Тряпичный рыцарь

Глава 1. Тёмное Племя.

Нагару. Гигантский термитник на миллион жителей, уходящий глубоко под Кологор, древний, как само мироздание. Наземная часть города относительно невелика – всего шесть ярусов. Над ними возвышается величественный Храм Тримурти. От храма тянутся на восток многокилометровые витки акведука Саймерта, то поднимаясь над острыми пиками Кологора, то исчезая из виду.

В подземный город, в Глубины, есть лишь один вход с Подлунного: шахта подъёмника-терминала. Вход хорошо охраняется, и горе тому, кто рискнёт вторгнуться в столицу Нагару без дозволения.

Но тот, кому посчастливится спуститься ко дну котлована, окажется в центре людной Рыночной площади Нагхарэн; слух подвергнется тяжкому испытанию, непривычному для жителя Подлунного мира. Ибо эхо сотен тысяч голосов отражается от сводчатых стен и далекого купола, возвращаясь к Королевскому ярусу многократно усиленным.

Королевским нижний ярус города назван отнюдь не случайно. Именем своим подножие котлована обязано Чертогам Королей, или, на нашем языке, Ган Валтрау, где безраздельно властвуют ру и рины, божественные правители народа нарров.

Это — Нагару, гран-столица объединенных провинций Западного Тёмного Племени. Верней всего образ города передан в поэтических трудах философа Тефиллина:

Вечный в пороках своих, дыханьем острейших умов освящённый,

Город, которому равных в кровавости жатвы не сыщется в мире.

***

30 файвел 2046 ВП

Гордо вздымались над нижними ярусами сторожевые башни Ган Валтрау. В тусклых отблесках фонарей-самосветов блестели посеребрённые врата дворца. На мосту через Наг в плотном кольце охраны собрались благородные люди Глубин. Некоторые проделали долгий путь с окраин провинции, и, не успев переменить одежд, источали совсем не благородные ароматы.

Но никто и не думал отлучиться, чтобы соблюсти этикет.

Намечалось зрелище слишком редкое, чтобы его упускать. А запахи — их можно и потерпеть.

Простолюдины толпились вокруг Нагхарэн, пытаясь оттеснить стражу и затопить площадь лавиной плебейского восхищения. То тут, то там вспыхивали короткие, яростные драки. Стража стояла стеной, награждая особо ретивых ударами дубинок и щитов.

С верхних ярусов города сыпались измельченные фосфоресцирующие грибы. Воздух наполнялся чарующими пятнышками света. Лепестки редких цветов с Подлунного, ароматные хвойные иголочки и разноцветные конфетти кружились над толпой. Воздух пропитался запахами благовоний. Каждый свободный участок городских сводов украшали цветастые ленты, флаги, надписи с приветствиями и связки самосветных гирлянд.

На площади поочерёдно выступали актеры, факиры, мимы, фокусники и иллюзионисты. Искусство развлечения в гран-столице вообще-то не поощрялось. Но этих, как выражалась моя мать, «мелких мошенников и кривляк», привез с собой из Тиллмара мао’рин Эйн Давар Флай, правитель южных земель, в качестве своего вклада в общественные гуляния. Хочешь — не хочешь, а приходилось считаться с их присутствием.

И мать моя, ру Тарива, поневоле стискивала зубы в приторно-царственном оскале. С натужным благодушием она поглядывала на пестрое сборище сквозь вставленные в золотую оправу полированные изумруды. Правительницу мог разглядеть каждый нагаруанец из тех, кто пришел в этот день на площадь Нагхарэн — ибо огромный шатёр, где помещалась королевская ложа, возвышался над площадью на внушительном постаменте.

Мать сидела в пышном кресле, делая вид, что её не беспокоит пустой трон по соседству. Костлявые плечи ру Таривы обнимал меховой плащ из шкуры горной кошки — безвкусица, хорошо подчёркивающая признаки надвигающейся старости.

Я стоял в тени между царственными сиденьями, усиленно изображая предмет интерьера.

Не помогло.

— Нравится тебе это? — недовольно проскрипела она. Поскольку вопрос мог предназначаться только мне, отмолчаться было невозможно.

— Необычно, — сказал я.

Ру Тарива покачала головой.

В поле зрения появилась знакомая фигура. Высокий и широкоплечий любимец матери, барон Витэйран, приближался к подмосткам во главе Королевской Гвардии. На худом лице ру Таривы появилось подобие улыбки.

— Божественная! — каркнул барон, остановившись у подножия помоста. — Прекрасно выглядите!

— Джефе, дорогой… — оживилась ру Тарива. — Как обстоят дела?

— Всё под контролем, госпожа моя. Мелкие стычки, пьяные драки. Ничего серьезного.

— Вот и хорошо. Присядешь со мной?

С нарочитой озабоченностью Витэйран оглядел королевскую ложу; его взгляд остановился на пустующем кресле.

— Где уважаемый правитель, божественная?

— Ах, Джефе, будто вы не знаете рина! Ему не по душе вся эта праздничная кутерьма. Однако, признаться, мне весьма скучно без общества мужа, и, если вы не заняты…

— О моя ру, мне ведь не подобает!

— Полагаю, рин Гезелиет не станет возражать. Присаживайтесь, не стесняйтесь.

— Только если вы настаиваете...

Поднявшись в ложу, барон небрежно поклонился мне и вскинул руку в приветственном жесте. Я изобразил вежливый кивок и отвёл взгляд.

— Не слишком-то вы радуетесь, мар нага’рин! — весело рявкнул барон, падая в кресло моего отца. — А ведь-таки праздник устроили и в вашу честь.

— Благодарю покорно, — холодно ответил я.

— Мрачность вам к лицу. Но не в такой же день, во имя Трау! Сам бог веселья Лара позавидовал бы такому празднику. Весь город собрался проводить вас в дальний путь!

— Джефе прав, Бризельдар, — подтвердила ру Тарива, строго поглядев на меня поверх изумрудных очков. — Столько средств и сил вложено в эти гуляния для простонародья, и ради чего?

Я тоже хотел бы знать.

— Бризельдар, я не слышу ответа!

— Труды окупятся, матушка, — сказал я. — Давно в Нагару не было хорошего повода для праздника. Кому есть дело до моего лица? Сегодня все смотрят только на тебя.

— Не хами матери! — встрял барон Витэйран с глупой улыбкой, после чего доверительно склонился к ру Тариве. — Что, этот возраст, да? Парню надо выпустить пар. Хорошая драка и мягкая девка всякого приведут в чувство. Я знаю один дом удовольствий, как раз недалеко от арены...

— Не стоит, Джефе, — поморщилась королева. — Раз уж мой сын желает утопать в жалости к себе, пусть делает это с пользой. Слышишь, Бризельдар? Проклятый Эйн Давар Флай проигнорировал моё приглашение к беседе. Я посылала за ним в третьем часу. Вероятно, мао’рин намерен сделать вид, что моя просьба до него не дошла… так что проследи, чтоб он непременно явился. Понял?

— Да, матушка.

— Тогда ступай, отыщи нашего гостя. И найди себе повод повеселиться — или не мешай другим.

***

Больше всего мне хотелось вернуться во дворец. Сегодня я как никогда хорошо понимал отца. Рин Гезелиет избегал выходов в свет, предпочитая проводить время в поместье за городом. Я бы отдал многое, чтобы оказаться там, среди навоза свиней, которых он увлечённо разводил.

А ведь совсем недавно я терпеть не мог визиты к отцу, считая их скучным времяпровождением.

Желание сбежать усилилось десятикратно, когда я оказался в центре пёстрого сборища. Со всех сторон на меня таращились десятки пар глаз. Ощущение непривычное. Прежде я не выходил за пределы Ган Валтрау… и почти никогда не бывал предоставлен сам себе.

— Поздравляем, мар нага’рин! — неслось со всех сторон. — С днём Рождения! С помолвкой! С перемирием!

И — иногда, в качестве разнообразия:

— Лёгкой вам тропы! Удачи в Тиллмаре!

— Тёмной ночи… Как поживаете… Тысяча благодарностей… Моё почтение… — любезно, хоть и наспех, отвечал я. В конце концов, ни придворные, ни заезжие аристократы не виноваты в том, что у меня совершенно нет настроения праздновать.

— Вы не видели мао’рина? — спрашивал я, когда удавалось вклиниться в поток поздравлений. Большая часть нагаруанской знати инстинктивно поворачивала голову в сторону королевского помоста, но там мао’рина, конечно, не было. Правитель Тиллмара, Эйн Давар Флай, предпочитал веселиться в толпе, а не скучать на пьедестале. Тиллмарские аристократы из свиты мао’рина знали это, и искали взглядами правителя в толпе аристократов. Некоторые даже посматривали на противоположную сторону площади, где балагурили простолюдины — по их мнению, от Эйн Давара и этого можно было ожидать.

Но ответа на свой вопрос я так и не получил.

Отчаявшись отыскать правителя Юга, я было развернулся в сторону врат дворца, надеясь незаметно улизнуть. Но тут неподалёку послышались удивлённые восклицания. Толпа взбурлила, как кипящее молоко. Люди расступились, и мне под ноги с задорным гиканьем выкатился пухлый мальчишка-южанин, одетый в цвета королевского дома Тиллмара.

— Пизар! Остановись немедля! — донёсся слабый женский крик. Мальчик засмеялся было, но тут над площадью раздался зычный мужской голос, повторяя приказ. Юнец изменился в лице, заозирался по сторонам и попытался протиснуться мимо меня, но не успел. Я схватил его за плечо и развернул к себе.

— Ты – Май Пизар Флай? — спросил я.

Мальчишка пнул меня по ноге:

— Пусти! Я им не дамся!

— Да подожди ты… Я ищу твоего отца.

— Он идёт сюда, — жизнерадостно сообщил Пизар и пнул меня ещё раз. — Пусти, говорю!

Но я медлил, а потому получил хороший удар под дых. Я разжал пальцы, и мальчишка мгновенно растворился в толпе.

— Паршивец! — возмутился я, глядя ему вслед.

Толпа снова зашевелилась. Сотрясая воздух жалобами, ко мне приближалась высокая худосочная тиллмарка средних лет. Тут я пожалел, что не последовал за Пизаром: увидев меня, женщина переменилась в лице. Она смущённо зарделась и остановилась, приглаживая встрепанную причёску.

— М-м-мар нага’рин, какая встреча… — пролепетала она.

— Мао’рейну Хамейла, что случилось? — спросил я, отвесив церемонный поклон.

— Ничего! Совершенно ничего не случилось. А вы… что вы делаете здесь? Я полагала, ваше место в королевской ложе.

— Я ищу вашего брата. Ру Тарива желает говорить с ним.

— О! Её величество! — Мао’рейну бросила испуганный взгляд на помост. — Сожалею, что ей пришлось ждать. Эйн Давар, он… он…

— ПИЗАР!

Голос Эйн Давара раздался в десяти шагах от меня, но чудилось, что мао’рин кричит мне прямо в ухо. Лужёная глотка правителя Юга предвосхитила его появление. Цветастое оперение короны мао’рина замелькало над головами аристократов, и я, скомкано извинившись перед Хамейлой, поспешил наперерез Эйн Давару.

— Ваше величество…

— ПИЗАР!

— Ваше величество, постойте!

— НЕМЕДЛЕННО НАЙДИСЬ, ПОГАНЕЦ!

Догнать мао’рина оказалось нелегко. Гнев ускорял шаги Эйн Давара, и он — необычайно высокий для нарра сухощавый мужчина, едва пересёкший черту зрелости — шёл сквозь толпу, как нож сквозь масло. Но передо мной толпа смыкалась: все, как один, смотрели вслед мао’рину, не замечая моего присутствия.

— Да постойте же! — крикнул я. — Кто-нибудь, остановите мао’рина!

Он замер, развернулся, оглядываясь.

— Кто меня зовёт?

— Я… я вас зову...

Эйн Давар поискал глазами и, найдя меня, недоверчиво улыбнулся.

— Нага’рин Бризельдар! — воскликнул он. — Что ты здесь делаешь?

— Вас ищу.

— И зачем же? А ну-ка… — Эйн Давар вежливо, но твёрдо взял меня за плечо и притянул к себе. — Вот так-то лучше. Какие же демоны заставили тебя спуститься из королевской ложи к нам, простым смертным?

— Моя мать желает…

— Ах, конечно. Ру Тарива. Повелительница всея Нагару. И чего ей угодно?

— Вам назначена аудиенция.

— А ты здесь при чём?

— Матушка велела, чтобы я передал вам её просьбу лично.

— Хороший мальчик. — Эйн Давар отвернулся, похоже, потеряв ко мне интерес. На его живом лице отразилась озабоченность. — Я бы выполнил просьбу твоей родственницы, нага’рин, да только есть небольшая проблема.

— Ваш сын?

— Как ты догадался? — изумился мао’рин. — Ведь вас ещё не представляли друг другу!

— Мы свели знакомство.

— Как? Когда?

— Как-то… само случилось.

Глубокие карие глаза Эйн Давара заискрились от плохо скрываемого смеха.

— Охотно верю. Значит, ты видел Пизара? И куда этот негодник запропастился? Я битый час его ищу в этом сборище.

— Он… Я…

— Он, ты, — передразнил мао’рин; впрочем, вполне добродушно. — Давай окажем друг другу услугу. Ты поищешь моего несносного отпрыска, а я исполню волю твоей матери. Видишь ли, если Хамейла найдёт Пизара первой, она ему задаст по первое число. А он не виноват, что у неё змеиная морда.

— О… Неужели он так сказал? — опешил я.

— Что поделать? Мальчик честен до грубости. Ты не думай, я ему разъясню, что такое правила приличия. Но лучше уж сам; а Хамейла делает только хуже. Найди Пизара и не дай Хамейле до него добраться, хорошо? А я… — Эйн Давар посмотрел на ру Тариву, нетерпеливо ёрзающую в кресле. — Я ушёл, пока очередная женщина не разозлилась на одного из Флаев.

И, не дав мне опомниться, Эйн Давар зашагал прочь.

Мне впору было оскорбиться: в конце концов, я не мальчишка-посыльный, чтобы разыскивать в праздничной толпе дурно воспитанного сынка Эйн Давара! Но я почему-то не злился. На тиллмарского правителя злиться казалось невозможным.

Пизар нашёлся довольно быстро: стоило пробраться через толпу в задние ряды. Пухлый южанин жалобно жался к каменному подножью моста через Наг. Кусая губу, он вертел головой, словно что-то высматривая. Заметив меня, мальчик нервно улыбнулся. На лице Пизара не было и следа былого веселья. Огромные чёрные глаза подозрительно блестели, будто южанин готовился заплакать.

— Эй, — сказал он, приблизившись ко мне. Осторожно, как щенок, не знавший, ждать побоев или угощения. — Ты вроде моего отца искал. Нашёл?

— Нашёл, — кивнул я.

— И где он?

Я указал на помост. Мальчик вытянул шею, пытаясь рассмотреть фигуру отца, затем покачал головой.

— Не вижу. Подсади меня! Хочу посмотреть, что он там делает.

— Ты мне хребет переломаешь...

— Пи-и-и-изар! — раздалось неподалеку.

— Кажется, мао’рейну здесь, — заметил я.

Пизар скорчил страдальческую гримасу.

Я разделял его чувства. Присутствие мао’рейну Хамейлы действовало угнетающе. Эта неулыбчивая, с плаксивыми нотками в голосе, женщина не вызывала во мне тёплых чувств, несмотря на уготованную ей роль при нагаруанском дворе… и в моём будущем.

Видят боги, я бы развернулся и ушёл, чтобы избежать лишнего разговора с ней… Но, глядя на Пизара, поникшего, встревоженного и такого одинокого в незнакомом городе и при чужом дворе, ощутил смутное сочувствие.

И остался.

Мао’рейну Хамейла вывалилась из толпы, встрёпанная и раскрасневшаяся. Безвкусное лиловое платье перекрутилось на её тощей талии, сползло с одного плеча, и поправить туалет женщина не успела: её взгляд впился в меня.

— О, боги! — взвизгнула она, прижала руки к груди. — Боги милостивые! Мар нага’рин, и вновь мы встретились! Однако удивительным образом сталкивает нас судьба!

Я покосился на Пизара, размышляя о хаотичной натуре этой «судьбы», и промолчал.

Хамейла нервно хихикнула, стараясь незаметно поправить платье, и стрельнула глазами в сторону площади. Неловкая тревожность стремительно нарастала. Чего-то она ждала от меня, эта унылая худосочная дама, смутно похожая лицом на мою мать. Впрочем, ру Тарива, несмотря на преклонные годы, сохранила сумрачное очарование; в принцессе Юга, увы, не было ни красоты, ни харизмы.

— Быть может, мао’рейну, вам угодно, чтобы я сопроводил вас на зрелище? — предположил я.

Угадал. Серые глазки Хамейлы зажглись надеждой и радостью.

— Раз уж Пизар никуда не собирается больше убегать… — Хамейла произнесла это с нажимом, в упор глядя на племянника, — то я с удовольствием посмотрю на представление в вашей компании, божественный.

— Будьте любезны. — Я предоставил ей свой локоть.

Мы медленно двинулись через толпу, выискивая свободное место в переднем ряду. Пизар, пристроившись справа, сочувственно потрепал меня по спине.

— Ты не думай, Хамейла мне всё равно задаст… — сказал он. — Но не в твоём присутствии. Так что спасибо, что остался со мной. Я оценил твоё благородство.

Я, почему-то застеснявшись, пробормотал:

— Твой отец просил об этом, так что не благодари.

— Говаривали о том, что нага'рин скромен и добр, но не о том, насколько великодушен, — витиевато продолжил южанин, вконец меня смутив. Хорошо, что мы нашли, куда втиснуться в первом ряду зрителей, и внимание мальчика сместилось на факиров в ярких костюмах — они исполняли боевой "танец огней", жонглируя и перебрасываясь зажжёнными факелами.

Как бы невзначай Пизар втиснулся посередине, оттеснив тётку в сторону. Хамейла попробовала возмутиться, но её отвлекли знатные дамы, супруги нагаруанских землевладельцев, и воздух наполнился льстивыми охами, ахами и поздравлениями. Хихикая, Пизар принялся подталкивать меня в сторону.

— Перестань, — неохотно велел я. — Будет некрасиво, если мы оставим мао’рейну в одиночестве.

— Ты слишком добр к ней. Скажу тебе по секрету: она только притворяется добренькой. На самом деле она страшно злющая и глупая. А на лицо…

— Змеиная морда, — машинально пробормотал я, вспомнив слова Эйн Давара.

Пизар поднял на меня недоверчивый взгляд и расхохотался.

***

Оркестр грянул гимн.

— Тиллмару и в подмётки не годится, — заявил Пизар, презрительно оглядывая площадь.

— М-м?

— Дешёвка! — прибавил мальчик и с видом знатока почесал пухлую щёку. — У нас бы сделали в тысячу раз лучше. Так как, ты говоришь, тебя зовут, нага’рин?

— Бризельдар.

Вздёрнутый нос мальчишки досадливо сморщился.

— Бри Зель Дар? Нет, погоди, ты же не тиллмаринарр… Неважно! Ужасное имя. Непроизносимое. Я буду звать тебя Зель[1]. Забавно, да? Нравится?

— Как скажешь.

Мальчишка впился ногтями в мою ладонь так сильно, что я чуть не взвыл. Оказалось, он пытался скопировать рукопожатие людей Подлунного.

— А я – Май Пизар Флай! — жизнерадостно заметил южанин. — Впрочем, ты знаешь. Для семьи и друзей – просто Пизар[2]. Так меня и зови.

Мао’рейну Хамейла обернулась и продемонстрировала мальчику костлявый кулак. Угроза действия не возымела: показав тётке язык, Пизар проворно укрылся за моей спиной, откуда продолжил корчить рожи и хихикать.

— Ничего, мао’рейну, — тихо сказал я.

— Простите, божественный. Какой стыд!.. Мальчик совсем отбился от рук. Боги подземные, Пизар! — полушёпотом возмутилась Хамейла, когда юнец, сделав замысловатый кульбит, потерял равновесие и покатился под ноги шинтамарскому послу. — Простите, мар Дун… Пизар! Пизар!.. Встань немедля! Дурной мальчишка!

Воловьи очи Пизара обиженно сощурились.

— Но здесь так ску-у-учно! — проныл он.

— Уймись, Южный, — посоветовал ему я. — Когда официальная часть закончится, будет пир. Там нашумишься вдоволь. А не утихомиришься, так я велю, чтоб тебя на пир не пускали.

— Нет у тебя такой власти, — не слишком уверенно проворчал Пизар, но на время поутих.

Гимн закончился громогласными овациями. Плотная толпа расступилась, пропуская из врат дворца приплясывающую вереницу танцоров в традиционных костюмах нагаруанского и тиллмарского народов.

Первыми, выделывая невероятные прыжки и стойки на руках, на площадь выбежали «нагаруанцы» — расшитые камзолы времён Седьмой эры, узкие кожаные трико, туфли с длинными прямыми носами, длинные чёрные волосы с вплетёнными в них лентами струятся по плечам…

За «нагаруанцами», не отставая ни на шаг, следовали «тиллмарцы» — широкие штанины полощутся на туннельном ветру, разноцветные чешуйки и перья украшают обнажённые намасленные смуглые тела, медные проволочные стержни удерживают вычурные анфилады причёсок. Босые ноги, будто не чувствуя холода нагаруанской земли, выплясывают мелкую дробь по отполированному камню площади Нагхарэн.

— Скорей бы этот ваш пир. Я проголодался, — проворчал Пизар, выпятив нижнюю губу. Ему народные пляски были неинтересны.

— Потерпи.

В образованный «нагаруанцами» и «тиллмарцами» круг ступили раскрашенные боевыми узорами куртизанки-мавари, символизирующие свободный дух народа Глубин. Под тонкими полупрозрачными накидками блестели покрытые каплями пота тела. Я вытянул шею, разглядывая красавиц самых разных рас, от миниатюрных эарейских эльфиек до крепких широкоплечих уроженок Пустошей. Хамейла бросала на меня ревнивые взгляды, но я делал вид, что не замечаю.

— А я хочу есть сейчас! — снова встрял Пизар и пихнул меня так, что я налетел на соседа-жреца, одетого в традиционную, покрытую рунами юбку в пол. Пробурчав нечто нелицеприятное, жрец отступил в сторону.

— Простите, м-м… божественные высочества…

Седеющий мужчина в длинном плаще с вышивкой посла маридайского Сената, стоявший в соседнем ряду, выразительно постучал по вощёной дощечке заострённой палочкой для письма.

— Мой господин ожидает, что я предоставлю ему полный отчёт … Но… м-м… вы так шумите, что я ничего не слышу…

— И что? — невинно осведомился Пизар. Мужчина замялся. С одной стороны, он был прав в своем негодовании; с другой, это всё-таки была столица Нагару, и людей Подлунного тут не любили.

— Официальное мероприятие… — пробормотал посол. — Ваша оживлённость мне понятна. Но всё же не могли бы вы…

— Простите, — оборвал маридайца я. Ру Тарива, придерживая одной рукой маленький рунический рупор, как раз начала произносить длинную, пафосную речь о вселенской дружбе, в которой, конечно, змеиного шипения и завуалированных упрёков хватало с избытком. Не хватало испортить её выступление.

Но Пизар немедля переключился на другую забаву. Он достал из кармана пригоршню булавок и, хихикая, принялся начинять ими длинный подол тёткиного платья. Вскоре нижняя половина тела мао’рейну Хамейлы начала напоминать спину игольчатой крысы.

— Пизар! — взмолился я шепотом. — Перестань! Постой же ты спокойно хоть немного. Что ж ты буйный такой?

— Уж какой есть, — неожиданно серьёзно заявил Пизар и, смахнув иголки с платья тётки, более не бузил.

Впереди предстоял внушительных масштабов пир, на который съехались знатные семьи со всего материка. Даже далёкая Алингарская Империя прислала в гран-столицу своего представителя, который вполголоса переговаривался с телохранителем, поглядывая то на меня, то на королеву, с триумфальным видом восседавшую в королевской ложе.

Однако теперь я не могу вспомнить ничего примечательного о том застолье. Казалось бы, празднование союза двух могущественных семей Нагару и двух народов Тёмного Племени должно запомниться… но увы.

Помню лишь, как подумал: «впереди будет долгий день...».

А затем поневоле вспомнил другой – тот, которого сам не видел, но о котором знал предостаточно.

[1] От Xaile (Гв.) - рыцарь

[2] От Peexare (Гв.) – буря, шторм

* * *

29 нават 2030 ВП

Ночь моего появления на свет полнилась триумфом. Столицу украшали вымпелы и праздничные флаги с гербом королевского дома.

Но чествовали не меня.

Юная и прекрасная, Веспансия Пандора стала женой великого рина Берифа, брата моей матери. Это значило, в свою очередь, что у народа Нагару появилась новая королева.

Ру Веспансия, первая чужеземная женщина, удостоенная такой чести.

К лестнице Храма Жизни она шла практически в одиночестве. От свиты из придворных дам Ган Валтрау Веспансия отказалась. Шлейф её подвенечного платья нёс Лейдан Пандора — единственный соплеменник Веспансии, который осмелился спуститься в Глубины, чтобы выдать замуж дочь своего вождя.

Через пять с половиной лет Лейдан станет новым супругом Веспансии и тем самым обречёт её на смерть.

Я знаю наверняка: не Веспансия была виновна в смерти великого рина Берифа, а только лишь глубокая старость.

Выбери юная вдова – хотя бы формально! – следующим спутником нарра, а не своего сородича, и её царствование длилось бы по сей день. Но брак Веспансии и Лейдана стал смертельной ошибкой. Сторонники вдовствующей королевы отвернулись от неё, опасаясь воцарения династии чужеземцев на великом троне. Сестре покойного рина Берифа открылась дорога к трону.

«Веспансия украла нашу страну», — повторяла Тарива так часто, что ей начали верить.

Мне было десять, когда правление Веспансии оборвалось.

Её обвинили в убийстве рина Берифа; тогдашнего гран-командора Ривэйна и консорта Лейдана объявили сообщниками.

… Как всегда, воспоминание о гран-командоре Ривэйне отдаётся во мне болью, сжимает сердечную мышцу. Во всём Ган Валтрау не нашлось бы нарра, которого я мог назвать своим другом; но, по крайней мере, гран-командор Ривэйн бывал со мною неизменно добр, чего не скажешь ни о ком другом.

Что ж, опальная королева встретила свой конец. Ничто в этом мире не сумело бы спасти шею Веспансии от топора, коль скоро этого жаждала Тарива Рин-Ан. Отсечённая топором, голова ру Веспансии с застывшей на устах ухмылкой скатилась в горный снег, орошая его тёплой темно-синей кровью. Загадка этой улыбки разрешилась чуть позже, когда оказалось, что остальные осуждённые – Лейдан, Ривэйн и двое малолетних наследников Веспансии - исчезли из подземелий Ган Валтрау.

Тарива рвала и метала – жажда мести требовала и их казни тоже…

Новоиспечённая ру не пожалела сил, чтобы натравить на племена некайлен целый легион профессионально обученных солдат. И, хотя уничтожило паучий народец совсем иное, та скороспелая война — пожалуй, постыднейшее событие в истории Тёмного Племени.

И это при том, что на совести моего народа хватает бессовестных дел.

* * *

3 бител 2046 ВП

— Сегодня ты отправляешься в путь, — сказала ру Тарива, не успел я сделать и шага в её покои для утреннего приветствия. — Барон Витэйран ждёт внизу. Он едет с тобой.

— Да, матушка.

Мать смерила меня холодным взглядом, от которого мне захотелось стать невидимым — и то, наверное, не помогло бы. Взгляд ру Таривы пронзал даже стены.

— Разрешишь задать вопрос? — спросил я.

— Изволь, — кивнула она, нетерпеливо постукивая остроносой туфлёй по мозаичным плитам пола.

— Тиллмар, мама!.. Зачем мне ехать туда?

Жёлтые глаза королевы, из-за которых её частенько сравнивали с гоблинами Пустошей, недобро блеснули.

— Обмен, — коротко рыкнула ру Тарива. — Традиции надо блюсти. Но Гледию я не отпущу. Твоя сестра слишком юна, чтобы покидать семью. Кто знает, что там с ней сотворят эти дикие южане. Тогда как ты…

Пропустив мимо ушей лёгкое презрение в тоне матери, я повернулся к выпуклому зеркалу посреди королевской опочивальни. В отполированном металле отразился бледный юнец с худым острым лицом, нервно теребящий длинную полу чуть старомодного сюртука.

Себя я готовым к переезду в южную провинцию не считал.

Всегда холодная, рука матери легла мне на плечо.

— Необходимо подготовить почву для твоего будущего правления. О, как быстро растут дети!.. Ты почти готов стать великим рином, сменить своего непутёвого отца. Но столько ещё предстоит сделать! Тиллмар слишком много о себе возомнил; следует поставить южан на место.

— И ты считаешь, что я мог бы?..

Ру Тарива рассмеялась и обняла меня со спины. Тонкие пальцы с длинными ногтями обхватили мою ладонь; затем отпустили, оставив блестеть в полумраке маленький гранёный флакон с несколькими каплями прозрачной жидкости на дне.

— Слюна моуи лучше всего, — заметила ру Тарива и элегантно подмигнула моему отражению. — Не вызывает подозрений, не оставляет следов. Естественные причины… даже штатный маг ничего не найдет.

— Что? Как?..

— Доверить дело лучше Джефе, но проследи за каждым шагом, чтобы всё прошло идеально. Барон Витэйран хорош как исполнитель, но уж точно не стратег. А ты… Учителя говорят, у тебя логический ум. Говорят, ты впитываешь знания с интересом. Вот и проверим, пошла ли тебе впрок их наука, или это просто лесть, чтоб задобрить меня.

— Я не совсем понимаю…

Ру Тарива вздохнула:

— Что ж, я объясню.

Эйн Давар Флай, молодой правитель Тиллмара, в свои двадцать семь лет оставался холост; процветающая страна и приятная наружность делали его завидным женихом. В королевской семье Нагару, тем временем, взрастал прелестнейший из цветков Глубин — Гледия, моя сестра, коей недавно минуло восемь. Мао’рейну Хамейла, сестра Эйн Давара, также оставалась незамужней. Скрепив двойным династическим браком соглашение о перемирии между провинциями, ру Тарива надеялась объединить два могущественных рода в один. Прекратить многолетнюю грызню между кланами Рин-Ан и Флай, между Нагару и Тиллмаром.

Кажущейся идиллии мешала лишь патологическая любовь Эйн Давара к внебрачному сыну Пизару. Мао’рин повсюду возил его с собой. Объявлял как единственного наследника. Прилюдно выражал тёплые чувства к отпрыску.

Незаконнорожденный наглец, посмевший вкушать прелести жизни при королевском дворе, должен умереть. Это я понял ещё до того, как мать озвучила жестокий приговор.

— Времени будет вдоволь, — протянула ру Тарива, любовно разглядывая морщинистые пальцы. — Ты проведешь не один год при тиллмарском дворе. Посмотришь, как живут тиллмаринар, поучишься чему-нибудь полезному… коль у них есть, чему учиться, конечно. Если всё сложится так, как мы задумали, то одному из вас — тебе или Гледии — достанется Юг.

— Сколько ему лет?

— Ублюдку Давара? Двенадцать, кажется.

— Мальчишка…

— Проблем возникнуть не должно. Просто крутись рядом с Флаями, чтобы отвести от себя подозрения. Барон Витэйран сделает остальное. Найдите подходящий момент, подмешайте зелье в напиток выродка и освободите мою душу от тревог.

— Но почему не поручить это дело настоящим убийцам? Скажем, Тени могли бы…

— Тени? — Ру Тарива помолчала, затем тяжело вздохнула. — Были попытки… Давар бережёт отпрыска, как зеницу ока. К нему нелегко подобраться; нужно действовать изнутри. Поэтому я рассчитываю на вас с Джефе. Ну, что же ты молчишь?.. Скажи: «хорошо, матушка».

— Я… хорошо, матушка.

Ру Тарива обожгла мои скулы преисполненным льда поцелуем и отстранилась.

— Тогда пошевеливайся. Я спущусь позже, чтобы проводить тебя в путь. Постарайся быть поближе к Эйн Давару во время путешествия, и не забывай о бдительности. А теперь мне пора…

Я открыл перед матерью дверь. Подобрав юбки, ру Тарива шагнула в коридор, но вдруг развернулась и окинула меня критическим взглядом.

— Сегодня счастливый день, — укоризненно заявила она. — А на тебе опять отцовский костюм… Подбери что-нибудь более приличествующее случаю. Эти бесцветные тряпки, что на тебе, сложи в сундуки. Пусть отправятся в Тиллмар. Им там самое место.

Я покосился на извечный траур королевы. Ру Тарива легонько пожала плечами — мол, традиции есть традиции, и кто мы, чтобы нарушать их ради праздной суеты?

— Как скажешь, матушка, — оставалось ответить мне.

***

Вестибюль Ган Валтрау был почти пуст. Лишь слуги с сундуками и тюками да несколько припозднившихся гостей, спешащих к распахнутым дверям. Я проследовал к выходу, высматривая среди отбывающих Эйн Давара и его сына. Во дворе скопились группки усталых гостей, ожидающих подачи экипажей. Кареты, телеги с навесами и ездовые животные для тех, кто предпочитал путешествовать верхом, толпились у выезда. Возницы кричали, переругиваясь о том, кому следует уступить дорогу.

Возле врат, у поста дворцовой стражи, мелькнуло разноцветное оперение короны мао’рина. Я поспешил наперерез правителю Юга, надеясь перекинуться с ним парой слов перед отъездом.

Заметив меня, Пизар радостно помахал рукой в воздухе и сделал пригласительный жест в сторону внушительного королевского дилижанса. На дверце мягко мерцала самосветной пылью руна, смахивающая на королевский венец с буквой «Т» по центру; огромные тяжёлые колеса сверкали позолотой.

Обогнув величественную статую Самера Саймерта, первого правителя Тёмного Племени, я столкнулся с Пизаром нос к носу и тут же оказался вовлёчен в целую систему щелчков и рукопожатий, которыми сопровождались радостные приветствия.

Вслед за Пизаром к статуе подплыл и мао’рин. Поправив высокую медную корону, украшенную яркими перьями, Эйн Давар церемонно поклонился, получил вежливый поклон в ответ и, явно сочтя церемониал выполненным, открыто мне улыбнулся.

— Пизар настаивает, чтобы ты ехал с нами, — растягивая гласные, сказал мао’рин. Живое лицо его при этом отразило ехидную усмешку. — Я уже освободил место для тебя и твоего камердинера, а также велел сложить самые необходимые вещи в наш дорожный сундук.

— Благодарю, — пробормотал я, инстинктивно засунув руку в карман. Стеклянные грани флакона с ядом напомнили о себе, больно вгрызлись в ладонь. — Как вам понравилось в Ган Валтрау?

— О, прошу тебя! — отмахнулся мао’рин. — Оставь пустопорожнюю болтовню для Хамейлы и её безмозглых фрейлин, которые… о, вот и ты, дорогая сестрица!

Лицо Эйн Давара приняло страдальчески-любезное выражение. Сжимая в руках мятый платочек, Хамейла медленно брела по двору и скорбно взирала на величественные, выкрашенные синим и зелёным своды городских стен, из которых, подобно стеблям, взмывали под купол котлована изящные белые башни и массивные крылья дворца.

Затем её взгляд сфокусировался на мне.

— О, боги!.. — прочитал я по губам Хамейлы. Лицо её свело судорогой, словно мао’рейну никак не могла решить, какую эмоцию изобразить. Порываясь то и дело присесть в реверансе, не сводя с меня оцепеневшего взгляда, она по-крабьи двинулась в обход пьедестала. Сразу стало прохладно и как-то очень неловко.

— Моё почтение, божественный! — пролепетала мао’рейну, приблизившись. — Вы сегодня прекрасно выглядите.

— Как и вы, — любезно ответил я, наблюдая за судорожными взбрыкиваниями её тощих колен. За моей спиной раздался булькающий звук — Пизар, с красным от натуги лицом, изо всех сил старался не расхохотаться. — Готовы к дороге домой?

— Я не еду в Тиллмар, — грустно шмыгнув носом, сообщила она. — Сеччи Мортилиен, сеччи Хвида и другие остаются со мной. Милостивая ру Тарива желает лично следить за моим обучением.

Я мысленно выдохнул с облегчением. Вслух же переспросил:

— Обучением?..

— Да, мар нага’рин… Ведь мне предстоит великая цель!

Эйн Давар не сумел сдержать широкую улыбку.

— Держи в уме напутствие отца, — бодро сказал он. — Что ни делается — всё во благо!

— Да, но ты только подумай — пять лет в чужом дворце!..

— Пять лет… — мечтательно протянул Эйн Давар.

— Зато потом, когда божественный нага’рин вернётся, мы сыграем свадьбу.

Я невольно вздохнул; Пизар только застонал и сполз спиной по пьедесталу, прижимая руки к колыхающемуся животу.

Зардевшись от смущения, Хамейла бросила на меня томный взгляд из-под полуопущенных век и продолжила:

— Я буду ждать вашего возвращения, божественный! Поистине, вы изумитесь моему терпению.

— М-дэ… — неопределённо протянул я, изо всех сил изображая вежливую улыбку. К счастью, мао’рейну окликнули её придворные дамы. Извинившись, Хамейла отбыла прочь.

Воцарилось неловкое молчание, в ходе которого мы с Эйн Даваром таращились друг на друга. Я, к своему стыду, не находил слов. Наконец, мао’рин смущенно прочистил горло и, поведя очами, опустился на ступеньку пьедестала.

— Сочувствую, нага’рин, — искренне сказал он. — Это было и твоё решение? Эта помолвка?

Я промолчал и отвёл глаза. Эйн Давар задумчиво пошевелил губами.

— Да, вот так… Хамейла и ты, нага’рин…

Его тёмно-карие очи с неподдельным ужасом воззрились на снующую в отдалении мао’рейну.

— Что ж, вероятно, я должен тебя просветить… с точки зрения политики… это, понимаешь ли, выгодный брак. Но… Хамейла… боги подземные, парень, я бы никому не пожелал такой участи.

Пизар, вслушивающийся в неторопливую речь мао’рина, поднял голову.

— Отец, — позвал он.

— Да, моя радость?

— Ведь у нагаринарр нет гаремов? — Мао’рин покачал головой, и Пизар озадаченно закусил губу. — Тогда тебе и впрямь конец, Зель. От неё вечно воняет рыбой, и рыдает она по поводу и без…

— Достаточно. — Лёгкая оплеуха заставила Пизара осечься. — Что ж, Бризельдар Рин-Ан… Нравы Тиллмара не запрещают свобод, отрицаемых Нагару. Самое оно перед такой-то женитьбой… Боги, а это ещё что за чудовище?

Я обернулся. В нескольких шагах от крайнего из возов, груженных обильными дарами, стоял, раскачиваясь на пятках, мой самый нежеланный спутник.

— Это капитан домашней гвардии, барон Витэйран. В кругу домашних — Джефе Златозуб.

— А у него правда золотые зубы? — заинтересовался Пизар.

— Загляни к нему в рот, узнаешь.

— Каков здоровяк! — цокнув языком, задумчиво заметил мао’рин. — Ты уж меня прости, нага’рин, но этого красавца я в свой дилижанс не пущу.

— Премного благодарен, — с облегчением отозвался я.

Глава 2. Королевский Тракт.

Путешествие открывает непознанные грани привычного мира.

Эр Бадэйру, этнограф

4 бител 2046 ВП

В дилижансе царило оживление. Пизар нараспев декламировал презабавнейшие частушки собственного сочинения. Слушатели — мао’рин и два камердинера — покатывались со смеху. Я улыбался скорее механически: в моих мыслях плотно поселился барон Витэйран, не давал покоя и наяву, то и дело проносясь мимо дилижанса верхом на боевом ящере.

Широкое пространство туннеля оказалось многолюдным. Наша колонна двигалась так медленно, что я мог внимательно рассмотреть каждого из тех, кто столпился у внешних городских врат. Все они хотели попасть в гран-столицу. Размахивая руками, ожесточённо спорили со стражниками, толкались за место в очереди. Нищие и бездомные кучковались чуть поодаль. Грязные руки тянулись к окнам карет, потрясая ковшиками ладоней и погнутыми жестянками для подаяний. Какой-то юркий воришка ухитрился сорвать тяжёлое жемчужное ожерелье с аристократки, высунувшейся из окна с мелкой монеткой меж пальцев. Лопнула нить, соединяющая бусины, и жемчуга посыпались на пол туннеля под напуганный визг дамы. Взревели караванные ящеры. Попрошайки бросились врассыпную.

— Ничего себе, — пробормотал я.

— Сама виновата, — отметил Эйн Давар, меланхолично поглаживая примостившегося рядышком Пизара по голове. — Здесь полным-полно отморозков, которых не пускают в города. Их пропитание — такие, как она, наивные белоручки.

— Откуда вы знаете, мар мао’рин?

Он хмыкнул, скривил губы в усмешке:

— Скажем так, я видел эту жизнь изнутри.

Чуть дальше, за изгибом Тракта, простиралась область беспошлинной торговли. Здесь купцы, не снискавшие привилегии ступить на рынки гран-столицы, с успехом распродавали разнообразные товары. Стражи было мало, в основном торговцы справлялись силами наёмников. Однако везло не всем.

— Прямо из-под носа увели! Три золотых драхмы за отрез! — сетовал ушлого вида эльф-купчонок, нервно теребя блюстителя порядка за рукав.

— А неча на меня кричать, — отмахнулся стражник. — Пожалел драхму на охранника – так не жалуйся...

Вдоль расставленных по обочине шатров прохаживались зеваки. Иные, укрывшись под невысокими навесами придорожных чайхан, попивали напитки, или просто спали, завернувшись в походные плащи. Между теми и другими мелькали серые, неприметные личности, облегчая кошели неосторожных путников.

По мере того, как королевский кортеж удалялся от гран-столицы, толпа редела; всё меньше и неказистей выглядели шатры, всё дешевле становился товар. За резким поворотом дороги вереница торговых лавок резко оборвалась. Пустая кишка туннеля едва освещалась слабыми сигнальными самосветами; в их сиянии кареты и повозки кортежа отбрасывали на своды туннеля жутковатые тени. Вздрогнув, я отвернулся от окна и заметил, что пассажиры дилижанса от мерной тряски провалились в сон.

Эйн Давар Флай безмятежно похрапывал, запрокинув голову; одна рука безвольно свисала, вторая подпирала подбородок. Рядом, обняв руками колени мао’рина, спал Пизар и пускал слюну на травянисто-зеленый шёлк отцовских дорожных брюк.

И, разглядывая пухлые ладошки Пизара, я злился. Перед глазами стояла пелена сырого тумана, в котором лица спящих выглядели неестественно бледными. Это было странно и в то же время знакомо.

Я знал наверняка: на внебрачном сыне мао’рина ру Тарива не остановится. Разве не об этом свидетельствует позорная охота на малолетних детей казнённой Веспансии?

Образ матери, плотно усевшийся в мыслях, презрительно поморщился и возразил:

«Они – наследники престола. Зачем нам конкуренты? Их следовало устранить, что мы и сделали».

— Да, — вполголоса пробормотал я. — Так вы и сделали.

“Мы, дорогой. Мы. И ты тоже. Это делалось ради тебя. Остался только строптивый мао’рин, и твоё будущее станет неоспоримо безоблачным”.

Пизар поднял голову, сонно пробормотал:

— Ты что-то сказал, Зель?

— Спи, — покачал головой я. — Дорога ещё успеет тебе надоесть.

— Не хочу. — Строптивый юнец, тряхнув пышной шевелюрой, спрыгнул с отцовских колен и с любопытством высунулся в окно. — Где это мы? В Кесуане? Нет, до Кесуаны ещё далеко. Жаль…

О Кесуане я знал немногое. Лишь то, что этот суверенный округ между Тиллмаром и Нагару — единственная серьёзная защита обеих провинций от взаимных посягательств. Внушительная крепость о двух ярусах, подлунным и глубинным, широко раскинулась в ущелье, накрыв колпаком единственный безопасный путь с Севера на Юг.

Королевский Тракт одинаково служил и королям, и нищим — вот только пройти через Кесуану дозволялось не всем.

— Слыхал, — осторожно сказал я, — о тамошних пограничниках ходит дурная слава.

— Вздор, — отмахнулся Пизар; глаза его загорелись. — Эти слухи оттого, что Кесуаной управляют тейомийцы. А ты знаешь, как в Нагару относятся к тейомринарр. Вот мы с отцом, например: проезжали через Кесуану по пути в Нагару, и живы-здоровы.

— Вы — королевский кортеж, Пизар.

— Ну и что с того?

— А то, что вас тронуть не смеют.

Эйн Давар недовольно заворочался.

— Пизар… Снова никому спать не даёшь, — пробормотал он. — Прости его, Бризельдар.

— Я не в претензии, мар мао’рин.

— Тогда займи его чем-нибудь, если не в тягость. Я не спал почти неделю: дьяволёнок меня вконец измотал.

— Прям уж! — фыркнул Пизар.

Мао’рин, отмахнувшись, повернулся на другой бок и тихо захрапел.

Ехали долго. Пизар, без всякого стеснения завалившись ко мне на колени, вполголоса болтал обо всём, что приходило в его похожую на чёрный одуванчик голову. Немало места в мыслях тиллмарского принца отводилось грядущей абхарте — церемонии посвящения в мужчины. Каждому дню в году покровительствовал тот или иной бог Пантеона; и с самого рождения каждый мальчик из народа нарров знал, кто благоволит ему.

В день тринадцатилетия мальчик становился мужчиной. Семья вносила пожертвование в храм того бога, который покровительствовал мальчику. После этого созывались гости, которых было принято щедро потчевать едой и вином. На исходе дня мальчика объявляли мужчиной. За отдельную плату оракулы могли предсказать новоявленному мужчине, какой путь принесёт ему большую славу.

— Моё рождение случилось во свете звезды Миеливарэ, — заметил я не без гордости. — На мою абхарту были приглашены семь жрецов из Кайи, и главный оракул сам возложил железный венец бога войны на мою голову.

— О! Я тоже сын Миеливарэ! — воскликнул Пизар. — Значит, я получу железный венец?

— А как же!

— Отец мечтает, чтоб я стал жрецом. — Веснушчатое лицо Пизара презрительно сморщилось. — Когда я пройду абхарту, он отправит меня в Кайю. Там меня научат носить длинную юбку, мазать грудь серебряным маслом и жить в послушании.

— Последнее бы тебе не помешало, — не удержался я и тут же получил ощутимый тычок под ребра.

— Не хочу я быть дурацким жрецом.

— Почему?

— Смысл родиться сыном Миеливарэ и петь ему дурацкие псалмы? Я хочу быть воином.

— Сдается мне, Эйн Давар метит тебя на более высокий пост, нежели обычный служка в храме.

— Вероятно. — Пизар безразлично пожал плечами. — Мой дядя — старший жрец Трау в Тиллмаре; ты знал об этом? Думаю, отец хочет, чтобы я стал его, ну, потомком.

— Преемником.

— Что бы это ни значило. А я хочу стать воином! Владеть мечом, сражаться, прославиться… А ты? А, чего это я! Ты же станешь великим рином.

Я невольно улыбнулся:

— Меня ведь тоже не спрашивали, хочу ли я быть великим рином.

— А ты не хочешь, что ли?

— Отчего же, хочу.

— Ну, вот видишь…

Королевский Тракт постепенно сужался. На серых сводах туннеля появились светящиеся указатели. Узкие тропки расходились в разные стороны, к окраинным городам провинции. Без светопыльных рун нечего было и надеяться отыскать нужный туннель.

Пизар нетерпеливо вертелся на месте, то и дело выглядывая в окно.

— Ску-у-учно… — периодически вздыхал он. — Расскажи что-нибудь, Зель.

— Что же ещё? Я рассказал про абхарту, про семью, про Библиотеку…

— Расскажи про оружейную залу Ган Валтрау!

— Я там почти не бывал.

— Это как же?

— Видишь ли, моим наставником в искусстве войны был гран-командор Ривэйн, но... Я тогда ещё не был нага’рином, и гран-командор видел во мне воина, каким ты хочешь стать. Он научил меня обращаться с тренировочной палкой, но затем… скажем, оставил свой пост. И я лишился учителя.

— И во всём дворце не нашлось замены?

Я вздохнул и вытянул перед собой руки, рассматривая пальцы. Тонкие, бледные, без единой царапины или мозоли.

— Наследник трона слишком ценен, чтобы его ранить, — невесело протянул я. — А без этого невозможно обучиться владению оружием, понимаешь?

— Знаешь, — вздохнул Пизар, — рассказчик из тебя ужасный. Но это ничего. Вот приедем в Тиллмар… Старик Хат Напат Лван — наш дворцовый мастер-мечник — отличный воин. Участвовал во многих больших сражениях, прошёл всю Тиллмаро-Алингарскую, лишился двух пальцев. Он станет моим наставником после абхарты. Может, и тебя чему научит?

Лицо мальчишки озарила широкая доверчивая улыбка. Я невольно улыбнулся в ответ, заразившись мечтательным оптимизмом Пизара, но тут дилижанс подскочил на выбоине, и в бок впилось острое ребро флакона с ядом.

Тряска в дилижансе продолжилась. Пизара, наконец, потянуло в дремоту, и он, растянувшись поперёк моих колен, провалился в сон. Но благословенная тишина продлилась недолго. Не успел я погрузиться в раздумья, как зашевелился Эйн Давар.

— Где мы? — спросил он, сонно позёвывая — точь-в-точь, как его сын часом ранее.

— Проехали поворот на Хайрон.

Мао’рин высунулся в окно, сверился с настенными указателями и удовлетворённо хмыкнул.

— Я слышал ваши с Пизаром разговоры. Очень любопытно.

— Не хотел мешать вашему отдыху, мар маорин. Простите.

— Полноте! Я даже рад, что моему бесёнку выпал шанс пообщаться с равным.

Я вежливо кивнул, а про себя подумал: "Значит, это правда. Эйн Давар считает своего незаконнорожденного сына полноправным наследником".

— Да, — продолжал мао’рин, — с равным! Видишь ли, в Мао Темпл нет детей его возраста.

— Мао Темпл? — переспросил я. — Вы зовете свой дворец именем, данным людьми Подлунного?

— А почему нет? Какая разница, кто дал прозвище дворцу? Люди, нарры… Не так уж мы и отличаемся друг от друга. А дворец… Это же кусок камня! Мао Темпл — на слух звучит приятно.

— Наверное, вы правы.

— Так вот, Пизар… Он скучает без живого общения, понимаешь? Всю жизнь его окружают женщины да старики.

— А как же вы, мар мао’рин?

— Я тоже окружаю, — с иронией хмыкнул Эйн Давар. — Но я могу дать ему любовь отца, напутствие старшего, защиту… а дружбу сверстника не могу, по понятным причинам.

— Да, мар мао’рин.

— Поэтому я рад, что вы нашли общий язык. Хоть ты его и старше, но у вас много общего, да и неглупый Пизар, в общем-то, паренёк… Дурно воспитан, ребячлив, да; но в том моя вина. Не хватает умения.

— Вы кокетничаете, мар мао’рин.

— Ты так считаешь?

— Кажется, вы — единственный, кого слушается Пизар.

Эйн Давар довольно рассмеялся. Тихий мелодичный смех разнесся по дилижансу, и я, машинально опустив глаза, увидел, как заулыбался во сне Пизар.

Долгое время ехали в блаженной тишине, нарушаемой лишь скрипом колёс. Но в какой-то момент послышались окрики солдат и громогласный голос Джефе Златозуба. Щёлкая плетью, он каменным тоном велел прекратить движение. Двое мальчишек-посыльных понеслись от головы состава к хвосту, на бегу выкрикивая приказ. Утробное мычание ящеров-тяжеловозов перебила ругань кучеров. Рогатые головы упряжных зверей с неохотой повернулись в сторону широкого туннеля, заграждённого железной решёткой.

По обе стороны от решётки висели красные фонари-самосветы, освещая таблички с приветственным текстом на двух языках — Гветтаре и Лингваре.

« Вы въезжаете в округ Кесуана. За проезд без сопроводительных бумаг – штраф и общественные работы! »

Ниже шёл длинный перечень свода законов округа; чтобы изучить его целиком, потребовался бы не один час.

И тут в небольших окнах пограничного поста замелькали облачённые в плащи силуэты.

Охрана, верхом на боевых ящерах, сгрудилась полукругом, не давая другим каретам выехать вперёд. Из полукруга, ведомый опытной рукой барона Витэйрана, выступил самый крупный из ящеров — матёрый, покрытый шрамами зверь с мелкими кроваво-красными глазками.

Барон коротко мотнул головой, отдавая приказ глашатаям. Взвизгнули трубы, и над караваном воцарилась напряжённая тишина.

— Что там ещё? — проворчал Пизар, потирая глаза. И тут же воскликнул: — Кесуана!..

Джефе Златозуб, не привыкший, чтобы ему преграждали путь, явственно гневался. Трубы взревели повторно — призыв, на который пограничный пост вновь отозвался безразличным молчанием.

— Странно! — цокнул языком Пизар, трогая меня за плечо. — Почему нам не открывают?

— Может, кесуанцам не по вкусу барон Витэйран? — хмыкнул я. Расплывчатые фигуры пограничников действительно виднелись в каждом окне, но никто не торопился встречать караван.

Барон Витэйран коротко пролаял приказ; гвардия взялась за копья, притороченные к седлу. И в этот самый момент высокие своды туннеля озарились десятками огней. Затем фонари зажглись левее, правее, выше входа…

Световая волна прошлась по сводам котлована. Свет выхватывал из мрака длинные тропы и естественные мосты вдоль покатых стен — а с ними и десятки фигур в капюшонах, застывших повсюду, насколько хватало глаз.

Мы с Пизаром переглянулись.

— Послушай, Южный, когда вы ехали в Нагару…

— Нет. — Пизар покачал головой. — Всё было совсем не так.

Барон Витэйран гневно пришпорил ящера и в три прыжка очутился у самых врат в туннель.

— Какого дьявола? Что всё это значит?! — проорал он во мрак, привстав в седле. Потоки тёплого ветра трепали длинный плюмаж шлема, и красные перья сплетались с сальными прядями угольно-чёрных волос. — Немедленно открывайте врата!

Голос барона потонул в оглушающей тишине. Дозорные пограничного поста оставались недвижимы — лишь лёгкое шевеление одежд указывало на то, что нас окружали живые существа, а не каменные изваяния.

А затем из глубины туннеля послышались шаги, многократно усиленные эхом. Казалось, навстречу барону выступила целая армия — настолько оглушающим казался стройный марш, доносящийся из темноты.

Но шаги стихли. Эхо пронеслось сквозь караван и умчалось вдаль. Врата с тихим скрежетом разъехались в стороны. Навстречу барону выступил маленький патрульный отряд — пять человек, закутанных в серо-коричневые плащи с низкими капюшонами.

Барон Витэйран осмелел и приосанился. Набрав воздуха в лёгкие, он рявкнул, да так, что ящер под ним присел от испуга:

— Как это понимать?! Вы посмели преградить путь королевскому экипажу! Кто из вас, отбросов, тут главный? Отвечайте!

— Попридержи язык, Король Арены, ты не в бойцовой яме.

Голос пограничника был тих, но вполне отчётливо разнёсся по котловану — равно как и проклятие, сорвавшееся с губ Джефе. Слова попали в самую уязвимую точку на теле непомерного самолюбия барона Витэйрана. Немногие осмеливались напоминать любимцу ру Таривы, из сколь низкосортной славы произрастали корни его нынешнего положения. Король Арены, гладиатор, да… одно упоминание о полурабском прошлом приводило барона в неописуемое бешенство.

Само собой, Джефе вновь потянулся к копью. Я отчётливо услышал щелчки арбалетных предохранителей.

— Не советую горячиться, барон Витэйран, — сказал пограничник.

— Надо полагать, ты в этой вонючей дыре главный?

— Пусть буду я, если тебе так угодно.

—Твои ублюдки наставили на меня арбалеты.

— Стало быть, они хорошо обучены.

— Не шути со мной, сын отребья! Насмешек я не потерплю! Мы ведь посылали гонца с предупреждением. По какому праву…

— Если ты дашь мне объяснить, барон Витэйран, вопросов у тебя поубавится.

Задохнувшись от возмущения, Джефе не сразу нашёлся с ответом. Пользуясь моментом, пограничник извлёк из поясного тубуса свёрнутый документ и протянул его барону. Из уст кесуанца потянулось монотонное:

— Кортеж, именуемый королевским, проходил этим же путём менее недели назад. В последнее время участились случаи незаконного проникновения преследуемых по закону лиц в крупные караваны. Кортеж будет досмотрен с позволения старшего из титулованных лиц, присутствующего здесь. Кто будет подписывать ордер, барон?

В горле у Джефе заклокотало.

— Это что, шутка? — Покраснев от злости, он уже скорее шипел, нежели рычал. Пограничник же, олицетворяя собой каменную невозмутимость, покачал головой.

— Сожалею, но таков установленный порядок Кесуаны. Ввиду борьбы с незаконным провозом…

— К чёрту!

— Даже королевский кортеж обязан подчиняться законам округа Кесуана! Иначе вам будет запрещено двигаться по этому участку Тракта.

— Мерзавец! Наглый вымогатель!

— Я ничего ни у кого не требую, кроме разрешения на визуальный обыск. — Заметив, что Джефе опешил, пограничник снисходительно прибавил: — Разумеется, визуальный! Досконально будут осматриваться только те, кто воспротивятся воле закона. Если у кого-то имеются претензии ко мне или к моему личному составу…

— Имеются, будь уверен! Обо всём будет доложено ру Тариве, а она уж найдёт на вас, дармоедов, управу! — пропыхтел барон, но скорее затем, чтобы не сдавать позиций без боя. Пограничник же равнодушно пожал плечами и продолжил:

— Моё имя и официальное звание — комендант-командор Зайан Тарр. Не забудь упомянуть это в своём доносе, барон Витэйран, но помни, что нагаруанские законы не действуют на нашей земле.

Он откинул капюшон, под которым скрывалась лысеющая макушка. У комендант-командора было умное, интеллигентного вида лицо с типично тейомийскими чертами: широкие скулы, острый подбородок, длинный нос. Серые раскосые глаза, сощурившись, смерили Витэйрана взглядом, полным ледяного презрения.

— Будь так любезен, барон Витэйран, назови мне имя того, кто подпишет ордер.

Джефе махнул рукой в сторону дилижанса. Взгляд коменданта застыл где-то на уровне моего лица. Секундная задержка — и Зайан Тарр преклонил колено.

— Имею ли я честь лицезреть божественного нага’рина? — уточнил он.

Сам себя я божественным в тот момент совершенно не чувствовал, однако кивнул.

— Вы путешествуете один или же с попечителями?

— С моим попечителем вы только что разговаривали, — отозвался я. — В качестве сопровождающего выступает его величество мао’рин.

Зайан Тарр обернулся к Джефе.

— Отдай ордер его высочеству, — потребовал он и поклонился мне. — Не сочтите за труд, божественный.

— Но его величество мао’рин…

— С точки зрения законов Кесуаны, ваша подпись имеет больший вес, нежели подпись правителя Флая. Будьте любезны, нага’рин, подпишите внизу.

— Могу я ознакомиться с содержанием?

— О, несомненно. Но едва ли вы найдёте документ скучнее, чем этот.

Развернув свиток, я впился взглядом в строчки.

— Так… ордер на выборочный досмотр… в случае обнаружения нарушений из перечня кортеж… будет задержан? — Я поднял на коменданта Кесуаны вопросительный взгляд.

Тот коротко кивнул.

— Разве по закону королевский экипаж не освобождается от любых обысков и дежурных очередей? – вмешался Джефе.

На лице комендант-командора Тарра отразилось лёгкое раздражение.

— Чистая формальность, барон. Если нарушений выявлено не будет, кортеж продолжит движение к Кесуане без дальнейших промедлений. И не забывай: на территории округа действуют свои правила, не всегда совпадающие с законами гран-провинции.

Ноздри Витэйрана воинственно раздулись.

— Не доверяйте этим проходимцам, божественный! Они только и думают, как бы выклянчить от нас подачку!

— Мой нага’рин! — повысил голос Зайан Тарр, хмуря тонкие брови. – Если барон Витэйран не прекратит оскорблять честь и достоинство Кесуаны, я буду вынужден взять его под стражу!

— Это на каком таком основании? — взвился Джефе. Комендант Кесуаны резко повернулся к нему и нетерпеливо огрызнулся:

— На том основании, барон, что ты — невоспитанный болван!

— Хватит! — потребовал я, видя, что ситуация начинает выходить из-под контроля, и примирительно поднял руки. — Барон Витэйран! Командор Тарр! Будьте же благоразумны. Стоит ли затевать ссору, коль скоро один из вас намеревается стать гостем в доме другого?

Джефе и комендант, обменявшись напоследок неласковыми взглядами, склонили головы.

— Божественный нага’рин мудр не по годам, — сказал комендант Кесуаны. — Простите нас обоих — мы, верно, потеряли всякий стыд…

— Ты-то уж точно его потерял, тейомийский пёс, — проворчал Джефе. Не слишком громко, но так, чтобы командор Тарр услышал.

Ещё один холодный взгляд в сторону нахохлившегося барона. В нём отразилось всё, что Зайан Тарр подразумевал, но умышленно оставил невысказанным.

— Быть может, мы всё же вернёмся к протоколу? — предложил он вслух прежним, скучающе-невозмутимым тоном.

Молча кивнув, я протянул руку за пером.

***

— Вам случалось прежде бывать в Кесуане, божественный?

Караван медленно плыл по пограничному туннелю — узкому, как змеиная кишка, и почти не освещённому, если не считать естественных наростов флуоресцирующего мха. Комендант Тарр и его безмолвная свита, как бы невзначай окружив дилижанс, сопровождали караван в подгород Кесуаны.

— Божественный? — Комендант участливо заглянул мне в лицо. Встрепенувшись, я оторвал подбородок от подоконника. — Вы хорошо себя чувствуете?

— Да?.. Да. — Я тряхнул головой, отгоняя рассеянность. — Вы, кажется, что-то спросили?

— Я хотел узнать, бывали ли вы в Кесуане, божественный. Однако, судя по вашей очарованности здешними красотами, ответ будет отрицательным.

— Вы правы. Я никогда не уезжал так далеко от дома.

— И вам нравится то, что вы видите?

— Как же иначе…

— Быть может, вам представится случай поближе познакомиться с Кесуаной, мар нага’рин. Сегодня здесь большой праздник. Если вы удостоите своим присутствием вечерний торжественный пир…

Я покосился на мао’рина. Прикинув в уме, Эйн Давар покачал головой.

— Мы задержимся в Кесуане лишь на отдых, комендант. Светских раутов хватает и в Тиллмаре, а я изрядно утомлён обществом неотёсанных громил навроде барона Витэйрана, да и ваше присутствие, говоря по совести, не слишком воодушевляет.

Ничем не выдав своих чувств — а я уверен, коменданта Тарра покоробила снисходительность мао’рина — тейомиец вежливо склонил голову и предпочёл сменить собеседника. Сдержанно улыбнувшись Пизару, комендант спросил:

— А вы, юный милорд Флай? Доводилось ли вам наблюдать наземные красоты Кесуанской долины? Нет? А хотели бы?

Пизару, однако, ответить не дали.

— Вы же знаете ответ на свой вопрос, комендант Тарр. Это только вам, тейомийцам, нипочём сияние пылающей Ахари[1]. — Мао’рин взирал на коменданта с осуждением, словно тот совершил святотатство, обратившись к его сыну с дежурным вопросом. — Прочие народы Темного Племени довольствуются обетованными землями и не суют свои носы куда не следует.

Комендант Тарр кашлянул в кулак и, переглянувшись с явно разочарованным Пизаром, незаметно ему подмигнул.

— Прошу меня простить, — прибавил он и отстал.

Мало-помалу в дилижансе вновь воцарилась атмосфера долгого путешествия. Мао’рин понемногу задремал. Его камердинер не смог придумать себе достойного занятия, и потому был вовлечен Пизаром в игру в хонвэн. В традиционную нагаруанскую забаву и тот, и другой играли из рук вон плохо, но тем паче, что юный тиллмарец жульничал, победа явно предназначалась ему.

— Дамка! — восторженно завопил Пизар, потревожив дремавших обитателей дилижанса. Мао’рин, приоткрыв глаз, окинул сонным взглядом сына и игральную доску, блаженно улыбнулся и вновь погрузился в сон под робкое рукоплескание камердинера:

— Отличный ход, мар Флай! Браво!

— Сам Дербиллиль не сыграл бы лучше! — похвалил я. Ход и впрямь был хорош, хотя ему предшествовали два таких, что повергли бы в эстетический шок даже самого заправского жулика.

Сияющая улыбка Пизара стала ещё шире. Схватив вышедшую в «дамки» фишку, он бросил её на другой конец доски и торжествующе объявил:

— Хонвэн! Хорошая партия. Сыграем ещё раз?

— Да, мар Флай… — обречённо кивнул его соперник, сгребая груду самоцветных фигурок к себе.

Туннель, прежде освещённый весьма слабо, с каждым пройденным изгибом становился похож на карнавальный лабиринт — настолько яркими и многочисленными были огни. Десятки разноцветных самосветов, сплетаясь с рисунками из светящейся пыли, высветляли Тракт так, как не всегда бывает светло на городских улицах. Все шире и просторней становилась дорога. Древние наскальные рисунки перемежались с современными художествами. Тут и там, в глубоких тупиковых нишах, виднелись блики пламени и силуэты путников; остатки кострищ с полупрогоревшим топливом виднелись и вдоль дороги.

Послышались окрики погонщиков, и дилижанс замедлил ход. Кто-то крикнул:

— Тормози! Привал!

Преисполненный любопытства, я высунулся в окно, но обнаружил, что смотреть не на что. Огромная железная телега развалилась на широком боку аккурат напротив окна, перегородив вид на въезд в приграничную деревню. Все, что я мог разглядеть — чёрную выпуклую стену, вдоль которой разбегались в разные стороны узкие тропки, повисшие над пропастью. Оставалось лишь слушать лай сторожевых псов да хриплый, с восточным выговором, многоголосый хор пограничников.

— Где это мы? — полюбопытствовал я.

— Наг-Десал, господин, — с готовностью ответил мой камердинер, Сазат. — Отсюда уже совсем близко. Ещё один перегон — и окажемся на границе.

— Опять остановка! — проныл Пизар: ему уже не терпелось увидеть Кесуану. — Отец, можно мне пока погулять?

— Хорошая идея, — одобрил мао’рин. – Всем нам не помешает размять ноги, верно?

Обрадованный Южный с гиканьем выкатился прямиком в окно, не заботясь о мелочах навроде правил этикета. Глядя на это, Эйн Давар горестно вздохнул.

— Золотое сердце, но до чего несносен… Пойду и я пройдусь. Нага’рин, ты остаёшься или составишь мне компанию?

— Одну минуту, — кивнул я. — Только переменю одежду.

— Жду снаружи.

Камердинер помог мне переодеться. Я сменил неудобный камзол на брюки из плотной тёмно-серой ткани и такого же цвета куртку: эти одежды более подходили для путешествия, чем роскошный костюм. Переодеваясь, я слушал тихое бормотание Сазата о Наг-Десал: дескать, раньше был знаменитый городок, а нынче ничего не осталось…

Рассказ показался мне скучным, и я не медлил с тем, чтоб присоединиться к прогулке мао’рина.

Эйн Давара я обнаружил за одним из сталагмитов — совершенно неподобающим для него образом он прятался в тени с самокруткой. Заметив рядом с собой постороннего, мао’рин сначала смутился и спрятал тлеющий огонёк в ладони; затем, разглядев, кто перед ним, несколько расслабился.

— Позволишь?.. — спросил он, и, дождавшись моего кивка, с наслаждением затянулся. — Поди-ка сюда, поближе. Если мой дворцовый целитель прознает, — выразительный кивок на самокрутку, — то до конца дней не будет мне покоя. «Ваше величество, пощадите свое здоровье, ваше величество, курение убивает…» Тьфу! Моему здоровью позавидует не один атлет, а мифов про вред курения я наслышался еще в юности!

— Но, ваше величество, это и впрямь не полезное занятие.

— Да знаю, знаю! — Мао’рин с раздражением отмахнулся. — Но нельзя отрицать и его очевидной пользы. Иной раз так и хочется прибить кого-нибудь из этих льстивых мерзавцев, что целыми днями крутятся вокруг меня со своей псевдозаботливой болтовней; и уже начинаешь воображать, какую бы казнь назначить за внеурочное занудство или идиотские, противоречивые прошения, как — вуаля! — цигарка в зубах, и ты куда проще относишься к глупости и ограниченности, царящим вокруг. Понимаешь?

— Я не курю…

— Значит, ты никогда не испытывал настоящего гнева, — назидательно заметил мао’рин, наставляя на меня тлеющий уголёк. — И да милуют тебя боги испытать его. Лично я бы дорого дал, чтобы подобно вам, безусым юнцам, легко переносить напыщенную двуличность бытия.

Мао’рин, похоже, пребывал в разговорчивом настроении духа. Подхватив меня под локоть, он медленно поплыл по тенистой части туннеля, пространно вещая:

— Кстати, о юнцах… Мне, право, льстит твое внимание к Пизару. Сам знаю: воспитан он отвратно, никакого почтения к традициям, уважения к старшим ни на грош… Сам не пойму, отчего так люблю безобразника. Иной раз выкинет такое, отчего хочется взяться за розги и наподдать без жалости; но ведь знает стервец, как умилостивить отца. Слаб я, слаб, ничего не скажу…Дети, наш порок и наше спасение! Самые сильные и бесстрашные воины превращаются в кротких агнцев и мягчеют сердцами, когда речь заходит о потомстве.

— Любовь родителя к своему чаду естественна, ваше величество, — пожал плечами я, стараясь идти в ногу с южным правителем. Это давалось непросто: шаг у мао’рина был под стать его богатырскому росту, быстрый и размашистый.

Эйн Давар лукаво покосился на меня и, усмехнувшись, потрепал по плечу.

— А ты не болтун, верно? Это хорошо. Есть два типа собеседников: те, чей фонтан красноречия невозможно заткнуть, и те, кого бы я с удовольствием послушал. Ты, по-видимому, из вторых; мне же достался болтливый язык. Однако! Не просто же так я живописую тебе свои слабости, Бризельдар Рин-Ан.

— Я так и подумал, ваше величество.

— О, пожалуйста! — поморщился мао’рин. — Когда я обращаюсь к тебе в доверительном тоне, будь добр всякие «величества» оставлять в стороне. Благо ты мне по возрасту куда ближе того старичья, что населяет мой дворец, я надеюсь разглядеть в тебе понимание того, что есть молодость и для чего она дана нам, смертным. Тратить драгоценное время на расшаркивания перед титулами я нахожу бессмысленным. Согласен?

— Да, ваше… Да.

— Прекрасно! Тогда поговорим по существу. — Отщёлкнув уголек самокрутки, мао’рин спрятал окурок в щель между камней. — Не в моей привычке просить о дружбе; впрочем, прошу не для себя.

— Для Пизара? — уточнил я и, судя по довольной улыбке мао’рина, попал в цель. — Не утруждайте себя — кажется, в этом нет нужды.

— Я видел десятки льстецов, любезно скалящихся в лицо моему сыну, пока им это выгодно. Даже незаконнорожденный, он представляет определённую ценность для корыстных честолюбцев, стремящихся продвинуться вверх по лестнице достатка. Но ты и так на самом её верху и потому можешь быть тем, кто благоволит бедолаге безо всякого умысла. Да, ты не ошибся: я сожалею о его судьбе… — Глаза Эйн Давара погрустнели.

— Его судьба не хуже прочих, — заметил я.

— Да, но каким мао’рином он мог бы стать!.. Впрочем, это пустые домыслы. Что бы ни говорили старики из Совета, я чту традиции своего народа. Речь не о том. А о чем же?.. О чем я говорил?..

— Кажется, вы пытались вывести меня на чистую воду.

— Если б я пытался, ты бы этого даже не понял. — Эйн Давар фыркнул; мне в лицо дохнуло лёгким винным амбрэ. — Ты умеешь произвести хорошее впечатление, и я удивлён — учитывая, к какому дому ты принадлежишь. Надеюсь, тебя не обижает моя прямота?

— Нет, что вы.

— Так вот… — Приостановившись, мао’рин озабоченно потёр лоб ладонью. — Вот проклятье, совсем с памятью беда. Мысли прыгают, нага’рин, прыгают, как обезумевшие лягушки в пруду. Мне нужен отдых. Ну, так вот, Пизар… ты, верно, уже понял, насколько ему одиноко расти в Мао Темпл. Для детей придворной знати он недостаточно родовит, вдобавок этот его перцовый характер… Да и не так-то много в Мао Темпл детей. Ты, конечно, уже не ребёнок, но ведь и он скоро…

— Вам не о чем беспокоиться, мар мао’рин. — Мне показалось, что я понял, к чему клонит Эйн Давар. — Попрекать происхождением не в моих правилах. Человека ли, эльфа или нарра, всех нас определяют поступки, а не цвет крови и кожи.

— Верно говоришь, но слова остаются словами.

— Что же вы хотите от меня услышать?

— Да, в общем-то, ничего. Наоборот, я хочу донести до тебя кое-что, а именно… — Оглядевшись по сторонам, мао’рин требовательно вцепился в моё плечо. — Ты уж береги Пизара, нага’рин. Ему как никому другому нужен защитник в этом безумном мире. Всем поперёк горла его происхождение, но ты… у тебя ведь нет поводов причинять ему вред, верно? Твоё будущее и так предопределено…

Сглотнув невесть откуда возникший в горле ком, я как можно убедительнее кивнул.

— Это славно, нага’рин, это славно… — пробормотал Эйн Давар, перебирая пальцами складки моего сюртука. — Со своей стороны обещаю тебе полную свободу в пределах своей провинции. Ты уже слишком взрослый для чужой опеки, так что образ жизни будешь определять сам, без указки свыше. Устраивает тебя такой уговор?

— Даже без вашего предложения, — кивнул я. Лихорадочная хватка ослабла.

— Хорошо, — слабо прошелестел мао’рин и пошатнулся, словно наш разговор выпил из него все жизненные силы. — Помни же о своём обещании.

В дилижанс его, ослабшего почти до паралича, пришлось втаскивать на руках; там, бледный, как шинтамарец, он забылся мгновенным сном. Весьма озадаченный, я некоторое время сидел напротив Давара, с тревогой вглядываясь в его черты. Может, стоит позвать лекаря? В целом нарры — здоровый народ; тем страннее выглядела разительная перемена в самочувствии южного короля.

Пока я ломал голову над этим, дилижанс вновь заполнился пассажирами. К моему удивлению, камердинер мао’рина не выказал никакого беспокойства при виде разметавшегося, постанывающего во сне венценосца. Даже Пизар спокойно уселся рядом с отцом на диван и принялся корчить рожи своему отражению в мутном зеркале.

— Май Пизар Флай! — прошелестел тихий голос тиллмарского рина; упрёка в нем, тем не менее, было достаточно для того, чтобы мальчишка пристыженно опустил голову. — То-то же. Веди себя нормально, дорогой. Осталось уже недолго.

— Да, отец. — Пизар сполз на пол и сел в любимой позе — голова покоится на отцовских коленях, ноги скрещены на пустошийский манер. Удовлетворившись сим, мао’рин погладил сына по кудрявой голове и, приоткрыв глаза, взглянул за окно, где надоевший вид туннелей медленно сменялся на пригород.

— У тебя ведь нет причин возражать против остановки в Кесуане, верно? — как бы между прочим спросил правитель Юга, поглядывая на меня.

— Нисколько! Я буду только рад полежать в постели, которая не трясётся подо мной, аки бешеный ящер.

— Однажды тебе с той же горячностью захочется обратного, нага’рин, — с усмешкой отозвался Эйн Давар, прикрывая лицо шёлковым платком.

[1] На самом деле это не вполне справедливое утверждение. Тейомринарр действительно легче переносят тепло и свет Подлунного, но все же предпочитают подземный образ жизни.

Глава 3. Кесуана.

Бойся того, что знаешь, не стерегись неизведанного;

Страх перед неизвестностью ранит острей клинка.

Ойк Сидаф, маридайский философ

5 бител 2046 ВП

Когда комендант Тарр возвестил о прибытии в подгород Кесуаны, я был готов целовать его ступни, ибо ничего прежде мне не хотелось столь страстно, как покинуть надоевший дилижанс.

Нас высадили у массивных железных врат.

— Ящеры запряжены и ждут, божественный. — Лицо Зайана Тарра было непроницаемым, голос звучал сухо и официально. — Мои люди проводят вас на Подлунный, в нагаруанскую часть крепости.

— Разве это не ваша обязанность, комендант? — холодно осведомился мао’рин. И, склонившись ко мне, прибавил: — Эти манеры оставляют желать лучшего.

Невозмутимостью коменданта Тарра можно было пробивать стены.

— Безусловно, моя, мар мао’рин, — спокойно признал он, — но кто же проводит вас?

— Это верно. Кому же тогда выпадет честь сопровождать наследника трона?

— Лучшим из лучших.

Зайан Тарр поклонился и отступил в сторону, чтобы мао’рин смог повнимательнее разглядеть его подчинённых.

Эйн Давар медленно прошёлся вдоль четвёрки кесуанских офицеров. Они стояли навытяжку, устремив взгляды в незримую точку перед собой. Лица их, за исключением глаз, были закрыты плотными вуалями, кои крепились прямо к капюшонам длинных серо-коричневых плащей – так что непонятно, что надеялся высмотреть тиллмарский рин. Кое-что, однако, он всё же нашёл.

Остановившись возле невысокого, коренастого пограничника с лейтенантской нашивкой на плече, мао’рин заглянул ему в глаза.

— Гоблин! — удивленно ахнул он. – В Кесуане служит Иртилихат?

— Лишь наполовину гоблин, мар мао’рин, — возразил комендант Тарр.

— Боги милостивые, — пробормотал Эйн Давар и вздрогнул. — Остальные тоже из этих?

— Нет, ваше величество. — Комендант неодобрительно поджал губы. — Хотя, надо признать, мы не придерживаемся предрассудков.

По сигналу коменданта лейтенант обнажил голову и стянул вуаль с лица. Эйн Давар неодобрительно фыркнул.

Лейтенанта нельзя было назвать приятным на вид. Его происхождение отпечаталось на широком плоском лице с перебитым носом. Кожа его, неопределённо-бурого цвета, пестрела родимыми пятнами, похожими на въевшуюся грязь. Редкие волосы, зачёсанные назад, цветом напоминали прелую солому. Меж мясистых губ торчали короткие клыки, слишком мелкие для чистокровного гоблина. Из-за этого его рот оставался приоткрытым, я бы сказал – раззявленным почти неприличным образом.

Чувствуя на себе изучающий взгляд южного короля, полугоблин заметно нервничал — но я бы поставил все свои сбережения, что им владел не страх, а гнев. Жёлтые глаза лейтенанта опасно сверкали.

Мао’рин, не замечая этого, равнодушно пожал плечами.

— Знаете, комендант Тарр, это какой-то позор. Разве нага’рин не заслуживает того, чтобы его сопровождали достойные офицеры? Вы же подсовываете каких-то ублюдков…

Его прервала каркающая реплика на незнакомом языке, смысл которой, однако, был понятен и без перевода. В голосе полукровки слышался вызов.

Ноздри Эйн Давара гневно раздулись.

Полугоблин расправил плечи и уставился на мао’рина, за что немедля получил солидную пощёчину венценосной рукой.

— Наглец, как ты смеешь смотреть на меня! — рявкнул Эйн Давар.

Зайан Тарр сокрушённо покачал головой и решительно вклинился между полугоблином и Эйн Даваром.

— Простите его вспыльчивый нрав, мар мао’рин.

— Вспыльчивый нрав! Да я его…

— Он будет наказан самым суровым образом. — Зайан сделал знак, и полугоблина увели прочь, в один из туннелей, щедро рассыпанных по внутреннему двору подземной Кесуаны. — Могу я предложить вам проследовать за мной?

— Безобразие! — рыкнул мао’рин, но увести себя всё же позволил. — Пизар, за мной! Нага’рин…

— Нага’рина проводит лейтенант Тарр, ваше величество. Если позволите, мой брат.

— Но почему нага’рин…

— Нагаруанское крыло находится в другом туннеле. Идёмте, вон ваш ящер, а рядом — детский, для вашего сына.

Мао’рин оглянулся на меня, вопросительно подняв одну бровь.

— Что скажешь, Рин-Ан? Как тебе нравится такое обращение с твоей персоной?

— Все в порядке… я думаю.

— Что ж, тогда послушаемся коменданта. Но этого негодяя, этого пэримай, нужно непременно наказать!

— О да. Наказание приведут в исполнение, как только мы устроим наших почётных гостей.

— А вот у нас в Тиллмаре такого бы попросту не произошло…

Фигуры мао’рина, Пизара и коменданта исчезли за вратами, возле которых начала собираться толпа. Я успел заметить громоздкую фигуру барона Витэйрана. Вид у него был на редкость недовольный; уперев руки в бока, он что-то жарко доказывал пограничникам, окружившим его.

— Мне велено сопровождать нага’рина… — донеслось до моего слуха, прежде чем барона увели — вежливо, но твёрдо.

Я же остался в компании незнакомцев. Оба моих сопровождающих были довольно высокими, а комплекцией походили друг на друга, как близнецы. Из-под капюшона одного пограничника сверкали смешливые очи, синие, как сапфиры; глаза второго, с восточным разрезом, казалось, втягивали в себя весь окружающий свет, настолько черны они были. Рассудив, что братом тейомийца Зайана Тарра должен быть черноглазый, я обратился к нему:

— Вы лейтенант Тарр?

— Нет, не он, — с непонятным смешком отозвался второй офицер. — Это я. Но ты, нага’рин, зови меня просто — Азуна, иначе запутаешься.

Выговор у Азуны был тейомийский, но он-то как раз тейомийцем не был: это подтверждал цвет глаз. Синий оттенок радужки был присущ исключительно тиллмарцам — за счет капли эльфийской крови в их жилах, если верить старым легендам о разделении Тёмного Племени.

— Следуйте за мной, — предложил он и широко улыбнулся, блеснув золотым клыком.

***

— Как же так получилось, Азуна? — поинтересовался я.

Мы двигались по тому же туннелю, куда увели полугоблина. Лейтенант Тарр шёл чуть впереди, освещая путь фонарём-самосветом; его напарник безмолвно следовал за мной по пятам.

— Получилось – что? — уточнил тиллмарец.

— Ведь комендант тейомиец, никаких сомнений. В то время как вы… нет.

— Всё так, — отозвался Азуна. —Мы не кровные братья, нага’рин. Однако это слишком долгая история, которую я не успею рассказать по дороге. По нашему с Зайаном мнению, не правом рождения определяется родство. Такое объяснение тебя устроит?

— Простите.

— Попытай удачу, Рин-Ан, вдруг повезёт. Спроси ещё.

— Н-нет, благодарю, — вконец стушевался я и замолчал.

По-видимому, Азуне стало неловко, ибо он принялся сыпать шутками, подчас вгоняющими в краску. Если бы кто-нибудь из придворных аристократов Ган Валтрау увидел меня, хохочущего над пошлостями пограничного лейтенанта, его бы хватил удар, это точно…

— … а он ей и говорит: другой рукой, мадам! Ха-ха-ха! А, вот ещё одну помню! Заходят как-то нарр, эльф и гоблин в маридайский трактир…

— Кончай хохмить, Азуна! — раздался голос из темноты; мгновением спустя сияние фонаря выхватило несколько силуэтов и смутные очертания каменной двери. Завидев стражей, лейтенант резко переменился в лице и с постной задумчивостью протянул мне свёрток, который до тех пор нес под мышкой.

— Надень это, мар нага’рин, — посоветовал он, пока я разворачивал свёрнутый вчетверо плащ. Внутри, вложенные в подкладку, оказались широкополая тейомийская шляпа и сетчатая повязка на глаза, снабжённая широким козырьком.

— Для чего это?

— Для нежных нагаруанских глаз. Мы выходим на Подлунный.

В тесной повязке, сдавливающей виски, я практически ничего не видел. За каменной дверью оказался пологий подъём, в конце которого виднелось расплывчатое пятно света. Однако даже плотная повязка не могла полностью защитить меня от яркого сияния Ахари, пусть даже огненный шар солнца и катился к горизонту. Колени резко подогнулись, резкая боль прошила виски; я бы, верно, упал, если бы не напарник лейтенанта, вовремя подхвативший меня под руки.

Не оглядываясь, Азуна усмехнулся.

— Готов, нага’рин? Или попривыкнешь для начала?

Желая показать лейтенанту, что-де солнечные лучи мне нипочем, я сделал пробный шаг вперед. Непривычное тепло пронизало меня, и раздался одобрительный свист Азуны:

— Так держать!

Обрадованный, я сделал шаг навстречу дню и поднял глаза на огненный диск Ахари.

[1] Parymae (Гв.) – полукровка.

* * *

Очнулся я оттого, что голова моя, безвольно свисающая с предплечья Азуны, задела дверной косяк. Сквозь туман полубессознательного донёсся тихий мат.

— Полегче, полегче…

— Да я не хотел. Чёрт возьми! — Споткнувшись, Азуна чуть не рухнул вместе со мной наземь. — Тяжёл наследничек...

— Клади его на кровать… вот так. — Я очутился в объятиях мягких подушек и перин. — О чём ты думал, Азуна? Он ведь мог ослепнуть! Почему вы не пошли по подземному ходу?

— Я идиот, братец. — Сокрушенному тону лейтенанта, пожалуй, несколько не хватало искренности. — Что будем делать?

— Ждать и надеяться, что разум и зрение не покинули его. Бедный ребёнок! Я должен был предугадать, что ты выкинешь какой-нибудь фортель, но, видят боги, даже такой балбес, как ты…

— Будет тебе, Зайан, я же не специально.

— Один вопрос – зачем?

— Подлунный показать…

— Не звезди. Похвастаться ты хотел, да? Показать другим, что тебе такое важное дело доверили! Ну что, показал?

— Я же извинился, ну…

— Идиот.

Осторожно — так, чтобы ничем не выдать, что перепалка братьев достигла моего слуха — я отжмурил один глаз и чуть не вскрикнул от неожиданности: несколько кесуанцев, в том числе незнакомых, низко склонились надо мной.

— Очнулся, — прокомментировал Азуна и с явным облегчением улыбнулся, обнажая золотые клыки. — Как себя чувствуешь, нага'рин?

— Разойдитесь. — В полукруг кесуанцев втиснулся, судя по длинному красному одеянию, целитель, и принялся водить рукой у меня перед лицом. — Головокружение? Резь в глазах? Тошнота? Слепые пятна?

— Н-нет, — выдавил я, пытаясь приподняться на локтях. Целитель вежливо, но твёрдо прижал меня к койке. — Всё хорошо, правда! Сам не знаю, с чего это я…

— Позволь объяснить, божественный. — По резкому взмаху руки коменданта присутствующие расступились. — Можно присесть?

— Разумеется, комендант Тарр. Но прежде, чем вы начнете, я хотел бы сказать, что ваш брат не сделал ничего плохого.

Зайан сел на табурет возле кровати.

— Мой брат тем и знаменит, что постоянно совершает непростительные ошибки. Однако, рождённй под счастливой звездой, он всякий раз успешно выходит сухим из воды.

Порывшись в карманах, комендант Кесуаны извлек трубку на длинной ручке, испросил у меня разрешения и закурил. По богато обставленным покоям поплыл сизо-жёлтый дымок.

— Не следовало сразу, без подготовки, тащить вас на Подлунный любоваться закатом. Следовало воспользоваться подъёмником или, раз уж Азуне так хотелось похвастать красотами наземного города, заказать крытые носилки. Теперь о происшествии придётся доложить в Нагару; вдобавок, ваш кортеж задержится в Кесуане по нашей вине до вашего выздоровления.

Я промолчал, не зная, что ответить. Выражение лица Зайана Тарра говорило о крайнем его нетерпении; вдобавок, он то и дело поглядывал на зашторенное окно и недовольно хмурил брови.

— Вар! — позвал он. Целитель, занятый смешиванием пахучей мази, мотнул головой. — Сколько времени потребуется нашему гостю для восстановления?

— Не менее суток, патрон.

— Слышали? — Зайан вздохнул. — Сутки! Госпожа Тарива выставит Кесуане гигантский счет за нанесённый ущерб.

— Не выставит, — возразил я, поднимаясь в кровати. — Со мной всё в порядке, вы же видите!

— Я-то вижу. Но кто поверит моим словам? Только если вы... может быть...

— Я готов подтвердить это и письменно, и устно, если потребуется.

Лицо коменданта просветлело.

— Ваше высочество! — помедлив, сказал он. — Могу ли я сообщить Эйн Давару Флаю о вашем благополучном самочувствии? Простите, что приходится ловить вас на слове, но мао’рин пришёл в неописуемую ярость, узнав, что с вами приключилось; требуется как-то успокоить его гнев.

— Комендант Тарр, всё в полном порядке! — горячо отозвался я. — Печальный опыт, но я увидел свет Подлунного и вид наземной Кесуаны…

— И многое ль вы успели рассмотреть, прежде чем потеряли сознание? То-то же. — Он задумчиво попыхтел трубкой. — Но, раз вы и впрямь не в обиде…

— Нисколько!

— … то мои полномочия здесь исполнены. Некоторое время вам придётся провести в этих покоях для вашего же блага. Предупредим возможные осложнения, так сказать. Далее. Поскольку Азуна виновен в том, что ваше высочество остались без ужина, еду принесут прямо сюда. Что до него самого, в его первейшую обязанность — отныне и до конца вашего пребывания в Кесуане — вменяется забота о вашем благополучии. Покуда вы не сочтёте себя достаточно отдохнувшим, он будет находиться здесь, рядом с вами.

— А потом?

— Потом… — Тонко улыбнувшись в усы, Зайан Тарр выбил трубку о борт кровати и убрал её в карман. — В Главном Зале Кесуаны сегодня проходит чествование ларалий. Вы, разумеется, приглашены.

Комендант отвесил поклон и чеканным шагом покинул комнату; вслед за ним потянулись и остальные кесуанцы, за исключением Азуны, провожавшего их печальным взглядом побитой собаки. Ему, верно, было до смерти обидно оставаться здесь, тогда как его товарищи будут веселиться на пиру.

Тяжело вздохнув, лейтенант принялся бродить по лечебнице. Периодически он останавливался то возле широкого каменного стола, то возле комода, то рядом с книжными полками и принимался вертеть в руках разные предметы. При этом Азуна насвистывал некую печальную мелодию, что получалось у него особенно выразительно из-за отсутствия одного из передних зубов.

Наконец, прикарманив серебряную ложечку (проделал он это со столь независимым видом, что я невольно восхитился), Азуна придвинулся к окошку и бросил косой взгляд в мою сторону.

— Поди, скучно лежать-то, а? — с затаённой надеждой спросил он. Главный Зал находился прямо под нами, и из окна доносились звуки начинающегося застолья.

— Скучно, — согласился я. В тонкой щёлке между шторами виднелось небо, которое из розоватого стремительно превращалось в сине-чёрное. Когда же совсем потемнело, Азуна раздвинул шторы, и моему изумленному взгляду открылась россыпь очаровательных белых пятнышек — небесных ночных светил. Старшая Луна, Рэй, уже выглянула из-за одной из башен Кесуаны, возвещая о приближении полуночи.

— Боги подземные, — выдохнул я. — Какая красота, Азуна...

— Не то слово, — в тон мне отозвался лейтенант. Прижавшись к стене подле окна, он задумчиво любовался великолепием небес и красиво напевал некую мелодию, смутно отзывавшуюся в моей душе чем-то знакомым.

— М-м-м, и смерть его навек запомним мы. М-м-м, и жизнь свою к ногам моей страны...

— Красивая песня.

— А? — Азуна оглянулся. — Ах, это... Да, красивая.

— Чья она?

— Я не помню.

— Это как?

— Сестра пела её мне, когда я был маленьким. Давно.

— Она живёт здесь, в Кесуане?

— Нет, она осталась в чужой земле.

По тону Азуны я понял, что тему развивать не стоит.

— Мне так жаль, Азуна. Я, верно, испортил вам праздник…

— Отстань, нага’рин! — отмахнулся лейтенант. — Нечего тут жалеть.

— Может, вы пойдете на пир? Скажете, что я отпустил вас.

— Чтобы Зайан потом содрал с меня шкуру? Лучше пойдем вместе, как только ты придёшь в себя. Попробуй-ка встать. Ну как, нормально?

— Не вполне. — Сев в кровати, я тут же привалился к стене, стараясь унять заплясавшие перед глазами алые пятна. — Думаю, какое-то время мне всё же придётся тут полежать.

— Что ж, быть посему. — Азуна уселся в кресло между окном и кроватью и задумчиво забарабанил пальцами по подлокотнику.

Воцарилось молчание, которое мне ужасно хотелось нарушить. Каждый вдох отдавался скрипом старой кровати, и скрипы звучали невыносимо жалобно, словно эхо невыраженной тоски моего невольного попечителя.

— Не знал, что у вас тут так строго, — сказал я первое, что пришло мне в голову.

— А то ж! — Азуна слегка оживился. — У нас тут знаешь как! Зайан — голова. Он потому и комендант, что знает, куда и кого направить, а откуда наоборот убрать. Настоящий кукловод, не хуже Главного… Ой. Ты этого не слышал, ладно? — Смущённый, он виновато покосился за окно. — Зайан говорит, что у меня язык без костей. Но это он зря — секреты держать я умею. Не смейся, нага’рин! Правда умею! Вот спроси меня, о чём хочешь. Ничегошеньки тебе не скажу!

— Так зачем спрашивать? — улыбнулся я. Азуна залился смехом, после чего вылез из кресла и, немного походив по комнате, уселся прямо на мою койку.

— Дисциплина, Рин-Ан, в Кесуане — важнейшая вещь! Как ещё держать в узде этот сброд? Нет, знаешь, что касается моих парней, к ним у меня претензий нет. Все они давно под моим началом и прекрасно вымуштрованы. Спуску я им не даю, будь уверен! Но эти бездари-новобранцы, которых нам присылают с Восточного…

Спохватившись, что опять сболтнул лишнего, Азуна осёкся.

— Скажем так, этого я тоже не слышал, — дипломатично заметил я. Некоторое время лейтенант недоверчиво всматривался в моё лицо; затем, захохотав, с силой хлопнул меня по ноге.

— А ты славный малый, Рин-Ан! Не будь ты нага’рином, я бы предложил тебе место в своей полсотне. Мозги у тебя варят, хоть ты и юнец.

— А кем вы командуете? — полюбопытствовал я. К моему удивлению, Азуна поперхнулся, а улыбка его несколько поблёкла.

— Разведчиками, — после задумчивой паузы отозвался он.

— В самом деле? — Я был удивлён. — Разве Кесуане нужны разведчики? Вы ведь всего лишь удерживаете границу…

Не дав мне договорить, Азуна покачал головой. На смуглом лице его отражалось замешательство — видимо, он уже жалел, что завёл этот разговор.

— Помимо пограничного контроля, у Кесуаны много иных функций, — уклончиво заявил он и поднялся на ноги. — Но что об этом говорить. Наша рутина не может заинтересовать столь высокопоставленную особу.

— Отнюдь, я ведь потому и спросил, что мне любопытно…

— И я ответил на все твои вопросы, нага’рин. А теперь я ненадолго отлучусь на кухню. Надо же, и в самом деле, накормить тебя. На сытый желудок выздоровление всегда идет на лад.

Я негодующе фыркнул ему вслед. За кого меня держит Азуна Тарр, если считает, что может отделаться парой туманных фраз? Впрочем, пусть себе. Не он был главной моей проблемой. Мысли, привыкшие плавать в бульоне раздумий, с готовностью нырнули в нужное русло, как только Азуна закрыл за собой дверь.

С первой минуты знакомства с Пизаром я уже знал, что не желаю ему смерти. Да, юный отпрыск мао'рина был, как это называется, "чересчур". Слишком активен, слишком самоволен, слишком болтлив; но ничто из перечисленного нельзя было вменить ему в вину. Ну а происхождение... Разве мальчик виноват, что его отцом являлся Эйн Давар Флай?

«О-о», — раздался знакомый голос в голове. — «Ты что удумал, Бризельдар?»

«Отвяжись, мама».

«О, нет. Ты сделаешь то, что должен. Иначе сам знаешь…»

— Ничего я не знаю, отстань, — простонал я и накрылся одеялом с головой.

Мать явно не обрадуется. Да и Джефе Златозуб скоро прознает о моих мыслях.

«Если ещё не прознал». Образ матери, торжествующе покачивая ножкой в пустоте, кивал на манер марионеточной куклы.

Вскоре вернулся Азуна, гружённый тяжелым подносом. Яства, дымящиеся в резных мисках, выглядели простовато, но я, изголодавшийся, набросился на них с жадностью и проглотил все, почти не жуя. Мясная похлебка и ароматные коренья исчезли быстро — так, что я даже усомнился, а ел ли вообще?..

Азуна тем временем грыз пятнистые семечки размером с собственный ноготь; когда же я отставил в сторону опустевшую салатницу и принялся за моховый кисель, извлёк из-за уха слегка помятую самокрутку и принялся вертеть её в пальцах. Взгляд лейтенанта задумчиво скользил от меня к серебряной пепельнице на подоконнике и обратно.

— Не возражаешь?.. — наконец, спросил он.

— Курите, — кивнул я. Сверкнув золотыми клыками, Азуна подпалил цигарку, уселся на край подоконника и прислушался к отзвукам пира, что час от часу лишь набирали громкость.

А я — я думал о Джефе. Всё во мне кричало, что его присутствие сулит беду, что требуется отделаться от него как можно быстрее — но как? Я мог бы велеть ему вернуться в гран-столицу, конечно — но вряд ли он послушался бы, даром, что приказ ру Таривы давал ему неоспоримый повод остаться.

— Азуна? — позвал я. Тиллмарец ответил вопросительным взглядом. — Как долго комендант Тарр собирается задерживать караван в Кесуане?

— Гм-м, — задумчиво хмыкнул Азуна, почёсывая затылок. — Это зависит от того, когда ты поправишься, нага’рин.

Тряхнув длинной, на тиллмарский манер, иссиня-чёрной челкой, он уселся на подоконник и пытливо уставился на меня.

— Если тебе не по душе Кесуана, так и скажи… Никто ведь не станет удерживать тебя здесь против воли.

— Что вы, как можно!.. — поспешно воскликнул я, всплеснув руками. Еще не хватало, чтобы караван отправили восвояси раньше, чем я соображу, как избавиться от Джефе Златозуба!

— Тогда что же?.. — продолжал допытываться Азуна. Но я медлил с ответом, и это, по всему видимому, изрядно его огорчило. — О времена! О нравы! Разве не я давеча доверил твоему слуху свои тайны? Можно сказать, теперь мы с тобой повязаны общим секретом.

— Да, но не раскроете ли вы и моих тайн с той же лёгкостью, как поведали свои? — с сомнением уточнил я. Азуна схватился за сердце, демонстрируя крайнее расстройство.

— Ты безжалостней Охотниц, нага’рин! Чужие секреты я храню стойко, молчаливый, как тейомийская борзая.

Я тяжело вздохнул. Редкие брови Азуны нахмурились.

— Негоже так, нага’рин. В моём доме гость, и гостю явно не по себе. Я должен дознаться, что губит его расположение духа, или предложить помощь вышестоящих офицеров.

— Не слыхал о таких традициях гостеприимства.

— Я хочу сказать, — заметил он с оскорблённым видом, — что здесь, в Кесуане, к гостям относятся со всем вниманием. Особенно к таким, как ты. Поэтому, если у тебя есть какие-то проблемы или вопросы, не постесняйся обратиться ко мне… ну, или к кому-либо другому, раз меня достойным доверия не считаешь.

И, выдержав многозначительную паузу, он встал с подоконника и отошёл к серванту, откуда донесся звук откупориваемой бутыли.

— Азуна! — жалобно позвал я.

— М-м?

— Я не хотел оскорбить ваших чувств. Обстоятельства вынуждают меня к молчанию.

— Я бы сказал тебе, что мои возможности широки, куда шире, чем ты можешь себе представить. Но разве я смогу тебя переубедить? — Он полуобернулся. — Однако я вижу, что тебе полегчало.

— Воистину, но всё же…

— Но всё же это значит, что мы можем, наконец, уйти из треклятого лазарета! — Азуна улыбнулся. — Поднимайся, нага’рин. Сейчас я покажу тебе, как у нас в Кесуане умеют веселиться!

* * *

Веселиться в Кесуане действительно умели — что верно, то верно.

Коридор, оснащенный десятками ниш и боковых ответвлений, едва освещался слабенькими самосветами. Поначалу это вызывало недоумение, ведь ход был довольно людным и широким. Затем боковое зрение уловило в очередной темной нише шевеление, а до слуха донеслись тяжелое дыхание и сдавленные стоны, но не боли, а удовольствия.

Я покосился на Азуну. Не выказывая ни малейших признаков удивления, он спокойно проследовал мимо.

Чем ближе мы подходили к входу в зал, тем больше таких вот уединяющихся парочек встречалось нам на пути. Одна из них, не сумев сдержать порыва страсти, лобзалась прямо в коридоре; рука мужчины лихорадочно шарила под полурасстегнутой блузой подруги, а та, прикрыв от наслаждения глаза, сжимала бедрами его ноги со спущенными до колен штанами. Краснея, я опустил глаза, но сладостные вздохи женщины эхом звучали в ушах.

Азуна, широко улыбаясь, потрепал меня по плечу.

— Не думай, что это обыденность, — сказал он. — Просто тебе повезло попасть на празднование ларалий.

— Ах, чествование Лары… — протянул я. Всё встало на свои места, по крайней мере, отчасти. Лара был богом виноделия, почитаемым в Тейом Вае; его культ глубоко порицался в Западном Тёмном Племени, хотя про Тиллмар ходили разные слухи… Сегодня я воочию узрел, почему ру Тарива называла последователей вечно молодого, вечно пьяного бога «развратными и падшими прелюбодеями». Однако Азуна, похоже, ничего предосудительного в происходящем не замечал.

Мы приблизились к большим дверям, стоившим, пожалуй, целое состояние — не каждый нагаруанский дворец аристократов мог похвастаться такой экзотикой, как деревянные врата. Из этих врат, крича и смеясь, вывалилась группа кесуанцев, едва не сбившая меня с ног. Один из них, узнав в Азуне товарища, полез к нему с поцелуями.

— Азуна-на-на! — пропел воитель Кесуаны, пьяно хохоча. — С праздником, друг! Пусть боги удачи благоволят тебе весь год так же, как сегодня мне! О, Азуна, Азуна! Она сказала «да», слышишь? Она согласна!

— Рад за тебя, Гельт… — отозвался лейтенант. — Однако я спешу.

— Увидимся!

С хитрой полуулыбкой Азуна пригласил меня войти в зал.

— Видишь, нага’рин? — говорил он, пока мы снимали плащи в прихожей. — Не развратом единым славен день Лары. Сколько счастливых пар соединяются в этот день!

— И сколько обманутых плодит эта ночь, — пробормотал я. Видение десятков тел, сплетённых страстью в тёмных уголках коридора, не оставляло меня. Но Азуна, казалось, не расслышал этих слов: его внимание привлекал пиршественный зал. Решительная поступь лейтенанта увлекла нас обоих в объятия ослепительного сияния и оглушительной канонады звуков. Громкий смех, восклики пирующих и вгоняющая в транс музыка вкупе с разноцветными гирляндами самосветов интриговали и будоражили таинственные чувства. Улыбаясь мне, как дорогому гостю, Азуна отдёрнул полупрозрачный полог, отделяющий прихожую от зала, и согнулся в поклоне, как бы приглашая первому зайти внутрь.

Увиденное поразило меня до глубины души, ибо я поистине не представлял себе масштабов происходящего.

Совершеннейшая нескромность отмечала все, от размеров зала до убранства и обилия пищи. Ослеплённый и оглушённый, некоторое время я двигался по инерции, успевая выхватить из праздничного хаоса лишь отдельные картинки и отзвуки незнакомых голосов. Со всех сторон напирала пляшущая, переходящая от стола к столу, гомонящая и хохочущая масса тел, смесь запахов – вина, благовоний, пота, женских духов, свежей рвоты – била в ноздри, сводя с ума не хуже, чем гипнотические переливы восточной музыки, льющейся с помоста в центре зала. Серо-чёрную толпу солдат расцвечивали яркие пятна женских одежд; моего лица касались то тяжёлый, пропитанный вином плащ пограничника, то воздушная полупрозрачная лента одеяния танцовщицы. Чьи-то руки, ласковые, зовущие, касались моих плеч, локтей, скул; медовые, сладостно звенящие голоса зазывали то справа, то слева, отчего тело мотало из стороны в сторону. Если бы не Азуна, терпеливо подталкивающий меня вперед, я никогда бы не дошёл до лестницы, ведущей на второй этаж.

Стоило мне подняться на первую ступеньку, как наваждение рассеялось – хоть и не до конца. Всё же я смог, тяжело дыша, обернуться и окинуть взглядом то, что чудом не утащило меня в пучину безумия, будто древняя богиня Хэшоён, приманивающая сластолюбцев обманчиво чарующими звуками богатых пиршеств. На самом деле, толпа и впрямь напоминала необъятные, бесформенные телеса богини, тысячерукой и тысяченогой, состоящей из сотен и сотен слепленных тел блудниц, любителей спиртного и преступных мужей. Не хватало лишь стонов несчастных грешников, чтобы Хэшоён возникла предо мной во всем своем ужасающем великолепии.

Нервный озноб отступил, и я, наконец, смог сфокусироваться на деталях. Два длинных стола по обе стороны от входа полнились народом. Меж них находилась сцена, где с десяток музыкантов силились перекрыть звучанием барабанов, кифар и флейт многоголосый гомон кесуанских солдат. Половина пирующих при этом совершенно забыла про скромность и неприметность: распахнув плащи, сорвав с разгоряченных голов капюшоны, они во всё горло подпевали застольному кифареду, исполняющему незатейливые и пошловатые частушки.

Дальние столы, предназначенные для солдат попроще, выглядели так, словно по ним прошлась армия боевых ящеров; кое-кто лежал лицом вниз. У других на коленях сидели разнаряженные барышни, игриво обмахивающие веерами своих кавалеров.

— Пошляк! — хихикали они, когда кавалеры, наглея, зарывались носами в их откровенные декольте.

— Здесь, нага’рин, я тебя оставлю! — прокричал мне в ухо Азуна.

— Как это? Куда же мне идти?

— Можешь присоединиться к любому столу: в день Лары твой титул никого не смутит. Или отправляйся наверх и составь компанию мао’рину Флаю: он предпочёл уединённый отдых.

— А вы как же?

— У меня ещё есть кое-какие дела. Но не переживай за меня. Ночь длинна, и я ещё успею ей насладиться.

И он хлопнул меня по плечу, после чего нырнул в толпу.

Я немного постоял у подножия лестницы, наблюдая за тем, как ловко Азуна лавирует меж столами, танцующими парочками и музыкантами, бродившими по залу. То и дело его останавливали — улыбкой, приветствием, чаркой вина; и я отметил, что с каждым встречным Азуна был неизменно приветлив, не брезгуя угощением. К низкой, обитой железом двери в тёмном углу зала он подошёл, уже слегка пошатываясь.

Возле двери лейтенанта ожидали другие офицеры Кесуаны, резко выделяясь на фоне пирующих солдат своим строгим видом. Один из офицеров сделал шаг навстречу собрату. Азуна кивнул ему и что-то сказал, улыбаясь; тот, в свою очередь, стиснул его локоть в рукопожатии. Вуаль, которой было скрыто лицо офицера, зашевелилась. Азуна повернулся, окинул взглядом лестницу; брови его при этом неодобрительно сошлись на переносице.

Тяжёлая рука упала мне на плечо, и затылок обдало горячее винное дыхание.

— Вот вы где, божественный! — раздался над ухом низкий голос барона Витэйрана. — Я вас уже заждался.

Я подскочил на месте и развернулся.

— Вы?!

— Чему вы удивляетесь?

— Я… э… вы слишком тихо подошли.

— Я умею быть незаметным, — хмыкнул Джефе. — Давар с ублюдком наверху, пьют кислое вино с местными попрошайками.

— А вы что же не с ними?

— Мне? Балагурить с тейомийцами? — возмутился Златозуб, совершенно не стесняясь того, что его реплику услышала почти треть зала. Те, кто потрезвей, обернулись, изумлённо поглядывая на безумца, вздумавшего хулить гостеприимство Кесуаны в присутствии её обитателей.

— Барон Витэйран, тише… — взмолился я. — Если вам не нравится быть здесь, зачем же вы пришли?

— Вообще-то я искал вас, а эти — не говорили мне, где вы.

— В самом деле? И зачем же вы меня искали?

Джефе кивнул с таким загадочным лицом, что самый невнимательный наблюдатель обязательно бы заподозрил его в сокрытии смертельно любопытных тайн. Наклонившись к самому моему уху, он прикрыл рот ладонью и прошептал:

— Сегодня.

Я уставился на Джефе, старательно изображая непонимание.

— Идеальный момент, божественный. Эйн Давар уже достаточно пьян, а к ночи перестанет соображать, где находится. Я отведу его в покои, а затем уже спокойно разберусь с ублюдком.

— Так… — пробормотал я, чувствуя, как деревенеют конечности. — И что же... дальше?

— Дайте флакон, — сквозь зубы прибавил барон.

Я машинально сунул руку в карман.

— Ф-флакон…

— Да, божественный! Флакон! — Глаза Златозуба нетерпеливо горели. — Дайте его мне! Божественный?

— Да? — прошептал я.

— Вы потеряли флакон, что дала вам ру Тарива?

— Нет, нет! — Я принялся лазить по карманам. — Должно быть, я оставил его в другом платье.

— Ну что ж. Время ещё есть. Я вернусь к Давару и прослежу, чтобы он уж точно напился до беспамятства. А вы бегите скорей туда, где оставили свои кальсоны, — здесь Джефе позволил себе кривую ухмылку, — и принесите мне яд. Я уже придумал, как это будет: мы подмешаем зелье в напиток выродка прямо здесь, на пиру!

Джефе захихикал; глаза его горели нехорошим огнем.

— Ру Тарива никогда не любила Кесуану. Вы знали, божественный?

— Подозревал. Она неласково отзывалась о местных.

— Мы сможем доставить ей двойное удовольствие, если виновниками смерти ублюдка объявят этих грязных тейомринарр.

— Это вы ловко придумали…

— Мы, — возразил Джефе. — Это придумали мы.

* * *

— О боги! — бормотал я себе под нос, силясь преодолеть десяток лестничных ступеней на дрожащих ногах. — О боги, боги мои, что же делать?

Ноги не шли, и я сел на ступеньку, отрешённым взглядом окидывая веселье. Постепенно народу поубавилось; усталые музыканты гнали по десятому кругу «Родную Вайоту», желая потрафить расчувствовавшимся от вина пограничникам. Те немногие, кто был на то способен, подпевали, обнимая друзей за плечи, и тоскливо возводили очи горе.

Склянка с ядом действительно исчезла. Я не лгал Джефе, и мне не пришлось изображать смятение: сунув руку в карман, я ощутил только пустоту.

Сперва я испытал облегчение: должно быть, флакон и впрямь потерялся. Затем меня снова прошиб холодный пот. Если я его потерял — то где?

В дилижансе? Это значит, что флакон, скорее всего, обнаружит камердинер мао’рина, когда будет готовить карету к дальнейшему пути в Тиллмар.

Или же в туннеле, по пути на Подлунный ярус Кесуаны? Но тогда склянку обязательно найдут пограничники, если ещё не нашли. И обязательно зададутся вопросом, откуда в их владениях взялся редчайший яд на всем Аране…

Третий — и последний — вариант был хуже прочих, и я боялся даже думать о нем.

В голове пульсировал настоящий ужас. Что делать? Боги подземные, во что я ввязался?

А Джефе… Что же я ему скажу? Он наверняка заждался. Не приведи боги, снова пойдет меня искать…

«В принципе», — думал я, — «флакона Джефе не видел. Можно взять любой из серванта в лазарете и налить в него, скажем, обычной воды. Но тогда, когда барон начнет вливать яд в напиток Пизара, он заметит, что жидкость слишком… э-э… жидкая; вдобавок Пизар, естественно, останется жив; и что будет делать Джефе? Начнется переполох, Джефе, вероятно, свернёт Пизару шею, а потом его будут судить, и что бы он ни сказал, всем нам конец, а мать… мать попадет в опалу. Нет, не подходит».

Но что же тогда подходит?..

Время меж тем утекало сквозь пальцы; чего доброго, Джефе решит сам порыться в моих вещах, а что я скажу ему, когда он ничего не найдёт? Скорейшего разрешения — вот чего требовала вся эта ситуация.

И решение пришло вместе с лучезарной улыбкой лейтенанта Азуны, всплывшей в моей памяти.

***

За окнами занималась алая заря. Из звуков остались лишь храп да пьяное бормотание последних гостей, покидающих зал на нетвердых ногах.

Я стоял у низкой железной двери, готовый отбарабанить кулаком неустойчивый ритм, но сердце моё дрожало в груди — и время замедлилось.

Дверь отворилась, когда я собирался малодушно уйти. Озадаченный, я сначала посмотрел на свой кулак, сомневаясь — а не постучал ли машинально? — а затем поднял глаза на того, кто появился за дверью.

Эти жёлтые глаза я уже видел. Ну конечно, тот полугоблин!

— Слушаю? — хрипло прокаркал он.

— Могу ли я увидеть Азуну?.. то есть лейтенанта Тарра?

Лицо полугоблина исказилось в брюзгливой гримасе.

— Азуну? — переспросил он. — Его тут нет, нага’рин.

Какая-то часть меня испытала облегчение. Но затем из темноты выступил комендант Зайан Тарр.

Выждав долгую паузу, он вопросительно изогнул бровь.

— Божественный?

— Да, комендант Тарр?

— Вы хотели видеть моего брата?

— Так и есть, комендант Тарр.

— Может, я смогу помочь вам? Таланты братьев часто схожи.

Глаза Зайана Тарра улыбались, хоть лицо и оставалось серьезным.

Не давая себе времени усомниться, я поспешно сгрёб коменданта за руку и потянул за собой, подальше от любопытных глаз и ушей.

— Что с вами, мар нага’рин? — полюбопытствовал комендант Тарр. — Может, скажете, чего ради я отвлекся от, признаюсь, весьма серьезного обсуждения с товарищами?

— А что вы обсуждали? — спросил я, желая оттянуть время.

— Наказание для нашего куэнэ иртилихат[1]. Большинство, к слову, считает Мэни невиновным.

— А вы?

— Я? — натурально удивился комендант. — Что до меня, божественный, я прежде всего за дисциплину в своих рядах. Если офицер — а Мэни, ни много ни мало, лейтенант — не может умерить своей вспыльчивости, его следует научить сдержанности.

— Значит, вы за плети.

— Отнюдь, я всегда считал физическое наказание весьма скудной наукой. Разве может десяток палок вразумить взрослого человека? Тем более, что Мэни не человек. Бить гоблина плетьми — всё равно, что кидаться в скалу камнями… возможно, ему это даже понравится.

— Но вы сказали, что он полукровка.

— Задайте себе вопрос: какая из половин Мэни доминирует в нем? Я дам подсказку: у этой половины есть клыки.

Я покосился на коменданта, но на его лице не выражалось ничего, кроме учтивого благодушия. Мы вышли на крытый балкончик, с которого открывался вид на главную площадь наземной Кесуаны. Площадь окружало плотное кольцо одинаковых серых зданий с жёлтыми плоскими крышами; позади них возвышалась башня с высоким шпилем. На шпиле печально болтался флаг: ветра в ту ночь не было.

Вновь повисло неловкое молчание.

— Давайте, я начну? — предложил комендант Тарр, улыбаясь краешками губ. — Вас тревожит какая-то крайне серьезная проблема. Вы хотели бы разобраться с нею, но не знаете, как. Посему и решили обратиться к третьим лицам, но не уверены, что мне можно доверять, а потому долго медлили и теперь, возможно, уже слишком поздно – так?

— Ого!

— Я угадал?

— Три из трех. Но… как вы всё это поняли?

— Азуна мне рассказал. — Комендант коротко улыбнулся. — Он чует такие вещи.

— Комендант Тарр…

Зайан меня оборвал.

— Бризельдар Рин-Ан, я похож на лжеца?

— Нет, — выдавил я, слегка помедлив.

— Так скажите, в чём проблема, и я постараюсь помочь.

— Вы можете пообещать, что информация, которую я вам сейчас сообщу, останется в пределах этих стен?

— Клянусь честью.

Я вытянул шею, стараясь дотянуться до уха коменданта, и едва слышно прошептал:

— Дело в бароне Витэйране.

— Вот как?

— Да! Понимаете, есть причины, по которым от него надо как-то избавиться.

— Он досаждает вам?

— Не то чтобы досаждает, но… Ох, боги. — Волнуясь, я потёр вспотевший лоб. — Так сложно объяснить…

— Придётся постараться, мар нага’рин. — Голос коменданта сошёл на шёпот. — У многих могут найтись причины, по которым им неугоден Джефе Златозуб. Но достаточно ли они вески? Я должен ясно представлять угрозу, которая от него исходит.

— Так… хорошо. — Я снова потёр лоб; Зайан Тарр оставался холоден и недвижим. — Если бы я сказал, что барон Витэйран собирается совершить убийство? Что бы вы сказали?

Комендант ненадолго задумался.

— Здесь, в моем замке?

— Да.

— Как интересно…

— И вас даже не интересует, кого именно он хочет убить?

— Так ли это важно, мар нага’рин? — Увидев, как я переменился в лице, Зайан покачал головой. — Конечно, для вас это может быть важно, но для меня как коменданта Кесуаны куда большее значение имеют сухие факты. Кто-то собирается совершить преступление на подвластной мне территории. Да и вы не рвётесь сообщать мне имена и подробности. Я не спрашиваю — вы не говорите.

Не найдя, что возразить против безупречно удобной логики коменданта Тарра, я склонил голову. Комендант кивнул в ответ и успокаивающе коснулся моего плеча. Только тут я заметил, что весь сотрясаюсь мелкой дрожью.

— Я не предам вашей тайны, как вы, верно, подозреваете…

— Вы правы, я подумал об этом.

Комендант кивнул.

— Удивительного мало, о честнейший – ведь я тейомиец. — Горечь, прозвучавшая в его голосе, поразила меня. — Мало кто доверится тейомийцу, особенно первому встречному… Но вы доверились. Это льстит мне.

— И вы хотите сказать, что я не ошибся?

Губы Зайана расплылись в мимолётной грустной улыбке.

— Давайте представим, что судьба преподнесла нам обоим удивительный шанс показать себя с лучшей стороны. Вы защищаете тех, кто вам небезразличен; ну а я, как подданный Нагару, защищаю ваши интересы. Но я должен знать: чего конкретно вы хотите, божественный?

— Чтобы, когда караван продолжит путь в Тиллмар, Джефе в нем не было, — выпалил я. — И чтобы он не успел навредить тем, кому собирается.

Комендант задумчиво покивал, отрешённо изучая витки лепнины на потолке.

— Дивны пути судьбы. Я должен подумать.

— На это нет времени! Если Джефе догадается...

— О, — мрачно отозвался комендант, — поверьте, он не успеет.

[1]Желтоглазого друга (quene – друг, irtilihat – Желтоглазые (о племени), Кв.)

* * *

Ахари только-только вошла в зенит — по меркам нарров, ни свет, ни заря — когда лейтенант Тарр забарабанил в дверь моих покоев. Крайне взволнованный, Азуна прошагал в комнату и бросил на постель уже знакомые мне плащ и шляпу с защитной повязкой.

— Одевайся, нага’рин. И побыстрее.

— Что-то случилось? — обеспокоился я, послушно влезая в одежки.

Азуна прошел к серванту, достал один из пузатых графинчиков, откупорил пробку и принюхался.

— Нет, ничего, — медленно сказал он и, скорчив гримасу, поставил графин на место. В ход пошла бутылка с высоким горлышком, запечатанная восковой пробкой. — Зайан хочет тебя видеть.

Раздалось гулкое бульканье — это Азуна, борясь с похмельем, опрокинул в себя добрую порцию травяного вина.

— Давай, Рин-Ан, не мешкай. Зайан не любит долго ждать.

— Думаю, я готов, — отозвался я, бегло взглянув в зеркало. Азуна встал позади, стряхнул невидимую пылинку с моего плеча, заправил за ухо выпавшую из высокого хвоста прядь и, разгладив складки плаща, одобрительно заявил:

— А форма Кесуаны тебе к лицу! Маска не жмёт? Отлично. Придётся немного пройтись поверху, но ты же сдюжишь, правда? Говорят, только первый раз тяжёлый. Потом легче.

Мы спустились на первый этаж и миновали пиршественный зал, где вчера ещё было так шумно, а ныне из-за дверей доносилось лишь тихое эхо от мётел да ворчание слуг, прибирающих последствия застолья.

Оказавшись на Подлунном, я вновь почувствовал слабость и непривычный жар, исходящий, казалось, от самих стен замка. Воздух был горячим, и я затаил дыхание, но так было ещё хуже. Брошенный на Азуну отчаянный взгляд, молящий о помощи, улетел в молоко. Лейтенант был слишком занят: небрежно прижавшись спиной к стене соседнего здания, он разглядывал площадь, в столь чудовищно ранний час запруженную людьми.

— Веди себя естественно, — тихо сказал он.

— Хорошо, — слабо простонал я. Азуна обернулся.

— Эй, нага’рин, что это с тобой? Ты весь красный! Дыши глубже, ну же!

— Горячо!

— А чего ты хотел? Лето на дворе! Дыши, дыши, кому говорят. Нормально? Ну вот, а ты переживал.

— Милостивая Трау! — выдохнул я. — И как вы только это выносите?

Азуна коротко хохотнул:

— Нужда заставит, ко всему привыкнешь.

Мы пересекли площадь, держась в тени. Теперь я мог отчасти рассмотреть наземную Кесуану: город-крепость, окруженный высокой каменной стеной, располагался на склоне горы. Из скал торчали крепкие приземистые здания с плоскими крышами; на широком плато я разглядел ветряную мельницу причудливой формы. Меж троп и зданий торчала пучками колючая трава жёлто-коричневого цвета. Пейзаж выглядел безрадостно: я испытал разочарование.

— И везде так?

— Нет, конечно. Но тут — да. Хребет Драконий Хвост разделяет степи и равнины, нага'рин. Мы находимся на степной стороне.

— Понятней не стало.

— Уж прости, не до того сейчас...

Башня, куда вел меня лейтенант Тарр, оказалась широкой квадратной постройкой с зубчатой крышей и узкими окнами-бойницами. Дверь башни была заперта изнутри; на быстрый стук Азуны раздался хриплый голос лейтенанта-полукровки:

— Что всего милее сердцу тейомийца?

На что Азуна напевно отвечал:

— Звон монет чужого кошелька.

За дверью воцарилась задумчивая тишина. Затем полугоблин возмутился:

— Демоны и песок, Азуна Тарр! Для кого существуют пароли?

— Не знаю. Кому не лень их запоминать?

Дверь распахнулась после недолгой возни. Хмурый полугоблин коротко мотнул головой, приглашая войти.

Меня провели по винтовой лестнице на самый верх башни, в кабинет коменданта Кесуаны. Здесь предпочитали сумеречное освещение самосветов естественному свету дня: шторы плотно задёрнуты, поленья в камине едва тлеют за чугунной заслонкой.

Кабинет выглядел так, словно одновременно служил коменданту Тарру и рабочим помещением, и спальней. Обстановка была более чем скромной. Возле потухшего камина — книжные полки, заполненные едва ли на треть стопками пожелтевших бумаг. В дальнем тёмном углу виднелась одноместная койка. Каменный стол, за которым восседал Зайан Тарр, выдавался прямо из стены. Здесь явно предпочитали использовать особенности природной архитектуры — всё по канонам восточных нарров, надо полагать.

Напротив стола на низких табуретах, больше похожих на подставки для ног, сидели офицеры Кесуаны. При моём появлении они поднялись на ноги. Я сделал несколько шагов к центру кабинета и в нерешительности остановился.

— Садитесь, мар нага’рин. — Комендант Тарр привстал в кресле и указал мне на высокий стул промеж табуретов. — Хорошо ли спалось?

— Не стоит беспокойства, мар комендант.

На самом деле я не смог уснуть этой ночью. Да и Зайан Тарр, похоже, совсем не ложился. Покрасневшие глаза коменданта сонно жмурились.

— Прошу меня простить, божественный, — заметил Зайан Тарр без особого раскаяния в голосе.

— Просите прощения?..

— Мои поверенные умеют хранить секреты не хуже нас с вами.

— Так они знают?.. — Я похолодел. — Вы же обещали!..

— В бессердечии вам не откажешь. В одной только охране барона оказалось по меньшей мере пятнадцать нагаруанских солдат. О чем вы, кстати, даже не подумали сообщить. Так вам было бы угодно, чтобы я рискнул успехом выполнения вашей просьбы и отправился к Джефе Златозубу в одиночку?

— Нет же, однако...

— Однако я уже упомянул, что доверяю моим людям как самому себе. Без их посильной помощи наша затея была бы обречена на неудачу, ибо и этим составом нам едва удалось склонить чашу весов в свою пользу. Удовлетвори я ваши требования, и ныне вы присутствовали бы на моём погребении.

— Ну так и что же? — спросил я. — Вы сдержали свое обещание? Джефе больше не представляет угрозы?

— О, наконец-то мы перешли к делу. — Зайан Тарр хмыкнул. — Безусловно, мар нага'рин.

— Простите, мар комендант, но что именно вы предприняли? Как смогли убедить Джефе передумать? И как мне проверить ваши слова?

— Все доказательства перед вами.

Зайан выразительно кивнул на холстину, укрывающую некий предмет на столе, на который вначале я совсем не обратил внимания.

От предмета веяло холодом, слабый запах крови дразнил ноздри — и спина моя одеревенела. Неприятное ощущение пронзило позвоночник и впилось в мозг отравленным жалом.

— Не желаете взглянуть, божественный? — спросил комендант. Я кивнул — медленно, не в силах пошевелить языком.

Комендант Тарр протянул руку и изящным в своей простоте жестом сорвал рубище.

Задохнувшись от ужаса, я уставился в остекленевшие глаза Джефе Златозуба, чья голова покоилась на отполированном серебряном блюде посреди комендантского стола.

— Это… это же… — пролепетал я, прежде чем беспамятство выключило свет в моей голове.

* * *

Обморок длился недолго — я даже не успел сползти со стула. Заботливые руки Азуны подхватили меня. Оттолкнув лейтенанта, я отпрянул в панике, рухнул на пол вместе со стулом и, лихорадочно хватая ртом воздух, попятился к выходу. Зайан Тарр вскочил с кресла; его поверенные инстинктивно схватились за рукояти мечей. Это окончательно лишило меня присутствия духа.

Не в силах оторвать взгляда от головы барона Витэйрана, я закричал.

Чья-то рука спешно зажала мне рот. Крик захлебнулся, но я продолжал мычать в ладонь моего пленителя, остервенело вырываясь. Я слышал, как комендант взывает к моему благоразумию; перед глазами маячило встревоженное лицо Азуны; но покорился судьбе я лишь после того, как хриплый низкий голос над ухом посоветовал мне заткнуться.

— Довольно! — прибавил он, ибо я продолжал неосознанно брыкаться, и встряхнул меня в воздухе. — Утихни, мальчишка!

Это меня отрезвило, и я обмяк; общими усилиями меня водворили на стул, предварительно набросив на окровавленную голову Джефе покрывало.

— Ч-что же это, комендант Т-т-тарр? — заикаясь, выдавил я. — Что же это?..

— Решение всех ваших проблем, божественный, — с неподдельным удивлением отозвался Зайан Тарр и снова сел в кресло. Некоторое время он испытующе вглядывался мне в лицо. — Разве не этого вы желали?

— Нет, нет! То есть, когда я говорил, что хочу избавиться от Джефе… О, боги! Я ведь вовсе не это имел в виду!

Зайан Тарр озадаченно прикусил губу. Затем пожал плечами и философски заключил:

— Что ж, сделанного не воротишь.

— Как я это объясню матери? — простонал я. Взгляд мой упорно возвращался к накрытой полотном голове. Её выпученные глаза, казалось, прожигали рубище насквозь, изумляясь такому повороту событий и суля страшное мщение.

— На сей счет не беспокойтесь…

— В самом деле?! Легко вам говорить! Как только караван соберется в дальнейший путь, об этом, — я ткнул пальцем в кровавое блюдо, — станет известно всем!

— Вы же сами хотели, чтобы я убрал барона Витэйрана подальше от вас и каравана!

— Но я не просил об убийстве! — холодея, прошептал я.

— Да, вы надеялись обойтись малой кровью. Но сроки были жёсткими. Насколько я могу судить, вчера вы находились в положении куда более щекотливом.

Повисла холодная тишина. Я огляделся и понял, что все присутствующие в кабинете смотрят на меня с искренним непониманием. Словно бы я и впрямь совершенно попусту закатил скандал.

— Да... конечно. Простите. — Ошалелый, растерянный, я склонил голову перед комендантом. — Мне следовало поблагодарить вас.

— Рад, что мы пришли к взаимопониманию, божественный.

— Но… что сказать остальным? — Я покосился на блюдо и меня затошнило. — Что произошло с бароном Витэйраном?

— Потерял голову от вина, — хохотнул Азуна.

— Тело барона Витэйрана вот-вот обнаружит полуденный патруль. — Комендант Кесуаны скрестил руки на груди. — Нападение Охотниц. Довольно частое дело в этих краях, а барон Витейрана весьма опрометчиво отправился гулять по туннелям. Ещё и в одиночку.

— Да, но…

— В ходе расследования — которое, конечно, будет назначено и проведено со всем тщанием — свидетели сообщат инспекторам, что видели барона в дальних туннелях под Кесуаной; некоторые даже предупреждали его об опасности, но разве нарр, подобный Джефе Витэйрану, стал бы слушать увещевания «ничтожных баб и слабаков»?

Голос Зайана Тарра неуловимо исказился, став удивительно похожим на брюзгливый бас барона Витэйрана.

У меня, тем временем, всё больше отвисала челюсть.

— И в заключение, — невозмутимо продолжил комендант Тарр, — суду будут предоставлены неопровержимые доказательства того, что именно Охотницы попробовали на зуб нашего Златозуба, простите за эту игру слов. В том туннеле, где ныне покоятся бренные останки барона Витэйрана, недавно было обнаружено гнездо, довольно крупное притом; к слову сказать, божественный, Златозуб ухитрился добраться туда самостоятельно.

— В самом деле?

— Да, — вмешался один из офицеров, доселе молчавший. — Вот только голове его потребовалось сопровождение, чтобы вернуться обратно.

Азуна расхохотался; со всех сторон послышались сдерживаемые смешки и одобрительное фырканье.

— То есть вы его не убивали? — жалобно спросил я.

— Несчастный случай, божественный, — с мягким нажимом сказал Зайан. — По крайней мере, для самого Златозуба.

Офицеры оживились; послышалось звяканье бокалов, и в поле зрения появился Азуна с бутылью. Сноровисто разлив напиток, он протянул мне рюмку на короткой ножке.

— Выпей с нами, божественный. Тебе не помешает немного расслабиться. — Азуна почти умоляюще посмотрел на меня.

Кивнув, я взялся за рюмку и слегка поболтал синеватую жидкость в ней, прежде чем выпить. Горло обожгло; на глазах выступили слёзы. Сдерживая кашель, я через силу улыбнулся Азуне и, приняв официозное рукопожатие коменданта Кесуаны, начал искать повод, чтобы покинуть кабинет. Голова Джефе, рядом с которой стоял открытый графин, продолжала пугать меня, и я более не желал находиться рядом с нею.

— Божественный, — сказал Зайан Тарр, вырвав меня из раздумий, — я думаю, вам стоит вернуться к себе. Каждому из нас предстоит заняться своим делом, и, если вы не возражаете…

— Ничуть, — поспешил заверить я.

— Прекрасно. Но, к сожалению, я никак не могу отпустить с вами лейтенанта Тарра.

— Мар комендант, я помню дорогу. Будет лучше, если меня не увидят в обществе ваших подручных.

— Верно! Это верно. Что ж, тогда — до встречи.

— До встречи. — Уже в дверях я вспомнил о приличиях и обернулся. — Э… мары офицеры Кесуаны…

Взгляды кесуанцев обратились ко мне.

— Благодарю вас, — коротко прибавил я и вышел, чтобы никто не заметил, как дрожат мои губы. Снова возвращалась истерика. Выйдя на лестницу и спустившись на пару пролётов, я прижался спиной к стене и долгое время стоял так, тяжело дыша. Кровь стучала у меня в ушах, а перед глазами маячило мёртвое лицо барона Витэйрана.

— Трус, — презрительно выплюнул чей-то низкий хриплый голос.

Я встрепенулся. Голос прозвучал издалека, от кабинета коменданта, но я услышал шаги. Кто-то спускался по лестнице. Я поспешно запрыгал вниз по ступеням, стараясь быть бесшумным. Видеть кесуанских офицеров мне не хотелось совершенно. На счастье, пролётом ниже обнаружилась арка; за нею было темно, и я поспешил спрятаться.

— Говорю тебе, патрон, он трус, — снова сказал хриплый голос.

— Ты преувеличиваешь. Мальчик был испуган, конечно – кто бы не испугался, когда вы устроили вокруг головы Златозуба такой эпатаж; но трус?..

Второй голос звучал гораздо мягче и приятнее. Богатый низкий тембр с раскатистым грассированием. Как будто я уже слышал его раньше, но где? В тоне говорившего звучало сочувствие.

— Просто он не ожидал такого поворота событий, — прибавил он.

— Я ничего не знаю о нём, патрон. Вероятно, я не прав.

— Прав, конечно… — Вздох. — Нага'рин боязлив и впечатлителен. Но хоть сердце у него на месте.

Я возмутился про себя, но возразить по существу вряд ли бы смог. Мне самому моё поведение казалось донельзя унизительным, что уж говорить о суровых пограничниках, привыкших к виду крови. Затем до меня дошло, что офицер говорил обо мне с уверенностью, присущей лишь тому, кто хорошо изучил предмет обсуждения. Это мне совершенно не понравилось.

Шаги приблизились настолько, что я мог слышать дыхание кесуанцев.

— Отличный кандидат, знаешь ли… Я достаточно увидел, чтобы утверждать это.

— Как скажешь, патрон. Как по мне, ему далеко до того же Шаетри.

— Ты сравниваешь несравниваемое, друг мой! Тейомийский рин — старый вояка, а Рин-Ан — юноша, не достигший совершеннолетия, но с потенциалом...

— А ты — идеалист. Потенциалы, какими бы они ни были, легко давятся, если дух слаб. А Рин-Ан проявляет все признаки малодушия.

— Э, нет! Тут ты неправ. Нага’рин оказался в непростой ситуации и блестяще вышел из неё. Немножко обмочился в конце, но всё же лучше быть с мокрой задницей, чем без головы.

— Так ты ставил на него?

— Да. И ты ещё увидишь, как я сорву куш. Но что об этом говорить — пока до этого далеко…

— И что нам теперь делать?

Голоса стали удаляться; эхо шагов глушило большую часть слов. Среди неясных бормотаний я расслышал:

— … наблюдать… держать в курсе… доложить.

— … слушаюсь, патрон…

Раздался далёкий скрип двери, и голоса смолкли, а вместе с ними и шаги. Ещё немного постояв в своем укрытии, я вернулся на лестницу и стремительно побежал вниз. Будничный разговор, который я ненароком подслушал, окончательно лишил меня присутствия духа; я со всей отчётливостью понял, что стал пешкой в чьей-то хитроумной игре.

Но кто устанавливал для неё правила?..

***

Перед нашим отъездом братья Тарр показались у врат выезда в тиллмарскую провинцию. Пользуясь волокитой на пропускном пункте, я протиснулся меж ожидающих в очереди повозок и карет и оказался рядом с ними.

— Поедешь ко мне на родину, нага’рин! — бодро воскликнул Азуна, заключая меня в объятия.

Зайан Тарр официально поклонился мне.

— Благодарю за оказанное гостеприимство, — слегка придушенно сказал я.

— Ты единственный, кому наше гостеприимство пришлось по душе, — хмыкнул Азуна, явно намекая на гневную истерику Эйн Давара Флая, когда до него дошли сведения о судьбе Джефе Златозуба. Заявив, что не желает занимать очередь на обед к Охотницам, мао’рин велел запрягать ящеров.

Я виновато улыбнулся:

— Эйн Давар бывает резок на язык.

— Прежде всего, — нарочито громко сказал комендант Тарр, — хочу сообщить, божественный, что расследование туннельного инцидента уже началось. От лица руководства Кесуаны приношу вам свои глубочайшие соболезнования.

Я огляделся по сторонам: экипаж каравана тут же сделал вид, что вовсе не интересуется диалогом между мной и комендантом.

— Вот как? — протянул я. — Это и есть причина, по которой ваша обычная свита ныне вас не сопровождает?

— Верно, о наблюдательный. Однако и нам тоже пора: моё присутствие необходимо следствию. Собственно, мы пришли отдать дань традиции — что и сделали. Засим позвольте откланяться.

— Эх! — рявкнул Азуна, хлопнув меня по плечу. — Береги себя, нага’рин, ты славный малый! Будешь когда-нибудь снова в наших краях — не стесняйся, заходи.

— Да… спасибо.

— Между нами говоря, — вполголоса прибавил Зайан Тарр, — я благодарен вам за представившийся случай сквитаться с бароном Витэйраном. Сама судьба привела вас в Кесуану. И вот моё слово: отныне вы всегда будете здесь желанным гостем.

— Право слово! — пробормотал я с натянутой улыбкой. — Я и не знал, что у вас с бароном какие-то счеты.

— Долгая история, божественный. Быть может, однажды...

— В любом случае, это мне стоит благодарить вас, командор Тарр. Я у вас в долгу.

— Долг платежом красен, — философски заметил комендант, сухо кивая кому-то из каравана. — Однажды, когда Кесуане потребуется ваша помощь, мы навестим ваше высочество, где бы вы ни находились.

Азуна протянул мне ладонь, и я машинально пожал её. Нечто холодное, с острыми гранями, коснулось моих пальцев…

— Удачной поездки, — сказал Зайан Тарр. — Не забывайте о нас, божественный… Мы про вас не забудем.

Они ушли, оставив меня растерянно стоять возле дилижанса. В моей ладони остался флакон со слюной моуи.

* * *

До столицы южной провинции езды было чуть менее суток; ясное дело, растянувшийся на добрый километр караван плёлся почти три дня. Длительность поездки вдвойне отягощалась её бессобытийностью: сколь насыщенной была дорога до Кесуаны, столь же скучной казалась та часть, что пролегала по тиллмарским землям.

Заоконные виды не прельщали своим однообразием: одни и те же витки тупиковых ходов по обочинам, в которых лежали фермерские угодья. Хрюканье свиней и запах навоза преследовали меня и, в конце концов, стали казаться неотъемлемой частью жизни. Половина каравана коротала время за обсуждением несчастья, приключившегося с бароном Витэйраном; вторая, напуганная этим несчастьем, вздрагивала от каждого шороха, доносящегося из боковых ответвлений Тракта.

Сделав остановку на отдых в деревушке Тильбо, мы добрались до Тиллмара лишь к полудню. Пизар не покидал меня ни на секунду, засыпая на моих коленях и отказываясь обедать, если я не разделял с ним трапезу. Его обществу я был крайне рад — оно отвлекало меня от тягостных раздумий, охвативших разум после отъезда из Кесуаны. Юнец без устали кормил меня анекдотами, подслушанными в Кесуане, и историями из своей жизни, иногда даже снисходя до сугубо личных тем. Так я узнал, что Пизар рано остался без матери.

— Я её и не помню. — Пизар пожал плечами, как бы говоря: что тут поделаешь? — Мама умерла, когда мне было несколько лун от роду. Она была любимой наложницей отца. Я боялся, что отец выберет другую: это, сам понимаешь, многое бы усложнило. Но этого так и не случилось — что ж, я рад.

Решив, что в такой момент журить Пизара за эгоизм было бы преступной грубостью, я сказал:

— Похвальная порядочность. Я имею в виду твоего отца.

— О, да! — скорбно подтвердил Пизар. — Он же почти половину гарема выслал прочь из Мао Темпл. Оставил всего ничего!

— О… И… сколько же у него наложниц? — осторожно уточнил я. Пизар задумчиво пожевал губу.

— Около двадцати. Может, тридцать.

— Тридцать!

— Да, представляешь? Файны — наши родственники по линии деда — так и сказали, что это никуда не годится. Но он их и слушать не стал. Такой у меня отец! — гордо присовокупил он.

— Никуда не годится…

— Ну! — Тиллмарец удивлённо посмотрел на меня, после чего с силой хлопнул себя по лбу. — А, демоны и песок! Я совсем забыл. Вы, нагаруанцы, странный народ. Одна жена! Немыслимо! С ума свихнёшься на одно и то же лицо всю жизнь смотреть.

— Никогда об этом не думал.

— Так подумай! Вот у отца в гареме, например, и музыкантши, и танцовщицы, и художницы, и даже заклинательница змей из Шинтамара! Есть и те, кто в совершенстве овладел искусством массажа, и те, кто превосходно поёт…

— Да, но как же…

— Поэтессы! Ткачихи! Вышивальщицы! — продолжал распаляться Пизар, перечисляя по пальцам. — Чернокожие воительницы-островитянки! Видел бы ты, что они вытворяют с копьём!..

— О, Нарто-Создатель…

Пизара же несло.

— Худые и толстые! Полногрудые и тонкие, как тростинки! С веснушками и покрытые татуировками с ног до головы! Ты призываешь Создателя в свидетели? Пусть он скажет, что это неправильно!

Он долго ещё говорил, пока сознание моё пыталось — тщетно — примириться с непреложным фактом: Южному было без малого тринадцать, и он уже понимал в женщинах куда больше моего. Впрочем, темпераментные южане созревали быстрее; для них не было ничего предосудительного ни в ранних браках, ни во внебрачных связях, тогда как Нагару, напротив, жёстко порицало подобную распущенность нравов.

— А, Зель, гляди! Приехали! — Пизар ткнул пухлым пальцем в настенный указатель, светившийся в полумраке мягким розово-голубым сиянием. — Наконец-то ты увидишь Тиллмар!

— Да… наконец-то. — Я и впрямь испытал удовлетворение от мысли, что путешествие наше окончено; Пизар заключил меня в тёплые объятия и не выпускал всё время, что мы проезжали сквозь пригород.

Стены испещрили струйки светящейся пыли, обозначающей то или иное ответвление, коими изобиловали тиллмарские предместья. Туннель Тракта плавно перерос в широкую дорогу, огибающую Тиллмар полукругом и уходящую дальше на юго-запад, к городу-храму Кайе.

Мимо нас деловито сновали двуколки и тележки; проезжие путники при виде каравана останавливались, разглядывали богато украшенные кареты, пытались заглянуть в окна. Некоторые, узнав дилижанс Эйн Давара, кричали приветствия или молили о благословении. Иным пассажирам каравана, однако, доставалась порция проклятий; одну из карет даже принялись осыпать гнилыми овощами, но недовольных быстро рассеяли охранники.

Чем ближе караван подбирался к огромным вратам, ведущим в котлован Тиллмара, тем кучней становилось на Тракте и тем медленней плелись усталые ящеры. В низинах по обе стороны от Тракта обширно расстелились угодья, где трудолюбивый южный народ холил и лелеял ценнейшие дары своих земель — свинофермы и грибные плантации. Снова запахло плесенью и навозом; однако в бледных, молочного цвета свиньях ничего особенного я не углядел. Куда более привлекли моё внимание плантации, где выращивали грибы всех назначений, расцветок и форм. Пищевые мануфактуры виднелись в сырых, заросших мхом и слабо освещенных гротах; фиолетовые, красные и коричневые шляпки грибов торчали из ровных рядов грядок на толстых мясистых ножках. У самой дороги, на участках поменьше, взрастали светящиеся, длинноногие аранги, или семафорные грибы. Их использовали для украшения домов и улиц; измельчённые в пыль, аранги входили в состав светящейся краски, коей рисовались указатели и надписи в неосвещённых туннелях.

Наконец, по обе стороны Тракта показались знаменитые Низовья Тиллмара, где во всём своём великолепии раскинулись грандиозные грибные сады — украшение каждого уважающего себя подземного города. Никогда мне не приходилось видеть ничего подобного тому, что с любовью и трудолюбием взрастили на пологих склонах Низовий садовники южного края: функциональность, присущая грибным садам как источникам освещения, здесь уступала место красоте и эстетичности. Нагару, руководствуясь целесообразностью и традициями, выстраивала свои сады пирамидально, сооружая из них маяки, чей свет уходил в окрестные туннели на многие километры и отражался от влажных, покрытых конденсатом стен, тогда как Низовья Тиллмара призывали восхищаться вновь и вновь, словно говоря: «Да, это всего лишь пригород, и посмотри, насколько он хорош! Стало быть, внутреннее убранство города сведёт тебя с ума».

И, честно говоря, так оно и было.

Помню, что в Тиллмар я въехал, совершенно избавившись от тягостных размышлений. Вся моя природная тяга к самоедству пала ниц пред летящей архитектурой города. Южане любили жить на широкую ногу и не были лишены своеобразного вкуса, отличного от прагматичных северных взглядов на городскую жизнь. Здесь практически не было инсул с крохотными комнатками, но превалировали усадьбы, увитые подземной лианой и лозой белого винограда, который, хоть и не давал плодов в Глубинах, всё же радовал глаз. Сразу за вратами в столицу южной провинции простиралась широкая мостовая, уходящая вверх, на вершину Марийского холма. Но узоров, выложенных строителями дороги на её полотне, я не разглядел бы при всем желании, ибо каждый свободный участок мостовой занимали горожане, с восторженными криками приветствующие своего правителя.

— Нравится? — с улыбкой спросил Пизар. — Не чета Нагару! Айда на крышу. Оттуда лучше видно.

Он потянул за шнурок, и потолок дилижанса разошёлся в стороны прямо над моей головой. Взобравшись с ногами на сиденье, Пизар ловко подпрыгнул, ухватился за края лаза и подтянулся наверх. Я взобрался вслед за ним; потолок сомкнулся.

Ликующий народ бросал в королевский дилижанс венки из лиан и искусно сплетённые букеты из гвоздики и кориандра. Слухи не врали: эксцентричный и своенравный мао’рин в самом деле был любимцем публики, и та изо всех сил старалась это доказать. Стража едва сдерживала напирающую толпу — а тиллмарцы, в свою очередь, восторженно вопили и тянули руки в надежде дотронуться хотя бы до экипажа, в котором ехал предмет их восхищения. Эйн Давар довольно улыбался и приветливо помахивал рукой, выглядывая из распахнутого окна.

— Мао'рин! Мао'рин едет! — кричали горожане в экстазе. Пизар, счастливый до глубины души, поднялся на ноги; заметив его, толпа прибавила к своим выкрикам: — Смотрите, это же юный принц! Счастья вам! С возвращением домой!

Я скрывался в тени балдахина, но недолго — Пизар, опьянённый обожанием толпы, схватил меня за руку и потянул к себе. Рискуя свалиться с крыши под лапы тягловым ящерам, я поднялся, держась за плечи мальчишки. Крики на мгновение смолкли, после чего возобновились с новой силой — уже на официальном языке Тёмного Племени, а не на тиллмарском диалекте, как это было прежде.

— С ним нага’рин! Смотрите, это же нага’рин! Да здравствует божественный наследник!

Слышать это было приятно.

Дилижанс въехал на площадь и остановился. Мао’рин потребовал себе колесницу. Поначалу, оказавшись на площади в окружении толпы, я тушевался. Мои сдержанные помахивания рукой и робкая улыбка вызывали у тиллмарцев смешки, но глаза их лучились добротой, ведь моё прибытие в караване мао’рина означало конец долгим распрям и тяжбам с гран-провинцией. Может, они видели во мне символ перемен — кто знает?

Эйн Давар, не прекращая махать руками и широко рассылать воздушные поцелуи, обратился ко мне.

— А знаешь ли ты, Рин-Ан, что заставляет их ловить каждый мой жест? То будет тебе хорошей наукой, ибо сим является сострадание. Простым людям как никому другому понятна моя судьба, ведь я вовсе не хотел для себя такой участи.

— Разве вы не хотели стать мао’рином? — удивился я.

— Не переставай улыбаться, иначе они подумают неладное… Ты абсолютно прав. Я мечтал о другом. Искусство — вот что было моим увлечением; не женщины — но лишь одна-единственная девушка была моей страстью и моей жизнью.

— И что же, им, — я кивнул в сторону толпы, — об этом известно?

— Конечно! — воскликнул Эйн Давар и расхохотался; толпа подхватила его смех. Тут подъехала колесница, запряженная четвёркой ящеров-бегунов; торжественным шагом он взошёл на колесницу и взял в одну руку поводья, другую же пристроил в величественном жесте на груди. — Конечно, они все знают, мои питомцы, мои дети, мои верные друзья!.. Известно ли тебе, что я вырос в народе? Моё второе имя — Давар — означает «трущобник»; так меня прозвали товарищи по детским играм за то, что я любил, переодевшись в простолюдина, лазить по катакомбам Тиллмара. Став мао’рином, я взял это имя уже официально — как напоминание о том, что дорого мне. Забирайся в колесницу, Рин-Ан. Пизар, ты тоже...

Колесница медленно ехала к вершине Маорийского Холма, где естественную арку прикрывала гигантская пирамида храма Трау. С благоговейным ужасом я осознал, что огромная махина Мао Темпл располагается за этой аркой, а стена над нею есть стена самого дворца! Храм же был лишь привратной сторожкой этого немыслимого сооружения…

— Если бы моего почтенного отца не разбил паралич, я и до сих пор блаженствовал бы в весьма скромном достатке, — буднично продолжил Эйн Давар. — Однажды я оставлю свой, поверь, незавидный пост, но сперва хочу убедиться, что дело моих предков не пойдет прахом. Поэтому, Бризельдар Рин-Ан, ты и здесь.

Мао’рин пришпорил ящеров, и те резво порысили вверх по мостовой. Лица горожан смазывались в единую рябь цветастых пятен, когда мы проносились мимо. Умелый возничий, Эйн Давар закладывал на поворотах столь крутые виражи, что я в подлинном страхе цеплялся за перила колесницы, молясь богине-прародительнице, чтобы не свалиться с колесницы; Пизар, по другую руку от мао’рина, восторженно визжал:

— Ещё! Ещё! Давай быстрее, отец!

— А ты что скажешь, нага’рин? — задорно рявкнул Эйн Давар, безо всяких видимых усилий с его стороны вводя свою четвёрку в слепой поворот.

— Н-н-не-е… — только и смог проблеять я. Засмеявшись, мао’рин натянул вожжи и выкрикнул команду, замедляя бег ящеров.

Главная площадь города — Тилберхарен — находилась, традиционно, у въезда в храм Трау и перед самыми вратами Мао Темпл; там колесница сделала ещё один приветственный круг и остановилась к величайшему моему облегчению. Дождавшись сошествия Эйн Давара и Пизара, я не то спустился, не то сполз с колесницы, надеясь, что толпа не заметит моей позорной бледности и унизительного подрагивания колен.

* * *

Пизару удалось выхлопотать для меня лучшие, на его взгляд, покои: они примыкали к его собственным.

Самоочевидно, что сын мао’рина стал единственным моим наперсником. Молодёжи в Мао Темпл оказалось на удивление мало, и все они держались особняком и от Пизара, и от меня.

Две или три луны новость о моём прибытии в Тиллмар занимала умы горожан. Говорили, что Эйн Давар намерен назначить меня своим преемником; мысль эта породила брожение в умах, едва не переросшее в открытый мятеж. Мао’рину пришлось созвать глав всех двадцати семи городских кварталов и во всеуслышание опровергнуть этот слух. Благодаря внеплановому Народному Собранию вся столица узнала о предстоящем бракосочетании – моём и рейну Хамейлы – и враждебные взгляды сменились почти сочувствующими. Что, понятно, было немногим лучше.

Понемногу волнения, ходившие в южной столице из-за моего приезда, улеглись; забылся, утопая в холе и неге, я сам. Не тревожась (хотя стоило) о далёком пока возвращении в Нагару, я проводил свои дни в общении и играх с Пизаром, стремительно покидающим границы детства. Единственной обязанностью, вменявшейся мне в Мао Темпл, была учёба, да и та кончилась быстро: в том, что касается наук, необходимых будущему государю, чаяниями нагаруанских учителей я разбирался не хуже, чем наставники Мао Темпл.

От матери мне пришло известие. В нем, не утруждаясь заботой о моем самочувствии, она уведомляла о похоронах Джефе Витэйрана, и эта часть письма матери была самой эмоциональной. В остальном же она выражала надежду, что наше с ней общее дело на смерти барона не пресечётся и я доведу задуманное до конца.

Я решил не отвечать на это письмо. Иных не поступало.

С тиллмарским мастером-мечником Хат Напатом Лваном, обучавшим южным тонкостям военного дела, мы сдружились на общей почве обожания к отпрыску мао’рина. Пизар, неистово влюблённый в жестокий блеск стали, без устали пыхтел в бесконечных спаррингах с механическими манекенами, пока мы со старым мастером наблюдали за ним, параллельно ведя замысловатые беседы.

Также, благодаря ему, я отлично научился мухлевать в хонвэн.

Так, в относительной праздности, пролетели незаметно два насыщенных безмятежностью года.

Глава 4. Тиллмар.

«Любопытство – не порок...»

Соглядатайская догма.

16 минаэл 2048 ВП

— Сегодня утром пришло письмо из Нагару, — сказал камердинер Сазат, предусмотрительно отодвинув от моей шеи острое лезвие бритвы.

Восемнадцатилетний я вмиг ощутил себя беспомощным младенцем. Моё отражение в отполированном до блеска медном зеркале нервно сглотнуло.

— Читай, — упавшим голосом велел я и поднялся из кресла, вытирая с лица остатки мыльной пены.

Пошуршав конвертом, камердинер прочистил горло.

— Кхм. Кхм. «Я полагаю, ты в добром здравии».

— Начало хорошее, — рассеянно отозвался я. Ру Тарива никогда не опускалась до каких-то там приветствий.

— Кхм!.. «Твоя невеста быстро учится. Сеччи Фарголи почти удалось отучить её от провинциального говорка. Кстати, о Флаях: до меня дошли сведения, что ублюдок Давара жив и здоров. Ходят и другие странные слухи. Может быть, лучше тебе вернуться домой?» Мой господин, я не думаю, что эти сведения…

— Читай, не останавливайся.

— Это всё, божественный. Ваша матушка…

— Как всегда, лаконична.

Сазат сложил письмо и протянул мне. Я кивнул на тлеющий камин.

— Два года она молчала… Не отвечала на мои письма и не писала сама. Но вот теперь напоминает о себе.

Камердинер, склонившийся над углями с кочергой, с сочувствием покивал.

— Гонец все еще здесь? — спросил я.

— Нет, божественный, он отбыл почти сразу. Но, если мне будет позволено заметить… Вы ведь должны бы радоваться, мой господин?

— Чему? — горько усмехнулся я, усаживаясь в кресло у камина. Сазат заботливо накрыл мои колени одеялом, удалился к обеденному столику и принялся выкладывать на подносе узоры моего завтрака. — Значит, мать желает моего возвращения? Интересно, с чего бы это. Да ещё и так внезапно…

— Любая мать желает возвращения сына в родные пенаты, мар нага’рин.

Сазат водрузил поднос на столик рядом со мной, после чего воззрился на меня, молчаливо испрашивая разрешения сесть. Я кивнул, не отрывая взгляда от хлопьев посеревшего пепла, в который обратилось послание от матери.

— Вы обеспокоены, мой господин, — заметил Сазат.

— Я смущён, — поправил я. — Ты ведь знаешь ру Тариву. Разве это в её духе — не требовать, не приказывать, но просить?

— Это и впрямь не вполне похоже на божественную ру.

— И я не желаю возвращаться. Только-только освоиться на новом месте — и оставить всё? Этого она от меня хочет? Нет, невозможно!

— На вашем месте я бы не стал гневить милостивую госпожу.

Я покосился на Сазата с нескрываемым раздражением:

— Не много ли ты на себя берёшь?

— Это лишь скромное мнение слуги, господин, — пожал плечами камердинер. — Госпожа Тарива придёт в ярость, ежели вы проигнорируете её просьбу; по сути, это недвусмысленный приказ, ослушаться которого значило бы поставить под удар её расположение к вам. — Подумав, он прибавил: — И перспективу скорого восхождения на престол, разумеется.

— Всё верно… — пробормотал я, немного помолчав. — Но я не доверяю этому письму. Может статься, оно вовсе не из Нагару?

— Как такое возможно, мар нага’рин?

— В Тиллмаре достаточно аристократов, которые были бы только счастливы избавиться от моего присутствия.

— О, мой господин, вы ведь ищете повод, чтобы не подчиняться воле божественной ру.

— Я нутром чую: в Нагару ничего хорошего меня не ждет. По крайней мере, сейчас.

— Понимаю ваше негодование. Юность создана для эгоизма, прихотей молодого тела и ума… никак не для уныния, кое предвещает вашему высочеству возвращение в Нагару… Но что же вы думаете делать? — кивнув на останки письма, поинтересовался Сазат.

— Ждать… Ждать приказа, о котором ты говоришь. Недвусмысленного, не дающего возможности разыграть карту наивного непонимания. Притворимся дураками, Сазат; напустим на себя благодетельный вид, игнорируя пожелание ру Таривы.

— Значит, письма не было?

— Какого письма? — хмыкнул я.

* * *

Что такое восемнадцать лет для мужчины? Наивность, ветер в голове и изрядная примесь фантазий плотского порядка. Женщин в Мао Темпл было более чем много. Поистине бессчётное количество рабынь и служанок, не говоря о королевском гареме. Прошедшие тщательный отбор девушки были очаровательны собой и покорны, нередко пробуждая грешные мысли. Но одно правило жизни в Мао Темпл я выучил наизусть: женщины дворца принадлежат мао’рину, и только ему.

Сам Эйн Давар, понимая заботы юной плоти, не раз советовал мне — напрямую или обиняками — выйти в город и попытать счастья в тамошних домах удовольствия. Но я считал так: свободная и продажная любовь — отнюдь не одно и то же.

В тот вечер, ровно за луну до абхарты Пизара, мао’рина не было во дворце — он исполнял ежегодные обязанности, объезжая свои владения. Дворец казался опустевшим и расслабленным.

Я, предоставленный самому себе, ленно валялся на кровати после обеденного променада.

Пизар ворвался в мои покои — как всегда, без стука, распахнув дверь мощным пинком ноги. Вид у него был надутый и оскорблённый. Тяжело вздыхая и сопя, Пизар сделал несколько гневных кругов по спальне, погрозил кулаком потолку и с размаху обрушился в кресло возле камина.

— А меня не пустили в комнаты жён! — рявкнул он, в упор глядя на меня.

Этому было объяснение, хотя Пизар никак не мог взять его в толк. Отпрыску правителя Юга сравнялось пятнадцать лет. Согласно закону Тиллмара, пятнадцатилетний юноша имел все права и привилегии взрослого мужчины. По тому же закону устав Мао Темпл рассматривал его не как сына мао’рина, а как ещё одного потенциального похитителя гаремных красоток.

Однако Пизар, избалованный безотказным вниманием придворных, к внезапным переменам в своей жизни оказался не готов.

— У них, видишь ли, приказ! — фыркнул Пизар, безо всякого стеснения закидывая ноги на край моей кровати. — Нет, ты представляешь: отец! Отец!.. Так повелел! Я не поверил своим ушам! Нет, это, верно, чья-то шутка или, быть может… не знаю. Но ведь отец не мог так сказать, правда?

Он с надеждой воззрился на меня, закусив губу. Я покачал головой.

Глаза Пизара, и без того огромные, от удивления стали ещё больше.

— Как, ты думаешь?..

— Абхарта, Пизар, — напомнил я. — Ты уже не ребёнок. Твой отец понимает это. Все понимают.

— А я не понимаю! Подумаешь, абхарта! Разве я от этого стал кем-то другим, не Май Пизаром Флаем, не сыном мао’рина? Или я слишком многого прошу? Зель, я не знал своей матери, но девушки из гарема… они заменили её мне! Все эти годы, пока тебя не было — с кем, думаешь, я дружил? Отец вообще подумал обо мне, когда издавал этот дурацкий приказ?

— Не он придумывал правила, — отозвался я. — Вдобавок, ты кривишь душой. Дело не в девушках… Тебе не по сердцу перемены, потому что в кои-то веки Май Пизару Флаю не позволено делать то, что ему вздумается.

Пизар издал протестующий вопль, но побуревшие скулы выдали его с головой.

— Ну почему? — обиженно протянул он. — Леди Амла из Алингара очень добра ко мне. Сеччи Эмилия тоже. Мы часто играли с ними в прятки и в хонвэн, в тиль-а-дабрук и в "стражники-воришки". Госпожа Квиритта читала мне, когда я болел, и отец позволял ей выходить из гарема, чтобы сидеть со мной в лазарете. Остальные, может, и впрямь не слишком мне близки, но хотя бы для этих трёх отец мог бы сделать исключение!

— Нет, не мог, — сказал я как можно мягче.

— Не мог… — вздохнул Пизар. Глаза его погрустнели. — Абхарта, будь она неладна! И зачем только я ждал её с таким нетерпением? Кабы знать раньше, какую беду она мне принесёт!

Я искренне сочувствовал другу: вид у него был очень несчастным. Пизар, обычно окружённый ореолом жизнелюбия, напоминал сейчас поникшую подземную лозу, истощённую межсезонной засухой.

— Это конец... конец моего детства. — Пожалуй, в позе Пизара наблюдался перебор трагизма: левый кулак сжимает шёлковую рубашку на груди, пальцы второй руки прижаты к наморщенному лбу. — Как жить с этим? Что способно унять мою боль?

— Могу ли я чем-нибудь тебе помочь?

— Зависит от того, на что ты готов.

— Если есть хоть что-то, что даст тебе почувствовать себя лучше…

— Вообще-то, есть кое-что.

Пизар поднял голову, в чёрных глазах заплескалась слабая надежда.

Затем он поджал губы:

— Впрочем, нет, ты вряд ли осмелишься.

Это замечание меня задело, и я принялся убеждать Пизара в своей безоглядной готовности выполнить его пожелание.

— Так значит, ты на моей стороне? — бесцветным голосом уточнил Пизар после долгих уговоров.

— Как всегда!

— Хорошо. Я бы хотел немного прогуляться.

— Прогуляться? В город?

— Забудь про город. Ты бывал в старой части Мао Темпл? Уверен, что нет. Ты никуда не выходишь, пока я не вытаскиваю тебя из этих пыльных комнат. А вот я, напротив, очень люблю побродить по закоулкам дворца, когда у меня плохое настроение.

— Старая часть замка совсем необжита, — возразил я. — Там может быть опасно.

— Ерунда! Я бывал там тысячу раз! Вдобавок, мы ведь не собираемся лезть в катакомбы под Нижними Уровнями. Собирайся, тебе понравится.

* * *

— Что ты знаешь о старом Тиллмаре? — спросил Пизар.

Мы шли по бесконечным лабиринтам огромного дворца. Мао Темпл мог бы вместить в себя половину населения Тиллмара. Одно только королевское жилое крыло состояло из двадцати этажей, последний из которых достигал восьмого яруса города. Что уж говорить о поистине гигантских уровнях с жилищами слуг и кладовыми, о двух библиотеках и многокомнатных пиршественных залах…

Мао Темпл — поистине город в городе.

Внутри которого, как утверждал Пизар, находился ещё один город, ныне забытый в веках.

— О старом Тиллмаре? — переспросил я.

— Я облазил все ближние туннели. Там в самом деле настоящий город. С домами, усадьбами и всем прочим. В некоторых даже сохранилась мебель. Удивительного мало, ведь там почти всё из камня... В одном из туннелей я нашёл заброшенный склад, и, честное слово, не понимаю, почему его до сих пор не раскопали. Там столько всего! Стены расписаны от пола до потолка, и краска не потускнела за века... Однажды я нашёл целый ящик зачарованных шкатулок. Покрутишь кольцо в крышке — начинает играть музыка. Я утащил одну, но сломал по дороге. Хотел вернуться, чтоб взять ещё, но как-то не случилось. Может, в этот раз...

— Когда же я увижу все это? — поинтересовался я.

— Уже скоро, — взбудораженно ответил Пизар.

Мы шли — всё дальше и дальше.

Поворот коридора на Нижнем этаже дворца вывел нас в круглое нутро святилища богини Трилни-тер — богини, чей культ вышел из почитания Тёмным Племенем не менее двух веков тому назад…

Я издал озадаченное восклицание, на что Пизар отозвался довольной усмешкой.

— Нравится? — спросил он. Негромко, но эхо, отражаясь от стен и купола святилища, многократно усилило голос. — Некоторые наши слуги из староверов. Но в городской черте не осталось святилищ Трилни-Тер. Отец велел открыть святилище в старом замке. Здесь почти всегда пусто…

— Удивительное зрелище.

Я говорил искренне. Вид огромной скульптуры многоликой богини, возвышающейся над молитвенным залом, поразил меня до глубины души. Благоговейно ступая по мозаичным полам, я медленно обошёл святилище по кругу, разглядывая статуи прислужниц Трилни-тер. Стоя вдоль стен со скорбно опущенными головами, они олицетворяли собой горе и боль тех, кто припадал к стопам повелительницы болезней и невзгод, умоляя ее о снисхождении или же прося об отмщении.

Четыре лица богини были повернуты на стороны света. Младенческое, почти ангельское и потому бесполое; лик юной девы, прекрасный и безмятежный, как гладь светящихся подземных озёр; зрелое лицо, отмеченное печатью суровости – символ тяжёлой ноши любого, кто пережил две предыдущие поры жизни; и, наконец, последнее, резко контрастирующее с остальными.

Я остановился, со смесью отвращения и восхищения разглядывая лик старшей ипостаси Трилни-тер. Покрытый струпьями, гнойниками и морщинами, образ олицетворял закат жизни и божественное мщение грешникам. Понятно, почему Тёмное Племя отошло от мрачного культа богини мора... Слишком тяжёлые и неприятные раздумья начинали одолевать, стоило взглянуть на неё.

Пизар деловито копался в темноте под входной аркой святилища. Оказалось — выковыривал из стены самосвет при помощи острого напильника.

— Пизар! — возмутился я шёпотом: атмосфера святилища действовала на меня угнетающе. — Как тебе не стыдно?

— А что? — искренне удивился Пизар, не отрываясь от своего занятия. — Никто и не заметит пропажи. А нам нужен самосвет, чтобы не потеряться в развалинах старого замка.

— Осквернять священные стены храма кражей…

— Брось, Зель! Ну, хочешь, я потом верну его на место? — Засопев от усердия, Пизар надавил на инструмент, воткнутый в щёлку меж камнем и углублением; самосвет подался с лёгким скрипом и упал в подставленную ладонь. — Не думал, что ты у нас такой святоша.

— Воровство! В храме!..

— Плохой из тебя авантюрист.

— Кто на что учился, Южный… Правителям авантюризм не на пользу.

Легкомысленно хмыкнув, Пизар со знанием дела принялся простукивать стену.

Стена долго сопротивлялась, но в какой-то момент под пальцами Пизара слабо засветилась панель с едва заметным углублением в форме ладони. Ладонь была четырёхпалой, но Пизара это не смутило: отогнув большой палец, он приложил руку к барельефу. Раздался скрежет: это старые механизмы приводились в действие, отодвигая каменный заслон двери в сторону.

Проход вёл в туннель, пропахший сыростью и тленом. Древние стены почти целиком заросли живучим туннельным мхом. Он слабо светился, но разноцветного мерцания было недостаточно, чтобы осветить тайный ход. Оглянувшись на меня, Пизар выразительно повертел самосветом перед моим носом – мол, выкусил? Он оказался прав, без самосвета в старом Тиллмаре нечего было делать, ибо местами древние полы обрушились, образовав зияющие пустоты. В одну из них я из любопытства бросил камушек.

Заметив это, Пизар весело принялся считать:

— Один, два, три…

Счёт прервался на цифре «сорок два». Отзвук приземления камушка вернулся к нам совершенно искажённым.

— Смотри под ноги, Зель, — посоветовал Пизар и тут же чуть не свалился в узкую длинную щель. Я едва успел схватить его за локоть и оттащить подальше от обрыва…

Время здесь текло иначе. Я потерял ему счёт. Долго бродили мы по туннелям, изучая наскальные рисунки древних обитателей Глубин. Затем вышли на развилку. Что-то вроде маленького садика украшало зал — я заметил обломки каменных скамей и клумб возле покатых стен. По стенам мелкими струйками текла вода и убегала глубже в недра скалы благодаря решёткам в полу. В потолке обнаружилась выемка, в которую когда-то был ввинчен самосвет; ныне он там отсутствовал. От выемки во все стороны бежали серебряные и медные нити, соединяясь с маленькими нишами, в которых торчали осколки стеклянных шариков. Освещение, догадался я и восхитился изобретательностью Древних. Технология проводников самосветного излучения упоминалась в Архивах как одно из достижений первых обитателей Глубин, доставшееся нам, потомкам, лишь как любопытный артефакт. Тёмное Племя давно уже не умело создавать ничего подобного, да и не особенно нуждалось в этом.

И все же любоваться блестящими от влаги «ручейками» было весьма любопытно.

Здесь, на этих скамьях, мы отдохнули и перекусили припасённым грибным хлебом. Запили угощение водой из фонтана в центре садика: Пизар заверил меня, что её можно пить.

— Ну что, не струсил ещё? — с вызовом поинтересовался он.

— Веди, — коротко отозвался я.

Сосредоточенно пошарив рукой по стенам, Пизар наткнулся на древние указатели, выбитые в сплошном камне стен.

— Нам сюда. — Пизар шагнул к одной из арок. — Не знаю, куда ведет самая левая тропа, но остальные три мне известны, и эта лучше прочих.

— Почему же? — полюбопытствовал я, следуя за ним.

Пизар таинственно хмыкнул.

— О, скоро ты узнаешь. Поверь, тебе понравится.

Вскоре, к величайшему моему удивлению, послышались едва различимые голоса. Подпрыгнув на месте, я схватил друга за плечо.

— Ты слышал?!

— Слышал. Что такое, Зель? Боишься призраков?

— Не смейся надо мной, — потребовал я: мне было не до шуток. — Что за голоса могут быть в старой части Мао Темпл?

Пизар лучезарно улыбнулся, потрепал меня по плечу и двинулся дальше.

— Знаю, о чём ты думаешь. Как могло выйти, что мы так долго шли по забытым коридорам, а затем вышли туда, где кипит жизнь? Просто мы сейчас в старой части замка. В той, что под Нижними Уровнями. Не катакомбы, нет! — поспешил заверить меня Пизар, услышав протестующий возглас. — Я ещё не выжил из ума, чтобы лезть в проклятые места. Прислушайся к этим голосам. Они ничего не напоминают тебе?

Я усиленно напрягал слух, стараясь разобрать хоть что-нибудь.

— Скажи, тебе не кажется, что эти голоса… женские?

— Так и есть. О, Зель, ты не догадываешься? Ведь мы под женским крылом замка. Мы сделали почти полный круг, понимаешь?

— Мы под гаремом?.. — Я задохнулся от осознания своего святотатства. — Зачем мы здесь? Нам нельзя находиться на женской половине! Если кто-нибудь об этом узнает…

— А как они узнают? — победно спросил Пизар. — Девушки ничего никому не скажут: мы просто посидим с ними, а затем уйдем. Я уже пробирался сюда раньше и знаю, куда ведёт ход: в приемную опочивальню. Наверное, это запасной выход на всякий случай, но сейчас важно другое.

— Что?

— Что я смог пробраться сюда в обход дворцовых правил!

Я, однако, торжества Пизара не разделял. На лице тиллмарца сияло удовлетворение, он действительно гордился своим хитрым замыслом. Глядя на него, пританцовывающего от нетерпения, я почувствовал, как в груди закипает гнев.

— Ты обманул меня, — холодно сказал я.

Тихо смеясь, Пизар обернулся, но, заметив выражение моего лица, осёкся.

— Да ладно тебе, Зель, какой тут обман…

— Я думал, ты хоть немного повзрослел, но ты… просто несносный мальчишка. Мы тотчас же возвращаемся!

— Что-о?! — округлил глаза Пизар. — Сейчас? Когда мы так близко к цели? Да ни за что!

— Как старший по возрасту и титулу, я приказываю тебе!

— Ах вот как?

— Да, вот так! Возражения не принимаются!

— Но… как же…

— Ты хоть понимаешь, что меня могут выдворить из Мао Темпл за подобный проступок?

— А, так вот за что ты переживаешь? За тёпленькое местечко!

— Конечно, меня волнует, останусь ли я в Мао Темпл! Но лишь потому, что здесь у меня пока ещё есть друг!

— Если мы не завершим наш поход посещением моих названых матерей, я больше не смогу видеть в тебе друга, ведь ты лишишь меня самого главного…

— Удовлетворения твоих мимолётных прихотей?

— Возможности попрощаться с теми, кто воспитал меня, Зель! И знаешь, что? Плевать! Не хочешь идти со мной — как хочешь.

Гневно сверкнув глазами, Пизар сунул мне в руку самосвет и зашагал к двери, из-под которой лился мягкий свет.

— Пизар, не надо... — сказал я, но он уже не слушал.

Я воззрился на самосвет. Поднял глаза и несколько секунд смотрел на то, как Пизар удаляется в темноту.

— Демоны и песок, — пробурчал я. — Пизар, подожди!

* * *

Добравшись до двери, Пизар потрогал ручку.

— Не заперта, — прошептал он. — Это хорошо. В прошлый раз мне пришлось возвращаться за ключом.

Я напряжённо вслушивался в звуки, доносящиеся из-за двери. Негромкий смех, высокие певучие голоса, звяканье браслетов и чьи-то руки, отбивающие ритм в большой гулкий барабан. Вот раздался звон, который ни с чем не спутаешь.

— Они там что, пьют? — пробормотал я. Пизар поцокал языком.

— Что же, раз они наложницы, им теперь и праздники не в счёт? Может, день рождения у кого. Какой ты всё-таки ханжа, Создатель мне в свидетели…

Девичье хихиканье перемежалось музыкой, похожей на ту, что играла в Кесуане в ночь смерти Джефе Витэйрана. Те же гипнотические ритмы, мягкий, волнистый звук островной кифары и басовое гудение трёхструнной агамы.

— Южный! — позвал я, всем телом прижавшись к двери. — Ты там чем занят?

— Готовлю свое эффектное появление, — шепнул Пизар, демонстрируя мне праздничные бубенцы, разложенные на коленях. — Не поможешь прицепить их к рукавам? Хочу устроить сюрприз.

— Пизар, не время для бубенцов. Прижмись-ка к двери да послушай. Ничего необычного не находишь?

Пизар недоуменно покосился на меня, пожал плечами и приложился ухом к щели в двери.

— Да нет, ничего такого... Я думаю сыграть в королевского шута. Леди Амле очень нравится, когда я кувыркаюсь по комнате в шутовском наряде. Помоги же мне! Эти прищепки ужасно маленькие.

— Вот опять! Слышишь? Это же мужчина!

— Глупости. Евнухам запрещено проходить так далеко на территорию гарема. Чёртовы бубенцы, никак не хотят висеть там, где им положено! Сползают к локтям…

— Я явственно слышал мужской смех, — твёрдо повторил я. — Говоришь, в прошлый раз дверь была заперта? Почему же сейчас открыта?

— Не зуди, Зель. Как говорит отец, не ищи проблем, и они тебя не найдут. — Придирчиво осмотрев себя, Пизар кивнул. — Ладно, я готов! На счёт три распахиваем дверь и заходим!

— Пизар, не…

— Раз! Два! Три!

Издав ящеричий вопль, Пизар толкнул меня в спину. Дверь распахнулась. За дверью оказалась тяжёлая портьера, в которой я немедленно запутался. По инерции я пробежал вперед несколько шагов и упал; Пизар вприпрыжку бросился за мной с криком:

— Эге-гей!..

Крик потонул в оглушающей тишине.

Четверо — двое мужчин и две девушки — застыв, подобно изваяниям, взирали на нас с нескрываемым ужасом на лицах. Ложе под ними было смято и сбито. Одна из наложниц успела подхватить одеяло и прикрыла обнажённые груди; но нагота остальных участников веселья говорила сама за себя.

Три девушки-музыкантши несколько мгновений стояли в ступоре. Медленно, как во сне, из руки одной из девушек выскользнул смычок и ударился об пол.

— Ой, — очнувшись, прошептала она.

И, словно это послужило неким сигналом, время возобновило свой ход.

— О боги! — воскликнула одна из наложниц и, закрывшись руками, зарыдала. — Кто вы? Как вы нашли этот ход?

— Это же ублюдок Давара и нага’рин! — воскликнула вторая, чьи длинные белокурые волосы скрывали пышную наготу. — Что вы здесь делаете?!

Мужчины потянулись к мечам, лежавшим в грудах одежды по обе стороны от кровати. Медленно, словно не решаясь взять клинки в руки. Заметив их движения, я вскочил на ноги, и это подействовало, как спусковой механизм.

— Чего вы ждете?! — завизжала блондинка. — Убейте их!

Схватив Пизара за плечо, я толкнул его к тайному ходу и бросился следом.

— Какого черта? Что происходит? — на бегу вопрошал Пизар. Его дурацкие бубенцы позвякивали на ходу.

Я наградил его тычком в спину.

— Беги и не останавливайся!

— Хорошо, но куда?..

— Что?

Ответ на мой вопрос показался почти сразу, за ближайшим поворотом. На полной скорости мы вылетели на развилку.

Думать было некогда. Понадеявшись на удачу, я толкнул Пизара к ближней арке. Юнец попытался было возразить, но, подстёгиваемый страхом, я упорно гнал его вперед.

— Я не знаю дороги! Зель, я не знаю, куда ведёт этот ход!

— Я тоже! Заткнись и беги!

Потолок в этом туннеле оказался неожиданно высоким, в отличие от предыдущего; но я не забывал, что и нашим преследователям будет куда сподручней бежать за нами, и потому не сбавлял ходу. Пизар, воплощение проявленного ужаса, мчался во весь опор уже без возражений. Кристалл самосвета тревожно пульсировал в его руке, отзываясь на чувства владельца.

За очередным поворотом Пизар упал. Катясь вниз по внезапно наклонившемуся туннелю, он не издал ни звука, хотя несколько раз ему здорово досталось от выступов в полу. Само собой, от самосвета при этом мало что осталось — издав жалобный пшик, он разлетелся на мелкие осколки.

Не удержавшись на наклонной, вниз полетел и я. Мне повезло: катиться до ровного участка туннеля оставалось немного, и, отделавшись несколькими ушибами, я приземлился в мягкие телеса тиллмарского принца.

— Вставай! — велел я, поднимаясь. Пизар негромко стонал, прижимая к груди изрезанную осколками руку.

— Больно...

— Тише ты, а то нас услышат.

— Что же это такое? Как же так? Я не понимаю!

— Заткнись! — простонал я, зажимая ему рот. Наступила тишина, нарушаемая лишь звуками капель, падающих с потолка.

— Кажись, отстали? — невнятно промычал Южный. — Ну и ну, Зель! Куда же это ты нас завел? Как предлагаешь выбираться?

Красная пелена застлала мне глаза — или, быть может, кровь, стекающая по лбу вялой струйкой. Я стиснул зубы и прошипел:

— Я?! Так это я завел нас? Не ты ли со своим дурацким уязвлённым самолюбием? Какой же ты болван, Пизар Флай! И почему ты меня не послушал? Я говорил тебе, что это плохая идея, но нет: Южному лучше знать, не так ли?! Ведь ты провел здесь всю свою жизнь! И не понял за пятнадцать лет, что дворец — не место для капризов!

Пизар поначалу порывался возразить, но затем понуро опустил голову. До моего слуха донёсся жалобный всхлип. Весь боевой пыл разом испарился.

— Южный! — позвал я. Пизар шмыгнул носом. — Южный, ты что, плачешь?

— Нет, с чего ты взял? — Он немного помолчал, утирая кулаком слёзы. — Знаешь, ты в общем-то прав. Я болван. Мы, наверное, умрём в этом туннеле, потому что нас либо найдут эти уроды, либо вообще никто никогда не найдет! И я в этом виноват. Наверное, это возмездие — за то, что я украл самосвет.

— Не думаю, что Трилни-Тер так сильно разозлилась из-за светящейся стекляшки.

— О, Зель…

— Ладно, оставь. Давай лучше…

— О, Зель… — чуть громче повторил Пизар.

— Давай сосредоточимся на том, как…

— Зель, обернись! — завопил тиллмарец. Я резко развернулся и, к ужасу своему, обнаружил, что тени в конце коридора сгустились в человеческий силуэт.

— Вот вы где! — раздался хриплый голос. — Бежать некуда. Не так ли?

Я инстинктивно сделал шаг назад и упёрся в стену.

— О, Трау… — только и смог вымолвить Пизар.

— Как удобно, — продолжил голос. — Вы как мотыльки, спешащие на смерть в ослепительном блеске лампы. Сами пришли, чтобы лечь под наши клинки.

— Кто вы? — дрожа, выкрикнул Пизар. — Оставьте нас в покое, и мы... мы никому не скажем о том, что видели!

— Вы замолчите навечно.

Силуэт приближался, ступая почти неслышно. Прижав к себе Пизара, я зашарил рукой по стене в поисках хоть чего-нибудь, что могло бы сгодиться за оружие. Нагаринарр верили, что небеса привечают лишь тех, кто покинул мир живых с оружием в руке. Стоит проверить, правдивы ли эти верования.

— Молитесь своим богам! — произнёс преследователь медленно и с чувством.

И в этот момент я что-то наткнулся. Не оружие, конечно — какой-то треугольный булыжник, невесть откуда взявшийся в сплошной скальной стене — но, наверное, сгодится. Я схватился за острый конец камня и потянул на себя. Раздался лёгкий щелчок; камень лёг мне в руку.

Воздух в нескольких сантиметрах перед моим лицом разрезало лезвие меча, и краем уха я услышал отчаянный крик Пизара:

— Не подходи!

Крик потонул в гулком грохоте откуда-то из-под земли. В смятении, не видя ничего перед собой, кроме очертаний противника, я наугад метнул камень. Жалкое орудие угодило негодяю в обнажённое плечо, но такой удар не остановил бы и мышь.

Я прикрыл глаза, ожидая холодного укуса стали.

Вот и не вышло умереть героем.

Но земля под ногами вдруг заходила ходуном. Меч чиркнул по стене, выбил сноп искр, и на мгновение слепящая вспышка осветила изумлённое лицо убийцы. Я успел увидеть бездну, разверзающуюся под его ногами, прежде чем пол начал уходить и у меня из-под ног. Из глубоких недр поднялся низкий гул, похожий на зевок древнего гиганта. Стены содрогнулись. Мне на голову посыпались мелкие камешки и пыль.

— Зель! — закричал Пизар. Его крик потонул в невообразимом грохоте.

Мощный толчок поверг меня наземь — то есть туда, где ещё миг назад была ощутимая твердь. Зацепиться было совершенно не за что.

Тщетно стараясь схватиться за Пизара, я с воплем полетел в пустоту.

* * *

Холодно и мокро.

Никогда бы не подумал, что загробная жизнь начинается именно с этих ощущений.

Мимо проплыла вереница пузырей. Не сразу я догадался, что вижу воздух, спешащий вырваться из толщ воды.

Вода!

Как только голова показалась над водной гладью, я закашлялся, жадно глотая воздух. Затем, чувствуя, что снова тону, принялся отчаянно молотить руками и ногами по воде. Тёмное Племя не слишком-то жалует открытую воду, и пловец из меня никакой. Захлебываясь и фыркая, я с трудом одолел несколько метров. Тяжёлый бархатный камзол тянул меня ко дну. Я почти сдался, но краем глаза углядел обломок скалы, торчащий из воды подобно гигантскому клыку морского чудовища.

Я немного воспрянул духом и продолжил неистовую борьбу со стихией. Не раз и не два водные толщи смыкались над моей макушкой: не имея опыта в плавании, я учился прямо в процессе. В какой-то момент я потерял связь с реальностью, полностью сосредоточившись на взмахах руками, и очнулся, лишь когда ткнулся лбом в скальный бок островка.

— Милостивая Трау, спасибо, — выдохнул я.

Когда восстановилось дыхание и успокоилось гулко стучащее сердце, я огляделся. Увиденное меня совершенно не порадовало. Откуда под Мао Темпл взялось озеро, да ещё и такое огромное? Стены гигантской пещеры, хранившей в себе толщу подземных вод, едва различались, хотя естественного освещения хватало. В воде таинственно мерцал планктон, стены увивали лианы мокрого плюща, чей пульсирующий синеватый свет позволял разглядеть нутро огромного котлована. Оказалось, что островков, подобных моему, в пещере не меньше десятка.

И на одном из них мне почудилось шевеление.

— Пизар, — охнул я и тут же вспомнил про преследователя. Кто из них сидит на этом плоском камне? От всей души понадеявшись на лучшее, я оттолкнулся от своего временного убежища и поплыл навстречу судьбе, стараясь не слишком шуметь. Хотя какое там…

Фигура на островке испуганно застыла, вслушиваясь в тихие всплески.

— Зель? — раздался слабый голос. — Это ты? Пожалуйста, скажи, что это ты!

— Я! — отозвался я и едва не ушёл под воду. — Ты цел?

— Кажется, да. Ох. Где же это мы, Зель, а?

— Не знаю.

Пизар протянул мне руку, помогая взобраться на островок. К моему ужасу, всплески воды никуда не делись.

— Ты это слышишь? — спросил я.

— Да-а... — протянул Пизар, тревожно озираясь по сторонам. — Что это? Ох, ё-моё!

К островку медленными, плавными рывками приближался ершистый плавник.

— Королевская пиявка Тиллмара! — Пизара трясло, но явно не от озноба. — Нам конец...

— Пиявка? — переспросил я.

— Эндом. Санитар вод. Называй, как хочешь, всё одно. Зель, я, кажется, знаю, куда нас занесло... Только не понимаю, как это возможно.

— Ну и где же мы, по-твоему?

Пизар растерянно осмотрелся и ещё крепче вцепился в скальный выступ.

— Я не уверен, Зель. Но, наверное, мы в одном из городских резервуаров.

— Подземные озёра Тиллмара? Ты это хочешь сказать? Невозможно. Они ведь далеко за городом…

— Вот и я не понимаю, как мы попали сюда из Мао Темпл! — прокричал Пизар. Эхо его возгласа отразилось от сводов пещеры и вернулось обратно удесятерённым. Вздрогнув в унисон, мы синхронно обернулись — чтобы заметить куполообразную макушку эндома, показавшуюся над водой. Две красные точки — глаза чудовища — уставились на нас с недвусмысленным любопытством.

— Демоны и песок... — тихо простонал Пизар. — Кажется, эта тварь нас заметила.

На наше счастье, чудовище медлило. Немного понаблюдав за нами, санитар скрылся под водой. Где-то в глубинах пещеры раздался слабый вскрик, затем — шумный всплеск. Я вспомнил об убийце и поёжился.

— Не повезло ему, — словно прочитав мои мысли, вздохнул Пизар. — Хотя нам везёт не больше.

— Плохая идея — оставаться здесь, — сказал я. — Островок нас не спасёт. Надо выбираться.

— Да, но как?

— Тебе больше известно об этих озёрах, Пизар. Здесь должен быть выход. Сейчас самое время, пока этот твой эндом занят... трапезой.

Пизар сглотнул ком в горле и сосредоточенно наморщил лоб.

— Если ходы и есть, — выдавил он, — то они запечатаны. Сюда никто, кроме рабочих, не ходит, да и то редко. Котлован да трубы, чего тут больно рассматривать?

— Трубы, говоришь?

— Ну да, а как ещё воде поступать в город… погоди. Уж не думаешь ли ты занырнуть в трубу?

— Есть другие предложения? — хмыкнул я. — Эндом ведь сюда как-то попал. Скорее всего, через трубу.

— Ты сумасшедший!

— Знаешь, где находятся эти трубы?

— Нет, конечно! — теряя самообладание, рявкнул Пизар. — Устройство городского водоснабжения в Мао Темпл не преподают!

— Других вариантов у нас всё равно нет. — Я указал на участок возле ближней стены, где вода отчётливо заворачивалась в слабенький, но постоянный водоворот. — Не там ли труба, о которой ты говоришь?

— Может, и так. Но это же безумие, Зель! Мы даже не знаем, какой она протяжённости, ширины! А если...

Раздался новый всплеск, и голова эндома вновь показалась на поверхности. Пизар снова застонал.

Шло время. Эндом периодически всплывал на поверхность озера, чтобы посмотреть на нас жуткими красными глазками. В какой-то момент ему наскучила эта забава, и он, утомлённо фыркнув, заскользил вдоль стены котлована во тьму. Я подождал немного, вслушиваясь в звуки, и мне показалось, что плеск воды затих где-то вдалеке.

— Ну что? — спросил Пизар.

— Что "что"?

— Придумал, как нам отсюда выбраться?

— У меня только одна идея. Если готов, давай рискнем.

— Был бы выбор...

— Тогда спускаемся в воду. Очень осторожно.

— Сумасшедший... — откликнулся Пизар, но послушно пополз вниз. Я последовал за ним.

— Слушай внимательно, Пизар, — сказал я, надеясь, что дрожь в голосе не выдаст моего страха. — Я очень надеюсь, что у той стены нас ожидает выход, но если нет — мы с тобой покойники. Понятно?

— Понятно.

— Плыви вперёд и ни в коем случае не останавливайся, пока... пока... в общем, пока не прояснится что-нибудь. — Пизар медленно кивнул. — Готов? На счет раз...

— Зель, ты ведь знаешь — я не умею плавать...

— Если я прав, в трубе тебе не придётся плыть самому.

— Я не смогу. Боги полуночи, думаю, я не смогу...

— А, демоны и песок! — В сердцах я толкнул Южного от себя, и тот, невольно вскрикнув, поплыл. — Пошёл, пошёл!

— Зель! Он здесь!..

Я и сам уже видел эндома. Его спинной гребень, похожий на горб великана, выписывал осторожные круги, зигзагами сокращая расстояние. Нагнав Пизара за несколько взмахов рук, я схватил его за шкирку и изо всех сил забултыхал ногами по воде.

— Ныряй! — крикнул я, когда мы подплыли к стене. Водоворот обволакивал мои ноги, неведомою силой утягивая под воду, в неизвестность.

— Не хочу, не могу, нет!

— Давай, кому сказал! —заорал я, указывая на приближающегося эндома. — Ныряй!

— Не могу!!!

В этот момент из полумрака взметнулось чёрное лоснящееся тело, сверкнули ядовитые наросты на коротких боковых плавниках… Пролетев в каком-то дюйме от моего перекошенного лица, эндом с шумом обрушился в тёмные воды. Испуганно пискнув, Пизар скрылся под водой; я последовал за ним.

По сей день я считаю именно этот момент жизни своей наибольшей удачей.

На некоторой глубине действительно оказалось отверстие с выступающими каменными краями трубы, в которое, пузырясь, устремлялся водный поток. Пизара, стоило ему оказаться под водой, втянуло внутрь трубы. Я заметил лишь, как слабо взметнулись его руки. Меня потащило следом.

Влекомый неумолимым, бурным течением вод, я закувыркался по трубе. Голову сжимало, будто в тисках, и воздух из груди настойчиво стремился наружу. Когда перед глазами заплясали чёрные мушки, я подумал, что мне, наверное, конец.

Но тут сквозь толщу воды до слуха донёсся глухой рёв; тело перевернуло раза три, и бурный поток резко потащил меня вверх.

Яркий свет ударил по глазам неожиданно; раскрыв рот, я почувствовал, как неумолимые законы природы вырывают воздух из моих лёгких, наполняя их взамен водой — но в тот же миг послышался долгожданный всплеск, и водные толщи милостиво выплюнули меня на поверхность. Голова Пизара, невесть как отставшего от меня по пути к спасению, появилась рядом секундой спустя — судя по виду, бедолаге пришлось не легче моего.

Местом нашего спасения оказался небольшой грот, наполовину заполненный водой; из него, серебрясь на солнце, истекал поток серебристой горной реки, и — о чудо! — у дальней стены виднелись огромные ступени, уходящие вверх…

— Отдерьмо! — отфыркиваясь от воды, невнятно выплюнул Пизар и в изнеможении откинулся на спину. Мелкие волны прибили его тело к берегу, где, широко распахнув глаза, он уставился в нависший над ним потолок, тяжело дыша. — Похоже, что-то внутри порвалось.

— Пожалуешься после, — отмахнулся я. В данный момент мой разум грозился обезуметь от простого счастья: несмотря на то, что я по-прежнему сидел в воде, она была не в пример теплее, чем в подземном озере, колени упирались в каменистое дно… и, конечно же, мы с Пизаром живы и целы. — Где мы, демоны и песок?

Пизар почесал голову и растерянно огляделся.

— Черт возьми, да это же Подлунный! — указывая на золотой блеск воды, воскликнул он. Я задрал голову вверх и обнаружил подтверждение его словам: сквозь прорехи в потолке грота проглядывало голубое небо...

* * *

Плато, пересекаемое наискось тонкой нитью безымянного ручья, оказалось совершенно непригодным для отдыха: продуваемое со всех сторон, без единого укрытия… в общем, мы изрядно пожалели, что покинули спасительный грот, едва зашло солнце. Ничего не оставалось, кроме как спускаться с горы вниз — в полной темноте и под мелким дождём, моросящим из низко нависших туч.

Зря.

Небо рассекла ослепительная вспышка; в её свете я узрел, как лицо Пизара, обращённое к источнику небесного пламени, исказил неприкрытый страх. Вскрикнув, он попятился назад. Затем небо померкло, оставив глазам лицезреть ужасающую темноту.

И грянул гром.

— Ha-yim!.. — отчаянно вскрикнул Пизар; секундой-двумя спустя раздался глухой шлепок откуда-то снизу.

— Пизар!..

— Ha-yim, Зель! Помоги! Yim, yim, ha-yim!

В минуты гнева, боли и досады Пизар не стеснялся в точных, пусть и не слишком цензурных, выражениях.

Расселина, в которую упал Пизар, на его счастье, была неглубока; немного повозившись, Пизар выбрался практически без моей помощи. Полученный в процессе падения глубокий рваный порез на скуле, прямо под глазом, мгновенно стал причиной невероятной гордости.

— Дай-ка глянуть, — сказал я и попытался пощупать рану. Пизар шагнул назад:

— Ну и куда ты грязные руки тянешь...

— Это я не подумал. Надо бы промыть рану.

— Дождем промоет.

До леса, обнимавшего подножье горы, оставалось не больше получаса ходьбы; однако у нас не осталось сил, чтобы и шагу ступить.

— Всё! — шумно выдохнул Пизар, падая навзничь. — Буду катиться по склону — может, быстрее доберусь.

Сложив ладонь наподобие козырька, я тщетно всматривался в мелкую дождевую пыль, смешанную с туманом и ночной темнотой.

Должен сказать, что здесь, на Подлунном, темнота была совсем иного рода, нежели у нас в Глубинах. Под толщей скал я никогда не видывал кромешной тьмы: стены и потолок там усеяны фосфорецирующими растениями и живностью. Но на Подлунном в ту грозовую ночь царила непроглядная мгла, которую изредка разрежали яркие вспышки молний. Лучше при этом не становилось: резкий белый свет слепил, надолго лишая ориентации в пространстве.

— Остановимся здесь, — предложил я. — Дороги совсем не видать. Завтра на рассвете отправимся дальше, как сойдет туман.

— На рассвете?! — Пизар смерил меня недоверчивым взглядом. — Ты смерти моей желаешь? Я отказываюсь идти куда-либо днём!

— Как будто у тебя есть выбор, — хмыкнул я.

— «Правила поведения на Подлунном», пункт первый: «Ни при каких обстоятельствах не выходите на поверхность без головного убора»! Ты видишь на мне шляпу? Я вот не вижу.

— Выйдем пораньше. В лесу солнце не будет такой большой проблемой, как на открытой местности.

Проблемой был холод, но лишь моей. Упитанные телеса Пизара в кои-то веки сыграли ему на пользу. Пока я трясся, как припадочный, тщетно кутаясь в обрывки влажной нижней рубахи, Пизар дрых без задних ног. Проспал он до самого рассвета, ворочаясь на холодных камнях и ругаясь сквозь зубы на чем свет стоит.

Хоть костра, и того развести было не из чего, да и не знал я тогда, как это делается. Наследники престола обучаются множеству бесполезных вещей, но вот выживанию в диких условиях — едва ли.

***

То было второе утро нашего блуждания вне привычных Глубин. Пизар шагал впереди меня, не произнося ни звука. Ему, очевидно, нелегко давалось пребывание на Подлунном: пошатываясь, словно пьяный, он дышал тяжело, как бегун после многокилометровой дистанции. Ближе к полудню Пизар попросил сделать привал.

Снимая мягкие туфли, он ненароком повернулся ко мне той стороной лица, где зиял глубокий порез.

Я схватился за голову и застонал.

Рана цвела и распускалась пятнами зеленовато-жёлтого гноя. Левый глаз Пизара, наполовину заплывший из-за опухшей скулы, с трудом ворочался в глазнице. Пизар болезненно жмурился. Под кожей вокруг раны вздулись багровые холмики застоявшейся крови.

— Боги, Пизар, твоя щека...

— Ерунда.

— С этим надо что-то делать. Дай мне нож.

— Я в порядке.

— Ничего подобного, — возразил я и требовательно протянул ладонь. — Давай сюда нож, Южный.

—- С чего ты взял, что он у меня есть? — фыркнул Пизар. Я смерил его скептическим взглядом и выразительно кивнул на рукоять, выпирающую из-под складчатой штанины. Слишком уж хорошо я знал своего друга, мечтавшего о воинской славе с младых ногтей. Естественно, во дворце ношение оружия воспрещалось; однако кто бы во всём Тиллмаре смог удержать Пизара от нарушения правил?

Вздохнув, Пизар закатал штанину до колена. Под ней обнаружились небольшие изящные ножны, где прятался кинжал, короткий, но острый. Попробовав острие пальцем, я воодушевился случайным порезом и взялся за дело.

Прокалить лезвие я не мог — не на чем; да и не знал тогда, что процедура кровопускания подразумевает стерильность инструментов. Приходилось идти на риск. Гниль, злейший враг исцеления, расползалась по обнажённому мясу. Как справиться с ней, я не знал, посему действовал по наитию и обрывкам смутных воспоминаний.

Я сорвал большой жёлтый лист лопуха, поплевал на лезвие кинжала и протёр его.

Что там говорил гран-командор Ривэйн про оказание первой помощи?

Почему я так мало его слушал?

Заставив Пизара сидеть неподвижно, я прижал лезвие к кровавому отёку и дрожащей рукой сделал осторожный надрез. Хлынула тёмная кровь; глаза Пизара помутнели, и я подхватил его, завалившегося на бок, свободной рукой. Когда поток крови ослаб, я неуверенно смерил взглядом неприятно-склизскую рану с засохшими краями.

— Надо счистить эту дрянь, — сказал я. — Будет больно, но ты, пожалуйста, терпи. Хорошо?

— Давай уже...

Я покрепче взялся за рукоять кинжала и принялся за дело. Тошнота подступала к горлу, когда лезвие снимало слой засохшего гноя и обнажало бледно-розовую плоть.

— Зверобой, — прошелестел Пизар, конвульсивно подёргиваясь. – Нужны травы. Дворцовая кормилица хорошо в них разбирается.

— Я не кормилица, — вздохнул я. — Слышал, моча хорошо работает...

Пизар посмотрел на меня с возмущением.

— Только попробуй, — предупредил он. — Мы друзья, но мочиться мне на лицо — это, пожалуй, перебор.

— Согласен. Тогда... — Я придирчиво окинул взглядом рану. — Пока оставим как есть. Вроде бы чисто. Надо найти чистый источник и промыть как следует.

— И попить. И еды неплохо бы. Дьявол! Голова кружится. Я голоден, Зель…

Как говорится в старой тейомийской поговорке, «воды набрал бы, да сижу в пустыне». Нам обоим нужна была еда, но где я мог её взять, не имея ни малейшего понятия, что здесь, на Подлунном, съедобно, а что нет? Вот, например, симпатичные розовые стрелки длинных стеблей, растущих из земли. Я чуть было не сорвал один, но вовремя заметил, что он покачивается как-то слишком не в такт ветру. Решив обождать, я присмотрелся к нему — и заметил мышь, подбирающуюся к растению с другой стороны.

Грызун позарился на нежное лакомство. Но, как выяснилось, деликатес и сам был не прочь присмотреть себе добычу по вкусу.

Весь пучок стеблей резко изогнулся и накрыл грызуна плотным колпаком, а затем с треском зарылся под землю, будто его и не было. Как я потом узнал, это был хоппи — хищник здешних лесов, промышляющий таким вот бесчестным прокормом. Большая часть плотоядного растения всю свою жизнь прячется под покровом земли, выбираясь лишь в крайних случаях.

Когда нужно утащить солидную добычу. Думаю, я пришёлся бы ему по душе.

Выбора у нас с Пизаром, в общем-то, и не было. Мы могли умереть прямо там или пройти ещё подальше. Говоря по совести, я и не чаял выбраться из того леса живым.

***

Гран-командор Ривэйн был одним из немногих нарров, кто регулярно путешествовал вне Глубин и даже, кажется, любил Подлунный больше, чем тесные и мрачные города Тёмного Племени. Но тейомийцы — единственный народ нарров, успешно обживший наземные просторы своих земель; западные жители Глубин не могли похвастаться тем же.

Я, будучи ребёнком, взахлёб слушал откровения гран-командора — умелого рассказчика, успевшего за свою жизнь побывать в стольких местах, что, думается мне, он и из Бездны смог бы выбраться без единой царапины.

— Самое страшное в лесу — отсутствие ориентиров, если не знаешь, где их искать, — бывало, приговаривал он, словно знал, что однажды мне пригодятся его советы. — Там, наверху, всё совсем не так, как в Глубинах. Во-первых, очень яркий свет; во-вторых, пространство там шире, ибо на Подлунном нет потолков кроме тех, что возведены рукотворно.

Я слушал, разинув рот: как так, чтобы над головой было лишь небо? Немыслимо.

— Если вдруг потерялся в лесу, на помощь не зови. Здесь, на Норне, леса и горы кишмя кишат мелкими племенами и дикими животными, которые не будут разбираться ни в причинах твоего появления в их землях, ни в том, насколько далеко в древность уходят твои венценосные корни. Дикие, гордые — настоящие звери, Бризельдар, самые что ни на есть настоящие… встретишься с ними, и останутся от тебя только белые косточки. Потому что они как схватят!...

Я — мне было лет шесть или около того — весело хохотал, уворачиваясь от гран-командора; он, посмеиваясь, продолжал:

— Днём твоим главным ориентиром будет Ахари, а ночью — Тесуа Цу. И то, и другое светило восходят на востоке и заходят на западе, а Рей, Старшая Луна, начинает свой путь на юге и пересекает небосклон в северном направлении. Также тебе помогут Путеводные Сёстры — звезды, что ярче всех светят по ночам… Но! Если бы всё было так просто! Там, на Подлунном, иной раз ночью бывает темнее, чем в заброшенных туннелях у границы, а днём небо заволакивает тяжелыми тучами, да так, что солнца вовек не разглядишь!

— Как же тогда найти светило? — озадаченно морщился я.

— Есть множество способов выбраться из леса, не прибегая к небесным ориентирам. Природа сама поможет тебе!

И в его руках оказывалась какая-нибудь потрёпанная записная книжка, в которой были перечислены все хвойные растения Норне, или разновидности мхов, или список распространённых насекомых… Это было не так интересно, как рассказы о приключениях гран-командора — например, о том, как однажды он, вывихнув ногу, двое суток был вынужден прятаться от дикой лесной кошки на гигантском железном дереве в её же собственном логове, пока та, беснуясь в попытках достать непрошеного гостя, не сорвалась с ветки и не разбилась о скалистую землю; о полете на драконе — величайшей мечте моего детства; и, конечно, о самой пугающей и непостижимой стихии из тех, что существуют на Подлунном — о море…

Памятуя о наставлениях, я лёг на спину прямо в колючий голубой мох и уставился на небо, пытаясь понять, в каком направлении двигается скользящее меж ветвей солнце. Уже через несколько секунд в глазах начало жутко рябить, и я ощутил, как медленно теряю зрение. Сначала исчезли цвета, затем — контуры окружения; испугавшись, я поспешно сел и тут же повалился навзничь: голова взорвалась клубком ослепительно яркой боли, раскаленной иглой вошедшей прямо в мозг.

— Если ослепнешь, идти будет трудней, — не без доли язвительности заметил Пизар. Он сидел на поваленном стволе колючецвета и пытался заплести длинные встрепанные волосы в более удобный для блуждания по лесу вид. — Что ты делаешь, Зель?

— Определяю направление, в котором нам надо идти.

— При помощи чего?

Я объяснил. Лицо Пизара приняло озадаченное выражение.

— Я не понимаю, как это работает. Ну, узнаешь ты, где какая сторона света. Но как ты поймешь, где Тиллмар?

— На западе, — осторожно ответил я, не замечая очевидного подвоха. Пизар всплеснул руками.

— Относительно чего, Зель? Этого леса? Нас? Волайнэн? Насколько я понимаю, мы можем быть где угодно, даже западнее Тиллмара — если нас забросило на Крайнее озеро, например… и зачем же нам тогда идти на запад?

Я пожал плечами:

— А какой у нас выбор?

В итоге мы продолжили путь наобум, шатаясь от усталости, голода и жажды.

— Смотри-ка, — сказал Пизар несколько часов спустя. — Здесь трава какая-то странная.

Я и сам это заметил. Если раньше мы ступали по болотистому мху, из которого торчали пучки золотисто-зеленой осоки, то теперь под стоптанными подошвами туфель оставались сухие следы, заполненные пылью. Сизая трава хрустела под ногами; в какой-то момент я осознал, что жёсткая поросль буквально рассыпается в прах. А из-под ног вместе с пылью взметались блестящие чёрные искорки, похожие на мошкару.

Я отмахнулся от целой стайки искорок и удивлённо вскрикнул: более десятка мошек облепили обнажённую ладонь и с легкими вспышками испарились. Меня слегка обожгло, мелкие волоски на пальцах встали дыбом.

— Что за... — Пизар, облепленный чёрной пылью с ног до головы, удивлённо разглядывал себя. Он пытался отряхнуться, но безуспешно. — Оно живое?.. Вот прицепились...

— Ко мне так не липнут...

К вечеру мы добрались до серебристой реки. Мы двинулись вдоль берега, порешив: раз уж выпала удача утолить жажду, не стоит ей пренебрегать понапрасну.

Шла пятая луна года, и реки Норне полнились нерестящейся рыбой, спешащей вернуться из океана в спокойные заводи ледяных озёр. Мы не имели ни малейшего о том понятия, но зато знали: рыба — это деликатес почище бананов, привозимых с островов архипелага Хё. Как раз неподалеку возвышались каменистые пороги, переливающиеся всеми цветами радуги из-за налипшей на них чешуи. Вода пенилась и полнилась рыбой —подпрыгивающей, бьющейся, торопящейся домой, несущей драгоценное потомство в лоно тихой заводи, где она родилась и где, возможно, суждено родиться её далеким потомкам, если рыбий род не пресечётся.

От такого зрелища слабость как рукой сняло. Еда, еда!..

— Гарпун бы сюда… — мечтательно протянул Пизар. — И бочку соли. Такую пирушку можно было б закатить…

— Ты, что ли, ловить станешь? — недоверчиво хмыкнул я. Пизар наградил меня непонимающим взглядом:

— А почему бы и нет? Мы с отцом, бывает, ловим угрей в дворцовых прудах. А старший повар Шихан готовит из них превосходные котлеты…

— Найди хоть одного нагаруанца, который согласится лезть в воду ради пары рыбин.

— Точно: вы предпочтёте отнять у того, кто согласился и залез.

Я усмехнулся:

— Это называется "налог".

— Меня тоже налогом обложишь?

— Только если ты всё-таки полезешь в реку. Иначе что у тебя взять?

Пизар немного истерично рассмеялся.

Довольно ловко орудуя кинжалом, он заточил обломок сухой палки, сделав из него не то большую зубочистку, не то маленькое копьё.

Я с затаённым интересом наблюдал за действиями Пизара.

Вот, скинув туфли и закатав пышные штанины до самого паха, он осторожно лезет в воду со своим орудием наперевес; шаги юноши достаточно уверенны и ровны, пока он движется параллельно рыбьему косяку. Но, попытавшись вклиниться в поток серебристых тел, Пизар разворачивается: на его лице — неподдельное изумление.

— Они жрут мои ноги!

Выкатив глаза, Пизар пятится назад, но, запнувшись о подводный камень, роняет копьё и с воплем падает прямо в кишащее рыбное месиво…

— Пизар! — закричал я, вскакивая на ноги и тревожно вглядываясь в воду. Кто знает, на что способны эти вкусные, но неизведанные твари?

Пизар исчез; перепуганный, я скинул нательную рубаху и взял разбег, примеряясь, как бы поудачнее ворваться в воду.

Голова Пизара показалась над поверхностью воды. Резко затормозив, я не удержал равновесия и плюхнулся в воду рядом с берегом. Удивлённо улыбаясь, Пизар продемонстрировал мне пойманную добычу.

— Какая здоровущая рыбина! — сказал он, выразительно кивая на бьющуюся под курткой закуску. — Ух, дерется!.. Зель, а ты чего не разделся перед купанием?

Облепленные блестящими чешуйками с ног до головы, мы кое-как выволокли добычу на сушу и бросили её в тень подальше от берега. Возникший вопрос — как теперь употребить пойманную рыбу — был решен единогласно.

Ведь готовить никто из нас не умел.

Кто когда-либо пытался есть рыбу сырой, поймет, насколько голодны мы были. Весь вечер того дня мы то и дело вскакивали и с подозрительно зелёными лицами следовали по определённому маршруту: кусты — река — немного полежать — снова кусты — снова река… Ночь прошла, как в тумане.

Наутро экспериментировать с поиском пищи мы не стали.

— Нам надо домой, — в очередной раз заметил я. Рана на мертвецки бледном лице Пизара казалась уродливее, чем вчера, и вызывала всё больше беспокойства. Одно хорошо: гноя из неё натекало существенно меньше.

— Пойдем вдоль реки по течению, не выходя из леса. — Я смерил быстрым взглядом палящее солнце. — Прямиком на запад, если я не перепутал. Идти можешь?

Пизар слабо кивнул.

Глава 5. Танцующие горы.

Пальцем на облаке выведи, Эрия: "Злая судьба лгала". Зря ты надеялась, попусту верила — И ждала Долго; Но он не вернулся домой. Море его забрало. Годы прошли, и глаза твои выцвели, Посеребрилось чело. Зря повторяла в ту ночь ему на ухо, Чтобы себя берёг... Нет его, Эрия! Нет друга милого! Вышел Танея срок.

Песнь Древних

22 минаэл 2046 ВП

На дерево следовало лезть мне. Длинные и тощие, телеса мои идеально подходили для того, чтобы держать баланс на верхушке раскидистого чёрного дуба.

Тем не менее, на дубе сидел и подслеповато таращился в закат Пизар. Спорить с ним оказалось совершенно невозможно.

— Там всадник, Зель!

— Где «там»?

— Ну... там...

Я вздохнул. Пробелы в образовании моего друга становились очевидными.

— С какой стороны солнце?

— Справа...

— А всадник?

— Справа... нет, спереди.

— О, боги. Что-нибудь ещё видишь?

— Горы. Водопад.

— Водопад? — озадачился я. — Это очень странно.

— Я спускаюсь!

Дерево недовольно застонало. Затрещали ветви, посыпались наземь куски коры и прошлогодние жёлуди.

— Всадник на лошади? — уточнил я.

— Ага. Ha-yim... за что держаться-то?

— Мы что, не в Нагару?

— Почему ты так подумал? Дьявол!..

— Наши оседлали бы ящера.

— И то верно, — пропыхтел Пизар. — А что с водопадом не так?

Я присел на корточки, вооружился обломком ветки и примерно набросал на земле нагаруанскую карту Подлунного.

— В этой части Норне мало крупных рек. По горам идут Волайнэн да Наг-сат. Но Наг-сат слишком далеко. Мы не можем быть в Кологоре. Значит, это — Танцующие горы... и Волайнэн... а этот лес...

— Паучья Дрёма! — ахнул Пизар, ругнулся ещё раз и свалился с дерева.

Я наклонился к нему, широко раскинувшему руки в высокой траве. Глаза тиллмарца были закрыты; потрескавшиеся губы шевелились. Лоб покрылся мелкими бисеринками пота.

— Вставай. Ты чего?

— Голова закружилась. Я в порядке. — Пизар покачал головой. — Паучья Дрёма! Конец!.. Никому не удавалось выбраться из зачарованных лесов некайлен живыми.

— Не думаю, что так уж много нарров бывало в Нариллон Вэйам, — возразил я. — Ты хоть об одном слышал?

— Нет! В этом и дело, понимаешь? Паучья, мать её, Дрёма! Угораздило же нас забраться сюда!

— Подожди, подожди — ты ведь говорил о всаднике...

— То в горах, а мы-то где? За колдовской стеной...

Я вздохнул и ткнул Пизара кулаком в плечо.

— Вставай!

От резкого движения зашумело в голове, и я устало прислонился к дубу.

— Зачем...

— Ты мне этот упаднический тон тут брось! Поднимайся на ноги, Май Пизар Флай! Или я тебя ударю…

Он удивлённо посмотрел на меня, покачал головой и приподнялся на локтях.

- Ладно, ладно... Чего сразу угрожать... Встаю... Куда пойдем-то? Начальник...

***

Пока мы шли по предгорью, ничто не предвещало беды. Но земля в какой-то момент пошла вверх. Мы поднимались в гору, туда, где Пизар увидел всадника.

И вот Пизар упал, пытаясь перебраться через корягу. Поднялся. Прошёл несколько шагов, запнулся за выступающий из земли корень и ничком свалился в траву.

— Южный... — Я потряс его за плечо.

— Тихо… — шепнул Пизар. — Только не кричи. Я устал.

— У тебя жар, — вздохнул я, потрогав лоб тиллмарца. — Рана опять гниёт.

— Чувствую. И воняет…

— Ты слишком тяжёлый, чтобы я смог тебя тащить, слышишь? Вставай, Пизар. Пизар!..

Я устало зарылся лицом в ладони, поглядывая на тиллмарца сквозь покрытые коркой из крови и грязи пальцы. На побледневшем лице Пизара пламенели лихорадочные бурые пятна.

На глазах выступили две крупные тяжёлые капли — признак надвигающейся истерии. Я со злостью смахнул их тыльной стороной ладони и, схватив Пизара за плечи, затряс его изо всех сил.

— Вставай, вставай, вставай!

Как, оказывается, просто поддаться панике и отчаянию! Сознание стремительно охватила волна беспорядочного ужаса. Мы сгниём здесь — демоны знают, где. Сначала Пизар, за ним и я. Боги, мне придётся похоронить его, как же иначе, но где в этих краях отыскать нишу в скале, чтобы он мог упокоиться согласно традиции, ох, что творится, хватит думать о таких вещах, лучше сконцентрируйся… сконцентрируйся…

И по кругу. Мы сгниём здесь — демоны знают, где…

Вздохнув, я отвесил себе пощечину, от которой едва не свалился наземь; за ней последовала ещё одна — по другой щеке, чтобы вернуть равновесие. В глазах немного потемнело, но голова опустела. Осталось только чёткое понимание того, что эти несколько минут ясности сознания — последнее, что у меня есть.

— Я сейчас вернусь, — сказал я. Пизар не ответил.

Здесь, на взгорье, деревья были иными, не такими, как в паучьем лесу. Колючие, шершавые, с кривыми стволами и острыми листьями, утопающие в буйных шипастых кустах. Пробираясь сквозь эти заросли, я в кровь разодрал ладони, а блуза из тончайшего шёлка превратилась в жалкие, увешанные колючками лохмотья.

Зато я отыскал мутное озерцо. Возле кромки воды лежала рассохшаяся лодка. Это меня озадачило: водоём можно было пересечь пешком за два десятка шагов.

Я обошёл его по кругу, попробовал грязную воду рукой — она оказалась тёплой. На берегу пучками росла короткая трава. Присмотревшись, я увидел на ней отчётливый пыльный след от лошадиного копыта.

К озеру вела узкая тропка, таясь за раскидистым кустом шиповца. Я прошёл по ней с полсотни шагов до развилки: один путь вёл к вершине горы, а второй, расширяясь, уходил прямо.

Я вскарабкался по первой тропинке и оказался на крохотном парапете, с которого открывался великолепный вид.

В центре пейзажа вздымалась к небу величественная громадина горы Инферно. Я даже не усомнился в том, что вижу перед собой самую высокую гору на всём Норне. Она возвышалась над другими пиками Танцующих гор, как мать над своими питомцами. Полностью нагая, пряталась за покрытыми зеленью соседками. Конусообразная макушка Инферно устремлялась высоко в небо и терялась плоскою, будто обрезанной вершиной, в облаках.

На некоторое время я забыл, где нахожусь и зачем. Небо здесь было сапфировой синевы, воздух - чистейший, с особым запахом. В Паучьей Дрёме пахло болотом и сыростью — что не слишком отличалось от запахов Глубин; но здесь, на высоте, я поразился тому, какими ароматами может быть наполнен вдох.

Меж Танцующих гор, вдалеке, юркой серебристой змеёй бежала Волайнэн. Отсюда водопада, упомянутого Пизаром, видно не было — видимо, мы взяли слишком сильно на восток, и главный ориентир скрылся за монументальным телом Инферно. Я постарался запомнить ключевые особенности пейзажа и вернулся к озерцу.

Воды набрать было не во что. Немного подумав, я скинул одну туфлю и зачерпнул ею из мутного озера, после чего помчался к Пизару. Ну, как сказать — помчался... Земля под ногами оказалась усеяна колючками и коварными ловушками: корни здешних деревьев тут и там торчали из земли. Сбив в кровь пальцы, с исколотой, изрезанной стопой, я добрался до Пизара, едва не плача. Дурацкая всё же была идея, да и не особенно полезная: пить эту грязную воду нельзя, да и расплескал я большую часть по дороге.

Пизар тем временем пришёл в себя и тихо стонал. Веки его дрожали, будто он силился открыть глаза, но не мог. Я опустился на колени рядом с ним.

— Южный! — негромко позвал я.

— А.

— Как себя чувствуешь?

— А.

Вздохнув, я смочил пальцы остатками воды в туфле и протёр запекшиеся губы Пизара.

— Вода... — захрипел он. — Зель...

— Это не питьевая. Могу полить на голову. Хочешь?

— Да.

Из груди Пизара вырвался стон облегчения, когда я смочил водой его лоб и волосы. Он чуть приоткрыл глаза, посмотрел на меня, и губы его дрогнули в слабом подобии улыбки.

— Спсиб, — нечленораздельно сказал он.

Я попытался улыбнуться в ответ. В голове билась мысль: как же нам идти дальше, когда Пизар в таком состоянии? Очевидно, что он не поправится в одночасье.

Несколько секунд я всматривался в его застывшие черты. Затем, натянув на ногу мокрую туфлю, выдохнув, подхватил полубессознательное тело под мышки и взвалил на плечи. Спина мгновенно отозвалась недовольством, где-то промеж лопаток ощутимо кольнуло.

Перво-наперво я потащил Пизара на берег озерца. Задача оказалась практически невыполнимой. Те холмики и овражки на пути, что я преодолел пешком и налегке, превратились в непроходимые препятствия. На последнем подъёме, слишком уж крутом, я полностью выбился из сил.

— Да как же мне тебя затащить?! — взвыл я, когда в третий раз сорвался с крутой насыпи вместе со своей ношей. Пизар отозвался слабым стоном.

Солнце полностью скрылось за горизонтом одновременно с тем, как мы, наконец, преодолели треклятый подъём. Для этого пришлось пожертвовать остатки моей блузы. Порвав её на длинные полосы, я связал Пизару руки и примотал их к тонкому стволу деревца, склонившего свои ветви над оврагом. Повернувшись спиной, я взялся за ноги тиллмарца и потихонечку, шаг за шагом, вытащил его наверх.

Дальше было проще: дотащив Пизара до озера, я положил его на берег и сам рухнул рядом. Но расслабляться было рано. Без одежды, ночью, на продуваемом взгорье, я однозначно замёрзну, а значит — останавливаться нельзя. Задержавшись лишь на то, чтоб умыться, я вскинул на плечи свою нелёгкую ношу и через полдесятка шагов вышел на знакомую уже развилку. На сей раз мой путь пролегал по широкой тропе.

К счастью, в эту ночь на небе сияли луны, практически затмевая своим свечением высыпавшие звезды, и змеящуюся блёклую полосу дороги я легко различал даже сквозь обильно разросшиеся кустарники и спутанную челку, болтающуюся перед глазами. Неловко тряся головой, я упорно полз вперёд и отсчитывал каждый из титанически сложных, крохотных шагов: один, два, пять, десять…

Миеливарэ, даруй мне мощь титана, иначе мне не преодолеть этот путь…

Двадцать, тридцать…

Если мы выживем, я собственными руками выбью всю дурь из этого малолетнего, своевольного, наглого…

Пятьдесят, пару секунд, чтобы перевести дух, шестьдесят, сто…

Я надеюсь, Пизар, скотина такая, слышит мои мысли сквозь пелену обморока — это поможет ему составить о себе достоверное мнение…

Двести пятьдесят — поворот. Передышка. Обстановки вокруг не разобрать за прилипшими ко лбу волосами. Несколько судорожных вздохов… только бы не упасть.

Мне не встать снова, я так хорошо это понимал, что едва ли не вприпрыжку двинулся дальше и несколько десятков метров пролетел на эффекте страха.

Сколько там было шагов?..

Один, два, три…

Пыхтя и задыхаясь, я преодолел ещё один изгиб витиеватой дороги, отметив про себя, что она ощутимо сужается пред моим взором.

В этот момент моя ноша решила покинуть своё пристанище.

Зацепившись ногами за торчащий посреди дороги пень, Пизар содрогнулся и завалился набок, таща меня за собой. С ужасом я обнаружил, что там, куда норовит приземлиться бессознательный тиллмарец, находится обрыв. Я вцепился в массивную тушу Пизара, изо всех сил стараясь удержать его — и себя — на горной дороге.

Соскользнув с тропы, заострённые носы моих туфель взрыли землю в отчаянной попытке остановить назревающее падение — одновременно с тем, как из груди Пизара вырвался сдавленный хрип.

— Ох, ё! — сипло сказал он, взбрыкнув ногами над пропастью. Я рявкнул нечто нечленораздельное в ответ и рванул тело тиллмарца на себя. Тот, в свою очередь, широко распахнул глаза, замахал руками и, немыслимо изогнувшись, кое-как сумел найти опору, от которой и оттолкнулся, отбрасывая нас назад.

Я упал на спину и успел только охнуть перед тем, как Пизар обрушился на меня сверху всей недюжинной массой своего тела.

— Прости, Зель, — донеслось смущённое бормотание тиллмарца. — Ты цел?

— Слезь с меня, жиртрест! — прохрипел я.

Путано извиняясь, Пизар отполз в сторону и облокотился на торчащее из скалы дерево.

— Погано... мне, — сказал он, тяжело и хрипло дыша.

— Вижу. Стал бы я тебя тащить, будь иначе? — Я ощупал себя. — Ты мне чуть спину не сломал!

— Не сломал... же...

Я сел и окинул взглядом окрестности.

— Скоро рассвет. Мы еле-еле одолели тысячу шагов. Сколько ещё идти, чтобы добраться до места, куда ехал всадник? Может, мы зря пошли в эту сторону? Что, если на самом деле он только-только выехал из какого-то города в очень дальний путь? А? Что думаешь, Пизар?..

Тиллмарец слабо улыбнулся. Голова его запрокинулась назад, взгляд бездумно блуждал в листве горной акации.

— Не ругайся на меня, отец... — сказал он.

— Пизар! — встревожился я. — Что с тобой?

— Леди Амла хочет поиграть со мной в доктора. У неё есть специальная мазь...

— Пизар!

Он закрыл глаза и тихо заплакал. Потрогав лоб тиллмарца, я ужаснулся. Стало ясно: хворь перешагнула ту грань, за которой следовало начать беспокоиться по-настоящему.

— Южный. Южный. Говори со мной! — лихорадочно затараторил я, озираясь. Пизар не отзывался, только бессвязно бормотал что-то о гареме, о жрецах и ещё невесть о чём. Сам едва не плача, я подхватил друга под мышки и бездумно потащил по дороге. Лишь бы не думать, не представлять...

Добравшись до очередного поворота, я осторожно перетащил Пизара через опасный оползень и усадил меж двух камней, а сам решил пройтись чуть-чуть вперед, чтобы понять, куда я, собственно, иду.

Усталый, голодный, с путающимися мыслями, я потерял бдительность и не заметил узкой расселины в тропе. Нога попала в трещину. Вспышка боли заставила меня оступиться.

Не удержав равновесия, я упал и кубарем покатился по наклонившейся тропе.

Зацепиться было совершенно не за что. Я представил, как падаю с обрыва, и чуть не потерял сознание — так живо отрисовалась эта картина.

Я врезался в скалу всем телом и несколько минут отчаянно боролся за каждый вдох. Перед глазами поплыли чёрные полосы. Голова кружилась. Спину свело судорогой. Беспомощный, я пытался подняться, но мог только лежать на боку, слабо подергиваясь.

Зато слух не изменил мне. И шаги я услышал задолго до того, как на горной тропе появился путник в пыльных одеждах, ведущий под уздцы крепконогого, серого в яблоках коня.

Сапоги со шпорами негромко звякали при ходьбе. В остальном путник шёл на удивление тихо. Людям Подлунного несвойственна легкая походка.

Я закрыл глаза и сосредоточился на звучании шагов.

***

Бытует мнение в миру, что нарры — мутанты.

Злые языки поговаривают, будто наших праотцев смешали, подобно големам, на гончарном круге Акар-Ахата[1]. Вылепили из всего понемногу и выбросили, сочтя отбракованным материалом.

Так говорят неверующие. Отрицающие божественное происхождение рас.

Нет, я, конечно, знаю, что маногенезис — неоспоримый факт. Просто к нам, наррам, он отношения не имеет. Это вам любой нарр скажет.

[1] Акар-Ахат - город-государство Детей Ахари, уничтожен в 34 ВП.

***

Сапоги из змеиной кожи. Я слышал, как шуршат чешуйки на местах, где обувь сгибается при ходьбе.

Шпоры посеребрены. Ноги затянуты в облегающие кожаные штаны. Кожа — ящер, тягловой, конечно же. Одежду из кожи ездовых носили только очень богатые нарры.

Крашеная в синий... Впрочем, это я уже фантазирую. Услышать цвет невозможно. Но всё же одет путник как нарр. И ступает, как нарр. Но рядом с ним лошадь. И ей как будто бы плевать на не самое приятное соседство.

Шаги приближались. Я открыл глаза заранее, чтобы цвета, исчезнувшие во имя обострения слуха, вернулись. Затем встал, слегка пошатываясь, и принялся ждать.

Путник определённо не мог меня не заметить, но в его походке не изменилось ровным счётом ничего. На коротко остриженной голове небрежно болталась широкополая шляпа. Смуглое лицо было открыто, значит, путник явно не впервые на Подлунном.

Путник поравнялся со мной. Повернул голову. Осмотрел меня с ног до головы. Прошёл мимо, чуть коснувшись полей шляпы.

Я, наконец, очнулся.

— Постойте! — крикнул я. Путник остановился. Лошадь по инерции сделала пару лишних шагов и тоже остановилась. — Помогите нам! Пожалуйста! Мы потерялись...

Тейомиец — а путник был именно восточным нарром — помедлил, затем похлопал лошадь по шее и развернулся.

— Вам? — переспросил он и чуть изогнул бровь. — Сколько вас?

— Двое, — выпалил я и заметил, как сверкнули при этом глаза тейомийца. — У нас ничего нет, ни денег, ни еды, ни ящеров. Мы оказались здесь случайно... я сильно расшибся, а мой друг, он, кажется, серьёзно болен...

— Где он?

— Там, выше по склону. Я спрятал его за камнями... хотел посмотреть, что впереди...

Путник нахмурился. В его прищуренных чёрных глазах появился едкий отблеск. Он сказал коротко:

— Веди.

Едва взглянув на рану Пизара, тейомиец тихо присвистнул.

— Давно у него жар?

— Несколько дней. Я сбился со счёта, сколько мы бродим по Подлунному.

— Носилки надо. — Тейомиец покосился на лошадь. — Но есть только кляча. Залезай в седло.

— Вы уверены?

— Что?

— Нарр… на лошади...

— Эта лошадь — нормальная. Нарром выращена. Садись, говорю.

Я послушно залез в седло — не без помощи тейомийца — и кое-как уселся. Затем тейомиец закинул Пизара на шею лошади.

— Посади его перед собой.

— Поможете усадить? Он тяжелый...

— Я заметил. Где так кормят?

— В Тиллмаре...

— А, ну конечно. — В голосе тейомийца послышалось неприкрытое ехидство.

Лошадь и впрямь вела себя на диво покорно. Шаг у неё был ровным и мягким, но я всё же постоянно сползал то на одну, то на другую сторону. Хорошо, что Пизара тейомиец пристегнул к седлу ремнями, а меня — к нему; так мы невольно поддерживали друг друга, не давая упасть.

Долгое время ехали в тишине. Тейомиец оказался на редкость немногословным. Только один раз спросил:

— Нормально?

— Да, но… Почему эта лошадь так спокойна? Я видел, как животные Подлунного реагируют на нарров...

— Ты видел? Где?

— В город часто привозят диковинных зверей для потехи. Но от многих потехи мало. Собаки скулят и воют, кони впадают в панику и никогда не позволяют приблизиться к себе. А однажды, когда привезли птиц...

— Я понял. Ты впервые на Подлунном?

— Второй раз.

— Твари Подлунного мира боятся не нарров. А Глубин. Им неуютно там, в холоде и сырости. Они любят тепло и яркий свет Ахари. Что до лошадей — эти действительно недолюбливают наших, но если взять скотину жеребенком, она привыкнет. Звезда — из таких выкормышей.

— Вот как...

— А собаки... Ты когда-нибудь видел тейомийских борзых?

— Это порода?

Тейомиец зафыркал от удовольствия.

— Значит, не видел. На Норне их мало — почему-то в здешнем климате не размножаются.

— А в Тейом Вае какой-то особый климат?

Мой собеседник удивлённо обернулся:

— Ты о мире вообще ничего не знаешь?

— Я много изучал... — уклончиво ответил я.

— Ты ведь уже здоровый лоб. Тебе, поди, лет двадцать... самое время повесить на пояс меч и отправиться путешествовать по миру. Меч ведь держал в руках?

— М-м...

— Боги милостивые! — Тейомиец не выдержал и засмеялся. — Прости, парень. Я нечасто общаюсь с местными. У нас с вами слишком разные порядки, хоть кровь и общая. Может, не такая и общая?

Я подумал немножко и оскорбился.

— А у вас что за порядки? — проворчал я. — Матери выгоняют своих сыновей на все четыре стороны? Отсылают в чужие края, не спросив, нравится ли им это, а потом требуют вернуться назад, только ты свыкнешься с новым ритмом жизни? Или...

— На мамочку жалуешься? — ехидно осведомился тейомиец, и я замолчал. Разговор явно пошёл в неправильном направлении.

Наверное, я задремал. Добрый кусок пути выпал из моей памяти. Только что мы ехали по узкой тропе между отвесной скалой и обрывом, а затем там, где был обрыв, выросла стена. Мы оказались в узком ущелье с завывающим ветром. Лунная светлая ночь вдруг стала тёмной, непроглядной. Я поднял голову и увидел, что очень далеко наверху скалы почти смыкаются.

— Эльсхат, — негромко сказал тейомиец. Мгновением спустя его силуэт озарило сияние бледно-голубого самосвета, заправленного в круглый фонарь.

Ещё немного проехали молча.

— Мне неловко... — начал я. — Ведь вы нам помогаете. А я не знаю вашего имени.

— Гэвин.

— Это человеческое имя...

— Да. Люди меня так зовут.

— А нарры?

— А нарры меня не зовут.

— Но вы ведь нарр...

— Осторожнее, парень.

— Да я ведь ничего такого не имел в виду.

— Знаю. Есть хочешь?

— Очень.

На ходу порывшись в перемётной суме, висевшей на боку у лошади, тейомиец протянул мне продолговатый пятнистый плод.

— Что это? — поинтересовался я. — Как это едят?

— Кусай да ешь. Это местный фрукт. По вкусу на яблоко похож.

— А как называется?

— Еда, — огрызнулся Гэвин и слегка отпустил поводья. Лошадь чуть отстала.

Плод и впрямь оказался очень вкусным: чуть сладковатым, чуть кисловатым, похожим на маленькие алые яблочки, растущие в тиллмарских уличных садиках. И только когда я управился с фруктом, до меня дошло, что я так и не узнал самого важного.

— Послушайте, Гэвин... Но куда мы едем?

Тейомиец молча шёл вперед.

— Гэвин! — позвал я чуть громче.

— Не ори, — посоветовал он. — В этом ущелье водятся виверны, Охотницы и ещё кто похуже.

— Ответьте на вопрос, будьте любезны.

— Не.

— Что значит - "не"?

Тейомиец резко остановился и одёрнул лошадь. Шагнул ко мне, взялся за ремни, связывающие меня с Пизаром.

— Слезай. И шагай.

— Куда? — растерялся я.

— Куда хочешь.

— Но я не знаю дороги...

— Так поищи.

— Ну что вы, в самом деле!.. Я ведь задал самый обычный вопрос. Неужто сложно ответить, куда мы едем?

Тейомиец ненадолго задумался.

— А тебе есть разница?

— А как же иначе? У нас с моим другом есть дом, и нам нужно туда попасть. Родня, наверное, с ума сходит.

— Сходит, сходит...

— Странные у нас с вами разговоры, Гэвин. — Я попытался вглядеться в его лицо, но тейомиец тут же отвёл фонарь в сторону. — Отмалчиваетесь, огрызаетесь...

— Не нравится, шагай сам в любую сторону.

Я беспомощно вытаращился на Гэвина. Воцарилась немая пауза.

— Я так и думал, — сказал Гэвин и дёрнул уздцы, понукая усталую лошадь возобновить шаг. — Если пить охота, вон там фляги висят. Есть немного кислины, немного живины. Но лучше воду хлещи.

Названия напитков были мне незнакомы, а потому я последовал совету спасителя и, найдя на ощупь бурдючок с вытисненной надписью "Вода", приложился к мягкому горлышку.

Что ж, подумал я: наверное, следовало бы паниковать, что неизвестный тейомиец тащит нас с Пизаром куда-то в недра Танцующих Гор вместо того, чтобы отвезти в Тиллмар. С другой стороны, еда и питье меня несколько успокоили. Этот Гэвин, конечно, тот ещё хмурый тип. Но он без лишних вопросов помогает нам. Даже не спросив моего или Пизарова имени.

А ведь и я не стремился назваться... Осознание смутило меня. Выходит, наш спаситель и не знает, кого спас!

Я сунул руку за ворот нательной рубашки и достал фамильный подвес. Маленькая серебряная безделица с тремя створками многое могла сказать обо мне тому, кто разобрался бы в тайном шифре, коим данные о владельце заносились на среднюю створку. Для менее сведущих существовали крайние створки, где изображались члены семьи. Такие подвесы заменяли аристократам Тёмного Племени документы, вместе с тем будучи элегантной изысканной безделицей.

Я раскрыл подвес. Крохотные осколки самосветов, вделанные по краям миниатюр, осветили изображения. С правой створки на меня таращились жёлтые глаза матери. Художник, выполнивший крохотный портрет ру Таривы, очень точно передал бешеный блеск этих глаз. Рядом с матерью, безликий, как в жизни, стоял отец, рин Гезелиет. Абсолютно незапоминающееся лицо человека, который мечтает быть как можно дальше от чужого внимания. Отец редко покидал свою домашнюю резиденцию — он предпочитал жить в родовой усадьбе на отшибе гран-столицы, нежели проводить дни во дворце. Однажды я бывал в усадьбе рина Гезелиета. Мать потом устроила скандал и запретила выпускать меня из дворца без её особого распоряжения. С годами детали той поездки забылись, но я запомнил две вещи: огромную библиотеку отца, которую не стыдно было поставить в один ряд с храмовыми хранилищами... и ощущение покоя, столь редкое в моей жизни по ту сторону стен дворца.

Насколько точен был миниатюрист в изображении моих родителей, настолько же халтурно он подошёл к изображению меня самого. На картинке, дебильно растянув губы в улыбке, стоял тощий мальчишеский скелет, обтянутый кожей и чуть припудренный для живости лица. Стеклянные невыразительные глаза цвета речного песка смотрят чуть в разные стороны, поза деревянная — в общем, создаётся ощущение, что между двумя венценосцами Нагару стоит кукла, одетая в вычурный бархат серо-синих тонов.

Я немного поразмыслил и спрятал подвес.

Розовый рассвет стремительно спускался по стенам ущелья — солнце в горах всходит быстро. Спасибо, гран-командор Ривэйн, за то, что я это знаю. Меня начало клонить в сон, но тут Гэвин подал голос:

— Почти приехали.

— Правда?

— Правда. Проверь, как там твой друг. Он за всю ночь и звука не издал.

Я потрогал лоб Пизара, хотя ощущал жар его тела и без проверки.

— Он весь полыхает. И от его лица ужасно пахнет.

— Плохо. Ты в богов веришь?

— Конечно!

— Тогда молись им изо всех сил. И дай попить товарищу. Он, наверное, с жажды гибнет. Себя напоил, о друге не подумал, верно?

Я молча снял флягу с водой с луки седла и, запрокинув голову Пизара к себе на плечо, осторожно смочил ему губы. Пизар закашлялся, вода потекла ему за шиворот. Глаза открылись и тут же закатились. Рот раскрылся, из него исторгся сиплый звук.

— Пей, — сказал я, приложив флягу ко рту Пизара. — Пей же!

— Не глотает? — спросил Гэвин. — Плохо. Следи, чтобы он не помер.

— Гэвин, демоны и песок! Как язык-то повернулся!

— Брось, малыш. Поживешь с моё — вся шелуха отлетит — проще станешь.

Горы медленно обретали очертания в жидком тумане. Ущелье закончилось широкой долиной с редкими хвойными деревцами, торчащими из сухой каменистой земли. Поперёк долины бежала быстрая, весёлая речка, где дали напиться лошади и смыли дорожную пыль.

Перекусив наскоро сухарями с водой, отправились дальше. Пересекавшая долину речка стремительно расширялась. Окружающее пространство из серого начало стремительно зеленеть: река обильно питала берега влагой, и трава разрасталась сочно и буйно.

— Тихо, Звезда. Потом поешь, — бубнил Гэвин, одёргивая лошадь: та все порывалась задержаться возле аппетитных травяных кочек с цветущим клевером.

С каменистых склонов свисали диковинные деревья, держась сильными изогнутыми корнями за крохотные клочки земли. Гора Инферно теперь находилась по левую руку, и я с удивлением заметил, что даже её коснулось буйство зелени: нижняя часть широкого впалого склона покрывала низкорослая растительность тёмно-изумрудных тонов. Затем дорога резко свернула, и Инферно осталась за спиной. Между двумя горами, похожими друг на друга, как близнецы, поднималось ярко-красное солнце.

— Боги. Красиво как... — вырвалось у меня.

И тут, как по сигналу, Гэвин бросил поводья и в два шага оказался у меня за спиной.

— Извини, больше ничего нет, — сказал он и накинул мне на голову мешок из-под фруктов.

— Эй! — возмутился я, но тейомиец схватил меня за руки и быстро обмотал их верёвкой от мешка. — Зачем это? Что вы делаете?

— Так надо, — спокойно сказал он. — Не нервничай.

— Вы меня связали!

— Для твоего же блага.

— Хорошенькое дело!

— Не упади с лошади.

Я заворчал было, что легко Гэвину говорить, он-то опытный наездник и наверняка смог бы проехать весь путь с закрытыми глазами… Но жалобы мои очень скоро заглушил ржавый скрежет. Затем послышались голоса.

— Эй, Гэв! Ты чего это так долго?

— Вы гляньте, кто это с ним?

— Что за оборванцы?

— Не-е-ет! Не может быть!..

— Может. — Усталый голос нашего спасителя заставил шум утихнуть. — Скажите Главному. Я их нашел.

***

— Все Танцующие горы облазил, даже к чародею наведался, насилу ноги унес. А нашёл уже тут, почти у порога. Сами к нам в руки шли, ха-ха...

Меня вели куда-то. Это всё, что я знал. Чья-то рука подталкивала меня в плечо, регулируя направление.

— Может, снимете мешок? — поинтересовался я. В мешке было душно; вдобавок, сок прежде лежавших в нём фруктов начал бродить, и от запаха слегка подташнивало.

— Что думаешь, Ран? Снимем? Дадим божественному нага'рину глоток свежего воздуха?

— Он твой трофей, Гэв, сам решай, сколько ему можно видеть.

Гэвин сорвал с меня мешок. Я послал ему свой самый оскорбленный взгляд.

— Вы... вы... у меня нет слов! Где мы? Кто вы? Я...

— Ты знаешь, — задумчиво сказал Гэвин своему товарищу, — кажется, кляп не помешал бы.

Тот, кого называли Ран, оказался зеленоглазым тиллмарцем средних лет. Острое хитрое лицо с крючковатым носом покрывала россыпь веснушек. Заметив мой взгляд, тиллмарец издевательски улыбнулся, продемонстрировав неполный комплект зубов. Ран придирчиво осмотрел меня, а затем молниеносным движением протянул руку и сорвал с моей шеи подвес.

— Можно было просто попросить, — вздохнул я.

— Это не к Рану, — засмеялся Гэвин. — Наш Ран ни о чём никого не просит.

— Неплохая цацка, — заметил Ран, вертя перед глазами подвес. — Пока у меня полежит, чтоб никто не свистнул.

Отчего-то я не сомневался, что больше медальона не увижу.

Меня привели в купальную залу. Кто-то уже позаботился о том, чтобы раздобыть для меня свежую одежду: стопка, увенчанная аккуратно сложенным носовым платком, покоилась на бортике купальни.

— Помойся-ка, — велел Гэвин. — Ран, дай ему пенника.

— Пинка? Да завсегда...

— Идиот... Давай, нага'рин, лезь в воду. Надо тебя отмыть перед возвращением государю Тиллмара. А то он решит, упаси боги, что мы с тобой дурно обращаемся.

— Значит, вы отвезёте нас в Тиллмар? — недоверчиво уточнил я, стягивая с себя безнадёжно испорченные брюки.

— Как только твой друг оправится, — кивнул Гэвин. — Главный отправит в город гонца. Ран, может, ты?..

— Шатал я на пне этот Тиллмар, — отозвался Ран, развалившись на длинной скамье. В зубах у него появилась самокрутка. — Сам едь, коли охота.

— Надо Тира засылать.

— Тир и так скоро поедет. У него вербовка в следующей луне. Дважды гонять человека в этот гадюшник? Жестоко.

— Ах, точно.

— Наверное, Главный опять своего любимчика пошлёт.

Оба синхронно скривились.

— А кто у вашего Главного любимчик? — вклинился я. Гэвин и Ран одновременно воззрились на меня и рявкнули:

— Тебе чего, заняться нечем?

— Мылься, сказано! Три давай!

— Боги милостивые, — пробормотал я, отвернувшись. — Уже и спросить нельзя.

Не то, чтобы мне было так интересно, кого невзлюбили Гэвин и Ран. Ни тот, ни другой особой приязни мне не внушали, так что я заранее был немного на стороне этого загадочного "любимчика Главного". Просто я пытался понять, где оказался. И ещё это слово - "Главный" — заставляло мою память тревожно шевелиться. Где-то я уже слышал такое обращение, вот только где?

Гэвин меж тем подсел к Рану, и они принялись шептаться вполголоса, совершенно потеряв ко мне интерес. Ран что-то сказал про деньги, и Гэвин ответил: "годится". Потом, видимо, шутка: оба тихо засмеялись и ударили в кулачки.

Я закончил мытьё. Вода, и без того несколько мутная, после моего пребывания в ней стала почти чёрной. Возле купальни, в маленькой нише, стоял таз, полный чистой воды, в котором плавал ковшик. Я встал в нишу, набрал ковшик и окатил себя с ног до головы; и только тогда почувствовал себя чистым.

— Готов? — Ран подкрался незаметно, и я испуганно вздрогнул. — Вот тебе... обтереться.

— Благодарю, — холодно отозвался я: по глазам Рана читалось, что он безмерно доволен произведённым эффектом. Тряпка, которую мне протянул тиллмарец, была многократно стираной. Я наскоро вытерся и поспешил влезть в выданные мне одежки. Ничего особенного: простая конопляная рубаха, многослойные брюки, зауженные к щиколотке, и мягкие туфли на тонкой подошве из кожи. Гэвин и Ран наблюдали за мной, явно получая удовольствие от моего смущения.

— Тощий, что сушеная костница! Эй, нага'рин — вас там во дворцах на голодном пайке держат? — насмешливо осведомился тиллмарец.

— Смею напомнить, мар Ран, что я ничего не ел уже несколько дней.

— «Мар Ран», — фыркнул он и цокнул языком. — Слыхал, Гэвин? Я теперь самый настоящий мар! Господин твоей земли, так сказать, ха!

— Уймись. — Гэвин хмыкнул, как мне показалось, с сочувствием. — Беда с тобой, нага’рин. Я-то сейчас уеду, а вот Ран с тобой останется до самого обмена. Так что привыкай... божественный.

— Куда это ты опять намылился? — нахмурился Ран. — Обещал же, что задержишься. Жена твоя мне всю плешь проела.

— Так ты ей не позволяй своей плешью кормиться.

— И все же, куда?

— Начальство вызывает.

— И что на сей раз?

Гэвин посмотрел на меня, а затем сказал длинную фразу, которую я совершенно не понял. Язык был знакомым, очень похожим на Гветтар*, но слова — слова были другими. Диалект тейомринарр, понял я.

Ран разразился столь же непонятным ответом, но Гэвин оборвал его и непреклонно покачал головой. Оба посмотрели на меня и синхронно вздохнули.

— Отведи его к Разведчику, — предложил Ран. — А мы с тобой в пивную. Что скажешь?

Гэвин задумчиво почесал нос.

— Это ты хорошо придумал... Ступай, собери ребят. Хоть один вечер отдохнём...

Гэвин повёл меня по туннелю, через который мы пришли в купальню. Вышли на узкий и людный внутренний двор. У железных врат стояла на привязи лошадь Гэвина. Её обтирала сеном какая-то девушка, одетая по-мужски. Мы прошли мимо, Гэвин обменялся с девушкой парой каркающих фраз, из которых я ничего не понял, и повёл меня по лестнице куда-то наверх. Я чуть не свернул шею, разглядывая девушку.

— Симпатичная, да? — едко заметил Гэвин и дёрнул меня за рукав. — Смотри под ноги, нага'рин.

— Почему она в брюках? — недоуменно спросил я.

— А у вас в Нагару женщины только в платьях ходят?

— Есть же правила приличия, Гэвин.

— Выдумка.

— Но этикет...

— Тоже выдумка.

— Но разве ей удобно...

— Чрезвычайно. Думаю, даже поудобней нашего, ведь ей, в отличие от нас, мужчин, ничего не мешает.

Крепость по большей части лежала в руинах. Стены осыпались. Главная дорога с лестницами была раздроблена, ступеньки треснули во многих местах. Над узким двориком вздымались неуклюже-толстые арки, по ним бежали мощёные дорожки; но арки эти тоже треснули и местами покосились.

Когда мы поднялись повыше, я оглянулся и убедился, что крепость расположена идеально для тайного логова. Стены замка прятались меж трёх пиков Танцующих гор, как сердцевина бутона в лепестках. Скалы вокруг были отвесными, обрывистыми; узкие тропки, изрезавшие горную гряду, возвышались над пропастями и выглядели опасными. Только хорошо знающий местность человек смог бы пробраться к обжитым руинам.

— Красиво тут у вас, — сказал я Гэвину. Он посмотрел на меня сверху вниз, улыбнулся краешком губ и покачал головой.

— А тебя легко впечатлить, нага'рин.

— Я ведь всю жизнь под землей провёл.

— Так посмотри мир. Берёшь меч, котомку и...

— Я стану великим рином Нагару, — перебил я и впервые в жизни не почувствовал гордости. — Мне не положены мечи и котомки.

— Хорошему правителю нужно знать хотя бы свой народ, — пожал плечами Гэвин. — А в идеале — мир, частью которого он властвует.

— Всего не успеешь.

— Ты ещё очень молод. Довольно времени, чтобы посмотреть мир.

— Кто меня отпустит?

— А разве ты не властен над своей жизнью?

— Сдаётся мне, наследники престола рабы своего звания в куда большей степени, чем люди с клеймом невольника.

— Иронично. Но везде есть лазейки.

— При всем уважении, Гэвин — вы слишком далеки от престола, чтобы понимать устройство жизни рядом с ним.

— А ты, божественный, слишком далёк от реальности.

Я посмотрел на тейомийца с недовольством. Он, поймав мой взгляд, беспечно пожал плечами.

— Если насмотрелся — шагай за мной.

Мы стояли у начала длинной тропы, а вдали виднелось плато почти идеально круглой формы. Плато обрывалось отвесно вниз.

В центре плато сидели трое. Ветер трепал их свободные одежды и широкополые шляпы, крепко подвязанные у подбородка.

Гэвин приложил ладони ко рту, сложив их наподобие ракушки, и издал сложный свист, напоминающий зов Охотницы. Все трое синхронно повернулись, переглянулись между собой; затем один из них отставил кувшин, который держал в руках, и поднялся на ноги. Я прищурился, пытаясь разглядеть лицо под низко нависшими полями шляпы, но видел лишь размазанное пятно.

Зато подпрыгивающую, немного развалистую походочку Азуны я узнал сразу. Он шёл навстречу, лавируя на узких поворотах тропы, и золотые клыки блестели на солнце в ослепительно яркой улыбке.

***

Азуна крепко сжал меня в объятиях:

— Нага'рин, какая встреча! Что ты здесь делаешь?

Я не нашёлся, что сказать. Лишь смотрел на Азуну широко раскрытыми глазами.

Азуна и Гэвин обменялись приветственными кивками.

— Не знаешь, чего это наш нага'рин такой тухлый?

— Он хочет знать, где находится.

— А ты ему не сказал?

— Поди знай, что велено говорить, а что не велено.

Азуна оглянулся через плечо, долго смотрел на два силуэта, оставшихся на плато, затем медленно, задумчиво покачал головой.

— Да, верно. Об этом я не подумал.

— Сегодня братья кутить собираются. В «Змеиной голове». Мне поутру к начальству отбывать…

— Опять?

— Тоже приходи, если время будет.

Гэвин подарил мне задумчивый взгляд и коротко кивнул; затем зашагал вниз по склону, оставив меня на попечение Азуны.

— История повторяется? — спросил я. Азуна негромко рассмеялся.

— Похоже на то.

— Это становится традицией. Я опять мешаю вам веселиться.

— Да, нага'рин. Какая у нас с тобой, однако, тагхам.

— Тагхам? Что это?

— Это из языка гоблинов. Связующая нить. Гоблины верят, что между всеми живущими протянуты сотни, тысячи нитей, связывающих судьбы. Иногда эти нити коротки и прочны, иногда — полны узлов, и не разобрать порой, где чья…

Повисло неловкое молчание. Я отвернулся, чтобы рассмотреть тех двоих, сидящих на плато.

Они находились очень далеко, но я знал, что их взгляды прикованы ко мне. Ветер шевелил капюшоны их длинных плащей.

— Нет, невероятно, — сказал Азуна.

— Прошу прощения?

— Понимаешь ли ты, что происходит?

— Понимаю. Вы меня похитили. Меня и Пизара. Кстати, где он?

— Вон там. — Азуна тронул меня за плечо и, чуть развернув, указал на неприметную полуразрушенную башенку, притулившуюся к краю скалы. — Его осматривают целители, и поверь, они сделают всё, чтобы поставить твоего друга на ноги. Но тебя никто не похищал.

— Гэвин надел мне на голову мешок.

— Для твоего же блага! Не стоит тебе знать пути, ведущего в... впрочем, неважно, куда. Этого места не найти, если не знать, как сюда попасть. Когда будешь уезжать отсюда, кое-какую часть пути тебе тоже придётся проделать в мешке. Только не обижайся. Так надо.

— Всё же я хотел бы знать, что происходит.

— Как пожелаешь. Ты голоден?

— Ящера бы съел.

— Спустимся вниз и чего-нибудь перекусим. Чёртов Гэвин... — тут Азуна закатил глаза, — так спешил спихнуть тебя подальше, что даже не подумал о еде. Ну да ничего. Шагай, Бризельдар.

Мы последовали тем же путём, которым поднялись с Гэвином на плато, вниз, к жилым зданиям.

— Можете рассказывать, — сказал я. — Начните с того, почему Гэвин привёл меня к вам.

— Скажи мне, нага'рин: ты имеешь понятие о том, что сейчас происходит там, внизу?

— В Глубинах?

— И там, и на Подлунном в окрестностях Тиллмара.

— Нет, но, кажется, понимаю, к чему вы клоните.

— Весь Тиллмар стоит на ушах. Мао'рин Флай объявил награду в три тысячи золотых драхм тому, кто вернёт ему сына живым и невредимым.

— Три тысячи? — Я невольно присвистнул. — Это большая сумма.

— Огромная, — поправил Азуна. — Осторожно, тут крутой спуск... На эти деньги можно купить небольшой город. Можно вооружить три сотни солдат по высшему разряду. Так, что генералы Агаратской Гвардии от зависти сожрут свои великолепные доспехи...

— И Кесуане нужно это серебро?

— Соображаешь. Разумеется, Кесуана включилась в поиски. Я планировал найти отпрыска мао'рина сам, но Гэвин... ему, разумеется, просто повезло. Он нашёл его первым. И внезапно оказалось, что Май Пизар Флай исчез не один.

— То есть никто не знал, что я тоже пропал? — Я почувствовал себя бесконечно одиноким; Азуна кивнул, подтверждая мою догадку. — Как же так? Эйн Давар не объявил о моём исчезновении?

— У него были свои мотивы, надо полагать. Я не вправе рассуждать о них, нага'рин. Важно другое: Гэвин хочет долю от выкупа за Флая — а теперь и за тебя, конечно, тоже, ведь ты стоишь дороже...

— Кто таков этот Гэвин?

— Каратель, — небрежно уронил Азуна, будто говорил об очевидных вещах.

***

Мы свернули в открытую пещеру, в дальнем конце которой горел фонарь-самосвет, освещая вход.

— Каратель, значит, — пробормотал я. — А это как?

Азуна недоверчиво покосился на меня:

— Не говори, что не знаешь об Ордене Карателей! И чему вас там учат во дворце?

— С каждым днём все больше убеждаюсь, что ничему полезному.

Хмыкнув, Азуна загремел ключами.

— Сейчас... где же он... ага, вот. Проходи. Чувствуй себя, как дома. — Он толкнул низенькую дощатую дверь и отступил на шаг, пропуская меня внутрь. За дверью оказались рабочие покои, обстановкой напоминавшие кабинет офицеров в Кесуане.

Я сел в кресло у очага, вытянул ноги к тлеющим углям.

— Вина?

— Да, пожалуй.

— Из еды могу предложить... ага, сушёные яблоки, клубни, вяленое мясо... Отличный кусок, надо сказать. С лепёшками в самый раз пойдет. Не королевский пир, конечно, но чем богаты.

Я полуобернулся, наблюдая за тем, как Азуна наполняет деревянный поднос.

— Азуна?

— Да-да?

— У вас руки дрожат.

— Да что ты? — Азуна бросил на меня быстрый взгляд. — Замёрз, наверное. Тут всегда холодно. Слишком высоко.

— Я ведь не дурак, знаете ли.

— Не дурак, нет. И что с того?

— Вы — лейтенант Кесуаны. Но мы не в Кесуане…

Азуна вздохнул и поднял руку, призывая молчать.

— Не влезай в тонкости, нага'рин. Тебе это не нужно.

— Ага, значит, теперь вы решаете, что мне нужно, а что — нет?

— Да.

Азуна грохнул поднос на низенький столик возле кресла, сел на корточки у огня и, взяв кочергу, пошевелил угли.

— Я скажу тебе всё, что ты должен знать, а насчёт прочего — что ж, знание бывает опасным...

— Неужели?

— Злишься?

— Я не понимаю. Не понимаю, что происходит. Стоило вас увидеть, и я осознал... Гэвин этот и остальные — разбойники, тут все ясно. Но вы, как офицер Кесуаны, не имеете никаких оснований быть заодно с такими, как они... — Я схватился за голову. — Какая-то чушь.

— Ты себя не морочь, — посоветовал Азуна. — Я тебе ничего объяснить не смогу. Лучше поешь.

Я взял с подноса лепешку, накрыл её куском мяса и принялся рассеянно жевать. Ядрёный запах остро-сладких специй защекотал нос; на глазах выступили слезы.

— Боги! — ахнул я, широко раскрыв рот и стараясь вместе с тем не выронить непережёванный кусок. Азуна подал мне чарку с вином, и я опрокинул её в себя одним махом. Жар слегка поутих.

После трапезы — надо сказать, на диво сытной — меня разморило, и я раст ёкся в кресле без сил. В голове слегка помутнело от вина.

— Хочешь прилечь на кушетку? — предложил Азуна. — Наверняка тебе нужен отдых.

— Не. — Я лениво качнул головой. — Расскажи мне о Карателях. Кто они такие?

— Тебе что-нибудь известно о великих Орденах Тейом Вая?

— Нет.

— В давние времена, когда Тейом Вай был единственной вотчиной Тёмного Племени...

— Пф-ф! Тейом Вай? А Нагару где была в те годы?

— Её не существовало.

— Неправда. Все знают: нарры вышли из ледяных пустошей Шинтамарской провинции и расселились по Норне...

— Да, разумеется — когда прибыли с Восточного. То бишь из Тейом Вая.

— Ерунда! Всё наоборот. Это на Восточный Тёмное Племя попало с Норне. Ты всё путаешь, Азуна.

— Рад, что мы перешли на "ты", нага'рин, однако я знаю, о чём говорю.

Я посмотрел Азуне в глаза. По крайней мере, попытался. Лицо лейтенанта превратилось в размытое пятно, и я никак не мог сфокусировать на нём взгляд.

— Да и плевать, — пробормотал я. Спорить не хотелось. — Продолжай. Хотя, если ты начал с заблуждений, дальше будет только хуже.

— В чём-то ты прав, — невесело усмехнулся Азуна. — В те времена Тёмное Племя было слабым и разрозненным. Многие наши предки жили в суровом рабстве у всех, кто населял Восточный: у ахсаль, тех, кого люди зовут дикими эльфами; у народов Пустошей, в том числе и у гоблинов.

— Что-о? — вытаращился я. — Нарры — рабы гоблинов?

— Мне начинает казаться, что в Нагару преподают несколько иную версию истории Тёмного Племени.

— Просто продолжай.

— Как пожелаешь, божественный. В общем, те из нарров, кому удавалось вырваться из рабства, шли в Нохоз, Обетованную Землю. Это сейчас про Нохоз с трудом найдёшь, чего сказать хорошего. А тогда наши праотцы верили, что в ущелье Драконьего Ложа они обретут покой и процветание. Они построили город и решили, что им будут управлять три старейшины, которых звали...

В дверь постучали. Извинившись, Азуна приблизился к двери и открыл маленькое окошко, защищённое плотной решеткой.

Незримый визитёр что-то негромко сказал. Азуна ответил быстрой фразой на тейомийском диалекте Гветтара, из которой я разобрал только слова "когда" и "рано". Собеседник лейтенанта разразился длинной речью. Не дослушав, Азуна раздражённо захлопнул окошко.

— Бвархат, — гневно пробурчал он. — Прости, нага'рин. Придётся отложить исторический урок.

— Что случилось?

Лейтенант молча смотрел на меня. В руках у него появилась чёрная тряпка.

— Я очень не хочу этого делать, — с искренним сожалением сказал он. — Но так надо, пойми...

— Понятнее не становится, — проворчал я, но не стал сопротивляться, когда Азуна завязал мне глаза.

***

И опять меня куда-то вели. Путь был долгим и витиеватым, со множеством поворотов, низеньких лестниц и гулких коридоров.

Скрипнула большая дверь.

— Сделай три шага вперед и остановись, — тихо шепнул мне Азуна. — Я буду рядом.

Я подчинился. На слух легко угадывалось: вокруг меня находились десятки людей. Дыхание, шорохи и шепотки — всё это превращалось в единую гамму звуков.

И я слышал помещение. Знал, как оно выглядит, не видя его. Эхо отражалось от низких купольных сводов, обтекало колонны, высеченные из скалы. Мы находились в Глубинах, я чувствовал знакомый, родной запах: сырость, грибы, пот. Кто-то кашлянул — отзвук кашля скакнул от стены за мной, описал полукруг и ударил в три ряда каменных скамей, наставленных друг над другом.

По мраморному полу застучали деревянные каблуки. Очень неприятный звук, к тому же стремительно нарастающий по мере приближения. Чья-то рука твёрдо взяла меня за плечо и повернула влево, затем вправо. Будто купец с Рыночной Площади демонстрировал покупателям свой товар.

— Он?

— Точно он.

— О нём не было сказано. Только об ублюдке.

— Подумайте головой, Ахсаль-баха. Исчезновение незаконнорожденного сына Эйн Давара наделало столько шуму в Тиллмаре! Я слышал, за неделю в город приехало больше народу со всей Нагару, чем за последние три года. Гостевые дома переполнены. Трактиры и таверны работают без роздыху вопреки закону, запрещающему торговать вином в дневные часы. Каждый, понимаете — каждый сейчас спит и видит, как бы найти отпрыска Флая и озолотиться! Как вы, например.

— И ты тоже.

— У нас разные на то причины.

— О, серолицый, избавь меня от лицемерия. Уж не собираешься ли ты заявить, что разыскивал мальчишку исключительно по душевной доброте? Из любви к его величеству мао'рину, может быть? Вот то-то же.

Я услышал фырканье и шелест нежной струящейся ткани: говоривший всплеснул руками. Высокий голос его звучал надменно и неприятно. Сильный акцент, несмотря на грамотность речи, выдавал в нём уроженца Востока — не нарра, но на Восточном материке и без нарров хватало опасного народца.

Второй голос звучал приятнее. Мелодичный баритон с богатыми интонациями, слегка картавый, вёл неторопливую речь, в противовес быстрому и эмоциональному выговору собеседника.

— Мы один народ, — мягко заметил баритон, — и долг каждого нарра — помогать в беде тем, кто обеспечивает простым людям мир и процветание.

— Это такая же чушь, как и то, что перед нами — Бризельдар Рин-Ан, — взвился к потолку высокий голос. — Почему же его не объявили в розыск...

— Потому что боялись поднять шум! — вклинился Азуна.

Обладатель высокого тембра тут же ощерился:

— Заткни своего пса, тейомиец! Я не веду переговоров с такими, как он.

— Он больше не скажет ни слова, Ахсаль-баха. Тем не менее, он прав. Представьте, чем чревата огласка. Третье лицо государства пропадает без вести в чужом для него краю, да ещё и вместе с сыном мао'рина. В гареме Эйн Давара обнаруживают лазутчика из Нагару, что само по себе уже скандал, а если вспомнить то, что он успел рассказать перед смертью...

— Да-да, я понял! Не надо говорить со мной как с неразумным ребёнком. Мне прекрасно известно, что ты собираешься предложить. И я с этим категорически не согласен. Мальчишка Флай должен быть публично передан Эйн Давару за оговоренную сумму в три тысячи золотых драхм. За вычетом комиссии Карателям вся сумма принадлежит нам. За второго мы будем торговаться, если действительно окажется, что он — нага'рин.

— И как вы собираетесь это подтвердить?

— Отправим гонца к ру Тариве и спросим прямо.

— Значит, моим словам вы не верите?

— У тебя могут быть свои мотивы.

— И какие же?

— Откуда мне знать? Ты известен своей хитростью.

Тяжёлый вздох.

— Хорошо, Ахсаль-баха. Я раскрою вам хитрость. Вы мыслите, как и положено работорговцу, с точки зрения денег. Я же вижу тяжкие последствия необдуманных действий. И потому прошу вас: верните Рин-Ана в Тиллмар, и тихо. Не поднимайте шума. И, ради всех богов! Вмешивать в это ру Тариву?.. Так может решить только тот, кто не знаком с её репутацией.

— Мне известно, какого мнения о королеве её подданные. Но я - не вашего рода. Она не посмеет меня тронуть.

— Вы ошибаетесь либо лукавите.

— А ты мне надоел! Твоя заносчивость не знает границ. В конце концов, Каратели нашли мальчишек, Каратели привезли их в мой город, а значит - мне решать, что с ними делать. Будь же любезен, тейомийский пёс, не лезь ко мне с советами!

— Но ведь мы координировали... — возмутился было Азуна.

— Утихни, — мрачно перебил его баритон. — Как пожелаете, Ахсаль-баха.

Раздался скрежет отодвигаемого стула. Деревянные каблуки несколько раз соприкоснулись с каменным полом.

— Полагаю, нам нечего больше делать здесь?

— Тебе и твоим людям, объедающим Орден безо всякой пользы?

— Вы так любезны! Пошли, Азуна.

Лейтенант сжал моё плечо.

— Ещё увидимся, — тихо пообещал он. — Не теряй надежды.

— Надежды? — насторожился я.

Но мой вопрос потонул во внезапном гаме: все, кто был в зале, заговорили разом. Я зажал уши ладонями, но голоса приблизились, окружили меня и набирали силу, становились все более громкими и злыми. В этом шуме невозможно было разобрать ни слова — пока не заговорил Ахсаль-баха.

— Тишина! — потребовал он, и крики смолкли. — Ты. Как твоё имя?

— Вы его знаете, — ответил я. — Бризельдар Рин-Ан.

— Врёшь!

Зал снова огласили возмущенные вопли.

— Мне незачем врать, — возразил я, стараясь перекричать толпу. — Какая от этого польза? Будь я никем без роду и имени, вы бы отпустили меня на все четыре стороны. А наследника Нагару — не отпустите.

— Отпустили бы? — переспросил Ахсаль-баха. Толпа зашлась в хохоте. — Ты, видимо, не понимаешь, куда попал.

— Азуна сказал, вы Каратели...

— Азуна солгал. Впрочем, не в первый раз.

— Тогда кто же вы?

Вместо ответа меня подхватили под локти. Я попытался вывернуться, но хороший удар под дых изрядно усмирил мою прыть.

— В клеть, — распорядился Ахсаль-баха. — Выставьте охрану.

***

Ахсаль-баха.

Лёжа на сырой соломе посреди каменного "мешка", я вертел в голове знакомое слово и страшился его значения.

О работорговцах мне приходилось слышать немногое. Официально работорговля в Нагару не поощрялась. Работорговлей занимались торговые кланы выходцев из Иворийских степей Восточного материка, кочевых собратьев эарейских эльфов. Сами себя ивориты называли ахсаль.

Только им выдавалось разрешение на отлов бездомных, нищих, не имеющих документов или хотя бы родового клейма. В обмен торговцы поставляли живой товар, что было выгодно для обеих сторон.

Срывающиеся с потолка мутные капли воды отмеряли медленно ползущие минуты. Я перебирал в голове вероятные варианты развития событий. Пока меня тащили в застенки, провожатые обсуждали переброс пленников в Шинтамар. Может, мне повезёт, и меня выкупит кто-нибудь из Хута Шинота, дворца тама’рина?.. А если нет? Шинтамар — глушь, бескрайняя и неприветливая, населенная высокими, белокожими, бледноглазыми детьми Великого Белого Севера, с лицами вытянутыми и скорбными. И это после пёстрого, полного жизни Тиллмара с его тёплым туннельным ветерком!

А что же Пизар? Как обходятся с ним? Его судьба решена: ахсанимы получат выкуп, обещанный Эйн Даваром. В тот момент я почти ненавидел мао'рина: трус, предатель, посмел скрыть моё исчезновение! Знал бы теперь этот негодяй, какая незавидная участь меня ждёт!

Ещё я думал об Азуне, но так и не решил, злиться на него или радоваться знакомому лицу в стане недругов. То, что ахсанимы мне не друзья, было очевидно.

Затем наступило утро. В маленьком решётчатом окне посветлело, но ненадолго: вскоре закрапал мелкий противный дождь, от которого в груди скапливался надсадный кашель. Хотелось к огню.

Вдалеке раздался скрежет ключа. И голоса, искажённые до неузнаваемости эхом. Один что-то горячо доказывал второму; тот слабо сопротивлялся. Спор длился недолго. Победитель зашагал по длинному коридору с низким потолком.

— Гэвин? — удивился я, когда силуэт посетителя замер у моей клети. — Это вы?

— Зачем ты дал ахсанимам забрать тебя? — вместо ответа рявкнул Гэвин. — Я что, для этого тебя сюда тащил?

— Что?

— Ты же нага'рин, демоны и песок! Будущий великий рин Нагару! Как ты позволил кучке диких эльфов засунуть тебя в клетку?

— Но я...

— Бесхребетный мальчишка? Что ж, я это уже понял.

Я ошалело уставился на Гэвина, не находя слов. Никто прежде не осмеливался говорить со мной в таком тоне. Гэвин сердито швырнул мне свёрток, от которого исходило тепло.

— Там ветчина и лепёшки, хоть ты их и не заслужил. — Следом сквозь прутья решётки протиснулась мягкая фляга. — Немного разбавленного вина для вашей божественной милости. Пей, ешь, набирайся сил. Дорога тебе предстоит неблизкая.

— В Шинтамар?

— Это если повезёт.

Я принялся за еду, надеясь, что Гэвин уйдёт: его присутствие действовало на меня удручающе. Но он продолжал стоять и смотреть на меня с укоризной.

— Что-то ещё? — спросил я.

— Я думал, как вытащить твою голову из задницы, в которую ты сам себя затолкал. Но если тебя всё устраивает... — Гэвин развернулся и сделал шаг к выходу.

— Постойте! — спешно возразил я. — Поймите, я нечасто оказываюсь в таких ситуациях. Я впервые на Подлунном. Я из дворца-то вышел впервые в жизни! Без сопровождения, имею в виду. Нет, я не жалуюсь...

— Ты оправдываешься.

— Ну...

Гэвин тяжело вздохнул.

— Ты ведь будущий рин. Рины не оправдываются ни перед кем. Или тебе так уж важно моё мнение о тебе? Нет, не перебивай. Ты не понимаешь, что вокруг тебя началась самая настоящая свара?

— Я не понимаю, что происходит. Никто не объясняет мне сути.

— Представь себе город, который построен врагами. Вильпан — именно такой.

— Вильпан?

— Это место. — Гэвин обвел рукой пространство вокруг себя. - Когда-то это был город. Его построили на заре веков. Вильпан опустел давным-давно и долгое время ветшал, никому не нужный. Сейчас это место принадлежит многим. Они называют друг друга друзьями, но всё совсем не так. Каратели ненавидят ахсаль; ахсаль ненавидят кесуанцев; кесуанцы ненавидят Карателей. У всех есть свои причины на ненависть.

— И теперь из-за меня эта ненависть вылезла наружу?

— Именно. — Гэвин задумчиво покивал головой. — Видел бы ты, что происходит сейчас снаружи. Вильпан разделён. Три племени засели за укреплениями и поливают друг друга дерьмом.

— Образно?

— Если бы... Понимаешь, нага'рин — ты стоишь очень дорого. Твоему дружку-бастарду такая цена и не снилась. Хотя и за него дают очень немалую сумму. Отец, видно, шибко его любит?

— Больше жизни, я думаю.

— Это слишком заметно. И не идёт никому на пользу.

— Но за меня никто не объявлял выкупа. Как я могу дорого стоить?

— Это называется «потенциальная выгода». И дело здесь не в золоте или серебре. Скажем... — Он присел на корточки, сложил пальцы домиком. — Имея такого заложника, можно влиять на судьбы мира. На отношения внутри королевства. Можно стравить Нагару и Тиллмар — снова. Можно уничтожить всё Западное Тёмное Племя, просто тряся твоей тушкой в нужное время в нужном месте. Это сложно звучит, понимаю. Но...

— Что теперь со мной будет? — спросил я. Гэвин неопределённо повёл плечом.

— Что будет со всеми нами?.. Не уверен. Не знаю. Но я скажу тебе, что ты должен сделать. Когда придет кто-нибудь от ахсанимов, требуй к себе Ахсаль-баху. Он дикарь, понимает лишь язык силы. Просить, унижаться — с ним бесполезно. Дай ему понять, что ты законный наследник престола Нагару и с тобой нельзя обращаться, как с собачьим дерьмом.

— Он не верит, что я нага'рин...

— Так покажи ему, что он ошибается.

— Спасибо, Гэвин.

— Не благодари. Если б я знал, какая из-за тебя здесь заварится каша — убил бы ещё в ущелье.

***

К вечеру пришел Азуна — принёс несколько лепёшек и мягкую флягу с водой. Поговорить нам не дали: за спиной лейтенанта Тарра копошились надзиратели.

— Как Пизар? — только и успел спросить я.

Азуна успокаивающе кивнул, махнул рукой и удалился.

— Мне нужен Ахсаль-баха! — крикнул я вслед сопровождающим Азуну ахсанимам. Они даже не обернулись. — Эй! Вы слышите? Я хочу поговорить с вашим хозяином!

Дверь закрылась. Я вслушивался в звуки, но слышал только причудливые всплески: то влага, скопившаяся на потолке, падала каплями в небольшие лужицы. От сырости в "мешке" было холодно и продрогло; я свернулся калачиком, и, легонько покачиваясь вперед-назад, всхлипнул.

Затем ещё раз и еще. Капли собрались снова, на сей раз — в уголках глаз. Губы непроизвольно скривились, и по телу пробежала дрожь.

— Боги подземные, да я погиб! — вздохнул я, и, испугавшись эха собственных слов, залился беззвучными слезами.

Глава 6. Черта

Что делать с сундуком золота? Боги, дайте мне этот сундук, и я покажу наглядно!

Кредо

27 минаэл 2046 ВП

Ночь сменила день дважды: на закате мне приносили еду, а с утра — воду, слегка подкрашенную вином. Никто не навещал меня, отчего я впал в совершеннейшее отчаяние. В воображении рисовались страшные картины смерти, а хуже того — рабства; помыслив о жизни в кандалах, я тотчас думал о самоубийстве. От нечего делать я сплёл из сырой соломы петлю, которая тут же рассыпалась. Оставался ещё вариант — разорвать на полосы то рубище, в которое меня одели после мытья в Вильпанской купальне, и смастерить веревку из этих полос. Привязать удавку, если исхитриться, можно к решётке крохотного оконца под низким потолком клети. Если расслабиться в петле, удушение случится довольно быстро.

Но хватит ли у меня духу отдаться в руки богине смерти? Этого я не знал, а потому берёг одёжки. Они ещё могли мне пригодиться: ночи в Танцующих Горах оказались весьма холодными.

На третью ночь в двери провернулся ключ. Вошёл сторож-ахсаним, сунул под рёшетку тарелку с чуть тёплым супом и отвернулся, чтобы заправить маслом коптящий светильник.

В следующий миг, по-жабьи квакнув, ахсаним осел наземь. Чьи-то руки подхватили его под плечи, сноровисто вытащили за дверь. Я высунул голову и увидел несколько силуэтов в одинаковых чёрных плащах, столпившихся у двери. Один из них шагнул ко мне, сжимая в пальцах тяжёлую связку ключей.

— Гэвин! — обрадовался я, разглядев его лицо. Тейомиец шикнул на меня, возясь с замком:

— Шевелись, быстро, быстро! У нас мало времени.

Не успел я выбраться, как мне заломили руки и выразительно пнули под колено — мол, шагай. Согнутый в три погибели, я засеменил вперёд, а вокруг меня образовалось кольцо из закутанных в чёрное людей.

— В башню, — скомандовал Гэвин.

И началось мучительное восхождение по длинной лестнице. Как ни просил я дать мне разогнуться — тщетно. Весь путь мне пришлось преодолеть лицом к полу. Затем меня втолкнули в тесную комнатушку и заперли за мной дверь. Всё произошло так быстро, что я даже не успел понять, как остался совсем один.

Немного погодя я подошёл к двери и постучал.

— Гэвин! Эй, Гэвин!

Мне никто не ответил.

— Потрясающе, — сказал я сам себе.

Но долго прохлаждаться мне не пришлось. За дверью вскоре поднялся невообразимый шум. Лязгало оружие, крики боли прорезались в ночной тишине, грохотала мебель. Кто-то громко раздавал приказы; затем в дверь глухо ударили чем-то тяжёлым. С третьего удара дверь упала. Я предусмотрительно отскочил.

— Нага'рин! — В дверном проёме, обволакиваемая пылью, появилась знакомая фигура лейтенанта Тарра. — Ты здесь?

— Азуна!

— Иди сюда. Пора выбираться.

— Что происходит? — спросил я, осторожно пробираясь на свет. Азуна схватил меня за плечо:

— Потом! Иди же!

Кесуанцы не стали заламывать мне руки, просто сомкнулись вокруг меня плотным кольцом и повели куда-то по бесконечным витиеватым коридорам. Я вертел головой, пытаясь сориентироваться. Видел четырёх рослых мужчин в форме пограничников Кесуаны и ещё двоих — чуть впереди. Ещё несколько кесуанцев прикрывали отряд сзади. От кого — я не понимал, пока коридоры не кончились и отряд не оказался в неухоженном внутреннем дворике. Дворик охранялся. Пятеро ахсанимов, вооружённых короткими косами, шагнули к кесуанцам. Кесуанцы схватились за метательные топорики.

Прежде я никогда не видел настоящего боя, но представлял его иначе. Не таким быстрым, что ли. Бросок топорика — ахсаним падает на одно колено, из его плеча хлещет кровь. Шаг кесуанца вперед — взмах меча — красная полоса делит напополам смуглое лицо эльфа. Тело падает наземь, содрогается в предсмертных конвульсиях. Победитель переступает через побежденного, но через миг сам падает рядом с диким криком. Рука с мечом, отрубленная косой второго ахсанима, откатывается в сторону. Ахсаним изящно перемещается за спину кесуанца, делает короткий взмах косой. Уравнивает счёт.

Тут поспевают кесуанцы, прикрывавшие тыл, и с оставшимися бойцами работорговцев быстро кончают. Шесть трупов плавают в покрасневшем пруду с рыбками.

Я посмотрел на поле брани и почувствовал, что вот-вот потеряю сознание. Но отряд кесуанцев уже потрусил дальше, оставив павшего товарища в компании мёртвых ахсанимов.

— Что же это происходит... — простонал я, зажмурившись. В желудке крутило, как после несвежего мяса. Хотелось тишины и неподвижности.

— Как «что»? — проворчал один из кесуанцев, услышав мой вздох. — Хаос.

Словно в подтверждение его слов, откуда-то сзади раздался протяжный вопль на незнакомом языке, и вслед за ним — тревожный вой горна.

Бег продолжался. Дворик — арка — ангар с разрушенными стойлами для лошадей — богато обставленный дом; из дома, через чёрный ход — в длинный коридор с красивыми сводами: раньше, видимо, здесь находился храм, а может, зал для важных вельмож. Затем короткий взлёт по лестнице и яркий свет двух полных лун, бьющий по глазам. Пятна факелов в ночи, трубящие рога тут и там, звуки ожесточённых битв, мат, запах крови и крики боли, далёкие, как вчерашний сон.

— Держать строй! — крикнул кто-то сзади. Я поднял голову и увидел, что с верхней тропы спешно спускается отряд ахсанимов, не меньше десяти воинов. С противоположной стороны нам наперерез неслась «семёрка» Карателей в чёрных плащах.

Кесуанцы разошлись в разные стороны. Один из них, широкоплечий здоровяк в капюшоне, забросил меня к себе на плечо.

— Там же лестница! — крикнул я на ухо верзиле. — Позвольте мне идти самому!

— Не положено, — проворчал он и пустился бежать. Оглянувшись, я увидел, что оставшиеся кесуанцы сошлись плечом к плечу, перекрывая тропу.

Запах ящеричьего кала невозможно спутать ни с чем иным. Задолго до того, как верзила внёс меня в загон, я догадался, куда лежит наш путь. В загоне для ездовых и беговых ящеров, наконец, мне разрешили встать на землю. Под ногами сочно чвякнула густая жижа; я предпочёл не вдаваться в подробности.

Верзила извлёк из-под плаща свисток, издал короткую трель, похожую на стрёкот сверчка-камнереза. Из глубины загона, ведя под уздцы ездового ящера, вышел незнакомец в серо-коричневом кесуанском плаще до колен. На кожаной кирасе мерцала нашивка офицера. На макушке, прижимая к скуластому лицу тёмно-медные волосы, болталась широкополая шляпа.

— Поедете поверху? — спросил мой "носильщик". Офицер кивнул.

— В седло, нага'рин, — велел он.

Я узнал голос: это он спорил с Ахсаль-бахой на собрании, где решалась моя судьба…

Здоровяк-кесуанец бросил быстрый взгляд за ограду загона и с озабоченным видом взялся за меч.

— Быстрее, уезжайте, — хрипло сказал он. — Они вот-вот прорвутся.

— Где Пизар? — встрепенулся я. — Я его здесь не оставлю!

— Ему ничто не угрожает.

— Очень сомневаюсь!

Офицер вздохнул, посмотрел на сослуживца:

— Пособи-ка его высочеству.

Верзила с готовностью схватил меня поперёк пояса и зашвырнул на спину ящера. Зверюга отозвалась недовольным шипением. Следом за мной в седло запрыгнул и кесуанский офицер. Перед тем, как пришпорить ящера, он чуть наклонился к здоровяку и сказал:

— Не трать сил понапрасну. Собирай людей и уводи их отсюда. Потом мы выжжем дотла этот гадюшник.

— Понял. Удачи, патрон.

— Пшёл, Колючий! — гаркнул кесуанец. Ящер издал рёв и вразвалку бросился бежать.

Ящер не прошёл и двадцати шагов, как мы чуть не попались. Я сначала не понял, что произошло: офицер вдруг выругался, дёрнул поводья, резко уводя Колючего в сторону от арки, ведущей прямиком к городским вратам. Лишь оглянувшись, я увидел: в этой арке на расстоянии двух локтей от земли болталась почти невидимая преграда. Тонкая, но прочная леска. Направь офицер своего ящера к вратам — и он, споткнувшись о леску, рухнул бы прямо в руки группе работорговцев, прячущихся за аркой с сетями…

— Давай, Колючий, в горы! — рявкнул офицер. И мне: — Держись крепче!

Ящер сменил манеру бега. Теперь он двигался большими распрыжками: ему приходилось подниматься по крутому склону, рассчитывая лишь на цепкость собственных лап и когтей… Я почувствовал, как вываливаюсь из седла, но крепкая рука кесуанца рывком усадила меня обратно — и более не отпускала, пока Колючий не выбрался на плато.

Город постепенно охватывала всеобщая свалка. Всё смешалось воедино, все дрались со всеми, не обращая внимания ни на разгорающиеся пожары, ни на ящера, уносящего на своей спине причину вражды.

***

— Божественный!

Фигура моего "спасителя" мелькала за колючими кустами.

— Не дурите, божественный. Вернитесь ко мне.

— Где Пизар? Я без него не поеду! — ответил я и шагнул ещё дальше в заросли. — Куда вы собрались меня везти? Кто вы такой? Друг или враг? Я не могу знать наверняка!

— Я понимаю, события последних дней слегка пошатнули вашу веру в людей. — "Спаситель", судя по треску ветвей, пошёл напролом через колючки. — Бвархат... хайим... Однако я именно тот, кто искренне желает вам добра. Я ваш друг. И я отвезу вас туда, куда вы сами пожелаете. Хотите в Тиллмар? Или в Кесуану? Вам везде будут рады.

— А если я хочу домой?

— Я бы не ожидал, что там вас встретят так же радушно, как на юге.

— Почему это? Нагару — мой дом, там моя семья.

— Ваша семья, божественный, прекрасно существует без вас. И, смею заверить, не тоскует по вам.

— Вам-то откуда знать?

— Уж поверьте мне.

— С чего вдруг?

"Спаситель" остановился.

— Боюсь, придётся удовольствоваться моим словом офицера Кесуаны. Вам не должно знать большего...

— Да что вы? — взорвался я. — Если вы забыли, офицер Кесуаны, я — нага'рин! На моём гербовом медальоне — его, увы, у меня украли, но всё же — значится имя рода: Рин-Ан! А это кое-что значит. И мне, будущему великому рину, не должно знать чего-то, что происходит в моём собственном родном краю?!

— Слышу слова не мальчика, но мужа, — с удовлетворением в голосе отозвался «спаситель».

И в один прыжок оказался рядом со мной. Я дёрнулся было, но куда там! «Спаситель» схватил меня за шиворот, сделал подножку и, стоило мне упасть, прижал лицом к земле.

— Всё, всё, — сказал он таким тоном, словно успокаивал взволнованного скакуна. — Хватит беготни. В другой раз я не отпущу вас по естественной нужде.

— Обмочу вам седло, — зло отозвался я. — Посмотрим, как вам понравится сидеть в луже.

— В древности было народное поверье, что королевские испражнения лечат болезни костей, — засмеялся офицер. — А у меня, признаться, давно уже побаливает крестец. Так что вы, возможно, окажете мне услугу... Ну всё, идёмте. Нельзя мешкать: ахсанимы, должно быть, уже вышли на наш след.

Он помог мне подняться, отеческим движением стряхнул прелую листву с моих плеч и потрепал по щеке. Я возмущённо уставился на «спасителя»… но его, кажется, это только позабавило.

Мы шли по Подлунному, горами: по заверениям офицера Кесуаны, здесь легче было затеряться, уйти от возможной погони. Украдкой наблюдая за ним, я сделал несколько любопытных открытий. Первое — он явно знал эти горы, как свои пять пальцев. Второе — его повадки, манера двигаться, говорить, даже поворачивать голову, казались мне смутно знакомыми... Лицо офицер прятал за традиционной кесуанской вуалью, голову покрывал капюшоном плаща и — поверх — широкополой шляпой, так что я видел только раскосые глаза урождённого тейомийца и маленький шрам на горбинке явно ломанного носа. С правой брови кесуанца свисало тонкое металлическое колечко — вероятно, дань памяти родным краям. Восточные нарры любили украшать себя сверх меры, обвешиваясь серьгами, браслетами и кольцами с ног до головы.

***

— Мы остановимся на привал? — полюбопытствовал я, когда день, последовавший за побегом, склонился к закату.

— Колючий может нести нас почти без роздыху, — туманно ответствовал кесуанец. — Он хорошо отдохнул в Вильпане и к тому же славно поел. Да, моя радость?

Он потрепал ящера по мощной чешуйчатой шее. Зверюга, не сбавляя хода, отозвалась коротким урчащим звуком.

— Я не сомневаюсь в способностях Колючего. Что до моих сил, то они на исходе.

— Не сомневаюсь, что так и есть... Но опыт показывает, что лучше продолжить путь. Не ловить же мне вас всякий раз, останавливаясь по нужде?

— Боитесь за кубышку.

— Я боюсь за наследника трона. Награда меня мало тревожит.

— Вас — может быть. А ваших хозяев...

К моему удивлению, кесуанец звонко рассмеялся.

— У меня нет хозяев, божественный. Я сам себе хозяин.

— Вы — офицер Кесуаны. Под хозяевами я имел в виду ваше начальство.

— Ах да. Мои повелители. — Офицер снова рассмеялся.

— Что смешного? — нахмурился я.

— Ничего. Ничего, мой дорогой, божественный нага'рин. Отдыхайте. Мы сделаем привал, как только найдем хорошее место.

***

Сон был тревожным и размытым, как отражение в бурной реке.

То и дело я просыпался от криков; но то были крики в моей голове. Тело стало липким от холодного пота, кости ныли, мышцы немели — как всегда после дурного сна. Я поворачивался, закрывал глаза — но в дрёме ко мне приходил Пизар с немым вопросом в больших, доверчиво распахнутых миру глазах; и снова кто-то кричал, и звуки боя усиливались так, что, проснувшись, я чувствовал боль и пульсацию в голове.

Нет, спокойного сна мне сегодня не видать.

Я осторожно сел, закутавшись в любезно предоставленный офицером Кесуаны плащ, и огляделся. Мы сделали привал в узкой лесистой долине меж двух склонов. Мой "спаситель" — впрочем, я начинал думать о нём как о спасителе уже всерьёз — сидел чуть поодаль на краю редкого леса, прижавшись к шершавому боку Колючего. Ящер обвил хозяина длинным хвостом, увенчанным острыми шипами. Голова зверя покоилась у ног офицера, пятнистое брюхо то раздувалось, то опадало в такт дыханию.

В руках у тейомийца я заметил музыкальный инструмент восточных нарров — пятиструнную агаму. Подняв голову к небу, тейомиец задумчиво пощипывал толстые струны, и тихая мелодия струилась из-под его длинных пальцев. Я прикрыл глаза, прислушиваясь.

Разум обездоленный уплыл давно за Край.

В ухо ветром весточку подаст луна минАйл*,

Что родное сердце больше не придет домой,

От стрелы в груди могучей мертвым стал живой.

Как же это получилось, не могу понять?

Не спасла его от стали божья благодать.

Ниву скул слезами вспашет горе-не-беда...

Я суму возьму и больше не вернусь сюда.

Песня звучала тихо: видимо, кесуанский офицер старался меня не разбудить. Голос у него оказался до того богат интонациями, что я не удержался. Встал и осторожно приблизился, желая получше расслышать слова.

Проклинаю горе мира и себя – за то,

Что тебя не сохранила. Время – решето

Скалит зубы, обещая до густых седин

Помнить то, как на войну ты уходил один.

Я пришла на поле брани с цветом в волосах

В платье белом и сандалях, с мандалой в руках

Громким криком твое имя с помощью ветров

Разнеслось по поднебесью, словно божий зов.

От кого я жду в пустыне призрачный ответ?

Только ива слабо шепчет, мол, тебя здесь нет.

Там, где ты упал, багровым выкрашен песок...

Я нашла на побережье в память волосок.

Бросив мандалу с запястья в жадную волну,

Совершу размен

Иль за тобой пойду ко дну.

Как должно быть одиноко спать на дне речном!

Обещаю, ты вернешься в свой законный дом.

…Счастью не было предела. Птица славит день.

На песок приречный пала призрачная тень:

Там мертвец с живой танцует в свадебной фате,

Шаг за шагом приближаясь к волновой черте.

*луна минайл (минаэл) - пятая луна года, Луна Цветущая. Конец весны.

— Прекрасно... — пробормотал я, когда отзвучали последние ноты песни. Тейомиец оглянулся и подарил мне тонкую улыбку.

— Не спится?

— Есть немного. — Я немного помялся, а затем присел рядом с тейомийцем. Он чуть подвинулся, кивнул на ящера, мол, грейся.

— Умеешь играть? — Тейомиец протянул мне агаму.

Я покачал головой:

— Музыка не моё. Я больше слушать люблю. Что это была за песня?

— Старинная баллада. Пустошийская, если интересно.

— Я по тексту догадался, что не наша. Море, побережье... А о чём песня?

— Древняя магия воскрешения... Говорят, из-за неё исчезла цивилизация Первородных Детей Ахари. Из-за неё — и маногенезиса, конечно. В этой песне предки предупреждают об опасности экспериментов над жизнью. Но, помимо того, это просто очень красивая история.

— Не знал, что пограничники так сентиментальны.

— Юноша, я прожил достаточно долгую жизнь и могу позволить себе быть сентиментальным на закате лет.

— Не настолько вы стары.

— Вы так думаете, божественный?

— Я думаю, вам нравится преувеличивать.

— Достаточно смелое заявление! Вы делаете выводы обо мне как о человеке, но даже не спросили моего имени.

— Это становится нормой.

— В каком смысле?

— Сначала Гэвин, теперь вы… Меня в последние дни окружают крайне скрытные личности. Я не стал спрашивать, потому что вы чем-то похожи на Гэвина. Вашего настоящего имени я бы всё одно не узнал, ну а выдуманные имена меня мало интересуют. Я тоже могу назваться каким-нибудь Септреном Шор мар Анхаратом, но от этого не стану шинтамарцем, правда же? Если вы понимаете...

Тейомиец мягко засмеялся.

— Понимаю. И вы правы. У меня много имен, и я предложу вам одно из них. Руэ — зовите меня так, если вам угодно. Сегодня я не назову настоящего имени. Завтра — кто знает? Но сегодня истина вредна.

— Почему? — спросил я и почувствовал острый прилив тоски. Необъяснимой, как многое из того, что случалось со мной в последнее время.

Тейомиец открыл было рот, но я отмахнулся:

— Нет, не отвечайте. Я и сам знаю. Вы все скрываете от меня что-то. Что-то, что происходит в Нагару. Что-то, связанное со мной. Дело не в деньгах за выкуп, точнее, не столько в них, сколько в том, кто их заплатит. Наверное. Здесь я не уверен.

Мой спаситель склонил голову и слушал с нескрываемым интересом. А меня будто прорвало:

— Всё взаимосвязано... я понял это, еще сидя в клетке. Гэвин сказал мне - "докажи Ахсаль-бахе, что ты нага'рин". Но Ахсаль-баха в этом явно не сомневался. Он посадил меня в "мешок", не отвёл хороших покоев. Будь я на его месте… Если бы я сомневался... если бы мне попался в руки возможный наследник трона, неважно какой страны... я бы перестраховался. Дал бы ему всё лучшее, что имел. Если бы хотел, чтобы он чувствовал себя комфортно. Если бы знал, что впоследствии хорошее к нему отношение будет играть роль.

— Так...

— Выходит, он был уверен, что возмездия не будет. Поэтому вёл себя так смело. Но он хотел вернуть меня ко двору ру Таривы... здесь не сходится. Боги подземные, я ничего не понимаю. Эти крупицы информации не дают цельной картины.

Я повернулся к Руэ, всмотрелся в его странные, светло-карие до рыжины, глаза.

— У меня голова болит, понимаете? — Это прозвучало жалобно. — С того дня, как мы с Пизаром оказались на Подлунном, я всё время думаю. Пытаюсь понять, что же происходит. Всё началось с тех мужчин в гареме Эйн Давара. Но как они туда попали? С какой целью? Почему девушки прелюбодействовали с ними? Было ли это случайностью? Как Гэвин нашёл нас в горах? Откуда взялись вы, Азуна, другие из Кесуаны?..

Тейомиец тихо вздохнул. Затем, к моему удивлению, наклонился и прижал мою голову к своей груди.

— Что вы делаете? — возмутился я, но Руэ хорошенько тряхнул меня:

— Молчи, нага'рин, наивная ты душа. Мне тебя, право, немного жаль.

— Не смейте! Жалость — удел слабых.

— Так значит, ты сильный?

— Ну... — Я замялся на миг. — Я так думаю. Да.

— Сильные не сомневаются, Бризельдар Рин-Ан. И всегда стоят на своём.

— Тогда расскажите мне правду. Что происходит? Я должен знать!

— Что ж, хорошо.

Руэ разжал объятия; я отодвинулся подальше. Из внутреннего кармана офицерского плаща тейомиец достал серебряный портсигар, заполненный самокрутками. Выбрал одну, предложил мне; я отказался. Тогда Руэ сунул её в уголок рта, и, задумчиво пожёвывая кончик, сказал:

— Те люди в гареме были наёмными убийцами. Одного из них удалось перехватить при попытке побега из Тиллмара. Они пришли за сыном Эйн Давара. Убийцы ждали ночи, чтобы выбраться из гарема и проникнуть в жилое крыло дворца. Кто их послал — неизвестно. Пойманный нами выродок немногое успел сказать. Но кое-что мы узнали…

— Как им удалось проникнуть во дворец незамеченными?

— Им помогли. Кто-то подкупил слуг Мао Темпл и провёл убийц тайными тропами в гарем.

Я вспомнил про тот ход, которым мы с Пизаром сами пробрались к наложницам. Выводы Руэ звучали справедливо. Вот только…

—Люди любят мао’рина и его сына. Я сам это видел. Кому во всём Тиллмаре могло прийти в голову помогать убийцам?

— Я подумал о том же! — Руэ щёлкнул пальцами и перекинул в зубах самокрутку. — Убийцы — нагаруанцы с клеймами. Оба из Нагару, никаких сомнений. Значит, они проходили через Кесуану, а мы ведём учётную книгу всех, кто переходит границу. И я не нашёл ни имён, ни описания похожих нарров в книгах за этот год… зато нашёл в более старых.

— В тот год, когда я…

— Именно. Даже больше. В тот же день. В том же караване. Это твои собственные люди, нага’рин…

— Не может быть, — возразил я. — Со мной путешествовали немногие. Мой камердинер Сазат, несколько гвардейцев и Джефе Витэйран…

— Чей путь окончился в Кесуане, да. А гвардейцы, потеряв командира, вернулись в Нагару или продолжили путь в Тиллмар?

Я открыл рот… и понял, что сказать мне нечего. О дальнейшей судьбе охранявших мой путь солдат я ничего не знал — и не задумывался об этом до сего момента. Руэ растянул губы в невесёлой улыбке.

— Вот так, нага’рин... Венценосцам нет дела до простых смертных. Вы нас даже не замечаете. И порой это выходит вам боком.

— Я всё-таки привёл убийц в его дом… — прошептал я оторопело.

— Ненамеренно, — кивнул Руэ. — Не терзайтесь. Два года эти ублюдки старательно отыгрывали роль охранников вашего покоя — и, надо отдать должное их таланту сливаться с окружением, — остались для вас незаметными, как мебель или стены. За это время они нашли союзников в гареме. Тех, кому не по душе Эйн Давар. Вы никогда не задумывались о том, что не все наложницы обитают в гареме по доброй воле?

— Нет…

—А вы подумайте. Многих из них привезли в Тиллмар насильно.

— И никто ничего не заподозрил?

Кесуанец удивлённо поднял брови.

— Разве это наша работа?.. Мы, кесуанцы, далеки от дворцов божественных ринов и их семей.

— Пока дело не доходит до наград.

— Не настолько мы мелочны. На самом деле вам несказанно повезло. Просто слухи об исчезновении Пизара Флая достигли наших ушей весьма своевременно.

— Но нашёл-то нас Гэвин, а не люди Кесуаны.

Руэ провёл пальцами по струнам инструмента, извлек выразительную трель.

- Шпионская сеть Карателей в Тиллмаре развита особенно хорошо, так что о вашем исчезновении они знали с самого начала. С Карателями у Кесуаны отношения не самые лучшие. В некотором смысле мы для них - дичь, на которую пока рано охотиться. Но всё же мы одной крови и мыслим похоже. Уверен, с Гэвином и его парнями мы бы договорились. Но ахсанимы...

— Судя по всему, ахсанимы не имеют никакого отношения к нашему с Пизаром спасению.

— Не совсем верно. Ахсанимы, как бы это сказать, обеспечили успех дела. Это они разнюхали про гарем, убийц и остальное. Им нельзя появляться в Тиллмаре — Эйн Давар не жалует работорговлю; поэтому они призвали нас. Мы условились на равных долях. Но Ахсаль-баха — очень жадный эльф. Он захотел всё. Задумал нас кинуть, говоря простым языком. Но и мы не пальцем деланы, смею заверить.

Я надолго задумался, переваривая услышанное.

— Значит, ахсанимы прознали про убийц и их намерения.

— Именно.

— Можно ли доверять их слову? Лично я бы не стал.

— Он обманул нас из-за денег. Но ключевой порок Ахсаль-бахи одновременно — залог его честности... Понимаешь, он не стал бы утруждаться, рассылать людей, призывать союзников на поиски сына мао'рина, если бы тот неоспоримо не исчез.

— Простите, офицер Руэ, я подумал не об этом.

— А о чём же?

— Вы сказали, что Пизар в безопасности там, в Вильпане, под охраной Ахсаль-бахи. Правильно?

— Так...

— А вы уверены, что Ахсаль-баха сказал правду об убийцах? Что, скажем, не он сам послал их за Пизаром?

— А зачем ему это?

— Вы говорите, Ахсаль-баха очень жаден. Если бы ему, скажем, заплатили за убийство Пизара?

— Вспомни: за него живого уже платят выкуп. Три тысячи. У кого во всей Нагару нашлось бы столько денег, чтобы перебить ставку Эйн Давара?

В тот же момент кесуанец резко развернулся:

— У ру Таривы.

Я отвел глаза, но офицер приблизился ко мне вплотную, заглянул в лицо. Вид у него был, как у человека, обнаружившего змею в отхожей яме.

— Она могла бы? — Кесуанец тронул меня за плечо, чуть откинулся назад, критически разглядывая меня, и приблизился снова. — Да, я вижу по глазам... Откуда тебе это знать наверняка? В тот раз, в Кесуане, от рук Джефе Витэйрана должен был погибнуть Май Пизар Флай? Мы-то ломали голову, а секрет оказался таким... Банальным.

— Нет, всё совсем не так! — возразил я, но опоздал с возражениями.

— Ты себя выдал, нага'рин, — вздохнул Руэ. — Ничего, что я с тобой на "ты"?.. У тебя нет иных причин подозревать такое невероятное стечение обстоятельств. Убийство сына Эйн Давара? Ты думаешь об этом совершенно серьёзно. Говоришь так, будто знаешь, что такое возможно, и давно лелеешь это измышление. Но сам Давар так хорошо платит за спасение мальчишки!.. Повезло тебе, что своё беспокойство ты до поры держал при себе. Ведь ты сказал только мне, верно?

— Я ничего не говорил.

— Хорошо-хорошо. Ты ничего не говорил только мне?

Я фыркнул и схватился за голову.

— Расслабься, божественный, — хмыкнул Руэ. — Я твой человек, можешь быть уверен.

— Я ни в чём не могу быть уверен. Знаете такую игру — хабхернэ?..

— Тридцать человек вниз головой ловят ногами кожаный мяч...

— Любопытно, что вы знаете. Игра не слишком популярная.

— Её придумали некайлен.

- Да… Ну так вот, я себя ощущаю, знаете ли — мячом! Вокруг меня происходит великое множество событий, которых я не понимаю. Возня и пинки, пинки и возня... Ясно одно: каждый преследует свои цели. А я — средство для их достижения. Кукла! Тряпичный рыцарь!

— Да.

— Да?!

— Что-то не так?

— Вы так легко признались?!

— Лгать нага'рину — это преступление и против закона, и против чести.

— Ах да, хваленая кесуанская честь!

— Ты ещё вспомни про то, что я тейомиец. — Голос Руэ посуровел. — Лучше вернись в лагерь и поспи, божественный. Впереди долгий и нелегкий день.

— Но...

— Наш разговор окончен.

— Но Пизар!.. Или вы забыли, о чем я вам толкую?

— Ты желаешь получить честный ответ или приятный?

— Честный.

Тейомиец отложил агаму, прислонив длинный гриф инструмента к боку дремлющего Колючего. Снял шляпу, поправил пятернёй тёмно-рыжие пряди волос, слипшиеся от пота.

— Мне плевать на отпрыска Флая, — сказал он, возвращая шляпу на место. — Он никак не влияет ни на мою судьбу, ни на судьбу государства в целом. Если мальчишка умрёт, мы все от этого только выиграем — разве не так думает твоя матушка ру Тарива? Все знают, как сильно Давар любит своего сыночка. Разобьёт ли венценосца паралич при известии о смерти единственного ребёнка? Или Эйн Давар начнёт искать виноватых и бросаться обвинениями? Любой вариант удобен, ведь можно будет убрать Эйн Давара от трона Юга, пользуясь его слабостью. Как — уже вопрос фантазии... с которой у ру Таривы нет проблем.

— И как вы только додумались до такого... — пробормотал я.

Офицер Руэ горделиво ухмыльнулся:

— Благодарю за похвалу.

— Было бы за что.

— Ты не выглядишь довольным, мар нага'рин.

— Пизар - мой друг, офицер Руэ.

— Просто Руэ.

— Что?

— Зови меня по имени. Продолжай.

— Вы меня сбили с мысли...

— Люблю так делать, да. Освежает разговоры. Ты сказал, сын мао'рина дорог твоему сердцу. Но разве ты не понимаешь, что он, равно как и его отец — единственная преграда для того, чтоб Нагару наконец стала единой? Союз гран-провинции с Тиллмаром держится на честном слове. Все знают, что эта видимость мира — лишь передышка, затишье перед бурей. Каждая из сторон только и ждёт повода, чтобы объявить войну и смешать противника с грязью.

— О боги! — воскликнул я: до меня, кажется, начало доходить. — Моя мать пытается убить Пизара... А Эйн Давар — меня?!

— Вряд ли Эйн Давар настолько глуп, чтобы покушаться на самого Бризельдара Рин-Ан. Слишком крупный кусок и в горле может застрять. Но если... я только предполагаю — если представить, что Эйн Давару можно вменить в вину твою смерть...

— То у Нагару появится повод... — прошептал я и обмяк, привалившись к боку Колючего.

Звёзды спрыгнули с неба и заплясали у меня перед глазами. Всё сходилось самым удивительным и в то же время простым образом. Мать послала меня убить Пизара. Я оплошал, и слава Глубинам — ведь есть иной, куда более лучший способ раздавить Эйн Давара.

— Убийцы пришли не за Пизаром, — выдохнул я. — За мной. Мать прислала за мной убийц.

— За вами обоими, — поправил Руэ. — Их ведь тоже было двое. Лично я бы не стал раскошеливаться на двух наёмников, когда речь идёт об устранении безусого юнца. Одному всегда легче остаться незамеченным; двое чужаков привлекают больше внимания. Да, Мао Темпл, безусловно, охраняется; тем не менее, это не помешало тем молодцам забраться в самое сердце дворца. Вопрос, отчего им так повезло? Кто-то помогал им всё время, вот отчего.

— И этот кто-то должен быть близок к королевской семье...

— И к тебе, мой нага’рин. Есть идеи, кто это мог быть?

— Кто? — Я растерянно посмотрел на кесуанца.

— Скорее всего, этот человек приехал с вами из Нагару, бесконечно преданный своей госпоже и в то же время близкий вам.

— Со мной приехал только мой камердинер.

— Ага!

— Нет, ни в коем случае! Сазат всегда помогал мне. Он хороший слуга, он... это Джефе был преданным псом ру Таривы, и вы его убили...

— После чего его место занял твой камердинер. Почему бы и нет? Полагаю, ру Тарива щедро одаривает свою syvaehni.

— Прошу прощения?

— В западном Гветтаре нет этого слова?

— Я понял, что-то связано с ловчими, но...

— Гончими, божественный. Так называют особую породу тейомийских ищеек из Глубин. К хорошим людям подобные слова неприменимы. Унизительны, если угодно.

— Что ж, я запомню.

— Итак, выходит, у нас есть и подозреваемый, и подельник. Есть труп с нагаруанским клеймом и признанием. Жаль, что ублюдок умер прежде, чем из него вытянули имена жертв. Надо отдать должное выучке нагаруанских ассасинов.

— Вряд ли их обучали мастера-Тишайшие.

Кесуанец промолчал, мерно покачивая головой в такт своим мыслям.

— Мар офицер? Руэ?.. — позвал я.

— Да?

— Мы должны вернуться в Вильпан.

— Зачем?

— Пизар умрёт там. Если вы правы и всё это произошло по воле моей матери… То он ничего не стоит. Ру Тарива заплатит за его голову вдвое, втрое дороже, чем может предложить Эйн Давар.

— Значит, ты хочешь сам принести ей голову ублюдка?

— Что?!

— Или подаришь мне эту честь? Я не отказался бы от горы-другой золотишка. Это лёгкие деньги.

— Вы меня с ума сводите!

Вуаль на лице офицера Руэ вздыбилась; он поиграл бровями, явно довольный произведённым эффектом.

— Я, мар нага'рин — старая практичная скотина.

— Вы сумасшедший!

— Безумие субъективно.

— Сначала вы говорите, что сентиментальны, и через пять минут рассуждаете про обмен головы моего друга... на горсть монет...

— Будем честными, три тысячи золотых драхм — это не горсть. Я мог бы выстелить золотом всю Кесуану на эти деньги, если б захотел. — Руэ посмотрел на меня, и его лицо смягчилось. — Ладно. Я вижу, ты не понимаешь моих шуток. Поговорим серьёзно. Чего ты хочешь, Бризельдар Рин-Ан? Я заверяю тебя в своей дружбе и поддержке; я приму любое твоё решение, потому что мне, в сущности, плевать на всё, что связано с отпрыском Эйн Давара. Мне важен лично ты.

— Почему? Почему я вам важен, офицеру Кесуаны? Крепость никак не зависит от Нагару. Кесуана существует без вмешательства короны.

— Я не буду отвечать на твой вопрос.

— Я требую ответа!

— Ты сам сказал — Кесуана не подчиняется Нагару. Я чту ранги, когда это удобно лично мне, и плюю на них, когда не хочу играть по вашим правилам. Так что можешь требовать хоть до потери пульса, мар нага'рин.

Я разинул рот, но Руэ уже склонился над своим инструментом, перебирая струны.

Впереди молвы

О делах своих,

Мастерски играя приличие,

Песней о любви

Напускает пыль

Коллекционер необычного.

Остриём ножа

Ковыряя нерв...

Я перегнулся через колено Руэ, схватился за гриф агамы, прерывая песню.

— Мы вернёмся в Вильпан, — сказал я, твёрдо глядя в глаза тейомийца. — Вытащим Пизара из этого ада, если он ещё жив. И я советую вам, мар офицер Руэ, молиться, чтобы это было так. В ином случае я велю стереть Кесуану в пыль, как только вернусь в Нагару.

— При чём же тут Кесуана, божественный? — В глазах Руэ мелькнуло искреннее удивление.

— А мне так хочется, знаете ли. Скажем, я сочту, что вы и ваши друзья виновны в смерти моего друга.

— Это неправда, и вы это знаете. Оклеветав Кесуану, вы нарушите закон чести.

— Я чту законы чести, когда мне это удобно, — прошипел я. — И плюю на них, когда не хочу играть по чужим правилам.

Руэ долго молчал, разглядывая свой музыкальный инструмент. Затем, задумчиво погладив гриф, кивнул.

— Я рад это слышать, мар нага'рин, — сказал тейомиец. В его голосе звучала довольная улыбка. — Наконец-то мы с вами разговариваем на одном языке.

***

— Можно вопрос, Руэ?

— Конечно, мой нага'рин.

— Почему вам так нравится раздражать меня?

— Потому что вас легко вывести из равновесия.

— Вы играете в опасные игры. Я всё-таки королевской крови.

— И что же? Вы прикажете убить меня за дерзость? Уверен, поблизости найдется пара-тройка желающих снести мне голову, но ваше высочество ошибится, полагая, что в этом будет его заслуга.

— Вы бесите меня прямо сейчас.

— И безмерно рад этому!

Я бы ударил наглого тейомийца прямо по его ухмыляющейся роже. Жаль, мои руки были крепко связаны, а сам я примотан к седлу.

Колючий мерно перебирал лапами по скалам в полсотне шагов от дороги. Решение сойти с проторённой тропы ещё на рассвете принял офицер Руэ, углядев на горизонте нескольких конных всадников с длинными копьями у сёдел. Отряд ахсанимов проскакал по горному тракту более часа назад, подняв столб пыли и наведя панику среди местного зверья; тем не менее, спускаться Руэ не спешил.

В полдень разбили лагерь в неглубокой пещере, смотрящей на юг. Спеленав мне ноги одеялом, Руэ усадил меня в тень, вручил стакан с едва разбавленным вином и тростяную трубочку, сорванную тут же, у входа в пещеру.

— Еды нет, — буднично сказал он, жуя сушеную морковку.

— Но вы же вот едите?..

— Если я не буду питаться — не смогу тебя защищать, если случится нелёгкая. Дрожащими руками меча не удержишь. А тебе всего-то нужно трястись поперёк седла.

Возразить было нечего. Поймав — раза с четвёртого — соломинку губами, я принялся за кислое и горькое вино, от которого сводило скулы. Руэ наблюдал за мной, затем негромко вскрикнул:

— Ха! Да ты загорел, нага'рин! — и, протянув руку, убрал с моего лица выпавшую из причёски прядь.

— В самом деле? — удивился я.

— Убей меня, если я вру. Да ведь ты серее своего тиллмарского дружка!

Его улыбка дрогнула. Я опустил голову, отрешённо вглядываясь в тёмные глубины стакана с вином.

— Прости, нага'рин. Я знаю, ты тоскуешь по нему. Но ничего не попишешь. Слишком ты ценная фигура для безрассудства.

— Поэтому лучше бросить Пизара на произвол судьбы?

— Мы его не бросим. При содействии Эйн Давара Кесуана выступит на Вильпан и сделкой або битвой высвободит сына мао’рина из грязных лап ахсанимов.

— А если он не доживёт до освобождения?

Руэ шумно вздохнул. Его грязно-рыжие глаза смотрели на меня почти с жалостью.

— Нага'рин, — сказал он тоном, от которого у меня сжалось сердце. — Если Май Пизар Флай должен был умереть... если ты прав, опасаясь за жизнь этого парня... в этом случае он уже мёртв.

— Нет.

— Он был мёртв с той секунды, как попал в Вильпан.

— Неправда!

— Это очевидный факт. Никто не станет кормить зазря смертника, и тем более — лечить от тяжёлых гнойных ран. Либо они заморили его голодом, либо дождались, пока он сам отдаст богам душу. Или, может быть, удавили шнуром. Вскрыли вены? Сбросили, спящего, со скалы?

— Прекратите. — Я прикрыл глаза.

— Больно уж ты нежен, моё высочество. Это жизнь, — Руэ стукнул кулаком о ладонь. — Жестокая, циничная, настоящая. Привыкай.

— Не хочу я к такому привыкать.

— Тебе в этом жить. Не нравится — можешь попытаться изменить положение вещей. Но я бы не рассчитывал на большие перемены. Жестокость — часть нашей природы. Часть силы, если угодно. Без неё ты так и останешься разменной монетой в чужом кошельке. Другие, те, кто жёсток и жесток, будут играть тобой в свои игры — и побеждать.

— Слишком многие в последнее время пытаются научить меня жизни, — огрызнулся я. — Куда ни плюнь, везде сплошь мудрецы! Просвещённые люди, один я — неуч... Не надо мне своё видение навязывать! У меня свои глаза есть, и я ими на мир смотрю.

— В пелену ты смотришь, — хмыкнул Руэ; его, казалось, совсем не задела моя грубость. — Поговорим, когда она спадет.

***

Город медленно обретал очертания в жидком тумане.

Врата деревянного частокола были закрыты. Близился полуночный час. Трое стражей — людей Подлунного, как я успел заметить — внимательно наблюдали за каждым шагом Колючего с высокого балкона. Не дойдя до врат двадцати шагов, Руэ чуть натянул поводья. Издав шипящий возглас, ящер остановился.

— Вот тебе разминка для ума, — сказал Руэ мне на ухо. — Уговори их пустить нас в город.

— Почему я?

— Я тейомиец. А ты нага'рин. Только не говори им об этом.

Я вздохнул, принимая правоту офицера. Поднял глаза, оценивая настроение людей. Выражение их лиц мне совсем не понравилось.

— Quen ehou , — поздоровался я на языке людей Подлунного, Лингваре.

Так тихо... Слышно, как шевелятся спутанные волосы на затылке, обдуваемом тёплым ночным ветерком…

— Э-э… Savadi tumm, быть может? — испробовал я наречие эарейских эльфов.

Молчание.

— Нет? Дьявол. На каком же языке вы тут говорите?..

Один из стражей ворот, судя по короткому перьевому плюмажу на шлеме — командир, медленно сплюнул с балкона на землю.

— Гветтар, дурень, — сказал он. — Или как, по-твоему, должно быть? Я, например, в Тиллмаре всю свою жизнь прожил и ни слова на Лингваре не выучил.

Я разинул рот, удивлённо обернулся к Руэ и увидел, что брови офицера подрагивают от сдерживаемого смеха.

— Что это за город? — спросил я.

— Шаной, — вполголоса отозвался Руэ. — Здесь живут пэримай-нарры, полукровки со всей Нагару.

— И люди...

— И люди. Попроси его открыть ворота.

Я прочистил горло:

— Кхм. Откройте!

Получилось неубедительно. Командир стражи Шаноя демонстративно смотрел поверх моей головы, куда-то в даль степей.

— Откройте ворота! — повторил я громче. Результат остался прежним.

Руэ утешающе похлопал меня по плечу и встал в стременах во весь рост. Не успел я удивиться тому, как ловко приземистый и коренастый тейомиец держится в такой неудобной позе, как он уже перебрался на широкую спину Колючего, а затем, обойдя меня изящным полупрыжком — на шею. Я чуть откинулся назад, смущённый близостью седалища Руэ к моему лицу.

В руке Руэ держал гербовый знак, похожий на мой родовой медальон, увы — безвозвратно потерянный.

— Кесуана? — хмыкнул командир стражи, едва взглянув на бляшку. — По какому делу Кесуана прибыла в Шаной?

— Я привез дар его величеству мао'рину и требую прохода через ваши земли.

— Чем вам не угодил Подлунный Тракт? Путь через Шаной займет больше времени.

— Мы, нарры, предпочитаем пути Глубин, пусть они и длиннее.

Командир стражи внимательно оглядел Руэ с ног до головы.

— Обнажи лицо, кесуанец.

— Этого я сделать не могу.

— Почему?

— Таков закон Кесуаны. Я при исполнении, и лица открыть не имею права.

— Тогда я не пущу тебя в город. Таков закон Шаноя.

— Кажется, мы зашли в тупик?

— Похоже на то.

Воцарилась ледяная тишина. Степной ветер приносил из зарослей эхо сверчкового хора и острые сухие травинки, покалывавшие лицо. Волосы Руэ, выбившиеся из-под капюшона, трепались на ветру.

Командир стражи неотрывно следил за тейомийцем. Несколько вдохов — и он поднял руку; два лучника наложили стрелы на луки. На мгновение мне показалось, что страж Шаноя отдаст приказ. Его пальцы мелко дрогнули, будто от нетерпения.

Но тут Руэ шумно вздохнул, развёл руками и сказал:

— Что ж, придётся нам ехать в обход. Надеюсь, его величество мао'рин не слишком рассердится, когда узнает, почему ценнейшие дары задержались в пути. Ведь Эйн Давар так ждёт их...

Командир стражи нахмурился.

— Да, — продолжал Руэ, усаживаясь в седло, — ведь, очевидно, вам невдомёк, что я намерен принести в дар его величеству! Если бы я сказал вслух, это породило бы панику и споры, но умный и сведущий человек обязательно догадается, что имеет в виду ваш покорный слуга...

— И что же это? — с нетерпением выкрикнул страж.

— То, чего мар мао'рин жаждет больше всего в эти тёмные дни.

Взгляды стражей Шаноя сошлись на мне. Один из подчинённых командира задумчиво протянул:

— Кажется, это его сын...

На солдата тут же зашикали сослуживцы. Командир стражи остался невозмутим, тщательно ощупывая меня взглядом с ног до головы.

— Нет, — начал было я, но меня прервал Руэ, ущипнув за бедро.

— Да, — сказал он.

— Да?

— Должен ли я повторить?

Я прикрыл рот ладонью, чтобы никто не смог прочитать по губам мои следующие слова.

— Даже если они и не догадаются о подлоге, Эйн Давар развеет нашу легенду в один миг.

— Главное, что к этому моменту ты уже будешь под его протекцией.

— И тогда вы получите официальное благословение мао'рина на спасение Пизара? Личную благодарность и всё такое?

— Не загадывай вперед, — Руэ загнул палец, следом ещё один, — и не ищи двойного дна. Я не предполагаю выгод; но извлекаю пользу из поворотов судьбы.

Я думал было возразить — по большей части, из природного упрямства; но тут в городских вратах Шаноя открылась дверь. Из двери высунули фонарь на длинной палке и несколько раз качнули им из стороны в сторону.

— Видишь, как просто? Теперь мы можем войти, — заметил Руэ, указав на фонарь.

— А выйти сможем? — мрачно пробормотал я.

***

Шаной был небольшой резервацией — несколько десятков домов ютилось на узком краю обрыва, под которым расстилалось ртутно-серебристое полотно горной реки. В глубинных шахтах под поселением трудились рудокопы, добывая светящиеся камни для самосветов; об этом поведал командир стражи Шаноя, ведя нас через город.

Стояла поздняя ночь. Бурное время в Глубинах, но не здесь, на Подлунном. Большинство горожан прятались по домам или же потели на руднике; лишь пьяницы да ночные дельцы бродили от центра Шаноя к жилому кварталу. Колючий шёл вслед за командиром стражи, пугая редких прохожих шипением и тревожным ревом.

— Уймите вы свою тварь, — велел командир стражи. — Весь город на уши подымет.

— Ему не нравится запах, — хмыкнул Руэ.

— Какой?

Тейомиец пожал плечами:

— Полагаю, ваш…

У неприметного, оснащённого двумя маленькими окошками здания страж Шаноя остановился. Кивнул на столб с железным кольцом и застыл, поглядывая на меня.

Я вопросительно посмотрел на него в ответ и поёрзал в седле.

— Мар командир желает знать, имеет ли право касаться ваших чресел, — весело хмыкнул Руэ, спрыгнув наземь. — После ужасающе холодного приема, оказанного нам, он хочет проявить учтивость. Верно, мар командир?

— Вы можете звать меня "командир Кир", — ответил тот. — Не вы, — добавил он, холодно покосившись на Руэ. — Мар Флай, могу ли я помочь вам спуститься с ящера?

— Нет нужды, — опять вмешался Руэ и пощёлкал языком. Колючий заурчал и опустился животом в жидкую грязь. Я перекинул ногу через его шею, примериваясь, куда бы спрыгнуть. Ящер, кося рыжим, как у владельца, глазом, отставил в сторону переднюю лапу на манер ступеньки.

— Спасибо, Колючий, — сказал я.

— Почешите ему подбородок, — посоветовал Руэ. Я так и сделал — и очарованно замер, наблюдая, как глаза Колючего от удовольствия меняют цвета. Негромко посвистывая, ящер вытянул складчатую шею и потёрся щекой о тыльную сторону моей ладони.

Кожа мгновенно покраснела и начала зудеть.

— А ты не зря носишь свое имя, — пробормотал я, отступив на шаг.

— Это быстро пройдет, — заверил меня Руэ и склонился в изысканном поклоне, приглашая первому войти внутрь.

Здание оказалось чем-то вроде ночлежки, совмещённой с едальней. Грязные, в потёках копоти стены подпирали двое молодцев, недвусмысленно поигрывающие мускулатурой. Ещё неделю назад я наотрез отказался бы заходить в такое убогое заведение; ныне же - чуть не расплакался от счастья, сев по указке командира стражи на скамью возле двери. Наконец-то дом с крышей и простые люди вокруг, которым ничего от меня не требуется...

Маленькие трёхногие столы пустовали; лишь за одним, в дальнем углу, сидел какой-то оборванец и мрачно прихлёбывал из кружки. У замызганной стойки суетился хозяин заведения с полотенцем наперевес. Увидев прибывших, трактирщик оторвался от своего занятия — не без определенной доли успеха он делал вид, что протирает посуду — и воззрился на вошедших поверх очков-полумесяцев с заляпанными стеклами.

— Доброй ночи, Гейлин! — приподняв шлем, поздоровался командир стражи. — Привёл тебе постояльцев на ночь. Хлопот, надеюсь, не доставят.

— Доброй ночи, Кир! — отозвался трактирщик. — Ну, кто тут у нас? Ба, ты глянь-ка, сребролицые! Нечастые гости в нашем краю. А у них есть, чем заплатить за постой? Выглядят-то они не очень платежеспособно.

Командир повернулся к Руэ. Руэ сделал вид, что поглощён изучением резных надписей, оставленных многочисленными посетителями заведения на деревянной стойке.

— Я заплачу за них, — поджав губы, сказал командир Кир. — Проследи, чтобы всё было в лучшем виде. Накорми их как следует и дай сухую одежду.

— А они что, важные шишки какие? — Трактирщик посмотрел на меня с возрастающим интересом.

Командир Кир неловко кашлянул, промычал что-то. Затем подобрался, прочистил горло:

— Просто сделай, что тебе велено.

— Бу-сде, начальник, — весело кивнул трактирщик, поправляя пояс на пузатой талии. - Эй, Милт, проводи-ка наших гостей наверх! Хон! Скажи старухе Зилме, чтобы набрала воды, а то еще испачкают простыни, неряхи этакие!… И откуда их таких принесло, хотел бы я знать? Вот в былые времена мы сребролицым спуску не давали, за каждый клочок земли кровью обливались, а вы — молодёжь, сердца мягкие, как масло… Они-то, поди, к тебе милосердия не проявили бы…

Бросив на стойку несколько медных драхм, командир Кир напоследок смерил нас тяжёлым взглядом и ушел. Мы с Руэ проследовали в отведённые покои. Там нам дали помыться; затем старая горничная притащила поднос с едой. Яства оказались скудны и пресны; тем не менее, я с жадностью набросился на пищу, усилием воли заставляя себя прожёвывать крупные куски.

Поев, я переоделся в заштопанную, но относительно чистую одежду и сразу завалился спать. Усталость, накопившаяся за последние дни, погрузила меня в глубочайший полуобморочный сон. Ночь, пролетевшая как единый миг, сменилась пасмурным утром, затем дождливым полуднем; но лишь громкий стук в дверь вывел меня из того бессознательного состояния, в коем я пребывал.

— Май Пизар Флай! Сейчас же явись ко мне, мелкий паршивец!

Я подскочил в кровати, как ошпаренный.

— Май Пизар Флай, да обрушится гнев Трау на твою бездумную голову!..

Руэ, дремлющий в кресле у очага, приоткрыл левый глаз, покосился на меня, затем на дверь, и сонно ухмыльнулся.

— Открывай папе, «мар Флай», — пробормотал он, позёвывая. — Я не одета...

— Ох, дьявол...

Я скатился со скрипучей кровати. Подошёл к двери, которая продолжала сотрясаться под дюжими кулаками Эйн Давара Флая. Мне потребовалось три хороших вдоха, чтобы собраться с мужеством и распахнуть дверь.

— Май Пизар Флай! — Эйн Давар, грозно сверкая тёмно-карими глазами, во всём великолепии королевского облачения шагнул внутрь комнаты. — Ты хоть представляешь... что?

Гнев правителя Юга захлебнулся в гробовой тишине. Эйн Давар застыл, уставившись на развалившегося в кресле офицера Кесуаны.

— Добрый день, — поздоровался Руэ, ничуть не смутившись.

Взгляд мао’рина переполз на меня — не найдя ничего лучше, я воздел ладонь в приветственном жесте.

— Что это... что за дурные шутки? — пробормотал Эйн Давар. На этом дар речи покинул венценосца. Несколько раз открыв и закрыв рот, он переменился в лице; во взгляде его сверкнула глубокая сердечная боль, и, судорожно вздохнув, венценосец упал на смятую кровать, прижимая к груди сжатый добела кулак.

Почувствовав укол стыда, я опустил голову.

Руэ сполз с кресла, небрежным взмахом руки захлопнул дверь — за ней уже начали мелькать любопытствующие лица — и, приблизившись к Эйн Давару, тихо сказал:

— Лучшим решением для всех будет сделать вид, что вы счастливы, мар мао'рин.

— Где мой сын? — шепотом спросил Эйн Давар.

— Для тех, кто сейчас подслушивает за дверью, — перед вами. — Руэ махнул рукой в мою сторону. — Сейчас мы выйдем из этой комнаты, и вы будете улыбаться. Важно, чтобы люди поверили, что Май Пизар Флай возвращён в лоно семьи. Это понятно?

Лицо Эйн Давара вновь поменяло цвет, потемнело от гнева. Дрожащей рукой он схватил Руэ за грудки, притянул к себе:

— Вы смеете указывать мне, что делать, грязный...

— Мар мао'рин! — Я вцепился в локоть Эйн Давара. — Он хочет вам помочь, поверьте. Выслушайте его.

Правитель Тиллмара резко повернулся ко мне:

— А ты! Ты, нага'рин!.. От тебя я не ожидал...

— Вы неправильно поняли, — перебил я. — Пожалуйста, доверьтесь офицеру Руэ. Он спас мне жизнь, он хочет спасти Пизара, вы должны поверить, иначе у вашего сына нет шансов...

— Ты причастен к его исчезновению? — прошипел Эйн Давар мне в лицо.

— Да, — ответил я. Руэ издал удивлённое восклицание, но я продолжал: — Мы нарушили правила дворца, пробравшись в ваш гарем тайком. Этого хотел Пизар, а я не остановил его. Если бы остановил, мы бы оба были мертвы, и вам не пришлось бы волноваться о пропаже сына. Там были убийцы, в вашем гареме.

— Я знаю, — кивнул Эйн Давар.

— Они пришли за Пизаром. И за мной.

— И кто же их подослал?

— Это пока неясно, — быстро вмешался Руэ и сделал большие глаза за спиной Эйн Давара. — Но узнаем, как только позволит время заняться расследованием.

Эйн Давар обвёл комнату тяжёлым взглядом. Заметив на грубо сколоченном придверном столике кувшин, венценосец поднялся с кровати. Щедро плеснув разбавленного вина в стакан, он в два глотка осушил его, поморщился и налил ещё. Выпил и вновь сел на край кровати. Всё это происходило в полной тишине: мы с Руэ молча наблюдали за Эйн Даваром.

Немного поёрзав на твёрдом матрасе, правитель Тиллмара шумно выдохнул. Массируя виски длинными пальцами, уточнил:

— Значит, я должен сделать вид, что нага'рин — мой сын?

— Да, — ответил Руэ.

— И те люди, — кивок за дверь, — в это верят?

— Вероятно.

— Почему?

— Я дал им понять, что его высочество вам крайне дорог. Остальное — вопрос догадливости.

Эйн Давар задумчиво покачал головой.

— Неужели они не поймут, что это не моё дитя? Ведь Рин-Ан вовсе на меня не похож.

— Божественный высок и ладен, равно как и вы, — возразил Руэ. — Что до внешнего сходства… здешние жители вряд ли хоть раз видели вас вблизи, не то что вашего сына. Они верят на слово, потому что боятся ошибкой вызвать гнев венценосца.

— Твой язык льстив чрез меру, тейомиец, — отмахнулся Эйн Давар. — Ладно. Я сделаю, как вы просите, но учтите — и ты, нага'рин — вы оба, имейте в виду: снаружи нас ждет отряд превосходно обученных бойцов тиллмарского Агарата, и я не задумываясь воспользуюсь их клинками, чтобы приготовить мясной пирог из кесуанского соглядатая. Не вздумай меня надуть, тейомийский пёс. Это понятно?

— Клянусь своей честью, я...

— Нет у тебя чести, — отрезал Эйн Давар. — Скажи спасибо, что ещё дышишь, — эти слова мао'рин выплюнул, как гнилую ягоду.

Лицо тейомийца окаменело.

— Прошу к выходу, — сказал он.

Потупившись, чтобы не встречаться взглядом с мао’рином, я скользнул в сторону лестницы и в три прыжка спустился вниз — лишь бы не ощущать спиной безмолвное осуждение Эйн Давара.

Здание ночлежки действительно оказалось оцеплено солдатами Агарата. Внутри оцепления стояли несколько солдат Шаноя во главе с командиром Киром, с которым Эйн Давар обменялся сухими кивками. Шанойцы держали под уздцы Колючего и двух великолепных ездовых ящеров, чьи лоснящиеся тела были почти неразличимы под пышным великолепием драгоценной сбруи. Два королевских гвардейца, выступив из строя, мягко подхватили меня под мышки и закинули на спину ящера. В отличие от того же командира Кира, их не особенно волновали вопросы этикета.

На второго ящера Эйн Давар легко вспрыгнул сам, проигнорировав услужливо подставленную ладонь гвардейца. Устроившись в седле, мао'рин коротко кивнул в сторону командира стражи Шаноя. Из оцепления вынырнул камердинер Эйн Давара, сунул в руки смущённому Киру мешочек и так же безмолвно исчез в строю.

— Сим вознаграждена твоя верность, — сказал венценосец.

— Я буду нем, как могила, если пожелаете, — пробормотал командир стражи, но Эйн Давар покачал головой:

— Напротив. Не стесняйся. Сообщи всем, что нашёл моего сына. Пусть весь мир узнает своего героя.

Эйн Давар дёрнул поводья, разворачивая ящера. Я пристроился за ним и оглянулся, желая найти Руэ. Офицер Кесуаны с расстроенным видом отвязывал Колючего от коновязи; гвардия Агарата надёжно отрезала его от общества моего и правителя Тиллмара. У командира Кира было не менее недовольное лицо, но в гримасе его я заметил тревогу и, пожалуй, страх.

Эйн Давар первым нарушил гнетущее молчание.

— Где он сейчас?

— Кто?

— Мой сын, разумеется.

— Я... я не знаю, мар мао'рин.

— Не знаешь? — Эйн Давар не повернул головы, нахмурил кустистые брови.

Сбиваясь с мыслей, я пересказал мао'рину все события с того момента, как мы с Пизаром очутились в гареме. С каждым словом венценосец мрачнел всё больше, а когда я упомянул про ранение его сына — побледнел и ещё крепче вцепился в поводья.

— Откуда тебе знать, что он жив? —спросил он, когда я закончил рассказ. — Только потому, что этот прохиндей из Кесуаны так сказал?

— Руэ утверждает, что ахсанимы не посмеют причинить Пизару вред. Они надеются на выкуп... нуждаются в этих деньгах.

— Но я уже отдал их. Командиру стражи Шаноя. По воле твоего кесуанского друга.

— Да. Полагаю, у него есть какой-то план. — Я оглянулся, высматривая в хвосте колонны Колючего с Руэ, но, к своему удивлению, не обнаружил их там. — Как странно...

— Что? — Эйн Давар повернулся. — А, я погляжу, офицер Руэ смылся! Хороший план, ничего не скажешь. Уверен, командир Как-его-там уже валяется в сточной канаве с перерезанным горлом. Кесуана стала на три тысячи драхм богаче, не пошевелив для этого и пальцем.

Я несколько оскорбился:

— Смею напомнить, что меня офицер Руэ всё-таки спас.

— Ах, да. Или это он так говорит?

— Спасибо за доверие к моим словам, — буркнул я. — Вы, как всегда, любезны.

— Я не доверяю ничьим словам, нага'рин. Яд сомнений и тревог разъедает меня изнутри, и оттого я становлюсь желчным, и едким, и злым... Советники шепчут мне, что Пизара уже не вернуть, и надо сосредоточиться не на поисках, а на мщении. Но кому? Восемнадцатилетнему юнцу — тебе? Твоей ведьме-матери? Они уговаривают меня выступить против твоей семьи, Рин-Ан, убеждают, что ты и твоя мать... вы убили моего мальчика...

Глаза Эйн Давара наполнились слезами, нижняя губа дрогнула, и лицо застыло в некрасивой гримасе. Усилием воли подавив чувства, правитель Тиллмара выдохнул и продолжил:

— Я их не слушаю. Старые дураки. Месть не вернёт мне сына, но разверзнет Бездну над Тёмным Племенем. Вновь погрузит народы нарров в хаос. Поспешные действия вредны. Пока я не увижу труп Пизара — он остаётся живым для меня. Поэтому я не выдвигаю ни единого обвинения в твой адрес, Рин-Ан. Пока что.

— Пизар — друг мне, — откликнулся я. — Жаль, что вы этого не понимаете.

— Ты ему враг, — эхом отозвался Эйн Давар. — Жаль, что этого не понимаешь ты.

Глава 7. Подмена понятий

1 эгесту 2048 ВП

Эйн Давар с размаху ударил кулаком по столу.

Советники тиллмарского правителя, как вспуганные лани, встрепенулись в своих креслах и единодушно уставились на венценосца с пугливым упрёком в глазах.

- Замолчите! - рявкнул мао'рин. - Замолчите все! Речь идет о моём сыне. Если я услышу ещё хоть единое "во благо страны"...

Он обвёл зал заседаний тяжёлым взглядом, под которым сникали и почтенные старцы, и молодые члены совета. Общим числом пятнадцать, они не могли возразить Эйн Давару, даже объединившись: гнев и глубинная душевная боль, кипевшие в груди мао'рина, были сильнее и убедительнее любых логических доводов.

- Мой сын, страдая от ран, томится в плену у алчных работорговцев-ахсанимов, - выспренно продолжал Эйн Давар. - Подтверждение тому вы видите перед собой.

Он кивнул на разложенный в центре стола свиток. И хоть содержание свитка каждый из присутствующих в зале Совета успел заранее изучить, все, как один - и я в том числе - невольно подались вперед, чтобы взглянуть на каллиграфически ровные строчки с витиеватой подписью.

Затем один из советников, пузатый тиллмарец по имени Тейн, сказал:

- По крайней мере, ахсанимы дали нам ценнейшие сведения. Теперь мы доподлинно знаем, что юный Май Пизар жив и относительно здоров.

- Об этом было известно ещё три дня назад, - вставил я. - Из моих уст.

- Конечно, мар нага'рин, несомненно.

- По-вашему, мои слова заслуживают меньше доверия, чем бумажка с требованием выкупа?

Советник переглянулся с коллегами и, помявшись, сказал:

- При всем уважении, божественный - да.

- Ну, знаете ли! - разозлился я. - Если моё слово в этом Совете значит так мало, не вижу смысла здесь оставаться.

- Я напомню, - вставил Эйн Давар, - что вы, божественный, находитесь среди тех, кто по долгу службы не волен доверять неподтвержденному слову. Чьему бы то ни было. Даже вашему. Даже моему, - в голосе мао'рина послышалась нотка злости. - Тем не менее, смысл в вашем присутствии есть, и немалый. Коль скоро мы определимся, как вызволять моего сына, божественный нага'рин укажет нам путь.

- Божественный нага'рин ничего никому не укажет, - вздохнул я. - Ведь он проделал половину пути с мешком на голове. Без офицера Руэ...

- Который сбежал в неизвестном направлении...

- Нам не найти пути в Вильпан. Танцующие горы - настоящий лабиринт. - Я потёр воспаленные веки. Сказывалась усталость, накопленная за последние недели. - Свет Ахари способен вынести не всякий, а уж про долгое пребывание в горах я и вовсе молчу.

- Что возвращает нас к вопросу о целесообразности спасительных... - осторожно начал советник. Спустя миг он с жалобным вскриком свалился с кресла, прижимая ладонь к рассечённой брови. Кубок, метко запущенный мао'рином, с громким лязгом покатился по мраморному полу. Сам Эйн Давар с невозмутимым видом поднялся на ноги и пошёл в обход каменного стола, за которым собрались члены совета. Длинными пальцами венценосец лениво поглаживал высокие спинки кресел.

- Я думаю, вы составите коллегиальное письмо в Агарат, - сказал он. - Совет Тиллмара, не имея сил наблюдать за терзаниями правителя, призовёт Вольный Легион на службу короне.

- Но оставлять город без защиты... - робко вступил престарелый советник по имени Нод, поглаживая безволосый острый подбородок.

- Господин главный Смотритель, в Тиллмаре достаточно городской стражи, чтобы разрешить мелкие конфликты. Войны мы ни с кем не ведем - пока. - Эйн Давар мельком покосился на карту континента, вырезанную на овальной столешнице. - Если ахсанимы думают, что могут ставить условия на нашей земле - что ж, мы обязаны доказать их неправоту. Иначе кто будет нас уважать?

- Но если есть возможность разрешить конфликт без крови... Не проще ли заплатить им?

- Чем? Спросите у господина главного Казначея, когда он перестанет ползать по полу - каково состояние тиллмарской казны? Три тысячи драхм, уважаемый господин главный Инспектор, - сумма слишком крупная, чтобы выплатить её дважды, даже если речь идет о моём сыне. По крайней мере, в этом меня третий день кряду убеждает советник Тейн.

Упомянутый главный Казначей издал стон, который можно было расценить, как согласие.

После недолгой паузы советник Нод покачал лысеющей головой:

- Простите, ваше величество, но при всём желании мы не можем созывать вольную армию для личных нужд правителя. Агарат призван защищать Тиллмар от внешних врагов. Никогда за всю историю существования Вольный Легион не покидал пределов столицы в полном составе.

- Следовало назвать его Подневольным Легионом, - фыркнул Эйн Давар.

Главный Смотритель развёл руками.

- В настоящих условиях вы вольны распоряжаться вашей личной гвардией из Агарата, которая сопровождает вас в поездках по стране.

- Этого мало. Если верить божественному Рин-Ану, Вильпан просто-таки кишит ахсанимами. Чтобы всех перебить, мало полутора десятков воинов, пусть даже таких блестящих, как Агарати.

- Мой рин, вы всерьез намерены развязать войну?

- Мои предки убивали и за меньшее. Отчего я должен терпеть унижения от каких-то запыленных работорговцев? Как они только смеют требовать выкуп за моего сына? И как вы, мар Нод, смеете отговаривать меня от мщения? Кем я стану в картине мира, если проглочу такое обращение с моей семьёй? Надо мной будет насмехаться весь свет - и будет прав, господа советники!

С каждым словом голос Эйн Давара становился громче, разносился по залу заседаний, бился меж купольными сводами потолка и, усиленный многократно эхом, обрушивался на головы участников Совета. Я был, однако, слишком уставшим, чтобы пугаться решимости мао'рина; остатки моих сил уходили на то, чтоб не заснуть прямо за столом заседаний. Недосыпу, как известно, внешние шумы - не преграда.

Но остальные...

Глядя на них, я вспомнил, как во время наших с Пизаром блужданий по лесу нам повстречалась пугливая олениха. Встреча была мимолетной. Животное мирно общипывало листики с куста, но, услышав шаги, резко повернуло голову в нашу сторону и застыло на несколько секунд. В маленьких чёрных глазах я увидел пустоту, абсолютное безмыслие, но за ним крылся бесконечный страх существа, чья жизнь - один большой побег от смерти. Инстинкт, если угодно.

Спустя миг олениха уже мчалась прочь, запрокинув назад голову.

***

Совет попросил паузу для обсуждения. Эйн Давар зло фыркнул, но поделать ничего не мог. Ни одно заседание не могло обойтись без тихого кулуарного бормотания.

Я остался было в кресле, но шепотки и переговоры действовали, как смертельная доза снотворного. В какой-то момент я очнулся оттого, что голова моя безвольно упала на грудь. Пересиливая желание заползти под стол и растянуться прямо на мраморном полу, я вылез из кресла и в надежде глотнуть свежего воздуха вышел на балкон.

Воздух, увы, был спёртым - на Подлунном воцарялось лето, и вентиляционные шахты приносили с поверхности Арана лишь духоту. Вдобавок, на балконе стоял и раздраженно курил Эйн Давар. Запах дыма смешивался с безветрием в тяжёлый купаж, от которого становилось дурно и дремотно ещё пуще, чем в зале заседаний.

Первым порывом было уйти. Потом я заметил, что рука мао'рина - та, что сжимала самокрутку - трясётся, как в старческом треморе.

Я подошел к правителю Юга, встал рядом, пересиливая тошноту, вызванную сладковатым дымом.

- Как вы только курите в такую жару? - пробормотал я, утирая слёзы. Эйн Давар посмотрел на меня с некоторым удивлением.

- Ты плачешь?

- От дыма.

- О. - Эйн Давар отодвинул руку с самокруткой чуть в сторону. - Что думаешь о нынешнем Совете? Должен ли я закрыть глаза на то, что мои вельможи всецело находятся на стороне похитителей?

- В их словах есть зерно истины, - сказал я, не подумав.

- Зерно истины? И ты, Рин-Ан?

- Посылать Агарат - не лучшая мысль.

- Почему же?

- Мне кажется, что от вас этого ждут.

- Конечно, ждут, если знают, кто я...

- И, возможно, кто-то очень выиграет, если вы выведете войско из Тиллмара.

Эйн Давар осекся.

- Тебе что-то известно, Рин-Ан?

- Это лишь домыслы. - Я не стал добавлять, что эти домыслы принадлежат офицеру Руэ. - Нужно послать малый отряд. Умелых воинов, да - но не только. Нужны те, кто скроется в тени, останется незамеченным, сделает ровно то, что нужно и не предаст, если вдруг возникнет угроза их жизни.

- То есть Агарат не подходит, - задумчиво подытожил Эйн Давар. - Но и наёмники тоже.

- Да, наёмников едва ли волнуют вопросы верности.

- Тогда кто?

- Кесуана? - Я пожал плечами, а Эйн Давар надменно фыркнул. - У меня нет причин доверять им полностью, мар мао'рин. Однако я не единожды обязан Кесуане.

- Будь уверен, они не забудут об этом.

- Их командор, Зайан Тарр, сказал мне то же самое.

- Кесуана не служит Тиллмару. Вообще никому не служит.

- Пожалуй, более лояльных короне людей нам не найти. По крайней мере среди тех, кто подходит под наши нужды.

Эйн Давар скептически поджал губы, хлопнул рукой по балконному ограждению:

- Что ж, но твой друг, этот Руэ, так и не явился.

- Попросим помощи у Зайана Тарра, коменданта Кесуаны, - предложил я. - Отправим сегодня же гонца с просьбой выслать отряд. Вы, как правитель Тиллмара, продемонстрируете добрую волю Кесуане и в то же время дадите понять всему миру, что не прощаете выходок в вашу сторону. Пизара освободят, и ваши советники не смогут этому помешать.

- А похоже, что они пытаются, верно? - вздохнул Эйн Давар и покачал головой. - Не знаю, Рин-Ан. Почему именно Кесуана?

- А почему нет?

Венценосец поморщился, крепко затянулся самокруткой и, бросив окурок на пол, решительно растоптал его каблуком. Прежде чем ответить, он несколько раз набирал воздуха, но затем, передумав, выдыхал. Наконец нехотя выдавил:

- Они тейомийцы.

- Только поэтому вы возражаете?

- Я сомневаюсь, а не возражаю. Мне кажется, ты слишком настойчиво рекомендуешь именно Кесуану.

Я поморщился, всплеснул руками:

- Только не впадайте в паранойю, мар Флай! Вы подозреваете меня? В чём? Или опять хотите сказать, что я не друг вашему сыну?

- У Пизара не может быть друзей... - завёл было Эйн Давар, но я повысил голос:

- Как вы не понимаете? Я спать не могу, всё время думаю о том, как он там, как с ним обращаются, вылечили ли его рану и не изуродовало ли гниение его лица... ведь всякое может быть. Он мой единственный друг в этом мире, и я никем не дорожу больше, чем им. Я, кстати, также думаю о кесуанцах, которые положили свои жизни на то, чтобы вызволить меня из плена ахсанимов - а такие были, чтоб вы понимали. Я видел их тела! Видел, как они погибают за меня!.. Я думаю о Карателе Гэвине и его сослуживцах, о том, почему они пошли против воли своих нанимателей и встали на мою защиту. И о том, что с ними теперь сталось. О чем ещё? Об убийцах в вашем гареме и о тех играх, в которые играют - другие, не я! Я в этих играх - дразнилка для собак на веревочке, и эта мысль тоже не дает мне покоя. Вы вообще понимаете, сколько всего я успел передумать за эти три дня в Тиллмаре?! А за последние две недели?!..

Когда звук моего голоса стих, я вдруг понял, что кричал. В открытых дверях балкона просматривались силуэты советников мао'рина, застывшие в неподвижности. Эйн Давар смотрел на меня с некоторым удивлением во взгляде.

- Да что с тобой такое, нага'рин?

- Простите, - пробормотал я. - Мой ум слишком взбудоражен. Мне надо отдохнуть.

- Разумеется, - тихо сказал Эйн Давар. - Ступай, поспи.

Я последовал воле мао'рина. После бурного всплеска остатки сил резко истощились; я чувствовал головокружение, тошноту и неясные спазмы где-то в области сердца. Лицо стало горячим, а руки, наоборот, словно оледенели. Я приложил ладони к щекам. Гул в голове немного поутих, но отдалённый звук тысяч мушиных крылышек, воцарившийся в ушах, не желал утихать.

- Божественный! - окликнул меня советник Нод. - Вам нехорошо?

Нехорошо. Я слабо фыркнул, нетвердым шагом выйдя за двери зала совещаний. Нехорошо - слишком мягкое описание для моих чувств.

***

- Ещё вина, Сазат.

- Божественный, вам, пожалуй, достаточно.

- Ещё, сказано тебе!

Я ударил кулаком по столику, ютящемуся под резным подлокотником мягкого кресла. Промахнулся. Серебряный поднос опрокинулся со столика, зазвенела, ссыпаясь на пол, посуда.

Сазат тихонько вздохнул, наклоняясь:

- Я сейчас приберусь, божественный.

- Плюнь на это. Тащи вино. - Я вытянул ноги, положил их на перила. Балкон моих дворцовых покоев выходил на двенадцатый ярус Тиллмара. Пусть перед глазами у меня стояла расплывчатая пелена, но я видел изгиб городских лестниц, широкую площадку, соединяющую пролеты Северного и Южного Подъемов, арочные проходы в кварталы яруса. Над арками мягко мерцали самосветной пылью таблички с названиями.

"Ярус 12 - Гвекахан вассат", значилось на них. Чуть ниже - подпись для тех, кто на Гветтаре не читал: "Квартал Вечного Счастья". Скрытый смысл названия - район, где блуд и дурман.

- Пизару бы там понравилось, - сказал я Сазату. Камердинер проследил за моим взглядом и задумчиво покивал.

- Он ещё юн, однако.

- Юн для счастья, но достаточно взрослый, чтобы умереть?

- Даже нерождённое дитя готово к смерти. На всё воля богов, и мы должны это помнить.

- Хотел бы я, чтоб никто не умирал.

Теперь Сазат смотрел на меня с нескрываемым удивлением.

- Что? - спросил я, наткнувшись на этот взгляд.

- Ничего, мой нага'рин.

- Нет, всё же?

- Если позволительно заметить, вы — очень необычный нарр.

- Мне это уже говорили, кажется. Но я не понимал, что это отнюдь не похвала.

- Может, и похвала, божественный; зависит от точки зрения. Я имел в виду, что нечасто слышу подобные речи.

- Это потому, что ты служишь Рин-Анам, - горько хмыкнул я. - Кому ты прислуживал до меня?

- Вашему отцу, - прозвучал ответ. - Он был иным.

- Знаю, - поморщился я. - Отец никогда бы так не сказал. Он любит хорошую драку, пусть и смотрит на неё одним глазом.

- Шутить изволите? - На всякий случай камердинер хохотнул.

- У него ведь только один глаз, Сазат. Какие тут шутки?

- Я просто подумал... простите, божественный.

Я вздохнул.

- Пизар, наверное, умрёт. - Ком подкатил к горлу. - Эти дурни там, в Совете, никогда не договорятся друг с другом.

- Божественный?

- Подлей мне вина. - Я протянул запотевший бокал. - И себе тоже налей. Выпьем за моего бедного друга. Ох, Пизар...

Пьяная слезинка скатилась по моей щеке. Сазат поспешил ей навстречу с носовым платком; я отмахнулся, отодвинулся подальше.

- Ну что ты, в самом деле!

- Божественный нага'рин не должен плакать по сыну мао'рина.

- Ты так думаешь?

- Кое-кто может подумать, что вам заранее известно о его кончине.

- Кто? - Я демонстративно заозирался. - Здесь никого нет!

- Это вы так думаете.

- Вряд ли у меня под кроватью спрятался шпион ру Таривы. Скорее, он стоит рядом со мной и гоняется за слезами.

Сазат отстранился, будто я дал ему пощёчину. В карих глазах камердинера вспыхнула обида.

- Шпион, божественный? Я?

- А чего ты так напрягся?

- Вы в самом деле обвиняете меня в шпионаже?

Я промолчал - не столько ради драматизма, сколько оттого, что не мог сформулировать блуждающую мысль.

Сазат покачал головой, подобрался:

- Вам ещё что-нибудь нужно?

Голос его был, как всегда, вежлив, но то была механическая любезность. Я ощутил смутный укол стыда.

- Нет. Можешь идти.

Отвесив легкий поклон, Сазат ушел, оставив меня на балконе один на один с пёстрым и равнодушным Тиллмаром.

Я зло выругался, сам не зная, на кого и за что; встал с кресла - мне было нервно, беспокойно. Пнул молочник, забытый Сазатом под креслом. Наблюдал за его полетом с балкона вниз, на дворцовую площадь. Когда лязг молочника, упавшего в шаге от бежавшей куда-то прислуги, заставил её подпрыгнуть, я рассмеялся, но смех быстро заглох. Тоска и грусть накатили снова. Откуда ни возьмись, пришло отупевающее чувство тревоги.

- Да что со мной? - выдохнул я, потирая грудь. Сердце казалось тяжёлым грузилом, тянущим тело к полу. Я сгорбился, проковылял к перилам, облокотился на них, несколько раз глубоко вдохнул. Стало чуть полегче.

В голову лезла тошная, душная мысль, не оформленная словами. Я боялся. Чего?

Сам не знаю.

Чтобы отвлечься, я принялся разглядывать город. Двенадцатый ярус был ближе всего, так близко, что я видел фигурки тиллмарцев, размером не больше пальца, спешащих по своим делам. Пёстрые пятна, эти тиллмарцы: здесь, в столице Юга, не терпят мрачных тонов. Любят разноцветные, летящие, жизнерадостные одежки с кучей складок и украшений, звенящие браслеты на руках и ногах, серебро и медь безо всякой меры. Золота в Тиллмаре не признавали из природного упрямства. Ибо золото ценилось в Нагару.

Пахло пряностями. На десятом ярусе находился рынок специй. Я знал это, потому что не раз наблюдал за тем, как гигантские плиты грузового подъёмника возят туда ящики с печатью Гильдии Ароматов и Пряностей. И ещё потому, что запах, идущий с яруса, невозможно было заглушить ничем.

Я смотрел на Тиллмар, ярус за ярусом, и с каждым скачком взгляда поднимался выше и ком в моем горле. Ибо в ушах у меня звучал голос Пизара, единственного нарра, в чьих намерениях ко мне не было и капли корысти. Он рассказывал мне о Тиллмаре с огоньком в глазах, выдававшем страстную и глубокую привязанность к родному городу. Он мечтал, как однажды, повзрослев, проведёт меня по всем ярусам города, чтобы я глубже понял его чувства. Чтобы он сам их понял.

Едва ли этому суждено случиться, подумал я. Пизар никогда больше не увидит Тиллмара.

Если только я не помогу ему.

Эта фраза вонзилась в хмельной мозг, как метательный нож в мишень.

Я неуверенно огляделся, будто ожидал, что увижу того, кто послал мне эту мысль. На балконе, разумеется, никого не было.

- Как я могу ему помочь? - вздохнул я, подливая вина в бокал. - Я и себе-то помочь не могу.

Но мысль настойчиво жгла мне затылок. Помочь Пизару могу только я. Руэ нас бросил. На тех, кто остался в Вильпане, надежды нет. Совет будет тянуть время, потому что - я почти уверен - целиком продался ру Тариве, которая руководит этим балаганом издалека.

И Сазат - её глаза и уши в Мао Темпл...

Мой Сазат? Умелый лицедей?

Я ушёл с балкона, закрыл за собой дверь. Подошёл к зеркалу и долго смотрел в отражение, потирая лицо руками. Я мял худые впалые щеки, будто надеялся придать лицу более квадратную и мужественную форму. Тёр глаза, желая стереть пелену - не только винную, но и ту, под которой жил, будто слепой, всю жизнь. Поворачивался то правой, то левой стороной лица, словно искал смелость хоть в одной своей черте. Наконец, я поднял руку к волосам и потянул золотую шпильку. Снял железный венец, державший высокий хвост. Чёрная волна ниспадала по плечам на грудь и на спину. Я запустил пальцы в волосы, потряс ими, зло нахмурил брови, оскалился, как зверь. Сверился с отражением.

На меня смотрел идиот.

Я отбросил шпильку, сорвал с себя камзол, сбросил дорогие туфли и шёлковые штаны. В сундуке, привезённом из Нагару, лежали кожаные брюки; я втиснулся в них, хоть и с некоторым трудом, ведь они шились на меня шестнадцатилетнего... Найдя чистую нижнюю рубаху, я оторвал от неё рукав и, разорвав его на полосы, соорудил на голове небрежный пучок. Подобрал выпавшие пряди кожаным ремешком в небрежные косички, упавшие на плечи — и решил, что так и оставлю.

Затем я пробрался в комнату Пизара. В его огромной гардеробной нашлись подходящие мне по размеру сапоги - точь-в-точь такие, как носит королевская гвардия. Среди моей обуви ничего, подходящего для долгих переходов, быть не могло - всё сплошь мягкие туфли да высокие сандалии.

Сверху я накинул рубаху и плащ. Снова посмотрел в зеркало.

По-прежнему идиот, но ко всему готовый.

***

В Зале Сражений было пусто и тихо, но в примыкающей к нему оружейной горел небольшой тусклый свет. Я заглянул туда. Тиллмарский мастер над оружием сидел за накрытым к ужину столом и вырезал из деревянного бруска не то ящерицу, не то кабана. Получалось у него неважно. Он поднял голову на звук шагов; увидев меня, издал неопределённый звук. Не то смешок, не то кашель.

Я посмотрел на престарелого оружейника и икнул вместо приветствия.

- Божественный! - миролюбиво проскрипел тот. - Что вы здесь делаете?

- Мастер Напат, - сказал я, - мне нужен меч.

***

Старый мастер долго всматривался мне в лицо. Затем уточнил:

- Вам, божественный?

- Да.

- Для чего же?

Я промолчал, но Напат понял всё без слов. Оружейник покачал головой.

- Вам не выйти даже из замка, мой нага'рин.

- Я попытаюсь.

- Едва ли ваш маскарад обманет стражей ворот.

- Так надо, мастер Напат. Дайте мне меч.

- Я не могу, божественный. Так же, как не могу допустить, чтобы вы покинули замок. То, что вы задумали - самоубийство... а вы нам ещё нужны.

- Мне всё равно. Дайте меч по-хорошему, или я буду вынужден взять его силой.

- Простите, - сказал мастер Напат.

- Тогда у меня нет выбора, - вздохнул я и, схватив ближайший табурет, замахнулся им.

Через некоторое время и зрение, и слух прорезались сквозь темноту и жуткий звон в ушах. Первое, что я увидел - серый потолок; затем дружелюбное, с ноткой сострадания, лицо мастера Напата и его морщинистую руку, протянутую мне.

- Спасибо, - тихо сказал я, поднимаясь с помощью оружейника с пола.

- Извините, что пришлось вас ударить. Я мог бы позволить вам вырубить меня стулом, но тогда вы бы точно погибли чуть позже. Лучше тумак сейчас, чем могила завтра, правда?

- Вы всё сделали правильно. Уф. - Я с некоторым трудом опустился на злосчастный табурет. - У меня такая каша в голове, знаете...

- Это пройдет. Я, быть может, перестарался.

- Постоянно думаю о Пизаре.

- Ах, вы об этом...

- Да. Но в этих думах нет проку. Самое умное, до чего я додумался - вот... - Я обвёл рукой оружейную.

Мастер Напат усмехнулся.

- Я ведь пробовал учить вас, божественный. Вы посредственный воин. Простите, если звучит, как оскорбление.

- Я знал это.

- Вина хотите?

- Нет, мне уже хватит на сегодня.

- Воды?

- Не откажусь.

Старик потянулся к краю стола, взялся за пузатый графин.

- Итак, - сунув мне в руку стакан, сказал мастер, - вы решились на поступок.

- На идиотский поступок.

- Но всё же! Пока эти трусы в Совете, извините за выражение, мнут сиськи, вы предпринимаете решительные действия. Как настоящий рин Тёмного Племени!

Я пристально вгляделся в лицо оружейника, но не нашёл следов насмешки в его взгляде.

- Что ж, спасибо. Толку от этого, правда, немного.

- Позвольте спросить, божественный: что вы намеревались сделать, покинув Тиллмар?

- Я не знаю, - признался я. - Вернуться туда, откуда чудом спасся. Не имея ни карт, ни проводника. Теперь я вижу, насколько это глупо, но...

- Но?

- Я не могу сидеть здесь и ждать, пока кто-нибудь сподобится отправить спасателей в Вильпан, понимаете? Не могу! Всё дело в офицере Руэ, он обещал мне помощь, но он предал меня, сбежал, не объяснив причин, и я чувствую себя просто ужасно, понимаете...

- Ну, будет вам. - Оружейник покачал головой, наблюдая за моим лицом. - Вы вот-вот разрыдаетесь.

- Не могу себя контролировать, - выдохнул я. - Оно само... простите.

- Вы переутомились. Вам следует отдыхать.

- Я должен найти его. Пизар в беде.

- Вы меня не слушаете! - вздохнул мастер Напат. - Раз так, то я, пожалуй, помолчу и поужинаю.

- Приятного аппетита, - рассеянно сказал я. И повторил: - Нужно найти его!

- Пизара, божественный?

- Нет, Руэ! Этого подлеца Руэ. Заставить выполнить своё обещание.

- Как вы собираетесь это сделать?

Я лихорадочно соображал. В памяти скрёбся назойливый таракан - воспоминание, которое никак не желало быть пойманным.

- Он что-то говорил о Тиллмаре. Он из Кесуаны. Кесуану не одобряют в Тиллмаре?

- Едва ли: у Кесуаны здесь штаб вербовки.

- Что?

- Я сказал...

- Я слышал, что вы сказали. Почему же я об этом не знал? Хотя нет!.. Знал! Сам Руэ говорил: у него в Тиллмаре есть люди... Вот оно! Я знаю, где он! Точнее... узнаю, если вы скажете, где этот штаб вербовки находится. Вы ведь можете мне сказать?

Лицо мастера-мечника, поначалу выражавшее суровую непримиримость, начало смягчаться. Я с жаром продолжил:

- Вы ведь тоже любите Пизара, мастер Напат. Он для вас не пустое место!

- Да, - проскрипел Напат, - наш Пизар, он... никого не оставит равнодушным. Кто-то в нем души не чает, как мы с вами, а кто-то ненавидит до скрипа челюстей. Но равнодушных к нему нет. И поэтому так опасно вмешиваться в ход событий, божественный.

- К чему все эти предосторожности? Пизара нужно вызволять. Кроме нас, больше некому! Мы заставим Кесуану и офицера Руэ выполнить свое обещание нага'рину Тёмного Племени! В конце концов, я не заставляю вас ничего делать. Только скажите, где искать Кесуану в этом огромном городе!

- Вы не можете рисковать собой, божественный.

- Я и не буду, уверяю! Только лишь найду Руэ... он должен быть в этом штабе, он ведь говорил мне!.. Почему я сам не вспомнил?

Старик Напат слушал меня и молча жевал, помешивая ложкой жидкий суп в глубокой миске. Пальцами свободной руки он задумчиво барабанил по столешнице.

Я склонился к нему, умоляюще вглядываясь в его лицо.

- Мастер Напат...

- Пошлите в штаб Кесуаны кого-нибудь менее значимого, - сказал старик. - Кого-нибудь из ваших слуг, если не доверяете тиллмарским.

- Я и своим не доверяю.

- Это плохо.

- Это правильно, мастер Напат. К тому же только я смогу убедить Кесуану исполнить долг. Они обещали мне, - я выделил последнее слово, чуть повысив голос. - И только я имею право требовать выполнения обещаний.

Старый мастер отложил ложку, обвел взглядом помещение, будто искал решение в обстановке жилой комнатушки оружейных палат. На меня он смотреть избегал.

- Если с вами что-то случится, - тихо сказал старик, - я себе не прощу. Вы - будущее Нагару...

- Никакое я не будущее, - перебил я. - Тем более, если Пизар умрёт. Я себе этого не прощу. И как мне потом жить с мыслью, что не помог другу, когда мог?

Воцарилась тишина. Оружейник глубоко дышал, изучая трещины в стенах. Я ждал, нетерпеливо постукивая каблуком по полу.

- Я не уверен, - помолчав, выдал старый мастер. - Я ведь никогда там не бывал. Но, говорят, двадцать седьмой ярус, помимо складов, вмещает и штаб Кесуаны.

- Мастер Напат, спасибо. - Я вскочил с табурета, о чем тут же пожалел: голова отозвалась недовольством и ноющей болью возле правого уха. - Ох. Здорово вы меня приложили.

- Простите.

- Ничего.

- Э-э, божественный...

- Да, мастер Напат?

- Лучший способ покинуть Мао Темпл, не привлекая чужого внимания - ход для прислуги. Только будьте внимательны, в конце его - развилка. Один из туннелей выведет вас на Маохарэн, прямиком к чёрному ходу, а второй - в канализацию. Не ошибитесь... иначе придется брести по колено в дерьме.

- В этом я уже почти эксперт, - мрачно ответствовал я.

Старик невесело хохотнул.

***

Ход для прислуги. В дневные часы - самая оживлённая часть Мао Темпл. Из складских помещений к кухням; из прачечной - в портновский цех; всюду под дворцом носились туда-сюда слуги и царила кипучая деятельность.

Несколько часов я ждал, пока быстрый темп жизни в подвальном уровне Мао Темпл замрёт. Наконец под бой полуночного колокола я вошёл в низкий туннель, который словно вымер. Только разноцветные - от муки, песка, пыли и просыпанных специй - следы ног свидетельствовали о том, что ещё недавно здесь было настоящее столпотворение.

От центрального хода в стороны уходили десятки мелких туннелей, ведущие в основном в складские помещения. По запаху легко определялось, что находится в конце хода: из прачечной пахло мылом, из кочегарни - жжёным углем и раскалённым железом. Горячая вода текла прямо над моей головой по медным трубам, обмотанным тряпьем. Капала на пол, впитывалась в потрескавшуюся грязь.

Миновав вонючий поворот канализации, я нырнул в низенькую округлую дверцу и оказался на крохотном клочке свободного пространства, отделяющего меня от чёрной кованой калитки.

Неподалеку от калитки копошился стражник. Пользуясь моментом, я прокрался к выходу и толкнул калитку.

Заперто.

- Эй!

Я обомлел. Как предсказывал мастер Напат, сейчас меня с позором завернут обратно.

- Эй, ты!

Я повернулся и молча смотрел, как ко мне приближается злой рок в виде совсем юного мальчишки-стражника. Явно преисполняясь гордости за своё почётное назначение, юнец важно выпятил грудь.

- Куда идёшь? - спросил он, грозно хмурясь.

- На рынок, - соврал я первое, что пришло в голову.

- С какой целью?

- Э-э... да там купить надо...

- Что, специи кончились небось? Наш-то любит, когда еда погорячее. А я такого не люблю. Чтоб из зада драконий огонь пыхал - такое не по мне, знаешь ли.

Я с удивлением посмотрел на мальчишку. Неужели он не узнал меня? Отчего-то прежде мне казалось, что каждый здесь, во дворце мао'рина, сможет меня распознать.

Стражник смотрел на меня с подозрением. Затем сказал:

- Что-то я тебя тут раньше не видел, а?

- Так ведь и я тебя тоже, - отозвался я, стараясь имитировать выговор тиллмарского простолюдина.

- А, меня отец недавно пристроил. Он, знаешь, в замке работает.

- А меня за красивые глаза взяли.

- Ха!

Я позволил себе немножко выдохнуть.

- Ну, так я пойду?

- А пропуск у тебя есть?

- Нет.

- Должен быть пропуск.

- Уверен? Мне же ненадолго.

Юнец почесал в затылке.

- Ты ведь работник? Не раб? Закатай-ка рукава.

Я продемонстрировал стражнику руки, которые тот придирчиво осмотрел на наличие рабских клейм. Не найдя оных, стражник ещё раз почесал голову и неуверенно кивнул.

- Ну, раз ты вольный, то, наверное, глупостей делать не будешь... Да?

- Ясное дело, - подтвердил я. - А то и с кухни тебе в другой раз чего-нибудь принесу интересного.

- Иди тогда уж, - милостиво кивнул стражник. - Сейчас отопру. Раньше, говорят, не запирали здесь, и стражника не надо было, а теперь, сам знаешь, времена лихие.

Он со значением посмотрел на меня и не отводил взгляда, пока я не кивнул.

- Вот то-то же. Ну, ступай быстрее. У меня смена кончается. Когда возвращаться будешь, скажи моему напарнику, что я тебя выпускал - и он откроет.

- Спасибо тебе, - горячо поблагодарил я.

Едва сдерживаясь, чтобы не побежать, я зашагал к городскому подъёмнику, но потом вспомнил, что у меня ни монеты в кармане. Тогда, накинув на голову капюшон плаща, я зашагал к городской лестнице.

Оказавшись у её подножия, я задрал голову и сглотнул. Двадцать семь ярусов.

Долгий будет путь.

***

Боги подземные!

Когда четырехчасовой подъем, наконец, завершился, я был покрыт пылью - от взъерошенной головы до сбитых в кровь ног. Никто и никогда не признал бы во мне, измученном и грязном, наследника трона Нагару.

Перед арочным входом на двадцать седьмой ярус, на широком лестничном пролете, я дополз до полукруглой каменной скамьи и рухнул на неё, прижавшись спиной к бетонной балюстраде, что огибала край площадки. Не в первый раз за день я жалел, что не взял с собой ни еды, ни питья. Губы пересохли и потрескались; облизывая их, я чувствовал привкус крови. От жары и духоты разболелась голова. В животе урчал и беспокойно ёрзал, судя по ощущениям, шестиметровый змей.

Немного отлежавшись, я побрёл ко входу на ярус. Городской страж не обратил на меня никакого внимания: таких, как я, запыленных и усталых, в его зоне ответственности всегда пруд пруди. Верхний ярус Тиллмара почти весь отдан под склады торговых компаний. Сюда свозились товары; отсюда их развозили - по столице или караванами в другие города. Рабочие носились через арку туда-сюда с мешками, сундуками, длинными свертками. Шум голосов был громким, в нём звучала деловитая сосредоточенность людей, которым ещё много часов предстоит напряжённо работать.

Необычный звук. В новинку для моего слуха.

Я нырнул в арку и, к своей радости, обнаружил неподалеку простенький питьевой фонтанчик. Медный кран торчал из стены над овальной раковиной; из него текла тонкая струйка, к которой я немедленно приложился пересохшим ртом.

Напившись вдоволь, я зашагал по широкой главной улице квартала, сплошь состоящего из складов. Здесь почти не было рукотворных строений: для хранения товаров использовались естественные пещеры с врезанными прямо в камень большими железными дверями. На первом большом повороте в углу ютилось узкое и высокое, похожее на заточенный карандаш зданьице, из которого доносились заунывные звуки одинокой флейты: вероятно, то было питейное заведение для местных работяг. У входа в кабак, на низенькой лестнице, сидел пьянчужка и осоловело хлопал глазами. Из скривленного рта доносилось нечленораздельное бормотание.

- Простите, - сказал я, остановившись в нескольких шагах от пьяницы, - вы не подскажете, где находится штаб вербовщиков Кесуаны?

- Мраооооуаштоянпонил пвтори, - раздалось в ответ. И следом: - Ессссссть мелочь пцан?

- Нет, денег нет. Так вы не знаете, где...

- Нет ден'г, бл! Ну и в'ли отсссссюд...

Я спешно ретировался, благо заметил неподалеку ещё одного обитателя улицы, не слишком обременённого заботами. Отвлекать от работы нагруженных скарбом работяг я не рискнул, особенно после того, как услышал их разговоры. Той непринужденной матершины, коей один трудяга распекал менее радивого товарища, мне доселе слышать не приходилось. Не хотел бы я обратить на себя такой гнев.

Тот, кого я заприметил, держался особняком ото всех, стоял под крышей туннеля, над которым значилась надпись из цифровых комбинаций. Работяга меланхолично покуривал короткую трубку. За десять шагов я почуял острый зелёный запах - да такой терпкий и явный, что сомнений не оставалось. Печаль-трава...

С собеседниками мне сегодня не везло.

Я думал пройти мимо. Однако дуремар обратился ко мне сам. Отлепившись от балки, подпиравшей крышу, он шагнул мне наперерез и схватил за плечо.

- Эй. Я за тобой слежу. Ты не местный. Что-то ищешь, приятель?

Даже голос его был дымным и вязким. Зелёные радужки на равномерно красном фоне белков уставились на меня в некотором расфокусе. Говорил он невнятно, с неким странным выговором, будто бы Гветтар был ему не совсем родным. Острое хитрое лицо покрывала тонкая жёсткая щетина.

Не дождавшись ответа, он встряхнул меня и повторил вопрос.

- Я ищу вербовщиков Кесуаны, - сказал я. Любитель печаль-травы отозвался едким смешком и затянулся, но трубка погасла; чертыхнувшись, парень полез в карман и достал оттуда маленькую коробочку.

- Пособишь? А я тебя потом, это, провожу. Тут как бы недалеко.

- Я сам дойду.

- Не, я провожу, ты не бойся. Пособи, слышь. Вот. Достань эту, как её... приблуду эту... нажми на эту ерунду, забыл, то бишь. Эх. - Дуремар посмотрел на меня с досадой. - Ну, скажи, и я вспомню!

Он сунул мне в руки изумительное изобретение даальских техномагов. Механическое огниво - я сразу его узнал. Коробочка из прозрачного камня-стеклянника, заряженная магическим самосветом: крошечная искорка волшебного камня плавала в лиловатого оттенка жидкости и периодически вспыхивала, как приветственный маячок. Закупоренная металлической крышкой коробочка венчалась рычажком, под которым располагалось небольшое отверстие. Очарованный чудом техномагии, я бездумно нажал на рычажок. Из отверстия вырвалась струя лилового пламени, опалившая владельцу коробочки брови.

- Ох, мать, я горю! - переполошился дуремар, но как-то не особенно активно. - Где горю?

- Всё в порядке, - успокоил его я, а сам думал: откуда у обычного работяги могла взяться чрезвычайно дорогостоящая вещица? Я знал доподлинно, что на всём Норне таких устройств - не больше сотни: изготовление их было делом весьма трудоёмким, и позволить себе мехогниво могли лишь самые богатые. У моей матери имелась такая безделица - подарок маридайского Совета Девятнадцати; могли похвастаться тем же Эйн Давар и ещё с полдесятка знатных вельмож. Но обычный бедняк-куряга в рабочем квартале двадцать седьмого яруса?..

Я помог запалить трубку и вернул огниво владельцу. Затянувшись, дуремар протянул мне зелье; я замотал головой. Он пожал плечами.

- Зря отказываешься. Вкусная штука. "Апельсиновый кортеж"! Первый сорт, ручная сборка. Не какой-то там дикорастущий голяк.

- Не курю, спасибо.

- Как скажешь. Так зачем тебе вербовщики? Думаешь на границу уйти?

- Может быть и так.

Дуремар ехидно улыбнулся, затем протянул мне руку:

- Ран. Ньор Нар Ран.

- Зель. - Я нахмурился. - Ваше имя мне кажется знакомым...

Остановив меня жестом, любитель печаль-травы приложил палец к моим губам.

- Тсс. Ты ведь тоже не всю правду мне сказал. Полное имя есть?

- Зель меня зовут.

- Как скажешь, приятель. Как скажешь.

Ран продолжил задумчиво попыхивать трубкой. На вид ему было около тридцати-тридцати пяти; смуглая кожа и зеленые глаза выдавали в нем чистокровного тиллмарца. На голове у дуремара сидела набекрень овальная тюбетейка с бахромой, из-под неё торчали короткие чёрные волосы.

Короткие!

Я поперхнулся собственной догадкой. В Тиллмаре ни один уважающий себя нарр не стал бы коротко обрезать волосы. Здешние традиции требовали растить, холить и лелеять шевелюру; красивые и длинные волосы всегда были признаком статуса, достатка, уважения, и даже бедняки старались следовать тенденции. В отличие от западных собратьев, тейомринарр считали эту традицию изнеженной данью праздности и лени. Редкого тейомийца можно увидеть с волосами, ниспадающими хотя бы до плеч.

- Вы оттуда, да? - выпалил я. - Из Кесуаны?

- Что меня выдало? - хмыкнул Ран.

- Волосы.

- Ах, да. Правила военного поселения, что поделать.

- А правила разрешают курить печаль-траву?

- Нет, но кто бы меня остановил. - Ран дурашливо скорчился. - Я в отпуске. Могу себе позволить.

- Вы были в Вильпане!

- Не знаю, о чём ты говоришь.

- С Гэвином. Разве нет?

- Ну что ты. - Ран изобразил фальшивую улыбку. - Я больше по бабам, приятель.

- О, боги, да ведь я совсем не о том... Повезло же мне наткнуться на вас.

- Несомненная удача.

И снова пауза.

- Так вы отведёте меня?

- Куда?

- В штаб вербовки!

- А! Да, да. - Ран покосился на трубку, затем на меня. - Тут... а впрочем, в меня уже не лезет. - Он небрежно выбил трубку о стену, сделал пригласительный жест в туннель. - Двенадцать-тридцать четыре-харанг-одиннадцать. Прошу.

Я шагнул в полумрак туннеля - и через десяток шагов оказался в настоящем междугородье. Был Наземный Тиллмар, был Тиллмар-Глубинный; а был ещё один, о котором никто не рассказывал мне. Большая пещера о нескольких этажах, с собственной лестницей и указателями улиц. Везде, куда хватало взгляда, толпился люд. Все страшно спешили куда-то, обменивались лающими выкриками. Язык - наш, Гветтар; но манера проглатывать окончания слов и тянуть шипящие звуки звучала чужеродно.

И, что особенно поражало - здесь не было ни одного городского стражника. Нет, район определенно не являлся беззащитным: внимательно присмотревшись, легко разглядеть в толпе местных "стражей порядка": все они, как на подбор, обладали внушительным видом, и на поясах у них висели усеянные короткими острыми иглами дубинки.

Тейомийцы, понял я. Это был тейомийский квартал Тиллмара.

- Аукцион, - сказал Ран, лениво ворочая языком. - Харанг. Здесь шумно... и, как бы... весело бывает. Да.

Я покосился на спутника, но ничего не сказал. Манера его речи сбивала меня с толку.

Ран взял меня за плечо и повёл прямо в гущу толпы, собравшейся на площади. Такого я ещё не видел. На широких подмостках в центре площади трудились, надрывая глотки, работорговцы-ахсанимы; при виде их у меня засосало под ложечкой. Вдруг кто-то из них узнает меня? Страх был глупым, конечно. Ни один из местных ахсанимов никогда не видел меня в лицо.

Вокруг подмостков толпились люди, выкрикивая цены и переругиваясь меж собой. Мы проследовали в обход, нырнули под лестницу. Оглянувшись, я успел заметить группки рабов, которых спешно мыли и переодевали перед продажей. Разнообразие живого товара поражало: я успел заметить нескольких эльфов, двух гоблинов-подростков, нарров без счёта и даже людей Подлунного. Женщин среди них почти не наблюдалось.

- Как ты узнал про Харанг? - спросил Ран, ведя меня по узким тропкам меж плотно прижавшихся друг к другу домов.

- В смысле? - опешил я. Вопрос застиг меня врасплох.

- В прямом смысле.

- Мне знакомый сказал.

- Конечно. - И снова эта ехидная ухмылочка. Будто Ран знал что-то, чего я не понимал. - А знакомый узнал откуда?

- Спросите у него. Я не знаю.

- Ну хорошо. Посмотри-ка вон туда. - Он указал пальцем вверх. На третьем этаже квартала стояла виселица с тремя петлями. В центральной петле болтался мертвец с табличкой на груди. - Видишь, что написано?

- Не могу разобрать, - щурясь, признался я. - У меня в последнее время зрение не очень.

- Часто на Подлунный лазишь?

- Чего?

- Ничего. Этот парень в петле тоже тут недавно отирался, про вербовку болтал. Ну мы его и проверили.

- Как?

- Сунули пятками в гнездо с детёнышами Охотниц. Можешь поближе посмотреть - пяток там как не бывало.

Ран влажно заржал. Я брезгливо поморщился, утирая слюну с лица.

- Странный у вас юморок.

- А нечего тут вынюхивать, - посерьёзнел тиллмарец. - Так что ты подумай, не совершил ли ошибку? Нет? Да ладно тебе, демоны и песок! - Он снова расхохотался, хлопнул меня по плечу. - Не бледней, приятель.

- Далеко нам ещё? - нервно уточнил я.

Ран мотнул головой в сторону узкой серой лестницы, ведущей на третий ярус квартала:

- Почти пришли.

Минуя виселицу, я старательно отводил взгляд, но всё же не удержался и посмотрел на ноги мертвеца.

Пяток действительно не было.

До самых колен.

***

Сидя в потёртом кресле - каменное основание, мягкие шерстяные подушки, обивка из шкуры ящера - я сверлил взглядом содержимое выставленных передо мной тарелок. Яства были, хоть и не чета дворцовым, весьма обильными и сытными. Но мне, ещё недавно дрожащему от голода, кусок не лез в горло.

В приёмном кабинете штаба было тихо и даже почти уютно. Стол, за которым я сидел, накрыли чистой простынью, как скатертью. Колени мне заботливо укрыли тёплым вязаным пледом. Чешуйчатая крылатая ящерица - здешняя, как я понял, питомица - мигом угнездилась в складках пледа, обвила колючим хвостом мою лодыжку и мирно засвистела через дырочки плоского носа.

Прямо напротив меня в распахнутом окне раскинулся вид на квартал. Впрочем, я счёл, что увидел достаточно, а потому глаз не поднимал. Мне и без того было прекрасно слышно, как безногий бедолага скрипит пеньковым галстуком прямо под окном.

Позади, возле целого ряда с сервантами, кружился в танце гостеприимства офицер Руэ - причина моего гнева и нежелания приступать к трапезе.

- Вина? - услужливо предлагал он. - Эля? Люди Подлунного зело уважают эль. Портвейн, может быть? Есть ещё совершенно божественный напиток поистине королевского эффекта. Пустошийцы называют его дзин, кажется.

- Благодарю, - холодно отозвался я. - Я здесь не за этим.

- Разумеется.

- Лучше поговорим о деле...

- Сейчас не время.

- Когда же наступит время?

- Как только мы откушаем.

С двумя бокалами наперевес Руэ протанцевал к столу и, сделав пируэт, уселся напротив меня. Его силуэт аккуратно закрыл вид на виселицу. Один бокал Руэ оставил себе, второй выразительно подвинул в мою сторону.

- Ран напугал тебя? - мягко спросил он. - Его манеры часто смущают новичков.

- Мы с ним уже знакомы. По Вильпану. - Я хмуро покосился на Рана, сидевшего на подоконнике позади Руэ. Кесуанец ответил невозмутимой ухмылкой. - Он хотел дать мне пинка...

- Я шутил, нага'рин.

- А по виду было и не сказать. Где мой медальон?

- Медальон? - Руэ обернулся, посмотрел на Рана. - Какой медальон? Мне кажется, мы обсуждали это, Ран.

- Да, патрон. - Тиллмарец недовольно вздохнул. - У Гэвина его цацка. Если он ещё не сдох.

- Живой твой Гэвин. Живее всех живых.

- Хорошо.

- Я тоже так думаю. Он нам ещё пригодится. - Руэ повернулся ко мне. - Кушай, божественный. На тебе лица нет. А ты все-ж таки смелый малый. Отправился в одиночку в Харанг.

- Мне надо было вас найти.

- Молодец. Я же говорил, что наш нага'рин - молодец? А?.. Ну, так и зачем же ты пожаловал, божественный?

Я не выдержал: гневно треснул кулаками по столу.

- А вы не знаете?..

Стол оказался каменным. Я задохнулся от боли, сжал зубы, пытаясь сдержать непрошеные слезы. Кровь запульсировала в ушибленной мякоти ладоней.

- Больно? - с сочувствием изогнув брови, спросил Руэ.

- Нормально, - огрызнулся я. - Предательство ранит больней.

- Кто же вас предал, мой нага'рин?

- Вы!

- Я?

- Именно так, вы! Вы, офицер Руэ - если это ваше настоящее имя, в чем я сомневаюсь!

- Зря сомневаетесь, оно настоящее. Одно из. - Руэ подавил ухмылку. - И когда же я предал вас, божественный?

- Когда сбежали из Шаноя! - Я вскочил с кресла, перепугав ящерицу - та отозвалась недовольным шипением и уползла куда-то под стол. - Куда вы исчезли тогда? Почему ушли, не сказав ни слова даже на прощанье? Так не терпелось прибрать к рукам деньги мао'рина? Три тысячи драхм - этого достаточно, чтобы затмить вам глаза и испарить даже намёк на честь из вашей души?

Руэ заглянул под стол, тихо бормоча:

- Спокойно, Шутиха, давай сегодня без дыма...

Вид у него был смущённый. Ящерица, недовольно кашляя крохотными язычками пламени, взобралась по ноге на колени к Руэ, откуда принялась гневно таращиться на меня.

Сам же Руэ, поглаживая спинку ящерицы, покачал головой:

- Вы правы, конечно. Недостойно было уйти, не попрощавшись. Однако деньги были переданы не мне. Если вы помните имя того стражника... я, честно говоря, запамятовал...

- То есть вы не убили его, чтобы прикарманить себе барыш?

- Позвольте, божественный! На что мне деньги, залитые невинной кровью? Все знают, что такое золото не принесет счастья обладателю - а я, знаете ли, предпочитаю счастье богатству. Прикарманить! Ха! - Тейомиец выглядел обиженным, и я почувствовал, как мой праведный пыл понемногу утихает. - Воистину, нет в этом мире нарра, что унизил меня сильнее. Неужели я произвожу такое отвратительное впечатление, Бризельдар Рин-Ан?

Я отвел глаза на Шутиху - та недовольно грызла коготь и искоса поглядывала на меня из-под массивной брови.

- Возможно ли, что ваши выводы опираются на суждение обо мне его величества мао'рина? - продолжал Руэ. - Я знаю, Эйн Давар Флай недолюбливает тейомринарр и моих собратьев по оружию. Но вы не обязаны следовать мнению правителя Юга, божественный. Делайте собственные выводы, как и положено взрослому мужу, будущему великому рину.

- Я попросил бы обойтись без наставлений, офицер Руэ.

- О, как безапелляционно!

- И оставьте свой снисходительный тон для ваших детей. Если они у вас есть.

- Есть, - живо ответил Руэ. - Три превосходных дочери. И тринадцать крепких сыновей.

- Вот их и учите... Ого! Тринадцать?

- И три дочери. Да. Боги щедры ко мне. Старшая дочь - ваша ровесница, божественный, и, скромно замечу, хороша, как летняя ночь в наземном Нохозе... Быть может, однажды вы примете её ко двору в любом качестве, каком вашей милости будет угодно.

Я на секунду задумался. Затем встрепенулся:

- Так. Я пришёл поговорить не об этом!

- Конечно, - улыбнулся Руэ. - Вы пришли сообщить мне, что я предатель и бандит. Граблю добрых людей и бросаю юнцов на произвол судьбы. Что совершеннейшая неправда.

- Ну, положим, вы не ограбили того стражника. Но и Пизара не спасли! Я здесь, чтобы потребовать от вас выполнения обещания.

- Какого же?

- Вы что, не помните? Вы обещали мне, что вернётесь за Пизаром. Тогда, в лесу под Танцующими горами. Я велел вам вернуться, но...

- Я помню, - мягко перебил Руэ. - У меня хорошая память.

- Так что же произошло?

Тейомиец на секунду замялся, будто задумался о чем-то. Длинные пальцы его рассеянно поглаживали ободок винного бокала.

- Полагаю, если я расскажу вам, ваши отношения с Эйн Даваром могут несколько подпортиться.

- Эти отношения уже не сделать хуже, - фыркнул я. - Мао'рин считает меня врагом. Похоже, он думает, что я специально завёл Пизара в Вильпан. Так что говорите смело, что у вас там?

- Меня не пустили в кавалькаду, - пояснил Руэ. - Велели идти на расстоянии, мол, я не королевских кровей. Я подчинился, но затем меня не пропустили и в Тиллмар, несмотря на то, что я был в форме Кесуаны. На въезде в столицу меня завернули трижды за тот день без объяснения причин.

Руэ пытливо всмотрелся в моё лицо.

- Вам ничего об этом не известно, божественный?

- Нет, я не знал, - пробормотал я. - Кто же отдал приказ?

- Эйн Давар Флай, - помолчав, ответил Руэ.

- Нет! Он ведь сам досадовал на то, что вы сбежали. Вы пытаетесь обелить себя, наговорить на мао'рина и...

- Зачем мне это?

Я не знал, а потому замялся.

- Эйн Давар не доверяет Кесуане, - продолжил Руэ, разглядывая свое отражение в пузатом боку бокала. - Когда-то давно одно неприятное событие бросило тень на нашу репутацию. Едва ли мао'рин изменит своё мнение о таких, как я.

- Что за событие?

- Это долгая история, божественный.

- Можете рассказать её мне в процессе сборов.

- Сборов - куда?

- В Вильпан.

- Я не планирую туда отправляться.

Я застонал, прижал пальцы ко лбу и затряс головой. Сделал несколько шагов по кабинету. Под ноги попался табурет - я пнул его, и он пролетел через всю приёмную залу, чуть не размозжив головку ящерице, некстати влезшей на стол. Жалобно вереща, Шутиха взобралась на плечо к Руэ, откуда снова принялась обстреливать меня гневными взглядами.

- Вы должны выполнить обещание! - стараясь перекричать ящерицу, заявил я. - Вы сами сказали, что верны мне и, как человек чести...

- Я так сказал? - Руэ удивлённо поджал губы. - Надо же...

- Да вы издеваетесь надо мной!

- Долго же до тебя доходило.

Я рухнул в кресло, опустошённый.

- Зачем?

- Ты так рьяно пытаешься вытребовать то, на что не имеешь права, что удержаться сложно. Я не твой вассал, божественный; я служу Кесуане. В моей воле помочь тебе, но приказами или угрозами ты ничего не добьёшься.

- Вы не можете мне отказать!

- Напротив - очень даже могу. - Руэ устало помахал рукой в воздухе; заметив, что я собираюсь вновь возразить, раздражённо цыкнул. - Вот был бы ты одним из нас, тогда – конечно, мы бы без вопросов… по долгу братства, так сказать. Но ты ведь нага'рин. Большая шишка. Слишком важный, чтобы даже просить - умеешь только требовать.

- Простите, - выпалил я. - Пожалуйста. Помогите, без вас Пизару конец... и мне тоже.

Вид у меня был прежалкий: я и чувствовал себя ничтожным. Руэ смотрел на меня с нескрываемым сочувствием.

- Видать, ты шибко его любишь, нага'рин.

- Он мой единственный друг.

- Смотри, чтобы об этой дружбе не прознали дурные люди. Не оберёшься потом хлопот. От новых похищений до грязных сплетен - многое может попортить вам обоим кровь, будь уверен.

- Это сейчас неважно. Так вы поможете?

Руэ сделал задумчивый вид.

- Пожалуй, я мог бы. Но что взамен?

- Что?..

- Я спас тебя безвозмездно, но Кесуана потеряла в ту ночь лучших бойцов. Мы забудем об этом на время, поскольку время неподходящее; но на то, чтобы вытащить Пизара Флая, потребуется куда более тщательно спланированная операция... и, возможно, потери будут серьёзнее. Предположим, я смогу уговорить... достаточное количество своих сослуживцев. У многих есть семьи, дети... они обречены на голод и нищету, если их отцы и матери погибнут, спасая твоего друга.

- Я возмещу потери. Из казны Нагару, как только получу власть над нею.

- Когда это будет? - хмыкнул Ран. Руэ шикнул на него, но потом с согласием кивнул:

- И то верно. Неизвестно, когда Бризельдар Рин-Ан станет великим рином. А голодать сироты и вдовы могут начать уже в следующую луну...

- Чего же вы хотите?

- Дайте клятву. Распишитесь под своими словами - так, чтобы у них был реальный вес. Выплаты семьям павших при освобождении - как вашем, так и Пизара Флая. Пожизненные! Ещё пообещайте, что при вашем правлении Кесуана обретёт заслуженный статус города-государства. Ваша протекция над Кесуаной не будет односторонней: с нашей поддержкой у гран-провинции укрепится власть над землями Тёмного Племени, и Тиллмар уже не сможет оспорить первенства средних земель над прочими.

- Что ещё?

- Ваша сестра, нага'рейну Гледия...

- Она не предмет торга.

- Вполне может им быть.

- Я не её хозяин, Руэ!

- Неужто вы меня считаете зверем, божественный? Я хотел лишь предложить кандидата ей в супруги. Очень удачный вариант.

- Она уже обручена - с Эйн Даваром.

- Бесполезный брак, - отмахнулся Руэ. - Даже вредный. Пока жив ваш драгоценный Пизар Флай, у Гледии не будет ни малейших прав в южном краю. Роди она наследника мао'рину, он будет вторым - после Пизара...

- Пизар - незаконнорожденный. У него, в отличие от детей Гледии, не будет прав на престол.

- Но всё же он угроза. Вокруг него будут собираться противники семьи Рин-Ан, хочет он того или нет. Кто-то так или иначе пожелает возвести на трон внебрачного сына мао'рина, преследуя личные цели. Всё это будет поводом для волнений в Тёмном Племени.

- Что же вы предлагаете? Восток?

- Нет, там у нас... у вас сторонников тоже немного. Да и рин Шаетри давно и удачно женат. Можно было бы выдать Гледию за старшего сына Шаетри, как его там... Гидейан, кажется. Но это слишком призрачный проект. Нет, я говорю о чем-то радикально новом для нашего племени. О том, чего мы никогда прежде не совершали. Если не считать вашего почившего дяди, рина Берифа, никто не осмеливался на нечто хоть приблизительно похожее... Брак, о котором я говорю, может принести вам господство над двумя континентами - и я не преувеличиваю.

- Так кто же жених? - нетерпеливо вклинился я.

- Шаван ил-эмир Кали тер Пиллар, - тщательно, по слогам произнес Руэ. - Владыка Иворийских равнин.

Я так и разинул рот:

- Иворит? Вы предлагаете мою сестру отдать... эльфам?

- Чем плохи эльфы Ивори?

- Они же дикари и работорговцы!

- Но ведь не сам эмир торгует рабами. О нём отзываются как о великолепном воине и мудром не по годам юноше. Мне кажется, причина для вашего возмущения кроется лишь в том, что эмир Шаван - не нашего рода...

- Между прочим, ещё какая причина! Вы бы сами отдали свою сестру ивориту?

Руэ отозвался непонятным смешком и покосился на Рана: тот закатил глаза.

- Мои взгляды нетипичны для нарра, это правда. Одна из моих дочерей наполовину человек; вторая - эльфийка на четверть. Обе зачаты по большой любви и обе любимы мной наравне с младшей дочерью, чистокровной наррой. Это то, о чём я хочу сказать - для любви не имеют значения внешние факторы. Значит, и для брака...

- Любовь и брак - не одно и то же, - перебил я.

- Уж вам это известно не понаслышке, божественный?

- Поверьте, да.

- Поверю, с учётом слухов о вашей помолвке с мао'рейну Хамейлой Флай. Мои соболезнования.

- Вы ведь предлагаете моей сестре такую же участь, которой выражаете сочувствие. Брак по расчёту - с чужеземцем к тому же. Я не чудовище. Гледия заслуживает лучшего.

- Как знать... - Руэ с улыбкой пожал плечами. - Что ж. Есть компромиссное решение. Их - Гледию и Шавана - следует представить друг другу, когда нага'рейну достигнет Цветения. Если вы увидите, что между ними всё благополучно, то следует оформить помолвку. Если же отношения будут прохладными, вы, божественный, будете вольны помолвку отменить. Что скажете?

- Об этом надо как следует подумать, - пробормотал я. - Неужели так важно решить этот вопрос прямо сейчас?

- Более удобного случая может попросту не представиться.

Я внимательно посмотрел на Руэ. Потом на Рана. Выражение их лиц свидетельствовало об одном.

- Полагаю, без моего согласия мы отсюда не выйдем?

Два синхронных кивка.

- По крайней мере, не так, как вам бы этого хотелось, - добавил Руэ.

Глава 8. Дитя раздора

Мне выдали копьё - самое настоящее, выше моей головы. О неумении им пользоваться я стыдливо умолчал, и теперь, шагая впереди шеренги кесуанских солдат, всеми силами старался сохранять уверенный вид и ровную походку в ногу с офицером Руэ.

Тейомиец выглядел страшно недовольным. Ещё бы - ему так и не удалось добиться моего согласия на брак Гледии с эмиром Иворийских равнин. Я отбрехался тем, что до воцарения на престоле никак не могу давать обещаний, касающихся судьбы моей венценосной сестры. Условились на том, что вернёмся к этому разговору чуть позже, в день моей коронации.

Так, сам того не осознавая, я дал личное приглашение ко двору безродному тейомийцу Руэ и его беспризорной свите.

- Поверить не могу, что так легко согласился, - ворчал Руэ, гневно отчеканивая шаги по длинному туннелю, ведущему из квартала Аукциона в неизвестность. За пазухой у него торчал свежий свиток, внизу которого стояли моя официальная подпись и печать с оттиском королевского кольца. Слепок кольца откуда-то взялся у самого Руэ - я, естественно, таких регалий ещё не носил, не будучи фактическим правителем.

Вопросы, однако, задавать я не стал - бесполезно.

- Вы-то легко согласились? - Я представил, что скажет моя мать, когда кесуанский сброд явится ко двору во всем великолепии своего низкого происхождения. Если Руэ имел какое-то, пусть и своеобразное, представление о манерах, другие кесуанцы были лишены его напрочь. Тот же Ран, например, ни секунды не стесняясь, харкался прямо под ноги, грязно и шумно ругался и без зазрения совести похлопывал меня по плечу, желая привлечь внимание.

- Смотри, нага'рин, видишь - камнееды постарались! - В голосе Рана звучал детский восторг, так не вяжущийся с его разбитным хамством. С восторгом во взгляде кесуанец ткнул меня в бок локтём и указал грязным пальцем на дивную работу жуков-камнеедов. Этих чудищ размером с ладонь взрослого человека мать-природа снабдила ядовитой железой на брюхе. Обитая в недрах Глубин, они удивительным образом путешествовали прямо сквозь камень и оставляли после себя проеденные кислотой бреши в горной породе. Удивительным образом сплетения ходов всегда образовывали причудливые узоры-мандалы, долгие месяцы светящиеся в темноте туннелей из-за остаточного осадка кислот - ибо те приманивали глубинных светляков, являясь источником пищи.

- Хоть сейчас в банку лови, - вздохнул Ран, разглядывая светящиеся тельца светляков, копошащихся под потолком туннеля. - Такие здоровые...

- Двадцать медных драхм за унцию светляковой жижи, - пояснил Руэ, заметив моё недоумение. - А я - да, я продешевил весьма безбожно. Может, на обратном пути и придётся заняться ловлей светляков. Восполнить убытки, так сказать.

Я недоверчиво хмыкнул:

- Продешевили, офицер Руэ? То есть вам мало того, что я обещал? Компенсацию расходов и щедрые подарки?

- Казна пока что не ваша, божественный.

- Свободный допуск в Нагару?

- Туда же, мой нага'рин: до коронации ваше слово не имеет решающей силы.

- Я же подписал документ...

- Декларация о независимости Кесуаны, да. Официальный суверенитет. Нужно ещё две подписи. Мао'рина и тама'рина соответственно.

- Я их добуду.

- Простите, божественный, но я слишком хорошо знаю цену обещаниям венценосных особ.

- Откуда?

Он промолчал, едко усмехаясь.

На выходе из туннеля, в глубокой пещере с видом на Танцующие горы, отряд Руэ поджидала группа сослуживцев. Огненный диск Ахари скрылся за горизонтом, и пещеру освещали разноцветные самосветы. Трое солдат-тейомийцев держали в поводе Колючего. При виде хозяина ящер издал оглушающе громкую трель и стал вырываться из отчаянной хватки солдат. Вопли ксантила, перемежаясь с окриками солдат, наполнили пещеру.

- Прошу прощения, - с улыбкой пробормотал Руэ и ускорил шаг. Приблизившись к питомцу, тейомиец обнял его за шею и шумно чмокнул в мягкое складчатое веко. Колючий запрыгал вокруг него, порыкивая; глаза его переливались радужными сполохами удовольствия.

- Сидеть, - велел Руэ и, дождавшись, когда Колючий преклонит колено, взобрался в седло. Когда я поравнялся с ним, Руэ раздавал указания солдатам на восточном диалекте, успокаивающе поглаживая шею ящера. Я с мрачным удивлением заметил, что начинаю немного понимать выговор тейомринарр.

Руэ и высокий широкоплечий солдат, судя по нашивкам на рукаве - лейтенант, о чём-то спорили. Лицо солдата было скрыто за вуалью, но чёрные, как уголь, глаза метали молнии. Раз или два он смотрел на меня перед тем, как что-то возразить в ответ на речи Руэ, и я догадался, что гнев лейтенанта каким-то образом связан со мной. Но чем я мог разозлить незнакомца?

- Всё хорошо, всё хорошо, - повторял Руэ, но лейтенант явно был не согласен. - Успокойся.

Я подошёл поближе:

- Что-то случилось?

- Я сказал, всё хорошо! - огрызнулся Руэ. Затем оглянулся и недовольно поморщился. - А, нага'рин, прости. Залезай в седло.

Колючий услужливо присел, чтобы я смог, кое-как вцепившись в луку длинного седла, с помощью одного из кесуанцев взобраться на широкую спину ящера. Хотел было сесть позади Руэ, но тот жестом велел устраиваться спереди.

- Всё ли в порядке? - осторожно спросил я. Тейомиец раздражённо цыкнул на меня и тронул поводья.

Мы выехали из пещеры, когда совсем стемнело, и, должен признать, открывшийся вид на мгновение заставил меня забыть о цели поездки. Ночь была великолепна. Луны повисли на противоположных половинках неба, приманив к себе крупнейшие звёзды - как два фонаря-самосвета, облепленные мошкарой. Небо посередине расколола узкая чёрная туча, формой напоминающая стрелу, указывающую направление на запад. Воздух, сырой и сладкий, наполняли звуки леса, прижавшегося краем зарослей к обрыву. Я обвёл взглядом верхушки деревьев, посмотрел налево и воскликнул:

- Боги подземные, Руэ! Я ведь здесь уже был!

- В самом деле?

- Да, вон там! Видите, на том склоне - пещера... Я абсолютно уверен, что под нею находится одно из тиллмарских озёр, из которого мы с Пизаром выбрались по трубе.

- По трубе? - Настал черед Руэ удивлённо заглядывать мне в лицо. Я набрал в лёгкие воздуха и принялся рассказывать.

- Когда мы спаслись от тех убийц из гарема...

Колючий медленно перебирал лапами по горному склону, выискивая удобные для себя тропки. Отряд кесуанцев шел проторённым путем несколькими десятками метров ниже. Вёл их Ран, но понял я это, лишь всмотревшись в силуэты бойцов. С их стороны не раздавалось ни единого звука, помимо мерного шага. Закрыв глаза, невозможно было понять, сколько там солдат на самом деле. Эхо Тиллмарских гор искажало звук.

Руэ слушал мой рассказ внимательно, изредка вставляя замечания. Кое-где он просил остановиться поподробнее; в частности, заинтересовал его момент с поиском солнца по природным явлениям.

- Откуда, говоришь, ты узнал, как это делается?

- Мой наставник из Нагару научил меня. Гран-командор Ривэйн.

В ответ Руэ рассмеялся и прижал меня одной рукой к груди.

- Что вы делаете? - возмутился я, пытаясь вывернуться.

- Ты молодец, нага'рин. Я так тобой горжусь!

- В самом деле? С чего вдруг?

- Посмотри на меня.

Я поднял голову и обернулся. Глаза Руэ мерцали, отражая сияние лун, неподдельным теплом. Вокруг глаз собрались улыбчивые морщинки, а густые тёмные брови изогнулись так, будто тейомиец едва сдерживал смех.

- Что вы так смотрите? - недоумевал я.

Руэ с улыбкой закатил глаза, отпустил поводья - я еле успел поймать их - и откинулся на руки, расставив их на широкой спине ящера. Вуаль сползла с его лица, обнажив резкие, знакомые черты.

- Я всё гадал: не помнишь ли ты меня или делаешь вид, что не помнишь? Сколько лет тебе было, когда казнили ру Веспансию? Шесть? Чуть больше?

- Почти восемь, - пробормотал я через силу. Колючий нёсся мерно, умело выбирая дорогу. Мне не требовалось вести его, да я бы и не смог - будто загипнотизированный, я во все глаза смотрел на человека, которого, как я думал, никогда больше не увижу.

Эти раскосые глаза. Их ржавый блеск. Широкий квадратный подбородок с ямочкой. Крупный нос с горбинкой. Брови, такие живые, похожие на мохнатых гусениц, и скуластое лицо...

- Как быстро растут чужие дети! - Руэ засмеялся, покачал головой. - Подними челюсть, божественный - птичка залетит.

Щербатая улыбка раньше была белее, и зубов было больше, и не было горьких складок в уголках тонких широких губ.

Скулы были светлее - их не подставляли солнцу Подлунного. У гран-командора Ривэйна были специальные белила, высокая стеклянная баночка с желтоватой мазью, высветлявшей кожу - чтоб меньше придирались к его откровенно восточной внешности.

Не помогало: большая часть придворных продолжала его ненавидеть вне зависимости от цвета.

- Я так рад, - искренне сказал Руэ. - Ты стал именно тем, кем я надеялся тебя однажды увидеть.

- Гран-командор Ривэйн, вы...

Он покачал головой:

- Больше нет, мой нага'рин. Просто Руэ. Руэ Ривэйн.

- Вы - в Кесуане!..

- Я всегда был здесь. Был до воцарения ру Веспансии и вернулся после её казни.

- Я не знал.

- Поверь, дорогое дитя, это не единственный сюрприз этой ночи.

- Что же ещё? - ошеломлённо пробормотал я.

В этот момент Колючий ступил передними лапами на тропу, разделяющую горный массив и кромку серебряного леса.

Одновременно с этим из-за гор раздалась переливчатая трель свистка, которую я слишком хорошо запомнил. Когда на дороге показался Гэвин верхом на своей Звезде, я не удивился.

То, что повергло меня в совершеннейший ступор, находилось прямо позади него. Рядом с Азуной и тремя его подчинёнными.

- Пизар... - ахнул я.

Посмотрел на Руэ.

Тейомиец улыбался так, что, казалось, лицо его вот-вот треснет пополам.

***

Поздней ночью объединившийся отряд двинулся к главным вратам Тиллмара. Я, потерянный и расстроенный, без возражений следовал указаниям офицера Руэ: уселся на Колючего, позволил вымазать свои сапоги и плащ грязью и пылью, распустил волосы, чтобы они спутались и превратились в подобие вороньего гнезда.

Пизара со всеми почестями вели в первом ряду процессии. Несколько раз я видел, как он оглядывается на меня, но лишь в самом начале пути. К моменту входа в город он уже вовсю смеялся над шутками сопровождающих его кесуанцев, будто успел позабыть обо всём, что с ним приключилось.

К моменту нашего возвращения Мао Темпл превратился в настоящий термитник. Встревоженные обитатели дворца носились, кружили, подпрыгивали и всячески изображали бурную деятельность, лишь бы не попадаться на глаза напуганному и растерянному – а от того ещё пуще ярящемуся – мао’рину, в гневном волнении вышагивающему взад-вперёд у распахнутых всем ветрам золочёных ворот. Эйн Давара сопровождал Гэвин - на голове у него болталась ленточка гонца, ибо именно ему выпала честь подготовить венценосца к долгожданной встрече.

Пизар шествовал первым, расталкивая столпившихся на подступах к замку зевак; облик его лучился гордостью. Завидев его, прохожие поспешно уступали дорогу, и дело было не только в том, что практически каждый из мало-мальски приближённых ко двору горожан знал его в лицо: следом за ним, выстроившись идеальным клином, следовал весь цвет кесуанской элиты.

- Вернулся! Вернулся! – шептались вокруг. Волна свежей новости прокатилась по ней до самых дворцовых стен и, коснувшись слуха мао’рина, отхлынула обратно. Громогласный рёв разнёсся по площади Тилберхарэн:

- Май Пизар Флай, доколе?!..

- Я вернулся, отец!

Да, лужёные глотки в роду Флаев передавались по наследству. Оба – и отец, и сын, разделённые гудящей на все лады разношёрстной толпой, – не испытывали ни малейших трудностей в общении. Находящимся в непосредственной близости от них приходилось зажимать уши ладонями, дабы не повредился слух.

- И Зель со мной! - продолжал Пизар, оглядываясь на меня с широкой улыбкой. - Мы в порядке, слышишь?

- Рад безмерно!.. – Судя по лицу южного короля, обрадован он был моему появлению лишь оттого, что ему давно уже не терпелось задушить меня собственными руками. Он даже пошёл нам навстречу, на ходу разминая кулаки в предвкушении нечаянной встречи.

- Постарайтесь проявить снисхождение к манерам его величества мао’рина, божественный, - вполголоса заметил Руэ, поравнявшись со мной. Колючий "поддакнул" ему, рыкнув. - В последние дни его величеству нездоровится – поговаривают, что Эйн Давар малость перебирал с вином… возможно, и сейчас он не в лучшей форме.

- Я учту.

Нет, о всемогущий Миеливарэ! У меня приступ паранойи или Эйн Давар и впрямь вознамерился без лишних разговоров выбить мне зубы при встрече? Семенящие следом слуги не решались повиснуть на нём из благоговения перед королевской особой – но охотно лезли под ноги, замедляя его решительную поступь, и усердно лепетали всяческие увещевания. Эйн Давар расталкивал и слуг, и кесуанцев. Теперь даже Пизар, заметив выражение отцова лица, обернулся ко мне с беспокойством во взгляде.

- Ты! – брызжа слюной, рявкнул мао’рин, как только расстояние между нами сократилось до десяти шагов. – Вечно ты вляпываешься в какое-то дерь…

- Ваше величество, выбирайте выражения! – шагнув вперёд, возмутился Руэ.

Не обращая внимания на реплику тейомийца, мао’рин оттолкнул его в сторону и сделал несколько угрожающих шагов в мою сторону. Колючий тут же ощерился, за что, к своему удивлению, получил шлепок венценосной ладонью по плоской морде.

- Не сметь мне тут шипеть! А что до тебя, нага'рин...

Эйн Давар смотрел на меня строго и, пожалуй, даже неприязненно. Угадывая его настроение, окружившие меня кесуанцы как бы невзначай положили ладони на оружие. Придворная охрана Эйн Давара сделала то же самое.

- Вы правы, - сказал я и спешился. Руэ издал протестующий возглас, но я швырнул ему поводья и шагнул навстречу Эйн Давару. - Простите меня, я сделал форменную глупость. Но не мог поступить иначе.

- Ты мог погибнуть, - процедил Эйн Давар.

- Невелика потеря.

- Ха!

- Этот скепсис вам не к лицу.

- А тебе не к лицу пафос, нага'рин.

Я не выдержал и улыбнулся. Ситуация выглядела глупо. Эйн Давар, видя мое веселье, недовольно цыкнул и махнул рукой.

- Что с тебя взять, Рин-Ан... Смотрю, тебе все-таки удалось убедить этих тейомийских крысят выполнить своё обещание. - Руэ недовольно поморщился, но Эйн Давар этого не заметил. - Но как вы так быстро обернулись? Расскажи мне всё. Я хочу знать.

- Расскажу по дороге в Мао Темпл, мар мао'рин, - сказал я, выразительно стукнув сапогом о каменную площадь. С каблука ссыпалась наземь засохшая грязевая корка.

- Как скажешь. Передай своим серокожим друзьям, что они могут рассчитывать на вознаграждение.

- Вообще-то, - вклинился Руэ, - я полагал, что меня допустят к аудиенции... и, быть может, к торжественному ужину...

Эйн Давар покачал головой, и, резко развернувшись, зашагал во дворец. Я замешкался, обмениваясь взглядами с Руэ и его сослуживцами.

- Ты идёшь, нага'рин? - рявкнул правитель Тиллмара.

- Иди, - шепнул мне Руэ. - Мы ещё встретимся с тобой. Главное, скажи Эйн Давару: мы исполнили обещание. Пусть выполнит своё. Я хочу его подпись на документе.

- Хорошо, - кивнул я и ушёл.

***

В пятнадцатый день луны эгесту, в праздник Середины года, свершилась публичная казнь.

Леди Амлу, родом из столицы Алингара (та девушка из гарема, назвавшая Пизара ублюдком), распяли над вратами на восемнадцатый уровень Тиллмара – так называемый «Квартал Наслаждений», специализировавшийся на услугах определённого характера и трактирно-увеселительном досуге. Смерть свою старшая наложница мао’рина встретила мужественно, я бы даже сказал – вызывающе; даже когда её истерзанное, забитое камнями тело сняли с позорного столба, в распахнутых зелёных глазах её я прочёл нескрываемое презрение к обществу, в котором помимо воли она была вынуждена жить.

Сеччи Фатия, белокожая, голубоглазая дочь ледяных пустынь Шинтамара, встретила свой бесславный конец не менее стоически, в полном соответствии с традициями её народа. Не произнеся ни звука в своё оправдание, она предпочла наложить на себя руки, приняв яд, нежели молить мао’рина о прощении.

Три музыкантши, а также старый евнух, покрывавшие блуд в королевском гареме – будучи пассивными свидетелями разврата, тщетно умоляли суд о снисхождении. Их головы с искажёнными в застывшей маске ужаса лицами водрузили на пики, венчавшие врата во дворец.

После казни я не видел Пизара почти месяц. Загноившаяся царапина едва не стоила ему глаза; перестраховываясь, Эйн Давар не замедлил выслать сына в Рорин Темплар, гильдию целителей в Кайе. Назад в Тиллмар Пизар прибыл лишь к абхарте. Гораздо спокойней, чем он сделал бы это раньше, тиллмарский принц принял все обязанности и привилегии взрослого мужчины, пройдя через церемонию посвящения; и, когда ему на голову воздели железный венок, я был искренне рад за него.

- Я теперь мужчина, - заметил он, когда я подошёл к нему после церемонии, дабы заключить в объятия. – Другие будут косо смотреть, знаешь ли.

- Когда это тебе было дело до чужого мнения? – удивился я. Пизар огляделся, проверяя – не подслушивает ли кто наш разговор – и, ткнув меня кулаком в плечо, хитро улыбнулся, став на миг самим собой; стоило же мне сморгнуть, как на его лицо вернулось постное выражение пополам с вымученной строгостью.

Глава 9. Эпилог

Три года спустя

9 нават 2049 ВП

Шесть добродетелей должен правитель постичь богоравный,

Властвовать дабы умело и мудро смиренным народом.

Первая, той, что главнее не сыщешь в ином наставленье –

Это терпение; им пренебречь опрометчиво будет.

Тефиллин. «Совет государю»

Пизар ворвался в мою спальню, как всегда, без стука. С тяжёлым вздохом он плюхнулся на кровать и протянул руку, чтобы отвесить мне оплеуху в целях пробуждения.

- Я не сплю, - поспешно открыв глаза, возвестил я - правда, оплеуху всё равно получил, ибо предупреждение запоздало.

- Прости,- беспечно ответил Пизар, без особого труда уворачиваясь от ответного тумака.

С получением права на ношение оружия Пизар с головой нырнул в изучение воинского дела, и с отцовского благословения целыми днями пропадал в оружейной зале. Годы переходного возраста превратили Южного из добродушного колобка в нагловатого, если не сказать - хамоватого верзилу, высокого и широкоплечего. Детская пухлость уступила место юношеской возмужалости, лицо приобрело характерные южные черты, и теперь – увы! – шестнадцатилетний Пизар намного превосходил меня по очаровательности в глазах юных дам. Мне недавно стукнуло двадцать, и к тому моменту я всё еще был далек от тонкостей общения с женщинами; Пизару же, по всему видимому, это знание передалось от чрезмерно любвеобильного отца. Я мог лишь завидовать непринуждённой манере тиллмарского принца улыбаться, изящно восседая в центре стайки благородных девиц. Хлопая чёрными воловьими очами, Пизар благосклонно принимал робкие ухаживания придворных прелестниц, позволяя им по десять раз на дню переплетать его длинные, ниже спины, волосы в хитроумные причёски – в то время как я знал: для него всё их кокетство – лишь забава.

Как говорится, пока не дорос.

Сонно потирая гудящий затылок, я недовольно воззрился на Пизара, намереваясь дать ему отповедь; однако неестественность улыбки на обычно весёлом лице друга заставила меня поинтересоваться:

- Что-нибудь срочное случилось?

- Ты уезжаешь, - безжизненно заметил Пизар.

- Уезжаю? – переспросил я. – Но ведь мао’рин говорил, что я могу оставаться в Мао Темпл столько, сколько посчитаю нужным. Что изменилось?

- Он передумал. Прислал письмо с гонцом… Тебе надо уехать до его возвращения.

- Вот как… - протянул я. Что ж, в целом это было ожидаемо.

За последние три года наши отношения с мао’рином стали весьма прохладными. Нет, правитель Юга оставался неизменно вежлив и даже церемонен со мною, и на публике, и при частных встречах. Ни разу я не услышал от него ни попрека, ни сетований. Но, думается мне, Эйн Давар так и не сумел полностью оправиться от испытанного ужаса при мысли о потере сына, ибо эти самые частные встречи случались всё реже и реже, покуда, наконец, не прекратились вовсе. Определенно мао’рин избегал моего общества. Не раз и не два я и прежде замечал на себе задумчивый, изучающий взгляд венценосца; но с той поры в его глазах появилось нечто новое, холодное, подозрительное.

В конечном итоге я стал замечать и другое. Эйн Давар не только отстранился сам, но и стремился оградить Пизара от общения со мной. Бесконечные разъезды мао’рина по стране свершались без моего участия, но обязательно – в компании Пизара, хоть это и не было необходимо. В народе вновь стали шептаться о том, что-де Эйн Давар метит незаконнорожденного отпрыска в претенденты на престол; тогда поездки прекратились, и Пизара отослали в Кайю под предлогом подготовки к принятию жреческого сана. Спустя три луны Пизар благополучно сбежал из храма, заявив, что не желает себе участи «мужика в юбке». Но и тут мао’рин, вовремя спохватившись, приставил сына к важному делу – сопровождать тиллмарского посла в его деловых поездках. Подробно расписывать этот период я не стану, замечу лишь, что с того дня редкая дипломатическая миссия проходила бессобытийно. У Пизара определенно имелся дар попадать в неприятности.

Последняя из отлучек моего друга продлилась почти полгода. За это время Пизар побывал в Алингаре с дружественным визитом от Тиллмара… и, увы, нанёс Первому Сенатору тяжёлое оскорбление, ибо тот не привык, чтобы в компании уполномоченных дипломатов к нему посылали «нахальных ублюдков», как он выразился в гневном письме в адрес мао’рина. Эйн Давар в долгу не остался. Украшенное цветами панно из гербовых алингарских татуировок, что обычно бились на груди, стали частью любовно выделанной декорации… и безукоризненно чистый лист, приложенный к подарку, вместо встречного письма.

Слова здесь были ни к чему. Выявленные тиллмарскими Карателями, шпионы Алингарской империи замолчали навеки.

Задохнувшись от возмущения, Первый Сенатор созвал Конклав в Нестераке, столице дипломатического центра Норне – Маридая. Мао’рин отправился на Конклав, разбираться в заваренной им же самим каше. Моя мать, как представитель правящей семьи Нагару, также была там – и, судя по внезапному решению Эйн Давара относительно моего отъезда, их общение явно не задалось.

Несколько минут Пизар молчал, затем закинул руки за голову и, уставившись неподвижным взором на фрески времён Великого Переселения, заявил:

- Есть ещё кое-что.

- Продолжай.

- Правящий Совет Нагару наложил вето на моё право престолонаследия.

Я бы изобразил удивление, если бы не ожидал подобных действий.

- Ты ведь знал, что так произойдет...

- Сдался мне этот трон! – зло фыркнул Пизар, скрестив руки на груди и вытянув вдоль стены длинные ноги в армейских сапогах сорок пятого размера. – Мамаша твоя – старая пыльная кошёлка, так ей и скажи! И тебя рядом не будет, когда меня с позором вышвырнут из замка…

- Не преувеличивай. Это не ссылка и не изгнание. Радикально ничего не изменится, ты так и останешься принцем Тиллмара – пусть внебрачным, но признанным сыном мао’рина.

- Какое там… - отмахнулся Пизар, барабаня каблуками сапог по резному изножию кровати. – Помнишь мар Асутэев?

- Правящая семья Шинтамара? Хотелось бы не помнить. – Я недовольно поморщился. – Ну и что с ними?

- Дафат мар Асутэй наконец-то перестал отравлять мироздание своим зловонным дыханием.

Я с облегчением выдохнул в ответ на жестокую ремарку друга: общение с тама’рином Дафатом в последние годы его жизни было тяжким испытанием. Короля Шинтамара медленно пожирала изнутри злокачественная опухоль, порождавшая неукротимый ничем смрад от рыхлого белокожего тела старика. Боги, как мучительно долго тянулись минуты, когда тама’рин наносил визиты в гран-столицу!

Сыновья Дафата запомнились мне не больше, чем старый тама’рин. Старший, Шаис (его я помнил смутно), стремительно приближаясь к рубежу совершеннолетия, внезапно отрёкся от трона в пользу младшего брата, Торака - мягко говоря, недалёкого парня, взамен ума надёленного потрясающе внушительной физической мощью и – поговаривают – добрым сердцем. Возможно, это и впрямь было так; по крайней мере, в редкие минуты наших встреч в его васильковых глазах ни разу не промелькнуло ни единой тёмной мысли.

Жаль, что и светлые там появлялись нечасто.

- Ты меня слушаешь? – уточнил Пизар. – Я сказал, Торак остался без отца слишком рано, чтобы занять трон.

- Сколько ему сейчас?

Пизар быстренько прикинул в уме и выдал:

- Должно быть около тринадцати, но выглядит он на все двадцать! Тут такое дело… в общем, по завещанию Дафата он – адопт.

- Адопт? – Слово казалось знакомым.

- Подлежит усыновлению, - кивнул Пизар. – Усыновить принца может только король или королева, но у ру Таривы уже есть законные дети и наследник престола, а в Тейом Вай, пожалуй, его отсылать не станут…

Да уж вряд ли, подумал я, но мысль развивать не стал. Зачем сотрясать воздух очевидными фактами? Никто из правителей Запада по доброй воле не согласится вручить Восточному Тёмному Племени ключ от долгожданных земель, на которые тейомийцы давно уже точат зубы. Стало быть, вывод напрашивается очевидный.

- Выходит, твой отец…

- Угу. – Лицо Пизара помрачнело ещё больше. – Я больше не у дел, так?

Хмыкнув, я потрепал его по плечу и свесил ноги с кровати.

- Через сколько я должен уехать?

- Кортеж во дворе с самого утра.

Я повторил вопрос, но на сей раз – с акцентом на временном промежутке. Во взгляде тиллмарца, устремлённом на меня, недоумение уступило место бесовской хитринке; склонив голову набок, он оглядел меня с ног до головы и в припадке притворной строгости укоризненно поцокал языком.

- Что ты задумал, негодник?

- Ничего. Будем действовать по обстоятельствам, что скажешь?

- Когда мы в последний раз решили действовать по обстоятельствам, я чуть не лишился глаза, - заметил он и беспечно махнул рукой. – А, к чёрту! Живём один раз, так?

Из этой фразы никогда ничего хорошего не выходит. Честное слово, когда слышите от кого-то из вашего окружения подобные речи – знайте, завтра с утра вам будет, что вспомнить с щемящим чувством стыда в груди.

- Раздобудь для меня одежку попроще, - попросил я, сунув нос в платяной шкаф. Вычурные тиллмарские камзолы, подогнанные под мои тощие плечи, были хороши для официальных приёмов и балов, частых в Мао Темпл; я, однако, планировал во дворце не задерживаться и, смешавшись с толпой, развернуться по полной, не заботясь о том, как буду выглядеть со стороны. Пизар метнулся за дверь и вернулся спустя некоторое время, нагруженный всевозможным барахлом.

- Ты бы хоть глядел, что хватаешь, - укорил его я, осторожно извлекая из груды хрустящего белья объёмное рюшчатое исподнее. – Я тебя разве это просил принести?

- Не капризничай, - откровенно забавляясь, отмахнулся Пизар. – Я особо не копался. Времени не было. Представь, что сказали бы прачки, заметь они меня ворующим белье в собственном дворце!

В итоге мы сообразили более-менее приличный наряд, состоявший из плотных шерстяных брюк, холщовой рубахи свободного кроя и выходного сюртука, принадлежавшего кастеляну дворца. Его я надел с особым удовольствием. О возврате одежды не могло идти и речи, а кастеляна Мао Темпл я не любил: он с ревностным постоянством заводил разговоры о мао'рейну Хамейле всякий раз, стоило ему встретить меня на просторах королевского дворца. Пизар же, оглядев себя, заявил, что отлично сливается с толпой. В общем-то, для несведущего глаза так оно и было, если не брать во внимание, что ни один житель Тиллмара не обладал достатком, позволяющим ему щеголять сапогами из кожи ездового ящера и плащом, подбитым мехом горной ласки.

Не говоря уже о том, что такой здоровяк, как Пизар, в любом случае вызовет любопытство окружающих.

Воспользовавшись общей сонливостью дворца, мы спустились на нижние уровни к дверям чёрного хода, предназначенного для слуг и рабов Мао Темпл.

Договориться с солдатами Королевской гвардии, несмотря на мои опасения, для Пизара оказалось делом двух минут. Наткнувшись на хмурые взгляды бравых служителей покоя, тиллмарец хитро подмигнул мне. Расплывшись в широкой улыбке, он вразвалочку подкатился к стражам Мао Темпл, громко провозвещая некую шутку, соли которой я не понял в силу особенностей тиллмарского диалекта. Гвардия остроту приняла весьма благосклонно; за нею последовал очередной каламбур, сдобренный заманчивым звяканьем из-под широкой Пизаровой куртки. Несколько выразительно изогнутых бровей с одной и с другой стороны, понимающие улыбки, встречная переперчённая шутка гвардейца, вызвавшая интригующее протяжное «О-о!» со стороны сослуживцев и заливистый хохот Пизара…

Гвардеец, почтительно преклоняющий поясную сумку, и Пизар, склонившийся над ним в напутственном обмене ключа на пузырь с вином…

Перво-наперво, мы пили. Пили много, словно солдаты после тяжёлого боя. Между тем бродя по многочисленным улицам города, где за семь лет ещё не успели побывать и куда, будучи трезвым, я не полез бы и под страхом смерти. По сей день вспоминаю престранный момент – как Пизар, с ожесточённым азартом вопя:

- Да здравствует король! Вечных лет мао’рину Тиллмара! Да славится имя Эйн Давара Флая!.. – разбрасывал вокруг себя горсти медяков, и толпа вокруг него вторила его речам с куда более искренним воодушевлением, чем сам Пизар мог бы в них вложить. Я – единственный, кто распознавал ядовитую горечь в словах тиллмарского принца – следовал за ним чуть поодаль, опасаясь, как бы заведённая толпа не разорвала нас обоих от прилива верноподданической любви на памятные сувениры.

Затем, натешив вдоволь тщеславие и обиженного внутреннего ребёнка, Пизар потащил меня на экскурсию в самое злачное место Тиллмара – Квартал Наслаждений, где, конечно же, именно ему повезло купаться в лучах обожания самых очаровательных мавари города. Я же, смущённый перспективой общества продажных женщин, завернул в соседний трактир, где надрался в гордом одиночестве как последняя свинья, не зная по юности лет ни меры, ни силы напитков, щедро наливаемых в кружку по мимолетному знаку.

Следующее, что всплывает в моей памяти – Пизар, тормошащий меня, и целая орава солдат за его спиной, горлопанящих громче, чем торговки на базаре. Я подумал было, что служивые явились по мою душу, но они без тени стеснения завалились на лавку рядом со мной.

- Благослови тебя Трау, малой! – панибратски повиснув на моём плече, выдал один из них. В лицо дохнуло винным перегаром. – Тебя и твоего товарища! Славно повеселимся, а?

О да, они действительно славно повеселились - за счёт государственной казны, если учитывать, чьими деньгами расплачивался Пизар, поивший весь шабаш…

- За божественного правителя! За мао'рина Эйн Давара Флая! – восклицал он, с хохотом щёлкая пальцами в воздухе. Пухлогрудая служанка, запыхавшись, носилась между стойкой и нашим столом. Сгибаясь под тяжестью перегруженного подноса, бедняга с жалобными взвизгами пыталась уворачиваться от наглых солдатских рук, норовящих то залезть под узорную блузу, то усадить её к себе на колени.

- Ну, милая! – разочарованно тянулось ей, убегающей, вслед. Но спустя пару минут кружки пустели, и подавальщице хочешь - не хочешь приходилось возвращаться под одобрительный гогот и свист собутыльников. По большей части они были новобранцами, эти неопытные, еще не видавшие крови парни, гордо выпячивающие грудь. Затянутые в новенькие, ещё не подогнанные по меркам кожаные кирасы, они то и дело хватались за поясные ножи под непривычно тяжёлыми солдатскими плащами. Вытягивали шею, громко выпендривались друг перед другом своими победами - на поле боя и на любовном ложе. Но Пизар словно бы не замечал всей напускной бравады новых знакомых, видя лишь то, что внушало ему богатое воображение, приправленное изрядной долей романтизма и вина.

- Слы…сл’шь, Зель! Я вот чё подумал!.. – проорал он, пьяно шатаясь где-то над моим ухом. Толпа новобранцев галдела, как сумасшедшая, и Пизару приходилось перекрикивать разномастный гомон, чтобы слова достигли моего слуха. – Я ведь т’перь, считай, никто, да? Зн’чит, могу САМ! Выбирать! Свою ж’зн’нную… эту, как её… стезю! Я… - Он осекся, ибо шумная компания, раскачиваясь из стороны в сторону, затянула песню. – Победы го-о-лос неся как знамя… подпевай, Зель!.. мы пресечём врагов ничтожных жалкий род… Шагаем смело, во мрак шага-а-ем… Покрыты славой, что вовеки не прейдёт!..

- Молодцом! – одобрительно захохотали солдаты, в порыве пьяных чувств хлопая широко улыбающегося тиллмарца по плечам. – Настоящий храбрец! Такие-то нам и нужны. Значит, завтра с нами, да?

- Да, да! – восторженно подпрыгнув на месте, воскликнул тот. – Вы просто не представляете, как сильно я этого хочу!

Я опешил. Отрезвление шарахнуло меня по затылку.

- Какое «да, да», Пизар? - осторожно спросил я. - Что происходит? Откуда они вообще взялись? Кто они такие?

- Э… ну как же, они ж наши!.. – Ища поддержки у новых знакомых, он перевёл взгляд на единственного из них, офицера, которому, судя по виду, лишь недавно перевалило за тридцатилетие. К тому моменту он был слишком пьян, чтобы шевелиться, и просто сидел в углу, с кривой улыбкой блуждая рассеянным взором по пышной фигурке служанки. – Лейтенант Тир? Лейтенант Тир! Поведай моему другу то, что рассказал мне!

Лейтенант Тир лениво скосил на меня глубоко посаженные тёмно-зелёные глаза и с явным восточным акцентом поинтересовался:

- А он что, тоже воевать собрался? Не больно-то похож на солдата.

- Я и не солдат… равно как и он, - кивнув на Пизара, пожал плечами я. – Он просто очарованный сталью мальчишка, вот и всё.

- Такие-то нам и нужны, - хмыкнул он и протянул мне руку. – Пэйлим Тир, лейтенант легиона Кесуаны. А ты кто такой будешь?

- Снова Кесуана... - простонал я. - Ну почему опять Кесуана?

- Эт’ Зель Рин-Ан из Нагару, - повиснув на моём плече, заметил Пизар и жадно приник к кружке с пенящимся элем. – Он из наших, лейтенант! П’нимает вещи!

- Нага’рин? – удивлённо уточнил лейтенант вмиг потрезвевшим тоном. Тряхнув головой, он посмотрел на меня совершенно иным взглядом - чем, надо сказать, вызвал подозрение, что изначально не был так пьян, как пытался показать. Его взгляд изучающе скользнул по моему лицу и застрял на выбившемся из-под рубахи медальоне с родовым гербом Рин-Анов. Его мне выковали взамен старого, который Ран так и не вернул мне.

- Боги... - пробормотал я. - Только не надо...

- Простите мою фамильярность, божественный, - громко перебил лейтенант Тир. - Вы, придурки! А ну, подъём! Руки по швам! Приветствуйте кронпринца!

- Не надо всего этого, прошу. – Я недовольно поморщился. Лучше бы Пизар молчал, честное слово! Споткнувшись о мой титул, волна веселья захлебнулась и отхлынула. – Всё нормально… мы с другом отмечаем мой отъезд из Тиллмара, вот и всё. Я уезжаю домой... в Нагару... настало время...

Молчание. Лишь встревоженные глаза лейтенанта испытующе рыщут по моему лицу.

- Я хотел просто отдохнуть от всей этой официозности, понимаете? – попытался я.

- Конечно, божественный, - вежливо отозвался лейтенант, склоняясь в церемонном поклоне.

- Я был бы рад, если бы вечер продолжился в том же духе, что и прежде. Не стоит останавливать веселье только из-за какого-то титула...

Недоверчиво покосившись на меня, лейтенант качнул головой и подчеркнуто извиняющимся жестом задвинул под стол свой табурет.

- Отряд, стройся!.. Прошу нас простить, ваше высочество. Час поздний, надо ещё новичков расквартировать. До Аукциона путь неблизкий. А ну, шевелитесь, увальни!

- Но… как же так?.. – растерянно пробормотал Пизар, оглядываясь на меня. – Почему?.. Я не понимаю…

Выстроившись в линию, новобранцы поспешно покинули гостеприимную пивную на нетвёрдых ногах; некоторые бросали на меня завистливые взгляды.

Я хорошо знал, что значат эти взгляды.

В глазах новобранцев Кесуаны я обладал некоей неоспоримой привилегией перед ними, безвестными и оттого вынужденными бороться за своё место под солнцем. Вместе с тем я заметил, что большинство взрослых солдат, сопровождавших новичков, носили в себе тейомийскую кровь; те же, кто шумел и веселился больше всех – самые юные представители отряда – были уроженцами Тиллмара и, судя по их виду, явно не до конца понимали происходящее.

- Вы знаете Азуну? – уточнил я у Пэйлима Тира, ожидавшего, пока все его подчинённые проследуют к выходу один за другим. Лейтенант кивнул головой, сверля непроницаемым взглядом кончик моего уха. - Вы случайно не ему служите?

- Мы вербовщики Кесуаны, божественный. Набираем молодёжь для обучения и службы на границе. Лейтенант Тарр же - разведчик...

- Что ж. Передайте Азуне при встрече, что я о нём справлялся.

Коротко поклонившись, лейтенант Тир чеканным шагом проследовал за последним из своих подчинённых. До моего слуха донеслось настороженное шипение:

– Пшёл, малой! Не пялься на них, я сказал!..

И так же внезапно, как началась попойка, в пивной наступила гнетущая тишина. Помимо нас с Пизаром, в зале остались лишь несколько завсегдатаев заведения, коих не могли смутить ни орава пьяных солдат, ни присутствие лиц королевских кровей.

Из-за барной стойки осторожно выглянула встрёпанная подавальщица и бросила на меня полный облегчения и благодарности взгляд. Ну, хоть кому-то моё происхождение спасло этот вечер.

- Во дела… - разочарованно протянул Пизар. – Чего это они?

- Сочли себя неподходящей компанией для столь благородных лиц, - с горькой иронией ответил я, возвращаясь за стол. – Где ты их встретил?

- О, я вышел из «Приюта удачи» и двинулся в твою сторону, а они шли через квартал в хостел сеччи Гамильтон – они там квартируются, как я понял. Мы разговорились, лейтенант Тир оказался приятным малым, и я подумал, что... Он напомнил мне о... Я хотел пойти с ними! Мне всё равно больше нечего делать здесь, в Тиллмаре.

- Да ты, верно, умом тронулся? - опешил я.

- Наоборот, я прозрел!

- Какая к демонам Кесуана?

- А почему нет?

- Ты хоть понимаешь, какой ад творится на пограничье?! Туда стекаются отбросы похуже тех, что прячутся в Квартале Теней! Ты ведь видел их в деле, ты должен понимать, кто они! Беззаконники, коим не писаны правила! Бандиты! Интриганы! Обманщики, в конце концов...

- Чушь! Ты ведь слышал – они набирают солдат…

- Они тейомийцы, Пизар! Все знают, что от тейомринарр жди беды!

- Предрассудки! – вскинулся Южный. – Ты сам говорил, что из большинства есть исключения – твой гран-командор, о котором ты мне все уши прожужжал, например!.. Почему бы и этим не быть порядочными?

- Я ошибался насчет него...

- Ну, знаешь!

Ну и как с таким упрямцем вести диалог? Почему он не хочет понимать самых очевидных вещей?

- Значит, вот он – твой предел мечтаний, да? – воскликнул я. – Вся Нагару знает, кто такие эти «солдаты» на пограничье! И я знаю – сам, лично! Хочешь всю свою жизнь грабить караванщиков и купцов, вынужденных отчислять бешеный процент Кесуане за каждый проезд по их туннелю? А что потом? Однажды я выйду на центральную площадь Нагару и обнаружу твою физиономию на розыскном листе?! Уволь меня от этого, Пизар!

- Ага, конечно! – побагровев от злости, рявкнул тиллмарец и грохнул кружкой об стол так, что она с жалобным кряканьем раскололась по шву. – Ты будешь сидеть на мраморном троне в Ган Валтрау и вкушать щербеты на завтрак, обед и ужин, а я что? Побираться по канализациям, утешая себя тем, что, по крайней мере, не обманул твоих ожиданий? Хрена с два! Я не собираюсь сидеть и ждать, пока меня погонят по улицам, поливая грязью, о нет! Моя жизнь теперь принадлежит мне, и только мне решать, как ей распоряжаться! А если ты этого не понимаешь - что ж, катись к чёрту со своими советами!

Демонстративно вскочив, он с шумным фырканьем швырнул на стол золотую драхму и, не оборачиваясь, размашистыми шагами выскочил прочь из пивной. Я остался один на один с посетителями заведения, неотрывно уставившимися на меня.

- В Нагару не подают щербет, - сообщил я им и неловко поднялся из-за стола, кивая вжавшейся в барную стойку подавальщице. Та судорожно вздохнула и, поглядывая на меня так, словно бы я сжёг парочку храмов у неё на глазах, приблизилась с тряпкой и подносом наготове. Тяжёлая у неё сегодня выдалась ночка, ничего не скажешь…

- Прости нас за всё это, тави… Как тебя зовут? - спросил я.

- Ози, - полушепотом представилась девушка, робко подбирая со стола монету. – Желаете ещё эля?

Я вытащил из кармана золотой и положил его на стол возле маленькой ладошки подавальщицы.

- Нет, это всё. Скажи, Ози, ты знаешь тех нарров, что пришли с моим другом? Они бывали здесь раньше?

Девушка задумчиво наморщила хорошенький лоб и возвела карие очи горе – в данном случае к моему подбородку, ибо ростом она, в отличие от объёмов, совсем не вышла.

- Офицер здесь часто появляется, - выдала она наконец. - Где-то раз в три луны или даже чаще, если подумать. Они правда вербовщики, господин, ничего незаконного! Берут ребят служить в пограничном легионе, всё по документам, платят исправно… к ним многие идут именно поэтому. И жалованье достойное, не то, что в городской страже или, скажем, в Агарате…

- Понятно. – Я ободряюще улыбнулся ей, ибо, судя по лицу, девушка была взволнована до глубины души. Увы! Мой дружелюбный, как я считал, оскал ещё больше растревожил подавальщицу, она растерянно оглянулась на хозяина заведения, который с невозмутимым видом нацеживал пиво новому посетителю.

- Проблемы, Ози? – лениво уточнил он, всем своим видом показывая, что не стал бы их решать. Я покачал головой и, поднявшись из-за стола, подобрал валяющуюся рядом куртку Пизара, позабытую в пылу ссоры.

- Никаких проблем, я ухожу. Прости ещё раз, тави.

- Будем рады видеть вас снова… - прошелестело мне вслед фирменное прощание.

Нет, не будете, подумал я. В глазах девушки я прочёл то же, что источал всем своим видом лейтенант Тир из Кесуаны, уводя своих подчинённых прочь из пивной – я был не к месту в быту простолюдинов, неустанно бегущих по однообразному кругу, втайне мечтающих хотя бы о малой толике тех роскоши и ленного безделья, что с виду окружали королевский двор. Они воспринимали королей едва ли не как полубогов – и в их понимании, полубогам нечего было делать в пивной на восемнадцатом уровне Тиллмара.

Понимал ли хоть кто-нибудь всю глубину иронии мира, в котором мы живём? Стоит ли говорить, как нередко мечтал и я – о том, чтобы окунуться с головой в кипящий водоворот настоящей жизни, ощутить, каково это – быть одним из тысяч и тысяч себе подобных, искренне чистых в надежде на лучшие времена, на кусок хлеба побольше и вино вместо воды в кувшине посреди обеденного стола?

Ныне и присно и во веки веков смертные, независимо от достатка, будут жаждать недостижимого и мечтать об обратном тому, что имеют.

***

- Я обещал им. Ещё тогда, три года назад, понимаешь?

- Уже сообразил. Чтоб Кесуана - и отпустила тебя просто так, без собственной выгоды...

- Почему бы и нет? Выгода им и мне. Я всегда хотел быть солдатом. Теперь у меня есть шанс доказать отцу, что я могу жить без его помощи.

- Но Кесуана, Пизар...

- Мне нравятся эти нарры, Зель. Они были добры ко мне. Они спасли меня. Ты-то не видел, как это было...

- Я видел - в ту ночь, когда они спасали меня. Но всё же зачем тебе уезжать из Тиллмара?

Пизар вздохнул.

- Из-за отца, - признался он. - Мы в последнее время не ладим. Он будто бы пытается запереть меня в четырёх стенах.

- Он заботится о тебе.

- А я не выношу такой заботы. Буду сам по себе. Всё одно - ты уезжаешь домой, и неизвестно, надолго ли. Может, навсегда. А так я и поближе к тебе буду - может, заедешь как-нибудь навестить.

- Ну что ж, прощай…

Карета медленно катилась в отдалении – находящиеся в ней камердинер и несколько слуг предпочли оставить нас с Пизаром наедине, то ли из природной деликатности, то ли потому, что им не терпелось убраться подальше от границы Тиллмара.

- Всё будет хорошо, Южный.

- Больше не называй меня так. Неважно, что скажет отец. Я начну новую жизнь…

По лицу Пизара блуждала тревога – вероятно, он искренне верил, что так оно и есть.

- Обещай, что будешь мне писать.

Я обещал.

- Мы ещё увидимся? – с надеждой спросил я. В глазах Пизара отразилась мешанина чувств. Ему было не по себе рядом со мной, и, хотя он искренне пытался делать вид, что ничего не произошло… в общем, какие-то струны в его душе напряглись до предела.

Он пожал плечами.

- Не знаю. Мне заказан путь в Нагару, сам знаешь. Тебе в Тиллмар – тоже, если только не хочешь спровоцировать войну.

- Война, скорее всего, случится и без моего участия. Если подумать - может, и хорошо, что ты будешь подальше отсюда, когда начнётся заваруха.

- Вот и ты как отец. Опекаешь меня.

- Ты ведь знаешь, что я хочу тебе только добра.

- Отец не понимает, - отмахнулся тиллмарец. - Он параноик. Но ты-то нет! Всё это похоже на чудовищный сон. Скорее бы закончилось.

- Мне будет чертовски тебя не хватать, Пизар, - помолчав, сказал я.

- Мне тоже, Зель, - тихо заметил он и, резко развернув ящера, тронулся в обратный путь. Свита тиллмарского принца последовала за ним, окружив его плотным кольцом.

***

Я вернулся домой в самом скверном расположении духа. Мао'рейну Хамейла, моя будущая супруга, последние несколько лет жила в Нагару, пытаясь свыкнуться с духом столичной жизни. По прибытии я обнаружил её, разодетую в ужасное сочетание всех самых модных элементов одежды, ничуть ей не шедших к лицу и лишь добавлявших лошадиности невзрачному облику. За семь неполных лет Хамейла успела смертельно по мне соскучиться - непонятно, с какой стати, ведь мы были едва знакомы. Когда я вышел из кареты на дворцовую площадь Ган Валтрау, она вцепилась в мой локоть так, будто я был её потерянным сыном, не меньше.

По возрасту я почти годился ей в сыновья.

Она не отпускала меня, пока я шёл к широким ступеням из синего мрамора, где выстроились почётным полукругом придворные вельможи во главе с венценосной парой - моими матерью и отцом. Присутствие последнего вызвало у меня неподдельное изумление.

Впрочем, ненадолго: он даже не пошевелился, когда я приблизился к нему с поклоном. Светло-карий глаз неподвижно смотрел на задницу статуи Самера Саймерта, и, судя по выражению отцова лица, это зрелище было ему более по душе, нежели моя физиономия.

Но хуже всего был гнев матери, все эти годы ждавшей момента, чтобы обрушиться на меня со всей силой накопившейся ярости. Ей хватило выдержки, чтоб церемонно поприветствовать меня на глазах у придворных. Затем, осыпав меня холодными поцелуями, она коротко велела:

- Ступай в тронный зал.

Я понял, что меня ждёт. В тронный зал редко вызывали без причин.

***

Стоя на коленях посреди огромного каменного зала, я молча слушал, как поток оскорблений льётся на мою голову. Всё повторялось, как в тот далёкий день перед отъездом; я словно бы попал в ужасный сон, из которого никак не удаётся вынырнуть.

Гледия, достигшая одиннадцати лет, готовилась к обряду взросления. Облачённая в одежды незамужней девушки, с туго переплетённой за спиной косою цвета вороньего крыла, она восседала на пуфике подле ног матери. Взгляд её больших чистых глаз орехового цвета скользил по мне, недоумевая. Гледия не понимала тонкостей происходящего, но чувствовала неодобрение ру Таривы, обращённое ко мне - и, как всякая покорная дочь, без тени сомнений присоединяла свой безмолвный укор к преисполненным гневом словам королевы.

- Бризельдар! - взвизгнула мать. - Ты отдаёшь себе отчет в том, что нарушил недвусмысленный приказ?

Мне было всё равно. Я смотрел на Гледию и думал о будущем, которое ей уготовано. Она и впрямь настоящая красавица, большеглазая, с тонкими мягкими чертами лица. Внешностью сестра пошла в отца, в отличие от меня: я с возрастом стал копией матери, если не считать долговязой фигуры.

Не дождавшись ответа, мать добавила:

- Ублюдок по-прежнему жив!

- Пизару не бывать мао'рином, - сказал я, пожав плечами.

- Он должен был УМЕРЕТЬ!

- Я женюсь на рейну Хамейле, если вы так желаете, матушка; Гледия выйдет замуж за Давара. Юг будет целиком и безраздельно ваш.

- Плевать. Я. Хотела. На. Юг! - медленно и отчётливо прошипела она, брызжа слюной на мраморный пол. Советники, испуганно толпящиеся в углах зала, недоуменно зашептались при этих словах, косясь то на меня, то на ру Тариву. - Ты нарушил мой приказ! А если Флаю-старшему взбредёт в голову оспорить решение Совета?! Если Совет передумает?! В каком положении мы окажемся?

- Не вижу проблемы. Мы с Пизаром неплохо ладили все эти годы, - заметил я. Мать на это лишь презрительно фыркнула и уставилась на меня неподвижным взглядом.

- И ты думаешь, если паршивец сядет на трон в Мао Темпл, вы останетесь друзьями? - поинтересовалась она. – Поразительная наивность! В своё время мы с Эйн Даваром тоже были близки; это не мешает ему сейчас терроризировать нас своим нахальным поведением! И вместо того, чтобы научить этих грязных южан покорности и послушанию, ты якшаешься с ними, как с равными!

Откинувшись на спинку трона, она с тоской уставилась в потолок, рассеянно гладя пальцами резьбу подлокотника.

- Виндареон никогда не пошел бы поперёк моей воли. Увы, но ты – не он.

Моё сердце на пару секунд перестало биться.

- Не говорите так, - тихо сказал я.

- Что?.. - задохнулась ру Тарива.

- Я не Виндареон, и слава богам, потому что он уже пятнадцать лет как мёртв.

- Он бы не умер, если бы ты не полез в катакомбы! Он стал бы великолепным королём, сокрушил бы всех наших врагов...

- Но он мёртв! - Я поднялся с колен, чувствуя, как с этим жестом рушатся последние шансы когда-либо помириться с той, кто сверлила меня разъярённым взглядом с высоты своего престола. - Я готов принести любую жертву со своей стороны, чтобы искупить вину, которую вы возлагаете на меня. Но сын Эйн Давара здесь совсем ни при чём!

Ру Тарива шумно выдохнула и обвела взглядом тронный зал.

- Пошли вон, все вы! – рявкнула она. Но, когда я развернулся, чтобы последовать за советниками, добавила: - Не ты, Бризельдар. Ты – останься.

- Как пожелаете, мама.

Дождавшись, пока последний из советников не покинет тронный зал, мать сделала знак Гледии, чтобы та приблизилась. Сестра покорно поднялась со ступеней – тонкая, как тростинка, изящная, как молодая ящерка - и, повинуясь указке королевы, села ей на колени. Иссохшие пальцы ру Таривы потянули за ленты в косе Гледии, и по её худеньким плечам заструился чёрный, с синеватым отливом, водопад.

- Красавица, правда? – так, словно речь шла о ездовом ящере, спросила мать и погладила Гледию по голове. – Скажи, Бризельдар. Разве она не красива?

- Вне сомнений, прекраснейшая во всей гран-столице, - совершенно искренне отозвался я, переглядываясь с зардевшейся сестрой.

Ру Тарива довольно улыбнулась.

- Такая красота заслуживает того, чтобы блистать на самой вершине мира. Надеюсь, с этим ты тоже согласен?

- Позвольте спросить, ваше величество…

- Здесь только семья, Бризельдар. Говори свободно.

- К чему эти вопросы, мама? Безусловно, я желаю для Гледии только лучшего, как и вы с отцом.

- Для тебя мы желаем того же… - как бы между прочим заметила она. – Ты знаешь, на Съезде Правителей мы с мао’рином обсуждали их с Гледией помолвку.

- О, боги… - побледнев, тихонько прошептала сестра.

- Получив в дар портрет Гледии, Эйн Давар остался доволен… насколько я могу судить. Однако я не могу позволить ему сочетаться браком с моей дочерью, которая, на минуточку, и богаче, и знатнее, и умнее, чем он, покуда имеется опасность, что его незаконнорожденный отпрыск в итоге займет трон. Понимаешь, сын мой? Ты лишил свою сестру самой блестящей партии. Ты лишил её Юга!

- И слава богам, - сказала Гледия одними губами.

- Насколько мне известно, Торак мар Асутэй объявлен адоптом Тиллмара, - заметил я.

- Фикция, и только. Покуда жив ублюдок Флая…

- Вовсе нет! Послушай, мама, Пизар не опасен нам. Он покинул Тиллмар, чтобы поступить на службу в Кесуану. Его совсем не прельщает трон…

- Весь в отца, - хмыкнула Тарива. – Давару в юности тоже не сиделось в Мао Темпл. Однако взгляни на юг, и ты увидишь цвета его дома над королевским дворцом Тиллмара. Иной раз не мы принимаем решения, которым суждено повлиять на нашу жизнь, Бризельдар.

Я не нашёлся, что возразить; впрочем, мать еще не закончила.

- Твоя слабость дорого обходится нам. На сей раз я убедилась: ты не способен принимать взвешенных решений. Придётся научить тебя этому искусству. Покамест иди… и проводи сестру.

- Мама…

- Потом, Бризельдар, всё потом. – Ссадив Гледию с колен, она театрально прижала пальцы к лицу. – Мне нужно хорошенько обо всём поразмыслить.

Пересекая длинную тёмную галерею, ведущую через двор к башне Эрринар, где жили мы, наследники трона, я заметил, что ноги не держат Гледию; с каждым шагом она бледнела, дрожала, будто от холода, и обнимала плечи тонкими руками. Мягким жестом я взял её за плечо, одновременно махнув рукой следовавшим за нами придворным дамам. Те послушно отступили на несколько шагов, однако выражение их лиц свидетельствовало о крайне обострившемся слухе.

- Что случилось, Гледия? – тихо спросил я, стараясь заглянуть в глаза сестре. Её взгляд в смущении и отчаянье бегал по стенам галереи, избегая встречаться с моим; плечи, закутанные в плотный сиреневый бархат, ходили ходуном. Я встряхнул сестру – легонько – и повторил вопрос. - Что случилось?

Губы Гледии сжались в тонкую гневную полоску, и она прошептала:

- Ненавижу.

- Кого, Гледия?

- Всех.

- Какая чушь. И меня?

Она окинула меня оценивающим взглядом и нехотя покачала головой.

- Нет. Наверное, не тебя.

- Чем же остальные заслужили твою ненависть?

- Они заставляют меня.

- Заставляют что?

- Всё! Например, выходить замуж…

- Ты не хочешь замуж? – подивился я. – Все девушки хотят этого.

- Много ты понимаешь в девушках! Я вовсе не хочу замуж, тем более – за него!

Последнюю фразу Гледия почти прокричала.

- Тише, тише. – Взяв сестру под локоть, я медленно пошёл по галерее. – Думай, что говоришь. Твои сеччи…

- Ненавижу их. Глупые квакушки. Слышал бы ты, как они его нахваливают.

- Но ведь Эйн Давар - блестящая партия, как говорит матушка. Он хороший правитель и заботливый отец.

- Старый вонючий козёл.

- Он полон сил, ему только тридцать шесть лет!

- А мне - одиннадцать! - Гледия возмущённо посмотрела на меня - мол, неужели ты не понимаешь, насколько колоссальна разница?

Я понимал - благодаря своей собственной невесте.

- Каждое сказанное тобою слово достигнет ушей матери.

- Пусть катится в Бездну. И все свои блестящие партии с собой забирает.

Я недоуменно покосился на Гледию. Отчего-то в моём представлении она и подобные ей одиннадцатилетние девы были безукоризненно вежливы, скромны и воспитанны, а также, мягко говоря, не слишком умны. В реальности же она рассуждала слишком здраво для её лет, не говоря о прямолинейности. Подобных речей от сестры я никак не ожидал.

- Чего же ты хочешь? – выдавил я после долгого, натянутого молчания.

- Да что там…

- Только честно. Я ведь никому не скажу.

- В самом деле?

- Я не лжец, Гледия.

- Ладно. – Она вздохнула, собираясь с мыслями, и вновь стала похожа на маленькую девочку, которой являлась. – Я хочу так же, как ты. Поехать куда-нибудь, понимаешь? Может, и подальше, чем в Тиллмар.

- На Восточный?

- Почему бы и не на Восточный. Куда угодно, лишь бы не всю жизнь здесь. Я хочу увидеть мир.

- Но ведь, выйдя замуж за мао’рина, ты и так покинешь гран-столицу. Уедешь в Тиллмар и…

- Я не желаю быть его женой!

- Откуда такая категоричность?

- А ты подумай.

- Я уже подумал, но не нашёл причин. Расскажи, я действительно не понимаю.

- Не понимаешь…

- Не понимаю.

- Не понимаешь! – Она взмахнула руками, отстраняясь, и по лицу её побежали ручейки слёз. – Меня хотят выдать замуж за темнокожего старикана с ребенком и полсотней других жен, а ты – не понимаешь! Я этого не хочу – много ли надо, чтоб понять?!

- Ну-ну. - Я прижал Гледию к груди, ощущая, как её худенькая спина содрогается от тихих рыданий.

- Я ведь рейну, - проныла она. - К чему быть рейну, если ты не можешь выйти замуж по любви?

- Впереди ещё много времени. Даже если свадьба и состоится – в чем я лично сомневаюсь – это не случится в ближайшие пять лет. Может, ты еще полюбишь его, когда станешь постарше.

- Ты думаешь?

- Конечно. Эйн Давар располагает к себе...

- Я не о том. - Она с надеждой воззрилась на меня. - Ты правда считаешь, что помолвку могут отменить?

- Сдаётся мне, Гледия, что перед отъездом из Тиллмара я успел окончательно рассориться с Эйн Даваром. Ежели это так, ему, верно, не захочется более иметь с нашим семейством никаких связей и дел.

Сестра нахмурила тонкие брови, о чем-то серьёзно задумавшись.

- Через пять лет ты уже будешь великим рином? – полувопросительно сказала она.

- Кто знает?.. Ты же слышала мать. Она не считает меня достойным… да и я, честно сказать, не думаю, что готов. Быть может, к твоей абхарте и я, и она будем думать иначе. И, кстати...

- Что?

- Я говорил с одним любопытным нарром... Он предложил альтернативу твоей помолвке с Эйн Даваром.

- Какую же? - жадно полюбопытствовала Гледия.

Я вздохнул, мысленно проклиная себя за длинный язык и Руэ Ривэйна - за прозорливость. Впрочем, разве мог бывший гран-командор предполагать, насколько в жилу окажется его предложение обручить Гледию с другим?

- Что, если, скажем... если ты выйдешь замуж не за нарра?

- За кого же? Говори, Бризельдар, не томи!

- За Шавана Пиллара из Ивори.

Гледия ахнула, порозовев, и опустила глаза. Некоторое время она молчала; затем снова подняла взгляд, в котором мелькнул слабый, угасающий огонёк интереса.

- Мать никогда не одобрит этого, - сказала она.

- Верно, но когда я стану рином, её слово мало что будет значить.

Гледия хмыкнула.

- Можешь пообещать мне, Бризельдар?

- Не допустить вашего с мао’рином брака, пока не взойду на трон? – Гледия горячо закивала. – Я обещаю, что приложу все усилия, чтобы убедить мать; но много ли веса в её глазах имеют мои слова?

- Тогда зачем ты дразнишь меня, говоря о выборе, которого нет?

Нежные глаза сестры снова помутнели и сделались грустными. Неловкое молчание повисло над нашими головами. Желая разбавить его, я тронул Гледию за локоть. Сестра отдёрнула руку, смерила меня взглядом, явно заимствованным у матери – разочарование пополам с холодом – и зашагала прочь, к утопающей в тумане башне.

Придворные дамы последовали за ней. Меня, застывшего посреди двора, они старались обойти стороной. Некоторые бросали в мою сторону любопытствующие взгляды.

Побродив немного для успокоения нервов, я последовал за сестрой в башню Эрринар. Её комнаты находились на третьем этаже, как раз под моими. Она не открыла мне; впрочем, я и не надеялся, что она оттает так быстро.

- Я пришёл, чтобы удостовериться, что с тобой всё в порядке, - сказал я, глядя на запертую дверь.

- Убирайся! – донеслось до меня глухое восклицание.

- Сразу после того, как закончу. Выслушаешь ты или нет – дело твое; но высказаться я обязан.

Ты, верно, много раз слышала рассказы нашей матушки о Виндареоне, не так ли? В её глазах он был идеален. Но это не так. Нам свойственно идеализировать образы, созданные в памяти. Как мать обычно описывает его? Храбрец, талантливый оратор, дипломат; знаток искусств и истории. Ру Тарива никогда не упоминает о его слабых сторонах: о плохом здоровье, о неумении владеть оружием. Мертвецам слабости уже не навредят, а её память не желает вспоминать болезненных подробностей. Но именно эти слабости стали причиной смерти Виндареона, понимаешь? Именно они делали его тем, кем он был.

Дверь тихонько скрипнула. Лицо Гледии показалось в проёме.

- Ты закончил? – холодно поинтересовалась она.

- Ещё нет.

- К чему это всё?

- Много к чему. – Я пожал плечами и невесело улыбнулся. – Мать привыкла винить меня в том, что Виндареон погиб; но моей вины в том нет, и это факт. Просто так ей легче. Не так больно. Найти виновного всегда удобней, чем признать собственную вину.

- Ты хочешь убедить меня в том, что мать…

- Она требовала от него больше, чем он действительно из себя представлял. Убеждала его в том, что он способен на то, к чему был не заточен с рождения. Понимаешь? Виндареон мог бы стать сильным правителем, это тебе кто хочешь подтвердит. Но – воин? Едва ли.

- Для чего ты пришел? Что ты хочешь мне сказать? Кого оправдать в моих глазах? Себя? Мать? Его, быть может?

- Всех нас. Себя – за то, что едва ли спасу тебя от нежеланного брака. Мать – за расчётливость. Эйн Давар ни в чём не виноват перед тобой, но и ему нужно оправдание. Не жди слишком многого от тех, кто тебя окружает; не требуй этого от нас.

- Тогда и вы не ждите от меня покорности, - фыркнула Гледия. – Я не собираюсь молча ждать своей участи.

- А вот это верно. Мне приятно думать, что каждому даётся шанс изменить свою жизнь…

Дверь захлопнулась.

***

Покои мои за семь лет не претерпели ровным счётом никаких изменений: всё та же узкая койка, тот же потрёпанный комод, старый мохнатый ковёр на полу и зарешёченное окошко, выходящее на центральную площадь замка… Вздохнув, я забрался под пыльное одеяло, наспех скинув верхнюю одежду.

Сами собой мысли мои обратились к лейтенанту Тиру и Кесуане – и, вопреки всем своим убеждениям, я понял, что безумно завидую Пизару. Если прежде кесуанский легион представлялся мне сбродом грязных разбойников, ныне он виделся мне пристанищем той свободы, что обрёл в своем решении мой тиллмарский друг и коей лишился я, вернувшись в узилища гран-столицы. В голове мелькнула безумная мысль: а что, если и мне?.. Ведь там сейчас, верно, находится, помимо Пизара, тот, кому единственному есть до меня дело...

Гран-командор Ривэйн.

"Бывший гран-командор", поправил я собственную мысль. Желание сбежать не уменьшилось.

Я не знал, что на следующее утро у врат Ган Валтрау состоится грандиозное сборище. Не знал, что спокойных дней в моей жизни более не предвидится.

Не знал, что мать прилюдно сорвёт с меня железный венец и объявит Кан-Харанту - Искупление.

Если бы знал, куда мне суждено отправиться, то сбежал бы затемно, повинуясь отчаянному желанию...

И, возможно, жалел бы об этом всю жизнь.

Так началась моя история, хотя я думал, что на этом моменте она завершится.

Писано рукою Бризельдара Рин-Ан,

2043-2048 ВП.

Комментарии к тексту и терминология

Народы Арана*:

Нарры (Гв. narr - житель подземелий) - общее название людей Тёмного Племени. Подразделяются на четыре народа: северяне-тамрелинарр, средиземцы-нагаринарр, южане-тиллмаринарр и Восточное Племя тейомринарр.

Некайлен (Гв. nay-kylen - дословно "не такие, как мы" (nay – нет, kylen – похожий, родственный)) - народ из эпохи Первородных*, обитавший на территории Паучьей Дрёмы; к 2030 году считаются полностью истреблёнными.

Ивориты (Гв. ivore – равнина) – часть народа эльфов, также называемая «дикими эльфами», обитающая на равнинах Ивори и практикующая преимущественно кочевой образ жизни. Самоназвание на Лингваре – ахсаль.

Титулы:

Ру (Гв. Rou - владычица) - старшая (правящая) королева Тёмного Племени.

Рин (Гв. Reen - владетель) - старший (правящий) король Тёмного Племени.

Рейну (Гв. Re'noeh) - титул принцессы Тёмного Племени. Приставка "тама-/нага-/мао-/тейом-" означает принадлежность принцессы ко двору определённой провинции.

Нарилла (Нек. Naryl – паук, -ha – суффикс женского рода) - титул принцессы Нариллон Вэйам.

Наренар (Нек. Narenar - вождь) - титул правителя Нариллон Вэйам, передающийся от отца к сыновьям.

Нариллон Вэйам, или Паучья Дрёма (Нек. Naryllon Vaeam) – название племенного объединения народа некайлен. Также этим названием обычно именуют зачарованные леса, принадлежавшие племени.

Особые термины:

Подлунный – «под лунами», т.е. на поверхности земли.

Глубины – подгорные цепи пещер и котлованов*.

Луна - отрезок времени в 28 дней, мера летоисчисления. В одном араннитском году - 13 лун.

Примечания:

*Народы, встречающиеся в данном произведении.

*Первородные - согласно легенде "О сотворении мира", первые расы, населявшие Аран до Великого Переселения.

*По большей части, Глубинами зовут места обитания народа нарр.