Царь нигилистов - 5
Глава 1
Это пятый том цикла "Царь нигилистов".
Первый том здесь: https://author.today/reader/172049
_______________________________________________
- Ваши вещи… - сказал обер-кондуктор и перевёл взгляд на Кошева.
Тот склонился ещё ниже.
- Это я не проследил, - с отчаяньем сказал он. - Ваше Превосходительство очень торопились. Но куда они могли деться? У Морозовых были! Я проверял.
- Чемоданы пропали? – спросил Гогель.
- Да, - вздохнул камердинер.
- Найдите и пошлите нам вслед, - сказал генерал. – Не вижу смысла задерживаться.
- Не видите смысла? – переспросил Саша. – Там мой секретный отчет государю. Не говоря о подарках на несколько тысяч рублей. И эту растрату запишут вам, не мне.
Он решительно поднялся с места и шагнул к выходу из купе.
- Александр Александрович! – послышалось за спиной.
Саша не оглянулся и ступил на перрон.
- Мы не сможем вас дождаться, - извиняющимся тоном сказал обер-кондуктор. – Расписание! Сразу за нами товарно-пассажирский.
Саша поморщился.
- Мы поедем завтра одиннадцатичасовым.
И наконец услышал за спиной шаги Гогеля.
Подействовали, значит, слова о растрате.
- Хорошо, - задыхаясь прошептал гувернёр. – Но только до завтра.
- К Строганову! – приказал Саша. – Его люди могут знать, где чемоданы.
Граф встретил их, склонившись чуть не ниже, чем Кошев.
- Прошу нас простить, Ваше Императорское Высочество! – сказал Строганов. – Слуги почему-то решили, что вы остаётесь у меня, и разгрузили ваши вещи.
«Почему-то решили», - усмехнулся про себя Саша.
- Всё в целости и сохранности, - добавил граф. – Я велю выпороть слуг.
- Ни в коем случае! – воскликнул Саша. – Ещё не хватало, чтобы кого-то пороли из-за меня. Глупость – не преступление.
- Вы так великодушны! – в тон ответил Строганов. – В качестве извинения предлагаю вам переночевать у меня в доме.
Это не совсем входило в Сашины планы, удобнее было вернуться к Морозовым. Но Строгонова не стоило обижать, особенно после оказанной услуги.
- Спасибо, граф, - сказал Саша. - Надеюсь для меня найдется отдельная комната? И отдельная комната для господина генерала.
- Конечно, - улыбнулся Строганов.
Наличие отдельной комнаты значительно упрощало коммуникации. Следующее письмо графу Саша отправил с лакеем Митькой, наказав вручить хозяину в собственные руки.
«Благодарю, граф! Посылаю с этим письмом пять рублей ассигнациями. Разделите их между слугами, которые столь восхитительно глупы. Удалось перенести дворянский приём на два часа?»
И Саша передал с Митькой обещанные пять рублей.
Ещё одно письмо Саша отправил с Кошевым, Савве Васильевичу.
Теперь нужно было как-то проснуться утром ни свет, ни заря. Поручить разбудить тому же Кошеву он не решился, во избежание лишних вопросов.
Можно просто завести часы со звоном. Но хрен его знает, какая здесь слышимость!
Но делать нечего, завёл. Поставил на половину седьмого.
Спасли петухи, часов этак в пять проиллюстрировав известную фразу о том, что Москва – это большая деревня.
Кажется, Саше удалось выскользнуть из дома незамеченным. Уже давно рассвело, и солнце стояло над крышами домов, но было ещё прохладно, изо рта шёл пар, а в траве сверкали последние капли росы.
Он свернул за угол. На условленном месте ждала карета. Лакей спрыгнул с запяток на мостовую и услужливо открыл дверь.
Внутри было всё семейство: и Савва Васильевич, и Тимофей Саввич, и Ульяна Афанасьевна, и Мария Фёдоровна.
Обе тигрицы облачились в зеленые сарафаны, чуть не из парчи, и изумрудного цвета платки, заколотые булавками. Саша с удовлетворением заметил, что у старшей булавка дарёная, царская, с жемчужиной.
Куда только кринолины подевались и платья по парижской моде?
Купцы тоже преобразились: вместо сюртуков на них были черные одеяния, напоминавшие монашеские.
- Великому князю надо переодеться, - заметила Мария Федоровна.
А Ульяна Афанасьевна протянула ему нечто многократно сложенное из тяжелой ткани черного цвета.
Саша с сомнением посмотрел на тигриц, хотя, честно говоря, из-за видимой разницы в возрасте они могли испытывать к нему чувства разве что материнские.
Однако старший Морозов приказал остановиться в узком переулке, и купчихи покинули транспортное средство. До оставшейся в карете мужской части семьи доносились с улицы их приглушенные голоса.
- Это кафтан молельный, - объяснил старый купец. – Негоже в немецком платье входить в дом Божий.
Молельный кафтан представлял собой долгополую рясу с длинными по щиколотку рукавами, глухим воротом и сборками сзади. Снять пришлось только гусарскую куртку, так что тигриц можно было и не выгонять.
Саша облачился в кафтан, затянул пояс-кулиску, застегнул воротник на крючок-невидимку и, наверное, стал похож на юного послушника или дьячка.
- Вот, возьмите лестовку, Ваше Высочество, - сказал Савва Васильевич.
И протянул кожаную петлю с двумя треугольниками на конце, один над другим, искусно расшитыми белым и серебристым бисером. Петля была шириной примерно в сантиметр и состояла из выпуклых валиков, кажется с деревянными палочками внутри.
- Это чётки? – предположил Саша.
Старик усмехнулся.
- Ну, да! «Господи помилуй» считать. Вроде лестницы с земли на Небо, а валики - ступени. Ещё «духовным мечом» зовут.
Саша кивнул.
Савва Васильевич вынул такую же лестовку и взял в левую руку между средним и безымянным пальцем.
- Вот так надо держать.
Саша старательно повторил.
Старый купец сложил руки на груди, обхватив правой ладонью левый локоть, так что получилось нечто среднее между позой Наполеона и прилежного ученика за партой.
- А так надо на молитве стоять.
Саша кивнул.
- И щепотью не креститесь, - продолжил Савва Васильевич.
Он сложил два перста, поднял над головой, как боярыня Морозова на картине Сурикова, и широко перекрестился.
- Ибо распят был Христос – Бог и человек, а не Троица. Кто тремя перстами крестится – Троицу распинает.
«А кто двумя – Христа», - подумал Саша.
- Символы можно очень по-разному трактовать, - политкорректно заметил он, - и спорить об этом до бесконечности.
В карету вернулись тигрицы.
Старшая держала в руках два квадратных коврика из ткани примерно тридцать на тридцать сантиметров. Коврики напоминали маленькие стеганые одеяла и были сшиты из разноцветных кусков ткани: черных, розовых, малиновых и темно-красных с белыми «огурцами». Только квадраты были расположены не как на шахматной доске, а один в другом, под девяносто градусов друг к другу.
Саша предположил, что здесь потрудилась морозовская фабрика, а, может, и гучковская.
- Держите подручники, Ваше Высочество, - прокомментировала Ульяна Афанасьевна. – Земные поклоны-то класть умеете?
К земным поклонам Саша был психологически не готов.
- А без этого никак? – поинтересовался он.
Савва Васильевич покачал головой.
- Заметят сразу!
- Можем отвести вас обратно, - предложила Мария Федоровна, - мы недалеко уехали.
- Нет, уж! – сказал Саша. – Перед Богом же, не перед человеком.
Ульяна Афанасьевна окинула взглядом новоявленного юного старовера и с сомнением посмотрела на мужа.
Тот вздохнул.
«Интересно, что не так», - подумал Саша.
- Один подручник под колени кладут, другой под руки, потому что нельзя грязными руками молиться, - объяснила старшая тигрица.
- Мы за колонной встанем, - сказал Савва Васильевич. – Народу много, кто там заметит.
- Никогда за колонной не стояли, - заметила Мария Федоровна.
- Не потащат же силком к царским вратам, - успокоил Тимофей Саввич.
В архитектуре храма Покрова Пресвятой Богородицы, что в Рогожском посёлке, не было ровно ничего старорусского. Он больше походил на дворянский особняк, ибо имел два портика (один над другим). Верхний портик опирался на пилястры, а нижний на невысокие круглые колонны в количестве шести штук. Более того, в высоких дверях, увенчанных арками, имелись стеклянные кружева, похожие на витражи, но не цветные, как любят католики, а прозрачные.
Сооружение венчал круглый купол, и над ним маленькая башенка с единственной золотой маковкой и крестом.
Смотрелось это всё очень даже. Никак Гучков с Морозовым миллионы приложили.
Выкрашено архитектурное чудо было в ярко-жёлтый цвет.
- Матвей Казаков строил, - просветила образованная младшая тигрица.
Значит, до Морозовых.
Народу действительно было изрядно: дамы в зелёных сарафанах и платках и джентльмены в черных молельных кафтанах. Уважаемую семью пропускали вперед, а Морозовы, держали Сашу в центре компании, закрывая собой неведомое ему несоответствие старообрядческому идеалу.
Внутри храм был украшен тонкими берёзками у иконостаса и возле колонн. По полу рассыпала свежая трава. Так что запах стоял, как на сенокосе.
К амвону всё же подошли. По золотому иконостасу, поверх икон шёл толстый шнур, завязанный на вратах брутальным узлом с большими сургучными печатями, и над них висел ржавый амбарный замок.
- Это и есть запечатанный алтарь? – тихо спросил Саша.
- Да, - кивнул Савва Васильевич, - батюшка ваш сказал: «Если не переходят в единоверие, то и алтари им не нужны».
Саша вздохнул и промолчал.
Они отошли в сторону, за колонну, и Саша начал украдкой разглядывать храм из-за широких купеческих спин.
Толстые прямоугольные колонны были расписаны в древнерусском стиле, огромные бронзовые люстры свисали с церковного свода, сквозь высокие окна бил утренний свет. Так что свечи в люстрах были потушены, однако горели в подсвечниках перед иконами.
К запаху травы примешивался медовой аромат воска.
- Сразу после постройки он больше был, - заметила Мария Федоровна, - и оказалось, что он больше Успенского собора в Кремле. Тогда Екатерина Вторая приказала восточную алтарную часть сломать, вместо пяти глав сделать одну и понизить шпиль. Вот и получилось так приземисто.
- Всё равно красиво, - возразил Саша.
У запечатанных царских врат появился священник в зеленом одеянии, к аромату свежей травы примешался запах ладана, и дьякон пропел: «Миром Господу помолимся!»
Савва Васильевич поднял указательный палец вверх, как Иоанн Предтеча, мол, сейчас слушайте внимательно, Ваше Высочество.
И дьякон продолжил:
- О Державном Государе нашем императоре Александре Николаевиче, о супруге его Государыне Императрице Марии Александровне, о матери его Государыне Императрице Александре Фёдоровне, господу помолимся!
- Господи помилуй! – подхватили на клиросе.
Саша, которого целый год каждое воскресенье таскали в церковь, и который сотни раз слышал эту молитву, припоминал, что у «никониян» она звучала немного иначе и содержала перед титулами эпитеты «балгочестивейший» или «благочестивейшая». Но не стал придираться по мелочам.
- О Государе Цесаревиче и Великом Князе Николае Александровиче и о всем Царствующем Доме Господу помолимся! – продолжил дьякон.
И Савва Васильевич выразительно посмотрел на Сашу, мол, вот, а вы сомневались! Мы государю императору несмотря ни на что шибко преданные.
Хотя Саше казалось, что единственное желание, которое может быть у местного общества, это насрать Папа́ в корону. И хороша ли подобная покорность? Может лучше в корону насрать?
- Я услышал, - кивнул он.
- Только вы не говорите государю, Ваше Высочество, что у нас священники в ризах, - шёпотом попросил старший Морозов. – Запрещены нам ризы. «Публичное оказательство раскола», - говорят.
- Не скажу, - пообещал Саша.
Приглушенно запел хор. Как-то непривычно, иначе, чем у «никониян».
- А почему так тихо? – вполголоса спросил Саша.
- Запрещено нам петь, - объяснил Савва Васильевич. – «Публичное оказательство».
- Ну, какое же публичное, если в церкви?
Морозов вздохнул и пожал плечами.
- Пусть в полную силу поют, - попросил Саша. – Я не скажу.
Морозов шепнул что-то Ульяне Афанасьевне, а она, видимо, передала другим.
И хор грянул.
Без полифонии, на один голос, и только мужские голоса. Звучало примерно, как «Вставай страна огромная!»
Уж, не вдохновлялся ли автор старообрядческими песнопениями?
Сейчас все сойдут с клироса, облачатся в кольчуги, подпояшутся мечами и пойдут на смертный бой.
- У вас женщины в храме не поют? – спросил Саша.
- Не поют, - кивнул Морозов. – Ибо сказал апостол Павел: «Женщина в церкви да молчит!»
Саша подозревал, что в семьях у них несколько иная ситуация.
- Это знаменное пение, - пояснил Савва Васильевич, - по крюкам поют.
- По крюкам?
- Не по нотам, - объяснила Мария Федоровна, которой вообще-то положено было молчать, - у нас своя нотная грамота.
Но Морозов-старший только важно кивнул.
Саша почувствовал на себе чей-то взгляд. Буквально в пяти метрах стоял купец Козьма Терентьевич Солдатенков. Сашина физиономия была не столь раскручена, как у Папа́ и Никсы, и он надеялся остаться неузнанным, но похоже тщетно. Солдатенков сдержанно поклонился. Саша приложил палец к губам. Купец кивнул.
Толпа начала истово креститься и кланяться в пояс. Саша успевал за ними слабо, да и пальцы привычно норовили сложиться в троеперстие.
Наконец, присутствующие кинули перед собой подручники, пали на колени и склонились в земном поклоне. Сплошной ряд спин и частей тела с менее благородным названием живо напомнил Курбан-Байрам в Москве на проспекте Мира.
Ульяна Афанасьевна, конечно, предупредительно положила подручники и перед ним, но Саша не смог себя заставить и вжался в стену. Присутствующие кажется были погружены в молитву и не особенно замечали окружающее.
Она-то заметила, естественно, и, поднявшись на ноги, посмотрела с упреком.
Где-то за колоннами, по другую сторону от алтаря, Саша заметил фиолетовую полотняную палатку с золотыми парчовыми дверями, похожую на шатёр Шамаханской царицы из мультфильма «Золотой петушок». Вскоре к палатке начала выстраиваться очередь из священников и детей. Саша никогда бы не догадался зачем, если сам не стоял к причастию каждое воскресенье.
Служат, конечно, обедню. Саша усмехался про себя. Народ русский, может, на рожон и не попрет, но как обойти дурацкий закон всегда придумает.
- Это походная церковь атамана Платова, - шепотом пояснила Мария Федоровна, проследив за его взглядом, - он всегда возил её в своем обозе, а потом завещал Рогожскому кладбищу.
- Граф Платов был старовером? – спросил Саша.
- Конечно, - шепнула тигрица, - об этом все знают.
Новость показалась Саше сомнительной. Прежде всего потому, что он раньше об этом не слышал, да и у Лескова старообрядчество Платова, много помогавшего Левше, нигде не упоминалось.
Но то было при либеральном Александре Павловиче, так что чем черт не шутит.
- Святые дары там освящаете? – спросил Саша.
- Вы не говорите об этом, хорошо? – попросила Мария Федоровна.
- Не скажу, - пообещал он.
Ближе к концу службы к Морозовым просочился старик в черных одеждах до пят. На голове – черное покрывало, отороченное красной тесьмой по краям, в одной руке лестовка, в другой клюка. Скрюченные пальцы обтянуты жёлтой, словно пергаментной кожей. Седая борода до середины груди, горящий взгляд.
Савва Васильевич и всё его семейство почтительно поклонились старику.
А тот подозрительно посмотрел на Сашу.
- Отрок кто тебе? – спросил он Морозова.
- Правнук мой: Саша, - объяснил Савва Васильевич, - Елисея, старшого моего, внук.
- Правнук значит? – переспросил черный старик. – У французского курафера стрижется правнук-то! И земных поклонов не кладёт. Говорил я тебе Савва: не доведут миллионы твои до добра!
- Накажу Елесе, - вздохнул Савва Васильевич, - чтоб за внуками смотрел получше.
- А что говорят, что царевич у тебя ночевал? – поинтересовался старик.
Саша напрягся.
- Правду говорят, - признался Морозов. – Ночевал, не побрезговал.
- Не им, немцам, нами брезговать! – сказал чернец.
- То государев сын, - заметил Савва Васильевич.
Старик окинул Сашу взглядом. И покосился на запечатанный алтарь.
Поморщился.
- Иконы там в алтаре гниют и ризы тлеют! Да что им немцам!
Глава 2
- Не я запечатывал, - вмешался Саша. – Но я распечатаю. А национальность не кровь, отче. Национальность – это язык, на котором человек думает. Я думаю по-русски.
Старик хмыкнул, с сомнением покачал головой и величаво удалился, стуча клюкой по каменному полу.
Сразу после литургии начиналась вечерня, во время которой ожидалось «падение ниц» и пребывание в оном состоянии в течение минут что ли сорока. Сашу честно предупредили, и он решил данным мероприятием манкировать, тем более что рисковал опоздать на дворянский обед. Ибо миновал полдень.
То есть поезд благополучно ушёл.
Обратно он вернулся в карете Морозовых, с извозчиком их же, но высадили его за углом.
В конце переулка мелькнула чья-то тень. Он и не сомневался, что его уже ждут.
Строганов встретил внизу, у парадной лестницы.
- Вы следите за мной граф? – поинтересовался Саша.
- Понимаете, в вашем возрасте легко совершить ошибку, за которую потом придётся расплачиваться всю жизнь, - заметил Строганов, - и мой долг подданного удержать вас от этого.
- Плохая эпидемиологическая обстановка? – предположил Саша.
- Эээ… - протянул граф, - да.
- Спасибо, что предупредили. Буду знать.
- Впрочем, когда мне доложили, с кем вы уехали, я полностью успокоился на этот счет.
- Гогель знает? – спросил Саша.
- Я ему не говорил.
- Как у него настроение? Рвёт и мечет?
- Ну-у… Говорит, что вы были обычным мальчиком, а на enfant miraculeux он не рассчитывал.
Как будет «вундеркинд» по-французски Саша уже выучил.
- Льстит, - прокомментировал он.
- Не совсем, - улыбнулся Строганов. – Григорий Федорович ещё добавил, что вы были просто упрямым, а стали неуправляемым.
- Я не нуждаюсь во внешнем управлении, граф, ибо сам для себя являюсь тем ещё тираном. Не развлекаться ездил. Кстати, перенесли приём?
- Да.
- Спасибо! Я в вас не ошибся.
- Я вас провожу до вашей комнаты? – спросил Строганов.
- Спасибо за поддержку, - кивнул Саша.
Гогель ждал на пороге.
- Александр Александрович, где вы были? – с порога спросил он.
- Где может быть верующий человек в Троицын день? – удивился Саша. – Службу стоял естественно.
- Зачем надо было для этого исчезать из дома?
- Боялся, что вы не одобрите мой выбор храма, Григорий Федорович.
- И где была литургия?
- На Рогожском кладбище.
Гогель на минуту потерял дар речи.
- У раскольников? – переспросил он.
- У старообрядцев, - политкорректно поправил Саша. – Надо же мне было убедиться, что они поминают и папа́, и всё августейшее семейство.
- Да? – опешил Гогель.
- Для меня это неважно, но для батюшкиных советников, надеюсь, станет аргументом для того, чтобы не преследовать людей попусту.
- При Анне Иоановне на реку Выг к старообрядцам-поморам прибыла комиссия графа Самарина проверять, молятся ли выговцы за царицу, - вспомнил Строганов, - так они срочно внесли в молитвенники нужную молитву. Общим собранием монастыря.
- Не думаю, что её выдумали для меня, - заметил Саша. – У них бы времени не хватило. Так значит воз и ныне там со времен Анны Иоановны? Сто лет с лишним?
- Тогда не все поморцы согласились с этой уступкой, - продолжил Строганов, - часть монахов покинули обитель под предводительством старца Филиппа, и его последователи и сейчас не молятся за власть, которую считают «антихристовой».
- Но запечатаны почему-то рогожские алтари, - заметил Саша.
- Филипповцы ещё вреднее, - сказал Строганов.
- Серьёзно? А я бы плюнул. Не молятся – и хрен-то с ними!
Колонный зал Дома Союзов (ой, то есть Благородного Собрания) был совершенно таким же, как в 1986-м, когда Саше вручали аттестат об окончании 179-й школы. Высоченный полоток, белые коринфские колонны, хрустальные люстры в два яруса. Только вместо стульев перед сценой – накрытые столы. На столах серебро, тонкий фарфор и цветочные композиции. Пахнет эстрагоном, розмарином и острым сыром. Кухня, к счастью, не постная, но, увы, французская. Саша предпочитал попроще.
Вина ему не полагалось, к грибам он был равнодушен, а как можно употреблять в пищу что-то улиткообразное не понимал вовсе. Так что налегал на рататуй из баклажанов и сыр с восхитительной зелёной плесенью, которую никогда не считал лишней. Правда, его пятидесятилетний желудок, там в будущем, не вполне разделял пристрастия хозяина.
Мероприятие носило официальный характер с тостами за государя, государыню и всю царствующую фамилию. И Саша было решил, что оно не стоило ни ссоры с Гогелем, ни грядущего объяснения с отцом.
Да и народу присутствовало маловато по сравнению с толпами студентов на вокзале и многолюдным купеческим собранием.
- Насколько в Москве дворян меньше, чем купцов? – спросил Саша у Строгонова.
- Меньше, - ответил граф. – Но не в этом дело. Просто не все пришли.
- Почему?
- Не все приветствуют начинания государя, - тихо сказал Строганов.
Постепенно дворянство поддалось действию французских вин и разговорилось.
К этому моменту Саша успел понять, что знаменитый луковый суп – это не так уж плохо, особенно, если на курином бульоне и с крутонами.
Принесли клубнику со сливками, что тоже было ничего.
- Это из имения Ясенево князя Сергея Ивановича, - пояснил Строганов. – Он президент нашего Московского общества сельского хозяйства и Российского общества любителей садоводства.
Саше представили многих присутствующих, и он далеко не всех запомнил, но фамилию упомянутого князя забыть было нельзя, ибо она была: Гагарин. Но не Юрий, а Сергей. Князь выглядел лет на восемьдесят, имел седые бакенбарды, седые брови и полностью седые волосы, которые, тем не менее, до сих пор вились. Черты лица правильные, нос прямой, лицо в морщинах. Аристократическая рука с длинными пальцами держала серебряную мини-вилочку для собственного производства клубники. Судя по времени года, тепличной. Но Саша не стал придираться по поводу недостаточной сладости и ароматности.
Сидел князь на почетном месте, справа от генерал-губернатора. То есть Строганова.
- У Его Сиятельства сады с лучшими сортами плодовых деревьев, ферма для разведения тонкорунных овец, оранжереи и поля клубники, малины и смородины, - с гордостью пояснил генерал-губернатор.
- Это можно только приветствовать, - улыбнулся Саша. – А что вы думаете об эмансипации, князь?
Прежнее воплощение клубничного плантатора и знатного коммуниста Грудинина, кажется, несколько смутилось.
- Это сложный вопрос, Ваше Императорское Высочество…
- Конечно, - кивнул Саша, - но постараюсь понять.
- Неверно считать крепостное право – рабством… - начал князь.
«Ну, да! – подумал Саша. – Это другое».
- Не только крестьяне работают на помещика, но и помещик поддерживает крестьян в годы неурожая, - объяснил Гагарин. - Я устроил своё хозяйство, но и крестьяне научились выращивать клубнику на своих полях, и вполне довольны. Всё возим в Москву и продаём здесь. И я, и они получаем свой доход. И всё работает. Зачем же это разрушать? Мы все будем разорены: не только я, но и освобожденные крепостные. У России свой особый путь, к чему нам рабски подражать Европе.
Саша сдержанно улыбнулся. «Ну, конечно! Наше исконное рабство во имя свободы от богомерзкой Европы».
- Не всё к нам можно пересадить и не всё на нашей почве приживется, - продолжил князь. – У нас рабочих рук не хватает. Откуда их взять? Кто будет обрабатывать мои сады? Наёмные работники? Но они слишком дороги. Да и не найдёшь!
«Понятно, - подумал Саша, - Клубничному Совхозу имени Ленина без крепостных никуда. За неимением таджиков».
Дворянство смотрело на князя сочувственно и явно подписывалось под каждым словом. Саша заподозрил, что мизансцена вообще подстроена, и старика специально подсадили к нему поближе, чтобы он резанул царскому отпрыску всю правду-матку, ибо дедушка старый, ему всё равно.
- Если говорить без обиняков, так называемая «эмансипация» - это просто конец дворянского сословия, - резюмировал князь.
- Это у князя с его образцовым хозяйством! – вмешался дворянин помоложе, но тоже в летах. – А в основном и денег негде взять на устройство имения на современную ногу. При всеобщем обеднении дворянству не выдержать нового порядка, не имея кредита. А где у нас частный кредит? Нет его! Да никакого нет. Правительство истощило банки на свои надобности. Большинство дворян будет вынуждено продать имения.
Саша припомнил, что его фамилия Оленин, и он в чине полковника. Ну, да, старый солдат храбрости необыкновенной.
- А выкупные платежи? – поинтересовался Саша.
- Их не на что не хватит, - сказал дворянин. – Даже с долгами расплатиться. А если и расплатимся, останемся ни с чем.
- Поэтому кое-кто уже заложил свои имения, - продолжил князь, - а деньги перевёл в европейские банки.
- Не очень патриотично, - поморщился Саша.
- А куда деться! – развел руками Гагарин. – Мы не своей волей оказались в этом положении.
- Были полными хозяевами в своих имениях, - продолжил Оленин. – А теперь что? Чувствовать себя связанными по рукам и ногам? Оглядываться на закон, не нами писанный?
- Не вижу ничего плохого в законе, - заметил Саша.
- Это смотря какой закон, - вздохнул князь. – Разве не мы должны решать судьбу нашей собственности? Государь у нас, вроде, и спросил, но делает всё по-своему. До закона ещё дорасти надо. Крестьяне почти в первобытном состоянии, Ваше Императорское Высочество, они темны не образованны, не готовы ни к свободе, ни к владению собственностью. Если сейчас и есть какой-то порядок в народе, с эмансипацией он совершенно разрушится.
- Что же добрые помещики, отцы родные, за триста лет не позаботились об образовании и просвещении подопечных? – спросил Саша.
- Заботились, - возразил князь. - И школы учреждали, и больницы.
- Значит, есть крестьяне, которые готовы? И их можно отпускать на свободу?
- Мало таких.
- Значит у тех помещиков, которые не учреждали школы, и подавно надо крещеную собственность отобрать, ибо не образовывают и не просвещают.
- Вы кажетесь себе логичным, Ваше Высочество, - проговорил князь, - но просто не понимаете всей опасности.
- Прежде надо уничтожить в народе пьянство, - добавил Оленин. – И образовать священников, чтобы могли вести за собой народ по пути просвещения и нравственности, как лютеранское духовенство.
- Интересная мысль, - улыбнулся Саша. – Можно вообще в протестантизм перейти.
- Я этого не говорил, - насупился Оленин. – Но им только посулили волю, и они уже принялись убивать помещиков! Знаете, сколько таких случаев?
- Убивают тех, кто поддерживал в голодное время и строил школы в имениях?
- По-всякому, - сказал Оленин. – Только вашей юностью можно объяснить веру в благодарность нашего тёмного народа.
- Вместе с дарованием крестьянам вольности государь подпишет многим тысячам помещиков смертный приговор, - резюмировал князь. - Миллион войска не удержит крестьян от неистовства.
- Может быть сначала освободить дворян и дать им политические права? – поинтересовался Оленин и побледнел, испугавшись собственной смелости.
- Я не против, - сказал Саша. – Думаю, вы знаете.
- Читали, - признался Гагарин. – Но вы вообще уничтожаете сословия в вашей конституции! Тогда дворянство, потеряв всякое значение и власть, сравняется с другими классами народа, раствориться в его огромной массе и исчезнет без следа.
- Я уничтожаю не сословия, а перегородки между ними, - возразил Саша. – Некий билль о правах вы бы сочли достаточной компенсацией за потерю крепостных?
- Некоторой компенсацией, - уточнил князь. – Мы бы не хотели, чтобы за нас решали вопросы, которые нас напрямую касаются.
- Парламент? – спросил Саша.
Собеседники в унисон вздохнули и красноречиво промолчали.
Саша слушал вот это всё, подперев рукой подбородок. Как же всё до боли знакомо! Народ в России всегда к свободе не готов. И полтора века спустя будет не готов, по мнению власть имущих. Несмотря на всеобщее среднее образование. И некоторое уменьшение пьянства по причине широкой автомобилизации. И замену попов на комиссаров. И обратно: комиссаров на попов.
А вот к свободе всё равно нет. Ибо темен и не понимает, в чем его польза. А поэтому надо работать садовником в политической оранжерее и пропалывать всякие там сорняки не к месту растущие из глубин народа и обрезать неподходящие ветви, и вообще решать за него болезного, кому им править.
Саша перевел взгляд на соседа Строганова слева. Это был интересный персонаж, которого Саше тоже успели представить. Звали соседа Пётр Петрович Воейков, он имел немалый чин действительного статского советника и выборную должность московского предводителя дворянства. Саша запомнил, что Воейков когда-то служил полковником лейб-гвардии гусарского полка и, как и князь Гагарин, не был чужд общественной работы: был вице-президентом Общества охотников конского бега и московского ипподрома.
И ещё Воейков поддерживал папа́. Именно Пётр Петрович настоял на принятии в январе 1858-го дворянского адреса в поддержку намерений императора освободить крестьян.
И был избран предводителем отчаянно консервативного московского дворянства… Верно, какой-то политический садовник руку приложил.
Внешне Воейков был похож на князя Гагарина четверть века назад: те же правильные черты лица и волнистые волосы, только почти не тронутые сединой.
- А вы что думаете, Пётр Петрович? – спросил Саша.
- Московское дворянство, постоянно движимое чувствами беспредельной любви к Престолу и отечеству… - начал предводитель дворянства.
- А если по делу? – спросил Саша. – Мне бы не хотелось опоздать на поезд в третий раз.
- Мы были готовы содействовать благим намерениям Августейшего Монарха по предмету устройства быта помещичьих крестьян, - продолжил Воейков. – И попросили всемилостивейшего соизволения для открытия комитета для составления правил общеполезных и удобных для местностей московской губернии.
- Отлично! – сказал Саша. – И папа́ всемилостивейше соизволил.
- Не совсем, - вздохнул Воейков. – Государь нам практически отказал и в его рескрипте было сказано, чтобы наш проект был основан на тех же началах, кои указаны дворянству других губерний.
- Понятно, - усмехнулся Саша. – То есть никакой самодеятельности. А в чем специфика московской губернии?
- Не только московской, - вмешался Строганов, - всех северных губерний. Для нас ценна не столько земля, сколько люди. Наши крепостные мало занимаются сельским хозяйством, а платят оброк с отхожих промыслов, например, с ремесла, или с торговли.
- За что же они платят, если не за землю? – поинтересовался Саша.
Все резко замолчали и переглянулись.
- За себя, - наконец, признался Воейков.
- То есть это не арендная плата за землю, а дань раба господину, - сказал Саша. – И в чем же особость нашего пути и радикальное отличие крепостного от невольника?
- Если освободить крестьян без выкупа за землю, помещики будут разорены, - вмешался клубничный князь Гагарин.
- И именно поэтому крестьянам не дадут отказаться от надела, - резюмировал Саша. – А все эти разговоры о спасении от пролетаризации – наведение тени на плетень.
- Пролетаризация тоже опасна, - заметил Строганов.
- Почему? – спросил Саша. - Появится много свободных рабочих рук, и наемный труд подешевеет. Правда, за него все равно придётся платить.
- Потому что именно пролетарии были двигателем, горючим и порохом всех европейских революций нашего столетия, - терпеливо объяснил Строганов.
- Да вы стихийный марксист, граф, - сказал Саша. – Хотя поспорить трудно. Наделение собственностью – лекарство, конечно. Но не навязанной и бесполезной, за которую ещё надо платить.
Саша поднялся на ноги с бокалом яблочного кваса в руке. Впервые в этом времени ему предстояло выступать перед далеко не доброжелательной аудиторией.
«Что ж! - подумал он. - Не всё коту лавры да фанфары».
Глава 3
- Дамы и господа, - сказал он. - Вы может быть подумали, что меня подменили, а я тут битый час сижу и молчу. Но иногда полезно и помолчать, чтобы услышать. Я вас услышал.
Спасибо за откровенность, спасибо, что высказались, а не отсиделись в своих имениях. Да, у меня бессословная конституция, но это не означает конец дворянства. Элиту невозможно уничтожить, как и общественное неравенство. Но это не должно быть неравенство в правах. Неравенство в талантах, образовании и собственности никуда не исчезнет. И дворянство ещё долго будет ведущим сословием: самым образованным, самым воспитанным и состоятельным. Просто оно не должно замыкаться в себе. И не должно плестись в хвосте у времени, тем более идти против него.
Скоро рабства не останется нигде, разве что среди диких племён Африки и Нового Света. И мешать этому всё равно что пытаться бороться с ураганом в океане. Время беспощадно и сметет любого, вставшего у него на пути.
Здесь прозвучало, что в случае освобождения миллион войска не удержит крестьян от неистовства. Это почти правда. За одной деталью. Миллион войска не удержит крестьян от неистовства, если не дать им свободу. И вот тогда они сметут всё. И вот тогда дворянству придёт конец. Я бы не хотел этого для дворянства. Оно ещё пригодится России: служить отечеству, просвещать, быть примером. Поднимать нашу науку и искусство до недостижимых прежде высот. И принимать в свои ряды лучших представителей иных сословий.
Спасибо за мужественное и бесстрашное изложение вашей позиции. Я всё запомнил, кроме ваших имен.
- Неплохо, - тихо сказал Строганов.
Аплодисментов Саша не сорвал, но хоть не освистали.
Последняя фраза про имена, четно говоря, была неправдой. Всё он запомнил. Только не собирался выдавать папа́.
До поезда оставалось чуть больше часа, и обед пришлось закончить на Сашиной речи.
Ему еще успели представить в кулуарах некоего Унковского – либерала и предводителя тверского дворянства.
Алексей Михайлович Унковский оказался человеком лет тридцати, гладко выбритым, гладко причесанным, но уже лысеющим. Саше он напомнил профессора Грота.
Одет был в сюртук, жилет и сорочку с неизменным модным хорватом. Без всяких лент и орденов.
Представлял Строганов. Что говорило о том, что познакомиться стоит.
Гогель пыхтел и смотрел исподлобья.
- Только недолго, Александр Александрович, - тихо сказал он. – У нас поезд.
- Державным словом вашего батюшки об освобождении крестьян Россия пробуждена к новой жизни, - начал Унковский.
- Ок, - сказал Саша. – Статью Александра Ивановича с признанием «Ты победил, Галелиянин» и прочими славословиями я читал. Будем считать, что вы её уже пересказали. К делу!
Унковский осёкся.
- Извините, - сказал Саша. – Продолжайте, я слушаю. Но без лишней отнимающей время куртуазности.
- Но это действительно поворот в истории нашего отечества, - продолжил предводитель тверского дворянства. – Но поворот опасный. Перед нами два пути: один мирный и правоверный, другой – путь насилия, борьбы и печальных последствий.
- Это верно, - кивнул Саша. – Где-то я читал, у Торквиля, кажется, что в наибольшей опасности дурные правительства оказываются тогда, когда пытаются стать лучше.
- У Торквиля, да, - кивнул Унковский.
И посмотрел на Сашу с неподдельным удивлением.
- «Когда плохие правительства пытаются исправиться», - уточнил он, - но я не говорил, что правительство плохое.
- Отступление от темы, - сказал Саша. – Вы окончили Московский университет?
- Юридический факультет.
- О! – оценил Саша. – Продолжайте!
- Всё, что я сейчас скажу, исходит из любви к государю, августейшей фамилии, престолу и отечеству.
- Нисколько не сомневаюсь, - кивнул Саша. – Я тоже умею так формулировать.
- Дело в том, что увеличением надела для крестьян и понижением повинностей в помещики будут разорены, а быт крестьян вообще не будет улучшен по той причине, что крестьянское самоуправление будет подавлено и уничтожено чиновниками. Крестьяне только тогда почувствуют быт свой улучшенным, когда они избавятся от всех обязательств пред владельцами и когда сделаются собственниками; ибо свобода личная невозможна без свободы имущественной.
- Так! – сказал Саша. – Первую часть я уже сегодня слышал, и она не кажется мне особенно либеральной, а со второй частью согласен. Мне тоже не нравится это отрубание хвоста по частям. Не должно быть никакого временно обязанного состояния.
- В обязательных отношениях между лично свободными крестьянами и помещиками, лишенными участия в управлении народом, лежат зародыши опасной борьбы сословий, - продолжил Унковский.
- Да, - кивнул Саша, - я тоже жду крестьянских бунтов. Но не папа́ создаёт подобные ситуации, а ваши коллеги, которые не хотят до последнего отпускать своих рабов, ибо кто же тогда будет клубнику пропалывать.
Унковский вздохнул.
- Нужно даровать крестьянам полную свободу, с наделением их землею в собственность, посредством немедленного выкупа, по цене и на условиях не разорительных для помещиков.
- Звучит отлично, - сказал Саша. - А у крестьян есть деньги на немедленный выкуп, если их нет даже у помещиков?
- Выкупные платежи должно взять на себя государство.
«Ну, конечно! – подумал Саша. – Все мы рады запустить лапу в казну».
Но вслух выразился политкорректнее:
- Государственный бюджет - тоже не бездонная бочка, особенно после Крымской войны.
- Можно разложить это бремя на все сословия. Например, в виде особого налога.
- Можно, но не все будут довольны.
- Александр Александрович! – вмешался Гогель, - Нам пора идти, иначе мы опоздаем.
- Хорошо, - кивнул Саша. – Пойдёмте, Алексей Михайлович! Если вы, конечно, не против проехаться до Николаевского вокзала в компании графа Строганова, генерала Гогеля и меня.
- Ну, что вы! Сочту за честь.
И разговор продолжился в карете.
- Все не могут быть довольны, - сказал Унковский. - но эмансипация – только начало. Быт сословий не может быть улучшен без преобразования существующего порядка администрации, полиции и суда… - заметил Алексей Михайлович.
- А без эвфемизмов? – попросил Саша.
- Нужно учредить независимую судебную власть, то есть суд присяжных, и судебные учреждения, независимые от административной власти, со введением гласного и словесного судопроизводства.
- Судебная реформа будет. Подождите.
- Вы уверены, Ваше Высочество?
- Абсолютно. Лет через 5-7.
- Долго ждать.
- Не всё сразу, Алексей Михайлович. Это слишком серьезно, чтобы учредить одним указом.
- Да, Ваше Высочество – это работа не для одного человека. Поэтому нужно образовать хозяйственно-распорядительное управление, общее для всех сословий, основанное на выборном начале.
- Алексей Михайлович, называйте вещи своими имени. Я вас точно никуда не сошлю. А вот папа́ не готов к парламенту. Мне ли не знать! Буду писать вам письма, если окажетесь на гауптвахте. Если, конечно, не в соседней камере. Ну, тогда будем перестукиваться.
Унковский усмехнулся.
- Мы ничего противозаконного не делаем.
- В нашей стране это не всегда спасает, - возразил Саша.
- К сожалению, да, - согласился Унковский. – И последнее. Надо дать возможность обществу путем печатной гласности доводить до сведения верховной власти недостатки и злоупотребления местного управления.
- Почему же только местного? – поинтересовался Саша. – Свобода слова – так свобода слова! Я-то подписываюсь под этим, Алексей Михайлович. Только папа́, к сожалению, не подпишется.
Они уже подъезжали к вокзалу.
- Я хотел бы пересказать вашу программу государю в качестве мнения части дворянства, - сказал Саша. – Я могу на вас ссылаться?
- Да, конечно.
- Тогда до встречи в Алексеевском равелине.
- Не думаю, что настолько…
- Будет надеяться, - сказал Саша.
Тем временем карета остановилась. Они спустились на мостовую.
И Саша пожал руку Алексею Михайловичу.
- Спасибо, что выслушали, - сказал Унковский.
- Вас было гораздо приятнее слушать, чем князя Гагарина, несмотря на успехи его клубничного бизнеса.
Саша подумал о том, что оба встреченные сегодня предводителя дворянства совсем не похожи на Воробьянинова Ипполита Матвеевича. То ли народ измельчает в ближайшие полвека, то ли образ у Ильфа и Петрова получился совершенно карикатурным. Кису Воробьянинова можно было представить цитирующим малоизвестных поэтов эпохи декаданса, но не Торквиля. Да и подписаться под либеральной программой Унковского он бы вряд ли решился. А Унковского невозможно было представить просящим милостыню на трех языках. Он бы лучше в Белую армию пошёл.
- Спасибо за поддержку, - сказал Саша. – Нам памятники-то не поставят, Алексей Михайлович. А если и поставят, то снесут. На русской земле памятники либералам долго не стоят. У нас предпочитают либо бунтовщиков, либо холопов, либо тиранов.
- Почему вы так думаете?
- Потому что русский человек всегда ищет в свободе что-то ещё, кроме неё самой: то разгула, то власти, то земли, то денег, то покоя. А свобода – это только свобода. И больше ничего.
В советской школе Сашу научили, что крестьянская реформа была проведена в интересах помещиков. А она вообще не в их интересах. Даже либеральные Унковские недовольны величиной крестьянских наделов: больно велики.
И Саша вспомнил карикатуру в учебнике истории, где крестьянин стоит на своем наделе одной ногой, потому что вторую поставить некуда.
Как же трудно царю проскочить в игольное ушко между крестьянским бунтом и дворянским заговором!
Возле поезда собралась толпа: его знакомые студенты, полузнакомые студенты и совсем незнакомые, ректор Альфонский, Морозовы, Гучков, Солдатенков, Крестовников, Мамонтов. В утечке информации Саша был склонен винить купечество.
Младшая тигрица Мария Федоровна держала высокую серебряную клетку, в которой вместо канарейки свернулся клубочком маленький рыжий котенок, судя по степени пушистости, родственник того роскошного котяры, который спал у Саши в ногах, когда он гостил у семейства Саввы Васильевича.
- Это вам, Ваше Императорское Высочество! – с поклоном сказала тигрица.
Котёнок вскочил на лапы, выгнул спину и зашипел. А Саша вспомнил соответствующую сцену из мультфильма про Малыша и Карлсона, где Фрекен Бок приносит кошку Матильду в похожей клетке.
На этом подарки не закончились.
Ректор Альфонский преподнёс трехтомник Джона Локка на английском языке и графический портрет философа, а Гучков – лучшую шаль со своей фабрики для государыни и целый набор свертков с тканями для августейшей фамилии.
Мама́, вроде, шалей не носила, но маркетинговый приём Саша оценил. Сам бы так сделал.
Он оставил себе кота и первый том Локка на почитать в дороге, а остальное поручил камердинеру Кошеву.
- Вещи с нами? – на всякий случай спросил Гогель.
- Так точно, Ваше Превосходительство! – отчитался камердинер. – Все на месте.
Они сели на бархатные сиденья купе, дебаркадер, платформа и толпа провожающих поплыли назад, а в приоткрытое окно подул теплый вечерний ветер.
Вдоль дороги шумели леса с последними отцветающими рябинами и зацветающими липами, и воздух был наполнен их сладковатым ароматом, смешанным с запахом хвои и одуванчиков.
Саша откинулся на сиденье и открыл Локка. «Two Treatises of Government», - гласило название. То есть «Два трактата о правлении». Тот самый труд, за который Джон Локк считается отцом политического либерализма. Альфонский знал, чем угодить гостю.
Тут кот поднял голову, навострил уши, сказал: «Мяу!» и поскреб когтями пол в клетке.
- Как назовете, Александр Александрович? – поинтересовался Гогель.
- Генрих Киссинджер, - сказал Саша.
- «Генрих Киссинджер»? – переспросил Гогель. – Почему?
- Очевидно же, что Киссинджер, - пожал плечами Саша. – А «Генрих» - имя такое мягкое и пушистое.
- Ну-у, - протянул гувернёр.
Но возражать не стал.
Кот сказал: «Мяу» ещё раз.
И принялся непрерывно и занудно мяукать и скрести клетку.
- Погулять хочет, - предположил Саша.
Отложил отца английского либерализма и с опаской посмотрел на приоткрытое окно.
Но клетку отворил.
Генрих Киссинджер сиганул наружу и тут же оказался на спинке дивана над головой у Гогеля в опасной близости от окна. Саша бросился к ремню для поднятия рамы и успел захлопнуть проём прямо перед носом у рыжего бандита. Последний был спасен, однако о лесных ароматах пришлось забыть. В купе резко стало душно.
Пушистое существо с мягким именем, однако не успокоилось, а принялось нарезывать круги по купе, периодически путая спинки диванов с широкой генеральской грудью гувернера и Сашиной гусарской курточкой.
Потом оно оказалось у Гогеля почти на голове и принялось играть с его волосами. В следующую минуту Саше пришлось властно пресечь попытку подрать бархат сиденья, поймав разбойника.
«Валерьянкой его что ли напоили на дорогу», - подумал Саша.
- О, Господи! – отреагировал Гогель. – Александр Александрович! Лучше бы собаку завели!
- Ничего, - улыбнулся Саша. – Ему просто страшно. Стук колёс, качка, поезд. Он же раньше не ездил из Москвы в Петербург.
И погладил бандита.
Тот вырвался и забился под сиденье.
- Ничего привыкнет, - сказал Саша.
Дал ему поскучать в одиночестве, до остановки, а потом извлёк на свет божий и устроил у себя на коленях. Кот всем видом своим показывал, что делает самозваному хозяину одолжение, только что не вырывался.
Ужинали в Твери.
Саша с трудом запихнул в клетку упирающееся животное, и они вышли на платформу.
Именно недалеко от Твери, там в будущем, ему стало плохо в Сапсане, и он очнулся в Фермерском дворце.
Он живо вспомнил, как тогда поезд замедлял ход, как стало душно и на лбу выступил холодный пот. Как холодели руки и ничего не помогало, а лёгкие работали, словно вхолостую, и обивка кресла ползла вверх. Его передёрнуло от этих воспоминаний.
Ладно, не время! Что бы там не случилось, его жизнь теперь здесь.
Солнце уже село, желтая полоса заката была расчерчена силуэтами деревьев и плавно переходила в бирюзовую, а над ней стояли алые и фиолетовые длинные облака. Снова пахло хвоей, скошенной травой и вечерним туманом.
В ресторане они уселись за стол, и Саша поставил клетку поближе к себе, на пол.
- Можно что-нибудь для моего котёнка? – спросил Саша буфетчика. – Мясо, сметаны, молока?
И покосился на приоткрытую дверь.
- И дверь закрыть…
- Будет сделано, Ваше Императорское Высочество! – вытянулся во фрунт буфетчик.
Минут через пять перед клеткой появилось блюдце с молоком и второе - со сметаной.
- Дверь закрыли? – на всякий случай спросил Саша.
- Так точно! – сказал буфетчик.
Саша наклонился к клетке и с опаской открыл её.
На этот раз бешеный кот не проявил к окружающей обстановке никакого интереса.
Зато вылакал всё молоко и подчистую уничтожил сметану.
«Желудок котёнка меньше наперстка», - вспомнил Саша.
Тем временем подали кулебяку, нашпигованную чем-то сырным, мясным и рыбным.
- Мяу! – сказал Киссинджер.
И умоляюще посмотрел на хозяина.
- Генрих, а ты точно от обжорства не умрёшь? – предостерёг Саша.
- Мя! – решительно возразил кот.
Саша аккуратно поднял животное и усадил к себе на колени. Выгреб из кулебяки часть провернутого мяса и выложил себе на ладонь. Поднёс к жадному кошачьему носу.
Шершавый горячий язык прошёлся по Сашиной ладони, и внутренности кулебяки исчезли за пару секунд.
- Мяу! – сказал Киссинджер.
- Ещё? – поразился Саша. – Точно?
- Мя! – подтвердило животное.
И Саша повторил операцию потрошения кулебяки.
Вторая горсть исчезла не с меньшей скоростью, чем первая.
- Хоть бы спасибо сказал, - заметил Саша.
Кот потоптался на Сашиных коленях, пару раз повернулся вокруг своей оси, улёгся и заурчал.
- Ну, наконец-то, - вздохнул Саша.
И понадеялся добраться до Локка, ибо в купе есть свеча.
- Вам-то досталось, Александр Александрович? – спросил Гогель.
- Хлеб, - сказал Саша. – Зато почти весь.
- Может, ещё заказать?
- Да ладно! Хлеб был с мясом. И Генрих равнодушен к сыру.
- Ну, как знаете.
Раздался гудок. Киссинджер вздрогнул, вскочил на лапы и сиганул с Сашиных колен в неизвестном направлении, только звякнуло под столом блюдце, и чудом сохранившаяся капля молока пролилась на пол.
Сашин взгляд упал на дверь. Она была слегка приоткрыта.
Буфетчик бегло извинялся и крутил головой.
Саша вскочил из-за стола и бросился за пушистой тварью.
___________________________________________________________
Любезные читатели!
Если вам понравилось, не забудьте подписаться и поставить лайк.
За каждые 100 лайков или 50 наград – дополнительная прода.
Обнимаю всех мысленно!
Ваш преданный автор,
Олег Волховский.
Глава 4
Тщетно, конечно. В общем зале ресторана заканчивали обед путешественники, а кота и след простыл.
Саша выскочил на улицу. Стало холоднее, над лесом зажглись первые звезды, под вокзальным навесом загорелись газовые фонари. Потянуло паровозным дымом.
Обошёл всё здание, заглянул под все скамейки, под каждое дерево и каждый куст. Под каждый стол в ресторане. И везде звал сокращенным именем: «Кис, кис, кис!»
Публика прониклась сочувствием к горю юного великого князя и присоединилась к поискам.
- Маленький такой, круглый, как шарик, рыжий, очень пушистый, - объяснял Саша волонтерам. – С зелёными глазами.
Рядом возник Гогель.
- Александр Александрович, а вы точно уверены, что хотите найти этого пирата? – спросил гувернер.
- Пропадёт один, - сказал Саша. – Собаки, холод, дождь, лошади, повозки, крыши, дикие коты. А он ручной, мягкий, теплый, домашний.
И опустился на лавочку.
Подошёл обер-кондуктор.
- Ещё минут пятнадцать можем постоять, - доложил он.
- Поезд из-за Киссинджера остановили? – спросил Саша.
- Ну, да, - улыбнулся кондуктор.
Кажется, все уже выучили сложное котовое имя.
И Саша вспомнил байку про куклу дочки любовницы Франсуа Миттерана, за которой посылали президентский самолет в Африку. И отношение к этому свободных независимых СМИ славного города Парижа.
Но бросить Киссинджера было совершенно невозможно.
Где может быть этот прожорливый бандит?
- А на кухне смотрели? – спросил Саша пространство.
- За буфетчиком пошлите! – приказал Гогель.
Явился буфетчик, и вся делегация отправилась на кухню.
Киссинджер был пойман с поличным, ибо как раз стаскивал со стола рыбину примерно вдвое больше себя. Добычу пират не бросил, а утащил в угол под разделочный стол, где уже лежала еще одна, не имея ни малейшего шанса уместиться в наперсткообразном желудке.
- Генрих! Солнце моё! – обрадовался Саша. – Нашёлся, гад!
И подхватил на руки животное, которое попыталось утащить рыбину за собой, но не удержало, и она шмякнулась на пол.
- Я тебе в Питере лучше куплю, - успокоил Саша.
Гогель тем временем смиренно открыл кошелёк и расплачивался с буфетчиком за испорченные полуфабрикаты.
В купе Саша наглухо закрыл окно и позволил Киссинджеру свернуться рядом на диване. Рыжий бандит, кажется, наконец решил подрыхнуть. И Саша даже успел прочитать несколько страниц из Локка, пока Гогель не уговорил его ложиться спать.
Утром Сашу разбудил не самый приятный запах. Собственно, Киссинджер сделал лужу и справил нужду более серьезную ровно в центре купе, прямо на ковре.
Гогель тоже проснулся, сел на диване, поморщился и посмотрел с отвращением.
- Хорошо, что на полу, - сказал Саша.
Гувернера это не утешило, а Киссинджера не реабилитировало. С полки для вещей над головой гувернера соблазнительно свисал рыжий разбойничий хвост. Гогель заметил это безобразие, и Саша понял, что дернет, не пощадит.
Встал, снял беглого кота с полки и прижал к груди. Киссинджер заурчал.
- Мне кажется, там капуста была, в кулебяке, - вспомнил Саша. – И человеческий желудок не всякий выдержит.
Пока они с Гогелем завтракали на очередной станции, лакей Митька чистил ковер в купе.
Выпустить из рук Киссинжера Саша не решился, а потому блюдце с молоком для животного стояло на столе, Саша держал кота, который лакал молоко, а камердинер Кошев - клетку наготове.
Гогель только вздыхал.
Когда поезд тормозил под дебаркадером Николаевского вокзала в Питере, Саша заметил на платформе Никсу с Зиновьевым и Володьку.
Вышел из вагона, всучил Гогелю клетку с Киссинджером и поочередно обнял братьев.
Киссинджер тут же покорил обоих.
- Какой круглый! – удивился Никса. – Как зовут?
Саша представил.
Киссинджер лениво ударил по полу клетки растолстевшим за сутки хвостом.
- Ну, ты и придумаешь! – усмехнулся брат.
- Какой пушистый! – восхитился Володя. – А погладить можно?
- Дома, - отрезал Саша. – А то улизнет.
- А кажется сонным, - усомнился Николай.
- Шифруется, - объяснил Саша.
И поведал историю ловли разбойника в Твери.
- А он Коха не сожрёт? – забеспокоился Володька.
- Надо смотреть, - сказал Саша. – И кормить. Чтобы был сытый. Ну, как вы тут без меня?
- Ты знаешь, папа́ передали, что ты в Москве учредил студенческий парламент, торговался с московскими купцами насмерть, как варшавский жид, и перекрестился в раскол.
- Ой! – сказал Саша. – Эээ… Никса, позаботишься о Киссинджере, если что?
- Конечно, - кивнул брат. – Кох давно на мне. Как там твой Склифосовский?
- Гений! Он выделил бактерию.
- Значит, есть надежда?
- Конечно, и её прибавилось. Хотя это только первый этап. Потом надо взять материал от умершей свинки и попытаться из него вырастить колонию бактерий, а потом ввести здоровому животному. И тогда наверняка. Но Демидовскую премию я буду выпрашивать для Склифосовского уже сейчас. И тайного советника – тоже.
- А лекарство?
- После того, что я сказал. Методом научного тыка. Хотя некоторые предположения у меня есть. С тобой пока всё нормально?
- Пока да. Летом всегда лучше.
Гогель с Зиновьевым немного отстали, и ветер донес шепот «Александр Александрович». Очевидно, обсуждали его.
- Отец недоволен Гогелем? – спросил Саша Николая.
- Это мягко сказано, - тихо сказал брат.
На привокзальной площади уже ждало ландо. Царские дети занимали не так много места, так что загрузились туда впятером.
Экипаж тронулся и полетел в Царское село.
Гогель был мрачен.
***
В том же день государь говорил с Гогелем в своем кабинете в Зубовском флигеле.
Зеленые шелковые обои, зеленый ковёр на полу. Массивный письменный стол с кожаными креслами. Над ним – портрет государыни и государевых детей.
Напротив окна – камин с зеркалом. На каминном экране – изображение собаки императора, белой с черными пятнами.
Государь Александр Николаевич за письменным столом. Протягивает руку ладонью вверх, указывая на стул.
- Садись, Григорий Федорович!
Таким тоном, что лучше бы стоять оставил.
Гогель нехотя сел.
- Благодарю, государь.
- Не справляешься ты, говорят, с Сашкой…
- Верно говорят, - вздохнул гувернер, - не справляюсь, Ваше Императорское Величество. Да и кто бы справился? Он был обычным ребенком до тринадцати с половиной лет. А потом случилось то, чего никто понять не может. Словно его телом овладел кто-то другой. Вы уж простите старого дурака, если говорю глупости. Я думаю, а справился бы я с воспитанием маленького Петра Первого в те годы, когда он только создавал свои потешные полки. И отвечаю честно, положа руку на сердце: нет, не справился бы. Куда мне!
- Только давай без этой мистики, - поморщился царь. – Мне уже все уши прожужжали про воплощения то ли Петра Алексеевича, то ли папа́. А я смотрю на него и в каждом движении узнаю прежнего Сашу. В каждой черточке он. Честный, прямой и упрямый, как стадо баранов.
- Это верно, - тихо сказал Гогель. – Это осталось. Но он стал совсем по-другому мыслить. Очень по-взрослому и при этом по-юношески радикально.
- Да, я знаю, что мой сын гений, - заметил император, - но это мой сын.
- Тут без мистики никак, государь, - продолжил Гогель. – Мистика идет с вашим сыном рука об руку и сопровождает на каждом шагу. Мне рассказывали, что, когда он встречался со студентами Московского университета, он к одному из них обратился по имени-отчеству, хотя его не представляли, а у другого угадал факультет, услышав фамилию. Какой-то Столетов. Мне фамилия ни о чем не говорит, он из купцов третьей гильдии. А Александру Александровичу сказала. Видно, какой-нибудь будущий Сперанский. Он его тут же рядом посадил и ввел в свой студенческий совет. Он туда ввел всех, чьи имена ему были знакомы. Если он действительно провидит будущее, это логично, он просто отобрал выдающихся в будущем людей. И никакой это не студенческий парламент, как болтают. Он их туда назначил.
- И объявил выборы, - заметил император.
- Думаю, просто не всех нашёл. Наверное, считает, что их выберут, и он тогда услышит имена.
- Можно было просто списки посмотреть.
Гогель пожал плечами.
- Не знаю, государь. Может, я ошибаюсь, и у него какая-то другая цель. Мне ещё рассказывали, что он просил императрицу, вашу матушку, купить для него во Франции картины какого-то никому не известного Моне. И Моне нашелся, правда, не в Париже, и ему едва восемнадцать лет. Но он действительно художник!
- Мне рассказывала Мама́, - кивнул царь. – Да, очень странно. Но Григорий Федорович, ты говоришь с чужих слов. А сам-то видел что-то необычное?
- Да. При мне Александр Александрович описал графу Строганову картину Ботичелли, и граф узнал её по описанию. Его Императорское Высочество не мог видеть эту картину, она во Флоренции, а художественных альбомов он при мне никогда в руках не держал. А в последний день он цитировал Торквиля предводителю тверского дворянства Унковскому, с которым его познакомили. Государь! В руках прежнего Александра Александровича Торквиля невозможно было представить. Если бы при мне читал Торквиля нынешний Александр Александрович, я бы не удивился. Но я не видел у него Торквиля! Да и его французский до сих пор для Торквиля слабоват. Но Унковский узнал цитату!
- Да, помню Унковского, - поморщился царь. – Либеральный предводитель либерального тверского дворянства. Засветился уже пару лет назад.
Александр Николаевич помнил его записку об освобождении крестьян, поданную зимой 1857-го. Автор высказывался за наделение крестьян землей с уплатой выкупа помещикам за счет государства. Причём крестьянине получали полное право свободного переселения.
И такова была эта записка, что её тут же опубликовал «Колокол».
- Саша знал его имя? – спросил царь.
- По-моему, нет, - задумчиво проговорил Гогель.
- Значит, не станет Сперанским, - усмехнулся император.
- Я тоже иногда узнаю его прежнего, - сказал Гогель. – Он всегда был очень добрым мальчиком. На станции в Твери у него потерялся котёнок, которого ему подарили московские купцы, так он готов был костьми лечь, чтобы его найти. Весь поезд поставил на дыбы. Он умеет повести за собой. Все пассажиры от мало до велика, от первого класса до третьего ходили по всему вокзалу и искали его кота. Он дал ему очень странное имя: Генрих Киссинджер.
- Киссинджер? – усмехнулся царь. – Остроумно.
- Думаю, не с проста. Очень похоже на имя и фамилию. Это в честь кого-то, о ком мы ничего не знаем.
Царь пожал плечами.
- А может просто пошутил.
- Не справляюсь, государь! – вздохнул Гогель. – Александр Александрович всегда найдёт способ всё сделать по-своему, несмотря ни на что. Но может это и правильно, если он видит грядущее. И не стоит ему мешать. Ваш сын способен объяснить каждый свой поступок. Он подстроил наше опоздание на поезд в субботу. Я не верю, что это было случайно. Но он объяснил, что не хотел обидеть дворянство.
- Московское дворянство трудно обидеть больше, чем оно уже обижено, - поморщился царь. – Никто так не противится эмансипации крестьян, как дворянство Московской губернии.
- Может быть, он знал об этом…
- Это не тайна.
- Он очень странно потерял память, - заметил Гогель. – Год назад он не узнавал родственников, не помнил расположение дворцов в Петергофе и комнат во дворцах, забыл немецкий, полу-забыл французский и при этом прекрасно помнил английский. Только Шау заметил одну странность: произношение. Не такое, которому он учил. Более простонародное.
- В Сашку вселился лондонский рабочий? – усмехнулся царь.
- Я этого не говорил, - возразил Гогель. – И это не соответствует всему остальному. Я помню первые дни после его болезни, когда Балинский выписал ему лауданум. Александр Александрович хотел понять, что это, и попросил меня отвести его в библиотеку, где есть энциклопедия. Дворец Коттедж он не узнал и не вспомнил, кому он принадлежит. Но был восхищён. Сказал, что это «дворец королевы эльфов». И что, исходя из архитектуры, трудно предположить других хозяев, кроме короля Оберона и королевы Титании. Может о них знать английский рабочий?
- Разве что смотрел пьесы Шекспира, - усмехнулся царь.
- Это не всё, государь, - продолжил Гогель. – Он потом упомянул Виолле-ле-Дюка, который реставрировал Парижский храм Богородицы. К стыду своему, я не сразу вспомнил, кто это. Всё-таки я солдат, а не историк искусства. А недавно в Москве в доме губернатора Строганова на столе в его библиотеке я увидел книгу на французском языке: «Толковый словарь французской архитектуры XI—XVI века». Автор: Виолле-ле-Дюк. Я даже не сразу вспомнил, откуда мне знакомо это имя.
- И что ты об этом думаешь? – спросил царь.
- Я не знаю. Даже, если он вернувшийся на землю Петр Первый, тогда почему он не помнит немецкого, которым прекрасно владел Великий Государь. Разве что, утратив часть памяти, Александр Александрович обрёл дар ясновидения.
- Он тебе что-то предсказывал?
- Нет. Зиновьеву говорил об освобождении Болгарии. Мне только рисовал схему шариковой ручки. Её недавно сделали на заводе Путилова, но большую. Он хотел маленькую, чтобы писать в тетради. Это изобретательство тоже тогда началось, после болезни.
- Я заметил, - задумчиво проговорил царь.
- Может быть, Александру Александровичу нужен такой воспитатель, как граф Строганов? – предположил Гогель. - Он при мне несколько раз смог показать Его Высочеству свой ум и эрудицию, так что Александр Александрович вынужден был признать поражение. Мне кажется, это крайне удивило вашего сына. Речь шла о западноевропейском искусстве возрождения, но Александр Александрович привык быть лучшим во всем.
- Относительно графа Строганова у меня другие планы, - заметил царь, - так что до совершеннолетия моего старшего сына, воспитателем Саши остаёшься ты. Надеюсь, до 8 сентября он не успеет устроить революцию.
- Он не устроит революцию, - сказал Гогель. – Он её не хочет.
* * *
Оказавшись в своей комнате в Зубовском флигеле, которую делил с Володей и Гогелем, Саша поставил на пол клетку с Кисинджером и открыл дверцу.
Генрих степенно вышел наружу, совершил круг почёта по помещению, потерся мордочкой о все ножки всей возможной мебели и оказался рядом с клеткой Коха.
Предпринял попытку запустить лапу между прутьев. Если бы Киссинджер был взрослым котом, у него бы точно ничего не получилось. Но Генрих был ещё маленьким котёнком, и лапа прошла. Но зато оказалась слишком короткой.
Кох забился в дальний угол клетки и засвистел.
Саша подхватил Киссинджера под пузико и взял на руки.
- Понимаешь, Генрих, - наставительно сказал он. – Кох – это не еда, Кох – это член семьи.
- Мя! – возразил Киссинджер.
Мол, что ты, хозяин, лажу гонишь? Как это не еда? Самая, что ни на есть: жирная, трёхцветная и мышью пахнет.
И начал вырываться из рук в сторону морской свинки.
- Нет, так не пойдёт, - сказал Саша.
Отпустил Киссинджера и взял клетку с Кохом.
Посмотрел, куда бы поставить повыше. Шкаф с книгами и тетрадями в комнате присутствовал, но был не очень высок, примерно с Володьку. Саша водрузил на него клетку, не особенно надеясь на успех предприятия.
Киссинджер мигом оказался на камине, а оттуда сиганул на шкаф.
- Понятно, - сказал Саша.
И снял клетку обратно.
Володька прыснул со смеху.
- Решим проблему, - пообещал Саша.
Взял клетку и направился к Никсе.
Киссинджер обошёлся без приглашения и затрусил следом.
Брат нашёлся в своём кабинете с плывущими лошадями и жёлтыми обоями.
- Можешь пока приютить Коха? – спросил Саша. – А то Киссинджер не прочь им пообедать.
Николай принял клетку и водрузил на невысокий книжный шкаф у окна, под старинные часы с маятником и итальянские пейзажи.
Киссинджер запрыгнул на подоконник и оттуда – на шкаф.
- Нельзя! – крикнул Никса.
- Ну, что ты кричишь? – спросил Саша. – Он же не собака! Его покормить надо.
Снял бандита со шкафа, с некоторым трудом отодрав его когти от клетки, и взял на руки.
- Сейчас ужин принесут, - пообещал брат. – Поужинаешь у меня?
- Конечно.
На ужин были котлетки, добрая половина которых ушла Киссинджеру. Это несколько отвлекло его от охоты на морскую свинку. А Саша обеспокоенно переводил взгляд с дорогого красно-синего ковра и не менее дорогой тюль на окнах и кожаную обивку диванов и кресел. Но Генрих нажрался, свернулся клубком у Саши на коленях и, видимо, решил ничего радикального не предпринимать, ибо котлетки были доступнее.
После ужина явился Гогель.
- Александр Александрович, я сейчас говорил с государем, он зовет вас к себе.
Саша и не сомневался, что вечером окажется в кабинете папа́.
- Только я отнесу кота, Григорий Фёдорович, - попросил Саша. – А то их с Кохом одних не оставишь.
Киссинджер был доставлен обратно и поручен заботам Володи и Гогеля, а Никса проводил Сашу до кабинета.
- Я тебя подожду, - пообещал он.
- Ну, слушай! – разрешил Саша.
Речь для царя он продумал ещё в поезде.
- Садись, - сказал папа́. – Я жду объяснений.
_______________________________________
Любезные мои, бесценные читатели!
С пятой проды начинается платная часть.
Если вы не в России, пишите мне в личку, я вам дам мои болгарские или армянские реквизиты, или PayPal. А после оплаты вышлю промокод, и вы получите доступ по промокоду.
Ваш преданный автор,
Олег Волховский.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге