Царевич Алексей: Золото Стеньки

Глава 1. Смерть мне к лицу

Иногда я подрабатывал репетитором, чтобы подготовить невинных чад к адским вступительным экзаменам в институт – разумеется, по своему профилю, по истории. Обычно это было просто, хотя я сразу прямо говорил родителям, что научить человека истории невозможно, если он сам не хочет её знать. Но я никогда не отказывался, даже если случаи были сложными – как на этот раз. Ко мне обратились в апреле, когда до экзаменов осталось всего три месяца.

Скорее всего, эти люди попробовали всё, что можно, и я оставался их последней надеждой. Но их отпрыск наверняка оказался слишком ленив и туп, история была ему до одного места, в институт он точно не поступит, а, значит, мне придется вернуть часть денег за репетиторство... Но если с экзаменами не складывалось, я и так возвращал примерно половину, хотя моей вины, как правило, было немного. Но такой подход позволял наработать хоть какую-то репутацию, что в наше неспокойное время ценится даже больше, чем деньги, хотя деньги, конечно, мне нравились. Но сам процесс обучения таких недорослей – дело не слишком напряжное, ученик часто будет манкировать нашими встречами, я смогу занять свободное время дописыванием диссертации, так что у меня, наверное, выйдет баш на баш. Ну а если случиться то самое чудо – благодарные родители могут и сунуть пару «франклинов» дополнительно.

Они жили почти в центре, на Лесной, так что добираться туда было легко, я даже не стал садиться на трамвай у «Белорусской», так дошел – в моем возрасте это было просто. Хороший дом из светлого кирпича, второй подъезд – с металлической дверью и кодовым замком, такие ставили только самые продвинутые жители столицы. Я прошел мимо парочки парней самого неприятного вида, постаравшись не подбираться к ним слишком близко – никогда не знаешь, чего ждать от этих кожаных курток и спортивных штанов с тремя белыми полосками. Ещё и кепки – погода радовала, хотя, конечно, пока что было далеко не лето. Они на меня, кажется, даже не покосились, и я спокойной добрался почти до подъезда. И в этот момент что-то ударило меня в правую лопатку, и я по инерции прошел немного вперед и не упал лишь потому, что уперся головой в стенку рядом с кодовым замком. Лишь после этого я услышал хлопок, который был совсем не похож на звуки выстрелов, которые я слышал в кинофильмах.

Больше всего меня удивило, что я не умер, поскольку сразу понял, что те ребята были наемными киллерами. Киллеры были на слуху, про них рассказывали в газетах и по телевизору, хотя на мой вкус эти рассказы больше напоминали сводки боевых действий, ведущихся прямо в городе. Причем убивали не только представителей криминального бизнеса, а буквально всех, кто чем-то помешал – жизнь человеческая оказалась очень дешевой по нынешним временам. Пару лет назад убили какого-то журналиста, который начал слишком глубоко копать, а в прошлом марте застрелили Листьева – даже мне было жалко этого усатого и улыбчивого телеведущего, который одним своим видом располагал к себе. [1]

Но я был жив – хотя должен был быть мертв. В новостях киллеры были жестоки, неуловимы, безжалостны и дьявольски точно стреляли. Они не могли кого-то ранить, их цели умирали сразу и навсегда. Но доставшаяся мне пуля лишь бросила меня вперед, рана чертовски сильно болела, а спина покрывалась чем-то мокрым и липким, и это явно была не испарина, а кровь. Я даже сумел обернуться – чтобы увидеть двух парней рядом с собой.

– Это не он, – как-то неуверенно сказал тот, что пониже. – Ты чё сразу палить начал?

Высокий подошел поближе, всмотрелся в моё лицо и повернулся к напарнику.

– Да, левый какой-то... ну а чё, сказали же – в семь, а сейчас как раз семь, я часы недавно сверял по радио.

– И чё делать?

Голова у меня становилась всё тяжелее и тяжелее, но это их «чё» раздражало неимоверно. Они ещё и матерились, как сапожники – или даже хуже, потому что делали это на редкость бездарно, – но именно использование этого разговорного сокращения вместо нормального местоимения заставляло меня цепляться за жизнь. Иначе, наверное, я бы давно сполз на грязный асфальт и нашел бы позу, в которой мне было бы не так больно.

– Я хер его знаю... Эй, пацан, ты кто?

Это он меня спрашивает, идиот. Вот только я вряд ли тебе отвечу, твой приятель мне легкое прострелил, мне бы воздуха для очередного вдоха собрать, а не рассказывать свою родословную. Да и зачем вам моя родословная? Стреляй ещё раз – и хватит отвлекаться, вы же свою цель упустите...

Словно в ответ на мою просьбу где-то недалеко взрыкнул мотор машины, взвизгнули тормоза, кажется, открылась дверь – и раздался чей-то крик:

– Батя, назад!

Мои киллеры развернулись – и тут же открыли стрельбу куда-то назад. Но они явно опоздали – мотор буквально взревел, унося объект их охоты с места покушения.

– Я попал, попал! – кричал тот, что пониже. – Сука! Уходят!!

– В хер ты попал! – возражал ему высокий. – Закрыли его, всё, нам писец... Валим, валим!

Его напарник действительно побежал куда-то, а вот высокий задержался, как-то неуверенно оглянулся на меня, поймал мой взгляд – и внезапно выпустил в мою сторону все оставшиеся патроны. Ровно три штуки. Две отрикошетили от стены и с визгом куда-то улетели. А последняя...

Я очень надеялся, что она прилетела мне прямо в голову, хотя по большому счету мне уже было на это плевать. Потому что я всё-таки умер.

***

Смерть была очень странным местом. Совсем недавно меня занимали вполне обыденные вещи. Например, сегодня я в очередной раз посидел в пыльных запасниках архива древних актов – так называлось собрание книг, свитков и кучи разрозненных бумажек, написанных в России за несколько веков и чудом сохранившихся до наших дней, чтобы аспирантам было где черпать материалы для своих исследований. Для чего-то иного этот архив категорически не был предназначен, потому что только вчерашний студент способен сделать глубокомысленный вывод из записи о том, что «за бораны дана два рубли 25 ал за хмел дано 7 рублев две гривны на Сяму». Профессору – и тем более доценту – уже невместно соображать, насколько дорого оценены «бораны» и что означает приписка «на Сяму». Ну а аспиранту сам бог велел задаваться этими вопросами и хоть как-то отвечать на них – если он хочет остепениться и тоже стать доцентом, а потом – и профессором.

Мне эта бумага попалась давным-давно, но из головы никак уходить не хотела. Правда, темой моей диссертации была «Женская половина московского государева двора в официальном церемониале и частной жизни», к которой эти «бораны» никак не пристегнуть. Конечно, при известном желании я бы и их использовал, хотя на защите они вызвали бы ненужные вопросы со стороны членов комиссии, которые на этом «хмеле» собаку съели. К тому же мой научный руководитель и наш заведующий кафедрой профессор Комиссаренко такую инородную вставку точно не пропустил бы. Чистоту исследований он соблюдал не хуже тех ребят в Гражданскую войну, название профессии которых и стало основой его фамилии.

Ну а мне конфликт с ним был совсем не нужен. В аспирантуре я оказался случайно. Учился не сказать что хорошо, но после получения диплома, который, разумеется, был синего цвета, передо мной в полный рост встала проблема армии. Военком, кажется, даже хищно облизывал свои острые акульи зубы, когда я принес ему свой военный билет лейтенанта запаса, где была записана специальность «командир стрелкового взвода». Я его интерес не разделял, хотя про Чечню узнал лишь через год, когда про штурм Грозного в новогоднюю ночь трубили по всем телеканалам.

Ну а тогда я фигурально выражаясь приполз на коленях к нашему декану, выставил на стол пяток бутылок «Рояля» и слезно попросил о содействии. Декан вошел в положение – хотя, допускаю, моя щедрость тоже произвела на него впечатление, – и после трех экзаменов я оказался аспирантом кафедры истории России средневековья и раннего нового времени. Правда, завкафедрой был не в восторге – ничем иным тему своей диссертации я объяснить не мог, – но смирился, и мы с ним даже нашли общий язык, пусть на это и потребовался целый год. А больше всех был расстроен военком, который лишился перспективного призывника-офицера, но и его удалось умилостивить всего лишь двумя бутылками всё того же «Рояля». В цену этих бутылок, кстати, входило исчезновение моего личного дела из архива военкомата, для чего меня запустили в эту святая святых на целых десять минут – и, кажется, даже не подглядывали, когда я судорожно прятал тощую папочку в сумку.

Но это было давненько даже по новым временам. Я уже прижился среди сотрудников кафедры, научился ловко мастрячить отчеты, которые были потребны для получения грантов, и пусть львиную их долю забирали профессора и доценты, но и нам, аспирантам, кое-что перепадало. Ещё я готовил абитуриентов к вступительным экзаменам в альма-матер, причем был среди них на хорошем счету и меня даже иногда рекомендовали знакомым. Потраченные когда-то на «Рояль» деньги я давно вернул с большой лихвой.

Но теперь я был мёртв, хотя мертвым себя не чувствовал, пусть некоторая тяжесть на плечах присутствовала и что-то давило в ногах. Ещё я ничего не видел – вокруг была кромешная тьма – и не слышал, словно мне в уши вставили ватные беруши. Даже запахов не было, а уж они-то всегда должны быть, я ещё ни разу не встречал мест, в которых ничем не пахло.

Потом я всё же собрался с мыслями, открыл глаза, ощутил буйство серого и золотого цветов, услышал запахи ладана и горячего воска, а заодно почему-то навоза, и уловил тонкий треск фитилей горящих свечей. К такому жизнь меня точно не готовила.

***

Правда, теперь я не валялся мертвым у дверей второго подъезда номенклатурного дома на Лесной улице. Я стоял на коленях на холодном каменном полу, а моя рука касалась какого-то надгробия – про это я прочитал прямо на нем, с некоторым трудом осознав, что надпись сделана причудливой славянской вязью. Там было сказано буквально следующее: «Лета 7178 года марта в 3 день в пятом часу того дня преставися раба божия благоверныя государыня царица и великая княгиня Мария Ильинична и погребена того ж месяца марта в 5 день».

С минуту я смотрел на эту надпись, пытаясь понять, что происходит, потом вспомнил – старое летоисчисление, в котором к году от Рождества Христова прибавлялась странная цифра 5509. То есть это 1669 год, время царствования царя Алексея Михайловича, время героинь моей диссертации. Правда, я чаще использовал данные о дворе Ивана IV Грозного, про который было больше источников, но и этого царя краем зацепил. Ну а Мария Ильинична – это Милославская, первая жена Алексея, которая как раз «марта в 3 день» и в 1669 году и померла. Дело было вскоре после родов, новорожденный ребенок, дочка, тоже не выжила...

Я резко оборвал себя и заставил думать о том, почему я вижу это надгробие. Но понятного ответа на это не было, поэтому я поднял голову и уставился на богатое убранство самого настоящего собора. Я стоял на коленях у самой стенки, а в нескольких метрах от меня, полускрытый колонной, находился алтарь, у которого стоял настоящий священник, читавший огромную и древнюю на вид книгу, лежащую на пюпитре. «Псалтирь», – всплыло в памяти.

«Часослов», – поправила память.

В этот момент я натурально испугался. Моя память никогда со мной не разговаривала, она просто была. Я складывал туда всё увиденное, услышанное и прочитанное, что-то, конечно, забывал, что-то умудрялся достать даже спустя годы, хотя в последнее время ловил себя на том, что всё хуже могу вспомнить своё собственное детство, лишь отдельные и яркие моменты – яркие для меня-сегодняшнего, а не для меня-ребенка. Но моя память никогда не отвечала на мои вопросы – любое воспоминание из неё приходилось добывать потом и кровью, причем своими же собственными. В противном случае я и в институте, наверное, был бы отличником. Когда случилась такая-то битва? Тогда-то и тогда-то. И всё – довольные преподаватели ставят заслуженную «пятерку», а мой диплом на глазах краснеет и краснеет, пока не приобретает столь желанный для зубрил и будущих карьеристов вид.

Ничего этого, разумеется, в моей жизни не было. Я зубрил науки, как и мои сокурсники, что-то после этой зубрежки оставалось в голове и могло помочь на экзамене. Но частенько мне приходилось натужно лить воду, чтобы изобразить перед экзаменатором глубокое знание предмета. Конечно, сейчас я знал, что студентам невозможно обмануть преподавателя – просто в некоторых случаях те проявляют определенную снисходительность, но по своим причинам, никак не связанным с налитой в ответ водой.

«И что это было?»

На этот раз никакого ответа не поступила. Память – моя собственная, та самая, которую нужно периодически напрягать – подсказывала, что ничего не было. Я получил пару пуль, когда шел к очередному ребенку, желающему стать историком, после чего на пару секунд потерял органы чувств и оказался здесь, рядом с могилой Марии Милославской.

Эта могила – вернее, саркофаг с останками царицы – должна была находится в подвале Архангельского собора, куда в тридцатые годы были перенесены захоронения всех великих княгинь и цариц из некрополя в Вознесенском соборе на территории одноименного монастыря. Я был в этой крипте, но лишь однажды, и мне там до одури не понравилось. Правда, ходить туда второй раз и не было нужды – все могилы давно описаны и сфотографированы, чего для моих целей было вполне достаточно. Возможно, потом, когда и если мне придется писать докторскую, я смогу добиться разрешения обследовать с десяток саркофагов лично, но до этого мне нужно нормально описать их жизнь, а потом защитить свою диссертацию перед высоколобыми профессорами и доцентами.

Или уже не нужно?

Я затравленно оглянулся. Крышка каменного гроба находилась вровень с полом, и рядом с ней была такая же могилка Евдокии Лукьяновны, государыни царицы и великой княгини. Мне снова потребовалось напрячься, чтобы вспомнить, что это вторая жена царя Михаила Федоровича – как и Мария Ильинична, она родила много детей, но большинство умерло во младенчестве, выжило четверо – три дочери и сын, ставший царем Алексеем Михайловичем. Я подумал, что это забавно, когда свекровь и невестка лежат рядом – и испугался этой мысли.

А потом я обратил внимание на свою руку, которая была вовсе не моей. Я, конечно, не очень старый человек, но эта рука была слишком молодой даже для меня. Да и вообще – свои руки люди обычно знают лучше всего, потому что видят их постоянно, хоть и не придают увиденному никакого значения. Я тоже хорошо помнил, как выглядят мои пальцы – и то, что я увидел, не имело ничего общего с тем, что хранилось в моей памяти. Да и перстни, похожие на печатки «новых русских», я никогда не носил – а тут явно и золото, и рубины с изумрудами были настоящими; у меня бы просто не нашлось столько денег, чтобы купить такую роскошь. И лишь потом до мозга дошло, что рука эта одета во что-то необычное – рукав из тяжелой на вид плотной парчи, расшитый золотом, в котором ладонь казалась ещё меньше.

– Царевич, если ты всё, надо идти, учитель Симеон ждать не любит...

Голос был самым обыкновенным, но раздался слишком внезапно. Я вздрогнул и оглянулся.

***

За моей спиной мялся мальчик лет пятнадцати самого простецкого вида, в древнем кафтане и в шапке с красным верхом, такие на картинках из рукописей обычно носили стрельцы или какие-нибудь небогатые дворяне.

Мальчишка заметил мой взгляд и громко, совершенно не стесняясь священника, сказал:

– Царевич, торопиться бы надобно, часы уже четверть отбили, Симеон ругаться будет...

«Царевич?»

В мозгу тут же появился ответ: да, царевич, сын и наследник царя, уже введенный в думу и заменяющий отца, если его нет в Москве.

Это ничего не объясняло, только ещё больше всё запутывало. Я оторвал руку от надгробья и повертел ею перед глазами. Да, это не моя рука. Вторая – в точно таком же рукаве – тоже не была моей. Я глянул вниз – кафтан с длинными полами малинового цвета и вышивкой золотом, огромные, с драгоценными камнями, пуговицы, и широкие штаны синего цвета, заправленные в невысокие малиновые же сапожки с острыми носами. Я так никогда не одевался – и даже представить не мог, что мне доведется это носить.

В этот момент мою память заполнили воспоминания – чужие и даже чуждые. Я – царевич, меня зовут Алексей, а моего отца – Алексей Михайлович, два месяца назад, в феврале, мне исполнилось пятнадцать лет, и я был очень горд, что мне доверяли вполне взрослые вещи вроде присутствия на заседаниях Боярской думы. Говорить я, правда, там не говорил, но сам допуск говорил о многом. О чем именно – я понял не до конца, потому что эти воспоминания всё же не были моими. К тому же я точно знал, что я не был царевичем Алексеем, меня и звали иначе, и на заседания думы никогда не пускали – не только боярской, которая сотни лет не собиралась за неимением бояр, но и обычной, Государственной.

Я чуть покачнулся и вынужден был снова схватиться за надгробие царицы – как выяснилось, моей матери. Только я точно знал, что моя мать была жива, она не была царицей, да и отец не был царем.

«Что происходит?»

На этот раз ответ последовал совсем на другой вопрос, который я не задавал, но, видимо, имел в виду. Меня ждет Симеон, литвин родом из Полоцка, учитель царских детей и придворный поэт, знает языки, грамматику, арифметику и философию, умеет составлять астрологические таблицы и складывать стихи. В общем, по меркам семнадцатого века – не меньше академика РАН с обязанностями советника первого лица государства. Да уж, заставлять такого ждать себе дороже. Вот только я всё ещё не понимал, какого дьявола тут происходит?

В поисках поддержки я посмотрел на спину священника – и понял, что и его я знаю – это протоиерей Галактион, грек из Константинополя, который приехал в Россию по какой-то надобности, остался, прижился в Вознесенском монастыре и уже добрый десяток лет считается русским, хотя язык до сих пор знает плохо. А книга перед ним – Часослов, сборник дневных молитв.

Я помотал головой.

– Царевич...

– Ерёмка, заткнись, – неожиданно для себя рявкнул я – и сам испугался своей властности.

А тот как-то привычно сжался.

Имя мальчишки само всплыло в памяти, как и способ обращения с ним. Был он кем-то вроде денщика и товарища для игр при юном царевиче – верные люди нужны всем, и лучше, если они будут расти вместе с наследником. Впрочем, Ерёмка был прав – надо идти. Я не знал, что случилось, как я оказался тут, в этом соборе, но если всё это мне не мерещится, если я не валяюсь в забытьи в каком-то морге, то лучше вести себя естественно. То есть хотя бы примерно так, как ожидают от царевича. Потому что в ином случае этот кошмар может закончиться сожжением меня на костре, а я не был уверен, что смогу пережить это и просто очнусь в холодном поту в больничной палате.

Я уже начал подниматься на ноги, когда вспомнил ещё одну, но очень важную деталь. Причем вспомнил не из череды воспоминаний неведомо кого – я подозревал, что они исходят от настоящего Алексея Алексеевича, который, наверное, слишком ушел в себя во время молитвы на могиле матери. Нет, я вспомнил это сам, поскольку внимательно изучал генеалогическое древо дома Романовых за интересующий меня период. У Алексея Михайловича и Марии Милославской было тринадцать детей; двое из них в будущем были царями – Федор сам по себе, по праву старшинства после смерти отца, а Иван был соправителем Петра, причем под кураторством Софьи, своей родной сестры. А Алексей... Алексей умер в январе 1670 года, немного не дожив до своего шестнадцатого дня рождения.

Я всё ещё надеялся, что всё это не наяву, что я вскоре приду в себя, в противном случае это выглядело бы слишком жестоко. Мало того, что я оказался не клёвым Петром Первым, а каким-то никому не известным Алексеем, про которого во всех источниках я встретил, кажется, всего пару слов. Так ещё и этому Алексею – и мне вместе с ним – было суждено умереть через год от неизвестной болезни.

Я не хотел умирать, ни во сне, ни наяву. Поэтому я решительно встал, повернулся к мальчишке, который уже держал какую-то меховую кучу, в которой я опознал шубу, походящую царевичу по рангу.

– Ерёмка, веди меня к учителю!

[1] Дмитрия Холодова из «Московского комсомольца» взорвали в октябре 1994-го, Листьева убили в марте 1995-го.

Глава 2. Трудности перевода

Наверное, сейчас я был самым лучшим врачом во всем Русском царстве, а то и в мире, хотя и не мог диагностировать ни одну болезнь, кроме банального насморка. Но я знал, что аспирин – это ацетилсалициловая кислота, которая содержится в различных малинах. Знал и то, что для прививки от оспы нужно собрать жидкость из оспенных волдырей на коровьем вымени; правда, я не собирался экспериментировать на себе, так как с точным знанием механизма у меня были серьезные проблемы, но у меня под рукой имелся Ерёмка, которому всё равно некуда деваться. К тому же я был уверен в эффективности этого средства. [1]

Но я не знал, от чего умер этот царевич Алексей, в учебниках про него писали путано – то ли долго болел, то ли сразу откинул коньки, никакой определенности. Вставая с колен я прислушался к своему новому телу, но ничего не болело, никаких неприятных ощущений не было, кроме, пожалуй, небольшого чувства голода. Новая память подсказала, что царевич Алексей ел последний раз вчера вечером, а сегодня с утра сразу отправился в Вознесенский собор, чтобы помолиться на могиле матери, по которой безумно скучал. У меня родилась гипотеза, что он и помер от голода, увлекшись очередной молитвой, но потом я отбросил эту мысль – вряд ли царь допустил бы, чтобы его старший сын ушел из жизни так бездарно.

Вообще в истории Руси царевичам с именем Алексей не слишком везло, а единственным исключением был нынешний царь Алексей Михайлович, который спокойно унаследовал своему отцу и даже сумел просидеть на троне тридцать с лишним лет. Но этот, в теле которого оказался я, помер в неполные шестнадцать лет, ещё один был замучен Петром Первым в казематах Петропавловской крепости по подозрению в заговоре, а третий закончил жизнь в подвале Ипатьевского дома. В целом можно было считать, что это имя проклято на три четверти и не слишком обольщаться своей будущей судьбе.

Вот про мать этого царевича я знал. Причину смерти Марии Милославской потомки определили как «родильная горячка». Говоря простыми словами – кто-то из повивальных бабок или немцев-врачей занес заразу в ослабленный женский организм; в будущем это могли вылечить, но требовались антибиотики и хирургическое вмешательство, которые тогда были недоступны даже в просвещенной Франции. Гораздо проще не допускать заболевания – достаточно элементарной гигиены для докторов и широкого использования простейших антисептиков, которые можно делать прямо тут, в России семнадцатого века. Но до таких инноваций дошли только через двести лет, так что у несчастной Марии и её восьмой дочери, которую успели окрестить Евдокией, шансов не было никаких.

У царевича могло быть что угодно. Банальная сердечная недостаточность, которую найти на ощупь невозможно, но которая как мина замедленного действия, поскольку сердце может не выдержать и остановиться в любой момент. Какое-нибудь внутреннее воспаление, которое через несколько месяцев даст о себе знать. Наконец, его могли тупо отравить чем-то незаметным – и я не был уверен, что в горячечном бреду соображу потребовать много-много воды и заставлю отогнать от меня иноземных докторов, которые соберутся по капле выдавливать из меня всю кровь. Да и не факт, что это поможет – кажется, таким способом можно только от некоторых ядов спастись, а, например, от цианидов уже нет.

Я, конечно, собирался трепыхаться, потому что помнил поговорку про воду и лежачий камень. Смириться с будущей судьбой было легче всего. Память царевича у меня была, с её помощью я уж как-нибудь год продержусь, а потом отойду в мир иной с чистой совестью – наверняка причастие у меня будет принимать сам местный патриарх, как его там – да, точно, Иоасаф, Никон сейчас в опале. Ещё и в монахи примут, с них станется.

Но можно попробовать повести себя иначе. Посмотреть вокруг, понять, откуда исходит опасность, сменить обстановку – я чисто физически ощутил спертый воздух собора, и желание оказаться где-нибудь на природе захлестнуло меня с головой. Я мысленно согласился с собой – поездка на условную дачу не помешает. Сейчас в Кремле тесно, Теремной дворец плохо вмещает всю многочисленную царскую семью, а скоро Алексей Михайлович посватается к Нарышкиной – и станет ещё теснее... Правда, царь с молодой женой чаще будут жить в Преображенском дворце, но что если я займу его раньше? Надо будет что-то соврать, чтобы получить разрешение – и придумать ложь, которая выглядела бы правдой, надо как можно быстрее... Я задумался было, но Еремка накинул мне на плечи богатую атласную шубейку и сбил с мысли. Я едва снова не рявкнул на него, но лишь кивнул с благодарностью. Не время ругаться на людей, которые ко мне приближены – память услужливо подсказывала, что царевич был человеком мягким и даже чересчур добрым.

***

Атласная шуба Алексея была тяжелой, и в ней я чувствовал себя неприятно. Из памяти Алексея я выудил сегодняшнюю дату – пятнадцатое апреля, но это по старому стилю. А если переводить на привычный мне календарь, то выходил уже самый конец второго месяца весны, в моем будущем особо отчаянные уже чуть ли не в майках бегали. Но в семнадцатом веке идти даже по Кремлю без подобающей одежды и с непокрытой головой было, видимо, решительно невозможно, ещё заподозрят в какой-нибудь ереси, от такое и царские дети не застрахованы. Ерёмка, кстати, оделся много скромнее и легче – у меня в памяти всплыло название «зипунок», тут же исправленное внутренним Алексеем на ещё более странное «охабень».

На паперти Вознесенского собора я окончательно уверовал, что оказался в теле царевича за три с половиной сотни лет до своего рождения. Это был не тот Кремль, который я знал относительно хорошо, с его дворцами – Большим, Теремным и концертным, – с Царь-пушкой и Царь-колоколом и входом в Грановитую палату.

Я же поначалу даже не узнал места, где мы находимся – и лишь потом, посмотрев налево от церкви, которую моя память назвала церковью святого Георгия, я увидел хоть что-то знакомое. Это была башня с воротами, очень похожая на Спасскую, которая определенно не могла быть Спасской, но была именно ею. Те же форма и цвет и, наверное, расположение, а всё остальное... Всё остальное осталось в будущем. На башне и часы были – большие, со странным циферблатом, разделенным на двадцать четыре части, на которых было около восьми часов утра. Я читал про эти часы, их убрали, когда Петр купил где-то в Европе нормальный механизм, тот, что бил каждые пятнадцать минут и в XXI веке. Но сейчас даже до Петра оставалась года три, а до часов – больше тридцати. И я замер, не в силах сдвинуться с места и оторвать взгляд от этого свидетельства глубокой старины.

В моем времени все строения в этой части Кремля давно снесли под корень, вместе с монастырями и церквями, а на освободившемся месте построили здание, которое называли странно – 14-й корпус Кремля. Саркофаг царицы, у которого я осознал себя в этом времени, ещё в тридцатые оказался в подвале Архангельского собора – вместе с могилами остальных цариц и великих княгинь. Новое здание было убогим и устаревшим, кажется, его собирались вот-вот сносить, и у нас на кафедре некоторые особо деятельные ученые очень рвались покопаться в фундаментах Чудского и Вознесенского монастырей. Я их энтузиазма не разделял – по моим представлениям, строили тогда капитально, а культурный слой на месте этого корпуса наверняка перекопан метров на десять в глубину.

Ерёмка чуть тронул меня за локоть, намекая, что пора бы поторопиться, и я величаво – во всяком случае, я старался сделать это именно так – кивнул и двинулся дальше, мимо Георгия, по не слишком широкой улице, ограниченной каменным зданием с одной стороны и забором с другой. Я только и мог, что мысленно задавать вопросы типа «что это» – и получать ответы. Чудов монастырь, снесенный в тридцатых вместе с Вознесенским; двор Морозовых; двор князей Черкасских, которых сейчас возглавляет некий Михаил Алегукович; церковь Благовещения, такая же небольшая, как и церковь святого Георгия, – часть Крутицкого подворья.

Ивановскую площадь я узнал сам – сейчас она была больше похожа на площадь, чем в моё время. Колокольня стояла одна, без притулившегося у неё Царь-колокола; три церковки – Николы Гостунского, Александра Невского и Черниговских чудотворцев; здание приказов – царь вроде задумал перестроить эти столетние развалюхи, но пока судьи, дьяки и подьячие теснились в этом покосившемся от времени убожестве.

Узкий проход на Соборную площадь – и знакомые мне храмы: Архангельский и Успенский. Красная лестница в Грановитую палату и старый дворец Алексея Михайловича, от которого в моё время остался только спрятанный во дворе Большого Кремлевского дворца Теремной дворец. Мы прошли через Красные ворота, перед Спасом на Бору свернули вправо и по Постельной лестнице поднялись сразу на второй этаж – или на первый по здешней нумерации; первый был подклетью и для жилья не использовался. Прошли по открытой террасе вдоль всего этажа, вошли в низкую дверь и, наконец, оказались у ещё одной двери, у которой Ерёмка отступил в сторону. Его в комнаты Симеона Полоцкого почему-то не пускали – память царевича молчала, но мне было не до этого. Да и объяснение, наверное, самое простое – сословное же общество.

– Жди здесь, – бросил я и толкнул дверь.

Она не открылась. Я чертыхнулся про себя и потянул её за тяжелую чугунную ручку.

***

Внутри было пусто. Большой массивный стол, заваленный бумагами и книгами – вид у всего этого был очень подходящим для архива древних актов, но я сомневался, что смог бы найти там хоть что-то из этого, хотя и не мог полностью исключать разные совпадения. Черненая доска на смешных ножках, на которой написана какая-то цифирь; рядом на чем-то вроде высокого табурета – грязная тряпка и кусок мела неправильно формы. Самого Симеона не было. На всякий случай я заглянул в следующую комнату, но и там никого не нашел.

Я подошел к доске, взял мел и провел неровную линию. Это был природный минерал, рисовал он плохо, но при известном трудолюбии пользоваться им было можно. В будущем его смешивали с чем-то – я забыл, с чем именно – и придавали форму брусочков, которые не крошились и не слишком сильно пачкали пальцы. Я положил мел на место и попробовал отряхнуть пальцы; потом всё же не выдержал и вытер их тряпкой. Получилось, но не слишком хорошо.

Я со скепсисом посмотрел на заваленный рукописными бумагами стол, за содержимое которого ученые с моей кафедры многое могли отдать. Но я подавил желание покопаться в этих залежах – рукописный церковнославянский язык не был моим коньком, я смог бы, наверное, разобрать эти каракули, но на это мне потребовалась бы уйма времени. Правда, была надежда на память царевича, который читать и писать умел на приличном уровне, а также в какой-то степени знал латинский и польский языки , которые были для меня настоящей загадкой.

Я всё-таки взял один листок, лежавший отдельно. На нём оказалась написана арифметическая задача: лошадь съедает воз сена за месяц, коза – за два месяца, овца – за три месяца. Нужно было узнать, за какое время все эти животные вместе сожрут этот воз. Я вспомнил, как много лет назад изучал на курсе математики интегралы по окружности и дифференциальные уравнения второго порядка, и хмыкнул. Такую задачу я наверняка решил, если бы учился в четвертом или пятом классе обычной школы. Но после университета с преобладанием гуманитарных наук я вынужден был признать поражение.

Пришлось насиловать свою новую память – Алексей решал эту задачу несколько раз и хорошо знал ответ: шесть одиннадцатых долей месяца. Я всё же напрягся и перевел это в более привычные мне единицы – получилось чуть больше половины месяца. [2]

Кстати, решение там было записано – округлым детским почерком. Память подсказала, что это писал Федор Алексеевич; этому царевичу сейчас было восемь лет, и его уже допустили до изучения арифметики. Это означало, что он покончил с букварем, а также умел читать Псалтирь и «Деяния святых апостолов». Ну и писать научился. Скоро ему предстоит изучать Закон Божий в его новой, никонианской редакции, известную сейчас географию, а также Лицевой летописный свод. Царевич Алексей с год назад окончил весь курс у Симеона и теперь учился в чем-то вроде аспирантуры – они обсуждали принятые на Боярской думе решения и думали, можно ли было их улучшить. Ну и тренинг по языкам и Закону Божьему не забывали.

Я положил лист с задачей обратно на стол и задумался. На латинском языке я знал несколько крылатых фраз и выражений, а этого явно было мало. С польским дела обстояли совсем плохо – он у меня был на уровне «бобр курва» и «пшепрашам пани»; ещё я уверенно мог сказать «бардзо дзекуе». Для письменных текстов, наверное, можно было использовать память царевича, а вот для разговоров... Я было начал искать на столе хоть какой-нибудь польский текст, чтобы проверить свою догадку, но быстро оставил эту идею. Если повезет, мне это не потребуется, а если не повезет... В общем, мне в любом случае надо пока держаться подальше и от этой аспирантуры в частности, и от учителя царевича в целом.

Симеон всё не появлялся, и я осторожно раскрыл самую большую книгу, которая оказалась тем самым Псалтирем. Буквы были знакомые, они складывались в слова, и я смог разобрать: «Блажен муж, иже не иде на совет нечестивых и на пути грешных не ста». Наверное, я путал ударения, но мне это было простительно – устный церковнославянский мы проходили мимо, да и письменный был у нас факультативным, хотя чего-то я нахватался, когда работал в архивах.

Псалтирь открыл ещё одну проблему – я не знал ни одну молитву. Вернее, память услужливо подсовывала несколько, но я не был уверен, что смогу уверенно воспроизвести эти странные слова и предложения в нужном темпе и не опозориться. А молиться тут надо часто, это вам не Москва двадцать первого века, где можно даже в церковь не ходить годами – и никто слова дурного не скажет. Я немного покатал на языке идею подбить Алексея Михайловича на установление религиозной свободы, но быстро выбросил эту мысль из головы – Тишайший-то он Тишайший, но темы религии с ним лучше не касаться. Во всяком случае – не с моими знаниями и убеждениями.

***

Дверь скрипнула, я оглянулся – Симеон. Он вежливо склонился в поклоне.

– Благословение Господне да пребудет с тобой, царевич, – сказал этот не старый ещё человек.

Ему в этом году должно было исполниться сорок; умрет он через десять лет в пятьдесят. Но в моих учебниках я видел гравюры с его изображением – на них этот Симеон выглядел, как столетняя развалина. В действительности всё было не так страшно, хотя монашеские одеяния и добавляли ему несколько лет. Да и на свои парсуны он был не слишком похож.

– Благодарю тебя, отче Симеон. Извини за опоздание, я молился на могиле матери.

Сказал – и посмотрел ему прямо в глаза. Он отвел взгляд.

– Богоугодное дело, грех не простить. Готов ли ты к уроку?

– Нет, отче, не готов, – признал я.

Он всё же вскинул голову – видимо, Алексей ни разу так не отвечал.

– Отчего же?

– Во время молитвы было мне видение, – охотно ответил я.

Придумать какую-то вескую причину для своего отъезда из Кремля за отведенное время я смог с трудом, да и то лишь потому, что вспомнил – нынешний царь был очень религиозным человеком. Регулярные поездки на богомолья, щедрые пожертвования церквям и монастырям, скрупулезное следование всем постам и запретам, молитвы, молитвы и ещё раз молитвы сделали его очень восприимчивым ко всякого рода мистической чепухе. Я даже где-то читал, что он очень внимательно прислушивался к разного рода юродивым, устами которых якобы говорил сам бог. Причем у него всё это было с юности, когда он очень рано потерял отца и остался один в окружении бояр, которые могли предать в любой момент. Ну а сейчас у царя за спиной было ещё и двадцать лет церковного раскола, что вряд ли заставило его быть чуть большим реалистом, чем это допустимо нормами семнадцатого века.

Именно поэтому я и решил всё списать на видение, которое якобы посетило меня, пока я молился на могиле матери. Конечно, это был прямой обман – молился не я, а царевич, я ни слова молитвы не произнес после того, как оказался в этом времени, да и Мария Ильинична не была мне матерью, но вряд ли царь сможет уличить меня во лжи. Раскрывать перед ним свою личность было бы высшей формой безумия, до которого мне было очень и очень далеко. Ну а Симеон Полоцкий должен подтвердить или опровергнуть жизнеспособность моей придумки – и местный академик не подвел.

Он странно посмотрел на меня и осенил крестным знамением – на что я с готовностью перекрестился.

– Уверен ли ты, что видел именно видение от бога, а не бесы на тебя пелену накинули?

– Мне сложно об этом судить, отче, – я потупился, изображая смущение. – Но это видение получилось слишком важным, чтобы я мог не обращать на него внимания.

Симеон пожевал губы и всё-таки спросил:

– Ты откроешь мне, что увидел, царевич?

– Не могу, отче, – с легким сожалением в голосе сказал я. – Прежде мне надо потолковать с государем. Если он даст соизволение...

Помнится, в хорошей комедии Гайдая наши современники, попав ко двору государя Иоанна Васильевича Четвертого Грозного, легко освоились в незнакомой обстановке, да и их речь все понимали без затруднений. Но я знал, что всё будет совсем иначе – и уже во время прогулки с Ерёмкой убедился, что мои подозрения вполне обоснованы.

Кремль сейчас не был закрытой территорией. Конечно, в Теремной дворец или в Спас на Бору попасть могли далеко не все, но любой желающий мог войти в эту крепость через любые из четырех ворот, посетить любой монастырь, любую церковь и любое подворье и даже наведаться в гости к кому-нибудь из бояр, если его, конечно, ждут хозяева. В Кремле имелись торговые лавки и пара харчевен, а государевы кабаки, где народ весело напивался, пополняя казну, стояли прямо за воротами. Про один из них царевич знал, да и я припомнил – знаменитый в узких кругах «Сапожок» – стоял перед Кутафьей башней, рядом с храмом Николая Чудотворца в Сапожке. Впрочем, сыну царя появляться в таких местах было неуместно.

И весь этот люд голосил – как говорили, на всю Ивановскую. Громко, никого не стесняясь, посетители излагали свои взгляды на жизнь и на собеседников, ругались или братались, радовались и огорчались. В принципе, они делали всё то же самое, что и мои современники из конца двадцатого века, только слегка вычурно. С тем, что дошло до нас в письменных источниках, конечно, общего было мало, больше это напоминало чуть измененный слог пушкинских произведений, но для меня сейчас главным было то, что тут использовали другие слова и обороты – частично забытые, частично изменившие значения. Впрочем, сейчас язык тоже был живым и подвижным, так что если не произносить длинных речей, никто никаких изменений в стилистике царевича не заметит – или даже не обратит внимания. К тому же память подсказала, что Алексей подолгу общался только с пятью людьми, и один из них – то есть его мать – был уже мертв.

Ещё одним собеседником, если так можно было его назвать, был Ерёмка, который, в принципе, знал своё место и в высокие материи не лез. Память подсказала, что Алексей знал – того расспрашивают о делах царевича, этим занимались ближние бояре царя, Федор Михайлович Ртищев и Алексей Никитич Трубецкой. Первый был главным советником Алексея Михайловича и по должности был обязан знать мысли наследника; второй возглавлял приказ Большого дворца и тоже должен был быть в курсе, что творится во вверенном его попечению хозяйстве. Впрочем, вряд ли они смогли накопать на Алексея какой-либо компромат – тот только входил в возраст, на заседаниях Боярской думы лишнего не говорил, а с Ерёмкой общался исключительно по своим мальчишечьим делам.

Другими конфидентами царевича была ещё одна пара мальчишек, которых к Алексею определили для игр и для защиты – Иван, правнук заслуженного старика-боярина Никиты Ивановича Одоевского, и ещё один Иван – сын боярина Дмитрия Алексеевича Долгорукова, знаменитого тем, что его первой женой была Ирина Ильинична Милославская, старшая сестра Марии Ильиничны. Впрочем, этот Иван был рожден четвертой женой Долгорукова, некой Прасковьей Исканской, про которую Алексей почти не знал; кажется, эта Прасковья уже умерла.

Иваны эти были ребятами сильными, но беседовать с ними Алексею было некогда – всё отпущенное им время отнимали занятия по боевой, так сказать, подготовке, с деревянными саблями и копьями. Ему эти занятия не слишком нравились, а, соответственно, не слишком нравились и эти мальчишки. Впрочем, у них был шанс когда-нибудь войти в ближний круг царя, если бы Алексей пережил своего отца, но у Федора, Ивана и Петра были свои ближники. Иванов, наверное, тоже спрашивали о царевиче – как минимум отцы должны были этим заниматься, – но вряд ли они могли сказать что-то внятное. Правда, о своем умении обращаться с мечом, пусть и деревянным, я был не лучшего мнения, но считал, что это дело будущего, которого у меня может и не быть.

Ну и пятым собеседником Алексея был как раз Симеон Полоцкий – этот знал царевича как облупленного, знал его уровень во всех науках, и мне точно нужно было сократить своё общение с ним. Сейчас у меня получилось его удивить, но вряд ли я смогу готовить подобные заготовки для каждой встречи с ним.

Ещё одной проблемой были разные обращения к различным персонам, и ради этого я серьезно напряг память царевича. Всё оказалось не слишком сложно, но мне надо было зазубрить это, как молитву «Отче наш» – которую я пока знал только с подсказками от Алексея. Но в первом приближении я местный этикет освоил на твердую четверку. Например, Симеона допускалось называть «отче», хотя монахом он не был – но был наставником и учителем; эти слова тоже использовались, но реже. Обращение к царю зависело от ситуации. Наедине или во время чего-то, похожего на личное общение, я мог называть его «батюшка». Никаких «царей», упаси боже, и уж тем более Алексеев Михайловичей! Это сразу бы обозначило меня как чужака, обычая не знающего, а, значит, вызвало бы вопросы. Ну а на людях или когда я говорил о царе с третьими лицами, то должен был обозначать отца Алексея как «государя».

Всех остальных допускалось называть по должности или по титулу – боярин, князь, стольник, дьяк, – если, конечно, я смогу сообразить, кто и кем служит. Проще всего – по имени-отчеству, чтобы и уважение высказать, и дистанцию соблюсти. Они ко мне, кстати, обращались также – царевич или Алексей Алексеевич. Алексеем меня дозволялось звать только матери, но эта глава жизни царевича была в прошлом. Всё это было частью местного политеса, и это я ещё не брался за глубину поклонов! Хотя, наверное, проще всего было игнорировать всех, кроме Алексея Михайловича и патриарха, который тоже жил тут, в Кремле, на собственном подворье, как я и делал во время прогулки.

Услышав мои слова, Симеон сразу потух – видимо, ему очень было интересно знать, что же мне такого привиделось на могиле царицы, но добиваться ответа от меня он не мог.

– Вот как, царевич... – сказал он неторопливо. – И всё же, не могу не спросить: о чем же было это видение?

Я мысленно улыбнулся.

– О будущем, отче. Всего лишь о будущем.

[1] Если не вдаваться в частности, то первые вакцинации в XVIII века именно так и проводили – ножом вскрывали оспенные пузырьки на вымени и тем же ножом делали надрез на коже человека. Тогда более распространенным был способ передачи болезни от тех, кто уже переболел и выздоровел – подопытных, например, заворачивали в простыни, пропитанные потом больных, они заражались, но болезнь протекала значительно легче. Смертность при этом способе (он называется вариоляция) составляла 2%, по тем временам это считалось допустимым. Вакцинацию от коров придумал в 1796 году английский врач Эдвард Дженнер, который потом положил жизнь, чтобы доказать успешность своего метода. Но поголовную вакцинацию в Европе (и в России тоже) ввели уже в начале XIX века.

[2] Если вам интересен способ решения, то нужно все возы привести к шести месяцам, как ближайшему числу, которое делится на 1, 2 и 3 нацело. Получится, что скот за полгода сожрет 11 возов, что и дает на один воз – 6/11 месяца.

Глава 3. Как царь с сыном

Царь ворвался в мои палаты где-то часа через два – скорее всего, это было даже весьма оперативно по местным меркам. Наверное, я должен был сразу пойти к нему, но вспомнил, что у него сейчас заседание чего-то типа комиссии по новгородским делам, поэтому лишь передал через стольника просьбу сообщить, когда «отец» освободится, а сам отправился в свои покои на третьем этаже. Правда, я был уверен, что Симеон не успокоится, доберется до царя самолично и передаст ему сказанные мной слова о «видении». Видимо, так и было – слова Алексея Михайловича не оставляли в этом никаких сомнений.

– Сын! – проревел Алексей Михайлович на всю Ивановскую. – Сын! Иди сюда!! О чем мне талдычит этот книжник? Это правда?!

Разумеется, я подбежал, склонился в поклоне и, не поднимая головы, пробормотал:

– Не могу знать, государь, – я по-прежнему стоял, уставившись в пол. – Я же не слышал, что именно он говорил.

Царь внезапно сделал пару шагов вперед, отбросил свой посох, который с глухим стуком грохнулся на пол – и был тут же подхвачен Ерёмкой, – схватил меня за плечи и с силой притянул к себе.

– Алёшка! Отвечай, когда родитель тебя спрашивает!!

В таком положении особенно не повозмущаешься – Алексей Михайлович совсем не походил на царя Тишайшего, в его руках была серьезная сила, а на поясе висел длинный кинжал, который в любой момент мог быть пущен в дело. Впрочем, он, наверное, и без оружия справился бы с моим нынешним тщедушным телом, которое пока набирало мышечную массу, да и вообще – «чем тебя породил, тем и убью», как говорил один литературный герой, живший, кстати, не так и давно.

– Государь... батюшка... если речь о Симеоне и видении на могиле матушки, то я всё расскажу, только поставь меня...

Царь вдруг послушался. Оставил мои плечи в покое, отступил на шаг и чуть вытянул шею, чтобы впиться в меня своими черными глазами.

– Говори! – приказал он.

– Да, государь... только... Ерёмка! – крикнул я. – Отдай государю посох – и вон отсюда! Дверь в покои прикрой и стой с другой стороны. Если Иваны придут, пусть тоже помогают. Никого сюда не пущать!

Царь одобрительно качнул головой и немного расслабился. Он даже с видимым удовольствием принял у испуганного мальчишки свой посох и проводил того взглядом – впрочем, возможно, он просто не доверял слуге и хотел лично убедиться, что дверь будет закрыта плотно. Но меня и это не устроило.

Покои царевича состояли из нескольких комнат. Небольшие сени, в которые можно было попасть с внешнего яруса – через эти двери и ворвался ко мне царь, – вели в помещение вроде прихожей, где можно было снять верхнюю одежду и даже поесть. Тут имелся стол, были лавки и стояла кадка с водой. Именно тут я и ждал прихода отца своего Алексея.

А дальше была целая анфилада из трех комнат; царевич спал в дальней, в следующей обычно ночевал Ерёмка и там же хранились запасы царевичевых платьев. А самая ближняя к прихожей выполняла функцию рабочего кабинета. Тут имелся стол, подобие библиотеки, запас бумаги и чернил с перьями, хранились какие-то записи, сделанные Алексеем во время различных диспутов и заседаний Боярской думы. Оружие лежало тут же – вполне боевое, от сабли и изогнутого степного лука с запасом стрел до небольшой пищали малого калибра, которая могла бы заменить собой пушчонку моего времени. В общем, помесь арсенала и рабочего места.

Я прикрыл дверь в сени, а потом пригласил царя пройти дальше, в этот самый арсенал. Он недовольно покрутил головой, но повиновался.

– Что-то ты тянешь, сын... – недовольно сказал он. – Говорить не хочешь?

Я пропустил его вперед, закрыл и эту дверь, а потом повернул в ней массивный ключ, который небрежно бросил на стол, прямо на пачку бумаг.

– Нет, батюшка, всего лишь опасаюсь, что слова мои не в те уши попадут, для которых предназначены, – ответил я. – Но здесь, надеюсь, меня никто не услышит, кроме тебя.

– Такая серьезная тайна тебе досталась?

Я кивнул.

– Садись, государь, – предложил я, показывая на единственный во всех покоях стул, похожий на трон.

Возможно, когда-то этот стул принадлежал самому Алексею Михайловичу – в царском дворце ничего не выбрасывали, а передавали по старшинству. Он снова покрутил головой, но повиновался и привычно, обыденно, сел, откинувшись на неудобную прямую спинку и вытянув ноги.

Я присел на краешек стоявшей рядом лавки и тихо сказал:

– Государь, видение мне было о будущем...

Он с недоумением посмотрел на меня, а потом рассмеялся.

– Алексей! Переходи к делу, иначе этот посох я использую по назначению. Про видение мне Симеон сказал.

– Я и не сомневался, – я чуть склонил голову, но тут же снова посмотрел царю в глаза. – Так вот. Я видел будущее, и это будущее мне не понравилось. В нем нет меня.

***

Я видел, что Алексей Михайлович хотел что-то спросить, но не стал этого делать, а просто уставился на меня, ожидая продолжения. Я же намеренно держал паузу – не мхатовскую, конечно, но близкую к ней. Наконец царь не выдержал, вскочил со стула и навис надо мной.

– Н-ну? – пророкотал он.

– Да это всё, государь.

Он устало плюхнулся обратно на стул.

– Рассказывай – и как можно подробнее.

– Это сложно передать словами, – осторожно начал я. – Я был в Вознесенском соборе, у могилы матушки, молился...

– Что за молитва? – буркнул царь.

– Поминальная, – пояснил я. – «Упокой, Господи, душу рабы Твоей Марии Ильиничны и рабы Твоей Евдокии Алексеевны...». За сестру я тоже молился, пусть она не там лежит.

– Ясно... дальше, – бросил он.

– Молился, значит, а потом словно вспышка в голове, как трут разом вспыхивает, – эту аналогию я искал, наверное, минут пятнадцать. – И всё стало понятно. Матушка скоро призовет нас.

– Нас?

– Сначала Симеона, а потом и меня, – ответил я.

– И Симеона? – лицо царя чуть потемнело.

Его тревогу я понимал хорошо. Из десяти живых детей Алексея Михайловича было шесть девочек. Старшие сестры Алексея – уже взрослые девки, Евдокии не так давно исполнилось девятнадцать лет, а Марфе в этом году должно было стукнуть семнадцать. В других условиях их бы уже выдали замуж, вот только Россия сейчас находилась в настоящем кольце врагов, и равных партий царевнам найти было невозможно; насколько я помнил, они так и остались старыми девами, хотя и прожили долгую жизнь – обе скончались уже во время правления Петра.

Были ещё четыре младшие сестры – одиннадцатилетняя Софья, Екатерина десяти лет, Мария, которой в январе исполнилось девять, и семилетняя Феодосия. До своей смерти Алексей Михайлович так и не успел озаботиться их браками, Милославские не имели возможности что-то решать за царя, а Нарышкинам эта проблема оказалась не близка. Самая интересная жизнь ожидала Софью, которая несколько лет фактически правила страной, пока не проиграла борьбу Петру. Остальные дочери Тишайшего царя как-то лавировали между разными партиями и сумели сохранить жизнь и не оказаться в монастыре. Только Мария уже в преклонном возрасте посидела в Шлиссельбургской крепости во время следствия по делу царевича Алексея, но Петр так и не придумал, в чем её можно обвинить. Кажется, её даже не пытали, хотя заключение ей явно на пользу не пошло – она скончалась незадолго до своего единокровного царственного брата.

Братьев у Алексея было меньше. Двое из них – восьмилетний Федор и трехлетний Иван – в будущем смогут надеть на себя царскую корону, но счастья это ни первому, ни второму не принесет. Федор умрет в двадцать лет, запомнившись в основном сожжением Аввакума со товарищи, а Иван окажется соправителем Петра, не имеющим реальной власти. Четырехлетний Симеон скончался этим летом, а Алексей – в будущем январе.

К Симеону лично я никаких чувств не испытывал, а вспомнил его исключительно из шкурных соображений. Дело в том, что я разработал целый план спасения своего тела, который мог и увенчаться успехом – не со стопроцентной вероятностью, но я хотел быть уверенным, что сделал всё возможное. Составной частью этого плана было видение на могиле царицы, о котором обязательно должен узнать царь. Но если я сумею выжить, а Симеон через несколько месяцев отойдет в мир иной, моя жизнь может превратиться в постоянные шепотки за спиной – мол, царевич с чернокнижниками связался, перевел свою смерть на брата, не пожалел родную кровь. Мне это было не нужно, поэтому имя Симеона и прозвучало.

– И Симеона, – подтвердил я. – Его она позовет этим летом, меня в следующем году.

– И что, этому зову нельзя будет сопротивляться? – глухо спросил царь.

– Я не знаю, батюшка, – я скорбно склонил голову, всем своим видом выражая крайнюю печаль.

Это было нетрудно, мне и в самом деле очень хотелось жить.

– Молитвы святых отцов? – он не спрашивал, а рассуждал. – Патриарх здесь, бросим клич по городам и весям, иконы чудотворные...

Я хотел ввернуть пословицу «на Бога надейся», но не решился. Вместо этого я сослался на европейский опыт.

– У французов, государь, есть такая поговорка – aide toi et le ciel t’aidera, помогай себе, и небеса помогут тебе, – сказал я. – Молитва патриарха Иоасафа может помочь, но я не уверен, что это видение – свидетельство проклятия. Возможно, так матушка предупредила меня, а через меня – и тебя, государь. [1]

Царь задумался, даже не обратив внимания на мои лингвистические упражнения, хотя французского языка Алексей вроде бы знать был не должен. Впрочем, сейчас век Франции, так что какие-то знания царевичу его учитель мог и передать, да и французы в Москве периодически появлялись.

Раздумья заняли несколько минут.

– И что ты предлагаешь, сын? – спросил он наконец.

***

Признаться, я ждал этого вопроса, и обдумывание ответа на него заняло большую часть отведенных мне на уединение двух часов. Нельзя сказать, что мой план был гениальным; но он был простым, добротным, а, главное – его выполнение ничего царю не стоило. И это, на мой взгляд, было основной составляющей успеха.

– Я не могу не поверить в такие предвестия, государь, – я снова склонил голову, якобы отдавая дань памяти царице. – Даже если это мне привиделось – например, из-за того, что я утомился, готовясь к урокам, – всё равно лучше посчитать, что такое может произойти, и принять меры, чем смиренно дожидаться провидения.

Алексей Михайлович кивнул.

– Верно говоришь, сын. Продолжай.

– Я не знаю, государь, как будет выглядеть призыв матушки, – произнес я. – Долгая болезнь? Скорая смерть? Это может быть всё, что угодно. Спастись от этого – я не могу считать, что человек выше божественного промысла. Но если посчитать, что этот призыв сильнее всего проявляется у могилы матушки, а чем дальше от него, тем он слабее...

– Ты хочешь покинуть кремлевские палаты? – перебил меня царь.

– Да, – с облегчением выдохнул я. – Уехать подальше. Если я прав, это поможет. Если не прав... в этом случае нам с Симеоном не поможет ничто. Молитвы... я и сам буду молиться постоянно, в самом плохом случае это хотя бы поможет моей и брата душам. Но если расстояние важно... Я не хочу пренебрегать этой возможностью. Если, конечно, у тебя, батюшка, нет других предложений.

Алексей Михайлович снова задумался. Он ничего не говорил, но мне ход его мыслей был ясен – царь очень хотел посоветоваться с кем-то доверенным, хотя бы с самыми ближними боярами. Ещё ему хотелось поговорить об этом деле с тем же патриархом, пусть к Иоасафу, сменившему два года назад на церковном престоле Никона, царь относился с легким пренебрежением, как к временщику – это я знал точно. Послушать совета Симеона Полоцкого, которого почитал за мудреца, или своих сестер – дочери царя Михаила Федоровича были живы и вполне деятельны. Особенно царь уважал Татьяну, к словам которой прислушивался, хотя и не во всем им следовал. Но он также понимал, что моя информация попросту опасна для него самого и для всей царской семьи, и никто из посторонних не должен знать то, что я ему сообщил.

В этом времени подобные откровения могли привести к серьезным последствиям, слухи о проклятии, нависшем над царской семьей, очень быстро заставят местную чернь вспыхнуть и устроить бунт. А в скором времени ожидается восстание Стеньки Разина – кажется, он уже взял богатых «зипунов» у персов и даже утопил княжну в набежавшей волне, так что готов и дальнейшим свершениям. Два таких события подряд смутят разумы подданных очень качественно. Одних шепотков о том, что Бог отвернулся от царя, вполне хватит для приличного государственного кризиса. Даже если к бунту не присоединятся стрельцы, которые легко поднимались неосторожным словом, то всегда есть бояре. Соберут, например, очередной Земский собор – и всё, прощай Романовы, всех выживших распихают по монастырям или придушат во избежание рецидива. [2]

Кроме того, кто-то может и помочь божественному провидению – а это заговоры, возможные покушения, от которых будет сложно отбиться в условиях застроенного и заселенного боярскими семьями и целыми монастырями Кремля. У царя, конечно, есть Приказ тайных дел, но он пока – всего лишь зародыш будущих спецслужб, функции которых сейчас размазаны тонким слоем по всем приказам первого ранга. Так что никаких тебе, Алексей Михайлович, контрразвездки, политического сыска и прочих удовольствий, которыми могли похвастаться монархи будущего, руководители Советского Союза или независимой России. А заложниками во всем этом веселье обязательно станут царские дети.

– Нет, – царь покачал головой, – других предложений у меня нет. И куда ты хочешь уехать сам и увезти Симеона?

Это я тоже обдумал – с помощью посильной помощи памяти Алексея. Сам я, к моему стыду, плохо помнил, какие из дворцов в ближайшем Подмосковье уже построены, а которые пока что находятся лишь в планах.

– Преображенский дворец, государь, – сказал я. – В нем уже можно жить, он приспособлен под житье круглый год, и находится достаточно далеко от Кремля, но и доехать оттуда в случае нужды можно быстро. Если и это не поможет... – я не указал, что речь о смерти Симеона, но мы оба поняли, что не было сказано, – я готов поехать в Кириллов, на Белозеро. Или в Прилуцкий монастырь, что на Вологде. Если там в Смуту сберегли казну, может, и жизнь царевича сберечь смогут. [3]

Алексей Михайлович позволил себе улыбнуться.

– Да, ты верно это сказал, сын – они тогда сберегли всё, что им доверили, могут и теперь сберечь, – произнес он. – Место там святое, никаких проклятий на той земле быть не может. Но... Преображенский дворец и в самом деле лучше. Не стоит тебе сейчас далеко уезжать, разговоры пойдут, особенно если ты не один поедешь, а с Симеоном.

– Государь, может, сестер старших с нами послать? – предложил я. – Евдокию или Марфу или их обеих? А ещё можно старших царевен, если они с нами будут, никто не посмеет плохое заподозрить.

– Анну с вами отправлю, – чуть жестче, чем надо, сказал царь. – Евдокию или Марфу или обеих... Думаю, можно. Что-то ещё нужно?

– Стрельцы, – робко сказал я. – Сотни хватило б.

Царь рассмеялся. Хохотал он долго, увлеченно, а закончил – как обрубил.

– Стрельцы... – эхом повторил он. – И зачем тебе стрельцы в Преображенском дворце? От чего они тебя там оберегать будут?

– Не меня, государь... вернее, не только меня, – сказал я. – Всех нас, царских детей и сродственников. Если матушка предупреждала не о хвори, а о злоумышлении людском, то стрельцы помогут и эту напасть отвратить. К ним бы ещё дьяка толкового...

Царь рассмеялся, но на этот раз это заняло у него значительно меньше времени. Я понимал, что прошу слишком многого – сотня стрельцов это по нынешним временам та сила, с которой в Преображенском и окрестностях никто сладить не сможет. А если к ним присовокупить дьяка с полномочиями, например, судьи какого-нибудь пока не существующего Преображенского приказа, то я вполне мог диктовать свою непреклонную волю всем окрестным селам и монастырям. К тому же я и сам как уже подведенный к власти царевич мог кое-что, хотя и далеко не всё.

Алексей Михайлович всё это прекрасно понимал. Но лично для него мои игры в армию были не опасны. С сотней стрельцов я бы даже до Кремля не дошел, если бы задумал недоброе, не говоря уж про какие-нибудь осады и прочие неприятности. Но он не мог понять, зачем мне такая сила и против кого я собираюсь её направить. И почему-то не хотел спрашивать у меня напрямую.

Но я решил помочь – нехорошо оставлять царя в неведении, тем более что ему за всё это платить.

– Это не только безопасности ради, государь, – признался я. – Это ещё и для моей учебы. Хочется попробовать командовать настоящими войсками... если вдруг война, мне же всё равно придется, а я даже на смотрах ни разу не был. Заодно и побываю.

Это объяснение Алексея Михайловича устроило.

– Добро, – согласился он. – Только дьяка я тебе не дам. Дам сына Трубецкого, стольника, он и у поляков пожил, и у нас успел себя проявить. Человек верный, в Киеве себя хорошо показал, в черных мыслях не уличен, и с войсками дела имел. Ему тоже будет полезно поучиться и поучить. Когда думаешь отбывать?

Это я тоже уже продумал.

– Голому собраться – только подпоясаться, государь, – я изобразил улыбку. – Я готов хоть завтра, но как твоя воля будет.

Алексей Михайлович внимательно посмотрел на меня.

– Хорошо, я дам наказ. Трубецкого ещё вызвать надо, он в поместье у отца. В Преображенский я весть пошлю, пусть готовятся тоже. Ну а как всё устроится, тогда и ты отправишься.

И повернулся ко мне спиной – не прощаясь, словно я не находился в теле его сына.

– Государь! – крикнул я в эту спину.

Царь остановился, медленно развернулся, посмотрел недовольно.

– Что?

– В Коломне стоит фрегат «Орёл», – сказал я, и он кивнул: – Я слышал, что его собираются вести в Астрахань...

– Да, это так, – подтвердил царь. – Через две седмицы отправится, флаг на нем уже поднят.

– Пусть он останется на зиму в Нижнем Новгороде, государь. Не надо ему идти в Астрахань.

Алексей Михайлович задумался.

– Видение? – спросил он.

– Нет, государь, – я чуть мотнул головой. – Предчувствие. [4]

– Хорошо, я подумаю об этом.

И всё-таки вышел, подождав, пока я справлюсь с замками.

[1] Aide toi et le ciel t’aidera – в принципе, аналог русской «на Бога надейся, а сам не плошай». В 1824-м эта поговорка стала девизом антимонархистов либерального толка, которые особого следа в истории не оставили. Вместо «Бога» использовано слово «le ciel» – небо, в одном из значений – Небеса.

[2] Легенда о княжне, дочери командующего флотом Мамед-хана астаринского, которую Разин захватил после победы в битве у Свиного острова – не более, чем легенда, хотя однозначно это утверждать невозможно. Сама битва имела место в июле 1669 года, после чего Разин вернулся на Дон с богатой добычей и начал мутить воду среди казаков.

[3] Спасо-Прилуцкий Димитриев монастырь — мужской монастырь Вологодской епархии. По одной из легенд, в нем также хранилось «Приданное Софии» – та самая «Библиотека Ивана Грозного», которую на Русь привезла София Палеолог. Находится в пятистах километрах от Москвы, доехать можно за неделю или чуть больше (в реалиях XVII века).

[4] Первый русский корабль европейского типа, на вооружении 22 пищали (так тогда называли пушки), в основном шестифунтовые. В первое плавание ушел 7 мая 1669 года, добрался до Астрахани и перезимовал там. По одной из версий, казаки Разина сожгли его летом 1670 года; по другой – сжигать не стали, но и использовать не смогли, а из-за последующих событий в Москве стало не до «Орла», корабль спокойно гнил несколько лет и был разобран в 1680-м, уже при Федоре Алексеевиче.

Глава 4. Водопровод против династии

– Я предлагаю Звенигород. Восстановим удел, там только государственные земли, дума согласится. Там и покажет царевич свои умения.

Боярин Ордин-Нащокин стукнул посохом по полу и сел на лавку, чуть толкнув своего соседа – боярина Алексея Никитича Трубецкого. Тот покосился на обидчика, но промолчал, хотя и нахмурился. Я подумал, что лет сто назад такой толчок мог легко закончиться поножовщиной, но сейчас боярство уже не то, нет в них прежней злости, самых буйных ещё в Смуту всех вывели.

Заседание ближней думы шло уже четвертый час, и мне было до безумия скучно. Уехать из Кремля быстро не удалось, хотя видит Бог – я стремился к этому изо всех сил. Но царь внезапно решил сделать всё, как положено – то есть официально выделить в моё управление удел, в который я и мог бы отъехать с каким-то подобием двора. В этот двор можно было включить и Симеона, и сестер, и тетку царевича, так что такой поезд ни у кого вопросов не вызовет. Да и сотня стрельцов придется к месту – должна же быть у удельного правителя хоть какая-то дружина, пусть и выделенная отцом?

Проблема была в том, что никаких удельных княжеств на Руси не имелось уже лет восемьдесят. Последнее, в Угличе, было выделено царем Федором Иоанновичем его единокровному брату Димитрию – что и привело к преждевременной смерти юного царевича и стало поводом для последующей Смуты, в пламени которой Угличское удельное княжество и сгорело без следа.

Царь никаких удельных княжеств восстанавливать не хотел. Для меня он создавал Преображенский удел, который даже в самых смелых фантазиях с княжеством сравниться не мог. В него входило лишь несколько сел на правом берегу Яузы, вдоль её притока Хапиловки и Стромынской дороги – знакомые мне Черкизово и Измайлово, мелкое сельцо Богородицкое, деревушка Меленки, а также села Введенское и Покровское. Последние два, насколько я смог разобрать, находились примерно там, где в будущем появятся казармы Семеновского полка и одноименное село. В общем, это был эдакий квадрат со сторонами примерно километров по пять – от Яузы на восток, до современных мне станций метро Щелковская и Первомайская. Дворца в Измайлово ещё не было, а Преображенский дворец находился на правом берегу реки, ломая идеальную геометрическую фигуру своим уродским выступом.

Я с предложением царя согласился – мне главное было вырваться из Кремля. Но бояре решили обдумать это предложение со всех сторон, причем это был не полный состав думы, а некий ближний круг, в который входили только доверенные советники царя. Предложение Алексея Михайловича в целом никаких возражений не вызвало – хочет испытать сына, так и пусть. Но размер удела показался им маловатым – негде, мол, развернуться, как говорила героиня одного фильма. Поэтому они предлагали выделить мне дополнительно ещё несколько деревенек, разбросанных там и сям по русским землям. Я заранее был в ужасе от необходимости мотаться по разным концам государства в попытках как-то управиться с этим хозяйством, а потому делал Алексею Михайловичу страшные глаза, на что он лишь понимающе кивал.

Ордин-Нащокин высказался, пожалуй, самым радикальным образом, но я хорошо понимал его мотивы. Он был старым карьеристом, который свою жизнь связал с Тишайшим, но лишь два года назад царь удостоил его боярским титулом – за подписание с поляками Андрусовского договора. Сейчас он был одновременно министром иностранных дел, наместником нескольких областей и хранителем «царственной большой печати». Насколько я помнил, у него было несколько проектов, которые здорово опережали своё время – вроде учреждения банка, который ссужал бы торговцев, или создания свободной экономической зоны во вверенном его заботам Пскове. Даже «Орёл» появился именно его трудами – и благодаря ему был доведен до ума. В общем, государев человек до мозга костей, интуитивно понимающий, что России жизненно необходимы перемены.

Но всё упиралось в характер царя. Алексей Михайлович от Нащокина устал – у царя это случалось, периодически он отдалял одних и приближал других. Новый фаворит был известен всем, в том числе и Афанасию Лаврентьевичу – это был Артамон Сергеевич Матвеев, который был лет на двадцать моложе предшественника. Что удивительно – оба слыли западниками, оба имели примерно одинаковые взгляды на будущее, так что смысл замены этого шила на это мыло я не понимал. Матвееву, кстати, это возвышение впрок не пойдет – после смерти Алексея Михайловича он оказался в опале, вернут его к двору только в 1682 году, но приедет он как раз к стрелецкому бунту и станет одной из первых его жертв. Но свою воспитанницу Наталью Нарышкину он царю подсунуть успеет.

В целом мне нравились оба эти деятеля, но предложение Ордин-Нащокина я собирался отвергнуть. Звенигород сейчас – захолустный городишко, в котором все подходящие царевичу жилые хоромы уже пришли в негодность. А заниматься ещё и возрождением провинции мне не хотелось категорически.

Матвеев ничего не говорил, лишь усмехался задумчиво в бороду и косился на царя. Если чужая память меня не обманывала, сейчас он всеми мыслями был не здесь, а на Украине, где князь Ромодановский уже утвердил Глуховские статьи, на долю Матвеева выпала борьба с волнениям среди левобережных казаков. Работы Матвееву хватит до конца года – разобраться с различными гетманами в круговерти интересов крымского хана, османского султана и польского короля будет весьма непросто. Но он справится – и после возвращения займет место Ордин-Нащокина.

Молчал и Федор Михайлович Ртищев, который был дядькой царевича – но он сразу поддержал царя и больше ничего говорить, видимо, не желал, наблюдая, как я выкручусь из этой ситуации. Возможно, он просто верил в мои способности.

– Не стоит делить царство, Афанасий Лаврентьевич, – мягко сказал царь. – Да и Алексей не готов на цельное княжество. Поэтому и выделяем ему четыре села, пусть управляется, а мы посмотрим, что из этого выйдет. Через год снова соберемся и подведем итог его правления.

Бояре заулыбались – им нравилось, что их мнение учитывается, и что царь не просто продавливает своё ценное мнение, но и выслушивает их слова.

– И всё-таки, государь, может, послушаем, что царевич скажет? Вдруг ему по нраву придется? – Ордин-Нащокин снова приподнялся, но в центр Грановитой палаты выходить не стал – и сразу после своей недлинной речи снова бухнулся на скамью, опять задев Трубецкого.

Царь чуть наклонил голову, посмотрел на меня – и сказал:

– А действительно. Решаем его судьбу, а самого Алексея даже не спросили. Что думаешь, сын?

***

Насколько я понимал, всё будет, как хочет Алексей Михайлович, но формулу «царь указал и бояре приговорили» соблюдут неукоснительно. Но он прав. Я должен сказать своё не веское слово, чтобы бояре убедились в моей полной никчемности и разошлись в полном удовлетворении. Ведь всегда приятно знать, что твой начальник, пусть и будущий – настоящий дурак.

Я мысленно вздохнул, вышел в центр палаты, развернулся, поклонился царю, потом направо, налево – тут тоже были свои процедуры, как в Государственной думе моего времени. Правда, никакого ограничения по времени для выступлений не было – я, например, мог говорить хоть неделю, и эти взрослые мужи должны сидеть тут и слушать любую ахинею, которую мне угодно будет нести. Правда, я был уверен, что в этом случае в происходящее вмешается царь – превращать заседания думы в цирковое представление вовсе не в его интересах.

– Государь, – ещё один поклон. – Бояре. Спасибо, что решили выслушать меня, – и снова поклон, на этот раз общий. – Есть такой способ, чтобы научить человека плавать – бросить его на глубокое место. Выплывет – значит, так тому и быть. Не выплывет – не судьба.

Царь улыбнулся, да и бояре повеселели, Трубецкой даже что-то сказал Матвееву, что сидел рядом.

– Интересная мысль, – кивнул Алексей Михайлович и поощрил: – Продолжай.

– У государей тоже такое случается, – сказал я. – Французский Луи стал королем в пять неполных годов. Сам бы он ни за что не смог управлять всем государством – благо, нашлись добрые советчики, которые и Луи наставили на верный путь, и Фронду прижали.

Снов одобрительные шепотки – король-солнце как раз сиял во всю мощь своего великолепия, а его противостояние с оппозицией было хорошо известно на Руси, спасибо приезжим немцам.

– Мой дед Михаил Федорович венчался на царство в семнадцать лет. Мой отец, Алексей Михайлович, – очередной поклон в сторону итальянского трона, – начал править в шестнадцать. Но это были обстоятельства чрезвычайные, и если есть возможность их избежать, то лучше до такого не доводить. Но наследник, – я скромно приложил руку к сердцу, – должен быть готов в любой момент. У меня великолепные учителя, – благодарный взгляд в сторону Симеона Полоцкого, который тоже сидит здесь, среди бояр и князей. – Вот уже два года я внимательно слушаю, что говорят умные люди на думе. В конце концов, передо мною пример государя нашего, Алексея Михайловича, который был лишь на год старше меня, когда на него возложили ответственность за всю Россию. Но сейчас я должен попробовать сам – не страной управлять, а хотя бы несколькими селами. Это и есть то глубокое место, куда государь решил меня бросить – по моей личной просьбе. Выплыву – значит, я готов быть наследником. Утону – значит, мне нужно учиться усерднее и слушать бояр и государя внимательнее. Но чтобы я мог потом учиться и слушать, место не должно быть слишком глубоким, иначе государю придется искать нового наследника. Поэтому, Афанасий Лаврентьевич, я не могу принять удельное княжение – для Алексея Алексеевича этого много, а для наследника царя Русского – мало. А небольшой удел будет самое подходящее место, чтобы я мог опробовать разные приемы управления и не наломать слишком много дров. Да и Преображенский удел ближе к Москве, чем Звенигород, будет с кем посоветоваться в случае нужды. И ещё...

Я замолчал и обвел взглядом всех собравшихся, причем сознательно пропустил царя. Лишь с Ртищевым мы переглядывались чуть дольше, чем с другими, но он в конце лишь одобрительно кивнул.

– И ещё – всего два века назад удельные князья Звенигородские принесли кровь на наши земли. Помните Шемяку?

И снова посмотрел на всех, поняв: они помнили и, кажется, слишком хорошо – для событий, которые для этого времени были настоящей седой стариной.

– Не стоит поднимать мертвых и бередить старые раны.

У меня тоже был посох, которым я с удовольствием и стукнул по полу, давая понять, что закончил дозволенные речи. И вернулся на свое место по правую руку царя.

***

Как я мог подготовиться к нынешнему заседанию, если понятия не имел, как оно будет происходить? Да очень просто, примерно так, как я готовился к защите диссертации – то есть прикидывал, какие могут всплыть вопросы и заготовить на них достойные ответы. Самым очевидным было предложение возродить систему удельных княжеств – я не знал, кто первым это скажет, но раз уж слово «удел» прозвучало, добавить к нему «княжество» было просто-напросто логично. Ну а самым разумным ответом я посчитал исторические экскурсы и ссылки на свою несостоятельность в качестве правителя. С экскурсами в прошлое проблем у меня не было – всё же я пять лет учил всё это, и даже в датах путался не слишком сильно. Но недостающее я без зазрения совести добывал из памяти царевича.

Лишь упоминание Дмитрия Шемяки – единственного великого князя московского, который не был похоронен в Архангельском соборе – вызывало у меня сомнения, но и оно прошло без проблем. Кажется, бояре припомнили, как их предки тогда «переметывались» от одного участника междоусобицы к другому и не могли выбрать правильную сторону до самого победного финала, в результате которой трон сохранил Василий Васильевич царь Темный.

Но эффект смазал тот же Ордин-Нащокин. Стоило мне лишь вернуться на свое место, как он выскочил на середину палаты и громогласно заявил, что снимает своё предложение, как поданное без подобающих случаю размышлений. Старый опытный лис вовремя понял, в какую сторону начал дуть ветер – но я не был уверен, что это как-то изменит его судьбу.

Честно говоря, я бы переманил его к себе, этот человек мог пригодиться и в моем «малом» дворе, и при моём правлении. Вот только в отставку Алексей Михайлович отправит его не прямо сейчас, а только через два года, никакого «малого» двора мне не полагается по статусу, да и вообще – чтобы загадывать так далеко, мне нужно сделать одно очень важное дело. Да, правильно – выжить.

***

Заседание малой думы закончилось закономерно – той самой формулой про указания царя и приговор бояр. Собирать большой состав Боярской думы ради такого никчемного дела никто не собирался, но всё происходило в рамках нынешних процедур. Да и кто мог оспорить решение Алексея Михайловича и самых влиятельных бояр? Разве что какой-либо самоубийца, но на таковых и внимания можно не обращать.

Теперь у меня имелось бумажное свидетельство моего нового статуса – с царской подписью и печатью. Грозный документ по нынешним временам, которым старосты сёл ничего противопоставить не смогут. Я стоял в палате, рассматривая его, а рядом тёрся Симеон Полоцкий, который явно не знал, как вступить в разговор.

– Что-то беспокоит тебя, отче? – спросил я, заканчивая разглядывать подлинную печать царя Тишайшего и сворачивая указ в трубку.

– Нет-нет, что ты, царевич! – воскликнул он. – Просто подумал... ты уже третий день не приходишь на занятия, а после отъезда твоя учёба остановится совсем... Вот и задумался, как быть?

Я тоже задумался, но ненадолго – память царевича всё ещё была к моим услугам, и нужную аналогию я нашел быстро.

– А ты, отче, считай, что я на богомолье отъехал, – я с трудом подавил усмешку. – Прошлый год мы с государем в лавру ездили, три месяца я без обучения был.

– Да-да, было дело, – мелко закивал Симеон бородой. – Но после я проверял, у тебя всё в памяти осталось.

– Верно, – важно кивнул я. – Это оттого, что я не только о пустяках в поездке думал, но и о том, как и с чем к тебе вернусь. Ты лучше подбери мне книжек правильных, чтобы было что в Преображенском почитать. Вряд ли там огромная библиотека, дворец-то новый, необжитой...

– Алексей дело говорит, – вмешался в наш разговор царь. – Иди, Симеон, займись этим делом.

Алексей Михайлович подождал, пока учитель не покинул палату, и внимательно посмотрел на меня.

– Ну что, сын, всё по-твоему сделано?

– По правильному, государь, – поправил я – такая вольность тут допускалась. – Этот удел – хорошее место, чтобы попробовать всякое... Но, как ты понимаешь, больше всего меня сейчас заботит другое.

Я заметил, как навострили уши стоявшие поодаль Нащокин и Матвеев, и всё же усмехнулся.

– Понимаю, Алексей, всё так, меня это тоже заботит... Но на это всё божья воля, патриарху я уже просьбу передал и по монастырям разослал весть. Пусть молятся божьи люди, может, поможет.

– Может, государь, – я перекрестился и поклонился. – Могу я идти? Хотелось бы завтра поутру и отправиться.

– Торопишься? Молодой Трубецкой только через неделю будет, – чуть улыбнулся царь. – Не боишься один?

– Этого не боюсь, – вернул я улыбку. – Мы эти дни на обустройство потратим – сам же знаешь Анну Михайловну.

Со мной поначалу отправлялась только тётка и маленький Симеон – ну и мой ближний круг. Всем остальным требовалось время, чтобы собраться – то ли с мыслями, то ли с имуществом.

– О да, знаю-знаю, – улыбнулся царь. – Ладно, так тому и быть. Стрельцов дам кремлевских, да ещё десяток из Стремянного приказа, и командиром к ним Григория Ивановича Попова. Раз уж опасения есть – лучше них никто не справится.

– Попова? – я покопался в памяти, но там ничего не было, хотя царь почему-то считал, что я должен его знать. – Кто это и чем известен?

– Тебе, наверное, ничем, – царь потрепал меня по голове. – А вот остальные его хорошо знают. На польской войне его десяток прямо чудеса творил, если нужно знать, где неприятель и что он злоумышляет – надо Попова и его людей посылать, они всё сделают. Я посмотрел-посмотрел, да и забрал их к себе поближе. Он уже навыки свои передал кое-кому, а сам от безделья мается в слободе. Вот и пусть немного развлечется. Но предупреждаю – если он мне понадобится, уедет от тебя по первому моему слову, а тебе я замену дам. Поговори с ним, как в Преображенский доберетесь, он плохого не посоветует.

В принципе, уже кремлевские стрельцы были царским подарком. Как и прочие стрелецкие приказы, кремлевские получали довольствие из Стрелецкого приказа, но в приоритетном порядке, а ещё им сверху кое-что докидывал царь. По сути это была его личная гвардия – что-то вроде мушкетеров короля из романов Дюма. Полк – вернее, приказ, полками стрельцы начнут считаться чуть позже – был большой, в нем состояло около двадцати отдельных сотен, вооружен и устроен по образцу западных военных компаний, так что его огневая мощь могла смести любого супостата, которому не посчастливится встретить этих бойцов в чистом поле.

Ну а стремянные стрельцы – это личная и персональная охрана, а также, если я правильно понял слова царя, много ещё кто. Круглосуточно, правда, они охранять мою тушку не смогут, но поговорить с этим Поповым, наверное, стоит – хотя бы для того, чтобы выходить к народу безбоязненно.

– Благодарю, государь.

Я низко поклонился, и развернулся на выход.

Видя, что царь освободился, к нему подскочил Трубецкой с ворохом бумаг – видимо, какой-то подьячий ждал под дверью палаты, пока заседание не закончится. Мне было не очень интересно, чем именно собирался озадачить царя глава Дворцового приказа – я полагал, что такое хозяйство требует неусыпного внимания.

– Государь, не откажи роспись свой поставить, вот тут и вот тут...

Подьячий крутился тут же, а потом расторопно подставил спину, на которую этот ворох и лёг. Ну да, царя надо ловить тепленьким, ведь наверняка речь идет о деньгах.

– Это на что такая сумма потребна? – услышал я недовольный вопрос Алексея Михайловича и невольно сбавил шаг.

– Так трубы, государь, – объяснил Трубецкой, – свинцовые трубы. Опять водовод прохудился, не в нижние фонтаны вода поступает, а под стену льется. Менять надобно.

– Дорого... – пробормотал царь.

Я оглянулся – он всё-таки ставил свой вензель на нужных бумагах, которые, судя по всему, были требованиями к казне о выдаче денег. Ну да, водопровод дело нужное и современное, но денег на его содержание уходит прорва. Вот только...

Мне что-то не давало покоя, и лишь на самом пороге палаты я осознал, что именно.

Свинцовые трубы.

Я едва не кинулся назад, чтобы расспросить Трубецкого об этом звере, но память мне всё подсказала и без урона чести царевича. Кажется, я нашел ещё одну причину срочно покинуть Кремль и оказаться как можно дальше от него на неопределенный срок.

Наверное, только шоком из-за попадания в тело царевича Алексея можно было объяснить то, что я забыл про свинцовые трубы кремлевского водопровода. Лет сорок назад, в тридцатых годах этого века, Михаил Федорович позвал в нашу страшную Московию какого-то шотландца-инженера. Тот, разумеется, приехал, получил причитающийся ему гонорар – и построил в Кремле диво дивное и чудо чудное. Конечно, это были не те краны в ванной комнате и на кухне, к которым я привык в своем времени, всё было значительно проще. Теперь в бывшей Свибловой башне имелся иностранный механизм, который с помощью старой клячи заполнял водонапорный бак, а уже из него по системе труб вода подавалась в различные хозяйственные постройки Кремля, а также в несколько разбросанных тут и там фонтанов. В принципе, ничего плохого в этом изобретении не было – я даже был готов смириться с тем, что башня, названная в честь бояр из рода Свибло, теперь чаще упоминалась как Водовзводная. В конце концов, эти бояре дали название целой подмосковной деревушке – и хватит с них, тем более что они исчезли два века назад. [1]

Вот только шотландец по современной ему моде использовал трубы и емкости из свинца – самого простого в обработке металла, который сейчас был ещё и самым доступным. То есть все обитатели Кремля вот уже четыре десятилетия пили воду со свинцом, о вреде которого знал даже я, человек от химии максимально далекий. Причем там было превышение предельно допустимой концентрации этого элемента в сто, кажется, раз.

Правда, я ничего не слышал о том, что при обследовании царственных остатков находили признаки свинцового отравления, но я и не искал специально, а в общем доступе такие сведения не попадались. Вот про ртуть писали – якобы от этого ещё царь Грозный помер. А про свинец – молчок. Но я не решился рисковать и ещё больше уверился, что мне надо пожить некоторое время подальше от Кремля и его свинцовых труб.

Я даже нашел у своего тела «свинцовую кайму» – слава Богу, это был один из ранних симптомов отравления, так что до наглядного проявления беды в виде безвременной кончины ещё оставалось время. Симеона я пока не видел, как и остальных своих братьев и сестер, но предполагал, что и у них может быть что-то подобное, царь, насколько я смог заметить, не залезая ему в рот грязными пальцами, этой участи избежал – но было непонятно, надолго ли. До смерти Алексея Михайловича оставалось всего семь лет – а он был ещё относительно молод.

В пользу моей теории о том, что за ранние смерти царевичей и царевен отвечала именно кремлевская вода, говорило и то, что Анна, например, скончалась в четыре года, да и Симеона конец ждал именно в этот срок – а это и был один из кризисных возрастов. Отмеченные современниками умственные расстройства Федора и Ивана тоже можно списать на свинец – впрочем, тут надо делать поправку на то, что все мемуаристы были в восторге от Петра, а его предшественников принижали, как могли. Во всяком случае, Симеон Полоцкий на ум и сообразительность юного Федора не жаловался.

Сам Петр мог избежать свинцовой опасности лишь потому, что с детства чаще жил как раз в Преображенском дворце, а не в Кремле – насколько я помнил, первые Потешные войска у него появились в четыре года. Да и потом, после переезда династии в Петербург, неожиданные смерти царских детей прекратились сами собой – их казнили, они умирали от оспы или чего-то подобного, но эти болезни были понятными и вопросов не вызывали. Конечно, к тому времени и медицина добилась определенного прогресса, но всё равно не дело, когда из тринадцати царских детей четверо мрут детьми, а ещё двое считаются идиотами.

Кстати, заметить голубоватый налет на деснах было нелегко. Местные зеркала искажали картинку, и если с показом целого тела они худо-бедно справлялись, то заглянуть за губу мне не удавалось довольно долго – пока всё тот же Ерёмка не притащил откуда-то ручное зеркало в массивной раме.

В общем, я посчитал, что если нас с Симеоном вывести из-под удара токсичного металла, то это может помочь – хотя в случае с братом я сомневался, что ещё не поздно. Впрочем, свежий воздух и деревенская природа не помешают и ему.

И мне было немного жаль, что я не могу объявить о вреде свинца на всю Ивановскую – мне как минимум никто не поверит, а могут ещё и высмеять, что для царского сына подобно смерти. Так что я решил пока что спасти себя – и Симеона, если получится, – ну а потом уже внедрять гигиенические стандарты XX века в этом отсталом времени.

[1] У этих бояр были вотчины по Яузе, одно из них стало селом Свиблово, которое сейчас – одноименный район Москвы. Сам род прервался в 1438 году. Свибло – разумеется, прозвище, которое означает «косноязычный». Шотландца звали Христофор Галовей (Christopher Galloway).

Глава 5. В поисках Ньютона

Я бы не смог ответить на вопрос, когда именно смирился с тем, что стал царевичем в семнадцатом веке от Рождества Христова. Кажется, это случилось во время разговора с царем, который оказался не парсуной в старинной рукописи. Алексей Михайлович был вполне живым человеком, у которого были и достоинства, и недостатки, и который искренне любил своего сына. Да и не только его – он и свою умершую жену любил также искренне, и всех остальных детей. Думаю, и Нарышкину он будет любить точно так же, и детей от неё, совершенно не думая, что приближая к себе ещё одну дворянскую фамилию, закладывает основы потрясений, которые начнутся вскоре после его смерти.

Насколько я понял, царь сейчас и вовсе не думал о том, что когда-нибудь умрет. У него имелось огромное количество планов, в которых смерть кого-либо вовсе не учитывалась. По Сибири рыскали вольные казаки, которые присылали в Москву образцы добытых в самых глухих краях горных пород – стране нужно было серебро и золото, причем своё, а не привозное из Европы. Нужно было железо хорошего качества и в достаточном количестве – это сразу даст такой подъем производства, что есть приличный шанс успеть на поезд европейской промышленной революции. Нужны драгоценные камни, нужны цветные металлы, нужны восточные пряности, нужны хорошие ткани и своё стекло. Всё это было и сейчас, но в таком количестве и такой выделки, что сердце кровью обливалось, если сравнивать импортные вещи и отечественные.

И всё это было нужно буквально вчера – на хребте государства смертельным грузом висел общий дефицит всего и вся, даже грамотных людей – и тех не хватало. В Англии умные люди уже создали Лондонское королевское общество, прямо сейчас Ньютон изобретает свои три закона робототехники или что-то подобное и подставляет голову яблоку. Я всерьез, хоть и очень недолго, думал опередить мудрого англичанина и забрать лавры первооткрывателя закона о всемирном тяготении для Россию, но потом решил не влезать в это – во всяким случае пока. А во Франции уже натворил дел Блез Паскаль, Пьер Ферма придумал свою теорему, а Рене Декарт произнес знаменитую фразу «мыслю, следовательно, существую». Я даже помнил, как это будет на латыни! [1]

Ещё были Рембрандт и прочие «малые голландцы», произведения которых сейчас легко приобрести для какого-нибудь прообраза Эрмитажа. Вот только в последующие века Москва горела так часто, что тащить за тридевять земель недешевые полотна, чтобы они тут погибли в огне – затея совершенно бессмысленная и идиотская. Да и нет сейчас специалистов-музейщиков, тот же «Ночной дозор» наверняка порежут на куски, которые развесят в коридорах Теремного дворца, как бы я этому ни сопротивлялся. Или и вовсе начнут в эти куски заворачивать селедку – и мне заранее было больно физически от возможной утраты шедевров. Ну а со своими рембрандтами в России дела обстояли неважно, хотя я был уверен – талантов тут море, но все они были заняты чем угодно, только не созданием произведений искусства. [2]

Во Франции не так давно умер знаменитый Сирано де Бержерак, Ларошфуко ещё был жив, хотя его «Максимы» уже изданы – мне было даже интересно, как отреагирует царь, если я закажу этот томик для внеклассного чтения. Правда, французским я владел, как и полагается аспирантам, со словарем, но знал этот язык гораздо лучше польского. Ну а английский я точно знал, правда, сейчас англичане говорят совсем не на том пиджине, на котором я мог изъясняться. Кстати, и Шарль Перро ещё должен быть жив – кажется, он умер уже в восемнадцатом веке. Думаю, «Сказки матушки Гусыни» вполне развлекут маленького Симеона во время вынужденного пребывания в Преображенском дворце. [3]

Впрочем, обо всем этом я рассуждал умозрительно. Когда-нибудь потом я обязательно выпишу научные трактаты из Европы и ознакомлюсь с нынешним положением дел в различных областях знаний, после чего и подумаю, куда смогу применить обрывки своих воспоминаний. Потом, наверное, стоит начать переписку с различными умными людьми вроде того же Декарта, и буду их с высоты своего положения учить их уму-разуму на все талеры спонсорских денег – я не собирался тратить слишком много, но ученым золотых гор и не надо. Была у меня мысль завести на Руси ещё и Академию наук, но у нас даже славяно-греко-латинской школы ещё не было, хотя Полоцкий жив и деятелен, так что будущих Невтонов и быстрых разумов Платонов пока обучать было негде, не говоря уже об обычных Ломоносовых.

Посылать отроков в Европу подобно Петру? Опасный путь, там было столько невозвращенцев, что диву даешься, как эта инициатива принесла хоть какие-то плоды. Нет уж, пусть у нас учатся, а учителей мы им выпишем, заодно дурных идей не нахватаются. Кажется, ту школу пропагандировал сам Симеон Полоцкий – вот и пусть покажет, способен ли собрать хоть кого-то, кроме богословов. Жаль, Магницкий ещё не родился – но ничего, наверное, и без него найдется, кому скомпилировать существующие знания по математике. Но за мальчишкой присмотреть придется. [4]

****

Откровенно говоря, 1669 год мне дико не понравился. Нет привычных мелочей, которые, как оказалось, здорово облегчали жизнь в конце двадцатого века. Неудобная одежда, которую замучаешься надевать и снимать. Обувь, в которой левый сапог ничем не отличается от правого. Какие-то щеточки из жесткой вонючей щетины и кислый порошок как замена цивилизованной зубной щетке и зубной пасте. Про жирную еду я уже даже не вспоминал – почти привык находить на столе подходящие мне блюда, хотя тут не было ни картошки, ни помидор с огурцами. Зато была черная икра и осетрина первой свежести – и их было много. Мне ещё повезло, что я оказался тут вскоре после Пасхи и не в пост – иначе я быстро сошел бы с ума, пытаясь разобраться со всеми ограничениями. Сейчас же я мог это сделать в спокойном режиме и без спешки.

В целом, я понемногу приспосабливался. Вспомнил Суворова и просил слуг почаще выдавать мне щи и кашу, которые суть мать наша, добавлял к этому меню ту же осетрину и пару расстегаев, и наедался без долгого сидения за столом. Я быстро научился ловко определять время по солнцу, а отдельные дни соотносить с различными святыми – это оказалось несложно. Научился ориентироваться в переходах дворца, не обращаясь к памяти царевича, и пользоваться помощью слуг.

У меня почему-то даже хандры не было, когда я окончательно решил, что всё происходящее мне не кажется, что я застрял в семнадцатом веке надолго, если не на всю жизнь. Просто немного защемило сердце и стало жаль несчастного царевича, который неизвестно куда подевался. В моё тело он попасть не мог – те киллеры всё-таки оправдали название своей профессии и прикончили меня, похоже, качественно. Впрочем, если имел место банальный обмен – до 1996 года оставалось больше трех веков, так что сознание царевича появится там очень нескоро.

А ещё мне не понравились царевичевы тетки, которые вышли нас провожать поутру в субботу, 24 апреля. Знать их из памяти своего предшественника – одно, а видеть и слышать воочию – совсем другое. Были они суетливыми и говорливыми, такими, как царь, круглолицыми, и очень, очень взрослыми – самой младшей, Татьяне Михайловне, сейчас уже было за тридцать, а старшая Ирина родилась на пару лет раньше своего царственного брата. И их всех волновал лишь один вопрос, который первой озвучила Анна Михайловна:

– Алешенька, это же не ссылка?

Алексей Михайлович провожать нас не пришел – то ли просто молился, то был занят чем-то государственным, – так что вопрос, можно сказать, остался внутри семьи. Но я на всякий случай подошел поближе к тетке царевича и понизил голос:

– Конечно, нет, тётушка, не ссылка, – я улыбнулся. – Государь не стал бы ссылать меня в Преображенский дворец, он слишком близко от Москвы. Если бы я настолько серьезно провинился, меня бы ждали кельи Кириллова монастыря или чего похуже.

– Дай Бог, Алёшенька, дай Бог, – она мелко перекрестилась несколько раз и забормотала молитву.

Её сестры повторили этот жест и тоже низко склонили головы, повернувшись в сторону Спаса на Бору. Мне пришлось последовать их примеру, и даже сонный Симеон, которому всё происходящее активно не нравилось, попытался перекреститься, но запутался в последовательности движений. Я воспользовался случаем, чтобы перестать изображать из себя невесть что и погладил пацаненка по шапке.

– Ничего, Сенька, прорвемся, – прошептал я так, что меня никто не услышал, кроме меня самого. – Мир ещё узнает, на что мы способны.

И первым пошел к карете.

***

Кремль, конечно, уже не спал – или спал, но далеко не весь. Но во внутренний двор к Спасу и в этом времени пускали не всех, так что от Постельного крыльца мы отправлялись малым составом. Нам выделили самую настоящую карету – немецкой выделки, поменьше царской, её использовали как раз для передвижения различных персон из царской семьи – своего рода разъездная машина. Тянула её четверка разномастных лошадей, а на облучке рядом с кучером сидел нарядно одетый по такому случаю Ерёмка.

Сверху кареты и сзади, на багажном месте, были нагромождены привязанные веревками сундуки с нашим добром. Я хотел взять вещей по минимуму – как привык, когда ездил куда-либо в своем времени, но память Алексея упрямо твердила, что надо брать всё и малой кровью обойтись не удастся – царевич должен везти столько, сколько потянут лошади. Поэтому с помощью слуг я упаковал почти весь гардероб, хотя и надеялся никогда его не использовать. Анна Михайловна с Симеоном тоже прибарахлились на славу, так что карета напоминала кучу сундуков на колесиках.

На заднике прицепились оба Ивана – сейчас они охраняли ценный груз и чувствовали себя незаменимыми членами свиты царевича.

Ну а я ехал внутри кареты. У неё имелись настоящие дверцы с медными ручками замков, небольшие окна, закрытые мутным стеклом – на память сразу приходило слово «слюдяное», – и пара неудобных диванов обшитых алым бархатом и с золотыми нитками. Я сидел по ходу движения и безуспешно пытался хоть что-то рассмотреть сквозь слюду, напротив меня клевал носом Симеон, которого придерживала за плечи сестра царя, а рядом с ними примостила пышно одетая карлица. Этого народца в царском дворце было много – они служили кем-то вроде шутов, хотя сейчас такое занятие не поощрялось. Я был уверен, что своих карлиц привезут и сестры царевича, которых с нами не было. Так-то они не возражали недолго пожить на окраине Москвы, но им на сборы требовалось время, и они должны были прибыть в Преображенское много позже.

Ну а дополняли наш кортеж стрельцы Стремянного приказа во главе с десятником Поповым – все на конях из царских конюшен, специально выделенных для такого случая. Два стрельца с пиками, на которых были укреплены яркие красные флажки, ехали впереди. Позади гурьбой скакали ещё восемь всадников; пищалей у них тоже не было, но парочка была вооружена луками с запасом стрел. Этот десяток составлял всё моё охранение, а заодно служил чем-то вроде проблесковых маяков и милицейского сопровождения, которое будет отгонять нерасторопынх горожан.

Я не знал, почему царь из трех своих сестер выбрал именно Анну. Про неё я почти ничего не помнил, хотя какие-то сведения мне в моих изысканиях и попадались. Её имя иногда встречалось на страницах разных донесений, но для диссертации все они были бесполезны. Больше всего активности она проявила во время противостояния Софьи и Петра, а умерла вскоре после победы племянника. В моем будущем её саркофаг тоже стоял в крипте Архангельского собора, я даже натыкался как-то на него, но кроме пустой по смыслу надписи на крышке он ничем не выделялся. Сейчас же этой круглолицей и полноватой – возможно, из-за пышных одежд – женщине было под сорок; она родилась через год после брата. Из памяти царевича я знал, что она ухаживала за ним, когда он был возраста Симеона, но сам он этот период своей жизни помнил плохо. Ну а я с Анной Михайловной пересекся только при посадке в карету.

Я откинулся на спинку сиденья и прикрыл глаза. Со стороны, наверное, это выглядело как молитва, но на самом деле молиться мне было не о чем и некому.

***

За эти дни я понял, что и в этом времени мои отношения с Богом вряд ли сложатся хорошо. У себя в будущем я не оказался захвачен всеобщим религиозным помешательством, студенты в массе своей этой мании избежали. Правда, в силу будущей профессии мне не нравилась тенденция по передаче церкви бывших храмов, но даже с этим я готов был смириться – всё равно в них от старины не осталось ровным счетом ничего, кроме места расположения. А, например, восстановление Храма Христа Спасителя вызывало у меня чисто научный интерес – было любопытно посмотреть, как он выглядел в натуральном виде, поскольку строители обещали восстановить внешний облик один к одному.

Но сейчас в Кремле церквей и храмов было великое множество, больше необходимого, на мой вкус. Они стояли на каждом углу и на каждом перекрестке, отдельно, в пристройках и встроенные в здания и монастыри. Все – с золочеными куполами и крестами, на которые было необходимо постоянно совершать крестное знамение. Местные делали это, кажется, неосознанно, я и сам по примеру прочих крестился постоянно, нарабатывая привычку и благодаря бога, что в своей жизни успел застать массовое воцерковление прежних атеистов, а потому знал нужную последовательность для правой руки. Ну и три перста у меня складывались сами собой – к концу XX века раскольническое двоеперстие осталось в далеком прошлом.

С этой точки зрения отдаленный Преображенский дворец выглядел приемлемым паллиативом. Церковь, конечно, имелась и там, куда же без этого непременного атрибута семнадцатого века – собственно, дворец и был назван по храму Спаса Преображения, а не по другим соображениям, сейчас с именованиями было попроще. Но вроде эта церковь была всего одна, что меня полностью устраивало. Ведь это означало, что и священник там был всего один, и он точно не был патриархом, который имел право задавать всякие вопросы даже детям царя. Вопросов я не особо опасался, но хотел избежать их настолько, насколько это возможно – хотя бы в первое время.

Ну а остальным обитателям этого дворца, я надеялся, до моих занятий дела не будет – сельская жизнь и в моё время требовала полного погружения в процесс, а сейчас они, наверное, и вовсе работают в поте лица от восхода до заката, и им не до какого-то там царевича.

Отдаленные монастыри в Кириллове и в Вологде я назвал по наитию, но мне повезло – царю не понравилась идея отослать сыновей, которых коснулся придуманный мною «призыв царицы», подальше и в святые места. Всё же в этом времени монастыри были местом тяжелого труда, а не точкой на туристической карте, где можно найти кафе и лавку с церковными товарами и вкусными пирожками. В целом в монастыри, особенно отдаленные, чаще ссылали неугодных персон, а я таковой стать ещё не успел. Поэтому Преображенский дворец был выгоден и мне, и царю – я оказывался вне кремлевских стен, а царь не попадал под град критики за то, что отправил в изгнание старшего сына и наследника. Какое такое изгнание? Тут по прямой – верст пять и дорога наезженная имеется. Да даже пешком – час ходьбы, если мне взбредет в голову такая блажь.

***

Была и ещё одна причина, по которой я выбрал Преображенский дворец. Я хорошо знал, что смог сделать на базе Преображенского царь-реформатор Петр Первый. Немного Потешных войск, ставших верной гвардией будущего императора и проводником его воли. Зародыш флота – но это дело будущего, на сегодняшний день достаточно одного «Орла», если царь прислушается к моей просьбе. Зародыши будущих государственных институций, которые заменят нынешние приказы, которые существуют вопреки, а не благодаря, и полностью зависят от личности назначенного думой боярина и его способностей. Ну и контакты с иностранцами из Немецкой слободы, что находится чуть южнее Стромынской дороги, по которой идет путь в Преображенский дворец.

Конечно, все занятия Петра времен его пребывания в Преображенском я не потяну. Тот уже был царем, пусть и с ограниченными правами, под надзором Софьи и её любовника Василия Голицына, а, значит, мог в какой-то мере распоряжаться всем государственным бюджетом, который к концу 1680-х годов наполнился ещё и нерчинским серебром. Мне же до этого было далеко. Царь выдал мне содержание на ближайший год – пара тысяч рублей серебром в виде четырех тяжелых, хоть и небольших сундучков, которые ехали в карете рядом со мной. [5]

Ещё мне было выделено что-то вроде кредитной линии – я мог набрать в царских подвалах товаров на двадцать тысяч рублей. Выглядело прилично, это почти полтора процента всего дохода, который сейчас собирают за год с русских земель. Кроме того, в мою пользу должны были идти и доходы с деревень моего удела. Но всё равно на все петровские дела этого не хватит даже по самым оптимистичным прикидкам.

Впрочем, я считал, что мне этих денег должно хватить, если не шиковать. К тому же у меня было несколько задач, которые вообще ничего не стоили. Например, наладить контакт со стрельцами, чтобы в один прекрасный момент не столкнуться с тем же стрелецким бунтом, когда вооруженные люди будут убивать моих слуг, а от меня требовать уступок и денег. В терминах будущего это называлось рэкет, и я успел начитаться о нем и увидеть в кино. Даже про убийство ближнего своего я тоже кое-что мог рассказать. В общем, мне хотелось избежать любого знакомства с этой областью человеческих взаимоотношений.

Так что посланная со мной в Преображенский дворец сотня стрельцов – это мои контакты с армией, которые нужно налаживать уже сейчас, пока военные не думают бунтовать, а верно служат батюшке моего нынешнего тела. Со мной отправятся и братья с сестрами – их поддержка тоже может понадобиться, особенно тогда, когда мне предстоит сменить Алексея Михайловича на троне русского царства. До смерти царя ещё восемь лет, но лучше раньше, чем никогда, а потом оказаться в настоящем безвоздушном пространстве и наедине с Нарышкиными, которыми всеми силами будут проталкивать своего Петра. Поэтому со мной едут и мои нынешние ближники – два Ивана и один Ерёмка. Пусть они постукивают своим родственникам, но в какой-то момент я поставлю их перед выбором и самолично определю степень их лояльность. Не сегодня и не завтра, а, может, через несколько лет – но это будет точно. И если за моей спиной будут стоять стрельцы с мушкетами, то этим ребятам придется ответить на мой вопрос честно и однозначно.

Ну и близость Немецкой слободы грела душу. Пусть швейцарец Жак Лефорт ещё слишком юн, он и в голландскую армию вступит чуть позже, года через три, а в Россию приедет незадолго до смерти Алексея Михайловича. Пусть Анна Монс, любовница моего царственного брата, ещё не родилась, хотя её родители, кажется, уже обживают тот домик, что сохранился до моего времени. Впрочем, в слободе наверняка найдется некоторое количество людей, согласных поучить великовозрастного царевича уму-разуму и через это получить мохнатую лапу в высших эшелонах русского государства. Ездить туда можно часто – плевое расстояние, даже по меркам семнадцатого века. К тому же эта слобода – настоящее окно в Европу, ведь до появления Петербурга-на-болотах ещё тридцать с лишним лет.

Ну и в первую очередь мне нужно просто выжить.

[1] XVII век действительно был веком стремительного развития науки. Ньютон открыл закон всемирного тяготения около 1666 года – правда, опубликовал его только через 20 лет, в 1687-м. Кроме того, тот же Ньютон долго ругался с Робертом Гуком, который сформулировал этот закон более четко, а становиться ещё одним участником ученого спора – не царевичево дело. Кстати, закон Бойля — Мариотта (произведение давления газа на его объём постоянно) тоже уже открыт. Гук, Бойль и Мариотт были членами Лондонского королевского общества, прообраза Академии наук, созданного в 1660 году. Паскаль умер в 1662-м, Ферма – в 1665-м, Декарт – в 1650-м, и их труды были известны современникам, так что и заслуги приписать себе не получится.

[2] Рембрандт, кстати, умер в октябре 1669-го, а свой «Ночной дожор» (вернее, «Выступление стрелковой роты капитана Франса Баннинга Кока и лейтенанта Виллема ван Рёйтенбюрга») он написал в 1642-м.

[3] «Максимы» и «Мемуары» Ларошфуко действительно были изданы в 1660-х, а вот со сказками герой поторопился – первую версию книги Перро выпустил только в 1697 году.

[4] Созданием славяно-греко-латинской академии озаботился только в 1680-х (то есть после смерти Симеона Полоцкого) его ученик и последователь печатник Сильвестр Медведев. Леонтий Филиппович Магницкий (автор «Арифметики Магницкого») родился в июне 1669 года. Сведения о его детстве очень разнятся – то ли сын крестьянина, то ли племянник архимандрита из Ниловой пустыни.

[5] Плотность серебра 10,5 кг/дм³, 20 кг влезут в ларец размером 10х10х20 см. 2000 рублей в серебряных копейках – это примерно 80 кг; вес одной копейки – 0,4 грамма.

Глава 6. Удел всему голова

Юрий Петрович Трубецкой мне понравился. В Преображенский дворец он прибыл на неделю позже остальной моей свиты, но сейчас время было такое, неспешное. Он зимовал в вотчине, в усадьбе Гребнево, где-то за современным мне Щелково, насколько я понял по его рассказу. Пока царь продиктовал свою волю, пока писцы всё оформили, пока отправили послание, пока сам Юрий Петрович собрался, пока доехал до Преображенского – дней десять как корова языком слизнула. [1]

Ему было всего двадцать пять лет, а Трубецкому-старшему он приходился внучатым племянником. В Смуту два брата оказались по разные стороны баррикад – Алексей Никитич поддержал законную власть, то есть помогал Минину и Пожарскому, потом присягнул избранному царю Михаилу Федоровичу, стал боярином, и, продравшись через недоверие окружающих, добрался до должности начальника приказа Большого дворца и вернул себе Трубецкое княжество. Кроме того, ему выделили бывшие годуновские палаты в самом Кремле – целый квартал между Никольской и Чудовской улицами, где обитало несколько сот дворовых слуг. Немалая сила в здешних условиях, если её применить по назначению. Но Трубецкому-старшему царь доверял, а тот платил ему буквально собачьей преданностью.

Второй брат Юрий Никитич оказался, как писал один поэт, не отцом, а сукою. Поддержал поляков, вместе с ними пережил московскую осаду и в 1612-м бежал в Польшу, где, в принципе, устроился неплохо, даже потомство оставил. Но один его сын умер бездетным; у второго родился сын, но этот сын очень быстро стал круглым сиротой, на владения которого начали разевать рот местные магнаты. Драться с ними за наследство вроде бы своей семьи русский Трубецкой не стал, внука двенадцати лет из Польши вывез и даже пристроил к делам в России. Юрий тогда был хоть и мал, но соображение уже имел – он быстро понял, какой ему выпал шанс, выучил русский язык, получил чин стольника, даже возглавлял первую сотню царских стольников на различных мероприятиях и уже вплотную подошел к тому, чтобы и самому стать боярином. Ещё он считался специалистом по Малороссии. Я был уверен, что его назначение ко мне – это такая проверка со стороны царя перед окончательным решением дальнейшей судьбы молодого князя.

Едва соскочив с коня и бросив поводья слуге, Юрий Петрович глубоко мне поклонился, а после полагающихся случаю приветствий, спросил:

– Царевич, для какой надобности меня отправили сюда?

***

Вопрос был закономерный. На месте Трубецкого я бы тоже хотел знать, почему царь выдернул меня из моего дома и заставил ехать ублажать одного из царевичей. Да, этот царевич вроде уже официально объявлен наследником, иногда сидит в Боярской думе, но для члена царской свиты это выглядело если не опалой, то очень близко к тому. Тем более что хоть местничество уже почти изжило себя, но на него ещё оглядывались. И я понимал, что если мой ответ князя не устроит, он может и взбрыкнуть – а Алексей Михайлович даром что Тишайший, но головы рубить умеет.

– Не откажешься ли прогуляться, Юрий Петрович? – я сделал приглашающий жест в сторону недалекой Яузы.

Преображенское мне тоже понравилось. Дворец стоял парадным фасадом к Стромынской дороге, на невысоком холме; рядом с ним золотился купол церкви Спаса Преображение, а на задах сейчас заканчивали строительство деревянной церкви Воскресения Христова, предназначенной для слуг. Вид был тоже замечательный – от самой дороги дворец отделялся остатками сосновой рощи, которая продолжалась к северу, в сторону Собакиной пустоши, а справа, на той стороне Яузы, далеко раскинулся низменный заливной луг, который заканчивался домами монастырской части села Черкизово. Насколько я помнил, в недалеком будущем этот луг застроят Солдатскими слободами, где будут жить солдаты Преображенского полка.

Построенный дворец был деревянный, крепко стоящий на каменном подклете Г-образной формы. По меркам этого времени он был весьма обширный – множество теремов, множество комнаток, большие подвалы, места для конюшни, карет и телег, запасы фуража в амбарах. И почти постоянный перестук топоров – дворец всё ещё достраивался, в нем что-то менялось и появлялось. Впрочем, та жилая часть, которую занял я со своей свитой, и та часть, что была отведена для женской половины, были готовы, а на топоры я перестал обращать внимание уже на второй день. Всё равно строители старались не попадаться царевичу на глаза, а я и не искал встреч с ними.

Здесь уже был зародыш будущего парка – высажены кусты, проложены несколько дорожек, одна из которых вела к пристани на Яузе. Именно на неё я и указывал Трубецкому.

Тот с сомнением посмотрел на речку, которая не внушала никакого уважения, на меня, который его, видимо, тоже не пугал, и всё же склонился с легком поклоне.

– Как прикажешь, царевич, – сказал он.

И пошел по этой дорожке так, что мне пришлось бы его догонять.

Разумеется, бежать за князем мне было невместно. Поэтому я остался стоять, где стоял, подождал, пока он не удалится шагов на пятнадцать – и крикнул:

– Юрий Петрович!

Трубецкой резко остановился, повернулся ко мне, и я заметил, что по его лицу пошли красные пятна – то ли от злости, то ли от смущения. Но он быстро сориентировался и вернулся обратно, снова склонив голову.

– Простите, царевич, задумался.

– Бог простит, и я прощаю, – я мысленно хмыкнул от этой формулы. – Юрий Петрович, когда я предложил прогуляться, я не имел в виду ничего иного – просто прогулка, неспешная ходьба под разговор. Посмотри, какие красивые здесь виды! Разве они располагают к тому, чтобы спешить?

– Пожалуй, нет, царевич.

– На том и порешим, – согласился я. – Пойдем, князь?

И на этот раз первым сделал шаг.

***

– Красиво здесь, – сказал я. – Довелось тут бывать?

– Да, пять лет тому сопровождал государя, – ответил Трубецкой и указал рукой: – Того крыла ещё не было, только строили.

– Да, тут быстро всё меняется, в прошлом году и дорожки этой не было, – отозвался я. – Мне здесь нравится, князь. Простор есть, которого нет в Кремле. Там всё стенами ограничено, вокруг слишком много всего, и народец в тесноте бегает. Теремной дворец сумели выстроить, но и в нем уже тесновато. А сюда тебя, Юрий Петрович, прислали за мной приглядывать, чтобы я не учудил чего. Это я отвечаю на твой вопрос, хотя мог бы и не делать этого.

В этом времени были простые нравы. Сделал одолжение – скажи об этом внятно. Я бы мог проигнорировать вопрос Трубецкого, но не стал. Мне хотелось, чтобы молодой князь не слишком тяготился порученным ему делом. К тому же если он станет более расположен ко мне – тем лучше, разумный соратник нужен всем. Правда, этот задел на будущее был нужен только в том случае, если мои усилия по излечению не окажутся тщетными.

– Понимаю, царевич... – он, кажется, всё же так смущался – снова покрылся красными пятнами. – Но почему Преображенское?

– Так сложилось, князь, не ищи здесь каких-то хитростей, – я немного подумал, и решил всё-таки частично открыться – в данном случае это будет к месту. – Дело в том, что в Кремле мне быть сейчас нельзя, государю я свои резоны изложил, и он счел их вескими. Преображенский же дворец находится ближе всего, и в нем можно жить. Сюда также приехала царевна Анна Михайловна, царевны Евдокия и Марфа позже приедут, но они присматривают за царевичем Симеоном, и вряд ли будут вмешиваться в здешние дела. От тебя, Юрий Петрович, я жду другого. Посмотри вон туда, – я указал на противоположный берег, и он послушно посмотрел в ту сторону. – Там сейчас луг, за ним село Черкизово. Чуть на юг будет Измайлово, там есть мануфактура по выделке льна и стекольный завод. Дальше на юг вдоль берегов Яузы ещё два села, сельцо и две деревни. Теперь эти земли – вместе с селами и деревнями, заводами и мануфактурами, а также со всем дорогами, лесами и полями составляют Преображенский удел, которым управляю я. Но посмотри на меня.

– Да, царевич?

Кажется, он уже понял, к чему я клоню, но не перебивал, слушал внимательно.

– Ты, князь, эту зиму жил в поместье своего деда. Одно село, несколько прудов, где ловят рыбу, рыбные промыслы, небольшая ткацкая фабрика, как говорят за границей, на деле – сарай, где собраны десяток мастериц. Сейчас тебе предложено взять на себя заботу обо всём уделе и всемерно помогать мне в делах его управления. Ты, конечно, волен отказаться и вернуться в своё Гребнево. Только учти, что я предложил государю создать для удела Преображенский приказ, указ об этом будет со дня на день... фактически, нужна только фамилия того, кто это приказ возглавит. Так что мне передать Алексею Михайловичу? Готов ли ты взять на себя такую ношу?

Я не смотрел на князя. Мой взгляд бродил по невеликой речке и по пустому берегу Яузы, где не было ни одного человека – им тут сейчас и делать нечего, трава ещё не выросла, а водопои для скота находятся чуть ниже по течению, за Стромынкой, где подход к воде не затруднен небольшим холмом.

Трубецкой молчал не очень долго, но мне понравилось, что он всё же обдумал предложение, а не согласился сразу.

– Почту за честь, царевич, – наконец сказал он и чуть склонил голову.

В принципе, это действительно была честь для него. Трубецкой-младший сейчас носил чин стольника – достаточно высокий в придворной иерархии, но вовсе не уникальный, хотя благодаря родственнику потихоньку продвигался вверх, поскольку царь его выделял среди прочих. Пару лет назад он был в числе тех, кто обживал Киев, перешедший к России по Андрусовскому миру – пусть временно, но я точно знал, что нет ничего более постоянного, чем временное. К тому же полякам вскоре станет не до возвращения одного из своих малых городов, пусть и такого важного, и они удовлетворяться небольшой суммой в серебре, потому что им нужно будет снаряжать армию против турецкого султана. В Киеве Трубецкой себя, похоже, проявил хорошо, а целый год в усадьбе Гребнево можно было считать чем-то вроде отпуска – пока государь не придумает ему новое дело.

Ну а приказ – это приказ, пусть и новый. Головами в них назначались обычно члены Боярской думы, но случались и исключения, но, как правило, это назначение означало, что стольника или обычного дворянина ждет скорое повышение, которое целиком зависит от того, как он справится с поставленной задачей. В данном случае Трубецкому явно светил боярский титул – и царь решил проверить, не был ли успех в Киеве делом случая, от самого молодого стольника не зависящего.

Собственно, поэтому я и не ждал от Трубецкого отказа – я уже понял, что здешние служивые люди хорошо разбирались в нюансах того или иного предложения, и если карьерные перспективы были направлены в нужную сторону – соглашались без особых раздумий.

– Честь оказывают достойным, – с легкой ноткой пафоса сказал я.

Сейчас такой подход ценился.

– Я докажу, что достоин, – он снова обозначил поклон. – И в управлении уделом и в сбережении тебя, царевич. Вот только...

– Вот только что?

– Большую ли сумму тебе выделил государь на ближайший год? – настороженно спросил князь.

– Весь доход с сёл удела, – ответил я, описав рукой широкую дугу примерно в нужном направлении. – Прошлый год они давали около десяти тысяч рублей серебром. Ещё немного у меня с собой в монетах – две тысячи рублей, если быть точным. Можно ещё в Кремле взять товаров на двадцать тысяч. Надеюсь, этого хватит на всё, но и бездумно тратить деньги я не намерен. Хотя некоторые задумки имеются.

Князь внезапно остановился, поднял глаза к небу и зашевелил губами, словно что-то подсчитывая – об этом говорили и его руки, князь периодически загибал то один, то другой палец, а то и несколько вместе. Я подумал, что смогу научить его более простому счету – и это будет платой за его услуги.

– Мне придется тебя огорчить, царевич, – с сожалением сказал он. – Прошлый год был неудачный везде, недоимки все забрали в марте, тогда же ещё по десятине взяли для малороссийских дел. Так что от этих сёл ты что-то серьезное увидишь только на будущий год, а в этом – слёзы одни. Товары из Кремля... Да, это может помочь, если что-то масштабное делать.

Я чуть улыбнулся и жестом пригласил Трубецкого идти дальше. Мы уже почти дошли до деревянных мостков.

– Посмотри вон туда, Юрий Петрович, - я указал рукой вниз по течению реки. – Сейчас там уже соорудили летние мостки – десяток лодок, деревянный настил шириной в одну телегу, никаких перил, а караваны в Москву и из неё едут по очереди. Я туда сходил третьего дня, очень познавательное зрелище – за какой-то час стал очевидцем трех драк за право проезда, ругань висит в воздухе постоянно, а все берега разбиты колесами в жидкую грязь, да так, что лошадям помогают всем миром. При мне одна повозка с этого, так сказать, моста, соскользнула, лошадь спасти смогли, вовремя разрезали постромки, а вот возница так и утоп, кажется, только в Покровском и выловили... Как думаешь, князь, сколько можно заработать, если поставить тут каменный мост и брать по копейке с лошади?

Тариф на проезд я назвал просто так, я его предварительно не прикидывал, но примерно посчитал, что за час лишь в одну сторону по тому подобию моста, который есть сейчас, пробирается около ста телег – и одноконных, и двуконных. Если они спокойно будут ехать в обе стороны, да ещё и перестанут тратить время на спуск и подъем к реке, то потенциальную прибыль я оценил рубля в три-четыре. И, видимо, промахнулся.

– За каменный мост, царевич, стоит брать не меньше двух алтын, а то и гривенник, – слегка покровительственно заметил Трубецкой, сразу увеличивая доходы с моста в десять раз. – Только каменный мост – это дорого... половину из того, что тебе выделил государь, придется выделить.

– Гривенник много для окрестных крестьян, – не согласился я. – Копейку будут платить без споров, а десять – уже попробуют обхитрить сторожей. Даже так за день получается около тридцати рублей, так что траты на мост вернутся за месяц... край – за два. А потом мы будем получать сплошную и чистую прибыль. Если, конечно, осилим строительство.

Я всё же посмотрел на Трубецкого. Он был весь в думах – я даже пошутил про себя, что князь пытается понять, что значит «чистая прибыль». Впрочем, я был уверен, что это понятие ему хорошо знакомо.

– Мост придется делать высоким, чтобы корабли смогли проходить, – сказал он. – Иначе государь не одобрит строительство.

– Ограничить высоту мачт, – я чуть повел плечами, – или пусть снимают их перед проходом. Всё равно тут под парусами никто не ходит, только на вёслах.

Корабли по Яузе шли не слишком часто, но встречались в виде небольших караванов. На время их прохода наплавной мост на Стромынке раздвигался, что в итоге приводило к большим заторам и ещё большей ругани, которая долетала от дороги даже до дворца. Собственно, это было одной из причин, по которой мне и хотелось устроить в своем уделе нечто, похожее на цивилизацию.

– Да, так возможно... – пробормотал Трубецкой.

– А ещё можно вдоль реки дорогу устроить, чтобы не на вёслах корабли шли, а быки их тянули, – докинул я предложение. – Сейчас на берегу эти быки только увязнуть смогут. И дорогу замостить, а то после дождя это не дорога, а одна сплошная грязь. Кстати, Юрий Петрович, ты же бывал в Немецкой слободе?

***

Конечно, я прикидывал свои расходы. Сам дворец оплачивали царские приказы – собственно, Алексей Михайлович потому и согласился на мой переезд, что за Преображенское в любом случае надо было платить, жил я там или не жил. И стрельцы в любом случае должны были отрабатывать свою зарплату – без меня они сидели бы в Кремле и понемногу спивались. Правда, мне придется оплачивать все расходы на мои желания, но денег вроде должно было хватить даже на мост и небольшой участок мощеной дороги. Ещё и осталось бы на полноценные учения со стрельбой моей стрелецкой сотни.

В общем, я смотрел в будущее с определенным оптимизмом, и даже сомнения Трубецкого в том, что я смогу получить со своего удела запланированный доход не слишком меня огорчили.

– Хочешь у немцев взять в долг, царевич? – князь заметно посмурнел. – Они интерес большой закладывают, и не отдать нельзя... хотя через год с этим, думаю, проблем не будет. Но уж больно много отдавать придется, сердце кровью обливается...

– Нет, зачем? – удивился я. – Никаких долгов, жить будем по средствам. В слободу я по другому поводу хочу попасть.

Вообще в Москве было несколько иноземных слобод – мест, так сказать, компактного проживания иностранцев. Кто-то приезжал на время – чаще по торговым делам, кто-то обитал постоянно. Были греки, поляки и татары в Замоскворечье, шотландцы на Воронцовом поле, был целый посольский двор на Тверской, да и мелкие общины россыпью там и сям. В 1652-м царю эта череполосица надоела, и он организовал на берегу Яузы рядом с Басманной слободой Немецкую слободу, которую назвали Новой – старая находилась за устьем Яузы на Болвановке и была полностью разрушена во время Смуты.

В этой слободе сейчас обитали не только жители германских государств, но и голландцы, и швейцарцы, и французы, и англичане со шведами – в общем, целый интернационал, который представлял собой кусочек Европы в центре дикой Московии. Во всяком случае, именно так Немецкая слобода подавалась в наших учебниках; упоминалось также, что москвичи ходили туда, как на экскурсии – посмотреть, как живут «настоящие иностранцы». В принципе, они уже не были такой уж и диковинкой, с Европой Россия торговала с давних времен, так что обе стороны успели присмотреться и составить определенное впечатление друг о друге. У россиян оно напоминало, пожалуй, любопытство посетителей зоопарка; «немцы» отвечали тем же, но по возвращении на родину, когда умеющие держать перо рассказывали своим соотечественникам о диких нравах московитов.

Меня в Немецкой слободе ничего конкретного не интересовало. Правда, мне хотелось посмотреть оружие, которое там продавалось – причем не сабли и прочие острые игрушки, они меня не привлекали. Я вообще надеялся никогда не попасть в ситуацию, когда мне потребуются навыки фехтования. А вот огнестрельное было мне интересно – образцы вооружения, имеющегося у моих стрельцов, привели меня в настоящий ужас. Ружья весом килограмм в восемь для пятнадцатилетнего подростка были тяжеловаты; стрелять я опасался, поскольку был уверен, что отдачей меня снесет метров на пять назад. Пистолеты только что были много легче, но сам процесс заряжания и выстрела у этих фитильных убожеств заранее наводил на меня тоску. Вот мне и хотелось посмотреть, что могут предложить торговцы в этой слободе – может, у них есть нечто более современное и не такое страшное. Ну и ещё я собирался посмотреть на Западную Европу в миниатюре своими глазами.

Ещё меня интересовали различные лекарственные средства, хотя и не надеялся на что-то прорывное – сейчас тут максимум можно было найти различные вытяжки из целебных трав. Ну и вообще хотелось ознакомиться с местными медицинскими достижениями. Я пока лечился по собственному разумению. Например, я точно знал, что для вывода ядов из организма нужно пить как можно больше жидкости и потеть. Именно этим мы с Симеоном и занимались – для нас постоянно варили компоты из сушеных фруктов, а раз в день я требовал горячих ванн.

Из-за этих процедур я выдержал однодневную войну с царевной, которая не поняла моей задумки и была уверена, что я решил уморить брата. Но когда я выяснил, что эти бабы с женской половины в нарушение моих инструкций просто растирают царевича мокрыми простынями, то натурально вышел из себя и орал на тётку, избегая только мата из будущего. Мне удалось её напугать – последующие внезапные проверки никаких отступлений от методики не выявили, так что я надеялся, что вмешался вовремя, и Симеон выживет. Сейчас он был забавным карапузом, и мне не хотелось, чтобы его жизнь внезапно прервалась; к тому же он не выглядел смертельно больным, хотя та самая «свинцовая кайма» у него присутствовала, но не ярко выраженная. У царевны этой каймы, кстати, вовсе не было, но разбираться в причинах мне было недосуг – то ли на женской половине не пили воду из-под кремлевских кранов, то ли ещё почему.

С этим царственным женским коллективом мне вообще хотелось разъехаться по разным концам Русского царства, чтобы не пересекаться даже в страшном сне. Были они склочные, сварливые, вечно чем-то недовольные, на окружающих смотрели свысока – в общем, эдакие жены новых русских из моего времени. Ко мне они, конечно, относились с пиететом, но явно вынуждено. И в какой-то момент я понял, что мою так и не написанную диссертацию нужно выбрасывать на помойку целиком – она и на десятую часть не отражала действительную обстановку на женской половине царского дворца. Но глубоко вникать в проблемы царевен мне было недосуг – и я был счастлив, что они как-то сами разбирались с трудностями своей жизни, не привлекая меня.

– Царевич... – как-то неуверенно ухмыльнулся Трубецкой. – Нешто решил там девку для утех найти? Во дворце мало молодых холопок?

Судя по всему, князь ходил туда исключительно для того, чтобы развлечься в борделях – непременных спутниках европейского шика.

Мне пока было не до плотских утех – слишком много всего свалилось на меня сразу после попадания в это время. У царевича некоторый опыт имелся, он пару раз занялся чем-то очень похожим на секс с сенными девушками, которых к нему явно подсылали специально; эти девушки были разными – и сразу после ночи, проведенной в покоях Алексея куда-то исчезали. У него не было особых предпочтений – да и откуда им взяться? А вот у меня они имелись, и ни одна из дворовых девиц в Преображенском под мои не слишком строгие требования не подходила. К счастью возраст царевича позволял пока не набрасываться на всё, что шевелится, так что я и не торопился.

– Одно другому не мешает, – парировал я. – Если время и монеты останутся, можно будет и к девкам прицениться. Но пока что меня интересует оружие и лекарства. Остальное... остальное тоже интересует, но не так сильно.

– Оружие? Где оружие там продается – знаю, надо в лавку купца Мейерса зайти, у него хороший выбор, – ухмылка сползла с его лица. – Про лекарства не знаю, надо спрашивать.

– Спросим, Юрий Петрович, – подтвердил я. – Думаю, стоит договориться так. Эту неделю обживаемся, а потом съездим и к немцам, посмотрим, чем они смогут меня удивить.

[1] Гребнево – это нынешнее Фрязино. Усадьба, что стоит там сейчас, ничего общего с поместьем XVII века не имеет, всё было построено в первой трети XIX века.

Глава 7. Образец для подражания

В воспоминаниях о Москве времен Алексея Михайловича приезжие иностранцы особенно выделяли русские бани – позже это дало повод зубоскалам скопом записать всю Европу в грязное, застоявшееся и залитое духами болото. Про сам город они писали мало, отмечая лишь длинные стены и камень с кирпичом для Кремля.

Я на эту Москву немного поглядел. Что-то увидел через слюдяные окошки кареты, но основную информацию получил, забравшись с Ерёмкой на колокольню Ивана Великого – по нынешним временам это был самый высокий небоскреб мегаполиса, каковой считали стольный град всё те же иностранцы, да ещё и стоящий на вершине холма. И впечатление у меня сложилось не самое лестное – сказать «деревня деревней» значит очень сильно польстить Москве семнадцатого века.

Застройка Кремля на общем фоне выглядела образцом планирования, но хаосом от неё пахло очень заметно. Впрочем, это было хотя бы понятно – места мало, желающих много, вот и выкручивались, как могли, а могли не очень хорошо. Поэтому всюду глаз натыкался на разномастные стены, выкрашенные грязной побелкой, здания, построенные в разных архитектурных стилях. Нормальный человек, вкусив этой тесноты и пестроты, очень хотел вырваться на простор. Нормальным, похоже, был я один – Еремка, которого я спросил напрямую, в Кремле чувствовал себя как рыба в воде, а потому его поездка в Преображенский дворец не прельщала. Впрочем, за царевичем он был готов хоть в огонь, хоть в воду – и такая преданность заслуживала вознаграждения. Я ему даже копеек местных отсыпал, расчувствовавшись, пусть отнесет мамке, вдове боярского сына, сложившего голову на польской войне.

Худо-бедно можно было принять застройку Китай-города – это было торговое место, кое-где разбавленное обширными боярскими дворами, чернь рядом с Кремлем не селилась. Но и тут всё было не слава богу – на этом ограниченном пространстве уместился огромный гостиный двор, посольская гостиница, а церковники даже несколько монастырей сумели впихнуть.

Ну а за стенами Кремля и Китай-города творился сущий бедлам, который лишь немного упорядочивали вылетные трассы этого времени, то есть улицы, которые вели к дорогам важнейших направлений – на Тверь, на Дмитров, на Ярославль, на Смоленск, на Владимир. Вся остальная застройка подчинялась принципу слобод – живут в районе, например, бронники, их домишки понатыканы впритык друг к другу, а вокруг – пустое место для посевов и выпаса скота, потому что бронникам и их семьям надо чем-то питаться. И попробуй чужой пройти по этим полям – пришибут, имени не спросив, да и прикопают тут же, чтобы удобрения сэкономить. И таких слобод в Москве – больше сотни, правда, часть из них находится за границами Земляного города, но это больше относится к стрелецким поселениям, которые, по сути, были пригородными сёлами со своими покосами и посевами.

И всё это было выстроено без какого-либо генерального плана – просто когда-то царь выделил под конкретную отрасль местной промышленности земельку, а потом это вошло в традицию, которая сильнее закона. Ну а что там слобожане строят внутри слободы, как прокладывают улицы и переулки – никого и никогда не волновало, жители почти всё делали сами – выбирали себе начальство, устраивали пожарные команды, отстраивались заново, если эти команды не справлялись с огнем. Ну и плодились и размножались, из-за чего отведенные одной семье участки становились всё меньше и меньше, а количество срубов превышало все разумные пределы.

Ну и во время инспекционной поездки по подведомственным сёлам я вдоволь насмотрелся на быт крестьянских хозяйств семнадцатого века. В принципе, всё выглядело не очень плохо, эти села и деревни даже выглядели зажиточными – неплохие рубленные дома, большие участки при них, много коров и лошадей, не говоря про мелкий скот и курей с гусями, так и норовившими кинуться под колеса моей кареты и под копыта коней сопровождавших меня стрельцов. Даже сами крестьяне выглядели вполне довольными жизнью – хотя я не исключал, что им под угрозой плетей было велено улыбаться и махать. С другой стороны, царские сёла и много позже считались привилегированным местечком, а большинство проблем были вызваны жадностью как раз приказчиков.

Мне эти люди сразу показались подозрительными, но Трубецкой посоветовал не торопиться – пусть, мол, привыкнут к тому, что у них теперь другой руководитель, сидящий относительно близко, а не в далеком Кремле. Но позже, видимо, придется начинать настоящие репрессии, выясняя, кто и сколько украл, куда дел и по чьему приказу действовал. Князь со мной согласился, добавив от себя, что за такими ребятами нужен постоянный присмотр – иначе начинают борзеть и перестают видеть берега. Конечно, говорил он не так, но смысл оставался тот самый.

Честно говоря, я с трудом понимал, во что ввязываюсь. Удел мне был нужен не особо, я бы удовлетворился одним проживанием во дворце. Но у царя, наверное, были какие-то свои резоны поступить так, которыми он со мной не поделился. Впрочем, в обиде я не был. Во время поездки я убедился, что Петру было из кого составлять свои потешные полки – недорослей в сёлах было много, и всех их ждала одна судьба – продолжать дело отцов, то есть копаться в земле. Причем нормальный надел мог быть только у одного из сыновей, а остальным – что община выделит. Выделяла, как правило, немногое. Так что если я заберу несколько сотен человек, чтобы они под руководством стрельцов занимались шагистикой и огненным боем по шведской методике, то у меня будет собственная гвардия, особенно если хватит денег на её содержание. Но это надо было много и нудно считать – мне не хотелось затевать это дело без точного понимания, чем я буду оплачивать свои игрушки.

Сами же деревеньки нагоняли тоску – те же дома уже давно потемнели и покосились, огороды частично заросли бурьяном, центральная – и часто единственная – улица была кривой и косой, потому что народ обычно строился исключительно в соответствии со своими представлениями о прекрасном. Кто-то пытался захватить побольше землицы, кто-то знал меру, но в итоге дорога через село превращалась в какой-то слалом. В Введенском меня даже укачало – это село ещё и повторяло все мельчайшие изгибы реки Хапиловки, на берегу которой оно стояло. Ну и никакого мощения – в Черкизово мы попали сразу после дождя и потом долго искали место, где можно безопасно выйти из кареты, не рискуя по уши окунуться в местную лужу.

Деньги, что дал мне царь, я собирался частично потратить на обустройство этих деревенек – привести в порядок дороги, устроить несколько мостов понадежнее. По рекам Сосенка, Хапиловка и Родна корабли не плавали, только рыбацкие лодочки, так что там я собирался ограничиться обычными мостами из бревен потолще. Ну а дороги... конечно, к моим услугам был опыт тех же древних римлян, тракты которых и сейчас могли использоваться по прямому назначению, но это было безусловно очень и очень дорого. К тому же с камнем имелись определенные проблемы, хотя что-то добывали совсем недалеко – под Переславлем и под Дмитровом. Но основные каменные рудники находились на Волге и выше – в Вологде и в Белоозере, а доставка оттуда выходила поистине золотой. Впрочем, надо сначала узнать цены, а уже потом отвергать саму возможность – хотя в приоритете у меня не сельские дороги, а Стромынка.

Ещё можно было рынок организовать, чтобы из других волостей продавцы и покупатели приезжали – такой подход сразу дает прирост наличности, особенно если не настаивать на запредельных пошлинах. Это мы с Трубецким тоже обговорили, но он взял время подумать – дело оказалось для него новым, и он хотел просчитать риски и возможную прибыль.

В этом времени уже существовало большое торжище у обители преподобного Макария, которое пока не перебралось в Нижний Новгород. Но потом товары всё равно в массе своей шли в Москву, хотя что-то оставалось и на долю Архангельска, где копились грузы для англичан и голландцев, и Смоленска, через который лежал путь в Польшу. Впрочем, сейчас этот путь был не самым основным – в Европе не так давно отгремела Тридцатилетняя война, германские княжества пытались прийти в себя, а Польша вообще с трудом вынесла войну со шведами и с Россией. Впрочем, именно через неё шли контакты с Западной Европой, хотя был и запасной путь – через шведскую Ригу и дальше по морю.

Мой удел подходил для небольшого рыночка самим расположением – между двух торных дорог, на Владимир с Нижним и на Ярославль и дальше на Архангельск, и рядом с Немецкой слободой, где могли найтись заинтересованные торговцы. Но его потенциал тоже упирался в наличие нормальных путей сообщения, то есть в деньги. Но я смотрел в будущее с определенным оптимизмом.

Ну и всегда была опция устроить коллективизацию за много лет до советской власти, хотя такие изобретения, скорее всего, не поймут ни сами крестьяне, ни бояре, ни царь, что может аукнуться нам с Трубецким серьезными неприятностями. В общем, я решил не рубить сплеча, а сперва посмотреть, можно ли обойтись чуть меньшей кровью.

По сравнению с Москвой и с моими селами Немецкая слобода была примером порядка и немецкой педантичности.

***

– Как тебе немцы, царевич? – весело спросил Трубецкой.

Думаю, он всё понял по моему взгляду и слегка разинутому рту. Немецкую слободу я рассматривал с восхищением, дико, прямо до боли в висках желая устроить нечто подобное в выделенном мне уделе. Широкая улица, которая носила название Главной – неофициально, конечно, до официальных названий улиц оставалась прорва времени. От неё уходили переулки – ровные, широкие, две кареты легко разъедутся. Всё вымощено камнем, который, конечно, не самый хороший материал для тротуаров, но для семнадцатого века, пожалуй, вполне передовой. И здания – те самые, что мелькали в репортажах по телевидению из центра немецких или французских городов в моем будущем, когда репортеров заносило в исторические центры, где заботливо сохранялась воссозданная старина. Всё выстроено из обтесанного камня и коричневых кирпичей – дорого и богато. Но все попавшие в обойму иностранцы деньги имели, так что их форс был оправдан. Они и флигели, которые даже в Кремле строили из дерева, делали из камня. И стекла – никакой слюды, только настоящее прозрачное стекло. И черепица на крышах.

Я даже специально сделал крюк, чтобы посмотреть на дом Анны Монс – она, конечно, ещё не родилась, но само здание стояло на месте, относительно новое, почти с иголочки. И оно нисколько не напоминало самоё себя из конца двадцатого века – позднейшие перестройки всё же давали о себе знать. Кажется, при реконструкции наши архитекторы ориентировались на то, каким был этот дом в начале XVIII века, до которого было ещё лет тридцать, а за такой срок любой хозяин пару раз ремонт да затеет. Я был уверен, что и Петр, закрутив с Анной роман, приложил руку к позднейшим перестройкам – ну или просто давал на них деньги. Быть царской любовницей во все времена считалось счастливой долей.

Людей тут много. Ходят, раскланиваются друг с другом. Одежда – та, в которую при Петре насильно переодели всю русскую знать, «платья иноземного кроя». Камзолы, короткие штаны, массивные башмаки с огромными пряжками, чулки, кружевные жабо и треуголки. Всё это даже на вид было гораздо удобнее тех одежд, которые я вынужден был напяливать каждый день. Моя душа рвалась в ближайший магазин, а честно полученные от царя копейки жгли карман, требуя потратить их на эту красоту.

Я пока держался – хотя моё лицо говорило за меня.

– Внушает, – я попробовал сказать это равнодушно. – Было бы неплохо что-то такое устроить у Преображенского, а то опять настроят изб, как Бог на душу положит, потом дорогу также проложат. А люди там уже селятся...

– Надо подумать, – кивнул князь. – Мысль здравая. Только из камня вряд ли построимся, там в десять рублей не уложиться.

Три рубля стоили готовые срубы, которые привозили в Москву крестьяне из окрестностей Москвы, а готовый дом целиком, с крышей, окнами, дверями и каким-то подобием фундамента, обходился в десять. Ставился он быстро, в случае нужды также быстро заменялся новым, а на выданные мне наличные я мог выстроить пару деревушек, ещё и на церковь осталось бы. Правда, заводить у себя ещё одного церковника мне не хотелось, но это было бы правильным поступком – во всяком случае, когда станет понятно, что я смог выжить. Пусть только в глазах царя, который знает, что может случиться – пусть не настоящую правду, а то, что я выдал за таковую, но хрен редьки не слаще.

– Камень дело будущего, – философски ответил я. – Надо подумать над нормальными мостами, вот на них денег жалеть не буду.

Во время нашей с князем беседы он рассказал, а я и сам вспомнил. Сейчас во всей Москве был лишь один каменный мост, да и то незаконченный – его пытался соорудить возле Кремля Михаил Федорович, но после его смерти проект прикрыли, поскольку денег в казне не было. Так и стоял этот недострой памятником русской нищете.

В Немецкой слободе мостов не было. Выезд отсюда был один – Главная улица продолжалась дальше и сворачивала налево, в Басманную слободу, которая в Земляном городе продолжалась Покровкой. В зимнее время тут был своего рода «дублер» Стромынки, но сейчас, почти летом, чтобы попасть к немцам, надо было добраться до Красного села и по проселку перейти на Измайловскую дорогу. На Руси все дороги так или иначе вели в Москву. Я собирался эту ситуацию немного исправить, хотя бы в вверенном мне уделе – обустроенные поперечные связи между дорогами были нужны, как воздух.

– Не хватит, – после секундного размышления заявил Трубецкой.

Я лишь кивнул – мне и так было это понятно.

– Идем к оружейнику твоему, посмотрим, что дают, – сменил я тему.

***

– Marta, breng nog twee mokken en een kan bier! – громко прокричал Мейерс куда-то вглубь своего дома.

Был этот купец дороден телом и в заметных годах – я бы дал ему лет пятьдесят, если не больше. Одет он был в синий камзол с черным шейным платком, постоянно суетился без нужды, а Трубецкого узнал и даже обнял, как близкого товарища. По-русски он говорил с легким акцентом, который и заметить нелегко – видно было, что этот торговец живет в России долго и к стране проживания относится предельно серьезно. Впрочем, я не исключал, что он тут ещё и шпионом подрабатывает – но то дела житейские по нынешним временам.

Ко мне Иоганн Мейерс отнесся с подобающим пиететом, но держался с определенным достоинством. Царевичем не обзывал, но господином – да. Впрочем, Трубецкой у него тоже был господином, а мы на пару – господами. Думаю, он ко всем потенциальным клиентам так относился. Когда Юрий Петрович объяснил ему цель визита, он сразу запер дверь, чтобы нас не побеспокоили – и предложил выпить по чашечке «кафе»; Трубецкой зачем-то шепнул мне, что это «кофий» на голландский манер, но это я и так знал. В Кремле иноземным напитком пока не увлекались, так что мне было даже любопытно, чем сейчас травят себя в западных странах.

Ну а скрасить ожидание «кафе» Мейерс предложил кружкой-другой самого настоящего голландского пива – его варил тут же, в слободе, соотечественник оружейника, некий Мартин Марселис. Мы согласились, хотя Трубецкой с легким сомнением посмотрел в мою сторону – но я кивнул, хотя и понимал, что князь ходит по очень тонкому льду. Сам я решил так – вряд ли кружка пива всерьез ухудшит состояние здоровья тела, которым я пользуюсь, а если и так, то лучше пусть этот ужас уже закончится, а мой разум продолжит своё путешествие дальше.

Сидели мы прямо в магазине – с развешанным на стенках и разложенным по столам товаром. Чуть в стороне была высокая стойка – скорее всего, под ней Мейерс хранил деньги на текущие расходы и для сдачи. У него за дверью, которая выходила на Главную улицу слободы, находился охранник – разбойничьего вида мужик, который, впрочем, тоже был «немцем», причем именно из германских княжеств. Сейчас компанию ему составляла наша карета, а также прикомандированные к ней шесть стрельцов и обязательный Ерёмка. Так что за нашу безопасность я не волновался. Меня больше беспокоило то, что среди товара я не находил ничего, что тронуло бы моё сердце – всё те же мушкеты и пищали, пистолеты и тяжелые шпаги и сабли, которые я вполне мог посмотреть, не отъезжая далеко от Преображенского дворца.

Мейерс тут неплохо устроился – клиентов он ожидал за большим круглым столом, на стуле с высокой спинкой. Этот стул достался мне, а купец с Трубецким удовлетворились обычными табуретами. Поэтому я не сразу увидел Марту, которая доставила дополнительную посуду и дополнительное пиво. А когда увидел – оторопел.

Это была молодая девушка, скорее всего, ровесница царевича Алексея. Разглядеть можно было только лицо – тонкое, чуть вытянутое, с аккуратным носиком и яркими, чуть припухлыми губами. Остальное было скрыто под одеждой – чепец на голове, полностью скрывающий прическу, и утянутое на талии пышное платье «в пол» скромной сероватой расцветки с выцветшими когда-то синими цветочками. Руки тоже было видно – тоже тонкие, с проглядывающими косточками и венами. На нас она не смотрела, скромно подошла, сервировала стол и тут же ушла, под ещё один крик Майерса, которым он требовал у девушки не забыть приготовить три порции «кафе».

Я чуть шею не сломал, пытаясь проводить Марту взглядом, а когда решил всё же сохранить себе жизнь, нашел силы небрежно спросить у хозяина:

– Это твоя дочь, господин Мейерс?

– Что вы, что вы! – он экспрессивно замахал руками. – Я убежденный холостяк, господин Алексей! А это дочь моего давнего друга, который попал в Москве в очень и очень неприятную ситуацию. Помочь выпутаться из неё я не могу, но могу присмотреть за Мартой, пока он сам разбирается со своими делами. Ведь вы, господа, знаете этих ростовщиков – увидят такое сокровище и сразу же заставят внести её в качестве оплаты!

– А что за неприятная ситуация, в которую попал ваш давний друг? – спросил я.

В принципе, история, наверное, была вполне обычной для этого времени, но Марта была до степени смешения похожа на мою однокурсницу Ленку.

***

Ленку я знал с первого курса, но она меня первые два года нашей совместной учебы не впечатляла абсолютно – девчонка как девчонка, у нас в группе учились и более красивые, и более умные, и более милые. Наверное, эти два года у неё была какая-то своя жизнь, о которой я ничего не знал. На учебу в Москву она приехала из-под Костромы, из городка со смешным названием Буй; я вдруг вспомнил, что как раз в тех краях обитал когда-то известный проводник Иван Сусанин, спасший основателя нашей династии от отряда поляков. Впрочем, Ленку в коварных намерениях никто не подозревал и, кажется, даже не дразнил, когда мы проходили это время по истории Руси.

Мы же с ней сошлись после второго курса. Наш завкафедрой получил от начальства в качестве поощрения целый выводок школьников из какого-то исторического кружка; этих школьников он должен был вывезти в Абхазию и познакомить с тем, как проходят настоящие раскопки. Самому возиться с подрастающим поколением ему не хотелось, а у нашей группы как раз подошла пора летней практики, и его выбор почему-то пал на меня и на Ленку. Причину я так никогда и не узнал, но когда выяснил, как всё устроено на кафедре, предположил, что это был простой жребий. То есть он натурально забросил листочки с фамилиями всех студентов, подходящих под определенные параметры, в какой-нибудь древнегреческий динос – такие сосуды на кафедре имелись, пусть и не очень ценные, – а потом достал оттуда двух неудачников. Своего рода естественный отбор в действии – остальные студенты проходили практику в московских музеях, пару раз в неделю делая выписки из пыльных каталогов.

Я не особо расстроился, Ленка, как она заявляла – тоже. Правда, копать мы должны были ближе к горам, рядом с селом Хуап, где в пещере Мачагуа обнаружили стоянку людей эпохи среднего палеолита, а не рядом с морем. Но от этого Хуапа, как нам пояснили знающие люди, регулярно ходил автобус до села, которое стояло прямо на Сухумском шоссе, а уже в этом селе был прекрасный каменистый пляж. «Только тапочки купите резиновые, иначе ноги собъете», – посоветовали нам.

Тапочки мы с Ленкой купили, а подружились уже в поезде, когда выяснили, что юные историки – это физически больно. Они, правда, были не намного моложе нас – девятиклассники, которым оставался год до выбора жизненного пути, но дури в каждом из них было столько, что не в каждом студенте можно найти даже после пары стаканов крепкого вина. Завкафедрой благоразумно взял себе билет в купейный вагон и ехал отдельно, а мы весело проводили сутки пути в заполненной живыми и очень деятельными обезьянками плацкарте, где вместе с нами мучилась молодая проводница, у которой тоже была практика.

Впрочем, в Абхазии всё нормализовалось. Когда нам соединенными усилиями удалось расселить школьников по палаткам и в первом приближении наладить быт, то выяснилось, что мы значительно выносливее. После дня в раскопе эти здоровые парни и девки буквально валились с ног от усталости, а мы с Ленкой были ничего – бодрячком. Кроме того, уже через пару дней, убедившись, что эти школьники не собираются разносить стоянку пещерных людей по камешку, завкафедрой начал нас периодически баловать – то есть отпускать в тот самый поселок на трассе, где можно в полной мере ощутить южное солнце и море. Да и местные жители, знавшие, видимо, что у нищих студентов нет никаких денег, бесплатно снабжали нас фруктами и угощали шашлыком. Так что нет ничего удивительного, что мы с Ленкой сошлись ближе, чем друзья.

Это было похоже на пребывание в райском саду с полным фаршем – то есть с полностью дармовой едой и сопутствующим грехопадением. А закончилось всё в один момент и очень страшно. В Абхазии началась война, местный археолог, который курировал нашу группу от Абхазского государственного музея, стал комиссаром батальона спецназа и ушел создавать абхазскую армию, а нашей разношерстной команде надо было как-то выбраться из этого рая, который на наших глазах начал превращаться в ад.

Думаю, нам повезло, что мы обитали к западу от Сухуми, но до сих пор не знаю, сколько удачи нам потребовалось, чтобы в Гудауте сесть на один из последних поездов, следующих в сторону России, и проскочить до грузинского десанта в Гаграх. Конечно, потом нам пришлось делать пересадку в Сочи, куда нас довезли буквально Христа ради, нам не хватило денег на билеты, поскольку за время практики цены снова выросли... Но в конце концов мы оказались в Москве, где я начал планировать нашу совместную с Ленкой жизнь.

Вот только никакой жизни не получилось. Она легко со мной общалась – всё же совместные испытания сближают; мы даже сходили пару раз прогуляться и посидели в кафе, после чего я заслужил поцелуй. Но ничего большего не было – видимо, что было в Абхазии, остается в Абхазии. А уже к Новому году у неё появился парень, о чем она мне гордо и рассказала, как какой-нибудь подружке. Я её даже поздравил, хотя настроение у меня тогда было – врагу не пожелаешь, я и сессию сдавал с огромным трудом, не понимая, зачем мне всё это нужно. Но как-то справился с собой, сумел переварить эти странные отношения и продолжил жить дальше – уже без Ленки.

Она тогда всё же выскочила замуж – за такого же приезжего, как и она сама. Они обитали в отдельном блоке общаги, быт был, понятное дело, менее чем устроен, цены скакали, как призовые лошади, так что ещё через год она осталась одна, но с маленьким ребенком на руках и со следами серьезных проблем на лице и теле. От нас она отстала на год, потом, кажется, и вовсе перевелась на другой факультет, и я так и не узнал, сумела ли Ленка получить диплом и что вообще с ней стало. Я надеялся, что она нашла своё место в жизни.

В общем, Ленка была моей душевной раной, которая давно заросла, но изредка ещё побаливала, особенно при плохой погоде. Поэтому я не мог смотреть на Марту, как на потенциальную Анну Монс – мой рассудок не вынес бы постоянного лицезрения очень знакомого лица, которое вызывает вполне понятные чувства.

Но ни Мейерс, ни Трубецкой не были в курсе моей предыдущей жизни и полученных уроков, а потому после моего вопроса оба уставились на меня – один с непонятным предвкушением, а другой – с явной опаской.

– Герр Маейрс, так что за неприятная ситуация, в которую попал ваш давний друг? – поторопил я купца.

И подмигнул Трубецкому, который, кажется, окончательно уверовал в то, что сражен красотой юной девушки и собираюсь завести свою собственную Анну Монс.