Царетворец. Волчий пастырь

Предисловие

Краткие необходимые пояснения

Юпитер - обитаемая планета (не Солнечной системы), на которой находятся материки Септиколия и Атлантида.

Европа и Элизиум - обитаемые спутники Юпитера.

Разлом - три каньона (Шрама) на материке Септиколия. В Шрамах периодически открываются порталы (прорывы) в принадлежащее демонам иномирье.

В дополнительных материалах есть набросок карты Септиколии и некоторые пояснения.

Первые люди - коренное население Септиколии.

Терране - потомки тамплиеров и владеющих магией жителей планеты Земля, в 1312 году бежавших на Юпитер от гонений и инквизиции.

Индигеты - люди, владеющие магией и пользующиеся покровительством богов. Они же - первое сословие. Магия индигетов-терран и индигетов-первых людей различается.

Второе сословие - слабо владеющие магией аристократы без богов-покровителей, службой на защите границ Разлома выкупающие себе права и привилегии.

Третье сословие - аристократы, не служащие на защите границ Разлома.

Дом или фамилия - владеющая магией династии, клановая организация индигетов.

Гильдии - сословные объединения свободных граждан.

Зеленая корона, или Сияние - свечение верхних слоев атмосферы Юпитера. Внешне похоже на земное Полярное сияние. Изредка случаются сияния золотое, пурпурное или красное - особо сильное, знаменующее очередной прорыв демонов в Шрамах Разлома.

Постоянное сияние атмосферы связано с тем, что на Юпитере бушуют геомагнитные бури, в том числе мощные - на Земле последняя подобная произошла в 1859 году.

Мир - техномагический, с упором на сложные магические технологии, такие как портальное перемещение. Происхождения большинства магических технологий, а также способы их реализации, держатся в тайне Орденом Хранителей. Развитие обычной техники примерно на уровне 50-х годов XX века на планете Земля.

Электричество септиколийско-терранской цивилизации известно, но сложная электроника, ввиду невозможности постоянного использования из-за геомагнитной активности Солнца, распространения не получила.

По земному летоисчислению год начала рассказываемой истории - 2022.

Глава 1

«Да это вообще не твой ребенок!»

Эхо слов, произнесенных почти пятнадцать лет назад, до сих пор отчетливо звучало в памяти. И до сих пор, несмотря на минувшие годы, выжженные в памяти слова не оставляли его равнодушным – боль еще жила. Пусть приглушенная, застарелая, но она по–прежнему ворочалась внутри, глубоко раня душу острыми шипами.

– Доминик!

Воспоминания прошлого прервал громкий хлопок ладонью по столешнице.

– Ты вообще слышишь, что я тебе говорю!? Твой сын – ничтожество! Ты воспитал настоящее чудовище! Ты сделал из моего внука…

– Это не твой внук.

– …посмешище, он недостоин фамилии-и-и… Что?

Герцог Десмонд Веспасиан де Рейнар, канцлер палаты лордов Сената Римско-Септиколийской империи, лорд–протектор Западной Варгрии и почетный префект Равенны на Темной стороне Европы, замер на полуслове, подавившись окончанием фразы. Глаза герцога расширились, а широкое лицо, с тяжелой, словно высеченной из камня челюстью, приобрело глуповатое выражение.

– Не волнуйся, отец, – усмехнулся Доминик. – Это ничтожество, как ты сказал, не твой внук. Потому что это не мой сын.

Герцог Десмонд попытался вздохнуть и вдруг почувствовал, что ему не хватает воздуха. С побагровевшим лицом он смотрел на Доминика, не в силах понять и принять новую реальность.

– Почему ты… как… почему я не знаю?..

Доминик, видя замешательство старого герцога, невесело усмехнулся.

– Почему ты не знаешь? Может быть потому, что ты и не подумал узнать истинную причину, почему твой младший сын отказался от прав фамилии и вступил в Орден Белых Тамплиеров? Или может потому, что ты семнадцать лет назад даже не счел нужным проанализировать, почему именно тебе, варгарианскому мяснику с окраины империи, Великий Дом Альба вдруг решил отдать в фамилию одну из своих дочерей? Или, возможно, ты не знаешь этого, так как мы с тобой видимся впервые за пятнадцать лет, отец?

– Что ты себе позволяешь!? – в коротком приступе ярости ударил кулаком по столу старый герцог, приподнимаясь со стула. – Как ты смеешь так со мной разговаривать?

– Ты сам скажи, как мне с тобой разговаривать, – со злым выражением произнес Доминик. – Если как с отцом, который неудачно использовал сына в своей грызне за власть и забыл о нем на пятнадцать лет, а сейчас заявился без приглашения, то будь добр выслушать меня и не перебивать. Если же ты хочешь поговорить со мной, как с рыцарем-командором, то я прямо сейчас же попрошу тебя покинуть мой дом и запросить разрешение на встречу по официальным каналам…

Доминик говорил что-то еще, высказывая все, что у него, волею судьбы и политики отца, выброшенному из фамилии, накопилось за долгие годы. Десмонд слушал его, но уже не слышал. Старый герцог наконец осознал, что вся его жизнь, весь долгий век кропотливой и кровавой работы по возвышению Дома Рейнар буквально пошли прахом.

Все рушилось, как карточный домик.

– Ты слышишь меня!? – уже Доминик звучно хлопнул по столу, привлекая внимание отца.

– Слышу, – кивнув, негромко произнес Десмонд.

Доминик хотел продолжить, открыл было рот, но осекся на полуслове. Потому что сидящий напротив него старый герцог вдруг из одного из могущественных людей в обитаемом мире превратился в усталого старого человека. Он ссутулился и погрузнел, взгляд его потускнел, заметно проявился второй подбородок, а щеки опустились массивными брылями.

Старый герцог поднялся – ему категорически не хватало воздуха. Пошатываясь от внезапно накатившей слабости, Десмонд прошел через кабинет и, толкнув высокие двери, вышел на балкон. Здесь ноги его чуть было не подвели, и Десмонд почти рухнул вперед, удержавшись от падения и лишь вцепившись в резные поручни балкона.

Глубоко дыша, старый герцог пережидал приступ слабости, понемногу приходя в себя. Подняв взор, он разглядывал панораму огромного Юпитера, занимающего более половины неба. Отсюда, со Светлой стороны Европы, были хорошо заметны очертания зеленого материка, лазурь и синева морей в северном полушарии, желто-коричневые просторы Великой пустыни в южном; хорошо виднелись и три багровых, тлеющих шрама Разлома – протянувшиеся через всю Септиколию каньоны, места прорыва демонов из иномирья. Гноящаяся адским огнем рана на поверхности Юпитера.

Багрянец отблеска магмы в каньонах Разлома прорывался даже через свет зеленой короны Сияния, венчавшей северное полушарие. И глядя туда, где на Юпитере находились фамильные земли, герцог Десмонд думал о том, что ведомый им Дом Рейнар его стараниями ведь уже практически получил статус Великого. Думал о том, как глупо и практически в один миг все закончилось.

В эти мгновения Сияние короны Юпитера вдруг стало ярче и даже пошло рябью, как будто в ответ на его пораженческие мысли.

Десмонд не был на Севере долгие годы.

Жизнь в благополучных столицах его изнежила, вдруг с полной ясностью понял он, досадуя на самого себя за приступ слабости. Впрочем, еще ничего не закончилось – зло усмехнулся старый герцог, глядя на яркие вспышки на короне Юпитера. Как все просто, как и большинство гениальных решений – подумал он, глядя на мерцание Сияния, что было и силой, и проклятьем обитаемого Севера.

Зеленый свет небес нес особый, отличный от других магический дар, дающий власть не над элементами и стихиями, а над телами и душами. При этом Сияние влияло на людей, изменяя их, так что после смерти человек превращался в неуправляемое чудовище, движимое инстинктами. И ни один город, гарнизон или даже простая деревня на Севере, в зоне активного Сияния, не выжили бы без штатных некромантов, борющихся за посмертный покой. Посмертие – еще один великий дар и проклятие, которое владеющие даром фамилии индигетов Севера еще в незапамятные времена сумели поставить себе на службу.

Десмонд, бросив последний взгляд на корону Сияния, за отсветами которой хорошо виднелись очертания снежных шапок Варгрийского хребта, улыбнулся. Даже, скорее, опасно оскалился. И прислонив в почтительном жесте кулак к левой стороне груди, отдавая должное богине-покровительнице, он вернулся в кабинет. Уверенно шагая, теперь это был прежний герцог де Рейнар, канцлер, лорд-протектор и префект, один из самых могущественных политиков объединенной Империи индигетов, терран и первых людей.

Доминик внимательно смотрел на вернувшегося с балкона отца, который не заставил себя долго ждать.

– Кайден Доминик Альба из Дома Рейнар, который не является твоим сыном, и не приходится мне внуком – с сегодняшнего дня единственный наследник герцогского титула де Рейнар, – негромко проговорил Десмонд.

Доминик попытался что-то сказать, но лишь сипло выдохнул – настолько он оказался потрясен услышанным. Старый герцог, глядя ему в глаза, кивнул.

– Прорыв демонов в Бернгланде. Форт Марии Терезы полностью уничтожен, весь гарнизон и два последних курса практикантов из Академии погибли. Сорок восемь индигетов, двенадцать из которых из Великих Домов.

– Даниэль… Давид? – все еще не веря, шептал Доминик. – Кальвин, Кетрис, Катрин…

– Все! – не сдержал эмоции и рявкнул Десмонд, стараясь заглушить криком боль.

Несколько минут двое оставшихся в живых членов некогда многочисленного Дома Рейнар просидели в молчании.

– Я про это еще не слышал, – негромко произнес Доминик, демонстративно покосившись на белый щит с красным мечом-и-серпом на своей груди, намекая на то, что в Ордене о случившемся не знают.

– И не услышишь. Это государственная тайна, ни Ассамблея, ни Орден пока не готовы к такой информации. Сорок восемь погибших индигетов и…

– И кто?

– Не могу пока сказать, – насупился герцог Десмонд. – А теперь расскажи мне про… Кайдена.

– Все просто. Сесилия Альба, которую Великий Дом Альба позволил тебе сосватать для меня, в момент помолвки была уже беременна.

– То есть… Они сознательно отдали нам ее?

– Да.

– Но почему ты мне об этом не сообщил?

– Это ничего бы не изменило. Ты не задал самый главный вопрос.

– От кого она нагуляла?

– Неправильный вопрос.

– Но тогда как…

– Сесилия была любовницей Макса.

Герцог Десмонд вскочил из-за стола, сжав кулаки. Теперь он все понял.

Тиран Максимилиан, седьмой своего имени, правитель Римско-Септиколийской Империи, primus inter pares, первый среди равных, первый среди владеющих даром индигетов. Император, погибший в результате покушения через два месяца после коронации – и после расследования Конгрегации обвинены в организации убийства императора были белые львы, Великий Дом Альба.

Герцог Альба и двое его старших сыновей были казнены, еще четверо мужчин фамилии приняли присягу ордену Тамплиеров, а трое пропали без вести. И после такого удара Дом Альба до сих пор не оправился. Пусть и сохранив постоянное место в Палате лордов – волею тирана Фридриха, вступившего на престол после смерти своего старшего брата. Но после казни и лишения прав фамилии всех мужчин рода, Великими Альба являлись теперь лишь номинально. Во главе Дома только совсем недавно, наконец-то приняв полномочия от назначенных Сенатом регентов, встала уже как год достигшая совершеннолетия восемнадцатилетняя Алисия.

– Тем более почему ты мне не сказал? Это же указывает, что Альба в убийстве Императора не были замешаны, и…

Доминик смотрел на отца, пытаясь скрыть презрение. Потому что именно то, что старый герцог, словно стервятник, как будто шакал из многочисленной стаи, рвал владения упавших Альба, формально и послужило причиной их размолвки и выхода Доминика из фамилии Рейнар.

– Это является для тебя тайной? – усмехнулся он. – Об этом даже шуты диких лесных батарнских баронов догадывались, как мне кажется. Да и скажи я – ты отказался бы от добычи? Отказался бы от желтого лириума?

Герцог Десмонд после его слов дернулся и, сжав кулаки, замер.

– Нет, это не является для меня тайной, – сквозь зубы проговорил он. – Почему ты не воспитал Кайдена как нормального человека? Тем более, что ты знал, что это ублюдок Макса?

– Сесилия помешала. Она ненавидела своего сына не меньше, чем меня.

– Почему? – удивился Десмонд. В его представление о мире просто не укладывалась мысль, что женщина способна ненавидеть собственного ребенка.

– Потому что Сесилия, по ее разумению, должна была жить на Элизиуме или войти в один из Великих Домов, или даже занять трон Империи… но вместо этого оказалась в покрытой зеленой плесенью Равенне, замужем за вонючим варгарианцем, от которого за лигу смердит мертвечиной, – явно процитировал Доминик, – и похоронила свою жизнь на Светлой стороне Европы. – Ей надо было кого-то в этом винить, а организаторы ее интрижки с Максом и нашего с ней замужества – герцог Альба и его сыновья, окончили жизнь на плахе. Сесилия выбрала в кандидаты для ненависти и презрения меня, ну а Кайден в ее мироощущении сгодился на роль причины собственного падения. Она к нему первые пять лет даже не подходила.

– Ты мог бы сам…

– Заняться его воспитанием? – усмехнулся Доминик. – Мне это зачем? – вкрадчиво поинтересовался он.

– Но последние годы она изменила к нему отношение, – проигнорировав вопрос, произнес Десмонд.

– Да. Она поняла эмоциональную ошибку, успокоилась, приняла новую реальность и даже пару лет назад воспылала материнской любовью. Но уже поздно. Кайден… ты сам назвал его ничтожеством. Недавно он, вернувшись домой пьяный, в ответ на нравоучения просто сломал ей руку и скинул с лестницы.

– Даже так?

– Даже так. После этого я отдал ему старый особняк в предместьях, и он теперь живет один. Но мне кажется, хватит на сегодня моего грязного белья. Говори, зачем пришел.

– Ты знаешь, что Кайден спит с баронессой Бланшфор?

– Об этом вся Европа знает. Он не только с ней спит, если тебе будет это инте…

– Послезавтра Кайдену исполняется семнадцать лет, он становится совершеннолетним.

– Спасибо, что напомнил, но я знаю. Мы с Кайденом все же хоть изредка, но встречаемся, так что я в курсе о его возрасте.

– Уже завтра, заранее, барон Бланшфор пришлет ему вызов на дуэль.

– Вот как? Он же из третьего сословия.

– Барон вчера тайно вошел в Дом Кастельмор. Ему отдали второй женой владеющую из побочной ветви фамилии, так что теперь при соблюдении формальностей он имеет право…

– Отец.

– Да?

– Механизм я понял, а на детали мне плевать. И на Кайдена, на Бланшфора, и на то, как Кастельморы собираются это провернуть, мне тоже плевать. Имеют право.

– Кайден – наследник нашего Дома, он не должен умереть!

– Отец, похоже, горе затуманило тебе разум. Кайден – не мой сын, он не кровь фамилии. Если это недоразумение погибнет, я грустить не буду. Если же ты хочешь его спасти, то можешь нанять бретера, дать ему задание спровоцировать Бланшфора на дуэль и заранее его убить. Или же найти бандитов, которые проломят ему голову в подворотне, или устроить ему несчастный случай… но даже тебе это с рук не сойдет, все будет шито белыми нитками, и в Ассамблее определенно потребуют лишить тебя должности канцлера.

– Сияние, Доминик.

– Кайдену пройти посвящение в Сиянии? Сила его не признает, волки и тем более Морриган не откликнутся, отец! Это не мой ребенок, это сын Макса и Сесилии, ты уже забыл?

– Я знаю, что нам делать, – негромко произнес герцог Десмонд.

– … кроме того, – даже не заметив его слов, продолжил Доминик, – как ты не можешь не понимать, Кайден – это оружие, которое можно повернуть против тебя. Даже если ты организуешь убийство барона или подтасуешь результаты Испытания, Кайден не Рейнар по крови! Тебя смешают с грязью, и…

– Я знаю, что нам нужно делать, – перебивая, с уверенной настойчивостью повторил Десмонд.

– Что же? – скептически хмыкнул Доминик.

– Я сам убью Кайдена.

В ответ на это Доминик лишь удивленно поджал губы.

– А зачем? – вкрадчиво спросил он.

– Посмертие. По Реке Крови я призову душу одного из наших предков в его тело.

– Это же… запрещено Кодексом, – ахнул Доминик.

– Кодексом? – усмехнулся Десмонд. – Кодексом Конгрегации инквизиторов, который утверждает Сенат? Я варгарианец из Дома Рейнар. Я выше этого Кодекса.

– Никто не может быть выше Кодекса, – оцепенело произнес Доминик.

Десмонд вдруг расстегнул ворот мундира и достал небольшой амулет в виде раскинувшего крылья ворона. Сжав его, так что крылья взрезали ладонь и напитались кровью, Десмонд спрятал амулет, застегнул ворот и поднялся из-за стола, расправив плечи.

Глаза его были закрыты, вены на висках набухли, кулаки сжались. И когда Десмонд открыл глаза, они загорелись живым зеленым сиянием, а за спиной, как показалось Доминику, широко раскинулись непроглядно черные крылья ворона.

– Никто? – голос Десмонда разнесся по комнате, вернувшись эхом тысячи голосов.

За спиной герцога, за черными, словно сотканными из тьмы крыльями, Доминик явно ощутил незримое присутствие девы Морриган, почитаемой на Севере триединой богини.

– Ты ставишь правила Конгрегации выше воли нашей богини? – произнес Десмонд. Его слова вновь обволокли Доминика эхом тысячи голосов, а черные крылья ворона стали еще больше и плотнее в сгустившейся тьме.

Доминик попытался было что-то сказать, но не смог – у него пропал дар речи. Десмонд шагнул вперед, и взял его за горло. Доминик чувствовал, как по его коже ползут, обвивая и отдавая могильным холодом, сгустками тьмы черно-зеленые змейки.

– Ты отказался от прав и привилегий нашей фамилии… хочешь ли ты сейчас отказаться от варгрийской крови? – негромко поинтересовался Десмонд, глаза которого уже полностью заполнил зеленый отсвет.

– Моя кровь останется на моей земле, – ответил Доминик, произнеся единственно возможные сейчас слова. Единственные слова, которые оставили бы ему право на жизнь.

Хватка Десмонда ослабла и Доминик, рыцарь-командор Ордена Тамплиеров, опустив взгляд преклонил колено. Не перед герцогом, а перед незримо стоящей у него за спиной Морриган. Черные крылья за спиной герцога растворились, как будто их и не было, а зеленое сияние глаз погасло.

Долгое время в кабинете стояла полная звенящая тишина.

– Б-б… б-б-б… – не справился сразу с голосом Доминик. – Б-б-богиня не защитит тебя от Сената и Императора, а им это не понравится. И за такие дела ты сам очень быстро окажешься в Реке Крови, отправившись на плаху следом за герцогом Альба.

– Ты!.. – вновь приподнимаясь, упер руки в стол мгновенно разъярившийся герцог, который воспринял это как угрозу от Доминика – рассказать о планируемом ритуале замены души.

– Нет, отец. Не я. Сесилия.

– А ты побежишь ей докладывать? – уже почти прорычал Десмонд.

– Да успокойся ты наконец, – устало покачал головой Доминик. – Ты думаешь, Сесилия не почувствует, что ее сын – больше не ее сын?

– Пусть даже и почувствует. Когда это случится, поставишь ее перед фактом и…

– Отец. Она – истинная Альба. Индигет, первое сословие. Сесилия из Великого Дома, ты думаешь, она примет отправку души сына в посмертие и просто так это оставит?

– Реши с ней вопрос.

– Что значит "реши вопрос"? Я не смогу заткнуть ей рот.

– Ты забываешься, Доминик! На кону сейчас не просто власть и влияние, а само существование Дома Рейнар!

– Это ты забываешься, отец, – усмехнулся Доминик. – Я уже давно не член фамилии.

– Значит, я заберу Кайдена и сделаю то, что собираюсь. С Сесилией потом разберусь сам…

– И настроишь одну из Альба против себя.

– Альба уже давно Великий Дом только на бумаге! А Сесилия – твоя жена!

– Как минимум она может придать твою некромантию огласке, и я не смогу ей помешать. И в случае, если твой план станет известен, против тебя ополчится вся Европа.

Десмонд, который видя цель привык переть как бык, скривился – так как понимал, что Доминик прав.

– Чего ты добиваешься? – глухо спросил старый герцог.

– Признай моих дочерей. Введи их в Дом Рейнар, и я помогу тебе решить вопрос с Сесилией.

– Признать дочерей от твоей новогородской шлю… – взвился было Десмонд, но осекся под жестким взглядом Доминика. Под взглядом не младшего сына, но рыцаря-командора Ордена Белых Тамплиеров.

– Признать и ввести в Дом детей от твоей наложницы, купленной у какого-то купчишки из Новогорода?

– Да, – просто ответил Доминик.

– Сесилия тебя ненавидит, – сквозь зубы произнес Десмонд. И это звучало больше как вопрос.

– Отец. Мы с Сесилией уже пятнадцать лет изображаем идеальную семью, образцовую пару высшего общества Равенны. Поверь, несмотря на взаимную нелюбовь, мы уже давно научились находить общий язык, – грустно усмехнулся Доминик. – Но дело не в этом. Уж поверь, если я говорю, что решу вопрос, значит я его решу. Тебе это не очень понравится, но… результат я гарантирую.

Десмонд некоторое время смотрел на младшего, давно ставшего ему чужим сына.

– Хорошо. Я признаю твоих дочерей и возьму их в фамилию с полными правами, а ты обеспечь меня лояльностью и молчанием Сесилии.

– Обеспечу. Будь уверен.

Глава 2

В особняк Кайдена в предместьях Равенны старый герцог отправился сразу же после разговора с Домиником. И расположившись на террасе второго этажа, Десмонд ждал уже третий час.

В Равенне к этому времени наступила "неночь" – Европа проходила над ночной стороной огромного Юпитера, который полностью скрывал маленький спутник от лучей солнца. Но темно не было – улицы города теперь были озарены отсветом Сияния Зеленой короны.

Именно поэтому обращенную к Юпитеру сторону Европы и называли Светлой: она всегда была освещена либо отраженным от Юпитера светом солнца, либо зеленым отблеском Сияния. "Зеленой плесенью", как презрительно, скрывая страх перед подчиняющим души зеленым сиянием, сопровождающим волшбу некромансеров, называли этот свет жители Темной стороны Европы.

Десмонд сидел, смотрел на Юпитер, ждал и ждал, не выказывая нетерпения. Даже не менял позу, глядя вглубь воспоминаний и отключившись от реальности.

Наконец, когда через час после полуночи пасторальную тишину предместий разорвал приближающийся рокот двигателя, герцог встрепенулся. Он услышал, как скрипнули открываемые сторожем ворота, увидел, как мазнул по стене и террасе особняка свет фар. Услышал, как двигатель рыкнул, разгоняя мобиль в небольшом дворе.

Судя по скрипу тормозов и хрустящему металлическому звуку удара, припарковался водитель прямо в высокие ступени широкого крыльца. Впрочем, несмотря на досадное недоразумение, прибывшая компания совершенно не расстроилась. Захлопали двери, громкий смех и веселые пьяные выкрики разорвали ночную тишину. Судя по звукам, Кайден приехал с большой компанией, вернувшись с очередной гулянки.

Звонкий, рвущий ночную тишину смех довольно быстро переместился в здание, став более приглушенным. Но все равно прекрасно слышимым – дверь кабинета на галерею старый герцог оставил приоткрытой.

Еще несколько минут Десмонд слушал, как в доме то и дело раздаются бодрые выкрики, пару раз гремела и звенела бьющаяся посуда, звучали надменные окрики на прислугу. Видимо, кто-то попытался доложить Кайдену, что в особняк прибыл герцог де Рейнар, но не сумел: послышался хлесткий звук удара и сдавленный вскрик боли. За которым Десмонд различил пьяную отповедь о том, что, когда хозяин веселится, не стоит лезть под руку без причины. А так как дом не горит, и под лестницей не спряталась боевая звезда инквизиторов, то и причины отвлекать хозяина нет.

В этот момент у герцога негромко завибрировал коммуникатор на поясе. Десмонд прижал два пальца к коже перед ухом, активируя связь.

– Сэр Десмонд. Фон Карловиц на связи, – послышался голос, который Десмонд узнал несмотря на искажение помех.

Сияние короны сегодня ночью было настолько яркое, что сбивало даже магическую связь на Европе, а на Юпитере коммуникаторы сегодня вообще бесполезны.

– Слушаю, сэр Пауль, – ответил Десмонд коннетаблю Ордена белых Тамплиеров.

– Десмонд. Ваш сын, Доминик.

– Что случилось?

– Около получаса назад, когда Доминик возвращался с приема де Лариан, его мобиль сорвался с горного серпантина. Мы отправили на поиски команду риттеров и некромансеров, но… я не могу обнадежить вас надеждой, эманаций сияния жизни по пеленгатору не выявляется. Есть только эхо посмертия. Примите мои соболезнования.

– Спасибо, сэр Пауль. Я отправлю на место своих людей.

– Не буду препятствовать, – произнес фон Карловиц и прервал связь.

«Тебе это не очень понравится, но… результат я гарантирую», – прозвучали в памяти герцога слова Доминика.

Поморщившись со злостью и раздражением, старый герцог поднялся и прошел на балкон. Досадуя, что не догадался, что именно хочет сделать Доминик. Видел же, но не обратил достаточно внимания, что тот выглядит крайне усталым и утомленным от самой жизни. И сейчас, когда Доминик решил вопрос с введением дочерей своей наложницы в фамилию, жить ему стало просто незачем.

Глядя на зеленую корону Юпитера, Десмонд вдохнул свежего ночного воздуха.

Слишком много потерь за последние дни. Сыновья, внуки и внучки… Дом Рейнар истончался, исчезая словно на глазах. И Десмонд чувствовал, как сила фамилии стремительно утекает, как будто песок сквозь пальцы.

Пока Десмонд смотрел в небо, внизу, во дворе, уже намечалась рабочая суета. Гильдейский механик, судя по его форменной ливрее, вместе с дворецким и садовником откатывали машину от крыльца, убирали созданный беспорядок, собирали осколки фар, подбирали отвалившийся бампер и хромированную решетку.

Десмонд, глядя на суету персонала с разбитой машиной невидящим взглядом, через коммуникатор вызвал капитана своей личной гвардии. Ждать его пришлось недолго. Когда длинный серебристый мобиль Кайдена, с так модным сейчас среди молодежи Европы открытым верхом, откатили в гараж, на дальнем конце улицы уже показался свет фар. Несколько секунд, и темная машина с черно-зеленым щитом Дома Рейнар на капоте заехала в ворота.

Седой Вальдер, вот уже более полусотни лет бессменный капитан личной гвардии Дома Рейнар, выскочил из машины и сразу увидел герцога на балконе. И замер, когда Десмонд сделал ему знак подождать. После чего старый герцог развернулся и вышел с террасы. Широким шагом Десмонд прошел по галерее второго этажа и остановился у испуганной от его появления прислуги, убиравшей следы разлитого в гостиной вина и осколки разбитых бутылок.

– Где Кайден? – поинтересовался Десмонд у ближайшей оцепеневшей горничной.

– У себя в покоях, достопочтенный, – склонилась в низком поклоне девушка. Учитывая, что она и так стояла на коленях, вытирая разлитое вино, при поклоне она лбом коснулась пола.

– Проводи.

Испуганно дернувшись, горничная вскочила и повела Десмонда к комнатам Кайдена. Здесь герцог коротким жестом отправил горничную прочь, сам же без задержек распахнул двери. На комнату был наложен шумовой полог, так что безмолвие коридора, едва Десмонд перешагнул порог, одномоментно сменились громкими звуками.

В первой комнате, в большой зале, расположилось человек пять – все молодые, в мундирах гимназистов и костюмах студиозов. Время они проводили с вином, песнями и плясками, любуясь на извивающуюся на столе полуголую распутную деву.

И почти все, в том числе и дева, едва герцог шагнул в комнату, замерли. Все кроме одного студиоза – тот, отвернувшийся от двери, продолжал рассказывать смешную историю, сейчас нелепо звучащую в наступившей тишине. Впрочем, пьяный рассказчик на это внимания не обращал. Но и заткнулся он почти сразу, звучно хакнув вышибленным воздухом после ощутимого тычка в бок. Не обращая никакого внимания на гостей Кайдена, старый герцог прошел через комнаты и вошел в спальню.

Широко распахнув дверь, на пороге он невольно замер. Открывшаяся его взору картина вполне соответствовала недавней тенденции гиперреализма в живописи, набирающей популярность в Европе: реалистичное и правдивое изображение гламурного прожигания жизни, вульгарной роскоши с привкусом порока.

В центре спальни, на огромной круглой кровати, в любовном экстазе слились двое. На спине, прижимая к груди колени сведенных вместе ног, возлежала, извиваясь и сжимая в ладонях простынь, прекрасная Филиппа, баронесса Бланшфор. Хорошо известная всей Европе своими статями, привлекательностью и истинно лангобардским темпераментом.

Над Филиппой, словно укрощающий богиню античный герой, возвышался, стоя на коленях, Кайден Доминик Альба из Дома Рейнар. Пепельноволосый юноша одной рукой, словно поводья, держал Филиппу за щиколотки сведенных вместе ног, а во второй, в поднятой будто с флагом руке, у него была пузатая бутылка игристого вина. Как раз сейчас Кайден картинно клонился назад, словно объезжающий строптивую лошадь наездник. И с азартным возгласом он перевернул бутылку: пенистый искрящийся напиток полился прямо на баронессу, придавая влажного блеска всей картине сплетенных обнаженных тел.

– Ах! Ах! А-а-ах! – стонала Филиппа, широко раскинув руки, еще сильнее сжимая и сбивая забрызганную вином простынь.

Кайден сделал паузу в ритме движения. Переведя дыхание, юноша сделал несколько глотков вина. С шипением напиток вспенился, потек у него по подбородку, капая на грудь и искристо проливаясь дальше на мокрую от пота и вина Филиппу.

– Allez, allez, mon cher! Allez! – реагируя на его остановку, выдохнула в нетерпении томления Филиппа.

Освобождая щиколотки от захвата Кайдена, баронесса резко раздвинула и широко развела ноги продемонстрировав растяжку гимнастки. Кайден возмущенно фыркнул, выплевывая вино, а Филиппа уже требовательно обхватила его бедрами, сплетая ноги за спиной.

– Ох! Ох! О-о-ох… ох… – уже вскрикивала Филиппа, притягивая к себе Кайдена и задавая темп.

Когда юноша прянул вперед и обнял ее, она упруго выгнулась дугой, притягивая его к себе. Филиппа даже вцепилась ему в длинные пепельные волосы, ища губы для поцелуя. Но Кайден роль укротителя отдавать не желал. Отстранившись от обнимающей его баронессы, он подхватил ее под бедро, с уверенной резкостью переворачивая на живот.

Меняя позу, Филиппа широко раскрытыми, но невидящими глазами скользнула по комнате. Впрочем, ее взгляд, затуманенный вином и наслаждением, все же сначала зацепился, а после сфокусировался на фигуре герцога. Кайден, навалившись на баронессу сверху, продолжил ритмично двигаться, комнату вновь оглашали звучные шлепки мокрых тел. Но Филиппа уже не реагировала, вырвавшись из томной неги. Она трезвела буквально на глазах, понимая, кого видит перед собой.

И окончательно уверившись, что герцог де Рейнар на пороге – это реальность, а не мираж, баронесса тоненько и испуганно взвизгнула. Кайден даже не обратил на это внимания. Не желая прекращать волнительное торжество плоти, он отбросил бутылку на кровать, и обеими руками крепко сжал и потянул Филиппу за ягодицы, заставляя встать на колени.

Филиппа же, вместо того чтобы упасть лицом в подушку, попыталась соскочить с кровати. На локтях она ползла вперед, подминая под себя простынь и подушки. Кайден ее не отпускал, притягивая к себе и воспринимая происходящее, как продолжение любовной игры. Более того, навалившись сверху, юноша, пьяно бормоча, пытался целовать ее в шею.

– Кайден, милый… обернись! Кайден, мы не одни… – наконец, обретя дар голоса, тонко заголосила Филиппа.

– Пшли вон! – Кайден и не подумал оборачиваться. Более того, подхватив с мокрой простыни полупустую бутылку, он не глядя швырнул ее в сторону двери. Не глядя, но очень точно пузатая бутылка полетела прямо в незваного гостя.

Герцогу потребовалось всего мгновение – быстрое движение большого пальца, переворачивающее перстень печаткой вниз, сжатый кулак, и материализовавшийся в его руке артефакторный меч взмахом описал широкую дугу, создавая импульсное силовое поле. Защитившее герцога не только от летящей в него бутылки, но и от сопровождающих ее полет искрящихся брызг.

С упругим шипящим звуком пузатая бутылка врезалась в щит и, мгновенно исчезнув с глаз, стремительно отлетела прочь – обратно и вверх. Врезалась бутыль в зеркало на потолке, разбивая его и разлетаясь на мириады осколков, которые посыпались на кровать. Филиппа, пользуясь тем, что Кайден отвлекся, наконец освободилась от хвата его рук. Не обращая внимания на мелкие порезы, на четвереньках скатилась с постели. Подхватив платье, она стремительно побежала к выходу из комнаты.

– Милорд, – на бегу она умудрилась даже продемонстрировать поклон герцогу.

Десмонд на баронессу и мельком не посмотрел. Он сейчас, с выражением презрительного омерзения, взирал на Кайдена. Пьяный юноша, который так и стоял на коленях посреди кровати, обернулся к нему. Балансируя при этом руками, пытался сохранить равновесие. Он потерял точку опоры в виде Филиппы и сохранять вертикальное положение ему теперь было непросто.

– Т-ты кто, во имя шерстежопого дьяболо, такой? – затуманенным опьянением взором осмотрел Кайден неожиданного визитера. – Эй, человек… ты б убрал свою ковырялку, ей же порезаться можно, – не очень внятно произнес Кайден, заметив артефакторный меч в руке незваного гостя.

– Я твой дед, Десмонд Веспасиан де Рейнар, – ровным голосом ответил герцог.

– П-поу! – невнятно то ли кашлянул, то ли удивился Кайден. – Дед? Надо же, к-какие люди и без охраны… Слушай, подожди за дверью, дед, будь добр, я вроде как еще не кончил… одно дело, ахах. Фили?.. – осмотрелся по сторонам Кайден в недоумении. – Фили, а ты где, mon amour?

Десмонд во время слов Кайдена лишь скривился. Понимая, что юноша пьян до такого состояния, что кроме удовлетворения животных инстинктов его не интересует больше ничего. И если Кайден сейчас осознает, что Филиппы рядом больше нет, он может просто рухнуть в мокрые простыни и заснуть мертвецким пьяным сном.

Отпустив меч, резким движением большого пальца Десмонд вернул перстень на место, заставив артефакторный клинок разматериализоваться, и быстрым широким шагом прошел к кровати, ступив сапогами прямо на простыни.

– Дед, а дед, ты вообще куда пре…

Кайден прервался на полуслове: герцог, чуть склонившись, кулаком ударил его в середину груди. Юноша хакнул, упал на спину и с широко открытыми глазами безуспешно пытался вздохнуть. Десмонд схватил его за волосы и грубо швырнул с кровати ближе к креслу, рядом с которым валялись детали снятой в спешке Кайденом одежды.

– Одевайся, – с металлом в голосе, добавив эха силы, произнес герцог.

Кайден, хотя и был юн и пьян, но он был сыном Альба и Максимилиана. Так что даже в таком состоянии на повеление голоса не отреагировал. Обычный человек от слов герцога замер бы, словно замороженный, но не Кайден. Резко и сипло выдохнув, он стряхнул с себя легкое оцепенение, собираясь сказать герцогу что-то резкое, но Десмонд уже был рядом. Массивный и широкоплечий, он надвигался на Кайдена, словно скала. Еще один удар в грудь, и поднявшийся было Кайден вновь рухнул на спину.

– Я сказал: одевайся! – уже без Голоса, но убедительным тоном повторил Десмонд.

Сквозь хрип Кайдена он услышал неубитый протест. Оглянувшись вокруг, старый герцог подошел к перевернутому столику, на котором, подготовленное слугами к прибытию юного господина, стояли подносы с фруктами, мясной нарезкой, свежими морепродуктами; поодаль таял лед из рассыпавшегося ведерка, из которого выкатилась неоткрытая пузатая бутылка игристого вина.

Откинув в сторону оказавшуюся на столике часть ажурного нижнего белья Филиппы, Десмонд забрал из опрокинутой мешанины накрытого столика короткий нож для разделки устриц. Также поднял с пола почти полное ведро со льдом и вернулся к обездвиженному вторым ударом Кайдену. Высыпав тающий лед ему на голову и грудь, Десмонд в тот же миг опустился рядом с ним на одно колено. И поймав взгляд юноши, не глядя вниз воткнул нож для устриц ему в бедро. Кайден, выпучив глаза от боли, глухо и истошно взвыл, но короткий тычок костяшками пальцев в кадык заставил его захлебнуться стоном.

– Или ты сейчас одеваешься сам, и едешь со мной… Либо же я выбью из тебя дух, после чего тебя оденут другие люди, и ты поедешь со мной в состоянии овоща. Твой выбор?

Все еще сипло шипя, безуспешно пытаясь вздохнуть широко открытым ртом, Кайден, постепенно сбрасывая пелену опьянения, все же немного пришел в себя. Мутным, но уже более-менее воспринимающим реальность взглядом он осмотрел склонившегося над ним герцога. Узнав и поняв наконец, кто перед ним, Кайден мелко покивал.

– Вот и хорошо. Одевайся и делай это быстро, – поднялся Десмонд на ноги и отошел к выходу из спальни.

Справившись с дыханием и самостоятельно вырвав нож из бедра, Кайден лишь мельком посмотрел на рану. Едва морщась, он начал одеваться, слегка пошатываясь при этом.

Выходили из спальни они вместе с Десмондом. Старый герцог шел позади Кайдена, изредка подгоняя его хлесткими окриками. Ни в зале, ни в остальных помещениях особняка приехавшей с Кайденом компании больше не было. Студиозы и привезенная ими дева были не так пьяны, и канцлера Палаты лордов узнали сразу. Скрывшись моментально как можно дальше и переживая лишь о том, чтобы он не запомнил их лиц. Исчезла и Филиппа, оставив после себя лишь валяющееся в спальне белье, туфли на шпильках и легкий аромат духов.

Пройдя через гостиную, не обращая внимания на прыснувших по стенам слуг, герцог вышел из особняка и, подгоняя Кайдена на ступенях крыльца, сел в открытую гвардейцем-водителем дверь мобиля. Капитан Вальдер проследил за тем, чтобы Кайден сел в машину с другой стороны.

– Куда мы едем? – глухо поинтересовался юноша, когда мобиль отъехал от особняка.

Десмонд после его слов поморщился – в салоне и так с появлением Кайдена повис густой алкогольный дух, а уж когда он открыл рот, нормально дышать стало невозможно.

Не отвечая сразу, Десмонд покрутил ручку стеклоподъемника, приспуская окно и впуская в салон свежий и чистый воздух.

– Мы едем домой, – произнес он, когда Кайден уже и не ждал ответа.

– Домой? – глуповато переспросил Кайден.

Десмонд не ответил.

– Эм… а "домой" - это куда? – поинтересовался Кайден чуть погодя.

– Мы отправляемся в замок Арль. Это на Юпитере, в Западной Варгрии. Фамильное гнездо Дома Рейнар, – пояснил Десмонд, не оборачиваясь к Кайдену.

Юноша после этих слов вздрогнул.

Во всей Империи, во всех ее благополучных городах и весях, а тем более на Европе, варгрийских всадников Врангарда боялись едва ли не больше, чем демонов Разлома. Потому что демоны и твари Разлома были где-то далеко, за чередой застав Пограничной стражи, а вот адских всадников варгарианских равнин, жутких некромансеров и безжалостных мясников, можно было встретить и в поселениях людей вживую.

– Зачем мы туда едем?

Кайден, ни разу не бывавший в Западной Варгрии, во Врангарде, явно испугался.

– Мы с тобой обратимся к духам предков по Реке Крови, – не соврал Десмонд.

– Зачем нам Река Крови? – шепотом спросил Кайден.

– Все мои истинные сыновья и внуки погибли два дня назад. Ты теперь – наследник титула, будущий глава фамилии. Тебе нужно засвидетельствовать богине и предкам свое почтение.

Кайден не ответил, в шоке от услышанного он потерял дар речи.

Десмонд на него по-прежнему не смотрел. Глядя в окно, старый герцог вдыхал свежий воздух и думал о том, что не только Кайден, но и сам он сегодня, после обращения к предкам в Посмертии, может не дожить до рассвета. Потому что Десмонд никогда не забывал, как и чьей именно кровью заплатил за свое возвышение не только на политическом Олимпе Империи, но и в иерархии фамилии. И Десмонд знал, что рано или поздно за свой поступок ему придется ответить.

Отмеренный Десмонду век пролетел довольно быстро. И похоже, настала пора отдавать долги. Впрочем, старый герцог намеревался еще побороться и надеялся, что сегодня не умрет.

Ведь все, что он делал в своей жизни, он делал только для возвышения фамилии. Предки, чьи души жили в Реке Крови Посмертия, это видели и знали, ибо сто девятнадцать лет назад он убил своего старшего брата прямо на алтаре рода.

Сейчас же настало время узнать, одобряют ли предки его действия.

Глава 3

Осознание себя возвращалось постепенно.

Я видел и чувствовал.

Я жил. Но жил как будто неполноценно, словно пребывал в состоянии полусна, отстраненно наблюдая за происходящим вокруг. Не чувствуя собственного тела, я сейчас парил как птица, наблюдая под собой картину времен начала эпох. Я следил за происходящим с высоты птичьего полета, но при этом воспринимал картину вплоть до мельчайших деталей.

Вплоть до мельчайших деталей и даже эмоций – я невесомо парил, наблюдал, чувствовал и видел, что бегущая рядом с людьми волчья стая находится в отчаянном положении. Худой матерый волк, много лет бывший бессменным вожаком, в недавней стычке потерял глаз и теперь держался ближе к двигающемуся последним человеку – самому сильному в племени. Самому сильному в племени людей, которое находилось в еще более отчаянном положении, чем волчья стая – волчата, в отличие от человеческих детей, хотя бы имели острые зубы и могли умереть сражаясь.

Они, конечно, сцепились бы – люди и варгрийские волки – варги, волколаки. Лютые враги, они бы уже рвали бы друг друга мечами и когтями, кололи копьями и рвали зубами, пробивали стрелами.

Люди и волки давно сражались, если бы не преследовавшие их демонические твари другого мира, лезшие из Разлома. И именно поэтому бегущий последним человек, такой же седой и матерый, как волчий вожак, лишь потрепал по холке огромного зверя, позволяя занять место рядом.

Конец был близок. Все это понимали. И люди, и волки были истощены голодом, ранами; люди, кроме усталости, несли с собой детей. Старики и раненые из племени людей, как и самые ослабевшие волки, уже давно остались позади. Пытаясь своими жизнями купить сородичам, бегущим от нового, открывшегося в земле шрама Разлома, хоть капельку времени.

Это произошло тогда, когда еще была надежда на спасение. Сейчас же, когда демоны загнали беглецов к реке, все – и люди, и варги, все понимали, что бег – лишь агония. Все они знали, что и впереди, и слева, и справа изгибающаяся излучиной Великая река, которую истощенным беглецам с погоней на плечах не переплыть. Демонические твари же прекращать преследование не собирались – стылый вой то и дело слышался позади. Раздаваясь все ближе и ближе.

– Туда! – крикнул вдруг человек-вождь и показал бегущим впереди людям на путь вдоль леса. Ведущий на скальный, озаренный сиянием утес – на место, куда никогда не ступала нога обычного человека. В точку концентрации Сияния. Не Сияния неба, а Сияния земли – туда, где в скальной породе жили медленно убивающие людей зеленые кристаллы лириума, озаряющие округу слабым изумрудным мерцанием.

Место, к которому никто из обычных людей, кроме жрецов Морриган, не имел права подходить под страхом смерти. Впрочем, во время появления шрама Разлома попробовавшие остановить демонов жрецы погибли первыми. И сейчас больше никто не мог запретить вождю позволить умереть так, как он того пожелает.

Авангард демонических тварей настиг беглецов у самого подножия озаренного Сиянием холма. Первый из преследующих демонов, выскочив наперерез из подлеска, врубился в середину вереницы людей и волков. После него из чащи выскочили еще три демона. Страшные и опасные, в полтора раза выше человеческого роста, твари ломали кости ударами тяжелых копыт, разрывали когтями шкуры волков, втаптывая их в землю. Женщины, несущие детей, бежали вперед, подгоняемые криками, мужчины останавливались и умирали с оружием в руках, выкупая своими жизнями остальным немного времени.

– Вперед, вперед! – закричал чудом выживший вождь племени, проломив последнему демону, которого обездвижили сразу десяток людей и варгов, череп булавой. Люди с волками поднимались с земли и продолжили бежать, оставив за собой страшный след из изломанных и окровавленных тел. Кристаллов сияния, возле которых находился каменный алтарь Морриган, достигло меньше половины беглецов. Считанная горстка людей и волков – все окровавленные, искалеченные.

Алтарь находился прямо под вырубленной в скальном массиве статуи богини, и вокруг него собрались последние беглецы-мужчины. Оставаясь прикрывать обход тех женщин и детей, кто тянулся вниз по незаметной тропе к берегу реки. Волки все до единого остались на месте, почувствовав, что выжившие мужчины собираются принять здесь свой последний бой.

Матерый волк, вожак племени, собирался было затянуть последнюю песнь, но не стал: он недоуменно смотрел на вожака племени людей. Который достал нож и полоснул себе вдоль по руке – от запястья до локтевого сгиба, взрезая вены. Варг не понимал, зачем рвать стальным когтем себя, когда его можно попробовать воткнуть в демонов.

Вождь людей же протянул руку, из которой хлестала кровь, над кристаллами алтаря.

– Моя кровь останется на моей земле! Приди же и прими мою жертву, дева Морриган! – обратился к богине вождь.

И богиня пришла.

Я чувствовал ее присутствие – чувствовал, как меня словно мягкими крыльями подхватывает, все выше поднимая в воздух. И от касаний вороньих крыльев к моему телу постепенно возвращалась чувствительность.

При этом все так же с высоты птичьего полета я видел, как вместо того, чтобы превратиться в нежить, принесшие себя в жертву мужчины, наделенные силой богини, в алтарном круге дают отпор демонам. Видел, как на месте круга силы появляется поселение, вырастающее в замок. Видел, как ширятся владения племени, народа, варгрийской нации, породнившихся кровью с варгами людей; смотрел, как вырастают массивные башни замка Арль, как двигаются по Врангарду колонны воинов и стаи варгов, как трепещут черно-зеленые знамена на флагштоках.

Сквозь мелькающие столетия я видел историю варгарианцев и видел историю дома Рейнар – с того самого момента открытия второго и третьего шрамов Разлома, разделившего Запад и Восток Септиколии.

И я видел все это уже второй раз – первый раз было во время испытания посвящения, когда я принял силу Сияния. Сейчас же я видел все это второй раз…

Почему?

Осознанные мысли, чувства, эмоции и осознание возвращались постепенно. Сначала меня отпустила фокусировка на истории народа и фамилии, и я понемногу начал ощущать собственное тело.

А потом я понял и вспомнил, кто я такой.

Толстая каменная плита подо мной легко вибрировала, в голове раздавался шепот тысячи голосов; перед внутренним взором мелькали множества призрачных лиц, взглядов, осколков образов минувших поколений и эпох. Все это обволакивало меня теплым ветром родной энергии – Река Крови рода Рейнар прощалась и отпускала в мир живых меня, Доминика Веспасиана из Дома Рейнар.

После того, как осознал себя вернувшимся из Посмертия в мир живых, вернулись и воспоминания: детство, юность, гимназия, Имперский Лицей и Корпус Спарты, доблесть и трусость, штандарты легионов и гербы индигетов, война и мир, пыль военных дорог и белоснежные одеяния светских приемов, страдания и наслаждения, скандалы и почести, и… смерть?

Вот только как я умер? Это воспоминание было преградой, стеной, которую было сложно сломать. Пытаясь вспомнить, как именно покинул бренный мир, я распахнул глаза. В этот самый момент я, впервые за время, прошедшее с осознания себя, вздохнул. Поняв вдруг, что это мой первый самостоятельный вдох после того, как я вернулся по Реке Крови из Посмертия, воскреснув на родовом алтаре.

То, что я в замке Арль – в родовом гнезде Дома Рейнар, сомнений никаких: на потолке искусно выполненный, непроглядно черный силуэт ворона. Ворон Дома Рейнар – единственной варгрийской фамилии индигетов, которая вместо изображения лютого северного волка, варга, использует в гербе крылья ворона.

Знак девы Морриган, покровительствующей нам богини.

Силуэт ворона был настолько темен, что казалось поглощал свет. Он выглядел самым настоящим черным провалом в иной план бытия. Но по самому краю крылья ворона были подсвечены мягким зеленым светом – знак касания девы Морриган, триединой хранительницы любви, жизни и смерти.

Зеленые лоскутья отблесков Сияния мерцали и по стенам – алтарный зал Дома Рейнар, вырубленный глубоко в скале, находился в центре Источника, в одном из богатейших месторождений кристаллов зеленого лириума на Юпитере.

Голос памяти между тем стих, в зале повисла полная звенящая тишина; защита алтарного круга погасла, как и зеленый отсвет очертаний крыльев ворона. Богиня ушла, забрав с собой освещающий крылья отблеск. Но при этом на несколько мгновений в центре непроглядного мрака силуэта ворона загорелись очертания моего личного герба – знак пробуждения крови, возвращения в этот мир.

Я пошевелил пальцами – надо же, как приятно может быть элементарное действо. Особенно когда ты… Сколько лет, интересно, я провел в полумраке забытья?

Глядя на пятно мрака на куполе зала, я вспоминал. Словно блок стоял – сохраняя мне рассудок, отодвигая момент, когда я вспомню момент своей смерти. Я знал, чувствовал, как умирал – казалось, это произошло совсем недавно; знал, что это случилось, но не мог вспомнить как именно.

Нет, уже мог.

– Десмонд, – практически беззвучно пробормотал, даже прохрипел я.

Десмонд. Меня убил мой собственный брат. Убил здесь, в этом самом зале, подлым ударом в спину. И умирая, я сумел оглянуться, посмотреть ему в глаза.

– Прости, брат, – эхом в памяти прозвучали сказанные им тогда, в момент удара в спину, слова.

Так.

А это было и не эхо – голос определенно Десмонда. Но этот голос совсем не тот звонкий и молодой, что прозвучал, как казалось совсем недавно, под сводами этого зала.

Сжав кулаки, я поочередно напряг мышцы рук, ног; пошевелился, чувствуя, как в тело возвращается чувствительность. И только окончательно придя в себя, я приподнялся и сел на каменной плите алтаря.

– Прости, брат, – снова повторил Десмонд.

Он изменился. Я помнил его двадцатисемилетним, полным сил и энергии. Сейчас же передо мной стоял пусть и внушительного вида, полный силы, широкоплечий, но… старый человек.

Это же сколько же лет прошло?

– Сто девятнадцать лет, – ответил он на мой невысказанный вопрос.

«Сто девятнадцать лет», – замер даже я от навалившегося осознания.

Вернувшуюся было в тело жизнь, радость от вернувшихся ощущений, словно перерубили топором, почти оборвав связь с реальность. У меня же через неделю… через неделю, только сто девятнадцать лет назад должна была состояться свадьба…

Подавив импульс задать вопрос Десмонду, я промолчал. Сто девятнадцать лет – вряд ли Джессика меня ждала столько времени. Даже если и ждала, мы немного разминулись в реке времени – ей сейчас уже сто сорок шесть.

От осознания того, сколько времени я провел в Посмертии, впал в прострацию. Несколько долгих секунд я даже не дышал, пытаясь оценить услышанное. И только после этого почувствовал, что сжал кулаки настолько сильно, что ногти впились в кожу. Разумом понимая, но сердцем не желая воспринимать услышанное, я впал в странное оцепенение. Через которое, чувствуя, но не обращая внимания на боль, опустил взгляд и принялся рассматривать сжатые кулаки.

Не мои руки. Раскрыв ладони, я посмотрел на длинные и тонкие холеные пальцы, на ухоженные, также длинные (вот почему больно было) ногти. Причем ногти, некоторые из которых были покрашены в черный цвет.

Это так модно сейчас у молодежи? В мое время такого не было.

Не обращая внимания на Десмонда, пока не обращая внимания, я рассматривал руки и ноги своего нового тела. Юнец, причем… не то чтобы женоподобный, нет. Но очень уж… прилизанный. Нет, и в мое время мы щеголяли эпатажным внешним видом, но тогда все же мода более выраженно делилась на моду мужскую и моду женскую. Но сейчас, глядя на эти длинные ногти, на аляповатый красный цвет пиджака, на V-образный, растянутый почти до пупка вырез футболки, через который видно голую грудь и крупную золотую цепь, подкатанные почти до колен узкие, обтягивающие ноги штаны… я немного растерялся.

Так, как я сейчас одет, в мое время могла бы выглядеть куртизанка из борделей Антверпена, Амальфи или Любека. А вот в Спарте или в Новогороде такую одежду даже у куртизанки бы не поняли. Не говоря уже о… Вдруг, я почувствовал слабое касание по щекам, как будто теплый ветерок подул. Касание, и эхо эмоций – спокойно-уверенных, покровительственных.

«Ну да, ну да. Понятно все, умолкаю», – подумал я, вспомнив, как на нашу молодежную моду реагировало старшее поколение. Которое, памятью предков, сейчас мне об этом отчетливо напомнило, устыдив мое брюзжание при виде внешнего вида моего нового тела.

Но, кроме эха памяти предков, было и еще кое-что, отчего оказалось легко отставить мысли о своем внешнем виде в сторону. Потому что в тот момент, когда я присел и опустил взгляд, осматривая себя, заметил, как в поле зрения мелькнули пепельные волосы.

Ни у кого в Доме Рейнар не было таких светлых волос. Кровь варгов – не водица, и все члены нашей фамилии, в мое время, были с темными как ночь волосами.

Так. А я вообще теперь кто?

– Это… кто? – поднял я взгляд на Десмонда, разведя руки в стороны.

– Это теперь ты.

– Дес, не делай из меня идиота и ответь на вопрос.

– Еще час назад это был мой… внук. Кайден Доминик Альба, наследник титула и будущий глава Дома Рейнар.

Кайден Доминик Альба. Альба. Великий Дом – чья кровь, получается, оказалась сильнее крови Рейнаров. Вот и разгадка светлых пепельных волос. У Альба, правда, волосы были белоснежными, как снег вершин Варгрийского хребта.

Кровь фамилий Рейнар и Альба вместе, надо же. Кто бы мог подумать. В результате и получилось у меня на голове такое пепельно-сизое недоразумение.

– Твой внук?

– Это долгая история, и я готов тебе ее рассказать.

– Кайден Доминик Альба… ты назвал сына моим именем?

– Да. Младшего сына.

– Что ты сказал отцу?

Десмонд открыл было рот, и… закрыл. Глубоко вздохнув, он попытался собраться с силами, снова открыл рот… и снова закрыл.

Я вопрос повторять не стал. Опустив взгляд еще раз, осмотрел себя. Спрыгнул с алтаря, опустился на корточки и одну за другой раскатал штанины так, что они теперь не оголяли щиколотки. Снял с шеи золотую цепь, жалея, что рядом нет ножниц – хотелось обрезать эту странную косу на голове. Нет, я без предубеждения к длинным волосам, в Гильдии авантюристов те же ведьмаки с длинными хвостами ходят, как и половина охотников; но не так же фигурно выбривать, как гриву у ухоженного скакового жеребца? Боже, еще и несколько тонких длинных косичек заплетено…

Выполнив весь набор действий, который в ситуации позволил мне хоть чуточку избавиться от аляповатости в облике, я принялся аккуратно ходить взад-вперед. Делая вид, что волнуюсь.

Сам же слушал свое тело. И с каждым шагом мне становилось все грустнее и грустнее. Тело теперь было полностью мое, я его чувствовал и двигался вполне плавно. На чужой взгляд – на взгляд обычного человека, двигался я плавно… Сам себе я же казался неуклюжим пьяным клоуном, который впервые попробовал передвигаться на ходулях.

Попытался сформировать пару знаков – пальцы даже не гнулись; разворачиваясь, обозначил намек на боевой пируэт девятого круга, но в нужном моменте даже до уровня четвертого не повернулся.

Навыки знаний со мной остались, вот только новое тело не было к ним готово. И зная, как воззвать к силе, способной сжечь сотню демонов, я сейчас даже против десятка легионеров пехоты не выстою в тренировочном бою. Против десятка – пфф, мне бы и с одним справиться.

Я не готов. Мое тело не готово.

Это тело юнца, не прошедшего ни посвящения, ни принявшего Сияние.

Я вдруг отчетливо почувствовал себя беззащитным и голым. Ни щит поставить, ни знак простейший сформировать. Силы – пшик. Нетренированные мышцы не слушаются, отзвука Сияния не ощущаю. И если я попробую применить что-то из прежних навыков… Спешите видеть: гвоздь сезона, юный Кайден Альба Рейнар пытается показать боевую связку девятого круга, и у него ничего не выходит! Как вы думаете, почему?

Я зачем-то снова попробовал потянуться к силе Сияния – молчание. Уже не утаивая оценку возможностей нового тела от Десмонда, спустил пиджак с левого плеча – кожа чистая, метки варга нет. Как так?

Этот Кайден…

Этот я…

Я…

Это теперь "не этот Кайден", не "тот парень", а "я" – сказал я сам себе, заставляя принять новое мироощущение. И я почему-то еще даже адской боли от Когтя варга не отведал – хотя буквально каждому европейцу известно, что любой Рейнар пробует на вкус адское пламя раньше, чем начинает сосать материнскую грудь.

Поведя плечом, надев пиджак обратно, я пристально смотрел на младшего брата, который за минувший век так сильно изменился. Не думаю, что он вызывал из Посмертия именно меня – кому суждено вернуться, решает… а я и не знаю, кто решает. Может быть коллективный разум предков фамилии, может воля богини, может быть коллегиально. Никто этого не знает – после возвращения воспоминания о Посмертии стерты. Не врут семейные и национальные предания, не врут.

Я глубоко вздохнул.

Сейчас передо мной стоял младший брат, который когда-то меня убил. Но это тогда Дес мне был младшим братом, сознательно отказавшимся от магии слабосилком во владении, но подающим надежды в политике; сейчас же он – судя по мундиру с пурпурными лентами в золотой тесьме, канцлер Палаты Лордов.

Надо же. Первый человек Септиколии – вне императорских земель, конечно же.

Глыба просто. Скала.

Кто бы мог подумать. Нет, я конечно знал, что в искусстве интриг Дес невероятно талантлив, но добиться подобного выходцу из Дома Рейнар, причем за одну жизнь, всего за сто девятнадцать лет…. Невероятно.

И я уверен, что вернул Десмонд меня не за тем, чтобы попросить прощения – а вернул определенно как инструмент, который должен ему помочь подняться на очередную ступень.

Инструмент, кстати, в лице меня был категорически против. Но для того, чтобы об этом заявить – делом, а не словом, мне нужно для начала хотя бы понять, куда я попал и зачем Десмонд обратился к Реке Крови предков. Понять, что за нужда заставила его отправить в Посмертие собственного внука?

Между тем Десмонд, под моим внимательным взглядом, сухо сглотнул.

– Так что ты сказал отцу… брат? – посмотрел я ему в глаза.

От слова "брат" Десмонд заметно вздрогнул.

– Я сказал, что убил тебя в честном поединке.

– Ты. Сказал. Что убил меня… В честном поединке, – раздельно, все еще осмысливая услышанное, говорил я, шаг за шагом подходя к нему ближе.

Одно откровение за другим – не знаю даже, что меня больше поразило. То, что Дес стал канцлером Палаты лордов, или то, что он так нагло соврал отцу.

– Да. Я сказал, что убил тебя в честном поединке.

– Какая же ты мразь. Брат.

– Я сделал это ради благополучия Дома! И сделал это ради…

Десмонд прервался на полуслове – хакнув, он согнулся, прижав руки к животу.

А парнишка этот… Кайден, хоть и разодет как шлюха из-под красных фонарей Любека, физически – для еще не принявшего посвящение, подготовлен неплохо. Явно прошел полный курс трансмутации и занимался с хорошими, если не лучшими мастерами меча.

"Неплохо" – в смысле недосягаемо для обычного человека. Но не для индигета первого сословия и тем более не для той планки умений первого меча Запада, на которой я закончил жизнь.

– Я сделал это ради… – вновь заговорил Десмонд.

Я снова ударил его. Несколько раз, а завершающий апперкот в подбородок заставил Десмонда замолчать. Пошатнувшись, он с трудом удержался на ногах.

– Молчи, лучше. Брат, – сказал я, как плюнул. – Молчи, а то не все твои зубы доживут до намечающегося нашего с тобой серьезного разговора.

Кулаки непроизвольно сжимались и разжимались. Страсть как хотелось кого-нибудь убить.

– Я! Сделал это! Во имя благополучия нашего… – Десмонд выпрямился и ощерился, показав окровавленные из-за рассеченных десен зубы.

Вот упрямый, а?

Договорить я ему не дал. Носком ботинка врезал в голень, обработал уже длинной серией ударов, как по манекену, и добавил пару раз коленом в голову. Десмонд едва не упал, пошатнувшись и присев на одно колено. Но не упал.

– Перед лицом богини и предков я попросил тебя молчать, – тяжело дыша, сквозь зубы произнес я. – Или я тебя сам здесь просто убью, а содержание нашего предстоящего важного разговора пройдет мимо меня.

Десмонд, скривившись, положил руку на колено, затем оттолкнулся, выпрямился и поднялся.

– Я не сопротивляюсь тебе, заметь. Я действовал в своем праве, и если ты продолжишь меня бить…

Хлесткий прямой удар, и действительно потерявший пару зубов (а я ведь предупреждал) Десмонд дернул головой. Отступать ему было уже некуда и затылком он ударился о каменную стену зала.

– Я тебя попросил молчать.

Избиение не имело никакого смысла. И я понимал, что Десмонд сейчас, через сто девятнадцать лет – единственная возможность узнать кусочек правды о происходящем там, в мире за пределом алтарного зала. Узнать о новых реалиях нового для меня времени.

Но в то же время я не хотел слышать его голос. Не хотел оставить последнее слово за ним – тем более последнее слово в оправдание воткнутого им мне в спину отравленного красным лириумом меча.

Десмонд всегда был упрямым, как и все в нашей семье. И никогда не терпел, когда кто-то в беседе с ним, по его мнению, неправ. Импульсный звук силового поля, резкий взмах руки, и я отпрыгнул от мелькнувшего перед лицом фамильного меча, который материализовался в руке Десмонда.

– Я сейчас сильнее тебя! Я понимаю твои чувства, но больше не позволю избивать себя как…

Мои возможности сейчас – смех по сравнению с правильно воспитанным и владеющим индигетом, прошедшим посвящение. Но кое-что от своего тела я все же добился – и мне, против Десмонда, который всю жизнь занимался политикой, а не войной, этого хватило.

Скользящим шагом, в раскачке маятника рвано меняя скорость движения, я врубился прямо в центр поставленного им силового щита. Кожу ожгло болью – я как будто протискивался среди острых шипов. Десмонда мой маневр застал врасплох, наверное, никогда не сталкивался с таким. Я же в полупируэте прошел совсем рядом с мечом, коснувшимся обжигающе холодным лезвием моей щеки – и через миг раздался сухой треск кости.

Десмонд глухо вскрикнул от боли и выронил из сломанной руки меч. А после, после моей подсечки, упал сам. Он сразу попытался подняться, но я вбил ступню ему в затылок, так что его лицо со звучным шлепком ткнулось в каменный пол.

– Не позволит он… позволялка за сто девятнадцать лет так и не выросла, – сплюнул я густую, ставшую красной слюну. Преодоление импульсного силового щита даром не прошло: кровь бежала из носа и из лопнувшей брови, во рту появился резкий медный привкус. Но это сейчас казалось настолько мелочью, что я даже почти не замечал.

Десмонд, хрипя – все же упрямство у Рейнаров в крови, вновь попытался подняться на четвереньки, и вновь – после того как я толкнул ступней его затылок, врезался лицом в каменный пол.

– Я спартанец, даже в этом хилом теле! – упав на колени рядом с ним, за волосы я поднял его голову, глядя в залитые кровью глаза. – Такой как ты может меня убить только исподтишка. Ты слышишь? Ты слышишь меня… брат?

Десмонд что-то прохрипел, а я опустил его голову и, выпрямившись, не справился с собой. Рванувшаяся ярость – «сто девятнадцать лет!» – захлестнула разум, и я несколько раз ударил его ногой. Совсем не сдерживаясь – на все имеющемся в новом теле силы. После пятого или шестого удара остановился. Тяжело дыша и сам уже хрипя, как после первого преодоления дистанции на полигоне новичков-кандидатов в Корпус.

Наклонившись, уперев руки в колени, постоял немного, приводя в порядок дыхание. Наблюдая при этом, как из носа на пол капают увесистые капли крови. Отдышавшись наконец, я выпрямился. Звучно выдохнув, развернулся и прошел к алтарю, вытирая текущую по лицу кровь.

– Достопочтенные, – положив окровавленные ладони на алтарь, склонил я голову. – Прошу простить, был немного несдержан.

Тысячи лиц предков взирали на меня из непроглядной тьмы глубины веков, зеленоватый отблеск света богини (вернувшейся и наблюдающей) вновь озарял крылья ворона и алтарь.

В ответ на мои слова предки, как и богиня, промолчали.

Надеюсь, не сильно я их оскорбил семейной разборкой. Еще раз низко поклонившись и предкам, и деве Морриган, я направился к выходу из алтарного зала. По пути подхватил за ногу бесчувственного Десмонда, потащив волоком.

Отпустил его сразу за порогом алтарного зала, так чтобы слуги могли подобрать. Уже в одиночку, не оборачиваясь, двинулся наверх по высоким, тысячелетним каменным ступеням: сердце фамилии, сердце Дома Рейнар, его родовой Источник и Алтарь, находились в глубоком, вырубленном в теле замковой скалы зале.

Наверху, в холле – куда выходила лестница из сердца горы, меня уже ждали. Кастелян замка, горничные, дворецкие, охрана, несколько варгрийских всадников – знакомая униформа и мундиры, незнакомые все лица. И все смотрели на меня в немом изумлении.

– Лорд Десмонд случайно упал с лестницы, потерял сознание и несколько зубов. Отправьте ему лекаря, он на пороге алтарного зала. Когда лорд придет в себя, скажите, что я жду его в… в его кабинете, – чуть было не сказал я "в своем кабинете".

Подумал немного и добавил:

– Пришлите ко мне, в кабинет лорда, цирюльника и портного. И еще лекаря, как только тот подлечит моего бр-р-ра… – осекся я вовремя, снова едва не совершив ошибку. –… моего бравого многоуважаемого деда. Выполнять.

Кастелян кивнул и без единого вопроса мне принялся отдавать указания. Я хотел было добавить, чтобы Десмонда привели в чувство побыстрее, но нужды в этом не было – движение и так началось стремительное, четкое и направленное. Лекарь, как оказалось, был среди комитета по встрече и уже почти бежал в сторону лестницы вниз.

– Ты, – ткнул я пальцем в абсолютно седого, с угольно-черным шрамом на лице варгрийца в форме адского всадника. – За мной.

И, даже не оглядываясь на возникшую за спиной суету, я двинулся к парадной лестнице. Лорды Врангарда, герцоги Дома Рейнар, в своем фамильном замке традиционно занимали кабинет в Восточной башне. Я, пока не умер от руки Десмонда, также, как и многие герцоги до меня, жил и работал там. Не думаю, что Десмонд решил сломать традицию.

Миновав первый широкий пролет парадной лестницы, я замер.

«Дьяболо!» – беззвучно и мысленно выругался я, увидев на лестнице двух девочек-близняшек лет тринадцати-четырнадцати. Обе с широко раскрытыми глазами, полными ужаса, обе не отрываясь смотрели на меня.

Хм. Судя по всему, близняшки и мои сестры: темные волосы, широкие скулы, знакомый разлет бровей, миндалевидные глаза с изумрудной, цвета июньской зелени яркой радужкой – узнаваемые не только во всей Септиколии, но и во всем обитаемом мире черты Рейнаров.

Не очень удачное время и вид для встречи с младшими членами фамилии – я растрепанный, весь в крови. Старшие не должны так показываться младшим. Правда, совсем скоро я узнал, что девочки – не Младшие, а Старшие фамилии. Причем принятые в род Десмондом только сегодня. Он, как оказалось, сделал это в алтарном зале прямо перед тем, как отправить своего внука в Посмертие, открывая моей душе путь возвращения. Сейчас же я жил еще в старой системе координат – думая, что фамилия наша, как и раньше, раскидистое ветвистое древо.

– Миледи, прошу простить мой неподобающий вид, – кивнул я юным близняшкам. – Давайте сделаем вид, что ни я вас, ни вы меня не видели, – нашел я, как показалось, оптимальный вариант в данной ситуации и двинулся наверх.

Близняшки одновременно опустили глаза в пол, я сразу же прошел мимо. Прошел мимо них и седовласый капитан гвардии, двигающийся за мной бесшумной тенью.

«Сто девятнадцать лет!» – с каждым шагом билось в висках понимание, пока я поднимался наверх.

Понимание того, что пусть я и воскрес волей предков, вернувших в мир мою душу по Реки Крови, старый я, герцог Доминик Веспасиан де Рейнар, военный трибун, карающая длань Императора и первый меч Запада, для всех окружающих давным-давно умер.

Впрочем, на это – на "всех" мне было совершенно наплевать.

Я умер для Джессики. Для Джессики Агилар из Дома Лариан. С которой у нас через неделю, в моем неслучившемся будущем сто девятнадцать лет назад, должна была состояться свадьба.

И кое-кто, по имени Десмонд, за это заплатит. Определенно заплатит.

Вот только для начала мне нужно понять, насколько все плохо – раз уж Десмонд, зная, что я волей предков могу вернуться из Посмертия, обратился к богине и нашей Реке Крови за помощью.

Глава 4

Переступив порог кабинета, я прошел к окну, осматривая родные просторы на огромной излучине Великой реки, поблескивающей в свете Сияния далеко на горизонте. Услышав, как позади щелкнул замок, обернулся к вошедшему следом за мной и остановившемуся у двери седому варгрийцу.

– Имя?

– Вальдер.

– Должность?

– Капитан личной гвардии Дома Рейнар.

– Вальдер, у меня есть для тебя задание, – начав было говорить, я каждое слово произносил все тише и тише.

Ага, как же. Задание у меня есть – так он меня и послушал. Седой варгриец, с уродующим его лицо чернильным шрамом от адского огня (все остальные шрамы лекари умеют убирать, как не было), пусть внешне и демонстрировал почтение мне, как члену фамилии Рейнар, но… смотрел он четко над моим плечом, не глядя в глаза, а вид как полагается любому служаке имел лихой и крайне внимательный.

Все забываю в динамике событий, что я больше не герцог Доминик Веспасиан, а какая-то сизая приблуда. Тем более для варгрийских всадников. "Альба" в имени, конечно, добавит мне веского авторитета в Септиколии и на Европе (о Боги-боги-божечки, Великий Дом!), но точно не здесь, на Севере.

Любое мое указание для капитана – пустой звук. Нет, он конечно выслушает, начнет кипучую деятельность и даже выполнит что-то – но результат даст лишь после того, как мое указание одобрит истинный Рейнар, герцог Десмонд. А Десмонд, если мы сейчас с ним не договоримся, вполне может отдать приказ отправить меня обратно в Посмертие.

«М-да. И как в короткий срок завоевать расположение капитана адских всадников? Да проще простого», – усмехнулся я своим мыслям.

– Капитан. Дайте-ка посмотреть ваш варгрийский коготь, – приказным тоном попросил я.

Поколебавшись несколько мгновений, капитан, явно преодолевая внутренний протест, вытащил из ножен короткий меч, передавая его мне.

Знаменитый во всей Септиколии варгарианский клинок, вооружение адских всадников. Короткий, сантиметров в сорок; широкое, и изогнутое словно в пламени волнистое лезвие, массивная рукоять. В эфесе которой, удерживаемый артефакторный привязкой, в сфере пустоты плавает Око Силы – ограненный кристалл, заряженный лириумом.

Кристалл красного цвета.

К месторождениям красного лириума или пряности, кровавой пыли, сухой крови – как его только не называли, у северян доступа никогда не было. Свой красный лириум мы всегда добывали из крови демонов.

Поэтому адских всадников так и опасались, с… с долей нелюбви, так скажем. Мы, варгарианцы, мало того, что почитали некромантов и, будучи неупокоенными, причиняли много проблем после смерти (если не похоронить павшего по обряду), так мы еще и били демонических тварей их же оружием. Поэтому были в Империи – в основном в незнающих прорывов Европе и императорских землях Рима, те, кто ставил варгарианцев едва ли не на одну доску с демонами.

Приняв клинок, я держал его на ладонях и рассматривал. Относительно небольшие размеры и внешне непрактичный вид не могли обмануть: рукоять была артефакторная, и при нужде превращалась либо в короткое древко – делая из Когтя глефу, либо же в длинное, после чего в руках у всадника оказывалась пика. Кинжал, глефа или пика, которые из-за накопленной в кристалле лириума силы адского пламени могли пробить любой силовой щит или защитное поле.

Страшное оружие, смертельно опасное даже для индигетов. И этим самым оружием, сбросив пиджак, я один за другим сделал себе на плече три неглубоких надреза. Каждый из которых мгновенно наполнился живым адским пламенем красного лириума, заражающим раны.

Жгло немилосердно, но я позволил себе лишь дернуть уголком губ. И то сделал это демонстративно, показывая не отклик на боль, а неприязненное отношение к неподходящему времени и месту для нанесения метки.

Седой капитан смотрел на меня во все глаза – он начал понимать, что происходит.

Касание когтя, след варга – метка, отличающая адских всадников. У меня такая в прошлой жизни была. У Кайдена, хоть он и Рейнар, почему-то нет.

– Так нормально? – как ни в чем не бывало, не обращая внимания на горящие болью и огнем порезы, поинтересовался я, протягивая меч капитану.

Обычно касание когтя проводилось в торжественной обстановке, перед строем адских всадников и под взглядом Морриган и предков. Но у меня сейчас просто не было на это времени.

– Господин, – принимая клинок, преклонил колено Вальдер.

Капитан уже догадался, что я – это совсем не тот юноша, который спускался в подвал с Десмондом. Некромантия на Севере – спутница и подруга, а не жуткое пугало, как в остальном обитаемом мире. И возвращение из Посмертия здесь пусть и не обыденность, но воспринимается милостью богини, а не неведомой жутью.

Конечно, вслух никому и никогда капитан о своей догадке не скажет, и даже думать сам с собой об этом не будет. Но преклонял колено он только что не перед Кайденом, а перед одним из вернувшихся Рейнаров. А вот перед кем, кстати, он тоже меня никогда не спросит.

– Капитан. Прямо сейчас нужно отправить… в мое постоянное место жительства двух сообразительных гвардейцев. Пусть доберутся и просто ждут, больше им никаких указаний не давать. Если же герцог Десмонд спросит зачем они убыли, ему необходимо будет ответить, что я самолично дал им указание – в случае своего пленения в темнице замка, или в случае моей смерти, им необходимо отправиться в отделении Конгрегации и подробно рассказать обо всем, чему сегодня они стали свидетелями.

Я блефовал. Конечно, я бы никогда в жизни не стал связываться с Конгрегацией, тем более подводить под расследование фамилию. Но Десмонду придется поверить, что я готов сдать его инквизиторам. Гвардейцы пусть и не видели произошедшего в алтарном зале, но даже их косвенное свидетельство будет настолько красноречиво, что даже последний дурак из инквизиторов догадается, что здесь сегодня произошло. Догадался бы, конечно – ведь никто никому ничего рассказывать не будет.

– Будет сделано, милорд. Что-то еще?

– Да. Когда выйдете, взбодрите там народ, пусть цирюльник поскорее пошевелится.

Вальдер, когда разворачивался на каблуках, едва заметно улыбался. Явно довольный тем, что наконец кто-то из настоящих сынов фамилии Рейнар оказался в замке Арль.

Бодрить никого ему не пришлось – сразу после того, как капитан покинул кабинет, через дверь проехало сначала зеркало, потом человек шесть внесли наполненную мыльной водой медную ванну (как только затащили по лестнице), забежали девушки, помогающие цирюльнику и портному.

Раздевшись, я погрузился в теплую воду – откинувшись на удобную подушечку и отдавшись на волю оттиравших кровь девушек. Настоящие варгрийки – горящее в порезах на плече адское пламя их совсем не смущало. Какая-нибудь европейка уже в истерике бы билась, стремительно убегая прочь и не видя ничего перед собой.

Шрамы, впрочем, довольно скоро закрыл прибывший лекарь, использовав для этого щепотку лириума (зеленого) и короткую просьба-молитву Морриган. И вместо трех горящих алым пламенем порезов у меня на плече остались три угольно-черных шрама.

Навсегда остались.

После того как с меня смыли всю кровь, я вылез из ванной. Сразу же был вытерт, причесан, одет в белоснежный халат и усажен в кресло. Глядя на себя в зеркало, рассматривал незнакомого юношу. Пепельноволосый, скуластый, на вид даже… крайне надменный и дерзкий. Ну, это от Альба, определенно, у них вот это "лицо кирпича просит" – фамильное. Это не исправишь, но хотя бы прическу в порядок привести стоит, а то… эти выбритые виски и длинный хвост, словно конская грива, спускающийся за спину, дикость какая–то.

– Милорд, что будем…

– Коротко. Давай как у…

Сейчас надо что-нибудь придумать, при этом не выдать незнания новых местных реалий.

– Давай как у префекта претория стрижку. У этого, как его….

– Как у лорда Мстислава Воронцова?

– Да, – просто ответил я.

Надо же, один из Воронцовых – командующий императорской лейб-гвардией. Сто девятнадцать лет назад это была бесправная (в первом сословии) и потрепанная фамилия политических беженцев, а сейчас вот как… Долго же меня не было.

Цирюльник довольно быстро избавил меня от длинной гривы и смог изобразить на голове нечто вменяемое. И даже, судя по его скупым комментариям, при этом стильное, модное и молодежное.

– Вам очень идет, милорд, – подытожил он, после того как закончил.

Поблагодарив цирюльника, я переключился вниманием на портного. Который за время, пока я отмывал кровь, и приводил себя в вид не удивляющий зеркало, подогнал под меня темно-зеленую офицерскую форму гвардии Дома Рейнар, убрав по моей просьбе знаки различий.

Крой формы поменялся – чувствовались все же минувшие сто лет. Высокие и неудобные, но традиционные яловые сапоги (наконец-то, уж как мы этого ждали) сменили высокие и удобные шнурованные ботинки. Знаки различия переместились с воротника стойки на левую сторону груди. Причем стали не такими яркими – черный ворон Рейнаров теперь был вышит на зеленом, а не на белом щите, став практически незаметным. Ну, теперь можно без боязни и в Дикое Поле – усмехнулся я. Потому что теперь вражеским стрелкам сходу и не отличить, где офицер, а где рядовой боец, можно не бояться первой пули.

В тот момент, когда я полностью переоделся и знакомился с новым собой, в кабинет вошел Десмонд. Выглядел он немного помятым, но следы избиения исчезли. Да и без крови на одежде – переоделся. С появлением Десмонда и цирюльник, и портной кабинет спешно покинули, торопливо унося вместе с помощниками кресло, зеркала и прочие свои принадлежности. Ванную только оставили.

Десмонд прошел и мимо ванны, и мимо меня, даже не глянув. Посмотрел он на меня, только когда присел во главе рабочего стола, в кресло с высокой спинкой. Практически трон, с вороньими крыльями, словно нависающими сверху над сидевшим. Крылья, как будто напоминающие, кому именно Дом Рейнар и варги обязаны своим существованием.

У меня, кстати, такого вызывающе-внушительного кресла не было: я к этой мишуре показухи как-то равнодушен был.

– Ты точно свое место занял? – поинтересовался я, отвернувшись от зеркала.

Десмонд даже дернулся, как от удара. Он было напрягся и открыл рот что-то сказать, но я его опередил.

– Да ладно, ладно, сиди… пока, – махнул я рукой с показательным спокойствием, прерывая его едва начатую фразу.

Понятно, что он сейчас хотел сказать. Доминик Веспасиан, его старший брат и герцог де Рейнар – умер. И я сейчас всего лишь какой-то Кайден Доминик Альба. И во избежание недоразумений, нам на людях необходимо соблюдать субординацию, бла, бла-бла-бла, бла-бла, бла-бла. Десмонд всегда умел красиво и убедительно говорить. За это я его и любил.

Раньше, до самого момента смерти.

Сейчас же, при всей моей жгущей, клокочущей ненависти… Уверен, дела фамилии – если уж Десмонд обратился к Реке Крови, печальные. И он единственный сейчас человек, который может меня посвятить в нюансы происходящего. Правда, явно не во все нюансы – уверен, как только Десмонд сочтет, что дела Дома выправляются, он снова попытается… если и не убить, то избавиться от меня. И информацию сейчас наверняка мне будет выдавать дозированно.

Но все равно, пока он мне нужен. Как и я ему.

– Рассказывай. Бр-р-рат, – уже деловым тоном произнес я и подошел ближе к столу. – Желательно рассказывай с самого начала: куда я попал, что происходит, и зачем ты решил меня вытащить из Посмертия.

Десмонд скривился. Посидев немного, раздувая ноздри, он все же заговорил.

– Ты, Кайден Доминик Альба, мой внук. Я, герцог Десмонд Веспасиан де Рейнар, лорд-протектор Западной Варгрии, канцлер палаты лордов Сената и почетный префект Темной Стороны Европы. Это, – расстелил на столе карты Юпитера и Европы Десмонд, с заметными яркими зелеными пятнами территорий, – владения нашего Дома. Септиколия, Европа, Атлантида – на всех обитаемых землях появились территории под крылом ворона и когтями варгов, владения Дома Рейнаров…

– Вот давай нормально только, а? – прервал я его. – Мне, пожалуйста, без изысков, я как помнишь простой и тупой спартанец: мечом рублю, головой ем.

Вот не смог сдержаться – не люблю столь явную постановку в речи, он как агитку с бумаги читает. Пусть лучше перед Сенатом так красиво ртом работает, мне лучше краткую выжимку и все по существу.

Десмонд поморщился, но комментировать мои слова не стал.

– У нас, кроме всего прочего, помимо новых и старых земель, что было при тебе, в пользовании две шахты желтого лириума, а наша гвардия контролирует границы разлома не только здесь, в Западной Варгрии…

– Во Врангарде, – прервал я его. – В мое время эту землю называли Врангардом.

– Не только здесь, в Западной Варгрии, но и на юго-восточной границе Первого шрама, у Великой пустыни, – упрямо повторил Десмонд. Причем произнес фразу таким тоном, что в контексте я безошибочно прочитал: «Твое время закончилось сто девятнадцать лет назад».

Десмонд продолжал перечислить владения фамилии, словно бахвалился передо мной тем, чего он смог достичь за минувший век. Рассказывая в деталях, как Дом, под его неглупым и чутким управлением, прирос землями и имуществом.

– Мы сейчас по могуществу, – подытожил он, – уже стоим рядом с Великими Домами терран-индигетов. Еще несколько лет, и я планирую поднять вопрос о представлении Дому Рейнар постоянного членства в Палате лордов, и…

– Если все хорошо, зачем ты убил своего внука и призвал меня?

Десмонд тяжело вздохнул. Помолчал немного, а после заговорил совсем о другом.

– Мой младший сын. Доминик. К твоему сведению – он родился для того, чтобы ты смог вернуться. И в мир, и на свое место.

– Ой ли? – я буквально почувствовал лапшу на ушах.

– Да. Доминик должен был стать наследником, такова была моя воля.

– Но?..

– Но вместо того, чтобы принять предназначение, Доминик вышел из рода и вступил в ряды тамплиеров.

– Красный орден? – удивился я.

Орден Красной Розы, Красный орден, падшие ангелы – как только не называли ветвь рыцарей храма, обратившихся к силе красного лириума. И, в результате, внешним видом они не сильно и отличались от тварей Разлома – у них были такие же как у демонов горящие алым сиянием глаза.

– Нет.

– Обычный храмовник?

В мое время белые тамплиеры как-то… без уважения воспринимались. Парни в белых простынях, чья единственная заслуга в том, что они смогли сохранить сокровища ордена, которые унесли при бегстве со своей Терры.

– Сейчас белые храмовники взяли большую силу, – покачал головой Десмонд. – И называют себя Союзом Зерна и Стали. Орден белых тамплиеров, и объединенный Ганзейский союз. Они, в конгломерате, владеют землями и замками на всем Западе, а также в Варгрии и в Новогородской республике.

– То есть Доминик, такой негодник, по каким-то неведомым тебе причинам почему-то не захотел отправиться в Посмертие.

– Нет, – чуть было не оскалился Десмонд в ответ на мое насмешливое замечание.

– Каким образом же ты собирался сделать его наследником? Это ведь… третий твой сын?

– Да, третий сын. Ответ в твоем имени – я смог организовать его брак с Сесилией Альба.

– Так почему же ты призвал меня?

Помолчав немного, Десмонд начал рассказывать. О смерти нашего отца, о полном переходе власти к нему. О том, как он расширял владения и влияние фамилии; рассказывал о том, как смог получить в Дом невесту Альба, и о последовавшем сразу после падении Великого Дома белых львов, с разделом ставшего вдруг легкодоступным имущества. Вот откуда у нас две шахты желтого лириума, оказывается.

Десмонд говорил и говорил – расхваливая себя. К самому главному он перешел не сразу – сдавленно сообщив, что его сыновья и внуки погибли совсем недавно, во время прорыва демонов. Рассказал о том, что Кайден остался единственным наследником, единственным владеющим в семье. Рассказал, как сегодня ночью самоубился сын Десмонда, рыцарь-командор Доминик, вместе со своей женой Сесилией Альба.

Я слушал и едва скрывал удивление – Река Крови фамилии, оказывается, за последние дни получила много новой крови, ушедших в Посмертие.

Десмонд между тем рассказывал о том, что Доминик Кайдена не воспитывал, и «что выросло, то выросло»; рассказывал о моих сестрах-близняшках, дочерях Доминика от наложницы, принятых им сегодня в фамилию – которая, как оказалось, насчитывает теперь всего четырех (!) человек.

Рассказал мне Десмонд и о том, что Кайдена вот-вот вызовет на дуэль оскорбленный муж, барон Бланшфор, и о том, как он собирается помочь мне избежать дуэли. Десмонд говорил что-то еще, но глядя на карту новых владений и ресурсов Дома Рейнар, я уже не слушал.

– Корова, – прервал я его на полуслове.

– Что? – осекся Десмонд.

– Мы больше не волки. И не вороны. Мы – коровы.

В ответ на мои слова Десмонд ощерился, ноздри его раздувались. Но он промолчал, ожидая дальнейших комментариев.

– Брат, несмотря на то, что мое сердце справедливо, между прочим, полнится ненавистью к тебе за подлое убийство, я легко могу отбросить лишнее и спокойно проанализировать услышанное от тебя. И посмотреть на ситуацию совершенно холодно, предвзято и без эмоций. Свежим, так скажем, взглядом. Но даже глядя на ситуацию хладнокровным взглядом, единственное, что я могу заявить, как с чистого листа, это то, что ты… полный идиот. Прости, если обидел.

Десмонд, глядя на меня, молчал. Ждал продолжения.

– Ты убил меня потому, что видел в моем браке с Джессикой Агилар тупик развития фамилии. Ты так пекся о влиянии нашего дома, что пошел на братоубийство…

– Да!

– Не перебивай меня, – недовольно поморщился я. – Здесь, несмотря на яркие пурпурные помпончики на твоем мундире канцлера, я истинный герцог де Рейнар, а не ты.

Десмонд отвечать не стал, глядя на меня уже с нескрываемой злобой. Ну вот, что и требовалось доказать – если бы не острая нужда, никогда бы он в отмеренный ему век не призвал меня обратно из Посмертия.

Злится он, по взгляду вижу, ох как злится. Пусть. В то, что Десмонд собрался отдать мне власть и вернуть на потерянное место, я сразу не поверил ни на йоту. Человек, который вонзает в спину меч собственному брату ради удовлетворения личных амбиций, не может измениться. Даже за сто девятнадцать лет.

Но сейчас я нужен Десмонду, а Десмонд нужен мне. Впрочем, при этом никто не обязывает меня быть уважительным к его гордости.

– Так вот… о чем я? – дождался я, пока он опустит взгляд. – А говорю я о том, что ты видел стагнацию и угасание фамилии Рейнар в браке с маркизой Дженнифер Агилар из Дома Лариан, считая ее фамилию недостойной нашего Дома. И довольно неожиданным, неожиданным для меня способом тебе скажу, этот брак ты предотвратил…

– Я действовал во имя интересов фамилии!

– Десмонд. Брат. В отличие от тебя, я не идиот – и то, что ты действовал в интересах фамилии, как их представляешь, я понял с первого раза, когда ты пытался сказать мне об этом еще на алтаре. Ну давай посмотрим, что ты сделал в интересах фамилии? Гвардия Дома Рейнар, hellequin, внушающие ужас адские всадники и гроза всего обитаемого мира… где? Они, с твоего позволения, раскиданы по всем шрамам Разлома малыми отрядами. Сколько у тебя здесь и сейчас в замке гарнизона, хоть полсотни наберется?

Судя по взгляду Десмонда, даже полсотни всадников в замке не было.

– Наш дом, гордый и независимый Врангард, наша истинная земля… стал вдруг Западной Варгрией, подчиняющимся решениям Ассамблеи периферийным имперским округом. Как? Как ты это мог это допустить? Мы были воинской элитой, верными слугами Морриган и цепными псами Императора. Мы были теми, кто всегда мог открыто сказать веское слово против Великих Домов индигетов-терран, мы открывали ногой любые двери! Ты же…. Лорд-протектор, канцлер, почетный префект… это ведь все мишура. Ты променял нашу свободу на погоны и ленточки титулов. Тебя купили красивыми табличками на дверях кабинетов! Стеклянными бусами! Купили так, как когда-то наши предки покупали золото и лириум у батарнских варваров!

Скажи мне, брат, убивая меня, ты серьезно думал, что я совсем тупой? Ты думал, что я не умею в политику? Я пять лет провел в Корпусе, столько же в отрядах свободных охотников, а потом десять ошивался при дворе Великого Императора! Я убивал тварей разлома бок о бок с индигетами из Великих Домов и с ними же после плел интриги в столице и на форуме, и в альковах! Ты всерьез думал, что моя свадьба с Джессикой – лишь результат моей влюбленности? Когда я стал первым мечом Запада, мне предлагали в жены своих дочерей сразу три фамилии Великих Домов – и твой путь в Палату лордов я мог пройти гораздо раньше, не продавая нашу свободу. Но прежде, чем забраться на скалу, нужно решить, что ты там будешь делать!

Эти сто девятнадцать лет, за которые ты менял наши мечи и свободу на титулы, я бы потратил на то, чтобы увеличить нашу силу и защитить нашу свободу. Только так можно войти в число Великих Домов – обретя Силу, а не пришить помпончики к мундиру! Везут всегда только того, у кого палка в руке, а не того, кто красивее оделся! Ты идиот не потому, что преступил законы чести перед предками, когда убил меня на их глазах! Пусть, неприятность – для меня, но это твоя ошибка, это бывает. Ты идиот потому, что преступил законы чести, когда после падения Дома Альба начал дербанить их имущество! Конченый идиот!

Десмонд хотел было что–то сказать, но видимо, что-то увидел в моих глазах и промолчал. Правильно промолчал – открыл бы рот, мир живых имел бы шанс покинуть, я сейчас себя не очень контролировал.

– От звания Великого Дома нас сейчас отделяет дорога гораздо более длинная, чем в тот момент, когда ты мне ударил в спину. Более того, я не уверен, что та дорога, по которой идет наш Дом, не ведет к его уничтожению! Отвернувшись от императора, ты попытался встать на одну доску с пришлыми индигетами Терры… но они тебя не примут, максимум – похлопают по плечу за усердие. Ты теперь чужой – и для Сената, и для Ассамблеи, и для императора! Ты корова, которую накормили, а сейчас собираются доить.

Твои сыновья и внуки, которые все погибли меньше чем за неделю – ты думаешь, это случайно? Ты остался один из истинных Рейнаров, и ты досидишь свой век почетным префектом Темной стороны Европы в конуре, которую тебе выделят. Наших всадников уничтожат случайными ошибками, затыкая дыры при прорывах демонов, а меня или убьют – не просто так эта дуэль, или женят на ком-нибудь из Великого Дома. Только меня возьмут в оборот и загонят в чужую фамилию без прав и привилегий Дома Рейнар, а после приберут к рукам весь Врангард, затем заберут и подачки, что тебе накидали. В том числе и желтый лириум белых львов, который ты хапнул под шумок! Лорд-протектор, канцлер, префект… Ты для индигетов – забавная зверушка из провинциального болота, прирученный волк, которого можно нарядить в платьице, надеть красную шапочку и тыкать в него пальцем!

Длинный монолог неожиданно вымотал меня так, как дуэльный поединок с активным силовым щитом. Я тяжело дышал, мне не хватало воздуха – несмотря на бесстрастный вид и спокойный тон, я уж слишком перенервничал.

– Что там с моей дуэлью? – уже спокойным тоном поинтересовался я.

– Секунданты барона уже связались с нашим поверенным на Европе.

– Почему я об этом еще не знаю?

– Дуэли не будет.

– Почему не будет?

– Завтра ты пройдешь посвящение в Сиянии, время настало. Официально станешь первым сословием, и барон уже не будет иметь права потребовать с тебя…

– Чушь! – даже хлопнул я ладонями по столу. – Отдай мне мой коммуникатор и расскажи, кто из моего круга общения может стать моим секундантом.

– Бланшфор – умелый и опасный бретер.

– Брат. Ты зачем вызвал меня из Посмертия? Только честно.

– Спасти нашу фамилию от уничтожения.

– Молодец. А теперь заткнись и дай мне исправить все то, что ты за минувший век натворил. Дуэль – это дело чести. Тот, кто совершает проступок, за который его могут вызвать на дуэль, нарушает законы чести. И нарушая законы чести, нужно быть готовым отвечать за содеянное и иметь мужество ответить на вызов. В уклонении от вызова – чести нет. Ты слишком долго занимался политикой, брат, и по дороге потерял приверженность тем идеалам, которые делают нас, Дом Рейнар, избранниками богини и народа варгов. Если ты хочешь спасти наш Дом от уничтожения – бегать от дуэли это совсем не то, что нужно для этого делать.

– Барон, с большой долей вероятности, может тебя убить.

– Может быть именно для этого предки и вернули меня обратно по Реке Крови, – пожал я плечами. – Чтобы своей смертью я спас остатки чести нашего Дома. Не думал об этом?

Судя по глуповатому выражению лица Десмонда, об этом он совершенно не подумал.

– Если Бланшфор меня убьет, значит такова воля богини и провидения. Так коммуникатор мой где? Прикажи принести. И озаботься, пожалуйста, человеком, который хорошо знал Кайдена. Скажи ему, что я сильно ударился головой и полностью потерял память.

– У меня нет такого человека.

– Что значит нет? Твой внук один в заброшенной пещере рос?

– Нет такого человека, который может сохранить это в тайне. Тем более если Бланшфор тебя убьет, такой человек не потребуется.

– А если не убьет, потребуется. Выполни все, о чем я прошу и приказываю, и можешь проваливать на свою Темную сторону Европы дальше торговать нашей свободой в Палате лордов. Только всю ее не продай, пока я буду смотреть по сторонам и решать, как спасти нашу фамилию от забвения и позора… брат.

Каждый раз, когда я называл Десмонда братом, он вздрагивал – очень уж, в контексте, это оскорбительно и с нескрываемым презрением звучало. Но терпел.

– Ты не знаешь, что происходит. Все гораздо сложнее, чем ты думаешь…

– Удиви меня, – посмотрел я ему в глаза.

Десмонд замялся. На краткий миг, но мне этого хватило, чтобы понять – он что-то скрывает. Что-то очень серьезное. Не то, чтобы я в этом сомневался, просто получил очередное подтверждение.

Мое воскрешение из Реки Крови поставило его в невыгодное положение – уж, наверное, он надеялся на возвращение из забвения другого нашего предка.

– Ну же. Говори, что я должен знать?

– Это… долго и сложно. В несколько слов не объяснить, ведь с твоего ухода прошло больше ста лет, и ты просто не представляешь себе новые политические расклады, все нюансы и…

Стандартное бла-бла-бла, как я и думал. Он так может целый день мусолить разговор ни о чем.

– Мне наплевать, – прервал я Десмонда. – Наплевать на политические расклады, наплевать на тебя и на свою собственную жизнь тоже наплевать. Я уже умер, если ты не забыл. Но, если уж ты отдал жизнь своего внука, а Река Крови сочла именно меня достойным возвращения – то прими и смирись, что, вернувшись, я буду делать то, что считаю нужным, и делать это так, как считаю правильным. Ты понял?

– Ты делаешь большую ошибку, – с долей угрозы произнес он, сверкнув глазами, – и она дорого тебе будет…

Я широко улыбнулся. Ну вот, не зря перестраховывался.

– Десмонд. Пока мне сбривали недоразумение на голове, два варгрийца твоей гвардии уже отправились на Европу, в мой дом. И если я завтра не прибуду к ним, они отправятся в офис инквизиции и расскажут ищейкам Конгрегации кое-что, что тебе не понравится.

– Пфф… – фыркнул Десмонд. – Кто ты такой, чтобы тебя…

Расстегнув ворот, я распахнул китель и, оголив плечо, продемонстрировал ему метку адского пламени, похожую на шрам от удара волчьей лапы. Сам он, кстати, такую нанести так и не решился.

– Ты думаешь, брат, я не могу заставить старого варгрийского волка себя послушать? – посмотрел я Десмонду в глаза.

И на миг увидел там обреченность.

– Пойми, что политические расклады могли поменяться как угодно, но не поменялись законы чести, на которые равняются индигеты. И не поменялись традиции, по которым живут варгрийские волки Севера. Твой век кончается, Десмонд, и постарайся за оставшееся время, разомлев от греющего твою задницу тепла бархатной подушки кресла, окончательно не растерять остатки чести нашего Дома. Остальное я сделаю сам. И прикажи наконец принести мой коммуникатор!

Глава 5

Близился рассвет, и Сияние в ночном небе понемногу блекло. Сегодня корона была мягкого и чистого зеленого цвета без вкрапления пурпура, золота и тем более красного – индикатора намечающихся прорывов. Да и свечение неяркое – магнитная буря слабая настолько, что даже связь с Европой работает почти без перебоев.

Подобные моменты не так часто бывают на Севере, поэтому не задерживаясь я активировал отпечатком пальца "мой" портативный коммуникатор. И принялся изучать содержимое, в основном переписки – открыв окно в жизнь того Кайдена, прошлого владельца тела.

Список его контактов был невероятно обширен – сотни имен, номеров, фотографий. На меня с экрана смотрели в основном молодые лица, сокурсники и, как понимаю по некоторым подписям, друзья. Было несколько непрочитанных сообщений, которые я мельком пролистал – ничего значимого. Кроме, конечно, официального оповещения о том, что префектура Равенны заверила вызов на дуэль от барона Бланшфора, и информация об этом передана в Дворец Правосудия.

Само письмо с вызовом даже открывать пока не стал. Но в меню текстовых сообщений задержался, пролистывая жизнь Кайдена. И из коротких фраз и сообщений составляя представление о нем, его друзьях, вернее сказать, больше собутыльниках.

Девушки же… как я понял из тона посланий, они для него в большинстве делились на одноразовых любовниц – или те, с кем уже, или те, с кем еще нет. Исключением оказались только переписки с баронессой Бланшфор и с Алисией Альба. Но если с баронессой сообщения я прочитал – вполне дежурное воркование, я такие еще полтора века назад с методичек по обольщению списывал, то вот с юной герцогиней история переписки сохранилась только в виде списка плашек удаленных сообщений.

Около часа мне потребовалось на то, чтобы попробовать составить список лиц, которые, как полагаю, были Кайдену более-менее близки. И среди них нужно найти тех, кто по праву рождения или положения в обществе может стать моим секундантом. Не хотелось ошибиться – новая жизнь, в которой я никого не знаю, только начинается. А отправить запрос собственному недоброжелателю или неподходящему по праву рождения – это серьезный промах, не хотелось подобное совершать.

Действовал в поиске я просто – брал фамилию, имя, забивал в поисковик коммуникатора, смотрел светскую хронику. И раз за разом удивлялся: именно представители третьего сословия в большинстве и были среди постоянного круга общения Кайдена в последнее время. В списке выделенных мною контактов и переписок находились либо явные недоброжелатели, в большинстве дети индигетов и второго сословия – общение Кайдена с которыми завершилось почему-то в основном около трех месяцев назад, либо же третье сословие.

Боги, да у него в постоянной компании собутыльников даже актеры и актрисы были – в мое время сам факт общения с искусниками лицемерами и лицедеями мог бросить тень на репутацию, теперь же...

Что за времена, куда катится мир?

Наконец, после долгих кропотливых изысканий, список возможных секундантов был мною сформирован. Решил вопрос на удивление просто – выбрал список тех немногочисленных детей индиго и аристо, кто прислал лично мне соболезнования об утрате родителей.

Им всем, а набралось едва больше двух десятков персон, я и отправил одинаковое сообщение с просьбой стать моим секундантом для помощи организации дуэли с бароном Бланшфором. Едва отправил, сразу набросал формальный текст – отказывать тем, кто опоздает с согласием.

Подождал минуту. Две. Три. Ожидание затягивалось – прошло уже четверть часа. Многие сообщения были прочитаны, но реакции никакой не следовало. И каково же было мое удивление, когда я начал одну за другой получать вежливые формальные отписки в том, что секундантами адресаты быть не могут. Причины указывались самые разные – от болезни, до срочной необходимости в поездке.

Коммутатор периодически пиликал оповещениями. Отказ, отказ, отказ… Куда я попал? Что за реальность вокруг меня? Отказаться от просьбы быть секундантом – это вообще нормально?

«Или, может быть, дело не в ненормальности новой реальности, а в самой личности Кайдена?» – подумал было я, как отвлекся. Потому что увидел, неожиданно, согласие. После череды отказов положительный ответ меня даже удивил, но еще более удивителен оказался сам тон письма:

«Неожиданное предложение – я уж было начал сомневаться, что в тебе нет предела мерзости. Благодарю, что разуверил. Я готов стать твоим секундантом, но только ради памяти твоего отца».

Написал это Себастиан Агилар из Дома де Лариан. Не успел я серьезно задуматься над тоном письма, как пришло второе сообщение. От Андрея Воронцова:

«Кайден, последний кальян как обычно был для тебя явно лишним. Если же ты писал мне в трезвом уме и памяти, потому что никто не хочет связываться с таким приятным во всех отношениях… господином, как ты, то я, конечно, готов – фамилии Кастельмор и Рейнар я уважаю одинаково небрежно и с удовольствием поучаствую в вашей сваре».

Хм. Десмонд упоминал что-то о марионетке Бланшфоре, но я тогда не сильно внимание обратил. Теперь же тон Воронцова напомнил и уверил: организация дуэли – совсем не прихоть обиженного изменой супруги барона, а веление покровителей.

Кастельморы, значит.

Плохо-то как – в мое время я с бычарой Кастельмором бок о бок сражался с демонами, и мы жизнь другу-другу спасали. Как этот… братец мой смог ополчить против нашей фамилии старых соратников?

Покачав головой, я вернулся вниманием к коммуникатору. Оба сообщения не сказать, чтобы оказались приятными. Вот только… других положительных ответов просто не было. Все, кому писал, уже откликнулись, и согласились только двое. Удалив заранее написанный шаблон с отказом, я с короткой сухой благодарностью отправил Воронцову и Агилару контакты секундантов барона. Оба которых, кстати, как только теперь обратил внимание, были из нижних ветвей Дома Кастельмор.

К благодарности добавил моим секундантам также пожелание, чтобы дуэль назначали не ранее завтрашнего утра, так как сегодня я еще на Юпитере. После того, как завершил формальности, отправил сообщение сенешалю замка и капитану Вальдеру о том, что на обед не останусь, присовокупив просьбу-приказ организовать мне трансфер на Европу.

Подтверждение и от капитана, и от сенешаля пришло практически сразу же.

Десмонда, который удалился в библиотеку, и о планах мне не сообщал, в известность об отбытии я не поставил. Видеть его не хотелось – в его присутствии мне становилось мерзко и душно.

Собираться мне здесь – только подпоясаться, поэтому уже через несколько минут я стоял во внутреннем дворе, где меня уже ждал автомобиль, вместе с вооруженной охраной.

В эскорте было два внедорожника: с открытым верхом, на высоких рубчатых колесах. В команде каждого – по четыре всадника. В одновременно знакомой и в то же время незнакомой мне форме: расцветка камуфляжа, как и раньше, была стандартная для варгрийских лесов и равнин – темно-зеленая с пятнами более светлых тонов. Вот только пятна теперь были не в форме округлых клякс, а непривычным собранием маленьких квадратиков.

Кроме того, в каждой команде теперь было трое стрелков, а не один, как раньше. И оружие поменялось – винтовки стали короче, но выглядели технологичнее и опаснее. Да и зеленые насечки на стволах показывали, что оружие усилено лириумом.

Единственное, что осталось неизменным – артефакторные пояса силовых сфер, браслеты щитов и варгрийские когти на поясе. Рукояти, которых также едва заметно сияли изумрудным отсветом, в тон с заполнявшим небо Сиянием.

Адские всадники выглядели внушительно и опасно, как и всегда, вот только… зацепила меня в их облике какая-то неправильность. Присмотрелся, вновь осмотрев бойцов как новым взглядом. И понял. Оружие, амуниция, экипировка – большинство не новое, где-то потертое; подсумки, ранцы, пояса – у некоторых разных цветов, разной степени изношенности. Все собранное, словно по разным полкам разных лавок.

Если бы это была группа, встреченная в полевом выходе, никакого непонимания у меня бы не возникло – мы в свое время в Корпусе, когда патрулировали границу Шрамов в составе малых рейдовых групп, вообще выглядели как разноплеменной сброд, собиравший амуницию и экипировку по разным концам Септиколии. Но в Диком Поле и на границах Разлома всегда главным является вопрос удобства и личных предпочтений.

Здесь же – парадный плац фамильной усадьбы, крыльцо донжона, сердце фамилии, и такое…. Всадники передо мной здесь и сейчас – отряд замка фамильной гвардии. И глядя на бойцов, я отчетливо видел – при сохранении боевого духа и традиций, они испытывают явный недостаток финансирования.

Варгрийские всадники, похоже, больше не в списке первых статей бюджета фамилии. Всадники Севера, стараниями Десмонда, больше не прерогатива для Врангарда. Да его стараниями и Врангарда то больше не было: Десмонд, за минувший век, явно определялся другими приоритетами в политике развития.

На меня, кстати, бойцы совершенно не обратили внимания. Я демонстративно не был для них своим – залетный гость с Европы, тем более с пепельными, а не черными как у всех Рейнаров волосами. Сопровождающие меня всадники выказывали должное почтение к высокородному аристо, но не более. Ни единого лишнего взгляда, ни капельки интереса. Я сейчас, если быть честным с самим собой, для них непонятная пепельноволосая приблуда.

Ошибался, кстати. Недооценил капитана Вальдера – уже когда садился в машину, открывший мне дверь гвардеец кивнул, едва заметно обозначив короткий поклон. И, будто невзначай, коснувшись кулаком левой стороны груди.

– Милорд, – услышал я от него едва слышное.

Вряд ли Вальдер говорил что-то вслух своим бойцам обо мне. Но информация уже расходилась без слов, кругами по воде. И внешне адские всадники Врангарда будут смотреть на меня как на пустое место, но это будет взгляд для чужих. Сами они уже все что нужно знают. Север всегда видит и слышит больше чем то, что не видят и не слышат другие.

Путь до портальных врат в Лонгфьорд – в порт-цитадель ордена Хранителей в Белом заливе, занял более трех часов. Причем все время пути я с интересом глядел в окно – раньше идущий через весь Врангард старый батарнский тракт был узкой, выложенной брусчаткой дорогой, которую мостили еще пленные септиколийские легионеры. Сейчас же меня везли по новой, широкой асфальтированной магистрали – во времена моей прошлой жизни я такие видел только на Европе и в императорских землях Рима.

Шагает прогресс по Юпитеру, определенно шагает – думал я, глядя на аккуратные дома периодически встречающихся вдоль дороги поселений и два раза пересекая Великую реку через удивительные вантовые мосты, буквально чудо инженерной мысли.

Портальная станция Лонгфьорда, впрочем, со времени моей прошлой жизни не изменилась. Все та же оставшаяся от Древних монументальная конструкция, с небольшим солнцем – горящим желтым Сиянием ядром силы в высоком шпиле.

Две шахты желтого лириума, которые теперь принадлежат фамилии – сказочное богатство. Именно желтый лириум, не реагирующий на колебания силы Сияния зеленой короны Юпитера, служит энергией для камней силы, обеспечивая бесперебойную работу порталов. И доходы Дома Рейнар, после того как Десмонд поучаствовал в грабеже павших белых львов, должны были приносить невероятную прибыль.

Только почему-то поток доходов не добрался до варгрийских всадников. Десмонд идиот, вот как есть идиот. Не хочешь кормить свою гвардию, будешь кормить чужую – это же прописная истина, ее владеющие с молоком матери впитывают. Хотя… что я хочу от человека, который ради власти убил собственного брата.

Здание портальной станции не изменилось, но теперь оно не было одиноким строением – на площади с другой стороны, напротив, находилось не менее монументальное здание торгового представительства. Перед входом в которое висел незнакомый мне герб: стилизованный под крест меч и снизу колосья пшеницы, пересекающие его направленным остриями вверх полумесяцем.

Под щитом угадывались три сплетенные буквы: USS.

Союз Зерна и Стали, Union of Seed and Steel. В отличие от Конгрегации и Ассамблеи, других организаций терран, тамплиеры и купцы Ганзы в официальных случаях всегда использовали не латинский или французский, а англосаксонский язык. Ну и в отличие от разговаривающей на русском Новогородской республики, конечно же. Но Новогород далеко на Востоке, за шрамами Разлома, через которые есть только два узких и опасных торговых пути.

Глянув последний раз на торговое представительство Союза рыцарей и торговцев, так неожиданно для меня взявшего большую силу, развернулся и двинулся под своды портальной станции.

Внутри здесь все осталось по-прежнему – как я помнил. Большой зал, в котором раздавалось гулкое эхо шагов, разговоры полушепотом, молчаливые служащие-хранители с закрытыми масками лицами, пустые арки ворот в разные концы света. Меня, проверив личность и удостоверившись положительными балансом и репутацией в Гильдии космогации, проводили к одной из арок под надписью "Europa" и активировали портал в Равенну.

Портальная станция в Равенне также не изменилась. И все также впечатляла – это был огромный зал на порядок больше того, из которого только я прибыл. Неудивительно – здесь, в единственном месте на Светлой стороне Европы, соединялись портальные пути всего Юпитера и Европы. И по ушам сразу ударил гомон сотен голосов, разительно отличающийся от камерной тишины портала в Лонгфьорде.

Хранителей здесь было в десятки раз больше – и едва я покинул портал, как меня сразу несколько провожатых повели к выходу, освобождая проход для других путешествующих в пространстве. Провели как индигета, по зеленому коридору, выходящему под козырек стоянки мобилей. Где меня уже ждал люксовый автомобиль с гербом Гильдии механиков и щитом таксомоторной компании на дверях.

– Особняк Кайдена Доминика Альба де Рейнар, – только и сказал я, усаживаясь в салон.

– Будет исполнено, господин, – кивнул пожилой водитель в мундире Гильдии механиков.

Пока ехали, он несколько раз поглядывал на меня в зеркало, думая, что я этого не вижу. Я внимания не обращал – смотрел во все глаза по сторонам. Впрочем, мы почти сразу поехали в предместья, и кроме озаренных зеленым отблеском сияния парков и высоких заборов я мало что видел.

Впервые в этом районе. И особняк "Кайдена" я тоже видел впервые. В мое время владений ни на Темной, ни на Светлой стороне Европы у Дома Рейнар не было. Впрочем, над воротами в каменных стенах виднелись вырезанные щиты Альба – понятно, откуда у фамилии этот особняк. Приданое, полагаю, к свадьбе с Сесилией Альба. Или шакалья добыча, которую урвал Десмонд после падения львов.

Щиты со львами, кстати, над воротами были оскорбительно неухожены. Несколько голов были совсем недавно сбиты – сколы свежие.

Дом показался мне пустым. Прислуга вела себя тише воды, ниже травы – кроме скованного (испугом?) дворецкого никто не показывался. Так как прибыл я без предупреждения, в своих комнатах обнаружил горничную. Она, меняющая постельное белье на круглой кровати в центре комнаты, после моего появления явно готова была провалиться под землю или раствориться, скрывшись с моих глаз.

– Простите, господин, простите, – как-то уж очень обреченно пискнула девушка.

Согнувшись, глядя в пол перед собой, она подхватила неподалеку стоящие ведро и тряпку, и побежала к двери. При этом двигалась так, что у меня не было сомнений – явно удара ожидает.

– Стоять, – скомандовал я.

Девушка дернулась – вжав голову в плечи, послушно остановилась.

– Посмотри на меня.

Крупно задрожав, горничная подняла взгляд. Симпатичное миловидное лицо, обезображенное широким шрамом, косо спускающимся со лба через переносицу на щеку и дальше на шею. След раны, недавно залеченной, но не до конца – так делают только в спонсируемых меценатами бесплатных клиниках для опустившегося бессословного отребья. Вот только почему слуга моей фамилии получает помощь бесплатной медицины?

– Что это такое? – показал я на шрам. – И почему это незалеченное?

Горничная едва слышно охнула, и, по-моему, даже чуть было не потеряла сознание. От страха. Ну да, от страха и совсем не "чуть было" – руки у нее задрожали, а из глаз непроизвольно брызнули слезы.

– Простите, господин, – шепотом прошептала девушка, а через мгновение покачнулась и начала мягко оседать на пол, закатив глаза.

Подхватив упавшую в обморок девушку, я перенес ее на кровать. Сходил к бару, достал маленькую бутылку минеральной воды. Намочив руку, чуть побрызгал ей на лицо. Горничная пришла в себя, открыла глаза, и… из положения лежа буквально отпрыгнула в ужасе, при этом запутавшись в покрывале, и кулем рухнула на пол.

– Тихо, тихо, – попытался успокоить я девушку.

Горничная, вконец запутавшаяся в покрывале, сейчас как из кокона смотрела на меня, будто кролик из ловушки на удава. Дав глотнуть воды, я потянул ее под локоть, помогая подняться, после чего отбросил одеяло на кровать.

– Я тебе не буду делать больно, не бойся, – произнес я, глядя ей в глаза. – А теперь скажи, что произошло? Кто это сделал?

– Вы, – едва слышно прошептала девушка.

В принципе, не удивила – чего-то подобного я и ожидал.

– Почему шрам не залечен?

– Вы сказали, что это должно послужить остальным наглядным напоминанием о том, что свои обязанности нужно выполнять безукоризненно.

– Ясно, – кивнул я. – Не волнуйся, никто в этом доме, и я в том числе, больше не причинит тебе ни вреда, ни боли. Ступай вниз, найди кого-нибудь, кто здесь главный, и передай ему мое повеление собраться всему персоналу особняка внизу, в зале. Я спущусь через десять минут.

– Будет исполнено, господин, – также дрожащим шепотом произнесла девушка и быстрым шагом, почти бегом, выскочила из моих комнат.

Постояв немного, я подошел к зеркалу.

– Вот ты какой… Кайден Доминик, – сообщил я глядящему на меня с той стороны худощавому пепельноволосому юноше с волевыми скулами и наглой рожей Альба.

Рассматривая нового себя, я вдруг поймал ощущение, что варгийская кровь в создании этого тела даже не участвовала. Ни намека на фамильные черты Рейнар. Вот не думал никогда, что наша сильная кровь при встрече с индигетами-терранами Великих Домов окажется столь слаба. Неприятно.

– Вот ты какой… Кайден Доминик Альба, – повторил я и потом добавил чуть погодя. – Был.

Спустившись вниз, обнаружил собравшихся и явно взволнованных людей из персонала – не только слуги фамилии, но и парочка гильдейских наемников. В основном передо мной стояла молодежь из септиколийцев: горничные, садовники, повара. Все явно волновались, неумело пытаясь скрыть испуг.

Спокойным были только наемные гильдийцы, среди которых выделялся массивный широкоплечий мужчина в черной куртке с шестеренкой эмблемы Гильдии механиков на груди. Ну да, с гильдиями связываться себе дороже, будь ты хоть индигет, хоть сам император, так что уж гильдейскому механику-водителю нарисовать шрам на лице даже этот дятел Кайден вряд ли бы догадался.

Поприветствовав всех, я попросил остаться только слуг фамилии. Несколько человек, выглядящих невозмутимо и независимо – в том числе и механик-водитель, зал покинули. Я прошел мимо оставшегося неровного строя, глядя себе под ноги и считая шаги. Задумался было, с чего начать, а потом вдруг даже замер – понял, что собравшиеся до дрожи боятся неизвестности; того, что может взбрести в голову этому ублюдку…

Так, стоп.

Ублюдку. Догадка буквально озарила пониманием.

Десмонд явно что-то недоговаривает, причем мнется он, как благородная европейка на первом свидании. Может быть, Десмонд недоговаривает о том, что Кайден – не его внук? Член фамилии, но без варгарианской крови? Ну не может быть, чтобы наша кровь была столь слаба.

Понятно тогда, почему он решил выгнать душу этого у… Кайдена в Посмертие и вызвать одного из предков по Реке Крови.

– Уважаемые, я вас всех приветствую, – оборвав мысли, обернулся я наконец к собравшимся. – Сегодня у нас случилось несчастье: будучи в фамильном замке Дома Рейнар, я споткнулся на лестнице и упал. Сильно, больно, и не один раз – там лестница крутая, ступенек много, я почти каждую на прочность головой проверил. И в результате этого прискорбного случая я потерял память. Так бывает при сильном ударе, а мне их досталось сразу много. Но память потерял я не совсем – помню имя, помню, как нужно держать ложку с вилкой, помню даже, что нужно делать на первом свидании с девушкой… но забыл все, что связано с моей предыдущей жизнью. И я только что узнал, что… как тебя зовут?

– Мэри, молодой господин, – пискнула горничная со шрамом.

– Я только что узнал, что увечье Мэри – оказывается моих рук дело. Более того, с удивлением я узнал, что это именно я запретил ей лечить шрам на лице, чтобы это было для вас для всех наглядным уроком. Так?

Судя по несмелым кивкам и шепоту: «Да, господин», все было так.

– Ясно. Сейчас… как тебя зовут, уважаемый?

– Гервант, молодой господин, – сделал шаг вперед пожилой управляющий.

– Сейчас Гервант отвезет Мэри в лечебницу богини Живы, где ей уберут шрам и исправят все недостатки внешности, и сделают это за счет Дома Рейнар. Вы же все, остальные, каждый за это время составите по письму – по письму мне, с перечислением боли и страданий, которые я причинил вам за время вашей службы. Прошу быть откровенным, кто будет что-то утаивать, будет наказан. Для остальных – тех, кто не является членами и слугами фамилии Рейнар, мои слова и задание держать в тайне. Выполняйте, – кивнул я ошарашенным слугам особняка и направился к себе в кабинет.

Мэри и Гервант вернулись через три часа. "Исправление недостатков внешности" вылилось в то, что Мэри из симпатичной (если бы не уродливый шрам), но простой провинциальной девчонки превратилась в самую настоящую диву, способную будоражить любые умы.

Внешне она изменилась не сильно, но жрицы богини Живы, как это они умеют, сделали из нее красавицу, от которой взгляд невозможно оторвать. Так что девушка теперь лучилась жизненной силой, буквально озаряя все вокруг. Настолько она изменилась, что и среди девушек-индиго не выделялась бы.

До самого вечера я, вместе с Мэри, которую позвал как информатора, чередовал ее расспросы, обращение к светской хронике через коммуникатор и читал записки от прислуги. Некоторые из слуг фамилии, скрупулезно выполняя мое указание, накидали страданий на два, три, а двое даже на четыре листа. И перечитывая художества Кайдена, этого больного ублюдка, я все меньше и меньше испытывал светлой грусти о том, что этот молодой человек наш мир покинул. Но еще более я был… поражен и ошарашен, мягко сказать, когда узнал причину того, почему была удалена переписка с Алисией.

Алисия Юлия Альба – младшая дочь фамилии, которая оскорбительным решением Сената, отозвавшего регентов, совсем недавно стала главой Великого Дома Альба. Оскорбительным потому, что тянул Сенат с отзывом регентов целый год, причем без видимых причин.

С Алисией Кайден крутил образцовый роман – как в романтических книгах, что печатают для юных леди, раз за разом удивляя Алисию романтическими ухаживаниями. Которые Мэри описывала с чувством и смаком – явно завидуя.

Вот только совсем недавно, в январе как раз, на закрытом приеме среди узкого круга молодежи индигетов Кайден оскорбил и обсмеял Алисию, признавшись при всех, что все случившееся было игрой. Высказав девушке, что считает, что она реагировала на его ухаживания только ради того, чтобы получить его, Кайдена, обратно в свою фамилию. Ему же, сыну тамплиера и внуку канцлера, павшие и дохлые львицы с обочины истории даром не нужны. После такой отповеди Алисия, опозоренная, с приема просто убежала.

Мэри рассказывала ярко, в красках – она была в курсе всего этого, потому что прием проходил как раз в этом особняке. Мне же теперь, после ее рассказа, еще сильнее хотелось кого-нибудь убить. Вернуть из Посмертия, чтобы убить снова.

Теперь мне стал понятен и тон ответов Воронцова и Агилара, и круг общения Кайдена из третьего сословия и лицедеев. Я бы сам с таким дерьмом общаться бы не стал. Другое дело, что этот парень, похоже, не отличался большим умом – и у меня сразу же возник вопрос: самостоятельно ли он решил так жестко унизить новоиспеченную герцогиню, смешав ее с грязью (хорошо хоть на малом молодежном приеме, не перед всем светом), либо же ему кто подсказал?

И еще что было мне непонятно, самое главное – почему только Бланшфор вызвал это ничтожество на дуэль?

Когда язык Мэри от долгих рассказов уже заплетался, и все ярче светилась зеленая корона Юпитера, озаряя призрачным зеленым отблеском стены кабинета, дверь распахнулась и в мои комнаты широким шагом вошел Десмонд. Мэри при появлении канцлера Сената (явно разъяренного) едва снова не упала в обморок.

– Вон, – коротко бросил Десмонд, и Мэри, спотыкаясь, исчезла практически телепортацией. Надо потом с ней и с остальными поговорить о том, что в моем доме слушаться нужно только меня.

– Ты что делаешь? – даже без приветствия начал Десмонд.

– Меняю жизнь к лучшему, – пожал я плечами, внимательно глядя на так непривычно выглядящего, постаревшего брата.

– Ты что творишь, придурок?! Ты хочешь, чтобы нас с тобой обоих отправили на плаху за некромантию?

– Ты вообще о чем?

– Зачем ты рассказал слугам фамилии о своей потере памяти? Ты бы сразу пошел в отделении Конгрегации и…

– Десмонд. Брат, – спокойным голосом ответил я. – Случилось несчастье, в родовом замке я упал головой и потерял память. Такое бывает, не волнуйся…

– Зачем тебе кричать об этом всем так громко!? Это же может быть поводом подозревать… – заорал Десмонд, брызгая слюной.

– Ой, да мне насрать, – уже грубо прерывая его, только и махнул я рукой. – Во-первых, я рассказал о потере памяти лишь слугам фамилии, они все связаны клятвой. Понимаешь, это, как и вопрос чести – или есть, или нет. Или для тебя слуги фамилии уже не члены фамилии? Во-вторых, – повысил я голос и не дал ему и рот раскрыть, – в мире есть только несколько вещей, которые стоит уважать и о которых стоит переживать, и ради которых стоит жить и умереть. Рассказать тебе об этом, или…

– Что ты собираешься делать? – рявкнул Десмонд, прекрасно видя, как я, даже не скрывая насмешливого выражения на лице, включил долгую пластинку.

– Сейчас я собираюсь покушать, на кухне повар обещал мне приготовить карбонару, как я люблю. Потом я немного потренируюсь, потом лягу баньки на пару часов, а потом, когда отблеск коснувшегося Юпитера солнца утром осветит Европу, я поеду на дуэль.

Десмонд, похоже, от моего спокойно-насмешливого тона подошел к грани неконтролируемой ярости. Ладно, хватит его провоцировать.

– Брат, ты не волнуйся так, дуэли не будет, – соврал я. – Сатисфакцией за оскорбление гордости Бланшфора я отдам два года жизни службой на передовой границ Разлома – ничего ведь не изменилось, за чужую жену по-прежнему два года службы дают? Твой внук, – внимательно посмотрел я ему в глаза, – попользовал чужую жену при живом муже. Так не делается, это не по чести и за то надо заплатить.

– Ты должен пройти посвящение в Сиянии!

– Почему? – уже с выражением "да ладно тебе, я же все понимаю", поинтересовался я.

Десмонд уже понял, что я догадался.

– Кайден – Рейнар не по крови.

– Да? И кто же он?

– Сесилия нагуляла его от своего конюха, поэтому мне ее и отдали, – отведя взгляд, буркнул побагровевший Десмонд.

– И тебе нужно подтверждение, что я – кровь фамилии, принятый богинями и предками?

– Да.

– Знаешь, что?

– Что?

– Мой тебе совет – возвращай адских всадников во Врангард и возвращайся туда сам. Скажись больным, хромым, усталым, влюбленным, все что угодно. Возвращайся и собирай вокруг себя наших волков – так, чтобы тебя не смогли забрать из Арля, не оставив в наших лесах три или четыре легиона. Возвращайся домой или скоро окажешься на плахе. Не сверкай так глазами, неужели ты не понимаешь, что тебя откормили, и даже без меня скоро поведут на бойню? Это был мой тебе добрый совет, из тех времен, когда я тебя любил как брата. Потому что сейчас, если ты окажешься на плахе, грустить об этом я совершенно не буду. А теперь у меня осталось очень мало времени для того, чтобы подготовиться…

К дуэли – я хотел сказать. Но вовремя вспомнил, что соврал Десмонду, что дуэли не будет.

– …к утренней встрече с посланниками стражей границы. Поэтому проваливай отсюда, и, если будет что по делу, пиши текстом. Пшел вон.

Десмонд, с исказившимся лицом, поднялся, раздувая ноздри. Я сидел и насмешливо смотрел ему в глаза.

Расстегнув ворот, Десмонд достал фамильный амулет с крыльями ворона – амулет главы фамилии, который невозможно потерять. Сжав его в кулаке, так что крылья напитались кровью, Десмонд убрал амулет обратно. Закрыв глаза, он сжал кулаки и воззвал к богине.

Момент истины.

Секунда. Две. Три.

Дева Морриган ему не отвечала. Не отвечала владельцу амулета, обратившемуся к покровительнице рода за поддержкой в подтверждении полномочий главы фамилии. Осознание этого так меня порадовало, что я даже не смог скрыть непослушную улыбку.

– Ты так тужишься, что я боюсь, как бы ты сейчас громко не…

Закончить фразу я не успел – развернувшись, с грохотом опрокинув стул, Десмонд выбежал из комнаты, хлопнув дверью.

Я же откинулся на спинку кресла и несколько минут просидел с закрытыми глазами. Чувствуя, что спина полностью мокрая от пота, да и виски щекочут сбегающие струйки.

Ф-фух.

Это было опасно.

Позволив себе лишь немного расслабиться в кратком отдыхе, я поднялся из-за стола, подошел к окну. И склонил колено перед зеленым сиянием, благодаря Морриган за поддержку.

Крайне редкое зрелище – Рейнар сам преклонил колено. Как знает каждый септиколиец и римлянин, варгарианцы Врангарда преклоняют колени только перед Рейнарами. А сами Рейнары – только перед женщинами: дочерями своей фамилии и триединой богиней.

Крайне редкое зрелище… вот только я еще не знал, что судьба снова поставит меня на колени завтра, причем перед огромным количеством зрителей. Сейчас же, поднявшись через пару мгновений на ноги, я уже настроился на рабочий лад.

Времени оставалось немного – утром за мной уже заедут секунданты. Так что нужно немного потрудиться и получше освоиться в новом теле, чтобы завтра не отправиться обратно в Посмертие.

Глава 6

По пути в тренажерный зал я сходил в хранилище за церемониальным фамильным мечом. На месте оказались все три первичных копии – Кайден, как оказалось, никуда с ними не выходил и принадлежащее ему церемониальное оружие похоже даже и не трогал.

Все три меча – обычных, не артефакторных, были красивы и богато украшены. Оружие для дуэлей и показа на высоких приемах. Вот и пришло время продемонстрировать вороненый клинок – хмыкнул я, забирая сразу два меча. И вместе с ними провел время до утра в тренировочном зале, изрубив несколько десятков манекенов.

До моих старых возможностей, конечно, новому телу было далеко так же, как третьему сословию от Европы до Юпитера без портала Гильдии космогации... Но хотя бы не порезаться с обнаженным мечом в руках я уже смогу – резюмировал я итог ночной тренировки.

Поспал всего час. Большего и не требовалось – Кайден действительно прошел полный курс трансмутаций, в жизни имел возможность много тренироваться и отдыхать, вкусно и вовремя кушать. Так что сутки без сна – для меня в нынешнем состоянии легко, тело и дело молодое.

После короткого отдыха успел принять душ, переодеться и легко позавтракать. Едва, кстати, не опоздал – вышла заминка с одеждой. Вчера не озаботился, а сегодня пришлось побегать: мундир гвардии Дома Рейнар по протоколу дуэли, из-за моего плана событий, не подходил. А нормальных, в моем понимании вещей, у Кайдена в гардеробе просто не было.

Второпях, мешая русские и итальянские ругательства, восхваляя свой "ум и сообразительность", я все нашел кое-что: кожаную куртку с воротником-стойкой, белую футболку с воротом не до пупка, и более-менее подходящие джинсы. Пусть небесно-голубые, пусть и довольно узкие, но хотя бы не обтягивающие в облипку.

Обрадовался было, вот только джинсы, pezzo di merda, оказались короткими! Время уже поджимало, и как это обычно бывает в таких ситуациях, решение пришло быстро и экспромтом: ботинки оставил из старого наряда формы гвардии Рейнар, на высокой шнуровке, и подкатал под них штаны. Вид, теперь конечно… вызывающий.

Особенно если в комплексе смотреть, с учетом нагло-дерзкой рожи, доставшийся мне от Альба. Нет, так-то наряд был нормальным, для моды этого времени… но не очень подходящ для того, чтобы явиться во Дворец Правосудия. Ладно, с репутацией и так беда – протухшее свежим не становится, так что внимания не обращаем и гарцуем дальше.

Оделся я как раз к тому моменту, как за мной прибыли секунданты. Воронцов и Агилар одновременно выбрались из массивного, блистающего хромом решетки и фар представительского мобиля, одновременно хлопнули дверьми. Плечом к плечу они преодолели подъездную площадку и подошли к крыльцу особняка, у которого я их ждал. За три шага до меня оба одновременно остановились. Глядя на меня с бесстрастным презрением, а я вот с неподдельным интересом рассматривал их обоих.

Андрей Воронцов – широкоплечий, русоволосый. Терран-индигет из младшей ветви фамилии Воронцовых, княживших сейчас в Новогороде. В ходе смуты в борьбе за власть его прадед (которого я когда-то знал лично) Республику покинул, перейдя на другую сторону Разлома и обосновавшись на Западе. И сейчас герцоги Воронцовы – один из Домов официальной опоры трона в обитаемых землях Запада Септиколии.

Воронцов был в щегольском костюме – стильном, но мне очень непривычном. Но не так, конечно, непривычно выглядящим, как мой вид в момент осознания себя на алтаре – все же в его костюме было больше духа классики. На безымянном пальце заметен массивный перстень, белая печатка с черным крестом: артефакторный меч преторианской гвардии.

«Впечатляет, в его-то годы», – мысленно удивился я. Хотя… больше ста лет прошло, а уже в мое время офицерские патенты в лейб-гвардии покупали. Тем более что префект претория – тоже из фамилии Воронцовых. С другой стороны, глядя на волевое лицо этого молодого Воронцова, не кажется, что он способен на покупку патента, без прохождения службы на границе.

Ростом Воронцов был хоть и чуть пониже меня, но при этом позу принял такую, чуть задрав подбородок, что умудрялся смотреть и с насмешкой, и словно сверху вниз.

Себастиан де Лариан, маркиз Агилар, будучи одного роста с Воронцовым, не так хорошо владел языком тела. И видом от него кардинально отличался. Худощавый, смуглый, с темными, с оттенком глубокой синевы волосами, и подсвеченным сиянием небесно-голубым взглядом: восточная ветвь де Лариан, маркизов Агилар, традиционно во взрослении детей фамилии использовала вместо мутагенов только синий лириум, и на внешний вид это влияло соответствующе.

Агилар, как и Воронцовы, принадлежали к терранам-индигетам. И, как и Воронцовы, Агилар бежали из родовых земель. Только случилось это раньше, три века назад. Дом Агилар заимел проблемы с инквизицией и в полном составе бежал из Рима и с Юпитера сюда, в Равенну, на Темную сторону Европы – где Конгрегация не имела сильного влияния.

Глядя на темные, густо-синие волосы Себастиана, я вспомнил Джессику – подумав, что стоящий передо мной Агилар может быть даже ее внуком. Грудь на короткий миг защемило, дыхание перехватило. Я даже с трудом удержался от искажающей лицо гримасы ненависти.

Агилар и Воронцов при этом переглянулись. Заметили и, вероятно, одновременно пришли к выводу, что это следствие моего волнения или испуга.

– Почтенные господа, – возвращая самообладание, кивнул я сразу обоим. – Спешу выразить свою безмерную благодарность за то, что изъявили желание выступить моими секундантами.

Воронцов и Агилар вновь переглянулись.

– Это ты так обтекаемо сказал, что больше никого на эту роль не нашлось? – хмыкнул Воронцов, не принимая официальный тон. – Остальные побрезговали?

Он смотрел на меня с отстраненным, даже брезгливым интересом. А вот во взгляде темных глаз Себастиана читалась неприкрытая неприязнь.

– Нет, не нашлось, – легко ответил я. – Да, побрезговали. Или может испугались – кто знает? – чистым взглядом ребенка я посмотрел на небо, пожав плечами.

– Надеюсь, в этом поединке жабы и гадюки победителей не будет, – буркнул Агилар.

Воронцов при этом едва заметно поморщился – прямые оскорбления никогда не считались достойным и красивым аргументом во время куртуазного обмена уколами.

– Дорогой Себастиан, смею заверить – разочарованным ты не будешь, – кивнул я ему с прежней усмешкой. – Еще раз спасибо, что откликнулись, я также очень рад вас видеть. Не пора ли нам в путь?

Воронцов и Агилар вновь переглянулись. Посмотрев на меня, синхронно кивнули. Агилар, выполняющий роль второго секунданта, прошел мимо и взял заранее мною приготовленный массивный кейс с дуэльной экипировкой, в котором были артефакторные браслет щита-эгиды и силовой пояс – генератор полной защиты, а также фамильный меч.

Сразу после я пошагал вперед, а они, подождав пока я пройду, двинулись следом. В машине я занял переднее пассажирское место, чтобы не стеснять в общем салоне господ-секундантов, явно недоброжелательно ко мне относящихся.

– В зал правосудия, – сразу отдал Воронцов указание водителю, и мы поехали.

Всю поездку в салоне сохранялась полная тишина. Не знаю, как парни позади, но я молчанием совсем не тяготился – осматривал такой знакомый, почти не изменившийся город. Тем более, что выехав из зеленых парковых кварталов, где располагались особняки аристо, мы проехали по предместьям с кварталами из восьмиэтажных инсул, или человейников, как их называли в мое время. В мое время такие только начинали строить, а сейчас – удивительное дело, целый город вырос.

Миновав нарезку гильдейского жилья, а после кварталы более высоких человейников, где жили бессословные, не принадлежащие ни к одной гильдии граждане, мобиль покатил по центру, по Старому городу.

Здесь все осталось по-прежнему. Даже вывески практически не поменялись – я видел знакомые банки, рестораны, гостиницы; как будто и не минуло больше ста лет. Лишь модели и марки машин изменились, но и то не слишком сильно. Равенна, старый город, вообще старался быть вне времени – в мое время тут еще вовсю катались конные экипажи, хотя в остальных городах их уже вытеснили мобили с двигателем внутреннего сгорания.

Самое заметное что изменилось – это одежда. Большинство прохожих все же предпочитали или классику, или гильдейские мундиры, но среди молодежи часто я замечал наряды, подобные тому, в котором очнулся в алтарном зале. Да, мода – если ты не ее участник, бывает достаточно зла и даже беспощадна: несколько десятков лет назад, да и через несколько десятков лет вперед, полагаю, на такие наряды смотрели и будут смотреть с небрежением или даже смехом. Зато сейчас в порядке вещей.

Миновав длинный Ипподром, объехав по широкой дуге гладиаторскую Арену, мы проехали по огромной площади перед Пантеоном богов Рима и Септиколии. И, не доезжая до конца, остановились у здания Дворца Правосудия, портик которого был увенчан статуей Фемиды с мечом-и-весами.

Здесь, на просторной стоянке, уже собралось немало машин. Не менее сотни. Самые разные гербы на дверях и капотных флажках разбавляли черные и серебристые цвета – два разрешенных цвета для мобилей, использующихся фамилиями индигетов в официальных целях.

Неужто все собрались на меня посмотреть? Интересное начало.

Мы, кстати, прибыли точно ко времени – за что спасибо Воронцову. Несмотря на неприязнь, обязанности первого секунданта он выполнял как полагается. И выдерживал негласное правило, когда истец, зрители и императорские чиновники собирались заранее, а ответчик появлялся строго ко времени.

Миновав заполненную мобилями, но пустую от людей стоянку перед Дворцом Правосудия, мы прошли под огромным портиком, удерживаемым рядом массивных колон. Сразу за колоннами, над высокими дверьми, как и в любом имперском здании, нас встретила знаменитая надпись: "SPQRAS".

Сенат и народы Рима, Атлантиды и Септиколии.

Пройдя через просторные и сейчас пустые коридоры, слушая множащееся эхо своих шагов, мы подошли к дверям зала правосудия. Два безмолвных преторианца в парадных доспехах, стилизованных под древность, распахнули перед нами двери, и мы прошли внутрь.

Раз, два, три, четыре, пять – считал я шаги, глядя только на секундную стрелку часов прямо напротив.

Раз, два, три, четыре, пять – отсчитывала стрелка секунды. В тот момент, когда я остановился, с едва слышным звуком минутная стрелка встала под ровным углом.

Девять часов утра. Мы прибыли секунда в секунду.

Негласно, чем ближе к назначенному времени, тем более это впечатляет зрителей и дает пищу для пересудов в светских салонах. С учетом того, что толпиться и ждать в коридорах дворца правосудия ответчику и его секундантам запрещено, путь нужно четко рассчитывать с момента прохода через двери с улицы. При этом прибыть позже, даже на секунду – проявить неуважение к ведущему рассмотрение дела арбитру. А значит проявить неуважение и к Императору. Мало кто шел на такой риск, чтобы зайти секунда в секунду. Воронцов же риска не побоялся – меня он откровенно не любит. Впрочем, у него получилось, а победителей не судят.

По залу меж тем прошел шепоток – похоже, собравшиеся зрители наше появление оценили. Будет о чем поговорить и что обсудить сегодня – Воронцов, как мой первый секундант, свою минуту славы получил. Но обсуждали явно не только Воронцова – мой оскорбительно-дерзкий наряд, больше подходящий для молодежной прогулки, а не для зала правосудия, тоже без внимания определенно не оставили.

На трибуны вокруг я внимания не обращал – просто сонм лиц, который предстал сейчас передо мной размытой пеленой. Не смотрел я и на барона Бланшфора – массивную фигуру напротив. Отметил только, что здоровый он, однако. Барон расположился в центре зала вместе с двумя своими секундантами, в мундирах с красно-белыми аксельбантами цветов Дома Кастельмор.

Смотрел же я сейчас поверх них, на ложу, в которой традиционно присутствовали посланники стражей границы. Три военизированные организации Септиколии, защищающие и зачищающие границы Разлома, а также близкие к ним территории от вторжения и присутствия демонических тварей. И каждый из посланников расположился под щитом с гербом.

Красно-оранжевый щит, ожившее пламя: Legio Rapax – Легион хищников, принимающий в ряды не только индигетов и аристо, но и гильдейцев и бессословных граждан, обеспечивая их мутагенами за счет императорской казны. А еще принимая в свои ряды полудемонов, обеспечивая им прекращение гонений Инквизиции.

Красно-синий щит: Guilde d'aventuriers sorceleurs, chasseurs de mercenaires. Гильдия авантюристов, ведьмаков и наемных охотников. Гильдия, которая обеспечивала своих членов лириумом, оружием, экипировкой и гарантированными контрактами. Специализировались авантюристы больше на патрулировании и истреблении одиночных, беспокоящих округу тварях, но в случае крупных прорывов ведьмаки и охотники отправлялись и на передовую, в усиление легионов.

Третий – черный щит, круглый в отличие от остальных, был с красной буквой "Λ" в белой окантовке. Корпус Спарта. Единственная организация, которая новобранцам ничего не обещала, а только требовала. Корпус требовал силы, умения и воли. Требовал терпения, уверенности и сдержанности. Тех же, кто не был к этому готов, Корпус еще на пороге лагеря подготовки, провернув через морозную мясорубку, просто вышвыривал вон.

Все трое посланников дежурно присутствовали здесь для того, чтобы тот, кто не хочет дуэли, мог обратиться к ним и заплатить за совершенный проступок годами своей жизни, отправившись на защиту границ от демонов иного мира.

В ложе, по традиции, был и четвертый посланник, расположившийся не под щитом, а под гербом в виде Всевидящего Ока. Инквизитор имперской Congregatio pro Indigetes, Конгрегации по делам Индигетов – департамента Инквизиции, подчиняющейся непосредственно Императору и занимающимся расследованиями дел, связанными с индигетами. Избежать дуэли можно было и обратившись к следователю Конгрегации, но стать инквизитором – это уже на всю жизнь, обратного выхода после такого не предполагалось.

Такое здесь, во дворце правосудия, редко случалось. Очень редко. Учитывая отношение индигетов и Конгрегации. Которая наблюдала за тем, чтобы используемая владеющими Домами магия не переходила в разряд запрещенной, нарушая Кодекс. В основном наблюдала за использованием магии, занимаясь и расследованиями дел против трона: именно инквизиторы Конгрегации, как я вчера вечером узнал, обезглавили Великий Дом Альба – в буквальном смысле слова. И с ними же, если информация о замещении души всплывет, придется иметь дело мне, Десмонду, да и вообще всей фамилии Рейнар.

Обо всем этом я думал, встретившись глазами с сухим, согбенным даже в кресле немощным стариком, узкое лицо которого несуразно выглядело под высокой красной шапкой с золотой тесьмой. Вот только цепкий взгляд инквизитора мысли о его немощи сразу отметал. Мы еще встретимся – отчетливо увидел я в его заинтересованном взгляде, перед тем как отвел глаза от иссохшего лица императорской ищейки.

– Ответчик! – разорвал тишину голос поднявшегося в соседней ложе арбитра в белой мантии. – Кайден Доминик Альба из Дома Рейнар! Желаете ли вы выслушать обвинения, выдвинутые в вашу сторону истцом, бароном Бланшфор из Дома Кастельмор?

Барон при этих словах арбитра не сдержался, поморщился. Неудивительно – его представили без имени, как собаку фамилии Кастельморов. Обращаясь, словно к третьему сословию – хотя формально барон уже был членом второго и был достоин упоминания первого имени. Но, видимо, арбитр был из старых фамилий и таким образом, не боясь последствий, продемонстрировал презрение к Бланшфору. Впрочем, ручных псов из третьего сословия, желающих быстро стать частью сословия второго, в интригах используют почти все, но никто их не любит.

– Желаем? – между тем эхом слов арбитра, как и полагалось по протоколу, поинтересовался Воронцов, наклонившись к моему уху.

– Нет, – так же негромко ответил я.

– Не желаем, – озвучил мой ответ на весь зал Воронцов.

Зрители заволновались, зашептались – тот, кто пришел решать дело поединком, обвинения всегда выслушивал. Перешептывания зазвучали громче, а взгляды зрителей все чаще оборачивались на ложу посланников стражей границ. Многие заметили, что перед началом речи арбитра я смотрел именно туда, и поняли к чему идет дело.

– Какой же ты трус, Рейнар, – видимо, пытаясь меня уязвить как можно сильнее, негромко буркнул из-за спины Себастиан.

– Кайден Доминик Альба из Дома Рейнар, знакомы ли вы с обвинением от истца?

– Да, – негромко ответил я, наклонившись к Воронцову.

– Знакомы, – громко ретранслировал он в зал мой ответ.

– Кайден Доминик Альба из Дома Рейнар, желаете ли вы принести извинения? – вновь вопросил арбитр.

– Да. Но прежде слово защиты, – шепнул я Воронцову.

– Желаем принести извинения и сказать слово защиты!

Зрители вновь заволновались. Слово защиты без заслушивания обвинения – это что-то новое в практике, такое случалось нечасто.

– Принято, – невозмутимо провозгласил арбитр. – Ответчик! Кайден Доминик Альба из Дома Рейнар, вам предоставляется право на слово защиты.

Воронцов и Агилар синхронно сделали несколько шагов назад, и я остался в одиночестве, без поддержки. Скрестив руки за спиной, я сделал несколько шагов вперед и развернулся вокруг своей оси, рассматривая зрителей. Среди которых только сейчас увидел белоснежное пятно – белые волосы, отличительный признак фамилии Альба. И, судя по миловидному лицу окруженной телохранителями девушки, Альба прибыли сюда самым высоким представительством.

Присмотревшись, понял, что ошибки быть не может. Я видел вчера вечером изображения этой леди: юная Алисия Юлия Альба, сама глава Великого Дома почтила дуэль своим присутствием. Коротко поклонившись взирающей на меня высокородной родственнице, я заметил, как дернулось ее прекрасное лицо в гримасе отвращения и презрения.

Ну да, сейчас мой кивок – после того как я ее смертельно оскорбил, буквально втоптал в грязь прилюдно, выглядит самым настоящим плевком в душу. Скривившись сам, от отвращения к "своему" прошлому, я вновь скользнул взглядом по зрителям. И после начал говорить. Причем, судя по реакции, говорить совсем не то, что от меня ждали:

– Нынешняя молодежь привыкла к роскоши. Она отличается дурными манерами, презирает авторитеты… Не почитает старших и традиции, не уважает менторов. Эта молодежь невыносима, невыдержанна, просто ужасна! – повысив голос, закончил я цитировать творчески сокращенные и объединенный мной знаменитые цитаты Сократа и Гесиода.

– И я, Кайден Доминик Альба де Рейнар, образцовый представитель нынешней золотой молодежи. Плоть от плоти.

Зрители зашумели – в общем-то, я озвучил популярную во все времена и эпохи точку зрения. Но все равно для слушавших меня это оказалось неожиданностью. От того, кто именно эту точку зрения высказывал.

– Последние годы я провел в праздности и провел их так, как не красит ни моих предков, ни звание индигета септиколийской земли. Хочу попросить у вас у всех прощения за свое неподобающее поведение. Простите меня… если можете.

Прощать меня, судя по гомону, не хотели. Отдельных слов и фраз я не слышал, но хорошо ощущал общий лейтмотив: «Это так не работает».

Ну да, глупо было бы рассчитывать на иное. Только у жрецов христианского культа есть схема – делать все что хочешь, хоть жги, воруй и убивай, а потом попроси прощения или даже купи у своего Единого Бога индульгенцию и обнули тем самым все прегрешения, став чистым пред лицом неба и земли.

Но пришедшие вместе с терранами в наш мир христианские традиции в Риме, Атлантиде и Септиколии, соблюдали только на Элизиуме и в Инквизиции, остальные терране и первые люди жили по законам нашей земли и других богов, старых и новых. Поэтому мой запрос на прощение никто даже всерьез не принял. Кроме, кстати, инквизитора, который на меня крайне внимательно теперь смотрел.

– Слово защиты! – повысил я голос, пресекая гомон. – Теперь я хочу сказать слово защиты. Живя в пьяном дыму и угаре, я существовал в постоянном ритме развлечений, не соображая, кто я и что я делаю. Совершенно забыв о законах чести и репутации фамилии. Ведя себя как самый настоящий подонок и конченая мразь, – обернувшись непосредственно в сторону Алисии, я коротко склонил голову.

– На меня как будто помутнение нашло, – сказал я непосредственно ей и вновь осмотрел остальных зрителей. – Конечно, это не никак не извиняет моего участие в адюльтере и прочей, более стыдной творимой мерзости. Но! В защиту своей чести я хотел бы сказать, что я пошел на это не как свободный охотник, а как уступающий желанием женщины мужчина.

При этих словах посланник авантюрист открыто усмехнулся, а полудемон и вовсе громко – особенно в повисшей в зале тишине, расхохотался. Но быстро оборвав смех, негромко попросил – в первую очередь у арбитра, прощения. Впрочем, по тому, как полудемон кривился, откровенно сдерживая улыбку, было видно, что за хохот ему совсем не стыдно.

Спартанец и инквизитор остались бесстрастны. На трибунах же, после первого шока, мои слова вызвали постепенно нарастающий гомон. Всем ведь уже казалось, что они поняли, что я собираюсь сделать – отказаться от имени на два года, сломать фамильный меч и уйти в стражи границы на положенный срок, избегая дуэли. Но теперь, после открыто заявленного мною в сторону Бланшфора обвинения «сам виноват, за женой не уследил», зрители даже не представляли, чем именно все это закончится.

Потому что избежать дуэли, оскорбив перед этим истца – до такого даже клинический идиот не додумается. Тем более что был прецедент – больше ста, вернее уже двухсот лет назад. И попробовавший так сделать Эйк Черный получил отказ от всех посланников – после чего, естественно, был убит истцом. Не знаю, как сейчас, но во времена моей молодости для обозначения предельной формы объединенных тупости и наглости мы использовали присказку «сообразительный, как Черный Эйк».

Зрители между тем гомонили все громче, не представляя, что теперь будет.

Правильно, кстати, не представляли. Потому что для начала мне нужно спасать не только Дом Рейнар, но и свою честь. И триединая богиня, с какого же бездонного дна пропасти мне придется ее доставать!

– Что, опять же – невнимание барона к симпатиям и увлечениям своей жены, меня никоим образом не извиняет! – продолжил я, вновь перекрывая гомон зрителей. – В связи с чем я желаю принести официальные извинения Императору, Сенату и народам Рима, Атлантиды и Септиколии. И в знак признания своего скотского поведения и порочащего честь поступка я отказываюсь от прав и привилегий фамилии! Отказываюсь для того, чтобы попробовать искупить вину и отдать два года своей жизни охране жизни и нашей цивилизации в роли стража границы!

Вернувшись к своим секундантам, я принял у Себастиана фамильный меч, вытащил его из ножен. И, подержав на вытянутых руках, резким движением сломал клинок об колено. Специальной закалки третья копия фамильного меча, как раз для этого – для возможности сломать его картинным жестом, и предназначенная. И из-за этого действа, кстати, мне и не полагалось присутствовать в зале в форме гвардии Рейнар – потому что, сломав меч, на два года я отказывался от своего имени. А человеку без имени надеть форму со знаками различия фамилии индигетов – очень серьезный проступок.

Когда две половинки клинка остались в моих руках, зрители снова загомонили, некоторые даже подскакивали с мест, активно махали руками.

«Позор, позор!» – все сильнее нарастал гомон.

Посланники стражей тоже не остались безучастными. Инквизитор смотрел на меня с интересом, положив подбородок на кулак; взявший себя в руки авантюрист и спартанец взирали бесстрастно. А вот полудемон из Легиона Хищников по-прежнему открыто усмехался, показывая нечеловеческие клыки. Кажется, что если я сейчас попробую ему передать свой сломанный меч, он может даже и не откажется. Все же во времена Эйка Черного легиона хищников еще не было, и тем более не было полудемонов-офицеров.

– Но прежде чем отдать свою жизнь посланникам стражей, я хотел бы принести извинения и истцу, барону Бланшфору. Барон, я виноват перед вами и прошу извинить мою ошибку.

После этих моих слов в зале снова повисла мертвая тишина. Я сейчас словно маятник качал, с каждым движением увеличивая амплитуду движений раз за разом и вызывая с каждым разом все более сильный отклик эмоций зрителей.

Сломав меч и отказавшись от прав и привилегий фамилии, собравшись передать сломанный клинок посланникам корпуса (в случае их согласия), я становился неподсудным. И все думали, что я – уязвив Бланшфора, сделал это специально, из юношеской глупости растаптывая остатки собственной чести. Но теперь, после того как я извинился и перед бароном лично, еще не передав клинок посланникам, между стражами границы и мной стояло его решение. Извинения же он мог не принимать – а мой намек на распутность его жены никаких иных вариантов ему и не оставлял. Мне же, кроме всего прочего, ход событий не оставлял шанса получить другого оружия – я так и остался со сломанным мечом.

Вообще, если бы в истории с интрижкой Кайдена и Филиппы все было сделано не так топорно, и барон не выступал бы в роли собаки Кастельморов, я бы извинился перед ним безо всяких намеков. Но он лает и прыгает на меня по чужой команде, поэтому деликатничать я не собирался. Правда, это решение может стоить мне жизни, но… если ты индигет, в первую очередь ценить нужно несколько иные вещи.

– А ты хорош, – прошептал Воронцов, глядя на меня с явным интересом.

– Истец! Принимаете ли вы извинения ответчика? – все также невозмутимо, несмотря на громкий гомон, поинтересовался арбитр.

– Не принимаем и требуем призвать Кайдена Доминика Альба из Дома Рейнар к ответу! – практически сразу же последовал ответ от секундантов Бланшфора.

Причем в зале заметили и явно отметили гулом, что секундант у самого Бланшфора мнением даже не поинтересовался.

– Ввиду отказа истца принимать извинения ответчика, с прискорбием сообщаю, что дело не решить никак иначе, чем поединком, – сообщил арбитр. – Секунданты, подготовьте дуэлянтов.

Себастиан по-прежнему смотрел на меня с отвращением. Но обязанности свои, как и Воронцов, выполнял безукоризненно – сразу после слов арбитра он поднял колено, уложил на него кейс и открыл крышку.

Бланшфор – умелый бретер. Но он уже большой, тяжелый и даже грузный. Я же – молодой и легкий, а еще я быстро бегаю. Поэтому единственный мой шанс, если трезво рассчитывать ход поединка – это банально бегать до того момента, пока барон не устанет. А дальше уже попробовать поймать момент его невнимательности.

Именно поэтому силовой пояс я надевать не стал. Генерируемый им щит разряжает воздух в защитном коконе, и с поясом через десять-пятнадцать минут я просто не смогу бегать от барона, дышать нечем станет. Не бегать же от него – верная смерть: Бланшфор в два раза больше меня, и он, под защитой силового поля, меня просто сметет как кеглю.

Надел я лишь браслет щита-эгиды на запястье, на миг активировав его. Непривычный, малый пехотный – не тот, к которому я привык; но тут уж выбирать не приходится. Тот, к которому я привык, мне сейчас никак не получить.

– Он тоже отказался от пояса, – прошептал вдруг наблюдающий за Бланшфором Воронцов.

«Да ладно?!» – обернулся я.

Действительно, Бланшфор от генератора полного силового поля отказался. Ну, невелика беда. Просто теперь развязка, когда или бык тореадора, или тореадор быка, может наступить или гораздо раньше, или наоборот, гораздо позже.

Через несколько секунд приготовления были закончены, а секунданты покинули площадку. Сломанный меч я взял в обе руки – в правой рукоять с обломанной половиной клинка, в левой – вторая половина, прижатая к предплечью обратным хватом. Причем пехотный щит я так и не активировал пока. Он мне и не нужен, в принципе – это защита последнего шанса в случае непредвиденных обстоятельств, и то защита негарантированная.

Стоял я со скучающим видом, демонстративно не глядя на противника, а озираясь по сторонам. При этом, краем глаза, цепко держа в поле зрения Бланшфора. И в момент удара третьего гонга заметил, что он так и не активировал щит в руке.

Не закрываясь, чтобы не выглядеть смешно перед таким юнцом как я.

Чтобы никто не подумал, что он, умелый бретер, меня опасается. Глупо. В легионах на стрельбах вообще друг на друга даже незаряженное оружие запрещено под страхом наказания направлять – это же не повод говорить, что легионеры боятся?

Но кому глупо, а кому и хорошо. Решение пришло мгновенно: в момент третьего удара гонга в бросок я вложился целиком и полностью. И мой сломанный меч, его часть с рукоятью, вращаясь, устремился к противнику. Среагировать Бланшфор не успел – обломанное лезвие врезалось ему в щеку рядом с носом, выбивая глаз и снимая хороший пласт кожи, обнажая и ломая кость скулы.

Брызнула кровь, раздался сдавленный вскрик – прикрывая рукой страшную рану и пытаясь вернуть на место щеку, Бланшфор рухнул на колени. И сразу же глухо застонал от боли. Не открывая рта, он поскуливал раненым зверем, опускаясь все ниже и ниже. С его руки, закрывающей лицо, густо лилась кровь, растекаясь лужей по отполированными тысячами шагов площадке арены. Да, рана страшная, но…. Я бы, наверное, в такое мог поверить только лет двадцать, и еще плюс сто девятнадцать назад – барон явно играл.

Можно было просто подождать, но я решил рискнуть. И по широкой дуге обошел барона, оказавшись позади него. Клинок подбирать не стал и ступал я совершенно бесшумно – тишину нарушали только глухие стоны Бланшфора. Зрители хранили полное молчание – как и полагалось по дуэльному кодексу.

Оказавшись за спиной барона, я шаг за шагом приближался к нему. Бланшфор терял кровь и силы – стоны его становились все глуше, голова опускалась все ниже – вот-вот, казалось, он упадет лицом в пол. Последний шаг я сделал длинный, скользящий – занося левую руку с обломанным острием фамильного меча.

Бланшфор этого и ждал. Перехватив свой длинный меч обратным хватом, он ударил – назад, не глядя, словно делающий сепукку самурай. Только его длинный меч прошел у него под мышкой, целясь прямо в меня.

Мой длинный скользящий шаг превратился в пируэт – левой рукой, в развороте, прижатым к предплечью сломанным клинком я отбил удар Бланшфора и на мгновенье оказался к нему спина к спине, перекатываясь через массивного барона. Отскочив от него на пару метров, я уже окончательно был без оружия – острие фамильного меча, на выходе из пируэта, осталось торчать в ухе Бланшфора. Постояв немного на коленях, он начал опадать и через мгновение с глухим стуком рухнул лицом в пол.

Громкий вздох трибун ознаменовал окончание поединка. И сразу же на скамьях вновь забурлило гомоном. И гомоном явно недружелюбным.

Репутация – это важная вещь. Сначала ты работаешь на нее, потом она работает на тебя. Кайден Доминик Альба де Рейнар поработал очень и очень хорошо – его репутация на уровне много ниже нуля. И та бездна, с которой мне придется ее вытаскивать, сейчас только углубилась.

Потому что пусть я, в моменте разборки с Бланшфором, не совсем не прав (ну кто виноват, что его жена настолько любвеобильна и неконтролируема, тем более что Кайден в ее постели отнюдь не первый гость, прошедший мимо мужа?), но если смотреть через призму моей репутации, то я здесь и сейчас выгляжу наглым, самодовольным и удачливым мясником. А был бы кто другой на моем месте – с нормальной репутацией, за подобные действия восхваляли бы, восхищались и как бы даже и не на руках носили.

Меня же сейчас… ненавидели и презирали. Тем более что я де Рейнар, варгарианец. А любой варгарианец, как известно каждому европейцу и римлянину, перед тем как попробовать молоко матери, сначала пьет кровь своих врагов, ну или хотя бы невинных младенцев, опционально. Пьет сразу после адского пламени, конечно же – сначала пламя, потом кровь и мясо врагов, и только потом материнское молоко – и то материнское молоко можно заменить на молоко лютых волчиц.

Маятник эмоций трибун, кстати, продолжал качаться – гомон в зале вдруг снова смолк, как отрезало. Вот только в этот раз маятник не я качнул: все взгляды устремились на юную главу Великого Дома Альба, которая поднялась с места.

Алисия замерла на месте, глядя на меня сверху вниз. Если она сейчас развернется и уйдет, это будет очередной плевок на мою репутацию. Жест крайнего презрения – доступный по статусу только индигетам Великих Домов: прервать церемонию правосудия или ранним уходом, или спуском на арену к дуэлянту.

Возможность выразить презрение или почтение.

Что ж, после того как Десмонд, пользуясь заемной силой сената, словно стервятник рвал владения ее ослабевшей фамилии, после того как я унизил ее на закрытом приеме… Поступок Алисии с уходом заранее я могу прекрасно понять.

Алисия между тем направилась по проходу трибун в сторону лестницы, ведущей к парадному выходу – к той самой лестнице, по которой совсем недавно мы спускались на арену вместе с Воронцовым и Агиларом.

М-да – смотрел я на идущую между скамей трибун невысокую и хрупкую девушку в окружении телохранителей. Уход Алисии – это неприятно, больно, оскорбительно, несет мне явные трудности, но… я предполагал, что легко не будет. Тем более после того, как этот ублюдок Кайден унизил ее прилюдно. Так что наказание демонстративным презрением от юной Альба я воспринимал даже стоически. У христиан, по-моему, подобное называется епитимья.

Вот зачем сегодня Алисия посетила дуэль: тот, кто из зала правосудия отправился на Границу, но при этом оказался отмечен презрением Великого Дома, на месте службы гарантированно подвергался обструкции. И то, что я поединок выиграл, а Великий Дом Альба сейчас крайне слабый, даже марионеточный, роль вряд ли сыграет: на местах службы я теперь буду как прокаженный, объектом всеобщего предвзятого отношения, насмешек и презрения.

Глядя на уходящую Алисию, я видел только один вариант: отдать два года жизни службой в Легионе демонов. Судя по улыбчивому оскалу их посланника, проблем в Legio Rapax от жеста презрения герцогини никаких у меня не будет. Другое дело, что после службы среди хищников у меня и путей в высший свет не будет…

И что делать?

Аудитория между тем ахнула, а кто-то из присутствующих леди даже, не проконтролировав эмоции, взвизгнул. Мой дерзкий наряд, точность Воронцова, даже обстоятельства смерти Бланшфора – вряд ли это сегодня вечером будет обсуждаться в салонах. Потому что то, что сейчас прямо сейчас исполняла Алисия, в очередной, который уже раз качнув маятник эмоций, просто не укладывалось в голове.

Ни у зрителей, ни у меня.

«Умеет удивить», – подумал я, пораженно поймав взгляд такой юной главы Великого Дома.

Глава 7

Чувствуя на себе множество изумленных взглядов, Алисия двигалась по проходу между скамей трибун. Подошла к лестнице, посмотрела наверх, в сторону выхода, замерла на несколько мгновений и… под общий громкий выдох, через который даже послышался чей-то короткий ошарашенный взвизг, развернулась и направилась по ступенькам вниз. К площадке арены. И с каждым шагом она сейчас буквально кожей чувствовала изумление лишившихся дара речи зрителей.

Неудивительно.

Подниматься со своего места до официального конца дуэли разрешалось только индигетам из Великих Домов. И только лишь в двух случаях. В первом – выразить презрение поступком дуэлянта, покинув зал до окончания церемонии. Подобный способ иногда использовался – попытки уйти от ответственности за содеянное, спрятавшись в рядах стражей, встречались часто. И многие из индигетов Великих Домов пользовались своим правом, обеспечивая ответчику пытку презрением на месте службы, чтобы восстановить справедливость. Так как понимали справедливость в каждой отдельно взятой фамилии: все же справедливость императорского правосудия Дом Альба совсем недавно полностью прочувствовал на себе.

Во втором случае подниматься с места индигетам разрешалось для того, чтобы выразить почтение отдающему годы жизни дуэлянту, спустившись к нему на арену. Подобное – от юной главы Дома Альба, к представителю Дома Рейнар, для зрителей выглядело немыслимо. Все же произошедшее на малом приеме унижение не осталось тайной – официальной информации об это не было, но слухи и перешептывания ходили. Все, кто был по статусу выше третьего сословия, об унижении марионеточной герцогини, как ее называли за глаза, прекрасно знали. Знали в подробностях о том, как именно Кайден де Рейнар втоптал ее в грязь при свидетелях.

И вот сейчас она спускается к нему на арену.

Полностью ошарашенные происходящим зрители между тем продолжали сдавленно охать и ахать. Алисия прекрасно их понимала: еще вчера выражение почтения фамилии Рейнар для самой Алисии выглядело бы немыслимо; выглядело немыслимо до самой сегодняшней ночи, когда она проснулась от касания богини. И, поднятая из сна волей Дианы, девы-охотницы, сидя на смятой кровати и глядя в сияющую в ночи зеленую корону Юпитера, Алисия раз за разом вспоминала такой реальный сон. В котором богиня показала ей образами, что пепельноволосый варгрийский волк – спасение Дома Альба.

И какими образами!

Продемонстрированная богиней картинка выглядела так, что Алисия больше не смогла уснуть – ее трясло крупной дрожью, буквально выворачивало от стыда и отвращения. Видеть и вспоминать сон, в котором беловолосую охотницу, в которой Алисия легко узнала себя, покрывает пепельногривый оборотень-варг в человеческом обличье – тем более видеть это на фоне незаживший раны недавнего унижения от Кайдена де Рейнара, было мерзко. Хотелось провалиться под землю, хоть куда, пусть даже в портал к демонам и быть сожженной там адским огнем, лишь только чтобы больше этого не видеть и не вспоминать.

Алисия еще ни разу не смотрела даже простые эротические визиофильмы, не говоря уже о визиофильмах с погружением в процесс, запрещенные, и от этого так популярные среди воспитанниц благородных пансионов. Знала, что такие есть, конечно же, но видела подобное только краешком глаза, мельком; сегодня же ночью, благодаря богине, она практически… поучаствовала в процессе – настолько сильным было ее восприятие реальности во время посланного Дианой видения.

Алисия как будто сама испытала ранее неизведанное наслаждение любви. И до сих пор девушка не могла избавиться ни от стыда, ни от омерзения – не только к образу варга, оборотня человека-волка, но и к себе.

Потому что… сквозь жгучую ненависть и склизкую мерзость к чертову де Рейнару, Алисии приходилось признать: ощущения, посланные и навязанные богиней, ей понравились.

Сейчас, преодолевая последние ступени к площадке арены, Алисия даже глаза закрыла. Увидев и приняв к сведению ночной совет богини-покровительницы фамилии, по способу передачи больше похожий на повеление, Алисия до самого начала дуэли не знала, последует ли ему.

Ненависть ко всему Дому Рейнар, который после крушения белых львов обогатился больше всех на пепелище Дома Альба, и лично испытанное унижение от Кайдена мешали Алисии принять волю богини. Ее фамилию обезглавили, практически уничтожили, саму ее унизили и бросили в грязь, а сейчас в этой грязи предлагали искупаться. Да еще и кто предлагал – сама богиня-покровительница!

Но то, что Алисия увидела на площадке, поменяло ее настрой.

Кайден только что впервые поступил не как полное ничтожество; не как порченый или сивый волк, как его называли вполголоса в салонах и среди своих тесных компаний. Поступил как человек Чести… если он, конечно, и в этот раз не соврал – похолодило ужасом спину девушки.

Ужасом не только от того, что она боялась личного унижения. Судьба Великого Дома Альба, в котором не осталось ни одного владеющего мужчины – зависит сейчас только от нее. Ей уже восемнадцать, самая пора рассматривать женихов. Еще можно протянуть год-два, но дальше – если не будет объявлена помолвка, не только общество не поймет промедления, но и палата лордов начнет откровенно давить на нее. А инструментов давления у палаты лордов на марионеточный Великий Дом (Алисия всегда была честна сама с собой) предостаточно.

Но жених из любых остальных шести фамилий Великих Домов – путь к тому, что она, как Альба, потеряет последнюю иллюзию власти в фамилии, фактически передавая бразды правления в сферу чужих интересов.

Единственный, в теории, способ вернуть крупицы независимости и, возможно, даже тень былого величия – получить себе или сестрам в мужья Кайдена Доминика Альба, вернуть его в семью. Вернуть независимость и влияние не сразу, конечно, это вопрос долгого пути. Вопрос, который недавно сам Кайден и закрыл, унизив ее на малом приеме – Алисия в тот вечер, не справившись с позором, наложила на себя руки. И только богиня-покровительница удержала ее в этом мире, показавшись в последний момент и помешав свести счеты с жизнью.

Если же Кайден сейчас (снова) отвергнет ее предложение, репутация теперь не только ее лично, но и всей фамилии будет официально растоптана, а Альба станут не просто марионеточной фамилией, а официальным посмешищем – с кристально-чистой ясностью поняла Алисия.

Но богиня недвусмысленно повелела ей вернуться к Кайдену и к нему повернуться… Вспомнив, как именно велела богиня, и вспомнив, как именно в видении ей пришлось поворачиваться, Алисия покраснела до самых кончиков ушей. Ступив на площадку арены, не поднимая глаз на замершего в удивлении Кайдена, юная герцогиня двинулась вперед и обошла массивное тело Бланшфора.

Шаг, еще один. Достаточно.

Алисия старалась сохранять внешнюю невозмутимость. Но внутри у нее все обрывалось, щеки горели огнем, а сердце колотилось в горле. Вознеся короткую просьбу-молитву богине – прося только лишь о том, чтобы голос не подвел, юная герцогиня, глава марионеточного Великого Дома заговорила. Чувствуя, как дрожит ее голос:

– Мой дорогой брат. Рада, что ты смог преодолеть соблазны юности и признать собственные ошибки. Когда ты полностью отдашь долг служения защите нашего мира, двери нашего Дома будут для тебя гостеприимно открыты.

Кайден, внимательно глядя на Алисию, молчал.

И молчал. И смотрел, и молчал.

Дура, какая же она дура! – подкатил к горлу ком. За что ей такое унижение? Почему богиня отправила ее сюда? Или она не просто не так поняла богиню?

Или… может быть Диана теперь дева-покровительница не только фамилии Альба?

Не в силах больше справляться с эмоциями, прерывисто вздохнув, Алисия закрыла глаза – чувствуя, что дрожащие веки больше не в силах сдержать набегающие слезы.

Глава 8

«Какая она красивая, юная и беззащитная», – думал я, глядя на взволнованную Алисию, которой в столь тяжелое для фамилии время пришлось стать назначенной лордами сената герцогиней-марионеткой. И сколько ей сил требуется, чтобы внешне не замечать презрение и изощренные, с улыбкой, плевки от всего первого сословия. О том, что эти плевки присутствуют, я даже не сомневался – в высшем свете знают толк в умении красивого унижения.

Когда мне будет трудно в морозильной мясорубке отбора, если конечно спартанец примет мой меч и мою службу, обязательно вспомню как сложно ей, тем более сейчас – ведь она поступается своей гордостью. Не уверен, правда, что от этого воспоминания в мясорубке мне станет легче… но, наверное, это будет самая лучшая из возможных попыток мотивации не страдать от сложностей отбора в Корпус.

Алисия вдруг прикрыла глаза – и я с удивлением увидел, что из-под ее дрожащих век показалась крупная слеза, а потом сразу вторая, прочерчивая дорожки по щекам. Да она сейчас панически, причем на грани обморока, боится, что я откажусь! – вдруг пришло понимание. Как там меня Десмонд недавно назвал? Придурком вроде… может быть он не был не так уж и не прав.

От предложения Алисии отказываться я и не собирался – просто задумался немного, разглядывая такую слабую, но в то же время сильную духом юную главу Великого Дома, только что назвавшую меня братом. Хотя брат я ей, если смотреть по родословной, такой же примерно, как "все люди братья, а если не братья, то сестры ".

Сесилия Альба, моя мать, из полностью уничтоженной и преданной забвению главной – золотой ветви фамильного древа Альба. Алисия – из ветви побочной и нижней, серебряной или даже бронзовой, ветви второстепенной. И кровное родство наше с ней затерялось далеко внизу, как бы и не у самых корней фамилии.

– Моя дорогая сестра. Благодарю тебя, что первой приняла мои извинения перед Императором, Сенатом и народами Рима, Атлантиды и Септиколии. Безмерно рад и счастлив твоему предложению и надеюсь войти в двери Великого Дома Альба сразу после того, как отдам двумя годами жизни свой долг на защите границ нашей человеческой цивилизации.

Алисия распахнула влажные от слез глаза и пронзительно смотрела на меня, замерев в оцепенении. Судя по ее реакции, это было много больше того, что она вообще ожидала от меня при самом положительном исходе своего поступка. Она настолько удивилась, что мне даже пришлось поймать ее взгляд и глазами показать вниз. Девушка с заминкой поняла, что от нее требуется и немного неловко протянула мне руку для поцелуя.

От моего прикосновения Алисия крупно вздрогнула, все также пронзительно на меня глядя своими огромными небесно-голубыми, льдистыми глазами. Когда я поцеловал тонкую ладонь Алисии, снова ощутимо вздрогнула. Глядя уже пораженно и крайне ошарашенно: ведь для того, чтобы поцеловать ей руку, в знак почтения я опустился перед ней на одно колено. Причем сделал это под общий неверующий и изумленный вздох.

Вот уж не думал, что сегодня зрители на арене увидят меня в такой ипостаси. Первый случай, когда де Рейнар преклонил колено не перед своей "дикой северной ведьмой Морриган " или дочерью фамилии. Это был формально, конечно же, первый случай преклонения колена Рейнаром перед кем-то чужим: по факту же я сам только что назвал Алисию сестрой, а она меня братом. Вот если мы с ней… не подружимся, так скажем, вот тогда да, у меня – на Севере, во Врангарде, могут быть проблемы. И со всадниками, и с девой Морриган.

«Прости», – прошептал я одними губами, глядя в распахнутые, полные слез глаза юной герцогини. Еще раз вздрогнув и скованно кивнув мне на прощанье, Алисия накинула вуаль – скрывая лицо и нежелающие высыхать слезы. Развернувшись, она быстрым шагом направилась к выходу – и едва ступила за границу площадки, как к ней снова по бокам пристроились телохранители.

Потрясенные зрители молчали. Воздух, по ощущению, настолько плотный от удивления, что его можно хоть ложкой черпать.

Правильно удивляются – ответил на слова Алисии я так, что их можно было интерпретировать и как мое согласие войти в ее фамилию. Поэтому теперь, если ей будет назначать женихов Сенат, она может отправлять всех подождать до возвращения "дорогого брата ". Если "дорогой брат ", конечно, выживет за эти два года – а то что-то я сразу резко гарцевать начал, едва на дистанцию вернувшись. Все забываю, что больше не первый меч Запада, а порченный сивогривый волк – как меня, оказывается, называют в свете за глаза.

Проводив взглядом юную главу Великого Дома, я повернулся в сторону ложи посланников. Разбираться с долгами чести, которые набрали Кайден и Десмонд перед Домом Альба, я буду позже – у меня до этого момента есть еще два года.

Правда, в тот момент я не подозревал, что судьба вновь сведет нас с Алисией гораздо раньше. Сейчас же, отбросив мысли о такой хрупкой и беззащитной беловолосой молодой львице, несшей на своих хрупких плечах бремя главы ослабленного и потерявшего независимость Великого Дома, я направился к ложе посланников.

Инквизитор по-прежнему меня рассматривал с интересом. Как и полудемон, как авантюрист – оказавшийся ведьмаком. Неожиданно, ведьмаки ведь все больше по лесам бродят, а официозом в Гильдии авантюристов охотники ведают.

Лишь спартанец хранил абсолютное спокойствие, глядя сквозь меня блеклыми, серыми глазами. Именно такими – серыми, стальными, глаза становятся у тех, кто часто пользуется разными видами лириума. Неважно каким – зеленым, синим, желтым, в моменты прорыва не до выбора, и любой лириум становится много ценнее золота.

Глаза становятся серыми после смешения любого лириума, кроме красного – в этом случае уже после буквально нескольких потреблений радужка становится безвозвратно алой. Почти как у демонов, только без живого адского отблеска. Как раз такими, красными глазами, на меня сейчас взирал полудемон – но у них это с рождения.

Лишь подойдя ближе к ложе посланников, я вспомнил, что после выхода на площадку Алисии так поразился, что напрочь забыл вытереть поднятый меч от крови Бланшфора. Перехватив обломки клинка в одну руку, скинул куртку, вытер кровь об подкладку и только после этого положил сломанный фамильный меч перед спартанцем.

Зрители загомонили – никто не поверил, что я просто забыл, все явно почему-то считали, что это я продолжаю сознательно эпатировать публику. Репутация Кайдена по-прежнему работала на меня. Пусть и совсем не в ту сторону, куда мне хотелось, чтобы она работала.

– Прошу принять мою службу, – глядя в серые глаза спартанца, произнес я.

Коротко покосившись на меч, посланник Корпуса осмотрел меня с головы до ног. Поднялся.

– Пойдешь со мной? – поинтересовался он.

Это не была кодовая фраза ритуала вербовки. Он сейчас просто предлагал мне сразу проследовать в тренировочный лагерь, ожидать начало отбора: набор в тренировочный лагерь офицерской школы Спарты, в школу для индигетов, проводился раз в три месяца. Последний проходил в первых числах месяца Марса, на дворе же только расцветал Априлис. Так что ждать мне оставалось еще два месяца, до первого дня месяца Юноны, июня, как его называли в просторечии. И эти два месяца мне можно было провести на территории Корпуса здесь, на Европе.

– Приду по зову, – отрицательно покачал я головой.

Посланник Спарты достал перстень рекрута – с круглой черной печаткой и красной буквой "Λ" на ней. С щелчком положил перстень передо мной.

– Откроет путь, – традиционно лаконично ответил спартанец на мою просьбу и без задержек удалился.

Забрав перстень, я кивком попрощался с остальными посланниками и двинулся к выходу, обойдя убирающих тело Бланшфора распорядителей арены. На границе площадки ко мне пристроились Воронцов и Агилар.

– Впечатляет, – негромко произнес Воронцов, когда мы проходили по высоким коридорам Дворца Правосудия.

Отвечать я не стал. Устал что-то, морально.

Миновав открытые гвардейцами высокие двери, спустились по крыльцу, прошли по стоянке. И тут я почувствовал на себе чужой взгляд. Замедлив шаг, принялся было внешне незаметно осматриваться, как вдруг одна из машин на стоянке моргнула фарами.

Повернувшись на блеск, увидел массивный, привлекающий внимание мобиль. Видом совершенно отличающийся от плавных обводов остальных собравшихся на парковке машин. Этот мобиль выглядел дерзким и резким хищником: блестящее серебро кузова и массивная квадратная радиаторная решетка, непривычно утопленные в кузов фары, блестящий хромом бампер с массивными клыками, спицевые красные (!) диски массивных и агрессивно-широких колес. По капоту и крыше опять же две широких красных полосы – что как бы не нарушало положение об официальном цвете машин индигетов, но грубо на это положение положило… две широкие красные линии, допустим, положило.

Серебристый мобиль был двухдверным, но по размерам мало отличался от припаркованных вокруг массивных представительских колесниц. И, судя по вытянутому капоту с обтекаемым воздухозаборником, на месте двигателя находился какой-то стальной и определенно прожорливый монстр.

В мое время на Европе, а тем более на Юпитере, на машинах с такой низкой посадкой ездить особо было некуда – асфальтированных дорог и трактов мало, сплошные пешеходные улицы и грунтовки. Да и вообще в то время мощные и быстрые машины стояли лишь на вооружении легионов. Но, видимо, дорог за время моего столетнего отсутствия понастроили немало, раз такие колесницы по улицам общего пользования катаются.

Впрочем, привлекала примечательная машина внимание не только своим внушительным, хищным и стремительным (даже в неподвижном положении) видом: она, кроме прочего, была явно потрепана. Сдвоенная правая фара разбита, часть переднего бампера оторвана и болтается у самой земли, а по видимому мне отсюда левому боку, через длинную дверь, идут многочисленные глубокие царапины.

Такие повреждения бывают, когда машина выезжает через ворота, которые кто-то забыл открыть. И я даже знаю, откуда машина выезжала – явно из ворот особняка Дома Кастельмор. Потому что их герб – бело-красный щит с черной головой кабана, ни с чем не перепутаешь.

Вот только в этом мобиле Кастельморов, как я видел через широкое и непривычно склоненной назад лобовое стекло, за рулем на месте водителя сидела, судя по силуэту, девушка. Причем леди-водительница явно пожирала меня взглядом.

– Прошу извинить, – повернулся я к секундантам, – но видимо мне требуется несколько минут. Надеюсь, не обременю вас ожиданием?

Агилар хотел что-то сказать, но Воронцов едва заметно коснулся его предплечья.

– Мы подождем, – произнес Воронцов. Говорил он уже мне в спину – я шагал к машине.

По пути к серебристому побитому мобилю я заметил еще несколько машин, которые здесь – на стоянке Дворца Правосудия, выглядели совершенно не в тему. Неприметные транспортные повозки – задача которых не выделяться на улицах города; вот только здесь и сейчас, в царстве роскошных представительских колесниц, они выглядели очень заметно. И я даже знаю, кто внутри вот этих двух фургончиков – наверняка группы захвата, которые получили задание вернуть беглянку. Кто же находится в серебристой машине, даже еще точно не видя черты лица, я не сомневался. Наверняка Филиппа, баронесса Бланшфор.

Серебристый мобиль был заведен – двигатель мягко, но внушительно и раскатисто рокотал под капотом. Или только что приехала, или просто не глушит. Когда я открыл дверь, заглянув в салон, увидел, что не только мобиль потрепан, но и сама Филиппа пребывает в весьма примечательном виде: по раскрасневшимся щекам пролегли высохшие дорожки слез и следы растекшийся туши; волосы распущены и растрепаны, из одежды только легкомысленное платье, больше похожее на соблазнительную ночную рубашку. В мое время так только ночные рубашки и выглядели, но так как сейчас странная мода, я уж делать выводы не тороплюсь. Зато выводы о кое-чем другом можно было делать уверенно: платье-рубашка было порвано на плече – и на белоснежной коже заметно несколько царапин, а на шее определенно видны темнеющие пятна наливающихся густотой кровоподтеков.

Бежала от Кастельморов баронесса явно с боем. И на фоне вида Филиппы в восприятии терялась даже полностью красная, слепяще-яркая бархатная отделка салона. Я на этот праздник алого даже почти внимания не обратил.

– Кайден, милый, – прошептала Филиппа, едва наши глаза встретились. – Кайден, спаси меня, пожалуйста.

Хм. Вот не ожидал.

Со смертью барона Бланшфора, по идее, титул отходил его первой жене, Филиппе. Она же, как сейчас вижу и понимаю, частью Дома Кастельмор становиться сегодня почему–то явно не захотела. А собравшиеся вокруг машины – миньоны Кастельморов, которые должны "попросить " явно взбрыкнувшую Филиппу вернуться домой. Туда, где за высокими стенами уговорить поменять мнение и поменять позицию, причем приняв любое удобное и самое главное "добровольное " решение, очень легко.

Был и еще один вариант – как мне, прошлому Кайдену, подложили ее в постель недавно, чтобы спровоцировать дуэль, так подсовывают и сейчас. С самыми разными целями – от того, чтобы просто войти в доверие, вплоть до того, чтобы ночью сунуть отравленный лириумом мизеркорд в сердце.

Ладно, поговорить с Филиппой можно и чуть позже. Сейчас же… немного искрометного веселья никому из юных индигетов никогда не мешало – принял я решение.

«Действуем сейчас, а зачем – разбираемся после», – кстати, любимая присказка как раз моего старого друга и соратника Кастельмора. Он так всегда говорил, когда открывал каждую бутылку, начиная с третьей.

– Почтенные, – обернулся я к подошедшем ближе секундантам. – Благодарю, что откликнулись на мою просьбу. Обстоятельства вынуждают меня вас покинуть, прошу извинить.

Пока я говорил, внимательно смотрел на Агилара и взглядом показывал ему закинуть чемодан с дуэльными принадлежностями в открытую мной пассажирскую дверь. А тот совершенно не понимал, что я хочу, глядя на меня своими синими глазами.

Помог Воронцов – разгадавший мою пантомиму. Взяв за предплечье Себастиана, он развернул его, при этом под прикрытием открытой двери выдернул у него из руки чемодан и аккуратно бросил его на пассажирское сиденье.

– Удачи, Рейнарссон, – на новогородский манер переиначил мою фамилию Воронцов. – Она тебе явно понадобится, – добавил он, улыбнувшись. Причем улыбался этот боярский сын с предвкушением – свара Домов Рейнар и Кастельмор явно приносила ему удовольствие.

– Я любимец Фортуны, – дежурно улыбнулся я Воронцову в ответ. И, захлопнув пассажирскую дверь, обошел машину, подходя к двери водительской.

Филиппа, увидев, что я взялся за ручку, собралась перелезать на пассажирское сиденье прямо в салоне, чтобы не выходить. Но прежде, развернувшись и изогнувшись, она перекинула чемодан на заднее сиденье.

Потом, для того чтобы перелезть через рычаг коробки передач, ей пришлось приподняться и изогнуться. Я в этот момент как раз открыл водительскую дверь и увидел, как невесомый шелк платья-ночнушки скользнул по коже. Мелькнули оголенные, до самой талии, бедра – нижнего белья на Филиппе не было.

Если это постановка, то весьма недурственная – мысленно усмехнулся я. Вышибить разумные мысли вернувшемуся с дуэли вьюноша такое зрелище должно гарантированно, далеко и напрочь.

Между тем перебравшись через рычаг коробки – с массивным набалдашником в виде головы кабана, Филиппа приземлилась на пассажирское сиденье своими примечательными ягодицами. Которые, как я уже знал со слов горничной Мэри, крайне волновали мужские комнаты светских салонов Равенны. И сразу после Филиппа изящно перекинула через рычаг и ноги, усаживаясь как полагается. При этом я обратил внимание, что ноги ее босые, грязные; кроме того, с удивлением заметил подсохшую кровь на ступнях и пальцы с еще кровоточащими ссадинами – явно сбитыми, пока сбегала от Кастельморов.

Если это действительно постановка, то не просто недурственная, а невероятно качественная. Сложно представить, как новоиспеченная глава фамилии Бланшфор колотила ногами по камням или терпела, пока ей били чем-то по пальцам ног, чтобы так качественно содрать кожу.

Когда я сел на водительское сиденье и уже захлопнул дверь, Воронцов в этот же момент на прощанье хлопнул ладонью по крыше, после чего они с Агиларом от мобиля отошли, не оглядываясь.

Больше к стальному, красному (в душе и внутри) кабану, как я этот мобиль теперь называл про себя, никто не приближался. При этом на стоянке Дворца Правосудия машин становилось все меньше – собравшиеся на дуэль зрители разъезжались.

Стоянка освобождалась, но неприметные в иной другой ситуации машины, фургоны-повозки, оставались на месте. Но никто к нам не подходил. Неудивительно, ведь бегство Филиппы из-под покровительства Кастельморов – это личное дело фамилии. И выносить на публику внутрисемейную разборку, устраивая прямо перед Дворцом Правосудия в самом центре Равенны грязную сцену, явно никто не собирается.

– Позади тебя чемодан. Откинь спинку своего сиденья назад, открой его и достань оттуда силовой пояс.

– Ага, – только и выдохнула Филиппа.

Покрутив ручкой справа, она полностью опустила спинку кресла. Легла, перевернувшись на живот, щелкнула застежками.

Пока Филиппа крутилась, я краем глаза снова зачем-то убедился, что никакого нижнего белья на ней нет. Краем глаза – потому что смотрел вперед невидящим расфокусированным взглядом, всматриваясь в глубь памяти прошлой жизни, вспоминая дорогу до особняка Кайдена.

Равенну, старый город, я знал хорошо. Но в районе своего нынешнего места жительства раньше не бывал – поэтому сейчас нужно было вспомнить и понять, как мы с Воронцовым и Агиларом оттуда приехали, и как мне теперь туда добираться. Хорошо еще я на переднем сиденье по пути сюда сидел и видел дорогу.

Филиппа между тем уже изогнулась обратно и вернула спинку кресла в прежнее положение. Поглядывая на меня, она держала силовой пояс в руках.

– Надевай. Нет-нет, так чтобы видно не было, – добавил я.

Филиппа, совершенно не стесняясь, задрала платье до самой груди. И даже чуть-чуть повыше. Я при этом невольно вынырнул из глубин воспоминаний о дороге: Мэри все же не соврала, рассказывая, что верхние девяносто прекрасной баронессы волнуют мужские комнаты светских салонов Равенны не меньше, чем ее нижние девяносто. Сама Филиппа в это время, прихватив шелковую ткань зубами, защелкнула пояс на талии.

– Активируй.

Собрав ткань платья горстью, держа ладонь почти у самого подбородка, Филиппа хлопнула второй рукой по пряжке. Послышался шелестящий импульсный звук, а я почувствовал дуновение на щеке – вокруг баронессы сформировалось плотное защитное поле.

– Пристегнись, – буркнул я, осматривая богато отделанную панель приборов.

– Что? – не поняла Филиппа.

– У тебя над правым плечом пряжка ремня. Протяни левую руку над правым плечом, возьми пряжку, плавным жестом вытяни ремень и, проведя его через центр груди, воткни пряжку в застежку слева… Филиппа, – добавил я чуть погодя, видя ее суматошную возню.

– А? – обернулась она.

Глаза распахнуты, рот приоткрыт, грудь бурно вздымается, бледная как мел. Нет, такое волнение явно не подделать. Понимает, что идет по краю – и если это действительно постановка, то я, Кайден, не сын конюха и Сесилии, а внебрачное дите самого императора.

– Филиппа.

– А?

– Платье. Можешь отпустить. Удобней будет.

– А… ага, – как болванчик кивнула растерянная от испуга Филиппа и наконец отпустила собранное у подбородка платье.

Шелковая ткань живым струящимся пологом спустилась вниз, скрывая и высокую грудь, и молочно-белую кожу баронессы, и застегнутый на талии силовой пояс.

Так. Пассажир приготовлен. Теперь что с машиной… Для пробы я нажал на педаль – мотор под капотом зарокотал, словно разбуженный зверь. Нет, ну какая прелестная колесница – жаль принадлежит Дому Кастельмор, и себе забрать этого "красного в душе" кабана нельзя будет.

Обратив внимание на коробку передач, я посчитал скорости. Целых шесть, надо же – в мое время пять-то встречалось редко-редко. Подергав рычагом, приноровился к расположению передач и поднял взгляд.

Предельно аккуратно вырулив из парковочного ряда, я на прямом проезде чуть притопнул педаль. Мобиль буквально прыгнул вперед, а спину вжало в спинку, очень удобную надо сказать, сиденья.

«Воу-воу, чуть помедленнее, кони!» – не удержался я даже от мысленного восхищенного возгласа. И чувствуя предстоящее веселье, я улыбнулся.

– Кабан бежит без разбега! – обернувшись к взвизгнувшей от неожиданного ускорения Филиппе, вспомнил я неофициальный девиз Кастельморов. Девиз, с которым они шли не в бой, а традиционно знаменовали начало гулянки или попытку завладеть вниманием прекрасной дамы.

Как давно в последний раз я слышал этот клич – еще тогда, когда Рейнары сражались и кутили с Кастельморами бок о бок, а не расположились на разных сторонах баррикад столичных интриг.

– Н-ну… поехали, что ли, – произнес я, поворачивая в сторону выезда с площади. – Н-но, кабанчик! – продолжил я ерничать.

Какой-то я сейчас веселый слишком – тут же одернул себя.

Не к добру это, как бы плакать не пришлось.

Глава 9

Серебряный мобиль, глухо порыкивая рокочущим мотором, уверенно катил нас с Филиппой к выезду со стоянки. Поглядывая по зеркалам, я заметил, что следом за нами практически сразу же тронулись несколько машин. Одна с секундантами Бланшфора, близнецами одинаковыми с лица, оба фургона, и еще два мобиля, на которые я раньше не обратил внимания.

Вот это неплохая компания загонщиков. Похоже, будет интересно – хмыкнул я.

Выехав с главной площади, соблюдая все правила дорожного движения, я медленно и аккуратно рулил по узким мощеным улочкам. Сопровождающая компания пока в активные действия ненавязчивое преследование не переводило, катясь кавалькадой позади. Наблюдая по зеркалам, заметил, как от колонны отделилось две машины, поворачивая направо и налево. По параллельным улицам поведут, полагаю.

Пока не выедем из Равенны.

Потому Старый город, центр, брат-близнец того, что остался на Терре после Сопряжения, разборок и нарушений закона не терпел. Ссориться с магистратом ни с руки никому: Равенна – единственное место, где можно комфортно жить в случае неудовольствия инквизиции, и в некотором случае даже Императора. Так что хулиганить здесь, в центре, противопоказано здравым смыслом – даже таким фамилиям как Кастельмор или Рейнар.

Один из неприметных фургонов между тем пристроился сразу за нами. Уже открыто демонстрируя намерения, на красных сигналах светофоров он вставал сзади буквально бампер в бампер. За ним, также почти вплотную, двигался еще один мобиль.

Как раз сейчас, на очередном светофоре, едущий следом фургон легонько ткнул меня сзади в бампер.

– Ах вы… наглые свиньи, – не удержался я.

Миньоны Кастельморов не хотели свары в городе. Но и действовали они крайне демонстративно – пусть и в рамках правового поля. Свидетелей много, все видели, что и как происходит. Здесь и сейчас миньоны кабанов всем явно показывали: это наша добыча, и мы ее возьмем. Хотя могли бы действовать не так демонстративно и попробовать провести операцию захвата в предместьях, без лишних глаз. И без вот этой вот наглой демонстрации.

Я бы так и делал на их месте – вдруг что пойдет не так, не отмоешься потом от позора.

Филиппа, кстати, в момент легкого удара бампер в бампер невольно ойкнула. Она, скованная переживаниями, крайне волновалась: недавно отпустив руль и отдав свою судьбу в мои руки, баронесса сейчас серьезно нервничала. Филиппа кусала губы так, что они стали полностью белыми. Пока она сама бежала от Кастельморов, у нее получалось сохранять самообладание, сейчас же – явно не очень.

На следующем светофоре нам вновь легонько ткнули в задний бампер. Только это был уже не фургон, а встроившийся в колонну преследователей мобиль с секундантами Кастельморов.

А может быть они меня просто нервируют, для того чтобы я первый сорвался в истерику и начал беспредел на улицах Старого города? Да без проблем, будут вам действия – хмыкнул я.

Когда зажегся зеленый, поехал чуть быстрее. Но едва разогнался, как тут же вильнул рулем, заезжая в правую полосу пустого парковочного кармана. И ударив по тормозам, высунул руку в заранее опущенное окна, показывая секундантам притормозить. Их мобиль остановился, так что машины встали теперь бортами друг к другу.

Опять же рукой я показал опустить тонированное стекло. Некоторая заминка, стекло поползло вниз. И на меня смотрели два широких близнеца, одинаковых с лица.

– Собаки, что ли? – поинтересовался я у них.

Недоумение, возмущение, непонимание – самый разный спектр эмоций промелькнул на лицах секундантов за пару мгновений.

– Если нет, тогда зачем жметесь так близко? Так только собаки делают, когда нюхают друг у друга жо-о-о… – говоря довольно громко, показал я назад. И конец моей фразы потерялся, потому что не договорив, я уже нажал на педаль. И серебряный кабанчик, спрыгнув с приподнятого над дорогой парковочного кармана, вновь бодро покатил по мощеной улочке.

Филиппа, которая не сразу поняла смысл моей остановки, нервно хихикнула. И еще раз, а после ее вовсе догнало смехом, переросшим в истеричный хохот.

Нервничает, ох как она нервничает.

Задний бампер мне больше не трогали, кстати. Но и дистанцию по-прежнему держали минимальную, вплотную сопровождая в две машины. Таким порядком мы и выехали из Старого города.

Потянулась прямая нарезка коробок человейников, улицы стали шире. Преследователи никак пока себя не проявляли, и я по-прежнему вел мобиль медленно и аккуратно. Для этого приходилось контролировать как себя, так и этого стального кабана – рокочущий под капотом двигатель откликался на малейшее касание педали.

Впереди показался очередной перекресток. И, как и прежде – соблюдая аккуратный стиль, когда рамка над дорогой от яркого разрешающего зеленого начала светлеть, приближаясь к желтому оттенку предупреждения о близком включении запретного красного, я начал притормаживать заранее. Но в этот раз, дождавшись желтого, топнул по педали. Кабанчик не подвел – меня ускорением вдавило в кресло, и буквально прыгнувший вперед мобиль проскочил перекресток по желтому свету, который через миг стал красным.

Обе движущиеся за мной машины не успели разогнаться и уперлись в красную арку.

Нарушать правила они не стали – я же, стремительно крутя руль, проскочил сразу несколько однотипных перекрестков. Эти кварталы все на одно лицо – видел один, видел все, так что я сейчас ехал просто по направлению, в сторону предместий со своим особняком. Проскочив лесенкой по одинаковым улицам, я прибавил скорость – улицы стали еще шире, а дома еще выше – гильдейское жилье кончилось.

Правила я, кстати, по-прежнему не нарушал, просто ехал очень быстро. Двигатель утробно рокотал, тяжелая машина уверенно разгонялась, но на грани разрешенного. И когда попал в красный капкан – без разрешенного правилами поворота направо, остановился.

– Merdoso, – не удержавшись, прокомментировал я неудачную остановку.

На мобиле Кастельморов наверняка стоит метка, и сейчас мне останавливаться ну никак нежелательно. Но и правила нарушать первому тоже не стоит – иначе меня и назначат инициатором и…

– Merda! – уже выругался я, увидев, что слева, также на грани нарушения скоростного режима, со взвизгом резины выруливает с параллельной улицы и уже приближается ко мне один из фургонов. Ехал он быстро, и проснувшаяся чуйка сказала, что мимо точно не проедет. Еще и, как назло, сзади в этот момент встала машина городского такси, также почти подпирая.

Чуйка меня не обманула. Действительно, в момент проезда перекрестка приближающийся слева фургон-повозка прибавил скорость и вдруг вылетел из своей полосы, пересекая перекресток и целя прямо в скулу моего мобиля в переднее колесо.

«Спровоцировать аварию, обездвижив мой мобиль, забрать с места Филиппу», – мгновенно понял я планы преследователей.

Был наготове – рычаг на первой передаче, осталось только топнуть на педаль. Поэтому авария получилась, а обездвижить моего кабанчика нет. Широкие колеса с визгом резины за мгновения до столкновения бросили мобиль вперед; кабан действительно прыгнул без разбега, и фургон ударил мне не в переднее, а в заднее крыло. Зад понесло, и наш серебряный мобиль, вихляя, выскочил через перекресток – под гул клаксонов и визг резины других машин.

Ударивший в меня фургон на полной скорости врезался в стену – практически под прямым углом. Две фигуры вместе с лобовым стеклом вылетели метеорами и прилетели прямо в стену, опав вниз бесформенными кулями.

«Пристегиваться потому что надо, придурки», – мелькнула мысль.

От удара кабанчика развернуло на сто восемьдесят градусов, но снова крутиться я не стал – увидел приближающиеся мобиль секундантов и второй фургон. Педаль даже не отпускал, только рулем крутил: так и поехал обратно, в сторону гильдейских кварталов.

Первым был не я (это было важно), так что на правила я уже со спокойной душой наплевал: выжимая педаль до упора, я понесся по одинаковым улочкам, то и дело меняя направление. Преследователи знают, куда именно я еду. Другое дело, что они не знают по какой дороге я поеду это раз, и попробуй догони – два. А три – я сам не знаю, куда я вообще еду.

Вот такой вот я загадочный.

Держа в уме общее направление к предместьям и стараясь не обращать внимание на визг испуганной Филиппы, я вновь по широкой дуге улиц развернулся в нужную сторону. Проскочив уже на красный несколько перекрестков, я вдруг выскочил на узкую, заставленную машинами улочку. Расположенную между двумя длинными домами, в которых явно располагались деловые центры. Мобили здесь стояли настолько вплотную, что считанные сантиметры отделяли их зеркала от моих. Даже скорость пришлось снизить, когда нескольким зеркала сложил в обратную сторону.

– Mille cazzi nel tuo culo! – уже грязно выругался я, увидев, как на другом конце улочки передо мной, перекрывая проезд, с визгом тормозит второй фургон-повозка. Боковая дверь его распахнулась, и на дорогу посыпались бойцы в форме без знаков различий, и в шлемах с закрывающими лицо масками.

Я включил заднюю передачу, обернулся и, держась рукой за сиденье, поехал назад, выглядывая дорогу через тонированное заднее стекло. Через мгновение выругался уже на русском – потому что сзади появился черный мобиль с гербом Кастельморов. Секунданты.

Останавливаться они не стали – ехали ко мне. Передом. Я ехал к ним. Задом. Они поняли в чем дело, и начали тормозить. Я понял, что они поняли, и продолжил разгоняться.

Ширина улочки, учитывая припаркованные машины – едва один мобиль проезжает. Что делать? Правильно: прем напролом. Удар, скрежет железа, звон и хруст лопающихся задних фар, крики Филиппы – все уместилось в миг столкновения.

Кабанчик был плотный и сильный, и он с визгом резины и скрежетом железа потащил, толкая, мобиль Кастельморов обратно, к выезду. Оставалось совсем немного, меньше десяти метров, как водитель-секундант додумался что делать – он вывернул руль и сам включил заднюю передачу. Так, что его разбитый мобиль развернулся боком, перегораживая улочку и со скрежетом пробкой закрывая бутылочное горло улочки.

Спереди уже, догоняя, бежали бойцы группы захвата из гвардии Кастельморов.

Одно дело нарушения правил, другое – кровь, поэтому прямо мне и не проехать, а без увечий и направленной агрессии всех этих ребят я не остановлю.

И опять вопрос – что делать?

– Поднимаем ставки, – ответил я сам себе, обращаясь к замершей от ужаса Филиппе. Она поняла, что мы в ловушке, но похоже еще не поняла с кем связалась, когда попросила меня помочь. Я как раз в этот момент выкрутил руль и нажал на педаль. Кабанчик прыгнул вперед на несколько метров, разворачиваясь – я вывернул руль так, что машина встала поперек улочки.

Действительно словно кабан – раненый и разъяренный, расталкивая две припаркованные машины, с хрустом подвески наш мобиль залетел на бордюр, отделяющий проезжую часть от тротуара. Мелькнули прыснувшие в сторону глазеющие на нас служащие в серых рубашках, и серебряный мобиль, врезавшись в панорамную витрину, заехал прямо в здание. На первом этаже которого, в большом холле, располагались небольшие офисы и торговые ряды. Сквозные – я сюда и заехал, потому что недавно мельком увидел противоположную улицу с другой стороны, сквозь прозрачные витрины.

В мириадах блестящих осколков, рассыпавшихся фруктов, овощей и разбегающихся людей я проскочил по торговым рядам, вновь разбив – уже изнутри, еще одну витрину. Но едва покинув здание, я нажал на тормоз. Со звоном стекла кабанчик проехался юзом – в торможении, по брусчатке тротуара.

Включив заднюю передачу, я задом заехал обратно в витрину – когда ее бил, увидел неподалеку остолбеневшего охранника. Быстро и еще на ходу раскрутив ручку стеклоподъемника, опуская боковое стекло, я высунулся из машины.

– Счет пришлете в Кастельмор, – хлопнул я по гербу на двери, глядя на охранника. И сразу же занял место за рулем как полагается, вновь выезжая из разбитой витрины. Чуть быстрее разогнался, чем нужно – догоняя время, потому что своим желанием добавить перчика в погоню секунд пятнадцать потерял.

И из-за моих необдуманных действий, спрыгивая на большой скорости с высокого бордюра, мобиль зацепился днищем. Причем хорошо так зацепился – что-то под ногами ощутимо дернуло и со скрежетом, похоже, даже отвалилось. На скорость, к счастью, не повлияло; вот только чем быстрее я ехал, тем громче внизу скрежетало – а сзади за машиной оставался шлейф искр.

Глушитель – понял я, когда кабанчик с финальным громким хрустом чуть взбрыкнул задом, рокот двигателя стал многократно громче, а сзади в зеркалах мелькнула отвалившаяся деталь. Словно дикий и необъезженный зверь, серебряный мобиль теперь несся по улице, разгоняя ревом мотора случайных прохожих.

Одинаковые коробки как-то вдруг кончились, и вокруг теперь расстилались парки. Так, и где я? Кратко осмотрелся, узнал ограду и понял, где: слева – парк Марии-Терезы, по которому я в прошлой юности исходил все дорожки, что с компаниями друзей, что с приятными дамами.

Место знакомое, и возможное решение меня озарило простотой и наглостью. Дороги я знаю? Нет. Парк я знаю? Да. Значит, что нужно делать? Правильный ответ!

Серебряный кабан, ревя мотором, спрыгнул с асфальтовой дороги и, оставляя за собой шлейф поднятой пыли и гравийной крошки, пронесся по второстепенным аллеям парка. Я непрерывно сигналил и без зазрения совести орал в открытое окно, чтобы челядь уступила дорогу, потому что тачанка Кастельморов едет. Без боязни привлечения к ответу – вот если бы я сообщал, что едет Кастельмор, это было бы ложью и совсем неэтично.

Такие тонкости дебоша в цивилизованных городах варгрийские варвары впитывают с волчьим молоком матери: так, что и страшно рядом с ними находиться, и к ответу не привлечешь. Это любой римлянин и септиколиец про нас знает.

Раз за разом поднимая ставки уровня веселья, о последствиях, для себя, я совершенно не боялся: Кастельморы первые начали. И машина с их гербом, так что много платить и искренне каяться магистрату, возмещая ущерб гражданам Равенны, предстоит не мне, а им и только им. Конечно, Кастельморы могут инициировать разбирательство, призвав имперского арбитра, но тогда и мне, и Филиппе дадут слово – а вот этого им определенно не нужно. Тогда мне у Кастельморов ведь и подробности организации дуэли можно будет спросить при арбитре. А это – я уверен, ну очень неудобные вопросы для них.

Проще заплатить, восстановить и покаяться.

Проскочив через горбатый мостик (на нем впервые вполне целомудренно поцеловался с европейкой из пансиона благородных девиц, кстати, имени только ее уже не помню), я вырулил на главную аллею и выехал через парадные ворота парка на магистраль. Здесь ударил педалью в пол, разгоняя машину.

Мимо замелькали зеленые изгороди, высокие заборы, массивные ворота особняков: почти приехали. Цель была совсем рядом – особняк Кайдена, как помню примерно, вот за этим лесопарком. Вот только доехать туда я не смог – двигатель вдруг сипло кашлянул и замолчал. Как отрезало.

Выкрутив руль затихшего и теперь безжизненного стального кабана, растерявшего всю мощь, я съехал на обочину. В тишине слушая, как хрустит гравий под колесами. И вспоминая, как услышал и ощутил звук удара, от которого машина дернулась.

Стреляли. Причем из чего-то серьезного. В двигатель. Прикинув, как именно дернулась машина, я выкрутил руль и на остатках инерции скорости загнал машину в небольшую канаву, встав задом по направлению стрельбы.

– Расстегни ремень, пригнись и жди. Через лес пойдем, – обратился я к Филиппе впервые с начала гонки.

– А?.. Ага, – закивала она, дрожащими руками пытаясь расстегнуть ремень. И вздрогнула, когда я выругался. Потому что вдалеке, со второстепенного проезда, вильнув на большой скорости задом, на дорогу выскочил побитый черный мобиль со свернутой бычьей головой на капоте.

Секунданты Бланшфора. Упорные ребята.

– Не выходи из машины, – еще раз напомнил я Филиппе, выскакивая на улицу.

Теперь кроме того, чтобы избавиться от стрелка, нужно еще с этими парнями разобраться. Причем сделать это без оружия и очень быстро.

Я, конечно, могуч и талантлив – но ведь только в теории, пока лишь по памяти. А сейчас мне что делать? – с опустошающей ясностью предчувствия проигрыша возник вопрос.

Черный и искореженный мобиль перекрыл дорогу, и оба секунданта – в черных с красно-белыми аксельбантами мундирах гвардии Кастельморов, выскочили из машины. Без слов, обходя меня с двух сторон и держа наготове оружие. Какое, я не видел – руки пустые, оружие явно артефакторное. Может и боевое, может и парализаторы.

– Дьяболо! – выругался я, услышав приближающийся звук мотора.

Еще гости. Повернулись на звук и я, и оба секунданта одновременно.

Белый мобиль – почти близнец моего серебряного кабанчика, мелькнул стремительной стрелой, приближаясь. И вдруг с визгом резины он вильнул вбок, резко разворачиваясь. Зад массивной приземистой машины, по инерции проехавшийся в развороте вперед, смачным ударом врезался в секундантов Бланшфора – обоих, как болванчиков, стремительно унесло в кусты парка. Пролетев метров двадцать, обе фигуры с треском веток исчезли среди зелени.

– Как рукой! – широко и весьма довольно оскалился через открытое водительское стекло Воронцов. Он, когда его белый мобиль в заносе развернулся на триста шестьдесят градусов, вновь глядя в прежнюю сторону движения, оказался совсем рядом со мной.

В машине Воронцов был один – ни Агилара, ни водителя.

Метка.

Это все метка Воронцова, которую он поставил: я вспомнил, как он, на парковке перед Дворцом правосудия, уходя хлопнул по крыше мобиля.

– Садитесь, подвезу, – громко произнес Воронцов, продолжая широко улыбаться.

Наверное, именно этот его веселый возглас и сподвиг Филиппу вылезти из машины. Я просто не успел среагировать – смотрел на кусты, где исчезли секунданты Бланшфора.

Сухой веткой треснул выстрел, и выбравшуюся из салона кабанчика Филиппу бросило вперед. Спину ее окутало синим сиянием – сработал генератор щита.

– Зачем… – только и протянул я с горечью.

Так, нет – не надо горечи: выжила, щит не пробило. Но приложило ее весьма и весьма, протащив по дороге пару метров. Сознание Филиппа явно потеряла.

Воронцов уже был на улице. Длинный скользящий шаг с поворотом, второй, третий – такие же длинные и стремительные. Что-то очень похожее, если смотреть движения, на технику олимпийцев в метании диска или молота. А смотрел я с интересом – не каждый день, да и не каждый год, можно в деталях и безопасности рассмотреть вблизи одиночную боярскую боевую технику высокого круга. Видел я такое нечасто, но каждый раз впечатлялся – на Западе при обучении индигетов используют иные стили. Этот же, с Востока, Воронцовы используют традиционно, и детей после бегства на Запад, похоже, по-нашему учить так и не стали.

На третьем шаге с рук раскрутившегося в двух оборотах Воронцова сорвался крупный багровый шар, устремившийся в подлесок, откуда только что прозвучал выстрел. Сразу несколько деревьев вспыхнули как спички, а столб пламени поспорил бы плотностью и жаром с Римским огнем. Фигурка стрелка, который попытался было скрыться, мгновенно стала заметна среди вспухшего огня. Синяя вспышка уничтожения его силового щита, и мгновенного превратившийся в горящий факел манекена стрелок рухнул на землю.

– Вот это было крайне нагло, – прокомментировал удивленный Воронцов.

Я был с ним согласен – одно дело вернуть беглянку, а другое – ее убивать. Что же такое знает или видела баронесса, что ее не хотят отпускать?

Не слишком пока задумываясь над этими вопросами, я поднял на руки Филиппу и уже грузил ее на заднее сиденье белого мобиля. Баронесса только сейчас открыла глаза и пыталась вздохнуть. Получалось у нее плохо. Ну это и неудивительно после выстрела из такого калибра, а там был явно не меньше восьмого. Если в спину, пусть и под щитом, ощущения как от мощного удара широкой доской. По себе знаю.

– Сказал же, не выходить! – не сдержался и выказал я ей неудовольствие.

Филиппа, естественно, не ответила – только глазами хлопала.

– Поехали, поехали, – запрыгнул в машину Воронцов. Он, пусть и старался выглядеть спокойным, все же нервничал.

– Не хочу все вокруг здесь палить, пусть это будет только твоим бенефисом, – добавил он, как будто оправдываясь, уже тронувшись с места. Заметил, что я заметил его проскользнувшее беспокойство.

Но едва отъехали от разбитого и убитого кабанчика, которого я проводил грустным взглядом, белозубая улыбка вернулась на широкое лицо Воронцова. Вспоминал, наверное, как секунданты Бланшфора красиво летели.

Километр, который оставался до усадьбы, мы проехали без приключений.

– Сочтемся, – только и сказал я Воронцову вместо прощания. Он все еще улыбался – произошедшее сегодня доставило ему истинное удовольствие. И осознание огромных проблем Кастельморов после такого выступления явно приносило Воронцову подлинное наслаждение.

Меня же их трудности и грядущие разборки с магистратом Равенны совершенно не колебали – думать надо головой прежде чем что-то делать. А не бежать сразу и без разбега.

– С днем рождения, Рейнарссон! – уже отъезжая, крикнул мне Воронцов не прощание.

Сначала я даже не понял, что он имел в виду. Намекает, что я сегодня заново родился? Или… он что-то знает? – вдруг повело по спине морозцем.

И только когда белый мобиль вырулил за ворота моего особняка я вспомнил, что у отправившегося по Реке Крови в Посмертие Кайдена сегодня вообще-то день рождения.

Глава 10

Филиппа к тому моменту, как мы подъехали к особняку, немного отдышалась. Но сама передвигалась еще с трудом, поэтому в дом я ее занес на руках. И потому не сразу даже увидел группу персонала особняка, которая встречала меня с волнением.

– Лекаря, набор одежды и стакан воды со льдом и лимоном для леди ко мне в кабинет, – дал я указания Герванту, который сразу же убежал.

– Чай с мятой и чабрецом, а также обед на одну персону в столовую для меня, – это уже Мэри, которая тоже тут же убежала.

Поднявшись по лестнице с Филиппой на руках, я ногой открыл дверь в свой (бывший Кайдена) кабинет, и усадил Филиппу на диван. Она, держась за грудь и болезненно кривясь, подтянула под себя ноги и пыталась дышать часто и аккуратно – так, чтобы этот процесс не доставлял сильной боли.

– Филиппа.

– Кайден, милый, – шепотом сказала она, поймав мой взгляд. В глазах ее я отчетливо прочитал страдания, но меня это совсем не смутило.

Прости, дорогая, но придется тебе еще немного пострадать.

– Филиппа…. Мы в безопасности, так что теперь рассказывай: что, почему и зачем. Очень кратко, пока лекарь не пришел. Чтобы пока он тебя приводит в порядок, я мог подумать и обдумать произошедшее.

Филиппа удивленно и, как мне показалось, немного затравленно, посмотрела на меня. Может быть она думала, что я ослепленный любовью вообще никаких вопросов кроме как о ее самочувствии задавать не буду?

Но баронесса дурой не была, поэтому принялась рассказывать.

– Граф Кастельмор. За этот год трижды пытался уложить меня к себе в постель, я ему отказывала. Последний раз он выступил прилюдно, в свете, ну я ему прилюдно и отказала. Он счел за оскорбление. Разъярился, решил… вот так. Купил Бланшфора женой и вторым сословием, вместе с ним забрал и меня. Сегодня утром, когда Бланшфор уехал на дуэль, меня вывезли к графу в родовые земли, я сделала вид, что согласна, разоделась вон… как видишь. Подловила его со спущенными штанами, сумела убежать. Ехала туда, не знаю куда, услышала, что ты победил, приехала ко Дворцу.

– Кастельмор пытался уложить тебя в постель до того, как тебе дали задание прыгнуть ко мне в койку или после?

– Кайден!

– Что?

– Я не потаскуха, – ощерилась Филиппа.

– Ближе к телу, милая Фили, пожалуйста, – скривился я. – Ты поняла, о чем я.

– Я прыгнула к тебе в койку потому, что хотела этого сама, а не потому, что мне кто-то дал задание! Если бы я не хотела, я бы с тобой… – у нее от столь долгой фразы перехватило дыхание, и она скривилась от боли.

– Да я все понимаю, не нужно лишних слов. Хорошо, спрошу по-другому: тебе прозрачно намекнули, что я интересная персона для любовных игр до того, как Кастельмор позарился на твои прелести или после? Не смотри на меня так, моя хорошая, речь о жизни и смерти сейчас.

– После, – опустив глаза, сказала она.

– То есть сначала граф захотел тебя, ты ему отказала… а потом уже тебе намекнули, что не хочешь ли обратить внимание на меня?

– Да.

– Кто именно намекнул?

Филиппа тяжело сглотнула и промолчала.

Я ее понимаю – если дело с дуэлью срежиссировано, а это так, то роли строго расписаны: Бланшфор – инструмент, Кастельмор – исполнители.

Остается только узнать имя прямых интересантов.

– Фили. Mon amour. Я больше не буду спрашивать, кто именно, если ты не ответишь. Но мне почему-то кажется, что для тебя после всего случившегося хранить тайну не имеет…

– Кавендиш.

Ну да, Великий Дом. Кто бы сомневался.

– Прямо сами Кавендиши на тебя вышли, или ты просто догадываешься? – спросил я на всякий случай.

Баронесса на меня посмотрела с усмешкой. Ну да, конечно – будут Кавендиш напрямую на нее выходить. Но и в догадке Филиппы я не сомневался – представляя конкретно те круги, в которых она вращается. Вращалась – среди ее любовников числились люди из первых фамилий Империи. Поэтому и мой (Кайдена) с ней скоротечный роман прогремел на всю Европу.

– Почему ты сбежала?

– Потому что я не потаскуха! Я сплю только с теми, кто мне нравится! А уязвленный Кастельмор решил меня обесчестить. И счастье что я сбежала – после смерти Бланшфора он бы просто утопил меня по-тихому, забрав баронство. Неужто ты не знаешь методы… этого старого борова?

"Этого старого борова" я не знал.

Вот с его дедом, молодым и бесшабашным Кастельмором, мы были друзьями: сначала вместе гуляли по кабакам во время студенчества, после сражались рука об руку в Корпусе. И Шарль "Кабан" де Кастельмор умер у меня на руках во время осады Меца, во время баронского восстания – попал под мощный конструкт, так что даже магистр-лекарь не смог удержать его душу от ухода в Посмертие. И сейчас мне было очень неприятно, что Дом Кастельморов оказался на другой стороне баррикад.

Вот только в последние слова Филиппа явно вложила другой смысл. Намекая совсем не на "старого борова Кастельмора".

Когда третье сословие влезает в игры первого, перья летят: но в большинстве у участников из третьего сословия. И баронесса была не просто "не дурой", а была явно неглупой. И понимала сейчас, что Кавендиши после неудачи с дуэлью следов оставлять не хотят, а с ней вскоре может произойти "трагический несчастный случай". И Филиппа совсем не сожалела, что, уничтожая собственную репутацию, бежала от Кастельморов босой, даже не обращая внимания на сбитые в кровь пальцы.

Кстати, ведь может быть, что сделать так ей подсказали боги. Да, у третьего и второго сословия нет покровителей, как у старых фамилий, но никто не мешает прийти в храм и принести жертву, спросив у богов совета. Или можно прийти не в храм… а обратиться к забытым, как их называют, богам. Это, конечно, крайне опасно вниманием Инквизиции, но часто дело того стоит.

Ладно, неважно как Филиппа это сделала. Главное, что она, похоже, из кучи плохих и очень плохих вариантов стечения обстоятельств сегодня вытянула себе счастливый билет, с главным призом: сохранением жизни и сохранением чести.

– Что ты сейчас собираешься делать? – спросил я у Филиппы.

– Ты дашь мне приют на пару недель, или может… месяцев?

– У меня два месяца до отбытия в Корпус.

– Спарта? – удивилась Филиппа.

– Да. А что?

– Ты… и Спарта…

– Бывает, – только и пожал я плечами.

– Так ты примешь меня?

– Будет нелогичным, если после гонки по городу и помощи от подавшего нам руку Воронцова я выставлю тебя сейчас за ворота на расправу… старому борову, – тоже не стал я прямо произносить имя Великого Дома. – Что будет через пару недель или месяцев?

– Подучу русский, он у меня не идеальный, – усмехнулась Филиппа.

– Хочешь сбежать в Новогород?

– Да.

В принципе, рабочая идея. В Новогороде – главном цивилизационном центре на другой стороне Разлома Септиколии, жемчужине городов Востока, такая… неглупая и приятная во всех отношениях женщина точно не затеряется.

– Что с баронством?

– Хочешь тебе подарю?

Хм. Серьезно спрашивает.

– Я подумаю над этим. Не уверен, что мне нужна война с Кастельморами.

– А после сегодняшнего…

Филиппа осеклась под моим недоуменным взглядом. Но потом я вспомнил, что пусть она и… вращалась в самых высоких кругах двора, но вращалась она там скорее на… по определенной, так скажем, орбите. И баронесса – все же третье сословие, не первое, и у нее совершенно иной взгляд на мир и иные критерии оценки происходящего. Ведь что позволено Юпитеру, не дозволено быку.

– Не путай юношеское веселье защиты дамы с вопросами чести и престижа фамилии. Пусть даже Кастельморы и сыграли очень грязно со стрелком, и после обязательно за это ответят, – попробовал я объяснить ей кратко.

– Но… – все еще не понимала она.

– Сегодняшние чудеса на виражах Кастельморы решат деньгами с Магистратом, а также напрямую с гильдиями, которые от наших гонок понесли ущерб. Такое бывает, молодежь повеселилась – ты же видела возраст секундантов, они моих лет. А вот если я отберу у Кастельморов твое баронство, этот будет оскорбительный даже не щелчок по носу, а шлепок мокрой тряпкой по морде, и никаким золотом это не решишь. Это репутация, ее за деньги не купишь. И на это им обязательно нужно будет ответить – а это уже открытая война.

Филиппа молчала, глядя на меня совершенно новым взглядом.

– Знаешь, что… – наконец, подумав, снова заговорил я.

– Что?

– Пока, наверное, Бланшфор я брать не буду. Сейчас. А вот дальше… кто знает? Может быть в Новогороде мы с тобой встретимся и вопрос решим.

Как раз в этот момент в дверь постучались. Прибыл вызванный Гервантом гильдейский лекарь – который коротко мне поклонившись, после разрешающего жеста направился к Филиппе. Я сразу двинулся к выходу – меня ждал чай с лимоном и чабрецом, обед и долгие думы.

– Кайден! – окликнула меня от двери Филиппа. – Кайден, милый, спасибо, – негромко произнесла баронесса, приложив руки к груди в жесте почтения.

Еще раз кивнув, я вышел из комнаты.

С Филиппой мы за этот день больше не увиделись. Я дал указание Мэри выделить ей апартаменты, а себя тревожить только в исключительных случаях. И до самого позднего вечера я сидел у себя и читал светскую хронику, периодически усмехаясь. Да, ребят, вам еще повезло, что я в Спарту собрался, а то скучно в Равенне точно бы не было.

Учитывая, что в покое меня скорее всего оставлять не собираются.

Под это дело я даже написал Десмонду просьбу отправить мне десяток варгрийских всадников – в усиление охраны особняка. Пусть идиотов, чтобы попробовать убить рекрута Корпуса найти непросто, но… Так спокойнее будет. Я не Бланшфор, выглядеть глупым в осторожности не боюсь.

Филиппа пришла ко мне в спальню ночью, далеко за полночь. Я еще не спал и даже не собирался – лежа на спине и глядя в потолок думал о будущем, прошлом и настоящем. И в полной тишине, окутавшей особняк, услышал шаги баронессы еще из коридора.

Подойдя к двери, Филиппа постояла немного, потом осторожно взялась за ручку и приоткрыла дверь. Зашла, закрыла дверь за собой. Послушала мое дыхание. Я при этом специально задышал громко и ровно.

– Кайден, милый… ты спишь?

Хотелось ей ответить: «Да», но я сдержался. Продолжил ровно и глубоко дышать. Делая вид, что сплю. При этом, конечно же, наблюдая за ней из-под опущенных ресниц.

Филиппа повела плечами, сбрасывая халат и оставшись полностью обнаженной. Да, не зря ее во всех мужских салонах обсуждают – тело, подсвеченное зеленым сиянием короны Юпитера, выглядит просто божественно, вот до мурашек по спине.

Слушая мое ровное дыхание, Филиппа постояла немного, потом осторожно присела на кровать. Мягко и грациозно опустилась ниже, забираясь под одеяло. Практически бесшумно потянулась, как кошка, и прильнула ко мне холодным, но таким соблазнительным телом.

– Кайден, мне страшно одной… можно я полежу с тобой? – зашептала она мне на ухо, едва-едва касаясь губами.

Отвечать я снова не стал. Но и без движения больше не лежал – забормотав что-то невнятно, отвернулся от нее и лег на бок, подбирая одеяло.

Филиппа, замерев, подождала немного. Потом практически бесшумно снова подвинулась ко мне, обнимая со спины. Прижалась тяжелой грудью и бедрами, горячо задышала мне в шею. Несколько секунд подождала, потом начала меня целовать – опять едва-едва касаясь губами.

Мне, в принципе, нравилось. Но когда горячий и уже требовательный язык скользнул по плечу к шее, зубки закусили мочку уха, а рука баронессы скользнула мне по животу и дальше вниз, я снова дернулся. Сонно-возмущенно невнятно промычал (на самом деле это была непечатная фраза на родном варгарианском) и снова отстранился.

Конечно, молодое тело на близость баронессы уже давно среагировало. Да и будь мое тело старым, как традиции Сената, думаю, реакции это бы не помешало – от Филиппы исходила невероятная притягательная сила; я такую чувствовал только у… ладно, отставить, не вспоминать, а то ведь не выдержу.

Тем более что ничего не мешало мне сейчас "проснуться" и обернуться. Но я же не вечно-голодный приверженец из паствы Приапа, не пропускающий вниманием не то что любую деву, но даже и дуплистое дерево, и не озабоченный семнадцатилетний юнец…

Хм. М-да. Все никак не получается перестроиться – я еще воспринимаю себя владетельным герцогом, а не непонятным юным сизым недоразумением, в судьбу которого мне довелось вернуться из Посмертия.

Баронесса больше разбудить меня не пыталась. Обнимая и по-прежнему тесно прижимаясь, но больше уже без активностей. Кожа ее постепенно согрелась, став горячей, дыхание выровнялось.

Филиппа полежала немного рядом, а потом заснула.

Я же так до утра и пролежал, изредка меняя позу, стараясь не касаться находящихся рядом выдающихся статей. И невидящим взглядом глядя то в стену, то в потолок, то на рассыпавшиеся по подушке локоны Филиппы.

Думал.

О том, что сделано, что наделал, и что мне еще предстоит сделать.

Едва небо за окном потеряло зелень Сияния, а небосвод посеребрило рассветом, я бесшумно соскочил с кровати и направился вниз, в тренажерный зал. Прыгая по ступенькам лестницы, я ритмично напевал:

– У каждого спартанца – желанье не отнять,

Едва проснувшись поутру и сразу исполнять,

Скажи мне что?

Скажи мне что?

ФИ–ЗО!

ФИ–ЗО!

Чтобы не сдохнуть – в буквальном смысле, и не опозориться на отборе в Корпус, мне предстояло очень много работы. Хорошо, что время у меня было. Два месяца долгий срок, за это время можно ко многому подготовиться.

Ко многому, да…

Пусть это и будет мой второй отбор, но никакого облегчения от этого я не чувствовал. Наоборот – мне, в отличие от других рекрутов Корпуса, даже сложнее: я ведь знаю, что именно всем нам, всему набору офицерских курсов, предстоит.

Глава 11

Все минувшие с момента дуэли недели я не покидал порога дома. Крепко и хорошо спал, а также очень много тренировался.

Тренировался, тренировался и снова тренировался.

В перерывах между тренировками и сном вел беседы с Мэри и Гервантом, скрупулезно выясняя подробности своей жизни, расспрашивая о Кайдене, его знакомых, манерах и привычках. Кроме этого, я штудировал книги из библиотеки – восполняя пробелы знаний за минувшие сто лет.

Филиппа ночь за ночью снова приходила ко мне, уже понимая, что я просто делаю вид, что сплю. Дежурно и безуспешно пробовала "разбудить ", а после – иногда даже до того, как я с рассветом просыпался на тренировку, так же тихо уходила.

Днем мы с ней не встречались – сначала невзначай получалось, а потом как-то даже начали словно избегать друг друга. А потом, в одну из ночей, я все же обернулся. Не потому, что не выдержал – бурление желания у меня вполне гасило утомление от тренировок.

Просто… чувствовал, как Филиппа расстраивается. Словно преданная кошка, от которой отказывается хозяин. Я чувствовал, что ей мое странное и непонятное невнимание причиняет неподдельные страдания. Мне однажды даже Морриган во сне явилась и намекнула, что так просто не делается – все же наша родная триединая богиня и покровительница любви в том числе. Но я, правда, не совсем уверен – был ли этот мой сон действительно явлением богини или естественной реакцией на близость такой соблазнительной баронессы.

Последней каплей для решения обернуться к Филиппе стало то, что в числе наемной гильдейской прислуги особняка, какая неожиданность, оказались щебечущие пташки. И с расстройством я узнал, что в салонах не только Равенны, но даже и Рима обсуждают как Филиппа, после того как я увел ее из-под носа у кабанов, живет у меня в роли любовницы. Посещая мои покои почти каждую ночь. Причем, как оказалось, обсуждалось все это с подробностями такими, которые известны только тем, кто бывает под крышей моего особняка.

Щебечущую на сторону пташку прибывшие из Врангарда варгрийские всадники быстро вычислили, мне даже вмешиваться не пришлось. Оказался механик-водитель: видимо, весьма щедрой оплаты гонорара и от фамилии, и от Гильдии ему для счастья не хватало, рубил монету на стороне.

Посланцы от Гильдии механиков, когда прибыли за трупом и увидели на теле следы пыток, сначала явно настроились попить мою кровь. Но после ознакомления с заверенным ментатом протоколом допроса серьезно приуныли. Понимая, что таким образом мы в этот раз совсем не страшные и охамевшие в край варгрийские варвары, а полностью в своем праве.

Гильдейцы так приуныли, что мне даже потом благодарственное письмо пришло, рамочное, официальное. О трупе механика-водителя там не было ни слова, зато много и цветасто об удовлетворении нашим, Кайдена лично, и Гильдии механиков взаимовыгодным долговременным сотрудничеством, с сообщением о крупной скидке для меня на веки веков.

Поблагодарили таким образом – потому что я выносить сор из избы не стал: если бы протокол допроса отправил в магистрат, Гильдия бы серьезно попала на репутационные и материальные издержки.

В общем, если бы не пташка-водитель, так бы и шло все прежним чередом. Но опрометчивый шаг – когда я решил в одну из ночей обернуться к Филиппе, аукнулся мне серьезно. Ночные с ней забеги теперь выматывали меня не хуже дневных тренировок – баронесса Бланшфор оказалась просто ненасытна, с неимоверным, куда там даже лангобардскому, темпераментом.

Я подобный, похожий, лишь однажды только и встречал. У суккуба – с которой мне, было дело, довелось ночь провести. Но тогда это происходило в Диком Поле и являлось частью испытания, от которого в тот момент зависела жизнь моего отряда; сейчас же я на подобное подписался добровольно. И уже на пятую ночь марафона я думал, когда закончится мое здоровье и запас сил – или утром на тренировке, или ночью с Филиппой. Кому я откажу первому – себе перед входом в тренажерный зал, или Филиппе, когда она придет в очередной раз?

Решать не пришлось: в шестой по счету вечер, когда я уже был на пределе сил и на грани капитуляции, Филиппа пришла в дорожной одежде. Пришла прощаться – правда, так расчувствовалась, что в одежде ей быстро стало некомфортно, и ее пришлось снять. И только после тесного прощания, заставив прибывших посланцев довольно долго подождать, баронесса покинула особняк. Тайно убыв из Равенны и с Европы, отправившись в Новогород, в сопровождении прибывших за ней наемниками Ганзы.

А я после этого вздохнул с некоторым облегчением.

Кроме Филиппы за все минувшее время ожидания начала отбора меня никто не навещал, никто не являлся в гости. Не только потому, что у Кайдена была соответствующая репутация: все же, судя по изученным мною перепискам в комме, круг общения у него был невероятно широк. Вот только все это было алкодружбой – что и показали мои просьбы стать секундантом. Просьбы, на которые откликнулись только враги.

Подруг-любовниц у Кайдена тоже было в достатке: все же для некоторых девиц из третьего сословия репутация его вовсе была не важна – важен ведь сам факт общения с индигетом старой фамилии, который может кое-кому помочь получить возможность блеснуть в свете.

Причина моего затворничества была не в этом – не в недостатке круга общения. Меня даже не позвали и не пустили бы, явись я сам, на траурную церемонию. Ведь от имени своего я отказался и поэтому даже не мог присутствовать на похоронах родителей. Правда, тел Доминика и Сесилии так и не нашли: поисковые команды тамплиеров и позже прибывшие на место трагедии гвардейцы Дома Рейнар обнаружили только отдельные части одежды и амулеты. Так что ритуал прощания и проводов в Посмертие проводили в храме с пустыми гробами.

Таким образом два месяца ожидания, слившись в один нескончаемый почти одинаковый день, промелькнули быстро. Вроде казалось только недавно я заходил в ворота на руках с Филиппой, а сегодня утром уже произношу речь перед персоналом особняка – неожиданно переживающим, взволнованным; Мэри и несколько других горничных даже плакали. В общем, тепло попрощавшись со слугами фамилии, я с чистой душой отбыл на спартанский отбор.

И, неожиданно, убыл в прекрасном настроении. Не то, чтобы я радовался грядущему отбору – один раз уже проходил через эту пытку, и не скажу, что это может доставить удовольствие. Просто моя жизнь, наконец, пришла в движение. Я, наконец-то, сделал шаг, тронувшись с места.

До портального зала Равенны меня довез Гервант, не доверив это новому гильдейскому механику-водителю. Попрощавшись с расчувствовавшимся управляющим, который неожиданно и для себя, и для меня пожелал мне удачи, я вышел из мобиля и направился в сторону своей старой-новой жизни.

Старой – потому что я уже шел однажды этим путем. И не сказать, что мне очень уж хотелось вновь идти тропой новичка корпуса Спарты. Сделал шаг к новой обстановке, возродил движение в жизни, но… недолго запала хватило. Настроение из хорошего постепенно переходило в разряд удовлетворительного.

Показав скрывающему лицо служителю Ордена Хранителей перстень рекрута, я прошел в самый дальний, закрытый конец зала. Здесь уже собралась небольшая очередь – из портального зала Равенны отбывало в лагерь Спарты около десятка человек. Но мое внимание привлекли только двое. Завидев их, я словно на невидимую стену натолкнулся и напрочь потерял дар речи. Однако смотрел я сейчас только на одну – ее спутника я и заметил только оттого, что он находился рядом с ней.

Замерев, я смотрел и смотрел, не в силах оторвать взгляд. Любуясь юной девушкой с живыми, подсвеченными сиянием лириума глазами, с яркой синей, ультрамариновой – цвета спокойного глубокого моря, радужкой. Ее стянутые в тугой хвост густые черные, с глубокой синевой волосы открывали изящную смуглую шею; точеная фигура, царская осанка, грациозные движения, такие невероятно знакомые до боли жесты – передо мной, словно вживую, стояла Джессика де Лариан, маркиза Агилар.

Забыв, как дышать, я наблюдал, как она – вместе с сопровождающим ее Себастианом белозубо смеется, реагируя на его шутку. Себастиан, в отличие от нашей прошлой встречи, не выглядел нахмуренным, колючим и злым – сейчас он вполне живо общался с близким человеком, а не смотрел на члена ненавистной ему фамилии.

Почувствовав мой взгляд, первой обернулась… конечно, это была не Джессика. Дженнифер, Дженнифер де Лариан. Внучка Джессики. Сестра Себастиана.

Я изучал фамильные списки домов индигетов второго сословия и, конечно, не мог пройти мимо Дома Лариан. Но за черными по белым листам буквами не было понятно, что Дженнифер – буквально копия Джессики.

Моей любимой Джессики.

Следом за Дженнифер обернулся и Себастиан. Сказал что-то сестре, та усмехнулась, напоследок окинула меня полным презрения и отвращения взглядом, после чего отвернулась.

Это – не Джессика. Это – совсем другой человек, увещевал себя я, подходя к концу очереди к порталу. Впрочем, не помогало – перед глазами стоял образ такого родного лица моей любимой, единственной и неповторимой…

Неповторимой. Это – не Джессика, еще раз сказал я сам себе.

Но сквозь переживания и воспоминания уже пробивалось суровая реальность. Кулаки бессильно сжимались: зачем? Почему она, зачем ей Корпус? Тем более что по информации, которая была в картотеке Дома Рейнар, Дженнифер Агилар де Лариан числилась студенткой первого курса Имперского колледжа, готовящего кадры для административных имперских институтов.

Этот путь – стать имперским чиновником, для многих Агилар был популярным способом возвращения на Юпитер, избегая при этом вопросов враждебной фамилии Конгрегации. Я с Джессикой так и познакомился – когда она с выпускным курсом колледжа прибыла в Рим на стажировку, а я в то время при дворе особо важным советником императора ошивался, ножнами церемониального меча углы дворцовых коридоров околачивая.

Мысли у меня уже путались, я даже не знал, что делать. Джессика, вернее ее копия Дженнифер, и мясорубка отбора, месячный лагерь новичка… Это не для нее, она просто не должна там быть!

Хотелось подбежать к такой знакомой незнакомой девушке, взглянуть в такие удивительные ультрамариновые, озаренные сиянием глаза, и попытаться отговорить от участия в отборе…

Она – не Джессика. Она – Дженнифер. И она меня даже не послушает. Бессилие что-то изменить – чувство, которое я просто ненавижу.

Но я здесь, на пороге отбора – не в первый раз. И я (в отличие от всех остальных здесь собравшихся) в курсе грядущих событий. Мне известно, что совсем скоро я услышу истинную причину того, зачем Дженнифер и Себастиан отправились в Корпус. Просто потому что во время отбора все вынуждены раскрыть эту причину прилюдно, под взором ментата Корпуса.

И – решил я, если причина, на мой взгляд, будет несерьезна, я обязательно сделаю так, чтобы мясорубки отбора Дженнифер избежала, изменив решение. Или хотя бы узнала заранее, что именно ей, да и всем нам, предстоит.

В очереди к порталу я, из-за того что засмотрелся на Дженнифер Агилар, оказался последним. Преодолев по жесту служки Хранителя светящуюся арку, вышел в чистом поле – в пустынных предгорьях Варгрийского хребта. На высокогорном плато которого, при контролирующей перевалы цитадели Мессена, расположился и тренировочный лагерь Корпуса.

Портальная площадка здесь была расположена в чистом поле. Тут даже крыши не было – арки стояли под открытым небом. Без стен, без охраны – место, как и все владения Корпуса, защищала репутация спартанцев. Ворота к очерченному простым рвом кругу арок порталов и вовсе символизировали два воткнутых в землю копья.

И через эти "ворота" прибывшие проходили на вытоптанную площадку плаца, на котором нас уже ждали несколько инструкторов в бело-черной камуфляжной форме горной бригады Корпуса. И еще нас ждали выставленные на землю массивные рейдовые ранцы – предназначенные каждому из новоприбывших.

Всего, как я мельком посчитал, вокруг меня собралось сорок три кандидата в офицеры Корпуса. Все – молодежь из индигетов, в основном из первых людей, но увидел я и парочку терран.

Здесь сейчас не только такие как я, отдавшие годы жизни во имя искупления. Служба в стражах границы – для тех, кто не принадлежит к первому сословию, один из немногочисленных вариантов получить возможность попасть в большую политику на земле Рима; трамплин для карьеры. Правда, очень многие выбирают для подобного трамплина легионы – служить пусть и в три раза дольше, для преодоления ценза выслуги для "политика", но и не так опаснее.

– Проходим и встаем на белые круги с вашим прежним именем, – громко, но лениво и немного растягивая слова произнес встречающий нас мастер-сержант со спокойным и даже на вид немного глуповатым лицом. Традиции соблюдаются – всегда таких выбирают, словно усыпляя бдительность кандидатов.

После слов мастер-сержанта возникла некоторая суета, но меньше чем через полминуты все полсотни юных индигетов заняли свои места, рассматривая подписи на белых кругах рядом с ранцами. И едва последний кандидат в офицеры занял свое место, как встречающий нас спартанец заговорил:

– Прежде чем научиться командовать, вам необходимо научиться подчиняться. Поэтому первый этап, четыре недели тренировочного лагеря, если конечно же пройдете сегодняшнее начало отбора, вы проведете в экипировке пехотного легионера. И подготовка ваша от стандартной подготовки рядовых рекрутов пехотного легиона не будет отличаться никак.

После его слов многие кандидаты в офицеры Корпуса опустили изучающий и уже понимающий взгляд на массивные рейдовые ранцы.

– Прежде чем мы начнем процедуру отбора, мне нужно вам сообщить несколько важных вещей. Первое: отбор для вас может быть прекращен в любой момент. Для этого вам просто нужно не выполнить приказ или сказать о своем нежелании продолжать одному из инструкторов. Второе: мое имя и мое лицо можете не запоминать, тренировки с вами я проводить не буду – моя задача сегодня только довести вас до конца… маршрута.

После каждой фразы мастер-сержант делал долгие паузы, словно давая время осмыслить услышанное.

– Перед вами, как можете наблюдать, находится большой рейдовый рюкзак, а внутри в нем собранный, а также частично принайтовленный полный комплект снаряжения, обмундирования и амуниции воина пехотного легиона, с дополнительной экипировкой для действий в гористой местности в зоне холодной температуры при наличии снежного покрова. Не хватает только оружия, но оружие вам в руки выдавать еще рано. Для начала вам нужно увидеть, как работает система креплений амуниции и экипировки. Есть три вида креплений…

Один из сержантов шагнул вперед из-за спины говорившего мастер-сержанта, подавая безымянному наставнику несколько кусков камуфляжной черно-белой ткани, с образцами креплений трех видов использующихся в экипировке легионеров систем. Мастер-сержант молча показал нам принцип действия каждой системы креплений, после чего вернул образцы сержанту. И только после заговорил вновь:

– Сейчас, под моим присмотром, мы с вами изучающе разберем и соберем амуницию и экипировку пехотинца-легионера. Начнем с того, что присядем перед рейдовым рюкзаком и отстегнем с креплений компактно свернутую всесезонную палатку, являющуюся частью модульной спальной системы…

Мастер-сержант остался на месте, а два сержанта по сторонам каждый присели, демонстративно медленно отстегивая палатку от рейдового ранца. Дождавшись, пока все кандидаты повторят за ними, мастер-сержант продолжил:

– Теперь отложим палатку вправо, насколько хватает длины руки, и следом отстегнем также принайтовленный снизу сложенный теплоизолирующий коврик. После того как отстегнем теплоизолирующий коврик, также протянем руку максимально вправо, и положим его снизу. На расстоянии двух сложенных пальцев, среднего и указательного, от компактно свернутой всесезонной палатки…

Шум движений, суета замешкавшегося рекрута и сорок три коврика заняли место на вытоптанной земле слева. А я вот, когда в первый раз занимался этой нудно-раздражающей бесполезной херомантией, делал это под проливным дождем. Сегодня повезло, солнышко светит нежаркое и веселое – глянул я на чистое небо.

Мастер-сержант продолжал равномерно отдавать указания, и под его руководством перед нами раскладывались малая саперная лопатка, отдельно крепящиеся к рюкзаку подсумки, ботинки, шлем, снегоступы – один за другим предметы отделялись от большого рейдового ранца, ложась рядом на плацу в строгом порядке.

После этого настал черед большой ранец открыть – и на вытоптанную землю начали ложиться сначала крупные предметы: малый штурмовой рюкзак, утепленные штаны и куртка, маскировочные халаты, индивидуальные аптечки, тенты индивидуального укрытия, ветровлагозашитный костюм, упаковки рационов питания – с расчетом на три дня марша, водонепроницаемые мешки для упаковки вещей – опять же в рейдовом и штурмовом варианте экипировки.

После настал черед мелочей: шапки, перчатки – штурмовые и рабочие, лицевые платки, малые и большие подсумки самых разных назначений, веревки, гидрационные системы и индивидуальные водные фильтры, пояса, кружки, фляжка и небольшая кастрюля под форму фляги – компактно собираемый набор для приема пищи; нижнее белье и прочие мелочи вплоть до сетки, предназначенной для сбора и последующей сдачи в прачечную грязной одежды.

Особое внимание мастер-сержант уделил наборам теплого термобелья на разные температуры, трех разных уровней – на теплую, на холодную и на очень холодную погоду. Уточнив, что каждый комплект выполнен индивидуально на каждого из нас, по представленным в медицинской карте меркам.

Около полутора часов нам потребовалось только на то, чтобы полностью освободить рейдовый ранец и разложить перед собой каждую деталь амуниции и экипировки – вплоть до самых мелочей вроде зубной щетки.

После этого мы принялись укладывать все обратно. В таком же темпе, только затянулось это на более долгое время: после каждого убранного предмета по рядам между нами проходили сержанты, проверяя правильность укладки.

Во время происходящего я просто отключил мозг – знал, что занимаемся бессмыслицей, да и знал, что ничем хорошим это дело не закончится. Лишь изредка, когда позволяла возможность обернуться – потянувшись за очередным предметом, я бросал взгляды в сторону Джесси… Дженнифер. Невольно любуясь девушкой, которая была буквально копией моей любимой невесты. Понимая при этом прекрасно, что это – не Джессика. Но ничего не в силах с собой поделать. Все равно оборачивался.

Между тем по сторонам слышались утомленные вздохи. Кандидаты в офицеры Корпуса уже понемногу уставали от однообразного и крайне долгого занятия, утомлялись от гнусаво-нудного голоса крайне неторопливого мастер-сержанта.

Наивные. Инструктора только начали тянуть резину – для того, чтобы в скором времени отпустить напряжение натяжения. И совсем скоро вот этот вот самый момент, с пустыми перекладываниями вещей под веселым солнышком, каждый из вздыхающих вспомнит как свой персональный рай. Они, я уверен, каждый из утомленно сейчас вздыхающих, если дойдут до начала отбора просто мечтать о возврате этого момента будут.

Мечтать только лишь о том, чтобы в него вернуться.

Наконец затянувшееся знакомство с пехотной легионерской экипировкой закончилось.

– Каждый из вас! – повысил голос безымянный мастер-сержант. – Как и полагается, прибыл к началу отбора в едином стандарте полевой форме, положенной военизированной гвардии фамилий индигетов. Поэтому переодеваться мы сейчас не будем. И сейчас каждый из вас, держась за верхнюю ручку рюкзака, поднимет его, поставив на нижнюю поверхность, переведя ранец в вертикальное положение. Опустившись на правое колено, правую руку необходимо просунуть в лямку и резким движением выпрямиться, захватив лямку левую, наклонившись при этом с одновременным шагом вперед – чтобы не потерять равновесие.

Оба молчаливых сержанта на своем примере показали, как именно это нужно сделать.

– Выполнять! – скомандовал мастер-сержант.

Через пару секунд все сорок три кандидата в офицеры стояли, чуть согнувшись под тяжестью рюкзаков.

– Теперь вам нужно поочередно застегнуть поясную и грудную систему поддерживающих креплений и вывести трубку гидратора под ваше природой предназначенное для питья отверстие на лице.

«…под ваше природой предназначенное для питья отверстие на лице…»

Боги, Корпус, как я по тебе скучал!

Уже ведь начал забывать, как здесь все просто и понятно. Ноги – чтобы ходить и бегать. Руки – чтобы держать оружие, поднимать то, что квадратное, и катать то, что круглое; голова – в первую очередь предназначена для того, чтобы принимать в нее воду и пищу для того, чтобы обеспечить энергией ноги, чтобы они могли ходить и бегать, и руки, чтобы…

Вновь демонстрация сержантами настройки положения трубки гидратора, и вновь последовавшая команда к выполнению:

– Сейчас первая и вторая шеренги по команде "первая и вторая шеренга, направо!" выполняют поворот направо, и по команде "первая и вторая шеренга, марш!" следуют за сержантом с белой повязкой на рукаве. После этого третья и четвертая шеренги после команды "третья и четвертая шеренги, направо!" выполняют поворот направо, и по команде "третья и четвертая шеренги, марш!" следуют за сержантом с золотой повязкой на рукаве.

Нам с вами предстоит шестичасовой марш наверх, в горы, к пристани аэростата, который отвезет вас в лагерь начальной подготовки. Ваша задача – двигаясь в колонне по двое, переставлять в шаге ноги с такой скоростью, чтобы не отставать от ведущих вас сержантов. Неподчинение приказам и невозможность следовать установленной скорости передвижения являются провалом отбора.

Рекруты заволновались. Многие проглотили наживку: «…отвезет вас в лагерь начальной подготовки», «…является провалом отбора». Да, глупо, но всегда были такие, кто решал, что шестичасовой марш в горы это и есть первичный отбор.

Решали в том числе и потому, что в легионы юных индигетов принимали как раз после довольно легкого отбора. Процедура же отбора рекрутов в Корпус была засекречена, и спартанцы хорошо хранили свои секреты. И… ну да, время. И вот почему секреты хорошо хранились:

– Но прежде…

Мастер-наставник сделал паузу и перевел дыхание.

– Откройте небольшой клапан на поясе поддержки своего большого рейдового ранца, под шевроном "CS". Достаньте блистер, он там единственный. Откройте. Вы видите две таблетки – красная и белая. Возьмите красную таблетку и сожмите ее в левой ладони. Теперь правой рукой закройте и уберите блистер на предназначенное место и хорошо запомните, где он у вас находится. Принимать красную таблетку только после разрешения инструкторов сержантов. Теперь правой рукой подготовьте трубку гидратора, чтобы после употребления таблетки ее запить.

Молчаливые сержанты пошли вдоль строя, контролируя каждого рекрута, принимающего красную таблетку. Таблетки памяти – именно благодаря им процедура отбора была неизвестна тем, кто не являлся спартанцем.

Съел свою красную таблетку и я. И меня привычно передернуло, когда по телу прошел разряд эха высвободившейся силы, а глаза ощутимо полыхнули отсветом белого. Да, хотя таблетки красная и белая, обе они созданы на основе белого лириума.

Но даже после приема таблеток в путь мы не двинулись: все кандидаты женского пола, по команде мастер-сержанта, сняли рюкзаки и поставили их на землю. И, пока рекруты мужского пола ожидали, сержанты частично освобождали рюкзаки девушек – выкидывая на землю много крупных элементов и уменьшая их вес.

Мужчины и женщины не равны по силе владения силой Сияния. Мужчины гораздо сильнее в прямом столкновении, женщины – на дистанции и в командах поддержки. Именно поэтому среди индигетов всегда, с момента открытия шрамов Разлома, недостаток мужчин при большом количестве женщин: мужчины в сражении с демонами Разлома гибнут чаще.

В Корпус Спарты всегда принимали как мужчин, так и женщин. Тем более, что полноценная боевая звезда Запада без хотя бы одной девушки в команде невозможна в принципе. Вот только из-за разности применения умений владения нагрузки при отборе в Корпус были разные: каждая девушка кандидат, после того как сержанты поработали с их ранцами, сейчас несла на себе едва треть от того веса, который предназначался кандидатам мужского пола.

Многие переглядывались – потому что мастер-сержант, на контрасте, сейчас происходящего не объяснял. Я же знал обо всем этом просто потому, что отбор уже однажды проходил.

– Первая и вторая шеренги, напра-во! Первая и вторая шеренги, шагом… марш!

Выстроившиеся впереди меня шеренги нестройно двинулись вперед к виднеющимися впереди белым пикам гор.

– Третья и четвертая шеренги напра-во! Третья и четвертая шеренги, шагом… марш!

«Ну пошли, что ли», – подумал я про себя, поводя плечами и поправляя широкие лямки ранца. Кое-кто из рекрутов, уходя, оглядывался на выброшенную и оставленную прямо в чистом поле на земле амуницию.

Дженнифер, как назло, шагала через трех человек впереди меня, и я постоянно смотрел на ее стянутые в хвост волосы и видимую изящную шею. Вспоминая Джессику, и наше несостоявшееся семейное счастье.

Первые полчаса мы шли по равнине. Усталости особой не было, все же каждый из присутствующих – владеющий индигет, прошедший курс трансмутаций и не манкирующий физическими нагрузками в ходе… или манкирующий? Что-то мне не очень нравился худой светловолосый римлянин справа, который понемногу начинал утомленно бормотать себе под нос о том, как он рад оказаться в такой прекрасной компании с таким тяжелым грузом за спиной.

Постепенно дорога начала подниматься вверх – и натоптанная бесчисленными шагами новобранцев грунтовка превратилась в каменную тропу. Теперь оказался понятен смысл колонны по двое – более широкая бы в этих местах не прошла.

С периодически скрежещущим под подошвами щебнем, следами недавних обвалов, мы поднимались все выше и выше. Римлянин рядом со мной уже начинал откровенно похрипывать, сипло выдыхать и периодически сплевывать густую тягучую слюну. Один раз плевок не разогнался до должной скорости, прилетев ему на подбородок – вызвав ругательный шепот и попытки очистить лицо и воротник.

Несмотря на возню и громкие бормотания соседа, я на него даже не смотрел. Кажется, что с такой подготовкой в Корпусе делать ему нечего. Долго он скорее всего не протянет, значит, смысла запоминать особого нет. Не смотрел я на него тем более и потому, что впал в близкое к бессознательному состояние. Словно перейдя в спящий режим, в котором тратил минимум сил.

Ориентир: ранец впереди идущего. Задача: делая шаг за шагом, переставлять ноги в ритме, позволяющим сохранять одинаковое расстояние от кончика моего носа до прикрепленного на ранце впередиидущего шлема. Спать на ходу, как раньше умел, у меня пока не получалось, но силы экономить – вполне.

Горная тропа между тем поднималась все выше, уклон периодически становился круче. Несколько раз мы пересекали бурные ручьи, переходя броды по двое, поддерживая друг друга. Благодаря этому я рассмотрел соседа-римлянина – худощавый паренек с серо-стальными глазами элементаля. Причем лицо совсем незнакомое – в нем не угадывались черты ни одной из фамилий индигетов; неужто гильдеец или даже гражданин? Вопрос как промелькнул, так и исчез, вновь заглушенный состоянием, близкому к сну на ходу.

Вскоре мы поднялись еще выше, и кое-кто не сдержал удивленных возгласов. Потому что здесь уже лежал снег. Вообще, как я знал по истории, для терранской Европы (части света на покинутой терранами Земле, а не нашей Европы, спутника Юпитера) – снег был явлением частым и неудивительным. Потому что ось наклона планеты Земля находилась под углом, и времена года там менялись часто и с постоянной периодичностью. Менялись так, что летом в одном и том же месте было тепло, а зимой – холодно.

Юпитер же обращен к солнцу без наклона по оси, и природных признаков смены года тут нет – здесь постоянно тепло. «Постоянный средиземноморский климат», как говорят научные трактаты сравнения климатов Терры и Юпитера. Настоящий снег на Юпитере можно встретить только на высокогорье. И сейчас некоторые рекруты даже ему радовались, увидев впервые. Идиоты малолетние, было бы чему радоваться – не удержал я комментарий от старого себя, однажды прошедшего отбор.

К концу шестичасового марша я устал. Несмотря на готовность моего нового тела, несмотря на двухмесячную подготовку, подъем по горной тропе, нагруженному, словно мулу – нелегкое занятие. И совершенно понятными мне были вздохи облегчения забирающихся на каменную площадку кандидатов в спартанцы.

Также понятным мне были и удивленно-разочарованные вздохи – потому что с каменного уступа было прекрасно видно, что к причальной площадке снизу ведет удобный и широкий серпантин.

– Проходим и встаем на белые круги с вашим именем, – громко произнес встречающий нас мастер-сержант в бело-серо-черной полевой форме спартанцев.

Гнущиеся под тяжестью ранцев кандидаты побрели в центр площадки, расходясь по белым кругам.

– Расстегиваем сначала систему крепления поддержки на груди, после на поясе. Освобождаем левую руку и, наклонившись вперед, ставим ранец перед собой. Выполнять! – произнес мастер-сержант.

Ранцы ударили в камень площадки практически одновременно.

Несколько минут мы – в полной тишине, просто стояли и ждали. Ничего не происходило, и я видел, как некоторые в строю начинают волноваться. Это было заметно по едва видным движениям, попыткам оглянуться. Буквально через пару минут молчаливого ожидания под общий, но едва слышный вздох удивления, из-за скального утеса за спиной мастер-сержанта выплыл массивный аэростат. Длинный и широкий, комфортабельный воздушный корабль с открытой верхней палубой.

"Гордость Клавдия".

Комфортабельный, люксовый, вызывающе роскошный дирижабль – доставшийся Корпусу еще двести, вернее уже триста лет назад, как шутка одного из императоров. Шутка императора, как нетрудно догадаться, по имени Клавдий. Который таким образом решил пошутить над своим племянником Леонидом, тогдашним командиром Корпуса: Клавдий решил проверить на прочность знаменитую спартанскую выдержку, проверить иммунитет тяги к роскоши командиров Корпуса.

Проверил: Корпус вот уже три сотни лет пользовался аэростатом, стоимость которого обошлась Империи в полтора миллиона золотых дукатов. Четыре палубы, семь разных спа-зон, королевские номера, зеленые сады на верхней палубе и обогревающий их тепловой конус… Это было одно из самых роскошных судов Империи даже сейчас. Причем, волею Клавдия, состоявшее на балансе бюджета Рима, а не Корпуса.

Вот только использовался "Гордость Клавдия" здесь, на задворках Запада, в малонаселенных предгорьях. И в основном только для того, чтобы катать рекрутов и новобранцев Корпуса туда-обратно от пристани в цитадель Мессена. В цитадель, где находились тренировочные лагеря Корпуса, причем не только офицерские.

Да, на "Клаве", как аэростат среди своих называли, еще часто отдыхали вернувшиеся с боевых выходов и рейдов в Дикое Поле спартанцы, но вот об этом широкая публика не знала. Зато широкая публика прекрасно знала о том, что Клавдий много времени на троне не провел, а следующего императора звали Леонид. Первый и единственный император-спартанец. Который правил больше сорока лет, число его деяний не умещается в исторических томах, зато известен он больше потому, что теперь все знают: шутить над спартанцами – плохая затея даже для Императора. Знали, что в Корпусе шутки юмора, смешные для обычных людей, не понимают.

"Гордость Клавдия" между тем приближался, понемногу снижаясь к пристани, так что вскоре нам открылась панорама зеленого парка на палубе, за которым исходили паром голубые, как чистое небо, бассейны спа-зоны. В центре палубы были поставлены укрытые белоснежными скатертями длинные столы с яствами, вдоль которых двигались официанты, завершая последние приготовления к приветственному обеду-ужину. Все же солнце уже давным-давно перевалило за полдень и даже было готово близиться к закату – а мы ведь во время марша даже на короткий привал не останавливались.

– Поздравляю вас с преодолением первой ступени отбора, – привлек наше внимание мастер-сержант. – Сейчас, после того как аэростат "Гордость Клавдия" причалит, первая и вторая шеренги по команде «первая и вторая шеренга, направо!» выполняют поворот направо, и по команде «первая и вторая шеренга, марш!» следуют за сержантом с белой повязкой на рукаве на палубу аэростата. После этого третья и четвертая шеренги после команды «третья и четвертая шеренги, направо!» выполняют поворот направо, и по команде «третья и четвертая шеренги, марш!» следуют за сержантом с золотой повязкой на рукаве. С вами до самого конца, до лично вашего окончания отбора, мы больше не увидимся. Напоследок хочу вам пожелать удачи и дать важный совет. Запомните всего три постулата, которые помогут вам закончить оставшуюся, более простую часть отбора.

Пауза на вдох.

– Будьте сдержанными. Будьте терпеливыми. Будьте уверенными.

Мастер-сержант замолчал, оглядывая строй. Уголок его рта едва искривился в легкой усмешке: его фраза про оставшуюся "более простую" часть отбора была понята так, как и полагалось. И самые главные слова при начале отбора, как и полагается, затерялись. Для этого, впрочем, все способствовало – расслабление усталости после тяжелого марша, официанты в накрахмаленных рубашках, мягкая музыка, льющаяся с палубы аэростата.

– Первая и вторая шеренга напра-а…во! Первая и вторая шеренга, шагом… марш!

Пока кандидаты один за другим негромко переговариваясь, двигались по трапу, я смотрел в затянутое облаками небо.

Усмехаясь так же, как и мастер-сержант. Который не соврал – впереди была действительно более простая часть отбора. Все действительно просто – во время нее как требовалось выполнять в основном только две команды: бежать и спать.

Другое дело, что и первое и второе было настоящей пыткой.

Потому что совсем не зря предстоящая нам часть отбора называлась "мясорубка в морозилке".

Глава 12

До настоящего начала отбора у меня оставалось всего несколько счастливо-спокойных часов. И напрасно тратить я их не собирался. Первым поставив ранец в белый круг предназначенного мне места, уже налегке прошел к ближайшему столу. Есть хотелось, но плотно живот набивать нельзя ни в коем случае – «будьте сдержанными», первый постулат отбора, произнесен мастер-сержантом был не просто так.

Игнорируя официантов (а это и не официанты, а переодетые офицеры Корпуса на самом деле), я опять же первым среди кандидатов забрал со стола с посудой большую плоскую тарелку. И, не обращая внимания на остальных, явно опасающихся подвоха, прошел к столам.

Так, возьму вот эту красную, приготовленную в духовке рыбу – аж рассыпающуюся на ломтики, и вот эти крупные устрицы, полдюжины, сюда же накидать перепелиных яиц, немного зелени и десяток молодых, совсем маленьких поджаренных картофелин. Парочка… троечка… нет, четверочка и-и-и даже пятерочка самых разных соусов, настоящих произведений поварского искусства, фруктовая тарелка и безалкогольный глинтвейн – не собираясь плотно наедаться, я все же собирался получить последнее за грядущий месяц удовольствие от хорошей кухни.

Сложной конструкцией удерживая сразу две тарелки и высокий стакан с глинтвейном на них, придерживая его подбородком, я под взглядом кандидатов прошел к одному из пустых столов на возвышении. Видимо, все решили посмотреть на реакцию двух безмолвных сержантов, которые – в отличие от мастер-сержанта, отправились в полет с нами.

Не обращая внимания на чужие взгляды, я поставил тарелки на стол, развернул кресло и расселся максимально удобно. Наслаждаясь видом: с палубы ресторана прекрасно видно панораму пиков Варгрийского хребта – который мы огибали, чтобы попасть в сердце Первой горной бригады Корпуса, в цитадель Мессена.

Удобно устроившись за столом, я любовался видом и наслаждался вкусной едой. Сидел спиной к накрытым столам и сгрудившимся на палубе кандидатам в офицеры Корпуса. Но краем глаза все же замечал, как остальные, видя, что мои действия реакции спартанцев не вызвали, понемногу осваиваются. Расходятся по палубе, подходят к столам, набирают еду.

Только сейчас я подумал, что, решив не терять времени, немного погорячился. Все ведь видели, что я набрал две тарелки еды, но мало кто присматривался, что именно я себе положил. А я ведь брал калорийное и сытное, а не жирное и объемное.

Наедятся ведь сейчас некоторые до отвала… а впрочем, пусть своим умом думают, отстраненно и лениво – размышлял я, накалывая очередную маленькую картофелину на двузубую вилку. И больше беспокоясь о том, какой соус для нее выбрать, и что взять после – зелень или уже политую лимоном устрицу.

После того как завершил неторопливый прием пищи, поднялся и, глядя на остатки былого благополучия на пустых тарелках, попрощался с подобным удовольствием на месяц. Если пройду отбор, только через месяц, после прохождения и начальных курсов, на этом же самом месте смогу снова вкусно пообедать.

Аккуратно убрал за собой (под одобрительными взглядами официантов, которые не официанты совсем), отнес пустые тарелки на тележку и двинулся вдоль столов, выглядывая знакомые черные с синевой волосы. Нашел почти сразу. Себастиан сидел за одним столом вместе с Дженнифер. В принципе, это хорошо – одна она, возможно, меня и слушать бы не стала.

– Привет, – подошел я к парочке Агилар.

За стол присаживаться не стал.

Юные члены фамилии Лариан в ответ на мое приветствие отвлеклись, повернулись, но сразу не ответили.

– Тебе здесь не рады, Рейнар, – наконец недовольно поморщился после долгой паузы Себастиан. Дженнифер же просто отвернулась.

Как я узнал за месяц затворничества, граничащая с ненавистью неприязнь Агилар ко мне была следствием не столько моей репутации. Неприязнь к Кайдену шла от их неприязни к моему брату, вернее деду – к Десмонду. Сам Десмонд это кстати отрицал, в стиле «ничего не знаю»: мы с ним связывались по моей инициативе как раз по этому поводу. И фальшь в словах Десмонда чувствовал хорошо.

При этом граничащая с ненавистью неприязнь лично ко мне была тем более страннее, что к отцу моему (Кайдена) Себастиан, да и вообще весь Дом Лариан, испытывал уважение – что и подтвердил сам Себастиан участием в моей дуэли. В общем, большой клубок вопросов, которые пока без ответов. А спросить пока и не у кого.

– Всего пара слов и секунда внимания. Прошу вас, – посмотрел я в глаза сначала Дженнифер, очень коротко, чтобы не дать волю эмоциям, а потом повернулся к Себастиану.

Агилар переглянулся с сестрой, после коротко кивнул.

Присев за стол, я повернулся так, что моего лица никто из рядом находящихся не видел. Для того, чтобы никто – в том числе "официанты", не смогли прочитать по губам.

– Что хотел? – демонстрируя агрессивную невежливость, опередил меня Себастиан.

Какой он… грубый и невоспитанный. Если бы не Дженнифер, я бы, наверное, ему уже сказал о том, что приличные люди неприлично выставляют себя в свете подобным детским поведением.

Если бы не Дженнифер.

– Третий комплект, – произнес я, глядя ей в глаза. – Термобелье. Здесь, в спа-зонах, есть раздевалки. Переоденьтесь заранее, наденьте оба третий комплект термобелья, на холодную погоду, под свою одежду.

Сообщив это, я смотрел на обоих, дожидаясь понимания сказанного в поблескивающим синим отсветом глазах брата и сестры Агиларов.

– Совет, которому я вас очень прошу, – выделил я интонацией это слово, – последовать.

Не дожидаясь вопросов, кивнул озадаченному Себастиану и, больше стараясь не смотреть на Дженнифер, поднялся и направился к ближайшей спа-зоне.

Последняя возможность хорошо погреться, упускать которую я не собирался.

На выложенном декоративным булыжником краю бассейна я остановился и оглянулся по сторонам. Многие из кандидатов, как будто невзначай, внимательно посматривали на меня.

Отвернувшись, я полностью разделся, аккуратно уложив одежду на ближайшем шезлонге стопкой. На меня, пока я раздевался, смотрели. По-разному: внимательно, с интересом, с насмешкой.

Обнажение среди своих в сословиях индигетов не было зазорным: в коммутаторе Кайдена я нашел самые разные фотографии самых разных мероприятий, где одеждой совсем не заботились. Другое дело, обнажаться в компании с совсем незнакомыми людьми, пусть и индигетами, было все же не принято. Но мне, после первого прохождения курса спартанца, было все равно. Да и остальным, тем, кто пройдет морозную мясорубку, тоже будет все равно – обнажение в общей душевой казармы будет казаться незначительной мелочью. Другое дело, что мы пока не прошли мясорубку, и мое свободное поведение некоторым неприятно, непривычно и даже смешно.

Но на многих мне наплевать – меня волновала только Дже… Дженнифер. Поэтому я и предупредил ее о том, чтобы переоделась. Чтобы ей не испытывать неудобств совсем скоро, переодеваясь в толпе на палубе среди всех кандидатов. И пусть даже если не пройдет отбор, после белой таблетки Дженнифер забудет все что произойдет, мне не хотелось, чтобы она испытывала лишние неудобства. И вообще я очень надеялся, что мясорубку она предпочтет не проходить и поедет домой.

Осталось только услышать истинную причину, которая привела ее сюда.

Сейчас же, не обращая внимания на крайне внимательные и заинтересованные взгляды, я прыгнул ласточкой в исходящий паром бассейн. Проплыл несколько метров под водой, вынырнул и в несколько гребков добрался до искусственного грота, утопающего в зелени.

Здесь и расположился в каменной чаше джакузи, неподалеку от небольшого водопада, отмокая в горячей воде и наслаждаясь массажем плотных струй. Пока отмокал, шум движителей сменился, ощутимо загудев: "Гордость Клавдия" переваливал через гряду Семерых. По сути, мы сейчас пересекали границу Запада и Востока: цитадель Мессена находилась на территории Республики форпостом империи.

Большая часть из кандидатов этот факт без внимания не оставила – я видел и слышал суету. Многие подходили к бортам, смотрели вниз. Вид действительно чудесный, аэростат ведь поднялся сейчас над самыми облаками, сравнявшись по высоте с самыми высокими вершинами гряды.

Самому мне туда смотреть было совершенно неинтересно – я мало того, что сверху все это дело неоднократно видел, так и ножками многие горные тропы гряды Семерых исходил.

Краем глаза, сквозь приспущенные веки уловив движение неподалеку, я открыл глаза. И заметил на краю "моего" бассейна девушку-кандидатку в офицеры Корпуса. Воу-воу-воу, как интересно – сказал не только я себе. Причем так сказал себе не только я, но скорее всего и бо́льшая мужская часть кандидатов.

Посмотреть было на что. Девушка была тарнейкой из Альтаира, настоящая голубая кровь. Кровь у них, правда, обычная – и у этой девушки, и у всех голубых тарнейцев Альтаира. Видел, знаю. Зато голубого цвета у альтов кожа: до прихода терран именно голубокожие тарнейцы Альтаира были первым сословием на Востоке, продвигая в массы мечом и словом идею расового превосходства обладателей голубой кожи.

От идеи расового превосходства голубых альтов отучили терране, использовав веские аргументы. Настолько веские, что с момента появления на Септиколии терран альтаирцев осталось не так уж много. И оставшиеся "признали ошибки прошлого" и "мирно" вошли в дружную семью индигетов. Все же среди повелителей воздуха и воды равных альтам было немного, и человеческой цивилизации альтаирцы были определенно нужны. Разлом – именно он часто становился последним аргументом для решения многих проблем.

А еще сейчас, через века, все уже прекрасно знали, что голубая кожа альтов вовсе не подтвержденное богами превосходство, а следствие воздействия синего лириума и повышенного содержания серебра в источниках питьевой воды на клановых землях Альтаира.

В общем, оказалась передо мной девушка приметная. Даже просто ее голубая кожа внимание привлекала; а в особенности внимание привлекало то, как именно обладательница голубой крови полностью раздевалась перед купанием: грациозно избавляясь от предметов одежды, девушка словно наслаждалась всеобщим вниманием.

И, скинув с себя последнюю, символическую деталь туалета, она неожиданно для всех зрителей вдруг даже немного попрыгала. Обняв себя руками и делая вид, что ежится от придуманного холода. На ее равномерно и дерзко покачивающуюся высокую грудь в этот момент смотрел не только я.

Вот именно это – показательно покачивающаяся высокая грудь с крупными темно-синими сосками меня и смутила. Как-то слишком демонстративно голубокожая альтаирка все это делает. И вот сейчас я даже совсем не удивился, когда жестом, от которого у многих присутствующих (и у инструкторов-офицеров, наверное, тоже) сперло дыхание, альтаирка поправила полосы, стягивая их в хвост.

Большинство, я уверен, любовались ее формами. Я же в этот момент уже смотрел не сколько на волнующие изгибы изящного тела, а осматривал кожу в поисках клановых татуировок. Которых не было. Странно все это, очень странно. Альты – это прежде всего клан, и только потом индивидуальная личность. И встретить альтаирца без клановых татуировок мне раньше не доводилось.

Замерев на несколько мгновений, подарив возможность всем зрителям полюбоваться своим прекрасным телом, девушка изящно нырнула, исчезнув под водой. Увидев, что голубокожая альтаирка плывет под водой прямо в мою сторону, я быстро покинул удобную выемку горячего бассейна и поплыл в другую сторону грота. В несколько широких гребков преодолев расстояние до похожего на покинутый джакузи.

В этот самый момент альтаирка вынырнула. Точно рядом с той купелью, где только что находился я. Причем вынырнула голубокожая девушка медленно и картинно, с закрытыми глазами и изгибаясь так, что… в общем, внимание при этом не уделять ей было непросто.

В некоторых виденных мною визиофильмах, в которых нет особого сюжета, действие начиналось именно с этого. Даже выныривала девушка из воды бассейна также изящно и словно невзначай обнаруживая нежданного соседа по спа-процедурам. Только вот меня в гроте уже не было, и голубокожая альтаирка на краткий миг не сдержала удивления. Я заметил, как она едва-едва дернулась, но сразу сдержалась, чтобы не посмотреть по сторонам.

Отдых закончился – вдруг понял я.

Потому что вот это вот прекрасное голубое тело прибыло явно за мной. Внешне сохраняя невозмутимость, из-под полуприкрытых век я наблюдал за голубокожей альтаиркой. Девушка же забралась в бассейн, который недавно занимал я.

О каком-либо отдыхе речи теперь даже не шло. Я ждал продолжения. И оно последовало – только минут через десять. Насладившись упругими потоками воды в джакузи, альтаирка собралась из него выбираться. На меня не смотрела, но дожидаться ее случайного появления рядом я не стал. И чтобы не убегать демонстративно, мягко сполз из небольшой чаши джакузи в воду и первым поплыл в сторону шезлонга с оставленной одеждой.

Надо же, меня даже по пути в Корпус пытаются достать.

Кому-то явно не нужен Кайден Доминик Альба в Корпусе, и… не нужен живым? Здоровым? Или альтаирку отправили просто войти ко мне в доверие? Или я вообще ошибаюсь, и она просто хочет со мной с таким красавцем познакомиться?

Потому что я молод, красив и умен?

Ладно, скоро узнаю.

Переплыв парящий бассейн, в котором уже купалось несколько человек, я выбрался на берег. Полотенец не было, поэтому я смахнул, насколько возможно, воду с себя руками и подхватил стопку с одеждой. Символически прикрывая одеждой наготу, двинулся к своему ранцу.

На палубе по-прежнему стоял световой день, а вот за бортом сгущалась темнота. Закат, а значит и прибытие к пристани цитадели было уже близко. Как раз к тому моменту, как я обсох, надел термобелье третьего слоя, оделся в свою форму и застегнул куртку, аэростат миновал очередной высокий каменный пик.

Вдали показались огни пристани причала, расположенного неподалеку от высоких бастионов цитадели Мессена. Главенствующий на перевале – контролирующий один из двух путей через шрамы Разлома, по которому Новогородская республика и Варгрия вели торговлю с имперской Септиколией.

На причале нас ждала небольшая делегация, все в одинаковой черно-белой горной форме Корпуса. И едва аэростат мягко причалил к пристани, по опущенному трапу спартанцы поднялись на борт.

Без команды все кандидаты выстроились в белых кругах, на каждом из которых были написаны наши старые имена. Встречающие спартанцы тесной группой подошли к нам, но по мере приближения все, кроме одного, остановились. Последний же сделал еще несколько шагов вперед, встав в одиночестве перед нашим строем.

Несколько минут провели в молчании.

Ждали ментата – который только-только появился из-за далеких ворот цитадели и сейчас неторопливо двигался к нам. Пожилой и грузный, явно злоупотребляющий чревоугодием: ментаты вообще народ особый, к ним и отношение особенное. И многое ментатам прощается, вплоть до попустительства. Даже в Корпусе.

Когда ментат приблизился, стало видно еще и выражение усталого раздражения на его лице. Судя по виду, ментата оторвали от крайне важного дела – или чай пил, или спал, или с прессой знакомился. Хотя нет, судя по жирным пятнам на кителе, он ужинал чем-то жирным. Возможно индейкой – их сюда из Варгрии доставляют.

Пока ментат неторопливо ступал по трапу, за спиной каждого кандидата, кстати, уже оказался официант. Вот только теперь каждый из недавних так незаметных официантов держал наготове активированный артефакторный гладий – я хорошо почувствовал эхо касания силы позади и услышал легкое гудение вызванного из пространственного кармана меча.

Ментат между тем подошел к первому стоявшему в шеренге. Рядом с ним уже двигались зашедшие на борт спартанцы – все, как и "официанты", наготове и с оружием.

По жесту ментата первый в шеренге кандидат приподнял руку, которую ментат крепко сжал и воткнул в кожу запястья кончик подсвеченного белым сиянием кинжала. Глаза ментата закатались, став полностью белыми, также озаренными белым сиянием.

– Истинная причина поступления в Корпус. Неискренний ответ означает провал отбора, – проскрипел ментат.

– Я хочу славы и денег, – услышал я голос первого испытуемого.

– Неплохое желание, мое почтение, – буркнул ментат, возвращая глазам нормальный вид и проходя дальше.

Второй кандидат желал получить трамплин в политической жизни. Третья ненавидела старших детей фамилии из-за того, что им родители приносили на блюдечке все, а ей – по ее мнению, не полагалось ничего. Четвертый хотел произвести впечатление на девушку, которая отказала ему во внимании.

Ментат, услышав эту причину, даже скинул маску раздражения. Он, выйдя из транса, расхохотался "впечатлителю" в лицо и ободряюще похлопал по плечу.

– Это мой мальчик, берегите его, – услышал я, как ментат негромко сказал старшему инструктору.

По мере продвижения ментата вдоль ряда кандидатов звучали самые разные причины – как вполне тривиальные, так и довольно необычные.

Я ждал только две. Мне важно было откровение Дженнифер и ответ альтаирки. Пока стояли в ожидании, я сам, кстати, уже начал даже сомневаться в том, что голубокожая девушка охотилась за мной. И мое бегство от нее в бассейне сейчас казалось глупостью.

Первой очередь откровения перед ментатом дошла до Дженнифер.

Укол кинжала в запястье, закатившиеся глаза ментата и…

Затаив дыхание, я слушал.

– Меня хочет получить неполной женой сэр Торвальд фон Дракенсберг, маркграф Союза Зерна и Стали в Скаргейле. Фамилия Лариан ему отказала в этом два года назад, а рыцарь-командор сэр Доминик из Врангарда помог моей фамилии избежать гнева Дракенсберга. Сейчас, после смерти сэра Доминика, Дракенсберг сделал фамилии второе предложение. Отказать ему – навлечь на фамилию недовольство маркграфа, а у нашей семьи прииски в Скаргейле, это уязвимое место. Корпус – способ для меня уйти от навязчивого предложения неполного замужества, не потеряв возможность карьеры, а также вывести из-под гнева Дракенсберга фамилию.

Хм. Вообще конечно спорно, но… Спорно, но все же лучший из возможных вариантов для Дома Лариан – кратко проанализировал я услышанное.

Ментат слова Дженнифер комментировать не стал. Просто кивнув ей, подошел к Себастиану. У того все оказалось крайне просто – брат последовал за сестрой, чтобы попробовать помочь ей во время службы и во время отбора, о сложности которого знал по слухам.

В раздумьях о причинах решения Дженнифер отправиться в Корпус, и о том – что оказывается мой (Кайдена) отец был настолько близок Агиларам, я даже пропустил момент, когда ментат подошел к голубокровной тарнейке. И когда даже перед тем, как она просто успела открыть рот, ее голова отделилась от плеч и покатилась по палубе, я даже не удивился. Ментат вышел из транса и коротко мотнул головой, показывая, чтобы труп как можно быстрее убрали.

Все произошло так быстро, что никто из кандидатов даже удивиться сильно не успел. Только через несколько секунд раздались ошарашенные приглушенные возгласы. Несколько спартанцев между тем уже упаковывали труп и голову тарнейки в плотный (и, как отметили многие кандидаты, заранее приготовленный) черный мешок. Который двое из спартанцев бегом понесли в сторону крепости.

Ментат дал задание обезглавить альтаирку превентивно. Он наверняка даже не пытался залезть ей в голову и приказ отдал, едва почувствовав попытку поставить ментальный блок, возможно даже лишь его слабое эхо уловив. Все по инструкции, без ненужного риска. Тем более, что (еще одна тайна Корпуса) некроманты скоро вытащат из альтаирки причины того, зачем она решила явиться на отбор. И, если это как-то связано со мной, я об этом – если пройду отбор, конечно, совсем скоро узнаю.

Подобное – перед началом отбора, бывает нечасто. Но бывает – никто из спартанцев, в отличие от большинства ошарашенных произошедшим кандидатов, совсем не удивился.

– Истинная причина поступления в Корпус. Неискренний ответ означает провал отбора, – прозвучал голос ментата в очередной раз.

Процедура проверки искренности намерений продолжилась своим чередом. Вскоре невозмутимый ментат подошел ко мне, и его сияющий белым кинжал кольнул мне в запястье.

– Истинная причина поступления в Корпус. Неискренний ответ означает провал отбора.

Теперь голос ментата для меня звучал по-иному: он раздавался как будто внутри моей головы.

– Вернуть жизнь и честь фамилии, – ответил я, практически не слыша своих слов.

Ментат смотрел на меня белесым, озаренным сиянием взглядом и молчал. Невидимый клинок едва-едва коснулся кожи: "официант " позади явно занервничал. Ментат продолжал молчать – и теперь нервничал не только официант за спиной, а все спартанцы.

– Почему ты вернулся сюда? – вдруг проскрипел голос ментата в моей голове. Говорил он сквозь транс, не размыкая губ и обращаясь только ко мне.

– Потому что я – спартанец.

Кончик кинжала из-под кожи вышел, ментат вновь посмотрел на меня обычным взглядом.

– Тут все свои, мой мальчик. Кто не свой, тот умирает, ты же… сам это знаешь, – уже беззвучно, одними губами закончил фразу ментат. – Сразу сказать не мог? – укоризненно поинтересовался он вновь уже вслух.

– Я и в первый раз не соврал.

– Поговори мне еще!.. Щ-щегол, – внешне раздраженно прокаркал ментат, но мне при этом подмигнул. Глаза же его и вовсе смеялись.

Дальнейшая проверка прошла без эксцессов, а кровь на палубе быстро вымыли. И после того как ментат удалился, не прощаясь, вперед вышел один из спартанцев.

– Уважаемые и почтенные. Отказавшиеся от имен. Кандидаты. Я приветствую вас в цитадели Мессена, воинской базе Корпуса Спарты на Варгрийском перевале, в форпосте Римско-Септиколийской империи на Востоке. Я капитан Лассаль, и я командир учебной роты, взводом которой вы станете, если пройдете трехдневный вступительный отбор. Прежде всего, прошу вас принять положение "вольно ": для этого вам нужно поставить ноги на ширине плеч, скрестить руки за спиной, ладонью левой перехватив запястье правой.

Подождав, пока мы все встанем в положении "вольно", капитан Лассаль продолжил:

– В случае прохождения отбора вы станете новобранцами Корпуса, учебным взводом в статусе Rouge. В красном статусе ваш взвод ждет четыре недели начальной подготовки. Проходить она будет не в цитадели, а внизу, в долине, во временном учебном лагере.

Мастер-сержант сообщил всем вам, что первые четыре недели ваша подготовка ничем не будет отличаться от подготовки пехотного легионера. Он немного лукавил. Вам, если вы пройдете отбор, за это время будет много тяжелее, чем обычным рекрутам легионерам. Потому что наша задача и во время отбора, и за четыре недели начальной подготовки – адаптировать вас к военной жизни и полевым условиям, позволить проникнуться духом сплоченности коллектива, традициями и культурой Корпуса Спарта. Запомните, что в Корпусе мы и побеждаем, и умираем вместе. И задача курсов лагеря начальной подготовки – увидеть, можете ли вы действовать в команде, являться частью целого. Так что даже прохождение грядущего отбора не гарантирует вам службу в Корпусе. Имейте это в виду.

Подождав, Лассаль продолжил:

– Трое суток отбора вы меня не увидите. Вами будут командовать инструктора Корпуса. Хочу предупредить, что все отдающие приказы инструктора и отбора, и начальной подготовки – сержанты. Вы же – кандидаты в будущие офицеры. И вам следует знать, что мои сержанты кровно заинтересованы в том, чтобы отсеять тех, кто, по их мнению, будет плохим офицером Корпуса. Причина этого проста и банальна – солдаты плохих офицеров погибают гораздо чаще, чем солдаты хороших офицеров. Поэтому я прошу вас с пониманием отнестись к тому, что инструктора отбора и начальной подготовки будут к вам обращаться без подобающего к вашему статусу индигета и, возможно, будущему статусу офицера Корпуса должного почтения.

Впрочем, у меня есть и хорошая новость. Она предназначена для представительниц прекрасного пола: в Корпусе царят старомодные патриархальные порядки. Мы не признаем новомодных идей мужского и женского равенства. Справедливо считая, что при использовании магических способностей в ближнем бою преимущество имеют мужчины, в бою дальнем – женщины. Поэтому подразделения Корпуса четко разделены, и штурмовыми отрядами, за очень редким исключением, у нас в Корпусе командуют мужчины. Подразделениями магической поддержки – женщины.

Наши традиции – следствие банальной физиологии. Мужчины способны не обращать внимания на боль, женщины приспособлены дольше боль терпеть. Мужчины наносят удар силой Сияния сильнее и быстрее, женщины – ввиду лучшей концентрации, точнее, дальше, а также способны держать защиту дольше. Поэтому, сухая статистика – в столкновении когти в когти с демонами мужчины выдерживают лучше, а если их при этом прикрывают владеющие силой Сияния женщины, шанс выжить у мужчин гораздо выше. И в результате такой сегрегации, мы – спартанцы, меньше и реже умираем.

К чему я веду столь долгим вступлением: и в ходе первичного отбора, и в ходе четырех недель начальной подготовки к представительницам прекрасного пола инструктора будут чуть менее предвзяты. К примеру, когда для должного усвоения материала или более полного понимания традиций и культуры Корпуса старший инструктор сочтет нужным сломать кому-то ногу, он обязательно для этого выберет из вас юношу, а не девушку. Имейте это в виду.

Кто-то неподалеку от меня после слов капитана негромко хмыкнул. Да, это действительно была хорошая шутка. Только главная шутка этой шутки в том, что это была совсем не шутка.

– Теперь я прощаюсь с вами и желаю вам удачи на вашем нелегком пути. Последнее, о чем хотел бы вам напомнить.

Лассаль набрал воздуха и сделал долгую паузу.

– Будьте сдержаны. Будьте терпеливы. Будьте уверены. Хорошо запомните эти три требования, и это поможет вам преодолеть отбор.

Вновь пауза.

– Прежде чем уйду, попрошу вас достать из ранца третий комплект термобелья – на холодную погоду, и переодеться в него. Убедительно советую не задерживаться с выполнением моей просьбы, инструктора отбора, особенно старший инструктор мастер-наставник Блайд не любят долго ждать.

Кивнув всем нам на прощание, капитан Лассаль развернулся на каблуках и направился к трапу.

Не задерживаясь, я расстегнул китель, ремень, сбросил с себя одежду. Расшнуровал, быстро стягивая, ботинки. Снял носки, положил их на аккуратно сложенную одежду, поставил рядом ботинки и встал в положение "вольно". Переодевшись первым в шеренге.

Первым среди всех кандидатов. Как и в прошлый раз.

Вот только в первый раз у меня это получилось случайно, сейчас же – сознательно.

Старший инструктор мастер-наставник Блайд, как гласила нашивка на груди его кителя, это естественно заметил. Едва я снял все лишнее, оставшись в заранее надетом термобелье, он стремительно ко мне приблизился. И, встав почти вплотную, молча сверлил меня взглядом. Знаю этот прием – сфокусироваться на переносице, не давая поймать взгляд. Я, впрочем, и не пытался – смотрел сквозь инструктора, расфокусировав взгляд.

Секунды тянулись, Блайд по-прежнему смотрел на меня не моргая. И постепенно шорох рядом и за спиной прекращался – последние кандидаты заканчивали переодеваться. Удар прилетел как раз тогда, когда я его и ждал – резкий, от бедра. Удар сильный, но не калечащий – и я отлетел назад, врезавшись в стоящих позади других кандидатов.

Пытаясь справиться с дыханием, сипло выдыхая, я устоял на ногах. И, с трудом сглотнув, вернулся в строй на свое место.

– Что можешь сказать в свое оправдание?! – брызгая слюной, заорал мне прямо в лицо старший инструктор. Которого – когда мы все получим возможность и право говорить, никто по имени называть и не будет. Потому что у всех старших инструкторов отбора и начальной подготовки есть традиционная кличка: Глотка. По-иному старшего инструктора и назвать-то сложно.

– Был не готов, старший инструктор мастер-наставник Блайд! – как можно громче произнес я.

Ответив Глотке, испытал чувство дежавю.

Почти сто пятьдесят лет назад я стоял на этой же палубе и также получал – первым из всего потока, удары от старшего инструктора. В прошлый раз, правда, второй удар мне прилетел за то, что я фамильярно – «мастер-наставник», а не как полагается «старший инструктор мастер-наставник» обратился к инструктору.

Сейчас второй удар застал меня в самом конце фразы. Ну да, ну да, если повода нет, бить можно и просто так. Улетел я во второй раз подальше, дыхание перехватило сильнее. И в этот раз на ногах я не удержался – упал. Не в силах нормально вдохнуть, я с трудом поднялся.

– Что можешь сказать в свое оправдание?! – вновь крик прямо в лицо.

– Был не готов, старший инструктор мастер-наставник Блайд. Виноват, исправлюсь! – сиплым голосом произнес я.

– Имя?

Вопрос определенно с подвохом. Но один раз я в этом веселом знакомстве с нравами инструкторов уже участвовал, так что сейчас прошлых ошибок готов был избежать.

– Раньше меня звали Кайден Доминик Альба из Дома Рейнар, старший инструктор мастер-наставник Блайд! – более-менее справился я с дыханием и голосом.

– Я тебя запомнил, тот, кого раньше звали Кайден Доминик Альба из Дома Рейнар, – шипящим шепотом произнес старший инструктор мастер-наставник, приблизившись практически вплотную – едва не касаясь меня кончиком носа. – Пока тебя будут звать Первый…

Я ожидал следующего удара, но его не последовало.

Вернее, последовал, даже последовали – удары, но не мне.

– Второй, Третий, Четвертый, Пятая… – двинулся вдоль строя инструктор, и от него один за другим, как кегли, отлетали кандидаты. Причем только кандидаты – девушек-кандидаток инструктор не бил, просто плотно похлопывал по щекам.

После одного из ударов послышался характерный звук и неприятно кисло дохнуло рвотой. Кто-то явно недавно обожрался и опустошил желудок еще прямо здесь, на палубе.

Какой позор – говорилось же, причем не раз – будьте сдержанными.

– Первый! – рявкнул вдруг старший инструктор, стремительно оборачиваясь и находя меня взглядом.

– Да, старший инструктор мастер-наставник Блайд!

– Что я люблю наблюдать по вечерам?

– Хороший фонтан рвоты, старший инструктор мастер-наставник Блайд?

– Хох-хо, похоже, у меня в вашей своре появился любимчик! – довольно оскалился мастер-наставник.

Остальные кандидаты посмотрели на меня с явным вниманием. Наивные – не знают еще, что значит быть любимчиком старшего инструктора. Любимчика старшего инструктора и бьют, и кидают в пропасть всегда первого.

Следом за Глоткой разошлись вдоль строя сопровождающие его молчаливые сержанты. Каждый из них держал в руках черный маркер и рисовал кандидатам на щеках цифры. Некоторое время потребовалось, чтобы у каждого из кандидатов появилось цифровое значение его имени на период отбора и начальной подготовки.

– Внимание на меня, организмы! Ставлю задачу: следовать за мной, не останавливаясь при этом. Бежать, шагать, ползти, катиться, забраться к кому-нибудь на ручки – мне без разницы! Кто не сможет двигаться вперед, тот отбор не проходит. Первый, вперед бежать пошел. Второй, вперед бежать пошел. Третий, Четвертый, Пятая, вперед бежать пошли! Вперед, вперед, все вперед бежать пошли, желудки!

Волей старшего инструктора я побежал вперед первым, а вот основная группа толкалась на трапе. И, судя по вскрикам и звукам ударов, получала недвусмысленную мотивацию стимулами – тонкими, но крепкими артефакторными стеками, которые были в арсенале каждого сержанта.

Я следовал за Глоткой и не оборачивался – чревато. Старший инструктор бежал уверенно и размеренно, не оборачиваясь. И, не приближаясь к воротам цитадели, он свернул с дороги, двигаясь прямо по сугробам.

Ах, как я скучал по возможности побегать босыми ногами по хрустящему насту колкого снега – думал я, двигаясь по следам инструктора, высоко поднимая колени. Пытка снегом продолжалась довольно долго, но вскоре поле кончилось, и, спускаясь вниз по узкой тропе в окружении скал, мы теперь двигались по каменистому ущелью среди замерзших водопадов. Снег здесь, на тропе новичка, на некоторых участках инструктора-воздушники специально растапливают – чтобы поверхность была ровно-ледяная.

Инструкторам в форменных ботинках с шипами на подошвах по льду бежалось легко – по сравнению с почти голыми и босыми кандидатами. Позади я то и дело слышал болезненные вскрики и звуки падений. С размаха на лед, прямо в кость – да даже и мягкими тканями, это больно.

За первый километр я ни разу не упал, и заметивший это недоразумение Глотка довольно быстро исправил дело, однажды подтолкнув меня, словно невзначай. И едва я упал, начал подгонять криком, высказывая, какое я неуклюжее животное.

Прокатившись по льду, чувствуя ладонями обжигающий холод и не слушая вопли Глотки, я, поднимаясь, беззвучно выругался.

Осталось продержаться всего семьдесят один час – раз за разом как мантру повторял я с каждым шагом, следуя за широкой спиной старшего инструктора. Их надо просто прожить, перетерпеть, преодолеть.

Все проходит, и это пройдет.

Пройдут мимо и эти, оставшиеся семьдесят один час отбора. Всего семьдесят один час, это же совсем немного.

Глава 13

Очень и очень долгий час времени нам потребовался, чтобы добраться до временного лагеря на период отбора. И финальный спуск, последние пара сотен метров, простыми не были: пусть здесь снег и лед уже отсутствовали, но босыми ногами приходилось бежать под все более крутой уклон по грудам осыпающейся щебенки.

Не удержав равновесие и съехав последний десяток метров на заднице по щебню, слыша, как за спиной также съезжают остальные, я поднялся и выбежал следом за Глоткой из каньона. И сразу ощутил на лице порывистый ветер с ледяным колким снегом. Небольшая долина с редким перелеском словно бутылочное горлышко собирала горные ветра, а приветственный снег в лицо – во время прибытия очередного учебного потока, добавляли погодные маги из состава инструкторов школы.

Старший инструктор первым добежал до длинного щелистого барака, небрежно сколоченного из грубого горбыля. Перейдя с бега на шаг, я остановился рядом. Глотка уже взялся за сколоченную из четырех досок узкую дверь, дернул – и она отвалилась.

– Так, – задумчиво посмотрел на лежащую у ног дверь. – Так, – обернулся Глотка к нам, дожидаясь пока остальные кандидаты и сопровождающие инструкторы окажутся рядом. И когда кандидаты в офицеры Корпуса сгрудились вокруг проема входа в барак, Глотка пошел мимо нас, заглядывая каждому в глаза.

– Желудки! – вдруг громко закричал он. – А где ваши плащи, которые в списке выданного имущества значатся как «тенты индивидуального укрытия?» Где они, я вас спрашиваю!? Почему вы, тупые бараны и овцы, почему никто из вас не додумался взять с собой плащ, чтобы укрываться от ветра и снега? Где ваш индивидуальный паек, который остался лежать в рейдовых ранцах?! Кругом! Кругом!!! Возвращаемся! Вперед, вперед бежать пошли!

В учебной роте Корпуса во время отбора нет слова "назад". Мы либо бежим вперед, либо разворачиваемся, и снова бежим вперед. И, как правило, заниматься этим предстоит большинство времени из оставшихся нам семидесяти часов.

Ко временному лагерю я прибежал первым и сейчас стоял у самой двери неказистого барака. Поэтому, когда все развернулись, я побежал последним. Это было сделано специально – звание "первого " мне надо оправдывать.

Сейчас всех кандидатов ждал отдельный ад новичка – забираться обратно вверх по щебенке финальной части крутого спуска в долину. Причем рядом была вырубленная в скале тропинка со ступенями, но по ней поднимались инструкторы – и никому, к счастью, не пришло в голову дурацкой мысли забираться там.

Периодически кто-то из кандидатов на крутом склоне оскальзывался, падал. И я, так как шел последним, в большинстве случаев оказался именно тем, кто ловил упавших. Мимо меня никто не прошел – хотя старший инструктор, как я знал по прошлому отбору, этого ждал поводом поучить как меня персонально (как Первого), так и всех кандидатов жизни и традициям Корпуса.

Один раз упало сразу трое, и я вместе с ними доехал вниз почти до самого начала подъема. Одной из съехавших вниз была Дженнифер – бледная даже через смуглую кожу, с горящими синим сиянием глазами. Когда она катилась вниз среди прочих, я подхватил именно ее, пытаясь удержать. И все остальное вокруг на несколько мгновений перестало существовать. Вот только этот миг промелькнул как не было: куча мала остановилась, я попробовал помочь ей подняться, но Дженнифер только со злостью посмотрела на меня, отстранившись и выдернув руку. И вновь полезла вверх.

Остается всего шестьдесят девять часов и еще сколько-то минут – попробовал я себя приободрить, перебирая руками ускользающую из-под скрюченных замерзших пальцев щебенку.

Чтобы вернуться к аэростату, нам потребовалось гораздо дольше времени, чем в первый раз добраться до временного лагеря. Приближаясь к площади перед цитаделью, наша группа все еще бежала. Но гораздо медленнее. И как раз в этот момент кто-то в центре колонны в очередной раз поскользнулся и упал со стоном.

Сразу подняться упавший явно не поторопился и моментально получил перехлестнувший через спину удар. Чтобы взбодриться: один хороший удар стеком стимула легко заменяет стакан крепкого кофе с сахаром, лимоном и имбирем – как громко, во всю глотку, сообщил нам всем старший инструктор.

Для меня происходящее было привычно – а вот для большинства юных индигетов знакомая реальность жестко оборачивалась ожившим ужасом. Даже безжалостные скалы, снег и лед не так пугали многих, как показательная жестокость инструкторов, которые не проявляли ни грамма сочувствия к чужой боли.

«То ли еще будет, ребята. То ли еще будет», – хмыкнул я мысленно.

Когда мы – усталым бе́гом, который по скорости равнялся быстрому шагу, наконец-то вышли к освещенной пристани и аэростату, все сорок два кандидата представляли плачевное зрелище. Большинство пошатывалось, все сипло дышали. И на лицах выражения непроизвольно менялись, как только каждый кандидат преодолевал трап и выходил на палубу, согретую теплым конусом.

Здесь было удивительно тепло, уютно, светло; все также мягко обволакивая играла приятная музыка, у источающих божественные ароматы столов в готовности расположились "официанты".

– Желудки! – жестко нарушил миг прикосновения к привычной реальности Глотка. – Забираем из ранца тент индивидуального укрытия и один индивидуальный рацион. Один! Кто из вас, организмов, попробует взять два, сразу отправится домой! Имейте в виду, желудки, один рацион – на все трое суток отбора! Быстро, быстро, вперед шевелитесь, тупые животные, что встали?! – закричал старший инструктор, быстрыми шагами передвигаясь вдоль строя.

После того как каждый кандидат достал свертку плащ-палатки, перекидывая ее через плечо и убирая в карман свернутого тента один индивидуальный паек, сержант-инструктор обернулся.

– Первый! Где ты, мой любимчик, которого я запомнил?

Боги, ну почему именно сейчас? Он же мог сделать это позже!

– Здесь, старший инструктор мастер-наставник! – откликнулся я.

– Ты слишком хорошо выглядишь! Мне это не нравится! – подскочив вплотную, сообщил Блайд, брызгая слюной мне прямо в лицо. Ответить я даже не успел – он тут же отстранился, последовал резкий удар, и я упал с беззвучным криком.

Этот у-у-у-ухх какой хороший профессионал своего дела ударил мне стеком по бедру, добавив импульса силы, и по ощущениям сломал ногу.

– Больно? Ути-пути, мой хороший… – наклонившись надо мной, сочувственно поинтересовался старший инструктор.

– …может обратно к девочкам? – добавил он, повысив голос и уже крича мне прямо в лицо, привычно брызгая слюной. – Может быть вы все, желудки, уже хотите домой?! – выпрямился он, оглашая палубу криком, заглушавшим даже приятную музыку.

У кого другого голос сел бы еще на бегу к временному лагерю; Глотка же на то и Глотка, чтобы истошно орать на нас все сутки отбора. Не знаю, что они – старшие инструкторы едят, но факт: глотки у всех луженые.

– Никак нет, старший инструктор мастер-наставник Блайд! – ответил я, с усилием поднимаясь, и принимая положение "вольно". Получалось не очень – палуба аэростата блаженно теплая, и замерзшие ступни оттаивали, уже начиная кровоточить. Так, что ноги иногда чуть проскальзывали по ровном полированном покрытии.

– Слушайте меня, организмы! Сейчас мы снова уходим в лагерь отбора и больше сюда, на аэростат, не вернемся. Все, что будет с вами – это плащ-палатка, чтобы накрыться от снега и ветра; ваши соратники, чтобы согреться теплом их тел и один дневной рацион, который вы сожрете только на исходе вторых суток, желудки! Те, у кого в пустых котелках осталось хоть чуточку мозгов, могут остаться здесь и завершить свою нелепую попытку стать спартанцем!

По трапу я переходил последним. С трудом двигаясь со сломанной ногой. И видел всех, кто шел впереди меня – явно уже не сорок два кандидата. Оборачиваясь, рисковал. Но интересно же. Да, так и есть – сразу шестеро остались на палубе.

И когда обернулся обратно, по направлению движения, столкнулся со взглядом серо-стальных глаз сопровождавшей нас инструктора-спартанки. Как появилась, не было же ее? Телепортация или пелерина невидимости?

На эту сопровождающую нас девушку-спартанку, изредка попадавшуюся мне на глаза, я уже обращал внимание – лекарь, судя по небольшой выцветшей татуировке змей-и-посоха Асклепия на шее под ухом.

– В твоих интересах как можно раньше упасть и ползти, – негромко произнесла инструктор, словно невзначай оказавшись рядом.

Спартанка сейчас не врала и не провоцировала: для подтверждения искренности она подняла руку, на которой блеснул силой перстень спартанского гладия. Целительница определенно и искренне хотела мне помочь.

Уж кому, как не мне, это знать: отбором мясорубки руководят немногочисленные инструктора, а вот остальные сопровождающие, якобы рядовые сержанты – это индигеты, офицеры Корпуса, ответственные за жизнь и здоровье кандидатов. Я сам, во время службы в Корпусе, сопровождал так несколько отборов. И знал, зачем именно мне сейчас нужно упасть и ползти.

Но делать этого не собирался. Не дождетесь: потому что тогда я, есть вариант, перестану быть "Первым". И забрать это звание обратно будет непросто.

Прошлый отбор первым я начал, и первым закончил. Правда, в прошлый раз ногу мне ломали гораздо позже. Но я осознавал, что мучаться оставалось недолго: каждый рассвет – время лекарей, когда кандидатов приводят в полный порядок. До рассвета оставалось всего несколько часов, и всего лишь одна дистанция пройденной тропы новичка.

Так что отвечать я спартанке-целительнице не стал. Да и не смог бы – она уже, я даже не заметил как, снова исчезла из вида. И я снова так и не понял, телепортация это, или же пелерина невидимости.

Зато ковыляя вперед, я видел, что колонна передвигается вперед уже бегом, скоростью больше близкой к быстрому шагу. Я шел последним, с трудом переставляя ноги по расхоженной снежной каше поля. Но все еще не теряя из виду хвост колонны – так, чтобы меня не сочли безнадежно отставшим.

В голове пульсировала только одна мысль – двигаться вперед, держаться на ногах.

Просто продержаться. Осталось всего шестьдесят восемь часов, это исчезающе краткий миг в масштабе одной жизни.

Безнадежно продолжая ковылять в конце колонны, я вдруг увидел лежащее в снегу и едва подающее признаки движения тело.

Я дождался. Я смог.

Падали на тропе многие. Но не я первым не поднялся.

Передо мной, в растоптанном снегу проторенной тропы, валялся худой и светловолосый парень. Тот самый слабый римлянин с серо-стальными глазами лириумщика, привлекший мое внимание еще во время марша в горы. Неподалеку от упавшего возвышался инструктор, внимательно наблюдая. Римлянин пытался ползти, но получалось у него это не очень хорошо – действо больше походило на барахтающегося жука.

«Почему опять я крайний?» – с грустью, через боль, подумал я, опускаясь на одно колено рядом с упавшим. И, подхватив его, протянул вверх, помогая подняться. Краем глаза при этом заметил совсем рядом спартанку с выцветшей татуировкой Асклепия.

Странно, у нее ко мне что-то личное? Судя по всему, она меня персонально сопровождает…

Эти мысли, под тяжестью обессилевшего римлянина, отошли в сторону. Он шел с трудом, подволакивая правую ногу – сильно изрезанную, уже с красными пятнами обморожения. Я с трудом ступал на сломанную левую. И таким нелепым организмом, с двумя ходячими ногами на двоих, мы смогли преодолеть около сотни метров, пока остальная колонна уходила все дальше вперед, постепенно скрываясь из вида.

И когда основную группу впереди уже стало не различить, инструктор-спартанка, сопровождающая лично меня, что-то сказала в коммутатор. И уже через несколько секунд с той стороны, где скрылась из вида общая группа, послышались крики.

Сначала невнятные, а теперь приближающиеся.

– Животные! Скот! Вы все – тупой скот! Только и думаете, что о тепле для своей жопки и жратве для желудка! Тупые организмы! Только о себе думаете!!! – срываясь на истеричный визг, исходил криком старший инструктор Блайд.

Которого все те, кто преодолеет отбор и получит право голоса, обязательно будут называть Глоткой.

– Почему только калечный Первый, которому я сломал ногу, остался помочь вашему соратнику?! И вы еще про себя таите обиду, что я называю вас скотами и желудками, тупорылые скоты и желудки? Только о себе думаете, только о своих желудках!

Судя по звукам, старший инструктор Блайд возвращал колонну обратно, щедро угощая кандидатов ударами и стека, и кулаков. Полминуты, и чуть больше трех десятков человек стояли вокруг нас с обессиленным септиколийцем.

– Что вам сказал господин капитан, желудки! А!? – голос Глотки сорвался уже в инфернальный визг. – Напомнить?! – продолжал он надрываться.

– Господин капитан сказал вам, тупые скоты, что отбор позволит вам проникнуться духом сплоченности коллектива, традициями и культурой Корпуса Спарты! Он сказал вам о том, овцы и бараны, что спартанцы и побеждают, и умирают вместе. А что я сейчас вижу, желудки? Почему вы бросили двоих соратников? Твари! Бездушные тупые твари, недостойные звания офицера Корпуса! Еще один подобный проступок, и вы все, вы все! Все пойдете обратно за белой таблеткой! Вы меня поняли, организмы?! Тупые скоторогие твари! Только о себе думаете!!! – кричащим визгом брызгал слюной каждому из ушедших вперед Глотка.

Старший инструктор исходил криком, а несколько человек по молчаливым жестам других инструкторов уже подошли к нам – подхватывая и римлянина, и меня под руки. Идти с чужой помощью оказалось ненамного легче – обмороженных ступней я уже почти не чувствовал, шагая ногами как деревянными. Бедро все сильнее стреляло болью; в полубеспамятстве, то и дело теряя сознание и безвольно опадая в чужих, меняющихся руках, я дошел до конца тропы.

И здесь, в грубо сколоченном щелистом бараке, когда забрезжил рассвет и появилась реальная опасность потери обмороженных конечностей, вступили в дело целители, приводя нас всех в порядок. Нас всех ожидало четверть часа блаженства лечения – под теплым куполом во время осмотра и работы лекарей.

Единственный момент в отборе, которыми можно наслаждаться.

– Первый! Третий! Седьмая! Восьмая, Десятый, Пятнадцатый! Тридцать третий! Сорок первый! Три шага вперед! Вы теперь первое отделение, желудки! Командир – Первый! Первое отделение, три шага назад!

– Второй! Пятая, Двенадцатый, Тринадцатый! Шестнадцатый… – продолжал выкрикивать имена Глотка.

Делил на отделения он на первый взгляд хаотично, но я знал, что его решение – взвешенная и выверенная рекомендация наблюдающих за отбором офицеров. В том числе наблюдений "официантов".

Следящие за кандидатами инструкторы уже имели первичный план состава отделений, по рекомендациям психологов. Сейчас, по мере выбытия кандидатов и первого испытания возвратом по тропе новичка, первоначальный план был скорректирован и, наконец, озвучен.

Причем составлены отделения были в том числе по рекомендациям максимальной несовместимости: к примеру, в моем отделении кроме Сорок первого, слабого римлянина, который упал первым, и значит самого слабого физически кандидата на выбывание, оказались и оба Агилара – Себастиан и Дженнифер.

Их неприязнь ко мне тайной для офицеров Корпуса определенно не была, так что в ближайшие шестьдесят пять часов нам вместе с ними одной командой предстоит преодолевать снежные равнины, форсировать ледяные ручьи, пытаться согреться в холодном лесу, спать под укрытием из тентов, тесно прижимаясь друг к другу в поисках хоть капельки тепла. Восемь человек – как раз оптимальное число для того, чтобы из индивидуальных тентов сделать хорошее укрытие и отогревать в центре по очереди всех постепенно замерзающих.

Нам оставалось всего шестьдесят пять часов отбора, которые из моего отделения преодолели все. Из других отделений выбыло четверо – самостоятельным решением. Еще троих исключил Глотка, а двое получили серьезные увечья и убыли в госпиталь на лечение. Этим последним двоим полагалась белая таблетка памяти, но при этом также возможность второго, и последнего шанса – на еще одну попытку пройти отбор.

Мы же, остальные, на остатках физических и моральных сил прожили, преодолели и вымучили оставшиеся часы отбора. И вечером третьего дня, на его закате, мы – двадцать семь оставшихся кандидатов, в последний раз преодолевали тропу новичка, поднимаясь из долины к стенам цитадели.

Грязные, измученные, с обмотанными разрезанными на тряпки плащ-палаток ступнями, дрожащие от холода – в рваном термобелье, кутающиеся в остатки тентов… Мы словно ожившие мертвецы двигались в сторону цитадели. Разительно отличаясь от тех пышущих жизнью юнцов, которые семьдесят часов назад выбегали по трапу пришвартованного аэростата.

Глотка, на обратном пути в цитадель, кстати, больше ни разу никого из нас не назвал ни желудком, ни животным. Более того, он – как и остальные инструктора, шел рядом, помогая и поддерживая тех, кто больше всего устал. И многие кандидаты уже, как я видел, облегченно вздыхали. Слышались даже обессиленные всхлипы.

Нам ведь оставалось два часа испытания. Дошли. Выжили. Еще немного – и закончится жестокая морозная мясорубка отбора. Так, похоже, считало подавляющее большинство.

Наивные.

За минувшие трое суток нам показали, как это – быть сдержанным и терпеливым. Теперь нам предстояло, в заключительной части отбора, продемонстрировать свою способность быть уверенными.

В себе.

Для этого каждому из нас поочередно нужно было миновать глухой колодец внутреннего двора после западных ворот цитадели. Глухой колодец внутреннего двора, в котором нас всех – каждого по отдельности, ожидал измененный демон Разлома. Мимо которого нужно было пройти.

И выживания при этом никто не гарантировал.