пожелает с тобой разговаривать, все равно тебе нынче удача не светит.

— Почему? — кротко спросил лягушонок.

— Да потому что светлый царевич Ондрей нынче пребывает на учебе. В отдаленных заморских странах, — веско прибавил стражник, словно вспомнив недавнее и двусмысленнее наставление охранного сотника Мышары — начальства лютого и злопамятного. О персонах царских говорить только согласно манифесту, который писан точь-в-точь, буковка в буковку с тайного приказа Карла Иоганновича.

— Потому не будет тебе у царевича нынче авдиенции, хоть ты ругайся! — пояснил стражник и, не выдержав, громогласно расхохотался. Так что даже алебарда вздрогнула и поехала наземь, елозя отполированным до блеска древком. Стрелец вдругорядь выругался, ухватил свое оружие, а когда обернулся, лягушонок уже проворно шлепал по дорожке, держа путь прямиком в Стольный Град.

— Смотри, чтоб тебя там ненароком телегой не раздавило! Аль в лошадином навозе не утоп, сердешный! — крикнул ему вдогонку стрелец. Лягушонок на мгновение замер, потом обернулся и вежливо поблагодарил:

— Спасибо, рыцарь!

А затем чуть склонил голову и на всякий случай уточнил:

— А других царевичей у вас случайно нет?

— Не припасено, — махнул ему на прощание рушником стрелец. — Но в следующий раз, уж коли твоя болотная милость пожелает, непременно представим тебе царевичей — хоть десяток! По пятачку в базарный день!!

И он залился басовитым, раскатистым смехом, даром что пребывал на важном посту, где должен был, согласно твердым инструкциям Карла Иоганновича и тяжелому кулаку сотника Мышары, «сохранять серьезное и вдумчивое выражение морды». А лягушонок запрыгал дальше.

Возле высокой ели, словно вставшей на караул у городской стены, он остановился. Внимательно огляделся вокруг, затем высоко подпрыгнул и шлепнулся в лужицу. Лягушки, как известно, не пьют, но во влаге нуждаются, как и все прочие живые существа, и поэтому впитывают воду через кожу всей поверхностью тела

Выбравшись из лужи, лягушонок посидел в траве, пожевал немного листик одуванчика и выплюнул. После чего покосился в сторону городской стены и улыбнулся широким, безгубым ртом.

— Пребывает на учебе, значит? В отдаленных заморских странах? Ну-ну! Учится себе и в ус не дует. А того и не знает, что за ним тут смерть только что приходила...

Лягушонок вздохнул, совсем по-человечьи. Чтобы было немудрено для существа, свободно изъясняющегося на людском языке. А в следующее мгновение на него легла высокая тень.

Обернувшись, лягушонок увидел высокого мужчину в черном плаще и огромных сапогах. У него был крючковатый нос, костистое лицо и острые, пронзительные глаза. И он манил рукой маленького путешественника.

— Извольте на минуту, молодой человек? — глухо сказал он, и его слова менее всего походили на просьбу, поскольку прозвучали они из уст человека, явно привыкшего повелевать.

— Я не человек, — спокойно сказал лягушонок. — Ты ошибся, сударь.

— Я никогда не ошибаюсь, — покачал головой мужчина. — Обычно ошибаются все остальные. Оттого я и бессмертный, между прочим.

— Кажется, я догадываюсь, кто ты такой, — задумчиво сказал храбрый лягушонок. Потому что он совсем не испугался ни носа крючком, ни горящих желтым огнем совиных глаз незнакомца.

— А я точно знаю, кто ты, — заверил его человек в плаще. — Может, поговорим?

Если бы мог, лягушонок сейчас бы, наверное, пожал плечами. И человек в черном плаще понимающе усмехнулся. Вот только в его усмешке не было и тени участия — только холод, вежливый интерес и бесконечное знание.

Глава 2

Глава вторая. Этот ужасный дневник наблюдений

Всегда остерегайтесь заброшенных библиотек и тайных дверей, пусть даже на вид и ничем не примечательных! В заброшенных библиотеках порой могут оказаться очень даже странные книжки, а за дверью вас могут поджидать еще более странные, прямо-таки невероятные существа.

И еще подчас неизвестно, что лучше.

Даже если волшебные истории начинаются в самом обычном и вовсе даже не большом городе в наши дни.

Во всяком случае, если бы вы об этом спросили Андрюшу Горохова, обыкновенного школьника и большого ума человека, он бы без раздумий выбрал книги. Но вот что удивительно: странные книги подчас оказываются волшебными, и чтение этих книг, увы, подчас приводит как раз к знакомству с малоприятными, а порою так и просто зловредными существами. Да вдобавок такими необычными, что в их существование трудно поверить человеку даже большого ума.

Удивительные и невероятные приключения Андрюши в Лукоморье начались как раз с науки истории и книжек о правлении будто бы реально существовавшего некогда царя Гороха. Зато теперь, убедившись на собственном опыте, что в истории действительно немало еще белых пятен, наш герой проникся к этой науке большим и вполне понятным интересом. Еще бы, ведь теперь он по удивительному и невероятному стечению обстоятельств оказался ни много, ни мало — единственным наследником царя Гороха, вторым человеком в Царстве-Государстве и настоящим царевичем. Тут бы, кажется, и почить на лаврах, и возгордиться, и нос задрать до самых небес, куда и альпийский козерог не запрыгнет!

Но вместо этого Андрюша Горохов, Царевич Поневоле и друг трех самых удивительных существ в целом свете, угрюмо сидел в своей комнате у окна и мрачно поглядывал на стопку книг, высотой с локоть. Эту башню книжной мудрости он сам и воздвиг этим утром, собственными руками. Дело было в том, что в его жизни, прежде такой увлекательной и безмятежной, вдруг грянул гром, да такой силы, что у Андрюши до сих пор трещала голова, и стучало в висках. И было от чего: в конце недели их на уроке по родной природе учительница Маргарита Петровна неожиданно известила весь класс:

— Думаю, друзья мои, пришло время проверить ваши дневники по наблюдениям за нашей любимой природой. Надеюсь, вы не забыли, что должны были завести их еще в первый день весны?

Гробовое молчание всего класса было ей ответом. Если даже кто-то и завел такой дневник — а Горохов не сомневался, что и тут, пусть даже в гордом одиночестве, без сомнения шагает Толик Рыбин по кличке Рыба, желчный и самовлюбленный тип, — то вряд ли мог похвастать большим числом записей и наблюдений.

— Надеюсь, что не забыли... — с большим педагогическим нажимом повторила Маргарита Петровна. — Вот я и попрошу вас принести свои дневники наблюдений к нашему следующему уроку.

— Если даже и забыли, то теперь уж точно придется вспомнить, — ухмыльнулся Рыбин. При этом он покосился на Горохова и иронически фыркнул. Странное дело, он почему-то был абсолютно уверен, что как раз-то у Горохова дела с дневником наблюдений обстоят, мягко говоря, не лучшим образом. И откуда только у него такая странная проницательность, хотелось бы знать?

— Интересненько, что можно сделать всего за три дня, — уныло проворчал пухлый Сливкин, рассевшись на двух стульях сразу. — Недаром ведь говорят: перед смертью не надышишься.

— Зато наешься, напьешься и выспишься! — заверил его вечный оппонент и дразнила Марик Пикин по прозвищу Шпилька. Сливкин лишь молча махнул рукой, даже кулаком грозить не стал. Когда падаешь в пропасть, уже не до занозы на мягком месте, кажется, всем своим унылым видом красноречиво говорил главный пухляк класса.

— А я всего только два наблюдения и записала, — прошептала Светка Реброва, веснушчатая особа с бесцветными глазами и вечно испуганным и жалостливым выражением на страдальческом лице. — Одно — про синичку, а другое... другое — тоже про нее, — печально констатировала она, и в ее глазах отчетливо блеснули слезинки. Впрочем, глаза Ребровой всегда были, что называется, на мокром месте. Поскольку это была весьма чувствительная и слезливая натура.

Андрюша же предпочел пока угрюмо отмолчаться. Ничего не поделаешь, а Рыбин прав, как ни крути. Рыбин, со своим вечным скептическим видом и авторитетными высказываниями, негласно считался лучшим историком не только во всем классе, но, наверное, даже и во всей школе. Об истории Рыбин знал, кажется, абсолютно все плюс еще чуть-чуть. А история, как и всякая серьезная наука, не прощает пренебрежения к мелочам. Даже если это — давнее задание по родной природе. Вот теперь и расплачивайся, дорогой Царевич Поневоле!

Вспомнив о своем титуле, Андрюша поневоле вздохнул: вот уж в Лукоморье-то все было не в пример проще! Борись себе со всяческими врагами, крепко дружи с верными друзьями, и при этом никто не заставляет тебя оформлять глупые дневники наблюдений или писать скучные доклады.

И вдруг его осенило! Горохов вспомнил о своем давнем и твердом решении, которое как раз касалось изучения родной природы. Да такой, рядом с которой любое наблюдение, хоть в поле, хоть на реке, да хотя бы даже и в самой глухой чащобе самого темного леса покажется жалким лепетом дилетанта! Он вспомнил о Сидоре!

В самом деле, как он мог об этом забыть! Едва только Горохов увидел Сидора в деле, его удивительные повадки и фантастические прыжки, как твердо решил: едва только у них в школе учителя зададут какой-нибудь доклад по животным или вообще, о природе, он обязательно напишет о козерогах. Ведь это такой удивительный зверь, оказывается! И почему только он, наследный принц-младшеклассник Горохов, если прежде и интересовался зверями, то все больше — динозаврами? Те ведь давно вымерли, а козлы и козероги — вон они какие!

И еще Горохов твердо сказал себе: никогда и ни за что никого в жизни больше не обзову козлом!

Вот тут-то уши нашего героя вдруг изменили цвет — от нежно-розового они стали стремительно краснеть, пока не разгорелись ярко-пунцовым пламенем. Ведь это обещание пока еще не было исполнено! А есть ли что-нибудь тверже крепкого слова, данного самому себе? Это что же, получается, ты сам себя и обманываешь?

Увы, к сожалению, сейчас приходилось констатировать: он, чего греха таить, по-прежнему частенько обзывался и в школе, и дома, и в остальной своей насыщенной личной жизни. И «козлом» — в том числе. И Рыбу иногда обзывал, и Марика-Шпильку, и уж тем более Сливкина, потому что уж очень вредный он тип и всегда горазд на всякие мелкие пакости и заподлянки. Но ведь разве можно этим гордым и прекрасным словом — «козел» кого-то всерьез обзывать? Да уж если на то пошло, им наоборот — гордиться надо!

Нужно было решаться: сейчас — или никогда! Потому что перспектива долго и нудно наблюдать за окружающей родной природой, да еще и фиксировать результаты своих наблюдений потом в письменном виде, с чувством, с толком и расстановой — нет, это определенно было выше сил нашего героя.

И Андрюша, помедлив секунду, нерешительно поднял руку.

— Что у тебя, Горохов? — поинтересовалась Маргарита Петровна, задержав на нем внимательный и, честно говоря, скептический взгляд. Однако в следующую минуту стало ясно, почему она так посмотрела на нашего героя.

— А что это у тебя уши такие красные? Уж не заболел ли? — с притворным участием сказала она. Так, наверное, лиса вежливо поинтересовалась бы здоровьем Колобка, прежде чем проглотить его.

— Это первое наблюдение, которое ляжет в его дневник, — саркастически заявил Рыбин, что-то меланхолически черкая на листке бумаги.

— Можете оставить при себе свои наблюдения, Рыбин, — сухо рекомендовала ему Маргарита Петровна. — У вас еще будет возможность ознакомить меня с ними, причем письменно.

На этот раз никто даже не хмыкнул. Все в классе почему-то были уверены, что как раз с дневником наблюдений у Рыбы все обстоит на пять баллов. Иначе он бы тоже помалкивал заодно с другими, позабывшими о родной природе.

— Так в чем дело, Горохов? — настойчиво уточнила Маргарита Петровна. — Вы себя хорошо чувствуете?

— Нормально, — мотнул головой Андрюша. Соблазн сказаться больным и смотаться с уроком был конечно же большим: ведь не каждый день такую возможность тебе предлагает, казалось бы, сам учитель. Но мысли нашего героя сейчас были заняты совсем другим, гораздо более важным.

— Я только хотел спросить, Маргарита Петровна. А можно вместо дневника наблюдений сделать доклад? О родной природе? И в письменной форме? — поспешно прибавил он.

— Что-то наш Горох больно полюбил доклады, — проворчал Сливкин. — Интересненько бы знать, о чем он там пишет?

Тут следует пояснить: после возвращения из Лукоморья, Андрюша сделал-таки доклад об эпохе царя Горохова. Он получился весьма большой и изобилующий фактами, не просто удивительными, но зачастую просто невероятными. А больше и лучше Рыбы в древней и вечно юной науке истории, по его собственному выражению разбирался только их преподаватель Максимилиан Георгиевич. Этот умный и веселый человек, по общему мнению всего класса, знал о мировой истории даже то, чего, наверное, никогда и не было.

Но даже Максимилиан Георгиевич, несмотря на поставленную Горохову жирную «пятерку» за доклад, попросил автора спрятать эти три сдвоенных листочка подальше и больше никому не показывать.

— История — наука, конечно, непредсказуемая, — пояснил он Андрюше, когда они остались в пустом классе после звонка. — Но ведь не до такой же степени, верно?

И он подмигнул нашему герою настолько серьезно и понимающе, что Андрюша только молча взял свой доклад и поскорее убрал в сумку. Вернувшись домой, он задумчиво оглядел свою комнату, кое-что прикинул в уме, после чего запрятал доклад о царе Горохе на книжной полке, сунув между двумя толстыми томами энциклопедии. Там ему и суждено было пребывать, покуда мировая история не продвинется настолько, что ликвидирует это существенное белое пятно, и о Лукоморье можно будет рассуждать уже открыто и всерьез, не опасаясь насмешек всяких там рыбиных и сливкиных.

А пока что Маргарита Петровна удивленно оглядела Горохова с головы до пояса, торчавших из-за его стола — все остальное было скрыто от посторонних глаз. Например, глянцевый и отлично иллюстрированный журнал о компьютерных играх, который Андрюша украдкой просматривал во время занятий. Он же не виноват, что его дал ему Валерка из параллельного класса с непременным условием: «только до конца уроков»!

— А что бы вы хотели избрать объектом своего доклада? О родной, окружающей вас природе! — уточнила она, произнеся последние слова с особым нажимом.

Последние слова учительницы Горохова слегка обеспокоили: он вовсе не был уверен, что козероги и прочие горные скалолазы из отряда копытных принадлежат к окружающей его природе. Но слово не воробей, вылетит — не поймаешь. И Андрюша на всякий случай слегка дал задний ход:

— Ну, не совсем окружающей... В общем, я хотел бы сделать доклад... про козерогов.

— Козерогов? — уточнила Маргарита, и ее глаза озадаченно сузились, словно Горохов намеревался сделать доклад о ее близких родственниках, а вовсе не об альпийских козлах, обитателях высокогорья и великолепных прыгунах и скалолазах.

— Ну, да... — замялся наш герой. — Как раз про них.

— Ага! — кивнула учительница. — Заня-атно... Но позвольте вас спросить, Горохов, какое конкретно отношение эти величественные обитатели горных вершин имеют к вашим наблюдениям? Личным? То есть сделанным вашими собственными глазами, Горохов?

— Ну... я в зоопарке...их... В общем, видел... — совсем уже потерялся Горохов, чувствуя, что не подумал, и оттого только что угодил в серьезную и опасную ловушку. Вот так всегда: хочешь как лучше — а под ногами уже разверзается предательская трещина! И почему так несправедливо устроен мир?

— Что ж, — после некоторой, весьма красноречивой паузы, сказала Маргарита Петровна. — Козероги и прочие парнокопытные, безусловно, очень интересные животные. И они вполне могут вдохновить исследователя не только на доклад, но и на более серьезные, научные изыскания.

При этом, судя по глазам и выражению лица учительницы, она явно скептически оценивала Горохова как способного на серьезные научные исследования. А точнее — не рассматривала его в этом качестве ни на грамм!

— Но лучше вы сделаете этот доклад позже, хорошо, Горохов? А пока займитесь более приземленным занятием. Окружающей непосредственно вас природой — в нашем городе, на наших улицах. В парках и скверах, наконец. Договорились?

Андрюша потерянно кивнул. Призрак дневника наблюдений за родной природой, толстенного и сияющего абсолютной белизной пустоты, явственно встал сейчас перед его глазами. И это было похлеще приглашения перезагрузиться без сохранения, после того как тебя трижды сгубили монстры в какой-нибудь увлекательной компьютерной стрелялке. По сути, это была просто катастрофа, пусть и местного, Гороховского значения!

Теперь настроение было напрочь испорчено, причем на все выходные. После звонка он вернул Валерке из параллельного класса журнал о компьютерных играх, машинально оделся, нахлобучил на самые брови кепон и с потерянным видом побрел домой, не разбирая дороги и окружающих луж. Лужи были этому очень рады и встречали Горохова приветливо, так что спустя пять минут наш герой уже изрядно промочил ноги. Но даже это печальное обстоятельство не могло отвлечь его от невеселых дум.

И почему, едва только жизнь начинает налаживаться — вон даже настоящим царевичем стал! — всегда и непременно должно так случиться, чтобы Андрюша Горохов оказался именно в нужный миг и в нужном месте там, где все в его жизни вдруг начинает идти кувырком? Да что там кувырком — просто летит вверх тормашками?!

Потерянный и угрюмый, Андрюша пришел домой, в сердцах швырнул на диван сумку и уселся возле окна, угрюмо насупив брови и временами тихо чертыхаясь себе под нос. В принципе, конечно, за окном был родной двор Горохова, и при очень большом приближении его тоже можно было назвать природой. Но наблюдать его Горохову сейчас почему-то вовсе не хотелось. Зато ему больше всего сейчас хотелось просто лечь и умереть! И вот пусть тогда на его одинокую и невзрачную могилку вместо траурного венка водрузят этот самый дурацкий дневник наблюдений за родной окружающей природой. Вот тогда-то все и поймут!

Что поймут, Горохов додумать не успел. Потому что в следующую минуту на карниз его окна неожиданно опустился большой и черный объект. Это был лесной ворон, самый настоящий! Ворон внимательно глянул на Горохова выразительным блестящим глазом, а затем требовательно долбанул клювом в стекло. Так что Андрюша разом очнулся от своих невеселых, а местами так и просто трагических размышлений. Он уставился на черную птицу, а та в свой черед — на мальчишку. А потом ворон раскрыл клюв и...

Нет-нет, конечно, Андрюша и прежде слыхал, что среди говорящих птиц вороны занимают почетную нишу! Он не помнил наверняка, но, кажется, где-то между попугаями и пингвинами. Или скворцами? Но чтобы они при этом еще и громко ругались?

— Откр-р-рывай! — сварливо потребовала черная птица и для пущей убедительности снова что есть сил долбанула клювом. Так что стекло опасно задребезжало.

А поскольку Андрюша все еще пребывал в полном ступоре и великом ошеломлении, ворон саркастически покачал клювом и немедленно вынес безапелляционный приговор:

— Дур-р-рак! Гор-р-рохов — дур-р-рак!!

Глава 3

Глава третья, из которой мы узнаем, что вороны умеют не только говорить, но и ставить конкр-р-ретные задачи

Сомнений больше не оставалось: обычная птица хоть и способна разговаривать, но вряд ли имела представление о фамилии нашего героя. И Андрюша решительно рванул оконную раму, с треском раздирая остатки зимней оклейки и сметая с подоконника высохшие листья комнатной традесканции, всю зиму падавшие из горшка.

Черная птица, не говоря более ни слова, шагнула в комнату, по-хозяйски оглядела всю ее, от пола до потолка, и уселась на стол, прямо на чистую тетрадь. Эту тетрадь Андрей облюбовал поначалу для дневника наблюдений за родной окружающей природой. Даже надписал обложку. Но птицы ведь читать не умеют!

— Ну, что глядишь? — сварливо спросила птица, с большой неприязнью оглядывая убранство комнаты. В особенности фотографии эстрадных звезд и голливудских киногероев. — Думаешь, я с дороги не намаялся? Считаешь, мне даже водицы поднести не след после такого пути многотрудного?

Теперь уж все следы былых сомнений у Андрюши, если и оставались прежде, то как рукой смело!

— Вороныч?! — радостно воскликнул он, так что птица даже вздрогнула и нервно переступила лапками. К слову сказать, они были измазаны в грязи — или с учетом будущего содержания этой тетради, чистого чернозема. Хотя он все-таки выглядел больше как самая обыкновенная, черная грязь, а грязь разве бывает чистой?

— Додумался, поздравляю, — саркастически отметила птица. — Так дашь воды али нет?

— Конечно!

Горохов пулей вылетел в кухню, сдернул поначалу крышку с кастрюли компота — его любимого, из сухофруктов. Но потом подумал, что вороны, наверное, предпочитают натуральные продукты. И к тому же в малознакомой местности. Поэтому он налил блюдце воды и помчался обратно, балансируя на ходу, как искусный канатоходец.

Пока ворон пил, окуная клюв в воду и высоко закидывая голову, Горохов терпеливо ждал. Не может же Вороныч говорить с полным ртом, то есть клювом, воды! При этом он так отчаянно ерзал на стуле от нетерпения, что еще пять минут, и на нем точно задымились бы штаны!

Наконец вороний волшебник напился и даже слегка осоловел. Горохов в нетерпении придвинул стул, его глаза радостно светились, он предвкушал новую удивительную историю.

— Удивительных историй не будет, — первым делом сразу предупредил Вороныч, как известно, всегда отличавшийся поразительной, невероятной проницательностью, вплоть до чтения некоторых мыслей. — И вообще — ничего хорошего я тебе не скажу. Более того, все скверно так, как никогда еще не было.

— Что случилось? — обеспокоился Андрюша. Впрочем, он прекрасно знал: мнительный и угрюмый скептик, Вороныч имел обыкновение всегда преувеличивать, уж коль скоро дело касалось неприятностей.

— И как ты здесь очутился, интересно?

— Воронья магия имеет немало таких глубин, до которых человеческим искусствам еще далеко, — с оттенком превосходства заметил Вороныч. — Конечно, на первый взгляд может оказаться, что мне удалось проникнуть в ваш мир по счастливой случайности.

Он самодовольно каркнул и обвел комнату снисходительным взглядом.

— Но чистых случайностей на свете, как известно, не бывает, — рассудительно заметил вороний волшебник. И добавил тоном Андрюшиной преподавательницы по родной природе Маргариты Петровны. — Чистота же эксперимента или опыта может быть соблюдена только в лабораторных условиях.

— И лучше всего, пожалуй — в вакууме, — по привычке добавил Горохов. — Слушай, Вороныч, кончай трепаться, а? Коли что-то случилось, давай выкладывай. А потом уже можешь умничать!

Вороныч угрюмо посмотрел на него: сейчас видно было даже невооруженным глазом, что вовсе не таким поначалу был ход растрепанных мыслей вороньего волшебника! Уж он — большой любитель подливать таинственность и окружать собственную личность покровом тайны. Но что-то такое, видимо, было в решительном выражении лица Горохова, что Вороныч только вздохнул с досадой и махнул крылом.

— Ладно уж, семь бед — один ответ. Слушай, и не говори потом, что я не открыл тебе всего! И даже еще чуть-чуть лишнего.

И он принялся за свой рассказ. А Андрюша, слушая вороньего волшебника, не знал, что делать перво-наперво — то ли рот разинуть от изумления, то ли хмуриться от негодования, то ли мрачно поигрывать желваками на щеках. Потому что вести, принесенные Воронычем, были в высшей степени удивительные, и вдобавок — весьма неприятного свойства, от которого отчетливо попахивало темным колдовством.

Собственно говоря, чему было удивляться? Хорошее не может продолжаться долго, обязательно кто-то придет и все разрушит. Один пример с дневником наблюдений за окружающей родной природой чего стоил?! А в Лукоморье всегда было кому отвечать за темные делишки и мрачные новости.

Кощей отнюдь не смирился, потерпев от Горохова моральное поражение во время первого визита нашего героя в волшебную страну Лукоморье. Подобно всякому уважающему себя суперзлодею, который рано или поздно, но всегда наносит противнику ответный удар, он затеял на этот раз величайшую подлость! Весьма хитроумно организованную и осуществленную, между прочим!

Едва только Наследник Поневоле, Андрюша Горохов покинул Лукоморье с помощью старых, антикварных еще сапог-скороходов, как нечисть рьяно принялась творить свои темные делишки. И додумалась ни много, ни мало, до того, чтобы подсунуть доброму, но слабохарактерному, чего уж там греха таить, царю Гороху вместо Андрюши фальшивого наследника!

— Причем, прошу заметить и запомнить: как две капли воды похожего на тебя, Ондрейка, царевич ты наш сизокрылый, — неоднократно повторил Вороныч, чтобы Горохов покрепче зафиксировал этот неприятный факт в своем сознании. — Просто в один прекрасный день он заявился ко двору, будто бы это ты с учебы воротился. На эти, как их...

Вороний волшебник отчаянно затряс головой, припоминая трудное слово.

— Ка... кану... кали... Ага, вспомнил: кука-рекалы, вот как!

— Может быть, каникулы? — догадался Горохов. Уж это слово вряд ли известно в Лукоморье. И подсказать эту версию самозванцу явно был способен один только Кощей. Уж он умеет пустить пыль в глаза, если что! Не зря же он про себя говаривал: Кощей — имя Осуществительное.

— Вот зараза костлявая! — только так и смог прокомментировать Андрюша это коварство сказочного князя тьмы.

— Еще какая! — горячо поддержал его Вороныч, моментально сообразив, откуда ветер дует.

— Ну, а вы-то что же — витязи Кривого Стола? — нахмурился Горохов.

— Ну, мы тоже сложив руки не сидели, — с достоинством парировал Вороныч.

Разумеется, порядком встревоженные друзья Андрюши — Иван-Ветер, Ворон Воронович и Козел Сидор, узнав о фальшивом наследнике из своих, секретных источников, решили самым благоразумным для начала выяснить как можно больше об этом таинственном незнакомце. И притом немедленно известить настоящего Андрюшу о смуте, что тайно творилась отныне в Царстве-Государстве. После долгих поисков в волшебных книгах, консультаций со знающими людьми и мрачных откровений, которыми полнится древняя воронья магия, выяснилось самое неприятное. К чему всегда и заранее готовились витязи Кривого Стола — таким уж был их удел.

Фальшивый наследник царя Гороха на самом деле был — заколдованный Принц Лягух. Личность темная, никому не ведомая. И его появление в Лукоморье, оказывается, было давно уже предсказано в самых страшных Чернокнижиях. Они сулили с его появлением в Царстве-Государстве самые разные беды и неисчислимые горести. Причем не только державе Гороха, но и всему людскому роду. Однажды он сбросит свое колдовское обличье, весь покроется бородавками и...

— И что? Что тогда случится? — вскричал Горохов, вцепившись в спинку стула побелевшими от напряжения костяшками пальцев.

— Тогда... тогда...

Вороний волшебник замялся.

— Пожалуй, лучше нам даже и не знать, что тогда произойдет! — вывернулся он. Так что было не очень понятно, известно ли Воронычу окончание пророчества, или он попросту смалодушничал — побоялся дочитать пророчество до конца.

Вот ведь как бывает, а? Где-то за тридевять земель вершится мрачный заговор. В дело вступает магия и колдовство самого мерзкого пошиба. А этот типус грандиозус, как сказала бы сейчас незабвенная Маргарита Петровна, не удосужился даже выяснить, чего следует опасаться всему роду людскому. И вот, пожалуйста: теперь Андрюше Горохову пришла пора спешно собираться в путь-дорогу. Ведь он — Царевич, а царевич — это всегда Герой, пусть даже он сам в это еще не верит. Жизнь все равно заставит!

— Я-а-сно... — зловеще протянул наш герой. — И что же ты, Вороныч думаешь — я вот так сейчас спокойно все брошу и отправлюсь с тобой в Лукоморье?

Вороний волшебник ничего не ответил. Однако кивнул, как про дело, само собой разумеющееся и давно решенное.

— Не-ет, брат, так не пойдет, — заявил новоиспеченный наследник династии Горохов. — Во-первых, что я скажу родителям? Они же просто с ума сойдут! И поднимут на уши не только всю школу, но милицию в полном составе, все без исключения больницы, морги и, очень может быть, что даже и бюро находок.

Андрюша представил, как папа с мамой дружно накручивают диск телефона, терзают кнопки сотовых трубок и даже, кажется, звонят со всех рабочих и служебных аппаратов, стянув их в свою квартиру со всего района. А из окон их квартиры свисают на улицы сотни разноцветных проводов!

— А ты на будущее не можешь с ними поговорить? — неуверенно предложил Вороныч. — В конце концов, они ведь тоже Горохи — а, значит, дела их фамилии не чужды и им?

Андрюша представил великую и красочную картину, во всех деталях: любимый сын Горохов открывает дражайшим родителям тайну их генеалогического древа! Да его же на смех поднимут, и первым делом отец! Поэтому он энергично замотал головой.

— Нет, никак не выйдет. Мои предки еще не настолько сознательные, чтобы воспринять на веру Такое Известие! Только если им устроить вместо отпуска экскурсию по Лукоморью, может, тогда они еще и призадумаются. А иначе пиши пропало! У моих предков никакой фантазии, один сплошной реализм, — печально вздохнул Андрюша.

— Нечто подобное мы предполагали, — кивнул Вороныч, ничуть не унывая. Потому что у него и без того нормальное состояние души было всегда пессимистическое до крайности, словно он ежеминутно ожидал землетрясения, цунами или, на худой конец, прогулки на эшафот. — Поэтому по пути к тебе я навестил Бояна.

— Это какого баяна? — сначала не понял Горохов. А в следующую минуту его осенило. — Боян Бояновича? Так он что — действительно из ваших?

Почти два месяца назад, в тот самый знаменательный день, когда Андрюша Горохов опрометчиво распахнул тайную дверь, ведущую в иные и волшебные миры, это произошло не случайно и вовсе не где-нибудь! А именно — в старой, почти что заброшенной библиотеке на краю города, заведовал которой как раз могучий старик с былинным именем-отчеством Боян Боянович.

А когда Андрюша чудесным образом возвратился обратно, в ту же библиотеку, где и располагался вход в сказочное измерение, этот самый Боян Боянович почему-то особенно и не удивился, увидев на пороге пропавшего Горохова! Все дело было в том, что покуда Андрюша путешествовал по Лукоморью, для заведующего библиотекой, а значит, и всех остальных людей в их городе, стране, в целом мире, оказывается, прошло всего три часа. И родители Андрюши все это время тоже ни о чем не беспокоились — они ведь знали, что их сын скоро вернется из библиотеки.

Поэтому едва Горохов заявился домой после великого приключения, в котором он спас престол и стал его наследником, он вместо награды и охов-вздохов получил крупный нагоняй за то, что... забыл купить батон! И, получается,оставил семью на вечер без белого хлеба! Это надо же!!

Горохов вспомнил сейчас, как длинные стрелки круглых часов на стене избы-читальни замерли неподвижно, чуть-чуть не дойдя до восемнадцати часов — времени, когда они остановились. Именно в эту минуту несколько часов назад Андрюша, сам не зная, что будет дальше, открыл в подвале книжного архива заветную дверь с манящей надписью «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ!».

Так Андрюша Горохов узнал, что чудеса случаются и в его привычном мире. И даже время здесь может однажды остановиться. А потом — снова пойти, как ни в чем не бывало. Не об этом ли собирался побеседовать с ним Боян Боянович?

Андрюша запомнил эти первые, самые удивительные минуты своего возвращения в библиотеку на всю жизнь. Он словно опять видел сейчас, как случайно выронил стрелку Ивана, а Боян Боянович стремительно нагнулся и поднял с пола стальное острие. Оглядел его со всех сторон с присущими ему обстоятельностью и вниманием и только потом протянул Андрюше.

— Твоя, небось, стрелочка?

Острый наконечник стрелы уютно покоился на широкой ладони заведующего библиотекой. Казалось, он спит и видит какие-то свои, удивительные сны о ветрах, вольной воле и, конечно же, о всяких опасностях.

— Нет... не совсем, — пробормотал Горохов. — Это... в общем, это подарок...

— Вот и держи! — кивнул Боян Боянович. И вложил уже потеплевший стальной наконечник в Андрюшину руку. — Держи крепче свою стрелку. Может быть, в свое время она сумеет указать тебе правильную дорожку?

Это было почти слово в слово напутствие стрелка Ивана!

— Боян Боянович... — прошептал Андрюша. — Откуда вы...

— Откуда-откуда? — добродушно проворчал старик. — Ишь ты, раскудахтался! Да все оттуда же, отрок. Откуда к нам все и приходит...

И прежде чем изумленный Андрюша успел вымолвить еще хоть слово, он кивнул на стрелку и веско сказал:

— Ты самое главное — верь, Ондрейка. Эта стрела не подведет.

Взял его за плечи, шутливо потряс и подтолкнул к порогу.

— Завтра приходи, тогда и погутарим, — шепнул Боян Боянович. — А сейчас бери ноги в руки — и бегом домой. Родители, небось, уже заждались?

В следующее мгновение острый клюв долбанул его по пальцу. Андрюша едва не подскочил на стуле, зашипев от боли как рассерженный кот.

— Не спать! — назидательно велел Вороныч. — Я тебе про важные дела толкую, а ты мечтаешь да в потолок глядишь.

— Ладно, извини, — сконфуженно пробормотал наш герой. Он и впрямь чересчур увлекся воспоминаниями. Но разве он виноват, что тогда им там и не довелось встретиться с Бояном Бояновичем и поговорить обо всем, серьезно и разумно, как взрослые люди?

События тогда вдруг понеслись стремительно, сменяя друг друга как пестрые кадры старой киноленты. Уже буквально на следующий день заведующий библиотекой без всяких особых сборов спешно уехал в какую-то жутко ответственную командировку. Для всех посетителей избы-читальни, желавших попасть внутрь, на двери вывесили краткое объявление от администрации: приходить не раньше, чем через две недели. Но и спустя полмесяца заведующий так не вернулся.

Все это время Горохов маялся и не находил себе места. Но шли часы, складывались в дни, а заведующий библиотекой все не возвращался: на двери избы-читальни замок уже потихлньку на чал покрываться пылью.

И тогда встревоженный Андрюша принялся срочно наводить справки.

Как в скором времени нашему герою удалось выяснить у Максимилиана Георгиевича, своего любимого преподавателя истории, Боян Боянович так и не вернулся из своей командировки, потому что серьезно заболел. Историк очень беспокоился о нем, да и у Андрюши на душе теперь тревожно скребли кошки. Зная Бояна Бояновича, можно было предположить, что задержать его вдали от дома или в дороге могли обстоятельства только исключительные. А ведь здоровье у старика всегда было поистине железным!

Что-то здесь было не так!

Глава 4

Глава четвертая. Кое-что о лягушках, жабах и чародейских свойствах гадов

— В общем, слетал я в избу Бояновича, — поведал вороний волшебник. — Есть там часы у него хитрые, так я покрутил там клювом в одном месте — что и как полагается.

— И что? — тупо переспросил Горохов.

— Теперь ты своему времени в Лукоморье опять сам хозяин будешь, — авторитетно пообещал ворон. — Иванова-то стрелочка, у тебя покуда цела, надеюсь?

— Конечно, цела, — кивнул Андрюша, осторожно нащупывая в кармане маленький и острый стальной наконечник. В последнее время он старался никогда не расставаться с подарком отважного стрелка. Неизвестно почему, но с ним наш герой всегда чувствовал себя гораздо увереннее, и он решил, что это будет его талисман. А то, что он еще и подарок друга из волшебной страны, делало его только ценнее и весомее в Андрюшиных глазах.

— Так вот, те штуки, что на часах, не зря тоже стрелками называются, — кивнул Вороныч. — Пронзают они время аки молнии небосвод — так в волшебных книгах говорится. И тот, кто сумеет их ход остановить, получит могущество великое. А тот, кто...

Тут Вороныч почему-то понизил голос.

— Тот, кто сумеет время вспять повернуть, получит могущество, ни с чем не сравнимое.

— Ага! Это как личное бессмертие в компьютерных играх, — совсем уж некстати брякнул Горохов. Ну, что понимают лесные вороны в стрелялках и квестах?

Вороний волшебник только покосился на него блестящим глазом и промолчал.

— Значит, я опять смогу вернуться домой в тот же день, как и в прошлый раз? — на всякий случай уточнил Андрюша.

— Время Бояновича крепкое, — сурово заверил его ворон. — Уж коли чары на его часы и стрелки наложены — все свершится как думалось.

— Ну, положим, — кивнул наш герой. — А как мы в Лукоморье-то попадем? Что-то мне непонятно, Вороныч. В прошлый раз я ведь через библиотеку прошел, сквозь тайную дверь.

— Нынче эта дверь закрыта, — покачал головой вороний волшебник. — Перед уходом Боян Боянович лично запечатал ее запретительным заклятьем. А они у него такие крепкие — даже саму дверь в щепы сломаешь, но все равно пройти не сможешь.

— А что же тогда? И как ты-то сюда попал, прямо из Лукоморья?

— Ну, не совсем из Лукоморья, — снова таинственно понизил голос вороний волшебник. — По дороге пришлось залететь кое-куда, навестить кое-кого.

Глаза Андрюши даже заблестели от любопытства. Но остроносая птичья физиономия Вороныча была непроницаема — по всему видать, он твердо решил пока молчать насчет своих путешествий по волшебным краям.

— Самое главное, что я здесь и так быстро отыскал тебя, — подытожил он. — А насчет способа попасть в Лукоморье, есть у меня одна мыслишка. Вот только осталось...

— Что осталось? — нетерпеливо перебил его Горохов.

— Прежде чем отправиться в дорогу, надо сначала кое-что совместно обсудить и пополнить копилку наших знаний, — прокаркал Ворон Воронович. — И давай-ка решим сразу: что же нам все-таки известно о лягушках?

— Лягушки бывают разные — черные, белые, красные! — машинально выпалил Горохов невесть откуда пришедшую ему на ум строчку в духе старого шлягера. И по инерции, довольно неуклюже завершил. — Но всем одинаково хочется... на лягах не заморочиться!

— Стихи? — тускло глянул на него Вороныч. — Уважаю, — равнодушно кивнул он. — Только с цветами ты, по-моему, напортачил. Где это видано, чтобы лягушка — и, например, белая? Хотя...

И он на минутку задумался, напустив при этом на себя, как водится, жутко таинственный вид.

— Нет, пожалуй, белая — это уж слишком, — пробормотал он себе под нос. — Великий знаток свейской и саамской вороньей магии Ворон Ктулху мог и ошибаться.... Определенно мог.

И вовсе и не думая прокомментировать свое столь странное изречение, он посоветовал:

— Может быть, попробуем тогда обратиться к вашей так называемой науке?

Только глухой не расслушал бы ироническую нотку в хриплом голосе вороньего волшебника. Он явно не слишком-то верил людским познаниям в лягушачьей области, однако и сам был малосведущ в этой экзотической области знаний.

— Ну, это-то как раз проще простого, — заверил Вороныча Андрюша. Он встал из-за стола, подошел к книжному шкафу, быстро пробежал глазами полки и выдернул большой и высокий том в серой накладной суперобложке, обрамленной коричневыми и золотыми вставками.

— Альфред Брэм «Жизнь животных», — торжественно сообщил Горохов и нараспев прочитал. — «Том третий. Пресмыкающиеся, земноводные, рыбы и беспозвоночные».

— А гадов нет? — обеспокоенно поинтересовался Вороныч.

— Нет, — засмеялся Андрюша. Его рассмешила шутка вороньего волшебника, в особенности та серьезность, с которой была произнесена шутка. Ему и в голову не могло прийти, что сейчас пришелец из Волшебного мира был серьезен как никогда.

— Ни про гадов, ни про сволочей ничего нет. А также продураков, тупиц, чмориков, идиотов и прочих коз...

Тут Горохов вовремя осекся. Ведь обещал же твердо! И к тому же ладно бы кому другому — сам себе!!

И он поскорее принялся листать толстый том. Вороныч внимательно следил за ним, не забывая периодически бросать опасливые взгляды то на экран компьютера, то на фотографии эстрадных кумиров, развешанные по стенам, то на колонки музыкального центра, из которых изредка доносилось еле слышное сонное бормотание.

— Ага, вот, нашел, — наконец сообщил Андрюша. — Земноводные или амфибии. Вот тут как раз и лягушки, и жабы, и...

— Земно... водные? — озадаченно повторил Вороныч.

— Ну, да, — кивнул Горохов и процитировал, почти не заглядывая в книжку. — Называются так потому, что в молодости они сходны по своему строению с рыбами и даже дышат жабрами.

— А в старости? — осведомился Вороныч.

— Про старость тут ничего не сказано, — покачал головой Горохов. — Все оставшаяся жизнь у земноводных тут называется «впоследствии». Например! Впоследствии они превращаются в животных и дышат легкими.

— Ага, — задумчиво повторил вороний волшебник и на миг прикрыл глаза. После чего удовлетворенно вздохнул. — Все верно. С годами очень многие превращаются в скотов. Иными словами, становятся совершеннейшими животными. Твоей книжке можно верить, Андрей. Ее писали поистине мудрые люди, знающие толк в жизни.

— А что плохого в том, чтобы быть животным? — ревниво осведомился Андрюша. — Люди, они ведь тоже — животные. В смысле, млекопитающие?

— Оно и видно, — сурово молвил Вороныч. — Потому многие и превращаются понемногу в настоящих скотов. Возвращаются, так сказать, в свое исходное состояние.

— Ты что же это, хочешь сказать, что и я — скот? — начал, было, Горохов, угрожающе понизив голос. Но вороний волшебник тут же предъявил ему весьма неожиданный аргумент.

— Что-то я не слыхал прежде, чтобы кто-нибудь под конец жизни превращался в птиц, — язвительно каркнул он, на всякий случай немного отодвигаясь по краешку стола от царевича поневоле. — Все больше — в этих самых...

— Ну, не знаю, — развел руками Горохов, на которого логика вороньего волшебника, признаться, произвела некоторое впечатление. — У меня в жизни несколько раз возникало такое чувство... такое удивительное... Будто, поверишь ли, за спиною действительно выросли крылья! И ты сейчас прямо-таки взлетишь.

— Это когда ты на Сидоре прыгал? — кивнул Вороныч.

— Ну, в общем-то... — неопределенно кивнул наш герой. Хотя на самом деле последнее такое воспоминание было связано у Андрюши вовсе не с прыжком-полетом на козероге. А как раз совсем другим. Точнее, другой — с некой особой из параллельного класса. Ради того, чтобы увидеть ее, Андрюша в последнее время и зачастил к ее однокласснику Валерке. Валерка, конечно, тоже отличный парень, и у него всегда есть свежие журналы про компьютерные игры, фантастику и последние фильмы. Но она все-таки была важнее. Гораздо важнее.

Потому что в те редкие минуты — всего два раза, если честно! — когда Горохов ловил Ее взгляд, у нашего героя действительно возникало слабое ощущение, что за спиною у него вырастают крылья. Хотя, если уж совсем быть честным, в эти минуты у Горохова вообще не было никаких чувств, кроме жуткого, кошмарного, всепоглощающего Страха. Андрюша сроду прежде не мог себе и представить, что девчонки могут вызывать в нормальном человеке такой страх. И почему-то — именно красивые!

И лишь потом, на уроке в классе, по дороге из школы домой, в походе в булочную за хлебом или в постели, засыпая, Андрюша Горохов, Царевич Поневоле, чувствовал, как при воспоминании об этой девочке у него действительно начинают чесаться лопатки. И при этом мысли улетали далеко-далеко, словно у их хозяина действительно вырастали за спиною крылья.

— Эй, ты меня вообще-то слушаешь?

Острый клюв больно клюнул его в палец, и Андрюша как ужаленный отдернул руку.

Вороныч обеспокоенно заглядывал ему в глаза.

— По-моему, у тебя и впрямь выросли крылья, — заметил он. — Ты только что был где-то далеко-далеко; причем настолько, что туда не смогла проникнуть даже моя воронья магия.

— Правда? — пролепетал Андрей, приходя в себя и понемногу возвращаясь на землю.

— Угу, — каркнул ворон. — Это, знаешь ли, хороший признак. Возможно, ты все-таки не станешь скотом, а превратишься после смерти в птицу.

— Иди ты к своему вороньему черту! — в сердцах пожелал ему Андрюша и вновь с удвоенной энергией уткнулся в книгу. Вороний волшебник только саркастически каркнул. Мол, молодо-зелено, жизни не знает, что с него взять, кроме медицинских анализов, да и то под усиленным наркозом!

— Спинной мозг у лягушек развит гораздо сильнее, чем головной, — спустя минуту сообщил Горохов. Он твердо решил больше на Вороныча не обижаться, ибо обижаться на ворон — занятие глупое и пустое.

Воронович выслушал это сообщение с самым внимательным выражением лица, если только так можно сказать о птице-перевертыше. После чего удовлетворенно поцокал языком, при этом смешно и несуразно раскрывая всякий раз клюв.

— Кстати, о языке, — лукаво покосился на птицу мальчик.

— Ну-ка, ну-ка, — заинтересовался ворон.

— Язык у большинства земноводных или амфибий очень хорошо развит, а у лягушек существенно отличается от языка других позвоночных, — торжественно прочел Андрюша. — Он прикреплен не задним, а передним концом. Хм... никогда бы не подумал.

Горохов сосредоточенно и напряженно поводил языком во рту, прикидывая, где у языка передний, а где задний конец. Потом засмеялся — язык сильно щекотал нёбо — и продолжил.

— Поэтому может выбрасываться изо рта.

— Очень важное замечание, — заметил Воронович, с самым серьезным видом кивая и покачивая тяжелым клювом. — Еще что-нибудь есть про этих гадов?

— А почему это ты их так не любишь? — подозрительно осведомился Горохов. Еще не хватало, если он напророчит, будто Андрюша имеет перспективы под старость, «Впоследствии» превратиться в какую-нибудь жабу, противную и бородавчатую!

— В годы моей молодости, — веско сказал Вороныч, постоянно кося на собеседника черным глазом, — лягушек, или как написано в твоей ученой книге, земно-водных называли... эээ... Одним словом, их называли голыми гадами. Предположу, — добавил вороний волшебник, — что оба этих слова в нашем случае могут оказаться весьма и весьма верными.

— А почему — голыми? — озадаченно переспросил Андрюша, твердо решим впоследствии выяснить и суть «гадской» природы безобидных земноводных тварей.

— Очень просто, — кивнул вороний волшебник. — У них нет чешуи как у рыб. У них нет роговых пластинок как у змей и ящеров. У них нет шерсти как у вас. И всяких других зверей.

Воронович скептически оглядел Андрюшу с ног до головы, обнаружив тем самым неплохое знакомство с теорией Дарвина о происхождении видов. Горохов возмущаться не стал, но твердо решил при случае отплатить Воронычу тою же монетой.

— И, наконец, — важно закончил Вороныч, — у них нет перьев. Тех самых перьев, которыми обладают благородные и свободолюбивые птицы!

— Это ты про куриц? — мстительно осведомился Андрюша.

— И про них тоже, — не моргнув глазом, ответил Вороныч. — К твоему сведению, дикие курицы вполне сносно летают. Но суть не в этом. Именно у лягушек кожа — голая.

— Вот гады! — саркастически покачал головой Андрюша.

— И нечего злиться, — посоветовал вороний волшебник. — Лучше скажи, что еще говорит о них твоя волшебная книга.

Андрюша решил не спорить с волшебником попусту и быстро пробежал глазами страницы.

— Ни одна лягушка не пьет воды обыкновенным способом, она всасывает воду исключительно через кожу.

— Так, — кивнул Вороныч.

— Поэтому для них крайне необходима постоянная близость воды или сырость. Лягушки, удаленные от воды, делаются вялыми, быстро худеют и в скором времени погибают.

— Отлично! — каркнул вороний волшебник.

— По мнению некоторых исследователей, лягушек и прочих амфибий следует причислить к самым глупым из всех позвоночных.

— Вот как? — неопределенно хмыкнул Вороныч, скривив клюв.

— И, наконец, у них холодная кровь, — заключил Андрюша, откладывая в сторону увесистый том энциклопедии.

— Вот именно, — подтвердил Вороныч. — В этом-то и вся закавыка!

— Ну, теперь я могу про лягушек хоть целый доклад написать! — уверенно заявил Горохов. — Или к примеру...

И тут его осенило!

Андрюша в этот момент понял, что в принципе он уже может заполнить сведениями про лягушек и прочих местных земноводных добрую четверть, а то и треть своего пустующего покуда дневника наблюдений. Вот здорово!

— По-моему, твои мысли опять разбегаются, — тут же сообщил ему наблюдательный Вороныч. — Только на этот раз не в небо, а куда-нибудь в болото.

_ - Нет-нет, что ты?! Я тебя внимательно слушаю! — тут же опомнился наш герой от уже почти победной эйфории. — У тебя есть еще какие-нибудь ценные сведения?

— Ценные сведения, да будет тебе известно, у меня найдутся всегда, — проворчал вороний волшебник. — Вот не знаю только, упомянуто ли в твоей волшебной ученой книге об еще одном свойстве голых гадов? Очень важном, и по их холодной и скрытной натуре — прямо-таки дьявольском.

— Каком еще свойстве? — удивился Андрюша.

Нельзя сказать, чтобы он питал какие-то особенные симпатии к лягушачьему племени. Но и дьявольского в них никогда и ничего прежде не замечал.

— О-о-о, это очень странное свойство, — назидательно покачал клювом вороний волшебник. — Вот ты, к примеру — мог бы себе отрезать палец?

— Еще чего! — негодующе воскликнул Горохов. — Что я, горем убитый?

— Вот видишь? — заметил тот. — А голые гады сполна владеют способностью отращивать и даже полностью восстанавливать утраченные части тела.

— Что значит — утраченные? — потребовал уточнений Горохов.

— Отломленный хвост, — мрачно проскрипел Вороныч. — Отрезанный палец. Даже оторванную ногу — они все могут отрастить себе назад.

— Даже голову? — не поверил Андрюша.

Он, конечно же, читал прежде, что ящерка может убежать, оставив в руке ловца отломленный хвост. Это оттого, что у нее срабатывают какие-то мышцы под действием защитного механизма. А тем в свою очередь управляет инстинкт самосохранения.

Андрюша не раз видел такое у кузнечиков. Случалось ему и ящериц ловить в невысокой сухой траве, будучи в лесу или на берегу реки. Но ни разу ящерка еще не оставляла ему своего хвоста или какой-нибудь другой части тела.

— Насчет головы не знаю, — сухо ответил Вороныч. — Но при случае можно проверить.

— А ты что... — дрожащим голосом пролепетал Горохов. — Думаешь, до... этого... дойдет? Может дойти? — поспешно поправился он.

— А ты что думал? — сурово ответил вороний волшебник. — Самозванство и посягательство на престол — это, брат, как есть крамола. А, по-вашему, по-ученому — Го-су-дар-ствен-ное Пре-ступ-ле-ние, во как! За это, брат, по головке не погладят. В прежние времена царь наш преславный Горох и за меньшие провинности прямиком на плаху отправлял.

Он покосился на разом побледневшего Андрюшу и усмехнулся, смешно скривив клюв.

— В том-то и заключается наша с тобой задача, юный отрок. Чтобы и заговор раскрыть, и крамолу искоренить, и головы не сложить при этом. А иначе, какие же мы витязи Кривого Стола?

Глава 5

Глава пятая. Сидор Козлов из рода горных ибексов

Они вышли из квартиры и стали торопливо спускаться по лестнице в подъезд. Собственно говоря, по ступенькам шагал только Андрюша — Вороныч сидел у него за пазухой, выставив наружу лишь острый крепкий клюв.

Собрался Андрюша, как говорится, по минимуму — вороний волшебник пообещал, что все необходимое, в том числе и одежда, найдется на месте. Никакие же электрические приборы в Лукоморье, разумеется, не работали, и Горохову пришлось оставить дома даже одну из последних технических новинок современной цивилизации — новенький дисковый плеер со встроенным ФМ-радио и маленькими наушниками. Уж больно быстро «съедал» он батарейки, да и не рискнул Горохов брать такую ценную вещь в такую даль, к тому же полную опасностей и риска.

У самых дверей подъезда Вороныч предостерегающе каркнул. Горохов сразу притормозил, вынул птицу из-за пазухи и опустил на бетонный пол. Вороныч вновь тихо каркнул, внимательно оглядел двери — в их подъезде только что установили массивную железную дверь — и одобрительно каркнул в третий раз.

— Железо — это хорошо. Нечисть холодного железа побаивается, и не зря, между прочим.

И не вдаваясь в дальнейшие разъяснения, вороний волшебник обошел дверь, что-то тихо бормоча себе под нос. Андрюша хотел уже предупредить волшебника: а, ну как сейчас откроет дверь кто-нибудь из жильцов и ка-а-к треснет ему по башке! Но Вороныч на этот счет сохранял полнейшее спокойствие, словно бы точно знал: за дверью никого нет, да и быть не может.

Вдруг волшебник широко разинул клюв и громко каркнул, требовательно и одновременно выжидая чего-то. В следующую минуту дверь ужасно заскрипела и широко распахнулась. Однако вместо ожидаемого Андрюшей яркого, прямо-таки ослепительного сияния, как обычно бывает в фантастических фильмах про другие измерения, за дверью стояла тьма, лишь изредка озаряемая неуверенным, призрачным сиянием.

— Все-таки сбился прицел, — проворчал Вороныч, но больше для вида. Сомнений не оставалось — перед ними лежало Лукоморье!

Вместо привычного двора с песочницей, грибками и парой пенсионерских гаражей, вокруг раскинулся лес, глухой и дремучий. Стояла ночь, в небе лишь кое-где посверкивали редкие звездочки. Но зато прямо над головой Андрюши повисла огромная желтая луна. Это она проливала на лес призрачный свет, и Горохову почему-то показалось, что она ухмыляется над ним. Ведь не зря говорят, что луна приносит несчастья?!

— Что, струхнул? — проворчал Вороныч, не делая ни малейшей попытки ободрить товарища. — Ну и зря, между прочим. Это же теперь и твой мир, ты ж у нас кто? Царевич... Так что чувствуй себя как дома!

И он взлетел на ветку высокой сосны, пронзавшую тьму, которая наполовину скрывала древесную крону.

— Эх, как приятно почувствовать себя опять дома! — каркнул он, с треском распахивая крылья. Андрюша даже побоялся, что Вороныч сейчас вывихнет себе какой-нибудь важный летательный сустав. Но дальше произошло нечто, еще более удивительное! Вороний волшебник примерился, закрыл глаза и пал с ветки вниз, прямо на землю, устланную прелой хвоей. И не успел Горохов даже ойкнуть, как из кучи пыли медленно поднялась знакомая темная фигура в плаще, похожем на сложенные огромные крылья.

— Уфф-ф-ф... Как же приятно все-таки иногда почувствовать себя и человеком тоже! — доверительно сообщил Вороныч и вновь с хрустом потянулся. Но теперь уже совсем по-человечески — поводя плечами и разведя руки.

Горохову никогда еще не доводилось воочию, так близко видеть процесс магической трансформации вороньего волшебника. Поэтому он удивленно смотрел на Вороныча во все глаза. А луна тем временем достигла такого неимоверного холодного накала, что даже побелели и осветились верхушки деревьев.

— Никогда такого не видал в нашем дворе! — честно признался он.

— То ли еще будет, — пообещал Вороныч. И он, безусловно, был прав.

— А как мы все-таки попали сюда? — нарушил, наконец, молчание Горохов. — Я что-то пока не заметил никаких следов волшебства.

Уже добрых четверть часа они шагали по ночному лесу, обходя бурелом и уворачиваясь от предательских веток, так и норовивших выколоть во тьме глаза или на худой конец ухватить за штанину.

— Ты имеешь в виду какую-нибудь вспышку или, например, искры? — осведомился Вороныч.

— Н-нет... с искрами тут как раз все в порядке... — сдавленно промямлил Горохов, только что сослепу налетев прямо на широченный сосновый ствол. Шишка на лбу будет, это уж точно, сказал он себе, потирая ушибленное место. Помимо искр, отчетливо увиденных им в ночной мгле, из глаз Андрюши выкатилось по огромной слезе, и они немедленно повисли на кончике носа. Он утерся рукавом и далеко выставил перед собой руку, надеясь хоть так в будущем предупредить об опасности свой организм, пока не привыкший ориентироваться и передвигаться в темноте без потерь.

— Пламя и вспышки — суть дешевые проявления магии только у начинающих волшебников, — уверенно заявил Вороныч, ловко и быстро лавируя меж деревьев.

Андрюша старался не упускать из виду его темнеющую впереди спину и держаться следом — как говорят на флоте, идти в кильватере.

— Настоящему чародею все эти сомнительные эффекты без надобности. Чего пыль в глаза без толку пускать? На это ведь энергия расходуется, понимать должен! А ее сохранять надо, таков уж закон природы.

Андрюша только молча ухмыльнулся, потирая ушибленный лоб. Немного странно было слышать о законе сохранения энергии посреди дремучего, и к тому же очень сказочного леса. Да еще вдобавок от существа, способного принимать птичий облик. И еще он понял: внятного объяснения действия вороньего волшебства, особенно о переходе между измерениями, от Вороныча не дождешься.

Но были и другие темы, которые весьма занимали воображение и любопытство нашего героя.

— А как ты умудряешься уменьшать массу тела? Когда превращаешься в маленькую ворону?

— Сам ты ворона! — презрительно фыркнул вороний волшебник, даже не обернувшись. Теперь он уверенно держал путь, как казалось Андрюше, в самую чащу леса. Что же у него на уме, интересно?

— Ворона — птица серая и глупая. Хитрая, только, — пояснил Вороныч. — А лесной ворон — существо мудрое и ко всякой магии способное. Пернатой магии, разумеется.

— А в чем отличие этой вашей... пернатой магии от обыкновенной?

— Обыкновенной магии, к твоему сведению, и вовсе не бывает, — сварливо парировал вороний волшебник. — Всякая магия — она уже сама по себе необыкновенность необычайная, понятно?!

Он крякнул и легко перепрыгнул круглую яму. Судя по ее широкому диаметру, отверстие это прорыл в сказочном лесу отнюдь не крот. И Горохов даже поежился, осторожно обходя яму, окруженную кучами свежевырытой земли.

— Что же до пернатой, то тут как раз все достаточно просто, — продолжил его спутник. — Наша магия подвластна лишь тем, кто одет в перо и владеет крыльями.

— Ты хочешь сказать, имеет крылья? — уточнил Андрюша.

— Иметь — дело нехитрое, — вновь загнул свою мысль на девяносто градусов Вороныч. — Крылья и у нетопыря есть, и у древесной белки заморской; говорят, даже у некоторых гадов-ящеров в знойных песках аравийской земли есть перепонки, что вполне за крылья сойти могут. Но они не могут взлететь сами — только прыгают, а потом планируют, да и то невысоко. От силы ветра это зависит. Так что они целиком и полностью, так сказать, во власти стихий.

«Вот интересно, а как же в таком случае летал Супермен в одном старом американском фильме?» — подумал Горохов. Надо будет как-нибудь, при случае проконсультироваться у Вороныча.

— Птица же пернатая может всегда взлететь по собственному желанию, — заключил мысль вороний волшебник. — И это уже само по себе волшебство.

Он собирался еще что-то добавить, но внезапно насторожился. Предостерегающе поднял руку, мол, замри и не двигайся! И осторожно раздвинул редкие кусты, за которыми открывалась широкая поляна.

С минуту Вороныч молча обозревал поляну, медленно поводя головой как робот, из стороны в сторону, точно намереваясь получше запечатлеть масштабы катастрофы. А это было именно место катастрофы, потому что поляна, внезапно открывшаяся перед ними посередь леса, была полем самой настоящей битвы, жестокой и кровавой.

Вся лесная опушка была в буквальном смысле завалена окровавленными темными телами. Целая стая умерщвленных волков валялась вокруг в самых причудливых позах, как застала их жестокая и неумолимая смерть — с распоротыми брюхами, размозженными головами, сломанными спинами или свернутыми набок шеями. Вид поверженных хищников был просто ужасен.

И над ними как полководец-триумфатор над полемзавершившегося полной победой страшного побоища возвышался козерог! Но как же он выглядел!

Сидор — это, конечно же, был он, тоже окровавленный, исцарапанный, с торчащими во все стороны клочьями шерсти, но непобежденный, горделиво озирал поле сражения. Взошла луна над поляной, и Горохов с ужасом увидел, что рога козлоного воителя были красными и блестящими от волчьей крови.

Жуть была еще та — настоящий кошмар из фильма ужасов; причем именно если бы их снимали животные, а не люди. Люди в киноужастиках только и знают, что бегать по бесконечным лестницам и этажам старых домов, почему-то совсем некстати подумалось Горохову. А тут было на что взглянуть и ужаснуться: трупы волков, кровавые рога, призрачный свет равнодушной и в то же время зловещей луны... Да, будет что вспомнить, когда Горохов возьмется-таки за свой идиотский дневник наблюдений за окружающей природой!

Сидор обвел задумчивым взглядом разбросанные кругом бездыханные волчьи тела, покачал рогами и вздохнул:

— Вот такой я интересный зверек... — саркастически проблеял он. И покосился на Вороныча и Горохова, который испуганно выглядывал из-за плеча вороньего волшебника.

«Вот это да!» — внезапно сверкнуло в голове Андрюши как вспышка сверхновой звезды в кромешной космической ночи. — «Ведь я уже все это видел! Точно-точно, в Волшебной Книге Имен, у Кощея!!»

Она и сейчас словно стояла перед его глазами, эта удивительная книга; даром, что луна скрылась за рваными чернильными тучами, и в лесу опять сгустилась тьма, хоть глаз выколи.

Большая и тяжелая книга в темно-синем кожаном переплете, с замками и золотым тиснением. На обложке магического тома сверкала надпись: КНИГА ИМЕН. А чуть ниже, мелкими буковками допечатано: ИЗДАНИЕ ТРЕТЬЕ, ИСПРАВЛЕННОЕ И ПЕРЕРАБОТАННОЕ. Между страниц волшебной Кощеевой книги тут и там выглядывали краешки многочисленных закладок — полоски серебряной бумаги.

Именно там он видел эту страшную картину ночного побоища в темном лесу. Но мог ли Андрюша подумать, что все это ожидает его наяву, и причем — так скоро?

— А вот и вы! — кивнул Сидор. — Признаться, я вас тут уже давненько поджидаю.

И он вторично кивнул, теперь уже на своих поверженных недругов.

— Вот, предложили составить компанию...

— А ты? — хмуро спросил Вороныч без тени улыбки на темном, костлявом лице.

— Волк козлу не товарищ, — тряхнул рогами Сидор так, что с их острых концов сорвались капли бурой, еще не свернувшейся крови. И Андрюша поежился вновь. Поскольку опять убедился воочию: горные козероги-ибексы — существа серьезные, и лучше иметь их в друзьях. Особенно в темном-темном лесу, на лунной поляне, откуда начинается дорога в мир неведомого волшебства.

— Чего ты с волками-то не поделил? — унылым тоном пробубнил Вороныч.

Удивительное дело: в комнате Горохова, в вороньем обличии это было решительное, самоуверенное существо, порою просто не терпящее возражений и норовящее верховодить во всем. Но, очутившись вновь на своей родине, в Лукоморье, перейдя обратно в человеческий облик, Вороныч почему-то заметно сник, вновь превратившись в желчного, тоскливого и весьма скептически настроенного типа. И в чем причина этой загадочной трансформации, смены характера и даже внешних перемен, Горохов ума не мог приложить. И это тоже была удивительная и интригующая тайна Лукоморья, одна из многих, которую ему еще только предстоит для себя раскрыть.

— А чего они сами пристают? — бросил Сидор, меланхолично пережевывая травинку. — Я стою себе на полянке, никого не трогаю. И вдруг заявляется целая банда, представляешь? И предъявляют какие-то претензии! Наглеж какой-то...

— А что хотели? — сухо спросил вороний волшебник. — Неужто козлятины?

— Если отбросить все условности — пожалуй, именно к этому и свелись их позорные доводы, — важно ответил Сидор. — Правда, они еще попутно интересовались моей шкурой, копытами и рогами. А что, действительно, из моих драгоценных рогов можно приготовить ценное лекарство?

— Не знаю, — пожал плечами Вороныч.

— Я знаю, — подал голос молчавший доселе Горохов. — Насчет именно твоих рогов ничего не могу сказать. Но на Севере делают лекарство из рогов северных оленей. Они называются пантами, и лекарство получается — пантокрин.

— Ишь, ты, — Сидор посмотрел на Горохова с большим уважением. — А чем же это мои рога не подходят, спрашивается?

— Спросил бы у своих волков, — кисло предложил Вороныч.

— Спрашивал уже, — тряхнул бородою козлоногий воитель. — Да они какие-то странные, эти волки... не говорящие совсем.

— Все больше норовят в горло вцепиться? — кивнул вороний волшебник.

— Ага, — подтвердил Сидор. — Без лишних разговоров.

— Здорово ты их ухайдакал, — с уважением сказал Вороныч.

— Так уж получилось, — скромно ответил Сидор. — Жить-то хочется.

— Как ты думаешь, это он их послал?

— Он, кому еще быть, — кивнул козерог. — Свидетелей убирает, значицца...

— Вы это о чем? О ком, то-есть? — заинтересовался Андрюша. Ему вдруг вспомнился старый садистский стишок про козий нрав, как нельзя кстати подходящий к давешней ситуации на лунной поляне:

— Бежит коза, на рогах глаза.

Чьи — без разницы!

Пусть не дразнится!!

Но сейчас он решил его не цитировать. Наверное, Сидор все-таки обидится, если его, мужчину в самом расцвете козерожьих сил, сравнят с какой-то там жалкой козой, девчонкой то есть.

— О Кощее мы тут балакаем, — сказал Вороныч. — Уж коли где падалью запахло, ищи откуда ветер дует.

— Кстати, о ветре, — осведомился Вороныч. — Ивана предупредили?

— А как же! — важно сказал Сидор. — Ждет — не дождется в условленном месте, как сказано было. Поди все глаза уж проглядел...

— Это хорошо, — одобрительно кивнул вороний волшебник. — Ивану непременно о волках сказать надо.

— Так вы думаете, их Кощей натравил, волков этих? — Андрюша решил вернуть разговор в интересующее его русло.

— Думаем, без него не обошлось, — хором ответили козерог с человеком-вороном.

Горохов промолчал. Это стоило обдумать. Потому что его очень даже интересовало: пронюхала ли уже нечисть о его тайном возвращении в Царство-Государство? И если да, то интересно бы знать откуда?

На рассвете они выбрались из этого мрачного леса. Перед ними лежало поле с пробивавшимися зелеными всходами, укутанное длинными полосами тумана, как одеялом, сшитым из разных лоскутов, только одного, белесого цвета. Когда спутники-сотоварищи пересекали его, Андрею казалось, что он идет средь клубов пара, достигавшего ему до пояса. Только этот пар был не горячий и сухой, как в финской бане-сауне, к примеру, а наоборот — холодный и удручающе сырой. Поэтому когда сотоварищи достигли противоположного края поля, гороховские джинсы заметно потяжелели и набухли от утренней влаги.

— Нам туда, — указал Вороныч на берег небольшого пруда, больше смахивающего на болотце. С двух сторон его окружали раскидистые ивы-ветлы, и вставшее солнышко понемногу пробовало силу своих лучей на прибрежной воде. То тут, то там поверхность воды взбулькивала, расходясь широкими кругами от болотных карасиков и мелкими пузырьками — из-под резвых и голенастых лягушачьих лап.

— А этот принц... который Лягух? Он что, тоже из пруда, или из болота какого-нибудь? — осторожно спросил Андрюша. Самих обладателей резвых лапок на зеленой воде не было видно, все лягушки попрятались под кочками, в пучках травы.

— А то как же, — уверенно подтвердил Сидор. — Вот аккурат из этого болотца.

И он кивнул на взбаламученную воду у бережка.

Вороныч ухмыльнулся и тяжело опустился на камень.

— Отдохнем немного, пожалуй, — предложил он.

Глава 6

Глава шестая. Есть на неведомых болотцах следы невиданных зверей!

Горохов с готовностью присел на большой серый валун, который невесть какая сила когда-то прикатила к воде. Валун уже порядком нагрелся на солнце, и от его поверхности исходил сухой, терпкий запах старого камня. Козерог же развалился на мягком ковре муравы, раскинув в стороны натруженные копыта. Он прикрыл глаза, жмурясь от весеннего солнышка, и большие мохнатые губы Сидора, поросшие жестким серым волосом, изредка шевелились. Козлоногий воитель утверждал, что это от работы мыслей, на самом же деле виною тому была травяная жвачка, жевать которую вошло у Сидора в привычку с малых лет, еще будучи в «козлятках», как частенько говаривал он сам.

— Каждая ляга всегда может обернуться еще какой-нибудь гадостью, — сонно проворчал он. — Такой уж у них обычай. И холо-о-одная кожа.

Он протяжно зевнул и закрыл глаза.

— Скорее бы уж Иван пришел, что ли, — робко произнес Андрюша. Все эти разговоры про лягушек уже перестали казаться ему забавными шутками. В этом Лукоморье всего можно ожидать, даже от самой безобидной с виду твари. Когда вернусь домой, буду за версту обходить даже свой любимый пруд за городом, куда они с приятелями по весне ходили за головастиками. Да и с головастиками нужно будет...

В следующую минуту Вороныч негромко присвистнул.

— Смотри-ка ты — лягушка!

Андрюша вздрогнул и медленно обернулся.

Небольшая и худая — кожа да кости — лягушка грелась на солнышке неподалеку, усевшись на коряге, торчащей из зеленой, мутноватой воды. Она и сама казалась вырезанным из кости неподвижным изваянием.

— И не боится, между прочим, — подлил масла в огонь разом очнувшийся от дремоты Сидор. — Сидит себе и в ус не дует. И подслушивает наверное...

— Да ладно вам, — пробормотал Горохов, с опаской поглядывая на безобидное земноводное. — Она хоть и слышит, да по-человечьи не понимает.

— А вот это ты зря, между прочим, — назидательно заметил вороний волшебник. — Лягушки и прочие гады болотные — они не только подслушивать, но даже и говорить иной раз умеют.

— Точно-точно, — поддержал его Сидор, безуспешно пряча в уголках мохнатых губ дурацкую ухмылку. — Я слыхал, и не раз.

— Со мной однажды случай был, на базаре, аккурат в воскресную ярмарку, — доверительно сообщил Андрюше Вороныч. — Иду это я по ярмарке, товары смотрю, прицениваюсь. Гляжу — мужик лапотный, по виду совершеннейший крестьянин, медведь неотесанный. И почему-то держит на руке лягушку, как есть живую. Вот, говорит, говорящая лягушка. А я ему:

— Не может быть.

Он тогда берет и лягушке как даст щелбана!

— Вот здорово! — оживился Сидор. — А она?

— Молчит, конечно, что ей сделается, — ухмыльнулся Вороныч. — А меня любопытство разобрало. Он тогда еще раз примерился и опять — треск ей! — щелбана.

— Молчит? — засмеялся козерог.

— Молчит, — кивнул рассказчик. — Я того мужика уж совсем было собрался на смех поднять. А то и еще куда повыше. А он мне тогда и говорит, мужик этот. Так и так, мол, рано радуешься, попробуй теперь щелкни сам, увидишь!

— Щелкнул? — все еще хмурясь, спросил Горохов.

— Не-а, не успел, — ответил Вороныч. — Только я примерился щелкануть ей как следует, размахиваюсь, а лягушка мне и говорит, громко так и ясно:

— Ква-а-атит! Ква-а-алдун ква-а-ароний! Представляете?

Горохов и Сидор переглянулись и дружно расхохотались. Испуганная лягушка немедленно ожила, спрыгнула в воду и исчезла из глаз.

— И не стыдно тебе, Вороныч, животных мучить?

— Какая же она животная? — тут же обиделся за своих возмущенный Сидор. — Ляга или жаба — она все равно сущий гад ползучий. И квакучий, между прочим.

— Ладно, не будем спорить, — примирительно сказал Андрюша, отчаявшись обучить своих друзей-сотоварищей хотя бы самым примитивным азам биологии. — Я между прочим, тоже анекдот про лягушку знаю.

— Расскажи, — милостиво согласились козерог с вороном.

— Только учти, что у меня все истории правдивые, — предупредил Горохова Вороныч. — только те, что со мною самим случились.

— Ладно, — согласился Горохов, а про себе думал: ну-ну, слыхали мы эти песни много раз. Бородатые анекдоты за быль выдавать — так ведь тебя через пять минут на чистую воду выведут. И начал вслух:

— Плывет по реке крокодил, вдруг видит, неподалеку лягушка сидит. Он и спрашивает:

— Эй ты! Тварь зеленая! Ну-ка скажи, как мне тут до Лимпопо доплыть?

Лягушка ему в ответ:

— Да не знаю я...

Ладно, плывет крокодил дальше. Вдруг видит: навстречу ему целое стадо лягушек, огромное такое, конца не видно. Всю реку заполонили, в общем. Он им и кричит:

— Эй вы, твари! Как до Лимпопо доплыть?

Здоровая такая лягушка, с бегемота ростом, выплывает вперед и говорит:

— Ну, как до Лимпопо доплыть, мы не знаем, тварь зеленая! А вот до своей смерти ты уже доплыл!!

Андрюша договорил и засмеялся, чрезвычайно довольный собой. Однако его веселый смех прозвучал в кромешной тишине. Даже болотце, казалось, притихло, заинтересованно прислушиваясь, что же будет дальше.

— Ну? — после некоторой паузы в нетерпении проблеял Сидор.

— Что «ну?»? — несколько обескураженный, в свою очередь переспросил Андрюша.

— Что дальше, я спрашиваю? — уточнил Сидор, заинтересованно глядя на рассказчика.

— Дальше ничего, — развел руками Горохов. Он был в немалой степени озадачен, поскольку ожидал совсем иной реакции сотоварищей на свой, казалось, вроде бы совсем неплохой анекдот. — Дальше — все!

— Все-о? — недоверчиво протянул Сидор. — Почему это — все?

— Угу, — мрачно поддержал сотоварища Вороныч. — Где же тогда в твоем анекдоте смысл?

Горохов немного помолчал, подозрительно вглядываясь в одно лицо и одну морду сотоварищей. И с глубоким сожалением наконец понял: они не врут и даже не издеваются над ним. Просто искренне недоумевают.

— Вы что? — с горечью сказал он двум тупицам лукоморским. — Никогда анекдотов не слышали, что ли?

— Почему это? Слышали, и даже очень, — хором ответили ему ворон и козерог. — Вот только таких пока не доводилось, — от себя добавил козлоногий сатир.

Самое поразительное, что в этих двух парах таких разных глаз, устремленных на нашего героя, не было ни иронии, ни злорадства, ни даже просто насмешки. Только искреннее недоумение и желание разобраться.

— Ну, хорошо, — со вздохом сказал он. — Выкладывайте, чего вам тут непонятного.

— Начинай ты, Сидор, — предложил Вороныч.

— Ага, — с жаром начал козерог. — Для начала объясни мне, пожалуйста, царевич, что такое «кро-ко-дил» и «бе-ге-мот»? А самое главное — «лим-пом-пом»!

— Не «лим-пом-пом», а Лимпопо, — строго сказал Вороныч. И Андрюша посмотрел на него с уважением. С географией у Вороныча, кажется, было все в порядке. Посмотрим теперь, как насчет логики!

— Правильно, — сказал он. — Лим-по-по — это так река называется, она в Африке течет.

— Понятно, — кивнул Сидор. — А эти, остальные?

— Бегемот и крокодил — это животные, звери то есть, — терпеливо пояснил Горохов. — И живут они тоже в Африке. Ты что, Сидор, вообще ни одного африканского зверя не знаешь?

— Почему это не знаю? — возмутился козерог. — Очень даже знаю. Если хочешь знать, я их знаю целых...

Он задумался на минутку, шевеля губами и явно подсчитывая что-то про себя.

— Да, — удовлетворенно хмыкнул он, закончив упражнения в устном счете. — Я знаю целых пять африканских зверей.

— Ну, вот и славно, — похвалил его Горохов. — И кто же, интересно?

— Двух слонов, — поведал Сидор с гордым видом, — и три обезьяны.

— Не бьет, — лукаво молвил Андрюша. — Слон да обезьяна — только два получается. А где еще три зверя?

С минуту Сидор смотрел на него как на сумасшедшего.

— Два слона и три обезьяны — получается пять, — наконец заявил он. — А вовсе не два, как кажется некоторым царевичам. А еще говорят, ты в заморских странах грамоте учишься. Орихметике всякой...

И он громко хохотнул, тряся бородою от удовольствия.

— Ты не с той стороны глядишь, — сжалился над Андрюшей Вороныч. — Просто Сидор все понимает буквально. Давным-давно персидский шах пожаловал нашему царю Гороху, дай Бог ему здоровья, дары заморские. И среди них как раз была пара слонов и три обезьяны. В те поры мы ко двору были особо приближены, потому как витязи Круглого Стола, не то, что нынче... Сидор тогда и познакомился с этими забавными зверьми. Покуда они не передохли зимою, когда шибко злые морозы стояли.

— Точно так, — подтвердил Сидор. И в следующее мгновение из его большого и круглого глаза даже выкатилась крупная скупая слеза. Он затряс мордой, чтобы избавиться от этого печального воспоминания, а вороний волшебник в свою очередь подступился к нашему злополучному царевичу.

— Ты мне другое поясни, Ондрейка. Дело то в наших краях происходит в твоем анекдоте, верно?

— Верно, — кивнул Горохов, покуда вовсе не чувствуя подвоха.

— Так вот ты объясни мне, пожалуйста, друг любезный. Как тут у нас, в холодной реке крокодил африканский очутился, а?

И покуда Горохов соображал, как бы получше ответить этой тупоумной вороне, ни бельмеса не смыслящей в остроумии и соли любого анекдота, вороний волшебник ехидно подсказал:

— Может, у него крылышки выросли, у крокодила-то? Или он к нам из своей Африки как наши журавли да аисты прилетел? Только наши птицы на юг на зиму летят. А этот наоборот — на север подается, где прохладней?

Андрюша даже задохнулся от такой непроходимой тупости вороньего человека. Ну, надо же?! А еще волшебник, называется...

— Наверное, этот кро-ко-дил будет первым, — совсем по-лошадиному заржал Сидор, показывая крупные желтые зубы. — Думал про себя, небось, прилечу-ка я первым в Лукоморье, займу речку получше.

— А тут на тебе — лягушки водятся размером с бегемота! — поддакнул ему Вороныч, и оба уроженца Лукоморья принялись радостно скалиться.

— А, по-моему, вы просто дураки несчастные, — с обидой пробурчал Горохов. — И у вас напрочь отсутствует чувство юмора.

После чего нахохлился на своем камне и стал молча смотреть на зеленую воду. Ее поверхность была спокойна, лишь изредка со дна всплывали подышать юркие гребнистые тритоны да проплывала, извиваясь всем своим волнистым телом, какая-нибудь толстая коричневая пиявка.

— Не сердись, царевич, — засмеялся Сидор, развалившись на травке и подставляя мохнатые бока ласковому майскому солнышку. — Просто твоя история уж больно чудная, и поверить в нее трудно даже таким верным твоим сотоварищам, как мы.

И он приятельски подмигнул вороньему волшебнику.

— Лучше послушай настоящую Смешную Историю.

— Тоже — быль? — проворчал Андрюша, не меняя позы.

— А как же? — ответил козерог. — Только не со мной она была, а с одним знакомым, как есть штатским козлом. Он при дворе живет, на скотном дворе кухни самого батюшки нашего Гороха. И по этой причине за здоровьем всех тамошних обитателей следят очень строго.

— А причем здесь здоровье твоего знакомого придворного козла? — осведомился Вороныч.

— Ну, так слушать будете или вдругорядь? — раздраженно проблеял Сидор.

— Будем, — за двоих ответил Вороныч. И даже Горохов невольно навострил уши.

— Так вот, — начал Сидор. — Заболел кто-то на том скотном дворе, уж и не припомню толком.

— К черту подробности, — проникновенно посоветовал рассказчику вороний волшебник, и Сидор согласно затряс бородой.

— Стало быть, вызвали скотного лекаря. Тот осмотрел половину скота, дал всем зелий лекарственных, да все зелья, почитай, что и поистратил. Надо к знахарю собираться, за новыми, а тот жил в ту пору за три леса. Скотный лекарь собрался и уже перед самым отъездом оставил конюху малую толику лечебного порошка. И сказал ему таковы слова:

— Вот тебе порошок лечебный, его надо будет под вечер дать старшему козлу, которого намедни привели к тебе в стойла.

— А коли заупрямится? — спросил конюх. Человек он был осторожный и обстоятельный, и очень не любил всяких случайностей и заминок. Тем более его дело — за лошадьми ходить, а в лекарствах он разбирался как свинья в апельсиновых корках.

— И что лекарь? — напомнил рассказчику Вороныч.

— Лекарь и говорит конюху: возьми, мол, какую-нибудь трубочку да и насыпь туда этого порошка-лекарства. Потом просто вставь козлу трубку промеж зубов и вдуй его в рот. Вот и вся недолга!

А козел послушается, спрашивает конюх?

Лекарь ему и посоветовал: ты сначала на своих лошадях попробуй. Они ж тебя знают, привыкли. Значит, и послушают!

На том и порешили.

Скотный лекарь воротился ко двору уже под утро, нагрузился лекарствами у знахаря что твой верблюд! Заходит в конюшню рано утром, козла проведать. Глядь, а конюх лежит плашмя на полу конюшни, возле конских яслей и еле дышит.

— Что случилось? — удивился лекарь. — Неужто тебя в кои-то веки своя лошадь лягнула?

— Хуже, — простонал конюх. — Если бы она меня лягнула, еще бы, может, и ладно. Стерпел бы как-нибудь...

— Укусила она тебя, что ли? — не унимается лекарь и уже свои трубки да клистиры вытаскивает. Конюха лечить, значит!

— Нет, — отвечает конюх, еле жив. — Просто эта паршивая коняга дунула в трубку первой!

Тут уж и Андрюша не сдержался — хоть и абсолютно против желания, а пришлось-таки улыбнуться. Уж больно явственно представил он, как лошадь, надув щеки, дует в трубку прямо в рот конюху.

— Вот, видишь? — лукаво заметил Сидор. — А еще ругался, что у нас в Воронычем чувства юмора нет.

Что ж, пришлось признать свою ошибку. А Сидор назидательно молвил:

— Я же говорил про твоего кро-ко-ди-ла: молодец, успел первым. Надо всегда успевать первым, Ондрейка, попомни мои слова.

— Ага... Как лошадь, — проворчал Горохов, все еще не сменив до конца былой гнев на милость.

— Что ж плохого быть лошадью? — разом посерьезнев, спросил козерог. — Ты разве что-нибудь против них имеешь?

Он задумчиво глядел на нашего царевича, и Горохов вдруг здорово струхнул. Они, конечно, сотоварищи и все такое прочее... А с другой стороны, от лошади до козла — один шаг на эволюционной лестнице. Сидор же при всей его покладистости и лукавстве — существо довольно-таки обидчивое. Потому как потомок гордого рода горных козлов-ибексов, и в случае чего. с ним шутки плохи. Давешняя сцена на лесной поляне красноречиво свидетельствовала, каких страшных делов может натворить обладатель таких Рогов и Копыт! Особенно если его разозлить как следует.

И чтобы как-то смягчить ситуацию и ослабить разомповисшее в воздухе политическое напряжение, Горохов пробормотал:

— Да нет, ничего плохого быть лошадью.

И уже почти что в приступе самоуничижения покладисто добавил:

— Вот мы, люди, вообще от обезьяны произошли.

После чего у пруда воцарилось кромешное молчание. Прямо-таки мертвая тишина повисла над бережком, даже юркие фиолетовые стрекозы лютки и стрекозы испуганно разлетелись в разные стороны.

Первым молчание нарушил Сидор.

— Это что, правда? — трагическим тоном проблеял он. — Ваши предки — самые что ни на есть... обезьяны?

— Абсолютная правда, — пожал плечами Горохов. — Об этом еще старик Дарвин писал. А что тут плохого?

И он сощурился, пристально глядя на козерога.

— А ты что, Сидор, имеешь что-нибудь против обезьян?

— Скажи еще: разве плохо быть обезьяной? — помертвелыми губами вымолвил Сидор, с большой неприязнью и отвращением глядя на Горохова.

— По-моему, плохо, — заметил Вороныч, в свою очередь задумчиво глядя на Андрюшу. Да так, словно увидел его впервые, и в каком-то совершенно новом свете.

— Судя по тем, что присылал нашему государю Гороху персидский шах — не просто плохо. А Очень Плохо, — ледяным тоном произнес Сидор.

По всему видать, слова Вороныча о якобы хороших отношениях и добром знакомстве козерога с обезьянами при дворе в Стольном Граде были преувеличением. И не просто преувеличением, а очень Большим Преувеличением!!

— То-то я смотрю, обезьян стало так мало, — заметил склонный к аналитическим размышлениям Вороныч. — Государь наш Горох просил шаха прислать побольше этих зверей. А шах отписал, что их мало и ему самому надо.

— А, по-моему, — не удержался от язвительной колкости Горохов, — обезьян становится мало на свете оттого, что кто-то их шибко не любит. Мы, конечно, не будем показывать пальцем, — заключил он, выразительно взглянув в сторону потомка гордых ибексов. — Но только сдается мне, что не от морозов они у вас передохли.

Перед глазами нашего царевича явственно возникла красочная картина, во всех цветистых подробностях: потомственный козерог Сидор по ночам прокрадывается в зверинец царских покоев и с мстительным видом вдувает в ром обезьянам (да и слонам, наверное, чего там мелочиться!) какой-то подозрительный белый порошок. И даже копыта ему при этом почему-то совсем, ну нисколечко не мешают вершить свое черное дело!

— А почему вы произошли от обезьян? — озадаченно спросил Сидор. — И почему сейчас обезьяны человеками не становятся?

— Не человеками, а людьми, — педантично поправил сотоварища обстоятельный Вороныч. Но видно было, что и его интересует эта животрепещущая проблема.

Почему теперь обезьяны не превращаются в людей, наш герой и сам представлял себе довольно смутно. Кажется, люди произошли не от нынешних обезьян, а каких-то других, более древних. Но вдаваться в эту щекотливую и, прямо скажем, не очень-то выигрышную тему как-то не хотелось. И Горохов решил прибегнуть к версии Максимилиана Георгиевича в этом причудливом диспуте, столь странно возникшем на берегу тухлого болота.

— Тут все дело в труде, — важно сказал он. — Именно труд сделал из обезьяны человека.

Некоторое время Сидор с Воронычем переваривали это сообщение. Козерог даже губами помял, точно норовил хорошенько прожевать эту старую и жилистую истину. После чего изрек приговор.

— Чепуха! Абсолютная глупость. Иначе все люди были бы полными дураками. Такого просто не может быть.

— Это почему же? — слегка побледнел Горохов. Его изрядно ошеломило даже не столько безапелляционное клеймо на всем человечестве, сколько то, что обычный неграмотный козел, пусть он хоть тысячу раз козерог, попробовал усомниться в том, что сказал удивительный и обожаемый Андрюшей Максимилиан Георгиевич.

— Потому что обезьяны работать не любят и не хотят, — торжественно изрек Сидор. — Я много наблюдал за ними в зверинце и могу сказать это совершенно точно. Только заставь их сделать что-нибудь хорошее и полезное, как они тут же выходят из себя. И становятся настоящими...

Он замялся на миг, подыскивая слово.

— Настоящими обезьянами, вот кем! Они даже разговаривать с тобой не хотят без куска сахару. А сахар я и сам очень даже люблю!

— Интересно, что это ты хотел заставить их делать? — парировал, хоть и не слишком удачно, наш герой.

— Да так... — смутился Сидор. — Это, между прочим, сейчас к делу совсем не относится.

— А мне кажется, — глубокомысленно изрек Вороныч, — что в словах Ондрейки тут есть определенный смысл. Думаешь, почему обезьяны отказались с тобой дружить? И разговаривать?

— Почему? — тупо переспросил Сидор, уставившись на вороньего волшебника немигающим, тяжелым взором.

— Просто обезьяны гораздо умнее людей. Так получается, — ответил Вороныч. — Они не стали с тобой разговаривать, чтобы их не услышали и не заставили работать.

Неизвестно что на это возразил бы волшебнику козерог, но в следующую минуту произошло поразительное событие. В пруду, прежде спокойном и благостном, неожиданно плеснуло так, словно там объявилась по меньшей мере акула! А вслед за тем на поверхность воды вырвался большой пузырь воздуха. Продержавшись с минуту, он лопнул с громким звуком и крайне неприятным запахом.

Сотоварищи немедленно отскочили от берега, а Горохов к тому же еще и зажимая нос. Вороныч как наполовину птица обладал не слишком-то острым обонянием, а у Сидора, как и большинства млекопитающих, были свои понятия и о прекрасном, и о зловонном.

Но в дальнейшем пруд оставался спокойным и крепко хранил тайну своих исполинских обитателей. А сотоварищи весь день так и просидели ввиду берега, посматривали на воду, но старались особо не приближаться к ее кромке.

Уйти они не могли — именно тут, на берегу была назначена встреча с четвертым членом сотоварищества Кривого Стола. Иван-Ветер, отважный стрелок, верный товарищ и просто во всех отношениях — благородная личность безнадежно опаздывал. Вдобавок к вечеру небо затянули тучи, и закапал нудный, совсем осенний дождь. И это тоже была плохая новость.

Глава 7

Глава седьмая. Большой сбор Витязей Кривого Стола и деловая встреча членов уважаемой семьи

Когда майские сумерки окончательно сгустились, вдали послышалось мелодичное и безмятежное насвистывание. Сотоварищи вздохнули с облегчением: из всего их отряда так свистеть мог только Иван. При желании он мог высвистать даже небольшой, но очень мощный вихрь или даже ураганчик. И уже через пять минут стрелок не замедлил предстать у костра, который к тому времени разложил Вороныч, не любивший сырости и слякоти.

Встреча была краткой, но теплой. Сотоварищи долго похлопывали друг друга по спине и плечам, обменивались впечатлениями насчет того, кто поправился, кто вырос, а кто и возмужал. Как можно догадаться, все эти наблюдения и замечания касались в первую очередь Андрюши и только его. Поскольку все прочие сотоварищи выглядели точь-в-точь как в день их расставания во дворце царя Гороха.

Наконец восторги и эмоции улеглись, и Андрюша решительно взял быка за рога.

— Дорогие сотоварищи! — объявил он торжественным тоном, однако с большим трудом удерживаясь, чтобы не закашляться из-за удушливого дыма костерка. Иван-Ветер, не отрывая глаз от юного царевича, показал пламени фигу. И огонь сразу смутился, перестал тянуться к Горохову жадными и жаркими языками, а дым тут же изменил направление и стал окуривать Сидора. Тот недовольно мемекнул, вскочил на ноги и в мгновение ока оказался по другую сторону костра.

— Так вот, — продолжил Андрюша и с достоинством откашлялся. — Я. конечно, страшно рад нашей встрече и все такое.

Сотоварищи ответили ему дружным гудением.

— И, тем не менее, у меня тут накопился целый ряд вопросов. Которые мне бы и хотелось тут разрешить, по возможности окончательно и целиком.

Он еле отдышался после этой высокопарной тирады. Однако сотоварищи смотрели на него с откровенным восторгом, особенно Иван-Ветер.

— Эх, все-таки грамота — великая вещь! — поминутно восклицал он, и пламя костра озаряло его простоватое, бесхитростное и очень честное лицо отсветами самой настоящей Белой Зависти — чувства, ныне очень редко встречающегося в природе. И в Лукоморье в особенности. Поскольку там пруд пруди всяких сказочных и волшебных существ, а всякое волшебство неизбежно влечет за собой зависть других существ, им не владеющих в должной мере.

— Какие еще тебе вопросы? — осведомился Вороныч и тут же поморщился, словно от приступа зубной боли.

— Самые разные, — огрызнулся Горохов, твердо решивший разобраться в ситуации сам, а не плестись на поводу у более знающих и опытных. — Вот, например, только некоторые, самые главные. Откуда взялся этот самый Лягух? Зачем он использует мое обличье? Почему его никто не смог вывести на чистую воду? И, наконец, самое главное: разве мы не уничтожили Кощея, когда я бросил в него Книгой?

Два месяца назад, во время первого путешествия в Лукоморье, Андрюша Горохов действительно использовал в Кощеевых подземельях волшебную Книгу Имен в качестве метательного снаряда. Предварительно вырвав из нее незаметно для властителя нечисти один, очень ценный и нужный ему листочек!

Андрюша помнил, как в тот момент раздался звон, будто разбилась стеклянная витрина. Кощей закричал что-то, но место, где он стоял, заволокло черным дымом. Задрожал каменный пол, невесть откуда поднялся ветер, и Кощей вместе со своими сундуками растаял прямо на Андрюшиных глазах. Последнее, что видел Горохов — это горькую саркастическую усмешку Кощея на тонких, синих губах. Он словно что-то хотел сказать Горохову, но уже не успел — сила взорвавшегося колдовства унесла властителя нечисти невесть куда.

— Ты, часом, не позабыл Кощеево имечко? — вздохнул Сидор.

Горохов помотал головой, но упрямо ждал ответов. Конечно, на счет властителя нечисти Андрюша с самого начала никаких иллюзий не строил. Бессмертный — он и есть бессмертный. Просто так его не убить, и даже волшебной Книгой такого не зашибешь! И то, что Кощей непременно скоро вынырнет где-нибудь в Лукоморье, как любил выражаться сам Кощей Бессмертный — бесспорно. Поэтому он и себя в последнее время предпочитал так называть — Кощей Бесспорный.

— Так что уж извини, Андрейка, — сказал козерог, — а в нашем Лукоморье чуть где какое великое жульство свершится или даже только замыслится — значит, где-то непременно Кощей ошивается. Вот так-то, брат!

— Без него нешто кто рискнет самого наследника престола подменить? — добавил стрелок Иван.

— Лягух взялся тоже непросто так, а из подводного царства гадов. Земно-вод-ных, — убежденно молвил Вороныч. — Только очень большой гад может с коварным Кощеем попробовать сговориться. Оттого, думаю, его и не открыть никому при дворе, не признать и не разоблачить, что волшебное обличие на нем, твое, между прочим, Ондрейка, никем иным как самим Кощеем сотворено.

— А где это подводное царство? — нахмурился Горохов. Еще не хватало ему со всякими ихтиандрами и человеками-амфибиями воевать!

— Везде, где есть вода, — пояснил вороний волшебник. — Вот хотя бы даже взять этот пруд — это тоже и будет аккурат одна из его границ.

Андрюша посмотрел на пруд с большой неприязнью. И сделал маленький шажок назад, под защиту спасительного пламени костра.

— А зачем тогда мы сюда приперлись? — недовольно пробурчал он. — И торчим тут уже битые сутки... А этот Лягух, тем временем,может, уже все нашу Царство-Государство врагам продает!

— Все-таки не зря про тебя в Книге Имен прописано — всему свое время, — вздохнул Иван. — И тебе тоже, и всему прочему!

С последним высказыванием Ивана было трудно спорить. Потому что на пруду пошли маленькие, очень аккуратные круги. А вслед за тем на поверхность воды опять, как и утром, поднялся большой пузырь воздуха.

Иван мгновенно вскочил, цепко оглядел поверхность пруда, оглаживая сильной рукою привычное дерево лука, отполированного долгими годами неустанных тренировок. Несколько секунд все было тихо. Потом блестящее черное тело как пробка стремительно выскочило из воды и с утробным низким жужжанием устремилось прямо к их костру, на огонь. Андрюша с изумлением и страхом увидел, что у этого необычного существа широкие черные крылья и странная, приплюснутая голова. А потом оказалось, что голова существа снабжена еще и парой жестких усов. К тому времени болотный летун уже стоял возле огня, поводя черными округлыми глазами и словно фотографируя всех четверых сотоварищей.

— Эээ...с кем имею честь, почтенные синьоры? — церемонно раскланялся франт-усач. Более всего он походил на овальную черную шишку, затянутую гладкой и блестящей кожей. В эту минуту Горохов еще не знал, что так блестит только жесткий хитин огромного водного жука, только что покинувшего свою естественную среду обитания.

— А сам-то ты кто таков, забодай меня комар? — мрачно проворчал Вороныч, оглядывая жука откровенно неприязненным взором.

— Я-то? — осклабился жук. После чего оставил назад черную коленчатую ногу и ловко шаркнул ею.

— Позвольте представиться: синьор Водолюб! — объявил он с приятной улыбочкой, которая, однако, на жучиной морде выглядела очень кривой усмешкой. — Старший Брат в Семье.

— Очень приятно, — Андрюша поскорее перебил вороньего волшебника, уже готовящегося сказать какую-нибудь воронью колкость. — А мы — сотоварищи. Сидор, Иван, Ворон Воронович и я...

Тут он замялся, посчитав неуместным называть свое настоящее имя. Потому что в таком случае он уже сам бы выглядел самозванцем, претендующим на права наследника царского трона Горохов. И он решил назваться вымышленным. Решение пришло внезапно, по наитию.

— Меня же звать Рыбин, — представился он, внутренне усмехаясь при мысли о том, что бы сказал его главный недруг из класса.

— Рыбку, значит, любите? Очень хорошо, — любезно улыбнулся синьор Водолюб, пошевеливая жвалами и щупальцами. — А позвольте узнать, что вы здесь... эээ... делаете? В некотором роде?

— В некотором роде? — удивился Сидор. — В некотором роде мы тут живем. Временно, конечно. Но можем и — постоянно.

И он смерил незваного гостя из пруда нехорошим, оценивающим взглядом.

— Ага, — кивнул синьор Водолюб. — Понятно, мне все теперь понятно, синьоры.

Он почесал овальное брюхо весловидной шипастой ногой.

— Надо думать, у вас тут... эээ... пикник? — уточнил он.

— Тебе вообще-то чего надо? — презрительно покосился на него Сидор. Глаза козерога выражали ленивое раздражение, однако Денис отлично знал, что переход от апатии к агрессии и атаке у Сидора может свершиться мгновенно. И в таком случае горе его врагам!

— Собственно говоря, очень мало, — кивнул синьор Водолюб. — Сущую безделицу.

— А именно? — уточнил Горохов, украдкой покосившись на Ивана. Андрюша заметил, что с момента появления из пруда этого необычного насекомого гостя стрелок еще не проронил ни слова.

— Дело в том, что вот это место, на бережке, — черный жук ткнул лапой чуть ли не в костер, — уже давно облюбовано нашей Семьей. У нас тут с минуты на минуту должна состояться... эээ... встреча. На высоком уровне.

Жук хмыкнул, отчего его жвалы и усы угрожающе задвигались из стороны в сторону, точно это был какой-нибудь кошмарный инопланетянин-негуманоид. В сущности, ведь так оно почти что и было!

— И я бы хотел попросить вас, уважаемые и достойные синьоры, уступить нам этот бережок, — подчеркнуто вежливо заявил жук. — Разумеется, наша Семья готова оплатить вам все расходы, в том числе и моральный ущерб.

— Расходы — это, конечно, хорошо, — негромко процедил Вороныч. — Но у нас здесь костер, вещи...

— Костер можете тоже забрать с собой, — скрипуче объявил синьор Водолюб. — Нашей Семье он совершенно без надобности.

— Ишь ты, — усмехнулся Сидор, задумчиво ковыряя копытом пучок травы, наверное, в надежде на сладкий и сочный корешок. — Добрый семьянин, оказывается.

— Наша Семья весьма уважаема, и она имеет вес не только в здешних краях, но и за рубежом, — тут же согласно закивал жук. — У нас есть средства и... возможности.

Именно в эту минуту у Андрюши вдруг пробежал по спине тонкий как игла холодок нехорошего предчувствия. Ему почему-то казалось, что он уже слышал что-то про эту или подобные ей Семьи, нужно только хорошенечко поднатужиться и вспомнить!

— Видите ли, уважаемый, — тихо произнес вороний волшебник, не сводя пристальных глаз с жука. — Мы пришли сюда первые, между прочим, еще прошлой ночью. И мы останемся здесь. А вы можете подыскать себе другое местечко.

— Их тут полно, — снисходительно мемекнул козерог, выкопав, наконец, свой корешок. — Хотя вам, по-моему, и на дне болота подойдет.

Синьор Водолюб кисло поморщился, так что его жучиную физиономию прямо-таки перекосило.

— Нашей Семье везде как дома, — сообщил он. — Но сегодня нам нужно именно это место. Вы меня понимаете?

Жук теперь явно проявлял первые признаки раздражения. Уже несколько раз он недовольно посмотрел то на темную гладь воды, то в небо, сгустившееся тьмой над прибрежными деревьями и кустами. И видимо не случайно. В следующую минуту в небе раздалось нарастающее басовитое гудение. Гудение сменило тональность, повисло на долгой, томительной ноте, и перед удивленными сотоварищами приземлился другой жук.

Он был так же огромен как Синьор Водолюб, только окрас его был смесью темно-коричневых и бурых цветов, а по краю упитанного тела воздушного путешественника, затянутого также в блестящий хитин, протянулась желтовато-белая кайма.

Жук пару раз приподнял жесткие надкрылья, словно для профилактики, а затем обернулся к своему насекомому собрату и проскрипел с явным неудовольствием.

— Это что еще за публика? Кто они такие?

— Не нервничай, благородный дон, — с досадой ответил ему синьор Водолюб. — Это всего лишь местный люд. Добрые селяне.

— Вот пусть и убираются в свои добрые села! — резко произнес второй жук. — Эй, вы, не слышите? Собирайте манатки и катитесь отсюда, покуда целы!

Сидор даже задохнулся от такой наглости. Он громко всхрапнул и медленно опустил голову, которая, как всем нам хорошо известно, была увенчана двумя великолепными и острейшими рогами.

— Не горячись, добрый дон Плавунец, — тут же принялся увещевать своего беспардонного сородича синьор Водолюб. — Мне кажется, они вовсе не желают нам дурного.

— Вот как? — покачал головой Вороныч. — А я теперь почему-то уже совсем другого мнения...

— А я плевал на все и всякие мнения, — отрезал жук и упер лапы в боки. — Даю вам минуту на то, чтобы...

— К сожалению, это никак невозможно, — спокойно сказал молчавший доселе Иван-Ветер. — У нас здесь назначена встреча, благородный дон Плавунец. И эта встреча, смею заверить вас, абсолютно деловая. Сами посудите, стали бы мы торчать ночью на берегу этого болота без крайней на то нужды?

«И впрямь!» — едва не вырвалось у Горохова. — «Чего ради мы торчим тут без дела и пользы? Выходит, у нас тут просто-напросто назначена встреча? Деловая? А с кем это, интересно бы знать?»

— Встреча — дело хорошее, — кивнул дон Плавунец. — А деловая — еще лучше. Но только заруби себе на носу, благородный дон...

Жук приставил лапу-клешню к собственному носу и выразительно постучал по нему.

— У нас тут назначена не просто деловая, а Семейная встреча. И мы назначили ее гораздо раньше вашего. Так что даю вам две минуты, чтобы вы...

— Никак не возможно, — развел руками Иван-Ветер. — Мы бы и рады, поверьте, благородный дон, но не можем же мы нарушить обещание? Данное к тому же весьма уважаемому... ммм... господину.

На последнем слове стрелок явно запнулся, но дон Плавунец плевать хотел на такие мелочи!

— Если вы не уберетесь с нашего места через минуту, я освобожу от вашего обещания и вас самих, и этого вашего... Которому вы дали... словом, кому обещали...

Жук слегка запутался в собственных словесах и яростно топнул ногой, одновременно встопорщив усы и предусмотрительно приподняв надкрылья. Невозможно было даже предположить, что под ними может скрывать этот летучий бандит!

— Навряд ли это в твоих силах... — раздался за спинами сотоварищей тихий, вкрадчивый голос. — Меня ты никак не освободишь от слова этих достойных витязей, любезный Плавунец. Кишка тонка, знаешь ли...

— О, дон Гладыш!!

Оба жука почтительно замерли перед очередным гостем у костра. Они бы, наверное, и головы бы склонили, но у жуков она прочно крепится к груди — отсюда и название «головогрудь» — и потому имеет очень малое пространство для маневра по любой из осей координат.

Большой водяной клоп, ростом почти с Андрюшу, с задумчивой улыбкой стоял перед ними. Более всего дон Гладыш походил на сухонького, сморщенного старичка, если бы не огромные, стрекозиного вида глаза, размещенные по бокам головы и потому легко позволявшие видеть все, что происходит и спереди, и сзади этого необычного и явно авторитетного существа. Его лапы постоянно перебирали ожерелье из мелких, белесого цвета жемчужин, которые уж точно вряд ли водились в этом зеленом, затхлом пруду.

Общую причудливую картину дополняли несколько живописных деталей: киль на спине, длинные лапы и заросшее густыми волосками брюшко. Волоски еще хранили прозрачные пузырьки воздуха, отчего это странное существо казалось обтянутым серебристой пленкой наподобие Человека-амфибии. Поэтому в окончательном сравнении, как показалось Горохову, дон Гладыш походил на старичка, который притворяется маленькой лодочкой.

И, между прочим, это было очень точное сравнение! Клопы-гладыши великолепно плавают, причем именно на спине, брюшком вверх, мастерски используя при этом собственный киль, данный им самой природой. Свою добычу в озере или пруду — личинок, взрослых насекомых, головастиков и наиболее любимых им рыбных мальков — гладыш убивает, нападая, как акула, снизу.

— Который из вас — иван? — солидным тоном поинтересовался первым делом Клоп.

Слово «Иван» было произнесено как-то по-особому, с профессиональным подтекстом и к тому же словно написанное с маленькой буквы. Тогда Андрюша еще не знал, что интуиция его опять не подвела: в преступном мире, где жили и обделывали свои делишки такие вот Клопы и Жуки, слово «Иван» на местном жаргоне значило «старший». Потом это уже сам стрелок ему объяснил.

— Впрочем, можете не беспокоиться, и так все вижу, — кивнул он. И вслед за тем остановил неподвижный, сумрачный взор своих глаз-кругляшей на стрелке. — Это вы отправили мне послание?

— С вашего позволения, — слегка поклонился Иван-Ветер. Без всякого подхалимажа, спокойно и со сдержанным достоинством.

— Я оценил ваше предложение, — кивнул дон Гладыш. — Но поймите и вы, сударь! Незыблемые принципы нашей Семьи — нашей Большой семьи, заметьте! — требуют хотя бы поверхностного обсуждения всякого важного вопроса со всеми ее членами. В том числе и представителями заграничных филиалов.

«Филиалов?» — удивился Горохов. — «Разве в семье бывают „филиалы“, да к тому же еще и заграничные? И почему мне все время кажется, что в отличие от имени „Иван“ с маленькой буквы, эти жуки и клопы постоянно называют свою семью вроде бы как с Большой Буквы?»

— Вот даже и достопочтенный дон Плавунец только что прибыл из италийского филиала. Путь сюда из горной Сицилии далек и многотруден, но принципы нашей Семьи неизменны: в трудный и ответственный час она обязательно должна собраться вместе, чтобы вместе и поддержать решение, принятое ее патроном.

Глава 8

Глава восьмая. Деловые переговоры — это когда каждый стремится надуть другого по-джентльменски!

И тут Андрюша едва не ахнул.

Семья, патрон, Сицилия, благородные доны...

Все вдруг встало на свои места, точно он внутренним, волшебным зрением увидел, как воедино собрались множественные кусочки причудливо разрезанного замысловатого паззла. Это вовсе не семья, и никакие это не родственники!

Это преступная Семья во главе со своим патроном! А как называется по-итальянски такая семья, спросил Горохов сам себя?

Правильно, мафия!

— Иными словами, вы утверждаете, что этот самозванец — действительно принц? Со всеми правами на престол?

— Ну, слава провидению! Наконец-то вы уразумели самую суть наших претензий!

Семеро собеседников разом умолкли. Еще минуту назад они увлеченно и, будем объективны, не всегда корректно спорили, так что разноголосица спорящих далеко оглашала пруд, пугая ночных птиц и весенних лягушек. И вот теперь наступила долгожданная, хотя и несколько гнетущая тишина.

В этой всеобщей и слегка неловкой паузе слово взял дон Гладыш, как патрон и много повидавший на свете клоп. Кстати, заметим сразу: водяные клопы в природе кровь людей обычно не сосут, потому что у них совсем другие аппетиты и пристрастия. Они живут в воде и, будучи хищниками, по-акульи нападают на свою жертву, очень часто — сзади. После чего попросту высасывают из нее все соки. Между прочим, очень похоже на мафию, так говорят все, кто когда-либо имел несчастье иметь с ней дело.

— Давайте говорить как деловые люди. И, собственно, что тут теперь говорить — остается лишь подвести итоги, — осклабился он. — Дело сделано, принц сейчас живет-поживает при дворе царя Гороха. Просто так изъять его оттуда мне представляется крайне затруднительным. Нужно выработать план действий. Полагаю, всеобщая смута и дурацкая огласка не нужны никому из нас, верно, синьоры?

— У меня вопрос, — поднял руку Горохов. Минуту назад он вспомнил давний разговор с Воронычем и теперь хотел прояснить кое-что. Например, имеют ли они действительно дело с мафией, или только с простыми бандитами.

Бандит — это слово заморское, в свое время утверждал вороний волшебник с большой уверенностью. Оно как раз из солнечных италийских краев и происходит. У итальянцев и сицилийцев с давности бытует такой обычай: если кого за какой-нибудь тяжкий проступок из мафии, семьи по-нашему, выгонят, для того городские ворота отныне всегда на замке. Этих изгнанников как раз и называли бандитами. А Вороныч явно бывал и за границей, и в бандитских краях, коли так хорошо разбирался в преступных обычаях римлян и генуэзцев.

— Мы — Семья, — с достоинством провозгласил дон Гладыш. — Может быть, для вас это и в диковинку, но озера и болота так же нуждаются в управлении, как и Царство-Государство вашего Гороха. Вот мы и следим тут за порядком, по мере наших малых сил.

Дон Плавунец плотоядно хохотнул при этих словах своего патрона. Синьор Водолюб сохранял спокойный, почти безмятежный вид. И только сотоварищи все как один дружно нахмурились.

— Разве озера и болота не входят в Царство-Государство? — удивился Горохов.

Он ничуть не боялся троих незваных гостей, напротив, ему было интересно поглядеть так близко на хваленую мафию, о которой он смотрел столько гангстерских фильмов. Потому что за его спиной было три крепких и опытных бойца, могущих при случае противостоять даже нечистой силе, не говоря уже о каких-то там жуках и клопе!

— Конечно, они входят, господин... Рыбин, — сладко улыбнулся Гладыш. Но улыбка на физиономии старого клопа была столь отвратительная и пугающая, что Андрюша невольно поежился. И еще ему очень не понравилась та крохотная, почти неуловимая пауза, которую старый хитрец сделал перед его фальшивым именем. Словно дал понять: ну, как, паренек? Я знаю, что ты знаешь, что я знаю? Отлично, а теперь давай посмотрим, что будет дальше.

— Но, на мой взгляд, у царя Гороха не всегда хватает времени на такие мелочи, как всякие бучила и омуты, — заявил клоп, мигнув при этом выпуклым глазом. — Ему достаточно и государственных, державных дел.

— А вы, значит, вместо него правите — по болотам да прудам? — язвительно заметил Горохов, да еще и подмигнул патрону болотной мафии.

— Мы не правим, — сухо ответил дон Гладыш. — Мы лишь консультируем и если надо — решаем вопросы. У болотного мира, господин Рыбин, есть свой правитель. Это и есть принц Лягух.

И вот ту настало время и самому «господину Рыбину» удивляться!

По словам дона Гладыша, водный мир озер, прудов и болотникогда и не думал подчиняться земным царям. Он существовал по своим законам, с собственными правителями и даже особой магией. Наследником последнего правителя, Жабоквака Тринадцатого Бородавчатого и был Принц Лягух.

Что случилось с ним в минувшем году, почему он отказался от озерного трона и отправился во владения людей — оставалось загадкой. Конечно, дон Гладыш и его подручные кое-что об этом знали, но вовсе не собирались посвящать в подводные тайны сотоварищей. Мафия хотела лишь одного — вернуть принца обратно в лоно болот, дабы и там не воцарилась смута.

— Как я понимаю, и у вас на этот счет сходные планы, господа? — заметил дон Гладыш, остро глянув на Горохова.

— Нас это устраивает, — важно сказал Андрюша, покосившись на сотоварищей поочередно.

— Великолепно, — сказал дон Гладыш, потирая отвратительные суставчатые лапки. Они были у него очень длинные, как и полагается всякому боссу, и уж тем более — боссу мафии. — В таком случае, вопрос: как мы собираемся это сделать?

— У меня есть и другой вопрос, — неожиданно сказал Иван-Ветер. — Какая судьба постигнет принца после того, как мы вернем его в ваш водный мир?

— Вопрос излишен, — мягко, но неуступчиво ответил дон Гладыш. — Он вернется к исполнению своих обязанностей. Ведь после Жабоквака у озер и болот не осталось правителя. Принц займет свое место наследника престола по праву.

— А вы? — невинным тоном поинтересовался Вороныч.

«Хорошая все-таки у нас подобралась команда!» — подумал в ту же секунду Горохов. — «Все понимаем друг друга с полуслова».

— Мы лишь поспособствуем установлению порядка, — улыбнулся дон Гладыш. При этом его хоботок задрожал и хищно вытянулся. Андрюше показалось, что сейчас этот ужасный клоп набросится на него, вонзит свое мерзкое орудие ему в горло и начнет пить кровь, захлебываясь и урча от наслаждения. Бр-р-р...

Усилием воли Горохов отогнал от себя эту картину, достойную какого-нибудь телеужастика про вампиров, но на всякий случай сделал шажок назад.

— Ага! — кивнул стрелок. И сотоварищи дружно переглянулись, словно бы говоря: да, мы не верим этому кровопийце ни в едином слове. Но давайте же послушаем дальше!

— Так вот, — продолжил мафиози. — Самым простым и экономичным способом мне представляется взять штурмом дворец. Полагаю, с такими бойцами, как мы и вы, нашему объединенному отряду это не составит труда.

— Возможно, — кивнул Иван.

— Что значит — возможно? — возмущенным тоном проблеял отважный, но немного доверчивый Сидор. — Мы врага — на рога, шкура нам не дорога!

— Золотые слова, — кисло сказал дон Гладыш. — После чего мы забираем принца и...

Он сделал маленькую паузу, точно все еще не решил, что же делать дальше с этим наглым мальчишкой-наследником.

— Проведем с ним воспитательную беседу...

— О правах и обязанностях озерных королей, — загоготал дон Плавунец.

— И о необходимости иметь при себе верных и заботливых советников, — учтиво молвил синьор Водолюб

— А затем усадим принца на трон. Чтоб ему крепче на нем сиделось, — подытожил дон Гладыш. И при этом подмигнул почему-то именно Горохову.

«Старый черт явно что-то подозревает насчет меня. Еще бы, ведь мы с Лягухом так похожи!» От этой мысли Андрюше стало еще неуютней. Хорошо хоть, что стоит начало мая, и комаров еще пока нет, иначе совсем тоска заела бы!

— Предложение стоящее, — после некоторого размышления ответил стрелок. — И, безусловно, деловое.

Жуки важно закивали, и только дон Гладыш сохранял спокойствие и молча ждал ответа.

— Но поначалу мы хотели бы его обдумать, — сказал Иван-Ветер. — Взвесить, так сказать, все «за» и «против». Нам нужно время на размышление.

— Разумеется, — пожал хитиновыми плечами клоп. — Нет ничего проще. Считаю до пяти! Р-р-раз! Два-а!

— Вы нас не поняли, — покачал головою Иван. — Важные дела скоро не вершатся. Мы берем отсрочку до утра. На рассвете мы сообщим вам свое решение.

— Подумаешь, — презрительно процедил дон Плавунец, — Цацы какие выискались! Чего тут думать-то?

Но босс остановил его плавным движением клешнявой лапы.

— Ладно, господа. Мы согласны. По рукам?

И он первым протянул лапу.

— Вот и славно, — улыбнулся стрелок. Однако при этом Иван-Ветер вежливо уклонился от лапопожатия с водяным клопом. — Мы примем решение и сообщим вам. Доброй ночи!

— Доброй... — медленно кивнул клоп, убирая длинную лапу. — Кто бы сомневался!

После чего дон Гладыш, дон Плавунец и синьор Водолюб поочередно раскланялись и попрыгали в пруд. А сотоварищи остались одни, на ночном берегу у ярко горящего костерка.

— Мне синьор Водолюб больше других понравился. Он самый вежливый из всех, — признался Горохов после того, как сотоварищи наскоро перекусили. Провизию принес с собой в заплечном мешке предусмотрительный стрелок, не забыл он захватить и для козерога десяток морковок. Сидор сочно хрустел овощами, Вороныч по обыкновению хмурился, а Иван сосредоточенно строгал короткую ореховую палочку. Просто так, чтобы дать работу рукам и отдых голове.

— Клоп тоже куда как вежлив, — пробормотал стрелок, не отрывая глаз от своей палочки. — Только таким палец в рот не клади — отхватят мигом. Даром что кровососущие!

— Это потому ты ему лапу не пожал? — сумрачно произнес Вороныч, медленно поворачивая глаза из стороны в сторону, словно огромный, причудливый филин.

— Я бандитам сроду рук не подавал, — пожал плечами стрелок. — Еще чего не хватало!

— А почему ты думаешь, что это — бандиты? — удивился Горохов. — Вороныч же говорит, что бандиты — это те, кого из мафии, их семьи по-нашему, выгнали.

— Бандиты и есть, — упрямо молвил Иван-Ветер. — Мафия — она в Италии обретается, там и творит свои беззаконные дела да обманы вершит всякие. А нам в Царстве-Государстве она без надобности. У нас и своих смутьянов хватает, одни бояре чего стоят — бездельник на бездельнике. А бездельник — он иной раз похуже бандита будет, особенно когда на важном месте сидит, на большом посту назначен то есть.

— Я тоже так думаю, — откликнулся Сидор, на минуту перестав жевать. — Вышвырнули их, небось, за большую провинность свои же сотоварищи за ворота. Да притом так хлопнули, что из самой Италии эти субчики досюда летели, на крыльях ветра.

— Ветер таких не носит, — покачал головой стрелок. — Да к тому же у них и свои крылья имеются.

— А мне сдается, что под крыльями у них и еще кое-что припасено, — предположил Вороныч. — И хорошо еще, если только самострелы...

— В общем, врут господа хорошие, — подытожил Иван. — Лично мне ясно одно: у них к этому самозванцу, Лягуху, какой-то свой интерес имеется. Корыстный, конечно же.

— А тут и понимать нечего, — запальчиво пробебекал козерог. — Выгнали их свои сотоварищи, вот они и решили здесь свою мафию устроить. Мафисты... — с презрением промычал он и даже сплюнул недоеденную морковку.

— Но ведь тогда все сходится! — горячо воскликнул Горохов. Вся минувшая сцена предстала теперь перед ним в своем истинном, абсолютно ясном свете. — Королями или царями озер и болот они стать не могут — иностранцы, так? Вот и решили прибрать к рукам местного принца. Вызволить его, значит, охмурить, выдать себя за спасителей. А сами потом будут наушничать, советовать и вообще — тайком править за его спиною. Так в истории всегда бывает, я в школе учил.

— Только ты, Сидор, впредь не называй их бандитскую шайкусотоварищами, ладно? — тихо попросил вороний волшебник. — Какие же они сотоварищи? В товариществе корысти нет, только дружба, верность и еще — готовность отдать друг за друга шкуру, крылья, а то и жизнь. А эти...

— Точно, — подтвердил Сидор. — У воров да разбойников истинных, верных товарищей нет и быть не может. Только подельники. А подельник завсегда продаст, а сам — в кусты. Не буду их звать сотоварищами больше, и это мое слово крепкое!

— Все верно, — согласился стрелок. — Кроме одного только.

Он положил подле свою палочку ореховую, обвел друзей ясным, светлым взором, в котором отражалось чистое и жаркое пламя ночного костра.

— Вы что же это, забыли, что принц Лягух не по принуждению в самозванцы подался? И не согласится он вернуться в этот пруд али какой другой, что ему клопы да плавунцы укажут.

— Еще бы, — возмущенно вставил козерог. — Сам, небось, хочет управлять землею теперича. Потому как наскучило ему под водою сидеть. А Кощеева шайка тут как тут, ей только этого и надо. Они же скоро, так же как задумали и эти... мафисты... Будут крутить лже-царевичем как хотят. И Гороха со свету сживут. И все порядки, что в государстве прежде были установлены.

Сидор глянул на Андрюшу, тряхнул бородой.

— А ты, Ондрюха, молодец, что не открылся мафистам этим! Нечего им знать, что истинный царевич в державу прибыл. И как ловко ты себе имечко присобачил — Рыбин, ишь ты!

— Молодец, Андрюша, — поддержал козерога Иван-Ветер. — Излишняя предосторожность никогда не помешает, особенно когда имеешь дело с бандитами из мафии. Но вот насчет принца — не вполне соглашусь с вами. Тут не просто алчность да властолюбие им овладело. Тут сдается мне, братцы, что-то другое...

Стрелок помолчал, подыскивая нужные слова. Сотоварищи молча ждали.

Андрюша подобрался поближе к Сидору — возле его теплого брюха было уютно в сгустившейся ночной прохладе. Все-таки хоть и май месяц стоял уже, а все не лето!

— А ты не думаешь, Иван, что это Кощей охмурил Лягуха? — наконец, подал голос вороний волшебник. — Этот злыдень на все способен. К тому же если у принца на душе неладно...

— Вот и я про то же, — задумчиво проговорил стрелок. — Не так-то просто с панталыку сбить не то, что человека — даже и обыкновенную лягушку. А уж тем более ихнего принца озерного. Сдается мне, что угадал Кощей с чем-то в душе принца. И момент выбрал правильный, чтобы подъехать к нему с гнусностью.

— Если только не посулил еще чего в придачу, — гневно выпалил Андрюша.

— Верно, царевич, — кивнул Иван-ветер. — Подлость великая, она всегда является только в нужное время и в нужном для нее месте.

Сотоварищи закивали, зашумели — уж с этим-то все были согласны.

— А посему, — заключил стрелок, — предложу я вам всем с бандитами не соглашаться, а свой план вести к правильному осуществлению. Есть у меня на этот счет одна задумка.

И сотоварищи дружно сгрудились в кружок и навострили уши. Иван говорил медленно и очень тихо. Потому что если даже у стен в нашем мире бывают уши, то почему не быть им и у стоячих озер, и у темной, мутной болотной воды?

В эту ночь не спали не только сотоварищи, что увлеченно обсуждали гороховский план, сидя у костра на берегу пруда.

Далеко за лесом и полями, в Стольном Граде, во дворце Гороха, над царевыми палатами скрипнула дверь. Стройная темная фигура выглянула из маленькой светелки и внимательно осмотрела коридор. Затем повернулась и двинулась к лестнице, ведущей на первый этаж спальных покоев.

Именно там, в просторной спальне, между двух палат, у дверей которых постоянно стояли вооруженные до зубов караульные стрельцы, обычно и спал сам царь Горох.

Глава 9

Глава девятая. Легко ли быть царевичем, или утро при дворе и встреча прямо под ним

Лягух проснулся, когда солнце еще только распускало лучи над небосводом, словно красивая веснушчатая девчонка, вздумавшая расчесать свои золотые кудри. За время своего недолгого пребывания в человеческом обличье Лягух так и не выучился валяться в постели до полудня, как это делало большинство царедворцев при дворе. Из-за этого он уже удостоился нескольких задумчивых взглядов Карла Иоганновича, начальника Тайной Канцелярии царя Гороха.

Лже-царевич вздохнул. К сожалению, он мало что знал о привычках и нравах своего предшественника. Утешало лишь одно: как и сказал Кощей, мальчишка был при дворе слишком недолго, можно сказать, считанные часы. За это время он вряд ли мог проявить себя чем-то из ряда вон выходящим. А начальник Тайной Канцелярии может думать, что ему угодно — в конце концов, в том и заключается его работа, чтобы подозревать каждого встречного и поперечного во всех смертных грехах.

Лягух усмехнулся — ему все еще было щекотно оттого, что непривычно морщились уголки его нынешнего, человечьего рта — и распахнул окно. Пахло свежестью, от земли поднимались влажные, холодные ароматы, и Лже-царевич торопливо зажал ладонью рот. Так ему сейчас хотелось заквакать, просто смертельно хотелось! Ты можешь нацепить на себя какую хочешь маску, примерить к себе какую угодно роль. Но коль скоро ты рожден лягушкой, тебе всегда захочется квакать, когда у тебя хорошо на душе, а природа радуется очередному теплому дню.

В двери палаты кто-то поскребся. Лягух быстро провел по лицу рукой, привычно растопыривая пальцы, словно ожидая увидеть между ними плавательные перепонки. Но сейчас он был царевичем, а в его палаты кто-то упорно стремился попасть.

— Кто там еще? — крикнул он как можно более раздраженным и развязным тоном.

Ответа не последовало. Тогда Лягух мягко прошлепал босыми пятками по полу — он старался ходить босым хотя бы дома, ноги ненавидели сапоги — и отодвинул засов. Закрываться на засов по ночному времени попросил его Карл Иоганнович. Всесильный начальник Тайной Канцелярии, кажется, что-то пронюхал; во всяком случае, находясь в палатах царевича, подозрительный старик поминутно втягивал носом воздух, точно в самом воздухе здесь уже витал запах невидимого заговора и страшно сказать — измены!

В палаты, мягко ступая по половицам, прошел вальяжный белый кот. Это был любимец самого Гороха, жирный и толстый котяра, любитель поваляться на царевых перинах, пуховых да теплых. Тихо мяукнув, ленивец медленно направился вдоль стены, прямиком к постели царевича. Мягко вспрыгнул на одеяло и сонно зажмурился, вытянув лапы с мягкими подушечками.

— Только тебя мне и не хватало, — проворчал Лягух. Затем бесцеремонно ухватил котяру за шкирку и понес к дверям. Там он и столкнулся с Горохом. Самодержец в одной рубахе до пят сонно жмурился на пороге, одновременно улыбаясь при этом, сыто и лениво.

— А-а-а, Андрюшенька! — лениво протянул он, окидывая палаты скучающим взором. — Чего ж ты так рано поднялся, ни свет, ни заря, сокол ясный?

— Не спится, — пожал плечами Лже-царевич. И, несмотря на то, что Лягуху приходилось врать во дворце всем и каждому, сейчас он сказал истинную правду. Кошки скребли у него на душе, ничего из обещанного Кощеем вот уже который день не сбывалось, и он решил отправиться к Юряте, местному боярину, заместителю Карла Иоганновича.

— Да и ты, царь-батюшка, чего-то не спишь, — усмехнулся Лягух одними только краешками губ. И тут же поморщился — от непривычной человеческой мимики у него отчаянно чесались уголки рта. И страшно хотелось квакнуть — громко-громко, на весь дворец!

То-то все переполошились бы, подумал он. А вслух проговорил, специально копируя Гороха, нарочито ленивым тоном:

— Пойти что ли, по дворцу прошвырнуться? Заодно и слуг твоих разбужу, лежебок неотесанных...

— И то дело, внучек, прогуляйся, — закивал Горох, прикрывая рот от неудержимой зевоты. — А то у меня глаз не хватает, доглядеть за каждым.

И он побрел к себе в палату, что-то несвязно ворча под нос.

«Ишь, старый черт», — фыркнул Лягух, провожая Гороха пристальным, внимательным взглядом. — «Говорит, мол, я поднялся ни свет ни заря. А сам тогда чего по дворцу в такую рань шляется?»

Лже-царевич постоял еще с минуту, после чего резко развернулся и зашлепал по коридору, направляясь в дальний конец царевых покоев. Там была одна из потаенных дверей в Тайную канцелярию, откуда можно было спуститься к Юряте. Однако на полпути Лягух хлопнул себя по лбу и торопливо вернулся — забыл обуться.

Пора уже избавляться от этих лягушачьих привычек, с досадой думал он, натягивая неудобные узкие сапоги. Но чтоб меня все подводные черти полосатые и русалки длиннохвостые побрали — как же мне хочется уже квакнуть!

Нелегко все-таки быть царевичем!

С тех пор, как в последний раз мы имели сомнительное удовольствие встречаться с боярином Юрятой, он мало изменился. Разве что стал еще толще и важнее, чем прежде.

Все такой же дородный, с необъятной бородищей до пуза, с руками, которыми он вечно крутил и вертел дорогие перстни, сияющие самоцветными каменьями, Юрята занимал важный, но совсем безответственный пост заместителя начальника Тайной Канцелярии при дворе. Важным этот пост считался потому, что теперь Юрята был посвящен в большинство царевых тайн и секретиков государственных. А безответственным он оказался потому, что его начальник, Карл Иоганнович предпочитал в своей работе все и всегда делать исключительно сам. Можно подумать, что он был плохой организатор и никак не мог заставить своих подчиненных как следует трудиться.

Но это был бы очень поверхностный взгляд на характер хитроумного Карла Иоганновича. Профессия всегда накладывает неизгладимые отпечатки на характер, и их ни с чем не спутаешь, как собственные отпечатки грязных пальцев на некогда идеально белой футболке. Просто Карл Иоганнович никому не доверял. А своему заместителю — и подавно.

Однако нельзя сказать, чтобы боярин Юрята оказался на своем посту случайно. Это было заметно сразу, едва стоило лишь разок взглянуть ему в глаза. Глаза у Юряты были холодные, пронзительные. В свое время Горохову они почему-то сразу напомнили поблескивающие сталью крючки в кабинете у стоматолога, наводящие страх на всех пациентов без исключения. Вот такой был взгляд у Карла Иоганновича, настоящий рентген!

Кроме того, с ним можно было говорить целый час, обсуждая какие-нибудь важные вопросы. И при этом боярин Юрята умудрялся толком ничего не сказать путного, зато много намотать на собственный ус.

Вот к этому-то работничку и отправился Лже-царевич. Юрята давно уже выторговал себе личную палату в Тайной Канцелярии, где он теперь назначал тайные свидания своим секретным агентам — наушникам, шпионам и соглядатаям. Окна палаты, которую Юрята называл на манер своего шефа, Карла Иоганновича, рабочим кабинетом, были постоянно зашторены, занавеси плотно задернуты, и даже форточки забраны решетками.

Лягух негромко постучал условленным образом — два длинных и три коротких удара. Дверь бесшумно открылась, пропуская Лже-царевича, и тут же затворилась опять с тихим щелканьем автоматического замка работы лучших заморских, аглицких мастеров.

Ни одна дверная петля на двери не скрипнула, но зато жутко заскрипели половицы под ногами Лягуха, едва он переступил порог кабинета Юряты. Боярин, завидев гостя, поклонился ему низко, но без подобострастия, быстро прошел к двери и потянул крепкую дубовую щеколду, чтоб никто снаружи не побеспокоил.

— Утра доброго, царевич, — поприветствовал он Лягуха.

От острого взгляда молодого человека не укрылось, как в уголках боярского рта возникли две иронические морщинки. Однако они тут же спрятались в окладистой бороде Юряты, да тот вдобавок еще и поднес руку ко рту, будто бы желая скрыть нечаянную зевоту.

Молодым человеком мы назвали Лягуха не случайно. Обличье мальчишки далеко не старшего школьного возраста скрывало юношу двадцати лет от роду. Если, конечно, слово «юноша» применимо к лягушачьему принцу, наследнику болотных и озерных владений в Царстве-Государстве.

— Больно половицы у тебя скрипят, — хмуро заметил Лягух. — Перекласть полы надо бы...

— Неделю назад перекладывали, — доложил боярин, хитро поглядывая на гостя задумчивыми, оценивающими глазками. — Только недавно закончили, царевич.

— Казнить таких плотников, чтоб другим неповадно было, — покачал головой Лягух. — Рассохлись полы вконец, от скрипа уши закладывает, право слово.

— Так ведь специально сие сделано, — сладко улыбнулся боярин.

— Спе-ци-аль-но? — удивился Лягух. — Для чего же?

— Зато теперь слыхать всякого, ежели кто без спроса вздумает в палаты зайти, — пояснил Юрята, жестом указывая Лже-царевичу кресло с низкими подлокотниками и расшитой подушечкой-думкой для мягкости сидения.

— А что, бывало, что и заходили? — усомнился Лягух, усаживаясь в кресло.

— Береженого бог бережет, — усмехнулся Юрята. — Мы ж не где-нибудь службу несем, в Тайной Канцелярии. Без спроса к нам — ни-ни. А спрос у нас известен, спрос — кто спросит, тому в нос!

И боярин захохотал, оглаживая бороду. Однако глаза его при этом остались серьезными и лишь сузились в тонкие, хитрые щелочки. Поди разбери, что за мысли за ними скрываются?

— Как прошла ночь? — решил сменить тему Лягух. — Все ли спокойно, ладно ли почивал царь-батюшка наш Горох?

— Ваш царь-батюшка почивал отменно, крепким сном без пробуждениев, — сообщил боярин, слегка нажав на слове «ваш». Словно бы и не его был царь, и не Гороху служил боярин Юрята, и не жил в царских палатах.

Хотя насчет «служил» можно было и поспорить, кто являлся истинным хозяином хитрого боярина, знавшегося и с нечистью лесной, и с самим Кощеем, да и с заграницей давненько уже наладившего почти приятельские отношения. Даром, что зарубежные недруги в большинстве своем только и норовили, чтобы оттяпать кусок гороховых владений пожирнее.

— А вот в палатах опять ночью напасть приключилась, — покачал головой Юрята, и его голос сразу посерьезнел. — Уже второго стража Кощеева без чувств находим. Не может ни рукой, ни ногой, и что хуже всего — языком шевельнуть. Только пучит зенки бессмысленные и молчит.

— Кто на сей раз? — осведомился Лягух, ничуть однако не изменившись в лице, хотя новость была далеко не из приятных.

— Лешак Кузьма Рябой, что возле царевой опочивальни на часах стоял. Кощей ему стрельцово обличье соорудил, во всей натуральности, даже оспины на лице как всамделишные. А я в караул назначил, для верности.

Юрята задумчиво поиграл перстнем, сдвинул его камнем внутрь, вздохнул.

— Кузьма должон был за лестницей на верхний этаж приглядывать, где твоя милость почивает. Такая была его служба. А вишь ты, опять не углядели. Супостат, что по дворцу ночью бродит, и этого чувств лишил, лихоимец проклятый.

Кузьма был уже второй за последние дни приставленный Кощеем, слуги которого по приказу колдуна охраняли Лже-царевича во дворце. Первой заявилась Кикса, шишиморка, или как их еще называют в глухих деревнях — мара. Это злой дух, малютка-невидимка женского пола, обладающая острым слухом и отменным чутьем. По приказу Кощея Юрята определил ее на кухню, поскольку у кухни всегда свой собственный выход на двор имеется. И оттуда во дворец можно проникнуть, минуя крепкую стражу, спрятавшись за котлами и переждав до ночи. Кикса, невидимая простым глазом, обитала за печкой, излюбленным местом для житья всех шишимор, и день и ночь занималась прядением да тканьем. При этом она вострила глаз и ухо, не проник ли во дворец кто-то чужой. Уж очень Кощей опасался витязей Кривого Стола, что вдруг да разнюхают, будто царевич — подменный.

Так продолжалось, покуда однажды утречком Кикса не отозвалась на зов Юряты. Тот заглянул на кухню якобы насчет проверки дворцовых блюд на предмет свежести. Потому как это — тоже забота Тайной Канцелярии, чтобы батюшку-царя ненароком не отравили вороги иноземные. Сколько боярин ни звал Киксу, та из-за печки не вылезла, Юряте не показалась. Встревоженный Юрята выгнал всех из кухни и шепотом произнес условное заклинание, оставленное ему Кощеем выявлять всякую невидимую нечисть, что охранять Лягуха приставлена. Заглянул за печь, а там шишиморка привалилась к теплой стенке и спит беспробудным сном. А глаза у ней широко раскрыты и вроде бы как удивление в них застыло. Точно не ожидала она того, что с ней приключится.

— Или — от того, кто с нею эту напасть приключил, — молвил тогда Юрята и крепко задумался. И вот теперь надо же — второй случай, и теперь уже с лешаком Кузьмою.

— Что предпринял? — равнодушно протирая глаза, спросил Лягух.

— Проверить дворец надо бы, — кивнул боярин. — С минуты на минуту жду — Сама прийти обещалась.

— Да ну? — сразу оживился Лже-царевич. — Никогда не видал это чудо-чудное, диво темное.

— Вот и познакомитесь, — пообещал Юрята. Выражение его хитрой физиономии стало кислым: по всему видать, не в восторге был боярин от того, кто нынче прийти к нему обещался.

— А вот и она, кстати!

С необычной для него резвостью Юрята рысью подбежал к ковру, что раскинулся посредине палаты, и рывком откинул его тяжелый край. Где-то внизу был еле слышен тихий скрип, словно по железу царапали железными же когтями. Лягух поежился — по всему видать, это существо было уже под ним.

— Помоги, царевич, — позвал Боярин. Они вдвоем завернули ковер, и глазам Лягуха открылся квадратный люк подпола, искусно замаскированный под соседние половицы. Из-под этого люка и слышалось царапание.

Юрята нажал край половицы, и люк вдруг стал медленно опускаться, одновременно поднимаясь и открывая узкий темный просвет. Просвет все ширился и скоро через него можно было протиснуться не только стройному и худощавому Лягуху, но и дородной фигуре боярина.

— Спускайся, царевич, не дрейфь, — велел боярин.

Лягух пожал плечами и, спружинив ногами, хотел было уже прыгнуть в подпол. Но боярин вовремя удержал его за руку.

— Так и разбиться недолго. Лестница тут есть. Руку протяни, поручень-то и нащупаешь.

Лягух последовал совету Юряты и через несколько минут уже спустился по крепко сколоченной деревянной лестнице в подпол. Это была настоящая подземная комната, со столом, стульями и — вот чудо! — даже окнами. Они были занавешены портьерами, и Лягух первым делом решил распахнуть их. Шутка ли — окно под землею! Что интересно можно за ним разглядеть?

— Не тронь занавесей, царевич! — Юрята крепко ухватил его за руку. — Не нужно глядеть, что за теми окнами. Опасно это.

— Почему? — удивился Лягух, с любопытством оглядывая портьеры.

— Можешь покой потерять, навеки притом, — сухо сказал Юрята, не вдаваясь в дальнейшие разъяснения.

— Где мы? — спросил Лягух, внимательно осматриваясь.

— Под землею, вестимо, — сообщил боярин. — Иные разговоры при дворе вести не след, царевич, ушей всюду хватает. А вот под двором — самое место.

Он усмехнулся своей, как он счел, весьма удачно шутке, после чего иронически развел руками.

— Ты ведь сам хотел Ее повидать? Вот и смотри теперь!

В следующую минуту по портьере пробежала рябь, она заколыхалась, отдвинулась, и взору принца Лягуха предстала странная, затрапезная личность. По виду это была уличная нищенка, бабушка-задворенка, что частенько шляются по рынкам да ярмаркам, пробавляясь милостынькой да мелкими заработками навроде семечек и сушеной рыбки для подгулявших добрых молодцев.

У нее был длиннющий нос, дряблые отвислые щеки и хитроватые, постоянно бегающие глазки. На голову наброшен дырявый во многих местах старушечий платок, тело обряжено в одежду наподобие серой монашеской хламиды, под локоть лукошко с какими-то травами. Но одежда старушки мало занимала сейчас Лягуха. Все внимание Лже-царевича было приковано к руке подземной гостьи, и, прежде всего к ее пальцам. Потому что пальцы бабушки-задворенки были оснащены длинными и загнутыми когтями. Они остро поблескивали словно бы холодным металлом. Но, приглядевшись, Лягух понял: это не были приспособления, не какие-нибудь дьявольские инструменты. Когти росли прямо из пальцев старухи.

Нежить перехватила взгляд молодого человека, медленно приоткрыла губы и зловеще усмехнулась. В эту минуту Лягух понял: перед ним вовсе не старушка, а всего лишь фальшивая оболочка, маска, видимость. Под обличьем городской нищенки скрывалось совсем другое существо. И оно было чрезвычайно, прямо-таки смертельно опасным!

Глава 10

Глава десятая. И снова книга имен, издание третье, исправленное и переработанное

Пригревшись у теплого брюха Сидора, Горохов очень скоро уснул. Перед тем сотоварищи почти час обсуждали необычный план, возникший в результате общего военного совета, причем главным образом то, что напоследок придумал Андрюша. Его идея была признана необычайно остроумной, смелой и самое главное — оригинальной. Ни Иван-стрелок, ни Вороныч, ни тем паче козерог Сидор никогда не слышали ничего подобного о таких секретных операциях. Андрюша же в душе немного смущался — ничего нового он не придумал, а просто вспомнил сюжет одной своей любимой книжки.

Горохов всегда любил романы Дюма, в особенности «Три мушкетера». А совсем недавно он решил прочесть продолжения — «Двадцать лет спустя» и «Десять лет спустя». Последний роман еще по-другому назывался — «Виконт де Бражелон». Именно в истории Рауля, юного сына благородного мушкетера Атоса, Горохов нашел идею секретной операции против нахального самозванца-выскочки.

— Это же просто здорово, что он похож на меня! — с жаром доказывал Андрюша сотоварищам, которые, понятное дело, никогда не читали романов Дюма. — Нужно только улучить момент и заменить его во дворце мною. Никто и не заметит подмены! — заключил он и оглядел друзей с победоносным видом.

— Интересно, — согласился Иван. — И очень смелый ход. Так мы сохраним спокойствие в державе и избежим ненужной огласки. Неплохо,очень неплохо, Андрей-царевич!

— Что значит — неплохо? — воскликнул козерог. Но тут же прикрыл свой рот копытом, оглянувшись на темную и неподвижную гладь озера. — Это же здорово, просто здо-ро-во! Молодчина, Ондрейка! — прибавил он уже свистящим шепотом.

— Вот только странно, что Кощей в свое время тоже до этого не догадался, — скептически хмыкнул осторожный Вороныч.

— Просто у него времени на это не оставалось, — напомнил Иван-Ветер. — Он же тогда в бегах был, забыл уже?

— Слишком ты этого Кощея вечно возносишь, — упрекнул друга Сидор. — Не такой уж он и могущественный колдун, чтобы все всегда предусмотреть. Один раз ведь мы его уже победили!

— Победили, ага, — кивнул упрямый Вороныч. — Вот только мало что покуда изменилось. Кощей как строил козни, так и строит. Но прежде он на трон царя Гороха не замахивался, что-то я такого не припомню. А сейчас? Нет, Сидор, врага никогда нельзя недооценивать. Особенно когда он — темный колдун.

— А вот это верно, — согласился Иван. — Андрейка, а как же мы Лягуха похитим? Чует мое сердце, дворец уже полон приспешниками Кощея, и самозванца, наверное, охраняют как зеницу ока...

Горохов на минутку задумался, припоминая подробности сюжета «Виконта де Бражелона». И через минуту план уже созрел у него сам собой.

— Самое главное — не поднимать шума и не привлечь к себе внимания, — сказал он. — Ни в коем случае. Незаметно проникаем во дворец. Быстренько подменяем этого Лягуха мною, а самозванца связываем и затыкаем рот.

Тут Андрюша на мгновение запнулся: неизвестно еще, какой силы этот гад. Но он крепко надеялся на Ивана и Вороныча, у Сидора ведь рук нет!

— В общем, захватываем его, и точка! Потом я остаюсь во дворце, на его месте. А на самом-то деле — на своем собственном! — засмеялся Андрюша. — Мне и притворяться не надо будет, ведь самое легкое на свете — это изображать самого себя.

Сотоварищи дружно выразили свое одобрение: что верно, то верно!

— Потом вы берете Лягуха и запихиваете его в тюрьму. Ну, или в какую-нибудь кутузку, — поправился он, видя сомнения на лице стрелка. — А чтобы ни у кого из посторонних не возникло никаких ненужных вопросов, наденем на него железную маску! Чтоб только глаза были открыты. А потом я из дворца отлучусь, будто бы прогуляться, и мы как следует допросим этого Лягуха. Ну, что скажете?

— Что такое «кутузка»? — осведомился Сидор. Он определенно собирался вновь начать расширять свой кругозор и запоминать новые слова.

— Помнишь сарай, где мы с тобой в самый первый раз встретились? — сказал Андрюша.

— Еще бы, — хмыкнул Сидор. — Здорово тогда мы тем злыдням наподдали.

— Вот это и есть кутузка, — авторитетно заверил Горохов. — Кутузка — это место, куда всегда запихнуть можно.

«Слышала бы меня сейчас училка по родному языку!» — проворчал он про себя. — «Небось, в обморок бы упала от такого грамматического объяснения».

— А зачем в тюрьму? — в свою очередь спросил и вороний волшебник. — Может, проще, взять этого самозванца за шкирку — и в помойную дырку? Я имею в виду, — тут же поспешно поправился он, наткнувшись на колючий взгляд Ивана, — бултыхнем лягушачьего принца обратно в его лужу?

И он кивнул на пруд.

В обычные майские дни, в это время ночи лягушки понемногу начинают пробовать голоса, вовсю раздувая горловые мешки и оглашая окрестности хриплым, еще пока неуверенным кваканьем. Но сегодня квакушки почему-то предпочитали отмалчиваться. То ли погода тому была причиной, то ли лягухи тут жили какие-то хилые. Но Андрюша был уверен, что виною такому удивительному природному феномену не погода, и не сами лягухи-бедолаги, а новые, крутые хозяева, поселившиеся сейчас в этом пруду, некогда тихом и затхлом. Впрочем, жуки да клопы как раз и любят где поглубже и потемнее, а уж если они вдобавок ко всему прочему еще и мафия...!

— Нельзя его отпускать, — рассудительно сказал Горохов. — Иначе он какую-нибудь еще глупость выкинет. Вместо того, чтобы своими лягухами да жуками править! В общем надо все выяснить и разобраться. Так что придется этого Лягуха пока что арестовать. А там видно будет.

Они еще долго обсуждали план в подробностях, покуда Андрюша не стал зевать так, что у него едва челюсть не заклинило. А поскольку зевота, как известно, одна из самых заразительных болезней, все сотоварищи тоже принялись зевать. Поэтому решено было укладываться спать, а завтра отказывать жукам-мафиозникам и двигать в Стольный Град, прямо ко двору. А там видно будет.

— И стоило нам торчать тут из-за этого несчастного дона Гладыша, — в сердцах вякнул Сидор, пока Горохов возился, устраиваясь подле его теплого бока. — Только день потеряли!

— Стоило, старина, поверь мне, — ответил Иван-Ветер. — Зато теперь мы точно знаем: кроме нас этого принца горемычного еще кое-кто разыскивает. Уж очень он этого Гладыша интересует, как я погляжу. С чего бы, спрашивается? Ведь не для того, чтобы его на болотный трон возвернуть, правильно?

— Кто их знает, мафистов проклятых, — философски произнес козерог и недовольно взбрыкнул, лежа на охапке веток.

— Хватит уже тебе возиться, Ондрейка! Спи давай, и без того уж намаялся.

И уже перед сном, когда глаза у нашего героя начали сладко слипаться, стрелок негромко окликнул его.

— Слышь, Андрей? Я вот одного не пойму.

— Чего? — сонно промычал Горохов, плотнее запахивая полы куртки. Вороныч подбросил в костер сырых дровишек, и они сильно чадили белесым сырым дымом, не желая так сразу отдавать тепло, таящееся в любой древесине.

— А зачем этому Лягуху обязательно железную маску? А тряпичная что, не подойдет?

— Наверное, подойдет, — буркнул Горохов. — Давайте спать, утро вечера мудренее. Тогда и про маску придумаем.

— А я наоборот — предлагаю ему лягушачью маску, — заявил Сидор, широко зевая. — Он же из этих, из гадов болотных. Вот мы с него шкуру-то сдерем, с самозванца зловредного. И маску из нее соорудим. Тогда уж точно никто его с Ондрейкой не спутает.

Ответом ему было мерное посапывание сотоварищей. Только стрелок не спал. И Сидор удивился бы не на шутку, узнай он, что Иван сейчас думает как раз о его словах, насчет лягушачьей кожи. И притом ему не смешно, ну, ни капельки!

Едва Горохов уснул, как тут же начал проваливаться в темную и глубокую яму. Сначала он решил, что во сне отправился гулять и угодил прямиком в пруд. Во сне ведь мы часто совершаем очень странные, совершенно необъяснимые поступки! А теперь он погружается на самое дно, в ил, тину и грязь.

Но потом Горохов обнаружил, что вокруг сухо, чего уж никак не может быть на дне озера. Может быть, конечно, когда-то здесь и была вода, но сейчас его сон больше всего походил на подземелье. Провалиться сначала в болото, а потом и еще дальше — такое может присниться только в очень дурном сне.

Перед ним открылся коридор, тускло освещенный масляным светильником, висящим на стене прямо над головой. Идти туда не хотелось, но иного выхода не было. Позади невесть откуда возникла глухая стена, серая и холодная. Горохов пощупал камень — сухой. Тогда он вздохнул и медленно заковылял по коридору, уходящему в мрачную, стылую полутьму.

И почему во сне никогда не хочется спать, с досадой почесал он затылок после того, как больно ушиб ногу о невидимый в темноте,торчащий прямо из пола каменный выступ. Сейчас бы уснул себе преспокойненько и проснулся бы уже поутру, так что не пришлось бы блуждать во сне. Нужно будет проконсультироваться по этому важному вопросу у Вороныча: как знать, может быть, пернатая магия давно уже додумалась до того, что никак не могут сделать волшебники-люди.

Наконец коридор резко свернул, и Горохов увидел стол. Обыкновенный, старый, даже колченогий, кажется. Такие столы у них в школе стоят штабелями в темном коридорчике за спортивным залом. И еще у Бояна Бояновича на складе он видел очень похожий. Может, это он и есть? И Горохов во все умудрился забраться в избу-читальню?

Ответа не было, зато на столе лежало нечто, повергшее нашего героя в глубочайшее изумление. Большой и толстый том был перед ним, а рядом, в плошке ярко горела массивная восковая свеча.

Книга Имен!

Горохов едва не вскрикнул от неожиданности. А в следующее мгновение со всех ног бросился к столу.

Но теперь его поджидало горькое разочарование. Волшебная Книга никак не желала открываться. Как Андрюша ни тормошил, ни тряс ее, даром что замки были откинуты, и оставалось только перевернуть обложку.

Но именно это у него почему-то и не получалось.

— Проклятый сон, как некстати! — не выдержав, выругался Горохов сквозь зубы. Ну, почему именно сейчас должно так не повезти! И он принялся дальше вертеть книгу, норовя чуть ли не зубами оторвать обложку. Но все без толку: обложка сидела как влитая, иронически посверкивая буквами заглавия, точно посмеиваясь над незадачливым взломщиком.

В ту самую минуту, когда Горохов решил уже совсем, окончательно проснуться — для этого можно было попробовать ущипнуть себя посильнее за нос! — внезапно поколебалось пламя свечи. Откуда-то повеял ветерок, ледяной, пронизывающий, и у нашего героя в одно мгновение онемели щеки. Андрюша немедленно принялся растирать их, будто незадачливый пешеход в мороз, и тут ветром распахнуло книгу, ровно посредине!

Как сокол на селезня кинулся Андрюша к волшебной Книге.

Он поскорее перевернул несколько страниц дрожащими от волнения руками. С этими волшебными книгами никогда не знаешь, чего ожидать в следующую минуту! Затем вгляделся, взвыл от злости и принялся лихорадочно листать магический том. Все страницы были пусты, перед ним мелькали одинаковые белые листы бумаги!

Он смог остановиться, только случайно заметив мелькнувшую перед глазами букву. Быстро раскрыл наугад книгу и просиял: буква «И». Да хоть какая буква, как говорится, лиха беда начало! Вспомнив, как уже читал откровения магического тома, Горохов окинул взглядом всю страницу, и перед его глазами всплыли два слова: «ИВАН-ВЕТЕР».

Ну, надо же! Старая история опять повторялась! В прошлый раз книга тоже раскрывалась перед ним именно на этой букве.

Андрюша глубоко вздохнул, словно собирался нырнуть в холодную воду пруда, битком набитого пиявками, лягушками и мафией. После чего осторожно приложил разом задрожавшую ладонь к буквам, за которым скрывалось имя его сотоварища.

Книга, как и в прошлый раз, некоторое время словно раздумывала, что показать Горохову. Потом по чистому белому листу страницы пробежала рябь, и мало-помалу, точно всплывая со дна, на бумаге обозначились буквы. Перед Андрюшей возник все тот же странный текст, не имевший к Ивану-стрелку, кажется, никакого отношения. И Горохов опять, уже во второй раз медленно прочитал его, морщась от недоумения и силясь разгадать его смысл.

«... Сами чертятники, сколь ни умелы и не изобретательны они, тоже попадали иногда впросак. Бывали такие случаи. С давних пор существует одно поверье. Гласит оно, что коли в ясный, безоблачный и безветренный день появится в небе небольшой вихрь, вроде карликового песчаного смерча, то оно несомненно — проделки чертятника. Если бросить в самое сердцеэтого малого вихря с соответствующим произнесенным заклинанием острый нож или двузубую вилку, тогда можно услышать крик или увидеть даже и капли крови. Это — от пострадавшего чертятника, что незримо присутствует в ветре, который сам и породил только что».

Снова подул ветерок, пламя свечи мигнуло, словно маленькая танцовщица в красно-желтом платьице. И все слова медленно выцвели на бумаге, вплоть до последней буквы.

Андрюша еще долго смотрел на книжную страницу, но Книга опять заупрямилась. Что ж, приходилось смириться: она больше не хочет ничего показывать Горохову, потому что и в этот раз показала ему уже все, что только считала нужным. И в этих словах таился какой-то очень важный, секретный смысл.

Горохов отложил книгу, зевнул и потер усталые, воспаленные глаза. Что за чертятник такой? Причем тут стрелок Иван? Ведь только и сходство с ним, что тут о ветре говорится! А больше ничего...

Нет, все, с меня на сегодня хватит, твердо сказал себе Горохов. Сначала я должен выспаться, иначе завтра Сидору придется везти меня на спине. Надоели эти бесконечные загадки, все эти книжные тайны и странные тексты. Завтра... все завтра...

Он повернулся и медленно побрел назад, по коридору туда, откуда пришел, пошатываясь от усталости и засыпая на ходу. Больше всего сейчас он мечтал о том, что уснет, еще не дойдя до конца этого дурацкого коридора в подземелье волшебной Книги. Легкий порыв ветерка робко потрепал его по плечу, но Андрюша отмахнулся от него, как от назойливого комара. Завтра... пожалуйста, не тревожьте меня... я уже ничего не вижу и не слышу.

Обрывки мыслей и слов назойливо гудели в его голове, она становилась все тяжелее, и сон неуклонно догонял его. Можно было не сомневаться, что он окончательно догонит Горохова уже возле ближайшего поворота. Там, где в коридоре сгустилась тьма, но теперь она казалась такой уютной и приятной, совсем как пуховая перина.

Горохов не видел, как Книга Имен сама собою перелистнулась. Наверное, причиной тому был легкий ветерок, от которого наш герой, едва не засыпая на ходу, только отмахнулся. Страницы лениво заструились, будто бумажные волны, набегающие на берег тяжелой обложки. И замерли на чистом листе, лишь несколько листов дрогнули под умирающим ветром.

Медленно, словно нехотя, вверху страницы возникла и проявилась большая, причудливо изогнутая буква «К». Следом за тем посреди листа проступило слово:

КОЖА

А ниже — надпись. Она предостерегала и таила опасность одновременно. Ее слова мерцали в полутьме под слабым, еле теплящимся огоньком угасающей свечи призрачным синеватым светом.

«Помни о Лягушачьей Коже! Помни и берегись!»

Минута, другая — и буквы выцвели, стерлись и исчезли из волшебной Книги имен. А следом за ними — сама Книга, а за ней — стол, комната, коридор в неведомом подземелье и сама пропасть, глубокая и бездонная, как вечный сон. Все они исчезли без следа, осталось только круглое черное отверстие, поросшее длинными серыми волосками. Кажется, весь мир исчез, и существует одно лишь это отверстие, ведущее неведомо куда.

Горохов долго смотрел на него, не понимая, где он находится, и что перед ним. Потом догадался, что его глаза давно уже открыты, и значит, он уже вовсе не спит. Тогда он приподнял голову и огляделся.

Стоял серый, блеклый расцвет, и все деревья вокруг, пруд и даже небо над головой словно выцвело без солнца, без его животворящих лучей. А прямо перед носом Горохова по-прежнему торчало круглое темное отверстие, окруженное со всех сторон жесткой шерстью. Это было ухо Сидора.

Ночью козерог повернулся к ускользающему теплу погасших углей, и теперь беззвучно дышал сквозь сон влажными мягкими ноздрями совсем рядом с лицом Андрюши.

Горохов только сейчас понял, что перед ним все утро маячит козлиное ухо. И когда, наконец, понял, то расхохотался во все горло.

Глава 11

Глава одиннадцатая. Частный пансионат «Нехорошее место», или не всегда следует доверять первому впечатлению!

— Ты что, совсем рехнулся? — просипел рассерженный Вороныч. За ночь он слегка простыл и теперь сипел словно простуженный кот. — Хохочешь как сыч на сосне! Я чуть не...

Что он «чуть не...», Вороныч из скромности договаривать не стал. Только пнул с досады кучу давно погасших угольев, покрытых толстым слоем белесой золы.

— Хватит пылить, — возмутился Сидор. — Ондрей-воробей, ты мне, между прочим весь бок отдавил!

— Тут нам соседи письмецо оставили, — сообщил стрелок Иван, указывая на колышек, торчавший из песка на берегу пруда. На колышек был насажен кусок выбеленной водой и ветром бересты. А уже к бересте приколот клочок бумаги, на котором виднелись нацарапанные кем-то разнокалиберные слова. Глядя на эту необычную записку, Андрюша запоздало припомнил, что никогда не видел в Лукоморье брошенной просто так, наземь даже мятой бумажки. В сказочном мире в ходу совсем другой мусор, а хорошая бумага для многих жителей Лукоморья, особенно селян, все еще остается предметом роскоши.

Вороныч сорвал листочек и громко прочитал вслух:

«Большая Семья выражает сожаление, что наши пути расходятся. Всего хорошего и ничего плохого! Дон Гладыш».

Он нахмурился, быстро зашевелил губами, точно запоминая прочитанное. А потом добавил:

— Тут еще приписки есть. Целых две.

— Читай, — велел Иван-Ветер.

— «Рады знакомству. Берегите здоровье!»

— Это синьор Водолюб, — безошибочно угадал Горохов. — Все-таки не зря он мне больше других в их мафии понравился.

— И еще есть приписка внизу, без подписи, — сообщил Вороныч. — «Убирайтесь откуда пришли, пока целы». Ишь ты, грозный какой выискался...

— Я догадываюсь, кто это, — проворчал Горохов. — Дон Плавунец, будь он неладен. Думаю, этот кровопийца с богатым жизненным опытом нас и подслушал ночью. И впрямь, чего проще: высунул из воды башку, навострил уши и мотай на усы. Их у него, кстати, целых два.

— Меньше болтать надо, и потише притом, — сурово заметил вороний волшебник. Словно он и не принимал участия в ночных переговорах сотоварищей у костра.

— Это называется «конкуренты», — важно произнес Сидор, желая блеснуть перед друзьями новым словом и общей эрудицией. — Они в каждом серьезном деле бывают, я знаю.

— Это называется просто «свинство», — сердито откликнулся Вороныч. — Придется нам теперь и с этими бандитами управляться. Они ж теперь палки в колеса начнут ставить!

— Удивить — значит победить! — философски изрек Горохов, припомнив известную фразу знаменитого полководца Суворова.

— А вот я бы сказал иначе, царевич, — улыбнулся Иван-Ветер. — Победить — значит опередить. Так что давайте-ка собираться в путь. Уже пора.

— Вот и ладненько, — довольно потер ладоши Горохов. — Надоело мне уже, братцы, возле этого гнилого болота торчать. Прямо как сестрица Аленушка!

— Что за Аленушка такая? — деловито осведомился Сидор, тщательно отряхиваясь от мусора, в изобилии налипшего на его мохнатую шкуру. — А насчет гнилого болота ты зря, Ондрейка. Я ночью воду из этого пруда пил. Ничего себе так, пить можно.

«Вот ты и пьешь всю жизнь из всяких болот», — проворчал про себя Горохов. — «Оттого наверное и стал коз...

Стоп, поскорее сказал он сам себе. Опять обзываться и ругаться? Ведь обещал же!!

— Чересчур пытливых людей всегда подстерегают удивительные открытия, — философски заключил Вороныч.

— Нечего тут намекать, — сердито перебил его Сидор. — Между прочим, я всегда пью только то, что мне мой этот... как его... Ага! Что мне мой инстинкт подсказывает. Ясно?

— Ясно, — дружно рявкнули сотоварищи. А про себя так же дружно подумали: и где это наш Сидор опять умных слов набрался? Неужто в лесу, с волками?

— Места надо знать, — гордо заключил козерог, не лишенный в таких случаях дара телепатии. Когда проводишь с близкими друзьями много времени, понемногу начинаешь читать их мысли, особенно в свой адрес.

— А, кстати, куда мы теперь? Прямиком во дворец?

— Нет, во дворец нам пока рановато, — покачал головой Иван. — Сначала подготовим местечко, куда самозванца поместим на время.

И поскольку на него с интересом взирали три пары глаз, стрелок пояснил, хотя и очень кратко:

— Есть у меня на примете одно верное и надежное местечко. Не беспокойтесь, тут недалеко. А самое главное — по пути в город.

Они миновали лес, затем прошли несколько полей, и когда вдали показались стены Стольного Града, свернули влево. В скором времени — стрелок оказался прав — сотоварищи вышли на околицу крохотной деревеньки. Лишь десяток дворов составлял это селеньице, и пока друзья шагали по деревне, ни один пес не отозвался из-за забора. Странное безлюдье царило тут, лишь грачи и любопытные галки взирали на них с деревьев.

Разгадка оказалась проста: деревенька была заброшена.

Как, почему да по какой причине, знал, наверное, только стрелок. Но Иван предпочитал на эту тему пока помалкивать, зато всю дорогу поторапливал друзей. По всему было видать, хотя селенье и казалось безлюдно, Иван-Ветер хотел поскорее добраться до его окраины. Поэтому они пробирались вдоль заборов, пригибаясь, а Горохова стрелок вдобавок попросил поднять воротник куртки и нахлобучить на самые брови легкую вязаную шапочку. Ее Горохов предусмотрительно захватил с собой, на всякий случай, благо весной погоды в Лукоморье зачастую непредсказуемы. Вот теперь и настал этот самый случай.

— Ну, вот мы и пришли, — с облегчением вздохнул стрелок. — Отличное убежище!

Сотоварищи некоторое время изучали «отличное убежище», не проронив ни звука. После чего дружно обернулись и посмотрели на своего проводника. В глазах мальчишки, козерога и вороньего человека застыл один-единственный на всех вопрос: что это такое?

На краю деревни, словно одинокий гнилой зуб, торчала полуразрушенная часовенка. Казалось, ее забросили еще с тех пор, когда здесь жили люди. Поэтому очертания часовенки в этой груде кирпичей, кое-как связанной старым цементным раствором, с ходу разобрать было очень сложно даже опытному архитектору. Одинокое оконце на уровне второго этажа было заколочено дырявым фанерным листом, двери вообще нигде не наблюдалось. Вокруг на деревьях, голых, без единого листочка, расселись галки и вороны, они с интересом взирали на путников и вовсе их не боялись.

— М-да... нехорошее место, — заметил Вороныч. которому этот вариант Ивана для их резиденции явно не понравился. — По-моему, это место больше подходит для нечисти. Она любит такие... развалины.

— Красна изба углами, — усмехнулся Иван-Ветер. — Погодите, то ли еще будет.

И первым зашагал в обход часовенки. А сотоварищи поплелись за ним, обмениваясь тревожными взглядами.

Дверь оказалась со стороны леса. Если здесь откуда и ждали гостей, то именно с этой стороны. И это обстоятельство Горохову очень не понравилось.

— Добро пожаловать в частный пансионат! — улыбнулся Иван-Ветер, гостеприимно распахивая двери. При этом они жутко заскрипели, так что у Андрюши даже заныли зубы. Веселенькое местечко, ничего не скажешь!

Они миновали полуразрушенные сени, для которых лучше всего подошло бы выражение «предбанник на пути в преисподнюю». В поддержку этой версии были веники и пучки каких-то древних, напрочь высохших трав, местами затянутые ажурной паутиной. Вот паукам здесь точно было раздолье!

— Ну, посмотрим, как он тут обустроился, — пробормотал стрелок и открыл вторую дверь — уже поприличней, местами даже крашеную бурой, сумрачной краской. Горохов с опаской перешагнул порог и даже ахнул от удивления.

Насколько неприглядной была эта часовенка снаружи, настолько же уютной и ухоженной она оказалась внутри.

Перед сотоварищами открылась длинная и просторная светелка. Посередь комнаты располагался продолговатый стол, застеленным чистой бордовой скатертью. На столе возвышался огромный медный самовар с тусклыми, мятыми боками, но еще вполне пригодный к употреблению — над ним вился дымок, и вкусно пахло подгорелыми шишками. Возле самовара располагалось несколько разнокалиберных и разноцветных чашек, все непременно с блюдцами, вазочка черного варенья и блюдо с пряниками да сушками-баранками. При виде всего этого великолепия у Горохова приятно потеплело на душе.

Но еще больше он обрадовался хозяину, что восседал тут же, за столом и смотрел на гостей с улыбкой и умильным выражением хари. Ничего не поделаешь, назвать эту физиономию лицом ни у кого бы язык сразу не повернулся!

Это было очень странное, прямо-таки поразительное существо, словно вылезшее из старинной сельской сказки. Длиннющий нос с горбинкой, черные мохнатые брови, лысая как коленка башка, сухопарая долговязая фигура — такое существо еще и не в каждой сказке сыщешь!

К тому же, несмотря на плешивую голову, на затылке удивительного существа торчал, словно бы для смеха оставленный, хохолок жестких седых волос. Этот хохолок придавал старику забавное сходство с белым попугаем какаду или птицей-кореллой. Но, несмотря на поразительный и немного отталкивающий вид хозяина, Андрюша радостно улыбнулся ему и во все горло завопил:

— Ур-р-а!! Хохлик!!

Домовой согласно закивал и тоже улыбнулся в ответ. Только очень медленно и притом во весь рот! Хоть Андрюша помнил обличье хохлика и был готов ко всему, однако и он моментально осекся. Дело в том, что в открытом состоянии рот хозяина этого частного пансионата, как выразился Иван, более всего напоминал ощеренную волчью пасть. А зубам домового мог бы позавидовать самый заправский и кровожадный оборотень-вервольф, и даже его личный черт-стоматолог!

Что ж, ничего не попишешь — такие уж особенности у большинства сверхъестественных существ нашего мира, которые в Лукоморье так же естественны и привычны, как зайцы с лисами в наших лесах. У них почему-то всегда отменное здоровье, замечательный аппетит, особенно на род людской, и притом обязательно отличные, здоровые зубы. Хотя, казалось бы, в лукоморских лесах днем с огнем не сыщешь ни одного мало-мальски приличного зубоврачебного кабинета. А про самую обыкновенную, банальную жвачку с устойчивым антикариесным эффектом тут и слыхом не слыхивали!

— Явились? — сиплым голосом, но вполне себе дружелюбным тоном приветствовал их домовой. — Вот и славно. А то я тут уж совсем помираю с голоду. Сейчас обедать будем.

И он по привычке уставился на гостей мутным, голодным взглядом, и особенно мрачно на Горохова. Однако Иван-Ветер тут же осадил старого шутника:

— Да будет тебе стращать, хохлик! Ты бы сначала поздоровался со старыми товарищами, право-слово!

Хохлик просиял, заулыбался и полез из стола — обниматься да челомкаться. От лобзаний с домовым, у которого, несмотря на отменные зубы, не слишком-то ароматно пахло из пасти, Горохов вежливо, но решительно отказался, предпочитая крепкое дружеское рукопожатие. А брезгливый Вороныч и от рукопожатия уклонился, ограничившись просто похлопыванием по плечу. Но простодушный и добрый по характеру хохлик на друзей и не подумал обижаться.

Наобнимавшись с Иваном и вдоволь отмахав руку Горохову, домовой сходил в сенцы, где у него, оказывается, грелась кастрюля щей, нарочно приготовленных к приходу дорогих гостей-сотоварищей. Спустя пару минут Горохов и остальные витязи Кривого Стола уже вовсю орудовали ложками, черпая наваристые щи из глубоких глиняных мисок, да нахваливали хохликову стряпню. За едой домовой и поведал заинтригованным друзьям, как же он очутился так далеко от Кощеевой резиденции.

В прошлый раз мы расстались с хохликом в переломный для него момент жизни. Домовому приглянулось логово Кощея, который постыдно бежал, разбитый отрядом славных витязей Кривого Стола, но, разумеется, окончательно не побежденный. И домовой решил поселиться у Кощея, пока временно, или как пишут в официальных документах, на непостоянное место жительства.

При этом нелишне будет заметить, что среди всех нелюдей, лесных, полевых и домашних, трудно сыскать столь же строптивое, нервное и обидчивое существо как хохлик. Именно поэтому новое место непостоянного жительства ему очень скоро разонравилось.

Ведь прежде он жил у бабы-яги, можно сказать, на всем готовом. А тут пришлось самому стряпать, прибираться в доме, трясти половички, поливать чахлые растения-колючки в горшках — Кощей, оказывается, души не чаял в кактусах и любовно разводил этих колючих зеленых уродцев. Но все это еще бы куда ни шло, если бы не самое неприятное. Отныне хохлик должен был собственноручно мыть посуду!

Это свойство натуры отчасти роднило нашего домового с бабой-ягой. Каждый из них просто ненавидел мыть грязную посуду, всеми фибрами своей сверхъестественной души!

Но поскольку они жили с ягой в одном доме, и старуха была основной квартиросъемщицей избушки на курьих ножках, а хохлик даже не был прописан на ее жилплощади, бедному домовому приходилось подстраиваться под скверный нрав склочной и злопамятной старухи. Поэтому ему частенько доводилось мыть после яги грязную посуду.

— Иной раз к ней в гости заходил сам Кощей со своей свитой, — грустно поведал хохлик сотоварищам и при этом не удержался, всхлипнул от этого неприятного воспоминания. — А покуда за ними всю посуду вымоешь, семь потов сойдет. Надо мной даже соседи-домовики подсмеиваться стали. Особенно тот, что у Горыныча жил.

Хохлик снова всхлипнул, и стрелок Иван ласково погладил его по лысой башке.

— Хорошо ему, у Горыныча-то... — доверительно пожаловался он сотоварищам. — У Горыныча вообще никакой кухонной посуды нет. Он все целиком заглатывает, только косточки потом выплюнет — и готово, в доме опять чисто. А яга, проклятая, совсем меня замучила. Потому я от нее и ушел с вами, счастья искать.

Однако долгожданного счастья и в Кощеевой берлоге у хохлика не вышло. Когда он честно перемыл половину всей грязной посуды на Кощеевой кухне — а у домовых испокон веку такой порядок положен, чтоб на кухне непременно чисто было! — он взглянул на то, что осталось, и горько расплакался. Понял хохлик, что и за год ему не перемыть оставшееся, поэтому и желание тут дальше жить у него сразу пропало.

— Бедный ты, несчастный, — пожалел его Горохов. — У тебя что, никакого моющего средства не было? Стирального порошка или синтетического моющего средства? Ну, или мыла, на худой конец?

Мыла у хохлика не было, да и откуда ему взяться в доме Кощея, скажите, пожалуйста? Про порошок он слыхом не слыхивал, зато моющим средством заинтересовался.

— Что за средство такое? Син... син... спи-ци-фическое? — еле выговорил он.

— Ну, это...

По правде сказать, Горохов и сам не очень разбирался в формулах всех этих средств и толком не знал, как же они на самом деле моют. Поэтому он ограничился привычной информацией:

— В общем, это средство — про него реклама всегда бывает!

— А что такое рек-ла-ма? — еще больше заинтересовался хохлик, даже ложку в сторону отложил.

Тут только Горохов понял справедливость народной пословицы: чем дальше в лес, тем больше дров. Или как любит выражаться у них в классе Сливкин, чем дальше в лес, тем толще партизаны. Его за это в классе одно время даже обзывали Партизаном, а не только Свином, Сливой или Жиртрестом.

С каждым новым ответом Андрюши неизменно будет возникать очередной вопрос домового. Ему же не объяснишь в двух словах, что такое реклама, цветной телевизор и электричество! Даже, наверное, и в двух тысячах слов у Горохова это вряд ли получится.

— Я тебе потом скажу, хохлик, — пообещал Горохов. — Ты лучше давай рассказывай, что дальше было.

— Хорошо, только не забудь, — важно попросил домовой. После чего опять скорчил скорбную физиономию и расплакался. Не иначе как от нахлынувшего приступа жалости к себе, любимому!

Честная натура хохлика противилась такому бардаку в доме, который скопился в Кощеевом логове, но убираться в нем больше ему решительно не хотелось. К тому же кое-кто из соседей прозрачно намекнул хохлику, что Кощей, между прочим, сгинул отнюдь не навсегда. Однажды он снова вернется и уж тогда, без долгих и лишних разговоров запросто свернет хохлику шею.

Эта резонная мысль хохлику очень даже не понравилась. С Кощеем тягаться он не мог, не та весовая колдовская категория, поэтому хохлик решил понемногу сматывать удочки и подыскивать себе новое жилище. Поспокойнее и по возможности без грязной посуды. Но тут перед ним встала очень серьезная проблема.

— Очень даже серьезная, серьезней и не бывает, — жалобно всхлипнул хохлик, расчувствовавшийся от собственного рассказа о своих страданиях и напастях. Сотоварищам пришлось немедленно откладывать ложки и дружно утешать домового. Такая уж у него стала чувствительная душа!

Загвоздка заключалась как всегда в особенностях нрава всех домовых, и хохлик тут вовсе не был исключением.

Дело в том, что какой бы силой, хитростью или зубами ни обладал домовой, одного он наверняка не может никогда совершить самолично. А именно — покинуть дом, где он обитает, за которым ходит и следит. Домового привязывают к дому путы покрепче родственных, суть которых лежит в колдовстве столь древнем и запутанном, что ныне никто и не возьмется объяснить их другим или хотя бы понять самому.

Единственный способ покинуть немилый дом для хохлика — его должны унести другие. Лучше — в какой-нибудь кастрюльке или иной кухонной посуде.

— Да, это мы помним, — дружно сказали сотоварищи, памятуя о том, как им пришлось транспортировать хохлика из дома яги. После чего снова так же дружно застучали ложками. Только Иван-стрелок помалкивал. По всей видимости, вся эта история была ему хорошо знакома.

Поначалу хохлик искал в округе какого-нибудь надежного человека или существо, кто взялся бы вынести его из логова Кощея. В скором времени он уже был согласен на любого, кто бы рискнул приблизиться к этому гиблому месту. Однако все люди, существа, звери и даже птицы обходили и облетали Кощееву резиденцию, что называется, за версту. На птиц у хохлика был особый расчет, им залететь сюда было проще. И потом можно было просто отнести его в какую-нибудь уютную, светлую и теплую избушку, да там и оставить, обустраиваться, значит.

Но ни одна из птиц, даже распоследние разбойники совы да филины, наотрез отказывались приближаться к логову Кощея. Даром, что хохлик сулил им жирных мышей, что в изобилии водились в подполе. Такая уж о Кощее шла дурная слава в окружающей его родной природе!

В отчаянии хохлик решил прибегнуть к последнему средству:призвал на помощь старую знакомую, бабу-ягу. Как смутно понял Горохов, у домовых, поменявших прописку, всегда остается какая-то сказочная связь со своим прежним местом жительства. Навроде телепатической, наверное.

— Я тебе это потом объясню, — пообещал домовой.

— Ладно, только не забудь, — лукаво усмехнулся Горохов.

Яга зов блудного домового услыхала и даже очень скоро прилетела к нему на ступе. Однако при этом так подозрительно шныряла глазами по всему жилищу, так откровенно норовила умыкнуть хоть что-нибудь из домашнего убранства, которое у хохлика и без того было скудным — беднее некуда, что хохлику захотелось поскорее расстаться с коварной и прижимистой старухой.

— Ты что же, — на прощание высказала яга вопрос, который ее в последнее время очень мучил, — так и не отыскал до сих пор Кощеева злата?

— Нет, — честно ответил хохлик, хотя очень покраснел при этом, несмотря на возраст и жизненный опыт.

Поначалу он даже очень хотел найти сокровищницу бессмертного колдуна, но так ничего у него и вышло. Видно, все свое проклятый Кощей как черепаха — носил с собой. Что ж, легко ему, колдуну носатому!

— Ага, — задумчиво проворчала яга. И тут же подозрительно уставилась на домового. — А серебра?

Хохлик только руками развел с печальным вздохом. Уж коли со златом не заладилось, серебра ждать и вовсе пустое дело.

Яга недовольно помолчала, пожевала губами, потом выплюнула какую-то мелкую косточку, видать, давно уже застрявшую между ее желтых кривых зубищ.

— Как я понимаю, — скрипуче пробормотала старуха, — насчет каменьев самоцветных теперь уже и спрашивать не стоит?

— Не стоит, — согласился хохлик, после чего строго сказал яге. — И нечего тут в доме сорить. Я, между прочим, тут убираюсь. Иногда, — осторожно прибавил он, потому что в последнее время это была не совсем как бы и правда.

— Ничего, — зловеще пообещала яга. — Скоро старый хозяин вернется, тогда он тут и приберется.

И она мерзко захохотала, поблескивая длинным зубом, что всегда норовил выбраться на свет божий и покрасоваться своей остротой да хищностью. Но тут же в кармане ее старого, заплатанного жакета что-то громко и требовательно запиликало.

— Ах ты, батюшки-светы! — растерянно зашарила по карманам яга. — Никак Кабыздоша проснулся, сокол ясный, свет в окошке своей баушки-забавушки!

И действительно, это пробудился только что оживший и проголодавшийся за ночь древний тамагочи Кабыздох, честно оставленный бабе-яге Андрюшей Гороховым в свой прошлый визит в избушку на курьих ногах. И едва тамагочи включился, как сразу принялся громко и требовательно пиликать. По всему видать, за ночь он и впрямь здорово проголодался, да к тому же одновременно при этом еще и просился на горшок. Чтобы потом снова — баюшки.

Старуха тут же принялась сокрушенно причитать вокруг капризного тамагочи, яростно сюсюкать, агукать и издавать прочие несвойственные такому злому существу звуки телячьих нежностей. При этом она в панике жала все кнопки подряд длинным крючковатым пальцем, видимо, так и не научилась как следует обращаться с этим полузабытым чудом японской техники прошловековой давности.

После чего вскочила на ступу и умчалась, ловко лавируя меж сосновых стволов и не задевая ни единой ветки. В мастерстве управления летательным аппаратом класса «земля-воздух-земля» лихачке бабе-яге мог позавидовать любой летчик-испытатель или даже пилот маневренного сверхзвукового истребителя.

Глава 12

Глава двенадцатая. Исчадие ада затевает ночную охоту, а принц Лягух играет со смертью

— Тут бы и конец мне пришел, — печально вздохнул хохлик. — К счастью потом на меня набрел Иванушка.

Его физиономия расцвела, и чувствительный хохлик смахнул с глаз очередную слезу, на этот раз — умиления и радости.

— Он-то все и устроил. Забрал меня отсюда, спас от Кощея, и теперь хохлик обрел это самое чудное местечко во всем свете.

Домовой обвел костлявой рукой чемпиона по бессрочным голодовкам свою комнатку и указал в окно. За окном буйным цветом только-только еще начинала разрастаться крапива, свежая, яркая и интересная, как и вся весенняя зелень. Галки и вороны с интересом поглядывали на окна часовенки, переговаривались, обсуждали новоявленных гостей и свои важные птичьи дела. А после сытного обеда сотоварищей вдруг сразуразморило и понемногу клонило в сон.

Что ж, не всегда надо доверяться первому впечатлению, сказал себе Горохов. И не заметил, как уснул прямо за столом, с ложкой в руке и блаженной улыбкой на устах сахарных. Как положено всякому добру молодцу, а тем паче — настоящему Царевичу!

«Кажется, я догадываюсь, кто это на самом деле!»

Принц Лягух, а ныне Лже-царевич Горохов молча смотрел на мрачную пришелицу. Куда только подевалась базарная нищенка, еще минуту назад стоявшая перед ним! Метаморфоза получилась — страшнее некуда!

Теперь у бабушки-задворенки не было даже лица! Вместо него под рваным старухиным платком зиял мрачный черный провал. Словно сама кромешная ночь, жуткая и беззвездная, смотрела сейчас на Лягуха и боярина Юряту огромной слепой глазницей.

— Это он и есть? — глухо прошипела чернота.

Лягуху показалось, что это заговорила темная бездна самого глубочайшего на свете торфяного болота, которое только можно себе представить в самых страшных снах.

— Он самый. В лучшем виде. Как Кощей пообещал, так и вышло, — поспешно закивал боярин. Куда только теперь подевалась его прежняя спесь! Теперь Юрята смотрел на нежить с усердием и подобострастием, со страхом и почтением.

— Здравствуй, царевич, — прошептала тьма.

— Я не царевич, — твердо сказал Лягух, выдержав взгляд мрачной бездны. — Я озерный принц, повелитель стоячей воды и ее обитателей. А это мое обличье только на время.

— Все что спрошено лишь на время, может остаться с тобой навсегда, — ответило существо. — Мы встречались с тобой прежде?

— Меня не интересуют кикиморы, — сухо молвил Лже-царевич. — Вы знаетесь с Кощеем, а это земные дела. К чему мне ваши земные дела, когда и под водою забот всегда хватает?

— Вода может высохнуть или уйти, — глухо произнесла темная тварь. — Помни об этом, лягушачий принц. И не думай, что все здешние озера и болота принадлежат тебе. Можешь горько ошибиться.

— Это мы еще посмотрим, — холодно возразил Лягух. — А теперь говори, зачем Кощей звал? Ты же от него, верно?

— Мы друзья, — прошипела кикимора. — Я всего лишь выполняю его просьбы. Не в службу, а в дружбу.

«Что-то не похоже, чтобы кто-нибудь в целом свете пожелал водить дружбу с таким исчадием тьмы», — подумал Лягух. — «Впрочем, какое мне дело?»

— Кощей обеспокоен, что во дворце стали пропадать его верные слуги, — сообщила тварь. — Ему надоело получать плохие известия. Кто изводит его слуг во дворце, что за добрый молодец?

— А почему ты думаешь, что это обязательно молодец? — невинным тоном осведомился молчавший доселе Юрята. Все-таки хозяином здесь был он, и боярин очень не любил, когда важные разговоры шли помимо него, кулуарно.

— Разве в Царстве-Государстве завелась богатырь-девица? — усмехнулась кикимора. Но от ее зловещей усмешки у Лягуха пробежал по спине холодок, даром что он и без того был почти холоднокровный.

— Пока что нет, — покачал головой Юрята, так что его двойной подбородок вдруг ожил и затрясся как плохо застывший студень. — Но зато есть Марья-Краса. Дюже вредная дивчина, от такой всего можно ожидать.

— Чтобы напрочь лишить чувств лешака, а тем более шишимору, требуется нечто большее, нежели вредность нрава, — холодно улыбнулся Лягух. Ему не хотелось, чтобы цареву дочку впутывали в эту темную историю.

— Царская Марья ныне за пределами Царства-Государства пребывает, — заметила болотная тварь. При этом она как-то странно произнесла имя царевой дочки. Так что принцу вместо имени «Марья» отчетливо послышалось «мара».

И он задумчиво посмотрел на кикимору.

— Точно так, — торопливо подтвердил Юрята. — По приглашению хана Идолища Непуганого обретается у него в гостях, в Дикой Степи. Разумеется, под всю ответственность молодого хана, который теперь числится у нас в верных и могущественных союзниках. Уже два месяца и восемь дней, — поспешно прибавил боярин, обнаруживая неплохую осведомленность в политических делах и отменное знание статистики.

— За ней приглядывают, — кратко сообщила черная тварь. — Тут другое — добра молодца искать надо. Потому как чистым злом с Кощеевыми слугами не совладать — тьма к нечисти не липнет.

— Может, принц чего видал али слыхивал? — небрежно бросил боярин. — Он ведь большой любитель перед сном по дворцу прогуляться, верно?

— Откуда знаешь? — рявкнула кикимора, да так, что в высоком шкапе у стены звякнули на полках стаканы богемского стекла заодно с медными кубками.

— Люди сказывали, — пожал плечами Юрята, пряча в бороде хитрую ухмылку.

— Гулять — гулял, не отрицаю, — пожал плечами болотный принц. — Но никаких чужих добрых молодцев во дворце что-то пока не встречал, ни возле моих, ни возле царских покоев. Одни только стрельцы пустоголовые.

— А тем временем Кощеевых слуг все одно кто-то изводит, — скрежетнула зубами кикимора. — И коли двоих чуть до смерти не уморил, значит, будут и следующие. Изловить его надо. За тем и пришла нынче.

— Может, помощь от меня какая требуется? — лениво поинтересовался Лягух. Весь этот разговор явно начинал его тяготить.

— Меньше нос высовывай из опочивальни в ночную пору, — велела кикимора. — А охрану мы тебе усилим, это я обещаю.

— Ладно, — пожал плечами Лягух, теперь уже откровенно усмехаясь. По всему видать, не шибко доверял он охране, набранной из лесной нечисти, все больше полагался на собственные силы.

— Напоследок спросить могу? — остановился он возле лестницы. Юрята тем временем уже и ключ достал — проводить наверх самозванца-царевича. По всему видать, разговор с кикиморой у боярина еще не закончился.

— Можешь, коли есть нужда, — медленно произнесла болотная тварь. Точно говоря: спросить-то, принц, конечно, можешь. А вот насчет ответа — поглядим.

— Когда Кощей старика уморить собирается?

Принц Лягух в упор смотрел на кикимору. Он прекрасно знал, что эта тварь — правая рука Кощея, а, может случиться, что и обе сразу. В переносном, конечно, смысле. И значит, все, что он сейчас скажет, будет доложено Бессмертному до последнего словца.

— Я наш уговор соблюдаю, — сказал он. — Пусть же и Кощей даст знать, когда трон моим будет.

Лягух презрительно сплюнул на пол, делая вид, что не замечает, как неприятно при этом поморщился чистоплюй-боярин.

— А не то, глядишь, не ровен час, как другой наследничек объявится. Настоящий, — с силой нажал на последнее слово принц Лягух. И не дав кикиморе ответить, повернулся и полез по лестнице наверх.

Он знал, что болотная тварь ничего ему сейчас не скажет, поскольку нет у нее таких полномочий — за Кощея слово сказывать. Правая рука делать должна, что положено, а приказывать ей голова обязана. Иначе всему телу разброд, и ничего ни в одной затее не выйдет. Это Лягух знал очень хорошо, и не на чужом, а на собственном горьком опыте.

Юрята проводил его до дверей палаты, вздохнул сокрушенно.

— Ну, однако, и горяч ты, царевич. Нешто можно с Нею этак разговаривать? Ведь такой осерчать — враз проглотит. Вместе с косточками.

— Принцам указок нигде нет, ни в воде, ни под землею, — отрезал Лягух. — А насчет проглотить — видали мы всяких. И как видишь, покуда живы.

— Покуда — это он верно подметил, — скрипуче засмеялась кикимора, когда Юрята, по своему обыкновению и нраву предателя и наушника, пересказал ей свой короткий диалог с принцем. Просто так, и не со зла на Лягуха вовсе, а только чтобы лишний раз перед Кощеем выслужиться. — Пусть живет — покуда.

— Что ж, потом изведет его Кощеюшка, когда трон совсем уж нашим будет? — робко спросил Юрята.

— Пусть только сядет на него, — скрипуче пообещала тварь. — А потом как сядет, так и слезет.

Кикимора пристально глянула на Юряту, проникая ледяным, пронзительным взглядом, кажется, до самого донышка черной души предателя.

— Ты, небось, и сам на престол метишь? Сознайся, боярский пес, мечтаешь, как на трон усядешься своим толстым задом?

— Что ж, — тоскливо молвил Юрята и опустил буйну голову, — конечно, не без того. Да кто ж о нем не мечтает, в здравом-то уме да трезвой памяти? От трона добровольно отказаться — это уж совсем без головы надо быть, твоя болотная милость.

— Вот уморим старика, потом сживем со свету этого хлопца, наглеца болотного — глядишь, и освободится для тебя местечко на троне Стольного Града, — прошипела кикимора.

— Батюшки-светы, да разве ж я достоин? — по-бабьи запричитал боярин. Где же мне на троне усидеть вместе с самим Кощеем Бессмертным? С ним рядом любое местечко маленьким да узеньким окажется, так и слетишь вверх тормашками.

Юрята всхлипнул, да так натурально, что вышло почти что искренне.

— И хорошо еще, коли слетишь только с трона. А то ведь можно и с колокольни загреметь, с мешком на башке вместо короны царской.

— Верно мыслишь, — согласилась кикимора. — Только можешь поуспокоиться маленько: не надобен Кощею трон Горохов. И не собирается он Царством-Государством править, день-деньской на постылом троне сидеть. У Кощея виды совсем другие, поширше и пожирнее.

Все Лукоморье ему надобно, а не одна эта странишка, жалкая да нищая. Всем миром править — вот его великая цель и Большая Черная Мечта. А ты его наместником будешь, и коли справно будешь службу нести — озолотит и каменьями осыплет самоцветными.

Юрята даже прослезился от такой радужной и, самое главное, давно и горячо желанной и сладостной перспективы. Но тут же встревожился.

— А коли истинный наследник объявится, мальчишка из заморского мира, что тогда?

— Пусть, — кивнула тварь болотная. — Для него у хозяина давно ловушка приготовлена. Как заявится, так сразу и угодит в нее. Вместе со своими дружками закадычными, стрелком, козлом да вороном. Так и сгинут, сердешные. Для того покуда и лягушонка на троне держать будем, чтобы пропажа мальчишки заморского вовсе не заметна была. Слишком уж много наследников — одно желудочное расстройство!

И оба мерзавца весело расхохотались. Потому что уже давно подмечено: зло и подлость всегда найдут общий язык друг с дружкой, даже если у них разное телосложение!

— А что твой начальничек, хитрый немец? — поинтересовалась кикимора.

— Третьего дня как болен, — тихо прошептал предатель-боярин горячим, ненавидящим голосом. — Удалился к себе в спальню Карл Иоганнович, никого видеть не желает и к себе не пускает. Даже отчеты по службе отказался у меня выслушивать наотрез. Говорит, болезнь у него не опасная, но заразная, и немецким словом бранным пугает. Карантин, называется.

— Не врет? — подозрительно прошипела кикимора. — А, ну, как это немец проклятый по ночам во дворце и шастает, верных прислужников Кощеевых изводит?

— Непохоже, — ответил Юрята с большим сомнением. — Уж больно хлипок он для таких дел — самолично с нечистью воевать. Он, конечно, мужчина хитрый и сам не робкого десятка. Но чтобы Киксу одолеть, одной хитрости мало. Тут колдовством владеть надобно.

— Пожалуй, — пробормотала болотная тварь. — Остаются злыдни-витязи Кривого Стола. Они могут?

— Могут, — вздохнул Юрята. — Эти много чего могут. Никогда толком не знаешь заранее, какой от них пакости следует снова ожидать.

— Козел по дворцу ходить не будет, — с сомнением покосилась на него кикимора. — Четыре ноги, хвост, борода. Приметный больно.

— Зато сильный, — вдругорядь вздохнул предатель-боярин. — Целую стаю Клыка на него положили, и почем зря. Всех запорол, душегубец...

— Ничего, коли его волки не взяли, найдем зверя пострашнее, — проворчала кикимора. — У этого Сидора, помнится, невеста была?

— Ага, — кивнул Юрята. — Коза-Дереза, всем козам коза! Беленькая, пушистенькая, а норов — врагу не пожелаешь такую подругу!

— А где она сейчас? — осведомилась болотная тварь. Во тьме черного провала на месте ее морды медленно зажглись два заинтересованных огонька.

— Сгинула, — ответил боярин. — Поссорились они с козлом, вот она и убегла. Супружеская ссора, кто там разберет, правый или виноватый.

— Это нам на руку, — просипела кикимора. — Надо бы эту козу сыскать. Есть у тебя верный человек, чтоб и сыщик хороший, и язык умел за зубами держать?

— Найдется, — подумав, кивнул Юрята.

— Пошли его немедля, — велела кикимора. — Пообещай награду богатую — Кощей ради такого дела не поскупится.

— Непременно, — поклонился Юрята.

У него тут же вспотели ладони: он уже предвкушал, как заберет себе половину награды, а сыщику отдаст вторую. А может, с него и трети хватит, коли четверть мала покажется?!

— Сотоварищей тоже сыскать, и поскорее, — прорычала болотная тварь. — Коли козел не подходит, может, другие двое во дворце орудуют? Среди них, помнится, есть вороний волшебник? Видал его, говорил с ним?

— И видал, и говорить пытался, — торопливо закивал Юрята. — Да только этот Вороныч нелюдимый и угрюмый какой-то. Покуда царевичу Андрею сапоги-скороходы снаряжали в путь-дорогу, он молчал все больше, — доложил боярин. — У них же стрелок обычно говорит за всех, Ванька, что по ветрам дока.

— А ворон? — настойчиво повторила нежить. Видать, были у нее старые счеты с вороньим волшебником или интерес тайный.

— Молчал, — секунду поколебавшись, вновь подтвердил Юрята. — Этот угрюмец лишнего слова никогда не скажет, да и на меня он не глядел вовсе.

— Прежде сомневалась, а теперь наверняка знаю. Чует он меня, — прошептала болотная тварь. — Нюх у старого ворона отменный, не то, что память.

Кикимора помолчала минуту, затем свирепо покосилась на боярина.

— Смотри у меня, боярин! Даже если этот колдовской ворон и впрямь орудует во дворце — покуда его и пальцем нельзя трогать. Только проследить, откуда появляется ночью да куда потом уходит, — холодно молвила нежить. — Я тебе и в прошлый раз, и теперь говорю: покуда не вспомнит вороний волшебник, что ему давеча наказывали — пальцем не трогать! А уж потом...

Кикимора злобно зашипела, в ее горле родилось утробное ворчание. Боярин аж попятился: вот ведь, сколько ни приходит к нему эта тайная гостья из болот, а все никак привыкнуть к ней не может Юрята. Просто нет никакой возможности привыкнуть к этакой страхолюдине!

И как только их земля носит, этаких образин. недоумевал Юрята, то и дело посматривая на уродину.

Мало-помалу тварь успокоилась, только сопела громко, с присвистом. Видать, здорово ей этот ворон в свое время досадил, думал Юрята, с опаской поглядывая на кикимору.

Наконец она покосилась на него, громко всхрапнула и стихла. После чего произнесла на удивление ясным, спокойным голосом, вкотором уже не было и единой нотки давешней злобы и раздражения.

— Ладно, время идет, а дело еще не сделано. Пора охоту начинать опасную. Тот душегубец, что нечисть во дворце изводит, небось, и не думает покуда, что нынче на него тоже западня готовится. И охотники на его шкуру найдутся, такие, что не чета он этим загонщикам. Слушай теперь боярин и запоминай крепко. Следующей ночью сделаешь вот что!

Глава 13

Глава тринадцатая. Запах волшебства и загадка белоснежной козы

Он раскрыл двери и вышел как обычно, когда дворец уже погрузился в крепкий, безмятежный сон. В который уже раз подивился, насколько дворец, такой знакомый и привычный в дневную пору, изменяется и преображается ночью. Все теперь кажется странным, призрачным, немного таинственным, пусть даже это знакомая дверь или привычная лестница. Но сегодня во дворце что-то изменилось. И он понял, своим внутренним, обостренным чутьем: во дворце появилось что-то новое. И это новое — сюрприз, приготовленный как раз для него. Того, кого прислужники Кощея вместе с боярином Юрятой втихомолку прозывают Ночным охотником.

Охотник усмехнулся, проходя мимо двоих караульных стрельцов. Как всегда они не обратили на него внимания. Это заклятие не делает тебя невидимым, вспомнил охотник слова одного мудрого и старого существа, у которого он давным-давно проходил науку превращений. Очень трудно отыскать такое волшебство, которое действительно способно сделать тебя прозрачным. Или все-таки сделает, но потом не сумеет вернуть тебе прежний облик.

Нет, караульным просто показалось, что они не видят Охотника. Заклятье внушило им это, и стрельцы послушно отвернулись, не понимая, кто велел им это сделать.

Что ж, посмотрим, какой сюрприз приготовил мне Кощей. Никому не понравится, когда обездвиживают, лишают чувств и разума твоих верных слуг. Значит, он попробует меня изловить, и, скорее всего, именно этой ночью.

Охотник вновь с благодарностью подумал об одном старом и мудром существе, которое выучило его очень важному и полезному искусству — чувствовать поблизости запах волшебства. И в следующую минуту увидел капли.

Они поблескивали на полу, у выхода из коридора. Казалось, кто-то случайно пролил здесь сладкий сироп или кисель. Капли были синевато-серые, некоторые фиолетового оттенка. Они отчетливо светились во тьме, но только для того, кто мог это увидеть.

Охотник знал, что должно было случиться, наступи он ненароком на такую капельку. Где бы ни ходил он потом, что бы ни делал, он непременно оставил бы за собой светящийся след. След, по которому его очень быстро бы нашли и прикончили. Только сначала о-о-очень сильно бы удивились, увидев, кто попался на эту простецкую удочку!

У него даже поначалу возник соблазн нарочно вляпаться в самую гущу посверкивающих колдовских капель. Только сначала вернуться и переобуть сапожки, а прежние захватить с собой. Тогда можно будет бродить по дворцу хоть всю ночь, строя петли и хитроумные узлы из мерцающего следа. Пусть Кощеюшка потом вдоволь попотеет, разгадывая путаницу волшебного следа. А под конец спокойно снять обувь и бросить в кухонную печь, в которой всю ночь тлеют уголья. И отправиться спать, посмеиваясь над старым олухом, возомнившим себя единственным колдуном на свете.

Но он не стал этого делать. Потому что знал: приставучие капли — это только цветочки. Без сомнения сегодня ночного Охотника поджидают во дворце еще и ягодки. А рассыпаны они будут как раз возле очередного соглядатая из числа нечисти, что должна самозванца-царевича охранять пуще собственных глаз.

Глупые дураки, подумал Охотник. Они ведь даже не могут взять в толк, что мне дела до всей этой нечисти, и до Кощея тоже. Уберись они из дворца сами, и не пришлось бы вылавливать шишимор и лешаков по всему дворцу, не спать ночью, обманывать колдовством караульных и осторожничать при виде таких вот капелек зла. Но они упорно торчат тут, и придется отловить их всех по одному и напугать так, чтобы ни одна мара или домовик не захотели больше вернуться во дворец Гороха. Он станет для них гиблым местом, вся нечисть станет обходить дворец за версту. И тогда сюда придет настоящий царевич. Царевич Горохов.

И вот тогда-то я спрошу его за все. Он мне сполна ответит за мои слезы и скитания, за разрушенную судьбу и спаленное счастье. А. быть может, случится чудо, и он мне скажет, где искать Ее.

Ту, которая милей и краше всех на свете.

Ту, которую он у меня украл.

Так мечтал Охотник, осторожно шагая по дворцу, крадучись, бесшумно, не привлекая к себе ненужного внимания олухов-караульных. И очень скоро он обнаружил домового.

Во дворце были и свои домовушки, что издавна хранили царев очаг и кров, но все они были доброго и безобидного нрава. Разве что изредка выкинут какую-нибудь шалость.

Но этот был другой. Злобный старик с длинными зубами и волчьей мордой хоронился в крохотной клетушке под лестницей. По приказанию Кощея он охранял дорогу на второй этаж, где располагалась опочивальня царевича. При этой мысли Охотник не удержался и прыснул, только величайшим усилием воли не расхохотавшись во все горло. Если б этот дурень только знал, кого охраняет!

Он подмигнул сам себе и тихонечко, одним пальцем постучал в дверь клети. И приложил ухо, прислушиваясь. Там стояла мертвая тишина, словно клетушка под лестницей пустовала уже давно. Но настоящего Охотника на мякине проведешь!

Он усмехнулся, затем плотно прижал растопыренную ладонь к двери и, прошептав несколько коротких слов, обвел другою рукой каждый палец. Словно оставил на двери отпечаток собственной руки. За дверью глухо заворчали. Это домовой почуял опасность и на минуту потерял осторожность. Но было уже поздно — дверь словно вросла в косяк. Рычание за дверью усилилось, потом стало жалобным и очень быстро перешло в тихий протяжный вой. Затем и он стих.

Охотник удовлетворенно потер руки. После чего вынул из кармана платок и тщательно вытер то место, где только что была его рука. Ни к чему оставлять врагу отпечатки своих рук. Заморские чародеи утверждают, что по ладони можно читать линии судьбы. Если же ты способен правильно их прочесть, переписать эти линии тебе уже не составит большого труда.

Затем он спрятал платок обратно, но вынуть руку не успел — откуда-то сверху на него упал здоровенный нетопырь с острыми иглами зубов. А с таким крылатым противником Охотнику встречаться еще не приходилось!

Он изловчился, перехватил зубастую тварь другою рукой за горло и стал сдавливать. Зверь злобно пищал, но скоро начал задыхаться. В ту минуту, когда Охотник уже уверился в победе, нетопырь сильно хлестнул его по лицу. Брызнула кровь, щека вспухла багровыми полосами, и Охотник запоздало вспомнил. Что нетопырь — вовсе не птица, а огромная летучая мышь. У летучих мышей не крылья, а летательные перепонки. А на них лапы, и у этих лап очень опасные острые когти.

Если мир полон волшебства, и в нем на каждом шагу можно встретить поразительные чудеса и удивительных существ, даже во дворце самого царя Гороха, можно ожидать чего-то подобного даже во сне. Если, конечно, этот сон вы тоже видите не где-нибудь, а в Лукоморье.

Но можно ли увидеть во сне то, что тебе уже довелось повидать наяву? Причем именно так, как все и было, до мельчайших подробностей?

Андрюше Горохову, царевичу и наследнику поневоле, здесь, в Лукоморье это было не привыкать. Стоило ему теперь уснуть, как непременно приходил сон, и он почему-то всегда оказывался продолжением сна прошлого. Будто кто-то показывал Горохову многосерийное сновидение, и хотел обязательно что-то сказать этим. Но что? Зачем приходили эти сны? Что он должен был понять в них?

Этого Андрюша не знал. Зато он прекрасно знал, что ему предстоит увидеть сейчас, когда он уснул в часовенке хохлика прямо за столом. Как говорится, после сытного обеда по закону Архимеда!

Он снова был в подземелье, и все тот же стол с волшебной Книгой поджидал его как старого знакомого. И очередная перевернутая Гороховым страница стала буква «С»

Он не искал ее специально, просто раскрыл книгу наугад и увидел эту букву. Потом решил перевернуть, пролистал книгу вперед и открыл чистый лист. А потом на нем опять проявилась... буква «С»! Да, эта упрямая книга сейчас явно собиралась настоять на своем!

Еще в первом своем путешествии в Лукоморье Горохов сразу предположил, что волшебная Книга Имен обладает собственным разумом. Или как сейчас принято выражаться, у нее есть искусственный интеллект. Только не на основе мощных компьютерных технологий, а в виде колдовства и волшебной силы.

Иначе почему Книга Имен упорно подсовывала ему именно те страницы, которые уже показывала прежде? Она и сейчас не стала демонстрировать Горохову ни одного имени жителей волшебного Лукоморья или каких-нибудь других стран, которые бы начинались на букву «С». Андрюша усмехнулся, зажмурил глаза и продекламировал нараспев, как когда-то на елке в детском садике:

— Сидор Козлов, козерог из рода ибексов! Покажись!

И Книга словно услышала его. Белая страница вдруг осветилась будто экран, и Андрюша увидел на ней уже знакомую парочку.Сидор и изящная козочка с белоснежной шерстью, волнами спадавшую почти до самых копыт, стояли по разные стороны глубокой пропасти и смотрели друг на другу. У козерога на морде было написано величайшее раздражение и досада, козочка же взирала на него умильными глазками, и в них стояла только глубокая, неизбывная печаль.

— Если то, что ты мне сейчас сказал — правда, если ты и вправду так думаешь, тогда нам больше не о чем говорить! — печальнопроблеяла белая козочка. — Уж лучше бы я полюбила какого-нибудь другого козерога, чем такого козла как ты, — заявила она. — А ты просто жалкий хвастун и лжец!

Горохов удивленно покачал головой. Это уже что-то новенькое в моих снах, подумал он. Ведь сцена с волками в точности повторилась и в этот раз, а с козой у сидора теперь все получается по-другому!

На этот раз злополучный козерог уже не кричал на свою подругу, не брызгал слюной, не уговаривал и не проклинал ее одновременно. Он просто молча стоял и смотрел с унылым видом, как белая козочка повернулась и стала медленно спускаться с утеса. Между нею и Сидором по-прежнему зияла пропасть. Но это раньше, когда Горохов впервые увидел и открыл Книгу имен, она выглядела слишком легкой преградой для козерогов, о которых Андрюша теперь знал немало интересного и удивительного. Тогда Сидор при желании мог бы с первой попытки спокойно перемахнуть через нее с завидной легкостью. Теперь же пропасть была гораздо глубже и значительно шире, чем прежде. Видимо, за время ссор и разлук пропасти и трещины в сердце вдруг начинают расти и шириться, и с каждым днем все труднее перебраться через них или отыскать спасительный мостик.

— Вот это да-а-а... — выдохнул Андрюша, потрясенный увиденным. — Ну и Сидор! Ну и коза-дереза! А теперь что же мне только что показывали — из будущего или из прошлого? Мне почему-то кажется, что эти козл...

Нет, ругаться нехорошо, даже хотя бы и во сне, вовремя вспомнил наш герой. И все-таки мне упорно кажется, что эта сцена повторялась между ними уже не раз. И они постоянно друг друга мучают. Нравится им что ли, не пойму! Что же это за история такая у Сидора в жизни приключилась? И почему я никогда еще не видел эту козочку наяву?

Страница-экран на мгновение погасла, после чего осветилась вновь. Теперь на ней не было никаких букв, зато зеленел пруд, затянутый ряской, над которой весело кружились стрекозы. На берегу пруда стоял молодой человек лет двадцати, скрестив руки на груди. Принято считать, что человек держит так руки, когда он спокоен и у него легко и ясно на душе. Но Горохов однажды видел по телевизору утреннюю программу, на которую пришел психолог.

И тот психолог говорил, что скрещивает на груди руки человек, который нуждается в поддержке и, может быть, даже защите. Но только сам человек при этом еще пока не понимает этого, не осознает. Удивительная все-таки эта наука — психология! И вовсе не про психов она, а как раз наоборот, про нормальных людей.

— Так ты действительно хочешь знать, с чего началась вся эта история с твоим другом? — неожиданно спросил юноша.

— Вообще-то, да... — смутился Горохов. — А ты кто?

— Узнаешь в свое время, — усмехнулся юноша.

— Хорошо, — пожал плечами Андрюша. — А откуда ты знаешь, что я хочу услышать эту историю?

— Поймешь в свое время, — ответил юноша. Но теперь его лицоуже было непроницаемо.

— Тогда рассказывай, — кивнул Горохов.

— Слушай. А потом можешь задать вопрос.

— Только один? — разочарованно протянул Горохов.

— Это желание не мое, — пожал плечами юноша.

— Чье же?

— Книги, — последовал ответ.

И незнакомец из сна рассказал ему странную историю.Послушайте ее и вы!

Жил да был на свете один парень. Прямо скажу, не богатый. Потому что не было у парня больше ничего на свете, кроме палки, которую ему давным-давно отец подарил, еще когда был жив. Да еще была у него коза-дереза, умнейшая, хитрющая и озорная как сорока-белобока. Глаз да глаз за ней нужен был.

А парень был пастухом, и преотличнейшим, так что без труда управлялся со стадом в добрую сотню чужих овец и коз. А вот со своей собственной козою — никак сладить не мог! Зловредная дереза что ни день, все норовила от стада отбиться и только своей дорогой идти. В общем, никакого порядка эта дереза не знала и знать не желала. Уж парень как только ее ни воспитывал, и добром, и строгостью, да только все без толку. Мучился он так, мучился, а потом однажды не выдержал, схватил свою палку, да и запустил ее что было силы в козу. И попал ей прямо в бок!

Коза как заблеет — бе-е! А потом как бросится наутек — скок да скок! Парень только хватился своей палки, глядь, а ее и нет нигде. Вот чудо-то, думает — палка сама будто сквозь землю провалилась!

Подбежал пастух к тому месту, где палка упала, а там зияет дыра в земле, да такая широченная, что даже и он сам свободно в нее пролезет. Ну, нет, думает пастух, шалишь, дереза! Я свою палку не брошу, а обязательно отыщу. И жизни за нее не пожалею, у меня ведь, кроме нее, больше об отце и памяти-то никакой не осталось.

Крикнул он что было сил: Прощай, родная земля и весь белый свет! После чего взял и прыгнул в яму, да так и провалился в нее, будто его никогда прежде и на свете-то не было. Семь дней и семь ночей летел парень вниз, чуть не помер со страху. И только на восьмой день почуял, что опять твердая земля под ногами.

Глядь, а у самых ног его палка лежит. Та самая, отцовский подарок! Обрадовался парень несказанно, поднял ее, глядь — а у палки на одном конце козья голова вырезана. И обличьем — точь-в-точь вылитая коза-дереза, озорница да беглянка такая!

Вот видишь, говорит ей пастух, все равно как ты не бегала, а я тебя нагнал и отыскал!

А козья голова ему и говорит: это не ты меня нагнал, парень, а я тебя нагнала и сыскала.

Как это, спрашивает пастух, что-то я ничего в толк не возьму.

Очень просто, отвечает ему коза. Без меня теперь ты не отыщешь себя самого. А вот потерять можешь.

Вот и вся притча.

— Ну, что, царевич, понял смысл сей истории? — спросил юноша.

— Ну, так... в общих чертах, — замялся Горохов.

Смысл-то в истории, конечно, был, и наш герой это чувствовал и понимал. Но вот какой смысл был ему это все рассказывать? Ему, который сотоварищ Сидора и уже второй раз в Книге Имен видит их размолвки с белоснежной козой-дерезой?

— Ну, а коли так, неужто ни о чем спросить не хочешь? — усмехнулся странный юноша. И чего он ко мне привязался, с досадой подумал Горохов. Проснуться что ли уже поскорее? А потом все у козерога и выспросить, чего это Кощеева Книга привязалась к нему с этой историей?

Он осторожно щипнул себя за бок, но боли не почувствовал. Ущипнул посильнее — опять никакого результата. Сон никак не хотел заканчиваться на полуслове, наверное, Книга это не позволяла.

Придя к этому выводу, Горохов смирился и кивнул.

— Хорошо. Я спрошу тебя. Но только, чур, отвечать честно, не вилять, лады?

Молодой человек только плечами пожал, и Горохов расценил это как знак согласия.

— Скажи, пожалуйста, кто ты такой и зачем ты мне все это рассказываешь?

Юноша немного помолчал, словно размышляя, после чего вновь покачал головой.

— Ты задал не один, а целых два вопроса. На какой прикажешь отвечать?

Что ж, маленькое жульство не прошло. Хитрый черт! И тогда Горохов показал ему два пальца. В точности как хоккейный судья перед тем, как удалить игрока на скамейку штрафников на две минуты.

— На второй!

— Изволь, — кивнул молодой человек. — Мне велено передать тебе, царевич, то, что и в сказке сказано. Без меня теперь ты не отыщешь себя самого. А вот потерять можешь.

И он повернулся и зашагал вдоль озерного берега, все больше удаляясь от Горохова.

— Нечестно! — закричал Горохов. — Это же нечестно!! В этой сказке нет никакого смысла...

Юноша обернулся и что-то сказал. Тихо так, еле шевеля губами. Но слова почему-то отозвались внутри нашего героя так, словно их ему шепнули на ухо.

— Для пастуха — нет. Но зато для тебя — есть. Если только ты не тронешь лягушачьей кожи!

После чего книжная страница померкла, Книга захлопнулась, и Горохов остался один в кромешной тьме. Он захотел шевельнуться, и вдруг его живот пронзила резкая, нестерпимая боль.