Троя. Пепел над морем

Глава 1

Год 1 от основания храма. Месяц четвертый, не имеющий имени, самое его начало. Ориентировочно апрель 1175 года до н.э. Итан, восточный Крит.

Все же готовить шашлык нужно уметь. Здесь его готовить не умеют, и это несмотря на наличие свежего мяса, репчатого лука, кое-каких специй и древесного угля. А ведь у здешних людей есть все шансы приобщиться к величайшему достижению цивилизации. Ко второму из величайших, если первым считать пульт от телевизора. Я привез на Крит здоровенную глиняную корчагу, куда положил замаринованную в луковом соке баранину. Неклассический вариант, но мне нравится. Я вообще считаю, что мясо в уксусе маринуют только варвары, а тут все же Эллада, колыбель европейской цивилизации. Да! Еще насадка на шампурах должна быть неплотной, чтобы кусочки баранины пропекались равномерно со всех сторон. И уголь должен дойти до кондиции, когда он уже не горит, но слегка подернулся сероватым слоем золы… В общем, я на практике обучил этим тонкостям своего трубача, который прямо сейчас, истекая слюной, суетился во дворе, используя очаг как мангал. Мне самому заниматься таким невместно.

Весеннее равноденствие. День, когда все цари восточного Крита собрались на побережье по моему приглашению. У них и выбора особенного нет, слишком уж много изменений произошло за последние полгода. Сильный отряд высадился здесь аккурат перед зимними штормами и огненным смерчем пронесся отсюда и почти до самого Кносса, где правил царь Идоменей. Его посланник тоже сидел здесь, прожигаемый ненавидящими взглядами исконных хозяев острова.

Только кажется, что Крит огромен. Отсюда до древней столицы острова четыре дня пешего пути, а по морю и вовсе рукой подать. Царь западного Крита, густо заселенного ахейцами, встревожен не на шутку. Ему уже вот-вот уходить в поход на Трою, а под боком у него зашевелился враг, который опустошил селения всех мелких басилеев побережья. И, судя по упорным слухам, убил всех этих басилеев до единого, а их земли забрал себе. Царь Идоменей, повелитель Кносса, Гортины, Ликта, Феста, Ритима и других городов, пока что пребывал в здравом уме. Ни в какую Трою он не поплывет, пока не будет уверен, что его владения в полной безопасности. Слишком хрупок тут мир, слишком сильна взаимная ненависть и слишком крепки стены Прессоса1, последней твердыни этеокритян.

Люди здесь собрались серьезные, а потому серебром не обойтись никак. Я движением фокусника открыл ларец и достал оттуда произведения своих ювелиров, поставивших производство браслетов на поток. Они у меня теперь клепают их по единому образцу. Вырезали из дерева красоты неимоверной изделие, сделали по нему форму и льют их десятками, если понадобится. Сегодня вот понадобилось, к вящему моему горю. Несчастная моя казна не успевает наполняться драгметаллами острова, как я вновь нахожу им какое-нибудь дурацкое применение. Я даже расстроился немного.

Впрочем, гости, напялившие на запястья мое золото, расстроенными отнюдь не выглядели. Они выглядели какими угодно: настороженными, обрадованными, любопытными, озабоченными, но только не расстроенными. Видимо, многое уже успели услышать и переварить за эту зиму. Смена расклада на острове не радовала никого. Вместо горстки мелких вождей, зубами вцепившихся в здешние скалы, они получили непонятного соседа. Сильного, богатого и впридачу жадного до власти и земли. Сочетание хуже не придумаешь.

Лепешки, рыба, вино и соленые оливки. В начале весны, когда еще не начался сев, и эта немудреная трапеза считается роскошным пиром. Не секрет, что в это время даже царям приходится затягивать пояса. Не до жиру, когда родичи смотрят голодными глазами, а дети бедноты порой напоминают щепку, просвечивая ребрами сквозь тонкую до восковой прозрачности кожу.

Мой слуга внес блюдо, на котором исходило ароматом сочное мясо, и цари жадно запустили в него свои пальцы, обжигаясь и матерясь. Пальцы поболят и перестанут, а мяса может и не достаться. Вот такая тут жизнь. Цари рвали баранину и глотали ее почти не жуя. Они утирали руками сок, что тек по их бородам, жадно чавкая и запихивая вслед за мясом куски хлеба. Зная, как тут обычно проходят пиры, я мог поклясться, что об этом еще сложат пару-тройку песен.

— Для чего ты собрал нас, Эней? — спросил наконец Талас, царь Прессоса, стоявшего в горах, в дне пути отсюда. Он почитался старшим из всех царей Крита.

Остальные цари согласно загудели, с сожалением разглядывая опустевшее блюдо. Они тщательно облизали пальцы и вытерли их о скамьи. Десять пар глаз уставились на меня в ожидании.

— Я собрал вас, царственные, — безбожно польстил я этим людям, — чтобы предложить общее дело. Я готов нанять пять сотен крепких парней сроком на три года. Моя оплата серебром, доля в добыче и еда.

— Зачем тебе столько людей? — изумленно загудели цари. — Пять сотен! Ты что, Эней, решил завоевать Египет? Гы-гы!

— Это должны быть воины, а не трусливые рыбаки, — с нажимом сказал я. –Критские лучники — лучшие на всех островах, поэтому я не возьму кого попало. Я сам проверю их умение. А вы будете вправе взять за них свою долю. Скажем, сикль за каждого, кто умеет стрелять из лука, и по два, если сможет биться со щитом. У меня нет времени собирать людей по всему Криту, вы сами приведете их мне. И тут же получите обещанное. Быстрее привезете, быстрее разживетесь серебром. Или золотом, посчитаю один к десяти.

— Я дам полную сотню! — решительно заявил царь Прессоса. — У меня подросло немало босяков, которые родились с луком в руках. Пусть проваливают с моей земли. И так тесно.

— А что это ты дашь сотню! — возмутились остальные. — Мы тоже серебра хотим!

После часа ругани и препирательств они пришли к согласию. Каждый из восьми царей дает по полсотни воинов, а царь Прессоса дает полную сотню. Он все же самый уважаемый владыка в этих землях. Посланник Идоменея сидел тихо, словно мышка. Он даже мясо не посмел взять с блюда, только слушал и запоминал.

— Теперь ты! — повернулся я к нему. — Твой царь уходит в поход на Трою. Он поклялся помогать Агамемнону и Менелаю, своим родичам. Так?

— Так, — кивнул крепкий малый лет двадцати по имени Мерион, племянник царя Кносса и его возница. Он оказался весьма неглуп, а потому не проронил ни слова за все время, понимая, что ахейцев не зря позвали на этот разговор.

— Этот поход закончится плохо для Идоменея, — сказал я. — Его ждут несчастья, ибо такова воля богов.

— Откуда знаешь? — впились в меня взглядом цари.

— Я заложил богатый храм богу Поседао, — небрежно сказал я. — Пока там только основание и жертвенник, но бог моря уже посылает свои пророчества в благодарность за наши подношения.

— Надо же-е… — завистливо протянули цари. — И большой храм ты хочешь построить? Мы слышали, за морем, в Вилусе и Арцаве, богам строят большие дома, но у нас тут такого нет.

— Большой, — сухо ответил я. — Я чту бога Поседао, и он помогает мне. Плыви назад, Мерион! Передай своему царю, что предстоящая война не будет удачной, а сам он потеряет свое царство, если двинет на Трою свои корабли. Таково пророчество.

— Может быть, — криво усмехнулся посол, — мне нужно передать ему, что ты и вот эти люди, — тут он обвел сидящих вокруг стола царей, — ударите ему в спину, когда он уведет войско?

Не дурак! Волчьим смехом засмеялись цари, по достоинству оценив его догадливость. Войско уйдет за море, и уйдет надолго. Сами боги велели наведаться в гости к неосторожному соседу.

— Так что? — посол обвел всех испытующим взглядом. — Нападете на нас?

— Это ты сказал, — сделал я загадочное лицо. — Я всего лишь передал тебе волю божества, а решение принимать твоему царю.

— Ты услышан, тиран Эней, — Мерион с достоинством встал из-за стола. — Я должен отправиться в путь немедля. Я думаю, царственные, вы и сами понимаете, почему.

Посол царя Кносса вышел, а мое сердце запело от радости. Третий по численности контингент армии вторжения, после Микен и Пилоса, никуда не пойдет. Царь Идоменей останется дома и поневоле будет держать в узде изрядно ослабевших басилеев-критян. Все же пять сотен — это огромная сила для этих мест. Хватило бы только серебра!

***

Четыре недели спустя в мою бухту зашли последние корабли с новобранцами. С математикой тут скверно, а потому каждый из царей, стыдливо отводя глаза, высаживал кто шестьдесят, а кто и семьдесят человек, стремясь сплавить мне всех, кого только можно. Впрочем, насильно сюда никого не гнали. Стать царским воином — мечта несбыточная. А уж если есть возможность получить панцирь, бронзовый шлем, как у господина Абариса, и щит из воловьей кожи, так это и вовсе сладкий сон любого мальчишки на нищих островах.

Пухлый парнишка со стилосом и свинцовой дощечкой в руках считал критян по головам. Он выстраивал их шеренгами по десять, стоять в которых те категорически не желали и разбредались тут же. Парнишка отрывался от своих записей, крыл их почем зря и грозил отправить обратно пасти коз. Угроза действовала моментально, и вскоре дурацки улыбающиеся критяне стояли на месте, позволяя себя пересчитать.

— Сто двадцать восемь человек, господин, — шепнул мне сын писца Корос, юный мозг которого принял десятичную систему сразу и навсегда. — Царь Прессоса привез.

— Талас! — раскинул я руки при виде царя, щеголявшего плащом синей ткани и золотыми браслетами. — Тут больше ста человек, почтенный!

— Ай! — отмахнулся он. — Не обращай внимания! Парнем больше, парнем меньше! Какая тебе разница, Эней? Каждый из них может со щитом биться! Просто от сердца отрываю! По два сикля за каждого давай!

Город Прессос стоит в горах, а потому и пришел его царь позже всех. Этот сценарий мы уже проходили восемь раз. Каждый из царей Крита считал себя самым умным, а меня, строго наоборот, непроходимо тупым. И раз за разом все заканчивалось одинаково, без сюрпризов.

— Начинай, — я кивнул Абарису, который стоял рядом недвижимо, словно бронзовая статуя.

Первого из критян вытащили из строя, который вновь рассыпался в гомонящую толпу, обступив нас шумным кольцом. Пополнение, все как один, после зимы было тощим, напоминая телосложением весло, перевитое веревками. Невозможно разожраться на горсти зерна и соленой рыбе.

— Пошел! — крикнул я, и критянин, которого Абарис толкнул щитом в щит, полетел в пыль кувырком.

— В фалангу не годится! Следующий! — крикнул я, и из строя вышел малый лет восемнадцати, такой же худой, нескладный на вид, как будто состоящий из одних острых мослов. Глубоко посаженные глаза его сверкали свирепым огнем. Злой парнишка, и в кости пошире будет, чем первый. Мясом бы ему обрасти, могучий воин получится.

— Пошел! — крикнул я.

Абарис ударил парня щитом, и того отбросило на пару шагов назад. Он пропахал землю босыми ногами, покачнулся, но устоял.

— Годен! — сказал я, и показал по правую руку от себя. Парень усмехнулся и с победоносным видом оглядел толпу своих товарищей. Он теперь знатный воин, а тот, кто только что упал на землю, в лучшем случае станет лучником или пращником.

— Сколько выдерживает испытание? — негромко спросил Талас, который с тоской во взоре прощался со своим серебром. Его люди раз за разом летели в пыль.

— Один из пяти примерно, — ответил ему я. — Но ты не волнуйся, дружище, за лучников я тоже плачу. Только посмотрю, что они умеют.

— А если они… э-э-э… не очень хорошо стреляют? — осторожно спросил царь, который привез мне все отбросы из своих владений.

— Тогда вези их назад, — засмеялся я.

— Даром забирай, — сплюнул Талас. — Их уже дома никто не ждет. Матери и отцы не знают, каким богам молиться, что сплавили лишний рот. Парни в возраст вошли, женить пора, а где я им наделы возьму? Забирай их, и точка! Не нужно мне за них ничего.

Это я проходил тоже. Четверть из тех, что мне привезли, в воины не годятся. Ни сил, ни здоровья, ни умений нет. В рыбаки пойдут. У меня лов тунца на носу. Вот в рыболовецкие бригады я их и определю.

— Все, господин! — сказал мне Корос, когда испытания закончились. — В фалангу — двадцать семь человек господин Абарис отобрал, в лучники — сорок два, пращников — двадцать девять, остальных в дворцовые люди определим.

— Сколько всего их у нас теперь? — спросил я его.

— Тысяча девятнадцать воинов, господин, — поднял он на меня глаза. — Пришли наниматься парни с Милоса, Пароса, Наксоса, десяток наших рыбаков свои сети бросили, ватага карийцев приплыла в купеческую стражу проситься, да тоже в войско пошла.

— Тысяча девятнадцать! — присвистнул я, с трудом осознавая эту чудовищную цифру. — Как же мы их всех кормить будем?

— Отец говорит, зерна ни за что не хватит, — замотал башкой Корос. — Если тунца не добудем, голодать начнем уже через два месяца.

— Значит, надо добыть, — подумав, сказал я. — Новеньких гоните в кузницы, на поля и рыбу ловить.

— Слушаюсь, господин, — кивнул парнишка. — Мы за зиму сетей столько наплели, что все гадают, куда нам столько. Неужто это на тунца все?

— На тунца, — кивнул я. — Как тунец уйдет, будем каменные загоны для него строить. Тунец, он глупый. Он каждый год одной тропой ходит. Весной в одну сторону, а осенью — в другую.

— Каменные загоны? — округлил глаза паренек. — Для рыбы? Владыке это сам морской бог сказал?

— Он самый, — с серьезным видом ответил я. — Бог Поседао хочет нас немного подкормить. Беги к господам… Сардоку, Абарису, Паллагону и Хуварани. Пусть на закате своих людей около жертвенника строят. Воины клятву давать будут.

Проклятье! Надо воинские звания придумывать, а у меня все руки никак не дойдут. Тянул до последнего. Взять греческие классического периода? Там отряд воинов назывался словом лох. Аж с души воротит! Нет, не хочу! Не буду ничего придумывать, тем более что сейчас наречие совершенно другое, лишь отдаленно напоминающее классический греческий язык. Пусть будет десятник, полусотник, сотник… А потом что? Ведь у меня уже одних лучников триста человек. И щитоносцев две сотни. Пусть старшие командиры таксиархами называются. Все подразделения, что состоят из сотен, будут называться таксисами. Уф-ф!

— Ювелира сюда! — крикнул я, и Корос побежал в город, потешно тряся пухлым задом. У меня эта семейка похудеет скоро.

Солнце скоро закатится за горизонт, а огромная толпа людей, из которых едва ли шестая часть похожа на настоящее войско, с шумом и гамом начала строиться в шеренги. Для тех, кто пробыл здесь хотя бы неделю — это дело привычное, а вот с новичками сложно. Десятники, которые сами прослужили чуть больше полугода, с помощи брани и зуботычин выстроили кое-как бывших козопасов, ни один из которых не отличал правой руки от левой. Тяжело будет, а времени у меня почти нет. Я за три месяца должен из этой толпы сделать настоящее войско. Или, скажем так, его бледное подобие. Они должны держать строй, знать сигналы рога и слушаться команд. И уже одно это поставит их на голову выше всех армий этого мира. За исключением Египта и Вавилона, пожалуй.

Рядом со мной целый сундук, набитый серебром и золотом, а моя казна в который раз показала дно. Но без этого никак. Царь не может быть скрягой, иначе за него не станут умирать. Он бьется в одном строю вместе со всеми и ест то, что едят воины. Вождь делит взятое в бою согласно обычаю, и тогда воины преданы ему. Жадничать нельзя, и потому господа таксиархи уже щеголяют в немыслимо роскошных ожерельях, заменяющих им погоны. Десятники получат простые серебряные обручи, полусотники — витые, а сотники — такие же, но сделанные из золота. Ничего другого мне в голову не пришло, потому как одежды тут большую часть года не носят, а как сказал классик, общество, не имеющее цветовой дифференциации штанов, обречено. Тут дифференциация такая, что мое почтение. Только слепой звание перепутает.

— Первая сотня! Первый десяток! Воин Хрисагон! Выйти из строя!

Из рядов фаланги вышел смущенный мужик лет двадцати пяти и, печатая шаг, подошел ко мне и склонил голову, прижав руку к сердцу. Он смотрел с недоумением и легким страхом, не зная, для чего его поставили перед всем войском. Я надел ему на шею серебряную гривну и прокричал.

— Воин Хрисагон славно бился! Он на моих глазах сразил двоих насмерть и двоих ранил! Он вытащил раненого товарища с поля боя, рискуя жизнью! Он чтит своего командира и ни разу не был наказан. За свои заслуги Хрисагон назначается десятником, а его жалование удваивается. Серебряный обруч на шее станет знаком его власти. Носи его с честью, десятник! Встать в строй!

Воин, который чуть в обморок не упал, пошел на подгибающихся ногах на свое место, а навстречу ему уже шел следующий. Я вручал новые знаки отличия, называя каждого по имени и вспоминая о его подвигах. Корос, стоявший позади меня с листом папируса, шептал мне нужные слова. Я почти всех знал, но упомнить столько подробностей не мог никак. Я же не Александр Македонский, который, как говорят, помнил имя каждого своего воина из сорока тысяч. Врут, наверное, у него тоже свой писец был.

Вскоре сундук опустел, а солнце совсем скрылось за краем неба. Здесь быстро темнеет. Не успеешь оглянуться, как вокруг тебя пронзительно-черная южная ночь, пахнущая солью и ветром. Я поднял руку, и огромный жертвенник, стоявший за моей спиной, озарился вспышкой яркого пламени. Воины прикрыли глаза, многие даже закричали что-то в испуге, но десятники и сотники быстро водворили порядок, раздав положенные пинки и затрещины. Я уже успел ввести в действие постулат Фридриха Великого: «Солдат должен бояться своего капрала больше, чем врага», и он был встречен с полным одобрением. У нас здесь нет никого из потомственной воинской знати, и новые порядки прижились.

Теперь самое главное. То, для чего я собрал всех этих людей. Состоящая из нескольких народов толпа, разноязыкий сброд, порой ненавидящий соседа, должен превратиться в единое целое.

— Воины! — крикнул я. — Вам предстоит принести клятву своему царю и великому богу, который послал нам сейчас знамение этим огнем. Кто-то называет этого бога Поседао, кто-то Ванака, а кто-то Йамму или Баал. У бога много имен, но у него одна воля. И это она собрала нас всех вместе. Вы пришли сюда, и нет у вас теперь другого дома, кроме войска. И нет другой семьи! У вас нет больше отца и матери! Ваш товарищ по десятку — родной брат, а товарищ по сотне — брат двоюродный. Я ваш царь, и теперь я вам отец. Я клянусь в верности вам, своим детям. А еще я клянусь, что воин, который прослужит дюжину лет и три года, получит хороший надел на берегу реки. Он возьмет за себя самую красивую бабу, которая родит ему крепких сыновей. Никогда ваши дети не будут голодать, потому что у вас будет своя земля и рабы, которые скрасят вашу немощь. Но за это я многое попрошу. Сегодня вы должны забыть свою старую жизнь и старые обиды. У вас нет больше семьи, кроме тех людей, что стоят рядом с вами! У вас больше нет прошлого, потому что вы родились заново! Родились только что, на глазах великого бога, который прямо сейчас смотрит на вас! Нет теперь ни критянина, ни ахейца. Нет пеласга или карийца. Нет дарданца и лелега. Вы теперь один народ! Народ моря!

Корос, стоявший позади жертвенника, скрытый упавшей тьмой, плеснул в чашу масла, которое дало новую вспышку огня. Воины выдохнули в испуге и зашептали молитвы.

— Тот, кто не готов принести клятву верности, пусть уйдет! — крикнул я. — Он будет ловить рыбу и растить зерно. Но те, кто эту клятву дадут, не отступят от нее никогда. Потому что наказание за это — смерть! Клянетесь?

— Клянемся! — выдохнула тысяча крепких мужиков, которые очень хотели своих рабов, красивую бабу и надел у реки. Не ушел ни один.

— Абарис! — повернулся я к дарданцу. — Прикажи завтра же всем десятникам вырезать палки. У нас очень мало времени.

1 Прессос — город на востоке Крита, был населен потомками минойцев и практически до рубежа новой эры сохранял их древний язык.

Глава 2

Год 1 от основания храма. Месяц пятый, не имеющий имени. Острова.

В том времени, в которое меня занесло, да и в последующие три тысячи лет война частенько объединялась с полевыми работами. Войско кормит себя само, а потому собирает там, где не сеяло, и ест то, что не растило. Так уж заведено. Мы же объединим войну и рыбалку. Благодаря Криту у меня теперь в достатке хорошего леса, а потому пришло время удивить этот мир еще парочкой фокусов. Наксос! Он станет следующим. Во-первых, он больше и богаче, а во-вторых, с владыкой Пароса есть шанс договориться. Он вроде бы проявлял робкие признаки вменяемости.

Неслыханная для этих мест орда разнокалиберных кораблей вышла в поход. Мне нужно обкатать армию в настоящем бою. А на ком мне еще тренироваться? Не на аристократии же Аххиявы, в самом-то деле? У меня ведь новобранцы необстрелянные, микенцы от них мокрого места не оставят. И даже модные линотораксы, которые день и ночь делают все женщины острова, мне не помогут. Толпу бывших рыбаков и крестьян воины-профессионалы разгонят пинками, и даже не вспотеют. Из моих воинов большая часть человечьей крови в глаза не видела. Единицы только с отцами на морской разбой ходили. А разве это война?

Мы обошли острова с севера, глядя, как соседи на Паросе забегали по берегу, пряча скотину, баб и детей. Они нам не нужны. Мы просто заночуем на северном берегу, а на рассвете тронемся в путь. Мы не прячемся, давая возможность узнать о себе всем вокруг, и на это есть веская причина. Впрочем, паросцам эта причина осталась неясна. Они проводили нас недоуменными взглядами и облепили все высокие скалы. Им страсть как было интересно, куда это мы плывем. И мы удовлетворили их любопытство, направив свою армаду прямо в гавань Наксоса, которая с соседнего острова видна расчудесно. Там же километра четыре по прямой.

— Царь Наксоса, наверное, сейчас под себя ходит, — глубокомысленно изрек Абарис, когда наш корабль ткнулся носом в гальку берега. — У него от силы две сотни воинов за стеной.

— Думаю, не ходит, — ответил я. — Он уверен, что отсидится. По крайней мере, я бы на его месте так считал. А воинов у него без малого триста человек, и все из старых родов, их с рождения воевать учили. Я очень надеюсь, что он уже успел их собрать за этой стеной.

Прибыли! Киль моей биремы издал противный скрип, и сотни людей посыпались с бортов как горох из дырявого мешка. Им бросили канаты, и вскоре корабли вытащили на берег, укрепив подпорками. Мы не станем разбивать лагерь, да и зачем? Я не собираюсь тут зимовать.

— Посылай гонца, — сказал я Абарису и тот молча кивнул. Он знает, что делать, мы с ним уже все проговорили.

Минут через двадцать на холм взобрался парламентер, державший в руках пучок веток оливы. Хрисагон, десятник фаланги. Тот самый, что первым получил свою гривну. Понятлив, дисциплинирован не по-здешнему, а в пенсионный план из богатого надела, трех рабов и красивой бабы уверовал сразу и навсегда. Он сам вызвался на эту роль.

— Эй вы! — заорал десятник, размахивая ветками. — Главного давай сюда! Я посланник ванакса Энея!

— Какого еще ванакса? — заорали со стены в ответ. — Это который царек Сифноса занюханного? Откуда, бродяга, у тебя такой наряд чудной?

— Жена твоя соткала, когда я ее ублажил ночью! — заорал Хрисагон, не на шутку обидевшись за свой доспех. — Она еще сказала, что у нее муж — олух с отсохшим корнем! Это ты, если еще не понял. Зови царя своего, а то парни внизу уже терпение теряют. Если они в ваш городишко зайдут, тут стены кровью заплачут.

— Да вам сюда вовек не зайти! — раздался хвастливый бас. — Чего тебе надо, слуга безусого мальчишки?

Каллимах, здешний царь, поднялся, наконец, на стену. Здоровенный косматый мужик в бронзовом доспехе и круглом шлеме, он смотрел на воина как на насекомое. Впрочем, он тут на всех так смотрел, владея самым большим и самым богатым островом из всех Киклад. Наксос кормит тысячи людей. Тут с незапамятных времен строят каменные террасы, на которых разбиты поля, а торговля наждаком приносит царю неплохие доходы.

— Ванакс Эней предлагает тебе свое покровительство! — заорал Хрисагон. — Ты выйдешь из ворот и принесешь ему клятву верности! И тогда он не тронет ни тебя, ни твоих людей. Если не покоритесь, то город мы возьмем, и тогда живые позавидуют мертвым!

— Передай этому наглому щенку, — лениво ответил со стены здешний царь, — что в город ему вовек не зайти. Он половину своих босяков под этой стеной оставит и уйдет, трусливо поджав хвост.

— Твоей головой украсят храм Поседао, царь, — спокойно ответил Хрисагон и тут же отбил щитом стрелу, прилетевшую со стены.

Это было неслыханным нарушением обычаев, и воин лишь укоризненно покачал головой и медленно провел рукой поперек горла. Царь понял намек правильно, и со стены вновь полетели стрелы. Хрисагон прикрылся щитом и медленно попятился назад, пока не вышел из зоны обстрела.

Я глубоко вздохнул и посмотрел вправо, где команда плотников из Угарита собирала из маркированных частей первый в этом мире таран. Огромная телега с массивными колесами, острое бревно, окованное бронзой, и двускатная крыша, под которой спрячутся двадцать самых крепких воинов. Мы укроем его мокрыми кожами, и тогда сброшенный со стены горшок с углем или камень будет не страшен этому танку древнего мира. Против него научатся сражаться, но сейчас неожиданность на моей стороне. На сборку тарана уйдет примерно часов шесть. Как раз к полудню управимся. А пока мои таксиархи получат все необходимые вводные. План штурма этого городка я полировал всю зиму.

— Пращники! — заорал родосец Пеллагон, когда услышал сигнал. — Держать стену над воротами! Пятьдесят шагов в каждую сторону! Подходите по три десятка! Залп — дюжина камней, и отход. Десятники, не спать! У чьего воина камней в сумке не хватит, я с того сам гривну сниму! Первая сотня пошла! Чтобы ни одна сволочь не могла башку из-за стены высунуть!

Да, такая тактика здесь тоже непривычна. Пращники будут атаковать волнами, возвращаясь к берегу, где уже подготовили себе кучи снарядов. Набили сумку и бегом назад, ждать своей очереди. Поток камней в зоне работы тарана будет непрерывным. Не пострелять со стены, которая, вдобавок ко всему, не имеет зубцов. Участь смельчака, который вздумает сделать выстрел, печальна. Только покажись, и тут же в твою сторону полетит рой камней, брошенных умелой рукой.

— Да! — восторженно заорали пращники, когда первая шеренга снесла со стены сразу двух лучников, что посмели было высунуться. Неосторожные гибнут тут же. Вот и эти упали вниз с разбитыми головами. Думаю, больше так легко не будет.

— Кати! — заревел Абарис, и таран с добровольцами, которые получат тройную долю добычи, медленно поехал в гору, напоминая какого-то огромного зверя.

Тут совсем недалеко. Цитадель Наксоса стоит в трех сотнях шагов от берега, на крутом холме, по которому тянется единственная ниточка узкой дороги. Тут везде селятся так. Берешь гору, чем круче, тем лучше, и забираешься на самый верх. Обычно этого хватает, но богатые цари еще и обносят ее стеной из гигантских каменных блоков, и тогда взять такой город нельзя никак. Только осадой.

Огромные колеса, сколоченные из толстых досок, со скрипом катятся по каменистой дороге. Из-под крыши тарана я слышу натужное кряхтение воинов, а пращники раз за разом бросают камни в любого, кто смеет показаться над краем стены. Защитники полными дураками не были. Теперь они вставали на считаные секунды, пускали стрелу и снова прятались. Точность такого выстрела невысока, но теперь мы тоже несем потери. Вот товарищи потащили к кораблям раненого, который поймал стрелу в ляжку. Критяне потащили родосца, да еще и успокаивают его, лопоча что-то на своем наречии. Ишь ты! Неужто и впрямь уверовали, что они теперь один народ? Скорее всего, да, потому что в этом мире человек, не защищенный узами рода и властью царя, беспомощней, чем щепка, которую несет бурный зимний ручей. Быть изгоем хуже, чем быть прокаженным. Изгой — это несчастное существо, которое находится на грани сумасшествия. Он живет в постоянном страхе за свою жизнь, за свое имущество и за честь своих дочерей, которые становятся законной добычей для всех. Вот поэтому самое тяжелое наказание здесь не смерть, а изгнание.

— Бум-м! — раздался первый удар бревна, которое подвешено под крышей тарана на бронзовых кольцах. — Бум-м!

Десять шеренг пращников по тридцать человек, которые меняются каждые три-четыре минуты, реагируя на малейшее движение. Как только на стене появляется какой-то силуэт, в него сразу же летит несколько камней. Нечего владыке Наксоса противопоставить такой тактике, он просто не знает, что делать. За стену уже улетела пара тонн камней, и кучи на берегу понемногу становятся все меньше. Лучников, которые пока бьют баклуши, погнали собирать обточенные прибоем голыши по всему берегу, чтобы пополнить боезапас.

— Фаланга! В колонну по пять! — заорал Абарис, когда доски ворот многообещающе захрустели. — Лучники пошли!

Это мы спланировали тоже. Как только Каллимах поймет, что ворота вот-вот вынесут, то сначала он будет отбиваться через бреши, а потом выставит пехоту, пытаясь не дать нам зайти в город. В городе ему точно конец. Нас намного больше. Вот прямо так все и вышло, и первый из воинов, качавший бревно тарана, упал, ужаленный острием копья. Его унесли и положили на дорогу, а его место занял другой. Сверху со стены полетели камни, и крыша тарана отзывается натужным скрипом. Она сделана на совесть, из толстой доски. Она выдержит упавший под своим весом валун весом в талант. А бросить что-то покрупнее не дают пращники, которые заливают стену градом камней.

— Лучники! В такую вас мать! — заревел я. — Чего рты раскрыли! Ворота держать, песьи дети!

Я в сотне шагов от стены. Фаланга строится в колонну. Улочки городка узкие, и их всего пять, веером расходящихся от ворот. В каждую из них пойдет своя группа, которую поддержат стрелки. Если этого не сделать, много парней погибнет под ударами сланцевых плит, которые полетят с крыш домов. Царь Пирр Эпирский не даст соврать. Непобедимый полководец и лучший поединщик своего времени был убит старухой, которая раскроила его буйную головушку куском черепицы. Вот такая насмешка судьбы.

— Кати назад! — заорал Абарис, когда ворота были пробиты насквозь в двух местах. — С топорами! Пошли!

Двое могучих парней с железными топорами врубились в дерево ворот, а их товарищи отбивали нацеленные в них копья. Удар! Еще удар! Еще…

— Ах ты ж! — заревел один из тех, кто махал топором. Из его плеча торчала стрела. — Меняйте меня, парни!

На его место встал другой и замахал топором с новой силой, расширяя проем все больше и больше. Щитоносцы отбивают нацеленные в него атаки как могут, но вскоре и этот падает, сраженный упавшим камнем. Топор подхватил следующий…

— Брус снимай! — заревел Абарис, который поднял копье над головой. В ворота уже можно было протиснуться, если захотеть, но позади них собрались все защитники Наксоса.

— Лучники! — скомандовал дарданец Хуварани. — Навесом! Приготовились! Бей!

Непростое умение, одно из сложнейших, и дается оно далеко не всем. Только искуснейшие из воинов владеют им в совершенстве, и именно они обучали моих парней этой науке. Три сотни лучников вышли вперед, задрали луки вверх, и вскоре стрелы, шелестя оперением, полетели по крутой параболе. Я даже голову задрал, глядя, как тонкие древки стремительно летят к небу, а потом, словно устав, поворачивают к земле и несутся вниз, со свистом разрезая воздух острым жалом. Там, за стеной, все запружено воинами. Они стоят плотно, как сельди в банке. И судя по удивленным воплям, наконечники стрел уже нашли свою цель. Если даже пятая часть попадет куда надо, этот залп нанесет чудовищный урон. Да… Я, к стыду своему, раньше так не умел. Я отлично стреляю, но бить навесом через пятиметровую стену не смог бы. А с другой стороны, посади лучника-критянина в трясущуюся колесницу и поставь перед ним мишень. Черта с два он в нее попадет, потому что на колеснице никогда не ездил.

Стрелы соберут положенную жатву, но потом эффект неожиданности пропадет. Воины Наксоса укроются щитами, и тогда лишь случайность позволит нам ранить кого-то или убить.

— Брус упал! — хищно оскалился Абарис. — Ну, Поседао, помоги нам! Пошел!

Щетинистая змея фаланги потянулась к распахнутым обломкам ворот, за которыми спешно выстраивали оборону. Пять колонн по сорок человек. Пять в ряд, восемь шеренг, которые давят сзади кожей щитов. Мы многое поменяли за зиму. Копья стали длиннее на локоть и получили подток в виде острия на тупом конце. Подток серьезно меняет баланс древка, и теперь можно применить другой хват, увеличив зону поражения. Это копье — уже почти что классическое дори, а стена щитов — почти что настоящая фаланга. Парни на тесной улочке идут плечом к плечу, перекрыв щиты друг друга внахлест, словно рыбьей чешуей. Впереди встали старослужащие, те, у кого есть доспех и поножи. Они будут разить копьем сверху, как положено. И в этом мире пока нет защиты от такого натиска.

— Лучники! Крыши держать! — крикнул я, когда фаланга вгрызлась в толпу воинов, укрытых тяжеленными прямоугольными щитами. Такое давно не носят, но на захолустном острове чтят традиции прадедов. Вон, даже шлемы из кабаньих клыков кое у кого, хотя кабан на островах отродясь не водился.

Мы не дали им бросить копья, как принято сейчас. Фаланга с разбегу врезалась в строй врага, разя длинными копьями со скоростью швейной машинки. Впереди те парни, которые бились с критянами. Они не сомлеют от вида собственной крови, их не нужно гнать вперед. Они просто бьют копьями, которые куда длиннее, чем у аристократов острова. Все же дори — жуткое оружие, совершенное в своей смертоносности. Я просто сделал шаг длиной в полтысячи лет, сразу перепрыгнув через все мучения и ошибки, совершенные в древности греками.

— Да держите же крыши, в такую вас мать! — заревел я, когда увидел, как полуголый парнишка, оскалив зубы, поднял над головой кусок черепицы. Я крикнул зря. Островитянин упал навзничь, всплеснув руками. В его грудь, хищно подрагивая, впилась стрела.

Фаланга делает шаг и останавливается на мгновение. Наносит несколько ударов и делает еще один шаг, переступая через тела упавших. А потом она делает еще один шаг. А потом еще… Задние шеренги подняли копья вверх. Они нужны только в одном случае. Когда раненые враги воют внизу, под ногами воинов, их тут же добивают острым шипом подтока.

Очень скоро оставшихся воинов Наксоса согнали к мегарону, а точнее, к тому, что здесь таковым называлось. Их осталось с полсотни, и половина из них ранена. Их товарищи усеяли телами узкие улочки, и теперь те, кого учили воевать с детства, пытались понять, что здесь вообще происходит. Они не понимают, они в полной растерянности. Многие сражаются по обычаям предков, когда тяжелая пехота — это полуголый копьеносец, укрытый щитом-башней. Некоторые из них носят круглые щиты, а у десятка даже имеется бронзовый доспех и шлем. Каллимах, царь острова, стоит впереди, закованный в металл с головы до ног. Длинные волосы и борода слиплись от пота, превратившись в какие-то мерзкие сосульки. Его могучая грудь мерно поднималась в хриплом дыхании. Он все еще полон сил.

— Эней! — заревел он. — Где ты, проклятый мальчишка? Иди и сразись со мной!

Вот ведь скотина! — расстроился я. — И отказаться не получится. Не поймут.

— Вот он я, Каллимах, — я растолкал воинов и вышел вперед. — Я даю тебе выбор. Ты сдаешься и идешь под мою руку, и тогда твоя семья и твои люди остаются жить. Или мы начинаем бой, и тогда они все умрут.

— А если ты проиграешь? — недоуменно посмотрел он на меня.

— Тогда тебя и твоих людей убьет кто-то другой, — пожал я плечами. — Если поднимешь оружие, вы все умрете точно.

— Пошел ты! — сплюнул Каллимах тягучую слюну. — Я тебе кишки выпущу!

— Ты сказал! — ответил я и повел рукой, чтобы мне дали простор.

— Лучников на крышу, — шепнул я Абарису. — Его воинов перебить в любом случае. Как только один из нас упадет на землю.

— Понял, — хмуро кивнул Абарис. — А может, прямо сейчас их…? Уж очень он здоровый! Как бы не вышло чего.

— Нет, — покачал головой я. — Воины должны увидеть волю богов. Копье мне!

Мы встали в десяти шагах, изучая друг друга взглядами, словно боксеры перед матчем за мировую корону. Противник немолод, но все еще могуч. Он сделает ставку на свою силу, ведь он куда тяжелее меня. Каллимах начал первым, метнув копье, которое пребольно ударило прямо в щит, увязнув в его коже. Я не стал выдирать его, а просто отбросил щит в сторону и прыгнул вперед. Он уже успел вытащить меч и занес его над головой, как вдруг его лицо исказилось от боли и ярости. Он взревел, словно раненый бык и, не веря своим глазам, опустил голову вниз. Его стопа, обутая в сандалии из переплетения веревочек, была намертво прибита к земле моим копьем.

— Я ведь не шутил, — укоризненно покачал я головой. — Все твои люди теперь умрут.

Я взмахнул клинком, отрубив ему кисть, держащую меч, а потом незатейливо добил уколом в шею. Я же не зверь какой. А с крыш домов, окружающих площадь у мегарона, с жутким шелестом полетели стрелы, выкашивая последних защитников Наксоса. Они не нужны мне. Они будут только мешать. Ведь теперь я сам защитник этого острова и тех тысяч людей, что его населяют.

— С этими что будем делать, ванакс? — почтительно спросили мои таксиархи, когда десяток стариков вытащили из дворца и поставили передо мной на колени. — В жертву их принесем?

— На сегодня достаточно жертв, — поморщился я и кончиком меча поднял подбородок одного из пленных. — Кто такой?

— Меня зовут Пирос, господин, — с достоинством ответил тот. — Прошу, не позорь моих седин, убей без мучений.

— Зачем мне тебя убивать? — удивился я. — У тебя лицо честного человека.

— Любой скажет, что я честен, — гордо вскинул тот голову. — Кого хочешь спроси.

Мне не нужно никого спрашивать. Я это и так прекрасно знаю, и человека этого мне показали еще в прошлый мой визит на остров. Очень разумный дядька, по отзывам. Но небольшой налет театральности все равно не повредит. Воины это любят.

— Тебе я тоже даю выбор, Пирос, — ответил я. — Ты можешь послать меня куда подальше, и тогда я пущу воинов по твоему острову, словно стаю охотничьих собак. Все мужи Наксоса будут убиты, а на их место я привезу чужаков со всех концов Великого моря. Ваши женщины испытают весь ужас поражения, а потом будут проданы в рабство. Ваши дети будут проданы тоже. Сам народ Наксоса будет забыт вовеки.

— Или? — выжидательно посмотрел он на меня.

— Или ты принимаешь пост архонта, — продолжил я, — и поклянешься именем Бога, что Наксос и его люди будут верно служить мне. Мы соберем совет из старейшин острова, который будет править вместе с тобой. На Наксосе больше не будет своего царя. Вы даете выкуп за свои жизни, я устанавливаю подать зерном, вином, маслом и рыбой, и с этого момента вы находитесь под моей защитой. Ни в один дом не войдут, и ни одну женщину не тронут. Ваши воины совершили святотатство, напав на того, у кого в руках ветви мира, и за это они понесли наказание. Остальные жители не сделали мне ничего плохого, у меня нет с ними вражды. Итак, твой ответ, Пирос?

— Каков будет размер подати? — спокойно посмотрел на меня новый архонт, а после длинной паузы добавил. — Ванакс…

Глава 3

— Иде-е-ет! Рыба идет!

Босоногий мальчишка, сверкая белозубой улыбкой, прибежал сломя голову в царский дворец Пароса. Я бросил гонцу драхму, и тот поймал ее с ловкостью обезьяны, исчезнув тут же, пока ее не отняли.

Я пил вино вместе с местным повелителем, который уже успел принести мне присягу. Так и предполагалось, потому что лодчонки с соседнего острова кружились неподалеку от бухты Наксоса, когда мы штурмовали эту крепость. Басилей Пелеко дураком отнюдь не был, и теперь мы с ним обнимались и пели песни в ожидании тунца, несметные полчища которого вот-вот пройдут между Паросом и Антипаросом, превратив эти воды в кипящую уху.

С незапамятных времен жители Киклад выставляют часовых, которые наблюдают за морем, а потом выходят на своих лодках с гарпунами. Их добыча ничтожна по сравнению с тем богатством, что дважды в год идет мимо. Говоря по-простому, они набирают пипетку там, где без малейшего ущерба можно набрать целое ведро.

Десятки судов выстроились клином, закрыв море сотнями метров сетей с крупной ячеей. Голубой тунец огромен, взрослая особь четверть тонны весит, а потому его ловят не только мои рыбаки, но и все воины. Клин сужается к берегу, а рыбу бьют гарпунами и цепляют железными крюками, вытаскивая из воды. Я смотрю на это буйство природы, и просто глазам своим не верю. Десятки тысяч тонн ценнейшего мяса плывет мимо, даже не замечая жалких потуг презренных людишек. Мы едва отщипнем от того огромного пирога, что исходит ароматом прямо у нас под носом.

— Богатая добыча! — потрясенно мычал Пелеко, который смотрел на огромные туши, которые десятками тащили на берег. — Всеми богами клянусь, никогда такой не было! Я почти не жалею, что под твою руку пошел. Не иначе, ты самого бога Поседао сын!

Да… На рыбалку это похоже мало. Голые островитяне вперемешку с воинами свешиваются, цепляют тунца крюком, а потом впятером вытаскивают на берег возмущенно бьющуюся рыбину. Сноровистые паросцы и критяне отсекают голову и плавники, а потом острыми ножами распускают тушу на пласты, которые раскладывают на столах, солят и уносят сушить в темное место. Технология отработана тысячелетиями, просто объем сегодняшней добычи неслыханный. Впрочем, мне еще есть чем удивить царя Пароса.

— Как только лов закончим, — сказал я ему, — я людей пришлю. Будете строить каменные стены и загон для рыбы. Так мы еще больше тунца возьмем.

— Стены? — с тупым недоумением посмотрел он на меня. — Загон? Ты рыбу хочешь заставить плыть в какой-то загон?

— Хочу, — кивнул я. — А в конце загона будет круглая ловушка, из которой нет выхода. Оттуда вы ее будете просто доставать, как будто это кусок козлятины в похлебке. На такое дело сотни людей нужны. Вам в одиночку нипочем не справиться.

— Великие боги! — обреченно вздохнул Пелеко. — Жил я столько лет, бил рыбу, как отец меня научил, а оказывается и не знал о ней ничего. И прадеды мои, получается, тоже не знали. Неужто можно так? Не верю! Хотя… После того, что ты на Наксосе устроил, я чему хочешь поверю.

— Видел? — испытующе посмотрел я на него.

— Видел! — он скривился и махнул рукой. — От начала и до конца видел! Сам в лодке сидел и смотрел, как вы ворота поломали.

Он повернулся, огорченный, и пошел к своим людям, раздавая на ходу короткие команды, больше напоминающие собачий лай. А я все смотрел на кипящее ключом море и прикидывал количество горшков, которое потребуется для перевозки всего этого богатства. Получалось так, что посуды у меня смехотворно мало, а хранить все это зимой как-то иначе мне просто не в чем.

— Проклятье! — сплюнул я, пребывая в расстроенных чувствах. — Да гончары скоро богаче меня станут. Хрен им! Рыбой заплачу. Нет! Серебром. И заберу по оптовой цене. А потом заставлю зимой рыбу у меня покупать. Пусть учатся рыночной экономике. Тиран я или не тиран, в конце концов!

***

Мы вернулись домой по широкой дуге, позволив моим купцам оповестить все южные Киклады о произошедшем. Суть вестей была такова: царь Наксоса мне не покорился и был убит, а царь Пароса покорился и теперь не знает, куда девать рыбу, которую даровал ему за это морской бог. Купцы скромно умалчивали, что в свое плавание были отправлены лично мной, а их убытки от поездки с лихвой компенсировала казна Сифноса. И так уж получилось, что к нашему прибытию цари Аморгоса, Иоса, Феры и еще нескольких островков с населением в две-три сотни душ уже стояли на берегу, махали ветками оливы и загибали трясущиеся пальцы, пересчитывая мои корабли. Толку от них не будет почти никакого. Эти острова и в бесконечно далеком будущем будут живы одним лишь туризмом, а сейчас это просто приют рыбаков и крестьян, которые растят зерно и оливу на скудной, каменистой земле. Серьезным приобретением стал лишь Серифос, на котором, как я знал, столько железной руды, что ее на последующие три тысячи лет хватило.

Порт родного Сифноса встретил меня шумом, гамом и веселой суетой. Ведь никакого сравнения нет с тоскливым спокойствием других островов. Здесь жизнь била ключом. Купеческий порт обрастал каменными причалами, а рядом с ним уже строились какие-то сараи. Ах да! Я же сам разрешил купцам сделать перевалочные склады.

Я спрыгнул на берег и тут же попал в водоворот резких звуков и запахов. Вот вереница ослов везет груз тонкостенной расписной посуды, бережно переложенной слоями соломы. А вот огромные грубые горшки, которые повезут на Парос. В них мы будем хранить запасы тунца. Вот грузят на корабль ткани, сотканные рабынями в моем дворце. Вот тащат амфоры с маслом. Они пойдут в Египет, где наше масло нарасхват. Оно не самое лучшее, но, в отличие от остальных, доезжает до места в целости и сохранности. Ведь путь вокруг Крита теперь безопасен для моих кораблей. Так уж выходит, что сейчас масло с соседних островов едет сначала сюда, где его выкупают за серебро, а уже потом его везут в Египет. Мой Сифнос начинает продавать безопасность, превращаясь в крупнейший узел оптовой торговли. Многие из купцов Аххиявы не рискуют плыть в Египет сами. Они готовы делиться прибылью. Те же торговцы, кто все-таки решаются плыть, отдают десятую часть груза за место в караване. Думаете много? Посчитайте стоимость стражи, которой я плачу из своего кармана. Особенно скупых с нетерпением ждут на морских путях критяне. Я не запрещал тамошним басилеям зарабатывать на жизнь.

Десять стадий от порта до дворца я прохожу обычно за треть часа. Охота поесть нормальной еды, принять ванну и выпить чашечку кофе… Кстати! Он же растет в Судане. На заметку!

Я шел лишь с небольшой охраной, кивками отвечая на поклоны, как вдруг какая-то женщина бросилась мне в ноги. Я посмотрел на нее. Лет сорока от роду, весьма почтенный возраст для этого времени. Худая, лицо прорезали глубокие морщины, а в волосах светятся нити седины. Бедна, судя по ветхой ткани хитона.

— Помогите, господин! Умоляю!

— Что с тобой? — удивился я. Разбоя у нас нет, взяточничества тоже. Я же лично суд раз в месяц провожу.

— Мой сын! — женщина уставилась на меня налитыми слезами глазами. — Мой единственный сын! Он умирает! Помогите, господин! Мне не к кому больше обратиться. Я молилась Великой Матери, но она не слышит меня.

— А от меня ты что хочешь? — я совсем растерялся.

— Помогите!

Это все, что она сказала, намертво вцепившись в мои колени. Воины бросились было, чтобы оторвать ее от меня, но я взмахом руки остановил их. Ни к чему такое, да еще и люди обступили меня кольцом, живо обсуждая происходящее. Островитяне в этом похожи на обезьян в зоопарке. Они, не стесняясь, орут, машут руками и громогласно высказывают свое мнение, не особенно вникая, интересно ли оно кому-нибудь вообще. Южный народ, темпераментный, непоседливый и шумный до ужаса.

— Пройдем, женщина! — поднял я ее. — Если я смогу тебе чем-то помочь, я помогу.

— Спасибо, спасибо, господин! — она шептала эти слова как заведенная. Ее глаза были залиты такой мукой, что меня до самого сердца проняло. А ведь я видел смерть множество раз и уже успел привыкнуть к ней.

— У меня никого больше нет! — сбивчиво говорила она, шагая в сторону рыбацкой хижины, стоявшей на отшибе. — Муж утонул, а остальные дети умерли в младенчестве. Не дайте пропасть бедной вдове, господин. Помогите!

Крошечный домишко, в каких обыкновенно живет беднота. Пять на пять шагов размером, с очагом в углу, сложенным из камней. Закопченные балки, на которых лежит кровля из каменных пластин. Небольшой столик, глиняная сковорода, пара горшков и сеть, что сушится на улице. Вот, собственно, и все ее достояние.

— Ну и чего ты хочешь от меня? — озадаченно спросил я ее, когда увидел паренька лет шестнадцати, который лежал на охапке соломы и бредил.

— Помогите, господин! — с неистовой верой в глазах просила она. — Морской бог слышит вас! Если не вы, то кто?

Вот зараза! — расстроился я. — А ведь это обратная сторона медали. Меня считают кем-то вроде высшего существа, а значит, ждут от меня помощи. Врачей тут нет, и медицины как таковой нет. Люди или очень здоровые, или мертвые, почти без промежутков. Тут не очень получается выживать, если ты болен. А у безродной бедноты не получается вовсе. Никто не повесит себе на шею такую обузу, когда свои дети голодны. М-да! Ситуация!

— Несите его к храму! — приказал я охране, выйдя из хижины. Я повернулся к вдове, с неудовольствием отмечая, что за нами увязалась приличная толпа зевак. — Я помолюсь за твоего сына, женщина. И если он угоден богу Поседао, то будет жить. Если нет, то умрет.

— Спасибо! Спасибо, господин! — она вновь упала мне в ноги.

— Чистые тряпки, вода и соль, — скомандовал я, и один из воинов побежал в сторону акрополя, сверкая пятками. — Поднимайте его!

Минут через двадцать я любовался худосочным телом паренька, который умудрился пережить зиму, но оказался не в силах пережить одну из опасностей своего ремесла. Он поранил руку об острый плавник, когда вынимал рыбу из сети, и теперь его левое предплечье и кисть представляют собой багровую до синевы опухоль, которая была ничем иным, как самой обычной флегмоной, гнойным воспалением подкожной клетчатки. Я не раз видел такое в прошлой жизни, когда подрабатывал санитаром в студенчестве. Гадкая штука, и скверно лечится без антибиотиков. Но деваться некуда.

— Бог Поседао! — нараспев произнес я и поднял к небу кинжал. — Молю тебя, позволь этому пареньку жить!

Сказав это, я одним взмахом рассек опухоль посередине, едва увернувшись от потока гноя, что брызнул на фундамент будущего храма. Паренек замычал от боли, но его крепко прижали к камням. Я пощупал кисть, поморщился и рассек кожу и там тоже.

— Да чтоб тебя! — выругался я, расстроенно глядя на испачканный гноем пурпурный хитон. Надо было переодеться, да я что-то не додумался.

— Зачем вы режете моего сына ножом? — забилась в истерике несчастная мать. — Люди! Он убил его! Моего единственного сына убил!

— Мама! — прошептал паренек, который пришел в себя через пару минут. — Пить! Дай пи-и-ть!

— Чудо! — заорал воин, стоявший рядом. — Господин совершил чудо! Этот парень жив! Бог Поседао услышал молитву!

— А-а-а! О-о-о! — заволновалась толпа, потянув ко мне жадные руки.

Я ведь и не заметил, что сюда сбежались все, кто был в порту. На меня жадно смотрела не одна сотня глаз, а я матерился про себя, проклиная этот момент. Они уверовали в силу Морского Бога и в меня, как его посланника, а ведь я не смогу помочь им всем. Я же не врач!

Я неумело размешал соль в воде, смочил тряпки и затолкал их в рану, не обращая внимания на вопли парнишки. Я замотал руку куском полотна, каким зимой обматывают ноги вместо штанов, и облегченно выдохнул. Получилось вроде.

— Лекарь! Мне срочно нужен лекарь! — бормотал я, поднимаясь на гору в сопровождении гомонящей толпы. — Египет или Вавилон? Пожалуй, сначала стоит начать с Египта. Как жаль, что Кулли уже ушел с товаром. Пусть только попробует не привезти мне толкового строителя. Отправлю его в Сиппар к жене и к жрецам, которым он задолжал. Они его до мослов объедят.

***

В то же самое время. Пер-Рамзес. Египет.

Порт Пер-Рамзеса забит кораблями под завязку. Огромные плоскодонные баржи привезли камень с юга, полуголые крестьяне выгружают мешки с зерном и какие-то корзины, а шумные купцы из Сидона и Библа трясутся над грузом кедра, доказывая что-то невозмутимому, словно Сфинкс, портовому писцу. Они непрерывно кланяются ему и умильно заглядывают в глаза, но египтянин смотрит на них как на вошь под ногтем.

Этих мест не коснулось разорение, подобное тому, что опустошило север. Напротив, тут сейчас мирно и сыто. Нил разливается вовремя и ровно настолько, насколько нужно, удобряя поля живительным илом. Сегодня в порту не происходит ничего необычного, и только один человек бросился вдруг в глаза купцу Кулли, который продал здесь груз топоров, кирок и прочей строительной снасти. Ее в сердце мира требуется много. Где-то там, далеко на юге, строят погребальный храм фараона Рамзеса, Совершенного Бога, Владыки Обеих земель, Сильного быка, возлюбленного Аммоном, Защитника Египта, дарующего жизнь, как Ра.

— Лопни мои глаза! — неверяще прошептал Кулли, когда увидел на рейде Пер-Рамзеса знакомый корабль и кошачью физиономию с губами, вытянутыми дудочкой.

— Рапану! — Кулли заорал и замахал руками, привлекая к себе всеобщее внимание. — Чтоб тебя богиня Эрешкигаль драла своими когтями до скончания веков! Мы тебя похоронили уже! Тебя сестры уже оплакали по обычаю! Тебя где носит? Ты что, нашему господину изменил, толстая твоя рожа? Если так, то я тебе не завидую!

— Кулли! Дружище! — купец из Угарита со слезами на глазах обнимать бросился того, с кем всегда лаялся, не переставая. — До чего же я рад твою тощую морду видеть! Да мы тут в такую передрягу попали, что и не выговорить! Едва живы остались. Передай господину, что мы и корабль, и товар в целости сохранили.

— Рассказывай! — требовательно произнес Кулли.

— Нечего тут рассказывать! — над ними нависла неприветливая физиономия афинянина Тимофея, который шел в сопровождении нескольких человек самого разбойного вида. Тяжелый, словно груз свинца, взгляд душегуба придавил купца к земле. — Торговец Рапану сейчас на нас работает. Пока медь в Энгоми есть, мы туда зерно возить будем. Торговля у нас. Понял? Если понял, проваливай, пока цел!

— Я тамкар самого ванакса Энея! — подбоченился Кулли. — И купец Рапану тоже! У меня полсотни человек корабельной стражи, да гребцы еще. Точно хочешь неприятностей, парень? Я самому господину Хатиа1 пожалуюсь! Скажу, что морские разбойники захватили уважаемого купца и силой удерживают!

— Не кипятись, — поморщился Рапану, положив руку на его локоть. — Тут все не так просто, брат. Я ведь и для нашего господина зарабатываю теперь. Я уже выкупил из плена и себя, и команду, а теперь чистый доход идет. Кстати, забери мою долю меди, всеми богами заклинаю. Продай ее за зерно и отвези назад. У меня уже не вмещается ничего!

— Какую же ты прибыль делаешь? — прищурился Кулли, а пока Рапану потел и стеснялся, Тимофей гордо ответил за него.

— Впятеро от того, что здесь берем! Хорошая торговля идет. Дебен меди за один хекат ячменя берем в Энгоми.

— Сколько? Это за один рейс? — выпучил глаза Кулли, а Рапану расстроился не шутку, проклиная про себя хвастливого афинянина. — Теперь-то я понял, почему ты домой не спешишь! Скажи мне, почтенный воин, а не будешь ли ты против, если мы сходим туда с тобой? Где корабль, там и два.

— Буду, — гордо отвернулся Тимофей. — Это наша торговля. Нечего туда свои лапы запускать! Тебя даже к порту не подпустят, там наша ватага стоит.

— Да что ж за несчастье! — пригорюнился Кулли. — И тут не везет! Думал, хоть прибылью господина умилостивить. Совсем боги отвернулись от меня, несчастного! Хоть не возвращайся на Сифнос!

— Что, все совсем плохо? — шепнул Рапану на аккадском, зная, что афинянин этого языка не понимает.

— Да хоть в петлю лезь, — уныло признался Кулли. — Мне господин приказал кое-каких людишек на Сифнос привезти. Ну так, по мелочи… Скульптор, искусный строитель, тот, кто сведущ в устройстве водных каналов, камнерез.

— И как? — с сочувствием посмотрел на него Рапану.

— Дрянь дело, — понурился Кулли. — Тут те, кто строить умеют — все как один, люди богатые и уважаемые. На меня, как на ненормального смотрят, едва я только разговор об этом завожу. Жители Страны Возлюбленной уехать отсюда могут только по высочайшему соизволению. А его не получить никак. Но даже если и получат его такие мастера, то ехать им отсюда совершенно незачем. Там, за морем, для них дикие земли, где люди с песьими головами бегают.

— Эй ты! — нетерпеливо ткнул купца в бок Тимофей. — Говори так, чтобы я тоже понимал. Вы чего это там задумали?

— Да так, ничего особенного, — небрежно ответил ему Рапану, перейдя на язык ахейцев. — Кулли, ты помнишь храм Аммона, который стоит на западе города?

— Конечно, — удивленно посмотрел на него купец. — Его сейчас вовсю ремонтируют. Время Низкой Воды наступило, урожай собран, вот черни и согнали целые толпы. Стены города крепят, царский дворец расширяют. Пер-Рамзес на муравейник похож.

— Ну вот, — удовлетворенно посмотрел на него Рапану. — Значит, нужные люди тут точно есть.

— Есть, конечно, — продолжил Кулли. — Я одного головастого паренька присмотрел, который все знает и все умеет, но помощником у господина имери-кау2 служит и до конца своих дней служить будет. Он из простой семьи, горбом свое место заработал, потому-то ходу ему и не дают. У царских строителей свои сыновья подрастают, сам понимаешь. Они все жрецы бога Тота, а у нашего паренька отец — обычный камнерез. Из лучших, правда, коль несколько раз был допущен царское имя на стене храма начертать. Семья у него живет неплохо, но не роскошествует. Такому, чтобы в люди выбиться, надо попасться на глаза самому господину, который над визирем-чати опахало держит, и его милости добиться. Иначе никак.

— Откуда знаешь? — заинтересовался Рапану.

— Да познакомился с ним, когда кирки и зубила господину имери-кау предлагал, — рассказал Кулли, — а потом вином его пару раз угостил. Он к вину непривычен, они тут пиво пьют, вот его и развезло сильно. Зато теперь я о нем все знаю. Хочет паренек богатой жизни, да только обычаи тут такие, что не видать ему ничего как своих ушей. Им боги велят спину гнуть на царя и жрецов, на храмы жертвовать и праведную жизнь вести. Праведная жизнь для египтянина — это когда ты свое место в жизни знаешь и власть чтишь, а уже потом вся эта муть про честность, справедливость и милосердие. Если ты египтянин, то после смерти попадешь на беседу к богу с птичьей башкой, а уж он решит, куда твою душу отправить. Этот бог сердце усопшего на весах истины взвешивает, и если грехи перевесят, то съедает его какая-то жуткая тварь с мордой крокодила и лапами льва. И тогда душа исчезает навсегда. Вот поэтому египтяне покорные такие. Очень боятся после смерти сгинуть. И этот мастер тоже боится, вот и гнет спину на тех, кто его мизинца не стоит. Тут такое часто происходит.

— Толкового простолюдина в черном теле держать — дело обычное, — понимающе усмехнулся Рапану. — Сами так с отцом сколько раз поступали. Посулим ему хорошую жизнь, он и сбежит с нами. Правда, из Страны Возлюбленной уезжать нельзя. Измена это, за такое беглецу рудники положены. Сделать нужно все тихо, иначе в следующий наш приезд в Пер-Рамзес мы отправимся крокодилов кормить.

— Зачем крокодилов? — занервничал Тимофей, которого даже передернуло от отвращения. — Я не хочу их кормить. Мне не нравятся эти твари. Кормите их сами!

— Он хотел сказать, — пояснил Кулли, — что так здесь казнят простолюдинов. Знать вольна выбирать смерть сама. Ты вельможа, Тимофей?

— Не-ет! — замотал кудрявой башкой афинянин. — Мой отец землю пахал. А что там за сложность с этим парнем? Украсть его, да и делу конец.

— Он сам никуда не поедет, на редкость упрямый малый, — покачал головой Кулли. — А если и украдем его, то он работать не будет. Для него такая участь хуже смерти. Просто ляжет и умрет. Или со скалы бросится. Тогда у него еще есть шанс попасть после смерти на Поля Иалу3.

— Любой человек продается, — назидательно поднял палец Рапану. — Просто у каждого своя цена. Так мой отец говорил. Каждый человек стремится к несбыточному, к такому, за что готов рискнуть жизнью и даже тем, что случится после нее. Нужно просто понять, чем именно можно его купить. Итак, что может стать такой ценой для твоего мастера, вавилонянин?

— Даже не знаю, — пожал плечами Кулли, а потом растерянно посмотрел на товарища и прошептал. — Да как же… Знаю! Вот я ду-ра-ак!

1 Хатиа — египетский титул градоначальника.

2 Имери-кау — в переводе означает «начальник работ». Надзирал за строительством объекта.

3 Поля Иалу — древнеегипетский рай. Эта концепция была заимствована греками. Элисион, или Елисейские поля — место для праведников. Самоубийство не поощрялось религией Древнего Египта, но и не запрещалось. Если человек был принужден убить себя из-за невыносимых жизненных обстоятельств, то на суде Осириса это деяние не ставилось ему в вину.

Глава 4

В свои двадцать пять Анхер добился немыслимого. Он стал ими-ра нехену, «надзирающим за ремесленниками», его сердце пело от радости так долго, что сменилось несколько новых лун. Все эти годы он вставал с рассветом и бежал на стройку, чтобы самым первым приступить к работе. Он верил в свою судьбу.

Анхер начал простым каменщиком, но уже через два года его старания заметили и возвысили до должности ими-ра, «надзирающего над рабочими». Конечно же, отец замолвил за него словечко, серьезно облегчив его путь наверх. А еще через два года он забрал его к себе, начав обучать своему мастерству. Нечего сыну такого человека трудиться на черной работе, когда уже постиг ее. Отец Анхера — уважаемый мастер, кехену, что значит «тот, кто высекает». Он резчик по камню, один из лучших. Отец сказал ему тогда:

— Сын мой! Ты научился готовить основание и класть кирпич, потом ты научился размечать место под будущую стройку и читать папирусы, на которых ученейшие жрецы наносят чертежи дворцов и храмов. Ты знаешь, как построить дом так, чтобы кровля не упала на голову живущего там. Но теперь ты должен заменить меня, ведь я старею. Высечь статую не так трудно. Если она большая, то прощает ошибки. Но коли ты взялся наносить письмена на отполированную умелыми мастерами стену, то ошибиться нельзя никак. А уж если ты испортишь работу при начертании высочайшего имени, то медные рудники станут твоим наказанием. Вот до чего важно наше ремесло!

Анхер трудился несколько лет вместе с отцом и старшими братьями, и однажды случилось истинное чудо. Сам господин имери-кау, надзирающий над стройкой нового крыла царского дворца, изволил заметить его безупречную работу. Он вызвал Анхера к себе и говорил с ним с самого утра и пока солнце не встало в зенит. Видимо, он остался весьма доволен услышанным, потому что из его покоев Анхер вышел помощником господина, носителем гордого звания ими-ра нехену. С тех пор молодому мастеру нечего стало хотеть. Он был скромен и разумен, а потому понимал, что эта должность для него подарок судьбы, счастливая случайность, которая никогда больше не повторится. Нужно отнести жертвы в храм Тота и молить его за полученное, не желая несбыточного. Анхер так и делал неделю за неделей, месяц за месяцем, исполняя свою работу с безупречным старанием. Но тут он увидел ее.

Нефрет, так звали дочь господина имери-кау. Это слово значит «красивая», и девушка в полной мере оправдывала свое имя. Ее матовая, почти прозрачная кожа и точеные черты лица снились Анхеру каждую ночь. Она была совершенством, и он не мог отвести взгляд от девушки, когда встречал ее на рынке, покупающей зелень. Надо сказать, эти встречи не были случайностью. Анхер часами слонялся по базару, чтобы увидеть ее, и совсем скоро она начала узнавать его и улыбаться лукаво, стараясь, чтобы не увидела служанка. А потом Анхер заметил, что она стала одеваться нарядней, чем нужно для похода на рынок, и даже краситься ярче. Да, он ей нравился, но жениться на Нефрет — нечего и думать! Знатный жрец Тота никогда не отдаст свою дочь за простолюдина.

Анхер страдал. Страдал так, что это стало заметно посторонним. Господин имери-кау вызвал его и прямо спросил, в чем дело. И тогда он решился и попросил руки той, кого полюбил больше жизни. И как он в тот день не вылетел со службы? Одни боги это знают! Господин имери-кау разгневался не на шутку. Оказывается, Нефрет чуть ли не с рождения обручена с сыном одного вельможи, и сейчас все дело в брачном договоре. Семьи торговались за отступное, которое муж должен будет выплатить ей в случае развода, и за долю общих детей в имуществе, если он вдруг решит взять вторую жену. Но дело уже шло к завершению. Не пройдет и полугода, как Нефрет переедет в дом жениха.

Анхеру не с кем было поделиться своим горем. Ни отец, ни мать, ни братья не поняли бы его. Любовь? Какая еще любовь? Не может быть любви между дочерью богатого жреца и сыном камнереза. Это же просто невозможно! Для этого бедняк должен быть усыновлен знатным родом или возвышен самим фараоном. Иначе это становится противно принципам Маат, высшей справедливости и гармонии. Богатая женщина, вводя в дом бедняка, понапрасну растрачивает имущество рода. А это Исефет, хаос, противный богам.

Высокие истины Маат не могли успокоить парня, и он поделился своим горем с чужеземцем, с которым сдружился самым странным образом. Анхер и сам не понял, как оказался тогда с ним за одним столом и с кубком в руке. Он пил непривычный хмельной напиток и вываливал на худого, похожего на скелет вавилонянина все свои горести. Купец оказался прекрасным собеседником. Он за все время застолья и пяти слов не сказал, лишь всплескивал руками и охал в нужных местах. А потом он предложил Анхеру уехать далеко-далеко, в неведомые страны, где нет власти богов Земли Возлюбленной. И там он сможет забыть про свою потерю и выбрать красивейшую из женщин, которая скрасит ласками его грусть. Но Анхер отказался. Ему незачем уезжать. Он примет свою судьбу со смирением, как и подобает верующему в богов египтянину.

— Наверное, ты преувеличиваешь, — сказал тогда вавилонянин. — Я не верю, что бывают такие волшебные красавицы. Тебе просто нужно сходить к блудным девкам, парень. Ты выпустишь наружу то, что сдавливает твои чресла, и она окажется самым обычным воробушком, каких сотни.

— Нет, что ты! — горячо спорил мастер. — Это же Нефрет! Дочь самого господина имери-кау! Все наслышаны о ее красоте.

Прошла неделя, и жизнь снова потекла своим чередом. Работа, дом и посиделки с вавилонским купцом, который обладал необыкновенным умением слушать. Анхер хвалился работой, а когда напивался, снова переходил на предмет своей страсти. А потом случилось это.

— Господин имери-кау! — низко склонился он в тот день перед высоким начальством. — Какие будут указания на сегодня?

— Моя дочь! Отрада моего сердца!

Господин Начальник Работ как будто постарел на десять лет. Его лицо осунулось, а парик был растрепан. И даже краска, которой он подвел глаза, расплылась уродливыми потеками. Господин имери-кау плакал, не стесняясь. И он не мог сегодня говорить ни о чем другом.

— Госпожа Нефрет? — у Анхера даже голова закружилась. — Она заболела?

— Ее украли, — с горечью ответил жрец. — Она ушла на рынок и пропала по дороге. Люди видели ее едущей в носилках, окруженной чужаками. Все подумали, что это ее охрана! Никому и в голову не пришло ничего дурного, а ведь у нее не могло быть ни носилок, ни свиты! Наша семья не входит в число тех, кому это дозволено. Великие боги! Это же Пер-Рамзес! Тут стража на каждом углу, а чужеземцы, пришедшие из Великой Зелени, уже разбойничают прямо в столице! Куда смотрит хатиа? Моя девочка…

И жрец заплакал навзрыд, как будто забыв, что говорит с человеком, который стоит куда ниже на лестнице жизни, чем он сам. Видимо, он знал, что сможет разделить с этим парнем свое горе.

— Да как же! — Анхер вышел из покоев господина на подгибающихся ногах. — Как же так! Нефрет! Моя Нефрет!

В тот день купец Кулли нашел его сам. Он уже распродал весь свой товар и собирался отплыть домой. А как можно отплыть, не попрощавшись с другом? Так он тогда сказал.

— Пойдем, Анхер! Выпьем вина! — худое, похожее на череп лицо, расплылось в улыбке. — Я уже на рассвете уплыву на Кипр, а потом домой.

— Не пойду, — замотал головой парень.

— Что случилось? — участливо спросил Кулли. — На тебе лица нет.

— Нефрет! — горько понурился Анхер. — Ее украли!

— Кто украл? Когда? — изумился купец.

— Чужеземцы! Они увезли ее на корабле! — и мастер рассказал все, что услышал от безутешного отца.

— Это данайцы были, — со знанием дела ответил купец. — Больше и некому. Я сам видел, как вчера их корабль вышел из порта. Они часто воруют женщин, когда уходят торговать. Эти люди — сущие разбойники. На рынок в Энгоми повезли, не иначе.

— Энгоми? — тупо посмотрел на друга Анхер. — Это на Кипре? Ты же туда плывешь?

— Ну да, — кивнул Кулли. — Я же тебе говорил. Его осаждают сейчас, а потому пленников продают сотнями. Если найти общий язык с этими негодяями, можно хорошо заработать.

— Помоги мне! — с неистовой надеждой посмотрел на него Анхер. — Помоги мне выкупить ее!

— А у тебя есть столько серебра? — удивился Кулли. — Если она так красива, как ты говоришь, за нее могут попросить три, а то и все четыре мины серебра. Пятнадцать-двадцать дебенов по-вашему.

— Двадцать дебенов? — побледнел Анхер. — Так много? Я схожу к ее отцу! Он найдет серебро!

— Конечно, сходи, — благожелательно кивал Кулли. — Съезди без высочайшего дозволения на Кипр, брось свою работу, а потом вернись назад с чужой невестой. Ее жених будет очень тебе благодарен. Наверное, он даже словечко за тебя замолвит, чтобы стражник на медных рудниках бил тебя чуть меньше, чем остальных.

— Да что же делать мне? — обхватил голову Анхер. — Слушай, Кулли! Выкупи ее для меня! Я что-нибудь придумаю! Я верну! Я все тебе отдам!

— Да где ты возьмешь такую гору серебра, парень? — с сомнением посмотрел на него купец. — Простому камнерезу вовек столько не заработать.

— Ты же сам сказал, что царю Сифноса нужен строитель и скульптор! — с безумной надеждой посмотрел на него парень.

— Ну да, говорил, — кивнул Кулли. — Только не знаю, подойдешь ли ты ему. Он храм своему богу строит. А еще хочет статую изваять.

— Я все сделаю! — вцепился в его хитон Анхер. — Я все что угодно построю! Клянусь своим посмертием!

— Э-эх! — с сомнением посмотрел на него купец. — Ну, ни в чем я другу не могу отказать. Ладно, приходи в порт завтра до рассвета. Найдешь лодку и подплывешь к моему кораблю. Спрячу тебя среди мешков с зерном.Не опаздывай, парень! Иначе я уйду без тебя, и твою девчонку продадут какому-нибудь князю для утех.

— Я приду, — сжал губы Анхер. — Всеми богами клянусь…

***

Как оказалось, увезти из Египта хоть что-то совсем непросто. Проклятые портовые писцы вынули из Тимофея всю душу. Ведь на каждый корабль выдавался Уджат-несут, царский указ, дозволяющий вывоз зерна. Писцы в порту составляли Шес, опись груза с указанием количества и качества товара, а сам корабль получал Имет — лист папируса, где указывали маршрут, имя капитана корабля и всех сопровождающих лиц. Каждый лист был в отметках от печатей чиновников, которые они носили на пальце в виде перстня или на шее, на витом шнурке. После проверки каждой печати, которые портовый писец только что не обнюхивал, сравнивая с образцами оттисков, начиналось самое веселое. Весь товар взвешивали у причала на царских весах, и не приведи боги, если вместо зерна сорта шедет, обычного, ты везешь неджес, отборное. Еще хуже, если зерна будет меньше или больше заявленного. Могут и груз отобрать, и огромный штраф наложить, и даже палок всыпать. А еще муки Тартара покажутся раем, если потерять глиняную печать, которую вешают на каждый мешок. Но вот ты прошел всех писцов, получил нужные печати и взвесил товар. После этого стража обыщет трюмы, личные вещи и даже проткнет мешки длинным щупом в поисках контрабанды. В общем, к концу этого дня у Тимофея даже глаз начал дергаться, а купец Рапану ведет себя как ни в чем не бывало. Оказывается, им сильно повезло. Если бы зерно было храмовым, то им пришлось бы получить еще несколько папирусов с разрешением на вывоз.

— На весла, бездельники! — заорал Тимофей, видя, что корабль Рапану уже скрылся вдали. Он немного подождет, у него по дороге будет неучтенный груз, за который в Египте полагается лютая казнь(1). Какая-то девчонка, стоившая целых три мины серебра.

— Как все прошло? — спросил афинянин, когда из зарослей камыша к ним подплыла лодка с двумя перепуганными женщинами, у горла которых держали нож.

— Сделали все, как ты сказал, старшой, — кивнули парни. — Посадили в носилки и притворились, что мы эту сучку богатенькую охраняем. Никто и глазом не повел.

Это было весело, и Тимофей давно так не хохотал. Все-таки Рапану — это голова. Вон чего удумал! Двое его воинов служили раньше в шарданах(2), потому-то он и брал их с собой. Ведь без людей, знающих местную речь, даже таможню не пройти. А сами зазнайки египтяне не опускаются до того, чтобы учить варварское бормотание. Этих-то ребят он и пустил вслед за девчонкой и ее служанкой, чтобы проследили за ними от самого дома и до того момента, когда они выходили с рынка. Все получилось просто. Красотке пообещали порезать лицо, а ее служанке — выпустить кишки и набить в брюхо грязи, если они хотя бы пикнут. Они и не пикнули и, трясясь от ужаса, сделали все, что им велели. Их посадили в лодку, которая ждала у берега, и увезли в заросли тростника, которых в Дельте Нила видимо-невидимо.

Тимофей сплюнул за борт, меланхолично посмотрел на то, как его плевок исчезает с поверхности мутной нильской воды, а потом заорал.

— Чего гогочем? Девку в трюм! Знаете, как тут простолюдинов казнят?

— Как? — с любопытством спросили гребцы.

— С затеями! Вот как! — важно поднял палец Тимофей. — Их крокодилам скармливают! Поплыли быстрее! Того и гляди за нами погоню пустят!

Перспектива быть съеденными крокодилами была оценена правильно, и вскоре тридцативесельный корабль стрелой мчался по речной глади. Ну, как мог, так и мчался. Купеческая же лохань с круглыми бортами, а не длинный и узкий кораблик, на котором парни привыкли пиратствовать. Тимофей спустился в трюм, где две бабы выли в голос, размазывая по лицу дурацкую краску, которой египтяне зачем-то обводят свои глаза. Служанке лет под сорок, старуха уже морщинистая. Она Тимофея не заинтересовала. А вот девчонку он разглядел более внимательно. Она была хороша, и даже потеки туши на лице не могли скрыть нечеловечески правильную красоту и нежную, почти прозрачную кожу. Худовата только, с небольшой острой грудью, которую она изо всех сил пытается спрятать, старательно сутуля тонкие плечи.

— Главк, переводи! — рявкнул Тимофей, низ живота которого наливался звериным желанием. А ведь он поклялся, что девка нетронута будет.Вот проклятье!

— Говори, старшой! — воин из бывших шарданов спустился в трюм и сел на мешок с зерном.

Им есть что обсудить, ведь уплыть из порта Пер-Рамзеса — это совсем не значит, что ты уже сбежал из Египта. Это ведь восточный рукав Нила, граница с Ханааном, откуда идет одно войско морского народа за другим. Тут даже с собаками чужаков ищут. Устье рукава охраняют и малые корабли-разведчики «тешен», и многовесельные «кебенет», набитые до отказа лучниками. И через узкие протоки Нила не пройти, там спрятаны засады стрелков. Тут же подадут дымовой сигнал, и на выходе тебя будет ждать целый флот, который сожжет твои паруса огненными стрелами, крючьями вытащит корабль на мель, а потом перестреляет всех к эриниям. Раненых добивать не станут, их прямо на берегу посадят на кол, для услаждения взора проплывающих купцов. Или сначала утопят, а потом посадят на кол. Тут давно разучились понимать шутки. Но три мины серебра — это три мины серебра. Двадцать обычных баб можно купить за такую гору колец. Что бы и не рискнуть.

— Слушайте меня внимательно, — Тимофей придавил несчастных свирепой женщин тяжестью взгляда. — На корабль скоро поднимется воин вашего царя. Он осмотрит груз и документы. Вы будете лежать под грудой мешков и дышать через раз. Если вас услышат, то заставят разгрузить корабль. А для нас это верная смерть. Так вот, пока мои парни будут биться с воинами, я буду медленно резать вас на ленты. И когда нас возьмут, от вас не останется ни одного куска больше моего ногтя. И каждый этот кусок будет перед смертью страдать.Поняли?

Главк перевел, и служанка, мертвенно побледнев, часто-часто закивала. Она поняла все и сразу. А вот девчонка смотрела с такой растерянностью и обидой, что у Тимофея даже ненависть в груди вскипела, словно в котле. Он всей душой ненавидел таких девок. Богатых, гладких, выросших в довольстве и неге. Они даже помыслить не могли, что с ними случится что-то плохое. Сколько таких истошно визжало потом под Тимофеем, и не сосчитать.

— Ты что, сучка, не поняла? — заревел он и схватил ее за волосы, пытаясь запрокинуть голову. — А-а-а! Это еще что такое! Вот тварь!

Вычурная прическа волшебной красотки осталась у него в руках, а сама она оказалась совершенно лысой, обросшей коротеньким ежиком смоляных волос. Тимофей брезгливо отбросил парик в сторону, словно дохлую крысу. Он ведь и не знал о таких обычаях. Как-то и в голову не приходило спросить. Он свирепо посмотрел на Главка, который катался от хохота по мешкам с зерном и прорычал.

— Объясни этой дуре так, чтобы поняла, Главк! А потом засунь их под мешки! Иначе нами крокодилов накормят! Вот ведь стерва! Все желание сразу пропало! Тьфу! И как они с лысыми бабами спят? Чуть не сблевал!

***

Великий и славный Энгоми полыхал жарким костром. Когда они приплыли, все уже было кончено. Целая свора басилеев и командиров ватаг не собиралась мириться с тем, что кто-то считает себя умнее других. Небольшая торговля Гелона и его племянника закончилась навсегда вместе со страной Алассия, которая исчезла, как будто и не было ее вовеки. Стволом срубленного дерева вынесли ворота, а потом в город ворвались тысячи озверевших за месяцы осады воинов.

Кулли плыл вдоль берегов бывшей страны Амурру. Большой и сильный караван царя Сифноса не по зубам морским разбойникам. Совсем скоро они окажутся дома, лишь сделают остановку в Угарите, где оставят часть зерна и жалование воинов. Этот город понемногу приходил в себя, хоть там и десятой части прежнего населения не осталось.

Кулли смотрел на море и слушал один небезынтересный разговор, который прямо сейчас шел в трюме.

— Я помню тебя! — это говорила Нефрет. — Ты тот парень с рынка.

— Да, это я! Твой отец сказал мне, что тебя украли, и я последовал за тобой и выкупил вас из рабства. Я рискнул своей свободой и жизнью, чтобы спасти вас!

— Правда? — две женщины изумленно выдохнули. — Ты просто герой. Ты вернешь нас домой, к родным?

— Не верну! Я плыву на Сифнос. Царь этого острова предложил мне должность Хери-хесет, «главного мастера работ», и я буду служить ему.

— А как же я? — услышал Кулли возмущенный девичий возглас. — Я не хочу на Сифнос! Я даже не знаю, где это варварское место! Отвези меня домой! Отец заплатит тебе!

— Нет! Ты станешь моей женой! — послышался решительный ответ.

— Да ни за что! — взвизгнула девчонка. — Я тебя вообще не знаю, и у меня жених есть! У тебя есть дом? Сколько в нем слуг? Какое жалование будет платить тебе царь? Сколько у тебя земли? А сколько серебра? Сколько ты заплатишь мне, если мы разведемся? Ну, чего замолчал, олух? Язык проглотил?

Напряжение в трюме все нарастало, а Кулли наслаждался каждым словом из этой беседы, вспоминая свою прошлую жизнь и проклятую ведьму-жену. Кулли одинок, и это делает его счастливым. Он не женат, и не собирается брать новую жену. А для постельных утех у него рабыня есть.

— Да-а, парень! — улыбался Кулли. — Ты, кажется, еще не понял, во что вляпался. Как сказал наш ванакс Эней: бойся своих желаний, они могут сбыться. Любовь, говоришь… Ну-ну!

1 Кража свободной женщины описана в папирусе Эббота (XII в. до н. э.):

«Человек по имени Пенту забрал жену писца, сказав, что она его сестра. Когда обман раскрылся, его привязали к столбу на берегу Нила, и крокодилы разорвали его за 3 дня».

2 Шарданы — так называли сардинцев, один из «народов моря». Наемники в армии Египта из вражеских племен — обычное дело в это время. Их всех называли шарданами безотносительно их настоящего происхождения.

Глава 5

Год 1 от основания храма. Месяц шестой, не имеющий имени. Сифнос.

Двойной удар колокола. Купцы плывут. Я взял на руки сына, который с упоением предавался древней, как мир игре «ехали, ехали в лес за орехами», и взбежал на стену. Раз, два, три… девять! А уходило восемь? Точно наши? Странно, на сигнальной башне сидят парни с такой дальнозоркостью, что никакими очками не исправить. Они еще ни разу не ошиблись. Хотя теперь и я увидел. С носа переднего корабля бронзовым зеркалом пускают солнечные зайчики, да не абы как, а специальным кодом, который мы меняем каждый рейс. Не приведи боги, ошибется дозорный, или враги нашу хитрость разгадают. Тогда кровью умоемся.

До чего же я люблю с высоты акрополя на море смотреть. Бирюзовая гладь расстилается до самого горизонта, прерываясь лишь сероватыми облаками соседних островов. Тут, куда ни глянь, соседи видны. Вон Милос, вон Серифос, а вон там вдалеке — толстая полоса Пароса, застрявшая между морем и нежно-голубым небом. И это все мое теперь. На новые владения пока что никто не претендует, потому как претендовать особенно некому. Ахейское войско со скоростью беременной черепахи ползет к Трое, грабя все на своем пути. Причем, как докладывает мне Кноссо, которого я пустил вслед за ними, они изрядно сбились с курса. Это весьма странно, потому как с ними плывет Одиссей, а уж он-то в Трое был. Мелкая месть? Посмотрим… Они и в каноническом варианте ошиблись километров на пятьсот к югу, уплыли в Мисию и, пока разобрались, изрядно разорили ту страну. Так почему пришло на один корабль больше? Ограбили кого-то по дороге? Я же им строго-настрого запретил разбоем заниматься.

— Господин! — услышал я робкий голос.

— Рапану? — изумился я, узрев перед собой знакомую кошачью физиономию. — Мы думали, ты погиб! Сестры за тебя поминальные жертвы принесли! Анат до сих пор в трауре ходит.

— Я к разбойникам в плен попал, царственный, — развел тот руками. — Буря унесла нас к Кипру, едва выкрутились. Я медь из Алассии на зерно менял. Только так и смог корабль и людей выкупить.

— Слухи идут, что Энгоми в осаде, — вопросительно посмотрел я на него.

— Энгоми пал, господин, — вступил в разговор Кулли. — Мы сами видели это. Царства Алассия больше нет.

— Надо же! — задумался я. — Креуса! Забери Ила!

Жена увела ревущего мальчишку, который хотел подергать за цветные кисти на поясе какой-то смуглой девушки, робко переминавшейся с ноги на ногу рядом с парнем в пропыленном льняном хитоне.

— Значит, Алассия пала, — удивленно протянул я. — Это надо обдумать. Нам не помешают медные рудники. Если они станут нашими, мы возьмем Египет за горло. Синайской меди им не хватает.

— Господин! — изумленно посмотрели на меня купцы. — Если у нас будет медь Кипра, мы не только Египет, мы все Великое море за горло возьмем. Тамошняя медь — самая дешевая. Но ведь этот остров — настоящее разбойничье гнездо. Там два десятка князей поделили земли и грабят всех, кто плывет мимо.

— Два десятка — это гораздо лучше, чем один, — пояснил я и показал на парня с девушкой. — Это кто?

— Это Анхер. Искусный строитель, скульптор и камнерез, — гордо выпятил тощую грудь Кулли. — А это его невеста, господин. Пришлось сначала ее украсть, иначе он нипочем сюда ехать не хотел.

— Это вы хорошо придумали, — одобрительно кивнул я. — А чего он понурый такой? Вы ему рассказали, что его ждет большое будущее?

— Рассказали, господин. Только девка эта — настоящая язва, — доверительно сказал Кулли. — Она из него уже всю душу вытрясла. Она из богатой семьи, а он простой мастер. Он ей не ровня. Требует, чтобы он ее домой отправил. У нее там жених есть.

— Понятно… — протянул я. — Дайте угадаю. Бедный паренек втрескался в богатую красавицу, вы ее украли, а он, чтобы ее спасти, сбежал из страны и теперь готов служить кому угодно. Она хочет домой, а он нет, потому что иначе не видать ему любовь всей его жизни как своих ушей. Еще и киркой в каменоломнях помахать придется за побег. Так?

— Так, господин, — удивились они моей понятливости.

— Переводи, — вздохнул я и показал египтянам, чтобы подошли.

Пара приблизилась и остановилась, опустив глаза вниз. Дрессированный народ, тысячелетиями приучен к покорности высшим. Правда, девчонка все равно разглядывает меня, умудряясь смотреть сквозь густые ресницы. Хорошенькая, как фарфоровая кукла. И одета богато, в расшитое платье с тончайшей плиссировкой. Грязное, правда все, ну так они в пути были не одну неделю. Что ж, парня можно понять. Девчонка необыкновенно хороша.

— Мастер Анхер! — сказал я. — Слухи о твоем великом умении дошли даже до наших земель. Боги открыли мне, что только ты сможешь построить храм Морского владыки, которому будут молиться тысячи людей со всего Великого моря. А еще они открыли мне, что ты станешь очень богат и знаменит, как архитектор Имхотеп, построивший первую пирамиду. Пока ты получишь собственный дом и жалование серебром, но это только начало. Я предлагаю тебе должность Великого строителя (это я брякнул первое, что в голову пришло). Ты принимаешь ее?

— Да, господин! — низко склонился парень.

— Тебе понадобится жена, — продолжил я. — Неприлично такому важному человеку жить в одиночестве. У меня есть несколько подходящих девиц на примете. Они хорошего рода, и за них дают богатое приданое. Выбери сам ту, что тебе по нраву.

— У него уже есть жена! — возмущенно посмотрела на меня египтянка. — Господину, наверное, не сказали об этом!

— Не сказали, — подтвердил я. — Тогда запомни, женщина! В нашей земле боги Египта не имеют силы. У нас нет разводов, а жена послушна своему мужу. Он вправе наказать ее, если она не проявляет должного почтения.

— Да, господин, — она испуганно посмотрела на меня и проглотила тягучую слюну.

— Ты, наверное, захочешь написать письмо своему отцу и матери? — спросил я ее. — Они ведь волнуются. Пиши, и оно попадет в Пер-Рамзес уже со следующим кораблем.

Девочка! Она самая обычная девочка, просто избалованная донельзя. Рыдает, уткнувшись в плечо своему новому мужу, а он гладит ее по голове, как маленького ребенка. Ну, что же, теперь это его собственные трудности. Он объявил свою цену, а мы ее заплатили. Пусть теперь сам мучается.

— Я в восхищении, царственный, — едва слышно прошептал Кулли. — Я уж боялся, что не довезем его до места. Думал, парень бросится в воду по дороге. Эта девчонка — настоящее сверло.

— Передай ему, что если он не построит мне храм, я отошлю их обоих домой, — ответил я. — Порознь. Он приступает завтра. И начинай учить его нашему языку.

Анхер пришел ко мне уже через неделю, притащив с помощью трех человек свой проект, поставленный на сколоченный из досок щит. Слепленная из глины модель храма не впечатлила меня вовсе. Анхер не услышал меня и сделал то, что видел множество раз в своей жизни: тяжеловесный египетский храм, где всегда темно, как в подвале морга. Лес толстых колонн скрывает пространство, да только нет у меня этого пространства. Храм у меня получится по египетским меркам крошечным, а потому вся красота его будет не изнутри, а снаружи.

— Смотри! — сказал я, положив на стол кусок камня, и Кулли залопотал на незнакомом языке. — Вот мрамор. Его добывают на соседнем острове, и он хорошо обрабатывается резцом. Тот храм, что хочешь сделать ты, нужно строить огромным, и тогда он станет внушать трепет всем, кто войдет в него. В наш храм позволено входить лишь избранным. У нас слишком мало места, и все богослужения будут вестись на улице. Мрамор может дать нужную легкость, а это совершенно необходимо для святилища, которое увидят с моря все проплывающие корабли.

Я взял серебряный карандаш и папирус, и несколькими штрихами обозначил классический портик с колоннадой. А потом то же самое в разрезе, со статуей в наосе.

— Я сделаю, господин! — склонился мастер, и эти слова я понял даже без перевода.

Анхер и впрямь оказался неглупым парнем. Он с лету понял, что такое акведук, замковый камень, и как с помощью арки облегчить вес конструкции. А еще сегодня утром я показал ему, как из вулканического песка, извести и морской воды делать бетонные блоки любой формы. А потом показал прялку с ножным приводом и модель водяного колеса. Мне кажется, я уже могу преспокойно отослать его ненаглядную Нефтер домой, и он этого даже не заметит. Он увлечен новым знанием.

А вот мне позарез нужен храм. Он сделает остров Сифнос священным, а меня — настоящим повелителем моря, признанным самими богами. Без этого я не смогу подняться над другими царями, которые с остервенением голодных волков рвали на куски остатки этого несчастного мира.

***

В то же самое время. Микены.

Феано пыталась сопротивляться, но приказ царя Менелая обсуждению не подлежал. При первых же признаках опасности юный царевич должен быть укрыт в цитадели Микен. И Феано вместе с ним, раз уж она его мать. Страшные времена наступили для царств Пелопоннеса. Как только самые сильные и храбрые ушли за море, на утлых лодчонках переплыли коринфский залив дикари-дорийцы и начали опустошать северо-запад. И вроде бы это далеко от Спарты, но, с другой стороны, что там того Пелопоннеса. До любого города пять дней пути. Как только в Спарту пошли беглецы из Арголиды и Аркадии, управляющий, оставшийся на хозяйстве, посадил Феано, маленького царевича и одну-единственную рабыню в повозку, запряженную ослами, дал в сопровождение два десятка воинов и отправил под защиту микенских стен. Возражений Феано никто даже слушать не стал.

Так она и оказалась здесь, во дворце, из которого с таким трудом сбежала. Надо сказать, приняли ее с холодком. Электра, бывшая хозяйка, только фыркнула презрительно и отвернулась. Царица же Клитемнестра и царевна Хрисотемида даже словом ее не удостоили, глядя на бывшую рабыню как на пустое место. Родственные связи с тираном Энеем для них не значили совершенно ничего. Приблудный дарданец в этом месте считался наглым, безмерно везучим выскочкой, которого скоро прихлопнут как муху. Так Феано осталась в оглушительной тишине одиночества. Для рабынь она была одной из них, неведомо как выбившейся в люди, а для знатных баб — невольницей, выкупленной родней и взятой из милости в наложницы. Рабыни ее ненавидели, а знатные дамы презирали, и Феано была готова выть от тоски. Да и этот дворец так пропитался болью и скорбью, что это ощущалось почти физически. Царица Клитемнестра каждый вечер выла в своих покоях, словно раненая волчица, и приносила одну жертву за другой, поминая убитую дочь.

Небольшая хитрость Феано не привела к тому результату, на который она рассчитывала. Царевна Ифигения приняла смерть на жертвенном камне, и ахейское войско все равно отправилось в поход. Правда, с большим опозданием, потому что впустую прождали критян, которые на войну так и не явились.

— Вот ведь незадача какая! — думала Феано, которая не испытывала ни малейших угрызений совести. Скорее ее расстраивал срыв собственных планов, чем гибель невинной Ифигении. Ну, подумаешь, какая-то смерть! И, во-первых, это не она девчонку на алтарь потащила. Ее собственный отец жизни лишил. А во-вторых, люди в этом дворце каждый день мрут. Кто будет убиваться по какой-нибудь рабыне, которая сорок лет сучила нить в царских мастерских? Да никто! Зароют в землю и забудут тут же. Или сожгут тело на костре, как на севере водится. Каменной гробницы и поминального пира уж точно не удостоят. Так размышляла Феано, валяясь в крошечной комнатушке, которую ей выделили от царских щедрот.

— Не получилось у меня ничего. А ну как Менелай назад явится и законную жену привезет. Вот тогда я горькими слезами умоюсь.

Мегапенф лежал рядом и лениво теребил ее грудь. Мальчишке уже больше года, он бегает так, что не догонишь, и особенных хлопот ей не доставляет. Феано жертвы принесла Великой Матери за свое счастье. Уж очень она хорошо помнит крикливых выродков мачехи своей, которые отравили все ее детство.

— Ма! — сказал сын, который проснулся и смотрел на нее ясным чистым взглядом. — Ма! Ма!

Он бросил грудь и слез с кровати. Ему надоело лежать, а неуемная энергия требовала выхода. Феано знала, что сейчас будет. Либо мальчишка набегается, поест и ляжет спать, либо будет мучить ее всю ночь, не дав сомкнуть глаз. Она встала и притянула его к себе.

— Подожди, мой царевич, — сказала она. — Мама оденет тебя как подобает.

Она никогда не позволяла себе вольностей. Тут, где дети бегали голышом, пока на причинном месте не начнут волосы расти, ее сын ходил в крошечном хитоне, перевязанном пурпурным пояском. Ни у кого не должно возникнуть ни малейших сомнений, кто это такой. И кто такая она сама, мать будущего царя. Она призадумалась на мгновение и тут же была наказана за это. Мегапенф, тут же почуяв, что хватка матери ослабла, вывернулся подобно умелому борцу и бросился прочь, оглашая коридоры дворца радостными воплями.

— Да как же! — расстроилась Феано, в руке которой остался поясок. — Сыночек! Вернись! Мама оденет тебя.

Последние слова она говорила уже в пустоту, потому что малыш скрылся в переходах, убежав куда-то на царскую половину. Феано повернулась к рабыне, которая стояла рядом с видом полнейшего равнодушия, и сказала:

— Пиерис, пойдем искать маленького царевича. Если найдешь его первая, приведи назад. Я должна его одеть.

Феано торопливо пошла по коридорам, выложенным из серого шершавого камня. Здесь было не так нарядно, как в мегароне. Не было ни фресок, ни инкрустаций цветными вставками, ни резных колонн. Тесаный известняк и ткани, которыми затягивали стены в покоях царицы и ее детей. Она остановилась, чтобы пропустить делегацию каких-то мужей, на шеях и запястьях которых тускло блестело золото. Те вошли в покои царицы, а Феано так и застыла у двери, делая вид, что у нее развязалась сандалия. Она, проходившая босой всю жизнь, теперь никогда не выходила без этой обуви, сплетенной из синих и красных полосок кожи.

— Госпожа! — услышала она разговор за дверью. — Царь Эгисф шлет вам свой привет. Мы присланы им для встречи с тобой.

— С каких это пор бродяга стал царем? — послушался презрительный голос Клитемнестры.

— С тех самых пор, как Ахайю стало некому защитить, — спокойно ответили ей. — Дорийцы царя Клеодая громят север и уже подошли к городам Аркадии. Мы слышали, они уже до самых Микен доходили. Он пришел сюда с несколькими сотнями, но теперь с той стороны коринфского залива к нему плывут все новые и новые воины. Потому что он побеждает.

— Микен им не взять! — резко сказала Клитемнестра.

— Может, и не взять, — рассудительно ответил тот же мужской голос. — Да только всю округу они уж точно разорят вчистую. Ни поля несжатого не оставят, ни овцы, ни козы, ни осла. Голод непременно наступит в следующем году. Сильного войска в Арголиде нет. И четвертой части от прежнего не выставите.

— А у твоего царька войско есть? — в голосе Клитемнестры слышалось все то же ледяное презрение.

— Царь Эгисф привел пять сотен воинов из Додонии, — ответили ей. — И по пути к нему присоединились многие. Фивы и Коринф уже вступили в союз с ним. Они хотят унять разбушевавшегося Клеодая. У того откуда-то появилось много хорошего оружия, госпожа. И это оружие из железа.

— На Сифносе делают такое, как я слышала, — раздался задумчивый голос царицы, — у хеттов и у иллирийцев севера(1). Странно, откуда у Клеодая появилось столько серебра и скота, чтобы купить его.

— Мы этого не знаем, госпожа, — ответили ей. — Но царь Эгисф уже вступил в борьбу с дорийцами, и знать народа ахаёй склонна поддержать его. Иначе нашу землю разорят дотла. Мы считаем, что поход за море был неразумной идеей, но теперь что сделано, то сделано. Нам надо спасать свои поля и свой скот. Там, где проходит войско Клеодая, не остается вообще ничего. Они жгут все на своем пути. Им не нужны тонкие ткани и расписная посуда. Им не нужны резчики и ювелиры. Они с удовольствием забирают красивые вещи, но тут же режут тех, кто их сделал. Они пришли не для того, чтобы забрать эту землю себе. Для этого у них слишком мало сил(2). Они пришли, чтобы разорить нас. И я вас уверяю, госпожа, у них это отлично получается.

— Знать Ахайи поддержит царя Эгисфа? — голос царицы едва заметно дрогнул.

— Знать поддержит даже владыку Тартара, если он выбросит дорийцев с наших земель! — раздался густой бас, который до этого Феано не слышала. — У нас нет ванакса! Того, кто клялся нас защищать. Он бросил свою землю и поплыл за море, чтобы вернуть блудную жену брата. Он соблазнил воинов богатой добычей и увел почти всех, кто мог держать оружие. А нам плевать на жену Менелая! Пусть живет с кем хочет, раз муж ей немил. Почему наши земли должны терпеть разорение?

— Передайте царю Эгисфу, — сказала после раздумья Клитемнестра, — что отряд микенцев присоединится к его войску. А если он выбросит дорийцев из наших земель, Микены откроют ему ворота без боя.

— Царь Эгисф требует твоей руки, царица, — послышался все тот же густой бас.

— Если он победит, — спокойно ответила Клитемнестра, — то он ее получит. И мою руку, и трон в Микенах. Так и передай своему царю, Левкаст.

Феано, которая позабыла уже про маленького сына, стремглав помчалась по коридору, пока ее не заметили. В ее хорошенькой головке мысли выстраивались в четкую цепочку, как и всегда, когда ей что-то грозило.

— А ведь эта сука, царица наша, не простила муженьку смерти дочери. А раз так, то непременно кровь польется с обеих сторон. А чья польется кровь? Да кровь царей, конечно! И их сыновей тоже! Никому лишние наследники не нужны. Да еще и такие, на которых кровная месть повиснет. Эгисф отца Менелая убил, а потом Менелай в отместку отца Эгисфа зарезал. Что сделает Эгисф с сыном моим? Да убьет тут же. А если Агамемнон вернется? Ведь он точно докопается, кто воинам о пророчестве рассказал. Тогда сын мой жив останется, а меня на куски порежут и воронам скормят. Вот ведь семейка! И угораздило же меня от такого мужика сына родить. А, с другой стороны, цари не ягоды, на кустах не растут. Спасибо, что хоть такой подвернулся. Да что же мне, бедной, делать? Бежать отсюда надо! Вот что!

Феано остановилась, понимая, что уже выскочила из дворца на улицу. Она оглянулась по сторонам, но куда бы ни упал ее взор, виднелись только высокие стены, сложенные из гигантских глыб. Перелезть через них нельзя, Микены стоят на отвесной скале. И ворота сюда ведут только одни, и они охраняются стражей день и ночь.

— Да как же сбежать-то отсюда? — мучительно размышляла она. — И самое главное, когда я сбегу, что буду делать дальше?

На эти вопросы у нее ответа не было. Феано вздохнула и зашла во дворец. Надо найти сына. Время у нее еще есть, она обязательно что-нибудь придумает.

1 Железо обрабатывали в это время, и даже существенно раньше, не только в Анатолии, но и на территории современной Сербии. Это подтверждено данными археологии.

2 Согласно современным представлениям, микенская цивилизация была сокрушена чудовищным по масштабам набегом фрако-иллирийских племен немногим позже описываемого времени. Дворцы-крепости тогда же разорили и сожгли. Дорийцы пришли через три поколения, около 1103 года до н. э., когда дворцовый способ организации хозяйства рухнул окончательно. Фактически, им досталась лишь тень былого величия.

Глава 6

Год 1 от основания храма. Месяц седьмой, не имеющий имени. Остров Китира. Южная оконечность Пелопоннеса.

Войску сидеть на месте вредно, потому что солдат, лишенный цели, начинает морально разлагаться и не оправдывает собственного жалования. А сие гибельно для любого государства. Вот поэтому я взял фалангу, две трети стрелков, и собрался в Навплион, чтобы разобраться, как идут дела на Пелопоннесе. Мне нужно срочно выдвигаться в Трою, а сделать это, пока в тылу у меня непокорные Микены, просто опасно. Я же не Агамемнон, который поставил все на одну карту. Слухи оттуда идут самые обнадеживающие. Дикари Кледая вовсю безобразничают на северо-востоке полуострова, и отдельные отряды уже видели у стен Тиринфа, Аргоса и Микен. И два таланта серебра посланный мной Филон уже отгрузил Эгисфу, который оказался верен клятве и привел наемников из Эпира. Или как там сейчас те земли называются. Местная география — это тот еще винегрет. Любая область размером с ноготь мизинца имеет свое название и свой диалект, который хоть в малости, но отличается от языка соседей. А это все из-за гор проклятых, которые окружают плодородные долины и защищают их же узкими перевалами, которые так удобно оборонять. Греция — она такая. Здесь любая дыра неприступна, а потому нужно проявлять толику фантазии, если хочешь добиться успеха.

— Господин! — склонились передо мной купцы из Пилоса, которые тоже торгуют с Египтом через нас. — Умоляем, господин! Наведите порядок на Китире. Продыху нет от этих разбойников. Скоро уже пройти не сможем из Мессении в другие земли.

— Хорошо, — кивнул я и после некоторого колебания решил изменить планы.

Про Китиру я помнил. Здоровенный остров, раза в четыре больше Сифноса. Он весь покрыт горными хребтами, да так, что в свое время даже турки не могли найти там целый город с десятком церквей. Сам великий Хайреддин Барбаросса изрядно намучился, пока взял его. Побережье Китиры изрезано многочисленными бухтами, узкими и длинными, в которых тамошняя шваль прячет свои корабли. Если кто-то думает, что этот островок бесполезен, глубоко ошибается. На нем в Средневековье без всякого электричества пятнадцать тысяч человек жило. А еще он как ключ запирает проход со стороны Сицилии в Эгейское море. И самое главное: там водится пурпурная раковина. А я ее хочу всей душой. Купцы из Тира, Арвада, Бейрута, Библа и стремительно возрождающегося после страшного разорения Сидона1 вовсю основывают фактории на островах. Так чем мы хуже?

— Кноссо! — позвал я своего главного штурмана. — Ты берег Китиры хорошо знаешь?

— Еще бы! — фыркнул критянин. — Этот остров всего в дне пути от Крита, а я плавал отсюда и до самой Сикании2. Я там каждую бухту знаю, и каждую деревушку. Я немало тамошних баб продал на Эвбее.

— Там есть царь? — спросил я. — Есть с кем договориться?

— Там в каждой деревне свой царь, — скривился критянин. — Не с кем там договариваться. Разбойный народ. Хотя нет! Один из них похож на человека. У него даже наблюдаются некоторые проблески ума. Он происходит из моего народа, не из ахейцев.

Мы не стали рисковать и сначала отправились к Пелопоннесу, заночевали на его южном берегу, а потом, обогнув Малейский мыс, поплыли к Китире, до которой оттуда часа три пути. Этот остров отлично виден отсюда, не ошибешься.

— Проклятье! — расстроился я, глядя, как рыбацкие лодчонки гребут к берегу, только увидев наши корабли. А подойдя к деревне, мы и вовсе не нашли никого. Местные разбежались, узрев целый флот, и теперь любовались на нас из кустов, растущих на отвесных скалах. Выковыривать их оттуда можно не один месяц.

Я взял в руки пучок веток и пошел вверх по тропе, надеясь, что островитяне по достоинству оценили мою щедрость. Я пока что не тронул ни их домов, ни их кораблей, сушившихся на берегу. Я сидел на камне уже с полчаса, когда ко мне вышел пропеченный солнцем жилистый мужик, заросший бородой до самых глаз, и встал напротив. Он впился в меня настороженным взглядом, а потом заговорил.

— Я Ойо, — хмуро сказал он. — Кто ты? Зачем пришел? И почему, раз уж пришел, не разоряешь наши дома?

— Я Эней, царь Сифноса и других островов, — ответил я.

— Слышал о тебе, — кивнул местный вождь. — Чего ты хочешь, Эней?

— Вы должны прекратить разбой на море, — ответил я, и Ойо даже не засмеялся.

— Ты можешь разорить нашу землю, — признал он. — Ты можешь сжечь наши корабли, но мы уйдем в горы и поселимся там. А корабли сделаем новые, невелика трудность. Леса здесь полно. Мы живем морской охотой, без нее нам конец. Даже если я перестану делать это, другие цари острова не перестанут точно. Так зачем мне лишать себя законной добычи?

— Согласен, — кивнул я. — Но не думаешь же ты, что я потребую от тебя такой уступки и не дам ничего взамен?

— Говори, — посмотрел он на меня с интересом.

— Я сделаю тебя царем острова, — сказал я. — Единственным царем. Ты будешь богат, Ойо. Ты прекратишь грабить тех купцов, на которых я укажу, а взамен я позволю вам вывозить масло, сыр и мед в другие земли.

— Но у нас здесь нет никакого меда! — изумленно посмотрел он на меня.

— Получишь в следующем году пару ульев и разведешь, — сказал я. — Невелика хитрость, поверь. У меня уже начали заниматься этим. Мы поделимся с вами. Но самое главное не в этом. Здесь, на Китире, водится пурпурная раковина. Ее не так много, как в Тире и Сидоне, но тебе хватит с лихвой. Ты принесешь мне клятву верности, а за это получишь десятую часть от всех податей острова. И поверь мне, это куда больше, чем ты имеешь сейчас.

— Весь остров? Хм… — задумался он. — Но это будет непросто…

— Ты готов принести клятву верности? — спросил я.

— Если ты отдашь мне весь остров, то да, — кивнул он. — Я слышал о тебе. С тобой можно вести дела. Но как ты это сделаешь?

— Ты сам это сделаешь, — ответил я и бросил перед ним глухо звякнувший мешок с серебром. — Тут десять мин серебра в сифносской монете. Даю в долг на год, без лихвы. Наймешь парней с оружием и перережешь всех здешних басилеев. Справишься?

— А то! — счастливо улыбнулся Ойо, погрузив пальцы в мелкие камушки драхм, украшенных головой быка. — Щедро!

— Себя ж наградим за убытки богатым сбором с народа: столь щедро дарить одному не по силам3, — подмигнул ему я, вспомнив Гомера, наше все.

— Ну до чего красиво сказал! — восхитился Ойо. — Сборы с народа — это я люблю! Правда, народ почему-то этого не любит. Ну да ничего! Кто его теперь спрашивать будет. С серебром я наберу две сотни воинов, а то и все три! Да нет… Где я возьму столько крепких парней? Две сотни и три дюжины найму. А если пообещаю не грабить деревни взамен на головы басилеев, то многие покорятся без боя. С такой-то силищей!

— Клянись богами своего народа, Ойо! — сказал я. — И помни, что нарушить клятву у тебя не получится.

— Почему это? — белозубо улыбнулся он.

— Твои сыновья пока поживут у меня, — ответил я. — Двое старших останутся с тобой, а остальных ты прямо сейчас пришлешь к моим кораблям. И не вздумай подсунуть чужих. Мои люди знают их в лицо.

— Хорошо, — Ойо скривился, словно от зубной боли. — Заложников хочешь взять? Законное требование. Я согласен.

Совсем скоро из кустов показались трое голых пацанов от семи до двенадцати лет, держащихся за руки и пугливо разглядывающих меня. Я выдал каждому из них по суховатому пирожку с медом и инжиром, которые навострилась печь Креуса. Мальчишки впились в них с волчьей жадностью и, чавкая, съели в три укуса, размазывая начинку по чумазым лицам. Я знаю, сейчас они оближут сладкие пальцы и спокойно пойдут за мной. Я делал это не раз. У меня уже целая коллекция сыновей островной знати, и они вовсю учатся писать и читать. Я сделаю из них своих чиновников, и они никогда не возьмут в руки оружия. А еще они никогда больше не вернутся на родные острова. Я отправлю их куда угодно, но только не туда, где у них есть хоть какие-то корни. Ведь все они уже отреклись от своего рода и своей семьи, став частью народа моря. Вот и эти скоро отрекутся, когда сытная кормежка и новая, куда более интересная жизнь перевесит боль разлуки с матерью.

***

Через два дня. Арголида.

Вот чем мне нравится Великое море — тут везде рукой подать. Расстояния просто смехотворные, особенно если точно знаешь, куда плывешь. Эпические герои и полубоги терпели страшные лишения, передвигаясь между островами, которые видны невооруженным взглядом. Вот и дорога от захолустной Китиры до самого сердца Аххиявы заняла всего два световых дня.

Порт Навплиона встретил меня обнадеживающей пустотой. Все же здесь идет война, иначе здешние купцы грузили бы на свои корабли кувшины и чаши, которые с руками отрывают в Египте и в городах Ханаана. Купцы Аххиявы не рискуют больше плавать в одиночку. Теперь корабли из Арголиды и Мессении теперь плывут к Сифносу, чтобы за толику малую прибиться к нашему каравану. Так гораздо безопасней. Я уже послал гонцов к старейшинам города. Мы обменяемся клятвами, что не причиним друг другу зла, а потом купим у них зерна, вина и рыбы за честное серебро с клеймом, которое все больше входит в оборот. Совсем скоро на причалы бросятся торговцы и местные дамы, которых увлечет желание получить несколько оболов за необременительную женскую службу.

— Господин, — склонились гонцы из города. — Вы пришли с миром?

— Да, почтенные, — приветливо кивнул я. — Я пришел помочь своему отцу Агамемнону, когда его земли разоряют племена севера.

— Конечно, господин, — замялись они. — Но в Арголиду вернулся старый царь Эгисф с войском. Он уже воюет с Клеодаем и исчадиями Тартара, которых тот привел. Знать поддержала его и дала свои отряды в его войско. Даже царица Клитемнестра послала сотню воинов из Микен.

— Да неужели! — картинно всплеснул я руками. — Ну кто бы мог подумать! Тогда поможем царице Клитемнестре, раз уж ее мужа нет.Я верен своей клятве.

А на причалах забурлил счастьем шумный людской поток. Рыбаки, испуг которых прошел без следа, потащили рыбу, пастухи пригнали овец, а пекари понесли свежие, одуряюще пахнувшие лепешки. Серебро есть серебро, а мои воины чувствуют себя басилеями в каждом порту, небрежно бросив обол-другой торговцу или разбитной бабенке. Одно это будит в них такую гордость за свое место в новой жизни, что мне не нужно говорить красивые слова и взывать к их преданности. Обладание горстью мелкой монеты сразу же ставит их на совершенно иной, недосягаемый для других уровень. Когда еще богатый купец умильно посмотрит тебе в глаза и с поклоном попросит взглянуть на свой товар. Да у парней, еще недавно тягавших дырявую сеть, от такого просто голова кругом шла.

Никогда и нигде в этом мире простолюдины не держали в руках серебра. Торговля и товары на рынке — это удел настолько тонкой прослойки избранных, что она куда меньше, чем слой позолоты на рукояти моего меча. Почти всё, что везут по морю купцы — это предметы роскоши, недоступные черни. А вот теперь любой щитоносец, скопив пригоршню драхм, мог купить своей зазнобе бронзовое зеркало или бусы из синего стекла. Он легко расстается с деньгами, ведь у него еще нет привычки копить. И это вдохнуло новую жизнь в агонизирующую торговлю этой части мира. Воины радовались жизни, бездумно тратя заработанные потом и кровью деньги. Они, как маленькие дети, тянут к себе все, что попадает им в руки. И я могу их понять. Деньги — великая сила, которой еще суждено спасти этот несчастный мир.

Ну что же, до Микен отсюда километров двадцать. Мы будем там уже завтра к вечеру.

***

Феано вместе с другими обитателями акрополя торчала на стене и во все глаза разглядывала незнакомое войско, которое стояло у подножья горы, выстроившись в нечеловечески ровные прямоугольники. Железные наконечники копий испускали непривычные яркие блики, а застывшие, как будто неживые щитоносцы вызывали дрожь в коленях. И бабы, коих здесь абсолютное большинство, и даже воины смотрели на войско со страхом. Они никогда не видели ничего подобного.

— Да кто же это силищу такую привел? — бормотала Феано, которая протолкалась к месту недалеко у ворот. — Неужели это сам царь Клеодай! Страх-то какой.

— Скоро узнаем, — многообещающе ответил ей лучник и сплюнул под ноги. — Сильное войско. Если по окрестностям пойдут, разорят тут все. Нижний город разорят точно. Нам им и ответить нечем. Только на стены и надежда. — Он с интересом посмотрел на Феано и добавил вдруг. — Побаловаться не хочешь, красивая? А то приходи вечером. У меня стража как раз. Я тебя лепешкой угощу. Вкусная лепешка, не пожалеешь.

— Ты до вечера доживи еще, вояка! — Феано фыркнула презрительно и отвернулась. Со стражниками она еще не спала. Нашел дуру. И она до боли в глазах всмотрелась в закованную в бронзу могучую фигуру, которая поднималась по дороге с пучком веток оливы в руке. Шлем его, где вместо лица оказалась лишь узкая прорезь, вызвал завистливый стон у воинов, высыпавших на стену. Даже у самого ванакса такого шлема нет.

— Эй вы! — густым басом заорал громила. — Я Абарис, таксиарх царя Энея! Он пришел свой долг исполнить перед царем Агамемноном. Он войско в помощь привел. Открывай ворота!

— Царя с охраной впустим, — крикнул со стены микенский сотник. — А войско пусть внизу стоит. Дураков нет!

— Колесницу присылайте! — заорал тот, кто назвался Абарисом. — Невместно царю пешком идти. И готовьте харчи. У нас семь с половиной сотен голодных парней, и все с самого утра не жрамши. Вы же не хотите, чтобы они сами себе еду взяли?

Все три тысячи человек, живших в Верхнем городе Микен, высыпали на улицу. И даже рабыни бросили работу, не слушая возмущенных воплей писцов. Когда еще такое увидишь! Запряженная парой коней колесница, убранная цветной тканью, шагом проехала главные ворота, вызвав всеобщий вздох. Сам царь Эней, похожий на бронзовую статую, укутанную львиной шкурой, стоял позади возницы, опираясь на копье. А по бокам колесницы шел десяток его стражи в чудном доспехе из небольших железных пластин, напоминавших рыбью чешую, и в бронзовых шлемах, почти таких же, как у своего царя. У Феано острый взгляд. Она бы заметила, если бы все войско в таком доспехе было. Видно, царь только стражу свою одел так. Ну что же, богато, ничего не скажешь!

Эней повернул голову, и искусно выделанная львиная шкура упала на плечи, обнажив отполированный до блеска бронзовый шлем, украшенный огромными золотыми рогами. Люди выдохнули в едином порыве, а у Феано даже колени задрожали от нахлынувшего безумного желания, которое приятной истомой заволокло низ живота. Вот оно! Это именно то, к чему она всегда стремилась. Никогда еще у нее не было такого чувства. Она ведь до этого дня мужскую ласку считала постылой обузой. Но только не сегодня.

— Вот же дура я глупая! — почти простонала Феано. — Ведь точно знала, что по нраву ему. Замуж звал, хоть и в шутку! Он же меня тогда в Спарте выкупить хотел, а я не согласилась. Дура! Дура! Какой мужик видный! И богатый! Не то, что Менелай мой, олух деревенский.

Она протолкалась сквозь толпу рабынь, которые шипели на нее с ненавистью, и смело подошла к царю Энею, который сошел с колесницы. И даже предостерегающие крики из окружения царицы не остановили ее.

— Господин! — упала она на колени. — Ваша родственница и преданная служанка счастлива приветствовать вас.

К ее изумлению, царь поднял ее, обнял, не стесняясь никого, и прошептал на ухо.

— Как ты тут оказалась? И зачем прилюдно ко мне подошла? Все так плохо?

— Убьют меня скоро, — жарко выдохнула Феано. — Клитемнестра мужу за дочь отомстить хочет. Царь Эгисф на трон взойдет. Тогда и мне, и сыну моему конец. Менелай и Эгисф… Кровь между ними. Спасите, господин. До конца жизни служить вам буду. Верней любой собаки. Только не дайте погибнуть.

— Понял, — шепнул он. — Жди, позову тебя.

Он отстранил ее и повернулся к Клитемнестре, которая смотрела на все происходящее с тупым недоумением на лунообразном лице. Знать Микен, их жены и свора писцов смотрели с недоумением еще большим. Они вообще не понимали, что происходит прямо перед ними.

— Я благодарен тебе, царица, — разнесся гулкий голос из-под рогатого шлема, — за заботу о моей родственнице. Но я пришел сюда не за этим. Я поклялся в верности ванаксу Агамемнону. И я пришел на помощь, когда Арголиду и прочие земли терзают набегами люди севера.

Клитемнестра, одетая с немыслимой пестротой и увешанная украшениями с головы до ног, вышла вперед и встала перед гостем в паре шагов. Она уже вполне оправилась от удивления, и теперь лицо ее было спокойно, как золотая маска, которой в Микенах закрывают лица умерших царей.

— Мы благодарны тебе, царь Эней, — сказала Клитемнестра. — Пройди во дворец и насладись нашим гостеприимством. Мы рады, что ты верный сын моего мужа.

— Я верный сын твоему мужу, пока он законный царь Микен, — едва слышно ответил ей Эней, но Феано, стоявшая рядом, разобрала каждое слово. — Таков наш уговор. Я не стану служить неудачнику, которого не любят боги.

— Вот даже как? — царица наклонила голову и посмотрела на него с нескрываемым интересом. — Это многое меняет. Тогда нам есть что обсудить, царь. Пройди в мегарон, слуги уже готовят пир. И ты, Феано, тоже пройди. Ты сядешь рядом с нашим гостем. Я и не знала, что вы настолько (она выделила это слово насмешливой интонацией) близкая родня. Что же ты, дорогая, сразу мне не сказала! Нельзя же быть такой скромницей.

Феано едва удержала сердце, которое чуть было не выпрыгнуло из груди. Она побежит к себе, искупается и наденет новую одежду. Жаль, что уложить ее волосы некому. Ну да ничего, она напялит на себя все украшения, что только есть. Да! Ощущение немыслимого счастья прогнало прочь тот липкий страх, в котором она жила все последние дни. Сегодня она победила.

1 Сидон был разорен «народами моря» около 1190 года до новой эры, но достаточно быстро оправился. Тир, расположенный на острове, устоял. А в Библе, видимо, находился египетский гарнизон. Это был ключевой город, который снабжал Египет лесом. В это время Рамзес III активно воевал на территории Ханаана. В грандиозной битве при Джахи (в южной Финикии) в 1178 году до н. э. натиск «народов моря» по суше был остановлен, и набеги пошли со стороны северного побережья.

2 Сикания — архаическое название Сицилии, происходящее от племени сиканов. Много позже греческие колонисты назвали остров Сикулией, по имени сикулов, обитавших на востоке острова. Это же имя, слегка видоизмененное, позже переняли римляне. Звука «ц» в латыни нет.

3 Фраза «Себя ж наградим за убытки богатым сбором с народа: столь щедро дарить одному не по силам» взята из Песни 13 «Одиссеи». Считается, что это первое упоминание регулярного налогообложения в Архаической Греции.