Царь нигилистов - 8
Глава 1
Это восьмой том цикла "Царь нигилистов".
Первый том здесь: https://author.today/reader/172049
____________________________________
«Его имя: Феликс Эдмундович Дзержинский, - продолжал великий князь. – Оно вам, конечно, ничего не говорит. Но это человек, памятник которому первым снесёт восставший народ после победы демократической революции в конце двадцатого века».
Был четверг, 14 июля. Вечером Саша нашёл у себя на столе объёмистый пакет с запиской от папа́: «Ты интересовался этим делом. Смотри. Обрати внимание на записку Венцеля».
В пакете было постановление Сената по Иркутскому делу о нашумевшей дуэли. Документ был датирован 11 июля. Значит, папа́, как минимум, просмотрел.
В записке Иркутского губернатора Венцеля ничего неожиданного не было. Он утверждал, что ненависть к Беклемешеву и его окружению была вызвана их высоким уровнем образования, безупречной честностью и строгим исполнением служебных обязанностей — то есть теми качествами, которых у других чиновников не было.
Может и так, но их жертва Неклюдов ни происхождением, ни образованием от них принципиально не отличался. Однако общественное мнение было на его стороне.
С другой стороны, с общественным мнением всякое бывает.
Сроки Сенат всем скостил радикально. Самому Беклемешеву от 20 лет каторги – до трёх крепости, его секунданту Фёдору Анненкову, который вёл переговоры и, по слухам, разрядил пистолет Неклюдова – тоже от двадцати лет до шести месяцев.
По версии подсудимых, Анненков заменил пистолеты обоим дуэлянтам, поскольку заподозрил, что слабо заряжен наоборот пистолет Беклемишева.
Навязанному соперниками Неклюдову секунданту Молчанову с четырёх с половиной лет скостили до 6 месяцев. А приятелю Беклемишева – Гурьеву – с трёх лет каторги до трёх месяцев крепости.
При этом Сенат констатировал, что поединок прошёл по всем правилам, «без всякого изменнического против Неклюдова с чьей-либо стороны действия».
Заявление было несколько смелым, поскольку никаких дополнительных экспертиз не было, и эксгумаций никто не проводил – дело изучали по бумажкам.
По-хорошему, конечно, надо было провести. И даже имело смысл, учитывая Иркутский климат. Но было совершенно очевидно, что никто заморачиваться не будет. После Сената в заморочиться мог только папа́, а ему было явно не до того.
Саша не жаждал крови, зная по опыту, что и три месяца крепости – это не в Сочи съездить, но речь шла о человеческой жизни, и история была в общем некрасивой. Насколько вообще можно приравнивать дуэль к убийству?
В решении Сената была ещё одна интересная деталь.
Одновременно с утверждением приговоров для участников Сенат вынес отдельное определение: действия членов Иркутско-Верхоленского окружного суда надлежало «подвергнуть рассмотрению в Совете главного управления Восточной Сибири и предать суду за строгое решение и мнение». То есть судей, ранее приговоривших участников дуэли к каторге, сами сделали обвиняемыми.
В том числе советника губернского суда Ольдекопа, который остался при особом мнении по итогам губернского суда, пересмотревшего решение окружного и уже скостившего всем сроки.
Но судьи тоже бывают неправы, и суд над судьями – это не всегда нехорошо.
Саша изложил всё, что он об этом думает, в письме к Петрашевскому. Включая пассаж о том, что даже три месяца крепости – штука неприятная - «вам ли не знать».
И что, если судьи вынесли заведомо неправосудное решение, привлечь их за это к суду – тоже не есть плохо.
«Ваше милосердие достойно восхищения, Ваше Императорское Высочество, - отвечал Петрашевский, - однако, в данном случае неуместно и носит имя «попустительство». Я слишком хорошо изучил это дело.
Я направлял властям несколько прошений, где разбирал материалы следствия, указывал на фактические нестыковки и доказывал, что в ходе разбирательства были нарушены законные процедуры. Секундант Неклюдова получил незаряженный пистолет и были другие нарушения, которые исказили картину.
Неклюдову не дали пригласить секундантом своего друга, а навязали ему полузнакомого человека из окружения его соперника. Вопреки дуэльному кодексу во время поединка не присутствовал врач, который мог оказать первую помощь. В результате раненый около часа пролежал на морозе один. И вы, как человек, интересующийся медициной должны понимать, насколько это усугубило трагедию.
Власти знали о дуэли и ничего не предприняли, чтобы её предотвратить.
Так что в этом случае вообще речь идёт не о честной дуэли, а об организованном убийстве.
Следствие было достойным продолжением самой дуэли: свидетелей собирали вместе, а не допрашивали порознь, а некоторых заявителей вообще отказывались выслушивать, даже если они приходили сами.
Разбирательство и не могло быть честным, поскольку Беклемишев находился под покровительством властей.
А то определение Сената, о котором вы пишете – просто месть независимым судьям.
P.S. Прилагаю статью Львова в «Иркутских губернских ведомостях» с более широким взглядом на эту историю».
Номер 17 «Иркутских губернских ведомостей» был от 23 апреля 1859 г.
Львов был одним из фигурантов дела Петрашевского.
В статье говорилось о недопустимости дуэли как «варварского обычая» в современном цивилизованном обществе. А если нет ясных доказательств её честности, то это из разряда «самых гнусных убийств».
«Любезнейший Михаил Васильевич! – отвечал Саша. – Спасибо огромное за подробный ответ и интересный газетный номер!
Львова помню по материалам вашего дискуссионного клуба.
Под мнением о том, что дуэль есть варварский обычай, я подпишусь, но статья содержит опасную идею, которую я не приму никогда, ибо считать любую дуэль априори убийством, если не доказано иное – это отмена принципа презумпции невиновности.
Бремя доказывания всегда лежит на обвиняющей стороне. И это для меня «священная корова». Как бы ни были коварны дуэлянты, государство всё равно много сильнее, а значит подыскивать доказательства должен суд, а не подсудимые.
Ваши аргументы мне известны, поскольку они были изложены в «Колоколе».
Но ни в издании Александра Ивановича, ни в решении Сената я не увидел доказательств того, что пистолет Неклюдова был не заряжен. Возможно, эти доказательства существуют, возможно, их можно найти. Но для этого нужно возвращаться на этап следствия, что на данной стадии судопроизводства может сделать только мой отец.
Он не будет этим заниматься. Во-первых, потому, что решение Сената многих вполне устроило и кажется милосердным и справедливым. И, во-вторых, папа́ – только человек со своими ограничениями и по времени, и по силам. Сейчас это не главное.
Остальные ваши и Герцена аргументы справедливы, и их бы было достаточно для отмены приговора, но всё равно не для его ужесточения.
Если бы я обладал самодержавной властью, я бы, наверное, отменил приговор, приказал возобновить следствие и добился эксгумации тела и его тщательно исследования, чтобы получить точные ответы на ваши вопросы.
Однако я не обладаю никакой властью, не то, что самодержавной.
Весь мой ресурс – это некоторый авторитет в глазах государя, заработанный несколькими верными предсказаниями и рядом изобретений. Однако этот ресурс не столь уже велик и исчерпаем, я не хочу тратить его на вещи, которые представляются мне не столь глобальными.
Я не вижу в этом деле достойной цели для того, чтобы расходовать этот ресурс. Кто виноват мы и так знаем, и все суды всех инстанций с нами солидарны. Можно спорить о том, что делать.
Чего мы хотим добиться ужесточением наказания? Двадцатью годами каторги можно напугать до полусмерти и людей менее нежных, чем юные столичные аристократы. Я совершенно уверен, что они уже достаточно напуганы и только и твердят про себя: «Больше никогда!»
Они же не из упомянутого выше дискуссионного клуба, чтобы жертвовать собой ради высоких идей. Да и не было у них никакой высокой идеи.
В то, что они выйдут на свободу и тут же начнут плести заговор против очередного неприятного для них человека, я не верю ни на грош.
Тогда в чем смыл отправлять их на каторгу?
Запугать других потенциальных дуэлянтов? Во-первых, мне не нравится идея использовать одних людей для вразумления других. Человек – не средство. Во-вторых, это вообще плохо работает. Во Франции смертную казнь за дуэли ввели ещё при Людовике Тринадцатом, в 17-м веке. И никто её не отменял, но они дуэлируют до сих пор.
Менталитет нужно менять, а не запугивать. Вот когда дуэль будет восприниматься как варварство и глупость – тогда мы справимся. Но это долгий процесс.
Если бы речь шла о спасении человеческой жизни, я бы, наверное, пошёл ругаться с папа́. Но мы никого не спасаем. Ради спасения нарушить субботу – да, ради побивания камнями – не стоит!
Всегда ваш вел. кн. Александр Александрович.
P.S. Спасибо за увлекательную юридическую дискуссию».
Саша выдал Митьке деньги на извозчика, тот взял записку и отправился в Петербург на улицу 3-я рота Измайловского полка, дом 5. В доходный дом действительного статского советника Никифора Алексеевича Палибина.
* * *
Петрашевский прочитал письмо, написал ответ на ответ и дал прочитать другу.
- А ты не слишком резок? – спросил Достоевский. – Он всё-таки великий князь.
- Вот и посмотрим, чего он стоит.
- По-моему, он очень уравновешен и не хочет с тобой ссориться. Он тебя из ссылки вернул.
- Истина выше благодарности.
«Александр Александрович! – гласил ответ на ответ. - Были бы доказательства, если бы следствие исследовало труп. И вы это сами прекрасно понимаете! А как соотносится преследование судей с вашей священной презумпцией невиновности? Как можно говорить об их вине, пока нет доказательств?
А то, что они находились под нашим с Львовым влиянием – ни на чём не основанная клевета».
Митька подождал ответа, сел на извозчика и вернулся в Петергоф.
«Судей постараюсь прикрыть, если моё вмешательство понадобиться, - отвечал Саша. - В том, что к ним тоже применима презумпция невиновности, вы совершенно правы. В независимости судей я не сомневаюсь, ибо у вас нет рычагов влияния. А действовать убеждением не возбраняется никому».
«У кого были рычаги, - писал Петрашевский, - так это у Михаила Бакунина, родственника генерал-губернатора Муравьёва-Амурского, он не только во всем защищал своего патрона и его фаворита Беклемишева. Более того: он руку приложил к тому, чтобы дуэль состоялась.
Если Неклюдов откажется, он предлагал высечь его, и даже нашёл 15 человек, готовых дать подписку о уже состоявшемся сечении.
Правда ли, что вы и Бакунина пытались вернуть?
Стоит ли?»
«Михаил Александрович, конечно, человек, увлекающийся, - отвечал Саша. – Угроза выставить на городскую стену Сикстинскую мадонну – вполне в его духе. Но это не значит, что я передумал добиваться его возвращения. В Сибири он за инакомыслие, а не за подстрекательство к дуэли.
Было, конечно, ещё участие в восстании в Дрездене, но оно не имеет к нам отношения, да и трактовать можно по-разному, например, как защиту конституции.
Русские оппозиционеры всегда склонны собачиться друг с другом, а не с правительством. Ибо с правительством скучно и опасно.
Если я вас всех верну, и вы друг друга перестреляете, Долгорукову будет нечем заняться».
«Не меня упрекать в том, что я опасаюсь конфликтов с правительством», - возразил Петрашевский.
«Давайте к делу! – ответил Саша. – Часть вашего доклада по юридическому обоснованию распечатывания алтарей готова? Приходите на чай, посмотрим.
Надеюсь, не подерёмся, как Беклемишев с Неклюдовым».
«Во-первых, дуэль варварский обычай, - отвечал Петрашевский, - во-вторых, я не столь антипатриотичен, чтобы вызвать Александра Эгалите».
«Я и не сомневался, что моя принадлежность к не самой любимой вами фамилии вас не остановит.
Буду рад вас видеть 16 июля в восемь вечера.
Ваш Александр Эгалите».
Утром 16 июля с Петропавловки снова палили пушки, ибо у дяди Мишеля родилась дочь.
Саша узнал об этом сразу, как только проснулся. К десяти утра поехали в Михайловку поздравлять.
Дача Михаила Николаевича располагалась между Петергофом и Стрельной.
Дядя Костя тоже присутствовал. Роды, разумеется, принимал Земмельвейс.
Девочку назвали Анастасией. Саше дали её подержать.
«Анастасия Михайловна… Великая княгиня Анастасия Михайловна», - несколько раз повторил он про себя. Но ничего не вспомнил.
- Я не вижу её будущего, - наконец, признался он.
Дядя Мишель, кажется, был разочарован.
- А может оно и к лучшему, - заметил Саша. – Если бы её расстреляли или, скажем, сбросили в шахту, я бы знал.
- Сбросили в шахту? – переспросил дядя Миша.
- Да, и такое будет. Но не с нею. Возможно её не будет в России во время революции.
«Или она умрёт во младенчестве», - подумал он про себя.
- Станет красавицей, - сказал он вслух.
Новорожденная кузина была совершенно очаровательна.
Вечером Петрашевский пришёл не пустой. Из своего потёртого портфеля он извлёк рукопись страниц на 15.
- Всё готово, Александр Александрович, - прокомментировал он.
Саша пролистал. Писал Михаил Васильевич относительно разборчиво, хотя явно торопился, так что всё равно хотелось сделать печатный вариант.
Все цитаты из указов от Петра Алексеевича до Александра Павловича присутствовали. Аккуратно, дотошно, со ссылками на источники. Ничуть не хуже, чем в «Колоколе».
- Супер! – сказал Саша. – Это за три дня?
- Да, - усмехнулся гость. – И не только это.
- Что-то ещё? Выкладывайте!
- Я составил опись моей библиотеки. Здесь, конечно, не всё, только то, что помню я и смог вспомнить Фёдор Михайлович.
И Петрашевский извлёк на свет божий ещё одну рукопись раза в три толще первой. Она состояла исключительно из наименований сверху донизу страницы убористым почерком на четырёх языках.
- Постараюсь отбить, что не сожгли, - пообещал Саша.
И убрал список в ящик письменного стола.
- Вы не обидитесь, если я вам выдам 100 рублей премии за скорость?
- Эээ… нет.
Саша достал из ящика многострадальный кошелёк, побывавший в царских руках, и извлёк оттуда две бумажки.
- Двести, - удивился гость.
- Плюс аванс по зарплате, - объяснил Саша.
- Зарплате?
- Заработной плате. Очень не люблю слово «жалованье». Я вам ничего не жалую, вы просто работаете и получаете за это деньги.
Гость усмехнулся, но деньги взял.
- Спасибо!
Когда гость ушёл, Саша тоскливо посмотрел на пятнадцатистраничный доклад (надо как минимум, четыре экземпляра: дядя Костя, Никса, папа́, ну, и себе составить). А кто ещё умеет печатать с копиркой?
И списка конфискованных книг нужен ещё хотя бы экземпляр, ибо нести его надо в Третье отделение, а это та ещё чёрная дыра.
Он достал его из ящика и собирался быстренько пробежать глазами, но взгляд зацепился за Жорж Санд, Дидро и Вольтера.
Французские просветители у нас запрещены?
Нет, социалисты-утописты – это понятно. Но Вольтер, с которым Екатерина Алексеевна переписывалась!
Но дамские исторические романы!
И Саша сел за письмо к Константину Николаевичу.
«Милый дядя Костя!
У меня к тебе две просьбы.
Дело в том, что у меня на столе сейчас лежат два довольно интересных документа. Я хочу сделать их печатные копии. Поэтому вопрос: не одолжишь ли ты мне кого-то из твоих моряков, умеющих быстро печатать на машинке? Работу оплачу.
И вторая: нет ли у тебя полного списка действующих членов Государственного Совета? Мне бы очень пригодился.
Твой Саша».
И Митька полетел в Стрельну.
Спустя примерно час вернулся с ответом.
«Что ты затеял? – поинтересовался Константин Николаевич. – Я завтра в Петергофе. После литургии предлагаю поехать ко мне».
«Я как раз хотел рассказать тебе о том, что затеял, - ответил Саша. – Спасибо за приглашение. Приеду с документами и копиркой».
Ответ на последнюю записку был совсем кратким: «Копирка есть».
С утра светило солнце, было жарко, пахло скошенной травой с Александрийских газонов.
Литургию слушали в готической капелле Петергофа, а к двенадцати поехали в церковь Большого Петергофского дворца на молебен по случаю рождения Анастасии.
По окончании Саша сел в карету к Константину Николаевичу.
Документы были с собой.
Глава 2
- Ну, показывай твои подмётные письма! – сказал дядя Костя, надевая круглые очёчки (совершенно такие же, как у Петрашевского).
- Подмётные письма через Госсовет не проводят, - заметил Саша, доставая из папки записку Михаила Васильевича. – И я авторства не скрываю. Хотя я, скорее, вдохновитель.
Константин Николаевич пробежал глазами первую страницу.
- Ты это хочешь через Государственный совет провести?
- Провести я хочу отмену указа о запечатывании алтарей староверов.
- Я понял. Петрашевский твой писал?
- Да. По-моему, великолепно!
- Похоже на то, что в «Колоколе».
- За три дня!
- Сколько ты ему платишь?
- Не проси, не отдам.
- А всё-таки?
- Двести пятьдесят. Плюс 100 рублей премия за скорость.
- Мда… Ты, видно, у твоих купцов многому научился…
- Обираю, да? На момент ареста у него был чин титулярного советника. Я предложил ему ставку титулярного советника. Он согласился. Что не так?
- Он-то титулярный советник, только ты – великий князь!
- Я не распоряжаюсь моими доходами великого князя, по сути, мои только доходы купца третьей гильдии, вот и плачу как купец третьей гильдии. Михаил Васильевич вообще сказал, что такую работу он бы делал для меня бесплатно, если бы ни крайняя нужда в деньгах.
- А ты пользуешься.
- У него есть коллега Львов. В Иркутске. Верни его. Думаю, что тоже недорого возьмёт. Чего зря деньги тратить?
- Тоже правовед?
- Нет, вроде. Неплохой журналист. Я читал его статью в «Иркутских губернских ведомостях». К чему его можно приспособить помимо журналистики, пока не знаю, но могу посмотреть материалы дела и у Петрашевского поспрашивать. Бывшему политзэку не так просто найти работу.
- Кому?
- Политзэку. Политическому заключённому.
- Меня и так Робеспьером кличут.
- Во-от! А говоришь, что недоплачиваю.
Когда они подъезжали ко дворцу в Стрельне, погода испортилась, на небе собрались тучи, собирался дождь. Финский залив вдали стал совершенно серым.
Кабинет Константина Николаевича был обставлен в стиле кают-компании: стены отделаны деревянными панелями, на них многочисленные географические карты, на комодах – модели парусников, на круглом столике – большой глобус, пол напоминает палубу корабля, а в центре – деревянная лестница к некому круглому архитектурному образованию, напоминающему кафедру епископа в готической церкви.
- У тебя там что капитанский мостик? – полюбопытствовал Саша.
- У меня там винтовая лестница в башенку, - объяснил дядя Костя, - ты её видел, когда мы подъезжали. Над ней флаг и ещё кое-что. Можно будет потом подняться, если хочешь. Полюбуемся Финским заливом.
- Хочу, - кивнул Саша. – Но сначала дело.
Навстречу им поднялся человек примерно одних лет с дядей Костей, но гладко выбритый, не то, что без бакенбард, но даже без усов. Он обладал крупным носом и довольно неправильными чертами лица, так что Саша подумал, что растительность на лице его бы украсила, скрыв недостатки.
Он глубоко поклонился.
- Ваши императорские высочества!
- Это мой секретарь Александр Васильевич Головнин, - представил дядя Костя. – Он сегодня всю ночь из-за тебя не спал.
- Рад познакомиться, - сдержанно улыбнулся Саша и слегка наклонил голову. – Список готов?
- Ты как всегда догадлив, - усмехнулся Константин Николаевич. – Готов твой список.
Они расположись на синем диване с деревянной спинкой, возле самого окна, откуда потянуло запахом дождя и моря.
- И ты садись, Головнин! – позволил дядя Костя.
Александр Васильевич скромненько пристроился на стульчике возле столика с глобусом.
- Давай твои цидули, - сказал Саше Константин Николаевич. – Ты говорил, что есть ещё одна.
Саша протянул ему опись библиотеки.
- Я обещал Михаилу Васильевичу посодействовать в возвращении того, что не сожгли.
- Это к Долгорукову.
- Понятно. Заодно и познакомлюсь, давно мечтал. Что за человек?
- Долгоруков… - проговорил дядя Костя. – Преданный… но не очень умный.
- В нашей ситуации – это не плохо, а очень плохо, - заметил Саша.
- Ты бы предпочёл умного начальника Третьего Отделения?
- Я не о себе беспокоюсь.
- Предполагаешь нашествие армии Орсини?
- Я не предполагаю, я знаю. В Польше уже началось.
- Ничего там ещё не началось. В Иркутске тоже случались подобные народные похороны. И ничего: тишь да гладь.
- Польша не Иркутск, - заметил Саша.
- В Сибири тоже народ… разный.
Константин Николаевич взглянул на секретаря и ловко перевёл разговор на другую тему.
- Головнин, ты бы рассказал моему племяннику, что за человека он нанял.
- Вы знакомы? – удивился Саша.
- Мы вместе учились, Ваше императорское Высочество, - кивнул Головнин.
- О! – усмехнулся Саша. – Положительно мы с дядей Костей питаем слабость к Александровскому лицею.
- Тогда он был ещё Царскосельским, Ваше императорское Высочество, - с извиняющейся улыбкой уточнил Головнин.
- Не суть! – сказал Саша. – Вы из одного выпуска?
- Да, - подтвердил секретарь. – Мы с Михаилом Васильевичем никогда не были близки, он вообще ни с кем близко не сходился, но был личностью примечательной.
- Ну, выкладывайте!
- Крайне эксцентричной, - уточнил Головнин. – Никогда не пил и не курил, однако нарочно курил в лицее, потому что было запрещено.
- Экое самопожертвование ради бунтарства! – усмехнулся Саша. – А при мне не курил, хотя все знают, что я не люблю. Почему интересно?
- Из уважения к Сен-Жюсту, - предположил Константин Николаевич.
- Александром Эгалите величает, - заметил Саша.
- Прямо в глаза?
- В переписке.
- А ты?
- Так и подписываюсь.
- Всё-таки ты меры не знаешь, - заметил дядя Костя. – Демократизм демократизмом, но не настолько же! Говорят, ты какому-то князю из пажей позволяешь себя «Сашей» называть?
- Кропоткину, - кивнул Саша. – Но только наедине, а то Гогель хватается за сердце, а мне жаль старика. Кропоткин из Рюриковичей кстати.
- Да, знаю я эту публику. Любят вспоминать, как их предки управляли называемой княжеством деревенькой, когда наши ещё не были даже графами.
- Ну и ладно, мне всё это местничество всё равно глубоко безразлично. Так чем ещё Михаил Васильевич себя проявил в лицее?
- Участием во всех лицейских мятежах, - вспомнил Головнин. – И главной в них ролью.
- Мне вы Пестеля и Адлерберга напоминаете, - заметил Саша. – Кто из вас был первым учеником, а кто вторым?
- Головнин был первым учеником, - улыбнулся дядя Костя, - окончил с золотой медалью.
- Но Петрашевский не был вторым, - уточнил Александр Васильевич.
- Последним? – спросил Саша. – Значит я ошибся с аналогией. Не Пестель и Адлерберг, а Горчаков и Пушкин.
- Он был довольно способным, - уточнил Головнин, - и оценки у него были весьма хорошие, но всё портило поведение. Так он был единственным, кого выпустили из лицея с чином четырнадцатого класса – коллежским регистратором. Обычно давали не ниже двенадцатого.
- А Александру Васильевичу дали коллежского секретаря, - заметил дядя Костя. – Десятый класс.
- Как, собственно, и Горчакову, - кивнул Саша. – Если я правильно помню.
- Александр Михайлович получил титулярного советника, - поправил Головнин. – Это девятый класс.
- То есть ещё на ступеньку выше? Круто!
- Ещё Петрашевский при выпуске произнёс речь при вручении дипломов. Он совершенно серьёзно благодарил начальство за попечение и призывал товарищей забыть школьные споры. Мы были изумлены, а администрация публично выразила сожаление о том, что не разглядела в нём высокие чувства. И только его друзья знали, что речь была фарсом и издевательством.
Саша хмыкнул.
- Отлично! Значит ещё умеет убедительно говорить, так что никто не видит подвоха. Любопытный талант. Обдумаю.
- А если он будет издеваться над тобой? – поинтересовался дядя Костя.
- А я не обидчивый.
- Как ты его терпишь?
- Да-а, нервы надо иметь крепкие. Но у меня есть… итак, резюме, по поводу моего юридического консультанта. Горчаков, конечно, стал министром, но Пушкин стал Пушкиным. Мне не нужно, чтобы у меня все ходили по струнке, мне надо чтобы мышей ловили. Его работой я доволен.
Головнин как раз просматривал записку Михаила Васильевича, переданную ему дядей Костей.
- Ну что? – спросил Константин Николаевич.
- Очень достойно, - заметил секретарь. – Ничего не могу сказать. Сколько нужно копий?
- А сколько членов Госсовета? – поинтересовался Саша.
- Государственного Совета, - поправил дядя Костя.
И вынул из ящика письменного стола довольно объёмистый документ, слава богу, машинописный. Но с ятями.
Саша пролистал и ужаснулся: в списке была шестьдесят одна фамилия.
- Но в законе 1810 года, насколько я помню, число членов Совета равно тридцати пяти.
- Вы совершенно правы, Ваше императорское Высочество, - сказал Головнин. – Но с тех пор прошло много времени.
- Понятно, - вздохнул Саша. – Должность пожизненная, а в каждый момент времени хочется внести сюда какого-нибудь прекрасного человека. Список в одном экземпляре?
- В двух, - сказал дядя Костя, - копирка же. И рукописный оригинал.
- Значит, могу портить, - сделал вывод Саша.
И вынул авторучку.
- Кстати, пишущая машинка берёт четыре копии, - заметил он. – Твои гардемарины-машинистки умеют копирку трижды прокладывать?
- Не-ет, но четвёртая копия, наверное, будет слепая.
- Хотя бы три, - сказал Саша. – Учитывая 61 экземпляр.
- Столько не нужно. Несколько человек в бессрочном отпуске, кто-то не ходит на заседания по болезни, и многие тебя никогда не поддержат.
- Мне нужны люди прогрессивные, либеральные хотя бы на уровне Екатерины Алексеевны, ибо мы с этим указом откатились на 100 лет назад. И желательно не слишком верующие.
- Я, наверное, с твоей точки зрения, слишком верующий, - заметил дядя Костя, - но я тебя поддержу.
- Отлично! – сказал Саша.
Константин Николаевич позвонил в колокольчик, явился лакей, которому были вручены обе Сашины «цибулы».
- Записка пока 12 копий, - приказал дядя Костя. – Опись – три. Пусть печатают.
- У тебя их сколько? Я имею в виду обученных сему трудному делу моряков?
- Двое пока.
- А зачем три описи?
- Одну себе оставлю.
- А! Ну, ок. Только двенадцать – это очевидное меньшинство.
- А ты знаешь, что государь может присоединиться к меньшинству, и его голос перевесит? – поинтересовался дядя Костя.
- Знаю, конечно, - кивнул Саша. – Но думаю, что папа́ будет психологически комфортнее присоединиться к большинству.
- «Психологически комфортнее», - повторил Константин Николаевич. – Да, наверное.
И Саша углубился в изучение списка Госсовета.
- Я знал, что до совершеннолетия ты не дотерпишь, - прокомментировал дядя Костя.
Документ начинался с членов императорской фамилии.
- Дядя Петер поддержит, - сказал Саша. – Мы с ним уже обсуждали.
И поставил плюсик рядом с именем принца Ольденбургского.
- Я, кстати, сегодня вечером собираюсь к ним на балет, - проинформировал Константин Николаевич. – Поедешь со мной? Под открытым небом.
И он с сомнением взглянул на дождь за окном.
- К Ольденбургским можно и под дождём, - сказал Саша. – Спасибо за приглашение.
И продолжил читать.
- Дядя Мишель? Что от него ждать?
- Скорее, нет, - покачал головой Константин Николаевич. – И твои с Петрашевским аргументы не для него. Ему нужны практические основания.
- Понятно. Напишу для него доклад об успехах старообрядческой промышленности, - пообещал Саша.
- Не совсем то. Военные успехи были бы лучше.
- Ладно обдумаю, - кивнул Саша.
И поставил минус с вопросиком.
- Дядя Низи?
- Нет, даже не рассчитывай.
- Странная позиция для любителя танцев.
- Так церковь – она же, как известно, для грешников.
Саша вздохнул и нарисовал большой длинный минус.
- Адлерберг?
- Рисуй минус.
- Гм… Второй ученик Пажеского корпуса должен быть умным человеком. А умный человек должен быть либералом.
Дядя Костя хмыкнул.
- Умный человек не обязательно отважен, - заметил Константин Николаевич. – Владимир Фёдорович крайне осторожен. В отличие от тебя.
- Анненков?
- Скорее, прогрессист. Переводил Вольтера. Но явно не высказывал мнение на сей счёт.
И Саша поставил плюс с вопросиком.
- Армфельт? Вообще не знаю, кто это.
- Защитник финских интересов. Никакие старообрядцы ему вовсе безразличны. Не знаю. Скорее всего, не придёт.
Саша записал краткую справку и поставил вопросик.
- Блудов?
- Вроде Адлерберга.
- Однако поклонник французского просвещения, - заметил Головнин.
Дядя Костя поморщился.
- У него это вроде любви к китайскому фарфору. Красиво, модно, но это не значит, что нужно верить в Конфуция.
И Саша поставил минус с вопросиком.
- Бахтин?
- Скорее наш, судя по позиции по реформам. Но точно не известно.
Так: плюс с вопросом.
Прошлись по ещё нескольким личностям, и оказались на букве «В». Пока результаты скорее удручали: меньше половины по самым оптимистическим оценкам.
- Врангель? –спросил Саша.
- Моряк, путешественник, бывший управляющий морским министерством, - сказал дядя Костя. – Старообрядцы все его сферы обязанностей, но я могу с ним поговорить.
- Отлично! – сказал Саша. – Значит, экземпляр для него. Гагарин?
- Павел Павлович? – уточнил дядя Костя. – Даже не надейся. Ретроград.
- Горчаков Пётр Дмитриевич? – с надеждой спросил Саша.
- Противник киселёвских реформ, - отрезал Константин Николаевич.
То есть противник улучшения положения крестьян даже в ограниченной интерпретации, осуществлённой при Николае Павловиче.
И Саша нарисовал минус.
Горчаковы в списки присутствовали в трёх экземплярах. Михаил Дмитриевич был наместником в Польше, и его явно не стоило ждать в Питере, а вот Александр Михайлович был тем самым бывшим однокашником Пушкина и министром иностранных дел.
- Скорее, да, - сказал Константин Николаевич. – Но, возможно, с оговорками. Он не столько либерал, сколько прагматик.
- Прагматик – уже неплохо, - заметил Саша и поставил плюсик с вопросиком.
И продолжил.
- Гофман?
Об этом деятеле Саша никогда раньше не слышал, но краткая характеристика от Головнина обнадёживала: лютеранин, сын лютеранского законоучителя, окончил философско-юридический факультет Санкт-Петербургского университета.
Но дядя Костя только покачал головой.
- Нет у него никакой позиции.
- Значит, я был неправ, когда решил, что все лютеране нас поддержат, ибо им пофиг на наши внутриправославные тёрки?
- Неправ, - усмехнулся дядя Костя. – Ты думаешь все исходят из своих взглядов? Есть ещё, знаешь, карьерные соображения, есть осторожность и есть угодничество.
- Не сомневаюсь, - кивнул Саша.
И нарисовал вопрос рядом с фамилией Гофман.
- Та-ак, - протянул Саша. – Долгоруков Василий Андреевич. Начальник Третьего отделения. Здесь, нам, видимо, ловить нечего?
- Чёрт его знает! Он – исполнитель, Саш. Сделает то, что прикажут. Ты же хотел познакомиться?
- И обязательно познакомлюсь.
И Саша поставил вопросик.
- Игнатьев, Павел Николаевич? Санкт-Петербургский генерал-губернатор.
- Минус рисуй! Ретроград из ретроградов. Поклонник розог на съезжих дворах.
- Спасибо за яркую характеристику, - усмехнулся Саша и поставил минус.
- Киселёв наш, - опередил дядя Костя, заглядывая в список. – Но он во Франции.
- Тот самый? Которого «киселёвские реформы»? Да, здесь помечено, что посол.
- Да, он.
- Был бы счастлив познакомиться.
- Вернётся же когда-то…
- О! – продолжил Саша. – Почётный академик Модест Андреевич Корф, автор знаменитого мастрида про восшествие на престол дедушки. Надо у него книжку подписать.
- Книжку-то, может, и подпишет, - проговорил дядя Костя. – А остальное – вряд ли. Он мне право преподавал. Кстати, тоже учился с Пушкиным.
- Ретроград?
- Охранитель. Хотя и бывший соратник Сперанского. Раскол – это непорядок. Понимаешь?
- Понимаю. Есть люди, которым всё непорядок, кроме каменной мостовой. И чтобы никакая травка между булыжниками не пробивалась. И бывшему любимому ученику не захочет угодить?
- Не думаю, что я был его любимым учеником, - заметил дядя Костя. – Вот он был любимым учеником Сперанского.
- Я так разочаруюсь в Сперанском, - заметил Саша.
- Корф умён, компетентен, аккуратен, старателен, но то, что я сказал выше.
- Кочубей, Александр Васильевич?
- Противник произвола, сторонник законности. Ваш с Петрашевским доклад словно для него написан.
- Значит, можно рассчитывать?
- Скорее, да.
- А это не тот соратник Александра Павловича, письмо к которому приводит Корф в своей книге?
- Нет, что ты. Тот Виктор Павлович, и его давно нет в живых.
- Ещё один Корф, - продолжил Саша. – Николай Иванович.
- Наш, хотя и не радикал.
И Саша поставил плюсик.
- Ковалевский наш, Княжевич наш, Ланской наш, - продолжил дядя Костя.
- Супер! Три министра. Просвещение! Финансы! И даже министр внутренних дел. Ланской – вообще политический тяжеловес, как я понимаю! Да всё не так провально!
- Посмотрим.
- Адмирал Литке? Твой учитель, кажется?
- Третий отец.
- Почему третий? – удивился Саша. – Второй - дедов брат? Александр Павлович? Но ведь ты его, кажется, не застал?
- Я родился через два года после его смерти. Так что не он.
- О ком я забыл?
Глава 3
- О ком ты всегда забываешь. И не о втором, а о первом. Об Отце Небесном.
Саша хотелось ввернуть, что он не нуждается в этой гипотезе, но чувства политического союзника следовало щадить.
- Спасибо, что поддерживаешь меня, несмотря ни на что, - сказал он. – Я не думаю, что Небесному Отцу так уж важно, сколькими пальцами крестятся его дети.
- Не нам судить. А ты, как корабль, который не верит в ветер, но всё равно покорен его воле. Ты не помнишь об Отце Небесном, но он помнит о тебе.
- Предпочитаю пароходы, парусники – прошлый век.
Константин Николаевич только покачал головой.
- Так что Литке? – спросил Саша. – Чего от него ждать?
- Я поговорю с Фёдором Петровичем. Может быть.
- Меньшиков, Александр Сергеевич? Это не тот, который сострил про Закревского про то, что весной выгоняют скотину?
- Он самый, - кивнул Константин Николаевич. – Был либералом в юности, а теперь не верит ни в паровой флот, ни в железные дороги. Так что ставь вопрос.
За Меньшиковым шёл Михаил Николаевич Муравьёв.
- Дальше Муравьёв-вешатель, - прокомментировал Саша. – Минус, конечно?
- Боюсь, что да.
На букву «М» было ещё несколько ноунеймов с неизвестной позицией, так что вопросиков прибавилось.
- Норов? – спросил Саша, перейдя к следующей букве.
- Бывший министр просвещения, - добавил дядя Костя, - знаток многих языков, академик, переводчик Вергилия и Горация.
- И?
- Скорее, наш.
И Саша поставил плюсик с вопросиком.
- Орлов?
- Бывший начальник Третьего отделения. Между прочим, добился помилования для своего брата-декабриста, взамен на обещание пожертвовать деду свою жизнь. Обещание сдержал.
- Ретроград?
- Конечно. Но честный человек.
- Ставим минус.
Буква «П» принесла ещё несколько вопросов и жирный минус рядом с фамилией министра юстиции Панина – героя памфлета Победоносцева.
- Рибопьер? – спросил Саша, перейдя к следующей букве.
- Примечательная личность, - заметил дядя Костя. – Крестник Александра Павловича, сын человека, приехавшего к Екатерине Великой с рекомендацией от Вольтера, учредитель и управляющий Государственного коммерческого банка.
- Наш?
- Скорее всего. Дипломат, масон, швейцарец. Но не поручусь. Слишком домашний человек во дворце.
- Ну, Ростовцев наш, - продолжил Саша.
- В крестьянском вопросе – да, - согласился дядя Костя, - а по старообрядцам я не знаю его позиции.
- Я к нему съезжу, - пообещал Саша. – Справлюсь о здоровье.
- Сто́ит, - кивнул Константин Николаевич, - твой отец к нему прислушивается.
- Отлично! Строганов, Александр Григорьевич? Это не брат Сергея Григорьевича?
- Брат. Младший.
- Так. Новороссийский и Бессарабский генерал-губернатор. Наш?
- Да!
- Наконец-то всё однозначно!
- Он шёл даже дальше, чем ты. Года два назад он подал записку Ланскому об уравнивании в правах евреев со всеми остальными российскими подданными. Рассматривал Еврейский комитет, и наиболее жёсткие ограничения времён деда были отменены, но равных прав евреям не дали.
- Почему?
- Саша… государь был против.
- Та-ак! Ну, во-первых, я хочу видеть этого человека! Строганова я имею в виду. Он опередил своё время на сто лет!
- Я знал, что это произведёт на тебя впечатление.
- Во-вторых, я туда ещё просто не дошёл. Давай сначала со старообрядцами разберёмся.
- Угу!
- И, в-третьих, я считал, что просвещение – неплохое средство против тараканов в голове.
- То есть?
- Папа́ безусловно просвещённый человек и тем не менее…
- Сашка! Я этого не слышал!
- А я этого не говорил… до решения вопроса о староверах.
И Саша перевёл взгляд на Головнина.
Тот только вежливо поклонился.
- Возле Сенявина ставь вопрос, - прокомментировал дядя Костя следующую фамилию. – Не знаю.
Лев Сенявин был товарищем министра иностранных дел, о котором Саша раньше не слышал.
Зато после него значилась яркая личность: Николай Онуфриевич Сухозанет – военный министр.
- Ставим минус? – спросил Саша.
О Сухозанете он слышал как о человеке скорее старого времени.
- Вопрос, - сказал Константин Николаевич, - он, конечно, медлит с преобразованием армии на новых началах, но военные поселения ликвидировал и кантонистов определил в свободные сословия. Так что, может быть, и поддержит. И при нём начали издавать «Морской сборник», который вначале редактировал известный тебе Чернышевский. Правда, недолго. Пришлось им сменить направление. В результате ушла часть редакции.
- Понятно, - сказал Саша.
Картинка была до боли знакомой. Кажется, в далёком двадцать первом веке похожая история случилась с газетой «Коммерсант». Или «Ведомости»?
- Но отцу твоему новое направление журнала понравилось.
- Ладно не будем о тараканах, - вздохнул Саша.
- Теперь они иногда перепечатывают статьи из нашего «Морского сборника», - продолжил дядя Костя, - и цензура не пропускает. То, что у нас уже пропущено!
- Сухозанет к этому отношение имеет?
- Не его инициатива.
- Ладно, ставлю вопрос, - резюмировал Саша. – Строганов Сергей Григорьевич?
- По-моему, тебе должно быть виднее, - заметил дядя Костя.
- Да-а, знакомы. Он ведь старообрядческие иконы спасал от уничтожения…
- Спасал… для своей коллекции.
- То есть это мародёрство, а не спасение культурных ценностей от огня?
- Чем одно другому мешает?
- Ладно, я ему напишу. Спрошу, как он сам это оценивает.
- Только про мародёрство не упоминай.
- Буду исключительно политкорректен.
Дальше, до конца списка, шли исключительно вопросы, хотя была пара примечательных личностей.
Во-первых, Константин Владимирович Чевкин – главноуправляющий путями сообщения.
- Умён, образован, - охарактеризовал дядя Костя, - когда его назначили главноуправляющим путями сообщения вместо Клеймихеля, все целовались и поздравляли друг друга, по рукам даже ходили стихи, посвящённые этому случаю.
- Наш?
- Возможно. Имеет смысл поговорить. Но характера он не самого приятного. Его ещё величают «ежом в генеральских эполетах». А так как я тоже не кролик, говорить лучше тебе.
- Угу! А я кролик! - сказал Саша. – Дядя Кость, а почему я ни разу не слышал, как ты материшься? А то слухом земля полнится.
- Иногда с тобой трудно сдерживаться, - усмехнулся Константин Николаевич. – Вот, например, сейчас. Ты понимаешь, что то, чем мы последние два часа занимаемся, очень напоминает заседание какого-нибудь «Союза благоденствия»?
- Нет, - искренне удивился Саша. – Это напоминает нормальную политическую работу. А что папа́ думал, что я буду на заднице сидеть, если мне нужно провести решение через Госсовет? Волка ноги кормят.
- Волк не вполне великокняжеское животное.
- Грифон тоже не травояден. Госсовет, конечно, интересное место для заговоров, как и для подмётных писем. Или у нас там не место для дискуссий?
- Место, - возразил Константин Николаевич. – Иногда даже очень жаркое.
- Знаешь, я просто тащусь от состава! – заметил Саша.
- Что ты делаешь? Тащишься?
- Восхищаюсь. Учёные, полиглоты, дипломаты, путешественники, академики! Я одного не понимаю: почему с Госсоветом, состоящим из всех этих прекрасных людей, мы сидим в такой глубокой заднице?
- Особенно Муравьёв-вешатель – прекрасный человек! – заметил дядя Костя.
- Не придирайся к деталям. Там на одного Муравьёва – десять достойнейших. Да и Муравьёв не дурак. Дело не в этом.
- Тогда не ври, что не понимаешь. У тебя, наверняка, есть объяснение.
- Конечно. Но оно в духе «Союза благоденствия».
- Здесь все свои.
- А потому, что каким бы выдающимся учёным, отличным организатором и отважным мореплавателем, человек не был, отсюда ещё не следует, что он будет способен отстаивать свои взгляды. Более того, отсюда даже не следует, что они у него есть.
- Выборные тоже не идеальны, - тут же схватил мысль дядя Костя. – Ты знаешь, откуда взялось понятие «болото»?
- Разумеется. Из истории Французской революции. Но у нас оно какое!
И Саша посчитал вопросики.
- Больше половины Госсовета!
- В Конвенте составляло почти две трети, - заметил Константин Николаевич.
- Болото в Конвенте тоже отражало интересы избирателей, - сказал Саша. – А люди, назначенные государем, кроме отдельных особенного альтруистичных личностей, будут выражать интересы государя.
- Я совершенно не против выборных, - сказал дядя Костя. – Ты знаешь, кто против.
- Ну, да. Тараканы в голове.
Последним в списке Госсовета был граф Андрей Петрович Шувалов.
- Церемонимейстер, управляющий Зимним дворцом, - сказал дядя Костя. – Всегда знает, кому поклониться, а к кому повернуться спиной. В Государственном Совете обычно молчит. Так что можно вообще на него не рассчитывать.
В итоге, предполагаемых союзников насчитали одиннадцать человек. И ещё человек десять тех, с кем стоит поговорить.
- А ты говоришь в шестьдесят одном экземпляре! – усмехнулся дядя Костя.
В результате Саше досталось восемь штук, отпечатанных на машинке под копирку моряками Константина Николаевича.
Зато последний обещал взять на себя морское ведомство.
- Можешь Никсе и Строганову послать по экземпляру с фельдъегерем? – попросил Саша. – Только я завтра сопроводительные письма напишу.
- Хорошо. А отцу показывать собираешься?
- За ним последнее слово.
- И?
- Покажу в последнюю очередь. Если раньше не донесут.
Дядя Костя поморщился.
- Это может ему не понравится. Выглядит так, будто мы что-то делаем за его спиной.
- Угу! Заговор плетём. С целью сбивания печатей со староверческих алтарей.
- Это не предмет для иронии.
- Я бы потянул время, - возразил Саша. – О самом проекте он знает. А как только не будет другого выхода, покажу, конечно.
После разговора они поднялись в ту самую башенку, но вид разочаровывал, ибо Финский залив терялся в серой дымке, небо было затянуто тучами и по-прежнему моросил дождь. «Кое-что», укреплённое там помимо флага, оказалось радиоантенной.
Ольденбургские по случаю плохой погоды балет под открытым небом отменили и заменили его взрослым балом, в котором Саша не мог участвовать по возрасту. Так что он вручил дяде Петеру одну из копий записки Петрашевского.
Пётр Георгиевич подтвердил, что поддержит.
Тина вежливо улыбнулась. Ей тоже не светил бал, так что Саша уехал в Петергоф на карете Константина Николаевича, который остался, но обещал, что ненадолго, ибо тётя Санни жаловалась на усталость.
На обратном пути Саша попал в грозу. Дождь барабанил по крыше кареты, бил по листьям деревьев в Петергофском парке, молнии расчерчивали небо, а на дорожках образовались лужи с пузырями, предвещавшими плохую погоду.
Гогель стоял под козырьком подъезда Фермерского дворца, опираясь на зонт-трость по крайней мере метровой длины, снабжённый серебряным набалдашником.
Когда карета остановилась, и Саша спрыгнул на землю, зонт был раскрыт и помещён над головой драгоценного царевича.
- Ваша матушка начала беспокоится, Александр Александрович, - доложил гувернёр. – Вас долго не было. И гроза.
- Простите, Григорий Фёдорович, государственные дела. Мы обсуждали один мой проект сначала с дядей Костей, а потом с дядей Петером.
И он указал глазами на толстую кожаную папку для бумаг у себя под мышкой.
- Государь знает? – поинтересовался Гогель.
- Конечно. Мне надо будет нанести несколько визитов. Всё должно быть в полном соответствии с этикетом, чтобы произвести хорошее впечатление.
- И к кому? – поинтересовался Гогель, когда они поднимались по лестнице во дворец.
- Давайте начнём с Долгорукова Василия Андреевича.
- И какова цель визита?
- Григорий Фёдорович, если я что-то обсуждаю с двумя членами императорской фамилии, а потом намереваюсь пообщаться с Начальником Третьего отделения, можно догадаться, что это не то, о чём я могу рассказывать.
Третье отделение располагалось в доме номер 16 по набережной Фонтанки. Светло-бежевый трёхэтажный (если считать полуподвал) особняк и вовсе бы смотрелся весёленько, если бы не пасмурная погода.
Князь Долгоруков встретил Сашу внизу, у дверей подъезда, ибо был великодушно предупреждён запиской. По этикету великий князь мог не уведомлять о визите, но не инспектировать же здесь столовую: спецслужбистов обычно голодом не морят.
Василий Андреевич оказался подтянутым военным лет шестидесяти, вроде Гогеля, но хранящим верность стилю прошлого царствования: николаевские усы, аккуратность и застёгнутые пуговицы.
Выражение лица князя было совсем не соответствующим возглавляемой им конторе, почти добродушным.
Они вошли в дом через предбанник с деревянными дверями и оказались у основания парадной лестницы.
Гогель шёл следом.
Лестница обладала кованой оградой с растительным узором, а на белых стенах имелся золотой орнамент с некими мифическими существами, которых Саша опознал как грифонов. Первый пролет оканчивался большим зеркалом, видимо, старинным, ибо собранным из девяти квадратов. По сторонам от зеркала красовались бра с четырьмя рожками каждое и непременной витиеватой ковкой.
- Красиво тут у вас! - польстил Саша.
- Это бывший особняк князя Кочубея, - объяснил хозяин. - Его вдова продала дом казне.
- Уж не тот ли это Виктор Павлович Кочубей, к которому писал дядя Александр про то, насколько тяжко одному управлять Россией?
Долгоруков, кажется, несколько подвис.
- Я имею виду письмо, которое опубликовал Модест Корф в своей книге о восшествии на престол дедушки, - сжалился Саша.
Долгоруков вежливо кивнул, чем не убедил гостя, что понял о чём речь.
Лестница вела в коридор с кариатидами по стенам, которые окончательно сразили Сашу своей неуместностью в данном заведении.
И по масштабу, признаться, с Лубянкой не сравнить. Скромненько.
- А сколько человек у вас служит? – поинтересовался Саша, не особенно надеясь на ответ.
- Тридцать пять, - отчитался Долгоруков.
Не секретная, значит, информация.
- И справляетесь? – усомнился Саша.
- С Божьей помощью…
Ну, разве что. Литературные клубы ловить.
Наконец, посетители оказались в кабинете хозяина, обставленном в том же классическом стиле, но без излишеств: массивный письменный стол, шкафы с делами по стенам, диван с деревянной спинкой и несколько гамбсовских стульев.
- Мы можем говорить тет-а-тет? - спросил Саша.
- Конечно, - кивнул Долгоруков.
- Где может подождать Григорий Федорович?
- Здесь, - и он указал на диван.
Отошёл к стене справа от окна и отодвинул ширму, за которой оказалась дверь.
За ней была маленькая комнатка со столом и парой кресел, обитых голубой кожей.
Интересное место!
- Прошу Ваше Императорское Высочество! – пригласил сеть хозяин.
Когда Саша оккупировал одно из кресел, Долгоруков остался стоять.
- Садитесь, князь! – великодушно разрешил Саша. - Дел у меня, собственно, три. Первое государственное, второе и третье – частные. Начнём с первого.
Князь Долгоруков преданно кивнул, и Саша выложил на стол папку с документами.
Подобострастие спецслужбиста ощущалось непривычно. В будущем, бывало наоборот.
- В начале июля мы с папа́ обсуждали положение наших старообрядцев, - начал Саша. – Я нисколько не сомневаюсь в их верности государю, однако они поражены в правах, и этим могут воспользоваться заговорщики, как они сами признаются в своих показаниях. Харьковское дело я имею в виду.
- Да, - согласился хозяин. – Вторая экспедиция ими занимается. Конечно, всего можно ожидать.
Экспедиция? У них на тридцать человек ещё и структура есть!
- За ними нужен жёсткий надзор, - добавил Долгоруков.
- Жёсткий надзор нужен за недовольными, - заметил Саша. – А если устранить причину недовольства, отпадёт необходимость и в жёстком надзоре. Папа́ мне рассказал о докладе Липранди: секты староверов вообще не представляют опасности для престола. Я знаю, что Липранди – не ваш, он из министерства внутренних дел, однако после позиции в деле Петрашевского его трудно заподозрить в преуменьшении опасности.
- Липранди и у нас выполнял одно поручение несколько лет назад.
- Если это не тайна, какое?
- Для вас не тайна, Ваше Императорское Высочество. Летом 1856-го ходили слухи о заговорах с целью покушения на государя. Липранди проводил расследование и доложил, что слухи пустопорожние. А теперь мы узнаём о студентах, которые это планировали как раз в том же году.
- Да, я читал материалы дела. Там одни разговоры. К тому же эта история представляет собой ярчайшую иллюстрацию лечения язв общественных путём устранения их причин. Как только студенты поняли, что папа́ планирует освобождение крестьян, они тут же отказались от своих планов. Так что нельзя сказать, что Липранди ошибался.
- А вы не предупреждали государя о покушениях?
- Папа́ сказал? Предупреждал. Будут Орсини. Но не сейчас, ещё несколько лет. И нам надо, чтобы раскольники не давали им денег.
Саше показалось, что Долгоруков чуть улыбнулся. Или он недостаточно умён для этого? Да, лучше пусть старообрядцы дают деньги на Сашины проекты. Меньше останется.
- Кроме доклада Липранди, была записка Мельникова, не менее доброжелательная, - продолжил Саша. – Автор утверждал, что от преследования староверов один вред, и что запреты на богослужения только отвращают их от России и заставляют смотреть в сторону Австрии. Так что папа́ будет созывать Государственный Совет для обсуждения решения о распечатывании Рогожских алтарей. И ему очень нужна поддержка.
Что вы об этом думаете, Василий Андреевич?
Глава 4
- От сект могут быть нестроения в государстве и брожения в народе, единство веры – это основа спокойствия, - заметил Долгоруков, - но, если такова воля государя, мне остаётся только подчиниться.
- Отлично! – сказал Саша. – Это лучшее, что я ожидал услышать!
И совершенно чётко понял, что тратить экземпляр доклада Петрашевского на Долгорукова нет никакого смысла, для него это не аргумент.
- Теперь о частных делах, - продолжил Саша. – Как вы, наверное, слышали, у меня работает Михаил Васильевич Петрашевский.
- Да, государственный преступник Буташевич-Петрашевский.
- И работает он юридическим консультантом, а не политическим преступником. И уже показал себя блестящим юристом. Как мне стало известно, его прошение о пересмотре дела, находится у вас, в Третьем Отделении…
- Да, разумеется, у нас хранятся все дела политических преступников и лиц, находящихся под полицейским надзором.
- Но это не дело, а прошение в Сенат. Разве оно не должно быть в Сенате?
- На то воля государя.
- На то, чтобы передать в Сенат, даже не дело, подсудное Сенату, а только прошение о пересмотре дела, нужна воля государя? А закон тогда зачем?
- В этом случае воля государя, потому что дело государственное.
Саша вздохнул.
- Вам его папа́ передал?
- Передал Ланской, но поступил совершенно правильно, оно и должно быть у нас.
- Одно другому не мешает. Можно сделать копию для Сената.
- Я не могу решить это без воли государя.
- Понятно, - сказал Саша. – Значит, буду говорить с папа́.
И подумал о том, что при авторитарном правлении закон частенько не руководство к действию, а красивые слова, вроде виньетки или орнамента.
Ну, как в деле Петрашевцев.
- И последнее, - продолжил Саша. – При аресте у Михаила Васильевича была конфискована его библиотека. Насколько мне известно, по крайней мере, часть книг находится в архиве Третьего Отделения. Можно ли вернуть моему человеку его вещи?
- Там много запрещённой литературы.
- Я не призываю вас нарушать закон, - улыбнулся Саша. – Верните только то, что не запрещено.
- Наверное, я смогу помочь, - пообещал Долгоруков. – Мы посмотрим опись.
- У меня есть список от Петрашевского, он помнит свои книги. Ну, ей Богу! Жорж Санд у нас запрещена? Женские романы?
- Нет, - проговорил Долгоруков, - вряд ли. Мы посмотрим, что можно сделать.
И Саша достал из папки список и протянул Василию Андреевичу.
- Верните хотя бы часть. Я буду благодарен.
После Третьего Отделения Саша заехал к Ростовцеву (который обещал поддержку),вернулся домой и засел за письма.
Никсе: с пересказом лицейских сплетен от Головнина, впечатлениями от Петрашевского и дифирамбами его юридической компетентности:
«Человек он умнейший, хотя и несколько экстравагантный, но это бывает с умными людьми. Прочитай его разбор, это круче «Колокола»!
Ты ведь согласен с тем, что коренные законы Российской Империи должны исполняться?»
Строганову Сергею Григорьевичу: «Я помню о вашем трепетном отношении к русской старине. Теперь у нас есть шанс спасти те иконы, что гниют сейчас в запечатанных алтарях Рогожского храма.
Вы поддержите нас с Никсой, дядей Костей и дядей Петером?»
Строганову Александру Григорьевичу в Одессу, ибо разрушен в Восточную войну город Новороссийск, и в Одессе сидит Новороссийский и Бессарабский генерал-губернатор:
«Любезнейший Александр Григорьевич!
Я не хочу оскорбить вас лестью, однако позвольте мне быть искренним. Дядя Костя рассказал мне о вашей записке об уравнении евреев в правах с остальными подданными Империи.
Как же я рад, что в нашем Государственном Совете есть люди Будущего!
Как же печально, что планы ваши не были поддержаны!
Я буду работать в этом направлении, но сейчас у меня более скромная задача: есть ещё одна группа наших соотечественников, столь же мало заслуживающая поражения в правах, как и евреи.
Это староверы.
Папа́ собирается в августе созвать Госудаственный Совет, чтобы отменить решение о запечатывании Рогожских алтарей.
Никса, дядя Костя и дядя Петер на нашей стороне. Очень надеюсь и на понимание вашего брата.
Вы сможете приехать в Петербург, чтобы нас поддержать?»
Напечатал всё начисто на машинке и подмахнул авторучкой:
«Ваш вел. кн. Александр Александрович».
И отправил все послания с Митькой к Константину Николаевичу, выдав деньги на извозчика.
Пока лакей ездил до Стрельны и обратно, Саша строчил записки с предупреждениями о визитах Чевкину, Ланскому, Княжевичу и Ковалевскому.
Подписал адреса и задумался. Митька-то неграмотный. Выдавать записки по одной? Четыре раза гонять в Питер? Перепутает ведь!
Во-от! Когда ещё с Никсой говорили про школу для слуг! Поговорили, значит, и забыли!
Когда лакей вернулся, Саша выложил перед ним записки.
- Мить, ты буквы знаешь?
- Не все, - признался тот. – «Ха», «Лэ», «Е», «Б». Ещё «А» и «В».
- Просто супер! Митька! Мне нужен грамотный лакей.
- Ну, куда ж я пойду-то! Я ни пахать, ни сеять, ни жать – ничего не умею! Из дворовых я, Ваше Императорское Высочество!
- Да, кто тебя гонит? Учится ты пойдёшь. Вечером будет урок. Полчаса каждый день. А с осени, даст Бог, мы с Никсой школу откроем.
- Как прикажете, Ваше Императорское Высочество!
- В общем так!
И Саша показал Митьке записку к Ланскому.
- Это какая буква?
- «Лэ».
- Молодец! Не соврал. Это записка к Ланскому – министру внутренних дел. Знаешь, где Министрество внутренних дел в Питере?
- Знаю, конечно. От Сенной не очень далеко.
- Будем надеяться. Цифру «4» знаешь?
- Цифры знаю, Ваше Императорское Высочество.
И Саша взял записку к Чевкину.
- Смотри, это буква «Ч», она похожа на цифру «4». Не перепутаешь?
- Не-а, не перепутаю.
- Запомнил?
- Так точно, Ваше Императорское Высочество!
- Тебе нужно Главное управление путей сообщения и публичных зданий.
- Да, рядом там, тоже на Фонтанке.
И Саша подумал, что Митька совершенно не безнадёжен.
Но что делать с Ковалевским и Княжевичем, которые оба на «К»?
Не особенно надеясь на успех предприятия, Саша рассказал про букву «К», а также про «О» и «Н».
- Смотри, они второй буквой отличаются. У Княжевича – министра финансов – вторая буква «н»: две палочки и перекладина. А у Ковалевского – «о», как дырка от бублика.
Митька преданно кивнул.
Саша устроил лакею короткий экзамен.
Ланского от Чевкина Митька отличал, а Княжевича с Ковалевским ожидаемо путал.
Ладно! Время дорого!
Ну, ежели и перепутает? И чё?
Когда Митька вернулся, время было уже позднее, так что Саша собирался спать. По счастью, и Гогель ушёл к себе.
Митька не то, что постучал, а поскрёбся в дверь.
- Ваше Императорское Высочество? Вы не почиваете ещё? У вас свеча горит…
- Нет, - тихо сказал Саша. – Не почиваю.
- Письмо вам. От политического преступника Петрашевского.
- Да? Давай!
«Господин, Эгалите! – писал Михаил Васильевич. – Что вы делали в Главной Конторе Шпионажа, позвольте вас спросить?»
Про себя Саша отметил, что тон письма, видимо, совершенно непозволительный.
- Вы улыбаетесь, - констатировал Митька. – Никакой обиды вам нет?
- Ну, что ты! Всё в порядке. Иди!
Саша сначала подумал, что ответит утром, но понял, что пока не ответит, не заснёт.
Писал ручкой, не решившись стучать на машинке, рискуя разбудить гувернёра:
«Любезнейший Михаил Васильевич!
В залог будущей конституции отчитываюсь пред народом представителями интеллигенции, которые ещё не заседают в Парламенте, но уже знают, кто перед кем должен отчитываться.
У князя Тьмы Долгорукова я пытался вызволить вашу библиотеку и перетащить ваше прощение из упомянутой вами конторы в Сенат.
По второму вопросу, увы, нужно разрешение папа́, а по первому есть некоторая надежда. Только запрещённую литературу точно не вернут.
Темы старообрядцев мы тоже слегка коснулись, но князь не на нашей стороне, хотя государю возражать не будет, если папа́ явно выскажется в пользу нашего проекта.
Вы удовлетворены?
Ваш Александр Эгалите.
P.S. Я-то не обидчивый, но не дай Бог (если он есть), что наша переписка попадёт в третьи руки. Мне бы не хотелось проводить вас туда, откуда я вас с таким трудом вытащил. Вы просто разобьёте мне сердце».
Ответ Митька отнёс на квартиру Достоевского только утром следующего дня.
После завтрака Саша сочинял письмо в Москву младшему Морозову:
«Любезнейший Тимофей Саввич!
Не будете ли вы столь любезны мне немного помочь в моих усилиях по вашей защите от учинённой с вами несправедливости? Нужно поговорить с вашими единоверцами и собрать истории об их военных заслугах. Это может произвести хорошее впечатление.
Всё это нужно переписать и прислать мне. Крайний срок – первое августа.
Ваш вел. кн. Александр Александрович».
Напечатал, подписал и задумался, каким путём его лучше отправить. Можно, конечно, обычной почтой. Теоретически за сутки по железной дороге должно дойти. Практически дня за два-три. Если, конечно, не зависнет где-то на пункте перлюстрации, которые со времён деда никто не отменял. И не факт, что Сашин статус защитит корреспонденцию. Может быть, и наоборот.
Неразумно так рисковать. Время слишком дорого.
Есть дежурные фельдъегеря дяди Кости. Но просить в очередной раз не хотелось. У него же их тоже не полк.
И, наконец, телеграф. Прочитают, конечно. Но в письмо ничего криминального нет. Разве что упоминание «несправедливости». Саша вычеркнул «в моих усилиях по вашей защите от учинённой с вами несправедливости» и перепечатал ещё раз без этих слов. Не дурак Тимофей Саввич, и так поймёт.
Всё утро лил дождь, но часам к одиннадцати ветер сменился, разогнал тучи, и погода разгулялась.
Так что Саша был рад прогуляться до петергофского дворцового телеграфа.
Когда он вернулся, его уже ждал Митька.
- Вам письмо… от государева преступника.
«Ваше Императорское Высочество! – писал Петрашевский (что было прямо удивительно). – Я должен принести свои извинения.
Сегодня утром к нашему дому подъехала карета, и из неё высыпали голубые мундиры. Фёдор Михайлович видел это из окна и тут же предупредил меня.
Но что-либо предпринимать всё равно было поздно.
Жандармы поднялись к нам и постучали в дверь. Нельзя сказать, что этот визит был для нас приятен, но эти господа держали в руках связки с книгами. И офицер доложил, что мне возвращают мои вещи.
Солгал, конечно. Вернули французские романы, Дидро и Вольтера. Вернули Фурье и Сен-Симона, Оуэна и Консидерана. Вернули «Нищету философии» Карла Маркса.
Но труды Фейербаха и Прудона, видимо, успели бросить в костёр.
Доложили, что таких имён не знают. И в этом, думаю, были, честны. Куда им!»
«Любезнейший Михаил Васильевич! – отвечал Саша. – Не знал, что материалистическая философия у нас под запретом. Я бы поговорил об этом с папа́, но, к стыду своему, Фейербаха не читал, только в общих чертах знаю, про что это. А если о чём-то просишь, надо понимать, о чём.
Что же касается Прудона, вы знаете моё отношение к ненавистникам частной собственности. Хотя, конечно, гораздо полезнее было бы не сжечь, а разобрать по косточкам.
Высылаю вам список ваших книг (в нелюбимую вами контору я отдал копию), вычеркните то, что отдали, и верните мне. Возвращение оставшегося будет следующим этапом моей работы.
Думаю, что возвращение библиотеки не только моя заслуга. Вряд ли известный вам князь решился на это сам, без воли папа́.
Всегда ваш вел. кн. Александр Александрович».
К визиту в Главное управление путями сообщения Гогель отнёсся спокойнее, чем в Третье отделение: верно подумал, что дитё хочет посмотреть на паровозики, но всё равно всю дорогу ехал насупленный.
- Григорий Фёдорович, я бы хотел объясниться, - начал Саша. – Я вас грубо оборвал вчера, извините. Дело не такое уж секретное, но действительно государственное. Просто я не хочу, чтобы папа́ раньше времени узнал о моих усилиях в этом направлении. О самом деле он знает, и обещал созвать Государственный совет.
- Ваши разъезды невозможно скрыть.
- Не надо скрывать, но не надо и афишировать. Чтобы ваша совесть была спокойна, объясняю, в чём дело. Мы с дядей Костей и дядей Петером собираемся провести через Государственный Совет решение о свободе вероисповедания для старообрядцев, как вы знаете. Это очень важно для экономического развития России, потому что тогда староверы из Австрии, куда они были вынуждены эмигрировать, вернутся к нам вместе со своими капиталами.
- Вы просто считаете запечатывание алтарей несправедливым, - заметил Гогель.
- Конечно, но не для всех это мотивация. Это важно для Петрашевского, важно для меня, но в Госсовете люди по большей части менее романтические. И для каждого надо найти свои аргументы. Поэтому и мотаюсь по визитам, и гоняю лакея, и эксплуатирую фельдъегерей и дворцовый телеграф. К вам же только одна просьба, Григорий Фёдорович: не мешать мне.
- Я и не собираюсь вам мешать, Александр Александрович, - сказал Гогель.
И тихо добавил:
- Я думаю, что вы правы.
- Тогда дайте вашу руку, - улыбнулся Саша. – И забудем все наши раздоры.
И рукопожатие состоялось.
Константин Владимирович Чевкин занимал квартиру в Юсуповском дворце на набережной Фонтанки. Рядом стояло старое здание Главного управления, всё в лесах. Его расширяли и надстраивали этажи.
Фасад Юсуповского дворца, выходящий на набережную был двухэтажным, но длинным. В середине имелась арка с коваными воротами.
Карета проехала под аркой во внутренний двор, и Саша смог оценить масштаб дворца. Куда там Третьему отделению!
Здание напоминало дворец графа Шереметьева в Кусково, но было куда больше. Центральная часть, увенчанная портиком, имела четыре этажа, считая цокольный. Справа и слева от неё было два трёхэтажных крыла с колоннадами и ещё двумя портиками, а дальше – двухэтажные продолжения, замыкавшие двор.
И Саша подумал, что в правильной стране Министерство путей сообщения и должно быть крупнее Политической полиции.
По мощёному булыжником пандусу, карета подняла к главному входу на первом не цокольном этаже.
Хозяин, как водится, встречал дорогого гостя внизу.
Ему было под шестьдесят, он обладал обширной лысиной, умеренных размеров усами и крупным носом, заставляющим подозревать примесь кавказской крови. В остатках волос, обрамлявших лысину, и усах пробивалась первая седина.
Они прошли через зал с двухэтажными окнами, белыми пилястрами и видом на парк по другую сторону, поднялись по деревянной лестнице и оказались в кабинете, украшенном романскими арками с белой лепниной по нежно-голубому фону.
На стене висел портрет папа́ в полный рост, перед ним стоял тяжёлый стол тёмного дерева, вокруг – стулья, обитые чёрной кожей.
Они сели, и Саша выложил на стол свою папочку.
На ещё одном письменном столе у окна, украшенном резьбой по дереву, стояла печатная машинка и целых три телефона.
- Боже мой! – сказал Саша. – Значит не только дядя Костя проникся! Константин Владимирович, у вас моя машинка с ятем?
- С ятем, - улыбнулся хозяин. – Документы не пройдут без ятей.
- А телефоны? Вертушки? С Зимним?
- С Зимним, Царским и Петергофом.
- Надо бы ещё в Министерства. Ничего, как телефонную станцию достроим, везде можно будет звонить. Я с вами хотел проконсультироваться по одному вопросу.
- Не о вашем проекте сквозного вагона?
- Вам и он известен?
- Да, мне очень понравилось.
- К сожалению, я не смог им никого заинтересовать. Я был на Александровском заводе, но им управляют американцы. Честно говоря, не хотелось с ними делиться идеей.
- Мы заинтересовались проектом, Ваше Императорское Высочество, уже есть разработки.
- Папа́ передал мои чертежи?
- Да.
- Ладно, будем надеяться. Но сейчас у меня другое дело. Константин Владимирович, как вы относитесь к идее частных железных дорог?
Глава 5
Лицо хозяина просветлело.
- Прекрасно! – улыбнулся он. – Сейчас, когда казна… вы, наверное, знаете…
- Банковый кризис, - продолжил Саша. – Двадцать миллионов долга. Знаю, конечно.
- Это единственный способ строить дороги, - заключил Чевкин.
- Отлично! А я знаю, где взять капиталы. Точнее людей с деньгами, которые вложатся.
- Уже вложились. Братья Беринг из Лондона, Гопе из Амстердама, Готтенгер из Парижа, Мендельсон из Берлина и многие другие.
- Англичане, голландцы, французы, немцы – дело хорошее. Вообще приятно слышать, что к нам собираются ввозить капиталы, а не бежать с ними куда подальше. Но интерес всех этих людей чисто коммерческий, а они сердцем никак к нашей земле не привязаны. Пойдут дела не лучшим образом, они и уедут, откуда приехали. А есть те, кто привязаны.
- Барон Штиглиц из Петербурга тоже участвует. И барон Френкель из Варшавы. Русские купцы тоже интересуются, но у них нет столько денег, и инженеров нет.
- Инженеров можно и французских нанять, а бизнес будет наш, российский.
Константин Владимирович задумался. Понял интересно, куда клонит августейший гость?
Саша не стал оставлять его в недоумении.
- Я надеюсь на возвращение к нам австрийской старообрядческой общины. Ну, и наши за ними подтянуться. Московские купцы осторожны. Я с ними говорил в прошлом году. И не так уж много проектов смог им сосватать. Крестовников сейчас производит мой шампунь, и мы неплохо с этого зарабатываем. Мамонтов вложился в телефонную станцию, заинтересовался моей идеей нефтепровода и даже построил короткую ветку по территории завода. Очень доволен. Писал: благодарил. Морозовы вложились в разработку анилиновых красителей.
Ну, и так по мелочи: летающие фонарики, открытки, конфетти.
Но велосипеды не взяли, что очень обидно, пишущие машинки тоже только в Питере. Шины и резиновые перчатки Краузкопф производит.
Но!
Я практически уверен, что люди, которые вернуться из Австрии, будут смелее и решительнее, поскольку они выросли в более свободной стране.
- А почему они должны вернуться?
- Потому что мы распечатаем старообрядческие алтари. Если, конечно, вы это поддержите.
- Государь готов на этой пойти?
- Папа́ за этим собирает Государственный совет. Думаю, в августе.
- Это… ваша идея?
- Конечно. И меня сразу поддержали дядя Костя и дядя Петер. Очень надеюсь на Строгановых. Жду ответов. Яков Ростовцев на нашей стороне. Я ездил к Долгорукову в нелюбимую многими контору. Василий Андреевич сдержанно против, но если будет на то воля папа́, поступит как хороший подданный. То есть, по крайней мере, не будет нам мешать.
- Вы сами, собственной персоной всех объезжаете?
- Нет, слава богу. Морское ведомство обещал взять на себя дядя Костя. Вы нас поддержите?
- Да… пожалуй.
- Так дайте вашу руку!
И он протянул руку Чевкину и удостоился довольно решительного рукопожатия.
- Но должен быть государственный контроль за деятельностью железнодорожных обществ, - заметил Константин Владимирович.
- Естественно, - согласился Саша. – «Пирамиду» на этом построить – самое милое дело.
- Пирамиду?
- Финансовую. Это когда самые смелые покупают акции компании, а компания полученные деньги вкладывает только в рекламу и печать следующих акций, а остальное прикарманивает. И последующие покупатели оплачивают дивиденды первых, но ничего не строится вообще. Это надо пресекать, конечно.
- Интересно, - задумчиво прокомментировал Чевкин.
- Нет такого ещё?
- Ваше Императорское Высочество, вы слышали про Главное общество российских железных дорог?
- Да, папа́ упоминал. Говорил, что у нас теперь есть Главное общество, и дороги построим. Я даже рядом с конторой Главного общества был, на бывшем гальваническом заводе моего дяди герцога Лейхтенбергского. У общества, кажется, дела не очень? Я что-то слышал о падении цен на акции прошлым летом.
- Это то самое общество, которые основали французские, английские, голландские и немецкие банкиры, о которых я рассказывал. Да, цена упала ниже номинала. Больше чем на 20%.
- Это ещё не доказательство наличия финансовой пирамиды. Был разгар банкового кризиса.
- Да, и акций в Европе продали мало. Почти в сорок раз меньше, чем рассчитывали. Так что Главное общество решило продавать их в России.
- Тоже бывает, - заметил Саша.
- Но уж очень похоже на то, что вы описываете! Они с 1857 года уже потратили 75 миллионов рублей и выпустили облигаций ещё на 35 миллионов.
- Много построили?
- Меньше восьмисот вёрст.
- Это много или мало?
- В Североамериканских штатах по 3000 вёрст в год строят.
- Думаю, что построили, - заметил Саша. – Стоит поискать новые особняки на Женевском озере, в Ницце, Баден-Бадене и других прекрасных местах.
- Будет ревизия, - сказал Чевкин. – До государя уже дошли слухи. Так что вот так у нас с частными железными дорогами. Несмотря на то, что там прибыль пятипроцентрная гарантирована на акции.
- Государством?
- Да.
- Это не частная железная дорога, это государственная монополия, - возразил Саша. – В Америке-то как? Государство помогает строить дороги? Есть монополия?
- Государство выдаёт бесплатные участки земли вокруг дорог и субсидии.
- Угу! Но вряд ли создаёт монополии, гарантирует прибыль и забирает дороги в казну. Вот они по 3000 километров в год и строят.
- Это верно… но у них и денег больше, и свободной земли.
- И свободы, - заметил Саша. – Наши Мамонтов с Чижовом, насколько я знаю, свою дорогу строят.
- Московско-Троицкую?
- Да, - кивнул Саша.
- Вы читаете газету «Акционер»?
Газету «Акционер» выпускали Чижов и Бабст в качестве приложения к «Вестнику промышленности», на который Саша был подписан с 1859 года и обладал подаренной Чижовым подборкой за 1858-й. Со статьёй про велосипед.
- Просматриваю, - сказал Саша. – Я знаю, что они начали в мае. И видел отчёты акционерного общества, которые они печатают каждые два месяца.
Весной Саша был увлечён спасением харьковских студентов, проблемами Аляски, а потом проблемами Штрауса и возвращением Петрашевского. Но прессу читал, хотя иногда только заголовки.
Решение печатать отчёты было принято ещё на собрании пайщиков в феврале. Договорились публиковать все распоряжения правления, освещать весь ход строительных работ и ежемесячные расходы.
«Мы того мнения, — говорилось в одной из передовиц „Акционера“, — что чем более гласности, тем чище пойдут дела и тем скорее прояснится страшно туманный в настоящее время горизонт наших акционерных предприятий».
У Саши был пакет акций Московско-Троицкой дороги, к покупке которого он, правда, не имел ни малейшего отношения. Закупали для всех царских детей по поручению папа́.
И пакет Главного общества тоже был.
- Московско-Троицкая дорога маленькая, - заметил Чевкин. – Всего 66 вёрст, а не 800. А построить обещают за 4 года.
- На их акции тоже государство гарантировало дивиденды в 5%?
- Нет. Обещали обойтись без гарантий.
- Вот и посмотрим. Через 4 года. Думаю, что дешевле обойдётся в пересчёте на версту. А почему бы и Главному обществу не печатать отчётность?
- «Вестник промышленности» не очень их жалует.
Ага! Уже что-то писал про чрезмерные расходы. От конкурентов было ожидаемо, но, кажется, соответствовало истине.
- Есть «Экономический указатель», - возразил Саша. – Можно там. А ещё лучше в каком-то приложении к «Санкт-Петербургским ведомостям». Это же не региональная дорога, а всероссийский проект.
- Решение о публикации принимает собрание учредителей, - заметил Чевкин.
- Или папа́, - возразил Саша. – Можно обязать все акционерные общества публиковать отчётность отдельным высочайшим указом. И чтобы это имело силу закона.
- Я поговорю с государем.
- Я тоже с отцом поговорю. Могу на ваш авторитет сослаться и сказать, что вы эту идею поддерживаете?
- Да, конечно.
- И ещё. Вот это юридическое обоснование распечатывания старообрядческих алтарей.
И Саша отдал хозяину доклад Петрашевского.
- Для вас, конечно, более весомы экономические аргументы, но, может быть, у вас есть на примете люди, которым будут интересны юридические причины.
К своему удивлению, с самым умным ежом Российской империи, Саша так и не поругался. Даже не почувствовал иголок. Ибо умные и не упёртые люди всегда могу друг с другом договориться.
Следующим был Княжевич. Ковалевского Саша решил оставить на десерт, а Ланского несколько побаивался, как силовика. К тому же с Ланским будет трудно избежать неприятной темы про передачу прошения Петрашевского не по адресу.
Княжевичу было что предложить. Саша прихватил с собой статью о налоговой реформе для «Вестника промышленности», которую они с Бабстом написали ещё весной прошлого года. В сокращённом и отцензурированном виде она даже была опубликована, но, если и довалилась до Княжевича – благополучно легла под сукно.
Сашины взгляды на предмет с тех пор не изменились: «заменить гильдейский сбор патентным, независимым от сословий, назначить разные цены на патенты по родам деятельности, примерно в пять процентов с примерного годового дохода, платежи для мелких предприятий снизить, для крупных перейти к подоходному налогу».
И конечно заменить подушную подать налогом на землю.
Министерство финансов находилось в восточном крыле здания Главного штаба. Так что если бы дело было зимой, когда царская семья жила в Питере, можно было бы пешком дойти от Зимнего дворца. А тут пришлось ехать от особняка Юсупова на Фонтанке в сопровождении терских казаков.
Впрочем, тоже недалеко.
Княжевич встретил во внутреннем дворе и низко поклонился великому князю. Он был грузен, сед, имел крупный нос и раздвоенный подбородок. И носил круглые интеллигентские очки, как Петрашевский и дядя Костя.
На министре был мундир с золотой вышивкой по воротнику стоечкой, красная орденская лента Александра Невского и звёзды числом штуки четыре.
Министру было под семьдесят.
Саша устыдился того, что заставил старика спускаться по лестнице, но понимал, что нарушить этикет пожилой чиновник точно бы не смог.
- Александр Максимович, прошу меня простить за беспокойство, - сказал Саша, - но я здесь не ради любопытства. У меня к вам деловой разговор.
- Ничего, ничего, Ваше Императорское Высочество, - улыбнулся министр. – Даже, если из любопытства.
Они прошли лабиринтом узких коридоров с многочисленными дверями в помещения министерства и оказались в кабинете Княжевича.
Комната имела сводчатый потолок, украшенный серой гризайлью и золотой росписью по белому фону, светло-зелёные стены с неизменным портретом папа́, мраморный камин с большим зеркалом и золотыми настольными часами и наборный паркет в виде розетки.
- Спасибо вам за Вачу, - сказал Княжевич, когда они садились. – Государь сказал, что вы точно указали место.
- Я знал название реки.
Министр не стал спрашивать, откуда. Не новость.
- Это не последняя золотая жила, - заметил Саша.
- Да, государь говорил про Юкон. Но там будет трудно его разработать, и ещё труднее привезти.
- И это не последняя золотая жила, - улыбнулся Саша. – Я принёс вам ещё одну.
- Государь знает?
- Да, но пока не понял, насколько это богатое месторождение.
- Оно далеко? Тоже в Сибири?
- Есть и в Сибири, но по большей части у нас под носом. Не всякая золотая жила ярко блестит и переливается в водах реки, и даже не каждая скрыта под землёй.
Княжевич задумался.
- Вы ваш с Бабстом проект налоговой реформы имеете в виду?
- Вы исключительно умный человек, Александр Максимович.
- Я его читал, - сказал Княжевич. – Там есть, конечно, интересные мысли, но это не реформа, это революция. Не сейчас. Это сложнее, чем разработать Юкон.
- Не скрою, я принёс наш с Иваном Кондратьевичем проект, который мы дополнили после публикации в «Вестнике промышленности». Я прошу вас его всё-таки ещё раз посмотреть, если найдёте время. Революционный он разве что для России. Наши западные коллеги давно этот путь прошли.
И Саша вынул из своей папочки и протянул Княжевичу распечатку.
Тот принял и вежливо открыл.
- Есть где-то ещё кроме России подушная подать? – поинтересовался Саша.
- Капитация, то есть «налог с головы» была в Древнем Риме, - сказал Княжевич, - и во Франции до революции.
- Вот и я о том же! Это прошлый век! А со свободным крестьянством будет вообще несовместима. Просто войдёт в клинч. К каждого её сложно собрать, а круговая порука в крестьянской общине свяжет всех по рукам и ногам вместо крепостного права.
- Все это понимают, Ваше Императорское Высочество, но в переходный период налоговые поступления могут слишком значительно сократиться, а нам бы свести концы с концами.
- Я знаю про банковый кризис.
- Коней на переправе не меняют, - сказал министр. – Вот, когда наладиться… Ваши золотые жилы пока нам не по карману.
- А я не с этой пришёл, - возразил Саша. – Взял, потому что всё равно к вам собирался. У меня есть ещё одна.
И Саша вынул из папки доклад Петрашевского.
- Вот, эта не потребует для разработки вообще ни копейки. Разве что на типографские расходы на публикацию указа. А печати с алтарей я могу и сам сбить, совершенно бесплатно.
Министр начал просматривать документ.
- Да, - кивнул он, - я понимаю вашу логику.
- Моя логика проста как горшок со щами. Я жду возвращения австрийской старообрядческой общины вместе с её капиталами. И активизации староверческого бизнеса вообще.
- Возможно, вы правы.
- Я точно прав. И от вас жду поддержки. В августе папа́ собирает Государственный совет.
- Вы её получите, - пообещал Княжевич. – Вы сейчас к Ковалевскому?
- Почему вы так думаете?
- Ваша записка, которую ваш лакей передал моему лакею, была адресована Евграфу Петровичу.
- Ожидаемо. Простите меня, это Митька перепутал. Букву «К» он знает, но не более.
- Позвольте дать вам совет?
- Конечно, буду благодарен.
- Вам надо было написать не «Министерство финансов, Княжевичу» и «Министерство просвещения, Ковалевскому», а «Главный штаб» и «Новая театральная улица».
- Мой лакей сказал, что знает адреса. Но всё равно спасибо за совет. Это, правда, локальное решение. О глобальном как раз с Ковалевским и поговорю.
Честно говоря, с точки зрения логистики, было разумнее сначала ехать в Министерство просвещения, ибо совсем рядом с дворцом Юсуповых на Фонтанке. А потом уже в Главный штаб, где министерство Финансов. Но последнее казалось важнее.
Перед Министерством просвещения располагалась биржа ломовых извозчиков, где сотрудники этого античного грузового такси искали клиентов.
Здесь стояли тяжёлые рысаки, запряжённые в телеги. С толстыми дугами и оглоблями. И не менее солидными хозяевами. Кое-кто в ожидании заказа прикорнул прямо на телеге, кто-то кормил лошадей из яслей прямо в центре площади.
Мальчишка в лаптях торговал пирожками с деревянного подноса, державшегося на перекинутом через шею широком ремне. И запах свежего хлеба мешался с густым запахом навоза.
И было, мягко говоря, очень шумно.
«Петербург – город контрастов», - усмехнулся про себя Саша.
При приближении императорской кареты местные коммерсанты сорвали с голов картузы и начали подобострастно кланяться.
Здание министерства было классической архитектуры: жёлтое, с белыми колоннами.
Саша вышел из кареты. Сопровождавшие его терские казаки Собственного Его Императорского Величества Конвоя спешились и остались на площади.
Хотя Карл Росси строил здание министерства просвещения именно для министерства, от дворца оно принципиально не отличалось: мрамор, лепнина, позолота и настенная живопись с олимпийскими богами.
Кабинет министра располагался за двухстворчатыми дверями с позолоченной резьбой. Тяжёлый деревянный стол и обитые кожей кресла присутствовали. А вот пишущая машинка и телефон – нет. Впрочем, зачем просвещению оперативность?
Евграф Петрович Ковалевский выглядел лет на семьдесят, как и Княжевич, но был более подтянутым, хотя не менее седым.
Про хозяина Саша знал, что тот кончил с серебряной медалью Горный кадетский корпус, а до того с золотой – Харьковскую гимназию. И был большим энтузиастом разработки угля на Донбассе.
Саша пожал руку Ковалевскому.
- Давно мечтал познакомиться! Уже два года, как Елена Павловна мне это обещала, а вот только сейчас дошёл.
Глава 6
- Вы не с проектом всеобщего среднего образования, Ваше Императорское Высочество? – поинтересовался Ковалевский.
- Мне уже все уши прожужжали, что денег нет. Хотя у меня есть опыт обходиться без денег.
- Премного наслышан о ваших усилиях по устройству воскресных школ.
- Это не решение проблемы. Точнее это временное решение. Всё равно должно быть всеобщее образование для детей, чтобы потом не пришлось взрослых учить. Хотя бы начальное, пока денег нет. Моя записка, которую я вам послал, была, случайно не к Княжевичу?
Ковалевский сдержанно улыбнулся.
- Да, к Александру Максимовичу.
- Это потому, что у меня неграмотный лакей. Хотя довольно сметливый. Был бы грамотный, мог бы учиться и дальше.
- Про рабфаки я тоже слышал, - заметил Ковалевский.
- Боже мой! Откуда? Я эту идею высказывал кому-то, кроме моего друга князя Кропоткина, с которым мы выступали перед рабочими Александровского завода?
- Видимо, при ком-то. Я не знаю точно, но говорят. Вы ещё сказали, что опережаете время всего на шесть десятков лет. И что это совсем немного.
- Со всеобщим начальным я отстаю от времени, на Западе уже много, где есть.
- В Пруссии, Баварии, Саксонии, Швеции, Швейцарии и Франции, - перечислил министр.
- В Англии нет ещё?
- Всеобщего нет.
- Подтянутся. И чем мы хуже?
- Мы беднее.
- Я не просить денег пришёл, - сказал Саша. – Я пришёл с деньгами.
И он изложил примерно всё тоже самое, что и Княжевичу: про золотую жилу в виде старообрядцев.
- И уровень грамотности у них выше, чем в среднем по России, - заметил Саша.
- Ненамного. Разве что в столицах.
- Тем более надо работать в этом направлении. Вы меня поддержите?
- Не полную свободу проповеди, - сказал Ковалевский. – Я за постепенное смягчение ограничений.
- Пока речь только об алтарях.
- Да, разумная терпимость выгоднее для стабильности и развития.
На прощание Саша вручил министру юридический разбор от Петрашевского.
Министерство внутренних дел располагалось в соседнем здании, так что идти до него можно было пешочком.
По пути Саша думал о том, что ищет под фонарём, обходя потенциальных сторонников. А стоит ли вообще вероятных противников навещать?
- Александр Александрович, вы не устали? – поинтересовался по пути Гогель.
- Устал, конечно, - признался Саша. – Это как в один день три экзамена сдать.
- Дело в том, что это министры должны к вам ездить, а не вы к ним. Вы же великий князь.
- Что ж я буду стариков семидесятилетних в Петергоф гонять?
- По статусу так.
- К чёрту статус! Это мой проект, а не их. Вы-то не устали, Григорий Фёдорович?
- Ничего страшного.
- Просто объехать вокруг одного квартала между Фонтанкой и Невой я бы мог и без вас. У меня целый отряд казаков.
- У меня есть служебные обязанности, которыми я никак не могу пренебречь. Я не возражал, поскольку посещение министерств полезно для вашего образования.
- Спасибо! Учусь, да.
Тем временем они оказались у дверей МВД.
Внутри их ждали те же расписные потолки, хрустальные люстры, парадные лестницы и полы с наборным паркетом.
И Ланской Сергей Степанович казался даже старше коллег.
- Я слышал о вас много прекрасного, как о стороннике крестьянской реформы, - начал Саша.
Они сели на кожаные кресла за тяжёлый стол. Потолок здесь поддерживали круглые белые колонны, а люстра имела рожки, по форме напоминающие керосиновые лампы.
Хозяин вежливо улыбнулся.
Он был в шитом золотом министерском мундире с голубой лентой Андрея Первозванного и полным набором звёзд. Волосы, видимо, когда-то заслуживали названия «кудрей», шли волнами и сохраняли некоторую юношескую непокорность, несмотря на седину.
Лицо казалось простоватым для аристократа, но глаза смотрели внимательно и немного устало.
- Простите меня за беспокойство, - сказал Саша. – Но дело важное.
- Думаю, я знаю, о чём пойдёт речь, - проговорил Ланской.
- От Долгорукова?
- И от него тоже. Вы хотите распечатать алтари на Рогожском кладбище в Москве.
- Да, именно с этого я хочу начать движение в сторону полной свободы вероисповедания.
- Не ко времени это, - сказал Ланской. – В юности я тоже увлекался подобными идеями, но сейчас это только поколеблет основы государства, когда мы и так идём на очень рискованные реформы.
- Если мы во что-то верили в юности, отсюда вовсе не следует, что мы были не правы, - возразил Саша. – Реформы действительно рискованные, и поэтому стране не нужно лишнее напряжение и конфликты на пустом месте.
- Для вас это место «пустое», Александр Александрович? – поинтересовался Ланской.
- Мой атеизм сильно преувеличен, - заметил Саша. – Однако в мелких религиозных разногласиях я не вижу ровно никакого смысла.
- Можно поспорить с тем, насколько они мелкие.
- Можно. Но зачем?
Ланской вынул из ящика письменного стола отпечатанный документ на паре страниц и протянул Саше.
- Прочитайте, чтобы не говорить впустую.
Документ назывался: «Наставление для руководства при исполнительных действиях и совещаниях по делам, до раскола относящимся».
И напоминал должностную инструкцию.
Первый параграф гласил: «В деле раскола гражданское начальство действует единодушно с духовным, и взаимно стремясь к одной главной цели, – к искоренению в народе раскольнических заблуждений».
- Я прокомментирую? – спросил Саша.
- Да, конечно, Ваше Императорское Высочество.
- Первый параграф неосуществим.
- Почему? Разве не было в истории искоренённых заблуждений?
- Были. Например, христианство вытеснило язычество. Но для этого нужно что-то радикально новое. У атеизма есть некоторый шанс вытеснить религию. Но не только раскол, а ещё православие, католицизм и протестантизм в придачу. И не в ближайшие 150 лет.
- Я слышал о ваших предсказаниях.
- Думаю, не обо всех. Некоторые вещи я говорил только папа́.
- Я слышал о пленении Шамиля и Гарибальди.
- Гарибальди только начал. Столицу объединённой Италии потом перенесут в Рим.
- Посмотрим. Я не очень верю в пророчества.
- Даже, если они исполняются?
- Могут быть совпадения. Может быть логика и расчёт.
- Вы входили в «Союз благоденствия»?
- Да-а, но я вышел задолго до декабрьского мятежа. Вам кто-то рассказал об этом?
- Нет, я угадал. Это очень просто. По моим наблюдениям примерно все представители нашей аристократии, кто честен и неглуп, туда входили. Поскольку вы человек честный и умный, и вас не должно было миновать. По возрасту проходите. Вам тогда было за тридцать. Но Северное общество - вряд ли, вы для этого слишком осторожны. И, скорее всего, были бы привлечены к суду, ибо как человек способный и активный, вы бы вряд ли остались на вторых ролях. А я об этом не слышал, значит, скорее всего, нет.
Ланской усмехнулся.
- Вы мне льстите, Александр Александрович.
- Конечно, но лесть – это не всегда ложь.
- Был ещё «Союз спасения».
- Могли, да. Но это не принципиально. «Союз благоденствия» был многочисленнее, и поэтому вероятность туда попасть была выше. Поэтому я назвал «Союз благоденствия», а не «Союз спасения». Только логика и расчёт.
- Вы неплохо знаете недавнюю историю.
- Стараюсь. С расколом будет следующее. Никакие меры против него ни к чему не приведут. Только настроят старообрядцев против властей. Наконец, правительство смирится и дарует им желанную свободу вероисповедания. Это произойдёт примерно лет через сорок пять. Но будет поздно, потому что многие из них уже окажутся не на нашей стороне. И их люди, и их капиталы пойдут на поддержку будущей революции. Я хочу этого избежать, потому что революция слишком дорого обойдётся России. Я хочу успеть.
- Это пророчество?
- Да, но можно и логику восстановить. Надо?
- Думаю, я ею понимаю. Но это не значит, что она верна. Вы всё-таки дочитайте «Наставление».
- Конечно.
И Саша вернулся к чтению.
- «Полицейские распоряжения, в отношении противозаконных действий раскольников, принадлежат гражданской власти» - это правильно, - прокомментировал Саша. – Ещё не хватало вмешивать в это конкурирующую конфессию. Насчёт «публичного оказательства раскола»… за это ведь рогожские алтари запечатали?
- Доносили, что там торжественно совершаются литургии, - уточнил Ланской. – Но там нет священников, и они не должны допускаться, если не присоединяться к православию и единоверию, поэтому и алтари не нужны.
- Блестяще, - усмехнулся Саша. – Я знаю, что это подписал папа́, и мне не хотелось бы быть резким, но вы как умный человек наверняка сами можете подобрать эпитет.
Ланской промолчал и вздохнул.
- Уверен, что уже подобрали, - сказал Саша. – Это называется поставить в безвыходное положение. Беглых попов принимать нельзя, австрийских – тоже нельзя, поэтому и служить незачем, и алтари не нужны. А за мнения о вере мы не наказываем, нет. Это не мнение, это «оказательство раскола». Это запрет раскола, Сергей Степанович, просто названный другими словами. И ничего, кроме вреда от него нет.
- Вы больше за беглых попов или за австрийских, Александр Александрович?
- За австрийских. Это будет дополнительным стимулом для возвращения австрийской общины. Но по сути мне всё равно. Если православным попам будет, куда бежать, это оздоровит господствующую церковь. Будет ласковее со своими служителями. И свободы в ней будет больше.
- И разногласий больше.
- Лучше плюрализм внутри конфессии, чем раскол.
- Вы имеете в виду множественность точек зрения?
- Угу, но внутри системы. Про то, что «следствие о совращении в раскол» не должно возбуждать на основе слухов – это конечно верно, но лучше бы вообще обойтись без подобных следственных действий. Потому что у нас под «совращением» могут понять примерно всё, что угодно.
Саша перевернул страницу и увидел в конце подпись Ланского. В документе было 13 параграфов. В последнем говорилось о следствии и суде в «случаях совращения в раскол и публичного оказательства оного», что производить их надо общим для уголовных дел порядком.
- Этого вообще не должно быть в уголовном кодексе, - заметил Саша.
- Я знаю вашу позицию, но не могу с нею согласиться.
- Я вижу вашу подпись, но не всё, что мы подписываем, стоит того, чтобы за это держаться. Знаете, я же с дядей Костей обсуждал тех, кто может нас поддержать в Государственном Совете, и он меня очень обнадёжил относительно вас. Я не требую немедленного ответа. Я только надеюсь, что вы найдёте время и силы всё обдумать и взвесить ни как подданный, ни как министр внутренних дел, а как умный и свободный человек, не забывший убеждения своей юности.
- Хорошо… но не обещаю.
- Можно мне взять ваше «Наставление», я хочу его ещё раз изучить и обдумать.
- Да, конечно.
- И ещё один вопрос, на этот раз частный. У меня работает юридическим консультантом Михаил Васильевич Петрашевский. Он писал прошение в Сенат, которое вы передали в Третье отделение.
- Политическими преступниками занимается Третье отделение.
- Не сомневаюсь. Но прошениями в Сенат занимается Сенат.
- У меня нет копии.
- А если будет?
- Хорошо. Если будет, передам. Вы с Петрашевским моё «Наставление» тоже собираетесь по косточкам разбирать, как его приговор?
- Постараемся быть поласковее, если, конечно, его прошение будет в Сенате.
- На Петрашевского не похоже быть поласковее.
- Зато на меня похоже.
- Не скажите…
- Сергей Степанович, я прекрасно понимаю, что ваше «Наставление» гораздо лучше того, что было до него.
Разговор с Ланским порядком его вымотал, так что Саша вышел на воздух и с облегчением вздохнул.
Солнце клонилось к закату, удлинялись тени зданий, телег, извозчиков и лошадей. Пахло навозом и хлебом.
Кажется, стало тише. Только его казаки, расположившиеся вокруг яслей с овсом, затянули песню:
- Любо, братцы, любо,
Любо, братцы, жить!
«Мать твою!» - подумал Саша.
И подхватил:
- С нашим атаманом
Не приходится тужить.
Все замолчали и взглянули на него.
Уже привычным «движением ладони от запястья» он вернул присутствующим свободу.
- Продолжайте! Мне очень нравится.
И казаки запели снова:
- А первая пуля, а первая пуля, А первая пуля в ногу ранила коня. А вторая пуля, а вторая пуля, А вторая пуля в сердце ранила меня.
Атаман узнает, кого не хватает, Эскадрон пополнится, забудет про меня. Жалко только волюшки во широком полюшке, Жалко сабли вострой да буланого коня.
Саша с удовольствием дослушал. Он даже не знал, что любимая песня анархиста Нестора Махно (если верить советскому фильму) на самом деле казацкая.
- Дорогие мои, - сказал Саша, - можете мне слова написать? А то я только припев знаю. Грамотные есть?
- Обижаете, Ваше Императорское Высочество! – ответил рослый казак лет тридцати. – Все почти. По станицам, может и меньше, а мы в государя-императора собственном конвое служим.
- Здорово! – восхитился Саша. – Простите, если обидел. Как мне к вам обращаться?
- Чернояров Семён, - представился казак, коротко поклонился и щёлкнул каблуками. – Урядник.
- А по батюшке?
- Ермолаевич, Ваше Императорское Высочество.
- Значит, с вас текст, Семён Ермолаевич, точнее слова.
- Рад стараться, Ваше Императорское Высочество!
- А что, Семён Ермолаевич, среди терских казаков много староверов?
- До половины точно. А в некоторых станицах и поболее будет.
- Я не зря вас сегодня весь день по Питеру гонял. Не устали?
- А чего бы по Питеру не поскакать от Зимнего до Фонтанки? – усмехнулся казак. – Тут пешком пройти.
- Так вот, - продолжил Саша. – Я пытаюсь уговорить Государственный Совет распечатать старообрядческие алтари в Москве на Рогожском кладбище и поэтому обхожу министров, которые туда входят. Но не для всех мои аргументы… доказательства имеют вес. Я говорю о законе и выгоде. Но есть люди, для которых значимы только военные заслуги. Можете мне написать о заслугах терских казаков из старообрядцев?
Урядник обвёл взглядом сослуживцев. Они покивали.
- Можем, - кивнул Чернояров. – А с какого времени?
- С войн с Наполеоном.
- Много будет.
- А чем больше, тем лучше. Срок до августа. После возвращения моего брата, отец обещал созвать Государственный Совет.
- Будет сделано, - пообещал урядник.
- А вот эту песню знаете? – спросил Саша. – Кажется, она тоже казацкая.
И он запел:
«Что не вечер, что не вечер, Мне малым-мало спалось, Мне малым-мало спалось, Да во сне привиделось.
Мне во сне привиделось, Будто конь мой вороной Разыгрался, расплясался, Разрезвился подо мной».
С третьего куплета Конвой начал подпевать:
«Налетели ветры злые Да с восточной стороны, И сорвали чёрну шапку С моей буйной головы.
А есаул догадлив был, Он сон сумел мой разгадать, Пропадёт, он говорил, Твоя буйна голова».
Извозчики замолкли и заслушались. Даже прекратили торговлю, споры о том, кому достанется очередной заказ, и кидание жребиев.
Подошёл мальчишка с пирожками.
Урядник Чернояров попытался его прогнать:
- А ну прочь пошёл!
- Стой! – возразил Саша. – Семён Ермолаевич! Здесь я приказываю!
Мальчик, уже собирался бежать куда подальше от казацких нагаек, но замер на месте.
- С чем пирожки-то у тебя? – поинтересовался Саша. – С утра ничего не ел!
- С мясом, Ваша милость! – бойко ответил мальчишка. – С картошкой, с капустой, с яблоками.
- Какая он тебе «Ваша милость!» - взмутился урядник. – Это сам сын государев!
- Оставьте, Семён Ермолаевич! – сказал Саша. – У меня на лбу не написано.
- Портреты есть, - буркнул казак.
- Ещё с яйцом есть, Ваше Высочество! – тут же сориентировался юный торговец.
- Давай! – сказал Саша. – С мясом и яйцом.
Уличные пирожки доверия не вызывали, но есть хотелось зверски.
По виду они были как в деревне у бабушки, тёплые, с золотистой корочкой, а не как в советской столовой. И пахли божественно.
На вкус тоже оказались самое оно.
Тут Саша понял, что забыл кошелёк. Вот блин! Попривык, что гувернёры за всё расплачиваются.
- Заплатите, Григорий Фёдорович? – поинтересовался он. – Я вам дома верну.
- Не надо, - улыбнулся генерал. – Это мелочь.
И бросил на поднос серебряную монету.
Глаза мальчишки загорелись. Это явно было больше, чем стоимость всего подноса.
Казаки последовали примеру «государева сына», и на подносе ровно ничего не осталось, кроме россыпи монет.
Гогель тоже попробовал пирожок, видимо, в случае чего решив умереть вместе с воспитанником.
Когда они возвращались в Петергоф, солнце уже садилось.
- Устал жутко, - признался Саша, сидя в карете рядом с Гогелем.
- Можно было не ездить хотя бы к Ланскому, - заметил гувернёр.
- Как? Я же его запиской предупредил? Ланской – ключевая фигура.
Гувернёр только вздохнул.
- Интересная идея набирать охрану из дискриминируемой социальной группы, - заметил Саша.
Привычный ко всему Гогель пропустил мимо ушей витиеватый речевой оборот. Но, в силу знакомства с французским, очевидно, понял.
- Здесь важнее преданность государю, - заметил он. – В Конвое и мусульмане есть. И теперь они все за вас жизнь положат.
- Потому что я с ними попел? Бросьте, Григорий Фёдорович! Тоже мне, подвиг!
- Не только поэтому, - возразил Гогель.
- Потому что я собираюсь распечатать алтари? Разве что, если получится. Да я бы и не хотел, чтобы они отдавали жизни. Молодые, сильные, красивые. Грамотные даже! Пригодятся России живыми.
Дома Сашу ждала гора писем.
____________________________________________
Если вам понравилось, не забудьте поставить лайк, подарить награду или написать комментарий.
За каждые 200 лайков или 100 наград - бонусная прода.
Глава 7
Первым было письмо от Петрашевского с отредактированным списком книг. Вычеркнуто меньше трети.
Спалили? Или по частным библиотекам растащили?
От Долгорукова трудно ожидать интеллектуальных интересов, но и Третье Отделение возглавлял тогда не он.
Его предшественником был тот самый Алексей Фёдорович Орлов, который положил свою жизнь к ногам Николая Павловича ради спасения своего брата-декабриста.
От почётного академика Орлова ожидать было можно, но вытрясти из него оставшуюся часть библиотеки казалось не реальным.
Кроме списка книг, Петрашевский предлагал учителя польского. Кандидатура была интересная: Дмитрий Завалишин.
«Дмитрий Иринархович знает 14 языков, - писал Петрашевский, - в том числе польский с 17-ти лет. Более того, он работает над составлением новой грамматики польского языка.
Он не поляк по крови, но для начала, думаю, и не нужен учитель-поляк.
Дмитрий был одним из лучших выпускников Морского кадетского корпуса, принимал участие в кругосветных плаваниях. Будучи ещё юношей, преподавал в корпусе астрономию, высшую математику, механику и морскую тактику.
У вас с ним много общего: он ненавидит пустые светские развлечения, балы и карточную игру, не пьёт вина и запрещает курить в своём присутствии.
Более того, он отказался от мяса и употребляет в пищу только свежие овощи.
Он занимается умственной работой по 18 часов в сутки, изучил географию Забайкалья и составил его карту. А делом жизни считает перевод Священного писания с еврейского и греческого подлинников.
За счёт собственных средств он стал улучшать породы скота, а излишки молока со своей фермы бесплатно раздаёт кормящим матерям из бедных семей. Он выписывает из Центральной России и безвозмездно распространяет семена новых сортов растений. Выращивает в Сибири овощи и фрукты, приспособив к суровому климату арбузы, дыни, вишни и турецкие огурцы, а дома в горшках - лимонные деревья, розы и кипарисы.
Использует сельскохозяйственные машины и делится со всеми их чертежами.
Разбил огород лекарственных трав и принимает всех, кто нуждается в помощи, заказывает или сам делает лекарства, не требуя за это оплаты.
Он добился, чтобы открылись закрытые из-за недостатка средств казачья и крестьянская школы, и сам, на свои деньги, купил для них учебники.
Кроме того, помог восстановить несколько приходских школ.
И, наконец, открыл свою школу, в своём доме, куда принимает мальчиков и девочек без разбора и различия чинов и званий, и сам там преподаёт. С бедных учеников не берёт денег, а из своих средств назначает им пособия.
Как-то раз в Читу приехал с семейством купец, которого местный полицмейстер посадил в острог, желая получить с него взятку.
Жена купца прибежала к Завалишину ночью, чтобы рассказать о своём деле. Убедившись в её правоте, Дмитрий Иринархович приказал заложить сани и поехал с нею к губернатору, разбудил его ночью и не покинул его спальни, пока не получил два письменных приказа: один – об освобождении купца, а второй о смене полицмейстера.
Губернатором тогда уже был Николай Муравьёв. Завалишин тут же предложил ему помощь в деле искоренения воровства и мздоимства среди сибирских чиновников и преобразования Читы в город.
Однако Дмитрий Иринархович не поддержал насильственное заселение края казаками.
Возможно, вы читали его статьи в «Морском сборнике» об Амурском вопросе?
Думаю, лучшей кандидатуры вам не найти.
Однако есть два «но». Во-первых, он сейчас слишком увлечён делами Читы, которую мечтает видеть умно спроектированной и благоустроенной столицей Забайкальского края. Так что может не согласиться переехать в Петербург.
И, во-вторых… Вы, наверное, уже поняли, почему человек столь выдающийся живёт в Восточной Сибири?
Да, с моей стороны было бы нечестным скрывать, что он был когда-то осуждён по делу декабристов. Манифест вашего отца 1856 года дал ему право вернуться в Европейскую Россию, однако ему запрещено жить в столицах.
Но для вас же это не препятствие, Александр Александрович. Для вас вообще не существует препятствий.
В декабрьском восстании он участия не принимал, его вообще не было тогда в Петербурге. Его друг Кондратий Рылеев отрицал, что принял его в Северное общество.
Однако, на основе показаний Рылеева Дмитрий был арестован, но заявил о своих идеологических разногласиях с декабристами (поскольку всегда был монархистом) и отпущен на свободу.
К сожалению, это были не последние против него показания.
Дмитрий прекрасно понимал опасность, но сознательно решил остаться в России, имея все средства и достаточно времени для побега за границу.
Один из его товарищей – флотский офицер назвал его имя на допросе, и Завалишин был вторично арестован.
И осуждён только за мысли, а не за поступки.
Те самые мысли, которые сейчас проводит в жизнь ваш отец.
Напишите ему. Даже, если он не согласится, думаю, вам будет интересна сама переписка».
Адрес прилагался.
Желание Петрашевского вытащить из Сибири друга было вполне понятно, и Саша его, пожалуй, разделял. Если Завалишин действительно так талантлив, несложно будет его к чему-нибудь приспособить.
Интересно, насколько они близки?
И Саша сел за машинку печатать ответ.
«Любезнейший Михаил Васильевич!
Вы мне льстите.
Препятствия для меня, к сожалению, существуют. Иногда я устаю биться головой о стену.
Поэтому не всё сразу.
Спасибо за прекрасную рекомендацию! Я не сомневаюсь, что ваш с Кондратием Рылеевым общий друг – человек выдающийся, и для него найдётся в Петербурге место и более достойное, чем просто моего учителя польского языка.
Однако, пока я не решу вопрос со старообрядцами, я считаю неразумным просить ещё за кого-то.
Разумеется, я ему напишу.
Спасибо за контакт.
Можете рассказать поподробнее про вашего друга Львова? Чем он может быть полезен?
Прилагаю инструкцию о старообрядцах от министра Ланского. Не могли бы вы подобрать юридические возражения?
Что это просто лицемерный запрет и ничего больше, я и сам вижу.
Между прочим, Ланской обещал передать ваше прощение в Сенат, если будет копия. Есть ли у вас копия, Михаил Васильевич?
Можно, конечно, из «Колокола» переписать, но вдруг не понадобится».
Рассказ Петрашевского о Завалишине произвёл на Сашу впечатление, даже если сделать скидку на то, что Михаил Васильевич выгораживал друга и товарища по ссылке.
Достаточно вспомнить, что декабристы из Северного общества в большинстве своём были монархистами. Конституционными. Что не мешало им мечтать убить царя.
Что за разногласия такие? О том, что Завалишин не разделял целей цареубийства, Петрашевский почему-то умалчивает. Значит, скорее всего, разделял.
И вегетарианство вызывало у Саши не самые приятные ассоциации с одним немецким художником, который тоже не ел трупы животных, зато был не прочь закусить человечиной.
«Любезнейший Дмитрий Иринархович! – писал Саша Завалишину. - Ваш адрес мне дал Михаил Васильевич Петрашевский. Его рассказ о вас меня восхитил и тронул до глубины души.
Михаил Васильевич рекомендовал мне вас как учителя польского языка, но я думаю, что найду для вас занятие и поинтереснее.
Как вы вообще относитесь к идее поработать в моей команде?
Петрашевский писал мне о ваших разногласиях с Северным обществом. В чём они заключались?
Читали ли вы мою конституцию?
Она написана почти два года назад, так что с тех пор я повзрослел и очень надеюсь, что поумнел, так что у меня накопилось правок.
Что вы о ней думаете? Ваше мнение для меня более чем интересно.
И мне было бы крайне любопытно услышать из первых рук о людях 1825 года.
Ваш Александр Эгалите (вел. кн. Александр Александрович)».
Отправлять письмо обычной почтой не хотелось, и Саша набросал от руки записку к Константину Николаевичу.
«Милый дядя Костя!
Это письмо к известному тебе Дмитрию Завалишину, которого ты активно печатал в твоём «Морском сборнике». Петрашевский его рекомендовал мне в качестве учителя польского языка.
Можешь отправить в Сибирь с фельдъегерем?
Мне бы не хотелось пользоваться обычной почтой. Во-первых, долго. Во-вторых – сам понимаешь.
Ничего крамольного там нет, однако я упоминаю некоторые исторические события, в которых Дмитрий Иринархович, как тебе наверняка известно, принимал личное участие. И мне не хотелось бы столкнуться с непониманием людей, преданных государю, однако недостаточно образованных.
Твой Саша».
И письмо улетело с Митькой к дяде Косте.
После письма от Петрашевского лежало письмо от Пирогова. Николай Иванович писал об успешных испытаниях фуксина в качестве антисептика и просил промышленную партию для больниц.
А также хорошо отзывался о резиновых перчатках в хирургии и тоже просил партию.
В ответном письме Саша просил называть лекарство «фукорцин» и писать впредь писать Энгельгардту напрямую.
Но пока сам написал химикам: Энгельгардту и Соколову.
«Любезнейшие Александр Николаевич и Николай Николаевич!
Я получил письмо от Николая Ивановича Пирогова. Наш фуксин (давайте называть его «фукорцином») оказался хорошим антисептиком, так что у нас просят партию для больниц.
Пока государственным больницам бесплатно (то есть за мой счёт), частным больницам и аптекам за деньги. Примерно по цене спирта. Смотрите, чтобы у вас окупилось и как пойдёт».
И написал Краузкопфу про перчатки.
Отправил со слугой.
На первые партии доходов с бизнесов хватало, но Саша был не прочь залезть в великокняжескую зарплату, но об этом надо было просить папа́.
Да и вообще с государем было о чём поговорить: и о старообрядцах, и об идее публикации железнодорожной отчётности, и о странных расходах Главного общества железных дорог.
Случай такой представлялся, ибо следующая записка была от папа́.
Собственно, завтра 20 июля планировалось кавалерийское корпусное учение в Красном Селе. Сашу отец назначал ординарцем. И для любого другого – это была бы охренительная честь. Ординарцем к государю обычно назначали лучшего наездника в полку.
За два года Саша неплохо продвинулся в искусстве верховой езды, и даже научился пускать Гею в галоп, но всё равно чувствовал себя неуверенно, даже хуже, чем на танцах, не говоря о фехтовании.
А ординарец – это значит скакать галопом примерно весь день.
Саша вздохнул.
- Папа́ приказывает мне завтра быть у него ординарцем, - вслух сказал он.
- Вы должны надеть новый мундир, Александр Александрович.
- Лейб-гвардии гусарского полка.
Ну, да. От Степана Доронина.
- Вицмундир, в котором вы были на Рождество не подойдёт, - просветил Гогель. – Нужна походная форма. То, что прилично на домашнем детском балу, неприлично в Красном селе.
- Красный доломан?
- Да.
Собственно, доломан с золотыми шнурами и походными тёмно-синими рейтузами, именуемыми «чакчирами», был заказан у того же Доронина ещё весной, ибо Гогель продавил. Да и куда денешься?
Но мысль надевать эту алую красотищу на учения была какой-то уже очень аристократичной.
- И кивер? – уточнил Саша.
- Да, и кивер.
Кивер имелся. Обтянутый красным сукном, с белым султаном и позолоченным двуглавым орлом.
- Вообще на манёврах султан можно снять, - сказал гувернёр. – Но не ординарцу государя. В крайнем случае, новый закажем.
Парк мундиров пришлось изрядно пополнять, ибо Саша настолько вырос за два года и раздался в плечах, что влезть в старые не представлялось возможным.
К чести Гогеля, несколько попыток вытащить Сашу к Норденштрему или пригласить знаменитого портного в Царское село или Петергоф Гогель предпринимал, но Саша категорически отказывался мотать деньги.
- У Каплуна и Степанова мои мерки есть, - говорил он.
Григорий Фёдорович скрепя сердце соглашался.
Новоявленные великокняжеские портные повадились во дворцы, чтобы не вытаскивать Его Высочество на примерки, и каждый раз являлись всё более лощёными и лучше одетыми.
Саша смутно подозревал, что они и места дислокации успели сменить, но проверять было некогда. Цены тоже слегка росли, но были всё ещё приемлемыми, так что он решил не заморачиваться. Всё равно Гогель не отстанет.
Саша хронически забывал обо всей этой ерунде.
Ну, ей Богу! Надо было спасать Ростовцева, организовывать химическую лабораторию, вытаскивать из Петропавловки харьковских студентов, мешать продавать Аляску, помогать Штраусу, вызволять Петрашевского, уговаривать распечатать Рогожские алтари.
А вы говорите: «мундиры!»
Наконец, вернулся Митька, и Саша усадил его за букварь.
- Вам спать пора, - попытался возразить Гогель. – Завтра рано вставать.
- Петрашевский пишет мне о своём друге, который работает по 18 часов в сутки.
- Не в 15 лет!
- Думаю, в 15 это легче, чем в шестьдесят.
Гувернёр с сомнением покачал головой.
- Я обещал, - упрямо заявил Саша.
И гувернёр смирился.
Была ещё одна причина того, что Саша вспомнил об образовании лакея. Хотелось отвлечься от мыслей о завтрашнем учении, которое Саша успел окрестить про себя «госэкзаменом по верховой езде».
Утром его подняли на рассвете, то есть в половине пятого, он успел наскоро позавтракать, а перед самым отъездом в Красное село, принесли ещё одно письмо, оно было из Германии и написано по-немецки.
Его приглашали на химический конгресс в Карлсруе 3-5 сентября «как автора великолепного по изяществу и простоте вывода уравнения для давления газа».
Ну, да, основного уравнения МКТ.
Саша небрежно дал прочитать приглашение Гогелю (который был несколько огорошен) и бережно убрал в положенную ординарцу кожаную сумку через плечо.
В Красное село ехали через Павловскую слободу, где были построены деревянные дома для офицеров. Небольшие, но вполне добротные: обшитые досками, под железными крышами, с торчащими над ними трубами печей. С сараями и конюшнями. Не серые избы, какие частенько встречаются в наших деревнях, а выкрашенные в цвета полков.
- Белые с синим и жёлтым – это лейб-гвардии Кирасирский Его Величества полк, - комментировал Гогель. – А просто жёлтые с синим – это лейб-гвардии Кирасирский, но Её Величества.
- А белые с красным?
- Кавалергарды.
Казармы для солдат тоже присутствовали: добротные, бревенчатые, соответствующей расцветки и даже с навесами над входными дверями.
Наконец, выехали на военное поле. Оно было поистине огромно: с холмами, рекой, рощей, озером и парком вдали. Ряды парусиновым палаток уходили куда-то за горизонт.
- Здесь ещё есть госпиталь, водопровод, ресторан и летний деревянный театр, - просветил гувернёр.
Карета подъехала к так называемому «Царскому Валику» - небольшому, поросшему травой, вытянутому холму, явно искусственного происхождения.
Ландо Константина Николаевича уже было здесь, и Саша, выйдя из кареты, подошёл поприветствовать политического союзника.
- Сашка! – негромко сказал дядя Костя. – Саша… твой отец знает о твоей бурной деятельности.
- От кого?
- От кого угодно! Ты колесишь по Питеру с десятком терцев, от министерства к министерству, и думаешь, что это можно не заметить?
- Конвой мне папа́ навязал, я бы обошёлся.
- Ты, говорят, с ними спелся. В буквальном смысле.
- Да-а, знаю некоторые казачьи песни.
- В общем, готовься.
- Я ничего незаконного не делаю.
- Это, как сказать…
На вершине Валика был разбит шатёр под золотым штандартом с черным двуглавым орлом. Там сияли шелка, переливались на солнце драгоценности и белели кружевные зонтики.
Саша поднялся наверх, чтобы поцеловать руку мама́ и пожелать доброго утра прочим родственницам, и в нос ему ударил запах косметики и французских духов.
Великие князья тоже присутствовали.
Он перекинулся со всеми парой слов и пожал руку дяде Петеру.
- С Богом! – шепнул тот.
И слегка приобнял.
На военное поле выезжали конные полки, занимая на нём строго определённые места, отмеченные солдатами-линейными.
На груди у офицеров блестели ордена и медали, генералы были в орденских лентах через плечо.
Дорогую форму берегли. Участники не только сняли султаны, но и надели на кивера чёрные чехлы, а мундиры застегнули так, чтобы цветные лацканы не были видны.
Но это не отменяло яркой отделки, блестящих пуговиц, золота и серебра эполет и прочего любимого папа́ эстетства.
К полковым музыкантам экономия вовсе не относилось: они щеголяли высокими красными султанами и киверами в их первозданном виде.
Так что по полю перемещались алые доломаны лейб-гусар, красные куртки лейб-казаков, голубые – атаманцев, синие лейб-улан и белые - кирасиров.
По крайней мере четыре оркестра одновременно играли марши (у каждого полка свой), так что над полем стояла жуткая какофония…
Полки приближались, и гром оркестров нарастал, заглушая весёлой гомон светской толпы.
Светило солнце, но было ещё прохладно, и деревенский утренний воздух был бы хорош, если бы ветер не нёс густой запах навоза и пыль от тысячи копыт.
Наконец, Саша увидел папа́. Он сидел у подножия Валика верхом на гнедой кобыле. Александр Николаевич наездником был так себе, так что предпочитал знакомых лошадей. По большей части гнедых, которые считаются самыми спокойными. Впрочем, и классический белый конь, и серый в яблоках у отца тоже имелись в конюшне.
Вспоминалась строчка из Окуджавы: «На передней лошади едет император в голубом кафтане».
Правда вместо голубого кафтана на царе был такой же красный, как на Саше, только генеральский доломан.
- Саша, - тихо сказала мама́. – Осторожнее.
Папа́ тоже заметил его и сделал знак рукой.
Рядом с отцом стоял терский казак Чернояров, с которым они вчера «спелись», и держал под уздцы Сашину Гею. Тоже, кстати, гнедую.
Саша раскланялся с дамами и спустился с Валика к царю.
Отдал честь и отрапортовал:
- Вашему Императорскому Величеству в ординарцы наряжен!
Царь поморщился и кивнул в сторону лошади.
- Спасибо Семён Ермолаевич, - сказал Саша казаку.
И не очень ловко взгромоздился на животное.
Папа́ пустил лошадь в галоп. Начинался объезд полков.
Саша должен был следовать за царём неотступно. Гея была лошадкой послушной, спокойной и привыкла к всаднику. Так что в галоп перешла и не имела амбиций сбросить постоянного поставщика морковки.
Не забывал, да. На каждую тренировку.
Саша был столь озабочен тем, чтобы удержаться в седле, что окружающую обстановку фиксировал фрагментарно, как за рулём на сложном участке дороги.
Вот стоят кирасиры: в касках, белых мундирах, на огромных рыжих лошадях. Блестят на солнце медные и железные кирасы, развеваются по ветру полковые знамёна, солнце играет на остриях пик с бело-сине-жёлтыми флюгерами.
- Здорово, кирасиры! – кричит папа́.
- Здравия желаем, Ваше Императорское Величество! – гремит в ответ полк.
Царь скачет дальше, и его провожают громовым «Ура!»
- Здорово кавалергарды!
Белая с красным форма, гнедые лошади.
- Здравия желаем, Ваше Императорское Величество!
- Здорово конногвардейцы!
Блестящие каски, вороные кони.
Да, да! Масти лошадей подобраны по полкам, и только трубачи всех полков на лошадях серой масти.
Объехав полки, государь вернулся к подножию Царского Валика.
Ординарцы в основном из Лейб-гвардии Казачьего полка, который славится хорошими наездниками. Тоже в форме, похожей на гусарскую: красной с серебряными шнурами. И на гнедых лошадях.
Папа́ не церемонится.
- Ординарец! – говорит он.
Подзывает небрежным жестом, вручает очередной пакет с указанием, куда доставить. И ординарец улетает к цели.
Наконец очередь доходит до Саши.
- Сашка! – говорит царь.
И протягивает пакет.
Его надо вручить под роспись.
- Князю Яшвилю! – приказывает отец. – Лейб-гвардии Гусарский полк.
Саша убрал пакет в сумку и пустил Гею в галоп.
Полк родной, в котором с рождения и которого форма. И грузинский князь Владимир Владимирович Яшвиль – командир популярный, и Саше немного знаком. Печаль только в том, что гусары стоят на другом конце военного поля и скакать к ним по холмам.
Саша сам удивился, что доехал.
Вручил пакет.
- От государя!
Генер-майору Яшвилю лет сорок пять. Прямой нос, тёмные волосы и усы, бодр, подтянут и в седле держится как влитой.
Расписывается, ставит время, отдаёт Саше.
Теперь галопом обратно.
Над полем уже клубится пыль. И гремит команда «Трубачи по местам!»
Они разлетаются по полю: яркая форма с позолотой, красные султаны, блики солнца на меди горнов.
Играют «Атаку».
Саша возле отца. Кажется, даже не устал. И страх не удержаться в седле отступил перед возбуждением боя.
Отдаёт царю пакет.
Впрочем, больше не до пакетов. Император раздаёт устные приказы. Говорит быстро и нетерпеливо подгоняет:
- Ходу! Ходу!
Не дай бог что-нибудь не разобрать!
Сколько же на этом этапе ошибок?
Сашу спасает прошлый адвокатский опыт: привык в судах разбирать сказанное на слух. Давным-давно, в будущем, его поражали журналисты, которые умудрялись в точности записывать не всегда разборчивую речь. А потом сам научился.
- Сашка! - бросает папа́. – Графу Бреверну де ла Гарди. Податься вправо.
- Кавалергарды?
- Да! Ходу! Ходу!
Саша долетает до кавалергардов и передаёт устный приказ генерал-адъютанту Бреверну.
Скачет назад, но вынужден пропустить колонну кирасиров. Сверкают на солнце палаши, развеваются флюгеры на пиках, пыль летит из-под копыт.
Тяжёлые, рослые, на огромных лошадях. Сметут всё на своём пути и не заметят.
Не танк даже. Бронепоезд!
Подлетает к царю.
- Сашка! Что так долго? Князю Голицину. Лейб-гвардии Конный полк. Перестроиться в резервную колонну!
И Саша скачет к конногвардейцам.
Июльское солнце поднимается всё выше. Становится жарче. Распрекрасное гусарское сукно остро хочется сменить на что-нибудь полегче из 21-го века.
Пот стекает по лбу. Подлетаешь к очередному командиру, вытираешь тыльной стороной кисти, и она становится чёрной от пыли, которая густо стоит в воздухе.
Приказы кажутся бесконечными: «развернуться в линию», «построить взводные колонны», «атаковать», «отойти», «занять позицию».
Солнце отливает красным, пробиваясь сквозь пыль.
Наконец, штаб-трубачи заиграли отбой.
Саша как раз возвращался от очередного генерала и шагом подъехал к папа́.
- Сейчас будет галоп, - говорит царь. – Я хочу, чтобы ты принял участие.
Галоп – это по всему полю, по огромной восьмёрке, через искусственный вал и ров. И надо скакать в ряд с двумя всадниками, быстро, на время.
- Гея устала, - заметил Саша. – Ей бы надо отдохнуть.
- Гея, говоришь, устала? – усмехнулся царь. – Так будет тебе не Гея.
И к нему подвели коня.
Вороного. Более того, иссиня чёрного, будто лакированного. С густой антрацитовой гривой и длинным, тяжёлым, прямо обсидиановым, хвостом.
Конь был высок, строен, сух и аристократичен: подтянутый живот, удлинённая голова, длинная прямая шея и длинная спина.
Под тонкой кожей играли мышцы и проступали вены. На ногах выделялись сухожилия.
Умные карие глаза живо смотрели по сторонам, читая пространство.
Остановились на Саше, и в них почудился вызов и усмешка.
Незнакомый казак из терцев держал это чудо под уздцы и то с сомнением поглядывал на Сашу, то с беспокойством – на царя.
Удержать животное явно стоило немалый усилий. Так что рядом стоял ещё один казак. Понятно. На всякий случай.
А конь прядал ушами и бил копытом, норовя вырваться и улететь.
- Английская чистокровная верховая лошадь, - объяснил отец. – Зовут Дарли.
- «Чёрт» его зовут, - возразил Саша.
- Нравится? Удержишься в седле – конь твой.
- Я не большой любитель лошадей.
- Да?
- Конь-то царский, да наездник я паршивый.
- Гораздо лучше, чем два года назад.
- Но всё равно не жокей.
Саша подумал, что вообще-то не мечтал о карьере ковбоя.
- О да! – хмыкнул царь. – Это не министерства объезжать! Трусишь?
- Я могу рисковать, - сказал Саша. – И ты об этом знаешь. Но не ради дорогой игрушки и не потому, что меня взяли «на слабо».
- А ради чего?
- Откроешь старообрядческие алтари, и я оседлаю твоего английского чёрта.
- Давай! Седлай! Открою.
Саша спрыгнул с Геи и подошёл к Дарли.
Конь вскинул голову, заржал, напрягся, переступил ногами, раздул ноздри и с презрением взглянул на самозванца, наивно решившего его покорить.
Саша поставил ногу в стремя и перекинул вторую через круп.
Дарли тут же взвился на дыбы. Саша до боли закусил губу.
Только бы удержаться!
__________________________________________________
Любезнейшие читатели!
Если вам понравилось, не забудьте подписаться и поставить лайк.
Со следующей главы начинается платная часть.
Обнимаю всех мысленно!
Преданный вам автор,
Олег Волховский.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге