Трудовые будни барышни-попаданки 4

Глава 1

Пролог

Сентябрь 1824 года

Уважаемый мистер Дэниэлс!

Посылаю вам очередной отчет о моей российской поездке. Он посвящен третьему чуду, обнаруженному мною в столице царя Александра, и имя этому чуду — миссис Эмма Орлова-Шторм.

Первое чудо — белые ночи, настоящий Эдем для гуляк и ротозеев. Конечно, и вам, и мне приходилось наблюдать во время мичманских морских практик это природное явление, свойственное 60 градусам северной широты. Но все же читать газету на мраморном балконе за час до полуночи, не прибегая к свечам и лампам, — парадокс, достойный фантастической книги. К сожалению, мне не удалось застать это естественное чудо, я лишь услышал подробные рассказы о нем от своих соотечественников, обосновавшихся в российской столице, и не имею оснований для сомнения.

Вторым чудом следует признать сам город, выстроенный приказом Петра на широкой и своенравной реке. Императорский дворец и Адмиралтейство расположены на материке. На берегу соседнего острова — торговый порт, Биржа и Академия наук, а на другом острове — некрополь императорской фамилии и тюрьма для государственных преступников. Река Нева — самая важная улица города, а ее тротуар — набережная, довольно изящно отделанная гранитом.

Именно на этой улице я увидел четвертое чудо — стимбот. Он стремился к восточному мысу острова, который я называл Билли-Айленд; меня одновременно удивили и скорость, явно не ниже восьми узлов, и отсутствие колеса на борту судна.

Признаюсь, мистер Дэниэлс, ваш друг испытал не только удивление, но и досаду. Предыдущим днем я посетил верфь мистера Чарльза Берда и очень удивился, что он не познакомил меня с этой технической новинкой. Я не преминул поделиться удивлением с мистером Макаровым — достаточно вежливым соглядатаем, приставленным ко мне генерал-губернатором Санкт-Петербурга.

— Мистер Ройс, — с улыбкой заметил московит, — это не стимбот, а винтоход. Vintohod.

Я продолжил любоваться кораблем и не скрыл удивления столь вопиющим нарушением монополии мистера Берда. Известно, что семь лет назад он получил единоличное право строить стимботы для морей, рек и озер Российской империи. Безусловно, такое благоволение негоцианту-чужеземцу выглядит странно, но еще более странным для меня было бы осудить коммерческий успех соотечественника.

— Отличие винтохода от стимбота, — продолжил собеседник, — состоит в том, что орудием движения является не колесо, а винт. Конечно же, меня меньше всего интересовала русская корабельная терминология. Зато я ощутил закономерный интерес к миссис Эмме Орловой-Шторм.

Удовлетворить его оказалось значительно проще, чем ожидалось. Мистер Макаров сообщил, что каждую неделю интересующая меня особа проводит открытый раут. Гостю необходимо посетить контору и заявить о намерении посетить ее загородную усадьбу. Отказ следует в исключительных случаях.

Мой спутник стремился стать гостем миссис Шторм не меньше, чем я, поэтому не прошло и часа, как мы получили пригласительные билеты, на которых был напечатан маршрут, а на следующий полдень взошли на борт уже знакомого винтохода. Мы шли вверх по Неве по направлению к реке Ижора, где располагались владения интересующей меня особы.

Меня не отвлекли ни купола Смольного собора, ни Троицкая лавра — конгломерат монастырских зданий. Конечно же, мишенью моего внимания стало паровое судно, передвигавшееся по реке без колеса. Мне было известно, что идея использовать винт в качестве корабельного двигателя появилась в античности, но до сегодняшнего дня любая практика приводила к разочаровывающим результатам. Скорость, приданная судну гребным винтом, существенно уступала скорости гребного колеса и даже паруса.

Увы, любопытство оставалось неудовлетворенным. Винт, скорее всего, располагался в кормовой части, но его закрывали две плоскости из тонкой древесины, напоминавшие крылья. Простак, поглядев с берега на корабль, мог бы вообразить, что его передвигают небольшие паровые весла, механические утиные лапы или даже водное чудовище, плывущее в глубине.

От команды ничего добиться не удалось — когда мистер Макаров перевел мои вопросы, капитан, рулевой и машинист отказались понимать даже русский. Вход в машинное отделение был закрыт, поэтому мне пришлось выбирать — любоваться невскими берегами или наблюдать за пассажирами.

Так как бодро идущий кораблик уже миновал гранитные набережные и соборы, я занялся вторым. Пассажиров было два десятка с небольшим. Одни, как и я, стояли у лееров, другие сидели в салоне, где услужливый стюард предлагал всем достаточно неплохой чай, хоть и без молока.

Я сразу же определил знакомых, а может, и друзей миссис Шторм, для которых поездка была явно не первой. Среди них обратил внимание как на офицеров, так и на штатских. Впрочем, в стране, где государственная служба дает больше выгод, чем любые приватные занятия, мундир не обязательно означает принадлежность к армии. Мистер Макаров признал мою правоту и указал, что небольшая группа юнцов — студенты Института путей сообщения.

Другие пассажиры, как и я, впервые направлялись к миссис Шторм. Несомненно, каждый из них чего-то ждал от этого визита и пытался скрыть ожидание. Почтенный господин в несколько старомодной одежде поигрывал тросточкой у лееров. Я пригляделся не столько к нему, сколько к тросточке и заметил, что набалдашнику не хватает драгоценного камня, утерянного или проданного.

Другие визитеры не пытались скрыть свою бедность — дама в подштопанном платье с мальчиком лет двенадцати. Поначалу ребенок показался мне хромым, но скоро я понял, что у него просто неудобная обувь, а на удобную у родителей нет средств. Столь же нерадостно выглядел молодой немец — он, как и я, с самого начала проявил интерес к двигателю. Но рекордсменом по бедности был молодой человек в сапогах, свидетельствовавших о неумеренном увлечении пешей ходьбой, и в простонародной куртке, именуемой здесь казакином, выглядевший так, что я сначала принял его за чернорабочего.

Я не смог составить определенного мнения о двух офицерах. Они поднялись на борт раньше всех, отыскали в салоне самый затемненный угол и заняли его. Было непонятно, это их первый визит к миссис Шторм или они едут к старой знакомой. В любом случае я надеялся получить ответ на большинство мелких загадок.

Да, мистер Дэниэлс, несомненно, вам было бы интересно узнать о правилах, установленных миссис Шторм для посетителей ее владений. Они были вручены мне в конторе с пригласительным билетом, а также начертаны на стенке салона. Со школьной поры я привык запоминать только те правила, которые планирую нарушить, но некоторые показались мне любопытными, например относительно прислуги.

«Считаем необходимым предуведомить вас, что хозяева владений признают весь обслуживающий персонал вольнонаемными работниками и настоятельно рекомендуют воздерживаться от грубого обращения с ними».

Похоже, именно этот пункт еще в конторе глубоко возмутил господина с ущербной тростью. Мой спутник перевел его гнев:

— Что за каприз! Ладно карты, но это? Может, и шляпу снять перед холопом?! Уж лучше не ехать.

Впрочем, так как господин пил чай в салоне винтохода, он все же решился на поездку. Что же касается моего личного отношения к русскому феодальному рабству, то оно, скажу откровенно, возмущает мои филантропические чувства и радует как человека, стоящего на защите британских интересов. Этот архаичный институт затрудняет развитие русской промышленности надежней любого мороза. Точно так же я осуждаю торговлю чернокожими невольниками, но, если бы рабы американских хлопковых плантаций обрели свободу и это лишило бы британские фабрики сырья, я вряд ли бы обрадовался такому обороту событий.

Из других правил я запомнил уведомление о том, что в доме госпожи Шторм избегают карточных игр и разговоров о переменах в образе российского правления. Первый пункт я не нашел абсурдным: русские очень азартны, поэтому желание отвадить от дома любителей фараона и пикета можно назвать разумным. Что же касается второго, то разговоры в России о необходимости конституционной монархии распространены не меньше карточных игр, но у хозяйки дома явно были свои соображения на этот счет.

Мой словоохотливый спутник вступил в беседу с некоторыми из пассажиров. Так как немедленно переводить было бы неучтиво, я решил ненадолго вздремнуть, чтобы без усталости приступить к разрешению загадки миссис Шторм.

Глава 1

Сентябрь 1824 года

— Барыня! Какие закуски подавать сегодня прикажете? — заглянула на веранду дородная кухарка, баба Маша. — Добро вельможные бояре пожалуют, а то ведь, как бывало, наберется разная шантрапа да нехристи. Опять на них конфекты шоколадные изводить? Али блинами с икрой обойдутся?

Я, как всегда, добродушно отмахнулась:

— Все подавай, Марья Сергевна, не нам жадничать.

Кухарка вздохнула и ушла, сдобно бурча про нехристей, дорогой шоколад и сумасбродных бар. А я улыбнулась — что я за барыня? Никакой субординации. Праздничное меню на пятьдесят гостей составлено вчера шеф-поваром Жоржем (конечно, Егором) и утверждено мною. Нашлось место и конфетам, и икре с блинами, и еще тридцати различным блюдам-угощениям, половину названий которых баба Маша не может произнести (хотя может приготовить). Но пусть придет к барыне, похлопочет о барском добре. Это хорошая привычка, и отучать от нее не буду.

Было прекрасное, солнечное осеннее утро. Прекрасное хотя бы потому, что на меня с утра не обрушился неотложный доклад и не пришлось составлять послание курьеру или тем паче собираться в дорогу самой. Ну или не стряслось чего-то непосредственно в моей усадьбе.

Впрочем, осень ранняя, день долог, что-то, может, еще и стрясется. Пока же ничто не мешает стоять на веранде с чашкой кофе и наслаждаться остатками бабьего лета.

Сегодня, вообще-то, два праздника. Первый — именины Лизоньки, моей дочки. Ей исполняется одиннадцать — тот самый возраст, когда дети становятся подростками и даже без молнии на лбу начинают понемножку чудесить. Морально я к этому готова, и вообще, принимаем проблемы по мере поступления.

Второй праздник — тайный, о котором знаем только Миша и я. Девять лет назад я, нырнув в пруд в начале XXI века, вынырнула в небольшой речке в 1815 году, в Нижегородской губернии. Переместилась из тела пенсионерки в девятнадцатилетнюю девчонку, но уже вдову и юную мать. Девчонка от нерадостной перспективы провести зиму в промерзлом захудалом поместье не придумала ничего лучше, чем кинуться в эту реку. Так что новая жизнь началась почти без бонусов.

Счастье пришлось ковать самой. Проще говоря, выживать. Молодая помещица Эмма Марковна Шторм, урожденная Салтыкова, применила все свои знания из прошлой жизни, волю и интуицию, чтобы обеспечить себе мало-мальский комфорт и безопасность. Утеплить барский дом, ввести простенькую гигиену и дезинфекцию. Выявить и пресечь воровство под видом разгильдяйства. Торговать не зерном и кожей, как помещики-соседи, а новыми, невиданными в те времена товарами. И даже не столько ими, сколько патентами на производство диковинок, от усовершенствованных ламп до зефира.

Расширить свои владения — купить соседнее, уж совсем заморенное поместье. Отстоять права на очень солидное наследство погибшего мужа — московский особняк плюс села и заводы в нескольких губерниях. Выстоять среди мелких и крупных интриг и предательств. Вывести на чистую воду высокопоставленного мерзавца.

И самое главное — среди мужчин этого нового мира встретить своего супруга, нырнувшего в тот же пруд и оказавшегося в теле капитана-исправника. Моему Мише пришлось еще трудней, чем мне. Не только расследовать преступления, доставшиеся от предшественника, но и приводить в порядок собственное тело, избавлять его от вредных привычек, излишнего веса и тех болезней, от которых можно вылечить тридцатипятилетнего мужчину. И он справлялся, сперва один, потом с моей помощью. Стал в этом мире моим законным супругом, и теперь у Лизоньки двое братиков: Саша, ему восемь, и Леша, тому пять.

Надо бы с тех пор жить-поживать да добра наживать. Или помаленьку добро проживать — запросы у нас скромные, а добра в избытке.

Но просто жить-поживать не получилось. И дело не только в том, уж очень много было начато проектов, от хозяйственных до образовательных, и много связанных с ними людей. И забот, как вырастить и воспитать детей так, чтобы они не пропали в этом мире.

Эти девять лет пришлось напряженно работать. Получать новые привилегии-патенты на изобретения, создавать новые производства. В эти времена «Форбса» еще нет, но, если бы такой журнал существовал, я вошла бы в первую пятерку его рейтинга. И еще не знаю, на какой позиции…

Утро действительно было прекрасное. Вот таким же погожим деньком, только не сентябрьским, а майским, государь Петр Алексеич вышел на берег пустынных волн и решил построить в этом раю свою столицу. Интересно, если бы он приплыл сюда в ноябре или феврале и чуточку продрог, назвал бы эту землю парадизом?

Да, но почему я-то перебралась из наследного московского особняка и нижегородского поместья на невские брега? Уже давно не пустые, напротив, плотно заселенные и с высокой стоимостью недвижимости. Но все равно дождливые и промозглые три четверти года.

…Еще с того мира я знала афоризм: за большие деньги нельзя купить счастье, но можно приобрести врагов более высокого уровня, чем прежде. Я посмеивалась над этой английской мудростью, а потом поняла: так и есть. Времена, когда захудалые помещики доносили на меня уездным чиновникам, прошли… или почти прошли. Теперь мне приходится иметь дело с министрами и обер-прокурорами, не говоря уже о более высоких персонах.

Например, я поняла, что быть в дружбе со всем царским двором одновременно, невозможно. И чем ты ближе к одному из членов царствующей фамилии, тем твое положение опасней. Почему? Из-за вот такого пазла. Или пасьянса, чтобы быть ближе к эпохе. Раскину-ка картишки, пусть и в уме.

Есть король — царь Александр. Не породивший наследника, закомплексованный с детства, предполагающий, что скоро умрет, и еще не понимающий, насколько прав. Любит путешествовать, особенно посещать европейские конгрессы и подавлять европейские мятежи, из-за чего внутренние дела несколько заброшены. Слышала про этого царя, что он управляет страной из коляски, а так как знаю, какое это тряское средство передвижения, то не удивляюсь качеству управленческой работы.

Есть дама треф — его жена, Елизавета Алексеевна, верная супруга. Впрочем... муж блондин, она блондинка, но дочка, прожившая чуть больше года, родилась брюнеткой. Брюнетом был польский князь Адам Чарторыйский. Царь Александр, несмотря на это, долго с ним дружил, супругу оберегал, а та, по слухам, сблизилась с офицером Алексеем Охотниковым, который потом умер то ли по хворости, то ли от кинжала в бок — эту неприятность, как говорили в гостиных, организовала следующая дама пасьянса. Что же касается самой Елизаветы Алексеевны, то она в этом раскладе самая добрая и безобидная, уже ничего не ждущая от жизни и слегка тоскующая о несостоявшемся женском счастье. Я опять вспомнила реальную, пока еще не случившуюся историю: врачи пропишут ей теплый приморский климат, заботливый царь сам отправится на юг империи, осмотреть курорты, из-за чего и умрет в Таганроге, а безутешная Елизавета Алексеевна отправится обратно и скончается, не доехав даже до Москвы.

Есть пиковая дама — вдовствующая императрица Мария Федоровна, вдова царя Павла, со своим двором и своими шпионами. Если любовник Охотников и вправду получил кинжал в бок, то по ее инициативе. Не любит невестку, постоянно в интригах против нее. Не может забыть обиду: в день убийства Павла свежая вдова едва не провозгласила себя императрицей, но у заговорщиков были другие планы, так что над претенденткой посмеялись. Между прочим, по-человечески бедняжку понимаю: каково это — день за днем видеть при дворе убийц своего мужа, требовать от родного сына хоть что-то с ними сделать? А он всего лишь отправит их с глаз долой, и то не всех и не сразу. Мария Федоровна, как будет известно потомкам, патронирует воспитательные дома, имеет репутацию благотворительницы, но по-прежнему решительна, горда и опасна.

Прежде в раскладе были бы дамы-фаворитки, но годы сделали Александра Павловича верным супругом. Так что перейдем к валетам.

Да, важный нюанс. До императора Павла на трон вступали по завещанию — кого действующий монарх назначил преемником. Новый царь это прекратил, установил строго определенное первородство, себе же на голову: убить его оказалось проще, чем свергнуть. Теперь править должен царский сын, а если его нет — младший царский брат. Расписано четко, вот только, как всегда, жизнь оказалась интересней инструкции.

Первый валет — младший брат царя Константин. Управляет Польшей, живет в Варшаве и является законным преемником Александра Павловича. Однако в ночь гибели отца поклялся никогда не садиться на трон и прилагает все усилия, чтобы эту клятву сдержать. Четыре года назад расторгнул брак с великой княгиней Анной и в качестве контрольного жеста женился на польской графине Жанне Грудзинской. Между тем его старший брат дополнил отцовский закон запретом великим князьям жениться на любых не царственных особах. Так что Константину путь на трон закрыт. Беда в том, что пусть все эти отказы и оформлены манифестом, но он не опубликован. Поэтому страна до сих пор уверена: следующий император — Константин Павлович.

Два следующих валета — Николай, которому по истории суждено царствовать, и Михаил. У Николая есть сын, поэтому самый старший брат предложил ему принять корону, в обход отказавшегося Константина. Эта семейная тайна — тайна за семью печатями, и даже не совсем иносказательно: манифест, который хранится в Сенате и в московском Кремле. Между прочим, я знаю это только как человек из XXI века. Современники к данной тайне не допущены.

Что же касается самих валетов, то они, младшие братья Павловичи, по характеру отличаются от двух старших. Оба не слишком образованны, обожают военную маршировку, да так, что боевые генералы приходят в отчаяние. Николай чуть угрюмей, зато любит прикладные точные науки и даже впервые в истории создал в гвардии саперный батальон, который сам и возглавил. Михаил веселей, но вспыльчив и к наукам пристрастен меньше. Оба царевича вхожи в мой дом, что категорически не нравится их матушке — Марии Федоровне. Как к этому относится супруга Николая — Александра Федоровна, не знаю. Ее политический вес столь скромен, что в дамы этой колоды она не годится.

А есть ли в раскладке тузы? Есть, и они не царствуют, а управляют. В первую очередь — Алексей Аракчеев, главный начальник императорской канцелярии, человек с такой репутацией, что его побаиваются даже великие князья Николай и Михаил. В просьбах к царю скромен, но никто не сомневается — просьба будет выполнена любая. Например, арестовать кого-нибудь и посадить в крепость. Как сказал про него мой супруг: прекрасный, но испорченный менеджер.

И Михаил Милорадович — генерал-губернатор Санкт-Петербурга. Тут важны не полномочия, а город. Он в столице может принять практически любое решение, не согласуя с царем, который то ли в Вене, то ли в Вероне.

Казалось бы, от такого расклада следовало бы держаться подальше. Но я позволить себе это не могла. Только будучи рядом, можно своевременно обнаруживать интриги и обезвреживать их. Потому-то мы и переселились от Москвы-реки на берег Невы.

И надо сказать, неплохо обустроили этот берег. Для поднятия самооценки я могла бы полюбоваться собственными владениями. Не то чтобы они уходили за горизонт, но шесть квадратных верст недвижимости. И не в Тамбовской или Костромской губернии, а за два часа курьерской езды до Зимнего дворца. И почти половина этой площади застроена производствами, верфями, складами. Сообщение с городом — мои собственные паровые суда, винтоходы.

Винтоходы — мой вынужденный товарный бренд. Сказать, что это обычный пароход, будет не совсем верно: обычный тогдашний пароход, как в России, так и в остальном мире, — с гребным колесом. Мои — винтовые. Это и позволило выиграть суд у монополиста Чарльза Берда. Талантливый и ушлый шотландец — одно без другого не бывает — добился монополии на строительство пароходов в Российской империи. Монополию отменят то ли в 1840, то ли в 1843 году, но столько ждать я не собиралась. Мои адвокаты настаивали, что винтоход — совсем иное судно, чем колесный стимбот. После долгой борьбы заключили внесудебное соглашение. Теперь мистер Берд получает железо с моих заводов по льготной цене, ну а мои винтоходы понемногу вытесняют стимботы на Неве и других реках империи. Когда совсем одолею шотландца, буду внедрять знакомое слово «пароход», предложенное адмиралом Петром Рикордом…

На реке раздался длинный гудок. Не пожаловали ли первые гости? Полюбовалась утренними пейзажами — и за дела. Точнее, главное дело этого утра.

Глава 2

Главное дело — поздравить героиню дня. Солнышко, правда неистощимое на шалости и беспокойства. Мою Лизоньку, которой в этом сентябре исполнилось одиннадцать лет.

В самом главном ужасе, связанном с ней, — в тех страшных днях, когда ее похитили злодеи, как позже выяснилось, по приказу достославного дяди котика, вины моей девочки не было. Остальные, пусть и не столь фатальные номера, она откалывала уже по собственной инициативе.

Когда ей было девять лет, на примере Лизоньки я убедилась, что утверждение «некоторые книги опасны для детей» не совсем уж пустое. Лизонька начиталась Фенимора Купера, нашла товарища в лице ровесника из соседней усадьбы. Во время очередного похода по грибы юные бледнолицые совершили успешный побег от сопровождающей дворни, удалились на две версты, построили вигвам, разожгли костер и даже сумели подстрелить куропатку из лука, сделанного Федей. Замаскировать костер, разожженный для приготовления добычи, не сообразили, и по огню их вычислили ночью. Я и Лизонька убедили госпожу Коровину, что инициатор инцидента — моя дочь, поэтому Федю простили, но больше не отпускали.

В другой раз Лиза пустилась в приключение, больше соответствующее ее полу: решила выйти замуж. Жених — Левушка Ямпольский — оказался юношей инициативным: не просто одобрил проект, но и стал главным движком. Организовал тройку (оплатила, правда, Лизонька) и договорился с попом через посредника — сына управляющего имением. Как всегда, самой здравомыслящей персоной оказался поп. Узнав о возрасте молодоженов, он немедленно явился ко мне... После этого главным переговорщиком стала Лизавета, со слезами убеждавшая меня, что если Левушку полагается высечь, то надо высечь и ее. Конечно, никого не высекли, но как пришлось постараться…

Эти подвиги Лизонька совершила в нижегородском поместье, но приключений хватало и в моем новом имении на берегах Невы. Как нередко бывало, о начале очередной проказы мне не сообщили — я услышала. В данном случае — выстрелы. Я поспешила в сад и обнаружила дочку в компании младших братьев и учеников. Продвинутым подросткам хватило ума оттеснить Лешу и Сашу от стрелковой линии, но Лизонька, конечно, была среди снайперов. Ей услужливо подавали заряженные пистолеты, а она метко пуляла в чучело, одетое в янычара. Или не очень метко. Я поняла, что мне сегодня повезло, ведь могла зайти со стороны чучела.

— Лиза, зачем это? — спросила я самым невинным тоном, забирая пистолет из детской ручки и стараясь не дрожать.

— Я греческая героиня Хлоя, я сражаюсь с турками, — ответила дочка.

А я? Вздохнула и мысленно выругалась. Непечатно и очень пространно. Надо же — держать на территории моей невской усадьбы целый арсенал, обучать двадцать подростков, следить, чтобы эти подростки и огнестрельное оружие не оставались без присмотра даже на секунду, и... Полагаться на простой навесной замок и сторожа, который потерял ключ, а признаться побоялся. Один ключ от арсенала! Один сторож! Упущение, которое Миша, неофициальный куратор всего этого безобразия и оружейной мастерской, должен был немедленно исправить, что он и сделал тем же вечером. Например, к навесному замку прибавился врезной - цифровой, с нашим личным семейным кодом.

Конечно, я не только вздохнула. Прочла краткую импровизированную лекцию, адресованную мальчишкам, о том, что пуля — дура, а жизнь одна. Наверное, была убедительна, так как мальчишки хором пообещали, что в следующий раз возьмут в руки оружие только в специальном тире, которого не было еще в проекте.

Насчет греческой героини Хлои я, конечно, тоже была виновата сама. Что делать, если гости постоянно обсуждали при ребенке греческое восстание и слегка, а иногда и не слегка осуждали правительство за то, что не хочет прийти на помощь эллинам, истребляемым турками. Вот дочка и решила быть последовательней — отправиться спасать несчастных греков.

Само собой, дочку ждала еще одна, сугубо келейная лекция. Непростая — я не могла прибегнуть к самому простому аргументу: оружие не для женщин. Столько говорила ей про Жанну Д’Арк, а тут… От балды сообщила, что девочки раньше четырнадцати лет никогда оружие в руки не брали, даже амазонки. Кажется, опять была убедительной.

Примерно тогда же выяснилось, что Лизонька, когда приходят гости, слушает не только разговоры о греках. Выяснилось это благодаря дочкиному альбому. Грамотные дети заводят блоги во все времена, не исключением стала и моя. С самого начала мы договорились, что есть дневник, который можно никому не показывать, и есть альбом — он существует для всех. Так и не поняла, ведет ли дочка дневник, а вот альбом у нее был. Я заглядывала в него не меньше двух раз в месяц, конечно же по приглашению владелицы, иногда подправляла рисунки и находила ошибки в записях. Часто Лизонька была инициатором сама: иные ровесницы-завистницы испытали бы искреннюю радость, обнаружив отсутствие запятой.

В очередной раз я открыла альбом. Посмотрела на новый рисунок. Вдохнула-выдохнула, досчитала до пяти и спокойно спросила дочку:

— Лизонька, а что этот дяденька делает с другим дяденькой и почему остальные люди смотрят на это и смеются, хотя мне не смешно?

— А эта картинка — про стишок, который я услышала, когда к нам в гости офицеры приезжали, — радостно ответила Лизонька и тут же прочла стишок:

Мы добрых граждан позабавим

И у позорного столба

Кишкой последнего попа

Последнего царя удавим.

Я повторила внутренний счет и принялась объяснять в общем-то уже знакомые Лизоньке вещи. Нельзя не то что радоваться насилию, тем более смерти, но даже и любоваться на это с интересом. Вспомнила, как нам удалось спасти Зефирку от поедания удавом. Зефирка, наша чудесная кавказская овчарка, присутствовавшая при разговоре, будто сама вспомнила и заскулила. Я предложила Лизоньке вообразить, приятно ли ей было бы увидеть в чужом альбоме, как змея переваривает щенка.

В итоге пробудила в ребенке добрые чувства и получила обещание: не слушать глупостей, которые говорят дяди, выпившие вина. Что касается картинки — ее вырезали и предали огню. Что касается гостей — в нашем доме появилось правило: никаких разговоров об официальных лицах.

К одиннадцати годам Лизонька стала шалуньей-помощницей. Не раз бывало так: она появлялась в моем кабинете.

— Мама, все уроки сделаны! Можно прогуляться на Дэзи?

Я не сомневалась, дочка заслужила прогулку на пони, подаренном на прошлые именины. Но прибегала к простенькой хитрости:

— Конечно, Лизонька…. Помоги, маме, пожалуйста. Все секретари заняты, а мне надо срочно отправить ответ в Таврическую губернию, где мы недавно приобрели поместье. Управляющий пишет: своего скота недостаточно, взял в аренду в немецкой колонии шесть пахотных волов. Вспашут наши работники, оплатить надо только скотину — отдать с урожая за неделю работы пуд зерна. Я думаю, будут работать полторы недели. Рассчитай, мой свет, сколько нам осенью надо отдать пшеницы.

Лизонька наморщила носик и принялась за расчеты. Я проверила, улыбнулась.

— У тебя лишний пуд по ошибке или нарочно?

— Нарочно, маменька, — бодро сказала дочка. — Управляющий пишет, что быков дали сразу же, а бис дат, кви цито дат: дал быстро — дал вдвойне.

Я похвалила Лизоньку. К латыни мы ее приучили множеством афоризмов, которыми перебрасывались с Мишей. Теперь она, кроме французского, английского и немецкого, может сконструировать несколько фраз на мертвом языке, вполне живом в медицине и юриспруденции. Ну и, кстати, стала с особым энтузиазмом изучать латынь, когда поняла, какое это оружие в беседах с некоторыми заносчивыми ровесницами, критикующими ее французский. У юной княжны Голицыной, или Ливен, кормилица из Прованса, а у Лизоньки акцент «тре маль». Немецкий юные княжны знают, иногда и английский. А вот задвинуть им на латыни — и никакой кичливости.

Когда сегодня пожалуют юные гости, начать кичиться могла бы сама Лизонька. Если бы не знала, что это «тре маль». Потому что никому из ее ровесников в России, а может, и во всем мире, такого еще не дарили.

Между прочим, мальчики уже знали о подарке. Алеша и Саша встали раньше сестренки. У них своя комната, ведь Лизонька почти барышня. Теперь они шли за мной, тихо, как заговорщики, и вели подарок, стараясь не шуметь.

Глава 3

Едва мы подошли, героиня дня сама распахнула дверь. В зеленом платье, бежевая шляпка — настоящая царь-девица.

— С днем ангела, милая, — сказала я.

— Спасибо, маменька, — ответила Лизонька с вежливым поклоном. Вежливость далась ей непросто — Лизонька пристально глядела на подарок. Обычный для девочки из моего времени, но для ребенка начала XIX века более неожиданный, чем если бы на пороге стоял слоненок. Ведь слонов она видела, правда на картинках. А такую игрушку — впервые. И сразу же поняла, для чего она предназначена.

Самокат. Уже изобретенный к тем временам в Англии и Германии, но там он громоздкий, тяжелый. Развлечение для взрослых экстравагантных чудаков. А вот наш — легкий, удобный, классической для XX века формы.

Для этого пришлось постараться. Несколько вечеров я и Миша, временно забросивший свои расследования, провели в особой мастерской, ключи от которой имели только мы, а еще для надежности установили механический кодовый замок. Кстати, именно на этот секретный объект — небольшое помещение внутри механического цеха — мы перенесли все оружие, кроме пистолетов мужа.

Конечно же, кроме самоката, супруг развлекался и более интересными вещами. Как-то вечером он вызвал меня из дома по внутреннему телеграфу. Провел в особую мастерскую.

— Знаешь, чем я занят? Любимое развлечение военрука — собираю и разбираю калашников, — азартно сказал он и отдернул парусину.

Если скепсис может смениться ужасом, это был тот самый случай. Да, без приклада, но машинка для человекоубийства действительно напоминала самый знаменитый автомат XX века.

— Если бы меня услышали на любом профильном форуме, застрелили бы без патронов, — смеясь продолжил муж. — Конечно, это не калаш, а усредненная автоматическая штурмовая винтовка середины XX века. Изготовить оказалось не так и трудно. Федосеич сделал коробку и пружины, а Шульц — нарезку ствола, ничего не зная о существовании магазина. Тем более и патронов для него нет. Здорово было бы, — продолжил он со знакомым вдохновением мальчишки, дорвавшегося до оружия, — разобрать его, спрятать ствол, показать всем современным Кулибиным и спросить: для чего эти потроха?

— Милый мой, — заметила я с интонацией ледяного горного ручья, — по закону всемирного несчастья такой гений как раз найдется, все поймет, запомнит и воспроизведет, не у нас, так в Лондоне. Мы ведь с тобой договорились.

Супруг мгновенно переключил бойцового кота на кота Леопольда.

— Патроны не сделал и не собираюсь. Сейчас все будет разобрано. Пружина пойдет в экспериментальный автомат по продаже пряников, магазин приспособим для леденцов, а нарезным стволом в эти годы уже никого не удивишь. Любой… ладно, почти любой оружейник скажет, что нарезки в стволе увеличат дальнобойность, но уменьшат скорострельность.

Я кивнула, с улыбкой созерцая, как муж, опять став мальчишкой, разбирает автомат с закрытыми глазами. Вообще-то я не беспокоилась, насчет оружия мы говорили не раз. Миша не сомневался: он легко сформирует конструкторский коллектив, который за год работы создаст простой, но действующий пулемет… Вот только зачем? Массовый выпуск такого оружия легко освоит тульский завод, но заводы в Манчестере и Лидсе освоят еще быстрее — такие секреты долго не держатся. Поэтому мы сообща решили: драконов на волю не выпускать, и Мишины оружейные эксперименты не шли дальше капсюльных револьверов — их и так начнет штамповать Кольт через полтора десятилетия. Сам бог велел его опередить и на этом подзаработать. А заодно «прокачать» хоть какой-то элемент будущей российской промышленности.

Конечно же, самокат изготавливался не в таком секрете, как оружейные новинки. Поэтому не избежал пытливых взглядов учеников — талантливых юнцов от двенадцати до шестнадцати лет, обучавшихся в моей усадьбе техническим наукам. Позавчера я обнаружила Павлушу Волгина, успевшего соорудить копию невиданного двухколесника и рассекавшего на нем по аллеям. Пришлось договориться с Павлушей о том, что он спрячет свою игрушку на три дня, а в дальнейшем будет помнить о «привилегированном праве». Кстати, Павлушин самокат по ходовым качествам не уступал нашему, и парень был включен в группу разработчиков, призванных добиться, чтобы руль не клинило.

Подарок получился на славу. Легкий, быстрый, надежный — катайся, доченька.

Можно добавить — протестированный. Конечно же, мамой. Здание огромное, дети, живущие в правом крыле, так и не поняли, что за непривычные звуки доносились из левого, когда их мама носилась по анфиладе, изучая опасные повороты и удачно огибая углы. Или не всегда удачно. Ничего, жива и почти без синяков. Зато ощущение… Первый раз за эти девять лет каталась на двух колесах.

Слуги поглядывали вслед с удивлением, ворчали. Я не сомневалась — основное ворчание впереди, когда подарок будет вручен. Ничего. За эти годы я привыкла — все мои новшества будут встречаться ворчанием на любом уровне, от горничной до вдовствующей императрицы. Как управиться с императрицей, пока не знаю. Свои же люди пусть ворчат. Пока они сыты и не страдают от обидных барских чудачеств, легкая воркотня — плата за верность.

Если же самокаты войдут в моду, то воркотня сменится руганью: что за нечистая сила носится, сбивая людей и дразня собак? А может, этого не произойдет. Мостовые пока не настолько гладкие, чтобы разогнаться. Так что это новшество — для дворцов, для особняков с длинными коридорами. И хорошо — пусть юная аристократия приучится к простейшей механике…

Все эти мысли мелькнули у меня в голове за несколько секунд. А потом…

— Маменька-а-а! — воскликнула дочка и с разбега прыгнула мне на шею. Если бы Саша не подхватил самокат, к вчерашним синякам добавился бы новый, на ноге, от упавшего руля.

Спасибо, сынок! А доченьку я удержала. Или у меня силы растут, как у того греческого атлета, что сперва носил теленка, потом быка. Или своя ноша не тянет. Но устояла. И какая разница, кто это видит и что об этом думает.

Пока Лизонька обнималась и повторяла, как меня любит, Саша устроил тест-драйв. Сначала самокат чуть не вырвался из его рук. Потом повез, до ближайшей стены…

Я никогда не говорила сыновьям, что мальчики не плачут. Зато всегда убеждала их, что, если ты виноват, жаловаться нельзя. Поэтому Сашка просто потирал лоб — надеюсь, и шишки не будет.

Лизонька подняла самокат. Но не встала на доску, а попросила:

— Маменька, покажи, как кататься надо.

Если просят о мастер-классе — почему бы не продемонстрировать. Я встала, оттолкнулась, покатила по коридору. И резко свернула, чтобы не врезаться в человека, столь же резко идущего навстречу, — молодого секретаря Никиту.

— Эмма Марковна, здравствуйте, — сказал он, профессионально демонстрируя отсутствие удивления. — С карельского завода письмо.

Я вздохнула. Сама же приучила персонал, что любые новости, требующие моей личной реакции, доставляют безотлагательно.

Глава 4

Сентябрь 1824 года

Уважаемый мистер Дэниэлс!

Позвольте продолжить прерванный отчет. Итак, мы остановились на том, как меня разбудил протяжный гудок, который означал прибытие в Новую Славянку — так называлась усадьба миссис Шторм, по имени небольшой реки, впадающей в Неву неподалеку от упомянутой Ижоры. Я не хронометрировал время пути, но, несомненно, мы проделали его быстрее, чем на борту колесного парохода, не говоря уже о судне с несовершенным, экспериментальным винтом.

По пути к трапу мистер Макаров говорил о пассажирах. Господин с тростью — князь Козловский, прибыл с намерением продать железоплавильный завод на Урале. Вдова капитана надеется устроить своего сына в школу госпожи Шторм. По ее словам, мальчик очень любит науки, особенно точные, был определен в казенное военное заведение, жестоко наказан за чужую шалость, сбежал и отказался туда вернуться.

Болтовня собеседника не мешала моим наблюдениям. Я еще с борта оценил владения миссис Шторм. Вилла, или даже небольшое палаццо, изящно вписалась в прибрежный ландшафт. К дворцу примыкали хозяйственные постройки. Судя по кирпичным трубам, использовались паровые машины. По цвету дыма я определил, что они работают на каменном угле, не столь калорийном, как антрацит, но все же превосходящем по достоинствам привычные здесь дрова.

Рядом с пришвартованным винтоходом было судно той же конструкции, а слева, у грузовой части, несколько парусников и барж и третий винтоход, скорее всего буксир. Еще дальше, за высоким забором, находилось самое интересное для меня — верфь. Судя по лязгу, на очередной корабль устанавливали паровую машину.

От наблюдений меня отвлекла хозяйка, спустившаяся к нам по парадной лестнице. Миссис Эмма Орлова-Шторм оказалась очаровательной молодой особой, стройной и высокой. Мне известно, что дочери Евы прибегают к тысячам ухищрений, чтобы вечно выглядеть выпускницами пансиона, но миссис Шторм они явно не требовались. Она еще достаточно молода.

Менее наблюдательный визитер предположил бы, что хозяйка поручила приветствовать нас своей дочери, но уверенный, властный взгляд не оставил иллюзий. Перед нами была сама миссис Шторм, столь же покоряющая своей красотой, сколь винтоход своей скоростью.

— Я рада приветствовать вас, — произнесла она с легкой улыбкой…

…Которая если и не пропала, то на секунду замерла. Миссис Шторм явно увидела среди нас того, чьему визиту была не очень рада.

Но тут улыбка расцвела еще ярче. Хозяйка увидела двух офицеров, сошедших с корабля позже всех и стоявших особняком от остальных гостей. Она приблизилась и негромко обратилась к одному из них:

— Dear Prince, are you sure that your journey has gone unnoticed?

Я возблагодарил судьбу за нечаянную оплошность миссис Шторм: как я успел заметить, благородное сословие России знает французский и немецкий, немного стесняясь второго языка, а вот встретить знатока английского непросто.

В эту минуту к миссис Шторм подошел, видимо, секретарь, что-то шепнул и указал на меня. После такой легкой бесцеремонности хозяйке ничего не оставалось, как обратиться ко мне.

— Сэр Томас, я рада, что столь знаменитый путешественник посетил мои владения, — произнесла она на немного неуверенном английском и продолжила на более доступном французском: — Чуть позже мы пообщаемся подробней, а пока я предлагаю вам познакомиться с моими владениями.

Слова явно адресовались всем гостям. После этого миссис Шторм и офицеры направились в сторону верфи, а мы — в дом.

В гостиной на первом этаже нас ожидали легкие напитки и аперитивы: лимонад, морс из диких русских ягод, ржаной сидр — квас, крюшон, а также закуски-антре. Господин с тростью желчно заметил, что подавать квас гостям — моветон, я же впервые попробовал этот напиток, признав его умеренно кислым и вполне приятным. Лакеи обращались к гостям по-русски и по-французски, причем вели себя столь галантно, что любое грубое обращение с ними казалось недопустимым и без предупреждения.

Из развлечений гостям предлагались журналы и газеты, по своему разнообразию сделавшие бы честь и королевской библиотеке. Вероятно, свежий номер «Таймс» прибыл в Петербург уже сегодня.

Одну из стен занимала карта, вернее, схема Северного полушария — России и прилегающих стран. Именно схема: масштаб был соблюден достаточно вольно, но я уже скоро разглядывал карту не столько критическим, сколько заинтересованным взглядом. Я с особым интересом отметил начертания морей, окружающих Японию, и немного удивился тому, что остров Сахалин, или Карафуто, отделен проливом от материка. Занятно, что на схеме были рисунки, символизировавшие богатства тех или иных областей России — залежи металлов, соли, угля. Увы, ничего нового для себя я не открыл, все эти месторождения давно разведаны.

Любопытно, что не только у меня возникли претензии к карте. Бродяга (так я называл гостя в казакине) подошел к стене, покачал головой, потребовал карандаш и начал рисовать контуры горной цепи южнее озера Байкал. Мистер Макаров уже сообщил, что это сибирский чиновник, любитель естественных наук, не поладивший со своим начальством. До того как проявить интерес к карте, он проявил не меньший интерес к блюду с тарталетками: деликатно взял одну, а затем, с такой же деликатностью, еще четыре штуки.

Карандаш и резинку для исправлений на карте ему преподнес ученик. Как нам уже сообщили, ученики были должны сопровождать нас и в домах, и в парке. Это были подростки лет двенадцати — шестнадцати, в серых куртках простого кроя, но из добротной ткани. Мне стало понятно, что в такой одежде одинаково удобно сидеть за партой и влезть на верхушку дерева во время рекреации.

В такой прекрасный день оставаться в стенах было бы преступлением, тем более мистер Макаров уже сообщил, что в парке еще интереснее, и мы отправились туда. По дороге я задал вопрос, интересовавший меня не меньше устройства винтохода.

— Что касается супруга госпожи Шторм, мистера Орлова, — ответил мистер Макаров, — то уверяю вас, этот тип не меньшая загадка и для меня. Он служил в московской полиции, по линии МВД, но после смерти предыдущего губернатора переселился в столицу. Насколько мне известно, он занят непосредственной сыскной работой, что приводит то к благодарностям, то укорам в его адрес.

Разговор о полицейских делах не получил продолжения: парк оказался гораздо интересней, чем можно было ожидать. Нашим чичероне стал один из учеников, желающий улучшить английский. Я прощал мелкие огрехи, переходя на французский, когда увиденное было особо интересным.

Парк являлся и небольшим ботаническим садом, и зверинцем. Я встретил образцы всех растений, способных выжить в России на открытом грунте. В достаточно удобных вольерах жили звери. Как пояснил ученик Николас, почти все были отобраны дочкой миссис Шторм у нерадивых владельцев за выкуп или угрозу.

— Единственное исключение — Мэри, — заметил Ник перед особо крупным вольером, превышающим размером четыре клетки лондонского зверинца. — Наследник персидского престола принц Аббас прислал Эмме Марковне подарки, чтобы загладить одно давнее недоразумение, и среди них был туранский тигренок.

Мальчик увлеченно продолжал рассказ о тиграх, которые, как оказалось, водятся и в пределах Российской империи. Но тут я услышал неожиданный звук и отвлекся от тигров. По парку были проложены чугунные рельсы, и по ним ехал поезд. Пусть его локомотив был не больше кеба, а на каждой из двух платформ со скамейками могли поместиться лишь четверо пассажиров, эта паровая игрушка действовала.

Поезд остановился невдалеке. Подросток-машинист предложил желающим занять свободные кресла. Я и мистер Макаров оказались среди пассажиров, и через минуту мы подпрыгивали на чугунных рельсах со скоростью, как я предположил, пятнадцать миль в час. До этого мне приходилось ездить на увеселительном поезде, но сегодня мы двигались не по кругу, а извилистым путем, углубляясь во владения миссис Шторм.

Пассажиры первой платформы — студенты Института путей сообщения — спрашивали машиниста, не взорвется ли котел от перегрева. Машинист указал на прибор со стрелкой, но все равно отказать этим людям в мужестве было нельзя. Думаю, смысл этой затеи — убедить высокопоставленных и влиятельных гостей в безопасности железнодорожного сообщения.

Мы проехали мимо огромной оранжереи, потом показались фабричные корпуса. Сделали подобие круга и вернулись к усадьбе через парк. Я разглядел два небольших искусственных острова, на одном из них в изящном павильоне миссис Шторм беседовала с таинственными офицерами.

Глава 5

Первая проблема этого утра относилась к разряду «надо же быть такой дурой!». Спровоцировала конфликт двух хороших людей, и теперь любой выход из него будет плохим.

Последние три года я занялась металлургией: приобрела два завода в знакомой мне Нижегородской губернии и еще три — в Олонецкой, которую по привычке из прежнего мира называла Карелией. Железо — болотно-озерное, далеко не лучшего качества, но работать можно и с такой рудой. Меня соблазнила логистика — водный транспорт. Про Урал я не думала — далеко, не проследить за менеджментом, а мечты заняться Курской магнитной аномалией и рудой самого высокого качества, которую в XX веке станут извлекать карьерным способом, оставались мечтами: без железных дорог к этому региону не подступиться. Начала добывать каменный, вернее бурый, уголь — на берегу Оки.

Карельские заводы выкупила у казны. Два работали со скромным, но стабильным профитом. Сложнее оказалось с третьим, на Волк-озере. Он выглядел наиболее перспективным, поэтому именно туда я направила инженера Шмидта — талантливого юношу, окончившего Горный институт, в те годы именовавшийся Горным кадетским корпусом. После учебы он был направлен на уральские казенные заводы, но не поладил с начальством из-за прогрессивных предложений и ушел в отставку. Узнал обо мне, предложил свои услуги. Первое впечатление подтвердилось: Карл Федорович оказался образован, сообразителен, не стеснялся записывать мои рекомендации и задавать уточняющие вопросы. Был принят в штат и прикомандирован к заводу на Волк-озере с обязанностью наблюдать за соблюдением технологий и правом внедрять технические новинки.

Увы, я почему-то решила, что молодой инженер поладит с управляющим заводом Севастьянычем — умным стариком, способным в полуграмотной корявой записке изложить суть любой проблемы. Бонус — честный, тридцать лет управлял, и ни одного конфликта с приписными крестьянами, теми же крепостными, только вместо барщины у них заводские работы. Новый инженер начал требовать, чтобы они трудились на его проектах, Севастьяныч — чтобы персонал, как и прежде, выплавлял чугун. У обоих начальников было достаточно полномочий, чтобы саботировать деятельность соперника, и никакого шанса самим выйти из клинча. Да еще и люди не понимают, кому подчиняться, не знают, когда их отпустят на личные мужицкие работы, и — вот уж чего не хватало — возможны волнения.

Мой косяк — мне и исправлять. Отправлюсь-ка сама на Волк-озеро, погляжу, решу.

На самом деле, решить можно было бы и дистанционно. Но я сама ухватилась за предлог на неделю вырваться из Новой Славянки. Такие мысли — прокатиться, провериться, сменить обстановку — часто посещают безответственный сильный пол, а вот мы, дамы, считаемся домоседками. Фигушки! Вряд ли сейчас в России есть мужчина, хоть губернатор, хоть глава купецкого дома, что за день принимает десять отчетов, утверждает десять планов и разрешает пятнадцать конфликтов. Да еще испытывает самокат.

Пока же мне следовало не собираться в Карелию, а продолжать сегодняшний трудовой будень, украшенный праздником.

Проще всего оказалось с самокатом. Я вызвала Павлушу, разумеется по домашнему телеграфу, и назначила главным инструктором. Хотела добавить, что он ответственен не только за обучение, но и сохранность домашней обстановки, но не стала, еще воспримет серьезно. Павлуша Волгин, как и большинство моих мальчишек, из такой небогатой семьи, что увидел напольное зеркало лишь в моей усадьбе.

***

Уже скоро пожаловали первые гости, и я опять не удержалась от короткой, но интенсивной ругани. В свой адрес, разумеется. Не сообразила, что Лизонькины именины совпали с приемным днем и сегодня явилась толпа посетителей: кто по бизнесу, кто с последней надеждой, кто из любопытства и пошпионить заодно.

Пришлось выйти к нашему речному парадному входу, встретить.

Один из гостей мне не понравился сразу. Придворный чиновник, фон Бруммель, откровенный соглядатай. Его я на порог не пустила бы, но он мало того, что заявился под чужим именем, так еще и сопровождал иностранца. Надо без обиняков заявить неуважаемому господину, что в моем доме ему больше не бывать, даже если явится как носильщик китайского императора.

Но я почти забыла о нем, едва увидела двух визитеров — великих князей. Николай Павлович и Михаил Павлович решили обмануть вдовствующую императрицу и вместо кареты воспользовались моим винто… буду называть их пароходами, так привычней.

Я приветствовала их на английском. Очередная ошибка — среди гостей оказался англичанин в сопровождении того самого соглядатая, явившегося под фамилией Макаров. Впрочем, такую тайну, как визит царевичей, утаить шансов мало.

— Уважаемая хозяйка, может, мы наконец-то узнаем тайну этого замечательного судна? — спросил Николай Павлович.

Любой другой гость получил бы твердый и непременный отказ. Но будущему царю я открывала технические секреты не то что скрепя сердце, а не скрывая радости. И мы отправились на верфь, таким маршрутом, чтобы никто из прочих визитеров не увязался за нами.

Секрет моих пароходов прост. Еще до изобретения паровой машины начались эксперименты с винтом как с водяным двигателем. И они были неудачны, так как за основу брался длинный Архимедов винт. Согласно конструкторской байке, впервые экспериментальный паровой кораблик обогнал колесный потому, что винт обломился и этот обломок оказался эффективней целого. Ну а когда лопасти стали большими, спор винта и колеса окончился.

Мне ничего ломать не требовалось. Мы с Мишей вспомнили обычные лодочные моторы, нарисовали винты. В очередной раз я уговорила мастеров «заняться глупостью». И чуть не заплясала на плоту с паровым механизмом, когда он резво двинулся по пруду. Потом такой же механизм, только втрое больше, привел в Петербург небольшую барку, и капитаны иностранных судов, гулявшие возле Биржи на Стрелке Васильевского острова, едва не проглотили трубки, увидев кораблик, промчавшийся против течения с непривычной для них скоростью.

Между прочим, легенда про отломанный винт пошла нам на пользу. Я так и сказала великим князьям: длинный винт сломался, малая часть оказалась эффективней, оставалось доработать.

Николай Павлович был в моих владениях уже в третий раз, до этого знакомился с моей малой железной дорогой. Но встречались мы и прежде. Каждый раз, общаясь с будущим царем, еще не уверенным, что он царь, я удивлялась сочетанию двух качеств: искренней технической любознательности и жесткости. Офицерство его недолюбливало и именно поэтому в декабре следующего года будет мечтать об императоре Константине, даже уже осознав, что старший Павлович царствовать не желает.

Михаил Павлович — другая загадка. Младше на два года, более эмоционален, скорей, чем брат, накричит и скорей извинится. Благороден, этого не отнимешь. Например, на Сенатской лицеист Кюхельбекер усердно целил в него из пистолета, и, если бы не прямое заступничество великого князя, однокашник Пушкина был бы шестым висельником. К наукам и чтению вообще прохладен. Однако сейчас делает какие-то заметки в блокноте. Понять бы какие.

На верфи тихо не бывает, и я первая предложила гостям прогуляться по парку.

— Я в прошлый раз не разглядел этот островок, — сказал Николай Павлович.

Намек был понят, и уже скоро лодочник доставил нас на маленький остров посреди пруда и отплыл, оставив нас наедине.

Едва вошли в беседку, Михаил Павлович сказал:

— Мы будем иметь счастье лицезреть вашего достойного супруга этим днем?

Произнесено было с еле уловимым сарказмом, как очень сильные мира сего говорят о людях, лишенных статуса и влияния.

— Не раньше вечера, ваше императорское высочество, — ответила я. — Михаил Федорович занят делом, связанным с поручением министра, по личной просьбе государя.

— Похвально, — вступил в разговор Николай Павлович. — Но в некоторых делах даже и при этом условии рвение нежелательно, и вам, Эмма Марковна, следует понимать такие вещи.

Глава 6

…Существует расхожее выражение: «В учебниках истории об этом не пишут». Как человек, попавший в историю в прямом смысле слова, я могла только пожать плечами: если написать в учебнике обо всем, что было, школьникам не хватит времени на физику и физкультуру.

Впрочем, могли бы писать кратко. Подробней — о тайных политических обществах России начала XIX века, тех же декабристах. И добавить, что существовали и другие организации разной степени секретности, от не особенно законспирированного общества Кавалеров Пробки, члены которого уничтожали свою печень неумеренным употреблением вина, правда скрупулезно соблюдая ими же выдуманные ритуалы. До таинственного свингерского клуба Братьев-свиней, или Frères-сochons.

Едва ли не с самого начала своей новой жизни я заметила полезную вещь: если дело касается какого-то исторического события, то все, что я когда-либо читала или слышала о нем, немедленно встает в моей памяти. Так и здесь. Информация о засекреченном клубе развратников дремала в моей голове, пока супругу не поручили разобраться с крайне деликатной историей.

К генерал-губернатору Михаилу Милорадовичу обратился почтенный руководитель одного из департаментов, чья дочь, так и не ставшая невестой, по очевидным признакам приготовилась стать матерью. Это было полбеды. Беда — что она не могла сообщить шокированным maman и papa, кто же отец.

— Маменька, родненькая, он же был в маске, как и все остальные.

Все же случилось не самое страшное: соитие произошло не на большой дороге, в разбойном лесу, а в особняке, превосходящем изысканной роскошью родительскую усадьбу. Адрес особняка несчастная девица назвать не могла, так как была доставлена в него с набережной Невы в карете, с завязанными глазами. Непосредственным проводником в загадочное общество стала француженка, у которой девица брала уроки игры на арфе. Арфа — инструмент малой мобильности, ученица ездила на дом, а того, что некоторые уроки затягиваются, родители не замечали. Возможно, девица сперва сказала, как и другие дамы: «Mais c’est une cochonnerie» — «это свинарник», ну а ей, как и предшественницам, ответили, что свиньи, как и мы, дети природы.

— Ты не помнишь, чем в реальной истории это закончилось для «детей природы»? – спросил Миша.

— Милорадович запустил в клуб полицейского агента — Ивана Шервуда, сына англичанина-механика, — ответила я, покопавшись в памяти, — он обзавелся списком участников. Ими в основном оказались иностранцы — гувернеры, учителя, коммерсанты средней руки. Их выслали за границу с подпиской, что если еще раз появятся в пределах империи, то сразу поедут в Сибирь. Ну а русского члена с простой фамилией Сидоров — потому я и запомнила — наказали розгами и отправили под Тобольск без всяких подписок. Подробный доклад Шервуда о том, чем занимались свинобратья и свиносестры, был представлен Милорадовичу, передан им царю и лично брошен высочайшей рукой в камин.

— Вот последняя деталь, — невесело вздохнул супруг, — самая достоверная. Если бы в докладе фигурировали лишь педагоги-иностранцы и Сидоров, такой забавный документ еще можно было бы сохранить для истории. Но там должны были быть и другие фамилии… Да, Милорадович мог представить и модерированный вариант, причем из самых благородных побуждений.

Я печально улыбнулась. Михаил Андреевич — отважнейший генерал и благороднейший человек. Мы же все помним, как он своей волей спас Пушкина от более неприятной участи, чем командировка в Черноморский регион: поэт сказал генерал-губернатору, что сжег все крамольные стихи, но, если тот желает, тут же восстановит их по памяти, после чего растроганный Милорадович простил его от имени императора.

Увы, я на горьком примере своего супруга выяснила оборотную сторону подобного вельможного благородства. Неделю Миша собирал сведения, когда его пригласил Федор Глинка, начальник канцелярии при генерал-губернаторе. Мой муж слышал о нем как о герое многих баталий и популярном литераторе, но разговор, увы, был не героико-литературный, а, скорее, чиновный.

— Господин Орлов, — сказал Глинка, — его сиятельство благодарит вас за усердие и просит передать, во-первых, что в дальнейшем он сам наведет ясность в этом несколько… непростом деле, а во-вторых — привет вашей достойной супруге.

— Благодарю, — ответил Михаил Федорович, — однако я не могу отступиться от поручения, доверенного мне министром внутренних дел Ланским по повелению самого государя.

— Господин Орлов, — непринужденно сказал Глинка, — государь в очередном отъезде. Что же касается Василия Сергеевича, то вам беспокоиться незачем: Михаил Андреевич сам сообщит ему о своей просьбе. Если потребуется ваше содействие, вам сообщат.

— Уважаемый Федор Николаевич, — ответил Миша, — прошу меня простить, но я прекращу начатое мною расследование не раньше, чем получу приказ от моего непосредственного начальника.

После этого разговор был недолгим и тупиковым. Глинка явно был приведен в изумление. Почему скромный чиновник МВД не обрадовался тому, что его освободили от разбирательства в очень непростой истории?

— Я понимаю, почему Милорадович решил первым получить полный отчет об этих свиньях, — вздохнул муж. – Он представил, как к нему приходят друзья-генералы, ветераны Бородинской битвы: «Мой сыночек, Жорж или Пьер, попал в очень скверную историю, выручи». Вот он заранее и принял меры, чтобы все сведения проходили через него.

Между тем за эту неделю Миша выяснил, что Клуб свиней — не только общество французов-гувернеров и наивных девиц. Это низшая ступень, первый этаж особняка, на котором проходят оргии в масках. Этажами выше, куда ходят сыновья генералов, творятся вещи куда более интересные. И страшные.

В эти же дни одна из петербургских «мамок» — мадам Лебо — пожаловалась Мише на исчезновение своей девицы. Добродушная толстуха проклинала день и час, когда разрешила благообразному господину арендовать двух своих сотрудниц на ночь. Их увезли в закрытом экипаже и вернули одну.

— Поначалу с нами просто развлекались, — сказала напуганная и израненная девушка, — ну, не совсем просто. Потом какой-то господин говорит: «Одна из вас будет играть в холопку Салтычихи, а другая — в служанку графини Баторы». Машка вспомнила, что барыня Салтычиха слуг секла, кричит: «Я служанка Баторы». Ну, меня саму в темной комнате без окон отхлестал арапником какой-то господин, потом собак спустил, когда у него ничего не получилось, они платье порвали, потом псарь их отозвал. Под утро дали вина с каким-то зельем и обратно повезли. Один господин сунул пятьсот рублей, сказал: «Отдашь хозяйке, это Машкин заработок, она с иностранцем решила из России уехать».

Михаил Федорович допросил девицу, убедился, что она ничего больше рассказать не может. Записал приметы пропавшей подруги, выяснил, что ни одна похожая девица ни водой, ни сушей город не покидала. Правда, и тело пока еще найти не удалось…

Вот в какую историю попал мой супруг. И если его отказаться от расследования просил генерал-губернатор, через секретаря, то меня — царские братья, напрямую. Один, между прочим, неофициальный наследник престола. Высокая, блин, честь…

Глава 7

— Похвально, — вступил в разговор Николай Павлович. — Но в некоторых делах даже и при этом условии рвение нежелательно, и вам, Эмма Марковна, следует понимать такие вещи.

Вот им-то что, братьям-царевичам? С Милорадовичем отношения у них не особо близкие, да и не царское это дело — дублировать сигналы от сановника, несмотря на всю его значимость. Тогда что, личная заинтересованность?

Ох, встал мой Миша на тернистую дорожку, где с каждым шагом все тенистей, и неведомо, какие замаскированные звезды блеснут в совсем уж мрачном конце пути. И самое печальное, мой муженек с этой дорожки не свернет — проверено.

Обо всем этом я подумала и вздохнула. Про себя. А Николаю Павловичу ответила так:

— Ваше императорское высочество, мой муж — человек долга. Он будет выполнять доверенное ему поручение, пока не получит новый, прямой и неукоснительный приказ от начальника. Возможно, это наивное женское мнение, но именно на таком понимании высокого чувства долга зиждется благополучие любой державы и, конечно же, нашей Российской империи!

Ух ты, Эмма Марковна. Разве трубы не заиграли в небесах?! Будто Орлеанская дева перед воинским строем. Не пересолила, часом?

Великие князья переглянулись, уставились на меня, переглянулись опять. Их лица выглядели так, будто передо мной пролистнули богато иллюстрированную книгу. Уважение, гнев, циничное презрение, восхищение и еще пятьдесят оттенков этих эмоций. Желание поучить меня жизни или хотя бы оставить за собой последнее слово. И трезвое понимание, что некоторые циничные поучения не должны исходить из уст царевичей.

Молчание затянулось так, что высоко в небе одна перелетная стая успела сменить другую.

— Госпожа Шторм, — наконец сказал Николай Павлович, — ваше чувство долга, как верноподданной, не воспрепятствует вам позволить присланному мной офицеру зарисовать металлическую сетку, которой вы оплели берега канала, чтобы защитить почву от дождей?

Уф-ф-ф!

***

Конечно же, к некоторому огорчению Михаила Павловича, мы потратили минут пятнадцать на тему, столь интересную его старшему брату: землекопные и строительные работы. Николаю Павловичу нравилось все, что связано с саперным делом: рвы, каналы, фундаменты. Между прочим, именно при нем, еще до воцарения, в русской гвардии появился первый саперный батальон, который стал самой надежной и преданной частью в трагичный декабрьский день 1825 года. Царевич даже поклялся посетить Новую Славянку еще раз, услышав, что на моей верфи строят землечерпательную паровую драгу.

Больше на островке делать было нечего. Я махнула рукой, и к нам направилась лодка. Едва мы вышли на маленькую пристань у аллеи, старший царевич изумленно вгляделся вдаль.

Я сразу поняла на что. От дворца к нам спешила веселая компания: именинница, ее младшие братики, Павлуша Волгин и двое мальчишек, приехавших со взрослыми гостями. Компания группировалась вокруг самоката. Лизонька ехала на нем бодро, а вот когда вскакивал Саша и тем более Леша, то сестра и главный инструктор по самокатам забегали вперед, чтобы подхватить, если ездок не справится. Вдали семенила Павловна — старой няньке было никак не угнаться за двумя колесами и множеством юных ножек. И Павловна, и прочие воспитатели усвоили давно: если младшие братики гуляют в усадьбе с Лизонькой или кем-то из подростков-учеников, то имеют право отрываться от гувернера, и останавливать криком их не следует.

Удивление старшего царевича было понятно. Ему известны четырехколесные экипажи и верховая езда. Но бодро катиться на двух колесах… Пожалуй, если бы Лиза шла на руках, изумление было бы меньше — такому хотя бы учат в цирке.

Именно чтобы так же удивлять их высочеств, я и завела миниатюрную железную дорогу. В прошлый визит Николай Палыч отважился на поездку после того, как на соседнюю платформу привычно заскочила моя дочь. Наверное, и сегодня поразвлекся бы рельсовым аттракционом, чего я искренне желала — пусть убедится лишний раз, что наземные паровые двигатели столь же безопасны, как и водные. Но тут — новое, простенькое и невиданное развлечение.

— Сашка, хватит, дай Алеше прокатиться! Маменька! Ой!

Лизонька, да и вся компания были так увлечены, что в процессе передачи самоката от Саши к Алеше он чуть не въехал в Николая Павловича. Ватага остановилась. Ребята смотрели на моих собеседников, а великие князья — на удивительную каталку.

— Забавно, — наконец произнес старший царевич. — Так для чего же эта механика нужна?

«Детям развлечься, разве не видно?» — хотела ответить я. Но сама задумалась над сутью вопроса.

В эпоху, в которой я жила и в которую уже вжилась, к развлечениям, особенно детским, относились не так, как в моем веке. Простая логика в этом была: если взрослым еще надо от чего-то отдыхать, то детям пока отдыхать не от чего. Им нужно поскорее приготовиться к взрослой жизни. Например, детский бал для девочек — тренировка перед будущими балами, на которых женихи выбирают невест. У мальчиков свои науки. А к чему готовит самокат?

— Ваше превосходительство, — бодро вступил Павлуша, — дозвольте ответить!

Николай Палыч с удивлением взглянул на подростка, но кивнул. Я же в очередной раз отметила эрудированность своих учеников: хоть в кадетах не был, с первого взгляда понял, что мой собеседник в генеральском мундире.

— У рекрутов из внутренних губерний, призванных во флот, иногда наблюдается непереносимость качки. Это новшество поможет научить их удерживать баланс еще на суше и легко выдержать первый шторм.

Николай Палыч опять кивнул, на этот раз явно одобрительно. Я помнила, что позже, на троне, он легко отправит студента в солдаты за эротическую поэму. Но всегда будет хранить имидж справедливого царя. Мальчик обратился по уставу, ответил разумно — с чего гневаться?

— Госпожа Шторм, это же ваше изобретение? — спросил царевич и, не дожидаясь ответа, продолжил: — Испытаю его. Позволь-ка, малый.

И взялся за руль. Лизонька недовольно взглянула на бесцеремонного дядю, но помогла Алеше сойти на аллею.

Николай Палыч оттолкнулся и устремился вперед. Дебют был успешным — видно, царевич успел разглядеть, как катались детишки, и удержался. Потом оттолкнулся еще и еще. Михаил Павлович глядел на него уже с интересом…

Вот, Эмма Марковна, обрадовала человека! Один подарок двум людям. Ведь сейчас не Николай Павлович испытывает незнакомый механизм, а мальчишка Коленька попросил «дай прокатиться». Потому что не было у Коленьки, как и у Мишеньки, стоящего рядом и глядящего с интересом и страхом на катящегося брата, не было у них никакого детства.

В лучшем случае царевич — нечто вроде особо ценного зверька, который и минуты не живет без внимания и контроля, от которого ждут царских жестов, когда он и на ножки не встал, и говорить толком не научился. В худшем, как было с Коленькой и Мишенькой, еще и жесточайший курс подготовки служебного щенка. Я не помнила всю номенклатуру предметов, которые применял генерал Ламздорф в воспитании великих князей, но, кроме розог, там фигурировал и шомпол. Доходило до печальных анекдотов: шестилетний Мишенька разбил стекло и прибежал к няне с просьбой его высечь, зная, что от взрослых мужчин прилетит больней, а так воспитатели хреновы, но хоть справедливы: два раза не накажут.

И такая жизнь похуже, чем у сверстников-кадетов, даже из самых мелких дворян. Пусть их тоже лупят как сидоровых коз, но есть свои мальчишеские игры, тайны, какое-то свободное время. А тут — ритуал на ритуале, с перерывом на битье. Потому-то Николай Павлович — умница, кстати, мгновенно освоил непривычную забаву — и носится по аллее. Как бы еще вернуть детство гостям-принцам? Если пожалуют в ненастье, настолку сделать?

Между тем азарт до добра не довел. Произошла вполне предсказуемая и даже неизбежная катастрофа. На очередном лихом повороте будущий царь не справился с управлением и въехал в куст.

Я помчалась к месту происшествия едва ли не быстрее ребят. Судя по тому, как быстро встал Николай Павлович, с целостью рук и ног было все в порядке. Однако судя по тому, как царевич столь же шустро оказался за кустом, его одежда в порядке не была. Бедняга еще издали отчаянно махал рукой — не приближайтесь, но и без этого я догадывалась, что его генеральские лосины разошлись по шву.

Глава 8

М-да. Ставить столь высокопоставленных лиц в такое неприятное положение мне еще не приходилось. Что же делать-то? Хотя бы остановиться в пяти шагах от куста и глядеть на три стороны света, избегая четвертой…

— И его благородие ребячиться удумали? — донесся голос запыхавшейся Павловны, наконец-то доковылявшей до места происшествия. — Ох, говорила же, до добра не доведет! Порт… простите, ваше благородие, бруки порвались?

Павлуша пробовал уточнить, что это «его превосходительство», но старой нянюшке было не до титульных тонкостей.

— Дуй, пострел, в дом, неси набор игольный да ниточный! Куда, шельмец?! Побьешься! Господи, сладу нет!

Не замечая воркотни, Павлуша подхватил самокат, оттолкнулся и помчался к особняку.

Еще минуту назад царевичи глядели обиженно и гневно, Михаил — с аллеи, Николай — из-за куста, но теперь они смотрели на удалявшегося Павлушу как на невиданный аттракцион.

— Рысь! — возбужденно сказал Михаил Павлович. — Нет, не всякий жеребец такую рысь даст!

Я поняла, что они говорят не о лесной кошке, а об одном из основных кавалерийских аллюров — скорость до 15 километров в час или больше. Понимаю царственных юношей: они впервые в жизни увидели человека, который передвигался столь шустро, не будучи в седле.

— Для курьерской службы хорошо, — заметил из-за куста Николай Павлович. — Дороги, конечно, ровные нужны, ну, в городах это не беда. Важные вести по-прежнему фельдъегерям доверять, а вот что попроще — мальчишек можно использовать, из солдатских детей. И на овес меньше траты.

— Так это летом просто, а ежели наметет? — возразил брат. А я еле сдержала смех, вспомнив споры, памятные по прежней жизни: надо ли делать велодорожки в наших северных городах…

***

Лизонька и компания удалились играть на берег пруда. Павловна приглядывала за ними, а я, тоже повернувшись спиной к кустам, участвовала в дискуссии о курьерской службе. Перешла к телеграфу, принялась доказывать, что его электрическая разновидность рано или поздно вытеснит любую другую — например, оптический телеграф. Как и прежде, приходилось постоянно сдерживаться от смеха или негодования — уж очень наивно-уверенными были аргументы царевичей.

Да столь ли наивными? Оптический телеграф, в первую очередь распространенный в эти дни телеграф Шаппа, понятен в действии и не требует новых производств. А вот электрический телеграф нуждается в создании электропромышленности — нужны особые провода. Пожалуй, лучший аргумент — когда протяну такую линию из Новой Славянки в свою питерскую контору и передам сигнал.

Диспут не закончился, когда примчался Павлуша с большой сумкой. Не прошло и десяти минут, как Павловна, присев на соседнюю скамейку, починила царские брюки.

— Вы, ваше генеральское благородие, отдайте мастеру их перешить, я-то так, на живую нитку прихватила, — оправдывалась старушка.

Между тем от ворот спешил некий придворный чин. Пренебрегая старым анекдотом, что бегущие люди такого ранга вызывают смех или панику, он с ходу поклонился мне, подскочил к великим князьям и стал шептать что-то умоляющим тоном.

— Увы, госпожа Шторм, — с искренним вздохом заметил Николай Павлович, — сегодняшнее наше знакомство с вашими механическими диковинками завершено. В город нас доставит не пироскаф, а карета. Благодарю за прием. Мы много интересного увидели, вы — важное услышали.

Важное услышала… Это, верно, про расследование Михаила Федоровича. Все самокатное веселье будто ветром сдуло.

Между тем Николай Павлович обратился к Павлуше:

— Откуда ты такой, малый не промах?

— Второй год у Эммы Марковны учусь техническому делу, — ответил мальчик и, понимая, что такой информации недостаточно, добавил: — Сын фейерверкера.

— Унтерский сын, значит? — уточнил царевич, а Павлуша смущенно кивнул. — Почему не кантонист? Ладно, чего спрашивать. В Первый кадетский корпус тебя зачислить нелегко станет, да мне посильно. Будешь рад?

— Был бы рад, — твердо ответил Павлуша, — да обещался Эмме Марковне у нее учиться.

— Похвальная верность, — заметил Михаил Павлович, — только вот с каким чином у Эммы Марковны выпустишься?

— Ваши имп… Ваши превосходительства, будьте любезны… — едва не плача проговорил придворный, чуть ли не изображая бег на месте в направлении ворот.

Я тепло простилась с царевичами, будто не получила два холодных душа за пару минут. И проблемы моего упрямого мужа. И проблема всех моих учеников, о которой я старалась не думать… Ладно, все проблемы решались, решатся и эти.

Мы направились домой под аккомпанемент доброго ворчания Павловны. Павлуша как ни в чем не бывало шел в окружении сынишек и юных гостей, показывал Алеше, как можно разогнаться на самокате и как надо тормозить и соскакивать. Лизонька отстала, показала, чтобы отстала и я.

— Маменька, — сказала она, понизив голос, — ты знаешь, что рисовал младший ца… младший гость?

— Нет, милая, — ответила я, мысленно поблагодарив дочку, что она не разоблачила прилюдно инкогнито визитеров, хотя все прекрасно знала.

— Маменька, а почему Алешка третий раз катается подряд?! — крикнул подбежавший Сашка, и дочка замолкла. Видимо, рисунок Михаила Павловича тоже был тайной.

***

Путь до усадьбы был недолог, к тому же меня постоянно отвлекали, и не только дети с самокатом. Из дома явился посыльный с докладом о новых гостях, а из конторы — секретарь с донесением от моего самарского представителя: появилась возможность купить большую партию пшеницы с хорошей скидкой. Ответить следовало поскорее, а значит, и обдумать немедленно.

До ледостава это зерно в Питер не попадет. Следует построить дополнительное зернохранилище в Нижнем и наконец-то приступить к проектированию настоящего элеватора. При нынешнем хранении 10–15 процентов взопреет и будет потеряно. Впрочем, нет — своевременно изъято для спиртового завода.

По карману ли мне эта история? Я в очередной раз провела мысленную финансовую экспресс-ревизию. Сейчас у меня примерно свободный миллион золотом. Возможность увеличить эту сумму, вынимая деньги из запланированных проектов или взяв кредиты, я даже не рассматривала. Значит, по карману. Ну и заодно окинула внутренним взглядом всю свою промышленно-торговую империю.

Как настоящая помещица, начну с продовольствия. Торгую и тем, что произвожу, и тем, чем закупаю. Тем же зерном, например. Все свои усадебные наработки, связанные с хранением урожая, я применила и на складах в Нижнем и Питере. Пришлось повозиться, чтобы пшеница и ячмень оставались сухими и не поеденными мучным хрущаком или зерновой молью. Зато уже года четыре, как мое имя стало брендом. Для трейдеров-германцев «Вейзеншторм» — пшеница моего имени — является товаром, не нуждающимся в сортировке и немедленной обработке; я продаю за границу зерно, а не личинки вредителей.

Консервы сейчас входят в моду, например, тот самый суп, который «прямо на пароходе приехал из Парижа». Насчет пара из-под крышки Хлестаков привирал, но вообще-то он предсказал банки с самоподогревом. Штука простая: двойное дно, негашеная известь, вода. Повернул ключ — поел горячего. Пока что такая новация принесла мне больше славы, чем денег, да и то в узких кругах. Поэтому выпускаю простые мясные консервы, например, для флотских экипажей. Металл дороговат, банки по полпуда.

Увы, я сразу же столкнулась с непростой социальной реальностью. Первая партия консервов была принята без претензий, во второй якобы оказались две дырявые банки. Правда, предъявлять их мне провиантские чиновники не стали, сказав, что выкинули сразу.

— Вот жуки, без фантазии! — возмутился муж, узнав об этом. — Даже не додумались соврать, что банки вздулись!

Пришлось вспомнить, как в мое время производители обхаживают мерчандайзеров, и провиантский «жук» получил от меня корзину с моими уникальными настойками, зефирками, чаем и консервную банку с икрой.

— Вот благолепие какое, — передали мне реакцию негодника. — От другого желал бы барашка в бумажке, а от госпожи Эммы Марковны — только деликатные плоды ее трудов.

С икрой в банках наметилась другая проблема, психологическая. Когда икру продают бочонком, купчина всегда велит открыть крышку, попробует сверху, да еще, засучив рукав, запустит в середину свою немозолистую пятерню, чтобы оттуда взять пробу. Поэтому икру я консервировала в емкости по два фунта, чтобы одну банку из партии мог открыть и попробовать приемщик. А потом додумалась до стеклянных банок — пусть товар будет нагляден. Впрочем, к тому времени на меня работала и репутация.

Не оставляла я и ароматные чаи, и кондитерские изделия. Увы, надежды первого года оправдались лишь наполовину. Да, я вмешалась своей нежной ручкой в мировую историю: теперь сладкую вату продают на ярмарках от Бергена до Буэнос-Айреса, а зефирками на Пасху украшают куличи и кексы даже бедняки. Но всемирной монополисткой я стала не больше, чем Пончик, научивший лунатиков солить пищу. Да и с доходами от привилегий и патентов вышло туго. В некоторых странах, например Британии, суды признавали, что тамошние негоцианты изобрели эти же товары раньше меня, а в других обходились и без юридической щепетильности. Некоторые вкусности, внедренные мною, уже стали поступать в Россию из Франции, с легендой, что их впервые подали за столом Людовика-незнамо-какого.

Увы, несть пророка в отечестве своем. Поэтому моя кондитерка и пахучий чай держались лишь на личном бренде: в отличие от залежалых французских зефирок, я качество гарантировала. Мой товарный знак — буквы EOSt, Эмма Орлова-Шторм, и нарисованная сверху голубка, в честь имения, — был известен от Архангельска до Каира и от Нерчинска до Нью-Йорка.

Ну и шоколад, конечно же, шоколад! Куда без него. Но об этом позже и подробнее, больно занятная вышла с ним история.

Кроме продовольствия, было много всего прочего. Но за этими размышлениями я уже дошла до особняка. Пора из промышленницы и финансистки превращаться в хлебосольную феодальную хозяйку. Что, кстати, очень и очень непросто.

Глава 9

Рассуждая о своей коммерческой империи — чего прибедняться, не такой и маленькой, — я постоянно вспоминала анекдот про интервью миллиардера.

— В детстве я купил десять яблок за доллар и продал в розницу, заработал два доллара. Потом я купил двадцать яблок и продал за четыре доллара. Потом…

— Вы купили сорок яблок?

— Нет, умер дядя-миллионер и оставил мне наследство, а потом я стал миллиардером.

Вот уж не знала, что стану героиней этого анекдота, когда перенесусь в XIX столетие. Около года я выживала, что-то зарабатывала, тотчас же тратила, вернее, вкладывала в новые производственные проекты. Маленькой Лизоньке купила попугая на ярмарке… пожалуй, единственный предмет роскоши. А потом получила наследство от дальнего родственника первого мужа.

Наследство далось с борьбой и волнениями — оказалось, что именно с ним была связана вся криминальная паутина, что свивалась вокруг меня едва ли не со второго месяца моего пребывания в скромной усадьбе Голубки. Из-за него я пережила самые страшные дни новой жизни. Зато награда оказалась и большой, и разнообразной: и деньги в банке, и владения в разных губерниях, и особняк в Москве, счастливо уцелевший в пожаре 1812 года. Все мои нынешние заводы-пароходы, проекты элеваторов-экскаваторов — отсюда.

Однако наследство оказалось с социально-родственным обременением. Пока я была мелкой помещицей, мне приходилось терпеть визиты таких же соседей-помещиков, чуть скромней или чуть богаче. Когда же богатство сделало меня дамой высшего света, пришлось вести светскую жизнь. Муха-Цокотуха, купившая самовар, могла бы и не звать гостей — сами бы явились букашки-таракашки.

Впрочем, я, еще не вступив в большое наследство, пришла к выводу, что светской жизнью пренебрегать не следует. Во-первых, такое общение идеально для знакомств и контактов. Можно обзавестись коммерческой агентурой, которая вовремя узнает, что такой-то князь разорился и готов поскорее продать полотняный завод, но иногда полезно подтвердить эти данные в светской болтовне. И уж точно не всякий агент вызнает, что казенные чугунолитейные заводы в Олонецкой губернии работают в убыток, поэтому правительство будет радо продать парочку из них.

Во-вторых, что еще важнее, социальная репутация. Без нее от любых серьезных проектов, связанных с взаимодействием с высшей властью, придется отказаться. Я знала, что за первый год стяжала репутацию чудачки, сумасбродки, оригиналки, а получив наследство — еще и выскочки. От существительных никуда не деться, но можно позаботиться о прилагательных. Стать интересной чудачкой, учтивой и гостеприимной сумасбродкой, доброй, приветливой и щедрой выскочкой.

Правда, и в моем гостеприимстве были свои чудачества. Так, еще в Москве я отказалась от двух важнейших составляющих тогдашнего модного светского вечера: балов и карт. Бал — история очень дорогая, да и конфликтогенная, вплоть до обмороков и дуэлей. По этой же причине в доме не водилось карт — шулера-аристократа без скандала не выставишь, проще лишить его смысла переступать порог. Да и проигравшиеся бедолаги чаще вспоминали не того, в чей карман перешли последние мятые ассигнации и долговые расписки, а того, в чьем доме произошла эта неприятность.

Поэтому из игр — шашки, шахматы, нарды, бильярд. Тоже не без азарта, но хотя бы без карточной репутации. Еще в Москве я сделала простейшую настолку для Лизоньки — приложение к урокам географии о путешествии Марко Поло из Венеции в Китай. Игровую карту рисовали вместе: на этом квадрате — ограблен разбойниками, там — продал товар с выгодой и так далее. Пару раз при гостях в «Марко Поло» играли дети, потом взрослые стали подсаживаться, потом — вытеснять детей. А однажды игру кто-то похитил, у меня же при переезде в Петербург так и не хватило времени ее возобновить.

Гостей полагается угощать. Вот в этом я постаралась. У меня были неплохие наработки еще со времен Голубков, и тогда же сложились принципы праздничного меню. Блюда должны быть не роскошны, легки и оригинальны. Механические миксеры и мясорубки в помощь. Плюс множество фуршетных хитростей — шпажки, канапе и тому подобное.

Причем вкусно приготовить — половина дела. Еще надо правильно назвать. Например, беру обычную свеклу с некоторым количеством вспомогательных овощей, орехов и приправ. Betteraves à la polonaise — «свекла по-польски» — на самом деле обычная свекольная икра, ну, конечно, с набором пряных трав и оформленная под разных зверушек. Pâté de betterave aux noix — свекольный паштет с орехами, или пхали из свеклы, хорошо помню по прежней жизни.

Кстати, наполовину вегетарианское меню работает и на мою религиозную репутацию. Спросите, почему столько великопостных блюд? Я всегда жду к столу боголюбивых чернецов и черниц из самых знаменитых обителей с самыми строгими обетами. Из уважения к хозяйке они дадут себе послабление на елей — постное масло, но не угощать же их скоромным?

Между прочим, хотя иные гости и посмеивались, что от моих угощений можно замычать и заблеять, очень часто они тянулись именно к вегетарианским вкусностям. Просили положить побольше navets cuits dans la grille — репы с гриля. Вот уж действительно проще пареной репы, только с непривычным соусом à la japonaise — соусом терияки, созданным мною путем долгих кухонных экспериментов. Еще присылали ко мне поваров с просьбой поделиться рецептами особо запомнившихся блюд. Я уже начала изготавливать кухонную посуду на продажу, а так же простенькую механическую утварь - те же миксеры. Похоже, пора продавать заодно и кулинарный дайджест.

Иногда большая гостиная становилась литературно-музыкальным салоном. Пригласить хорошего пианиста проще, чем обеспечить оркестр на бал. Поэты читали стихи, например пожаловал Крылов, не в последнюю очередь привлеченный моей кухней. А вот с Пушкиным пока что встретиться не удалось — он из своей затянувшейся южной командировки был сослан в Михайловское. Пожалуй, самое мягкое наказание для дворянина.… впрочем, как сказать. Я сама не очень-то хотела быть запертой в Голубках, да еще под полицейским надзором.

Из других знаменитостей бывал у меня первый русский поэт-романтик Жуковский, еще не знавший, что ему предстоит стать воспитателем сына Николая Павловича, будущего Александра II. Был писатель-сентименталист, автор «Бедной Лизы» и главный популяризатор русской истории, — Карамзин. Этих знаменитых гостей я немножко просветила — с Жуковским, переводчиком шотландских баллад, говорила о средневековой Шотландии, чуть спорила с модным Вальтером Скоттом, а с Карамзиным обсуждали древние летописи, и я искренне соглашалась с ним, что в эти времена нет ни одного литератора, способного по своим талантам и филологическим знаниям выпустить литературную мистификацию «Слово о полку Игореве».

С литературно одаренными царедворцами было легко. Сложнее оказалось с царедворцами иных талантов.

Глава 10

Еще дольше я беседовала со Сперанским — самым статусным либералом эпохи, бывшим некоторое время вторым лицом в государстве, а потом — ссыльным чиновником. Свое влияние он утратил, но не ум. Не поэтому ли встреча оказалась самой непростой и напоминала интервью, в котором репортером был гость. Причем больше половины вопросов касались не перспективности пароходного сообщения и не качества добываемых руд, а достаточно непростых, даже скользких тем. Например, правовых институтов страны: выгодно ли промышленнику крепостное право, когда крестьяне приписаны к заводам? Что лучше для коммерсанта: точные, выверенные законы или правовая неопределенность, позволяющая добиваться преференций у местных властей? При этом помня, что те же самые преференции в любой момент может получить конкурент. И даже: имеют ли подданные право создавать запретные тайные общества, если они лишены возможности предъявлять требования правителю в явочном порядке.

— Помилуйте, Михаил Михайлович, — в очередной раз улыбнулась я, — разве такие деликатные материи можно обсуждать со слабым полом?

— Все так, но ведь ваша принадлежность к прекрасному полу не препятствует разговору о российской колонизации северо-западной Америки и возможном отчуждении земли для постройки железной дороги в пригороде столицы, — почти без улыбки ответил Сперанский.

— Все так. Но кому, как не вам, Михаил Михайлович, знать, что обсуждение вопросов, касающихся общественно-государственных новшеств, а не промышленно-транспортных, способно привести в края не очень-то и близкие.

И еле заметно кивнула в сторону настенной карты, указывая на Сибирь. Где собеседнику довелось побывать, и хоть в статусе генерал-губернатора, он несомненно предпочел бы заниматься реформаторской деятельностью по западную сторону Урала.

— Не перестаю удивляться вам, Эмма Марковна, — на этот раз улыбнулся Сперанский. И дальше избегал щекотливых вопросов.

А мне захотелось задать совсем уж безумный вопрос: «Вы из какого года?» Вдруг он тоже попаданец — частая ситуация в фантастических романах. Впрочем, учитывая биографию, насовершал ошибок, попаданцу несвойственных, так что оставим такую экзотическую версию. Но выжал он меня этим разговором изрядно. Будто допрашивал с какой-то тайной целью.

Зато с другим Михаилом — Михаилом Андреевичем Милорадовичем — было проще и скучнее. Похоже, он не поверил, что мои праздники — без танцев и карт. Потому вел себя как недалекий мальчишка, еле высидевший первый акт в театре и узнавший в антракте, что буфет закрыт. Тем более малую железную дорогу я еще не запустила. Наговорил мне комплиментов да и отбыл, слегка расстроенный и ничему не удивившийся.

Есть в России еще один сановник, не просто туз во властной колоде, а, пожалуй, козырный — Аракчеев. Мы с Мишей обсуждали, пригласить его или нет, и все же не решились, хотя, скорее всего, в отличие от Милорадовича, царский фаворит нашел бы немало интересного в моих мастерских и цехах. Аракчеев, генерал от артиллерии, реформировал этот род войск серьезней, чем любой, самый прогрессивный министр, причем не только структуру и управление, но также орудийные прицелы и системы наводки. Так что русские пушки в 1812 году были, пожалуй, лучше наполеоновских.

Но с той поры он стал ответственным за военные поселения и стяжал на этой работе чудовищную репутацию: деревни заселил солдатами, а самих сельских жителей обязал жить по военно-сектантскому регламенту, вплоть до изб-коммуналок на четыре семьи, с ежемесячным обеденным меню, расписанным по дням, и обязанностей бабам рожать по ребенку в год. Потому-то Аракчеев стал героем самых чудовищных слухов и злых эпиграмм. Пригласишь такого — многие другие гости не придут ни в этот день, ни в следующий.

— Миша, это правда, что он велел на всей подвластной территории повесить кошек, чтобы не охотились на певчих птиц? — однажды спросила я.

Муж подошел к вопросу обстоятельно и через неделю выяснил.

— Нет, только велел держать на привязи и спускать ночью ловить мышей. Не надо его приглашать, Мушка. Я ему скажу, что котиков обижать — грех.

Я спорить не стала, и Аракчеева мы так и не позвали, да и он, скорее всего, не нашел бы времени.

Вот такие у меня статусные гости. По-своему они полезны, по-своему проблемны. Высокую персону необходимо принимать по высшему классу. Спасибо царевичам, всегда приезжавшим инкогнито. Явись они под своим именем, пришлось бы оказывать царские почести, без кавычек.

Что же касается гостей, относящихся к социально-родственному обременению, то тут имелись другие проблемы.

Во-первых, родственников оказалось больше, чем я ожидала. В этом не было ничего странного. Пока жила в Голубках, я чем-то напоминала гоголевскую Коробочку, к которой если и заглянут, то соседи да еще столичный мошенник (что со мной и случилось). Уже в Москве ко мне потянулись многочисленные Салтыковы. А моего мужа принялись прощупывать Орловы, правда с подозрительной настороженностью: не относится ли он к самой знаменитой ветви этой дворянской фамилии, что возвела на престол Екатерину II. Выяснили, что мы не претендуем на преференции, связанные с этим славным-бесславным именем, и отстали.

А так гостей-родственников хватало. «Родство сумей счесть да воздай ему честь» — эту поговорку я слышала и прежде и относилась к ней как к исторической экзотике. Но попала в эту экзотику и поняла смысл поговорки: не просто знай всю родню, еще сумей выстроить ее иерархию и воздавай честь в зависимости от близости, возраста, чиновного статуса. Сообразила, что в феодальную старину мальчишки-аристократы в замках не только учились биться на мечах и засаживать в мишень первой стрелой, но еще больше времени тратили на изучение гербов и чтение родословных, с запоминанием, кто обладатель какого герба и кем приходится другому благородному родичу. Небось от такой занудной науки мечтали сбежать в лес, к разбойникам.

Мне сбежать было некуда. Поэтому пришлось отрывать время от коммерции и Лизоньки, выясняя, в каких отношениях та или иная тетя находилась с таким-то дядюшкой и не будет ли преизрядным моветоном не пригласить какого-нибудь из них. Ничего, разобралась.

Во-вторых, есть другие родственники. Все, кто учился в советской школе или читал русскую классику, хоть раз да сталкивались с такими словами, как «приживалка» или «бедный родственник».

Сталкивалась и я. Но пока не оказалась в девятнадцатом веке, и представить себе не могла масштаб этого явления. Дело в том, что, несмотря на весьма лояльную к дворянам политику российского государства, некоторые… скажем честно, весьма многие товарищи умудрялись промотаться в пух и прах. И частенько это случалось ко времени, когда молодость уже прощально помахала ручкой, забрав с собой в качестве багажа здоровье и прежних друзей.

Чаще, конечно, проматывали свои состояния мужчины. Миша однажды восхитился знакомым словом «моторыга»: в свое-то время так называли трактора и военную технику, а в те времена — мотов.

У женщины, если она шла замуж, имея солидное приданое, была хоть какая-то страховка. В отличие от Западной Европы, в России она оставалась хозяйкой своих капиталов и имений. Но! Могла добровольно передать их мужу в управление, могла просто без конца оплачивать из собственного кармана долги гуляки. Результат один: гуляка помер, а горемычная вдовушка пошла по родственным адресам с известной присказкой: подайте водички, а то так есть хочется, что переночевать негде!

Водичку и еду я подавала, а вот насчет ночевки нашла достаточно действенный выход. Есть множество женских монастырей, при которых старушке можно жить, даже не принимая монашеского обета. Свой домик выстроить на земле обители. Понятно, такой вариант для обеспеченных. Но и для бедной престарелой тетушки найдется келья в ограде монастыря, чтоб тепленько и уютненько. А за хорошее отношение, кроме скромного денежного вклада, надо презентовать игуменье мою фирменную корзину со сластями. Тут простенькая психология-физиология — если человек системно воздерживается от белковой пищи, то хорошо разбирается в сладостях. В Москве я даже держала одну тетушку с неофициальным названием «монастырский агент» — пристраивать потенциальных приживалок по обителям.

А еще я помогала бедным родственникам тем, что не позволяла им обеднеть, и иногда очень эффективно.

Глава 11

Однажды ко мне обратилась вдовая тетушка, уже не помню, какой степени родства.

— Эмма Марковна, голубушка, я уж не знаю, как быть, хоть фамильное серебро закладывай.

Богатенькая Буратинка, да еще и скоробогатенькая, как я, должна была не оскорблять гостью уточняющими вопросами. Но я деликатности не проявила и стала выспрашивать: что за финансовая беда стряслась?

Оказалось, что ее сын, недавно выпущенный в офицеры, пустился во все тяжкие. Напивался, играл, конечно же проигрывался. Матушка получала неплохой оброк из поместья в Ярославской губернии, но, конечно, перманентную течь в семейном бюджете он заткнуть бы не смог.

Я сразу смекнула, что речь пойдет не столько о разовом одолжении, сколько о постоянных траншах, мы же все в ответе за тех, кого приручили. Но, кроме приручения, существует еще и дрессировка. Поэтому я проявила заботливую твердость.

— Вот что, милая моя, серебро заложить придется, но если согласишься со мной, то его скоро выкупишь, а сынок твоему сердечку досаждать не будет.

Не то чтобы родство было очень близким, но я уже привыкла к обычаям века: если человек богаче, знатней, вообще ресурсней, то легко переходит на «ты».

Гостья спорить не стала и приняла мою помощь: двух дюжих сотрудников из ведомства Миши, явившихся в ее скромный дом на следующее утро. Безусого юного гуляку, вернувшегося в тот же час, ждали протрезвительные процедуры, в равной мере неприятные и полезные. Держиморды, поднаторевшие в обращении с выпивохами, были вежливы, но неумолимы: «Вашбродие, выпейте-ка кружку… до дна, вам же сказано! Допили? Будьте любезны блевануть». Когда же мечтательно-бессознательное состояние бедолаги перешло в огорченно-осознанное, за дело взялась матушка: полицейские держали, а она плакала, но без пощады секла сынка заранее заготовленными розгами.

И помогло! Юный поручик пролежал до вечера в своей комнате, потом извинился перед матерью, оставил вино и карты, начал выслуживать чины. Матушка с первого оброка выкупила серебро и жила, не зная горя.

К счастью, случаев подобного вмешательства было не так и много. А в Питере бедной родни практически не оказалось. Кроме родителей мужа, которого я-то и в глаза не видела. Но посетила стариков еще во время первого визита в Северную столицу, в 1818 году. Одарила, соврала ради их душевного спокойствия, что вышла замуж лишь спустя три года после даты смерти супруга.

Быть вдовой в то время — еще тот ритуал. Первый год — строго черная шерсть и креп, на второй позволительны шелк и кружева, естественно тоже черные, на третий же на платье можно накинуть серебряную сетку, но никак не золотую. Из парфюмерии — только одеколон, оделаванд и прочие столь же простые пахучие настойки. Если же, предположим, помолвка невесты была до смерти отца, то подвенечное платье и даже все приданое должно быть лиловым.

В провинциальных Голубках, где я оказалась, на такие тонкости особого внимания не обращали, а уже в Москве я скоро научилась различать с первого взгляда, который год вдовствует гостья и не собирается ли замуж.

— Мишенька, — как-то раз сказала я супругу, — изволь избегать вредных привычек и вовремя потреблять все прописанные пилюли, а то эта черная шерсть мне не к лицу.

— Так поезжай в Европу и избегай там русских гостин… ой!

Разговор шел в мастерской, я огрела дражайшего штативом, уж не помню, от какого прибора. Как всегда, один раз. От второго удара он уклонился, обнял меня и расцеловал.

Родители мужа навестили меня в Новой Славянке, но лишь единожды — пароходом плыть побоялись, а дорогу сочли слишком долгой. Сегодня в гостях была совсем уж дальняя родня и просто столичные знакомые; учитывая повод — почти половина с детьми.

Потанцевать и покартежничать здесь не выйдет. Зато можно вкусно пообедать и познакомиться с разными интересными новинками. Недаром острословы обзывают мою усадьбу «паноптикум с угощением».

Пусть смеются. Осадок у большинства — позитивный, и мне приходится не зазывать гостей, а отсеивать.

***

Гости доели десерт. В программе был кофе и послеобеденное общение. Что же касается курения, то для него — отдельная комната, удобная, но все же не столь интересная, как остальные помещения.

Я спланировала обеденную залу так, чтобы гости могли беседовать и развлекаться, минимально надоедая друг другу и отгораживаясь от чужих разговоров. С недавних пор одним из средств развлечения стали книги, отпечатанные с литографическими цветными иллюстрациями. Здесь я обогнала время всего на полшажка, но все же опередила Европу. Пока выпустила лишь две книги — иллюстрированные басни Крылова и атлас с картами основных стран мира. Пока готовили макет, с трудом сдержала искушение избавить карту Африки от белых пятен. Независимые страны появятся там через сто лет с лишком, а дарить Англии и Франции еще не завоеванные ими колонии не хотелось.

Конечно же, большинство гостей не прельстились книгами, а занимались обычным салонным развлечением — светской болтовней. Ее сегодняшней генеральной темой стал подарок имениннице.

— Для барышни в ее годах к такой странной забаве необходимо пристроить длинную галерею.

— Для защиты от дождей, Ангелина Петровна?

— Что вы, Варвара Сергеевна, дождь — ладно. А если ветер поднимется? Вы представили судьбу платья барышни? Простите, но получится колокольчик наоборот. И добро бы гуляла с горничной и компаньонками, а если рядом будут мальчики-ровесники и даже дворовые мальчишки?

Вот они о чем волнуются. Между прочим, Лизонька, как примерная героиня дня, оставила забавы и чинно сидела в зале, за особым детским столиком, в окружении таких же юных гостей. Инструктор Павлуша ушел в механическую лабораторию, а самокат смирно стоял при дверях, дожидаясь своего часа.

Я продолжила обход зала, задерживаясь и возле гостей, прибывших на пароходе со своими коммерческими интересами или увидевших во мне последнюю надежду. И возле гостей, пожаловавших в экипажах, знакомых и родни. Останавливалась, беседовала, иногда принимала решения.

Улыбнулась, проходя мимо графини Энгельгардт. Эта своенравная вдовушка была известна всему светскому свету, в первую очередь — отменным злоязычием. Не щадила никого; мне по первому времени доставалось тоже: что-то вроде — и она не Салтыкова, и муж не настоящий Орлов, и выскочили чертики из непонятной табакерки.

Однако, кроме злого языка, у человека во рту есть зубы, и они портятся от неумеренного потребления сладкого. Пропавшие зубы следует удалять. Вот только пожилая графиня, едва услышав и про хирурга-стоматолога, и про обычного цирюльника, становилась маленькой боязливой девочкой. Постоянно пила аптечные лекарства и отвары от знахарок, а несколько умельцев в прямом смысле слова заговаривать зубы толкались локтями у нее в приемной — конкурировали.

Увы, проблему это не решало. И как-то раз графиня обратилась ко мне через своего дворецкого.

— Эмма Марковна, это верно, что вы знаете оператора, способного провести манипуляцию с зубами без боли?

Я ответила, что знаю. Неделю спустя госпожа Энгельгардт решительно, хоть и не без боязни, погрузилась в наркоз, а когда проснулась, четыре самых одиозных зуба были удалены. Прежде она была простой злоязычницей, теперь — весьма шепелявой, но ко мне, конечно же, подобрела.

Вот и опять, увидев меня, улыбнулась в ответ, показав оставшиеся зубы. И тут обернулась ее собеседница.

— Эмма Марковна, здравствуйте! Есть ли в мире справедливость?!

«Если и есть, то не для всех», — хотела я ответить какой-нибудь банальностью, но зачем?

А вот просто пройти, увы, не пройдешь. Вера Ивановна Салтыкова все же родня. Придется остановиться и выслушать.

— Мой супруг служит верой и правдой, все по одному департаменту. И уже седьмой год без повышения! Были нарекания, но по выводам комиссии Сержа признали невиновным. Как же так можно человека держать в немилости?

Я вздохнула, ища слова утешения. Да надо ли утешать? Люди богатые, знатные. Но без чинов ты никто. Ох как прав великий князь, спросив Павлушу, в каком чине он будет выпущен из моей школы.

— Вера Ивановна, ш чего вам горевать, — сказала графиня Энгельгардт. — Шлышала я, один чиновник вот таким манером к государю подольштился: пишьмо передал, а там не прошто прошение — штих:

Вшемилостивый император, Аз коллежшкий региштратор. Повели, чтоб твоя тварь Был коллежшкий шекретарь.

Алекшандр Павлович улыбнуться ижволили и режолюцию вынешли: «Быть по шему».

— Что вы, Анна Федоровна, — скорее горестно, чем сердито возразила осторожная Вера Ивановна. — Как же моему Сержу себя тварью назвать? Он и так в грусти от начальственной немилости…

Я было обрадовалась, что графиня Энгельгардт замкнула на себя докучную гостью. Но тут раздался грохот и звон.

Глава 12

Что грохнуло, я поняла сразу, едва взглянув на дверь. Самоката там не было. Похоже, кто-то из юных гостей проявил самостоятельность, себе на беду.

Размер беды следовало оценить, и как можно скорее. Этим занялась едва ли не половина гостей и вся прислуга — поспешили к дверям. Так что на месте происшествия я оказалась не первой, и пришлось раздвигать толпу.

Предположение подтвердилось: высокое зеркало, встречавшее гостей на площадке между первым и вторым этажом, превратилось в кучу осколков, среди которых валялся самокат и сидел мальчишка, ровесник Лизоньки. Зрители оставались зрителями, кроме одной дамы, объятой не столько страхом за ребенка, сколько гневом.

— Да как ты посмел баловать, когда за столом сидеть положено?! Стекло дорогое разбил, одежду попортил, сам окровавился!

— Простите, маменька, — лепетал плачущий мальчик, — меня дядя подучил! Сказал: «Тебе кататься не давали, а сейчас можешь. Съезжай по ступенькам, только тормозиться не забывай».

Мгновенно, за одну секунду, я реконструировала ситуацию. Когда возвращались от пруда, этот мальчик — вспомнила имя: Феденька Апраксин, боковая ветвь знаменитого рода, — так вот, Феденька глядел жадными глазами на самокат, но не решался попросить покататься, робкий паренек по воспитанию. Когда же самокат остался без присмотра, решил им воспользоваться. И, похоже, не сам решил — подсказал некий дядя.

Этот детектив был важней для меня, чем для бедного Федюши, пытавшегося отвести педагогическую грозу. Но в такой ситуации увлечься следствием было бы аморально.

— Лизавета Николаевна, — вот ведь счастье, и имя матери вспомнила, — Федя уже наказан — и напугался, и поранился. Слава богу, ребенок жив-здоров, только слегка поцарапан. Давайте-ка займемся сейчас его лечением. Зеркало — это вещь, нам ребенок дороже, верно?

Я говорила уверенно и спокойно, так как едва ли не с первого взгляда поняла: хотя детская курточка порезана, а на лбу, руках и щеках кровь, ни одной глубокой или опасной раны мальчик не получил.

Лизавета Николаевна перестала бранить сынишку, зато осыпала меня извинениями, переводя вину на себя: как она недоглядела, как плохо воспитала сына, что он посмел отойти от матери не спросясь.

А я еле подавила печальный вздох. Пароходы, железная дорога, миксеры, операции под наркозом… Все это изобрести не так и трудно. Труднее изменить отношение к людям. Даже не к крепостным, не к дворовым Глашкам и Гришкам. Хотя бы к собственным детям. Чтобы думали не о том, какой урон нанес ребенок-гость богатой хозяйке, а о состоянии самого ребенка, если не психологическом, то хотя бы физическом.

Слышала я, как в недавние времена богатый вельможа позвал родню, и равную ему, и бедную. Взрослые обедали, дети гуляли в саду, и было им приказано ничего не трогать. Один мальчик нарвал букет, видимо маменьке. Дядя увидел и спокойно сказал: «Помнишь мой запрет? Сорвал цветы — так теперь их съешь». Кто-то из гостей предположил, что могут быть и ядовитые, но когда такие резоны влияли на самодуров? Несчастному ребенку пришлось съесть каждый цветок, хоть его и вытошнило, а потом он долго болел. И те, кто пересказывал эту мерзкую историю, хозяина одобряли: так и надо, раз обещал — не переменяй слово.

И как, кому такие нравы исправлять? Мне, кому еще. Лишний раз показать этим людям, что ребенок важнее зеркала.

Конечно, обо всем этом я думала на ходу. Федю Апраксина отвели в ближайшую гостиную. Лиза проявила самостоятельность — принесла короб с медикаментами. Следом потянулась толпа зрителей, включая прислугу и учеников моего училища, не присутствовавших на обеде. Среди них, кстати, мелькнул Степа — молочный брат Лизоньки. Последний год-два он был с дочкой если не в ссоре, то в неладах. Смешно — похоже, ревновал к другим мальчишкам, особенно к Павлуше. Потому-то даже сегодня демонстративно не стал отпрашиваться с занятий, хотя Лизонька его и приглашала.

Вот и сейчас посмотрел из-за дверей, убедился, что с Лизой все в порядке. И протолкался через толпу обратно.

Ладно, потом займусь этой детской психологией с дружбой и ревностью. Сейчас главное — Федя.

Я сразу поняла, что раздевать ребенка полностью не надо: брюки не порезаны, так что ноги в порядке. Но разоблачиться до пояса ему пришлось, несмотря на новую серию смущений-извинений маменьки, мол, так плохо, так не принято. Тут уж я на правах хозяйки повысила голос, чтобы донести не столько до Лизаветы Николаевны, сколько до зрителей, столпившихся в дверях: плохо — это когда в теле ребенка застрянет осколок, его обнаружат с запозданием и рана загноится.

— Ох, баловник бедненький, — заохала Павловна, не слишком вежливо растолкавшая благородных зевак и ставшая моей ассистенткой вместо дочери, которая деликатно отвернулась. Все же «санитары мы с Тамарой» — это XX век, эпоха модернизации, когда уже сложился институт сестер милосердия. Пока что не будем уж так смущать столичную элиту, ей хватило созерцания девчонки, что каталась на доске с двумя колесами. Кстати, следом, хвостиком, неслись только мальчишки — юные барышни к самокату приблизиться не решились.

Мысли неслись в голове ласточками, а мы с Павловной занимались делом. Извлекли несколько осколков из ранок, убедились, что ни один не остался. Для обработки я использовала и йод, и зеленку. В результате лицо Феди приобрело облик импрессионистского полотна. Из-за йода пациент слегка охал и ойкал, а Павловна ворчала:

— Больно, да? Не озоровал бы, да и не болело бы!

Я не возражала против такой причинно-следственной связи, но сказала Лизавете Николаевне:

— Пока ребенок не поправился, нельзя его наказывать. Даже ругать не надо, пока пятнышки не сойдут!

Маменька слегка напугалась, а я понадеялась, что своей хитростью избавила Федю от последующих неприятностей. Ведь, даже судя по шепоту зевак из-за двери, они больше обсуждали ценность уничтоженного зеркала, чем травмы юного самокатчика.

Увидев, что первая помощь оказана успешно, Павловна обратилась к зрителям:

— А вы чего рты раззявили? Кто посуду убирать будет, кто за домом смотреть?!

Адресовалось это, конечно, слугам. Но и кое-кто из господ решил, что настала пора вернуться в гостиную.

Оставался еще один важный вопрос. Увы, прояснить его я не смогла. Сквозь поредевшую толпу пробилась кухарка Маша.

— Вот горе-то, — быстро произнесла она, поглядев на зелено-коричневого Феденьку, и быстро сказала: — Эмма Марковна, беда случилась! Простите за недогляд!

— Что еще стряслось, милая? — вздохнула я и шагнула в сторону. Что за еще одна беда посетила мой дом? Кто-то из прислуги облился кипящим маслом, порезался ножом?

— Вы, Эмма Марковна, повелели щеколад из синего шкапа вынуть, который в брусочки завернут, а я смотрю — в ларе восьми свертков недостает, — тихо произнесла Маша, едва мы отошли от Феди и маменьки.

Я выдохнула и в ускоренном режиме произнесла привычную уже за десять лет благодарственную молитву. Хоть тут все живы и целы.

— Маша, шоколад, должно быть, взяла Глафира. Почему не обратилась, когда гости уйдут?

— Эмма Марковна, — потупила очи Маша, — вы же сами всегда говорите: если горе-беда, надо немедля сообщать.

Сказала не то чтобы с укором, но с явной печалью: вы же правило установили, я ему последовала, и вот…

— Благодарствую, милая, — произнесла я, — найдется шоколад. А теперь ступай.

После чего обернулась к Феденьке и маменьке, чтобы узнать наконец-то, что за дядя попросил ребенка скатиться на самокате. Но мамаша успела увести юного пациента, видимо опасаясь, что фаза моего милосердного помутнения закончится и я войду в привычный — привычный для нее — образ хозяйки, возмущенной утратой ценного предмета.

Шоколад, значит, пропал… да не простой, а тот, что был предназначен для особого дела. Вот уж не думала я когда-то, записавшись на мастер-класс для пенсионеров, что самодельные шоколадные конфеты так пригодятся мне в прошлом. А оно вон как вышло-то… Пока, правда, больших денег с этого чуда нет. Только потому, что производство в самом начале. Но ажиотаж в высшем свете Петербурга нарастает, словно снежный ком.

Все дело в том, что в XIX веке шоколад был еще далек от своей современной формы. Популярным был горький и крепкий напиток, изображенный на картине Лиотара, им наслаждались избранные. Но я знала секреты будущего: про технологии голландской обработки какао, которая делала шоколад более мягким и приятным на вкус, про швейцарский метод конширования, придающий шоколаду тонкую текстуру и гладкость. Вспомнила же! Правда, без имен изобретателей, зато с примерными датами, о которых нам рассказывали на мастер-классе. Я собиралась намного опередить этих господ и снять шоколадные сливки.

Все просто на самом деле. Три столпа: обработка бобов щелочью, пресс для отжима какао-масла, сухое молоко. И вуаля. В этой истории не будет концерна «Нестле» и швейцарского шоколада. Будет Русский Шоколад. Единственный и неповторимый!

***

Инцидент с разбитым зеркалом и последующей медпомощью виновнику оказался финальным, хоть и незапланированным аттракционом этого дня. Гости понемногу собирались в дорогу. Петербург не Нижегородская губерния, оставаться на ночь не принято, да я и не раз достаточно вежливо давала понять, что такой опции в Новой Славянке не предусмотрено.

Конечно, кое-кто останется — умница-мальчишка, исключенный из кадетского корпуса, и сибирский чиновник. Парню — учиться, а к чему пристроить толкового, пусть и неуживчивого правдолюбца, пойму завтра.

Солнце за окном садилось, остатки светских разговоров напоминали кучки угольков в костре, прижатых друг к другу и рдеющих с еле заметными язычками пламени.

К одному из разговоров я прислушалась.

— Уж не знаю, Алексей Федорыч, горевать мне или радоваться. Вольдемар-то мой, Володенька, сошелся с тайным обществом. Хорошо, что оно без карт, без больших кутежей — трезв, как ни увижу. Вот только не говорит, для чего общество это.

— Ежели не говорят, Аглая Степанна, значит, фармазоны это, — ответил пожилой гость, прибывший рано и продуктивно освоивший столик с моими настойками. — Не удивлюсь, если там у них свои обряды и обеты, вроде церковных, только наоборот. Убий, укради, прелюбу сотвори, отца-мать не почитай…

— Что вы, Алексей Федорыч, — возразила гостья, — меня он вполне почитает. А как-то говорил младшему Коленьке — тот в кадетах, — что их союз вроде немецкого «Тугендбунда».

— «Тугендбунд», «Тугендбунд», а уж, проштите, Аглая Штепанна, у наш вше на обычный бунт перешьется, — прошепелявила графиня Энгельгардт, ставшая свидетельницей разговора. — Уж поверьте штарухе.

Я не стала вмешиваться в разговор, тем более гости собирались. Но согласилась с графиней.

Тайные общества стали причиной еще одного требования к гостям Новой Славянки: не обсуждать планы перемен российского правления.

— Вообще-то, — однажды сказал Миша, обсуждая беседу милых молодых офицеров, после которой мы и ввели это правило, — знаешь, Мушка, на что они наговорили?

— На ссылку в Сибирь с обязанностью убрать весь снег? — вспомнила я старую телевизионную комедию.

— Ближе к истине, чем ты думаешь, — серьезно ответил муж. — Я ведь только что стал свидетелем разговоров о покушении на особу государя-императора, а доносить не собираюсь. И здесь очень большое пространство для юридического маневра: от «не заметят» до каторги-ссылки.

Я вздохнула, вспомнив все наши разговоры на эти темы. Да, единого закона сейчас нет. Например, декабристов в будущем будут судить практически по компиляции разных норм чуть ли не со времен царя Алексея Михайловича. Это потом уже, в 30-е, Сперанский сведет законы в единый кодекс, а пока да, маневр и импровизация. Поэтому лучше принять профилактические меры — избегать таких разговоров вообще.

Между тем гости расходились. Каждый получал небольшую корзиночку с разными вкусностями. Самой ожидаемой из них был мой шоколад.

Особую корзинку получили Лизавета Николаевна и Феденька. В ней были дополнительные лакомства — знак того, что я не сержусь. К вкусняшкам прилагался пузырек с зеленкой. Я отдельно отозвала Федю, посоветовала ему самому мазаться — тогда мать точно не накажет. Вообще-то это было лукавство, но, как добрая хозяйка, я право на него заслужила.

— Федюша, — наконец-то спросила я, — так ты не запомнил того дядю, что просил тебя на самокате прокатиться? Узнать его сможешь?

— Я, Эмма Марковна, с тех пор его не видел, — с виноватым видом сказал мальчик.

И тут на сцене появилось новое лицо, которому, вообще-то, следовало сегодня быть дома с самого утра. Конечно же, мой муж. Настолько утомленный, что шагнул ко мне без всякого политеса, будто я стояла одна. А я отказалась от идеи шутливо его приветствовать: «А я, Миша, свое расследование провожу».

— Ты как, дорогой? — спросила я.

— Очень нелегко и муторно. Уж думал, Мушка, что тебя больше не увижу.

Глава 13

Уважаемый мистер Дэниэлс!

Завершаю отчет о пребывании во владениях загадочной миссис Шторм-Орловой.

За нашей прогулкой по парку последовал обед. Он был подан в большом, но при этом изящном зале на втором этаже. Русское угощение известно обилием, а в доме госпожи Шторм его удачно дополняла изысканность. Практически все закуски были легки и не жирны. Лакеи предлагали попробовать; если блюдо понравилось, накладывали большую порцию. К тому же гости могли продегустировать разнообразные соусы, не только французские — пристрастием к ним русские грешат даже больше нас, — но и приправы Ближнего и Дальнего Востока. Некоторые из них я попробовал впервые.

После обеда был подан кофе, и началась легкая беседа, когда гости переходят от одной компании к другой. Я наблюдал перемещения хозяйки и услышал некоторые разговоры. Например, удалось разобрать беседу с князем Козловским, тем самым придирчивым господином с тросточкой без самоцвета. Беседа шла на французском.

— Я был бы признателен, если бы вы снизошли к моему положению и все же приобрели мой чугунолитейный завод.

— Я была бы признательна, если бы вы расслышали мои слова с первого раза. Ваше производство меня интересует, но половина работников числится в бегах. Даже старьевщики латают одежду перед продажей, а ваш завод — одна большая дыра.

Мне не удалось впасть в грех подслушивания чужих разговоров, когда очередь дошла до знатока географии в стоптанных сапогах. Этот грех взял на себя мистер Макаров и коротко передал мне суть.

— Он мелкий чиновник… Раскрыл злоупотребления начальства… Сидел в тюрьме… Вышел без денег и положения… Отправился в Петербург искать правду (я не совсем понял, что это значит). Потерпел неудачу и решил обратиться к госпоже Шторм. Она предлагает ему переночевать, а завтра поговорить подробней.

После этого хозяйка подошла ко мне.

— Сэр Томас, я рада приветствовать вас в нашем доме. Я читала публикации о плавании фрегата «Арчер» к западу от Гренландии и рада встретиться с участником этой приполярной экспедиции.

Я ответил взаимной вежливостью, после чего удовлетворил интерес собеседницы к различным техническим вопросам. Пару раз оглядывался в поисках моего спутника как источника русской морской терминологии, но он предпочел удалиться.

Разговор был окончен, и мы продолжили наслаждаться послеобеденным кофе, когда послышался грохот и звон, будто уронили трельяж. Я, как и большинство гостей, поспешил на звук и понял, что почти не ошибся в причине.

Еще до обеда мое внимание привлек любопытный прибор для индивидуальной езды, подаренный дочери госпожи Шторм. Я и прежде слышал о таких приспособлениях, но не ожидал скорости, которой легко достиг мальчишка-посыльный, всего лишь отталкиваясь ногами от каменной плитки на аллее. Скорее всего, это стало возможным благодаря употреблению шарикоподшипников. В любом случае я увидел принципиально новое изобретение и поразился тому, что гости не столько удивлены, сколько обсуждают второстепенные вопросы — прилично ли на нем кататься юной леди?

Теперь прибор стал причиной инцидента: мальчишка, покинувший обеденный зал, скатился по лестнице и влетел в высокое зеркало. Мне стало любопытно: как отреагирует хозяйка на произошедшее? Такой бытовой переполох способен высветить характер человека лучше, чем длительная неторопливая беседа.

К чести госпожи Шторм, она спокойно взглянула на осколки и капли крови, после чего отвела шалуна в соседнее помещение, заставила обнажиться до пояса и велела принести медикаменты. Их доставила Лиззи — дочь госпожи Шторм, уверенная и сметливая девочка лет одиннадцати.

Я ожидал вопроса к гостям, есть ли среди них врач, но хозяйка усадьбы предпочла самостоятельно оказать необходимую помощь. Это сделало ситуацию еще более интересной, и, каюсь, я не был особенно вежлив, проталкиваясь в первые ряды зрителей, попутно отметив, что моего спутника среди них нет.

Меня в одинаковой степени интересовали и препараты, использованные госпожой Шторм, и само ее поведение. Я тщетно искал глазами мистера Макарова, чтобы спросить, все ли российские врачи используют зеленые и коричневые мази, но приходилось размышлять самому, и я пришел к выводу, что эти забавные красящие вещества обладают обеззараживающим свойством.

Но гораздо интересней медикаментов была сама госпожа Шторм. Именно в эти минуты, когда она спокойно распоряжалась в достаточно нервозной обстановке, мне показалось, что я раскрыл ее тайну. Передо мной была не просто счастливая наследница огромных капиталов, но настоящая королева, если не императрица, способная повелевать людьми и завоевывать новые провинции. Кроме того, она не боялась крови в прямом смысле слова, что для леди имеет не последнее значение.

***

Не скрою, мистер Дэниэлс, я рассчитывал задержаться в этом удивительном доме и продолжить наблюдения за госпожой Шторм. Но хозяйка ясно дала понять, что намерена распрощаться с гостями. Некоторое время спустя слуги сообщили, что винтоход отправляется в город через час и все желающие могут им воспользоваться. «Все, кроме тех, кого пригласили остаться на ночлег», — подумал я.

Кстати, среди оставшихся был и мальчик, исключенный из кадетского корпуса, верней, сбежавший из него. Он, пожалуй, стал единственным гостем, которого госпожа Шторм удостоила внимания после инцидента с колесным прибором. Они проговорили десять минут, до меня донеслись фразы на французском, немецком и английском — миссис Шторм проверяла лингвистические способности мальчика и спрашивала о круге интересов.

Остальным гостям предстояло отправиться на пристань или к своим каретам. Я уже выяснил, что путь конного экипажа до центра города займет около трех часов.

Князь Козловский, увлекшийся ароматными водками, безусловно достойными внимания, но не в таком объеме, поругивал хозяйку, впрочем вполголоса. Мой спутник, тоже слегка повеселевший, скорее всего от напитков, переводил его ругательства.

— Он перечисляет имена фаворитов прошлого, сосланных в Сибирь за гордость, и пророчит госпоже Шторм с супругом такую же участь.

— История Англии тоже знает фаворитов, кончивших жизнь на плахе, — заметил я, — но ведь госпожа Шторм не в придворном фаворе.

— Это тем более не убережет от неприятностей, — заметил мистер Макаров. — Кстати, вот и супруг хозяйки.

По трапу причалившего парового кораблика сошел господин средних лет, умело скрывавший не самое лучшее настроение. Взглянув на него, я окончательно убедился, что хозяйкой усадьбы и связанных с ней богатств является именно госпожа Шторм, а не супруг. Но если я правильно понимаю человеческие типажи, он надежный помощник жены во всех ее предприятиях, хотя и не инициатор.

Когда корабль отчаливал, произошла красивая сентиментальная сцена. Мать Петра — так звали мальчика — плакала от счастья, молилась и махала сыну рукой. Госпожа Шторм крикнула ей что-то ободряющее, а потом приобняла ребенка, тоже готового заплакать.

Вот такой отчет о моей поездке во владения госпожи Шторм, о ее дворце, парке, производствах — к осмотру последних я, к сожалению, оказался не допущен. Пожалуй, это самая загадочная из русских загадок: за один день мне довелось увидеть больше неизвестных технических новаций, чем за год в Британии, и я уверен, что очень многое из интересного осталось скрытым. Считаю, что один только винтоход — более перспективная корабельная конструкция, чем колесный двигатель, и должен стать поводом для секретного заседания Адмиралтейства и практических выводов по его итогу. Эта загадочная русская княгиня чем-то напоминает туранскую или бенгальскую тигрицу: спокойствие и сытость зверя не делают его безопасным. Надеюсь, мои опасения будут признаны обоснованными и встретят понимание достопочтенных лордов, способных разработать и принять необходимые решения.

С уважением,

Ваш Томас Ройс

Глава 14

Я выдохнула, сосчитала до трех, шепнула:

— Ты вернулся — это главное. Выпроводим гостей, уложим детей, поговорим.

Михаил Федорович устало кивнул. Потом улыбнулся, будто скинул усталость. Пообщался с некоторыми гостями. Умело избегал затяжных разговоров, а на вопросы о службе отвечал односложно. И поспешил к себе — переодеваться.

Ох уж этот дресс-код, а правильней — требования к форме. Она дискомфортна даже для Миши, сбросившего лишний вес, когда еще был земским исправником в Нижегородской губернии. Когда же я гляжу на военного или статского чиновника, беспощадно натянувшего узкие форменные брюки на отвисшее брюшко, у меня сочувственно побаливает печень. И если служба на глазах высшей власти, то и требования по затягиванию суровей. Через 10–15 лет такой одежной тугости генерал просит отпуск на лечебные воды, европейские или кавказские, ну а его подчиненные страдают до отставки. Одна из неосознанных мотиваций уйти со службы раньше срока: жить в поместье, выходить на крыльцо в шароварах среди дворни и мужиков, одетых в такие же допетровские портки, пусть из простейшей ткани, зато удобные.

Может, и вправду супругу выйти в отставку? Писать детективы, повысить престиж профессии сыщика. Уверена, такая литература будет востребована. Да и не любит Миша сидеть без дела.

Пока же я провожала гостей. Одна из пожилых дам попросила в подарок «немного вашей лечебной намазки, только зеленой, а не коричневой, чтоб не жглась». Похоже, она тщательно следила за реакцией юного пациента, а сама — любительница котиков, а где котики, там царапины.

Я предвидела такой интерес и заранее наполнила несколько пузырьков. Пусть барыня помажет зеленкой поцарапанные руки. К ней приглядится дворня, будет посмеиваться, но использовать барское снадобье, а там, глядишь, зеленые пятна на порезах станут престижными. Пусть кто-то намажет и здоровое запястье — похвастать. Главное, ранки будут дезинфицированы и меньше народу помрет от сепсиса.

Мой цех по выпуску бриллиантового зеленого не простаивает, так что хватит на все нужды.

***

Когда-то, в прежней жизни, я и Миша мечтали: будем богатыми — поселимся в поместье, с парой слуг. Чтобы вечером стоять у окна и беседовать, пока кто-то наполняет ванну, собирает разбросанные вещи, подает чай.

Мечта сбылась. Прислуги в усадьбе пятнадцать человек, и мы можем скомандовать: заварите чай, приготовьте ванну, застелите постель, да чтобы непременно взбили подушки…

Неохота. Лучше побыть вдвоем, впрочем пока что втроем. Деточки возраста разного, поэтому ложатся не одновременно. Сначала братики в своей комнате — набегались за день и поэтому, зевая, согласились лечь без сказки. Еще пришлось пообещать, что и у них на именины будут самокаты, а пока научит кататься сестра.

С Лизонькой пили чай на террасе. Дочь весь день вела себя как гостеприимная ответственная хозяйка, следила за детским столом, чтобы всем досталось лакомств вдоволь, потому с грустью заявила:

— Маменька, а я пирожных-то совсем и не поела!

Случай предвиденный, несколько лучших пирожных заранее отложены и принесены на террасу. Дочка кусала буше с начинкой из свежих сливок, а мы нахваливали ее за поведение на празднике. Например, во время инцидента с самокатом.

— Дочка, а ты дяденьку запомнила, который Федю взбаламутил? — спросила я.

Лизонька наморщила лоб.

— Маменька, а давай я его тебе нарисую, — воскликнула она, через минуту примчалась с альбомом и стала набрасывать карандашный профиль.

— Да, — вздохнула я, — хорошего же компаньона подобрала Мария Федоровна агенту британского Адмиралтейства. Камер-фурьер, Александр фон Бруммель. Вот сукин сы…

— Мушка! — укоризненно воскликнул супруг.

Неловкое молчание прервала Лизонька.

— Так он к нам в дом вкрался, чтобы тебя, маменька, обидеть? Тогда он и свинкин сын, и волкин сын, и… и змейкин сын!

Я рассмеялась, обняла дочку.

— Остается понять, как он успел нагадствовать за время переполоха, — серьезно сказал муж.

Мы опять замолчали. Выяснять это при дочке не хотелось.

— Да, милая, — наконец-то вспомнила я, — а что рисовал в тетрадке генерал, что был помладше?

— Младший царевич? — беззаботно улыбнулась дочка. — Тебя, маменька. Плохо рисует, но старался.

Мы с Мишей так долго и недоуменно глядели друг на друга, что Лизонька успела доесть корзиночку с вишневым желе. Потом супруг потрогал голову, изображая рога, да так комично, что я фыркнула.

— Маменька, а для чего он это делал? — непринужденно спросила дочка так беззаботно, что я не поняла, догадывается ли она о возможном смысле.

— Его maman — царица, запрещает ему приезжать ко мне в гости, и он решил нарисовать мой портрет, на память.

— Глупенький. Я бы сама нарисовала тебя для него, еще лучше, — улыбнулась Лизонька, вылавливая виноградинку, скатившуюся с пирожного.

Еще одна проблема. Как объяснить ребенку, что царевич, а тем более царь и царица глупыми не бывают? Точнее, если и бывают, то их вслух не обзывают. Проще не допускать оценок умственных способностей любого субъекта, начиная с уличного мальчишки. Учить для начала: дурак не тот, кто глупый, а тот, кого можно обозвать дураком без последствий для себя.

Между тем дочка продолжала обсуждать верховную власть.

— Маменька, а наш царь правильно делает, что грекам не помогает?

— Ты с чего об этом спросила? — удивился Миша.

— А это Машенькин папенька говорил с тетей Аглаей, мол, войны с турками не будет, наш царь грекам помогать не хочет, и ее сыну можно спокойно жениться — в поход не пошлют. Разве это правильно: люди восстали за свободу, ждут от нас помощи, а мы не хотим помочь?

Еще одна проблема. Пусть и международная, но на российскую жизнь влияет. Греки четвертый год борются за свою независимость. Древних греков любят все образованные люди, а нынешние греки православные, так что отчего бы не помочь?

Вот только, во-первых, есть Священный союз, созданный по инициативе Александра нашего Павловича, и согласно его принципам греки — подданные султана и восставать против него не могут. А во-вторых, прочие державы Европы, начиная с Англии, все равно считают греческую смуту русским проектом. И наш царь постоянно заявляет: помогать грекам не буду.

Как бы это ребенку объяснить?

— Царю, чтобы помочь грекам, надо договориться со всеми европейскими королями и австрийским императором, — пояснил Миша. — Такие переговоры царь ведет в тайне и ничего папе Машеньки не сообщает, так что он неправ.

Ответ дочку не удовлетворил.

— Ждет, ждет, пока все греки погибнут, — грустно сказала она. — Самой мне им помочь, что ли?

— Помоги, только сначала помоги братикам научиться кататься на самокате, — ляпнула я. Устыдилась шутки, обняла Лизоньку. — Милая, когда я буду еще раз говорить с царевичами, то напомню им про греков. А сама, как и ты, помочь им не могу.

Дочка нахмурилась. Но тут лицо ее прояснилось, она улыбнулась.

— Хорошо, маменька.

— А сейчас — спать, — сказала я.

Глава 15

Через десять минут мы были вдвоем. Странно, в то время дети постоянно видели, как родители пьют, с гостями или без них. Но Миша только лишь сейчас открыл бутылку коньяка. Налил себе щедро. Я, глядя на его лицо, не стала требовать дамский напиток, а лишь указала на бутылку. Муж налил мне треть своей порции.

— За здоровье Лизоньки, — сказал Миша. Выпил, почти не дрогнув, и сразу же продолжил: — То, что принц Майкл рисует твои портреты, меня не особо радует, но, может, на его заступничество можно рассчитывать в свинской истории?

— Ни на его, ни на заступничество принца Николая, — вздохнула я. — Великие князья навестили меня не только чтобы полюбоваться на корабли и самокат. Но и передать тебе предостережение — не усердствуй.

— И несомненно, сделали это в более вежливой форме, чем мой сегодняшний собеседник, — невесело сказал супруг, наливая еще коньяку.

— Твой тезка?

— Он самый, Михаил Андреевич Милорадович, генерал-губернатор Санкт-Петербурга, — кивнул муж, опять не вздрогнув, будто жаждал и пил воду. — Сегодня я нанес ему визит. По инициативе прямого начальника — Василия Сергеевича Ланского, так что не откажешься. Приехали вместе в особняк на Большой Морской. Тезка встретил в приемной и начал орать профессиональным голосом — на поле боя должно быть слышно, сквозь канонаду и барабаны. Что существуют указания, которых не понимают только мальчишки. Что не допущу, не потерплю, разорю, что и за меньшее неповиновение отправляли на край географической карты.

— А ты? — беспечно спросила я, слегка похолодев. Впрочем, чего бояться, раз супруг вернулся.

— Подождал, когда выдохнет. Сам гаркнул — привлечь внимание. После чего спокойно сказал, что не совершал ни проступков против службы, ни поступков, несовместимых с дворянской честью. И если его сиятельство не сменит тон, то уйду. Но не в отставку, а из кабинета.

Миша опять взялся за бутыль. Уловил мой сочувственный взгляд с легкой примесью укора, налил поменьше.

— Василий Сергеевич, добрая божья коровка, глядел на меня со страхом. А тезка… Сперва как на кровного врага. Потом — как на французский гренадерский полк, идущий в штыки. Благородный человек, не отнимешь. Наконец, уже другим тоном спросил: «Что вам надо?»

Супруг выпил коньяк, печально улыбнулся.

— Отвечаю: «Довести расследование до конца, в том числе и прежде неизвестное обстоятельство: исчезновение женщины, с подозрением на смертоубийство. Ваше сиятельство, я могу прекратить такое дознание только после прямого распоряжения своего начальника, получившего соответствующее распоряжение от государя».

— Умеешь ты сказать, Миша, — вздохнула я. — После таких ораторских красивостей и отправляются на край карты.

— Михаил Андреевич еще немножко посверкал лазерным взглядом. Потом сказал: «Лишь мое благосклонное отношение к одной особе…» И умолк.

Еще и этого не хватало! Я с искренним любопытством уставилась на мужа — продолжай, миленький.

— Я тянуть кота за хвост не стал, спрашиваю: «Речь идет о моей супруге?» Тезка промолчал, но я понял по взгляду: да. Тут Василий Сергеич меня за рукав — пойдемте, пойдемте. Вышли. Он потом еще долго меня уговаривал забыть. Не о разговоре, конечно, о расследовании.

— А ты? — вздохнула я с облегчением.

— Ответил речевым штампом, который так выбешивает филологов, да и тебя, дорогая: «Я вас услышал». Мог бы, между прочим, сказать, что продвинулся в расследовании. Немножко разобрался с этой свинской историей — понял всю структуру и иерархию, всех великих свинских магистров этой сексуальной ложи, например роль некоего герра Хрюкинда, ответственного за самые изысканные извращения, а также прочих господ с характерными псевдонимами…

Миша, забыв о недавних опасностях, рассказывал с энтузиазмом мальчишки-курсанта, впервые участвующего в серьезной операции. Я взяла супруга за руку, погладила, улыбнулась и перебила настолько деликатно, насколько возможно. Извините, такой рассказ коротким не будет, а я за день умаялась, будто с грузом за плечами прокатилась на самокате до центра столицы и вернулась.

— Свинтусы, магистры, десять космических иерархий… Милый, а ты понял, к какому второму сенсационному выводу мы пришли за полчаса?

Михаил Федорович удивленно взглянул на меня, потом рассмеялся:

— Мы выяснили, что к тебе неравнодушен великий князь, а я тебе сообщил, что и генерал-губернатор питает схожие чувства. Да ты не Мушка, ты медоносная пчелка, к которой разные мишки так и тянутся. Между прочим, Сперанского — ты принимала в мое отсутствие — тоже Михаил зовут, да еще Михалыч. Он тебе куры не строил, для полного комплекта?

— Нет, — расхохоталась я. — Другим мишкам — крылышками по носу, а мед только тебе.

И мы обнимались пару минут. Да не стоя, а кружась по комнате, будто не было трудного дня.

— Уф-ф-ф, — наконец сказал супруг, выпуская меня из объятий. — У всех мишек свои интересы, и мне почему-то кажется, что Михаил Павлович намекал тебе не по просьбе Михаила Андреевича. Вот генерал-губернатор мог действовать в интересах великого князя. Но если у каждого из них своя мотивация, я не удивлюсь.

— И я не удивляюсь. Завтра сдвинем все дела, посидим, поговорим. А сейчас…

— Я бы продолжил: «А сейчас пора спать», — грустно заметил муж, — но по тону понял, что осталось еще одно дело.

— И не связанное ни с какой свинской масонской ложей, — тем же тоном заметила я. — Ведь начали с самокатного переполоха. Вряд ли придворный агент царицы-вдовы, приставленный Адмиралтейством к странствующему бритту, хотел разбить у меня зеркало головой несчастного мальчишки.

— Ну да, — кивнул муж. — И конечно же, сбежались все, от гостей до прислуги. Даже не спрашиваю, а кто в лавке остался — кто наблюдал за помещениями, куда гостям вход воспрещен? Никто. Ты с тех пор была в конторе-кабинете?

Эх, Миша мой — Пуаро, только усы покороче. Сама об этом подумала, но не решилась бросить гостей.

— Если бы гаденыш поджег кабинет, то мы бы узнали через пять минут, а если он нассал на ковер, убрать не поздно, — беспечно заметила я.

— Пошли, — сказал муж с обычным спокойствием, как всегда, когда предстояло какое-то очень неприятное, но неизбежное дело.

И мы направились по коридору. Идти не так далеко, но на душе стало муторно и пакостно. Будто идешь в ограбленную квартиру.

Дура я или не дура? Кабинет был конторой-дублем основной конторы в соседнем корпусе и запирался только на ночь. В другое время, если бы я отошла, а гость направился в кабинет, любая горничная вежливо поинтересовалась бы, куда он идет, и сопроводила в приемную, подождать. В кабинете брать особо нечего — деньги, бумажные и звонкие, акции компаний и прочие компактные ценности, включая, между прочим, некоторые чертежи, хранились в несгораемом, невзрываемом и невскрываемом шкафище с цифровым замком.

Так что незваный визитер мог только нагадить. Вот понять бы как.

В коридоре уже были зажжены газовые лампы. Нет, их изобрела не я, а господин Кулибин. Наш всеобщий любимый «дедушка Иван Петрович». Мы застали самый излет его жизни в Нижнем, но сумели продлить ее уже почти на шесть годков. Спасибо доктору Пичугину и новому смыслу, который получил старый изобретатель на склоне лет.

Я разглядела чуть приоткрытую дверь в кабинет и печально кивнула: да, кто-то был.

— Вряд ли на пороге граната-растяжка, — сказал муж, уловивший мою эмоцию, — но войду первым.

Когда я вошла, супруг уже засветил все лампы, бормоча: «При осмотре нужно паникадило». Я улыбнулась. Он всегда так говорил, зажигая и люстру, и настенные светильники, когда мы жили в эпоху электричества.

— На полу чисто, — заметила я.

— Так-так, — бормотал дорогой, тяжело дыша, как сеттер, рвущийся с поводка. — Каждый прокурор — немного опер. Сейчас вспомню вчерашний вечер в этом кабинете… Что же исчезло… Ничего не исчезло, зато появилось. И кого эта дрянь хотела провести?

Супруг вскочил на стул, провел рукой по третьей полке и с победным уханьем спрыгнул, держа в руках папку.

— Торопился, крысеныш! Нет бы подальше засунуть — думал: закину повыше и наутек. Так-то ничего серьезного — устав какого-то тайного общества с цареубийственными целями. После прочтения — сжечь.

— Есть еще кое-что, — заметила я без энтузиазма. — Записка на столе. Читай, дорогой.

«Я долго терпела, помня о нашем совместном попечительстве, но терпению пришел конец. Если вы еще раз примете моих детей в вашем доме, вас ждет жизнь в нижегородском поместье без права выезда, а вашего мужа — Сибирь».

— Что скажешь? — спросила я.

— Думал, с коньяком на сегодня покончено. Ошибся, — ответил муж.

Глава 16

— Эмма Марковна, вам чаю здесь подать или в салоне?

— Здесь. Спасибо, милая!

Хорошо, когда твои привычки известны тем, кто о тебе заботится. Еще не успев ответить, я ощутила запах бергамотовой отдушки. Умница Настя, задала стандартный вопрос, ответ на который знала сама. Потому и вынесла чай на палубу, в большой толстой глиняной кружке, чтобы я наслаждалась им как можно дольше. Пока солнце не сядет в ладожских волнах. Солнце в эту пору не ежедневная радость. Так что я готова потерпеть качку средней дискомфортности. Вот закроют тучки небо — тогда в салон.

Настя — моя незаменимая походная горничная, секретарь, компаньонка. Внебрачная дочка помещика Орловской губернии, при рождении зачисленная в крепостные. Папаша продал мне имение и отбыл проигрывать выручку, бесповоротно забыв о плодородной, но неухоженной вотчине и ее обитателях. Немного спустя выяснилось, что управитель — смягченный вариант сексуального хищника Ласкайки, сторожа из другого поместья. Настя написала мне письмо, я приехала, приструнила абьюзера, а девочку забрала с собой. С той поры Анастасия подросла, подучилась, вышла замуж, в кармане у нее вольная, но воспользоваться свободой не спешит. В усадьбе она не особенно заметна, помогает с корреспонденцией в конторе, а вот в поездках незаменима. Хоть найти мастера-каретника и проследить за починкой, хоть с чиновником договориться, хоть чай подать, а еще простейшие основы самообороны знает.

Но как же я решилась оставить Новую Славянку в разгар столь тревожных событий? Потому и решилась, что основной фактор проблем и тревог — я сама. Без меня оба царевича в усадьбу не пожалуют, а их решительная maman подумает, что меня напугала. Уехала Эмма Марковна, не обустраивать ли Голубки перед грядущей ссылкой?

И пусть думает. Вот что нужно мне в последнюю очередь, так это репутация отчаянной головушки.

Мысленно опять разложила карточную колоду, сосредоточившись на козырной даме пик — матери действующего царя и его преемника. Очень любопытная особа. Родилась в Штеттине, в том же замке, что ее свекровь — будущая Екатерина II. Сложись обстоятельства иначе, повторила бы ее судьбу — стала бы правящей императрицей. Увы, Павел Петрович подпортил ее перспективы: принял закон, по которому править — царским сыновьям, а царской вдове — в последнюю очередь.

Пока был жив супруг — смирение, четкая идеология женской подчиненности, подкрепленная стихом с характерным названием «Philosophie des femmes»: женщине положено вести хозяйство, блюсти прислугу, воспитывать детей, а вот серьезное мужское образование ни к чему. В жизни — покорность этой «философии», полная подстройка под мужа, вплоть до показного равнодушия к его любовницам. Чемпионка среди цариц по деторождению — четыре сына, шесть дочек. Так еще этот рыцарь курносый, когда узнал, что после десятого ребенка — Михаила — супруге рожать опасно, сбежал с супружеского ложа окончательно. Мария Федоровна и это простила, а когда Павел погиб, велела перевезти окровавленную кровать во дворец в Павловск. Всей стране, всей Европе был зачитан официальный некролог с диагнозом «апоплексический удар», а вдова-царица держала у себя неоспоримую отрицающую улику, кто ей указ?

Когда овдовела, обрела самостоятельность. Свой двор — доходы, штат, не такие и маленькие возможности. Следила за нравственностью невестки — Елизаветы Алексеевны. Что случилось с ее любовником, кавалергардом Алексеем Охотниковым, уже не восстановить: то ли цирроз печени, то ли нож. В любом случае, связь прекратилась. Влияла и влияет на царя. Пожалуй, существует только одна неприкасаемая персона — Аракчеев. Всех остальных, после настойчивых просьб, если не в ссылку, то в почетную отставку.

Еще — усердие в благотворительных проектах, новые воспитательные дома, реорганизация старых. Вот в этих делах мы сошлись. Я и спонсор, и чудачка, предлагающая странные новации, которые, правда, снижают смертность среди малюток. Поэтому да, царица-вдова терпит меня, и как надежный кошелек, и как талисман. Или терпела до недавнего времени.

Почему же теперь Мария Федоровна готова со мной расправиться? Она не хочет, чтобы я была близка с ее детьми-царевичами. Любая привязанность — влияние и ослабление влияния уже существующего. Сказать ей: я приглашаю Николая и Михаила в Новую Славянку, чтобы продемонстрировать паровые двигатели и поговорить о дамбах, — не поймет. Решит, что за этими непонятными ей вещами что-то скрывается. Узнала богатая чудачка, что Николаю оставлен престол, и решила обольстить будущего царя. Или его младшего братца, между прочим женившегося лишь в нынешнем феврале, после усердных материнских уговоров. Кстати, первый ли раз Михаил Палыч рисует меня и первой ли заметила это художество именно Лизонька?

Занимается Мария Федоровна и судьбой сироток в воспитательном доме, и судьбой своих детей. До недавнего времени я считалась ее помощницей в первом деле. Но боюсь, если она увидит во мне проблему — устранит. Волшебной палочки у этой феи нет, зато есть надежное колдовство: затяжная езда по ушам сына-царя. Даже и к лучшему, что Александр Палыч в очередной раз не в столице. Хотя из-за его отсутствия мой супруг со своим расследованием оказался уж очень в непростом положении.

Простились мы на пристани, еще до рассвета. Миша обещал заняться прочими делами, кроме «свинского» расследования. А я, в шутку — всерьез, предложила произвести домашнее дознание.

Свое мини-следствие я уже провела. И выяснила, что, кроме шоколада, исчезло три фунта соли. Между прочим, из моей солеварни, работавшей по всем акцизным правилам. Упаковка — вощеные пакеты, с гарантией, что не намокнет. Именно три таких фунтовых пакета исчезли с кухни, поэтому, когда к вечеру соль понадобилась, пришлось посылать курьера в трапезную комнату при мастерских и позаимствовать там начатый пакет.

Пропажа соли огорчила меня еще больше, чем шоколада. Если шоколад можно слопать втихаря, то соль к чему, тайно подсаливать? У меня солонки одинаково доступны на любом столе. Значит, увезти и продать? И кто же это? Боюсь, только кто-то из своих.

Миша, кстати, занялся домашней безопасностью, хоть напрямую и не связанной с пропажей шоколада и соли. Прежде в усадьбе были лишь два сторожа — общий и охранник на верфи. Муж обещался найти двух трезвых и понятливых отставников для патруля территории.

Дома ночью должно быть безопасней всего — по нему гуляла Зефирка. На Лизонькины именины кавказскую овчарку пришлось запереть, и не потому, что она кинулась бы за самокатом, — это ладно. У некоторых гостей моськи-левретки, Зефирка умеет не реагировать на эту мелочь, вот только мелочь — не умеет и доказывает «знать, она сильна» так, что дрожат стекла. Зато как она потом облизала дочку, перед тем как та легла…

Еще придется ввести секретарский пост перед кабинетом. Что же касается Лизоньки, то разговор про греков продолжился утром. Я полушутя рекомендовала ей есть гречневую кашу — набираться сил. Может, шутка вышла и не очень добрая: это, пожалуй, ее самое нелюбимое утреннее блюдо. Но вчерашним вечером Маша, уже отошедшая от «шоколадного шока», удивленно сказала:

— Эмма Марковна, молодая барыня гречку сварить просят.

Я улыбнулась — надолго ли хватит решимости? Вернусь — проверю…

Уже почти стемнело. Ладога в этот осенний вечер особенно не шалила, суденышко не покачивалось. Все равно, пожалуй, стоит накинуть салоп.

Или не надо. Судя по огонькам, появившимся по носу корабля, впереди первый пункт моего путешествия.

Глава 17

Первым пунктом остановки стал остров Валаам. Была я тут не впервые, желала навестить старых знакомых и проверить важный технический объект.

Валаамский монастырь называют «мужицкой обителью». Мол, братия самого простонародного происхождения, из крестьян да ремесленников, а не князей, осознавших, что иным путем грехи юности не замолить. Такая репутация монастырю особо не мешала. Он же на островах, в него не заедешь по пути, придется плыть парусником по озеру с морским характером. Так что из именитых гостей последних лет был лишь царь Александр. Вел себя смиренно, все скиты посетил, в одном спросил старца, есть ли чем перекусить. Тот ответил: «Только репка, сейчас почищу». Так Александр Павлович перещеголял его в простоте: «Не надо, я ее почищу по-солдатски — зубами». Милостей и льгот монастырю добавилось, но именитых паломников больше не стало.

Мне оно и хорошо, что обитель «мужицкая», проще с настоятелем. Игумен княжьего происхождения, тем паче игуменья, учтивы, норовят перейти на французский и убегают от хозяйственных вопросов: «С этим лучше к эконому». А когда говоришь с крестьянским сыном о сортировке семян, хранении плодов, консервации, новых светильниках, то у него глаза загораются.

К тому же Валаамская обитель стала для меня точкой важного технического эксперимента. Малая железная дорога в Новой Славянке — игрушка для гостей. Почти одновременно я построила для обители фуникулер, и вот он был для России первым рабочим наземным паровым транспортом. Сама обитель — на гранитной скале высотой больше 40 метров. Я знала, что в реальной истории уже позже заведут водоподъемную паровую машину, и решила опередить события — чтобы не только был водопровод, но и можно было поднимать канатом по рельсам и грузы, и людей в вагончиках. Настоятель Ионафан думал либо послушников приспособить, либо лошадок, но мы с благочестивым механиком убедили: адамовых сыновей напрягать не следует, а бессловесных тварей — тем паче. Древесины хватает, углежогов тоже, а механическую часть пожертвую.

Кстати, вместе с настоятелем решили машину не закрывать коробом — пусть все видят, что это человечья железная мудрость, а не нечистая сила. Так что я за не такие уж большие деньги занялась техническим просвещением. Паломников-купцов, ничего о физике не слышавших, дымящий механизм, который тянет в гору четырех человек да пять пудов груза, впечатлит больше любых лекций. Глядишь, потом какая-нибудь Кабаниха одернет странницу, увидевшую в паровом двигателе змеиную ухмылку: «На Валааме-то бывала? Там у святых отцов такая махина трудится».

Так что я поднялась фуникулером и успела полюбоваться с вершины закатным небом. Настоятелю доложили о моем визите, едва увидели дым из пароходной трубы, и он принял меня сразу.

Игумен ждал от меня не только фирменные сладости, но и обязательный ворох столичных новостей. А я дождалась, чтобы в разговоре мелькнула одна знаковая фамилия, и перевела к важной для меня теме.

— Не знаете ли, Эмма Марковна, князь Голицын в Синод не вернется бесовскими да земными кознями?

Я про себя улыбнулась, вспомнив главный скандал нынешней весны: отставку Александра Голицына сразу с двух министерских постов — духовных дел и народного просвещения. Сталкивалась с ним по делам Человеколюбивого общества, запомнила как типа вежливого, но скользкого и ненадежного. Духовенство считало его проводником западных мистических идей и курощало всеми силами, пока не изгнало с командных высот.

— У меня, отче, таких сведений нет. А вы не могли бы мне пояснить один вопрос? — тихо молвила я, заранее покраснев. — Читала в книге богослова Августина Фогеля, рекомендованной к печати Голицыным, такое утверждение. Мол, супружеская близость, да и вообще близость мужчины и женщины, лишь тогда оправдана, когда ее плод — деторождение. А без этого соитие греховно!

Последние слова я произнесла с интонацией смолянки, которую укусил комар в попу и она, повествуя классной даме об этом злоключении, подбирает слово, чтобы обозначить пораженное место. А имя богослова я выдумала за секунду.

В цель! Почтенный игумен минуты две ругал латинское богословие и его пропагандистов в России, а также перечислял святых отцов, доказывавших, что муж и жена — одна плоть, поэтому близость между ними не может быть греховной, даже если ее следствием не стало деторождение.

— Отче, — опять вопросила я в режиме сугубого смущения, — у меня много сел, фабрик, работников обоего пола, в том числе невенчанных. Иные молодицы, да и не молодицы, согрешают с мужчинами. Я верно поняла из книги Фогеля, что, если грешники позаботились, чтобы их встреча осталась бесплодной, — я совсем впала в краску, — это такой же грех, как от младенчика избавиться?

Святой отец опять распалился на латинскую ересь и даже привел пару скоромных светских пословиц, вроде «кто бабке не внук, кто Богу не грешник?». Конечно, по Соборным правилам наказания суровы, но в наши теплохладные времена каждый известный ему духовник накладывал на таких грешников посильные епитимьи. Постоянное блудное сожительство — одно дело, а разовая связь, что по милости Всевышнего обошлась без внебрачного ребенка, — грешок частый и простительный.

Я поблагодарила собеседника, получила список книг, которые следует читать вместо несуществующего богослова. И внутренне улыбнулась: отче, пусть и косвенно, одобрил контрацепцию. Теперь, если кто-то при мне назовет кондом символом разврата, я аккуратно сошлюсь на то, что сам отец Ионафан признал его использование меньшим грехом, чем нежданную беременность.

Шутки шутками, но «изделием № 2» я занялась по просьбе Миши. Он по праву полицейского начальства просвещал купцов-молодцов и девиц в борделях в режиме «не греши, а уж если греха не избежать — не надо пополнять Воспитательный дом подкидышами». Легенду сочинил про французского графа Кондома, произведенного за изобретение в герцоги. Так и в столице носил вариант портсигара с парочкой экземпляров — не для себя, конечно, а в просветительских целях.

Кстати, эксперименты с вулканизацией — ох, намаялась — были связаны именно с этим изделием. Пока что выход скромный, по тысяче предохранителей в год, и пока не для продажи — общественная благотворительность.

И еще я поняла, что в этом вопросе мне проще добиться понимания хоть с игуменом из мужиков, хоть с бордельной мамкой, чем с той же — ох, не к ночи будь помянута — Марией Федоровной. Я в одной из давних бесед, еще до тех пор, как великие князья зачастили в гости, разок запустила мысль, что следует просвещать народ насчет внебрачных связей, от которых чаще всего страдают девицы. Но понимания не встретила, а когда намекнула на изобретение мифического графа, пришлось проглотить подробную лекцию о нравственности. Хорошо хоть, собеседница решила, будто я обсуждаю некую теоретическую возможность, а не произвожу эти изделия поточным методом.

Миша сообразил, что разумнее всего пропагандировать эти предохранители среди военных. Не ради контроля рождаемости, а ради профилактики «французской болезни». Какому генералу понравятся ввалившиеся носы подчиненных? А любая армейская мода с отставниками, от полковников до денщиков, понемногу пропитает общество…

Все эти совсем не благочестивые мысли я обдумывала, гуляя рядом с монастырской гостиницей, точнее отдельным корпусом на лесной опушке, предназначенным для дам. Настя занималась важным делом — уничтожала банду насекомых умеренной численности, наконец-то дождавшихся гостей.

Ночевать в каюте «Горлицы» не решилась — все же качает. Пусть под ногами будет твердь, да еще какая замечательная! Сосны, еле видные в темноте, слегка пружинящий ковер опавших иголок. Чуть слышный прибой. Спокойная, ну просто райская земля…

Я сделала еще пару шагов в темноту. Услышала шорох, дыхание. И что-то мягкое коснулось моей шеи.

Глава 18

— Эмма Марковна, все готово. Ой, кто это с вами? Коняга рогатая? Хворостиной его прогнать?

— Оставь, Настюша. Он к нам за краюшкой с солью явился. Найдется?

— Найдется, Эмма Марковна, нам из пекарни два хлеба принесли. Да что ты лезешь к барыне лизаться, у нее на плечах соли нет!

Я еле сдержала смех. Девушка из Орловской губернии видела лося второй раз в жизни, и он напоминал ей лошадь, украшенную ветвистыми рогами. Ну а если скотина, домашняя или лесная, пристает к госпоже, надо прогнать, пусть скотина весом почти в полтонны.

Минуты через три Настя принесла щедрый ломоть, посыпанный солью. Пока лось его жевал, я сказала ей, что этот зверь когда-то зашел на остров с материка да и поселился. Вообще-то, осенью у рогатых гон, но этот, видать, старый. Выбрал себе пансион, где он в полной безопасности.

А сама пожалела, что не могу задержаться здесь на денек. Для релаксации.

…Турист XXI века уже не увидит на Валаамском архипелаге того, что встретила я. А это — уникальный островной экозаповедник. Зверушек, от лося до зайки, не убивают на мясо и шкурки. Они и выстрелов-то не слышали ни разу, разве что птицы, летавшие на материк. В скитах на маленьких островках монахи рыбу не едят, так что, когда я плавала на лодке, лещей буквально приходилось раздвигать веслами. Даже собирать грибы-ягоды можно лишь по благословению, поэтому таких усыпанных черничных кустов, таких густых россыпей подосиновиков и рыжиков, да еще рядом с жильем, я не встречала. Ну и скотине привольно: послушникам-возницам запрещено не то что стегать сивок кнутами, даже щелкать ими.

Да и в остальном этот райский архипелаг обустроен и без моего фуникулера. Дороги вымощены так, что лошадку подгонять не надо. Валуны с полей убраны, как в Финляндии, все окопано, выровнено, вызревают вишни и сливы, а на аптекарском огороде — библейские травы-приправы вроде иссопа.

Впрочем, как поговаривает Миша, если видишь рай земной — не заметил адских мелочей. Валаам среди прочего — монастырская тюрьма, пусть и не столь известная, как Соловки. Присылают сюда не за ересь или кощунство, а за бражничество, когда попадья не выдержит и донесет на мужа в консисторию — спасайте, пока рясу не пропил. Тоже не так и плохо: лучше года три канавы копать на островах, чем свалиться зимой под забор и не встать. Но неволя — всегда неволя.

Может, мне самой найти какой-нибудь остров, еще не открытый к 1824 году? И подальше от всяческих интриг, когда грозят Сибирью за исполнение приказа, а чем знатней гость, тем опасней последствия гостеприимства. Мои пароходики — никак не океанского класса. Построю большой пароход, сядем на него. Я, Миша, детишки, Настя, Павловна, Зефирка… Еще ученики — куда их бросать, талантливых, обнадеженных? Да и я как поеду по своим владениям от Воронежа до Петрозаводска — прощаться, так и заберу каждого третьего с семьей. Одного парохода не хватит. Два, три, четыре…

Считала пароходы вместе с тоннажем, пока не уснула.

***

— Эмма Марковна, вам соленый огурчик принести? Я скушала, кофием запила, морская хвороба отошла.

Эх, Настенька, подруга моя заботливая. Из всех морей была только на Ладоге, а уже знает, как обуздать последствия морской болезни.

— Спасибо, милая, я в порядке.

«Горлица» качалась на волнах, но уверенно шла от Валаама к Олонцу. Я опять сидела на палубе, только укутанная в плащ, и пила полуденный кофе.

Вот сейчас бы телепортировать на борт всех теоретиков, говорящих, что колесо надежней винта. При таком волнении оно бы половину времени било лопастями по влажному воздуху, а суденышко еще бы крутилось, плохо слушаясь руля, да еще и пожилой капитан орал бы: «Остановите чертову машину, на парусах лучше». И я бы с ним согласилась.

Может, и правда не надо убеждать дураков, что винт лучше колеса, что перед операцией руки надо мыть, что ребенка можно воспитать без розги, что… что… что… А собрать всех, кто дорог, кого не бросишь, и отплыть куда-нибудь. Устроив тест-круиз по Ладоге или заливу, проверить участников авантюры на морскую болезнь. Открыть неоткрытую землю и жить там по своим законам. Например, в мире с дикими животными, чтобы кролики, антилопы и прочие крокодилы-бегемоты приходили к крылечку. Крокодильчиков, впрочем, гонять придется, да и бегемошки не совместимы с сельским хозяйством.

Вот только, Эммочка, будь географической реалисткой: где эту землю найти? На континентах белые пятна граничат с какой-нибудь европейской колонией и скоро будут присвоены. Все мало-мальские интересные острова тоже захапаны, в основном Британией. Даже Святую Елену приспособили — Наполеона содержать. Если что-то осталось неоткрытое, так скалы вблизи Антарктиды, где аборигены — пингвины и морские слоны, а землю придется привезти с собой. А как обустроишься — сразу найдется хозяин.

Увы, от судьбы не уйти, придется выживать в этом веке, в этой стране. И понемногу приводить ее в порядок, делать безопасной. Сначала для себя. Хорошее дело — дружить с будущим царем, но все же самодержавие придется ограничить. Но как?

Года три назад я и Миша завели «блокнот предвидения». Открывали его в декабре, вспоминали события, которые должны произойти в реальной истории в следующем году. И даже без блокнота помнили, что на следующий год на Сенатской площади произойдет попытка серьезно ограничить самодержавие, если не отменить вообще. И приведет к тому, что самодержавие только укрепится и будет несколько внимательней относиться к жизни подданных, чем сейчас. И делать с этим что-то надо непременно…

Кораблик качнуло так, что я схватилась за леер. Пока что надо добраться до Олонца, оттуда — до Волк-озера, решить производственный конфликт и получить побольше качественного металла, чтобы строить большие корабли и прочие полезные вещи. А с самодержавием ничего без Миши решать не буду.

***

Ветер стих еще до берега. Мы легко вошли в речку Олонку, поднялись до города и выяснили, что нас ждут — молодой племянник управителя и трое заводчан.

— Мы как в воду глядели, Эмма Марковна, — весело сказал парень. — Думали, вы скоро приедете, так и не ошиблись.

— Не ошиблись, — подтвердила я. — Петруша, иного дела нет, как меня с мужиками ждать?

— Так и вправду нет, — вздохнул Петруша. — Немец-анжинер одно командует, Иван Севастьяныч — другое. И сердятся оба, когда видят, что не им приказанное делают. Вот работнички с завода и подались по деревням. Нам и делать нечего, как вас ждать. Спасибо, что сами приехали, а не письмо прислали. Тут, извините, бурелом наворотили, барыне разбирать надо. А что мужички со мной, так тут окрест озоруют немножко. Отдохнете, Эмма Марковна?

Я вздохнула столь же печально и ответила, что хочу поскорей увидеть навороченный бурелом, потому в путь без промедленья. Команда «Горлицы» уже выкатила на берег мой возок, проделавший путешествие на корме. Теперь ему быть транспортным средством.

Так что выехали вечером. Один из матросов стал кучером и погонял тройку, заранее арендованную Петром. Он и эскортные мужики ехали на телеге сзади. Дорожка так себе, спасибо хоть, больших дождей еще не пролилось.

Впереди был бурелом противоречивых приказов. А пока что приходилось иметь дело с последствиями естественного бурелома. Парочку деревьев, сваленных недавним ураганом, прежние путники стащили с дороги. Вот эту раскидистую ель почему-то забыли.

— Тпру!

— Эмма Марковна, мне одному не убрать, — заявил спрыгнувший кучер, — ждать надо.

Я обернулась. Телега с Петром отстала. Вряд ли надолго…

— Мужички, поможете? — обратился кучер к неясным силуэтам, возникшим возле поваленного дерева.

— В чем помочь-то? — донесся не столько грубый, сколько печальный голос. — Мы, мил человек, разбойнички.

Глава 19

Генерал Б.

— Палаши-и! Вон! На пле-чо!

Полтысячи рук сомкнулись на эфесах. Полтысячи клинков вылетели из ножен, блеснув под прорвавшимся сквозь облака лучом осеннего солнца, как полтысячи свечей. И ни одна сабля не покачнулась. И ни один кирасирский конь не нарушил строй.

«Жаль, что репутация офицеров зависит от скотов», — заметил как-то Алексей Ермолов, получивший начальскую головомойку то ли за отсутствие лошадей, то ли за внешний вид. Алексея Петровича уважаю. Храбрый боевой генерал, верный царский слуга, поражает врагов на Кавказе. А что острослов и вспыльчив, так таких отцов-командиров у нас больше половины.

Я тоже боевой генерал, только кавалерийский, а не пехотный. Тоже верный царский слуга, а еще друг царя и царевича Николая, который, скорее, уже цесаревич. Это слух из тех, которыми не делятся даже с родней.

Главное, я царский друг. Огорчать государя и его братьев — недостойно. Поэтому мои люди и лошади никогда не испортят мою репутацию. Боевые кони (как этих вороных красавцев назвать скотами?) отобраны, как розы в букет для царицы, и вымуштрованы лучше людей. Едва раздался крик «Левое плечо вперед!», командир еще не успел добавить «Марш!», а кони сами делают поворот направо, да еще не нарушают прямую линию между фланговыми унтер-офицерами.

Еще немного красоты.

«К атаке!» И первая шеренга ощетинилась палашами, вытянутыми в единую линию, столь прямую, что сказочная фея-малютка смогла бы проплясать на тяжелых саблях, от первой до последней. А вторая шеренга, наоборот, подняла палаши вертикально, будто угрожала облакам: только посмейте пролиться дождем! И была столь же ровной — тонкий стальной лес.

Но атаки не будет. Сегодня очередной день красносельских маневров. Государь на пути в столицу с далекого Урала, поэтому на 1-ю гвардейскую кавалерийскую дивизию любуется цесаре… да, буду так называть Николая Павловича хотя бы в голове.

Между прочим, он знаком с докладной запиской, сочиненной мною для его царствующего брата, о необходимости учредить в России подобие французского жандармского корпуса. Функций у жандармов должно быть много, но читать чужие мысли им не по силам. Впрочем, записка сейчас пылится в каком-нибудь архиве.

Да, нынешний царь мягок, добр и вежлив. На прошлых маневрах он прямо сказал: «Ваша репутация не зависит от хороших или плохих упражнений», мне ли не желать ему здоровья и долголетия. Но если впасть в грех немого вольномыслия, Александр Павлович неустанно колесит по России, будто ему спокойно лишь в пути. Что одновременно расстраивает его здоровье и прибавляет неустройства в стране.

На сегодня маневры завершились. Кирасиры направились в палатки, а я въехал на холм, где меня ожидало начальство.

Вот странно: почти все годы провожу в седле или почтовой карете, а как истинный царедворец еще издали понял, что у принца хорошее настроение. В каждом Павловиче есть что-то от незабвенного отца — ничто не было способно разгневать его больше неудачных парадных и маневренных эволюций. Даже царь-ангел, освободитель Европы, способен сурово отчитать командира, если хоть один солдат в полку сбил ногу, а уж Николай и Михаил… Разве что эполеты не срывают перед строем, но у них на это нет власти. Есть еще один Павлович — Константин, засевший в Варшаве. Говорят, давший слово никогда не царствовать и готовый исполнить обещание с упрямством, свойственным его семейству. Некоторым славным генералам, например Милорадовичу, очень хочется, чтобы Константин отрекся от обещания, явился в столицу, и никто бы не усомнился — цесаревич он. Ей-ей, мне очень бы не хотелось. Считать Николая грубияном могут лишь те младшие офицеры, что не служили под началом Константина.

Так, изгнать всю мысленную крамолу. Я уже приблизился к его императорскому высочеству, благодушному в этот сухой, хоть и ветреный день.

— Славно прошли. Согрейся, Алекс, — сказал царевич, указывая на серебряный поднос, поставленный на большой пехотный барабан.

Я поблагодарил, опрокинул чарку с померанцевой настойкой. Пригляделся к закуске — наломанным кускам твердого шоколата. Разглядел на одном из обломков торговый герб: EOSt и голубь.

— Вы проигнорировали запрет maman и опять посетили усадьбу загадочной госпожи Шторм? — спросил я с улыбкой.

— И я, и Мишель, — столь же приветливо ответил Николай. — Уже скоро он закончит хвалить своих артиллеристов, подойдет и подтвердит мои слова.

— Эта мадам столь удивительна, что, пожалуй, и мне следовало бы нанести визит, — заметил я, выпивая вторую чарку, надо же согреться.

— Вот вам, любезный Александр, это было бы нежелательно, — благодушно усмехнулся царевич. — Вы найдете хозяйку Новой Славянки не только мастерицей воплощать самые фантастические прожекты, но и достойным объектом стремления. Вы поставите цель добиться ее благосклонности, убедитесь в ее неприступности и впадете в черную меланхолию. Не так ли, друг?

Я кивнул. Что делать, моей репутацией можно только гордиться, так как уже не избавиться.

…Не так давно сочинителя Пушкина командировали в южные губернии, кто говорил — за стишки, кто — за донжуанство, думаю, по совокупности заслуг. Бессарабия, Крым, Кавказ — очень мило, но меня в двадцать лет в чине флигель-адъютанта за те же грешки, правда без стихов, отправили инспектировать китайскую границу, с заездом в Тобольск, Обдорск и Якутск. И каких только грешков не было. Санкт-петербургские светские и не совсем светские дамы, татарки, казачки, бурятки. Дамам приходилось страдать из-за меня: актриса «Комеди Франсез» мадемуазель Жорж провела несколько томительных дней в заключении по приказу парижского префекта, правда, после была отпущена и сопровождена мною в Петербург, где мне пришлось уступить ее царю. Актрисе крепостного театра на волжских берегах пришлось хуже: хозяин наказал ее кнутом, чтобы предостеречь от повторной встречи со мной.

Да, я женат уже семь лет. Моей милой супруге вреден невский климат, она ждет меня в далеком поместье. Если я и нахожу привычные приключения, то только чтобы чувства к моей любезной не охладели. Я человек со странностями, к которым все привыкли.

— Да, я пока что не хотел бы знакомиться с этой особой, не столько из-за сомнений относительно ее механических новаций — напротив, я люблю фокусы, — сколько из-за ее не менее странного супруга. Кстати…

— Дождемся Мишеля, который подъезжает к нам, — улыбнулся царевич. — Его медовый месяц с принцессой из Вюртемберга закончился, и если ему неохота слушать жену, то Мишель говорит так: «Я генерал-артиллерист и после маневров глуховат всю неделю».

Сказал и пристально взглянул на меня. Вероятно, это царская проверка на дружбу. Я услышал анекдот, который должен быть забыт, в крайнем случае записан для потомков, но не выболтан в ближайшей беседе.

Между тем Михаил Павлович спешился, обнял меня, выпил чарку.

— Я бы любовался твоими латными центаврами до заката, но, судя по вашим лицам, Марс предан временному забвению ради Венеры.

— Предмет нашего обсуждения, госпожа Шторм, скорее жрица божественного кузнеца Гефеста, — кивнул Николай Павлович. — Мишель, ты же засвидетельствуешь, что, посетив эту прелюбопытную особу, мы выполнили твою странную просьбу?

Михаил Павлович кивнул, выпивая вторую чарку, я рассыпался в благодарностях, но не удержался от вопроса, как отреагировала госпожа Шторм.

— Отступила с поднятыми знаменами, — ответил Николай Павлович. — Я бы удивился другому поведению этой достойной дамы. Но надеюсь, отступление совершено в правильном направлении и надлежащие выводы будут сделаны.

— Кстати, — заметил Михаил Павлович, — на днях Милорадович соблаговолил лично попросить господина Орлова-не-Орлова проявить чуткость и деликатность. Не по твоему ли ходатайству?

Я ответил, что причина была явно другая. При этом улыбнулся, а на вопрос великих князей сказал:

— Вот и у этого странного человека, супруга госпожи Шторм, появился свой титул.

Когда о нем впервые стало известно, начали выяснять, о каком Орлове идет речь, и кто-то заметил, что это Орлов, не являющийся Орловым в достойном смысле слова.

— Все равно странно, — сказал Николай Павлович, жестом продемонстрировав прислуге, что ей следует наполнить наши чарки и отойти. — Так, может, ты наконец-то расскажешь, чем оказался привлекателен этот странный храм Венеры?

Я без особого энтузиазма повторил недавнюю повесть о визите в некий тайный особняк в Коломне. Не скрою, меня прельстила мысль об этой пародии на венецианский карнавал, когда все участники в масках, а свинский антураж показался скорее смешным, чем мерзостным. Я чуть подробней рассказал про чай, который служитель в маске вислоухой свиньи поднес мне, назвав напиток «сердцем дракона». Я понял его секрет со второго глотка и заметил, что в Поднебесной империи за такие отвары рубят головы, но все же допил.

После этого ко мне обратился другой служитель, явно занимавший более высокий пост в свинской иерархии, и попросил меня как влиятельного человека приложить усилия, чтобы это безобидное заведение было избавлено от настырного полицейского внимания.

— Тем более, — заметил свин, — сейчас оно под надзором генерал-губернатора, и вряд ли кто-то другой сможет лучше соблюсти нравственность и конфиденциальность.

Я дал согласие и вернулся к маскараду, во время которого совершил три привычных подвига. Мне пришлось поведать собеседникам некоторые их подробности. Говорить такое даже об анонимных дамах не совсем пристойно, и я был рад, когда поднявшийся ветер пригнал тучу, а она обдала нас дождем и свернула разговор.

И все же я не сказал о самом главном наблюдении в обществе братьев-свиней. Есть открытия, которыми не делятся даже с царевичами. Пусть один из них и избран наследником престола.

Глава 20

Для постоянного путешественника вроде меня такая ситуация не впервой. Остается понять: настоящие ли это отпетые головушки с большой, впрочем, в нашем случае не такой и большой дороги. Или мелкое озорство, чья-то дикая таможня.

Настя без всякого оханья и ойканья принялась за дело. Привычно нащупала в темноте особый сундук, открыла его. Достала большой пистолет, направила в небо, щелкнула бойком по пистону…

Простая штука, но возились мы с Мишей два года, и в домашних лабораториях, и на импровизированных полигонах. Посторонние мужички, не относящиеся к нашей дворне и не привыкшие к моим чудесам, заполнили округу слухами: господа бесов по небу гоняют. Зато под руководством Михаила Федоровича были изготовлены несколько сигнальных пистолетов и набор сигнальных ракет. Мировую историю это полуоружие не изменит, а нам пригодится.

— Да хоть и разбойнички, — не растерялся моряк-кучер. — Лесину подсобите убрать.

— На работку нас подрядить хочешь? — серьезно спросила та же фигура, верно главарь. — За работу дорожную платить на… Господи, что за анчутка на помеле?!

Пистолет бахнул, в небе хлопнуло, лесная дорога осветилась магниевым мерцанием. Теперь можно и взглянуть на разбойничков.

С первого взгляда, как правило самого достоверного, я поняла: не самый плохой случай. Обычная барыня, хоть кисейная барышня XIX века, хоть гламурная киса XXI, ахнула бы, увидев на лесной дорожке шесть мрачных лешаков, если не кошмарных гномогоблинов, с бородами гуще, чем ветви опрокинутой елки. Но я наблюдаю мужиков уже девять лет, от Олонца до Урала. И лихие людишки встречались. Потому сразу поняла: это не профессиональные душегубы. На лицах нет цинизма и отрешенности, а в руках — простое дубье, ни ножей, ни кистеней.

Тем временем разбойнички просто осовело таращились на освещалку, медленно спускавшуюся на парашюте. Кто-то даже юркнул в кусты.

— Эммарковна, держите!

Я нащупала рукоять револьвера. Миша изготовил в наших мастерских десятка полтора барабанных шестизарядок, фактически не отличавшихся от культового кольта… и обнаружил их полную невостребованность. Один экземпляр подарил министру Ланскому — верно, где-то висит на стене. Предлагал коллегам, но им не зашло — они искренне считали пистолет дуэльной приблудой, не применяемой в сыскной работе: жулики и даже душегубы, услышав слово «полиция», покоряются без сопротивления. Военным было неинтересно, продавать муж не хотел, зато сам ходил вооруженным и меня измучил «револьверными учениями».

Зато сейчас рукоять будто впрыгнула мне в ладонь, а палец взвел курок. Господи, людей бы только не поубивать!

— Настя, не скажу — не стрелять! — шепнула я, даже не проверяя, сжимает ли Настя свой револьвер, конечно, сжимает.

Между тем разбойнички привыкли к свету и осмотрелись.

— Эмма Марковна, вы, что ли? — удивленно спросил бородач, только что намеренный взять плату за дорожную работу.

— Точно, Яков, барыня это?

— Ну тогда, — то ли с печалью, то ли с облегчением заметил Яков, — Степка, Ванька, берись за елку. Наозоровались, и будя.

— А че так-то? — спросил другой мужик, судя по голосу, не любитель поспорить, а простак, до которого все доходило как до известного африканского животного.

— Это Эмма Марковна пожаловали. Ее не пустить — не озорство, а бунт против начальства, — вздохнул Яков.

Я еле сдержала смех от такого странного правосознания. Между тем сзади загромыхала отставшая телега.

— Настенька, убери пистолет и мой возьми, — с облегчением сказала я. Настя послушалась, проворчав, что с такими лешаками надо ухо держать востро.

Ракета уже догорела, поэтому последующий разговор шел при свете дорожной лампы, зажженной Настей. Правда, свой револьвер она далеко не убрала.

— Вы чего, мужики, мухоморов наелись? — испуганно и гневно крикнул племяш управителя, соскочивший с телеги. — На большую дорогу вышли!

— Охолонись, Петя, — степенно заметил главарь. — Твой же дядя сам сказал: «Нет у меня денег на сено, идите на дорогу, там попросите». Так мы и пошли.

Мужики одобрительно загудели. Я же не знала, плакать или смеяться. Или злиться, в первую очередь на управителя Севастьяныча.

Разбойнички… Хоть бы маски надели, олухи!

«Разве путешественники ездят голыми по стране и не дают готового снабжения тем, которые нуждаются в одежде?» Так ответил своим голым рабам сицилийский латифундист с забавным именем Дамофил. Я уже поняла, что в XIX веке нельзя считаться образованным, не зная античной истории, точнее, героев и красивых цитат. Что же касается Дамофила, все кончилось восстанием рабов и его убили. Хорошо хоть, что на моем заводе так далеко не зашло.

— Хоть кого-то ограбить успели? — с беспокойством спросила я.

— Не, только мужики попадались, а с них что взять, — пояснил Яков.

— Елку с дороги, и поехали на завод, — распорядилась я. — Настя, потеснись, Яков сядет и расскажет, что у них такое сотворилось.

***

Яков рассказывал по-олонецки, обстоятельно и долго, так что мои надежды хоть немного поспать в пути улетучились. Зато когда мы до полудня прибыли на Волк-озеро, я не только окончательно сложила пазл, но и поняла, что делать.

Управляющий Иван Севастьяныч приказал инженеру Карлу Федорычу выплавить чугун, а тот приказал Севастьянычу выделить рабочую силу на строительство железнодорожной линии. Власть обоих оказалась равна, мужики метались между приказами, не смогли за летний сезон заготовить сено и не имели средств купить в соседних селах, а снежная пора приближалась. Управитель отказал им в ссуде, зато, осерчав, дал совет Дамофила, не подумав, что мужички воспримут его столь буквально.

С Севастьянычем я поговорила наедине, предметно и кратко. Учинила жесточайшую выволочку, сказала, что прощаю лишь за прежние заслуги, вычла из жалованья десять рублей. Потом уточнила, что теперь он единоличный диктатор и пусть скорее приступит к плавке чугуна.

Инженеру Карлу Федорычу сказала, что он — уникальный специалист, необходимый мне на другой производственной площадке. В Рыбинске, где я строю уникальный элеватор. Поэтому забираю его с собой, пусть потрудится там. В отличие от завода, там единоличный начальник — Алексей Иваныч, мой самый надежный менеджер, бывший Алексейка. У него много больших и мелких талантов; среди последних — умение выстраивать отношения с немцами. Даже язык выучил, кстати. Напоит Карла Федорыча, попарит в баньке, объяснит, как нужно руководить, людей не обижая. Чесслово, если не поймет — уволю и отправлю строить элеватор доморощенного инженерного таланта.

Потом собрала мужиков и баб. Изумила тем, что извинилась за непорядок. Слегка поругала за историю с дорогой. И выдала деньги — сено купить у тех, кто летом накосил. С землепашеством в Карелии плоховато, зато коровы в каждом дворе.

Уф-ф-ф. Вот теперь бы отдохнуть перед скорым отъездом. По лесу побродить часик-другой. Но грибов уже нет, зато посыпал мелкий октябрьский дождь.

***

В Олонце дождь прекратился. «Горлица» разводила пары. Я еще не привыкла к этому недостатку парового движка: нет у него зажигания, пока котел не нагрет, с места не сдвинуться.

Карл Федорыч отправился на корабль созерцать паровую машину. А мы с Настей гуляли по неухоженной пристани, наблюдая за местной жизнью. Она выглядела неуютно, как и положено между летом и зимой, когда люди еще не привыкли к холодам, ежатся и согреваются.

Из прибрежного кабачка вывалился местный добрый молодец, явно пересогревшийся. Убедился, что стены стоят без его поддержки, побрел по мосткам, распевая песню о том, как его лирический герой подойдет под Ивангород, вышибет Колыванские ворота и что сделает с красной девицей.

Я взглянула на громилу с тревогой, впрочем, он был столь пьян, что не заинтересовался пароходом и побрел в другую сторону.

— Пустите нас, пожалуйста!

Я обернулась на новый инцидент, происходивший совсем близко. И вот тут интуиция подсказала, что вмешаться придется. А она, зараза этакая, ни разу меня еще не подвела.

Глава 21

Передо мной открылась классическая картина в жанре «тащить и не пущать». Какой-то местный держиморда в засаленном картузе ухватил за шкирку двух парней. Точнее, парня и худого малолетнего паренька.

— Барка наша потопла, и все бумажки намокли-пропали, — сказал парень. — Нет пачпортов.

— Нету мне дел, намокла али сам съел, — с насмешкой ответил помощник земского пристава, — мне документы нужны. Шагай в канцелярию, бродяжья душа!

И поволок пленников. Это оказалось непросто — добыча упиралась и по совокупности веса была равна буксиру.

— Р-р-ракальи! — рыкнул держиморда, отпустил арестанта постарше, размахнулся, дал ему оплеуху.

— Беги, Вася, — крикнул тот.

Вася, вместо того чтобы кинуться наутек, перехватил руку, занесенную для нового удара, и взмолился тонким, еще не сломанным мальчишеским голосом: «Не бейте его, ваше благородие!»

— Начальство бить?! — возмутился помощник пристава, вырывая руку.

Так, хватит! Ни в свое время, ни в это не могу смотреть, как обижают беззащитных.

— Это вы сейчас бьете людей, — резко сказала я, приближаясь к месту инцидента.

— Какого… Извините, сударыня, но по какому… Вы, значится, госпожа Шторм? — растерянно промямлил держиморда. Мой пароход в Олонец уже заходил, но меня этот несимпатичный сударь видел впервые. Зато обо мне слышал.

Я кивнула Насте — будь герольдом.

— Госпожа Эмма Марковна Орлова-Шторм, супруга чиновника 4-го класса, действительного статского советника Михаила Орлова, служащего в Министерстве внутренних дел, — громко и звучно сказала горничная.

— Так в чем виноваты эти люди? — спросила я начальственным тоном.

— Простите, ваше превосходительство, — заюлил чиновник 14-го класса, и я еле сдержала улыбку. — Они без паспортов бродяжничают, таких велено в остроге держать, пока не выясним, откуда сбежали. А если запираться будут…

— Достаточно! — прервала я. — Вы что скажете?

— Мы купецкие дети из Орла, — сказал старший парень, — братья родные. Обет дали до Соловков добраться, святому Зосиме поклониться. Барка в бурю попала, нас под крышу не пустили, палубу залило, все промокло, а бумажки — совсем в ком, мы и выкинули.

Я вспомнила позавчерашнюю волну. Да, мелкую посудину и вправду должно было и укачать, и залить.

Но важнее любых соображений был взгляд младшего брата, полный тоски и надежды. Так на меня недавно смотрел мальчишка, не ужившийся в казенном военном корпусе и взятый в мое училище. Этот паренек тоже глядел как домашний котенок, затравленный стаей бродячих собак. И если его прямо сейчас не взять за пазуху, пропадет.

— Вот ты мне и попался! — донеслось издали торжествующее пьяное рычание.

Я обернулась. Нетрезвый молодец с хулиганскими намерениями далеко не ушел, а прижал к забору какого-то прохожего и перечислял обиды, которые намерен выместить здесь и сейчас.

— Ваша фамилия? — спросила я держиморду уверенным тоном.

— Коллежский регистратор Иван Трофимов, сын Степанов, — представился полицейский служака.

— Почему не пресекаете бесчинство в публичном месте? — грозно сказала я. — Мой муж не раз мелких чинов, не пресекающих беспорядки, в Сибирь спроваживал.

…Все-таки во властной самодержавной вертикали есть свои плюсы. Пусть чин 2-го класса позволяет себе кричать на моего четвероклассного мужа, зато я, его супруга, имею неофициальное право распоряжаться разной мелочью, обретающейся у подножия этой пирамиды.

— Ваше превосходительство, а этих куда? — растерянно произнес Иван, сын Степанов, выпуская добычу.

— Сама с ними разберусь! — резко произнесла я. — Поспешай, пока буйство смертоубийством не закончилось!

Держиморда вздохнул и потрусил к месту конфликта.

— Как звать вас, братцы-паломники? — спросила я.

— Он Василий, и я Василий, — ответил старший. — Благодарю вас… Эмма Марковна. Может, отпустите нас?

— Не надо, — возразил младший мальчишеским дискантом. — Он на нас озлился и за городом схватит. А это ваш чудный дымный корабль?

— Да, — улыбнулась я. — Прошу пожаловать на борт, братья Василии.

Котлы еще не разогрелись, да и команда, посланная за покупками, не вернулась. Но лучше уж братцы дождутся отправления на борту. Вдруг в душе Ивана, сына Степанова, чувство служебного долга возьмет верх над чинопочитанием?

***

Мы отошли от пристани через полчаса. Кроме братьев Василиев, взяли четверых богомольцев на Валаам.

Пожалуй, там же стоит оставить и двух юных пассажиров. Тамошний монастырь нередко являлся промежуточным пунктом для паломников Соловецкой обители. Пожить трудниками, получить харчи на дорогу да и отправиться. У такой группы есть свой предводитель, он ручается за пилигримов, и даже тот самый держиморда не будет обижать людей из группы паломников, тем более следующих из обители под царской опекой.

Пока не доплыли до Валаама, надо бы разобраться, что это за братцы. Я помнила, что даже Баба-яга не расспрашивает молодцев не накормив, поэтому пригласила Василиев в салон, к столу. Пока готовился обед, предложила переодеться в матросском кубрике, но они решили обсохнуть в машинном отделении — там интересней.

…Три дня назад я мечтала отдохнуть от конторских бумаг, покачаться на волнах, полюбоваться осенними рощами и корабельными карельскими соснами. Ага, покачалась, полюбовалась. Теперь мечтаю о большой кровати в имении. Не угодишь на вас, Эмма Марковна.

Хотя сон снова и снова напрыгивал мягким ленивцем, я стряхивала его, крутила головой и слушала Василиев.

Они были сиротами, попавшими в младых годах в приют, откуда их взяла добрая вдова-купчиха, решившая не разлучать братьев. Перед этим тяжко хворала, дала обет Зосиме Соловецкому совершить благое дело. Братья подросли, выучились в школе, старший стал приказчиком, как вдруг хворость вернулась к благотворительнице, и она послала Василиев на далекое Белое море, поклониться основателю святой обители. Они узнали, что проще доплыть до Олонца озером, а дальше — сухим путем, но вот, увы, такая незадача с документами.

Не потеряли ли юноши деньги, я деликатно не спросила. Но, глядя на их истрепанную одежду и худые сапоги, изначально имели не много.

Каюсь, повела разговор за трапезой не просто так. Хотела посмотреть, как они управятся с приборами. И вот тут оказалось интересно. Вообще-то, купечество тянется к дворянству и подражает ему по мере возможностей и обезьянских талантов. Братья, безусловно, бывали за господским столом, как минимум наблюдали. Точнее, младший Василий. Он аккуратно, даже изящно пользовался ножом и вилкой, а старший повторял его движения с короткой задержкой — приглядывался. И повторял не столь удачно.

А еще младший сел подальше от иллюминатора и старался держаться в тени. Я думала, как бы их расспросить чуть усердней. Но сонливость брала свое.

Еще запомнила шепотливую реплику Насти:

— Хорошо, Эмма Марковна, что на Валааме причалим. Им самое верное будет с другими странниками на Соловки отправиться, а еще лучше — на островах трудниками остаться.

— Почему, милая? — спросила я не шепотом, так как мы вышли на палубу.

— Речь у них не по-орловски, зато иной раз цокнут. Да и к Васе-младшему охота приглядеться. Ох, чует сердце…

— Он из барского театра сбежал? — предположила я и тотчас погасила улыбку — вдруг так и есть.

— Может, и так. Только, Эмма Марковна, когда люди темнят, тут надо или огневуху в небо пустить, как я давеча, или избавиться от них.

— Избавимся, Настюша, — успокоила я, — на Валааме оставим.

А в душе опять заскреблась интуиция. Когда проблему заранее решила… ох, как бы не вышло иначе.

***

На этот раз на Валааме мы пробыли недолго. Паломники из Олонца подивились храму на вершине горы, а потом — удивительной паровой машине, поднявшей их наверх.

Нам подниматься не пришлось. Игумен Ионафан был на пристани — собирался посетить один из дальних скитов архипелага. Благословил нас, услышал просьбу — взять трудниками двух братьев. Взглянул на них, сперва рассеянно, потом пристально.

Потом отозвал их за пакгауз, сказал, что исповедь может принять и на пристани. Братья не очень-то и хотели, но игумен — человек властный, попробуй ослушаться.

Потом вернулся. Поначалу его лицо казалось гневным, но, когда он приблизился, я поняла: прячет смех в бороду. Василии стояли у кромки причала, вглядываясь в ладожские волны, и на их лицах не было ни смеха, ни радости.

— Как же вы, дочь моя, взяли в свой ковчег этих агнцев? — тихо спросил он, не сдерживая улыбки.

Я избежала подробностей, касавшихся взаимоотношений с властями, а просто сказала об обете братьев и их затруднительном положении.

— Есть ли причины не взять их монастырскими трудниками?

— Есть, и очень серьезные. Василия, пожалуй, оставить могу — каяться за обман. А вот насчет его спутницы Василисы устав у нас строгий. Или ее в женскую обитель, или обратно в ваш ковчег.

Глава 22

Конечно же, на борт взошли оба дрожащих агнца, глядевших на все что угодно, кроме меня. Может, дело в многолетней практике, может, и правда в атмосфере святых островов, но минут за десять я укротила распаляющийся во мне гнев. Уж очень давно никто не выставлял меня такой дурой.

— Простите, Эмма Марковна, — шептала Настя, — я догадываться начала, но не хотела вас смущать. Надеялась, оставим их здесь — и с плеч долой.

— На тебя, Настенька, точно не сержусь, — вздохнула я. — У тебя найдется запасное платье для младшего Васи? Ее, конечно, не сожгут, как Орлеанскую деву, за роль травести вне театральной сцены, но все-таки…

— Найдется, Эмма Марковна. Только вот давайте их выслушаем сначала. Может, с переодеванием лучше не спешить.

Не поспоришь. Едва «Горлица» отдалилась от Валаама, я пригласила Василия и Василису в салон. Заодно Настю — в качестве детектора лжи, а также злющего следователя. Просто злым следователем намеревалась быть я.

Настя говорила сурово. О том, какая добрая барыня Эмма Марковна и какое свинство так поступить — выставить ее посмешищем в глазах настоятеля. О том, что после такого надо было без разговоров передать их властям. Василий и Василиса в ужасе взглянули друг на друга.

Тут я прервала Настино витийство:

— Рассказывайте, от кого сбежали. Без утайки.

Парень и девица переглянулись. Василий махнул рукой.

— Эмма Марковна, простите, что через нас вы в позор впали. Мы и взаправду беглые. А случилось с нами вот что…

…Жили Василиса и Василий в поместье Гостилово. Конечно же, не в Орловской, а в Новгородской губернии — Настя очень верно подметила цоканье. Василиса — дочь экономки, рано осиротела, воспитывалась в барском доме. Барыня обучила ее грамоте и манерам, готовила в хорошие горняшки. Была она, редкий случай, добра к прислуге и строга к мужу: не дозволяла вольностей с подневольным женским полом.

Василий — сын бурмистра, паренек сообразительный, на год старше Василисы, тоже обучился грамоте-счету в барской усадьбе. Василису знал с босых годов, был лучшим другом. Потому, когда сердечко забилось на новый, сладкий лад, стал вырезать «ВВ» на всех березах и поклялся, что не нужна ему другая жена. А Василиса твердила, что ей не нужен другой муж.

Я поглядывала на парня и девчонку, слушала незамысловатую повесть о первой сельской любви. Видела в полутьме салона, как они рассказывают-краснеют, улыбаются, шепотом переругиваются и смеются опять. А один раз Василий осторожно протянул руку, и подружка несмело дотронулась до нее своими пальцами.

Мой гнев давно испарился, но и радости не было. Понятно, что эти юные сердца ждал не холод, не разочарование, а беспощадная внешняя угроза. И чем сердечко трепетней, тем эта угроза страшнее...

От барыни и барина юная любовь не скрылась. Они только обрадовались, барыня даже обещала воспитаннице приличное приданое. Свадьба — хоть завтра. Только родимый Василия не то чтобы норов проявил, а пожелал, чтобы у сына не по-мужицки вышло, когда женят в четырнадцать годков, а чтоб по-барски — постарше, когда семнадцать стукнет. Барыня, хоть и хворая была, со свадьбой не торопила, а Вася и Вася и на пасхальных качелях летали, и даже вдвоем по малину ходили, с поцелуями, но без последующих вольностей.

И тут — беда, громом с ясного неба. Пришлось барину имение продать, без промедленья. Почему? Вася-Вася на этом замялись, не сказали внятно. Верно, причина такой позорной была, что не хотели доброго барина чернить.

Хворая барыня так привыкла к родному гнезду, что померла еще до отъезда. Вдовец, погруженный в печаль, увез из имения портрет жены, собаку и трех дворовых. Василисы среди них не было.

Новый хозяин, влиятельный и богатый, назначил своего бурмистра, а Василису за опрятность и грамотность забрал в свою большую усадьбу, почти дворец.

— Как зовут нового барина? — спросила я.

— А… Алексей Андреич, — ответила Василиса. — Я так к нему обращалась, а фамилию запамятовала.

Показалось или нет, парень и девушка переглянулись, и Василий кивнул.

Я немного удивилась: обычно крепостные знают барскую фамилию. Тут бы надавить, приказать не темнить. Но оба беглых птенчика выглядели так напуганно, что не хотелось огорчать. Недавно избежали острога ценой утраты своей тайны, и теперь их везут на дымном корабле неведомо куда.

Сама подробности выясню — Миша справки наведет. Боюсь, обнаружит запрос на розыск крестьянского сына Василия и дворовой девки Василисы.

Ну а дальнейшая история была проста и предсказуема: в новом поместье Василисе стало опасно. Подробностей девочка не рассказала, да и я не потребовала — представила. «Сироту каждый обидит» — банальность, пока не столкнешься на практике. Для девчушки шестнадцати лет в такой ситуации лишь одна защита: если сам барин глаз положит, чтоб каждый псарь и конюх знали — не по ним ягодка.

— Сбежала я к Васе, когда уже совсем невмоготу стало, — тихо сказала девчушка. — Венчаться времени не было, он только успел меня в свое старое переодеть. Одежка-то не мужицкая, на праздничный выход, можно принять за купецких сынков…

«Если ее еще и стирать», — вздохнула я.

В бегах Вася и Вася были две недели. Решили податься в Поморье — считали, что на берегах Двины и Белого моря проще укрыться от преследования. Так что насчет Соловков особо и не врали — путь держали в том направлении.

Я слушала, печально улыбалась и снова впадала в гнев. Печалилась юной наивности, мол, добредем до края, где от деревни до деревни пятьдесят верст, а не пять, как в родных местах, поселимся, никто нас не сыщет. Ага! Канцелярии в Российской империи работают исправно, бумажки путешествуют по губерниям и уездам. Не в Олонецкой губернии, так в Архангельской догнала бы Васю с Васей ориентировка, и — этап в родные края с неизбежным наказанием и возвратом девчонки в опасный дом. А что они обручены, только без колец, — кого волнует?

Вот отменю собственное правило, наприглашаю разных Рылеевых и Бестужевых, скажу, что знаю про их тайные общества, да сама и возглавлю! Разработаю план, как ниспровергнуть существующую власть, чтобы детей не карали за бегство от абьюза…

— Эмма Марковна, а с нами что будет? — несмело спросила Василиса.

Боюсь, за день-другой свергнуть власть и отменить крепостное право не смогу. Надо что-то придумать в этом локальном случае.

— Сначала в мою усадьбу доберемся. Там решим.

***

Завершающий этап плавания оказался самым непростым. Ладога окончательно вспомнила, что на дворе октябрь, и, будь «Горлица» обычной парусной баркой, пожалуй, потонула бы. У Васи и Васи оказался нулевой иммунитет к морской болезни. Я уже выяснила, что это их первое плавание и «пачпорта», промокшие на борту, — выдумка. Не спасали даже соленые огурцы.

Вот, кстати, почему на самой Ладоге почти нет судоходства, а цари, со времен Петра, прокопали канал вдоль озера, снабжать Петербург хлебом и прочими необходимостями. Приличное шоссе между Питером и Москвой только строится, до «чугунки» четверть века, так что любые более-менее тяжкие грузы из Центральной России — только водой. Штормов на каналах не бывает, но тут другая проблема. Раннее похолодание, лед, баржи встали, и, хотя в масштабах страны урожай приличный, цена на хлеб в Питере взлетела вдвое.

Можно строить и пароходы, и ледокольчик создать. Но без железной дороги проблему не решить. А у «чугунки» свои условия. Нужен серьезный землеотвод, трассировка через казенные земли, а значит — договориться с государством. Кроме царя, на такое никто санкцию не даст, но Александру Павловичу не до железных дорог. Оценит их его младший брат, но он пока не у власти.

Думать надо — свергать власть, договариваться с ней или еще что-то делать.

Между тем «Горлица» вошла в Неву, миновав мрачный Шлиссельбургский замок. Юные пассажиры пришли в себя, выпили горячего чая и уснули в закутке, отведенном Настей, полуобнявшись. Горничная взглянула на меня, я кивнула — не возражаю.

В Новую Славянку прибыли глубокой ночью. Не пожалели прибрежных жителей — дали несколько мощных гудков. Пусть привыкают, XIX век на дворе. Я заранее шепнула сонным Васям: без моего сигнала на люди не выходить. Команда не болтлива, да и ей пока болтать нет времени, до ледостава рейс за рейсом, но прочих свидетелей должно быть по минимуму.

На причале меня ждал Миша, у фонаря, и Лизонька, выскочившая из темноты, едва мы ошвартовались. Рядом прыгала столь же радостная Зефирка. Я обняла юную безобразницу и, чуть устрожив тон, отправила спать, успев услышать, что «я уже по лестницам съезжаю, а Павлуша паровой самокат мастерит».

Потом быстро обняла мужа:

— Чего хмурый? По работе или дома?

— И работа, и пропажи продолжаются. Ты разрулила?

— Да, только новую проблему привезла. Погоди чуток.

И занялась оперативным менеджментом. В первую очередь определила на ночлег немца-инженера. Он всю дорогу, даже в шторм, работал над чертежом элеватора в Рыбинске и ничего другого не замечал.

С «Горлицы» выгрузили несколько корзин отборной брусники и клюквы — подарок заводских баб за то, что будут на зиму с сеном. Вынесли клетку с лисичкой, чья лапка пострадала в капкане: в лесу ей не выжить, пусть поселится в моем маленьком зоопарке.

Когда причал опустел — ушла даже Настя, — Миша сказал:

— Грузи проблемой.

— Она сама сойдет, — невесело улыбнулась я, поднимаясь по трапу. — Васятки, выходите.

Сначала муж глядел равнодушно, догадавшись, что это за пассажиры. Беглых крепостных мы выручали не раз, от выкупа до отправки в Финляндское княжество. Так что издали глядел на Василия и Василису как на лису в клетке — да, дети часто приносят бедовых зверюшек, чему дивиться?

Но равнодушие слетело с лица, едва Василий оказался под фонарем.

— Ты зачем его арестовала… и ее?!

Я взглянула в лицо мужу, и тотчас же меня покинула благодушная сонливость, обволакивающая, когда прибываешь ночью в уютный дом. Уж очень унылым и удивленным стало лицо мужа.

— Наоборот, от ареста спасла и привезла, а что?

— Кто они, от кого сбежали? — спросил Миша с тихим ожесточением человека, задающего вопрос и знающего ответ.

Парочка замерла, я сказала:

— От нового барина.

— А как звать нового барина?

— Алексей Андреевич, вроде бы. Фамилию они забыли.

— А я сразу вспомнил. Известная фамилия, тоже на букву «А». Аракчеев!

И с таким трудом сдержал ругательство, что, казалось, я его все же услышала.