Тряпичный заговор

Пролог

Гомерик Август, предусмотрительно облачившись в стеганые рукавицы, отогнул каминную решетку и снял с чугунного крюка кофейник, крышка которого весело отбивала беспорядочную дробь, свидетельствовавшую о том, что внутри ничто иное, как откровенный кипяток. Тут-то впору иметь пару таких прекрасных рукавиц, как у мистера Августа, впрочем, если так поразмыслить, наличие оных вовсе не означает, что вам удастся избежать конфузов наподобие ожога или – что много хуже – кофейных пятен на бабушкином ковре. Что не говори, а умение ловко снять кофейник с крюка и не менее ловко пронести его до чайного столика требует много практики и сноровки. У Гомерика Августа в достатке было того и другого, что не мешало и ему иной раз совершить оплошность. Как правило случалось это на заключительной стадии, в тот миг, когда он, довольный успехом, помещал латунный чайничек на полированную поверхность стола. Может статься, кофейнику не особенно-то нравилось находиться вдали от каминного жара. Вполне вероятно и то, что он испытывал особенную неприязнь к журнальному столику или к тем предметам, что имели обыкновение на нем размещаться. Иначе не объяснить стремление чайника всякий раз, едва он касался поверхности стола, возмущенно стучать крышкой, а то и с негодованием выплескивать из нутра своего кипящую темно-коричневую массу направо и налево. И горе тому (неважно, одушевленный это предмет или нет), кто будет находить подле него в этот миг.

Сегодня Гомерику Августу удалось проделать всю процедуру без единой ошибки, и втайне он собой очень гордился, даже слегка воодушевился, несмотря на прескверное расположение духа. Отчего прескверное? Полагаю, он и сам терялся в догадках. Осмелюсь высказаться, что все дело во сне, вернее, в его частичном отсутствии. По обыкновению, мистер Август проснулся в 21:00 после заслуженного дневного отдыха, коего строго придерживался последние пять лет своей жизни. Ах да, прошу прощения за мою непоследовательность. Ведь я сперва должен был сообщить, кто такой Гомерик Август. Человек, вне всяких сомнений и в самую первую очередь (хоть он сам наверняка счел бы этот признак второстепенным или даже вовсе незначительным). Мужчина 35 лет от роду, невысокий, сам он о росте говорить не любит, эта тема, по секрету, для него болезненна еще с детства. Смею предположить, что от макушки до подошв его домашних плюшевых тапочек едва наберется 5,5 фута. На вашем месте я все же при случае спросил у него лично, ведь, может статься, я не самый правдивый рассказчик. По ходу повествования вы не раз усомнитесь в моих словах, так и знайте.

Что еще мне известно о Гомерике Августе? Довольно многое, не буду скромничать. Во внешности его нет ничего примечательного, оттого не вижу смысла ее вам описывать. Скажу лишь, что в течение жизни она неоднократно подвергалась изменениям, некоторые из них происходили против воли Гомерика, в частности, речь о грубом неказистом шраме на лбу прямо у линии роста каштановых, с проседью, волос. Именно этот шрам является первопричиной его любви к котелкам, по обыкновению глубоко посаженным на его смехотворно маленькой голове. При всей охоте не могу поведать вам историю появления этого шрама хотя бы потому, что Гомерик никогда и никому ее не рассказывал. Может, он уродился с ним, а может, и сам не помнит, в какой момент жизни обзавелся таким «украшением». Если повидаетесь с Гомериком, постарайтесь воздержаться от расспросов о шраме. Это будет весьма и весьма бестактно. Повторюсь, о Гомерике Августе мне известно многое. Гораздо больше того, что известно прочим и в той или иной степени менее того, что известно ему самому. На данной стадии знакомства вам, друзья, следует усвоить только то, что Гомерик Август – человек и он частный сыщик. А вот он сам наверняка представится вам в обратном порядке.

***

Без десяти минут полночь. Гомерик закончил оборудовать столик между двух прикаминных кресел, облаченных в строгие пурпурные балдахины. Его стараниями на гладкой поверхности из восточного бука появились сахарница, блюдо с бутербродами (его любимыми, вместо масла Гомерик использовал нежнейший паштет из индейки, поверх которого выкладываются сыр, ветчина и снова сыр) и полдюжины чашек, одна из которых уже была наполнена свежесваренным кофе. Можно поразиться такой сервировке: на кой столько приборов, если кресел в распоряжении всего два? Уж не тронулся ли, случаем, Гомерик Август умом? Нисколько. Приборов ровно столько, сколько требуется для рабочего дня частного сыщика. Прощу прощения за оговорку, в данном случае – ночи. Никогда не знаешь, сколько посетителей нагрянет до того, как забрезжит рассвет. Вы, верно, успели удивиться. Зачем, интересно, кому-то разгуливать по ночам, еще и по таким делам, в которых без помощи частного сыщика не обойтись? Что ж, этот вопрос отпадет сразу, как только вы хоть немного понаблюдаете за работой нашего героя.

Гомерик чувствовал себя неважно. Голова гудела, словно по ней непрерывно стучали маленькими медными молоточками. Не помогало даже крепкое, повышенной сладости кофе – вернейшей средство при головной боли. Удобно устроившись в наименее продавленном из двух кресел (в обычный день он оставлял его клиентам, но сегодня, будучи в скверном состоянии, он счел своим правом занять лучшее) он старательно массировал виски кончиками длинных пальцев и поглядывал на внушительного вида каминные часы. Ровно полночь. Едва минутная стрелка, двигаемая пружиной, метнулась к нулям, в дверь его квартиры постучали. Стук тот был ни робким, ни настойчивым, таким, что трудно было определить, сулит ли он что-то хорошее или нет.

- Войдите, - прохрипел Гомерик, смутился собственному голосу и прочистил горло. С его места невозможно было углядеть, что творится в прихожей. Встать и проверить, кто к нему заявился, он не мог, ведь в таком случае пришлось бы покинуть рабочее место, которое располагалось здесь, в гостиной у камина. Посетители по негласному правилу могли пользоваться прихожей столько, сколько им вздумается. В разумных пределах, само собой. По опыту Гомерик знал, что не каждый, кто открыл дверь, переступит порог, и не всякий, кто ступил за порог, осмелится пройти дальше. Не раз и не два на памяти сыщика случалось так, что дверь скрипела дважды, а вместо посетителя в гостиную врывался лишь запущенный из коридора сквозняк. Разумеется, Гомерику ни разу не приходило в голову побежать следом за несостоявшимся клиентом. Это противоречило всем этическим и профессиональным нормам, коих он, Гомерик, неукоснительно придерживался и по случаю старался себе об этом напоминать.

Нынешний гость и не думал уходить, впрочем, дверь открывать тоже не спешил. Гомерик дважды повторил «Войдите же, наконец!», на что ответа никакого не получил. Быть может, балуются соседские ребятишки? Дверь в дверь с его квартирой жила семья плотника Бернхарда, в которой по самым разным источникам насчитывалось до дюжины детей. Все, как на подбор, лопоухие и чумазые. Гомерику не единожды приходилось иметь дело с их проказами, чаще всего ограничивающимися безобидными дразнилками их собственного сочинения. И каждая высмеивала его низкий рост. Прислушавшись, сыщик все же сделал вывод, что за дверью не сорванцы. Те наверняка бы выдали свое присутствие смешком, сопеньем или приглушенным шиканьем друг на дружку.

- Послушайте, уважаемый, - обратился Гомерик к стучавшему. Он решил беседовать с ним, как с мужчиной, потому как не был уверен в обратном. Если выяснится, что стучала женщина, она вряд ли обидится подобному обращению, другое дело – мужчина. Частенько средь представителей мужского пола попадаются существа обидчивые, перед которыми бывает довольно трудно извиниться (и это при всем мастерстве Гомерика в науке красноречия). – Кем бы вы ни были, вы ступили на мой порог не случайно. Если все же случилось так, что вы попали сюда не по своей воле или пребывая в беспамятстве, обратите взгляд на табличку, что прибита к двери на высоте ровно 4 футов от земли и прочтите, кем я являюсь и какой профессии принадлежу. Если вы по той или иной причине не можете прочесть, что там начертано, возьму на себя смелость вам представиться. Я Гомерик Август, частный сыщик с двумя лицензиями. Обе выданы компетентными службами городского совета нашего замечательного города. Если у вас ко мне дело, что касается моей деятельности – прошу, смело переступайте порог, оставляйте зонт, пальто и шляпу в прихожей и проходите в гостиную. За чашкой кофе мы все обсудим. Если все же вы попали к моей двери случайно, прошу, немедленно разворачивайтесь и уходите, пока не распугали всех действительно заинтересованных в помощи клиентов.

Договорив, Гомерик отпил из чашки и прислушался: не последует ли ответа от молчаливого гостя? Им стал звук торопливо отдаляющихся шагов. Слова сыщика, по всей видимости, произвели на неизвестного сильное впечатление, и теперь он (или она) был вынужден ретироваться, чтобы прийти в себя или – Гомерик находил это наилучшим исходом – пройти по коридору до лестницы, спуститься вниз и покинуть дом. Выпроваживать нерадивых гостей приходится нечасто, если подобное все же случалось, Гомерик никогда не паниковал. Если некто захочет полезть к нему с кулаками, он применит парочку приемов из бокса, сыщик также недурно владел основами борьбы. Что ни говори, а постоять за себя Гомерик мог. Хоть и предпочитал решать проблемы исключительно словесно, как и подобает воспитанному человеку.

В дверь вновь постучали, на сей раз громко и настойчиво. Гость, не дождавшись, пока Гомерик даст на то дозволение, пересек порог и, громко сопя, затопал в гостиную.

- Вечерочка, сыщик, - прогудел он. На месте Гомерика, признаюсь вам откровенно, я бы испугался до чертиков этого громилы, но тот, надо отдать ему должное, не дрогнул и мускулом.

- Невежливо так врываться, - покачал головой сыщик и предложил занять гостю соседнее кресло.

- Невежливо? Ха! Вечно ты рассуждаешь о приличиях, Гомерик Август!

Верзила плюхнулся в кресло всей тяжестью своего внушительного тела, от чего то жалобно заскрипело, а задние его ножки опасно разъехались в стороны. Здоровяк не обратил на этот пустяк никакого внимания, вместо того подтянул к себе блюдо с бутербродами и отправил в рот один из них целиком.

- С чем пожаловал, Олберик?

- Еще громче можешь называть мое имя? – поморщился верзила. В тот миг, когда грубая физиономия скривилась, изо рта его выпал большой кусок полупережеванного хлебца. Гомерик сделал вид, что не заметил этого. – Валяй, выйди на площадь и выкрикивай его направо и налево, как заправской зазывала. Пусть каждый человек в Найт-тауне знает, что Олберик Фейербах в городе. То-то бобби (полисмены) обрадуются.

- Так чего заявился? – повторил вопрос Гомерик, наблюдая за тем, как в бездонном зеве исполина исчезает еще один бутерброд. Их количество стремительно сокращалось. Сыщик с ужасом осознал, что вскоре придется плестись на кухню и готовить новую порцию закусок.

- Помнишь тот случай с правой ноздрей йотуна? – невнятно проговорил Олберик. Мгновенье назад он заглотил два бутерброда разом и запил прямо из кофейника.

Сыщик вздохнул. Громила всякий раз упоминал эту давнишнюю переделку, когда ему нужна помощь. Помощь зачастую посильная, ставящая под угрозу не только репутацию Гомерика, но и его собственную жизнь.

- Вот что, дружище, мне нужно недельку где-то пожить. Кроме тебя знакомых в Найт-тауне у меня нет. Уточню, знакомых из числа тех. Кому можно довериться. Между прочим, помнишь, как эти самые руки извлекли твою тушку из носа ледяного великана? Я еще посмеялся и сказал: «хорошо, что не из…»

- Гамак в шкафу, на верхней полке, - прервал его Гомерик, заливаясь сливового цвета краской. – Ступай в спальню и не высовывайся, пока не рассветет, не то всех клиентов мне распугаешь. Поговорим после.

- Спасибо, друг, - пробормотал верзила. – Слушай, ты не против, если…

Замявшись, он обвел пальцем блюдо с бутербродами, от коих осталось не больше полудюжина.

- Забирай, - уныло согласился сыщик, великан же наоборот, засиял от радости. Подхватив под мышку драгоценную ношу, он помахал Гомерику свободной лапищей и затопал прочь из гостиной. Сыщику не терпелось выяснить истинную причину его визита, но профессиональная этика обязывала его заняться этим не ранее, чем закончатся приемные часы. Ох уж этот Олберик! Всегда сваливается, как снег на голову, а с ним – неприятности.

Следующий посетитель прибыл только через 40 минут. Гомерик потратил свободное время с пользой, восполнив запас бутербродов и раздобыв, ко всему прочему, коробку кексов с малиновой начинкой – подарок от благодарного клиента, имя которого Гомерик по понятной причине раскрывать не станет.

- Доброй ночи, мистер Фукс, - тепло поприветствовал он визитера, в знак уважения даже поднялся с кресла и оторвал от головы котелок.

- Гомерик, - расплылся в улыбке гость. Ввиду его… кгхм… физиологии она более походила на хищный оскал, нежели на дружескую улыбку, но, уверяю вас, намерения у мистера Фукса самые что ни на есть миролюбивые. Последовав примеру сыщика, он снял свой цилиндр, отчего острый, покрытые ярко-рыжей шерстью уши воспрянули и хищно задрожали на макушке.

- Как поживает ваше семейство? Миссис Фукс с дочерями?

- Не жалуемся, - вновь улыбнулся мистер Фукс, принимая из рук Гомерика чашку с кофе. – Большое спасибо.

- Что привело вас сюда?

Отвечать мистер Фукс не спешил. Он отхлебнул из чашки (на самом деле, запрокинул голову и вылил часть кофе себе в пасть, но говорить так о мистере Фуксе как минимум бестактно, все же, он приятель Гомерика), зажмурился от удовольствия, потом изъял из нагрудного кармашка своего твидового жилета часы в изящном стальном корпусе, сверился с каминными часами Гомерика и покрутил на своих минутную стрелку.

- Отстают, - пояснил он, после чего спрятал часы назад в кармашек. – Миссис Фукс настояла, чтобы я пришел. Прости, Гомерик, если мой визит причиняет тебе какие-то неудобства. Я не хотел тебя беспокоить, но миссис Фукс пригрозила, что заберет детей и уедет к маме в Фоксхолл. Этого я никак допустить не могу, ты же знаешь.

- Все в порядке, мистер Фукс, - ободряюще кивнул Гомерик. – Расскажи, что тебя беспокоит.

- Я… хм… мне… боги, Гомерик, это какой-то кошмар!

На мгновенье мистер Фукс утратил самообладание и визгливо затявкал на своем языке. Секундная слабость, не более. Сыщик благоразумно сделал вид, что увлечен выковыриванием из кекса изюминки – он их терпеть не мог, о чем благодарный клиент, имени которого он раскрывать не намерен, разумеется, знать не мог – и был поглощен этим занятием до тех пор, пока лис не взял себя в руки. Ради этого ему пришлось вскочить с кресла и нервно походить из угла в угол. Надо отдать должное мистеру Фуксу, даже на грани срыва он следил за поведением своего роскошного огненно-белого хвоста, что торчал из разреза на жилете на добрый фут и при каждом маневре мистера Фукса ловко огибал все, чему так или иначе мог быть причинен вред непосредственно им самим или гравитацией при его косвенном содействии.

- Простите… мне так неловко. В последнее время я сам не свой. Еще этот закон о нелюдях… Я взял себя в руки. Теперь можно все спокойно обговорить.

Из сбивчивого, но достаточно емкого рассказа мистера Фукса сыщику удалось узнать причину его прибытия, которая в равной степени является причиной его нынешнего плачевного морального состояния.

- Надвигается зима, Гомерик. Клянусь жизнью, худшая из тех, что мне доводилось видеть. И дело вовсе не в холодах. Если все пойдет так же плохо, боюсь, нам с семьей и впрямь придется перебраться в Фоксхолл, в нору моей дражайшей тещи. Это будет позором, несмываемым пятном на моей репутации. Но о какой репутации я толкую, черт возьми, если речь уже идет о выживании моей семьи?

Голос мистера Фукса дрогнул. Гомерик отреагировал молниеносно: он вскочил с кресла, подошел к буфету и извлек из нижнего шкафчика бутылку виски, после чего вернулся на место и щедро плеснул коричневатой жидкости в чашку гостя. Немного подумал и спрятал бутылку под столик – вдруг еще пригодится.

- Благодарю. Тебе известно, что мою лавку с неделю назад пытались прикрыть?

- Не было известно. Кто?

- Законники, -пожал плечами мистер Фукс. – Таким, как я, нечасто представляются. Знаю только, что с ними были констебли. Питерс, кажется, и тот толстый, с поросячьими глазками.

- Альберт Гросс, - подсказал сыщик. – Малоприятный тип.

- Верно, - кивнул лис и машинально потер левую щеку, на которой даже сквозь густой рыжий мех проступали лиловые отметины, причиненные, без сомнений, полицейской дубинкой. – Требовали лицензию. Якобы, по новому закону нелюди не имеют права держать лавку и вообще иметь собственное дело. Но ведь закон вступает в силу только с 5 октября, верно? Да и, кажется, его черновик помещали в «Вестник Ларнака» с месяц назад, там ничего подобного сказано не было. Получается, меня пытались выжить из собственной лавки незаконно? Мне пришлось выложить кругленькую сумму за выдуманный штраф, только чтобы они убрались. Полагаю, после они отправились в магазинчик сладостей, которым заправляет Нисса. С тех пор табличка «закрыто» с его двери не снимается ни днем, ни ночью. Наступают темные времена, Гомерик. Ни один лис в городе не может чувствовать себя в безопасности понимаешь? Не говоря уж о прочих. Я пробирался сюда безлюдными улочками и все равно ощущал н своей шкуре злобные взгляды.

- Быть может, закон изменят поправками, - предположил сыщик и замолчал, увидев кислую ухмылку мистера Фукса.

- Дело не только в нем. По правде, я пришел сюда не жаловаться на притеснения. Мне нужна… нужна помощь, Гомерик. Накануне утром я возвращался с ночной игры в бридж, в клубе «Увертюра». Путь домой лежал через мою мясную лавку, для того мне нужно было сделать значительный крюк, обычно я хожу другой дорогой, но сегодня (хм… уже вчера, - поправился мистер Фукс, сверившись с нагрудными часами) решил пройти там. Словно чувствовал что-то неладное. В общем, Гомерик, меня ограбили. Стащили все подчистую, включая набор ножей и то мясо, что было непригодным к продаже и назначалось собакам. Сняли даже медные ручки с входной двери и табличку с названием лавки.

- Хочешь, чтобы я нашел негодяев?

Вопрос был неуместен, сыщик понял это слишком поздно. Ущемленное без того достоинство мистера Фукса упало ниже некуда, он вновь вскочил и принялся нервно расхаживать по комнате.

- Я не могу пойти к законникам, - бормотал он так, словно беседовал сам с собой, никак не с Гомериком. – Что если они замешаны в этом бесчестном деле? У меня семья, ее надо кормить… Чем прикажете кормить семью, если меня обобрали до нитки? У меня три дочери, Гомерик, последнее, чего я им желаю – познать нужду. Если случится так, что в один черный день им придется голодать, я не выдержу. Закон о нелюдях – истинное зло, неприкрытое и торжествующее. Как городской совет вообще пошел на такое? Найт-таун и прежде не был безопасным районом, а теперь… Если не возвратить мое имущество, вскоре и впрямь придется перебираться в Фоксхолл, в сырую и темную нору моей тещи, чтобы после до конца дней терпеть ее язвительные уколы.

- Я помогу, - решился прервать его монолог сыщик.

Мистер Фукс замер. Хвост его распушился до невероятных объемов, так, что стало очевидно его скрытое до этого момента уродство – вместо аккуратного кончика он имел грубый, покрытый розовой рубцовой кожей обрубок.

- Если бы ты только знал, Гомерик, как трудно мне было отыскать сюда путь, - прошептал лис. – Зная, что ты непременно вызовешься мне помочь даже в том случае, если у меня не хватит смелости попросить. Хуже всего то, что я не могу отказать, ведь отчаянно нуждаюсь в твоей помощи. Презираю себя за собственное бессилие.

- Не стоит, мой друг. У меня лицензия на сыскную деятельность, помните? Должен же я как-то ее использовать.

Мистер Фукс повернул к нему голову и улыбнулся. В глазах его, некогда ярко-желтых, а теперь медово-коричневых, сверкнули озорные искры.

- Насколько мне известно, у тебя две лицензии.

- Угу. Я забегу к вам сегодня, мистер Фукс, в девятом часу утра.

- Я приготовлю королевский завтрак к твоему приходу. Единственное, Гомерик… Вряд ли у меня сейчас отыщется достаточная сумма, чтобы оплатить твои услуги.

- Ерунда, - махнул рукой сыщик. – деньги интересуют меня в последнюю очередь. Лучшей оплатой, мистер Фукс, будет открытие на мое имя кредитного счета в вашей лавке. В том случае, разумеется, если расследование завершится успехом.

- Все что угодно, мой друг! Все что угодно.

Мистер Фукс покинул квартиру в четверть второго, предусмотрительно одолжив у сыщика зонт.

- Собираются тучи, - пояснил он свою просьбу. – Шерсть начинает подниматься при приближении дождя и загодя становится влажной. Порой я завидую людям, ведь вам, насколько мне известно, не нужно беспокоиться о состоянии своего меха.

- Может, и так. Но я бы многое отдал за способность предугадывать погоду, - усмехнулся Гомерик и вышел в коридор, чтобы проводить лиса. Это было не слишком-то профессионально с его стороны, но на сей раз сыщик решил отступить от своего строгого кодекса, чтобы оказать приятелю посильную поддержку. – Будьте аккуратны на улице.

Мистер Фукс улыбнулся и ничего не ответил. По всей видимости, личная безопасность в свете произошедшей трагедии беспокоила его менее всего.

Стоило лису скрыться из виду, как Гомерик ощутил смертельную усталость. Все потому, что выпито недостаточное количество кофе, - решил он и возвратился в гостиную. Но не успел он добраться до кресла, как в дверь вновь постучали. Вернулся мистер Фукс? Гомерик, подумав, тут же отмел эту мысль. Стук совершенно не походил на тот, с которым явился рыжий гость, а был один-в-один, как тот, первый, раздавшийся ровно в полночь. На сей раз любопытство вынудило сыщика выйти в прихожую. Не очень профессионально приветствовать посетителя средь обувниц и подставок для зонтов, но раз отступив от заведенного порядка…

- Войдите, - негромко произнес сыщик.

Удивительно, но он вновь не ощущал никаких признаков присутствия за дверью кого-либо, хотя в этот раз был куда ближе. Ни дыхания, ни переминания с ноги на ногу, ни того, что известные шарлатаны величают «аурой» (Гомерик же про себя называл это явление «осязаемым духовным полем», в общем, его он тоже не чувствовал). Зато снова был стук, тихий, ненавязчивый. Визитер словно и не намеревался входить или хотя бы просить на то разрешения, а просто проверял качество двери – выполненной, между прочим, из лучшего вишневого дерева, что можно отыскать в Ларнаке.

- Войдите же, наконец!

Гомерик не терял терпения, нет. Скорее хотел поскорее прекратить этот странный фарс, на который не имел ни желания, ни сил. Может, после выпитой чашечки-другой крепкого бодрящего напитка он и подыграл бы шутнику… впрочем, даже тогда ни за что.

- Я знаю, чего вы добиваетесь. Хотите, чтобы я сам отпер дверь, тем самым нарушив все правила профессиональной этики частного сыщика? Не дождетесь, мистер. Или мэм, или кем бы вы ни были, знайте – со мной эти игры не пройдут. Я вернусь в гостиную прямо сейчас и налью себе кофе. Вам решать, присоединиться ко мне или нет.

Постукивание не прекратилось, когда он заговорил. Оно также не усилилось и не участилось, но осталось ровно таким же, каким и было до того, как Гомерик открыл рот. Сыщику же наоборот, пришлось говорить значительно громче привычного, чтобы перекрыть этот издевательский 9иначе не назовешь) стук.

- Намерены вывести меня из себя? Вынужден признать, вам довольно мастерски удается играть на нервах. Вот только у меня они крепче стальных канатов. Я Гомерик Август, частный сыщик с двумя лицензиями, а это, на минуточку, не пустой звук. Сыщика с двумя лицензиями не так-то просто вывести из себя. Тем более такими жалкими методами. Слышите меня? Не дождетесь!

Гомерик отдышался. Все шло не совсем по плану. Вместо того, чтобы преспокойно убыть в гостиную и позабыть о назойливом стукаче он отчего-то тратить драгоценные силы на крики.

- Совершенно непрофессионально… - пробормотал он. – Соберись, Гомерик…

Решительно развернувшись на каблуках, он в два прыжка добрался до кресла, схватил с блюда надкушенный кекс, поднес было к губам, что-то беззвучно пробурчал (полагаю, проклятия; вслух, разумеется, он такое непотребство проговаривать никак не мог), после чего швырнул кекс обратно на тарелку и вернулся в прихожую. Вряд ли он отдавал отчет своим действиям в тот момент. Когда же разум не без труда возобладал над раздражением, он обнаружил, что стоит у раскрытой и глядит на тощего джентльмена в сером, вытянувшегося, как струна, по ту сторону порога.

- Доброй ночи, мистер Август, - поздоровался тот без участия губ, потому как последние были растянуты в невероятно широкой самодовольной ухмылке. – Позволите мне войти?

Глава 1. О Котле, Лоскутике и немного о бродягах.

Дождь застал мальчонку по имени Лоскутик (именем в общем понимании этого слова и назвать-то нельзя, но иного он не знал, а придумать собственное Лоскутику никогда не приходило в голову) врасплох, в тот миг, когда он, сладко посапывая, преспокойно спал, укутавшись собственным одеялом. Именно собственным, прошу заметить! Подобную роскошь в его кругах не всякий мог позволить. Конечно, Лоскутику не раз и не два предлагали обмен, на худой конец, объединиться – так частенько поступали другие бродяги. Порой под одним одеялом собиралось до четырех человек разом! Папаша Фокус-Покус предлагал в качестве обмена несколько банок тушеных с мясом бобов, давным-давно, естественно, испорченных. Жестяное дно некоторых из них было нещадно погрызено вездесущими крысами, отчего консервы, по заверению старика, не только не утратили какую-либо пищевую ценность, но даже стали куда большим лакомством, нежели были.

- Если крысе приглянулось, то однозначно съедобная вещь, а? – подмигивал он Лоскутику, а сам тянул страшные крючковатые пальцы к его одеяльцу. – Забирай консервы и дай-ка мне эту прелесть. Такое шерстяное и теплое. Наверняка ведь теплое, а?

И вот, когда рука старого фокусника лежит уже на одеяле, и ему ничего не стоит оттянуть его на себя и завладеть – Лоскутику уже и след простыл. Разумеется, вместе с одеялом. В Котле по-другому не выжить, нужно всегда быть начеку.

Котел – не район и даже не улица. Небольшая подворотня в южной части Найт-тауна, там, куда не смеют совать нос бобби. Закон здесь представляло общество Отбросов, членов которого Лоскутик (как и большинство бродяг) никогда не видел и не знал человека, который имел бы с ними дело. Папаша Фокус-Покус как-то обмолвился, что вхож в ряды Отбросов, не это не в счет. Всем известно, что он ужасный брехун. Хуже всего то, что ему приглянулось одеяло Лоскутика, оттого паренек старался держаться от него подальше.

На первый взгляд, Котел представлял из себя узкую щель между брусчаткой и стеной игорного дома. Некогда это был канализационный сток, по причине, неизвестной Лоскутику, отчего-то не выполнявшей своего назначения. Может, самые первые обитатели Котла нарочно его повредили, чтобы здесь поселиться (немножко пролью свет на истину и сообщу, что руководство игорного дома несколько лет назад оборудовало выход в канализацию с другой стороны здания, там, где он требовался более всего; Лоскутик ввиду неосведомленности и юного возраста этого знать не мог).

Несмотря на известную вонь, жилось в Котле неплохо. Лоскутик, во всяком случае, лучшего дома не знал. Единственное, что причиняло ему неудобства, была непогода. Если от ветра его надежно защищало верное одеяльце, с дождем дела обстояли куда хуже. Частенько он просыпался среди ночи промокшим до нитки. Тогда он завидовал Петличке, у которой вместо одеяла была клеенчатая полицейская пелерина с некогда позолоченным, теперь грязно-желтым, воротником. Что ни говори, а от дождя лучшей защиты нет. Иной раз голову мальчика посещала дикая мысль: а не обменяться ли с Петличкой покрывалами? А потом наступала зима, и он радовался, что остался при своем.

На этот раз он проснулся до того, как дождь успел залить его с головой. По правде, это и дождем-то назвать нельзя, скорее мелкой косой рябью, что не мочит, а только раздражает. Впрочем, она была до чертиков холодной, как ее старший товарищ.

Лоскутик огляделся. Он проснулся первым из полудюжины обосновавшихся в подворотне людей. Каждый из бродяг спал, где пришлось: кто-то забрался в широкий ящик из-под специй, коих в достатке в портовой зоне, и плотно задвинул крышку (удача, если раньше там не хранили перец, иначе бедолага ночь напролет будет чихать); Петличка с головой закуталась в свою пелерину, из воротника торчал только ее облупленный, сплошь покрытый оранжевыми крапинками нос; папаша Фокус-Покус спал сидя, уткнувшись носом в драные коленки. Даже во сне его руки беспрестанно двигались, то пытаясь схватить что-то в воздухе, то ощупывая картонку, на которой он теснился. Остальные бродяги беспорядочной однородной массой сгрудились прямо на земле, плотно прижавшись друг к другу, чтобы хоть как-то согреться во сне. Такого замечательного одеяла, как у Лоскутика, ни у кого из них не было.

Дождь усилился. Тяжелые холодные капли, что песчинки, саднили кожу. Нужно было перебираться под землю.

Тем и был хорош Котел. Что сверху – подворотня – лишь навершие, крышка своеобразной кастрюльки. Внизу же кипела подземная жизнь. Бродяги сколачивали братства и заселяли канализационные тоннели, те из них, что не были залиты стоками. Папаша Фокус-Покус рассказывал, что некогда все люди жили под землей.

- На поверхности было опасно, - шептал он на ухо Лоскутику одной новогодней ночью. – Не было ни домов, ни брусчатки, ни самого Ларнака. На месте города была ледяная пустошь, что простиралась на многие мили от океана до тех гор, о которых я когда-то рассказывал. И были ледяные великаны. Видел когда-нибудь таких, парень? А вот мне приходилось. Ноги как печные трубы литейного завода, руки как разлапистые ветви лохматых елок, на каждой – минимум по дюжине пальцев! Вздохнет такая громадина, так явится снежная буря, а коль ему вздумается чихнуть, так настоящий ураган, что сметет все живое на пути! Оттого и жили люди под землей. Туда ледяное дыхание и ярость йотунов не проникала. Под Ларнаком сотни и сотни тоннелей, настоящий город, только без солнечного света. Даже мне известны не все входы в те катакомбы, может статься так, что ведут они куда глубже, чем следует знать такому простофиле, как ты. Однажды… о, однажды наступит такая зима, что нам придется вернуться под землю. На сей раз – навеки. Когда придут ледяные великаны, все живое вымрет, и в Ларнаке воцарится вечный холод.

Папаша Фокус-Покус рассказывал только скверные истории. Особенно живописно-жуткими они становились, когда старик напивался самогона собственного производства. Иногда эти истории Лоскутику нравились, но чаще (чем старше он становился, тем чаще) – нет. Все-таки папаша Фокус- Покус старый брехун, положивший глаз на его одеяло.

Лоскутик упаковал свои пожитки в холщовый рюкзачок и туго перевязал бечевкой. Вещей у него было всего-ничего: помимо того, что уже было на нем, одеяло из овечьего пуха, вязаная шапочка, жестяные миска с ложкой и почти не поношенный свитер, который ему удалось заполучить в крайний визит на благотворительную ярмарку. На подобных мероприятиях сердобольные горожане раздают консервированные бобы и ту одежду, которая им была ни к чему, а вот бродягам, несомненно, пригодилась бы. На следующей такой ярмарке Лоскутик рассчитывал разжиться парой крепких башмаков. Те, что он сейчас носил, давно умоляли о починке, все, что мог предложить им паренек – перевязать веревкой в наиболее прохудившихся местах.

Закинув рюкзак за плечо, мальчик огляделся и вновь убедился, что все спят. После подошел к ржавой решетке в основании стены и поднял невидимый до этого момента люк за чугунную ручку. Потайная дверь, едва слышно скрипнув, отворилась, и Лоскутику открылся спуск вниз, в самое сердце Котла. Проход туда дозволялся не всякому. Ни к чему были лишние рты (и лишние носы, поглощающие бесценный воздух). Даже в самые морозные дни под землей было тепло, почему – Лоскутик не знал. Объяснение этому наверняка нашлось бы у папаши Фокуса-Покуса. Тому, к слову, спуск вниз настрого запрещен, что служило веским доказательством того, что на его слова полагаться было нельзя.

Лестница ходила ходуном и страшно скрипела, когда Лоскутик по ней спускался. Некоторые ступени рассыпались в ржавую труху, одно неверное движение – и ты кубарем скатишься вниз. Сильно повезет, если при падении не сломаешь себе лодыжку или какую другую не менее важную часть тела. Лоскутик был прекрасно осведомлен, в каких местах не достает перекладин, оттого спуск дался ему легко.

- Пароль.

Из мрака показалась абсолютно белая рука с тускло горевшей лампой. Может, это просто игра тени и света, но Лоскутик отчего-то был уверен, что охранник был бледен из-за десятилетий безвылазной жизни под землей. Были в Котле те, кто не выбирался наружу никогда, с момента рождения. Умирали, так и не увидев солнца. Лоскутик находил это ужасным, но местные привыкли. Под землей было все, что им нужно: тепло и безопасность. Еду, одежду и прочее для них добывали такие, как Лоскутик.

- Бесхвостая крыса.

В свете масляной лампы показалась желтозубая ухмылка, и привратник посторонился. Проходя мимо, Лоскутик старался глядеть себе под ноги. От улыбки фонарщика ему было не по себе.

Пробираясь по тоннелю, мальчик втягивал голову в плечи, хотя большой необходимости в том не было – строители заботливо расширили его до 6,5 футов в высоту, тогда как в Лоскутике было только 6. Коридор был длинный, с округлыми стенами, сплошь покрытыми плесенью, а кое-где той слизью, без которой не обходится ни одна канализация на свете. Раньше Лоскутик зажимал себе нос – до того жуткий здесь стоял смрад, а потом как-то свыкся. Вонь – не самое худшее, с чем ему приходилось сталкиваться ежедневно.

Коридор уходил немного влево, а затем вправо и резко вниз. Не так круто, как первый спуск, но все равно лучше было старательно глядеть под ноги, потому как каждая скользкая, поросшая многолетним зеленоватым налетом ступенька норовила выскользнуть из-под ног. Там, пару десятков шагов ниже, и начинался Котел.

Сколько таких убежищ по городу Лоскутик не знал. Ему рассказывали об одном таком под рынком Найт-тауна, но сам он там ни разу не бывал. Гулять же по тоннелям было категорически запрещено. Все, что было доступно взгляду – длинный прямой коридор с произраставшими из потолка белесыми, излучавшими слабое свечение кристаллами, да расходившиеся в стороны от центрального прохода небольшие блоки-комнатки, заселенные бродягами. Заправляла здесь всем одноглазая Хильда, и Лоскутик направлялся к ней.

Обитатели Котла спали, что неудивительно: было два часа пополуночи. Лоскутик шагал осторожно, ступая с носка на пятку, чтобы ненароком никого не разбудить. Были и те, кто бодрствовал. Стайка ребятишек одного с Лоскутиком возраста (или чуть старше) сгрудилась у очага в дальнем конце коридора.

- Проснись и пой, мелюзга, - пробасил крепыш в теплом твидовом пальто явно с чужого плеча. Рукава нелепо топорщились на его чересчур широких предплечьях, а верхние пуговицы не застегивались вовсе. Отто - так звали паренька – было почти 15, и он являлся самым старшим в группе. И самым сильным (Лоскутик был выше на целую голову, но это большого значение не имеет, при его-то худобе). – Хильда говорит, я сегодня старший. Значит, я раздаю задания. Отправляйся к ратуше и…

- Хильда просила меня зайти к ней лично, - без тени страха перебил его Лоскутик, хоть и, если говорить начистоту, немного опасался Отто и его скверного нрава.

- Она спит, - квадратная челюсть старшего беспризорника заходила из стороны в сторону, а по краям вздулись желваки. – Велено никого к ней не пускать.

- Лоскутику можно, - встряла пепельноволосая девчушка по имени Ангелика. Она выглядывала из-за спины Отто и сверкала в свете очага крупными серыми, цвета канализационных стен, глазами.

- Я сказал – нельзя, - упорствовал крепыш. Кажется, только Лоскутик обратил внимание на то, как упитанное лицо Отто залило краской. Он, несомненно, хотел отстоять свой авторитет, и Лоскутик вовсе не был бы против, не будь у него прямого распоряжения от Хильды. Если бы не это обстоятельство, он с радостью бы подчинился, но увы. Слово Хильды закон для каждого обитателя Котла, это было хорошо известно и Отто. Каким бы упрямцем он ни был.

- Расступись! – повелел крепыш своей шайке, и тень удовлетворения проскользнула по его широкому лицу – хоть в чем-то он мог воспользоваться дарованной ему властью.

Хильда жила отдельно в роскошном (по подземным меркам) помещении за крепкой, чуть покосившейся дверью. Не всякий мог похвастаться тем, что бывал в комнате Хильды. Сам Лоскутик удостоился такой чести лишь однажды, да и то бывал – громко сказано. Так, украдкой подглядел с порога. Увиденное тогда ему очень понравилось: стены чистые, пусть и местами облупленные; кое-где висели непристойные картинки, при взгляде на которые Лоскутик смущался и принимался старательно изучать великолепный ворсистый ковер, что устилал пол от стенки до стенки. По такому ковру было откровенным кощунством ступать в таких башмаках, как у него, еще более недопустимо – ходить босиком. Кровати одноглазая Хильда предпочитала гамак, что был подвешен к самому потолку на толстые стальные крюки. Гамак – не лучшая постель (во всяком случае, по мнению Лоскутика), но куда удобнее холодной жесткой брусчатки там, на поверхности.

Хильда спала. В помещении стояла кромешная темнота, у мальчика не было ни фонаря, ни спичек, чтобы ее осветить. Он был бы и рад оставить дверь приоткрытой, чтобы хоть что-то видеть, но Хильда не любила, когда кто-то подслушивает ее разговоры. А за порогом нынче столпилась целая толпа беспризорников, которые так и норовили заглянуть внутрь хоть одним глазком. Лоскутику ничего другого не оставалось, как захлопнуть за собой дверь поплотнее и полностью раствориться во мраке.

- Госпожа Хильда?

Отчего-то он говорил шепотом. Имел место быть, вероятно, детский трепет перед неизвестностью, коей темнота, по сути, и является. Никогда не знаешь, что в ней таится, верно? Может, ничего, а может, нечто жуткое, леденящее кровь и невероятно опасное. В этом вся соль – в неведении. Оно дает фантазии разгуляться по полной. Достаточно одного шороха, хруста валежника под ногами, постукивания веточки по окну твоей спальни, и вот ты уже вообразил себе чудовище, от которого будешь улепетывать со всех ног.

Ответом на зов Лоскутика был легкий скрип гамачных веревок. Несомненно, Хильда была в комнате. Спала или просто отдыхала в своей не самой удобной, по мнению мальчика, постели.

- Госпожа Хильда, это Лоскутик, - набравшись смелости, повторил он. Ему было не по себе от густой тишины, что, подобно меду, стекала по стенам и потолку, заполняя собой всю комнату. – Я пришел, как вы и просили – до рассвета. Если хотите, могу вернуться позже.

Слова его повисли в воздухе, а затем бесследно растворились в темноте. Не дождавшись ответа, Лоскутик хотел было уйти и уже схватился за ручку двери, как его остановил хриплый, совсем не похожий на женский, голос:

- Не вздумай ее открывать, парень, если еще намерен попасть ко мне в банду.

Хильда, как можно убедиться, не спала. Если и спала, то уже проснулась. Лоскутик покорно повернулся и уставился в точку, в которой по всем признакам находилась сейчас Хильда.

- Доброй ночи, - неуверенно прошептал он.

- Иди нахрен.

Хильда не в духе, – решил Лоскутик. Хотя ни в каком другом настроении он ее никогда не видел. Быть может, это ее обычное состояние?

Чиркнула спичка. Во мраке она ослепительно засияла, как полярная звезда. Мальчику даже пришлось на миг зажмуриться, чтобы ненароком не ослепнуть. Огонек проплыл по воздуху несколько дюймов и бесследно исчез. Вскоре комнату заполнил смолистый горьковатый запах. Хильда курила опиум, пристрастилась к этому в детстве, в том возрасте, в котором сейчас был сам Лоскутик, с тем лишь отличием, что он опиум не употреблял.

- Почему один?

- Вы приказали явиться одному, - пробормотал паренек, отмахиваясь от одурманивающих от дурманящих паров.

- Хм, верно, - задумчиво протянула Хильда. В момент следующей затяжки лицо ее окутало красное, едва заметное свечение. В стеклянной поверхности небольшого шарика мутно зеленого цвета, вставленного в пустое отверстие, в котором полагалось находиться левому глазу, отразилась одинокая долговязая фигурка Лоскутика. – Значит, слушай. Погоди, часы у тебя есть?

Сперва паренек помотал головой, потом сообразил, что Хильда вряд ли разглядела во мраке его жест и ответил «Нет».

- Лови.

Что-то тяжелое и металлическое плюхнулось на ковер рядом с носками его башмаков. Быстро, пока Хильда не обратила внимание на его оплошность, Лоскутик наклонился и успел обнаружить находку до того, как трубка осветила комнату в следующий раз. По тому, как предмет лежал в руке, мальчик догадался, что это карманные часы. Из тех, что полагалось носить на солидной серебряной цепочке, другой конец который крепится к специальному кармашку на выходном сюртуке. Доставать их полагалось только в те моменты, когда хочется узнать время, но в основном ради того, чтобы покрасоваться перед приятелями. Вот Петличка обзавидуется! А папаша Фокус-Покус непременно захочет обменять их на свои тухлые бобы.

- Не обольщайся, даю только на время, - остудила его восторг Хильда. – Вернешь завтра, когда прибудешь с отчетом. А теперь слушай. На рассвете по Хедлессу промчится экипаж. Ровно в 03:00 он остановится у дверей игорного дома и будет стоять только три минуты. В 03:03 он укатит прочь, но до того времени ты, парень, должен стоять у него на задних подножках. Не бойся извозчика, он человек осведомленный, если и заметит тебя, виду не подаст. В 03:30 экипаж пересечет рынок Найт-тауна и свернет на Джанк-стрит, в швейный район. Там простоит около двадцати минут, тут тебе нужно быть начеку: туда-сюда будут сновать рабочие, нельзя попадаться им на глаза. Уяснил? В 03:50 экипаж отправится дальше и где-то в половине пятого прибудет в порт. Тебе вновь придется схорониться до тех пор, пока тамошние рабочие не выгрузят доставленные ящики и не переправят их на судно. После этого извозчик ненадолго отлучится и вернется с упитанным господином (неприятный тип, должна тебя предупредить, и очень боязливый; боязливые – народ внимательный, не попадись ему на глаза, парень). У него в руках будет небольшой полосатый саквояж, скорее всего пристегнутый цепочкой к его кисти. Извозчик сопроводит толстяка к двери экипажа, и в тот момент, как он поставит ногу на ступеньку, ты должен выскочить из укрытия и сделать все, чтобы толстяк оказался на земле, а саквояж – раскрылся. Насколько я осведомлена, замка на нем нет, а крепления ручек нехитрые. Не пытайся забрать его – цепочка прочная, да и толстяк завопит от боли, чем привлечет ненужное внимание. Извозчик тайно будет оказывать тебе поддержку, но только до тех пор, пока не сбегутся рабочие. Тут-то и останется только что уносить ноги. И тем лучше для тебя, если к тому моменту ты добудешь то, зачем был отправлен.

- Что я должен забрать? – рискнул задать вопрос Лоскутик и сразу осекся – вдруг Хильде не понравится то, что он ее перебил? Тогда точно не видать ему никакого дела, а обещанное место в банде достанется Отто или еще кому другому. Но, к счастью, женщина не обратила внимания на смороженную им глупость. Она взяла небольшую передышку, чтобы что-то отхлебнуть (вряд ли это вода, - решил Лоскутик; что именно он, по понятной причине, разглядеть не мог, лишь почувствовал, как к горькому запаху опиума примешался другой, жженого сахара или патоки) и раздуть тлевший в трубке уголек. Лоскутик завороженно глядел на то, как красное свечение гуляет по ее белому, испещренному морщинами лицу, тонким бесцветным губам и прищуренным глазам: один – голубой – неотрывно глядел на него, словно без труда различал в той кромешной темноте, что царила в помещении; другой, цвета бутылочного стекла и, вероятно, из него же и вырезанный, старательно отражал дурманящий дымок, а с ним словно и все мысли мальчика.

- В саквояже, - медленно начала Хильда после нескольких основательных затяжек. – Будут деньги. Около 200 марок в новеньких, только что отпечатанных купюрах. Банкноты переписаны, не вздумай позариться на них, малыш. Если они будут украдены, каждый котелок (тот же полисмен), каждый торгаш в Найт-тауне будет об этом знать этим же утром. Не бери их для себя, ни уж тем более для меня. Нас интересуют не деньги, а небольшой металлический футляр в форме полумесяца. Будь уверен, его ни с чем не спутать. К футляру прилагается записная книжка, подбитая красным бархатом, если не сумеешь ее добыть – не страшно, но лучше бы собрать весь комплект. Как только искомое имущество будет при тебе – беги без оглядки. Петляй, что косой, меж контейнеров и флигелей, прячься в темных углах или хоронись среди лодок, которых там, в порту, предостаточно. Сделай все, чтобы уйти от погони – а она будет, даже не сомневайся. И твое счастье, если в ней будут участвовать только толстяк и портовые трудяги. Не жди подмоги от извозчика. Как только вещицы будут у тебя, его роль завершится. Не вздумай также потом возвращаться на то место, где остался экипаж – его, стоит тебе уйти от погони, и след простынет. Отправляйся сразу на рынок, иди только по неосвещенным улочкам и в оба глаза гляди по сторонам. Ровно в 06:30 в южной части рынка объявится мой человек. Его ты сможешь опознать по мятой треуголке и повязке на правой руке темно-красного цвета. Увидишь такого, немедленно обратись к нему со следующими словами: «В этом городе светит когда-нибудь чертово солнце?». Он должен ответить» «Только по чертовым праздникам, малыш». Запомни пароль слово-в-слово. Если ответ на твой вопрос будет хоть немного изменен – уноси ноги. Если же человек в треуголке все скажет правильно, передай ему свою добычу и скройся в толпе. С той минуты твоя работа будет выполнена. Буду ждать тебя здесь, в 09:00, с подробным отчетом. Не оплошай, парень. От этого дела зависит, попадешь ты в банду или нет.

Хильда замолчала, и молчание это длилось долго. Лоскутик переминался с ноги на ногу до тех пор, пока не сообразил, что пауза эта была назначена для того, чтобы он мог уточнить детали операции.

- Что касается оплаты… - начал он и прервался, внутренне весь сжавшись – не сочтет ли Хильда его слова откровенной наглостью?

- Какой еще оплаты? – удивилась женщина (чего, собственно, и следовало ожидать). – Разве вступления в мою команду тебе мало? Ну ты наглец, малыш. Знаешь что, а пригласи-ка сюда Отто. Он уж будет куда исполнительней тебя и уже то, что я даю ему поручение, сочтет за щедрую плату.

- Я не для себя! – воскликнул Лоскутик и поразился тому, как громко прозвучал его голос. – Простите, госпожа. Там, наверху, моя младшая сестренка, Петличка. Она болеет, и скоро зима. Если начнется лихорадка, то…

- Она подохнет, - прервала его Хильда, особенно не церемонясь в выражениях. – Здесь живут только члены банды. Твоя сестра – какая от нее мне польза? Тем более от больной. Не зли меня, малыш, разговор окончен. Ты мне нравишься, но не думай, что можешь этим пользоваться. Попробуешь еще раз надавить на жалость – вышвырну вас обоих из Котла. Ступай. Займись порученной работой. Экипаж остановится у игорного дома ровно в 03:00, ни минутой позже. Не прозевай. И да, малец – не заглядывай в ящики. Ничего хорошего это тебе не сулит, поверь. Пошел прочь.

Лоскутик, не вымолвив на прощание ни слова, толкнул дверь и выскочил из заполненной дурманом комнаты. Жестокие слова Хильды застряли у него в голове, он был так ими поглощен, что, минуя толпу беспризорников, невольно расталкивал их, при этом и сам ударялся то коленкой, то плечом. Крепыш в пальто сверлил его полным зависти и злобы взглядом. Он намеренно широко расставил ноги и замер на пути у Лоскутика. На счастье последнего, тело его отчего-то решило вильнуть в сторону, и он благополучно обошел Отто.

«Если я вернусь с успехом, она точно меня выслушает,» - думал Лоскутик, когда карабкался по холодным ступенькам вверх, к люку. Вопреки надеждам, дождь по его возвращению на поверхность не только не прекратился, но и значительно усилился, превратившись в настоящий ливень. Лоскутик легонько ткнул петличку на прощание пальцем в нос, проверил лямки своего рюкзачка и, крепко зажав в кулаке часы, побежал ко входу в игорный дом. До прибытия экипажа оставалось всего пятнадцать минут.

Глава 2. О любви Гомерика к спорту и нелюбви к вторникам.

Гомерик предложил гостю кофе, но тот отказался.

- Кофе глубокой ночью, мистер Август? – не переставая вымученно улыбаться, переспросил Джентльмен-в-сером (имя свое называть он отказался, потому сыщик решил про себя называть его именно так). – Нет уж, увольте. Потом глаз не сомкну.

По просьбе Гомерика они прошли в гостиную. Двигался гость невероятно легко и воздушно, как если бы совершенно ничего не весил, что, впрочем, неудивительно – при его-то поразительной худобе. Джентльмен-в-сером был на три головы выше Гомерика, и при переходе из прихожей в гостиную ему пришлось сильно склониться. Снимать свой серый, выполненный из грубого войлока, цилиндр, он отчего-то отказался. У всякого свои причуды, - решил Гомерик. Он и сам ходил по квартире в домашнем халате и котелке.

Несмотря на легкость движений, шагал Джентльмен-в-сером весьма нескладно. Ноги его при ходьбе сгибались только в коленном суставе, и он потешно выкидывал носок вперед, подобно гарцующему по арене жеребцу. За руками улыбчивого гостя и вовсе было невозможно наблюдать, не покатываясь при этом со смеху (Гомерик, как мы помним, обладал великолепным самообладанием, и потому не дернул даже уголком губ). Тощие, что плети, конечности, то одновременно вскидывались, достигая полей цилиндра, то безвольно повисали вдоль туловища, чтобы затем повторить действие снова и снова. Руки, по-видимому, не сильно заботились о том, что они двигаются совершенно не в такт ногам, как, впрочем, не было до того дела самому Джентльмену-в-сером.

- Должен заметить, у вас довольно уютно. Дорого обходится аренда?

Нескладный человек разместился в том кресле, которое ранее занимал Гомерик. Из вежливости тот не стал возражать и вместо того, чтобы сесть напротив, отошел к камину и принялся ворочать угли чугунной кочергой.

- Что привело вас сюда, мистер?

- Полагаете, лучше приступить сразу к делу? – продолжая улыбаться, поинтересовался гость. – Уважаю людей с деловой хваткой. Признаюсь, меня и самого коробит от приводящих бесед – эдакого рудимента речи, без которых образованный и прилично воспитанный человек прекрасно может обойтись. Порой, впрочем, и в них возникает надобность, верно? Особенно если собеседник не занят едой или, к примеру, не выкуривает папиросу. Согласитесь, куда труднее поддерживать диалог с человеком сосредоточенным, тем, кто ни на миг не отвлекается от собеседника, соответственно, не дает отвлечься и вам. А ведь порой это крайне необходимо! Например, при поиске аргументом или замечаний. Для того, чтобы отдохнуть от навязчивого собеседника, в конце концов!

Джентльмен-в-сером говорил много, быстро и с явным удовольствием. В речи его не было ни единого дефекта или неверно расставленных ударений, что не то, чтобы сбивало с толку… представлялось чем-то искусственным, вымученным, как и его натянутая улыбка. Может, он иностранец? – предположил Гомерик. Иные из них чересчур усердствую в изучении языка. Разглагольствуя, Джентльмен-в-сером слегка покачивался в кресле, не как прочие, головой или даже шеей, но всем своим нескладным туловищем. Оно словно стремилось сложиться, как перочинный нож, но силой воли Джентльмена-в-сером удерживалось в нынешнем положении.

- Мой наниматель шлет вам небольшой презент, - вновь заговорил гость, когда Гомерик поставил кочергу в специальную тумбу и уселся в кресло. – В знак его благосклонности и с надеждой на то, что наши деловые отношение начнутся с хорошего тона.

В мгновенье ока на столике между кофейником и коробкой с кексами очутился конверт из серо-голубой непрозрачной бумаги. С минуту Гомерик его разглядывал, пытаясь сообразить, каким неведомым образом он там образовался. Ни на миг сыщик не терял из виду таинственного визитера, на зрение и реакцию ему жаловаться еще не приходилось. Конверт словно образовался прямо из воздуха! Или Джентльмен-в-сером обладал невероятным, не в пример Гомерику, проворством.

- Прошу прощения, - мягко извинился сыщик. – Но я не принимаю запечатанные конверты. Особенно из рук незнакомцев.

- Понимаю. Профессиональная этика?

- Скорее беспокойство за собственную безопасность. Вдруг там яд?

- Мне неизвестны виды яда, способные содержаться в таком тонком конверте, - покачал головой (вместе с ней из стороны в сторону заходило все его тело) Джентльмен-в-сером.

- Может, и так. Но что если яд нанесен прямо на письмо?

- Я же не заразился, - заметил гость.

- У вас может быть выработан иммунитет!

- Хотите, я лично его вскрою? – предложил Джентльмен-в-сером. Разговор явно его забавлял, хотя серые глаза оставались безжизненно холодными, как и прежде.

- Будьте любезны.

Гость внимательно посмотрел на Гомерика, а потом расхохотался, и смех тот был до безобразия фальшив хотя бы потому, что уголки его рта, растянутые в неживой улыбке, не сдвинулись с места ни на йоту.

- Можете считать это проверкой на чистоплотность, - объяснил он сыщику свой возмутительный приступ веселья. – И вы ее прошли, будьте уверены. Мой наниматель хотел убедиться в том, что вы… как это говориться… неподкупны.

Конверт исчез со столика так же стремительно, как и появился.

- Мне не совсем ясно, куда вы клоните, мистер. Ни разу за всю карьеру частного сыщика я не давал поводов для сомнений в моей чистоплотности. И методах работы. Знаете ли, у меня две…

- Лицензии, - кивнул Джентльмен-в-сером. – Мы об этом прекрасно осведомлены. На осуществление частной сыскной деятельности в пределах Ларнака и его окрестностей, подписана председателем городского совета, господином Агидиусом Лэнгом и выдана вам лет эдак… пять назад? Другая же, насколько мне известно, значится за подписью члена городского совета по вопросам нелюдей госпожой Самантой Зитрих и появилась у вас чуть больше двух месяцев назад. Вы счастливчик, мистер Август. По моим сведениям, лишь один частный сыщик в нашем городе облагает таким широким профилем, и это вы.

Джентльмен-в-сером без предупреждения вскочил со своего места и вплотную приблизился к Гомерику. От него разило подмокшим войлоком (неудивительно, ведь на улице был дождь) и чем-то травянистым. Хм, неужели он любитель иной раз побаловаться гашишем? Гомерик знал этот запах не понаслышке и мог со всей уверенностью заявить, что от Джентльмена-в-сером пахло не им. Чем же? Загадка.

- Мой наниматель хочет с вами работать, - заговорил Джентльмен-в-сером прямо в ухо Гомерику. Неприятное, должно быть, ощущение. Сыщик попытался отстраниться, но собеседник добрался до него вновь без особых усилий, стоило ему только чуть податься тощим туловищем вперед. – Дело…хм…весьма щепетильное. Сейчас я не могу выдать вам всех подробностей, ведь мы, насколько я могу судить, в квартире не одни. Намекну лишь, что при успешном его завершении (в том случае, если вы, само собой, изволите за него взяться) вам будет обеспечена всяческая поддержка на самом высоком уровне. До тех пор, пока вы лояльны моему нанимателю. Не торопитесь с ответом, мистер Август. Вижу, вы настроены скептически – пока что. Мой наниматель готов встретиться с вами в обед, в ресторане «Красный карп», что на углу Фрок и Джанк-стрит. Если решитесь явиться, оденьтесь как можно менее броско. Мой наниматель будет там инкогнито, лишнее внимание ему ни к чему. Не глупите, мистер Август. Эта встреча – ваш счастливый пропуск. Не лишайте себя его из-за недальновидной упрямости.

Джентльмен-в-сером выпрямился, едва не зацепив цилиндром потолочную балку, и замер, продолжая нелепо улыбаться. Гомерику не нравилось все в этом человеке, начиная с его платья, заканчивая этой улыбкой, напоминавшую ему застывшую маску мертвеца. Что-то подсказывало сыщику, что этот персонаж, равно как и навязываемая им встреча с таинственным нанимателем, не сулит ему ничего хорошего.

- Я согласен, - после недолгих раздумий ответил Гомерик. – Сегодня в полдень, ресторан «Красный карп», швейный район. Я буду там. А теперь попрошу вас покинуть мое жилище.

- До скорой встречи, мистер Август, - попрощался Джентльмен-в-сером и, развернувшись, проплясал своей чуднОй походкой к выходу. Едва дверь за ним захлопнулась, Гомерик вздохнул с облегчением и позволил себе ослабить поясок на халате. Он предположил, что на сегодня поток посетителей иссяк, и интуиция его не обманула.

***

Ровно в 04:00 Гомерик Август сменил домашний халат на трико ядовито-желтого цвета и приступил к зарядке. Упражняться так рано – не лучшая затея, особенно после бессонной ночи, но Гомерик привык. По его внутренним часам сейчас было послеобеденное время – лучшее, по его мнению, для занятия спортом.

Для начала он хорошенько растянул каждую группу мышц поочередно, начиная с шеи. Разминке он уделял много внимания, в часовой тренировке добрая половина уходила только на нее. Особенно тщательно сыщик потрудился над мышцами спины и ног – укрепил их всевозможными махами и выпадами, - ведь впереди предстояла сложная работа со штангой.

К культуризму Гомерик пристрастился в колледже. Он рос щуплым малоподвижным парнишкой с хроническим кашлем и периодическими болями в шее.

- Займитесь-ка спортом, юноша, - посоветовал ему терапевт, державший маленький врачебный кабинет при том учебном заведении. – Все ваши болезни исключительно от ничегонеделанья.

Учился Гомерик, к слову, на факультете серпентологии, хотя змей ненавидел всей душой. Образование его к нашей истории никакого отношения не имеет, просто примите эту информацию, как небольшой познавательный факт.

Врач был прав: стоило Гомерику вступить в клуб тяжелой атлетики и прозаниматься там около полугода, как все недуги пропали без следа. Ему нравилась работа со штангой. Чувство превосходства над снарядом, превышающего его собственный вес в два, а то и в три раза, опьяняло, давало уверенность в собственных силах даже в черные дни. Гомерик не занялся культуризмом профессионально и даже ни разу не побывал на соревнованиях колледжа. Он тренировался исключительно для себя, скромно, без напускных вскриков на взятии большого веса и поигрывании мышцами на публике. Для него спорт был еще и наукой о сдержанности.

Гомерик подошел к плотно завешенному зеленой гардиной окну и откинул массивную крышку сундука, что стоял ровно под ним. Извлек гриф, зажимы для дисков и, собственно, сами диски: 4 штуки по 46 фунтов каждый. Для начала. Гомерик продолжил разминку, на этот раз, с пустым грифом. Сделал несколько подъемом на бицепс, жим над головой и завершил все классической тягой с пола. Затем собрал штангу и занял позу атлета, широко расставив ноги и выпятив грудь. Глубоко вдохнул и – рывок! – резкий выдох, в момент которого штанга взмыла вверх и замерла на выпрямленных руках. Гомерик зажмурился от удовольствия, до того слаженно сейчас работало все его тело. Он сравнил себя с механизмом, сложным донельзя, но в момент работы стремительным и эффективным. Приятное чувство. Оп! Штанга ударилась о пол с возмущенным звоном и покатилась было к сундуку, но Гомерик победно прижал ее ступней.

Через три минуты обязательного отдыха (он сверялся с каминными часами и схватился за рукоять грифа секунда в секунду положенного времени) Гомерик выполнил еще один рывок, а за ним, еще через три минуты, завершающий. От нагрузки атлет слегка вспотел, потому, забравшись на сундук, приоткрыл оконную створку. С улицы потянуло свежестью и самую малость – дождливой сыростью. За окном бушевал настоящий ливень, к счастью, неспособный проникнуть в квартиру то ли оттого, что лил в другом направлении, то ли благодаря защитному козырьку, который предусмотрительный Шульц, домовладелец, наказал установить в каждой квартире еще с год назад.

Вы наверняка подумали- ну что за свинство греметь железками в пятом часу утра! Поверьте, Гомерик Август не из тех, кто пакостит соседям. До того, как заселиться в эту квартирку, он познакомился с каждым, кому его ранние тренировки могли помешать. Так, к примеру, квартира снизу пустует уже третий год. По левую сторону (если встать предварительно лицом к окну) проживает миссис Шульц, полуглухая матушка домовладельца. Ей грохот штанги если и слышен, то вряд ли отличим от стука колес по брусчатке или свиста закипающего чайника. По правую руку проживал молодой человек по имени Вальдемар – не то студент, не то писатель, может, поэт, или все разом. Свои увлечения он тщательно скрывал. Иногда во время ночного бдения Гомерик слышал, как за стеной торопливо скрипит ручка, и время от времени рвется на мелкие кусочки писчая бумага. Несмотря на нелюдимость, он создавал впечатление приятного, весьма отзывчивого молодого человека. При первой встрече он заверил Гомерика, что его никоим образом не побеспокоит ни один, даже самый пугающий звук из квартиры сыщика. Что касается квартиры на третьем этаже – ее обитателей Гомерик никогда не видел, хоть и догадывался, что там кто-то проживает. Быть может, частный гость Шульца. Или его любовница? Важно то, что никто и никогда за то время, что он здесь проживал, не спускался с третьего этажа и не делал ему замечание касательно грохота штанги в промежутке с четырех до пяти утра.

Этим утром все же отыскался один недовольный, о существовании которого Гомерик напрочь позабыл.

- Эй! Имей совесть, мелюзга! Тут человек, между прочим, отдохнуть пытается!

Олберик горланил совсем не как человек, нуждающийся в отдыхе. Голос его был возмутительно бодр, словно за те пару часов, что он спал (говоря откровенно – храпел и гудел, как сотня паровых двигателей), успел получить такой заряд бодрости, что Гомерику оставалось только завидовать. Последний, к слову, не обратил на его выкрик никакого внимания. Он добавил на каждую сторону штанги еще по 45 фунтов, крепко накрутил зажимы и приступил к следующему упражнению: становой тяге. Гомерику оно нравилось больше прочих. Был в тяге какой-то шарм. Простое с виду – на деле невероятно сложное, требующее всей твоей концентрации, упражнение. Одно неверно выполненное движение, одна промашка, и потом весь день ходишь так, словно кол проглотил. А то и вовсе сляжешь на неделю, если повредишь спину или – что много хуже – голеностопный сустав. К счастью, сегодня обошлось без травм. Ровно в 05:00 Гомерик убрал снаряды в сундук, защелкнул замок и отправился на кухню: греть воду для ванны.

Важнейшее мероприятие после хорошей тренировки – водные процедуры. Они закрепляют успех и помогают уставшим мышцам расслабиться и прийти в тонус. У Гомерика был собственный рецепт купания. Для него требовалось подготовить три кувшина с водой, один с горячей, другой с холодной и третий с едва теплой. Их содержимое в последовательности, приведенной выше, надлежало опрокинуть на себя. Здоровье и бодрость духа будут на пике, можете не сомневаться. После обливания можно понежиться в соляной ванне, которые Гомерик очень любил. Но так как у него было много планов на это утро, решил перенести эту процедуру на другой день.

Каминные часы показывали 05:35, когда сыщик принялся за завтрак, бесхитростный, но довольно плотный: яйцо всмятку, четыре тоста с апельсиновым джемом, горстка жареного миндаля и две чашки сладкого кофе повышенной крепости. Гомерик хотел пригласить к завтраку сварливого верзилу, что захватил его спальню, но, хорошенько поразмыслив, отказался от этой затеи. Впереди предстоял насыщенный день (между прочим, с 08:00 и до обеда ему полагался дневной сон, без которого сыщик, как правило, за работу не брался), и он не хотел начинать его с беседы о проблемах Олберика.

После завтрака Гомерик прибрался в гостиной и тщательно вымыл всю посуду. Забрал почту из ящика, что был прибит прямо к двери его квартиры чуть ниже таблички с именем, и долго читал газеты, письма и рекламные буклеты. То, что не представляло никакой ценности, он мелко измельчал и помещал в специальный ящичек для порченных бумаг – пригодится для растопки камина. Письма, «Вестник Ларнака», «Новости троллей», «Лисий хвост» и рекламка о прибытии в город бродячего цирка отправились в органайзер. Удовлетворенный порядком за рабочим столом, Гомерик встал и… нет, так не пойдет. Я ведь совершенно ничего не поведал вам об устройстве его жилища, что заменяет ему кабинет и прочее. Прошу прощения, я должен был сделать это много раньше (может, даже раньше знакомства с самим Гомериком Августом). Позвольте исправиться!

В квартире сыщика не было ничего лишнего, по мнению некоторых завсегдатаев, не хватало здесь и кое-чего совершенно необходимого. Гостевой спальни, к примеру. Вы наверняка удивитесь, но не было в жилище Гомерика ни особого шкафчика с трофеями, отсылающими к побежденных злодеям и громким делам, ни плакатов WANTED и прочей атрибутики сыскной деятельности. Гомерик терпеть ненавидел хранить подобные вещи дома – для того у него был оборудован небольшой склад, до которого было рукой подать. Там хранились всякие полезные для работы штуковины. О них мы поговорим в другой раз.

Помимо гостиной, прихожей и спальни, о которых вам уже известно, в квартирке была еще одна комната, отведенная под кухню, ванну и столовую одновременно. Из прихожей, сплошь уставленную тумбами для обуви, зонтовницами и вешалками для верхней одежды, можно было попасть и в гостиную, и на кухню одновременно. В спальню вела дверца, врезанная в стену у камина. В ее отполированную поверхность был вбит медный гвоздь, на который Гомерик повесил портрет своего папаши, ныне покойного Вернера Кронбергера (не обращайте внимание на некоторое различие в фамилиях, родство их подтверждалось поразительным сходством черт лица и комплекции; Гомерик Август – рабочий псевдоним нашего героя, который прилепился к нему настолько прочно, что он и сам с трудом вспомнит сейчас свое настоящее имя; из ныне живущих его помнит, разве что, родная тетушка сыщика, Кастилия Кронбергер, живущая в пригороде; правда, с ней Гомерик не виделся больше 10 лет; к слову, у сыщика есть занятная теория важности подбора правильного имени для успеха в сыскной деятельности, и к ней мы еще вернемся). Большой любви к отцу Гомерик не питал, а протрет его хранил, чтобы напоминать себе, каким человеком ему не следует становиться ни в коем случае.

Наблюдательный читатель наверняка обратил внимание на то, что в списке комнат нет рабочего кабинета. Смею заверить - он существует. Кабинетом в прямом смысле этого слова его назвать нельзя. Так, стол, стул и небольшой книжный шкафчик, расставленные рядом со спортивным инвентарем таким образом, чтобы Гомерик мог, по необходимости, наблюдать через окно, что происходит на другой стороне улицы. Работа частного сыщика обязывает быть всегда начеку, даже в самые безмятежные дни. Есть в квартире Гомерика и кое-что еще, объект, который я не имею права раскрывать без особой надобности. Знайте лишь, что в этой истории он примет небольшую, но важную в критический момент роль.

На часах значилось 06:30, когда Гомерик, облачившись в теплый плащ, неизменный котелок и перчатки, прихватил под мышку трость, искусно вырезанную из красного дерева (в ее навершии был спрятан секретный механизм, высвобождавший клинок длиною не более фута, из тех, что способны выручить в черный час, когда иные способы самозащиты исчерпаны), небольшой желтый саквояж с нужными человеку его дела инструментами и покинул квартиру. Дверь он запер на все три замка и тщательно проверил их на прочность. Разумеется, он не позабыл об Олберике. На случай, если здоровяк проголодается, он оставил ему нетронутые бутерброды, которые приготовил ночью. Если Олберик вознамерится покинуть квартиру, то может отыскать комплект запасных ключей на столике у камина. Гомерик перестраховался и приколол к двери спальни записку с подробными инструкциями касательно всех возможных неожиданностей, которые могли приключиться в течение дня. Само собой, в ней предугадывалась вероятность того, что Гомерик сегодня по той или иной причине не сможет вернуться домой. Как никак был вторник, а по вторникам даже самые обыденные явления имели дурное свойство происходить так, как от них совсем не ожидаешь.

Как вы могли заметить, наш герой терпеть не мог вторники. Мало того, имел все основания полагать вторник – худшим днем недели. Если приключалась какая-то напасть, а Гомерик ввиду чрезвычайно занятости терялся во времени, то почти безошибочно можно было определить, что неприятность свалилась на него во вторник. Можно поднять его на смех и назвать суеверным – милости прошу, вот только самому Гомерику бывает не до смеха. Каждый третий (а то и второй!) вторник с ним случалось несчастье. Неделю назад он утратил любимый зонт в искусном сафьяновом оплете, который, как и многие другие вещи, достался ему от благодарного клиента и был дорог ему как память о славных деньках. Я уж молчу о том, что ни один здравомыслящий житель Ларнака не выходит из дому без этого исключительно полезного в дождливую осеннюю пору предмета. Во вторник двухнедельной давности сыщик внезапно слег с температурой и провалялся в постели три дня, мучаемый жаром и непрерывным кашлем. Если бы не посильная помощь миссис Шульц, он бы провел в кровати куда больше времени, а даже те три дня ничегонеделания – непозволительная роскошь при его-то работе. Частный сыщик, чтоб вы знали, обязан быть в курсе всех вещей, творящихся на его улице, районе и во всем городе в целом. Иначе какой в нем прок? Собственно, именно затем Гомерик покинул свою квартиру этим утром - впитать все сплетни и слухи до того, как город окончательно сбросит сонные оковы.

Когда сыщик вышел на улицу, дождя уже не было (что было подозрительно гладким началом для вторника, но то ли еще будет?), образовавшиеся на брусчатке дождевые потоки с недовольным бурчанием стекали через решетки прямиком в канализацию. Еще каких-то несколько часов и от обширных луж не останется и следа. Утро было свежим и почти не пасмурным, несмотря на бушевавший недавно ливень. Тучи, затянувшие небо над Ларнаком, медленно расходились, освобождая небосвод по-сентябрьски холодному, но яркому солнцу.

Гомерик сверился с часами, что ловко выхватил из нагрудного кармашка. 06:35. Лучшего времени для прогулки и придумать было нельзя.

Сыщик проживал на улице Красной бригантины. Смею предположить, что такое название оно носило из-за близости к порту. Река – Айсвотер - протекала всего в двух кварталах от дома Гомерика, и порой такое соседство играло с ним злую шутку: гудки пароходов будили его средь бела дня (что для большинства людей равносильно глубокой ночи), а скрежет подъемных механизмов и остервенелые крики рабочих сводили с ума. Гомерик и рад бы сменить место жительства, но больно привлекательной была рента. Сыскать такое замечательное жилище по умеренной цене практически невозможно, даже в Найт-тауне. Вторым и по степени значимости равносильным первому фактором было удобство. Здесь, в припортовой зоне, было все, что требовалось Гомерику для эффективной работы, а именно сеть осведомителей (пусть и не такая обширная, как хотелось бы, впрочем, сыщик усердно работал в эту сторону), доступ ко всем районам Ларнака, в том числе, и тем, что по ту сторону реки; ну и, конечно, рыбные магазинчики. Рыбку Гомерик очень любил и употреблял в пищу не менее трех раз в неделю.

Сыщик, задорно постукивая тростью, пересек улицу. По пути случился неприятный инцидент: буквально в дюйме от его носа с бешеным стуком пронесся экипаж.

- Смотри по сторонам, чудак! – прокричал ему извозчик, даже не удосужившись сбавить ход. Ему в тон одобрительно протрубил паровой двигатель. Будет неверным говорить, что Гомерик испугался, однако сердце его стало биться чаще, а настроение упало да добрую четверть. Всегда сыщется личность, способная, пусть и не по собственной воле, подпортить твой день. И чаще, чем в другие дни недели, это происходит во вторник.

Гомерик, к слову, направлялся к своему складу, который был совсем рядом – в подвальном помещении бакалейной лавки, принадлежавшей его хорошему знакомому, мистеру Тапперту. Некогда Гомерик помог ему уличить супругу в неверности. Услуга не бог весть какая, казалось бы, но отчего-то бакалейщик счел себя безмерно обязанным сыщику и милостиво позволил (если не сказать – настоял) ему хранить рабочий инвентарь в своем подвальчике. Ключи от склада были только у Гомерика, само собой. Хоть мистер Тапперт и числился его приятелем, допускать его к тайнам профессии он никак не мог.

Бакалея открывалась в 08:00, но это не страшно – у Гомерика был ключ и от входной двери. Впрочем, попасть в подвал этим утром ему было не суждено, поскольку у входа его ожидала очередная вторничная неприятность.

- Не спится, мистер Август?

Альберт Гросс расплылся в самодовольной ухмылке и почти любовно погладил полицейскую дубинку, которую держал так, словно с минуты на минуту намеревался пустить в ход. Грузный полисмен был облачен в темно-синюю шинель по погоде и клеенчатую пелерину того же цвета. Ремешок его форменной каски, не имея возможности удержаться ни за один из бесчисленных подбородков Гросса, забавно болтался где-то в районе его нижней губы и при разговоре то и дело норовил угодить в рот, чем решительно причинял неудобства хотя бы тем, что Гроссу время от времени приходилось выходить из образа внушающего трепет служителя закона и извлекать из непомерно широкого рта кожаную полоску.

- Лавка откроется только через один час и двадцать минут, - заметил полисмен после того, как они обменялись кивками. Скажете: не слишком-то дружелюбно, учитывая то, что полицейскому и частному сыщику полагается быть если не друзьями, то товарищами в борьбе с преступностью уж наверняка. Боюсь, тот, кто рассуждает подобным образом, плохо знает Альберта Гросса. Во всяком случае, не с той стороны, с какой его знает Гомерик. – Решили занять очередь?

- Сегодня обещали завезти маринованные огурчики, - с готовностью парировал сыщик, не без удовольствия наблюдая за тем, как ехидная ухмылка сползает с лица полисмена. – Могу взять и на вашу долю, господин сержант. Скажите только, к какому часу вам их доставить.

Лицо Гросса побагровело, а шея, и без того едва помещающаяся в высокий ворот мундира, раздулась до размеров праздничной индюшки.

- Не нужны мне ваши огурцы, мистер, - ответил он через некоторое время, которое, по всей видимости, потратил на преодоление желания съездить Гомерику по лицу дубинкой.

— Вот как! Что ж, в таком случае, и я от них откажусь. Крайний раз они отдавали явной горчинкой. Пожалуй, стоит об этом уведомить мистера Тапперта. Пусть сменит поставщика или примет еще какие меры. А впрочем, будьте здоровы.

Гомерик приподнял котелок на прощанье (не слишком высоко, чтобы Гросс ненароком не нашел его жест без шуток дружелюбным) и намеревался было, обогнув толстяка, отправиться дальше по своим надобностям, но наткнулся на как бы невзначай выставленную дубинку.

- Что вы себе позволяете, господин сержант? – возмутился сыщик.

- Не играйте со мной, - прищурив поросячьи глазки – к слову, абсолютно бесцветные – предупредил Гросс. – Чтоб вы знали – вы у меня на крючке. Ну, может, не совсем, но очень к тому близки. Чем вы промышляете здесь, в своем тайном подвальчике? Вопрос времени, когда мистер Тапперт подаст на вас жалобу и тогда… ох, будьте уверены, мистер Август, я буду в числе первых, кто взломает дверь, сколько бы запоров на ней не было, и выведу вас на чистую воду.

— Вот как? С нетерпением жду этого часа, господин констебль.

- Сер-р-р-жант, - сквозь стиснутые зубы выдавил Гросс.

- Прошу прощения! Верно, господин сержант. Знаете, я не силен в системе званий. Мне, как человеку далекому от полицейской службы, простительна подобная оплошность, ведь так, господин сержант?

Гросс машинально провел рукой по правому плечу, на котором были нашиты три посеребренные полоски, выгнутые углом. Гомерик, вынужден признать, нарочно задел его за живое. Поверьте, будь на месте Гросса добропорядочный полисмен, сыщик и не подумал бы над ним измываться. Другое дело – Альберт Гросс. Порядочность ему виделась только в ночных кошмарах, в этом у вас еще будет возможность убедиться.

- Повторюсь, не играйте со мной. На той неделе городской совет подготовил новый закон. В начале октября он вступит в силу. С нетерпением жду этого события, мистер Август, ведь тогда у меня появится больше возможностей поймать вас за проворачиванием какого-нибудь грязного дельца.

- Закон о нелюдях полагаю?

- Официальное его наименование «О правах не антропоморфных горожан и об обязательном учете оных лиц».

- И какое отношение он имеет ко мне?

- Напрямую – никакого, - поджал губу Гросс, тем самым совершив фатальную ошибку – ремешок его пикельхауба, только того и ждавший, стремительно достиг рта, миновал его, как что-то малозначительное, и щелкнул по красному вздернутому носу сержанта.

- Ай! Черт побери!

- Не выражайтесь, господин сержант, - понизив тон, укорил его Гомерик. – Какой пример вы подаете общественности?

Рука с дубинкой взмыла было в воздух, но оборвала движение на полпути. Сыщик, к слову, был уже готов к удару, потому чуть подался назад, широко расставив ноги, трость же наоборот, выставил вперед.

- Как я уже сказал, в начале октября вступит в силу новый закон, - стальным голосом продолжил Гросс. К его чести, ему достало самообладания взять себя в руки и не совершить того, что добропорядочный служитель закона никогда не сделал. – Вас напрямую он не коснется, мистер Август. А вот ваша лицензия будет под большим вопросом. Я лично буду рапортовать в городской совет касательно ее аннулирования. В том случае, разумеется, если вы дадите мне такой повод. Хотя, о чем это я. Когда отсутствие лицензии вас останавливало?

- К чему вы клоните, Гросс?

Толстяк наклонился и посмотрел в глаза сыщику. От сержанта разило свиными колбасками и дешевым жевательным табаком.

- Я многое знаю о ваших темных делишках, мистер Август. Будь у нас возможность поговорить с глазу на глаз в более укромном месте…

- Хотите сыграть в криббедж? – перебил его Гомерик. В голосе его не было и тени испуга.

- Простите?

Гросс выпрямился и недоуменно уставился на сыщика.

- Доброго вам утра, господин сержант.

Решительно кивнув на прощанье, Гомерик подхватил трость под мышку и направился в сторону порта. Увы, на склад этим утром ему не пробраться, но он ничуть не расстроился и тем более не удивился – для вторничного утра такой подвох вполне обычен.

Глава 3. Ателье «Лучшие костюмы братьев Фюрстенберг» и господин Фюрстенберг собственной персоной.

Ливень промочил Лоскутика насквозь еще до того, как он дождался прибытия экипажа. Впрочем, это обстоятельство и то, что его скромные пожитки наверняка тоже оказались подмочены (оставить их в подворотне он не мог, иначе еще до его возвращения папаша Фокус-Покус наложил бы на них свои жадные руки) беспокоило его меньше всего. Множество вопросов роилось в его встревоженном сознании, а ответов на них он решительно не имел.

Что за сверхважная добыча в том футляре? Почему одноглазую Хильду не заботят деньги? А если он запрыгнет не на тот экипаж? Или попадется? Петличку тогда точно вышвырнут из Котла. Суровый закон бродяжьей жизни: кто не приносит пользу, должен покинуть убежище. Банда Хильды обворовывает простофиль на рынке. Те безымянные, что нашли себе пристанище в подворотне, промышляли милостыней и имели некоторый успех в этом деле. Даже папаша Фокус-Покус – бесполезнейший по мнению Лоскутика обитатель Котла – имел навыки, полезные их общине. Банда Хильды очень ценила его самогон, потому подкармливала время от времени солониной и прочими вкусностями, например, лимонными леденцами. Лоскутик знал об этом, хоть и помалкивал. Нередко по ночам он просыпался от того, что старик с чавканьем поедал очередное лакомство, стараясь расправиться с ним до того, как проснутся товарищи по спальному месту. Делиться с ними он не считал нужным. Если же находился отчаянный, что попросит у него часть пищи, папаша Фокус-Покус немедленно приходил в ярость.

- Научись жить своим умом, паршивец! – вопил он и корчил всякие гримасы. Непосвященный наблюдатель, верно, немедленно бы принял его сторону. Приступ ядовитой жадности со стороны и в самом деле походить на гнев того, у кого пытаются отнять последнее, а затаенную злобу в узких морщинистых глазах за отчаянную мольбу. Даже трясущиеся, облаченные в беспалые вязаные перчатки руки выдали бы постороннему страх лишиться единственного пропитания за день, уж никак не трусливую жадность человека, что никогда и ничем не делился с ближним и всей душой страшится понести за это заслуженную кару. Что не говори, а папаша Фокус-Покус – довольно неприятный тип. Самый неприятный из тех, кого знал Лоскутик. И одеяло его здесь совсем не при чем.

Мальчик вздрогнул и отринул захватившие его разум мысли, после чего взглянул на часы. 03:06! Неужели он прозевал экипаж? Подняв глаза (для начала он тщательно протер их от обильно стекающих с волос дождевых капель), Лоскутик обнаружил перед собой кипящее от ярости лицо усатого извозчика. Мужчина нервно скручивал пальцами руль экипажа и сверлил его взглядом. Сколько времени он здесь уже простоял? Почему не окликнул Лоскутика? Видать, в его задачи это не входило. Медлить и дальше было никак нельзя – мальчик обошел повозку и взялся за ручку багажного отделения, сам же вскочил на специальную подножку, такую, на которых имеют обыкновение тайком кататься дворовые ребятишки или слуги влиятельных господ в более процветающих районах города. Едва Лоскутик успел более-менее удобно устроиться, труба экипажа выпустила столп пара, и они сорвались с места. Гнал извозчик так, словно спасался от погони, а не то и сам кого преследовал. Управлял он мастерски, ничего не скажешь: любой поворот, самое малозначимое препятствие он обходил играючи, даже не сбавляя скорости. И это все на скользкой от дождя брусчатке! Иной раз мальчику закрадывалась в голову мысль, что усатый и не думает о его, Лоскутика, безопасности. Не зазевайся он, может, извозчик был бы куда аккуратнее. Теперь-то наверняка он так гнал, чтобы поспеть в срок. Или просто был зол на незадачливого соучастника?

Стуча ободьями и ревя двигателем, на всех порах мчал покрытый черным брезентом экипаж по ночному Найт-тауну. Первое время Лоскутик еще пытался следить за дорогой. Считал улочки, бесконечные повороты и объезды в тех местах, где экипажу было не проскочить меж тесно прилипших друг к дружке домов. Вскоре, однако, он бросил эту пустую затею и сосредоточил все силы на том, чтобы удержаться на подножке, которая так и норовила выскользнуть из-под ног. Руки, к слову, он перестал чувствовать еще в первые минуты поездки и теперь боялся, что онемевшие от ледяного дождя пальцы самопроизвольно разожмутся, и он в ту же секунду свалится вниз. В том, что извозчик и не подумает остановиться, чтобы подобрать его, Лоскутик не сомневался.

По пути им попадалось мало прохожих. Извозчик наверняка намеренно выбирал безлюдные улочки. Всякий раз, как им навстречу маячил одинокий тускло-желтый огонек полицейского фонаря, экипаж вилял в сторону и оказывался на другой стороне дороги, а то и вовсе исчезал в переулках. Ни один свисток не прервал их бешеный марш.

Через некоторое (по мнению мальчика, невероятно долгое) время экипаж, сбавив ход, затормозил на Джанк-стрит, около непримечательного швейного ателье с потрепанной вывеской. Лоскутик сверился с часами - 03:30. Стало быть, уложились в срок, напрасно он всю дорогу нервничал и переживал, что они безнадежно опоздают.

Раньше Лоскутику доводилось бывать в Швейном районе лишь дважды. Бродяжек здесь не жалуют, да они, собственно, сюда и не рвутся. Какой, скажите на милость, в этом смысл, если в паре шагов отсюда рынок? Там не в пример больше возможностей чем-то поживиться, нежели здесь, у скупых (оттого, что мало что сами имеют) ткачей и портных. Лоскутик на себе не испытывал, но слышал от других душещипательные истории о том, как ремесленники колотят длинными, окованными жестью, линейками попавшихся на воровстве бедолаг. И поделом, - думал про себя Лоскутик. Только болван станет красть в Швейном районе. Чем здесь можно разжиться? Разве что обрезками тканей, с которыми и податься некуда. Хорошие полотна и готовые платья портные хорошо стерегут. Прячут в сундуки и кладовые за прочные засовы. Тогда как совсем рядом, на рынке, лавочники выставляют эти же вещи на всеобщее обозрение – кради не хочу!

На вывеске ателье, напротив которого остановился экипаж, значилось «Лучшие костюмы братьев Фюрстенберг». Что за братья Фюрстенберг и какие костюмы они пошивают Лоскутик, само собой, не знал, а если бы и знал, вряд ли придал бы значение – к его важному заданию они отношения не имели.

Извозчик, распахнув дверь, дважды нажал на клаксон. Противный хлюпающий звук шаром прокатился по узкой улочке и захлебнулся у торговых павильонов со всяческими увеселительными штуками: тиром, сладкой ватой, будкой для поцелуев и прочим. Там, собственно, и начинался рынок Найт-тауна. От гудков Лоскутик вздрогнул и вдруг вспомнил, что ему следовало схорониться до того, как начнется погрузка. Вариантов было немного (правильно с моей стороны будет уточнить – таких, что пришли в голову напуганному, замерзшему и промокшему до нитки мальчишке). Он уже склонялся к тому, чтобы, ухватившись за обшивку, вскарабкаться на крышу кэба, когда тело против его воли упало наземь и, подобно ужу, скользнуло под экипаж. О том, что подобным трюком он собрал собой всю грязь в радиусе 5 ярдов Лоскутик думал в последнюю очередь. Он просто радовался тому, что под экипажем сыскалось достаточно места, чтобы и он, и его рюкзачок с пожитками смогли полностью поместиться. Спрятался он как нельзя кстати – в тот миг, как его пятки исчезли в безопасной темноте, двери ателье с треском распахнулись, и на пороге возникла объемная фигура.

- Сукин ты сын, Карл! Не мог еще завтра объявиться?!

Гортанный бас оглушил Лоскутика, и, вероятно, не только его. Извозчик, которого окликнули Карлом (потому не вижу препятствий и нам его называть), поморщился и пробурчал в усы какие-то проклятия, вслух же сказал следующее:

- Я прибыл точно в срок, господин Фюрстенберг, ни минутой позже.

- Ни минутой позже? – взревел человек на пороге. – Ни минутой позже, растяпа ты усатый? А должен был явиться еще час назад! Хрен тебе, а не жалованье за эту ночь!

Лоскутик, затаив дыхание, глядел на того, к кому извозчик обратился, как к господину Фюрстенбергу. Таких внушительных во всех смыслах людей прежде ему видеть не приходилось. Он был настоящим великаном, этот господин Фюрстенберг! Чтобы уместиться в крошечном дверном проеме ателье он был вынужден вжать яйцеподобную, покрытую неухоженными соломенного цвета волосами голову в плечи (которые, к слову, в ширину достигали 6 футов, не меньше) и согнуть ноги в коленном суставе. Господин Фюрстенберг был облачен в богатое меховое пальто с позолоченным воротом, которое, хоть и было по размеру, сидело на нем так, словно он вырос из него еще в детстве. В руках – нет, лапищах! – он сжимал огромный, размером с Лоскутика, цилиндр и удивительно тонкую тросточку, разделённую на три части двумя причудливыми шарообразными утолщениями, которые мальчику показались и странными, и смутно знакомыми одновременно. Что-то эта трость напоминала Лоскутику, что именно он сказать не мог. На помощь ему, сам того не ведая, пришел господин Фюрстенберг.

- Нравится? – хвастливо спросил он у Карла. Надо ли говорить, что до того, как Лоскутик сообразил, что обращаются не к нему, сердце его успело трижды уйти в пятки. – Ты наверняка догадался, что это. Только спросить не смеешь. Чтоб ты знал, негодяй, это указательный палец ледяного великана, обработанный наилучшим способом. Вот, гляди!

Господин Фюрстенберг надавил на навершие, и трость с хрустом разломилась в суставах. Еще одним движением руки он заставил ее принять форму буквы «N» и, ухватившись за верхнюю и нижнюю фаланги, как за рукоять лебедки, задорно завертел ею в воздухе.

- Вы ее сломали! – пораженно воскликнул извозчик.

Улыбка мигом слетела с широкой физиономии господина Фюрстенберга.

- Ты болван, Карл. Чего я тебе тут вообще рассказываю? А ну живо за работу! Чертов бездельник.

Раздражение самым скверным образом отразилось на внешности господина Фюрстенберга. Его губы поджались, а меж косматых соломенных бровей пролегла глубокая борозда. Господин Фюрстенберг заметно осунулся, сгорбился и даже – Лоскутик был готов в этом поклясться! – постарел лет на двадцать, превратившись из пышущего здоровьем мужчины чуть больше, чем среднего возраста в глубокого старика, потерявшегося в складках явно великого ему пальто. Преображение испугало не только Лоскутика: не прошло и минуты, как вокруг засновали извозчик и невесть откуда взявшиеся рабочие, все как один, одетые в мешковатые холщовые одежды. Они выносили из ателье длинные узкие ящики и погружали в экипаж, каждое действие их сопровождалось особенной осторожностью, как если бы они переносили фарфор или другое, не менее хрупкое имущество. Господин Фюрстенберг никакого участия в процессе погрузки не принимал, хоть (Лоскутик в этом не сомневался) одного взгляда его было бы достаточно, чтобы и без того расторопные грузчики двигались еще быстрее. Вместо того он вальяжно расхаживал взад-вперед позади экипажа, помахивая тросточкой, которая, к слову, приняла свой первоначальный вид. Лоскутику было немного не по себе, что господин Фюрстенберг был не в поле его зрения, но поделать ничего не мог – попытайся он сменить позу, рисковал быть обнаруженным, что означало бы полный и бесповоротный провал порученного ему задания.

- Что это у нас тут?

Трость господина Фюрстенберга вонзилась в грязь в каких-то трех дюймах от пяток Лоскутика. Боги, неужели его раскрыли?..

- Ага, попалась, маленькая дрянь!

- Что там, господин Фюрстенберг? – запыхающимся от натуги голосом спросил Карл. Воспользовавшись моментом, он бросил тяжеленный ящик наземь, чтобы перевести дух. Его необдуманный поступок не лучшим образом сказался на рабочем, что держал другой конец ноши, благо, он вовремя догадался скинуть его с плеча, иначе рисковал оказаться придавленным.

- Крыса, - коротко ответил господин Фюрстенберг. – Глядите в оба, парни, не подпускайте эту погань к нашему… моему грузу. И… о, боги, чертов ты ублюдок, Карл! Немедленно подними ящик!

Еще до того, как Лоскутик осознал, что его пронесло, господин Фюрстенберг добрался до извозчика и ловко схватил его за ухо.

- Как ты обращаешься с грузом, негодяй, - прошипел старик и приставил к горлу Карла трость, так, словно воображал ее остро отточенной шпагой. – Если товар подпорчен… если в ящик угодила вода, то, клянусь сердца, которого у меня нет, ты поплатишься жизнью, чертов лентяй! Живо за работу! И чтоб даже не заикался о жалованье за этот день, ни гроша не получишь, ни единого жалкого пфеннига!

Извозчик пробормотал слова извинений и поспешил наклониться за грузом, чтобы затем единолично взвалить его себе на плечо. Ухо его увеличилось почти вдвое и даже в полумраке сияло ярко-лиловым цветом. Оставшийся без напарника работник не нашел лучшего занятия, чем плестись следом за Карлом, изредка поправляя ящик, чтобы тот ненароком не упал в грязь снова, вызвав тем самым приступ гнева у господина Фюрстенберга, не то и он сам попадал под раздачу.

Погрузка от силы заняла двадцать минут. Лоскутик из-за боязни лишний раз пошевелиться и не помышлял о том, чтобы взглянуть на часы, и все же отчего-то был уверен, что на тот момент, когда последний ящик был помещен в экипаж, и за ним с треском захлопнулась дверь, миновало ровно четверть часа.

- Отлично, - резюмировал господин Фюрстенберг, осмотрев через залитое дождем окошко раскладку груза. – Три… шесть… двадцать два, отлично! Все на месте и, на удивление, в сохранности. Надеюсь, в таком же виде они доберутся до порта, а, Карл?

- Угу.

- Боюсь, я не смогу присутствовать на выгрузке, - вздохнул господин Фюрстенберг, и по тону его было неочевидно, искреннее его сожаление или нет. – Тем лучше для наших компаньонов. Терпеть не могу англичашек. А ты гляди в оба, Карл. Чтоб не сталось так, что по какой-то удивительной, неизвестной миру причине груз прибыл в порт не в полном комплекте. Ты хорошо меня понял?

- Угу.

- Вот и ладненько! – радостно проревел господин Фюрстенберг и похлопал извозчика по затылку, чем наверняка причинил тому легкое сотрясение мозга. Настроения у владельца причудливой трости заметно поднялось, и вместе с ним произошли необъяснимые метаморфозы в его облике: плечи расправились, натянув до упора меховое пальто, сам же господин Фюрстенберг заметно прибавил в росте и ныне был выше своего изначального состояния (во всяком случае того, в каком его впервые увидел Лоскутик) на добрый фут. Серебряная грива вновь окрасилась в ярко-желтый, неприятный глазу цвет, но более прочего изменились глаза. Сперва из голубых с оранжевыми крапинками они обернулись бледно-серыми, поддетыми бельмом, что, вероятно, говорило о том, что в облике старца господин Фюрстенберг имел некоторые проблемы со зрением. Но сейчас… сейчас они сыпали огненными искрами всякий раз, как он моргал, а в том направлении, куда он обращал взгляд, четко можно было проследить два тонких луча, как если бы вместо глаз господин Фюрстенберг имел два миниатюрных прожекторы, из тех, что размещают на маяках и торговых суднах, коих в порту, куда и направлялся Карл со своим важным грузом, было предостаточно.

Рабочие меж тем исчезли так же незаметно, как и появились. Лоскутика, впрочем, этот момент нисколько не беспокоил или беспокоил куда в меньшей степени, нежели другой, более насущный: как ему незаметно выбраться из экипажа и успеть вскочить на подножки до того, как тот начнет движение? Судорожно прокручивая всевозможные варианты в голое, мальчик огляделся. В самом деле, вокруг не осталось никого, кроме Карла. И господина Фюрстенберга, само собой, который и не думал никуда уходить. Прислонившись могучим плечом к двери ателье, последний насвистывал какую-то приятную мелодию и ловко крутил меж пальцев свою жуткую тросточку.

- Господин Фюрстенберг, я отправляюсь, - сказал Карл, который только что подкинул угля в котел. Двигатель заревел с новой силой и буквально рвался в путь. Если так подумать, во фразе Карла не было никакого смысла, ведь даже болвану было очевидно, что с минуты на минуту он отъезжает, и отсюда могут следовать две вещи: либо Карл и был тем самым болваном, либо его не меньше Лоскутика волновало назойливое присутствие господина Фюрстенберга.

- Поезжай, дружок, - лениво отозвался тот. – Время – деньги, знаешь ли. Причем, мои деньги, а?

Он расхохотался и сменил позу. Теперь он прижимался к двери спиной, на что та, в свою очередь, возмущенно заскрипела, но напор выдержала. Эта сцена окончательно убедила Лоскутика в том, что господин Фюрстенберг не сдвинется с места. По крайней мере до тех пор, пока экипаж не отправится в путь.

- Хм… - проскрипел извозчик, в голове которого, вне всяких сомнений, роились те же мысли, что одолевали мальчика. – Доброго вам утра! – решительно прорычал он, забрался в кабину и надавил на рычаг хода.

Времени на раздумья не оставалось – Лоскутик ухватился за переднюю ось, просунул пятки под заднюю и закрыл глаза в ожидании худшего. Едва он успел приготовиться, как экипаж, выпустив особенно мощную струю пара, сорвался с места. Если бы господин Фюрстенберг вместо того, чтобы наблюдать за пляшущей в руке тросточкой, опустил глаза и поглядел вслед удаляющемуся кэбу, непременно бы увидел, как то и дело на особенно кривых кирпичиках о мостовую бьется холщовый рюкзачок, прикрепленный к спине незадачливого мальчишки-беспризорника. Благо, господин Фюрстенберг был занят тем, чем был занят и не мог уделить внимание подобной мелочи. Дождавшись, пока экипаж скроется в недрах рынка Найт-тауна, он спрятал трость средь складок пальто и скрылся в дверях ателье. Для этого ему пришлось согнуться чуть ли не вдвое, что добавило его хорошему расположению духа щепотку раздражительности. В тот миг, как его настроение омрачилось, среди его соломенных волос заструилась серебряная прядь.

Глава 4. Клей от простуды и шхуна с большим секретом на борту.

В 07:00 Гомерик достиг портовой зоны. Встреча с Альбертом Гроссом оставила горьковатый осадок на небе, который сопровождал его всю дорогу. Ощущение, сравнимое с тем, если бы его заставили проглотить ложку корицы или целую чашку горькой кофейной гущи. Впрочем, редко когда Альберт Гросс своим появлением вызывал у сыщика приятные чувства.

Погода разыгралась не на шутку. Гомерик слишком поздно сообразил, что сегодня из тех сентябрьских деньков, когда осень по неведомой причине уступает в правах своему предшественнику – лету и дает ему волю немного погулять в своих владениях. И оно разгулялось, будьте уверены! Так, что впору было сменить теплый плащ на купальный костюм и отправляться на песчаный берег по ту сторону Айсвотер, что, строго говоря, было бы не слишком профессионально со стороны Гомерика, но вполне бы соответствовало погодным условиям. На счастье сыщика, он никогда не потел, даже в моменты самой напряженной нагрузки или стресса, оттого-то от своего облачения он получал куда меньше дискомфорта, чем мог бы. Окружающим с физиологией повезло куда меньше. Пока Гомерик неспешным прогулочным шагом добирался до портовой зоны, то там, то тут ему встречались мокрые от обильно льющегося со лба пота почтальоны в строгих форменных фуражках с прямым козырьком; торговки зеленью с повязанными на головы зелеными платками, что украдкой обмахивались смастеренными из пучка петрушки веерами; и, наконец, толстые чиновники из портовых конторок в низко посаженных цилиндрах и шерстяных пальто. Пот застилал последним глаза и оттого, порой, некоторые особенно неуклюжие представители их благородной профессии спотыкались на месте и чуть не кубарем катились под ноги Гомерику – только успевай отскакивать. Многих из толпы сыщик знал, еще больше знало его. Что поделать – репутация. Случалось так, что ему приходилось отвлекаться на то, чтобы выслушать жалобу или обращение. Ничего такого, что могло бы по-настоящему его заинтересовать, тем не менее, с каждым просителем он разговаривал вежливо, их вопросам внимал сосредоточенно, чего требовала не только профессиональная этика, но и достойное воспитание Гомерика. По своей воле сыщик совершил остановку только один раз. В узком проулке, на пересечении Красной бригантины и портовой зоны, он замер напротив груды ящиков из-под апельсинов (что нетрудно было опознать, если обратить внимание на этикетки с изображением деревьев с ярко-оранжевыми плодами). На первый взгляд, это была просто свалка никому не нужной тары. Но лишь на первый.

- Апчхи!

- Будь здоров, - немедленно отозвался Гомерик, обращаясь к зияющей пустоте в одном из наиболее непримечательных ящиков.

- Чертов насморк, - глухим голосом, не похожим ни на мужской, ни на женский, отозвался ящик. – Ты ведь знаешь, Гомерик, я терпеть не могу осень!

- Сегодня довольно тепло, - заметил сыщик.

- Пф-ф-ф! жару терпеть не могу в два раза сильнее! Что-то принес для меня? Апчхи!

- Ах, да, - спохватился Гомерик и торопливо расстегнул саквояж. – Вот, держи.

- Швыряй прямо внутрь.

Сыщик прицелился и с небольшим замахом забросил в самую крупную щель ящика приличного размера тюбик со строительным клеем. При этом винтовая крышка ударилась о верхнюю доску и чуть было не испортила всю траекторию полета, но обошлось, и тюбик угодил точно в щель. «неплохо бы поупражняться в метании,» - мысленно озадачил себя Гомерик.

- О, да! Апчхи! Суперстойкий, быстросохнущий. Благодарю, дружище, ты всегда угадываешь, что мне нужно. Апчхи!

- В другой раз закажи микстуру от насморка, - посоветовал Гомерик. – Что новенького на улицах?

Апчхи (будем называть его так, пока не представится возможность узнать его настоящее имя; Гомерик, к слову, ни разу его не упоминал, подозреваю, ему оно тоже неизвестно) отвечать не торопился. Судя по всему, он был серьезно увлечен откручиванием крышечки тюбика. Визгливые звуки неохотного хода жести по резьбе сменились шумным хлюпаньем, с которым простуженный нос всасывает воздух.

- Уф-ф, пробивает на раз! Апчхи! Что ты говорил, мой друг? Ах, верно. Я и думать забыл, зачем ты ко мне заглядываешь. Все дело в том, полагаю, что мне до сих пор невдомек, на кой черт тебе портовые сплетни и пересуды. Апчхи!

- Трудно объяснить, - усмехнулся Гомерик, удобно устроившись на соседнем ящике. То, что его ноги не доставали при этом до земли, нисколько его не смущало, скорее даже веселило. Он болтал в воздухе ботинками и помахивал тросточкой.

- Ах, верно. Профессиональная этика, - фыркнул Апчхи. - Ты слишком серьезно относишься к работе, Гомерик. Иногда нужно давать себе поблажки. Сколько дамочек ты приводил домой в последние годы? Ни одной, я прав?

- Сосредоточимся на сплетнях, хорошо?

- М-м-м… Апчхи! Как скажешь, черт тебя дери. Новостей на самом деле немало, хоть, на мой взгляд, ценности они никакой не имеют. Тебе известна новая портовая байка? О тощем бродяге с масляным фонарем, их тех, которыми оснащают констеблей. Мне о нем рассказывали такелажники из южных доков и старьевщица из лавчонки за углом, старуха Беатрис. Она почти слепа, но готова была поклясться жизнью своего бестолкового сыночка, что на рассвете видела длинную тощую фигуру, скрывающуюся в тумане. Кажется, она мямлила про тот четверг, он брел среди флигелей на причале, а потом растворился в клубах дымки. Грузчики же божились, что столкнулись с бродягой лицом к лицу, и что на плече того (по другим не менее сомнительным источникам – на полях его широкополой шляпы) сидела летучая мышь. Огромная, чтоб ее! Размером со взрослого кота, а то и с таксу! На этой детали мнения рабочих расходятся, Беатрис так и вовсе не видела никаких мышей, ни обычных, ни уж тем более летучих.

- Старушке надо поменьше налегать на бренди. А уж троллям из южных доков точно никак нельзя верить. Они и не такие байки выдумывали ради потехи.

- Тем не менее, истории схожи, не отрицай.

- И чем же? Много ли высоких полисменов (а я уверен, что никто иной с масляным фонарем в рассветный час прогуливаться не станет) в Найт-тауне? Да не счесть! Навскидку могу назвать минимум пятерых. Старушка Беатрис наверняка видела одного из таких, а бренди и туман уже дорисовали картину. А грузчики… Троллям нельзя верить, когда дело касается баек, запомни, друг. Половину из существующих городских легенд выдумали они, и одним богам известно, сколько еще сочинят.

- Хм… думаешь, меня надурили, и никакого фонарщика нет? Апчхи!

- Этого я не говорил, - покачал головой Гомерик. – Поглядим, что о нем скажут завтра, через неделю или месяц. Нужны еще источники. Если он в действительности окажется материальным, из плоти и крови, хотелось бы выяснить, зачем он бродит по пристани и к чему, собственно, ему такой диковинный питомец. Если, - повторюсь, если! – он не выдумка болтливых такелажников. Это самая интересная новость?

- Разумеется, нет, - оскорбился Апчхи. По всей видимости, он еще раз приложился к тюбику, потому как ящик его и те, что были поблизости, включая ящик под Гомериком, заходили ходуном от серии оглушительных чихов.

- Если пройдешь мимо торговых рядов с лососем и тунцом прямо сквозь узкую щелочку между контейнеров с пряностями, то окажешься на 22-ом причале. Там пришвартовано судно с серыми парусами, на том месте, где обычно стоят корабли, прибывшие из Индии. Только вот та шхуна пришла совсем из другого места, и на борту своем не привезла ни специй, ни чая. Местные рабочие ничего о нем не знают, хоть корабль стоит в порту по моим прикидкам вот уже две недели.

- Кому принадлежит судно?

- Флагов нет, если ты об этом. Есть время – прогуляйся и взгляни на него сам. Но будь осторожен – за шхуной пристально наблюдают. Не знаю, кто те люди. Не англичане и уж тем более не местные. Будь начеку, Гомерик. Впрочем, это может быть пустой затеей, и тот корабль всего лишь контрабандистское судно, а то и пиратское.

- Пираты не ходят в наших водах, - покачал головой Гомерик. – Если, конечно, не бояться разбиться о рифы. С начала времен чужаки без нашего на то дозволения не приставали к берегам Ларнака.

- Все меняется, дружище. Совсем другие ветра нынче дуют с океана. Слыхал о новом законе?

- За это утро уже трижды. Тебя он беспокоит?

- Разумеется! – после очередной встряски отозвался Апчхи. – многих беспокоит позиция городского совета. Хм… не уверен, что могу смело назвать себя человеком, а значит, закон коснется и меня.

- Вот как? Поспрашивай кого-нибудь о новом законе, будь так добр. Любая информация – отношение к нему, гонения на нелюдей и прочее – мне бы пригодилась.

- А чего спрашивать? – удивился Апчхи. – Мне и так известно все, что тебе нужно. Не далее, как вчера, арестовали семейство Штреберг.

Настал черед удивляться Гомерику.

- Циркачей? Артистов с ярмарки уродцев? Чем законникам не угодили карлики? Они нелюдью не являются, это всем известно.

- Думаю, ответ тебе сам уже пришел на ум. Люди боятся и ненавидят тех, кто хоть немного не походит на них самих. Насколько мне известно – а у меня информация от надежного источника в 4 полицейском участке Найт-тауна – обвинения им не предъявили. Отец, мать, трое детей и престарелый дядюшка Штреберг сидят за решеткой формально – без причины. По факту, полагаю, в ожидании депортации за пределы Ларнака в тот день, когда закон о нелюдях вступит в силу. Тем самым будет создан прецендент, так нужный властям, и уже через неделю-другую мы сможем наблюдать целую вереницу несчастных, выдворенных из города по решению властей.

- В самом деле творится что-то неладное, - пробормотал сыщик. – Я свяжусь со знакомым юристом. Он человек разумный, пусть и слегка корыстный. Благо, за ним есть небольшой должок. Что еще?

- Про лавку мистера Фукса тебе известно?

- Не было известно до сегодняшней ночи. Мистер Фукс навестил меня сам и попросил о помощи. В подробности вдаваться не вижу большого смысла, лучше скажи, на улицах слышно что-нибудь о том, кто мог его ограбить?

- Тролли грешат на бродяг. Бродяги – на троллей. Разбирайся сам, Гомерик. Апчхи!

- Будь здоров, - ответил ему сыщик и решительно вскочил на ноги. По всей видимости, ничего существенного Апчхи больше поведать не может. В голове Гомерика роилось множество мыслей. Прежде, чем уложиться в упорядоченные соты, они жужжали и хаотично метались от стенки к стенке, как беспокойные пчелы. Нужно проверить судно – наконец, решил Гомерик. Не попрощавшись с Апчхи (которому не было никакого дела до соблюдения приличий, ведь его одолевал очередной приступ чиха), он покинул проулок и отправился прямиком к причалу, нигде не задерживаясь.

***

Это и впрямь была шхуна. Гомерик немного разбирался в кораблях и немедленно приметил, что все паруса, выполненные из грязно-серого льняного полотна, были косыми. Без хитростей, призванных увеличить скорость хода, как это принято у пиратов. Сейчас паруса были спущены, но даже так и с почтительного расстояния Гомерик видел, что они в идеальном состоянии. Быть может, их заменили по прибытию в порт. Что, в таком случае, случилось с прежними? Истрепало штормом?

Причал был удивительно пуст. Помимо шхуны имелись еще две крепкие шлюпки, выкрашенные в синий цвет, да и все. И это в конце сезона, когда корабли из Индии десятками прибывают в Ларнак, доставляя на борту своем чай, зерно и ткани. Иноземные купцы торопятся сбыть груз поскорее, чтобы отплыть домой до наступления холодов. Зима в Ларнаке приходит нежданно, как снег на голову (прошу прощения за это сравнение, но разве не забавно – зима, снег?). случалось, морозы наступали в начале октября, на памяти Гомерика, такое бывало не раз и не два. что привез этот корабль-загадка? Наверняка что-то важное и секретное, иначе зачем бы его хозяевам выкупать целый причал? А он наверняка был выкуплен, иного объяснения, почему он пустует, в то время как прочие 49 заняты, сыщик не находил.

Хоть погода стояла превосходная, здесь, в порту, гулял промозглый ветер. Думается, он бывает здесь и в самый знойный июльский денек. Приносили ли его норвежские торговые суда или то были отголоски былых, темных, покрытых ледяной коркой времен острова – неизвестно. Во всяком случае, Гомерику только теперь выпала возможность порадоваться тому, что он так тепло оделся. В глубине души он был доволен собой и собственной дальновидностью, помешавшей ему в один момент вернуться домой и облачиться во что-то более легкое.

Именно здесь, у 22-го причала, пристань была на удивление безлюдна. А вот в ста ярдах на восток и примерно на том же расстоянии на запад кипела работа: сновали такелажники с ящиками, забитыми снастями и провизией; распалялись в криках вперемешку с изощренными морскими ругательствами на всех языках мира бригадиры; смеялись дети и надрывали глотки торговки рыбой и ромом. Порт жил свое размеренной пестро-пряной жизнью и знать не знавал, что в самом его сердце стоит шхуна, на борту которой таится большая загадка. В существовании последней Гомерик нисколечко не сомневался. Слишком пусто было в округе, те же зеваки, что порой появлялись на загадочном причале, не выглядели обычными прохожими. Они были, скорее всего, наемными соглядатаями. Гомерик побился бы об заклад с кем угодно, что, посмей он подойти к шхуне еще ближе, как его бы под каким-нибудь предлогом окликнули и в лучшем случае попросили бы убраться, пока цел. Проверять, где же находиться эта невидимая запретная линия, ему совершенно не хотелось, оттого, предварительно запомнив все, что здесь увидел, сыщик развернулся и зашагал прочь. В 07:45 Гомерик покинул портовую зону с мыслью, что неплохо было бы попасть все-таки на склад. Мистеру Тапперту, конечно, его визит не доставит большого удовольствия – лавочник не любил, когда его тревожили во время завтрака, когда он имел привычку подбивать смету и попивать крепкий чай из особой чашки с фарфоровой перекладиной, которая назначалась для того, чтобы щегольские усы Тапперта, предмет его гордости (и некоторых тревог, как, например, нижеописанная) не угодили в чашку. Поговаривают, что он пытался застраховать их у всех известных юристов города, и каждый, кто был достаточно неучтив, поднимал его на смех, едва услышав подобное заявление. Ну и разумеется, ни для кого на улице Красной бригантины не секрет, что спит мистер Тапперт в специальной гипсовой маске, изготовленной по слепку его усов, оттого утром на его физиономии при наличии отменного зрения легко можно обнаружить мелкую белую крошку, а то и целые куски гипсовой массы.

- Апчхи!

Гомерик инстинктивно дернулся, но спустя мгновенье сообразил, что звук доносится из знакомого закутка.

- Будь здоров.

- Гомерик? – недоверчиво спросил Апчхи и еще раз встряхнул груду ящиков своим взрывным чихом. – Ты чего вернулся?

- Я и не возвращался. Просто иду мимо.

- Простуда чертова, - пожаловался Апчхи. – Будь неладна эта осень, а? между прочим, хорошо, что вернулся. Окажи любезность – подойди поближе.

Просьба информатора обескуражил Гомерика. Чего ради ему заходить в проулок, если они виделись всего двадцать минут назад? Что могло измениться за столь короткий срок? В то же время причин отказать Апчхи не было. Если Гомерик сошлется на занятость, тот может обидеться и в другой раз не заговорить с ним вовсе. Делать нечего – пришлось вновь погрузиться в полумрак узкого проулка.

- Как ты, приятель? – поинтересовался Гомерик, очутившись ровно в том месте, где и стоял некоторое время назад.

- Знаешь, не жалуюсь. Определенно бывали деньки и получше, впрочем, худших на память приходит на порядок больше. С уверенностью могу заявить, что этот – не из их числа. И все же есть одна деталь, без которой день мог быть еще лучше. Будь любезен, загляни-ка под ящики. Там притаился незваный гость. Мальчишка, судя по габаритам, а по виду – форменный воришка! А запах от него… я многого натерпелся здесь, но такой вони никогда не доводилось терпеть. Полагаю, сейчас он спит, а то и без сознания – черт его разберет. Я, как ты понимаешь, никак не могу его растормошить и прогнать, потому, умоляю, сделай это за меня. Вдруг он окажется тебе чем-нибудь полезен? Апчхи! Помни о вони, мой друг. Советую задержать дыхание.

Вот оно что! Значит, Апчхи решил использовать его, как тупоголового вышибалу, чтобы избавиться от неприятного соседства. Подобным делом Гомерику ранее заниматься не приходилось. Оттого неудивительно, что первой реакцией на просьбу информатора были недоумение и легкое раздражение, которые, впрочем, быстро улетучились, и на их место пришло присущее характеру сыщика любопытство.

- Кто здесь? – позвал он, решив дать возможность незваному гостю обнаружить себя до того, как он примется раскапывать груду мусора (полагаю, именно причиной его промедления выступило как раз-таки нежелание браться за такое нелепое занятие). Ответа не последовало. – В ваших же интересах тотчас покинуть убежище моего приятеля, прав на которое вы не имеете. Если по каким-то неизвестным мне причинам вы не можете этого сделать, советую немедленно их озвучить, пока я не применил силу. Даю вам минуту на раздумье.

Гомерик извлек из нагрудного кармашка часы и принялся терпеливо выжидать заявленную минуту. За отведенный срок не произошло ровным счетом ничего (если не считать за происшествие пять оглушительно-взрывных чиха, которые с проклятьями изверг из себя Апчхи), сыщика это нисколько не смутило, и когда минута истекла, он принялся бесцеремонно раскидывать в стороны бесчисленные ящики и коробки всех цветов и размеров.

- Надеюсь, потом ты все вернешь, как было? – без особой надежды в голосе поинтересовался Апчхи, но Гомерику было не до него. Он, нахмурившись, разглядывал худое до изнеможения тело мальчонки с пепельными волосами, скрючившееся под шерстяным, насквозь мокрым одеялом.

Немногим ранее.

Едва часы на городской площади Ларнака пробили пятый час утра, на город опустился туман. Мягко и бесшумно, как не раз делал до этого дня и сделает точно так же на другой и тот, что за ним, до тех пор, пока не наступит зима. Впрочем, и тогда он никуда не исчезнет, только облачится в ледяную кольчугу и на пути своего следования будет оставлять бесчисленные индевелые шипы на мостовой, козырьках домов и стенах, а то и на носах тех немногих, кому не посчастливилось оказаться на улице в этот час. Но то будет зимой, а сейчас туман – просто туман. Своим появлением он разрушает оковы дрему, коими окутан город, но не дарит ему пробуждение. Всему свое время, как известно. Задача белесой всепоглощающей пелены не оповестить всех о наступлении утра – это работа зари, - но сокрыть от страдающих бессонницей и прочих любопытных те странные события, которым нет другого места, кроме как под защитой тумана.

Из покосившегося флигеля в порту (в той его части, где оставляют свои лодчонки местные рыбаки), выбрался человек. Или его тень. Двигался он настолько бесшумно, что невозможно было принять его подвижения за человеческие, и только визгливый скрип масляного фонаря выдавал в нем существо материальное, а не призрака, порожденного туманом. Намеренно ли он дожидался такого часа или нисхождение на город белой пелены совпало с его желанием покинуть флигель – неизвестно. Одно могу сказать наверняка: в клубах белого зарева он чувствовал себя вполне уютно и шагал так, чтобы не обгонять эфемерный поток. Так, словно проделывал это не раз и не два, но без малого на протяжении всей жизни.

- Приветствую тебя, ненавистный город! – тонким голосом, таким, которым впору обладать ребенку или юной девушке, воскликнул человек. – Еще одна ночь миновала, а мы все еще живы и даже сохранили способность дышать твоим ядовитым воздухом. Назло всем! Верно, Джамесина? Идем, любовь моя. Пора завтракать.

Невнимательный наблюдатель вполне мог бы решить, что этот человек спятил и, верно, беседует сам с собой или воображаемым спутником. Уверяю, это не так. Собеседника в прямом смысле этого слова он и впрямь не имел, да тот, собственно, ему и не был нужен. С данной ролью прекрасно справлялась летучая мышь-нетопырь по имени Джамесина (отсюда следует, что она была самкой, если вообще можно полагаться на здравость и логику суждений человека, что беседует со своим питомцем, да еще таким… нет, не жутким, скорее необычным). Рыжий миниатюрный зверек удобно разместился на полях цилиндра, коим была увенчана голова человека. Кожистые крылья, оканчивающиеся опасными с виду костяными крючьями, крепко цеплялись за черный фетр, мордочка зверька пряталась в узлах черного же банта, повязанного вокруг головного убора. Трудно было сказать, спит она или нет. Смею предположить, что Джамесине просто не нравился туман, оттого она стремилась укрыться от него единственным доступным способом.

Шагал человек не быстро и не медленно, но так, чтобы поспевать за ветром, который гнал клубы белой дымки от Айсвотер вглубь города, через порт на улочки Найт-тауна и дальше. Он то петлял вокруг складов и флигельков, то замирал, выставив вперед свой скрипучий фонарь и вглядываясь вперед, терпеливо дожидаясь, пока туман застит перед ним дорогу. Если бы я полагался на домыслы и фантазии, непременно бы предположил, что он по какой-то причине не может покинуть белое зарево. Может, под страхом неминуемой и скоропостижной смерти. Заяви я подобное, меня непременно бы уличили в откровенной лжи, и это было бы справедливо, поскольку истинная причина, по которой фонарщик не обгоняет туман, мне неизвестна.

Можно подумать, что целью человека были кабаки, которых в порту немало и почти у каждого причала стоит как минимум один. Но нет. Вместо того, чтобы отправиться в один из них, фонарщик достиг пустующих в это время рыбных прилавков и принялся медленно их обходить, освещая лампой каждый стол и нещадно проливая при этом прогоревшее масло с чугунной подставки.

- М-м-м, Джамесина, - причмокнул он, обнаружив на одном из лотков обрезки дурно пахнущей рыбы. – Тунец. Сегодня город несказанно щедр к нам, не находишь? Это вовсе не значит, что мы должны простить ему все наши муки и скитания. Быть может… Да, ты права, моя прекрасная Джамесина. Парочка бутылок фоксхолльского пришлась бы как нельзя кстати, а если добавить к завтраку свиные отбивные и, предположим, горячие вафли, тогда, пожалуй, можно было бы простить дорогому Ларнаку парочку его прегрешений. Самых пустяковых, разумеется, ведь один хороший завтрак не способен излечить наши раны, верно, любимая?

Горько усмехнувшись, человек извлек из кармана дождевика изрядно потрепанный бумажный пакет и с напускной брезгливостью поместил в него обрезки, после чего взвесил его на ладони, словно прикидывая, достанет ли добытого на полноценный завтрак, решительно сдвинул бесцветные редкие брови и спрятал пакет обратно в карман.

- Идем, милая Джамесина, - вновь обратился он к своей питомице, которая, к слову, ни разу не отреагировала на его слова. Она наверняка привыкла к манере фонарщика разговаривать с ней даже когда этого не требовала ситуация. – Поищем тостов в нашем любимом месте.

Несколько раз обернувшись вокруг себя, как в причудливом танце, человек поднял лампу повыше и грациозно поплыл дальше вдоль рыбных лотков. Миновал он и двери хлебной лавки, что нашла себе место позади торговых рядов, там, где брала начало улица Красной бригантины. Он даже повернулся на аромат свежеиспеченных медово-лимонных коврижек, выставленных окно немного поостыть. Вместо того он обогнул лавчонку и оказался позади, там, где размещался чудовищных размеров ящик для отбросов, который, собственно, и был его конечной целью.

- Любовь моя, ты только посмотри, - промурлыкал человек, откинув перепачканную всякой несъедобной всячиной крышку. – Нас, верно, ждали! Маринованные яйца, едва побитый плесенью хлеб и… о, марципаны! Придется самую малость потрудиться, чтобы извлечь их из коробки с гнилыми орехами, но они того стоят, милая моя Джамесина! Клянусь, я готов тотчас же расцеловать человека, что подготовил для нас столь искушенные яства!

Пока фонарщик ликовал и восторженно разглядывал найденные сокровища, летучая мышь показала голову из-за банта, зевнула (деланно или вполне натурально – трудно сказать, в мимике, как и физиологии нетопырей я не силен) и ловко соскочила со своего насеста в мусорное море, где, часто-часто перебирая лапками и крючьями, быстро скрылась средь банановых кожурок и пустых склянок из-под апельсинового джема. Только частый стрекот наподобие того, который имеют привычку издавать полевые кузнечики, выдавал ее текущее положение в изобилии отбросов.

- Не запутайся в петрушке, милая, - заботливо предостерег ее фонарщик, успевший набить пакет необходимыми продуктами. – И избегай сетей! Рыбаки, бывает, выбрасывают испорченные снасти в этот ящик. Разумеется, нарочно, чтобы затруднить нашу и без того непростую жизнь. Идем, милая Джамесина. Нам стоит покинуть город до того, как уйдет туман.

Зверек показал мордочку и укоризненно посмотрел на человека крохотными угольными глазками.

- Еще пять минут, - сдался тот. – Но не более того!

Насвистывая, человек подхватил фонарь, что некоторое время назад поставил на край мусорного ящика, и принялся бродить по кругу, стараясь ступать по направлению туманных язычков. Несмотря на искреннюю неприязнь к городу и всему человечеству в целом, Джамесину он любил, что станет очевидным для всякого, кто вглядится в его лицо, обычно нахмуренное, с плотно сжатыми белыми губами и прищуренными глазами. При разговоре с питомицей оно становилось значительно мягче и вполне могло бы сойти за приятное, если бы не один маленький, совсем пустяковый, на первый взгляд, нюанс – у фонарщика почти полностью отсутствовал нос, а на том месте, где ему полагалось быть, зияли две чудовищные полости, подобные тем, что бывают у обнаженного человеческого черепа. Кожа вокруг полостей облезла и имела раздраженно-красный оттенок, как бывает при простуде. Несомненно, человек немало переживал из-за этого изъяна и потому намеренно склонял голову так, чтобы поля цилиндра скрывали уродство. Подобная мелочь, на мой взгляд, никак не могла являться причиной уединенной жизни этого человека, тем более – всеобъемлющей неприязни к миру. Причина наверняка куда печальней и сложнее. Во всяком случае, таковой мне представляется.

Джамесина, с мгновенье назад увлеченно поглощавшая остатками печеночного паштета (судя по виду, гусиного, но могу ошибаться), резко вскинула голову и тревожно застрекотала.

- Что там, любовь моя? – Спросил фонарщик, склонившись над питомицей. – Кто-то идет? Кто-то опасный? Скорее, нам надо бежать!

Тонкие белые пальцы бережно подхватили мышиное тельце и скрыли за пазухой дождевика. Видимо, человек опасался, что во время бегства Джамесина сорвется с цилиндра, в таком случае велика вероятность им никогда более не встретиться. Такого он, само собой, допустить не мог. Фонарь по-хорошему тоже не мешало бы припрятать, но тот был чересчур горяч и в ближайшие минуты вряд ли остынет. После недолгих раздумий человек просто опустил его пониже и, пригнувшись, бесшумными прыжками припустил в сторону спасительного флигелька, стараясь при этом по обыкновению держаться тумана, выступавшего в роли защитника, как прежде бывало не раз.

То там, то тут сновали тени. Слишком близко, чем того хотелось фонарщику, но при этом достаточно далеко, чтобы его могли заметить. «Рано или поздно попадется,» - переговаривались меж собой неизвестные, ни статью, ни одеждой совсем не похожие на полисменов. Стало быть, намерения у них самые черные. Кого (или что) они искали фонарщика нисколько не интересовало. Единственное, что занимало его мысли: как миновать преследователей без вреда для себя?

- Терпение, милая Джамесина, - успокаивал он метавшуюся под плащом питомицу и немного самого себя. Рука с фонарем тряслась, отчего тот предательски скрипел. Вопрос времени, когда ищейки услышат лязг металла и выйдут на его след. Что если они вооружены? Мало того, если их погоня длится дольше, чем они рассчитывали, они наверняка необычайно сердиты и оттого вполне могут наброситься на любой источник звука, даже не разобравшись, в действительности ли то их цель или нет.

Туман в порту рассеивался. Он был по-прежнему густ на улочках Найт-тауна и у рыбных рядов, но здесь, в том месте, где он жизненно необходим единственному его союзнику, таял на глазах.

- Чудовищное недоразумение, Джамесина, и только, - пропыхтел фонарщик, когда преодолел очередную опасно-открытую зону и прошмыгнул за груду тюков с индийским чаем, если судить по источаемому аромату. Голоса преследователей стихли. Неужели отстали?

- Но радоваться пока нечему, любовь моя, - прошептал человек, отогнул борт плаща и заботливым взглядом осмотрел взъерошенного зверька. – Здесь вполне себе подходящее место, чтобы переждать опасность. Погляди, как плотно расставлены ящики! Если кто и вознамерится заглянуть сюда, мы увидим его первым и без особых трудностей скроемся за следующим складом, если понадобится – за тем, что после и так далее до тех пор, пока наш след не растает в тумане. Милая Джамесина, ты цела? Негодяи… заставляют мою девочку так страдать! Что мы им сделали, любовь моя? Почему нас просто не оставят в покое, разве мы многого просим? Мы устали, смертельно устали от постоянных невзгод. Нас, не иначе, прокляли. Как проклят этот ненавистный город, так и все, кто имеет к нему хоть малейшее отношение. Пусть и не по своей воле, как мы с тобой, юная Джамесина. И… постой, что это? Кажется, мы здесь не одни, любовь моя. Немедленно покажись! Я слышу твое дыханье. Кто ты?

- Лоскутик, - робко ответил мальчишка, выбравшись из внушительной дыры в одном из ящиков – крысы или воришки постарались, не иначе.

Вид у паренька был неважнецкий. Взлохмаченный, с вымученным взглядом и насквозь промокшей одеждой, он прижимал к груди сверток из тонкого восточного пергамента, по всей видимости, с листьями отборного ассамского чая.

- Верни на место, - строго сказал ему фонарщик, машинально опустив пониже поля цилиндра. – Чужое брать нельзя, запомни, дружок.

- Я не вор! - воскликнул Лоскутик и почувствовал, как уши заливает багровой краской. – Во всяком случае, не такой, как вы могли подумать. С кем вы говорили?

- Сам с собой, - невозмутимо ответил человек и навострил слух: не приближаются ли преследователи к их укрытию? (Которое, к слову, теперь не воспринималось им как надежным и хоть сколько-нибудь безопасным.)

- Ясно. Мне показалось, вы говорили с женщиной. Теперь я вижу, что это не так. Почему вы здесь?

- Почему мы здесь? – задумчиво повторил фонарщик и провел указательным пальцем по краю цилиндра. – Почему мы здесь… Это тебя не касается, мальчишка по имени Лоскутик. Вопрос в другом – зачем ты здесь? В такой час и в таком плачевном виде.

- Я… - начал было паренек и замялся. По тону его было очевидно, что он намерен выдумать ответ, потому человек в цилиндре прервал его, грациозно подняв раскрытую ладонь.

- Прошу, не старайся. У нас нет желания выслушивать откровенную ложь, - поморщился он. Если бы Лоскутик мог заглянуть под поля цилиндра, непременно бы ужаснулся тому, как жутко стянулись при этом рубцы вокруг отсутствующего носа, а кожа на неразвитых скулах дрожит от напряжения. – Хм... полагаю, те ищейки здесь по твою душу? Точно! Угадал! Мальчишка хотел нас надурить, любовь моя, но мы не забыли, как коварен этот город и всякий его обитатель. Они пришли за тобой, я вижу по твоим испуганным глазам, Лоскутик-обманщик. Что если мы выдадим тебя? Туман рассеялся, а мы все еще не дома только из-за тебя. Что если мы прямо сейчас окликнем тех людей и оповестим о том, что ты здесь, в нашей власти, и они могут забрать тебя в любой момент?

- Прошу, не надо! – ужаснулся Лоскутик, попятился назад, но оступился и повалился через дыру, из которой вылез, в груду пергаментных свертков точь-в-точь таких же, как тот, что некогда он прижимал к груди. Теперь он вернулся к собратьям.

- Отчего же? – спросил человек в цилиндре. Происходящее доставляло ему некоторое удовольствие, совсем не то, что испытывает изверг, мучающий котенка, или палач, что играет с жертвой, обреченной на смерть. Думаю, ему просто нравилось говорить с кем-то кроме молчаливой Джамесины впервые за не счесть сколько лет. Как бы при этом он себя не убеждал, что хочет поскорее избавиться от мальчишки и вернуться в безопасный флигель.

- Те люди – плохие, - выдавил из себя Лоскутик после нескольких тщетных попыток подобрать описание для своих преследователей. – Они убьют меня, не задумываясь. Боюсь, и вам будет не избежать неприятностей, если нас застанут вместе.

- Пытаешься нас обмануть? – усмехнулся фонарщик. – Не выйдет, мальчишка. К твоему сведению, нам нет дела до этих ищеек. Что бы ты им не сделал, что бы они тебе не сделали – нам это безразлично. Нам нужен покой, чем скорее, тем лучше.

- Я уйду, как только поиски прекратятся, - заверил его Лоскутик. – Но и вы пообещайте, что не выдадите меня до тех пор. Прошу вас!

Человек в цилиндре хмыкнул и ничего не ответил. Мальчишка ему совершенно не нравился, в то же время он чувствовал, что тот не совершил ничего дурного, а если как и проступился, уж точно не настолько сильно, чтобы заслужить худшую участь (которая его неминуемо ждет в руках преследователей, в этом человек не сомневался).

- Что скажешь, любовь моя? – обратился фонарщик к зверьку, сокрытому за пазухой. – Верно, мне он тоже не нравится, а болтовня его невероятно удручает. Но, любовь моя… хм-м… Идет! Мы поможем, так и быть.

- В самом деле? – недоверчиво спросил Лоскутик, выглянув одним глазком из своего укрытия.

- Джамесине ты понравился, - развел руками человек в цилиндре. – Но не думай, что мы тебе доверяем! Так и знай – глаз с тебя не спустим. Пока сиди тихо, мы проведаем обстановку. Не вздумай совать нос наружу, пока не вернемся! Если ищейки ушли, ты немедленно покинешь порт. Все ясно?

Не дождавшись, пока Лоскутик соберется с ответом, фонарщик бесшумно поднялся на ноги, натянул цилиндр пониже и, крадучись, принялся обходить один контейнер за другим, выставив вперед свою лампу.

- Что до тебя, милая Джамесина, - тихо заговорил он через некоторое время. – То дома тебя ждет очень серьезный разговор. Боюсь, я буду вынужден наказать тебя на некоторое время. Мы не помогаем проклятым горожанам! Чтобы впредь такого не повторялось, любовь моя. Ох, ненавистный Ларнак! Когда же ты оставишь нас в покое?

Когда человек в цилиндре возвратился к ящикам сообщить мальчонке, что путь свободен, того уже и след простыл.

Глава 5. Семейство Фукс, клуб «Увертюра» и новые загадки.

Мистер Фукс, позавтракав вареным яйцом в 07:35, приготовил себе некрепкий кофе и отправился в гостиную читать утренний выпуск «Лисьего хвоста», что немногим ране был доставлен мальчишкой-почтальоном. Малец долго щурился, разглядывая мистера Фукса и его плюшевый домашний халат и только после нескольких настойчивых просьб лиса вручил ему, наконец, почту: свернутую в тугую трубочку газету и несколько писем. На ежедневнике, в аккурат на фотографии членов городского совета, занятых благотворительным обедом в честь открытия новой детской больницы, обнаружилась некая субстанция, подозрительно смахивающая на плевок. Убедившись, что на главной странице нет ничего занимательного, мистер Фукс сложил ее в аккуратный треугольник и забросил в мусорное ведро по пути в гостиную. Вскоре ему пришлось вернуться и избавиться тем же способом от письма из Фоксхолла – любезная теща, госпожа Матильда Рот, высказывала соболезнования касательно загубленного предприятия и радушно приглашала (если не сказать – настаивала) первым же поездом отправиться к ней в гости. Разумеется, с детьми и всеми пожитками. Невзначай она упомянула, что поддерживает хорошие отношения с владельцем бюро сделок по недвижимости в Найт-тауне. Этот господин, кем бы он ни был, охотно согласился представлять интересы мистера Фукса в продаже дома, обещался все сделать в лучшем виде в кратчайшие сроки и за сугубо символический гонорар. Вслед за письмом госпожи Рот отправилось и извещение из банка «Ларнак кредиторс», содержание которого мистер Фукс знал и не имел ни малейшего желания знакомиться с ним. День и без того обещал быть напряженным. Еще в постели миссис Фукс устроила ему трепку по поводу и без. В каких-то моментах мистер Фукс если не был согласен, то точно склонялся к тому, чтобы занять сторону супруги, в остальном же был категоричен, в особенности когда миссис Фукс от приглушенного тона, избранного для того, чтобы ненароком не разбудить спящую между ними младшенькую, переходила к неразборчивому тявканью, что пристало издавать неразумным псам, но никак не уважающей себя Anthropomorphous Vulpes. Мистер Фукс как мог сдерживал ее негодование мягкими замечаниями, но в конце концов был вынужден покинуть постель и отправиться на кухню, чтобы остыть самому и между делом приготовить завтрак.

Чем, по-вашему, питаются разумные лисы в Ларнаке? Да ровно тем же, чем питаются разумные лисы по всему миру. Если среди ваших знакомцев есть обладатель шикарного рыже-белого хвоста – обязательно поспрашивайте о его предпочтениях в еде. Семейство Фукс, к слову, очень любило запеченную с базиликом курочку, мясной рулет из куриных сердец и копченых на вертеле цыплят. Полагаю, я ответил на ваш вопрос, даже если вы его не задавали. Сегодня к завтраку мистер Фукс отварил яйца, сделал небольшую горстку бутербродов из слегка почерствевшего ржаного хлеба и разрезанных начетверо свиных колбасок с листьями салата и сливочным маслом. Для дочерей (Таби, Даби и Сиглинды) была отварена овсяная каша, щедро сдобренная мясным соусом. В ином виде лисички попросту не смогли бы ее употребить и тому есть вполне разумная, обоснованная хищными инстинктами, причина. Сам мистер Фукс, как уже упоминалось, позавтракал одним только яичком, ибо был не очень голоден, и до того, как семейство вышло к столу, удалился в гостиную, чтобы скоротать бездельное утро за чтением «Лисьего хвоста». Чтиво, на его вкус, не самое достойное, но редактор был его хорошим другом и потому со стороны мистера Фукса было бы невежливо при встрече попасть в просак, если речь зайдет о газете. Да и в последние дни мистер Фукс предпочитал следить за новостями из мира нелюдей. Что не говори, а «Лисий хвост», как, к примеру, «Байки троллей», был наилучшим источником информации. Что до «Баек» … мистер Фукс его сторонился, поскольку считал, что тролли неспособны быть до конца правдивы даже на бумаге. Вполне может статься, что это все предрассудки и на деле «Байки троллей» на своих страницах содержат не меньше правды, чем тот же «Лисий хвост» - проверять мистер Фукс не хотел, тем более теперь, когда каждый пфенниг был на счету. Сегодняшний выпуск был посвящен всецело (если не брать в расчет коротенькую миниатюру в середине под названием «Когда миссис Баторми признает, что у нее накладной хвост?», включенной, по всей видимости, ради некой разрядки, потому как события, описываемые в номере, нисколько не радовали мистера Фукса) закону о нелюдях, что должен был вступить в силу в начале октября.

- «Геноцид или изгнание – что ожидает неантропоморфных жителей Ларнака 5 октября?» – гласил первый же заголовок, попавшийся мистеру Фуксу на глаза. Опус и кричащим, даже провокационным, названием занимал целых полторы страницы, оставшееся место на развороте редактор занял фотографией слушанья, на котором городской совет выступал против общества нелюдей в лице вождя троллей Углумку, представителя Anthropomorphous Vulpes, почтенного Годрика Бакмана, и – к немалому удивлению мистера Фукса – некого горбуна в пестром карнавальном костюме. Под фотографией мелким шрифтом приводились имена всех участников процесса, путем нетрудных логических выводов мистер Фукс сообразил, что горбуна зовут Дитфрид. По какой причине он угодил в делегацию нелюдей – неясно, хотя кое-какие соображения на этот счет у мистера Фукса имелись, если они верны, то ситуация с пресловутым законом куда сквернее, чем он полагал. На изображении представители делегации натужно улыбались (все за исключением Углумку, физиология которого не позволяла растянуть губы по причине их отсутствия) и по очереди пожимали руку Саманте Зитрих. Фотограф запечатлел тот момент, когда очередь для торжественного рукопожатия добралась до вождя троллей. Мистер Фукс не без удовольствия подметил в глазах почтенной седовласой дамы едва уловимый ужас, который, по всей видимости, наводил на нее клыкастый Углумку. Что до статьи – чем-то выдающимся ее назвать трудно. Корреспондент под псевдонимом Полярный Лис распалялся в злободневных выкриках, подобно ярмарочному зазывале, умудрившись за всю статью ни разу не воспользоваться языком фактов и умозаключений. Подобного чтива в последнее время было немало. Сейчас оно ценилось больше коротких информативных заметок, который, сказать по правде, мистер Фукс уважал более всего. Редакторы «Лисьего хвоста» и «Баек троллей» спешили нажиться на трагедии нелюдей и щедро сдабривали ее кричащими заголовками и эмоциональными, увы, совершенно бесполезными в интеллектуальном плане вещами, наподобие той, что первой попалась на глаза мистеру Фуксу. Потому неудивительно, что помимо упомянутой выше миниатюры, которую мистер Фукс охотно просмотрел (выяснилось, что миссис Баторми в действительности имеет накладной хвост, и как только это постыдное обстоятельство всплыло на поверхность, она поспешила сменить имя и заказать новый хвост, чтобы на следующую неделю узнать, как на улицах толкуют «Когда миссис Брюгеман признается, что у нее накладной хвост?»; мистер Фукс предположил, что все дело в болтливом изготовителе накладных хвостов, однако миниатюра никакого ответа на этот счет не давала, видимо, в скором времени будет продолжение), в номере не было ничего заслуживающего внимания. Мистер Фукс, скрепя сердце, был вынужден занять себя скучнейшим материалом на тему предполагаемого участия Ларнака в колониальной политике внешнего мира. Доклад подготовил известный исключительно в узких кругах доктор исторических наук, Иво Келлер, выходец из Найт-тауна, добившийся невероятных успехов, несмотря на изначально бедственное положение. Некоторое время мистер Фукс следил за тем, как он набирает популярность, и даже приобрел экземпляр книги Келлера «Ларнак до наступления эры людей», которую извлекал из футляра всякий раз, как приходили гости. В своих текстах доктор настаивал на том, что появлению на острове первого человека предшествовала не эпоха ледяных великанов, но эры нелюдей, таких как мистер Фукс и тролли из южных доков. Впрочем, в том, что некогда остров населяли йотуны, доктор Келлер нисколько не сомневался, но делал упор на том, что их ледяное правление было куда как глубже в пластах истории. Келлер также утверждал, что цивилизация на Ларнак пришла именно с первым человеком несмотря на то, что нелюди населили остров много раньше. Будучи лисом любознательным, мистер Фукс интересовался историей родного края, и взгляды доктора Келлера были ему ближе прочих, пусть во многом представители его вида с ученым не согласятся.

В 08:05 мистер Фукс обнаружил, что чашка опустела, и отправился на кухню сделать еще кофе. В коридоре он столкнулся с миссис Фукс, которая согнулась над мусорным ведром и что пристально изучала. Мистер Фукс мягко ее окликнул, на что она отреагировала странным вскриком, как если бы супруг застал ее за чем-то непристойным, выпрямилась и спрятала лапки за спину.

- Как поживает дражайшая теща? – поинтересовался мистер Фукс, который без труда сообразил, что к чему.

Миссис Фукс вздохнула и извлекла из-за спины конверт с письмом из Фоксхолла.

- Ты не имел права его выбрасывать, - укоризненно заметила она. – Оно адресовано мне. Переписка с матушкой не имеет никакого отношения к твоему… нашему трудному положению.

- Может и так, дорогая. Но я не желаю слышать ее голос в этом доме, а он обязательно прозвучит, пусть и ненароком. Самое ужасное в том, что слова будут вырываться из твоих уст. Язвительная Матильда, верно, не меньше двух листов уделила тому, какой я неудачник, и что прежде, чем поддаться на уговоры «сбежать» со мной в Ларнак, тебе следовало дать шанс тому идиоту Маллеру. Меллеру?

- Меллендорфу, - поправила его миссис Фукс. – В полнолуние он шныряет по чаще с дикими лисами. Поговаривают, он наплодил немало неразумных детенышей в болотах близ Фоксхолла. Ты в самом деле считаешь более подходящей партией для меня?

- Если верить твоей матушке, - поднял указательный палец мистер Фукс. – В конечном счете, кроме злорадства я от нее ничего не ожидал. Она и до несчастий терпеть меня не могла. Боюсь, наши беды ее только веселят.

- Ох, милый, - закатила глаза миссис Фукс. -Идем-ка завтракать. Знаю, ты убеждаешь себя в том, что мы нищие и оттого наверняка удовольствовался сегодня куском хлеба или яйцом, но я не позволю тебе голодать. Сейчас ты нужен нам сильным. Одна я не справлюсь.

Гнев, мгновенье назад вспыхнувший в медово-желтых глазах мистера Фукса, после мольбы супруги мгновенно улетучился.

- Младшенькая опять писалась в постели, - по пути в столовую сообщила миссис Фукс, нежно подхватив супруга под локоть. – Вдобавок, подрала новые простыни задними лапками. Ума не приложу, почему у нее так стремительно отрастают когти.

- Это все моя порода, - не без гордости отметил мистер Фукс. – Знаешь, что, дорогая? Отправлюсь-ка я после завтрака на рынок, присмотрю новый постельный комплект.

***

- Меня зовут Лоскутик.

Прогнусавив свое имя, мальчонка уткнулся в чашку с горячим шоколадом, которую ему мгновенье назад вручил Гомерик.

- Хм… полагаю, это вымышленное имя, - прищурился сыщик и отхлебнул из своей. – Настоящее, полагаю, ты называть не намерен?

- Оно и есть настоящее. Другого я не знаю, мистер.

Кивнув, Гомерик украдкой взглянул на каминные часы. Боги, 08:00! Этим утром все идет не так, как он планировал. Столько мест, который он должен был посетить, остались непосещенными. Взять хотя бы склад с рабочим инвентарем и лодку тайного информатора из южных доков, что только по вторникам прибывает в эту часть порта, находится ровно до обеда и отплывает обратно, чтобы возвратиться только на другой вторник. Гомерик ни в коем случае не винил мальчишку в своих неудачах, но, вероятно, против воли, во взгляде своем выказывал некоторое недовольство, потому как Лоскутик испуганно косился на него, стараясь не отнимать лица от чашки с шоколадом.

Мальчонка мало говорил. Было ли это чертой его характера или дело в страхе, Гомерик понятия не имел. С того момента, как он растормошил его в том переулке и наказал (быть может, чуть жестче, чем требовалось) следовать за собой, Лоскутик заговорил от силы раза три. А может, виной всему его плачевное состояние? Лохмотья, в которые мальчик был облачен, насквозь промокли и отказывались сохнуть даже у протопленного камина, нечего говорить о неуемной дрожи, которой заходилось его тощее долговязое тело всякий раз, как он чихал. Очевидно, до того, как найти укрытие, он попал под проливной дождь. Насколько Гомерик помнил, ливень случился перед самым рассветом. Отсюда следует, что минимум с того времени Лоскутик находится на улице. Только вот зачем?

- Ты из Найт-тауна? – поинтересовался Гомерик. То, что перед ним бродяга, он знал наверняка. Даже после горячей ванны, что он ему устроил, от мальчишки стойко разило канализацией и той непередаваемой смесью запахов, что присущ всякому бездомному в этой части света.

- Да.

- Откуда именно?

Лоскутик неопределенно мотнул головой и одернул домашний халат Гомерика, в который был облачен. Одежда была ему коротка в рукавах, в плечах, напротив, невероятно велика. Его тонкая мальчишеская шея в столь объемном одеянии выглядела едва ли не комичнее оттопыренных красных ушей и острой макушки.

- Из Котла.

Гомерик знал, о каком месте идет речь и даже был готов услышать о нем, но все равно содрогнулся. Мысль о том, что тоннели под городом кишат бродягами с не самыми добрыми намерениями одновременно и пугала, и интриговала его. Если начистоту – Гомерику до смерти хотелось хоть разок заглянуть в такое место и в то же время всеми силами держаться от него подальше.

С разрешения сыщика Лоскутик схватил с блюда холодный бутерброд и жадно заглотил целиком. Ничего другого от уличного мальчишки ожидать не приходилось. Гомерику есть совсем не хотелось, но он все же взял с блюда предпоследний бутерброд и чинно откусил кусочек, дабы преподать мальчику небольшой урок поведения за столом. Умные серые глаза внимательно следили за тем, как рука сыщика, изящно рассекая воздух, обхватывает большим и указательным пальцами бортики хлебца, аккуратно снимает его с блюда и точно такой же манерой возвращает руку и подносит к губам. Другая рука тем временем страхует свою товарку, чтобы ни одна крошка не посмела повалиться на стол или ворсистый ковер. Лоскутик все это подметил и незаметно кивнул для себя, а после в прежней своей манере схватил с блюда последний бутерброд и затолкал в рот. Гомерику ничего не оставалось кроме как удрученно вздохнуть и вернуться к расспросам.

- Почему ты ночуешь так далеко от дома?

- Заблудился, - был немедленный ответ. Очевидно, заготовленный заранее. Гомерик хорошо разбирался в людях, да и не нужно быть гением, чтобы понять – мальчонка врет. И по тому, как покраснели его оттопыренные уши и задергалась левая ноздря можно было догадаться, что врать ему приходится нечасто.

- Хм, думал, ребята из ваших знают город вдоль и поперек. Похоже, я ошибался.

- Я впервые в этом районе, - нашелся Лоскутик.

- Может и так. В таком случае, что привело тебя на улицу Красной Ламантины?

- Бригантины, - вырвалось у мальчишки до того, как он сообразил, что к чему. Серые глаза стремительно забегали из стороны в сторону, по всей видимости, разум Лоскутика искал выход из нехитрой ловушки, устроенной Гомериком. Но даже если его объяснение прозвучит правдивей самой правды, сыщик бы не поверил. Мальчишка явно что-то скрывает. Что-то связанное с Гомериком? Вряд ли. Ставки наверняка выше, во всяком случае, для самого Лоскутика. Что еще понимал сыщик – сейчас определенно не лучшее время для расспросов. Ничего, кроме лжи, он из парнишки не вытянет.

- Что ж, мне пора, - хмыкнув, сказал Гомерик и поднялся с кресла, одновременно поправляя запонки на рукавах рубашки. – Ты можешь задержаться, если хочешь. В спальне сейчас дрыхнет один громила (время от времени ты будешь слышать его храп), но пусть он тебя не пугает. Олберик безобиден большую часть времени и лишь тогда выходит из себя, если не обнаружит в буфете приличный запас продуктов. На счастье, припасов у меня достаточно. Я вернусь не раньше сумерек. К тому времени ты успеешь обсохнуть и хорошенько отдохнуть.

- Я могу остаться прямо здесь? – удивленно прохрипел Лоскутик и обвел широко распахнутыми глазами гостиную.

- Можешь спуститься в сушильню этажом ниже, - улыбнулся Гомерик. – Там темно и пахнет сыростью, все, как тебе привычно.

Впервые с момента их встречи Лоскутик повеселел. Уголки рта скривились в подобие улыбки, а в серых глазах заиграли нерешительные озорные искорки.

Гомерик взглянул на каминные часы. 08:25!

- Значит, решено! – воскликнул сыщик и, пожелав Лоскутику хорошего отдыха, выскочил из квартиры и стремительно сбежал вниз по лестнице.

Гомерик терпеть не мог опозданий. Касалось это и его самого, и тех, с кем по той или иной причине он намеревался встретиться. Опоздать – означало не просто выставить себя в дурном свете, но безнадежно и впустую истратить весь благоприятный настрой предстоящей встречи. После этого хоть тресни, но не сумеешь вызвать симпатию к своей персоне. Если же опоздал второй участник встречи, то при всем желании вы не будете воспринимать его намерения всерьез насчет общего дела. И в конечном итоге может статься так, что все предприятие обернется неудачей из-за такой ничтожной мелочи, как несоблюдение банальной пунктуальности.

Всю дорогу до дома мистера Фукса Гомерик размышлял о том, как глупо было оставлять мальчишку в своей квартире, одновременно проклиная свою мягкосердечность. Вне всяких сомнений, Лоскутик что-то утаивал. Этот секрет мог выйти боком не только Гомерику – за себя он нисколько не переживал – но и его клиентам. Стоило ему подумать, что из-за подобной авантюры он может лишиться лицензии, тело тут же бросало в мелкую частую дрожь. С другой стороны… чутье подсказывало Гомерику, что, приютив бродягу, он поступил верно, и в будущем этот рискованный поступок непременно принесет плоды.

***

Семейство Фукс покончило с завтраком ровно в 08:30. Пока миссис Фукс раскладывала по десертным тарелочкам густую белоснежную сметану, мистер Фукс позволил себе раскурить небольшую глиняную трубку и, закинув ногу на ногу, выпускать одно за другим затейливые кольца. Всякий раз, как он затягивался, дым менял цвет с сизого на темно-зеленый, пурпурный и так по кругу. Секрет был в особом табаке, который мистер Фукс приобретал у знакомых троллей по 4 пфеннига за унцию. Дороговато, ничего не скажешь, но меняющие цвет дымные колечки очень нравились младшенькой, Сиглинде. Она и теперь, задрав угольный носик, завороженно разглядывала каждое цветное колечко, выпускаемое мистером Фуксом, тогда как двойняшек, Таби и Даби, больше интересовал горшочек со сметаной в руках матушки.

- Дорогой, - окликнула миссис Фукс супруга. – В дверь звонят.

Мистер Фукс так увлекся выпусканием колечек, сопровождающимся чистым задорным смехом дочурки, что не сразу осознал смысл сказанного. Из ступора его вывел очередной звон дверного колокольчика.

- Папочка, еще! – захлопала в лапки Сиглинда, когда мистер Фукс отложил трубку и вышел из-за стола.

- Позже, милая. Сейчас папе нужно встретить доброго друга. Ты ведь помнишь дядюшку Гомерика, Сигги? Что-то он рановато. Расскажем ему, что ты снова писаешься в постель?

- Ну папуля! – воскликнула Сиглинда и залилась краской, от чего шерсть на ее мордочке приобрела яркий малиновый оттенок.

Рассмеявшись, мистер Фукс подхватил дочурку на руки и направился в прихожую. Уже на подходе он догадался, что за дверью - вовсе не Гомерик Август, а, как подсказывало ему звериное чутье, некто куда более враждебный, неизвестный и далеко не один.

- Сигги, беги-ка обратно к столу, пока твои сестры не съели всю сметану, - тихо сказал он дочери, опустив ее на пол. Забавно постукивая коготками по половицам, Сиглинда умчалась в столовую, и лишь когда шаги ее умолкли, мистер Фукс откинул щеколду и распахнул дверь.

- Господа? – недоуменно окинул он взглядом визитеров. – Чем могу быть полезен?

Публика на его пороге собралась довольно занимательная. Если бы не некоторые нюансы, о которых я расскажу позднее, мистер Фукс непременно бы решил, что перед ним – сектанты из числа тех, кто несет (довольно безуспешно, хочу заметить) в ларнакские массы веру в белого бога, которую переняли у чужеземных торговцев. Представители этой сомнительной религии и впрямь предпочитают передвигаться стайками по 5-6 человек. Отчасти из соображений безопасности, отчасти потому, что группой проще подавить волю наиболее упрямого собеседника. В том, что перед ним не сектанты, мистер Фукс не сомневался, и уверенность его подкреплялась двумя неопровержимыми фактами: адепты убитого бога за версту обходили дома нелюдей, потому, завидев на двери небольшую медную табличку с изображением лисьей головы и, собственно, надписью ФУКС (что сама по себе способна все сказать незваным гостям без всяких там картинок), немедленно строили другой маршрут; второй и по степени важности ничуть не уступающей первой причиной (ведь, если задуматься, сектанты могли не заметить табличку, а если и заметить, то не придать никакого значения начертанным на них символам) являлось то, что занимательную процессию возглавляла госпожа Урсула Вайс, старший секретарь отдела городского совета по вопросам нелюдей и, по совместительству, главный исполнитель по вопросам вводимого закона. Мистеру Фуксу, как и многим другим, было это известно из прессы. Он также был хорошо осведомлен о скверном нраве представшей перед ним миниатюрной, болезненно сухой женщины. Раз она заявилась сюда, да еще ни свет ни заря – добра не жди. По обе стороны от нее на равном отдалении от сутулых плеч госпожи Вайс истуканами возвышались два молодчика в одинаковых черных костюмах. Не будь у мистера Фукса идеального нюха, он все равно распознал бы в них переодетых штатскими полисменов из числа патрульных. Дело в том, что громилы даже не подумали оттереть с подбородка и правых щек характерную коричневую копоть, что оставляет служебный масляный фонарь. Полисмены, судя по всему, изображали охрану госпожи главного секретаря. Замыкал процессию длинный тонкий человечек, который, займи он место перед одним из молодчиков, мгновенно бы потерялся на его фоне и слился со швом на черной одежде. Человечек держал в руках кожаную подбитую стальной полоской папку и заметно нервничал – вышеупомянутая вещь плясала в его маломощных пальцах беспорядочный ритуальный танец.

- Это дом семейства Фукс? – без приветствия начала госпожа Вайс. Голос ее был таким, какой и положено иметь старшим секретарям – высоким и надрывающимся на каждом слоге. – А вы, полагаю, мистер Фукс?

- Полагаю, я, - неохотно отозвался лис. – Имя моей семьи написано на табличке. Вот.

- Бернард!

Госпожа Вайс завопила с такой силой, что у мистера Фукса напрочь заложило уши и, вдобавок, левую ноздрю. Крик госпожи главного секретаря стал неожиданностью не только для него. Где-то за домом тревожно захлопали крыльями десятки голубей, через дорогу вскочила на дыбы уличная кошка и, испуганно озираясь, попятилась вглубь проулка. Единственными, кто остался невозмутим, были молодчики в штатском. Ни один из них даже бровью не дернул, потому, видимо, что привыкли к такому поведению своей нанимательницы. А может, ввиду профессиональной выучки – в любом случае вопль не произвел на них никакого впечатления.

По всей видимости, обращалась госпожа Вайс к тощему клерку в хвосте процессии. Едва оправившись от шока (он даже выронил свою папку, а когда наклонился, чтобы подобрать, неловко оступился и чуть было не покатился кубарем в ноги одного из молодчиков), Бернард поспешил к госпоже Вайс и вручил ей слегка помятый листок, который мгновенье назад извлек из папки.

- Мистер Фукс! – взвизгнула госпожа главный секретарь. Тон на этот раз был несколько ниже, но мистер Фукс все равно покачнулся от волны испускаемой этой женщиной злобы и нетерпения. – мне, как ведущему специалисту по вопросам нелюдей, уполномоченному городским советом Ларнака, поручено известить представителей лисьих, в частности вас и ваше семейство, о том, что отделом по вопросам нелюдей было возбуждено разбирательство касательно легитимности проживания в пределах города представителей вида, известного как Anthropomorphous Vulpes. Свои слова подкрепляю соответствующим распоряжением.

Листок со свистом разрезал воздух и очутился прямо перед носом мистера Фукса.

- Разбирательство… - пробормотал он, изучая документ. Несколько строчек, выполненных каллиграфическим почерком, коим не могли обладать ни нервная госпожа главный секретарь, ни запуганный Бернард, в точности повторяли слова госпожи Вайс. – Почему его инициировали так рано? Закон вступит в силу лишь в начале октября.

- Ваше дело, мистер Фукс, не имеет никакого отношения к этому законопроекту, - поджав бесцветные губы, ответила главный секретарь. – Проверка проводится в связи с сомнительной репутацией вашего ви… хм… отдельных представителей вашего вида.

Мистер Фукс мгновенно сообразил, о чем идет речь.

- Я не преступник! – воскликнул он и хотел было перешагнуть за порог навстречу госпоже Вайс, но передумал, завидев, как одинаково свирепо искажаются физиономии молодчиков. – Госпожа главный секретарь, я в жизни не украл ни пфеннига. Почему расследование затрагивает меня? Уж не говорю о моей семье.

- Бернард.

Голос госпожи Вайс на этот раз звучал куда как спокойнее, если не сказать – безразлично. Поразительная женщина! За считанные минуты она пережила три смены эмоционального облика, и мистер Фукс был уверен, что это далеко не предел. Тощий клерк, выждав, пока госпожа Вайс договорит его имя (которое она странным образом растягивала на каждом слоге), протянул ей очередной мятый листок, что удерживал в руках с тех пор, как передал начальнице предыдущий. В момент передачи документа по желтому лицу Бернарда скользнула едва заметная тень самодовольства. Вероятно, он очень тем, что предугадал просьбу начальницы и немедленно – если не сказать заранее – исполнил ее.

- Насколько мне известно, вы, мистер Фукс, являетесь единоличным владельцем мясной лавки по адресу улица Серебряных колокольчиков, 43, в… трех кварталах отсюда?

- Все так.

- Это постановление было выписано городским судьей Гауссом этим утром. Документ в моих руках наделяет исполнительный аппарат, состоящий из членов отдела городского совета Ларнака по вопросам нелюдей (меня, в частности), правом изъять у вас лицензию на ведение дела…

- Нет! – воскликнул мистер Фукс. Громилы угрожающе захрустели желваками, но ему было наплевать. – Вы не посмеете! Вы, бессердечная женщина!

Поджав бесцветные губы, госпожа Вайс с мрачным торжеством во взгляде наблюдала за шоком, в который самолично повергла мистера Фукса.

- Попрошу без оскорблений, - изрекла она, едва пыл лиса погас, и он, наконец, смог усмирить хищный блеск в глазах.

- Прошу прощения.

Сказано это было сквозь стиснутые клыки. Мистер Фукс постарался, чтобы госпожа главный секретарь непременно обратила внимание на его оскал. Единственное, пожалуй, что он мог себе позволить в сложившейся ситуации. Впрочем, и сам он испытывал немало дискомфорта – два мятых листка официальных бумаг нещадно саднили его кожу даже через густой мех, словно и были созданы только для того (хоть на вид имели обыкновенные бумажные свойства).

- Вы даже не взглянули на постановление, - заметил Бернард своим надрывающимся голосом. По тому, что в его руках отсутствовал очередная бумажка, мистер Фукс догадался, что более делегации ему представить нечего.

- Мне это ни к чему, - пожал плечами лис. – Я не намерен следовать прописанным в нем требованиям. Поскольку я гражданин Ларнака, имею равные права с человеческим его населением, стало быть, за мной и право вести частную предпринимательскую деятельность. Лицензию я приобрел честно, и у совета нет никаких оснований ее отбирать. Разве я не прав?

Мистер Фукс глядел в упор на клерка, но обращался к его начальнице. Того требовали приличия (ведь именно Бернард с ним первый) и здравый смысл. Общество госпожи главного секретаря с каждым мгновением вызывало все больше отвращения, избегание ее взгляда было способом, с помощью которого мистер Фукс сдерживал обуревавшие его эмоции.

- Оснований и впрямь нет, Бернард? – поинтересовалась госпожа Вайс у спутника. В голосе ее раздавались истеричные нотки.

Доходяга съежился и боязливо покосился на начальницу.

- Бернард, - ласково окликнула его госпожа Вайс спустя минуту тщетного ожидания добиться от клерка ответа. Тот еще с мгновенье помялся, затем подошел к госпоже главному секретарю, склонился чуть ли не вдвое, что-то шепнул ей на ухо и тут же отскочил, опасаясь, по всей видимости, пощечины или оплеухи.

- Болван! – отчеканила начальница и обратилась к мистеру Фуксу. – Оснований и в самом деле нет, но не спешите тому радоваться ваше положение куда более шаткое, чем вы можете представить. Делегаты городского совета этим утром навестили еще дюжину представителей вашего вида. Каждому будет вручено судебное решение, подкрепленное законными основаниями (на последних словах госпожа Вайс бросила уничижительный взгляд через плечо, туда, где, по ее мнению, находился Бернард, который на деле стоял много дальше и правее).

- Убирайтесь, - едва слышно проговорил мистер Фукс, так, чтобы сказанное дошло только до тонких, почти прозрачных, ушей госпожи Вайс.

- Не грубите мне, - покачала головой та. Мистер Фукс мгновенно покрылся краской (на счастье, густая шерсть полностью ее скрыла), но вовсе не от того, что его неподобающее поведение было раскрыто. Причиной была сама его грубость. В обычной ситуации он ни за что бы не позволил себе подобного выражения, ведь был крайне воспитанным лисом. Ответные слова госпожи Вайс были пропитаны неприкрытой угрозой, что, по существу, означало лишь одно: сегодня она проиграла, пусть даже причиной поражения была всего лишь неподготовленность ее помощника. В любом случае, причин, кроме как из последних сил сохранять невозмутимый вид, и дальше топтаться на пороге мистера Фукса, у нее не было. Ничего другого, кроме как развернуться и уйти прочь делегации не оставалось. Но небольшой инцидент заставил их ненадолго задержаться.

- Папочка?

В дверном проеме, в аккурат за левой ногой мистера Фукса, появилась любопытная мордочка Сиглинды. В семье Фукс настрого запрещено выказывать за порог нос, если пожаловали неизвестные. Пренебрежение этим правилом бывало чревато неприятными последствиями, вплоть до лишения сладостей на целую неделю. Не подумайте, мистер Фукс вовсе не смущался своей семьи. Его дочери – двойняшки Таби и Даби и любимица Сиглинда – вне всяких сомнений, были его гордостью и непременно становились звездочками, приковывающими всеобщее внимание, на всяком званом ужине. Нет, все дело было в самих визитерах. Отчего-то некоторые жители Ларнака (из числа людей) не могут спокойно переносить общество лисят. Разумного объяснения этому мистер Фукс не знал. Вот и теперь, стоило малышке Сиглинде появиться, как госпожа Вайс, сверкнув бесцветными глазками, отпрянула, чуть не сбив при этом двух здоровяков-полисменов. Выглядело это довольно комично, учитывая ее миниатюрность. Сами молодчики хоть и сохранили общую невозмутимость, недоуменно скривили уголки губ, чем выдали свое смятение. Раз даже у истуканов пошатнулось самообладание, то что же говорить о Бернарде? Мистер Фукс не сразу обратил внимание на клерка, поскольку взгляд его был направлен на Сиглинду. Лишь после того, как он основательно отчитал малышку и сделал предупреждение насчет подобных оказий в будущем, обратил взор на визитеров и с удивлением подметил, что Бернарда среди них нет.

- Не могу не обратить внимания на то, - как можно более вежливо начал мистер Фукс, обращаясь к госпоже главному секретарю. – Что ваш помощник загадочным образом исчез. На вашем месте я бы этим обеспокоился – Бернард не создает впечатления человека, способного самостоятельно передвигаться по Найт-тауну. Кто знает, вдруг в квартале отсюда его обчистят карманники или того гляди – умыкнуть тролли и до смерти затравят своими байками.

- Весьма остроумно, мистер Фукс, - скривилась главный секретарь. К ней возвратилась прежняя властность, хоть голос несколько раз и сорвался на визг. Мистер Фукс к подобному уже успел привыкнуть и теперь полагал ее обычной манерой вести беседу. – Мы сейчас и впрямь распрощаемся, но, чтобы вы знали – это не потому вовсе, что мы потерпели поражение. И уж, конечно, не из-за идиота Бернарда. Этим утром запланировано еще множество дел, требующих моего внимания, мистер Фукс. Они куда важнее вашей малозанятной персоны.

- Не смею вас задерживать, - откликнулся лис, сделал легкий поклон и скрылся за дверью. Здесь самообладание его окончательно покинуло. Уставившись невидящим взглядом на мятые бумаги в своих лапах, он сполз по стене, скрючился и позволил отчаянию всецело завладеть его разумом. Неизвестно, сколько бы он провел в таком плачевном состоянии, если бы в дверь снова не постучали.

Идите к черту! – чуть было не выкрикнул мистер Фукс, полагая, что возвратилась госпожа Вайс с очередной порцией документов, на сей раз способных лишить его дома, семьи и, ко всему прочему, права носить обувь. Благоразумие вовремя возобладало над отчаянием. Мистер Фукс, отдышавшись, прочистил горло, поднялся и твердой лапой повернул ручку двери.

- Гомерик, - выдохнул он, обнаружив за порогом доброжелательно улыбающегося сыщика.

- Вид у вас хуже некуда, дорогой друг, - заметил сыщик после обмена приветствиями. – Стряслось еще что-то с момента нашего ночного разговора?

***

Гомерик Август, задумчиво покачивая бокалом с фоксхолльским (профессиональная этика допускала потребление одного бокала, не более), щурился от яркого солнца, что проникало в гостиную даже через задернутую гардину и слушал рассказ своего товарища.

- Любопытно, - хмыкнул он, когда мистер Фукс закончил и перевел дух, потому как без остановки говорил минут двадцать. – Не думал, что вы настолько важная персона, мой любезный друг, чтобы главный секретарь члена совета лично являлась к вам с документами, который, к слову, нет нужды доставлять из рук в руки. Уж проще воспользоваться услугами посыльного.

- И меня смутила подобная фамильярность, - кивнул мистер Фукс и пригубил собственный бокал. Привычки выпивать в 9 утра он не имел, но пережитое потрясение требовало немедленного успокоения. Бокал-другой отборного фоксхолльского, которое в дубовых бочках доставлялось от его деверя, был необходим ему, как лекарство.

Гомерик выпивку не любил. Вкус вина ему нравился, но не его эффект. У Гомерика сразу возникало отвратительное чувство, словно собственный организм его предает, а выработанные за долгие годы тренировок навыки и инстинкты отключаются. Потому он старался избегать те встречи и обстоятельства, в которых полагалось употреблять горячительные напитки. Вы можете счесть подобное отношение к выпивке смехотворным, но таков уж Гомерик Август.

- Еще вина?

Мистер Фукс доброжелательно подмигнул (отмечу, что подмигивание вышло слегка вымученным; учитывая, что ему пришлось пережить за последние дни, отнесемся к этому с пониманием) и протянул сыщику кувшин.

- Нет, благодарю. На самом деле, у меня не так много времени, мистер Фукс.

- Ох, прости! – спохватился лис. – У тебя, верно, и без меня забот на сегодня хватит. Удивительно, как быстро забываешь о том, что у окружающих жизнь и работа идут своим чередом, в то время как сам оказываешься не у дел.

- Не позволяйте подобным мыслям прокрадываться в разум, мистер Фукс, - посоветовал сыщик. – Тем более, что этим утром дел у нас с вами будет предостаточно.

- Я готов, - решительно отозвался лис и с такой силой опустил кувшин на стол, что на полированной поверхности растеклась небольшая гранатового цвета лужица. – Вот черт… Дорогая! Будь любезна, принеси салфетку! Чем мы займемся в первую очередь? – спросил он, обратившись к сыщику.

- Отправимся на место преступления. Возьмите с собой только трость, мистер Фукс. Путь неблизкий, ведь по дороге нам предстоит заглянуть в штаб-квартиру «Увертюры».

***

Около 09:15 Гомерик в сопровождении мистера Фукса, облаченного в красное, подбитое заячьим (что слегка иронично, не находите?) мехом пальто и широкополую шляпу со страусиным пером, покинул гостеприимный дом. Не ранее того, как миссис Фукс взяла с него строгое обещание возвратиться к ужину.

- Вам же будет хуже, если опоздаете, Гомерик! О моем жаркое из курятины слагают легенды в каждом районе Ларнака. Будьте здесь ровно в восемь, иначе ваша порция достанется двойняшкам.

- И мне! – встряла малышка Сиглинда, которая за миг до этого висела на ноге сыщика.

- Уж это точно, - рассмеялась миссис Фукс и потрепала дочку по щеке. Эта картина, да и вся ситуация в целом, до того умилила Гомерика, что он не стал отказываться от предложения. Хоть и рисковал не выспаться перед следующей рабочей ночью.

- Часто бываете в клубе? – спросил сыщик, когда они пересекли улицу.

- В понедельник и четверг. Видишь ли, я состою в членстве и даже пару лет назад обзавелся золотой карточкой. Чтобы ее не лишиться нужно посещать клуб не реже двух раз в неделю. К слову, вот моя карта.

Мистер Фукс ловко выхватил из потайного кармана вышеупомянутый предмет и протянул Гомерику.

- Впечатляет, - хмыкнул сыщик, разглядывая тисненый золотом прямоугольник. – Бумага наивысшего качества.

- Пустяки, - не без гордости отозвался мистер Фукс. – Я самолично заказывал для клуба эти карточки. Продумывал все до мельчайших деталей. Прошу обратить внимание на то, что поверхность обработана особым влагостойким средством. Боюсь и вспоминать, какой ценой мне удалось ее раздобыть. Взгляните на нить, которой прошиты края. Она из чистого золота! Завезена в Ларнак из дальней восточной страны специально по заказу клуба.

- А что за символ?

Гомерик поднял карточку на уровень глаз и внимательно оглядел изображение на ее лицевой стороне.

- Отчасти моя выдумка, - похвалился мистер Фукс. На этот раз голос его звучал куда скромнее. Видимо, его вклад в изобретение эмблемы клуба был куда малозначительнее, чем хотелось. – Справедливости ради должен сообщить, что идея пришла в голову Патрику Суини, основателю клуба и моему хорошему товарищу.

- Патрик Суини? – поднял бровь Гомерик. – Главный редактор «лисьего хвоста»?

- Он самый. Ты удивлен? Тому, что он мой друг?

- Скорее тому, что он заядлый игрок в карты. Как вы попали в клуб?

- Исключительно стараниями Патрика. Если бы не его настойчивость, не видать мне золотой карты, хе-хе.

- Граете на деньги?

- Хм… скорее на услуги. К чему эти расспросы, Гомерик? Подозреваешь кого-то из членов клуба?

- Выстраиваю картину. Это моя работа, мистер Фукс, в ней важна любая мелочь. Никогда не знаешь, что пригодится в расследовании. Потому очень вас прошу – ничего от меня не скрывайте. Я на вашей стороне и любую полученную информацию применю на пользу дела, и только. Под «ничего не скрывайте» я подразумеваю «абсолютно ничего не скрывайте».

- Хорошо, - кивнул мистер Фукс. – Позволь-ка…

Он протянул лапу. Медово-желтые глаза при этом пристально глядели на золотую карту. Гомерик извинился и без промедления ее вернул. Лишь на миг, в момент передачи, еще раз на нее взглянул, чтобы запомнить причудливую эмблему. К карточной игре она никакого отношения не имела и представляла собой, к слову, череп антропоморфного существа с плотно сжатыми зубами. Отвратительное зрелище, впрочем, исполнена работа была весьма талантливо. Но не сам череп и не мастерство, с которым он был исполнен, привлекли внимание Гомерика. Левая глазница горела золотистым пламенем (что именно хотел этим сообщить художник, огонь или, быть может, морозное дыхание йотуна, неизвестно, потому как выразительность мастера была сильно ограничена золотым цветом нити). Правая же на первый взгляд пустовала, но, приглядевшись, Гомерик сообразил, что тонкая золотая нить, проходящая сквозь нее, не ошибка мастера, но миниатюрная змейка с едва заметными глазками золотистого же цвета. Если проследить за нитью, то откроется, что тело ее берет начало у подбородка черепа, извиваясь, проходит через щель в сжатых зубах, ныряет из одной ноздри в другу и только потом, выгнувшись, выползает из глазницы. Жуткая картина, что хуже - скрытая. Довольно неприятно, согласитесь, обнаружить в обыкновенной, на первый взгляд, вещи, то, чего видеть никак не хочется. В другой раз, кто знает, когда разум возжелает открыть что-то новое, ты вспомнишь неприятный опыт прошлого и не захочешь ступать на путь познания вовсе.

Приятели, неспешно преодолев три квартала на север, очутились на Театральной площади.Гомерику регулярно приходилось нагонять торопливого мистера Фукса, который, ко всему прочему, еще то и дело перебегал с одной стороны улицы на другу., хотя причин так себя вести у него не было. Всякий раз, когда мистер Фукс менял маршрут, он оборачивался к едва поспевающему за ним сыщику и сердечно извинялся, объясняя свое поведение звериными инстинктами.

- Это еще пустяки, - заверил лис своего спутника. – Будь с нами дядюшка Венворт, мы бы видели его только в том случае, если он сам по той или иной причине вдруг испытал потребность быть обнаруженным. Лисья кровь, чтоб ее. Порой мне кажется, что таким, как я, было бы лучше держаться подальше от человеческого общества, и что такие, как госпожа главный секретарь Вайс и Альберт Гросс правы насчет нас, нелюдей. Что думаешь, дружище?

- Что вы вновь поддались яду отчаяния. Извините, мистер Фукс, но на это нет времени.

- Как скажешь. Мы на месте.

Лис махнул лапой в сторону ветхого здания бывшего кукольного театра, сохранившего множество афиш, но, увы, в плачевном состоянии. Гомерик с теплотой отметил, что узнает многие из них, хоть с тех пор, как театр закрылся, миновало больше 20 лет. Пару-тройку раз он посещал кукольные постановки в обществе своего дедушки, большого любителя театра и творчества в целом. Было это так давно, что Гомерик, несмотря на свою превосходную память, никак не мог сообразить, сколько лет ему было на тот момент. Впрочем, дело могло быть вовсе не в забывчивости, а, к примеру, в ворохе забот, что самым беспорядочным образом складировались в его разуме. В конце концов, сегодня ему предстояло помимо запланированного совершить множество вещей, которые, прямо скажем, выходили за рамки привычных его дел.

- Нам сюда.

Мистер Фукс, убедившись, что Гомерик внимает его вежливым указаниям, пропустил экипаж и направился к кукольному театру, но вместо того, чтобы направиться к парадным дверям (к слову, запертыми на большой ржавый замок и для убедительности заколоченными грубо отесанными досками), обогнул здание и указал спутнику вход на цокольный этаж.

- Должно быть, там довольно сыро, - заметил Гомерик, когда лис отпер дверь ключом и распахнул ее перед ними.

- Не то слово. В дождливые недели заседания клуба случаются редко по причине… хм… чрезмерного водообразования. Полагаю, беда с системой сточных вод. В нашем кругу нет специалиста, способного решить эту злосчастную проблему, а привлекать человека со стороны категорически воспрещено правилами клуба.

- В какой-то степени я тоже человек со стороны, - заметил сыщик, осторожно ступая по скользким каменным ступеням, ведущим во мрак. Пахло плесенью и немного канализацией. – Будем надеяться, что суровые правила игрального кружка не имеют никаких распоряжений насчет сыскных мероприятий.

Хоть слова Гомерика и сквозили неприкрытой иронией, мистер Фукс замер на входе и серьезно задумался, перебирая в памяти все параграфы и подпункты, сноски и пояснения заученного наизусть кодекса игрока.

- Нет, - твердо сообщил он по прошествию некоторого времени. – Расследования никак не воспрещены. Боюсь, в правилах вообще ни слова о сыщиках.

Штаб-квартира «Увертюры» располагалась в конце длинного подвального коридора. Если бы Гомерик самостоятельно спустился сюда и очутился перед ее дверью, ни за что бы не догадался, что за ней – игральный клуб. Более того, предположил бы, что за дверью заброшенная уборная для театральных рабочих, не более. Дощатая грубая дверь в человеческий рост была испещрена гнилыми просветами. Осмотрев ее при помощи зажигалки (Гомерик не курил, но из соображений предусмотрительности никогда не выходил без нее из дома), сыщик не обнаружил ничего, что можно было принять за дверную ручку.

- Здесь тоже какой-то секрет? – обратился он к мистеру Фуксу, держащемуся чуть поодаль. Свою отстраненность он объяснил неприязнью к запаху газа, источаемого зажигалкой.

- А ты ожидал увидеть лакея в парадном фраке и золоченые ворота с эмблемой клуба? – усмехнулся лис, обнажив хищные клыки. Через мгновенье он их спрятал и извинился.

- И все-таки сторож какой-то должен у вас быть. Где он?

- Она, - поправил его мистер Фукс и распахнул дверь, которая оказалась незапертой. С сухим скрежетом и нехотя она сдвинулась с места и замерла на полпути так, что сыщик едва смог через нее протиснуться. У мистера Фукса благодаря природной ловкости никаких затруднений не возникло. – Почтенная госпожа Вебек. Она дежурит в ночь игры и на следующее утро.

- Сколько столов играют одновременно?

- Не больше двух. У нас небольшой клуб, зачастую занят всего один стол. В ночь обязательного собрания всех членов клуба игрой заняты аж четыре стола.

- Сколько человек в штаб-квартире находилось одновременно с вами прошлой ночью?

- Госпожа Вебек в счет? В таком случае, пятеро.

- Хм… интересно, - пробормотал Гомерик, хоть, если начистоту, ничего занимательного в этом деле не находил.

Штаб-квартира «Увертюры» не представляла из себя ничего, кроме того, что и должно из себя представлять убежище миниатюрного общества по интересам. Комнатка, в которой очутились приятели, едва ли размерами превосходила гостиную Гомерика и не шла ни в какое сравнение с гостиной в доме лиса. Ни окон, ни вентиляционных отверстий на стенах не наблюдалось, но все же ток воздуха ощущался невооруженным носом. Прислушавшись к запаху, Гомерик, к собственному удивлению, обнаружил, что он нисколько не отдает сыростью или затхлостью – запахами, присущими необитаемым и подвальным помещениям.

-Госпожа Вебек тщательно следит за порядком, - словно услышав его мысли, заметил мистер Фукс. – Хоть это и не входит в ее обязанности, стало быть, и дополнительного жалованья за это она не получает.

- Здесь ее рабочее место?

Сыщик остановился напротив скромно обставленного столика, на манер журнального. Ничего, кроме вазочки с засушенными фиалками на нем не находилось.

- Да.

- Всегда полагал, что в таких клубах должен быть журнал посещений или нечто подобное.

- Мы раньше пользовались таким, - кивнул мистер Фукс, удобно расположившись в одном из плетеных кресел у незажженного камина (вот и разгадка, откуда здесь свежий воздух – удовлетворенно отметил про себя Гомерик) в дальнем конце комнаты. Всего кресел было четыре, остальную мебель составляли неприметные стулья из черного дерева, беспорядочно сваленные один на другой на одном из игральных столов. Неужели госпожа Вебек не так скрупулезно относится к своей работе, как отзывается мистер Фукс? Или расстановка стульев не относится к пониманию «порядка» у почтенной женщины?

- Почему прекратили?

- В том, как выяснилось, нет необходимости, - ответил мистер Фукс, но голос его звучал неуверенно, так, словно за факт он выдавал собственное умозаключение. Сыщик не мог не обратить внимание на это, но ничего говорить не стал. Вместо этого он вооружился заправленной керосинкой, которую взял с игрального стола (с того, что не был завален стульями) и неспешно обошел комнату, тщательно разглядывая всякий предмет, что встречался ему на пути. Мистер Фукс остался сидеть в кресле, хоть, не будем скрывать, испытывал острую охоту составить компанию Гомерику, чтобы в нужный момент дать ценный комментарий. Лис решил, что будет правильно вмешиваться в работу сыщика только когда тот сам его об этом попросит.

Гомерик обошел помещение трижды и не без причины. На самом деле, это был разработанный лично им способ исследования места события (пусть даже клуб «Увертюра» и не являлся истинным местом преступления, вполне могло статься, что некоторое отношение к нему он все же имеет). Этим способом Гомерик очень гордился и считал одним из важнейших инструментов в сыскной деятельности. Первый обход он совершил бегло. Так, если бы был завсегдатаем клуба и по обыкновению праздно прогуливался по комнате в ожидании прибытия других членов. Бесцельное, не первый взгляд, действие имело чуть ли не больше смысла и результативности по сравнению со всеми последующими. Во время первого обхода сыщик подмечал взглядом, носом и тем, что принято называть «шестым чувством», вещи, детали интерьера, которые не на свойственном им месте. Это мог быть подсвечник, заткнутый за каминную решетку или недоеденный бутерброд, что вместо подноса самым непозволительным образом находился на подушке в изголовье аккуратно заправленной постели. Подобные вещи никак не могли ускользнуть от наметанного взгляда каждого, кто выбрал профессию сыщика, и уж, конечно, ни за что бы не прошли мимо Гомерика, обладателя целых двух лицензий на сыскную деятельность. Впрочем, ни подсвечника, ни бутерброда, ни заправленной постели ему не встретилось. В штаб-квартире игрального клуба было немало странного и без вышеназванных вещей.

Первое, на что обратил внимание Гомерик – на если не идеальный, то выше сносного порядок в убранстве комнаты. Напрасно ранее он упрекал (пусть и мысленно) госпожу Вебек в пренебрежительном отношении к уборке, ведь во всем, что не относилось к груде стульев на одном из игральных столов, царил образцовый порядок. На книжных полках и рамках картин едва ли можно было различить хоть пылинку; ковры из практичного темно-серого ворса бесшумно сминались под аккуратными шагами сыщика, хотя даже в его собственной квартире, чистотой которой он втайне гордился, нет-нет, да поскрипывали от невидимых глазу песчаных крупиц. Без этого никак не обойтись в портовых городах, тем более в таком необъятном, как Ларнак. Жители его, в том числе и Гомерик, настолько привыкли к вездесущему песку, что безмерно удивлялись, если однажды не обнаруживали его под ногами или в карманах брюк. Госпожа Вебек воистину гениальная домохозяйка! Гомерик даже задумался: не пригласить ли ее делать уборку в его квартире, хотя бы дважды в неделю. Подумав, сыщик решил все-таки и дальше пользоваться услугами миссис Шульц, исключительно из-за того, чтобы не потерять расположение своего арендодателя.

Все стены штаб-квартиры были увешаны книжными полками, размещенными без всякого порядка. Узкие, обитые жестяными полосами не столько для долговечности, сколько – по разумению Гомерика – для того, чтобы отражать своей начищенной до блеска стараниями госпожи Вебек поверхностью причудливые блики от горящего камина. Гомерик неожиданно испытал острую потребность взглянуть на эту картину и, поддавшись секундному порыву, чуть было не обратился с дикой просьбой зажечь камин к своему спутнику. Благо разум вовремя овладел им. А может, не разум, а профессиональная этика, которую Гомерик, как мы помним, чтит выше всего прочего. Книгами были уставлены от силы три полки, прочие – а их было не меньше дюжины – ломились от всевозможной всячины, которой место в пыльном чулане, на рынке или в лавке потерянных вещей какого-нибудь чудаковатого, если не безумного, старика в изъеденном молью шерстяном пальто с товаром под стать ему. Здесь нашлось место и разбитым моноклям в посеребренной и роговой оправе, и курительным трубкам, и бюсту пропавшего без вести кронпринца Матиаса VIII, выполненного из чистой бронзы. Бюсту полагалось прочно стоять на четырех затейливых ножках, но по неизвестной причине одной ножки недоставало, оттого он, накренившись, упирался высоким аристократичным лбом в футляр из-под морской трубы. Самой трубы, к слову, на месте не оказалось. После небольшого расследования Гомерик обнаружил ее за горкой восковых мелков чудовищных размеров, каждый из которых достигал в длину добрых трех футов! Помимо перечисленного на полках размещались некоторые столовые приборы, свернутые в трубку карты Ларнака и прочего мира и несколько портсигаров с начертанными на них инициалами владельцев. Гомерик взглянул на них лишь мельком, чтобы избежать соблазна перебирать в уме имена известных ему именитых (и не очень) личностей с целью распознать в них владельцев. Еще множество вещей находилось на настенных полках, с виду невероятно занятных, на поверку же не представляющих из себя никакой ценности ни с обывательской, ни с профессионально-сыскной точки зрения. Куда как интереснее Гомерику показался гигантский глобус, размещавшийся у камина на специальной треноге. Подле него обнаружился грубый деревянный манекен, облаченный в мундир морского офицера образца XVIII века. Разумеется, не ларнакского. Об этом можно было догадаться по мундиру и отсутствию ростового трезубца – обязательного предмета на военном флоте Ларнака, - который при желании можно было превратить и в саблю, и в багор, и в метательное копье. Для всех этих манипуляций нужно было в правильной последовательности нажимать сокрытые в рукояти и навершии рычажки. Нет, перед Гомериком определенно был образец европейского обмундирования. Быть может, португальского? Зеленый китель был украшен золочеными лацканами, на груди в порыжевших от времени кожаных чехлах висели два кремневых пистолета, на левом боку манекена болтался прямой палаш с ржавой рукояткой. Промах госпожи Вебек или сознательное допущение? Голову манекена (голова, впрочем, громкое название для квадратного чурбана, что предстал взору Гомерика) увенчивала кожаная треуголка, кое-где потрескавшаяся и покрытая складками, но в целом довольно в сносном состоянии. Настолько, что сыщик был совсем не прочь поменяться с деревянным истуканом головными уборами. Мундир не выглядел столь моложаво. Сукно заметно состарилось, в некоторых местах зияли прорехи, сквозь которые проглядывала обнаженная «плоть» – предсказуемо деревянная. Ноги манекена была облачены в аккуратные офицерские башмачки с пышными бантами, скрывающими шнуровку. В голову сыщика прокралась мысль, что обувь совсем не из этого комплекта, но ввиду малой осведомленности утверждать что-то подобное не брался.

Хоть Гомерик и потратил на осмотр манекена неприлично много времени, чутье подсказывало ему, что глобус представляет куда больший интерес (профессиональный, разумеется). На гигантском шаре, выполненном не то из кости, не то из схожего с ним композита, разместилась подробная карта мира с точки зрения ларнакских картографов. Гомерик легонько ткнул пальцем по полированной поверхности и придал глобусу вращение. Вот Северный океан, что омывает берега Ларнака. Рядом гигантский остров (или миниатюрный материк), именуемый во внешнем мире Гренландией. Он невероятно близко расположен к Ларнаку, на глобусе – расстояние всего в половину мизинца. Ниже рассыпались Британские острова, крошечные (не в пример Ларнаку) пятнышки-государства Дания, Швеция и прочие. Южнее и немного западнее развернулся Атлантический океан, размерами едва ли превышающий Северный. Неясно, по какой причине его назвали отдельным именем, ведь, судя по глобусу, двух этих гигантов особо ничего не разделяет.

Внимание Гомерика что-то привлекло. Прищурившись, он пригляделся получше, даже поднес керосинку ближе к вращающемуся шару (который и не думал замедляться, скорее наоборот, лишь набирал скорость; видимо, ось, на которую он был нанизан, регулярно и обильно смазывалась). Чутье, сработавшее намного раньше, нежели опытный глаз, его не подвело. Сыщик остановил глобус так же легко, как и привел в движение, после чего опустился на корточки и задрал подбородок вверх, рассматривая шар снизу.

- Мистер Фукс, будьте добры, подойдите.

Лис, к тому моменту успевший перебрать все мысли в голове и теперь всерьез раздумывавший о возможности подремать, пока Гомерик обнюхивает каждый дюйм в штаб-квартире, встрепенулся и сонно взглянул на сыщика. Лишь спустя мгновенье, когда до него дошел смысл просьбы, он поднялся с кресла и замер в аккурат над скрючившимся сыщиком.

- Мне пристроиться рядом? - недоуменно спросил мистер Фукс.

- В этом нет необходимости. Просто взгляните на глобус. Нет, на западное полушарие. Видите? Подскажу: направьте взгляд на Португалию. Теперь разглядели?

Мистер Фукс и рад был ответить утвердительно, но увы, не мог. О чем ты говоришь? – хотелось выкрикнуть ему в сердцах, что он немедленно и сделал бы, не будь благовоспитанным лисом.

- Боюсь нет, мой друг, - признался мистер Фукс с искренним сожалением в голосе. Он до того расстроился, что съежился в размерах чуть ли не на фут. Лишь внимательный наблюдатель заметит, что диковинная трансформация произошла из-за того, что его длинные острые уши поникли и едва не легли на узкие плечи.

Гомерик выпрямился и поднес лампу ближе к мистеру Фуксу.

- Взгляните вот сюда.

Он ткнул указательным пальцем в точку на глобусе, подписанную мелким неказистым почерком как «Гуарда». Единственное, пожалуй, местечко на глобусе, удостоенное ручной надписи. И единственный удостоенный названия город в Португалии – не считая самой столицы.

Без сомнения, Гомерик указывал не на слово – мистер Фукс это быстро осознал. Сыщик задержал палец в дюйме от поверхности глобуса и выжидающе глядел на лиса. Прочитав недоумение на его морде, кивнул и поводил пальцем туда-сюда.

- Вижу! – воскликнул мистер Фукс до того радостно, словно все несчастья его в миг улетучились, украденное имущество было возвращено и никаких забот в жизни не осталось.

Гомерик удовлетворенно хмыкнул и оставил тонкую булавку, глубоко вонзенную в точку под названием Гуарда, в покое. Увидит ее не каждый, мистеру Фуксу, обладателю выдающегося нюха и зоркости, здесь нечего стыдиться. Гомерику крупно повезло уловить отблеск стального шипа в тусклом свете керосинки (что нисколько не умаляет его сыскных способностей, должен заметить, ведь так или иначе ему удалось обнаружить столь малоприметную деталь).

- Опасная штуковина, - пробормотал мистер Фукс и осторожно покрутил глобус. Шар замер, показав товарищам восточное полушарие. – И много здесь таких?

- Я насчитал только одну. Не исключено, что прежде тут водились и другие. Вам знакомо название Гуарда?

- Нет, - честно ответил мистер Фукс, и Гомерик ему поверил. Если прежде лис давал некоторые поводы сомневаться в его словах, сейчас сыщик их не находил.

- Кому принадлежит глобус?

- Клубу. Он появился задолго до меня.

- Хм… в таком случае спрошу иначе. Кто из членов вашего общества больше всего заинтересован в его нахождении здесь? Кто имеет неограниченный доступ в клуб? Также меня интересует, кто из ваших товарищей увлекается историей мирового флота (или португальского, в частности), быть может, работает в порту или даже на торговом судне.

- Гомерик, - тихо проговорил лис, когда сыщик закончил. – Какое это имеет отношение к ограблению мясной лавки?

- Если говорить начистоту – я и сам пока не имею ни малейшего представления. Доверьтесь моему чутью, мистер Фукс. Оно никогда не подводит. Я и сам вынужден теперь ему довериться, а вопросов накопил не меньше вашего.

Мистер Фукс задумался. Гомерик терпеливо ждал ответа, разглядывая свои руки, после керосинку и, наконец, задержал взгляд на глобусе, который хоть и не кружился более, так и норовил сорваться с места. «Великолепно смазан, - подумал сыщик. Не мешало бы раздобыть подобного масла и для собственных нужд». Подумал он так из вежливости, на самом деле ничто в его инвентаре не нуждалось в дополнительном уходе.

- Уж не знаю, что это – проницательность или дьявольский ум, - начал мистер Фукс, набрав перед тем в грудь побольше воздуха, как если бы намеревался не говорить, а ставить рекорд по задержке дыхания. – Но ты описал в точности до последнего одного-единственного члена клуба. Он… мой хороший товарищ, Гомерик. Уверяю тебя, а при необходимости готов даже поклясться всеми известными богами, что он не имеет никакого отношения к ограблению моей лавки! Это человек самых порядочных намерений, таких в Найт-тауне – черт, во всем Ларнаке! – днем с огнем не сыщешь.

- Я верю вам, - негромко отозвался Гомерик после того, как лис выговорился и, обессилевший, рухнул на прежнее место. – Ваши рекомендации звучат весьма убедительно, но все же…

- Максвелл Фельбрюк.

Гомерик мгновенно прервался и вопросительно взглянул на лиса. Глобус, воспользовавшись его замешательством, сделал один шаловливый оборот и замер как ни в чем не бывало, выставив на все обозрение теперь африканский материк.

- Максвелл Дельбрюк, владелец одного из сухих доков в порту. раньше, насколько мне известно, был капитаном на торговой барке, ходил в Индию и Китай. Мой очень хороший друг.

На последней фразе мистер Фукс сделал особый упор, так, словно желал каблуком вдавить в брусчатку выбившийся из ряда кирпич. Гомерик хотел было поблагодарить его за информацию, но передумал, решив, что лис непременно воспримет его слова превратно, не иначе, как благодарность за предательство (а сыщик был склонен подозревать, что мистер Фукс именно так и воспринимает ситуацию). Вместо того он извлек из-за пазухи блокнот и быстро внес в него небольшую заметку: «Максвелл Дельбрюк, владелец дока». В конце он добавил знак вопроса и спрятал блокнот обратно в недра плаща.

- Удивительно, - хмыкнул сыщик, вновь принявшись рассматривать костюмированный манекен. – Для чего мастеру понадобилось так искусно вырезать ему ноги?

Нижние конечности (если можно так выразиться, ведь речь идет все-таки о неодушевленном предмете) куклы были выполнены из орехового дерева и обладали всеми присущими человеческой анатомии свойствами. Каждый сустав был на своем месте, даже сквозь пожелтевшие от времени чулки можно было отчетливо различить всю тонкость работы ремесленника. Стройности тех ног могла позавидовать любая кокетка, тем комичнее они смотрелись на фоне грубо отесанного туловища и неказистого чурбана на месте головы.

- Мы здесь закончили? – неожиданно уставшим голосом спросил мистер Фукс.

- Да-да, = спохватившись, откликнулся Гомерик, быстро выхватил из кармашка часы, щелкнул ими и так же стремительно убрал. – Боги, уже половина одиннадцатого! Простите, любезный мистер Фукс, я потратил времени куда больше запланированного. В полдень у меня важная встреча, боюсь, на сегодня нам придется распрощаться.

Сыщик извиняюще развел руками, мол, и рад бы задержаться, но профессиональная этика призывает сохранять жесткую пунктуальность.

Мистер Фукс в ответ пробормотал что-то невнятное, вероятно, тоже, в свою очередь, высказывал некоторые извинения. Больше они не заговаривали до тех пор, пока не покинули штаб-квартиру «Увертюры» и не очутились на оживленной улице.

- Что ты намерен делать с добытой информацией?

Этот вопрос, по всей видимости, мучал мистера Фукса всю дорогу, и лишь теперь он решился его задать.

- Пока не знаю! – ответил Гомерик, пытаясь перекричать стайку шумных студентов (вывод о роде занятия напрашивался сам собой, достаточно взглянуть на униформу и зажатые под мышкой учебники и кое-какие чертежи), как раз в этот момент пробегавших мимо. – Одно скажу наверняка – жаркое миссис Фукс я точно не пропущу, а за ним поделюсь с вами теми задумками, что успею заготовить к вечеру. Утречка, мистер Фукс!

Сыщик отсалютовал лису тростью и не дожидаясь, пока тот ответит, развернулся и стремительно зашагал прочь, вниз по Театральной улице, что являлась естественным продолжением театральной же площади. Спустя полминуты непрерывной, нарочито бодрой ходьбы он обернулся и поглядел на лиса, который плелся в противоположном направлении, понурив нос. Вот оно! Гомерик проворно скрылся в тени близстоящей тележки с прохладительными напитками (не лучшее время года для газировки, впрочем, кто мы такие, чтобы спорить с торговой палатой? Да и солнечное утро выступало отличным подспорьем для продаж) и с легким щелчком раскрыл свой желтый саквояж. О его содержимом мы поговорим немного позднее, сейчас вам следует знать, что Гомерик, немного порывшись, извлек из него две дубовые колодки с прилаженными к ним ремешками, накладные усы и парик, после чего ловко, словно проделывал это не реже трех раз за день, облачился в вышеназванный инвентарь и захлопнул саквояж.

«Вы что-то скрываете, мистер Фукс,» - думал Гомерик Август, быстро сокращая расстояние до еле плетущегося лиса. Колодки, прочно примотанные к башмакам, издавали неприятный гулки стук, который, к счастью, терялся на фоне общего уличного шума.

«Я вынужден выяснить, что именно».

Глава 6. В которой Лоскутик познает прелести лихорадочного бега, а Гомерик – слежки.

Оставшись один, Лоскутик первым делом досуха опорожнил свою, затем и чудаковатого коротышки, чашку. Бутербродов на блюде, к великому его сожалению, не осталось, но в буфете после тщательного осмотра обнаружились полбанки консервированной фасоли и несколько чесночных хлебцев (не первой свежести на вкус обывателя, Лоскутик же в жизни не ел ничего свежЕе), которые мальчик немедленно и прикончил, не оставив ни крошки. Вспомнив о Петличке, он сунул в карман курточки бумажный сверток, некогда запрятанный в недрах настенного шкафчика, теперь находившиеся полностью в его распоряжении, с галетами, на каждой из которой было отпечатано затейливое клеймо: гигантский спрут, обвивающий трезубец. Лоскутику было известно, что это герб Ларнака, оттого он искренне недоумевал, зачем подобное изображать на снеди. С другой стороны, какая разница, что окажется в желудке одним особенно голодным промозглым вечером? Лишь бы папаша Фокус-Покус не добрался до них раньше, чем наступит тот самый черный час.

Закончив с буфетом (то есть убедившись, что больше поживиться в нем нечем), Лоскутик подпоясался и зашагал к выходу, чтобы на самом пороге замереть. А не остаться ли ему ненадолго? Мальчишка обернулся и с тоской взглянул на обитый ситцем диван в гостиной, который так и манил своим удобством и уютным видом. Чудак возвратится нескоро – насколько Лоскутик мог судить по его облачению. Раньше полудня его точно можно не ждать, к тому времени он успел бы хорошенько выспаться и запастись силами, которых ему сейчас очень не доставало.

В тот миг, когда Лоскутик почти уступил своему упрямству, на всю квартиру прогремел хриплый рев Олберика:

- Гомерик! Чтоб тебя, свиной ты потрошок! Мы будем завтракать или нет?

Лоскутик запаниковал. Он напрочь забыл слова коротышки о том, что в квартире есть кто-то еще (что неудивительно, ведь с момента его появления здесь Олберик не издал ни единого всхрапа, хоть до этого тарахтел, не переставая, ночь напролет). Вслед за грозным вопросом раздались тяжелые неуклюжие шаги. Ручка размещенной по левую сторону от камина двери дернулась в судороге, лишь после повернулась по часовой стрелке, позволив Олберику очутиться в гостиной. Видок у него был довольно уморительным, как у растрепанного после сна медведя (если вообще можно вообразить себе такое зрелище уморительным).

- Эй, - негромко позвал он, одернув на себе домашний халат Гомерика, который был ему невероятно мал. Рукава при этом жалобно затрещали на локтях – том месте, до которого они ему доставали. – Есть кто дома?

Ответом ему было безмолвие да сквозняк, захлопнувший незапертую входную дверь.

***

Лоскутик бежал, пока не выдохся, а выдохся он в трех кварталах на север от дома Гомерика Августа. Сердце стучало так бешено, словно готовилось принять эстафету у мальчика и пуститься зайцем дальше, до тех пор, пока самолично не достигнет Котла. Вскоре, впрочем, Лоскутику пришлось припустить похлеще того зайца: из-за угла одной из улочек показались две островерхие каски, единственное что успел он углядеть прежде, чем, петляя, скрыться в бесчисленных малознакомых переулках. Разбираться, были то бобби или нет, желания у него не было.

Солнце вовсю разыгралось на улочках Найт-тауна, что Лоскутика совсем не радовало. Обитатели Котла не любят дневной свет. Куда комфортнее они себя чувствуют во мраке безлунной ночи или в серой густой мгле канализационных ходов. Канализация! И почему он раньше не сообразил укрыться под землей? Лоскутик, позволив себе сбавить темп, лихорадочно огляделся и обнаружил в дюжине шагов от себя спасительный кругляш люка. Всего-то и нужно – подцепить чугунную крышку какой-нибудь крепкой палкой и сигануть вниз, в спасительную темноту. Воодушевление, охватившее Лоскутика, исчезло столь же стремительно, как и появилось. Все подземные убежища были строго поделены между обществами бродяг. Не факт, что ему окажут радушный прием в местном, как нельзя быть уверенным и в том, что конкретно этот участок канализации обитаем. Проверять это на своей шкуре Лоскутик совсем не хотел. Вполне может статься, что под землей нынче куда опаснее, чем на поверхности. С сожалением поглядывая на рифленый кругляш, Лоскутик промчался мимо, а после ни разу не обернулся.

Путь предстоял неблизкий. От дома Гомерика до Котла было не меньше трех километров. На экипаже – минут 20, не больше. Что насчет бега? Будь Лоскутик не измучен до смерти событиями минувшей ночи, управился бы чуть меньше чем за час. а теперь придется потратить куда больше времени. Ко всему прочему, Лоскутик старался держаться безлюдных улочек, отдыхал только в самых темных и узких щелях, которые только попадались на пути (причем на отдых старался тратить не больше пары минут, за чем старательно следил по врученным Хильдой часам; хвала богам, он не потерял их в доках или во время сумасшедших ночных гонок на повозке, не то разгуливать ему еще к сумеркам без пальца, или чего похуже). И разумеется, едва завидев синие форменные пелерины или начищенные до блеска навершия пикельхаубов, немедленно менял маршрут и проторял новый путь сквозь бесчисленные улочки, проулки и переходы. К Котлу ему удалось добраться только к полудню.

Игорный дом, в подворотне которого размещалось убежище бродяг, по вторникам не работал. Вероятно, его владельцы придерживались тех же взглядов, что и знакомый нам сыщик. Для Лоскутика большого значения это не имело: будь сейчас любой другой день, заведение все равно не работает днем, следовательно, нет риска лишний раз попасться на глаза зевакам. Кто в здравом уме захочет в разгар рабочего дня сыграть партию в кости или закатить скандал из-за нечистого на руку крупье? У меня, конечно, есть на примете несколько таких неприятных личностей. На счастье Лоскутика, ни они, ни им подобные в этот вторник не пожелали объявиться, и он смог без помех прошмыгнуть в спасительную темноту закутка, где, прислонившись к холодной стене, позволил себе, наконец, отдышаться.

Невольно проникаешься жалостью к этому мальчишке, вынужденному в таком юном возрасте вести бродяжий – даже преступный, если вспомнить о последней ночи – образ жизни, вместе с тем сносить на своей шкуре множество злоключений. Ни в одной из известных частей света рок не щадит беспризорников. Даже в таком благоденствующем краю, как Ларнак. Если одним глазком заглянуть наперед, диву даешься, какие еще испытания уготовила мальчишке жизнь. И одно из таких подстерегало его буквально за углом.

Отдышавшись и кое-как уняв лихорадочную дрожь в теле, Лоскутик оглядел подворотню, первым делом обратив внимание на пустующие постели Петлички и папаши Фокуса-Покуса. Они были небрежно заправлены, причем шинель, которой девочка укрывалась в холодные ночи, торчала из-под циновки старика. Вот же плут! Наверняка сразу по пробуждению, обнаружив, что Лоскутика нет, прибрал ее к своим жадным рукам.

Отсутствие бродяжек нисколько не удивило паренька. Полдень – отличное время, чтобы просить милостыню на задворках рынка (в торговые ряды вход всем, кроме членов банды Хильды, строго воспрещен) или изучать содержимое мусорных ящиков близстоящих булочных и бакалейных лавок. Не выполняй Лоскутик важное поручение, непременно бы находился сейчас в числе прочих бродяг. Кто знает, может, после предстоящей беседы с грозной Хильдой ему (и хорошо бы Петличке) никогда больше не придется добывать объедки и клянчить пфенниги у прохожих.

Вспомнив о своем задании, Лоскутик собрался с силами и привел мысли в порядок. Дело не сделано до тех пор, пока футляр и блокнот не оказались в руках Хильды. Размяв нывшие от долгого бега ноги, паренек направился к люку, один край которого был сдвинут, открывая глазу узкую полоску-полумесяц, сотканную из непроглядной тьмы. Лучшего приглашения и вообразить нельзя. Инстинкт заставил Лоскутика замереть на полушаге. Левое ухо его дернулось, как у дикого зверька, почуявшего опасность, но до конца не осознавшего, что угодил в силки. Тело мальчонки самопроизвольно, без его на то воли, согнулось, а голова глубоко вжалась в узкие плечи. Ловкости и скорости Лоскутику было не занимать, соверши он свой маневр долей секунды ранее, здоровяк Отто ни за что бы не сумел сомкнуть толстые, чрезвычайно сильные пальцы, на его воротнике. Природная сила – единственное преимущество старшего беспризорника перед изворотливым Лоскутиком, и он, воспользовавшись внезапностью нападения, применял ее в полной мере.

- Ох! – выдохнул Лоскутик, очутившись на мостовой. Противник вдавил колено ему в грудь, намертво пригвоздив к месту. – Чего тебе, Отто?

Крепыш не торопился отвечать. Он открыто наслаждался своим превосходством. Ликуя, он закидывал косматую соломенную голову так, что Лоскутику был отчетливо виден острый квадрат, образованный его крепким, хорошо развитым подбородком. Так Голиаф, верно, наслаждался победой над малюткой Давидом, если бы в той древней схватке был другой исход (или, по крайней мере, легенда о ней была известна в этой части света).

- Денечка, мелюзга, - лениво заговорил Отто спустя какое-то время, когда обнаружилось, что вокруг ни души, соответственно, некому выразить восхищение его триумфом. Осознание этого даже несколько омрачило крепыша, впрочем, не настолько, чтобы ослабить давление на тщедушную грудную клетку жертвы.

- Меня Хильда ждет.

Упоминание имени главаря проложило меж соломенных бровей тревожную морщинку, от которой Отто тут же поспешил избавиться.

- Вот как, - медовым голосом отозвался он. – А может, она ждет меня? Брось, Лоскутик, не противься. Отдай то, что тебе велено доставить, и я тут же отвяжусь.

- У меня приказ – не передавать это никому, кроме Хильды… Ай!

Отто не слушал. Он методично обшаривал карманы его курточки, между тем все сильнее вдавливая свое колено в грудь мальчонки, тем самым причиняя ему нестерпимую боль.

- Что – это? – нахмурился крепыш, не прекращая поисков. Было очевидно, что Отто знать не знал, о каких вещах идет речь. И это могло сыграть на руку Лоскутику. Как и беспросветная глупость здоровяка. Лишь бы он не сообразил проверить мешок…

Тут Лоскутика прошиб холодный пот, а острая боль, до того занимавшая все его мысли, показалась самым смехотворным обстоятельством из всех. До него вдруг дошло, что рюкзака при нем как не бывало. Где он мог его оставить? В квартире чудака или в той груде коробок, в которой он имел неосмотрительность скрываться? Или он стал добычей того жуткого долговязого типа, безобразного владельца масляного фонаря и невидимого собеседника (если не серьезного психического расстройства). Где, где теперь может быть мешок?

Разум мальчика устало заскрипел, прокручивая калейдоскоп воспоминаний минувшей ночи. Поглощенный мыслительным процессом, он не сразу заметил, что Отто вертит перед ним бумажным свертком и что-то беззвучно кричит.

-…Эй, болван! Что это за дрянь?

Лоскутик не без труда сосредоточил взгляд на том предмете, что крепыш совал ему под нос.

- Галеты.

- И без тебя сообразил, ага. Зачем они при тебе?

- Зачем… - повторил Лоскутик так, словно вопрос был адресован не ему, но другому, а он лишь выступал невольным свидетелем чужой перепалки и, заговорив, оправдывал свое присутствие в кругу спорщиков и в то же время отстранялся от них.

- Да, зачем? – злобно откликнулся Отто. Подобные ему всегда приходят в ярость, если суть происходящего, и без того смутная, ускользала от неуклюжего ума. – Это нужно Хильде?

Своим глупым предположением он подал Лоскутику неплохую задумку.

- Мне не велено говорить, - насупившись, ответил мальчонка и отвернул голову в сторону, чтобы Отто, чего ради, не сумел распознать по его глазам отчаянный блеф.

- Хильда велела тебе добыть галеты? – переспросил крепыш и уставился на сверток в руке. – Что за брехня. К чему ей эта дрянь? Ее даже папаша Фокус-Покус чурается.

- Дело не в галетах, - прохрипел Лоскутик. Забывшись, Отто перестал контролировать силу нажима, но теперь опомнился и вдвое ослабил давление – и как раз вовремя. Ребра мальчика жалобно трещали и вот-вот готовились сдаться под тем непомерным гнетом, который сдерживали последние несколько минут. Прочистив горло, Лоскутик продолжил. – Дело не в галетах, болван. Ай! Ладно, хватит! Хочешь правду? Подавись! Иди к Хильде сам, раз так рвешься, но только оставь меня в покое! Сейчас все расскажу. Хильда…хм… в общем, она ждет весточку из восточного Найт-Тауна. Тамошняя банда хочет союза с Котлом, у них намечается какое-то прибыльное дельце. Это правда! Стал бы я теперь врать? Дело очень важное как для них, так и для Хильды, потому о нем знает очень узкий круг лиц. Они не доверяют послания мелюзге навроде меня (на этих словах Отто охотно закивал, а по лицу его скользнула тень самодовольства). А если меня схватят бобби? Да я бы с потрохами выдал всех еще до того, как попал в кутузку. Потому-то Хильда и придумала способ связи: язык, который будет понятен только ей и доверенным лицам. Отчего-то она выбрала для этого галеты.

- Вот дурик, - презрительно фыркнул Отто. – И слабоумный смекнет, что это лучший способ шифроваться. Если бы бобби сыскали при тебе пригоршню пуговиц или бусин, задумались бы, и рано или поздно раскусили схему. Галеты у бродяги не такая уж и редкость.

Лоскутик только кивнул, не смея заговорить. Велик был риск вместо слов выдать из себя издевательский смех прямо в лицо тугоумному обидчику и тем самым лишить себя всякой надежды на спасение.

- Значит, галеты, - задумчиво протянул крепыш. Он и так и эдак вертел перед собой сверток, силясь, по всей видимости, разгадать его тайну. Лоскутик был бы и рад ему помочь, но решил воздержаться от лишних деталей. Пусть Отто и сам поработает головой.

- Ага, - только и вымолвил он.

- Хм… значит, поступим так.

Отто бережно спрятал сверток за пазуху и, прищурившись, поглядел на Лоскутика. Тот вынужден был мобилизовать все потайные ресурсы организма, чтобы выдержать взгляд, сохранив при этом страдальческое выражение лица.

- Я иду к Хильде, - удовлетворившись игрой в гляделки, сообщил Отто. – Передаю ей шифровку и говорю, что тебя схватили бобби прямо у игорного дома. Я же благодаря силе и проворству сумел ускользнуть от них, прихватив послание. Эй, слушаешь меня?

- Ага.

- Идем дальше. Ты позвал меня на дело сам, понял? Так ей и скажешь, если когда-нибудь она вообще захочет тебя снова вызвать. Доверился, мол, как старшему и более опытному товарищу, поэтому я и оказался рядом в тот момент, когда тебя повязали.

- Понял, - смиренно кивнул Лоскутик

Отто еще какое-то время изучал его лицо, оценивая, по всей видимости, в полной ли мере он усвоил его слова. Результат его устроил, судя по тому, что вскоре он убрал колено с груди Лоскутика (чему тот был невероятно рад, а уж как радовались его многострадальные ребра!), после чего выпрямился и расправил слегка встопорщившееся пальто.

- Теперь убирайся, - велел Отто. – И чтобы раньше, чем через два дня, в Котле не объявлялся. Иначе будет дурно, так и знай. Пшел вон.

Лоскутик только того и ждал. Не обращая внимания на жгучую боль в грудине, он шустро вскочил на ноги и умчался прочь из подворотни, не оглядываясь. Через пару минут он и думать забыл об Отто, своей находчивости и том нагоняе, который мог ожидать его во время беседы с Хильдой (а схлопотать можно было не только за опоздание, но и за проделку с крепышом). Мысли его всецело были поглощены рюкзаком с пожитками. Начать поиски он решил с дома сыщика.

***

Тем временем хозяин квартирки на улице Красной Бригантины, 17 (точнее, арендатор, но сути вещей это почти не меняет) осторожно, но быстро шагал по пятам мистера Фукса. Парик густых каштановых и, вероятно, лошадиных, волос жесткими прядями ниспадал на глаза, мешая обзору. Неловко признавать, но Гомерик жутко вспотел, что случалось с ним нечасто, если не сказать – никогда. Виной всему было его неудобное облачение и жаркое солнце, столь же неуместное в разгар сентябрьского утра, как снег в погожий июньский денек. Пот обильными ручьями стекал из-под накладных волос, успешно помогая им застилать глаза. Сыщик и рад бы остановиться, передохнуть и высушить лоб и шею носовым платком, но в таком случае он рисковал упустить из виду свою цель, чего он желал в последнюю очередь.

Едва Театральная улица осталась позади, уступив Шарль-стрит, которая, в свою очередь, вильнула резко вправо, спустилась вниз и, оборвавшись, сменилась Плешивым переулком, мистер Фукс ускорил шаг. Поступил он так из личных соображений или же неосознанно стремился оторваться от преследователя (само собой, лис не мог учуять Гомерика, ведь тот держался на почтительном расстоянии и, ко всему прочему, обильно полил себя резкой туалетной водой, отбивающей всякий естественный запах) – неизвестно. Сыщик неотступно следовал за ним с твердым намерением разгадать тайну, сокрытую от него. Если, разумеется, таковая вообще существовала. Когда требовалось, Гомерик делал вид, что внимательно изучает содержимое своих карманов, изображая простофилю, позабывшего ключ от дома или еще какую мелочь. Порой он беззаветно погружался в газетенку, которую за пфенниг выменял у мальчонки-разносчика. Не будь он так увлечен слежкой, наверняка бы обратил внимание, что старательно изучает статью о разновидностях компоста в «Вестнике садовода». А даже если бы обратил – не подал бы виду, все-таки он был профессионалом.

Помимо тех моментов, когда мистер Фукс неожиданно тормозил, засмотревшись на особенно живописную вывеску случайной лавки или же резко менял маршрут таким образом, что сыщик рисковал попасть в поле его зрения, Гомерик не таился. Он не боялся быть узнанным, в своем слегка чудаковатом – и оттого невероятно естественном – облачении его бы родной батюшка не узнал (если бы Вернер Кронбергер не почил много лет назад, а неожиданно объявился в Плешивом переулке, о котором почти наверняка ни разу не слыхивал). Искусством переодевания Гомерик владел в совершенстве и как только выпадала такая возможность, использовал свои навыки в сыскной деятельности. В самом деле, если задуматься – что может быть полезнее в его профессии? Только интуиция и умение читать знаки. Оба этих качества были развиты Гомериком до совершенства. Не подумайте, что вышесказанным я пытаюсь оправдать действия нашего героя. Слежка за другом все еще остается тем, чем является – поступком не самым чистоплотным. Уверен, не будь Гомерик обременен профессиональной этикой и искренней тревогой за мистера Фукса, никогда бы не взялся за столь постыдное занятие.

Меж тем лис добрался до места назначения на что указывала его полная, плавная остановка и уверенный стук, которым он наградил выросшую перед ним дверь. Гомерик укрылся за углом близстоящего дома и прищуренным взглядом пробежался по улочке, куда привел его лис. Это был все еще Найт-Таун, вне всяких сомнений, как не было сомнений в том, что место назначения – не дом семейства Фукс.

Вокруг не было ни души. Гомерик тщетно прислушивался к окружавшей его тишине: ничего, кроме настойчивого стука в дверь, который все еще практиковал мистер Фукс, различить ему не удалось. Хочу заметить, что речь идет исключительно об этой неприметной, поражающей своей серостью и неказистостью улочке. Весь остальной квартал, как и Найт-Таун в целом, пестрел всевозможными звуками. В этой суете, в этой какофонии городской истерии сыщик при желании мог разобрать и детский смех, и гудки клаксонов, тревожно перекликающихся с пронзительным треском полицейских трещоток и свистом их же свистков; тут тебе и заунывные, подобно проповеди скучающего священнослужителя, выкрики разносчиков и озорные (и не менее дерзкие) стишки газетчиков и уличных поэтов. Но все это там, за пределами глухого проулка, в котором очутились мистер Фукс и Гомерик Август, причем последний – совершенно не по своей воле. Продвинься он чуть глубже по узкой улочке, туда, где промеж двух многоквартирных домов зияет небольшой просвет, ведущий в никуда, непременно бы обратил внимание на неказистую бронзовую табличку, прибитую на три гвоздя к стене одного из домов, с затертой надписью «Переулок Отбросов». Неизвестно, официальное ли это название улицы или плод сарказма местных обитателей, равно как неизвестно, имеет ли это название какое-нибудь отношение к обществу Отбросов, тайно правившей низами в доброй половине Найт-Туна. Как вы наверняка помните, к тем самым «низам» относится и Лоскутик.

Гомерику, несмотря на его великолепное знание Ларнака, этот проулочек был неизвестен. Виной всему, пожалуй, была его непомерная отдаленность от портовой зоны – основного района деятельности Гомерика. Уж там-то ему был известен всякий уголок, в каждом квартале, на каждом углу отыскался бы полезный человек, снабдивший его информацией и светскими слухами. К переулку Отбросов руки его ни разу не притрагивались – чем не повод при первой же возможности исправить эту оплошность?

К слову, дом, в который мистер Фукс так настойчиво хотел попасть, носил номер 5.

Прошло не меньше 10 минут, прежде чем за дверью начались некоторые движения. Лис на протяжении всего этого времени терпеливо отбивал на дубовой, покрытой свежей серой (как и все в этом месте) поверхности беспорядочную дробь. Гомерик поначалу пытался уловить в ней что-то, выдававшее некий условный знак, но вскоре бросил эту затею, поскольку убедился, что его не существует. Вместо того он принялся перебирать в голове причины, от приемлемой до самой безумной, по которым мистер Фукс мог сюда заявиться.

В этом дома проживает Максвелл Дельбрюк? Мистер Фукс решил обратиться за помощью к темным личностям, разочаровавшись в методах сыска Гомерика Августа? Темные личности сами обратились к мистеру Фуксу после того, как разорили лавку? Быть может, угрожали навестить его семейство в поздний час? Мистер Фукс проигрался в карты и теперь пришел просить отсрочку, или, быть может, заем на новую игру? А если здесь его сообщники? Хитрый лис спланировал налет на лавку, чтобы выставит себя банкротом и получить за якобы украденное имущество страховку? Зачем? Чтобы снова играть в карты, по всей видимости.

Десятки догадок роились в голове Гомерика, подобно беспокойным майским жукам. И все до последней оказались ошибочными, в чем сыщик смог лично убедиться, едва дверь открылась, и на пороге возникла облаченная в домашнее платье фигура. То была стройная, слегка заспанная, но оттого не менее симпатичная лисичка.

- Здравствуй, дорогой, - сладко зевнула она и прильнула к груди мистера Фукса. Носы их, угольно-черные, встретились, а кончики острых языков сплелись в страстном поцелуе.

Самое худшее из предположений сыщика, то, которое даже мысленно он боялся проговаривать, сбылось: мистер Фукс спешил на встречу с любовницей.

***

Лисицу звали Финна, и она была младше мистера Фукса почти вдвое. По человеческим меркам ей было не больше двадцати, тогда как мистер Фукс вполне бы сошел за зрелого мужчину возрастом ближе к сорока – тем годам, когда пылкий нрав обращается смиренным, а философская натура стремится к экзистенциальному коллапсу. Впрочем, вряд ли эти черты можно применить к лисьей породе, которая хоть и имеет много общего с человеческой, руководствуется исключительно собственными, диктуемыми инстинктами, мотивами.

Финна служила секретарем при Патрике Суини, главном редакторе «Лисьего хвоста», с позапрошлого ода, и работой своей гордилась так, как только позволяла ее прирожденная скромность. В ее обязанности входил ежедневный просмотр почты господина Суини, назначение (и отмена) встреч с разными занимательными личностями, самым же занимательным в ее службе была обязанность присутствовать на всех встречах, проводимых господином Суини в стенах редакции, а порой и за ее пределами. На одной из таких встреч она и познакомилась с мистером Фуксом. Случилось это чуть больше года назад. Сейчас никто из них, верно, и не вспомнит, кто выступил инициатором их знакомства – мистер Фукс, который в тот день по одному ему известной причине был красноречивей и представительней обычного или юная Финна, на протяжении всей встречи не сводившая с него взволнованного взгляда, начисто позабыв об обязанности вести запись разговора в специальный журнал (вопиющее нарушение, должен заметить и вместе с тем в защиту Финны упомянуть, что ни до ни после она не позволяла себе подобного пренебрежения своими служебными обязанностями). Одно могу заявить смело – оба были сражены друг другом, и уже через два дня, подгадав события, они встретились в менее формальной обстановке.

Финна была умна и не лишена того, что люди (и лисы тоже) называют привлекательностью. Ее стройному стану были к лицу и кокетливый дамский костюм, состоящий из пиджака и приталенной юбки черно-белой полосатой расцветки, и бесформенный домашний халат, в котором этим утром она предстала перед мистером Фуксом. Она в совершенстве владела тремя языками: родным лисьим, ларнакским и недурно изъяснялась по-английски. Еще лучше она владела всякими жеманскими штучками, без которых не мыслит себя ни одна уважающая себя лисичка. Если она грустила, то виртуозно прижимала уши к затылку, а глазами, медово-зелеными, выражала глубокую печаль, на которую не всякий скорбец способен. Когда радовалась или веселилась – заливалась искристым смехом, что совсем не походил на привычный слуху ларнакийца лисий лай. При всех своих неоспоримых достоинствах Финна оставалась робкой и смиренной девушкой, что украшало ее куда лучше всяких красок и изысканных одежд.

Она с первого дня знала, что мистер Фукс женат и воспитывает трех дочерей. Поступайте с этой информацией, как вам заблагорассудится, в защиту Финны скажу лишь, что на протяжении всей их с мистером Фуксом интрижки она мучалась от угрызений совести, едва вспоминала о семье своего возлюбленного. Сама она прежде не была замужем, и всех воздыхателей, желавших добиться ее расположения, холодно отвергала. В ее юном сердце было место только для одного лиса.

- Спишь до полудня?

Мистер Фукс говорил тихо, что не мешало сыщику прекрасно разобрать каждое слово.

- Имею право! – рассмеялась Финна, повиснув на шее лиса. Она была на добрый фут ниже него и в таком положении едва достигала земли босыми лапками, покрытыми нежным бурым мехом.

- Патрик назначил тебе выходной? Во вторник?

- Я сказалась нездоровой накануне вечером, и совсем не слукавила, ведь после того завала, что был в понедельник, у меня разыгралась мигрень. К ночи, правда, все прошло, но я все равно решила не ходить на работу.

- Потому я и пришел. Патрик упомянул ночью о твоем отгуле и, кажется, был немного расстроен.

Финна слегка отстранилась, и на мгновенье на безмятежной мордочке ее пробежала тень.

- Опять всю ночь проторчал в своем ужасном клубе?

Мистер Фукс не нашелся, что ответить, потому сменил приветливый тон улыбки на извинительный. Некоторое время Финна насуплено молчала, но затем взгляд ее смягчился, и она вновь прильнула к груди возлюбленного.

- Как тебе живется?

В голосе мистера Фукса читалась неприкрытая тревога, которая немедленно передалась и девушке. Встрепенувшись, она настороженно оглядела улочку.

- Идем внутрь, - попросила она мистера Фукса и крепко ухватилась за его лапу. – Здесь о таких вещах говорить небезопасно.

Лис послушно последовал за ней, оставив растерянного Гомерика куковать снаружи. Сыщик внезапно ощутил себя полным болваном. Как прикажете наблюдать за теми, кто намеренно прячется от посторонних глаз за запертыми дверьми? Не успел Гомерик как следует отругать себя за недальновидность, как распахнулись ставни окна на втором этаже, и из глубины открывшейся его взору комнату (вероятно, кухни) раздался голосок Финны:

- Как прошла встреча с недотепой-сыщиком?

***

Если на путь от дома Гомерика до Котла Лоскутик потратил два с гаком часа, обратную дорогу он одолел меньше, чем за 40 минут. В спешке он утратил всякую осторожность, потому, выскочив на людные улицы, нагло цеплялся за ручку каждого встречного экипажа, а если оказывался замеченным извозчиком или если кэб менял маршрут не в его пользу, перебирался на следующий. На его счастье, ни один полисмен, попадающийся на пути, и носом не повел. Едва стрелки часов, прочно примотанных бечевкой к его худому запястью, выстроились в линию, показывая 12:30, Лоскутик стоял на пороге знакомого дома и перебирал в уме все известные ему уловки, которые помогли бы сейчас попасть внутрь, что важнее – выбраться невредимым. Он совсем не хотел столкнуться нос к носу с тем громилой, которого, убегая, мельком видел в дверях спальни. Знал бы он, что Олберику не было ровным счетом никакого дела ни до него, ни до его потрепанного мешка, ни до запрятанных в нем (и добытых с таким трудом) ценностей, то непременно бы вздохнул с облегчением и преспокойно забрал свои вещи. Увы, Лоскутик ничего из вышеперечисленного знать не знал, потому и вынужден был вновь положиться на свою смекалку. На его счастье, провидение смилостивилось и пришло ему на выручку.

- Газеты! Журналы! Новости со всего света – с пылу с жару, налетай! Кронпринц Матиас найден мертвым на борту испанского фрегата – по заверениям частного сыщика Стефана Альта! Верить или нет – ваше дело, господа и дамы, если не хотите остаться с носом, читайте о его расследовании в последнем выпуске «Тайной жизни Ларнака». Всего четверть марки за экземпляр! Мучает подагра? Пальцы до того опухли, что не способны за завтраком ухватиться за чашку чая? Покупайте свежий номер «Здоровье, как у тролля» за сущие гроши – 20 пфеннигов и ни пенни больше! Интересуетесь историей? Обратите внимание на «Загадки прошлого и открытия настоящего», там вы почерпнете все, что нужно знать истинно образованному ларнакийцу! Теории, разгадки сакральных тайн мучивших ученых мужей не одно поколение! Спешите приобрести горячий, буквально только с типографии, выпуск «Загадок» за две марки, пустяковую сумму, если подумать, ведь на них вы сможете выкупить уникальную возможность приобщиться к тайным расследованиям ученой палаты Ларнака и выясните, наконец, все, что вас так долго занимало! Ни один шарлатан, в частности, И. Келлер, не раскроет вам всего того, что вы почерпнете на свеженьких страницах «Загадок»!

Лоскутик завороженно слушал звонкий чистый голос зазывалы, который медленно приближался к нему со стороны порта. То был совсем юный парнишка, возрастом едва ли превосходивший самого Лоскутика, а то и на пару лет младше. С гордо вскинутой головой, на которую была водружена форменная фуражка почтальона (коим он, по большому счету, не являлся, ведь почтовые служащие все без исключения совершеннолетние и относятся к департаменту связи при совете Ларнака, следовательно, помимо фуражки облачаются в полный форменный мундир), он выкрикивал свои рекламные лозунги, и, по всей видимости, очень собой гордился. Его чувству собственной важности нисколько не мешало то, что фуражка, чересчур большая для его крошечной головы, при каждом шаге подпрыгивала и то и дело норовила сорваться и угодить прямиком в тележку, которую он тащил за собой.

Несмотря на все старания зазывалы, ни один прохожий не заинтересовался его товаром. Что малоудивительно – тот, кто хотел, давно выписал интересующее издание с доставкой на дом. Мальчонка не унывал и вскоре стал подкарауливать идущих ему навстречу людей, ловко преграждая им путь своей волокушей. Первой его жертвой стала степенная дама средних лет. Она неторопливо шагала вдоль клумб с хризантемами, не обращая на них своего безразличного взгляда, и время от времени прикладывалась к мундштуку, на конце которого красовалась иссиня-черная сигарета.

- Мадам, не желаете обзавестись новехоньким бульварным романом? Буквально вчера из-за рубежа мне доставили экземпляр новой книги Гюго, «Человек, который смеется» (разумеется, паренек говорил «мне» исключительно для солидности, всякому прохожему было понятно, что тираж романа получила редакция, и босс зазывалы – в частности).

- Я сам начал читать его только этим утром! – продолжал голосить мальчишка, хоть дама с мундштуком стояла всего в двух шагах от него. Всякий раз, когда его звонкий голосок брал чересчур высокую ноту, на ее лице, мастерски безразличном, мелькала страдальческая тень. В конце концом ей наскучили кривляния разносчика, она пробормотала слова извинений и, ловко обогнув препятствие в виде тележки, вернулась к своему неторопливому моциону. Зазывала, впрочем, и не думал сдаваться. Более того, почуяв, что холодность дамы дает слабину, он схватил с телеги томик вышеупомянутого автора и поспешил следом за ней, продолжая разглагольствовать:

- А знаете почему я начал читать только сегодня? Дак ведь доставили мне ее только накануне! В Европе, к слову, книга уже считается бестселлером, а между тем с момента ее выхода прошло не больше месяца, вы представляете? Вам повезло, мадам, что этот экземпляр – единственный существующий, между прочим, по эту сторону океана, - сейчас у меня в руках! Это истинный подарок судьбы! В ущерб себе я готов отдать вам это сокровище за пустяковую сумму – 5 марок и 25 пфеннигов!

Юнец запыхался, но виду не подал, лишь яростнее прежнего замахал перед дамой своей книжонкой. Страницы романа изрядно уже растрепались и имели далеко не товарный вид. Во всяком случае, точно не соответствовали заявленной цене.

- Вижу, вы истинный ценитель прекрасного, - вновь пропищал мальчишка после короткой передышки. Никаких причин делать подобный вывод у него не было, но, на удивление, это сработало: степенность дамы с мундштуком сдала позиции, и она скосила взгляд на букинистическое чудо в руках разносчика. Хоть она и возвратила немедленно глазам прежний холодно-безразличный вид, от мальчишки не укрылась ее слабость, и он с двойным упорством принялся обхаживать свою жертву.Он кричал и восклицал, ходил на цыпочках вокруг дамы и изображал выдуманные им сцены якобы прямиком со страниц романа (который он, как вы, верно, успели догадаться, ни разу не раскрывал, да и вряд ли вообще умел читать). В конце концов дама сдалась. Случилось это всего в нескольких домах от того места, где зазывала бросил свою телегу, а чуть дальше замер Лоскутик, с большим интересом наблюдая за происходящим.

- 5 марок и 25 пфеннигов, замечательно! Есть ли необходимость завернуть это редчайшее издание в бумагу, чтобы вы могли в целости доставить его домой?

Дама отказалась от упаковки, коротко мотнув головой, и юнец не стал упорствовать: он и без того содрал с нее столько, сколько, по совести, стоила добрая четверть его товара. Женщина продолжила свой путь, заткнув новоприобретенную книжонку под мышкой, а мальчуган с довольным и слегка утомленным видом (все-таки он проделал блестящую работу, попутно истрепав нервы себе и покупателю) возвратился к своей волокуше. Тут-то взгляд его уперся в Лоскутика.

- Эй! – грубо окликнул он бродяжку. – А ну пшел прочь от моего товара! Да поживей, не то он провоняет канавой! Полисмены! Полисмены сюда! Этот негодяй хочет меня ограбить!

Ничего подобного, разумеется, у Лоскутика и в мыслях не было, но разносчика это мало беспокоило, равно как и то, что от его драгоценной телеги до паренька было по меньшей мере 5 футов, потому глупо было полагать, что бумага пропитается духом канализации, который тот несомненно источал, но в совершенно ничтожном количестве.

Упоминание полиции заставило Лоскутика внутренне сжаться, тем не менее, он остался стоять на месте, как ни в чем не бывало. Зазывала утратил к его персоне всякий интерес и бросился с озабоченным видом перебирать свой товар.

- 5,8,15… «Вестники» на месте… что касается журналов…. А «Садовод»… где чертов «Садовод»? Ох, верно, закончился. Вроде все на месте, но дух мерзкого бродяжки так и витает над газетами! Кто теперь их выкупит, милостивая Фрейя?

Горестно вздохнув, паренек поправил форменную фуражку и поплелся вверх по улице, самозабвенно таща свой ценный груз. Шагов через десять ему, впрочем, вновь пришлось скинуть оглоблю и броситься к очередному потенциальному покупателю – низкорослому старику с костяной тростью и выражением безмерного страдания на сморщенном, лишенном всякой растительности, лице.

- Господин! Господин, не говорите ни слова! Вижу, вы мучаетесь жесточайшими приступами подагры? Должен сообщить, вам крупно повезло, что мы встретились. Смело можете считать этот день счастливейшим в вашей жизни, а вашего покорного слугу – своим ангелом-хранителем, ведь буквально накануне вечером мне в руки годило уникальное издание…

Не дослушав торопливый монолог разносчика, Лоскутик скрылся в подъезде нужного дома и плотно прикрыл за собой дверь.

***

План, задуманный Лоскутиком, был столь же прост, сколь и рискован. У него не было большой уверенности в том, что в квартире не объявился тот чудак сыщик – в таком случае, ни к каким хитростям прибегать бы не пришлось. Он бы извинился, возвратил свой мешок и немедленно исчез из этой уютной, чересчур благовидной для подобных ему квартирки. Если дверь отворит тот здоровяк, будет скверно. Лоскутик откровенно трусил и раз за разом прогонял в голове сценарий предстоящей встречи, пока нерешительно плелся вверх по лестнице. Его единственным козырем был экземпляр «Тайной жизни Ларнака», который еще несколько минут назад лежал в телеге звонкоголосого зазывалы, а ныне нещадно лип к потным ладоням Лоскутика. Непроизвольно он скручивал журнал в трубку и крепко стискивал, чем изрядно уже подпортил его товарный вид. Обложка и вовсе вся покрылась резкими морщинами. Лицо юного кронпринца (взятого, вероятно, с карточки пятилетней давности, того времени, когда Матиаса и объявили бесследно пропавшим), задумчиво-отстраненное, приобрело не по годам суровый вид. От высокого лба до острого подбородка пролегла глубокая борозда прямо поверх тонкого, с горбинкой, носа. Если дать волю фантазии, можно решить, что некий недоброжелатель решил полностью срезать его вместе с ноздрями с изображения, что, по большому счету, полный бред.

Лоскутик питал призрачную надежду, что дверь квартиры осталась незапертой после его ухода. Очутившись перед ней, он с тоской убедился в обратном. Выхода не было – собравшись с духом, он трижды громко постучал и тут же прильнул ухом к замочной скважине, прислушиваясь. Ответом ему были частые гулкие удары с другой стороны. Он резко отпрянул и с изумлением уставился на дверь. Его решили разыграть? Через мгновенье Лоскутик сообразил, что ничего кроме храпа из квартиры не доносится, а удары, торопливые и тревожные, были всего лишь стуком его собственного сердца. Бывали темные и сырые дни, когда единственной забавой для мальчишки было с затаенным дыханием слушать, как сердечный механизм набирает обороты в груди, и каждый удар мощнее и стремительней предыдущего. Сейчас у него было такое чувство, словно до этого мига не дышал несколько минут и оттого сердце намеревалось уже выскочить из груди, разгоряченное недостатком воздуха.

Лоскутик постучал вновь, на этот раз куда настойчивей. Раскатистый храп прервался, но только чтобы через мгновенье заняться с новой силой.

Черт! – мысленно выругался мальчишка и отчаянно огляделся: нет ли где поблизости тайника с запасным ключом? Он заглянул под коврик на пороге, обыскал раму портрета высокомерной особы пожилого возраста (то бы, к вашему сведению, портрет миссис Шульц, матушки арендодателя небезызвестного нам сыщика; несмотря на то, что масляная ее копия источала неприкрытое презрение и цеплялась колючим взглядом ко всякому, кто проходил мимо, в жизни она была весьма мягкосердечной женщиной) и даже в горшок с фикусом на окне – ничего. Как теперь быть?

Тут раздался сухой щелчок, и дверь в квартиру сыщика отворилась. На пороге возник Олберик в хмуро-заспанном виде и уже знакомом нам облачении.

- Эй, сопляк!

Обращался он, вне всяких сомнений, к Лоскутику, ведь кроме него в коридоре не было ни души, и все равно мальчик сделал вид, что грубый оклик никоим образом его не касается, после чего с преувеличенным интересом принялся изучать фикус.

- Я к тебе обращаюсь, ага? – пробурчал Олберик, ткнув в спину Лоскутику своим увесистым пальцем. – Ты стучал? Отвечай!

Отпираться не было смысла. Собравшись с духом, мальчик разгладил журнал и повернулся к громиле.

Олберик, чтоб вы понимали, на самом деле был в хорошем расположении духа. Он неплохо выспался и основательно подкрепился, уничтожив почти все припасы Гомерика (включая консервированную фасоль и чесночные сухарики – неприкосновенный запас сыщика на случай внезапного выхода в горы). Теперь он, правда, вновь прилег вздремнуть, но не из нужды, а исключительно от полного безделья и отсутствия планов на день. Несмотря на прекрасное настроение вид он все же имел свирепый, что можно отнести к свойствам его внешности, а стало быть, обстоятельствам, зависящим от него в куда меньшей мере, чем расположение духа, сытость и пр. И в самом деле кто из незнакомых с Олбериком не содрогнется при виде красных, мощно раздувающихся ноздрей гиганта, рядом с которым рослый и физически развитый мужчина смотрелся бы как собачонка подле пещерного медведя?

- Я… - начал Лоскутик и запнулся. Язык предательски отказывался слушаться. Не в силах вымолвить ни слова, он выставил перед собой пресловутую «Тайную жизнь» и спрятался за ней, как за щитом.

В глазах громила мелькнуло сочувствие, которое впечатлительный Лоскутик принял за недовольство и оттого занервничал больше прежнего. Волнение на этот раз возымело на него благоприятный эффект: вернулось умение говорить, а смекалка заработала с новой силой.

- Я доставил свежий номер «Тайной жизни Ларнака» господину… э-э-э…

- Августу? - пожал плечами Олберик. От этого простейшего безобидного жеста плюшевый халат жалобно затрещал.

- Верно, - старательно поддакнул Лоскутик. Значит, чудака зовут Август, отметил он про себя. – Раз в неделю я доставляю ему свежий выпуск и забираю старый. Не глядите на меня так, я сам частенько недоумеваю, для чего ему избавляться от прочитанного номера! Должно быть, на то у господина Августа есть веские причины. Я простой разносчик, за три пфеннига в неделю я готов сплавлять «Тайную жизнь» по Айсвотеру и даже следить за тем, чтобы он угодил прямиком в Северное море.

- Хм… подобные поручения вполне в духе Гомерика, - почесал неопрятную рыжую щетину здоровяк. – Но уж больно ты чумаз для разносчика, парень. Кгхм, и что же, теперь я должен тебе три пфеннига?

Олберик скрестил руки на груди и, прищурившись, уперся тяжелым взглядом в Лоскутика. Причиной его нескрываемого недовольства было полное отсутствие денег не только в тесных кармашках плюшевого халата, но также в кошельке, что остался в спальне с прочими его вещами. Мальчонке, само собой, он этого сообщать не стал.

- Что вы, господин, вы не должны мне ни пенни! Господин Август добросовестный работодатель, он платит мне за месяц вперед. Позвольте только войти и забрать старый номер. Если я не сделаю этого сейчас, то смогу вернуться только через неделю. Понимаете, со среды на пятницу я подрабатываю еще в аптеке моего двоюродного дядюшки Клауса, а в выходные я присматриваю за больным отцом, который находится в приюте аж в самом…

- Бла-бла-бла, - грубо прервал его Олберик. – Избавь меня от подробностей своей крошечной жизни, парень. Валяй, ищи свой журнал. Один черт я не знаю и близко, где он может быть.

Сердце Лоскутика готово было вновь выпрыгнуть из груди, на сей раз от радости. Неужели сработало? Своим видом он, впрочем, никак не высказал своего возбуждения, лишь смиренно кивнул и шмыгнул в дверной проем прямо под мышкой громилы.

- Ну и несет же от тебя, - поморщился Олберик и прикрыл нос рукавом халата. Лоскутик не услышал его замечания: он лихорадочно бегал глазами по прихожей прямо на ходу, стараясь при этом не крутить головой, чтобы не вызвать у здоровяка лишних подозрений (о последнем он мог не беспокоиться, о чем порой и помышлял, ведь персонаж этот был не смышленее Отто, его злейшего соперника). Увы, но в прихожей ничего, кроме бесчисленных обувниц и стоек для зонтов не обнаружилось. Уж не безумец ли этот Гомерик Август? Или в приличном жилище принято всегда иметь под рукой столько обувниц и стоек для зонтов, чтобы одновременно принять у себя весь Найт-таун? Следующей была гостиная. Отчаиваться было рано, Лоскутик прекрасно помнил, что не оставлял в прихожей ничего во время визита сюда в компании коротышки, ни уж тем более в момент своего стремительного бегства. Мысль же о том, что он не помнил, был ли тогда при нем его мешок вообще, он старательно избегал.

В гостиной с самого его ухода не изменилось ничего. Халат, брошенный им прямо на пол (точная копия того, в который сейчас был облачен Олберик; вообще у Гомерика их было не меньше полудюжины, человеком он был обстоятельным и всегда был готов к неожиданному приему гостей, попавших в затруднительное положение и которым добротный плюшевый халат будет если не в пору, то как нельзя кстати), находился в том же месте, где и был оставлен. На журнальном столике между двух симпатичных кожаных кресел стояли две чашки с остатками горячего шоколада. Рядом же лежал раскрытый на 4-5 страницах «Вестник Ларнака». Разворот содержал статью, посвященную грядущему закону о нелюдях. Лоскутик приблизился к столик и для вида потряс «Вестник», словно намеревался отыскать журнал среди его серо-желтых хрупких листов. на самом деле он бегло окидывал взглядом гостиную, по мере осмотра с ужасом осознавая, что ничего, что хоть отдаленно напоминало бы его вещи, здесь нет. А что если чудак в котелке нарочно их спрятал? Вернулся сразу после побега Лоскутика, обнаружил мешок и спрятал где-то в тайнике, о существовании которого мальчик знать не мог? Эта мысль прочно засела в голове бедняги. Убедившись, что в гостиной ничего нет, он огляделся в поисках других комнат, и взгляд его уперся на дверь по левую руку от камина. А поскольку из нее сегодня утром вывалился здоровяк в заспанном виде, Лоскутик решил, что это спальня. Помимо нее в квартире была еще кухня, которую он утром уже облазил. Рыскать по комнатам сейчас было рискованным занятием: здоровяк хоть и не обладал выдающимися умственными способностями, но явно имел буйный нрав, и если Лоскутик злоупотребит его благодушием, то рискует быть выгнанным взашей. Добраться бы только до спальни…

Лоскутик, стараясь не оборачиваться на сопевшего в дверях Олберика, неуверенно приблизился к двери подле камина. Перламутровая отполированная ручка встретила его пальцы приятной прохладой. Собравшись с духом, Лоскутик повернул ее против часовой стрелки и потянул дверь на себя. Изнутри его обдало кислым запахом пота вперемешку с табачным дымом (сей запах не имеет никакого отношения к Гомерику – он не курил и потел лишь при исключительных обстоятельствах; смею предположить, что источником запаха являлся Олберик). Лоскутику доводилось слышать вонь куда ужаснее, потому он даже не поморщился.

Спальня Гомерика представляла собой миниатюрную до смеха комнатку, в которой ничего, кроме постели, книжного шкафа и плотно закрытого ставнями окна ничего не было. В комнатушке стоял густой полумрак, что нисколько не мешал привыкшему к темной подворотне глазу осмотреться. Постель не была заправлена, в центре нее в полнейшем беспорядке были сбиты простыни, подушки и пуховое одеяло. Цвет разобрать никак не удавалось, да и Лоскутика он нисколько не интересовал – он напряжено высматривал номер «Тайной жизни» … Стоп, что? Какой еще номер?

Лоскутик почувствовал, как к горлу подступает неконтролируемая тошнота. Не соверши он над собой титаническое усилие, непременно бы опорожнил содержимое желудка прямо на порог спальни. Отогнав дурноту, он вновь оглядел комнатушку, чтобы окончательно убедиться- мешка здесь нет и в помине. И вряд ли когда-то он здесь вообще бывал.

- Ну?

в тоне Олберика слышалось нетерпение. Широко расставив свои чудовищного размера ноги, он сверлил глазами спину мальчугана и подумывал уже просто вышвырнуть его из квартиры. Медлить дальше было нельзя. Лоскутик, не глядя, швырнул журнал на столик у камина и поплелся к выходу.

- Старый выпуск не нашел, - ответил он на молчаливый вопрос здоровяка. – Видимо, придется забрать через неделю. Господин Август будет недоволен, но я постараюсь объясниться.

- На мою подмогу не рассчитывай, - хмыкнул Олберик, выпроваживая его из квартиры.

- Денечка вам, добрый господин.

Уже из-за запертой двери тот проворчал что-то невразумительное.

Что ж, первый вариант оказался проигрышным. Неужели теперь придется возвращаться в портовую зону? От одной мысли о ночных переживаниях Лоскутик содрогнулся и боязливо поморщился.

***

- Не называй его недотепой, - мягко укорил мистер Фукс лисичку. Финна не обратила на его замечание никакого внимания, самозабвенно заправляя небольшую чугунную печь керосином. Одновременно с тем она извлекла из буфета кофейник, проверила, закрыт ли нижний отсек, затем засыпала в него молотые зерна, залила водой и поставила на плиту.

Кухня была крошечной, но уютно обставленной. Во всем чувствовалась педантичная женская рука. На небольшом столике у раковины стоял медный поднос с тарелкой, вилкой и ложкой – все приборы в единственном экземпляре, отчего не было никаких сомнений, что лисичка живет одна и довольно замкнуто. Финна и в самом деле не жаловала гостей, особенно тех, кто является нежданными. Иногда, правда, к ней приезжала родня из Фоксхолла, которую она без лишних мук совести размещала в недорогой, но достаточно комфортной для проживания гостинице в нескольких кварталах отсюда. Лишь для мистера Фукса она сделала исключение и завела в гарнитуре вторую чашку специально для него. В ее строгом, выверенном до мельчайших деталей мире это было большой уступкой, исключением, сравнимой с жертвой, которое она могла сделать только для любимого мужчины. Теперь эта чашка стояла на обеденном столе напротив мистера Фукса и так близко к окну, что сыщик без труда мог различить ее аккуратную позолоченную ручку.

- Гомерик взялся за расследование, - немного подумав, заговорил лис. Он удобно разместился в единственном стуле в комнате (если не во всей квартире), закинув лапа на лапу, и неотрывно наблюдал за суетящейся у плиты Финной.

- А-а, - рассеянно отозвалась лисичка.

- Хоть я и нахожу его методы довольно чудаческими, а расследование напоминает со стороны беготню из угла в угол, я в него верю.

- Почему, милый?

- Он мой хороший приятель, - подал плечами мистер Фукс. – К тому же взялся за дело абсолютно бесплатно. Других знакомых сыщиков, работающих задаром, у меня нет.

- В самом деле, это радостное известие. Но не лучше ли было обратиться к профессионалу, дорогой?

- Гомерик самый что ни на есть профессионал своего дела.

- Ха! – воскликнула Финна и рассмеялась до того чисто и естественно, что подслушивающий их беседу сыщик и не подумал обидеться. – Будь он профессионалом, о нем непременно бы трубили все газеты, как о том же Стефане Альте. Читал во вчерашнем «Вестнике», как он виртуозно расследовал пропажу из музея помочей его величества, ныне покойного Густава II? Оказалось, что преступник – страдающий провалами памяти почтенного возраста работник зала, который решил, что подтяжки принадлежат ему и благополучно носил их на протяжении месяца.

- В самом деле, блестящая работа, - пробормотал мистер Фукс, и по тону его было непонятно, иронизирует он или нет.

- Что если нанять его? Он в два счета расследует твое дело!

- Хм… я и в лучшие дни не смог бы оплатить услуги профессионала столь высокого уровня. Он наверняка дерет с три шкуры за самое пустяковое дельце.

- О деньгах не волнуйся! – громко ответила Финна, стараясь перекричать аппетитно скворчащий на сковороде бекон. По всей кухне давным-давно распространился чудесный запах, который теперь достиг и ноздрей Гомерика. Под ложечкой у него мгновенно засосало, ведь время было к полудню, завтрак успел перевариться, и желудок нынче терзал легкий голод. Бекон, если поразмыслить, вполне бы его утолил.

- Почему это? – поднял бровь мистер Фукс. Он тоже с нетерпением ждал хрустящие ломтики бекона, которые с минуты на минуту должны были очутиться перед ним в тарелке.

- Я могу заплатить! У меня есть кое-какие сбережения. Господин Суини обещался поднять мне оклад на 100 марок, а значит, разницу я с чистой совестью могу вручить тебе.

Мистер Фукс не сразу нашелся, что ответить. Предложение Финны было соблазнительным – во всяком случае теперь, когда он на грани банкротства.

- Нет, - через минуту ответил он, и по тону было ясно, что решение, принятое им, безоговорочное. Финна была достаточно благоразумной лисичкой, чтобы не настаивать на своем.

- Завтрак готов, дорогой, - прощебетала она.

В поблескивающей чистотой тарелке перед мистером Фуксом первым делом появилось жареное яйцо с аппетитным оранжевым глазком правильной формы. Поверх желтка была туго натянута прозрачная белковая пленка, да и в целом яичница имела аккуратный, по-своему невинный, вид. Так приготовить яйцо могла только Финна. Едва желток перестал дрожать и замер, в тарелку щедрым дождем посыпались крупные золотистые ломтики бекона, которые продолжали скворчать даже когда ровным рядом выстроились подле глазуньи. На той же сковороде Финна быстренько сделал два тоста, чтобы через мгновенье выложить их, румяные и щедро сдобренные жиром, в тарелку поверх бекона.

- Приятного аппетита, - улыбнулась Финна, нежно ткнувшись носом в шею лиса.

Сама она была неголодна (правильно было бы выразиться – голодна не настолько, чтобы снабдить себя такой же большой порцией, которой мистер Фукс был теперь самозабвенно занят). Она ограничилась ломтиком бекона и теперь тихонько хрумкала им у плиты, наблюдая за тем, как лис поглощает свой завтрак.

Как вы, вероятно, помните, это не первый завтрак, который мистеру Фуксу сегодня случается употребить, если одно-единственное вареное всмятку яичко вообще можно полагать полноценным завтраком для взрослого и совершено здорового лиса. Неизвестно, почему мистер Фукс предпочел сегодня плотно завтракать именно у Финны. Может, не хотел стеснять своей компанией и аппетитом большое семейство Фукс, а может, ему просто нравилась стряпня Финны и то, как она, задорно щебеча, ловко снует по тесной кухоньке, собирая ему на стол. Боюсь, что однозначного ответа мистер Фукс дать неспособен.

- Как домашние?

Невинный вопрос лисички заставил физиономию мистера Фукса скривиться, как от зубной боли. Не подумайте, семью свою он искренне любил – просто в их с Финной тайном союзе было строго-настрого запрещено касаться этой темы. Потому мистер Фукс предпочел вместо ответа вновь приняться за еду. Финна, будучи все еще благоразумной лисичкой, не стала допытываться.

- Уф-ф, - выдохнул лис через несколько минут и отодвинул от себя столовые приборы. Тарелка была идеально вычищена, а нижняя пуговица жилета мистера Фукса ощутила чрезмерное давление, и если бы могла говорить, непременно бы взмолилась, чтобы ее перешили.

Финна, услышав сердечное «спасибо», быстро вымыла посуду и вернула ее на законное место на отдельном столику у раковины. Не успел мистер Фукс опомниться, как перед ним очутилась чашка с новой порцией свежего кофе, испускавшего восхитительный терпкий аромат (что тоже не ускользнуло от тонкого нюха Гомерика, тоскливо торчавшего на своем прежнем месте).

- В Фоксхолле замечательно в это время года, - как бы между прочим заметила Финна. Она прислонилась к раковине и мечтательно посмотрела в окно. При желании она могла бы увидеть и напряженное, взмокшее лицо Гомерика, если бы опустила глаза и перевела взгляд на другую сторону улицы.

Мистер Фукс первым делом вздохнул, потом отпил из чашки, решительно отставил ее в сторону, поднялся и встал рядом с лисичкой. Их лапы переплелись в изящном ребусе, который под силу разгадать лишь влюбленным.

- Хочешь съездить? Развеяться на денек-другой? Родители буду тебе очень рады.

- Не смеши, - Финна фыркнула, и все же в тоне ее было куда больше мягкости, чем полагалось для пренебрежительного «пф-ф». Все же родителей своих она любила И, появись у нее такая возможность, непременно бы посетила уютный домик с зеленой травяной крышей, в котором родилась и выросла. Семья лисички жила фермерским делом, у ее батюшки, почтенного господина Фуксфота, было больше кур и индюшек, чем во всем Фоксхолле – так он любил говаривать, и Финна всегда ему охотно верила.

- Думаешь, господин Суини соизволит выдать мне недельку отгулов, да еще накануне принятия этого скандального закона о нелюдях? Ух, это будет кошмар! Что начнется, и подумать страшно…

- Мы его убедим, - ответил мистер Фукс, специально пропустив мимо ушей вторую часть ответа. – В бридж, в конце концов, я играю лучше него.

- Будете играть на меня?

- Если придется, - с шутливой бравадой в голосе ответил лис. Финна ничего смешного в его словах не находила, однако промолчала и объятий не разжала – уж слишком хорошо им было здесь, у окна крошечной кухоньки в миниатюрной квартирке в самом глухом из переулков, которые только бывают в Найт-тауне.

- Ты поедешь со мной?

Вопрос вырвался у лисички против ее воли. Задав его, она принялась мысленно ругать свое благоразумие, которое именно сейчас отчего-то решило устроить себе перерыв.

Мистер Фукс мягко откашлялся и заговорил. Говорил он долго, тихим, спокойным до безучастности голосом, от которого у Финны то внезапно наворачивались слезы-бисеринки, то непроизвольно вырывался шепчущий смех, а порой миловидная ее мордочка согласно кивала, в то время как под халатом упрямо напрягались узкие тонкие плечи.

- Договорились?

Финна кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Стоило ей открыть рот, она немедленно бы разрыдалась, чего ее врожденное благоразумие, внезапно возвратившееся и, как ни в чем не бывало, взявшее все под контроль, допустить не могло.

Гомерик слышал все до последнего слова, и он искренне сочувствовал обоим влюбленным. В равной степени его сердце горело от сострадания и гнева, стоило ему вспомнить счастливое семейство Фукс, в частности, миссис Фукс, что сейчас, верно, выбирает на рынке лучшую куриную тушку для жаркого на ужин. Вслух, впрочем, Гомерик никогда бы не выдал своего мнения по поводу сложившейся ситуации, и причина тому всем нам прекрасно понятна – профессиональная этика.

Убедившись, что ничего, кроме воркования, ему подслушать не удастся, сыщик бесшумно выскользнул из переулка Отбросов, сверился с часами (боги, уже 11:30!), после чего свистнул экипаж и наказал извозчику следовать в Швейный район.

Глава 7. Встреча с необъятным господином.

В экипаже он сменил парик на свой котелок и избавился от накладных усов и колодок на ботинках. Извозчик – щуплый мужчина со скучающим видом – был слишком занят дорогой, чтобы заметить преображение сыщика, а если и заметил, то виду не подал. Всякий имеет право на собственные причуды – думал он.

Поначалу Гомерик намеревался заявиться в «Красный карп» тайно, в обличье, положим, курьера или старикашки-завсегдатая, под видом которого его знали в некоторых частях Найт-тауна. Для смены личности в его вместительном саквояже имелось все необходимое. На личном складе сыщика было куда больше реквизита для стремительного перевоплощения в кого бы то ни было, но этим злополучным утром ему до него добраться не удалось. Оставалось лишь крепко держаться за ручку саквояжа и надеяться, что он не позабудет его в экипаже, как ранее уже случалось (когда-нибудь я поведаю вам о том занимательном случае, много неприятностей тогда причинил жителям Ларнака желтый саквояж). Мысль о переодевании оставила сыщика уже на подъезде к перекрестку Фрок и Джанк-стрит. Если таинственный наниматель Джентльмена-в-сером и печется о своей анонимности, ему, Гомерику Августу, скрывать нечего. Во всяком случае в «Красном карпе» в обеденный час.

Экипаж, испустив протяжный гудок и выдав особенно густую струйку пара, остановился у ресторанчика в 11:55. Сунув извозчику несколько пфеннигов, сыщик поспешил занять очередь среди толпящихся у входа людей самой разной масти. Тут тебе и состоятельные личности, что прятались от ярких солнечных лучей под бархатными зонтиками и недовольно оглядывались через плечо на топчущихся позади них ткачей и портных в грубой рабочей обуви (видимо, из числа тех, кому сегодня привалил неожиданный барыш и теперь стремившихся истратить лишек на хорошую еду и дорогое пиво). Здесь и легкомысленные девицы, одетые по последнему слову европейской или ларнакской моды. Они обмахиваются кружевными веерами и игриво переглядываются с тройкой щуплых долговязых студентов. Всякий раз, как их взгляды пересекаются, девушки заливаются звонким смехом, а студенты краснеют и то пытаются пригладить одинаково непослушные кудрявые волосы, то синхронно дрожащими руками перебирают свои бесчисленные записки, чертежи, учебники. Последними в очереди, в аккурат перед сыщиком, возвышались два полисмена в привычном для патрульных темно-синем облачении. Им, очевидно, было неловко в толпе налогоплательщиков, которые из своего кармана выплачивают им жалованье (разумеется, это не совсем так – у системы налогообложения довольно сложный, запутанный маршрут, ни Гомерик, ни один из его приятелей в этом ничего не смыслил, потому один из них беспрестанно то снимал свой полированный пикельхауб, то судорожно сжимал его под мышкой, то вновь водружал на гладко выбритую макушку и туго затягивал на не менее гладко выбритом подбородке ремешок. Его товарищ, более рослый и, судя по всему, куда более сдержанный, глядел прямо перед собой, вытянувшись по струнке, и не сменил позы даже когда двери ресторана распахнулись, и служащий объявил о начале обеда.

Гомерик терпеливо дождался, пока пестрая толпа, перебраниваясь и создавая немыслимую давку на входе, пробралась внутрь и расселась по столикам, только после этого неспешно вошел сам. Дверь за ним захлопнулась ровно в 12:00 – если верить его карманным часам.

«Красный карп» был заведением средней руки. Из тех, куда в будни порой пускают нелюдей, пусть и с неохотой и только если те способны заказать столик заранее, а во время трапезы сохранять приличия. Гомерик редко здесь бывал. За всю жизнь – раз пять, не более, потому как предпочитал питаться дома или, если обстоятельства вынуждают, в местах подешевле.

«Красный карп», как нетрудно догадаться по названию, славился рыбной кухней. Славы, впрочем, едва хватало, чтобы просочиться за границы Найт-тауна, но тем не менее. Здесь подавали жареного морского леща с томатами и пряностями, лосося в тесте, обильно сдобренного взбитыми сливками и свежими ягодами, гребешки с пюре из цветной капусты и беконом (прямо в раковине, из которой невероятно удобно было употреблять их без помощи столовых приборов) и прочие не менее вкусные и в меру изысканные блюда. Едва переступив порог, Гомерик ощутил острый голод, вызванный не столько пугающей пустотой его желудка, сколько обилием запахов, звуков и видов блюд, что официанты вносили в зал. Служащие виртуозно лавировали меж тесных рядов столиков и выставляли кушанья на общий стол, стоявший посреди зала. Некоторые попадали сразу на стол гостям, тем, кто озаботился сделать заказ заранее посредством посыльных, а не то и личного (это что касается портных) визита.

Гомерик ничего не заказывал и теперь разрывался между желанием подойти к общему столу и нагрузить тарелку до отказа лососевыми палочками в кляре, да печеными мидиями и профессиональным долгом прежде отыскать таинственного инициатора этой встречи. Выбор ему сделать так и не пришлось.

- Настоятельно советую вам угоститься тунцовой печенью, - раздался позади него вкрадчивый, елейный до изжоги голос Джентльмена-в-сером. – Мой наниматель просил уведомить, что любое угощение из представленных в вашем пользовании, мистер Август. Он оплатить любое, самое изысканное блюдо, что вам приглянется.

Джентльмен-в-сером выпрыгнул вперед, очутившись перед лицом сыщика, и вымученно улыбнулся в своей манере. Он был в прежнем облачении и, как и прежде, не расставался со своим серым цилиндром. Гомерик же соблюдал приличия, потому свои плащ, котелок и саквояж (предварительно проверив целостность замков) он передал на входе мальчишке-гардеробщику.

- Предпочитаю платить за себя сам.

- О! Как будет угодно!

В этом «О!» не было ни почтения, ни удивления. Джентльмен-в-сером выдал его, сохраняя на лице непроницаемую улыбку, отчего можно было принять его «О!» за издевку. Гомерику, впрочем, не было до того дела. Нагрузив тарелку чем попало, он кивком дал понять провожатому, что готов следовать за ним, и тот понял его без слов.

- Прежде чем встреча состоится вам следует узнать, что мой наниматель человек весьма эксцентричный, - доверительно понизив тон, сообщил Джентльмен-в-сером, когда они продирались через бесчисленные ряды набитых до отказа столов в дальний конец зала, наименее освещаемый из всех. – Не нужно беспокоиться, ни ему, ни окружающим его характер большую часть времени не представляет опасности. Но имейте в виду – если он внезапно впадет в скверное расположение духа, держитесь подальше и, по возможности, спрячьте все острые столовые предметы, до которых сможете дотянуться. Со своей стороны обещаю сделать все возможное, чтобы избежать неприятных казусов.

- Ро казусами вы подразумеваете десертную вилку, торчащую из моего запястья? В теории, разумеется.

- В том числе, - ответил Джентльмен-в-сером, и по тону его было непонятно, шутит он или нет.

Не без приключений (Гомерику не единожды отдавили левую ногу, почему-то именно ее, словно правую пренебрежительно игнорировали или наоборот, берегли до случая) они добрались до того конца зала, где единственным источником света была длинная жаровня со множеством раскаленных добела углей регулярно и в щедрых порциях подсыпаемых сразу двумя служащими. Жаровня назначалась для запекания особенно крупных видов рыб. Нынче, к примеру, распространяя дивный пряный аромат, в ней помещался осетр, занимавший своим долговязым телом всю жаровню, от края до края. Гомерику только и оставалось, что глотать слюну, невольно предвкушая запеченную осетринку с тушеным картофелем и бобовым соусом.

Конец зала, к удивлению сыщика, не был концом их с Джентльменом-в-сером пути. Они скользнули в неприметный дверной проем, что располагался за жаровней и разгоряченной спиной повара, следящего за ней, после чего очутились в узком извилистом коридорчике, забитом ловкими подмастерьями, снующих туда-сюда с чугунками, доверху набитыми углем из кухонной печи. Лица мальчишек были перепачканы сажей, а руки чернее посудин, которые они несли с таким важным видом, с такой заботливой осторожностью, как если бы то была королевская мантия, а сами подмастерья выступали не иначе, как пажами его величества. Гомерик с готовностью отпрыгивал к стене всякий раз, как мимо пробегал один такой сорванец. Его провожатого, к слову, снующие вокруг мальчишки нисколько не беспокоили, так что уже тем приходилось изворачиваться, чтобы не столкнуться на полном ходу с Джентльменом-в-сером и не высыпать на его сюртук полный чугунок крупных отборных углей.

Коридор вывел бы их на кухню, если бы в самый ответственный момент Джентльмен-в-сером, идущий впереди, не свернул вправо, в совершенно невидимый в полумраке проем высотой фута четыре, не более. Чтобы протиснуться в него Гомерику пришлось сложиться чуть ли не вдвое, Джентльмен-в-сером же миновал это препятствие с удивительной сноровкой, как если бы проделывал это дюжину раз на дню.

Они очутились в крошечной комнатке, в сравнении с которой спальня Гомерика может показаться огромной, богато убранной залой. Не было здесь ни окон, ни отдушин, отчего духота стояла неимоверная. Вероятно, близкое расположение к кухне также способствовало общей высокой температуре в комнате. Гомерик был вынужден совершать минимум движений, чтобы не залиться потом. Привыкнув к полумраку (единственным источником света здесь выступала догоравшая в свисавшей с потолка лампаде свеча), он сообразил, что комната вполне себе комфортного размера, то есть, была бы таковой, если бы добрую ее половину не занимало необъятное тело некого человека, удобно разместившегося за столом и занятого обедом.

- Садитесь и ждите, пока он с вами заговорит, - откуда-то сзади раздался тихий скрежет. Это место донельзя исказило елейный голос Джентльмена-в-сером, невольно сыщик задумался – а как нынче звучит его собственный?

Возражать смысла не было, потому Гомерик, заприметив небольшой стул (не идущий ни в какое сравнение с полу-троном, в котором удобно разместился дородный господин), придвинул его к столу и скромно уселся, стараясь не привлекать внимания. Неизвестно, сколько бы ему пришлось потратить времени, пока неизвестный утолит свой аппетит, потому он решил провести его с пользой и внимательно изучить сидящего напротив мужчину. Или старика? Точно определить было нельзя, поскольку волосы его, ниспадавшие на лоб и заслонявшие добрую половину лица, были светло-соломенного цвета. Если и была среди них проседь, то совсем неприметная, по крайней мере, в том освещении, которым ныне Гомерику приходилось довольствоваться.

Внимательно оглядев едока еще раз, сыщик убедился, что первое впечатление не было обманчивым – человек был поистине огромен, и дело было не только в грузности его тела. Под толстым слоем жира, едва сдерживаемого старомодным кафтаном из холщовой ткани, при каждом движении, будь то рука с вилкой или ноги, которыми он беспрестанно перебирал под столом (причиной тому, видимо, было получение высочайшего удовольствия от поглощаемой пищи), в работу приводились могучие мышцы, что тугим клубком покоились под кожей свежеспиленной березы. Поразмыслив, Гомерик пришел к выводу, что сидящий напротив человек превосходит и в грузности, и в силе даже Олберика.

Наниматель (как его величает Джентльмен-в-сером) неторопливо поглощал осетрину из необъятного, на полстола, блюда и запивал ее ячменным пивом из глиняной кружки. Всякий раз, как он запрокидывал ее над головой, темная пенистая жидкость ручьями стекала по подбородку, развитой шее и попадала прямиком в широкий, украшенный чудным хитросплетением шнурков, вырез кафтана. «Как истинный викинг» - невольно подумал Гомерик. Полноте образа не доставало разве что шикарных усов и заплетенной в косу бороды – лицо человека было гладко выбрито и оттого казалось белее, чем было на самом деле.

Из воздуха появились столовые приборы: сверкающие чистотой вилка и нож, перевязанные тряпичной салфеткой. Джентльмен-в-сером услужливо разместил их перед Гомериком согласно этикету и удалился в темноту, из которой мгновенье назад и возник. Сыщик, сообразив, что необъятный господин еще долго будет наслаждаться рыбой и пивом, решил отобедать и придвинул к себе тарелку с тем, что прежде добыл на общем столе. Выяснилось, что он нагрузил ее запеченными в уксусе мидиями, парой крабовых лапок и целым рулетом с начинкой из лосося. Гомерик был поражен - при всем желании он бы не смог съесть за один присест такое количество еды. Вне всяких сомнений, в количестве и разнообразии яств немалую роль сыграло незримое участие Джентльмена-в-сером. Ничего не поделать – пришлось приниматься за еду. И то ли усталость сыграла свою роль (а мы ведь помним, что день Гомерика начался еще в понедельник вечером, сейчас по его биологическим часам были сумерки, не меньше того), то ли раздумья насчет загадочного нанимателя и вероятных причин их встречи, но сыщик съел все, что было на тарелке, за каких-то восемь минут – то время, за которое его товарищ по столу лишь дважды притронулся к осетру. Оставшись без занятия, Гомерик был вынужден предаться тоскливым размышлениям, в которых время от времени всплывало пренебрежительное выражение «недотепа-сыщик», высказанное сегодня в его адрес. Не напрямую, разумеется, но сути это не меняет. Сам себя Гомерик недотепой не считал и не знал людей, которые могли бы назвать его таковым открыто в глаза. Мысли его время от времени обращались и к бродяжке, которого он имел неосторожность разместить у себя в квартире. Несомненно, с мальчуганом была связана какая-то любопытная тайна. Такая, что была ему не по зубам, оттого и вид он имел такой испуганный. Как загнанный зверек в окружении гончих и вооруженных до зубов охотников. Он совершенно точно нуждается в его, Гомерика, помощи, пусть даже пока и думает иначе. После текущей встречи сыщик твердо решил во что бы то ни стало добиться ответов от паренька. Конечно, если тот еще не скрылся в лабиринтах канализации.

- Уф-ф!

Вздох, покатившийся по комнатке подобно пустому бочонку, вернул Гомерика к реальности. Необъятный господин как раз покончил с трапезой и теперь откинулся на спинку стула, мурлыкая что-то под нос. Аккомпанементом выступали жалобные скрипы занимаемой им мебели. На столе остался лежать совершенно голый рыбий хребет с нетронутой головой и обглоданным до основания хвостом. Гомерик выразил молчаливое удивление этому обстоятельству, что не могло (или могло, но сидящий напротив был крайне проницательным человеком) ускользнуть от глаз нанимателя Джентльмена-в-сером.

- К вашему сведению, хвост – лучшая часть осетрины. Хрустящий, хорошо пропеченный и сдобренный маслом, пальчики оближешь! У этого экземпляра был не самый костистый и хрустящий, а вот плавник – м-м-м… Я бы с удовольствием съел еще одну такую рыбину. Эй! Дылда!

Последний выкрик, особенно громкий и грубый, назначался, очевидно, Джентльмену-в-сером. Тот словно только того и ждал. Едва Гомерик успел моргнуть, темная фигура стремительно пересекла комнату и очутилась подле своего нанимателя.

- Распорядись, чтобы запекли еще одну рыбину, да поживее!

- Уже, господин. Свежеизловленный осетр будет доставлен на ваш стол через ничтожные двадцать минут, прямо с углей. Желаете на этот раз какой-нибудь гарнир?

- Только рыбина, - недовольно прогудел его наниматель. – И бочонок пива. А теперь убирайся! Хочу побеседовать с мистером Августом в приватной обстановке.

Едва речь зашла о госте, тон необъятного господина сменился на учтиво-дружелюбный. Перемена была до того незаметной, что Гомерик не сразу ее ощутил и невольно содрогнулся, услышав свое имя.

- Как будет угодно.

Джентльмен-в-сером растаял в полумраке тесного коридора, так, словно был бесплотным призраком (в которых Гомерик, к слову, нисколечко не верил, да и в целом к историям о привидениях относился крайне скептично).

- Как мне к вам обращаться?

Собственный голос показался Гомерику чересчур услужливым, что нисколько не соотносилось с его намерениями и нынешним настороженным состоянием. Он мысленно себя выругал и пообещал в другой раз говорить более холодно.

- Этот болван, - начал необъятный господин, имея в виду, вне всяких сомнений, Джентльмена-в-сером. – Называет меня нанимателем. Что если и вам, мистер Август, так ко мне обращаться? Это слово наиболее емко описывает те отношения, которые при удачном окончании встречи мы с вами выстроим. Не находите?

Гомерик не смог сообразить, что ответить, потому просто кивнул.

- Отлично. Итак, вы наемный сыщик. Еще вчера я не знал о вас ровным счетом ничего, мистер Август, и тому множество причин, уверяю, никак не связанных с тем, что ваша личность не представляет для меня ни малейшего интереса.

Необъятный господин замолчал, размышляя над тем, что только что сказал. Гомерик и не подумал бы выискивать в его словах скрытый смысл, но если бы взялся, то пришел бы к чему-нибудь такому: вы, мол, мистер Август, человек не только никчемный, но при некоторых обстоятельствах еще и вредоносный.

- Не представляла до сегодняшнего утра, - мягко поправился его собеседник и, довольный своей обходительностью, вновь откинулся на спинку стула.

Гомерика так и подмывало спросить, отчего же его скромная персона вдруг начала представлять острый интерес, но удержался, и вместо столь очевидно язвительного замечания лишь пожал плечами.

-- А вы такой, как мне и сообщили, - пробормотал наниматель. – Немногословный. Признаться, я этому очень рад. Болтунов не терплю больше, чем идиотов. И тех и тех у меня на службе, к великому сожалению, в достатке. Вы человек иного сорта. Тот, кто держит язык за зубами, имеет власть над этим миром – запомните хорошенько мои слова, мистер Август. Выпьем?

Он лениво махнул в сторону невидимого до сих пор небольшого стола о двух колесиках, предназначаемого, по все видимости, для выкатывания в зал особенно примечательных блюд. Сейчас на нем выстроился ряд бутылок всевозможных форм и цветов, в разнообразии едва уступавших всевозможным бокалам, которым здесь также нашлось место. Гомерику пришлось упомянуть, что он не пьет на работе. В этот раз углубляться в рассуждения о профессиональной этике он не стал.

- Хм, похвальная сдержанность. Ну, я-то не на работе, потому с удовольствием выпью и за встречу, и за предстоящее сотрудничество!

Необъятный господин рассмеялся так, что затряслись стены. Им в такт загремели бутылки и столовые приборы. Гомерику этот смех решительно не понравился: он был грубым, неуважительным, недружелюбным, нарушающим все правила приличия за столом. Его собеседника, впрочем, приличия мало интересовали, он смеялся в свое удовольствие до тех пор, пока горло его не начало издавать вместо смеха прерывистый лающий хрип. Тогда он прервался, восстановил дыхание и длинным, белым как кость, предметом, ловко притянул к себе разъездной столик с напитками.

- Поскольку вы не сочли нужным поинтересоваться, почему ваша персона привлекла мое внимание сегодня утром, скажу сам. Видите ли, Гомерик (могу вас так называть? Не вижу причин держаться отчужденно, мы в достаточно приватной обстановке), сегодня в промежутке между четвертью пятого и пятью утра меня ограбили. О, полюбуйтесь-ка! Я наконец-то сумел вас заинтересовать!

Необъятный господин с неожиданным проворством вскочил и, нависнув над столом, внимательно заглянул в глаза сыщику. От него неприятно разило бренди вперемешку с ячменным пивом, ко всему прочему Гомерику чудились (или на самом деле имели место быть) кусочки осетрины, застрявшие в шнуровке его кафтана. Сыщик едва победил подступающую дурноту, но стойко выдержал взгляд внезапно ясных и живых глаз.

- Великолепно, - пробормотал необъятный господин спустя некоторое время и тяжело осел на свое место. То, что он увидел, судя по всему, поразило его настолько, что он залпом осушил едва пригубленный стакан и тут же наполнил его снова.

Гомерик не слишком понимал, что конкретно его поразило, потому на всякий случай решил снова промолчать.

- Да, с четверит пятого до пяти… - повторил наниматель. – Ограбили! Обобрали до нитки, пустили по миру! Средь бела дня, если так подумать? Происшествие до того вопиющее, до того несуразно дерзкое, что я не нахожу слов передать мое возмущение. Ограбили! Здесь, в Ларнаке? Именно! И куда только глядят те полисмены, те беспечные франты? Их заботит исключительно чистота мундиров и полировка наконечников форменных шлемов больше, чем безопасность на улицах города. Клянусь вам, Гомерик, если меня немедленно украдут отсюда и протащат по улицам, во всеуслышанье твердя, что это похищение, те узколобые блюстители порядка и ухом не поведут, но непременно озаботятся тем обстоятельством, если моя вопящая что есть мочи туша испачкает им казенный плащ. Немыслимо!

- Где это случилось?

Гомерик прервал хранимое им до сих пор молчание не столько из профессионального любопытства, сколько с целью прервать, наконец, бесконечный поток причитаний, завываний и рукоплесканий, совершаемых необъятным господином с немалой долей удовольствия.

- В порту, - с готовностью ответил тот. – В том месте, где берет свое начало улица Красной Бригантины. Там, прямо на среди складов, которые в той или иной степени имеют отношение к моей скромной персоне. Хм… тут я должен упомянуть, что ограбление никоим образом их не коснулось. Хоть и не могу с полной уверенностью заявить, что преступление не имеет к ним никакого отношения. Вполне может статься так, что первоначальной целью вора являлись мои ящики и хранимое в них имущество. А может, это только домыслы… Оставлю размышления на этот счет вам, Гомерик. Если приметесь за работу, разумеется.

Необъятный господин озорно подмигнул сыщику. От былого возмущения не осталось и следа. Воистину человек настроения! Или искусный актер?

- Что было похищено?

Собеседник ненадолго задумался.

- Эта вещица с виду может показаться совершенно ничтожной. Уж точно никак не способной заинтересовать вероятного грабителя. Оттого-то я и уверен, что целью воришки изначально была именно она. Это… небольшой футляр из простейшей стали, до того потускневшей, что самый великий болван на свете не способен будет принять ее за серебро или какой другой драгоценный материал. Единственной примечательностью этого футляра является его форма – изящный полумесяц о двух изогнутых рогах. Такой нынче ночью и был виден на небе всякому, кто способен глядеть сквозь черные дождевые тучи, ха-ха!

Необъятным господин вновь зашелся громогласным хохотом. Гомерик вежливо улыбнулся, хоть и не находил в его словах ничего забавного.

- Что было внутри?

Наниматель оборвал смех и внимательно посмотрел на сыщика.

- Этого сказать не могу, - серьезно (вероятно, впервые с тех пор, как Гомерик ступил за порог комнаты) ответил он. – Знайте только, что содержимое футляра имеет для меня значение сверх всякого прочего. Я не пожалею никаких средств, чтобы добыть его, и чтобы вы, Гомерик, взялись за это дело.

- Почему я? – вырвалось у сыщика.

- Вы? – переспросил собеседник. Меж косматых бровей пролегла недоуменная морщина.

- Да, я. Не далее, как десять минут назад (для верности сыщик взглянул на часы) вы утверждали, что узнали о моей персоне только этим утром.

- Я в самом деле так сказал? – необъятный господин уставился в полумрак. Ответа ему никто не дал, хотя Гомерик был готов услышать из пустоты елейный, вкрадчивый голос Джентльмена-в-сером, готового дать утвердительный ответ.

- Не далее, как десять минут назад, - повторил сыщик. - Ограбление было совершенно между четвертью пятого и пятью, верно? Стало быть, вы узнали обо мне, скажем, с момента происшествия до 10-11 часов? Смотря в какое время для вас утро сменяется днем. С тем же успехом вы могли бы сказать три часа пополудни - то время, которое совершено точно еще не могло наступить, поглядите на циферблат. У меня есть основания полагать, что вы пытаетесь ввести меня в заблуждение, если не выразиться, наглейшим образом обманываете меня. Тот джентльмен в сером цилиндре заявился в мою квартиру в первом часу после полуночи и тогда же назначил нашу с вами встречу.

Гомерик говорил тихо и совсем беззлобно, выдавая один факт за другим, как если бы совершал точечные стремительные удары, что искусный фехтовальщик наносит своему оппоненту безопасной рапирой. Необъятный господин даже приглушил свое тяжелое скрежещущее дыхание, чтобы выслушать его. Закончив, сыщик посмотрел в глаза собеседника и встретился с бесстрастной синей бездной. Напрасно он решил, что его доводы произвели какое-то впечатление на необъятного господина – тот словно и не слушал его вовсе, предаваясь собственным размышлениям. Гомерик на мгновенье почувствовал себя разочарованным, что, вероятно, отразилось на его лице. Это не ускользнуло от собеседника – тот сочно цокнул языком, словно пытаясь разобрать на вкус досаду сыщика, и зашелся смехом.

- Блестяще! – воскликнул наниматель и дважды хлопнул в ладони, каждое размером с блюдо из-под осетрины. – Что за проницательность, мой друг, что за живость ума, что за гений! Признаю, вам удалось произвести на меня впечатление.

Он говорил с придыханием, свойственным восторженным натурам. Было это притворством или вполне себе искренним порывом Гомерик определить не мог. Так или иначе воодушевления своего собеседника он не разделял, ибо не находил ни в своей словах, ни в сыскных навыках ничего из ряда вон выходящего, тем более – гениального.

- Возвратимся к событиям этого утра, - попросил он. Необъятный господин мгновенно прекратил восторгаться и деловито откинулся назад, перебирая вслух свои мысли.

- Хм… время и место я сообщил… между прочим, упоминалось ли ранее, что ограблен был не я лично? Бр-р-р, и вообразить-то страшно, что подобное злоключение могло случиться со мной! Нет, Гомерик, жертвой этого зверства стал мой поверенный, бедняга Реджинальд. Сейчас он в гостинице, в своем номере. Верно, заперся на все засовы и взахлеб хлещет успокоительную микстуру, чтобы живее стереть из памяти события минувшего утра. Мне, разумеется, теперь придется его рассчитать, но до того вы успеете с ним побеседовать и выяснить все, что способно помочь расследованию.

«Если только я захочу за него взяться,» - мысленно закончил его мысль Гомерик.

- Бедняга Реджинальд, - повторил необъятный господин. Ни тон, ни выражение его лица не выражали ни тени сочувствия, отчего Гомерик сделал вывод, что говорит он совершенно неискренне. – Уволю его не ранее, чем сегодня вечером, после ужина, но уж точно не позднее рассвета, потому поторопитесь! Осмелюсь предположить, что куда проще иметь дело с холодеющим от ужаса совершенного в отношении него преступления человеком, чем с убитым горем, лишившимся служебного места, которому был предан без малого пятнадцать лет (!) и средств к существованию.

Гомерик вынужден был мысленно согласиться с собеседником. Вместе с тем он оказался поражен тем, с какой небрежной снисходительностью, если не насмешкой, тот отзывается о поверенном, который, если исходить из его же слов, верой и правдой служил нанимателю долгие годы. Необъятного господина его изумление безмерно позабавило – он расхохотался с прежним гулким хлюпающим звуком, все вокруг вновь затряслось и загремело в такт его смеху.

В комнату проник Джентльмен-в-сером. Легкой пружинистой походкой он проследовал до противоположной Гомерику стороны стола и поставил перед своим нанимателем блюдо с рыбиной, от которой вали густой молочно-белый пар. Осетр был куда больше и жирнее предыдущего, но что-то подсказывало сыщику, что даже такая порция не поможет полностью удовлетворить аппетит необъятного господина. Последний как раз взял приборы на изготовку и теперь внимательно (несколько разочарованно, стоит отметить; видимо, он рассчитывал на более крупный экземпляр) изучал, как пузырится и лопается корочка на девственно-белом мясе. Прямо скажем, зрелище малоаппетитное. Желудок сыщика отреагировал на это болезненным спазмом.

- Что-нибудь еще? – учтиво поинтересовалась тощая фигура в цилиндре.

- Пшел прочь, - ответил необъятный господин, нехотя отвлекшись от наблюдения за рыбиной. – Хотя стой! Будешь свидетелем. Итак, Гомерик, время принять решение. Я бы с удовольствием продолжил нашу приятную беседу, мы бы пофилософствовали на злободневные темы и – кто знает? – может, я уговорил бы вас пропустить стаканчик-другой! Но дела, дела. Уверен, у вас забот не меньше моего. Заботы – что мошка поздним августовским днем. Роятся над головой, норовит заглянуть в рот или пробраться за шиворот, чем назойливо мешают сосредоточиться на красоте увядающего лета. Стоит прихлопнуть одну, тут же слетается дюжина новых, еще проворнее и настырнее. Вы согласны? Что скажете?

Последний вопрос, очевидно, не имел никакого отношения к бессмысленным рассуждениям о мошке. Долго раздумывать над предложением сыщик не стал: необъятный господин и его чрезмерно услужливый компаньон с намертво приклеенной ехидной ухмылкой не вызывали у него никакого доверия. От них за версту несло подлостью и чем-то таким, что Гомерик еще не разобрал и нынче был не в настроении угадывать. Как несостоявшийся наниматель заметил, у него и без того доставало забот. Взять хотя бы мистера Фукса с его разоренной лавочкой или того бродяжку с непосильной тайной (ее-то как раз сыщику не терпелось разгадать).

- Мой ответ – нет, - твердо заявил он, после чего встал из-за стола и выпрямился.

Необъятный господин как раз набивал рот ароматной осетриной и на слова Гомерика никак не отреагировал, словно иного ответа и не ждал. Когда сыщик повторил свой отказ, намеренно подчеркнув холодность своего тона, он сосредоточенно отделял от рыбины новый кусок, ловко орудуя крошечными, в сравнении с его руками, приборами.

- Болван.

- Да, господин!

- Сопроводи мистера Августа к выходу и проследи, чтобы он не потерял в гардеробе свои вещички. Возвращаться дурная примета.

Джентльмен-в-сером согнулся пополам в раболепном поклоне, после чего обратил свою бесформенную улыбающуюся физиономию к сыщику.

- Следуйте за мной.

Гомерик подчинился и пропустил тощую фигуру вперед. Он хотел было забрать с собой утварь, которой пользовался во время трапезы, но Джентльмен-в-сером опередил его и первым схватил со стола пустую тарелку, промурлыкав при этом что-то неразборчивое. Они вернулись в зал тем же путем. На счастье Гомерика, им не встретился ни один разносчик, и тому было совершенно простое объяснение: время обеда подошло к концу. Доказательством тому служил тот факт, что в ресторане из посетителей остались только полисмены, да стайка хихикающих девиц, увлеченно обсуждающая синие мундиры стражей порядка с почтительного расстояния. Острые язычки как раз проходились по полированным наконечникам пикельхаубов, когда Гомерик проследовал до гардероба и после недолгого ожидания и тщательного осмотра получил свое имущество.

- Пришло время распрощаться, - без тени сожаления в голосе (что было слегка невежливо, уж не этично наверняка) обратился сыщик к Джентльмену-в-сером.

- В самом деле? – удивился тот до того искренне, что Гомерик не удержался от последнего вопроса.

- Что вас так поразило? Я намерен сказать «до свидания» и покинуть заведение, вы находите это чем-то из ряда вон выходящим?

- О, совсем нет! – замахал руками провожатый. – Я бы удивился, не соблюди вы эти элементарные нормы приличия, но не настолько, чтобы заговорить об этом вслух. Вообще, мне не следовало настолько вульгарно выражать свое изумление. Прошу прощения за мою несдержанность.

- Что же, в таком случае, вас так поразило?

- То, что вы уходите.

- Ухожу, - повторил Гомерик с недоумением. – так обычно поступают после того, как прощаются.

- Не пытайтесь все свести к шутке! Вы человек, без сомнений, проницательный, потому уже должны были догадаться, к чему я клоню. Вы в самом деле покинете ресторан? Оставите меня и моего работодателя в затруднительном положении. Даже не попытавшись разобраться в деле? Разве вас не подмывает немедленно вгрызться зубами в эту тайну, разыскать преступника и воздать ему по делам его?

- В городе достаточно высококвалифицированных сыщиков, - неуверенно пробормотал Гомерик. Он понемногу терял уверенность: Джентльмен-в-сером умело играл на его слабости к загадкам.

- И только один с двумя лицензиями, - заметил человек в цилиндре вкрадчивым тоном. – Вопрос здесь не в квалификации, заверяю вас. У моего нанимателя хватит средств, чтобы выписать себе на службу всех детективов в Ларнаке, и наберется их столько, что, выстроившись в цепочку, они в течение нескольких часов прочешут весь город. Но к чему подобный фарс, шумиха? Позвольте я предположу, зачем вам понадобились две лицензии на сыскную деятельность? Чтобы иметь доступ ко всем секретам, всем загадкам, до которых только способен дотянуться человек. Моя догадка близка к истине? Не отвечайте, лучше обратитесь к своему нутру и дайте ответ – правдивый ответ – самому себе. Ах… и вот.

Джентльмен-в-сером выполнил театральный пасс, и между тонких длинных пальцев, обтянутых грубой серой тканью, возник клочок бумаги.

- Это набросок. Грубый эскиз, сделанный вашим покорным слугой, - сообщил он, вручив клочок Гомерику. – Разверните. Это портрет вора согласно приметам, что мне удалось выудить у бедняги Реджинальда. Он мало что запомнил, по-видимому, сказался пережитый им ужас и туман, что не такое уж и редкое явление в порту в утренний час. Что скажете, мистер Август?

С минуту сыщик молча изучал набросок, потом смял листок и спрятал во внутренний карман пальто.

- Вернемся к вашему работодателю, - попросил он, и в голосе его заиграла решимость. – Я возьмусь за это дело.

***

Прежде Лоскутику доводилось бывать в порту лишь дважды, если не считать событий минувшей ночи. Выходцев из Котла не особенно жаловали в этом пышущем жизненной энергией месте. Там, где хаотично снуют по узким улочкам и коридорам средь сваленных друг на друга ящиков рабочие и матросня, занятые или делом, или праздным шатанием, бродягам не место. В карманах грузчиков редко водится что-то кроме жевательного табака и краюхи хлеба, потому скитальцам вроде Лоскутика поживиться было нечем. Воровать в порту не посмела бы даже бесстрашная Хильда. Здесь за порядком следили крепко сбитые работяги с хмурым прищуром и увесистыми баграми в крепких лапищах, с такими шутки плохи. Помимо всего, здесь встречалось больше полисменов, чем во всем Найт-тауне вместе взятом. Дело, видимо, было в обилии иностранцев и товаров, что португальцы, французы, русские и англичане складировали в доках для продажи или обмена на ларнакские товары. Порт никогда не затихал, разве что в предрассветные часы, когда с Айсвотера поднимался густой едкий туман, пожирающий все, что попадалось ему на пути. В такое время всякие, даже самые срочные работы прекращались, и трудяги разбредались кто куда, как по команде до тех пор, пока последняя робкая дымка не скроется в мирной глади Северного моря. Тогда вся эта галдящая масса, все эти грубые, обветренные множеством суровых ветров и бурь люди высыпали из своих убежищ и принимались за работу с того места, на котором ее оставили, да с таким видом, словно и не было этого получасового затишья.

Лоскутик и знать не знал об этой причудливой особенности портовой жизни, ведь прежде ему не доводилось бывать здесь в тот самый предрассветный час (даже минувшей ночью он был слишком увлечен собственными злоключениями, чтобы обратить внимание на всепоглощающую тишину, что туман привел с собой). Теперь, в первом часу после полудня, порт представлял собой настоящий праздник жизни и встречал мальчика со всем великолепием красок и звуков, которыми только владел.

Лоскутик неуверенно шагал вниз по улице Красной Бригантины и старался не отсвечивать в бушующем вокруг хаосе. Сверху, сбоку, сзади и даже снизу (!) кричали, бранились, обменивались приветствиями на всех языках, что только можно услышать в подобном месте; делились темными слитками жевательного табака и глиняными трубочками с курительными смесями всех мастей. Откуда-то сверху доносились заунывные трели волынки, а может, звук шел из-за спины Лоскутика – в кутерьме портовой жизни все смешалось, тесно переплелось и, наконец, предстало перед ним, человеком совершенно посторонним, причудливой однородной массой. Как поделка совсем еще неразумного ребенка, задумавшего слепить нечто шарообразное и огромное из всех цветов, что были в его пластилиновой палитре. Лоскутик с тоской вспоминал о неторопливой размеренной жизни в Котле, где порой единственным звуком был неистовый сердитый кашель папаши Фокуса-Покуса, а по ночам – посапывание спящих бродяг. И все же несмотря на обилие непривычного шума и суматохи мальчик не терялся – он был твердо намерен отыскать в кратчайшие сроки свой мешок, а для того ему требовался ясный ум.

Лоскутик плохо помнил путь до того неприметного закутка, где он прятался от преследователей, и где его разыскал Гомерик Август. Еще расплывчатее в его памяти были обстоятельства встречи с сыщиком. Кажется, его мучал сильный озноб, и он сильно чихал. Или чих издавал некто (или нечто) другой?

Едва впереди замаячили мачты торговых судов, а улица начала самопроизвольно расширяться, чтобы, как воронка, выпустить шумный поток людей и тут же вобрать в себя новый. Лоскутик замедлил шаг и принялся внимательно разглядывать все встречные закутки промеж тесно жавшихся друг к другу торговых рядов и домов. Он боялся пропустить тот единственный, что был ему нужен. Еще больше он страшился того, что, заприметив его, вынужден будет пройти мимо только потому, что толпа работяг и матросов, такелажников и праздных бездельников не позволит ему покинуть ее пестрое плотное тело, и он вместе со всеми высыпет на причалы. Опасения его, впрочем, были напрасными. Едва ему на глаза попался знакомый закуток с нагромождением всевозможных ящиков и прочего хлама, Лоскутик пригнулся, ловко проскочил под ногами рослого матроса в английской форме, перепрыгнул через две сгорбленные от натуги фигуры, тащившие обитым железом сундук, поверх которого восседал беззубый старый китаец со щелками вместо глаз – и очутился в самом центре мусорного рая. Одной ногой при этом он угодил в ящик из-под корнишонов, другой в хлипкую, сбитую из фанеры не первой годности, коробку неизвестного назначения. Половина дела выполнена. Осталось только разыскать мешок и тем же путем покинуть порт. Оглядев фронт предстоящей работы, Лоскутик с отчаянием осознал, что проделать это будет не так уж и просто.

В закутке стояла удивительная тишина. Не полная, разумеется, и все же на контрасте с уличным галдежом здесь было тихо. Лоскутик никак не мог сообразить, почему. Может, виной всему были стены многоквартирных домов, что обступили этот крошечный уголок с трех сторон и с холодным безразличием нависали теперь над ним. Или причиной был беспорядочные нагромождения мусора, что заполонил собой весь закуток за исключением островка у самого выхода. Там еще можно было при желании разглядеть неухоженные квадратики брусчатой мостовой, покрытые многолетним слоем грязно-зеленого налета.

Такая тишина была на руку Лоскутику. Он мог спокойно обследовать закуток, не страшась уличной кутерьмы. И начал он прямо с того места, где стоял. Терпения ему было не занимать – долгими холодными ночами он мог часами слушать булькающий храп папаши Фокуса-Покуса и даже не заскрипеть зубами от досады. И сейчас, даже будучи в отчаянии, он работал безропотно, стремительно и методично расшвыривая в стороны бесконечные ящики, коробки, гнилые доски и прочий хлам. Увы, Лоскутик не сразу осознал всю плачевность своего положения. Спустя лишь четверть часа он понял, что оказался в ловушке: чем скорее под ним убывала груда мусора, тем больше она росла в другом, еще неисследованном им месте. Миниатюрность закутка, прежде радовавшая его глаз и сулившая недолгие поиски, играла против него. За перекладыванием ящиков из одного угла в другой он мог провести весь день до заката, а то и до поздней ночи. Что тогда сделается с Петличкой?.. Мысль о названной сестре подстегнула мальчугана, и он с новыми силами принялся расшвыривать хлам. Так прошло не менее получаса – ровно настолько хватило измученного Лоскутика до того, как рухнуть без сил прямо в сооруженную им груду мусора. Ни в коем случае не будем обвинять его в отлынивании от работы. Если подумать, он больше суток был на ногах, ничего, кроме сэндвичей с индейкой и горстки фасоли не ел, а за минувшие ночь и утро пережил столько душевных и физических потрясений, что не каждому взрослому дано вынести. Лоскутик несколько раз предпринимал попытки подняться, но тщетно – всякий раз ноги подкашивались, а голова шла кругом, как от тяжелой многодневной лихорадки.

- Апчхи!

Мальчик инстинктивно зажмурился и прикрыл рот. Лишь через мгновенье до него дошло, что чихал кто-то другой.

- Будьте здоровы, - неуверенно пробормотал Лоскутик.

В ответ он услышал неразборчивое сопение и возню, подобную той, что издают крысы в Котле, пугаясь стремительно подступающих дождевых потоков. Звук доносился из глубины закутка, что окончательно сбило с толку мальчика, ведь то этого «Апчхи!» он был уверен, что кроме него здесь никого нет.

- будьте здоровы, - на всякий случай повторил Лоскутик и прислушался: не выдаст ли незримый сосед своего местоположения. Ответа никакого не последовало. Собравшись с силами, мальчик поднялся со своего неудобного ложа (между прочим, все это время шляпка невидимого гвоздя, торчащего из какого-то ящика, беспощадно вонзалась ему в левую лопатку) и осмотрелся. И чем дольше он вглядывался внимательным мальчишеским взором в нагромождения из дерева, жести и стекла, тем яснее осознавал – ни одно живое разумное существо, будь то человек или нелюдь, не в состоянии было здесь укрыться.

- Кто здесь?

Голос его отчаянно дрожал. Не от страха, но от усталости и искреннего непонимания происходящего. На мгновение он вообразил, что чих и последовавшая за ним возня ему привиделись, если бы «Апчхи!» не повторилось с новой силой.

- Будьте здоровы, - автоматически откликнулся Лоскутик.

- Будьте здоровы, будьте здоровы, - жестким, похожим на скрип ящика, голосом передразнил его Апчхи (а это был именно он, если у кого были сомнения, спешу их развеять). – Какое тебе дело до моего здоровья, сопляк? Позаботься лучше о себе, вон, весь дрожишь, как флюгер на ветру. Убирайся туда, где есть горячее питье и теплое платье, а меня оставь в покое!

- Откуда вы говорите?

Вздорный тон стих, взамен ему пришли рассерженные ворчливые проклятья. Апчхи, видимо, не собирался выдавать своего присутствия и теперь жалел, что вообще начал отвечать мальчугану.

- Это не имеет отношения к делу, - наконец, заговорил Апчхи. – Меня здесь нет, потому неважно, откуда я говорю. А если я и есть, это никак не мешает тебе немедленно отсюда убраться. Да поживее!

Лоскутик пожал плечами. Чем больше распалялся неизвестный, тем, на удивление, спокойнее ему было. Поразительный эффект, не находите?

- Я не могу уйти, пока не разыщу свои вещи.

- Нет здесь никаких вещей, - проворчал Апчхи. – Кроме тех, что я лично здесь разместил. На что похожа твоя пропажа?

- Это холщовый мешок, - после некоторых раздумий ответил Лоскутик. – Слегка (нет, боюсь, сильно) потрепанный на вид.

- Что в нем? – нетерпеливо спросил Апчхи тоном человека, опаздывающего по своим делам. Скажу по секрету, что никаких дел, кроме послеобеденного сна, у него не было, да никогда и не водилось.

- Мои скромные пожитки, - признался Лоскутик. – Одеяло, кусок мыла, консервы и сменная одежда. Все то, что имеет малую ценность для всякого, кто их найдет. Кроме меня самого.

- Хм, в самом деле, - пробормотал Апчхи. – Звучит довольно жалко. Я бы с радостью выдал тебе твои вещички, если бы только знал, где они. Апчхи! С чего ты вообще решил, что они здесь?

Обладатель скрипучего голоса разговаривал так, словно считал закуток своей собственностью, как и каждый хилый ящик, всякую щепку в нем; Лоскутик, стало быть, выступал для него не иначе, как вероломным взломщиком, что вознамерился его ограбить.

- Я… - начал паренек и замялся. Говорить или не говорить? Что если у незримого собеседника недобрые намерения? – Я пришел, чтобы… вы знаете Гомерика Августа?

Вопрос вырвался сам собой, до того неожиданно, что Лоскутик захлопнул рот рукой. И чего он вдруг заговорил про чудика в котелке? Знал бы он, что своим вопросом угодил прямо в точку, не тратил бы понапрасну силы на переживания.

- Может, и знаю, - отозвался Апчхи, и в голосе его было немного меньше подозрительности. – Или нет! никогда не слышал такого имени ни в порту, ни за его пределами. Какое вообще тебе, к черту, дело до моего знакомства с Гомериком?

- А такое, что я выполняю важное поручение для мистера Августа. Характер дела я, само собой, вам раскрыть не могу – оно касается только мистера Августа и отчасти меня, ведь другого помощника у него нет.

- Поручение? Хм… а что ж он сам не объявился? Прежде он не подсылал ко мне детей.

Последнее слово Апчхи хотел произнести как можно более пренебрежительно, но не сумел, потому как его настиг очередной приступ чиха.

- Насколько мне известно, мистер Август сейчас занят обществом дамы, - продолжил беззастенчиво врать Лоскутик. – они как раз обедают в центре. Довольно расспросов, господин. Вы ставите в неловкое положение не только меня, но и влюбленных.

- Ха! – победно воскликнул хозяин свалки. – Вот здесь ты крупно просчитался, малец! Тут-то тебе самое время забрать свою жалкую ложь, которую ты пытаешься мне скормить, и поскорее убраться отсюда!

- Вы мне не верите? – попытался оскорбиться Лоскутик, хоть понемногу и понимал, что все пропало: его раскусили. Теперь ничего, кроме как и впрямь уносить ноги, ему не оставалось. Мальчик начал медленно пятиться к выходу из закутка, туда, где галдела спасительная толпа.

- Разумеется, нет! – самодовольно отозвался Апчхи. – Тот Гомерик, которого я знаю, в жизни бы не потратил рабочий день на свидание. Боги, сегодня же еще и вторник! Чтобы Гомерик Август отправился на свидание, которых терпеть не может, в самый ненавистный день недели? Ха-ха! Ох, насмешил же ты меня, черт возьми! Ну будет, теперь – брысь.

Голос Апчхи звучал совсем беззлобно, что несколько сбило с толку Лоскутика: быть может, ему вовсе и не стоит удирать? Стоило ему только закончить про себя мысль, как воздух со свистом рассекла истыканная ржавыми гвоздями доска и приземлилась где-то за спиной мальчика.

- В следующий раз обещаю быть более метким, - тем же беззлобным, почти ласковым тоном сообщил Апчхи.

- Всего хорошего, - быстро попрощался Лоскутик, развернулся на пятках и пустился наутек под хриплый смех незримого хозяина закутка. Порой смех сменялся громогласным чихом, а тот - чертыханьем.

Глава 8. Вопросы без ответов, возвращение блудной чашки и прогулка по крышам.

Гомерик вернулся домой около 14:00. Добираться пешком не было ни сил, ни желания, потому он свистнул экипаж и добрался до своей квартиры так скоро, как только того позволяло оживленное движение на улицах Найт-тауна. По пути он намеревался вздремнуть, как нельзя кстати к тому располагали навалившаяся за день усталость и угрюмая молчаливость извозчика, больше предпочитавшего посасывать незажженную трубку, чем беседовать с пассажиром. Но сколько Гомерик не старался, заснуть не удавалось. В воспаленном разуме роилось множество мыслей, вопросов, что возникли за этот невероятно богатый на события день; вопросов, ответов на которые сыщик решительно не знал и оттого еще больше жаждал разрешить.

Кто причастен к ограблению лавочки мистера Фукса?

Что за таинственная шхуна у 22-го причала? Почему за ней так усиленно бдят?

Для чего главный секретарь члена городского совета по вопросам нелюдей самолично заявляется к мистеру Фуксу с кипой постановлений, которые по всем бюрократическим нормам полагается отсылать по почте или с курьером? Уж точно не доставляться госпожой Урсулой Вайс лично.

Как клуб «Увертюра» связан с ограблением лавки мистера Фукса и связан ли вообще? Что за фрукт этот Максвелл Дельбрюк, владелец безымянного дока и «хороший друг» мистера Фукса?

Почему необъятному господину и его ехидноголосому слуге потребовались услуги Гомерика еще до того, как было совершенно преступление? И, наконец, что за сокровище в том футляре, который они так рьяно (в то же время – тайно, без огласки) хотят добыть, и желание нанимателя было так велико, что он выложил перед сыщиком щедрый аванс в размере сотни марок.

- Я не могу их принять, - неуверенно пробормотал Гомерик, когда Джентльмен-в-сером закончил считать и выложил перед ним деньги изящным веером. Хруст новеньких облигаций, прежде не вызывавший у сыщика никаких особенных чувств, теперь больно саднил его слух и вызвал желание попросить тощего слугу убрать деньги обратно в свой бумажник.

- Если сумма недостаточно удовлетворяет ваш профессиональный аппетит… - начал было необъятный господин, но Гомерик его прервал:

- Не могу принять, потому что мои услуги стоят намного меньше этой суммы.

- Кгхм… это уже мне решать, сколько я готов выложить за вашу… э… лояльность

- Вы ставите меня в затруднительное положение! – возмутился сыщик. – Что, если моих навыков окажется недостаточно для расследования вашего дела? Я буду выглядеть идиотом в профессиональной среде, ведь за свой провал (гипотетический, - мягко заметил Джентльмен-в-сером, на что Гомерик никак не отреагировал) я получил немыслимый для частного сыщика гонорар. И в другой раз, если я провалю дело (опять же, гипотетически, - не унимался человек в цилиндре), меня начнут обвинять в намеренном вредительстве. В самом деле, зачем Гомерику Августу рыть землю в поисках истины, если за свои неудачи он получает столько, сколько в случае успеха не увидит ни один частный детектив в Ларнаке.

- За исключением Стефана Альта, я полагаю, - в очередной раз вставил свое слово Джентльмен-в-сером. – Вы напрасно себя терзаете, мистер Август. Вы еще не взялись за дело, а уже предвосхищаете свое поражение?

- Не нужно выворачивать мои слова, - холодно ответил сыщик. – Знаете что? Довольно. Я приму аванс. Сразу после указания в договоре всей суммы до пфеннига.

- Вот это по-нашему! – радостно проревел необъятный господин. – Постойте, в договоре?

- Именно, - кивнул сыщик, не без удовлетворения подметив, что ухмылка тут же исчезла с лица нанимателя. – Стандартный контракт между исполнителем и заказчиком – коим вы и являетесь. У меня с собой есть форма.

Гомерик щелкнул замками своего саквояжа и с тихим шелестом извлек бланк плотной писчей бумаги, аккуратно заполненный рукой наемного писаря (у самого Гомерика почерк был ужасным, потому при случае он старался пользоваться услугами специально подготовленных людей). Внизу титульного листа, на почтительном отдалении от текста, состоявшего преимущественно из правил, деленых на пункты и подпункты, а также выдержек из законодательных актов, значилась личная подпись сыщика и расшифровка: «Гомерик Август, специалист частного сыска». В том, что Гомерик написал ее сам, сомневаться не приходится, поскольку выполнена она была по-детски крупным старательным почерком с одутловатыми буквами.

- Что там у вас? – нахмурился необъятный господин.

- Могу зачитать вслух те подпункты, которые подпадают под ваш случай.

- Нет уж, увольте! Дам вам совет, Гомерик – уберите-ка вы свой листок подальше, не то я уничтожу его и глазом не поведу!

- Уничтожите? – переспросил сыщик и инстинктивно прижал к себе формуляр.

- Порвет в клочья или скомкает и зашвырнет в дальний угол комнаты, - охотно встрял Джентльмен-в-сером, в то время как его наниматель чертыхался и плевался рыбой, которой неизменно был набит его рот, во все стороны. На счастье Гомерика, ни один плевок не угодил на его костюм, не то всю обратную дорогу он бы предавался возмущенным мыслям и раздумьям насчет смены платья.

- Так сделки не заключаются, - попытался противиться сыщик, но быстро осознал, что до ушей необъятного господина его слова вряд ли доходят, потому прервался и терпеливо выждал, пока приступ ярости не сойдет на нет.

Будь он меньше озабочен сохранностью формуляра, непременно бы заметил, как преображаются черты внешности необъятного господина по мере того, как росла и падала степень его возмущения. Соломенного цвета волосы стремительно белели и истончались, лоб вытягивался, а вместе с ним и глаза, которые на пике гнева готовы были выпрыгнуть из орбит, в остальное же время то сверкали яростным блеском, то поддевались молочным бельмом, как случается у всякого живого существа под действием беспощадной болезни – старости. Все тело необъятного господина в приступе ярости из упитанно-крепкого превратилось в нечто изможденное, сутулое, лишенное всяких признаков переедания и живущих в нем могучих сил. Даже если бы Гомерик и приметил такие метаморфозы, то оправдал бы все игрой света и тени, что, вероятно, и имело место быть, поскольку едва необъятный господин успокоился и с новой охотой набросился на еду, все удивительные преображения сошли на нет.

- Ничего подписывать я не буду, - сообщил он с набитым ртом. – Наше сотрудничество будет носить исключительно словесный характер, а все договоренности будут заключаться посредством рукопожатия.

- Законы Ларнака никак этому не противоречат, господин, - не преминул вставить словечко Джентльмен-в-сером и ехидно покосился на Гомерика. Тот нехотя кивнул и аккуратно вернул формуляр в отделения для бумаг, после чего защелкнул саквояж.

- Вы дотошны, мне это нравится, - заметил необъятный господин. – не берусь пока судить о работе сыщика, но отчего-то мне думается, что без подобного качества не всякий ваш собрат добивается успеха на профессиональном поприще. Поступим следующим образом: вы примете, наконец, эти чертовы деньги (с этими словами он опустил свою ладонь на стол, не прилагая никаких усилий, что не помешало мебели застонать от боли, а Джентльмену-в-сером почтительно подпрыгнуть на месте), покинете ресторан и займетесь делом. Хотя для начала я бы порекомендовал вам хорошенько вздремнуть. Я немного осведомлен о вашем причудливом режиме дня и знаю, что для вас, Гомерик, нынче глубокий вечер. Не тратьте время впустую и отправляйтесь поскорее домой. Выспитесь и лишь потом навестите моего поверенного. Я прослежу за тем, чтобы он безвылазно находился в своем номере, в гостинице «Спящий великан», что на Смок-стрит. От вашей расторопности зависит, в каком состоянии вы застанете Реджинальда, помните? Если хотите, мой слуга будет вас сопровождать…

- Ни в коем случае, - немедленно отозвался сыщик.

- Как угодно, - кивнул необъятный господин с таким видом, словно сама мысль, что «болван» - как он частенько нелестно называл Джентльмена-в-сером, - оставит его на неопределенное время причиняла ему неудобство. – И все же вам придется время от времени иметь с ним дело хотя бы затем, чтобы предоставлять подробный отчет о проделанной работе.

- Я загляну к вам в приемные часы или накануне вечером, - подхватил Джентльмен-в-сером. – Если вам сегодня будет неудобно, перенесу визит на следующую ночь.

- Удобно, - хмуро пробормотал Гомерик. – Если на этом все…

- Да-да, прощайте уже, наконец, - махнул рукой необъятный господин и с любовной нежностью вновь принялся за осетра.

***

Расплатившись, Гомерик покинул экипаж и без промедлений поднялся к себе в квартиру. Только на пороге он вспомнил, что этот злосчастный вторник принес ему еще одну загадку, которая имела пепельные волосы, поношенный вид и стойкий запах канализационных вод. Загадку, которая должна была дожидаться его прихода.

- И которой уже и след простыл, - хмыкнул сыщик про себя, обнаружив, что Лоскутика в гостиной как не бывало. Не было его ни у камина, ни в рабочей зоне, ни на кухне. Заглянув мельком в спальню, Гомерик не обнаружил ничего, кроме ужасного беспорядка и спящего без задних ног Олберика. Тщательный осмотр всей квартиры привел к закономерному вердикту – мальчишка смылся. Может, сразу после его ухода. Ии прежде прихватил что-то ценное? Поразмыслив, сыщик решил, что мальчуган не из таких. Гомерик хорошо разбирался в людях, и негодяев видел насквозь. Лоскутик может и был вором, пусть и никудышным, но негодяем его назвать было нельзя. Для верности сыщик все же осмотрел квартиру и убедился, что все ценные вещи были на своих прежних местах, а если нет, то после недолгих поисков обнаруживались там, куда Гомерик по рассеянности или чрезвычайной спешке мог сам их поместить.

Пожалуй, самой любопытной находкой внеплановой ревизии стала любимая чайная чашка Гомерика – с небольшим сколом на ручке и стенками сливового цвета. Он-то уже давно распрощался с ней, решив, что ее в качестве проявления высшей степени расположения умыкнул некий тролль (он представился Рьяхе, но тролли частенько используют вымышленные имена, которые считают или более благозвучными, или менее запоминающимися, в зависимости от характера и преследуемых целей владельца). Гомерик отчетливо помнил, что их разговор отличался скудной содержательностью. Он плохо понимал гостя, который то говорил по-ларнакски, то переходил на родной, гортанный, состоящий преимущественно из междометий, язык; не то и вовсе принимался рыдать и причитать, воздевая лапы вверх и бросая молящий взгляд на сыщика. Общепринятыми жестами Гомерик помог ему успокоиться, накормил кексами и напоил крепким кофе – лучшим лекарством от нервного срыва. Рьяхе, успокоившись и наевшись до отвала свежими бисквитами, утопал прочь присущей всем троллям тяжелой косолапой походкой. Гомерик с тех пор его не видел, лишь изредка искренне недоумевал, вспоминая этот случай, ну и сокрушался о потере любимой чашки. Теперь, когда он обнаружил ее закатившейся за угол между двух шкафчиков кухонного гарнитура, где она, верно, и пролежала все эти полгода с момента визита тролля, Гомерик испытывал легкие уколы совести. Выходит, он напрасно винил Рьяхе. Вернувшаяся чашка еще бессмысленнее сделала цель визита тролля, ведь он ничего не умыкнул, ничего не спросил и даже не рассказал байку. Неужели он просто хотел уничтожить весь запас малиновых кексов, только и всего?

Гомерик аккуратно извлек чашку из ее укрытия при помощи метлы, осмотрел ее, а после поместил в раковину, где и без того скопилось немало грязной посуды. Помимо кружек из-под горячего шоколада здесь покоились остатки пира, который Олберик устроил себе на завтрак. Увалень уничтожил все припасы и вновь улегся спать – очень похоже на его, Гомерика, приятеля.

Около десяти минут сыщик потратил на то, чтобы перемыть всю посуду и разместить ее на тех местах, где ей и было положено находиться. После он разыскал корзину для белья с большими плетеными ручками и, бродя по квартире, загружал ее по мере продвижения. В не без раздумий отправился халат, который он одолжил Лоскутику и некоторый другие вещи, которые сыщик никому не одалживал, требующие немедленной стирки. Корзину он оставил у двери квартиры госпожи Шульц с коротенькой запиской-инструкцией, в каком порядке и сколько времени застирывать ту или иную вещь. Чтобы его инструкции не остались без внимания сыщик всыпал в кармашек запыленного, перепачканного глиной сюртука (не спрашивайте, почему платье было в столь плачевном состоянии, виной всему работа, и только она) горсть пфеннигов. Пусть госпожа Шульц и страдает глухотой – в те моменты, когда ей это на руку – глаз ее остер, как не у всякой юной особы, монеты уж точно не останутся без внимания.

Закончив с уборкой, Гомерик распахнул окно в гостиной, сделал себе кофе в любимой чашке и вышел на небольшой балкон, где принялся неспешно прихлебывать терпко-сладкий напиток и размышлять. Дул ветер с моря. Несильный, но достаточно промозглый, чтобы намекнуть иному легко одетому прохожему, что летние деньки давно миновали, не лучше бы возвратиться домой за зонтом и утепленным плащом? Ветер приятно холодил кожу и трепал короткие волосы сыщика. От этого думалось даже лучше, чем у весело потрескивающего камина или на улице в разгар сильного ливня. И вот, что Гомерик решил: первым делом нужно разыскать мальчонку. Если сравнивать ту кипу вопросов, что встали перед сыщиком, с паутиной, Лоскутик был беззащитной мушкой, угодившей в самое хитросплетение ее прочных нитей. Или на деле был пауком? Гомерику был известен вид паукообразных, обитавший на западе острова, представители которого способны были притворяться жертвой – беззащитной мушкой, запутавшейся в паутине. Они блестяще отыгрывали свою роль до тех пор, пока на ветку поблизости не садилась любопытная крохотная птичка по типу воробья или желтогрудой синички. Угодившая в сети мушка кажется им легкой добычей, стоит только разинуть клюв и – хоп! – проглотить. В действительности, как вы, верно, уже догадались, воробей сам становится жертвой паука-птицееда (может, этот вид пауков питается по-другому, поскольку лично у меня вызывает сомнения тот факт, что настолько крохотная паукообразная особь может съесть птицу, пусть и небольшую; думаю, такие пауки должны быть едва ли не больше своей добычи, а в качестве приманки используют настоящих мушек или других мелких насекомых). Вопрос только в том, какую роль в вырисовывающейся картине играет Гомерик? Паук, мушка или лохматый, ни о чем не подозревающий воробей, спешивший утолить свой голод?

Допив кофе и поместив чашку в раковину, Гомерик оделся потеплее и выскочил на улицу. У него было несколько соображений, где разыскивать беглеца, но на всякий случай он решил прибегнуть к старому-доброму методу сыска – расспросам. Улица кишела людьми, отзывчивыми и не очень, порой и теми, кто имеет не самые добрые намерения. Гомерик благодаря способностям и опыту легко находил общий язык с любой категорией из представленных. Спустя полчаса он уже бодро шагал в сторону причалов, ловко лавируя в тесной толпе. Далеко на горизонте собирались хмурые тучи, спешившие привнести в его размеренную жизнь дождь, бурю и новые неприятности.

***

Лоскутик чувствовал себя, мягко скажем, неважно. Его сильно знобило, а необходимость торчать на причале, подставляясь тем самым невообразимо промозглому ветру, и вовсе обращала озноб в настоящую лихорадку. Сколько бы он ни кутался в свою прохудившуюся курточку, сколько бы не одергивал брюки, стремясь скрыть то и дело оголяющиеся худые щиколотки, ничего не помогало: ветер добирался всюду, тщетные попытки мальчика защититься лишь раззадоривали его. Как бы Лоскутику сейчас хотелось очутиться в Котле! Пусть там порой раздольничали сквозняки, они не шли ни в какое сравнение с тем, что он испытывал на собственной шкуре прямо сейчас. Мальчик наивно считал этот ветер настоящим ураганом, хоть любой житель или работник порта с презрением обозвал бы его легким бризом, коим он, по большому счету, и был. Лоскутик этого знать не мог, потому всякий раз, когда тот «бриз» подхватывал его тщедушное тельце и расправлял полы курточки, мальчик трясся от озноба и страха быть закрученным в воображаемом им вихре, который, по его фантазиям, должен был непременно выбросить его в центре Северного моря.

Лоскутик притаился за одним из знакомых по ночным злоключениям ящиков с индийским чаем и нетерпеливо дожидался, пока суета на причале стихнет, чтобы он мог спокойно обыскать местность. Он тщетно пытался вспомнить маршрут своего бегства, долго и бесцельно бродил по округе, вглядываясь в однообразные флигельки и ящики с сундуками, слишком похожих друг на друга, чтобы он мог их различать. Будь он внимательней ночью (или будь туман, застивший причал, менее густым), то непременно бы запомнил единственный ориентир, который в любой момент сумел бы безошибочно разыскать – огромное судно с треугольными парусами цвета дождевого облака. Теперь-то Лоскутик его отчетливо видел и невольно испытывал мальчишеский восторг от величественности шхуны.

На причале жизнь бурлила в своем обычном темпе. Не таком бешенном, как на подступах к порту, но достаточном, чтобы сделать все планы Лоскутика по скорейшему обыску местности недоступными, мало того – опасными. Мимо притаившегося мальчишки то и дело сновали такелажники, спешившие в срок загрузить индийский корабль мехами, отборным фоксхолльским и прочим товаров из тез, какого в Ларнаке в достатке. Порой в тесную цепочку рабочих затесывался смуглолицый господин в дорогих шелковых одеждах и при двух широких, хищно изогнутых саблях. Купец (если, конечно, смуглый человек являлся таковым; Лоскутик не говорил по-индийски, а индусы наедине с соплеменниками предпочитали говорить на-своем. Полагаю, что для Лоскутика, будь они осведомлены о его присутствии, они вряд ли бы сделали исключение) бережно прижимал к груди шкатулку с неизвестным содержимым. Деньги или драгоценности – значения большого не имеет. Рюкзачка Лоскутика в ней не было. Где он мог находиться на самом деле мальчик догадывался, только вот доступа к тому месту, увы, пока не имел. Подумать только. Его отделяли от цели жалких десять ярдов! При условии, если мешок в самом деле в той груде ящиков со специями, о которой подумал мальчик.

Ветер усиливался. Грузчики спешили поскорее завершить работу и разбрестись по кабачкам – согреться после промозглой смены. Чем ближе с моря подбирались дождевые тучи, тем быстрее они двигались и тем оживленнее перебрасывались, шутя, громоздкими сундуками и ящиками. Лоскутик тоскливо поглядывал в сторону штормовых облаков и все больше изнывал от и без того томительного ожидания: не угодить бы вновь под ливень. Никак заболеет, кто тогда оправдает его перед Хильдой? Кто будет добывать пропитание Петличке? Цепко ухватившись за последнюю мысль, Лоскутик принялся терпеливо отгонять назойливые холод и озноб, растирая руки и ноги, и вместе с тем копил силы для отчаянной вылазки.

- Сынок, ты чегой-то тут делаешь?

Старческий скрип прямо над ухом заставил мальчика вздрогнуть, и он чуть было не сорвался с места, благо, здравомыслие (вместе с приступом озноба) заставило его остаться на месте.

За его спиной стояла бабулька ростом едва ли превышающим 4 фута. Сгорбленная фигура ее была полностью скрыта шерстяной шалью с головы до пят. Вязаная темно-синяя ткань выглядела такой удобной, такой теплой, что Лоскутику невольно захотелось достать себе такую, неважно, каким способом.

- Гр-реюсь, - еле выговорил Лоскутик сквозь зубную дробь.

- Греешься в таком месте? – удивилась старушку, едва выглянув через краешек своей удобной шали. – Да ты, сынок, верно, головой тронулся. На-ка живее убирайся в теплое место! Я здесь живу недалехонько, в двух шагах ходьбы, да вот ноги совсем не слушаются. Ты бы проводил бабусю до дому, а? я в долгу не останусь, накормлю и обогрею, как родного внучка.

Никогда еще предложение от незнакомого человека не казалось Лоскутику настолько соблазнительным! (Если говорить откровенно, то прежде он и не получал таковых вовсе). Старушка выглядела вполне безобидно, что особенно чудно для пожилого человека – так и светилась энергией и здоровьем. Лоскутик нередко сталкивался с бабусями на благотворительных ярмарках, и все, за редким исключением, представляли собой такое зрелище, что сердце сжималось от жалости. Эта старушка не была такой. Пусть горбатая и с больными ногами, но взгляд ее был ясен, а рука, сжимавшая какую-то клюку, имела естественный цвет кожи и нисколько не была сморщенной. В другой ситуации Лоскутик бы охотно принял ее предложение, но сейчас…

- Не могу, извините, - покачал он головой. Бабулю его ответ явно огорчил. Не сказав ни слова, она, окая и покрякивая, заковыляла прочь, придерживая свободной рукой поясницу. Лоскутик некоторое время глядел ей вслед, а потом заставил себя вспомнить о цели. И – о чудо! Путь к заветным ящикам был свободен! Мальчик не мог поверить своим глазам. Еще несколько минут назад от них его отделяла нескончаемая вереница рабочих и солдат. Сейчас же ничего не препятствовало ему выйти из укрытия, не боясь быть пойманным (или узнанным очевидцами его ночных похождений), и свободно добраться до заветной цели. Зарябил мелкий дождь. Благодаря стараниям буйного морского ветра его капли обратились грозными булавками, что беспощадно впивались в и без того измученное лицо парнишки. Он пытался спрятать его в воротнике, но тогда дождь добирался до оголившегося затылка и становился настоящим орудием пытки. Так, попеременно то пряча подбородок, то втягивая шею в воротник и прижимая руки к немеющим ушам, Лоскутик добрался до тюков со специями. И тут небо пронзила ярко-розовая молния. Мальчик инстинктивно зажмурился, не удержался на внезапно ослабевших ногах и упал навзничь, больно ударившись лопаткой об один из ящиков. Воздух заполонил душистый аромат копченого перца, и Лоскутик непременно бы оценил всю прелесть аромата, если бы от удара ему не сперло дыхание.

- Ой, - только и смог выдохнуть он прежде, чем скрючиться от боли.

- И как тебя так угораздило, милок?

Скрипучий голос над головой показался мальчику насмешливым, если не торжествующим. Опять та чудная бабуся?

- Наверное, поскользнулся, - начал было оправдываться Лоскутик, и тут его озарило. – Постойте, это же вы!

- Я-то это я, - усмехнулась старушка.

- Вы подставили мне подножку!

- И что с того? Поднимайся, да пойдем отсюда.

- Никуда я с вами не пойду. Вы нарочно подставили мне свою палку, чтобы я упал. Чего вы за мной увязались?

- И ничегошеньки я тебе не подставляла, - оскорбилась бабуська, любовно поглаживая свою трость. – А вот сам себя ты непременно подставишь, если немедленно не уберешься отсюда. Придется тебе, боюсь, все же довести меня до дома.

- И не подумаю, - фыркнул Лоскутик и поднялся было с земли, но стараниями старухи, ловко и стремительно взмахнувшей своей клюкой, вновь на ней очутился.

- Полежи пока, - тихо, так, чтобы ее мог слышать только Лоскутик, прошипела бабуся. – Это место хорошо охраняется. По меньшей мере трое соглядатаев наблюдают за нами. Вернее будет сказать, за тобой. Какое им дело до меня – милой безобидной бабусечки? А ты бродяга. Как раз такого они и ищут.

- Вовсе я не бродяга, - попытался оправдаться Лоскутик, но вышло крайне неубедительно. – Да и с чего бы кому-то меня высматривать? Что я вор, по-вашему?

На слове «вор» на его щеках выступил яркий багрянец, Лоскутик очень явственно это ощутил.

- Врать ты, дружок, явно не умеешь, - одобрительно кивнула бабуся. – Научим! К слову, то, что ты пытаешься здесь найти, за чем так безрассудно рвешься, у меня. Теперь я должен моему знакомому целый ящик отборного столярного клея, к твоему сведению. Что сейчас действительно важно – надо поскорее уносить ноги. Они направляются сюда.

- Кто – они? – шепотом спросил Лоскутик, когда бабулька с необычайной легкостью подняла его с земли. От мальчика теперь вовсю разило копчеными пряностями, от дождя этот запах был сильнее, чем мог быть на самом деле.

- Лучше нам этого не знать, - пожал плечами Гомерик Август. – ВО всяком случае сегодня.