Тропа Барса том 2

Глава 1

Часть четвертаяПРОШЛОЕ: «ТОЛЬКО ТРИ НОЧИ»

Глава 36

19 августа 1991 года, 3 часа 40 минут

Огонек вспыхивал через равные промежутки времени, вырывая у тьмы край света.

Мужчина не произносил ни слова. Женщина пыталась разглядеть его лицо в те крохотные секунды, когда вспыхивал светлячок сигареты, но видела только жесткие, хорошо очерченные губы и крутой подбородок. Все остальное угадывала: темные, почти черные уголья глаз, ямочки на щеках — они всегда словно смеялись, когда он только собирался улыбнуться… И, конечно, она представляла саму улыбку — искреннюю, белозубую, и выгоревшие на солнце вихры, и невероятную нежность сильных, загорелых рук…

В маленькой комнатке деревенского дома пахло сеном, которым был устелен чердак, в приоткрытое окно ветерок приносил ароматы ночного бора, смолы, хвои… И еще было здесь что-то неуловимое, домашнее, что и делает жизнь такой простой и понятной, отметая все несущественное, глупое, тягостное.

— Ты знаешь, Алька похожа на тебя… Даже страшно до чего… Хотя это, говорят, хорошо, когда девочка на отца похожа — счастливая будет, — произнесла женщина тихо. — О чем ты снова задумался, Егоров?

Мужчина ничего не ответил, только покачал головой. Она услышала его вздох.

— Слушай, Егоров, расскажи, какая у тебя была подружка там, в Афгане?

— Наташка…

— Не-е-ет, я не ревную, ты не подумай. Просто никогда не поверю, чтобы такой мужчина, как ты, мог бы обойтись столько времени без женщины… И, пожалуйста, не надо меня разуверять, это будет как-то нечестно… По от ношению к ней…

Только… Только и имени ее говорить не нужно, ладно? А то… Ну ты понимаешь…

Нет, ты не подумай, что я ревновала, когда ты был там… Даже была благодарна ей… Пыталась представить, какая она, и не могла… Вернее, не хотела… Мне просто казалось, что ты лежишь с нею где-то в вагончике, закрыв глаза, она ласкает тебя, а ты видишь меня… И еще — я беспокоилась… — Женщина повернулась на бок, положила голову на ладошку. — Беспокоилась, что она неумело тебя ласкает, и ты так и не сможешь расслабиться и на следующий день что-то сморозишь такое, что тебя ранят… Или, наоборот, устанешь от ее навязчивых, бурных ласк так, что назавтра чего-то не заметишь, упустишь и попадешь в госпиталь… Ты знаешь, я никогда не думала о том, что ты нас с Алькой можешь бросить или… Или — погибнуть… Ты мне не поверишь, но я знаю… Я знаю, что у нас с тобой будет как в сказках: они прожили долго-долго и умерли в один день…

Наташа наклонилась, налила из стоявшей на полу большой оплетенной бутыли в стакан, сделала маленький глоток:

— Как хорошо… Еще холодное и совсем не кислое. Будешь?

— Не-а.

— А я очень хочу пить после, ты же знаешь… Только сегодня вместо воды вино.

— Этак мы с тобою сопьемся, — произнес мужчина, и она почувствовала улыбку в его голосе. — И будет у Альки мама-алкан, папа-алкан и собака Булька.

— Собаку еще завести нужно.

— Заведем. Какого-нибудь ушастого спаниеля.

— И маме Наташе достанется еще один ребенок. А папа, как всегда, станет пропадать по делам… Которые вы, мужчины, почему-то считаете важными…

— Но ведь они действительно…

— Глупый ты, Егоров, — перебила Наташа. — Ты хоть понимаешь, что у нас праздник?

— В смысле?

— Просто праздник. Самый большой праздник за всю нашу семейную жизнь. Это первый отпуск, который мы проводим все вместе: ты, я и Алька. Ты понимаешь, как это важно?

— Понимаю, — пробурчал он.

— Ничего ты не понимаешь… Ты большой, очень сильный и очень добрый, но ты порой… Ты что, думаешь, я хоть на грош верила той белиберде, что ты писал в письмах? Про штаб, виноградник, тихие будни и теплые звездные ночи дружественного, идущего по пути социалистического строительства Афганистана?.. А сейчас? Пропадаешь постоянно, то на неделю, то на три, то на месяц…

— Не сопи…

— А я не соплю! Ладно ездил бы в те же командировки, как нефтяники или газовики… А то ведь… И не завирай только, что ты отдыхаешь на прибалтийских пляжах! Я это по загару вижу!

— Наташ, ты же знаешь, работа…

— У всех людей, кроме работы, есть еще и дом!

— Ты мой дом, — тихо произнес мужчина, наклонился и поцеловал жену в мочку уха.

— Ты и Алька. — Он помолчал немного, добавил:

— Если бы вас не было, мне стало бы некуда возвращаться. А так — я же всегда возвращаюсь. И всегда помню о вас. И пишу вам письма.

— А вот это просто здорово… Ты даже не представляешь, как мы с Алькой ждем твоих писем! Звонки — это не то. Люди привыкли перезваниваться, а я не могу привыкнуть, словно, кроме двоих, при разговоре присутствует кто-то третий… И говорить приходится о всякой ерунде, а вовсе не о том, что важно…

— А ты знаешь, что важно?

— Конечно. Важно то, что я тебя люблю. Важно то, что ты меня любишь. Ты меня любишь, Егоров?

— Да.

— Странные вы, мужики. Вы это, даже если знаете, говорить не спешите. Или боитесь показаться слабыми или сентиментальными?

Он пожал плечами.

— А зря. Для нас очень важно это слышать. Всегда. Важно то, что у нас есть Алька и что она нас любит, а мы ее… А все остальное… Кстати, у тебя отличный слог, я раньше и не подозревала… Может, тебе бросить эту бодягу и в писатели заделаться?

— Там без меня… хватает.

— Вот-вот. Егоров, почему ты такой увалень по жизни — Увалень?

— А то…

— А тебя окрутил — на раз!

— На два! Глупый, это я тебя окрутила, понял? Я! Когда ты ко мне в самоволку из училища бегал, девки наши просто от одного твоего взгляда чуть не кипятком писали! Ну как я могла не заарканить такого ловеласа? К тому же о тебе легенды ходили!

— Легенды?

— Не прикидывайся тут паинькой и не делай круглые глаза! Тоже ягненок… Ты знаешь, как тебя вахтерши в общаге институтской прозвали?! Тигра Полосатый!

— И почему?

— А ты же все время в тельняшке шастал, забыл? Тетки те так и судачили: вчерась опять приходил Тигра Полосатый девок портить! Глаза он округляет!.. Ты же, кроме нашей обшаги, полмикрорайона девок перепортил! И нет чтобы каких-нибудь давалок, а то самых что ни на есть краль! Маменькиных дочек! Просто гигант какой-то!

Немудрено, что скромная и целомудренная девушка Наташа положила на тебя глаз…

— Как на мишень?

— Угу. В хорошем смысле этого слова. Я тебя припасла.

— Чего?

— Или выпасла. Ты же в тир зачастил, а на меня — ноль эмоций. Обидно, понимаешь ли! Девушка из кожи вон лезет, девяносто восемь из ста просто играючи, с руки, выбивает…

— Так уж и играючи…

— А ты думал… А этот легендарный Дон-Жуан стоит, как финиковый пальм посреди поля… Нет, правда, Егоров, колись, почему на девушку внимания не обращал? Я и штанишки себе в полный обтяг пошила, и на голове революцию цвета устроила, а он… Думаешь, не обидно было? Не может такого быть, чтобы ты меня не замечал!

— А я замечал, еще как замечал, у меня даже дыхание перехватывало…

— Ага… И молчал, как пень. Если хочешь знать, я ревела тогда по полночи в подушку, понял?! Мучил бедную девочку, супостат!

— Даже не знал, как с тобой поговорить… Все-таки школьница была, как-то неловко…

— Во-во. С этими, из общаги, ловко было? С ними ты находил общий язык! — Женщина усмехнулась. — Опять же в хорошем смысле этого слова. А все-таки я тебя поймала, ага?!

— Ага, — мягко улыбаясь, кивнул мужчина. — Но ногу-то ты подвернула по-настоящему.

— Чего не сделаешь ради любви! Погорячилась. Зато как ты меня на руки взял и до самой машины «Скорой помощи» через двор пронес — я будто на крыльях летела. И — никакой боли, сразу прошло все. А в «скорую» тебя не пустили, помнишь?..

— Да.

— И ты поймал какую-то машину и сопровождал меня эскортом до самою травмпункта.

Чувствовал свою вину, мучитель?

— Я много чего чувствовал.

— То-то. А помнишь, как мы в первый раз, вечером, в раздевалке…

— Как-то случайно все получилось…

— Угу. Случайно. Не знаю, Егоров, какими такими делами ты занимаешься в своей грозной конторе, а только… Случайно…

— Ты же сама после свадьбы говорила…

— Мало ли что болтает девочка — до свадьбы ли, после… Важно, что она чувствует! Как говорят французы, всякий экспромт хорош тогда, когда хорошо подготовлен!

— Так ты все подстроила?

— Еще бы! — Наташа счастливо улыбнулась. — А то — дождалась бы я от тебя любви и ласки, как же! А помнишь…

— Да… — прошептал он, закрыл ей рот поцелуем, и она прильнула к нему гибко и нежно, чувствуя, как все ее тело словно растворяется, откликаясь на его ласку…

Глава 2

Глава 37

19 августа 1991 года, 4 часа 23 минуты

Автомобиль стоял в подлеске с выключенными габа-ритками. Весь разговор двоих записывался на сложной аппаратуре, размещенной в фургончике. Мощная, выведенная наружу антенна-тарелочка передавала закодированный, защищенный ультрасовременной системой сигнал на спутник, оттуда на антенну-приемник, расположенную на специальной вышке рядом с особняком в Подмосковье, спрятанным в вековом сосновом бору и окруженным четырехметровым сплошным забором.

В одном из кабинетов особняка за столом расположился тяжелый, обрюзгший мужчина.

Остатки волос были зачесаны пробором на куполообразную лысину; набрякшие под глазами мешки и тяжкие брыли делали его похожим на старого, списанного бульдога-переростка; сходство дополнялось брюзгливо выпяченной вперед нижней губой и маленькими, глубоко посаженными глазами. Но взгляд их был зорок и скор.

И вообще, любой, кто мог бы усомниться в мгновенной решительности этого человека, сокрушавшего своих врагов со стремительностью стенобойного тарана, допустил бы главную ошибку в своей жизни. Смертельную.

Массивные плечи обтянуты толстым твидом, живот подпирает крышку стола, движения вялы и неторопливы. Мужчина не торопясь налил в высокий стакан минеральной воды до краев, выпил, шумно выдохнул, словно кит… Никиту Григорьевича Мазина так и называли за глаза: Кит. С жестким, акульим норовом. Этот, кажущийся неповоротливым и вялым, как дохлая рыба, и безучастным, как монумент, хищник жрал все и вся, что только попадало под взгляд неспешных и темных, будто зрачки пистолетных стволов, глаз.

Он включил приемник, покрутил ручку настройки. В комнате громко и гулко зазвучали слова диктора:

«В связи с невозможностью по состоянию здоровья ио полнения Горбачевым Михаилом Сергеевичем обязанностей Президента СССР… в целях преодоления глубокого всестороннего кризиса, политической, межнациональной и гражданской конфронтации, хаоса и анархии, которые угрожают жизни и безопасности граждан Советского Союза… и идя навстречу требованиям широких слоев населения о необходимости принятия самых решительных мер по предотвращению сползания общества к общенациональной катастрофе, обеспечения законности и порядки ввести чрезвычайное положение в отдельных местностях СССР на срок до шести месяцев с четырех часов московского времени девятнадцатого августа тысяча девятьсот девяносто первого года…»

Мазин приглушил звук, криво усмехнулся, пробормотал:

— Страшилка какая-то… И прилагательных перебор, вы не находите, Краснов? — Мазин поднял взгляд на стоявшего перед ним человека. Еще раз шумно выдохнул, закурил ароматную, сделанную по спецзаказу папиросу, заботливо уложенную в картонную коробочку «Три богатыря». Выдохнул:

— Это их игры. А мы вернемся к нашим баранам. Слушаю вас.

— Мы их разыскали, Никита Григорьевич.

— Ну и?..

— Установили аппаратуру.

— Чисто?

— Да.

— Кто устанавливал?

— Местный пастух. Он вхож в дом: снабжает семью Егоровых ежедневно парным молоком. Он пришел в дом днем, когда Егоров с женой и дочерью были на речке.

— Что он там всобачил?

— Самонастраивающиеся сверхчувствительные микрофоны РС-190.

— Пастух… Может, он их просто сложил под стол? Пастухи — народ бесхитростный.

— Он был проинструктирован. Ему было предъявлено нашим сотрудником служебное удостоверение и разъяснена исключительная государственная важность операции: разоблачение вражеского шпиона. Пастух забросил микрофоны на чердак, в мусор.

Дом дощатый, этого при чувствительности РС-190 вполне достаточно для квалифицированного прослушивания и записи.

— Где он сейчас?

— Егоров?

— Нет. Этот мастер выпаса телок.

— Он скончался. Принял слишком большую дозу алкоголя и умер.

— Грамотно.

— О смерти его еще никому не известно.

— Как только хозяйки выгонят своих коровок…

— Буренок поведет подросток-подпасок. У пастуха и раньше случались запои, так что все достоверно. Его смерть обнаружится через день-два, может, раньше, но вряд ли кого удивит: очень естественно.

— Вы уверены, что Егоров ничего не?..

— Да.

— Он прекрасно подготовлен, и у него исключительное чутье.

— Нам это известно.

— Ну да, ну да… Что же тогда вы не могли найти его почти неделю?

— Он выбрал «случайный вариант». Это всегда невозможно просчитать. Пришлось провести весьма кропотливую работу: по всем вокзалам Москвы были…

— Можете не продолжать. Я представляю себе… — насмешливо прервал его Мазин. — Меня больше интересует другое: там не крутились эти ребята?.. С Ходынки?

— Нет.

— Уверены?

— Абсолютно.

— Похвально. Если вы что-то упустили, Краснов…

— Я понимаю, Никита Григорьевич.

— Чтобы вы понимали яснее: вас в случае провала этой операции не просто устранят, вас тепленьким скормят бездомным кабульским псам… Знаете, есть у тамошней голоты такое развлечение… А то — воронам в ущелье… Горло и голову жертве обматывают так, чтобы птицы могли достать только глаза, но ни в коем случае не умертвить раньше времени… Связывают… Оголяют низ живота… Эти черные хищные птицы не торопясь расклевывают сначала половые органы, долго и медленно вскрывают живот, лакомятся внутренностями… А смерть все не приходит: сутки, трое, четверо…

Глаза Кита мечтательно закатились, казалось, он просто-напросто смаковал рисуемую им самим картинку… И хотя стоявший перед ним сорокапятилетний мужчина был не из слабонервных, ему стало не по себе.

Его можно было бы назвать красивым. Иссиня-черные густые волосы окрасила у висков седина, нос с горбинкой, хорошо очерченные губы… Если бы… Если бы не выражение странной, чуть слащавой жестокости, какое бывает у капризных детей, развлекающихся в отсутствие родителей нанизыванием пойманных на стекле мух на раскаленную докрасна иголочку, бросающих беспомощных, с оборванными крылышками насекомых в жестянку, в которой матово, свежо переливается расплавленный свинец…

И еще — его портил шрам. Прошедший через все лицо рубец словно разделил лицо на две независимо существующие друг от друга половинки; опытные хирурги-пластики изрядно потрудились, но эту странную асимметрию устранить так и не смогли. Лицо Григория Краснова было похоже на отражение в разбитом наискосок зеркале: словно правая его часть принадлежала серьезному, жесткому, преуспевающему мужчине, а левая тому самому капризно-балованному ребенку, выросшему, но оттого не ставшему менее слащавым или жестоким. Говорят, шрамы украшают мужчин. Но при взгляде на лицо Краснова у хозяина кабинета, как и у многих, несмотря на правильные, почти классические черты, в голове рождалось только одно слово — урод. И прозвище Красавчик казалось самой злой из насмешек, какую только возможно было для него выдумать. Но обычно его называли еще короче: Крас. Постепенно кличка стала и оперативным псевдонимом; тем более самому Григорию Валентиновичу это его имя напоминало что-то древнеримское… По крайней мере, ему было приятно думать именно так.

Хотя… Был он высок, прекрасно тренирован, обладал атлетическим сложением, и тело его только-только начало приобретать свойственную годам грузность. Так что нередко первое, достаточно неприятное впечатление скоро забывалось, а оставалось и закреплялось мнение, что перед вами сильный, уверенный в себе мужчина, которому когда-то не повезло, но он сумел не только выстоять, но и преуспеть.

— Вы подготовились к варианту устранения?

— Да. Но люди еще не выдвинуты.

— Выдвигайте.

— Группу «Экс»?

— Да. — Никита Григорьевич помедлил, закурил новую папиросу. — И вот еще что…

Егоров при огневом контакте крайне опасен. — Он пожевал губами. — Крайне. И эта его жена… Заметьте, она — мастер спорта международного класса…

— Мы учли это, Никита Григорьевич.

— Вот и славно.

— Прикажете начинать немедленно?

— Начинать — да. Но… устранение — только по моей команде. Егоров уверен в том, что никто его еще не нашел?

— Судя по поведению и по разговору, да. Ну и…

— Что?

— Во многом нам просто повезло. Мы могли его и не разыскать. А после вот этого всего, — стоящий кивнул на продолжающий передавать обращение к советскому народу радиоприемник, — начнется такой тарарам, что…

— Вам повезло, Крас, вам. Вы догадались, что я не шутил ни о вашей особой ответственности, ни о… э-э-э… способе наказания в случае провала?

— Да.

— Вот и славно. Тем не менее — повременим. Нам необходимо узнать, кто его контакт на Ходынке. Невзирая на подобные, как вы выразились, «тарарамы», в определенных ситуациях система срабатывает строго и однозначно, как буек револьвера. Что еще?

— Мы выявили все его возможные контакты и по Афгану, и здесь…

— Мне не нужны догадки, мне нужно знание. Точное знание. Как вы думаете, он может быть откровенным с женой? По такому вопросу?

— Возможно.

— Вот именно — возможно. И эту возможность грешно было бы не использовать. Вы наладили трансляцию?

— Да. Вы можете прослушать их разговоры хоть сейчас. Защита по системе «Омега».

Такой аппаратуры нет даже в АНБ.

— Такой нет. Но, может быть, есть подобная?

— Ничего подобного тоже. Мы опередили их лет на двадцать.

— И это радует. — Мазин помедлил, приказал:

— Отправляйтесь лично. Возьмите «эксов» и контролируйте ситуацию. Решение о ликвидации по моей команде.

— Есть.

— Да…Естественно, зачистка полная. Устраните самого Егорова, его жену и дочь: так достовернее. Лучше, если произойдет несчастный случай: потоп, пожар, камнепад — не вас учить. Они остановились у хозяйки? Нет, дом необитаем. Просто Егоров выехал из Москвы и погнал, что называется, наудачу. Дом ему сдал под тот же пастух. Его вроде как за сторожа на зимне-весенне-осенний период к нескольким домам подрядили. Приезд же Егоровых для него обычный калым. Все равно хата пустует.

— Тем лучше. Многолюдная деревня?

— Куда там! По зиме — всего-то пяток домов обитаемых на постоянку. Двенадцать откуплены москвичами под дачи; сейчас лето, к старикам наехало ребятни, но всего — не более пятидесяти человек на весь населенный пункт.

— «Населенный пункт», — с усмешкой повторил Мазин. — Как называется «пункт»?

— Сосновое Поле. Расположен на границе Калужской и Тульской областей.

— Ну-ну… Странный у нас народец… Ведь бывает или поле, или сосновый бор… А Сосновое Поле… — Мазин. опустил руку ладонью вниз. — Действуйте!

— Есть.

Краснов скрылся за дверью. Мазин открыл стол, извлек папку, положил перед собой.

Извлек верхнюю страничку.

С фотографии смотрел загорелый мужчина с выгоревшими добела волосами. Все данные. Краткая справка на бланке ПГУ КГБ СССР. Адресат: Отдел региональных проблем ЦК КПСС.

"Егоров Владимир Семенович, 1954 года рождения. Закончил Н-ское общевойсковое высшее командное училище, прошел полный курс спецподготовки в Центре в г.

Балашиха Московской области, после которого был направлен в распоряжение Отдела спецопераций Первого главного управления. Работал в проектах «Алъкор», «Ренессанс», «Памир». В 1983-1984 гг. прошел дополнительный курс спецподготовки в гг. Хорог, Беслантюбе, Акмола, а также особый курс в поселке Острог-18. С 1985 г . введен экспертом-руководителем в проект «Бумеранг» (отработка методики особых операций в зонах XX). В 1986-1988 гг. куратор проекты «Бумеранг» с сохранением полномочий эксперта-испытателя. В 1989 г . командирован в распоряжение группы "Н".

Свободно владеет английским языком. Умеет объясниться на фарси, урду, пушту, дари.

Имеет воинское звание «майор».

Награжден тремя правительственными наградами.

С 1989 г . в резерве Отдела спецопераций ПГУ КГБ СССР".

Следующая справка куда короче, на чистой мелованной финской бумаге без каких-либо грифов. Только размашистая собственноручная подпись человека, входившего в ареопаг — Политбюро ЦК:

"В 1988-1989 гг. введен в проект «Снег».

19.02.1989 назначен оперативным куратором проекта «Снег».

22.05.1990 назначен старшим оперативным куратором проекта «Снег» по северо-восточному Афганистану и северо-западной пограничной провинции Пакистана (Пуштунч стан).

5.11.1990 назначен старшим оперативным куратором проекта «Снег» в республиках Средней Азии и Казахстана.

19.06.1990 присвоено воинское звание «подполковник».

Оперативный псевдоним «Барс».

Мазин закрыл досье. Поднял трубку аппарата спец связи:

— Гаспар вызывает Краса, прием.

— Крас слушает Гаспара, прием, — отозвался Краснов В серой «Волге» он катил в сторону Москвы.

— У меня для вас уточнение: задействуйте всю группу «Экс». На полную катушку.

— Есть. Но…

— Что — но?

— Я обязан предупредить… В связи со сложившимися обстоятельствами…

— Это не обстоятельства, это… — Никита Григорьевич замолчал, пытаясь подобрать выражение, — советский цирк! В самом балаганном варианте! Конец связи.

— Конец связи.

Мазин уселся в кресло, нажал кнопку дистанционного управления. Засветился экран телеприемника. Цирк… По набережной неуклюже маневрировали похожие на гигантов-жуков танки.

Бардак, — зло процедил он сквозь зубы. Вышел в соседнюю комнату, надел наушники, прикрыл глаза. Слышно было так, будто разговаривали в соседней комнате.

Глава 3

Глава 38

19 августа 1991 года, 4 часа 32 минуты

— Нет, скажи, Егоров, ты правда помнишь? Все же столько лет прошло… — Женщина влюбленно смотрела на мужа, и он чувствовал ее взгляд.

Добавь еще — трудных. А то… А я все равно тебя люблю. Очень-очень. Учти, ив, это редкое качество в женщине. Мне не хотелось, даже когда тебя не было долго-долго… Зато теперь .. Нет, ты правда не забыл? Не-а…

Наташка была мастером спорта по пулевой стрельбе малокалиберного пистолета, как раз тогда готовилась какому-то открытому республиканскому турниру и шла первым фаворитом. Ее тренер Степан Михайлович Степанов договорился со своим старым приятелем, военруком школы, чтобы она практиковалась по вечерам прямо там: тира своего у школы не было, но, построенная в начале шестидесятых, она была оборудована прекрасным бомбоубежищем, основой которого служил длинный коридор.

Бомбоубежище задраивалось тяжеленными дверьми, в дном конце коридора ставился металлический лист, на втором закреплялись мишени: стреляй не хочу! Пистолет и патроны Наташка попросту таскала с собой в портфеле: нарушение, конечно, но ничего не нарушишь — и ничего не достигнешь, этому девизу ее тренер, бывший снайпер Степанцов следовал сам и любил повторять его подопечным.

Володя Егоров тогда практиковался в стрельбе из пистолета. Ему на ближайших курсантских соревнованиях предстояло выполнить норматив кандидата в мастера, и он старался каждый день выбивать хотя бы десять серий; в училище изучали совсем другой тип стрельбы, Володя же хотел, кроме всего, «поставить руку», наработать школу. Учиться оставалось полгода, диплом и лейтенантские погоны были не за горами, а потому руководство училища сквозь пальцы смотрело на его «художества» со слабым полом: гусарство в училище негласно поощрялось, проделки записных буянов становились изустным преданием, и новые поколения курсантов воспитывались на них не меньше, чем на изучении специальности, штудировании уставов или политподготовке.

Ну а люди из заинтересованного ведомства обратили внимание на перспективного молодого человека по другому поводу: он мастерски уходил от любых передряг, какие случались в бурной курсантской жизни; столкновения с хулиганствующей молодежью города, разборы с милицией — все это было, но с поличным Егорова никто ни разу не задержал, ускользал с «места происшествия» он мастерски, проявляя дерзость и хладнокровие, оставляя после себя поломанные челюсти и выбитые зубы противников и никогда не попадаясь сам блюстителям порядка. Однажды его, казалось, уже точно «прижали к стенке»: блокировали набранной из ППС группой захвата на последнем, четвертом этаже общежития гидромелиоративного техникума.

Да и еще светила ему статья за сопротивление внештатным сотрудникам, коим он по легкомыслию имел неосторожность набить полуофициальные лица при исполнении до полной отключки здесь же, перед общагой, некоторое время назад… Впрочем, внештатники не представились, но для милиции тех времен это вряд ли бы послужило оправданием; в любом случае права бы ему никто зачитывать не стал: как минимум, отметелили бы как верблюда. А то и статью навесили.

Брать нарушителя спокойствия вышли хорошим составом, даже с собакой: Тигра Полосатый попортил ментам много крови, и с ним решили разобраться под шумок очень показательно, чтобы иным кадетам впредь неповадно было… Хорошо, успела шумнуть одна из девчонок — поднялась мигом в комнату подруг, успела крикнуть:

«Вовка, менты!»

Когда «группа захвата» всем составом сгрудилась у хлипкой общажной двери и та была вышиблена напрочь грозным ударом кирзового сержантского сапога, в означенной комнате были обнаружены только две совершенно голые девчонки, отчаянно визжащие на всю общагу и прилегающие окрестности, распахнутое окно и спортивные мужские трусы с лампасами — на тумбочке у одной из кроватей.

Володя за ту пару минут, что блюстители выдвигались на четвертый этаж, успел набросить джинсы и майку, сунул ноги в кроссовки (дежурная форма для самоволок хранилась у него в каптерке, а потому за забор училища он выходил всегда в полном цивиле) и шагнул в открытое окно, успев послать воздушный поцелуй обоим подружкам. Быстро прошел по узенькому парапету до угла здания, выдохнул и что есть силы оттолкнулся ногами. Тренированное тело пролетело метров семь вперед и вниз, и Егоров жестко вломился в ветви стоявшего не так далеко пирамидального тополя. С треском, царапая лицо и руки, обдирая кожу чуть не до костей о жесткий ствол, проскочил по инерции почти до самой земли, завис на руках и одним прыжком очутился на земле.

Глянул вверх: блюстители порядка и нравственности ; пока не появились; чуть морщась от боли, прихрамывая, свернул за угол и только тогда услышал самозабвенный визг девчонок — это был ему сигнал, что дверь выставлена. А значит, девчата сейчас разводят бодягу насчет проникновения к ним хулиганствующих пьяных милиционеров, председатель студсовета общежития Серега Гирин, давний собутыльник Егорова и компаньон по беззаботным рисковым выходкам, поднимает самый что ни на есть базарный кипеш, грозит дозвониться важным ментовским начальникам и жаловаться, жаловаться. Девчонки же, почти в чем мать родила, мечутся по коридору с воплями, стенаниями и воем, подобающим случаю.

Короче, концерт но заявкам хора имени Григория Веревки с редким по тем временам бесплатным стриптизом!

Володя тем временем выбрался на улицу имени красного командира Щорса, стопорнул частника и ринулся в училище, полагая, что борцы за чистоту нравов не угомоятся…

Они не угомонились. Когда в полчетвертого утра по взводу объявили подъем и построение, Володя бодро стоял в строю и беззаботно и безгрешно поглядывал на толстого милицейского майора, стоявшего рядом с командиром взвода.

* * *

— Курсант Егоров, выйти из строя! — зычно приказал комвзвода капитан Нечипорепко. Володя сделал положенное количество шагов вперед.

— Где вы находились между двадцатью тремя и двумя тридцатью?

— Во сне, товарищ капитан! — бодро ответствовал Володя вислоусому Нечипоренке.

— Во сне, говоришь? — Милицейский майор приблизился к курсанту, светло-голубые глаза навыкате по-крабьи уставились ему в лицо. — А где же ты так поцарапался?

— Порезался при бритье, товарищ майор!

— Все шутишь… А руки там же, при бритье, спалил? кивнул он на замотанные свежими бинтами кисти.

— Неудачно выполнял упражнение на перекладине, товарищ майор!

— Вот что, клоун… Теперь, если кто-то из патрулей встретит тебя в городе, ты у меня выполнишь упражнение удачно, это я тебе обещаю… — просипел майор тихо. стоя рядом, почти вплотную. — И из славных вооруженных сил тебя отчислят по состоянию здоровья… А перекладину… Перекладину ту ты у себя из задницы будешь долго вынимать, понял, курсант?

— Как не понять, товарищ майор, — так же тихо ответил Егоров. — На всякую хитрую жопу — свой болт с резьбой. — Чуть помолчал и добавил:

— И наоборот.

Майор хмуро развернулся и отчалил. Курсанты загомонили весело: историю с неудавшимся захватом и прыжком с верхнего этажа общаги-сталинки знал уже весь взвод.

— См-и-ирна-а-а! — прорычал капитан Нечипоренко. после того как проводил майора милиции. И сказал речь Краткую, но содержательную. Смысл ее, если убрать идиомы, сводился примерно к следующему: «Я вам дурак или кто? Лезете, куда понятия не имеете! Одно подытожу; я вам все время спускал сквозь пальцы, но впредь, если я кого-то за что-то поймаю, то это будет конец!»

— О чем задумались, Егоров? Вы же курсант! — Капитан остановился напротив Володи.

— О Китае, — не моргнув глазом быстро ответил тот.

— О Китае?

— Так точно. Нам товарищ подполковник как раз на политзанятиях рассказывал. И знаете, что выходит?

— Что? — недоверчиво, ожидая подвоха, переспросил капитан.

— Китайцы — умный народ. Но не все. Капитан долго и пристально смотрел на Егорова, произнес тихо, зловеще:

— Смирна-а… Два наряда!

— Есть два наряда.

— Кругом! Встать в строй! — Задумчиво посмотрел вслед Егорову. — Тоже мне Калигула… — выдавил он, добавив, впрочем, известное отглагольное прилагательное, а потом и продлил тему с привлечением всего словарно-ругательного запаса не только братских русского и украинского, но и всей индоевропейской языковой группы…

…В самоволки Володя Егоров ходить не перестал, но уже явно перебесился и сократил число матримониальных связей до прожиточного минимума: у милицейского майора хватило бы власти и сволочизма сильно подпортить карьеру будущему офицеру, а то и прервать ее до начала. Гореть на такой мутате ему не хотелось.

Тем более… Удача привлекает всех, неудачники не нужны никому.

В серьезном ведомстве оценили удачливость Егорова. Как и его умение «работать с людьми»: Тигру Полосатого не заложили ни бабульки-вахтерши, ни девчонки. Самое удивительное, даже те, с кем отношения его не сложились или прервались.

«Редкий талант», — подытожил подполковник Кузнецов и принял решение. Подходил Егоров по всем статьям, но имелось одно упущение: Володя не был членом партии.

На четвертом курсе училища будущие офицеры вступали в ряды КПСС, как и положено, взводом. А Егоров как раз в те поры замотался по соревнованиям, забегался…

Потом про него просто забыли, и, когда перед выпуском стали подъезжать «купцы» за наиболее ценным человеческим материалом, это упущение было мгновенно обнаружено. И — исправлено в течение недели. Беседовавший с Володей визитер в штатском помимо прочего настоятельно порекомендовал вести себя до окончания курса пристойно и — жениться. "Ту карьеру, какую вы можете сделать при нашем содействии, естественно, своим трудом, талантом и упорством, не стоит губить.

Право, не стоит. Такой билет выпадает далеко не каждому, даже за жизнь. Вам — выпал. Мы не торопим и решение оставляем за вами".

И он принял решение.

Но отлучки в тир не возбранялись, были делом законным: Володя Егоров несколько лет с блеском защита. честь училища в соревнованиях по рукопашке, и, когда он увлекся стрельбой, руководство дало зеленый свет.

А в тот вечер они оказались в тире вдвоем. Созвонились заранее, Наташа сказала, что несколько ребят вместе с ней идут пострелять. Встретив его у остановки автобуса, она несвязно что-то рассказывала… Мария Петровна, уборщица, живущая в комнатке при школе и предупрежденная военруком, открыла им и запустила в подвал. Зажгли свет, установили мишени. Наташа сказала, что ребята придут позднее.

Начали стрелять. Девушка безбожно мазала. Пули с визгом рикошетили от стен.

— Ну не знаю, что такое сегодня. — Дыхание ее было нервным, в горле стоял соленый ком: ну почему, почему он опять не обращает на нее никакого внимания, совсем?

У Володи дело тоже ладилось слабо: пули ложились вразброс. А еще… Было что-то тяжелое в том, что длинный бетонный тоннель убежища отделял их от остального мира… Будто уже навсегда.

Стреляли они по очереди. Настроение девушки все более и более портилось, а Володя… Ему вдруг показалось. что они остались только вдвоем среди чего-то пустого и враждебного, и эти черные, расплывающиеся кружочки — вовсе не мишени, и нужно обязательно попасть, изрешетить их пулями, иначе…

Выстрелы гулким эхом отдавались в бетонном подземелье, и ему впервые пришла тогда в голову мысль: каким бездарным делом они занимаются теперь…

Тренируются… Для чего? Она — для победы в соревнованиях, а он? Если быть честным, он — чтобы… Ну да. Когда-нибудь на месте этих кружочков будут люди, и он, Володя Егоров, станет их убивать.

Стоп! Слов «люди» никогда, никогда не употреблялось при обучении! Находились другие: «гражданское население», «ограниченный контингент», «группа быстрого развертывания»… Не употреблялось почти и эмоциональное «враг», проще и легче — «противник», нечто неодушевленное, почти механическое, слово, к которому так легко прибавить другое — «условный». Ну а если условный, то и занятие, которому его обучали пять лет, — не сама война, а просто игра, как в детстве…

— Все, не могу больше! — Наташа опустила оружие. — Ничего не получается! День, что ли, такой?

— Ничего, он скоро закончится. — Володя глянул на фосфоресцирующий циферблат:

— Уже одиннадцать.

— Ото!

— Так мы пришли почти в девять.

— Ну надо же! Летом всегда так, не угадаешь с этим временем!

— Что-то Марья Ивановна нас не погнала…

— Да она уже спит давно: встает-то в пять.

— Так сейчас каникулы, зачем ей?

— Не знаю, — пожала плечами девушка. — Привычка, наверное. — Она помолчала, спросила:

— Тебе нужно в училище?

— Мне нужно было в училище два часа назад. Сейчас уже нет. В любом случае, милая девушка, я провожу тебя.

— А я и сама не боюсь! Тем более со стволом! — задорно заявила Наташа. Володя посерьезнел:

— Брось, Наташка. Ты же все равно не сможешь выстрелить в человека.

— Не-а. Не смогу. Но напугаю до смерти! — Девушка быстро упаковала оружие, патроны в сумку. — Егоров… Раз уж ты не спешишь, подожди меня еще минуток десять, ага?

— Да запросто!

— Пойдем!

Они поднялись из убежища-тира, прошли пустой и гулкий школьный коридор. Наташа чувствовала, как у нее захватывает дыхание и наворачиваются слезы: она помнила.. как ходила по этому коридору еще первоклашкой с четырехугольным ранцем за плечами и мешком со сменной обувью, и тогда стены казались ей огромными, а верхние этажи школы, где обитали старшеклассники с длинными, под Битлз, волосами и пробивающимися усиками, виделись совсем другим, недостижимым, взрослым миром… А теперь…

— Мы выйдем через спортзал, там дверь на защелке, ага?

— Как скажете, милая девушка.

— Только я в душик забегу, это пять минут. А то.. А то как-то чувствую себя после такой стрельбы… Ничего?

— Я покурю пока.

— А капля никотина — убивает!

— Я же не лошадь!

— Не-а. Ты — Тигра Полосатый! Дашь затянуться?

— Спички детям…

— Сам ты дите! — Девушка скрылась за маленькой дверцей.

Она разделась, запустила воду, зажмурившись, стала под прохладный душ… Слезы потекли сами собой, девушка прикусила руку, чтобы он там, за дверью, не услышал… Казалось, все напряжение этого странного вечера выливалось теперь солоноватой влагой из глаз. И вместо него появилось какое-то новое, неизведанное чувство, что сейчас ей подвластно все-все на этом свете, что стоит ей только вот так, нагишом, выйти из дверей спортзала, и она легко оттолкнется от земли и поплывет туда, вверх. в потоках теплого летнего вечера, купаясь в напоенных ароматом скошенной травы струях, а город будет спать где-то там, внизу, и все люди этой ночью увидят только хорошие сны и будут счастливо очарованы и сегодня, и всегда…

Она прогнулась всем телом, почувствовав тепло в груди, и тепло это разливалось вниз, пульсировало, согревало… Девушке казалось, что губы ее разбухли от сухой жары, она жадно хватала капли влаги… И еще… Она вдруг впервые с такой силой ощутила юную гибкость собственного тела, словно она была травинкой, стелющейся веткой ивы, тонким солнечным лучиком, играющим блика ми по воде малой безымянной реки… Володя не слышал, как дверь открылась; он увидел упавшую на пол полоску света, обернулся… Девочка стояла перед ним нагая и смотрела в глаза; губы были приоткрыты, словно она желала и никак не могла пронзнести единственное, тайное, заветное слово…

Мужчина застыл, девушка сделала шаг к нему, еще…

— Только не отталкивай меня, пожалуйста, — произнесла девушка едва слышно.

— Я тебя люблю, — прошептал он те слова, что Наташа так долго ждала. И почувствовала, как стало легко… А он… Он произнес их впервые в жизни…

…Его руки ласкали ее то нежно, едва прикасаясь к упругой коже кончиками пальцев, то властно, будто желали подчинить ее, и без того покорную, новой, незнаемой прежде силе… Она гладила кудлатую голову, чувствуя, как его губы скользят все ниже, закрыла глаза и словно полетела в теплых, невесомых воздушных струях, пахнущих ключевой водой и травным покосом… Потом… Все тело пронзило неизведанное наслаждение боли, волна острого восторга охватила все ее существо, она словно взлетала все выше, на неведомый ник, кусая губы, боясь криком спугнуть то, что будет прекрасней всего, испытанного ею в шестнадцатилетней жизни… И потом… Потом будто громадная волна ударила, обволокла, затопила с головой, когда не можешь ни дышать, ни видеть, ни слышать ничего, кроме собственного крика-стона, стона высокого, небывалого наслаждения…

Через год они поженились, а еще через год родилась Алька.

Глава 4

Глава 39

19 августа 1991 года, 5 часов 52 минуты

Транспортник из Москвы прибыл полупустым. Всю дорогу Григорий Краснов внимательно слушал «вражьи голоса». Похоже, Кит прав: советский цирк, да и только. Слава КПСС, что сам он оказался в нужной связке: то, чем занималось их подразделение, вполне может в самом недалеком будущем принести деньги. Огромные деньги. А с большими деньгами — совершенно наплевать, какой строй на дворе и какие реалии, как говаривает меченый генсек. А вот интересно, как бы смотрелось пятно на лысине в оптике прицела?..

На аэродроме уже ждали три машины: крытый брезентом «ГАЗ-66» с надписью «Научно-изыскательская» и эмблемой Академии наук СССР и два потрепанных «жигуленка» с форсированными движками. И «газон», и легковушки принадлежали местному управлению; но к собственно операции никто из здешних привлечен не был.

Впрочем, никто особо и не рвался: происходящие события казались профессионалам изрядной мутью, и извозиться в этой мути никто не хотел — отмываться потом долго. То, что операцию «столичных гастролеров» немедля связали с начавшимися в Москве событиями, было даже на руку Красу и его людям: разбираться потом в том, что произойдет, никто здесь тоже не захочет.

«Эксы» быстро побросали амуницию в «газон», разместились сами. Группу «Экс» сформировал постепенно сам Никита Григорьевич Мазин, как он выражался, «из калечных и убогих». Нет, со здоровьем у парней было все нормально, но по типу психики они были теми, кого викинги называли берсеркерами, законопослушные граждане — отморозками, а этнологи — пассионариями. Почти все они в Афгане баловались «травкой»; люди Мазина отыскивали таких по госпиталям и подразделениям, привлекали в особую группу и уже там подсаживали влютую, уже на героин. Выполняли они поручения самого гнусного толка: карательные операции.

Многим далеким от войны людям, знающим об этом предмете по романам Вальтера Скотта, это показалось бы «неспортивным», но в условиях партизанской войны карательные акции были таким же атрибутом боевых действий, как и анаша, повальная желтуха, спирт, грязь восточных базаров… В группу «Экс» отбирались не все: только те, кто сумел проявить исключительную, безразличную жестокость и утвердился в своем праве убивать. Этот наркотик был посильнее героина. Да и…

Парни тоже вовремя поняли: пути куда-то назад, в жизнь добропорядочную. у них нет, а скорее, и не было никогда. Ну что ж… На игле, как и на войне, тоже люди живут, и живут очень нескучно!

Официально отряд именовался «группой специальных операций», с восемьдесят девятого использовался исключительно по проекту «Снег», особого названия, как и особого учета, не имел; бойцы считались людьми довольно-таки низкой квалификации, вернее даже — вовсе сбродом по сравнению с «Альфой», «Вымпелом» или «Гранатом». Но Никита Григорьевич Мазин имел на эту боевую единицу свои виды: он внимательно следил за развитием событий в стране и полагал в недалеком будущем официально отряд расформировать, а неофициально… Как бы там ни было, такие люди в твоем личном подчинении порой куда эффективнее, чем целый отдел К деревне Сосновое Поле добрались через полтора часа. Ориентировались на позывные маяка машины прослушивания и тем не менее минут сорок проплутали: свернули на едва заметный проселок и. как казалось, проехали полный круг.

Никакого соответствия с предоставленными местными особистами подробнейшими крупномасштабными картами не было.

— Не иначе — лешак водит… — прокомментировал водитель.

— Не говори чушь, — резко отозвался Краснов — По карте нужно правильно ориентироваться. Да и на маячок идешь, не вслепую! Идиот!

Водитель пожал плечами: дескать, вы — начальство, вам виднее. А только сам он родился да детство провел в лесах на Брянщине, в маленькой деревушке, у бабки с делом: родители погибли в Ташкенте в шестьдесят шестом при землетрясении. Про леших там, под Брянском, знали все: не задобришь, так и из лесу можешь не вернуться. Да и в Афгане в том — тоже свое: шайтаны, горные джинны.. Те вовсе грозные: раз решат пакость натворить, своим ли, местным, чужим ли, пришлым, — пиши пропало. А наши лешаки, эти баловные: просто из озорства закрутят, замутят путника, а там уже — как Бог даст: то ли откреститься от них да на дорогу выберешься, а то — так и пропадешь в лесу ли, в болотах тех…

На моею прибыли в восьмом часу. Дом. в котором расположились Егоровы, стоял крайний от леса: это облегчало задачу. «Эксы» выслушали приказ, скрытно оцепили хлипкое строение полукольцом, взяли под прицел все входы и выходы. Работенка предстояла непыльная — они бы справились в пять минут, но нужно было ждать приказ.

Краснов забрался в микроавтобус-фургон с аппаратурой, включил спецсвязь:

— Я Крас, вызываю Гаспара, прием, — Гаспар слышит Краса; прием.

— Готовность к акции.

— Вас понял, есть готовность. Ждите приказ.

— Есть ждать приказ. Коней сзязи.

— Конец связи.

* * *

19 августа 1991 года, 7 часов 12 минут

— Егоров, ты чего такой сумрачный? — спросила Наташа, приподнимаясь на подушке.

— Да так…

— Нет, не так! Я хоть пару часиков вздремнула, а ты совсем не спал, я же вижу!

Вон, окурков полная пепельница!

— Минздрав предупреждает…

— Володя, прекрати! Что с тобой?! Тебя что-то тревожит.

— Нет.

— Не ври! Я что, не знаю, когда ты врешь? Да я это просто чувствую! И где ты бродил, пока я спала? Я же слышала, ты просыпался…

— Курить.

— А чего тебе здесь не курилось?

— Да захотелось вот выйти, — улыбнулся мужчина. — По самой что ни на есть нужде.

— Да? А почему у тебя глаза такие тревожные?

— Это с недосыпу.

— Так кто тебе спать мешает?

— Никто, малыш, не заводись…

— Да не завожусь я, Володька… Просто… Просто мне тебя жалко… Тебя мучит что-то, сильно мучит, и не только сегодня, ты думаешь, я не замечаю ничего?

Когда ты вдруг сказал пять дней назад нам с Алькой: «Собирайтесь!» — я ведь ничего у тебя не спрашивала, даже куда едем, я была просто счастлива, что хоть раз за столько лет уедем, отдохнем вместе… Подумала, ты устал, а тут, в тишине, развеешься, рыбку половишь, отоспишься и снова веселым станешь…

Знаешь, Егоров… Вот что я заметила: ты давно перестал быть веселым… Очень давно. Раньше, даже когда из Афгана в отпуск приезжал, у тебя улыбка с лица не сходила… Нет, я не то говорю, ты и сейчас улыбаешься обалденно, вот только…

Только глаза у тебя усталые, смертельно усталые глаза, и они никогда не улыбаются, и я совсем измучилась от этого… Не знаю, чем ты сейчас занят по работе, но нужно что-то делать, тебе или мне… Ведь у тебя колоссальное нервное напряжение, я же чувствую, оно копится, оно выхода не получает, и я боюсь, ты когда-нибудь просто свалишься — с инфарктом или чем похуже! Егоров, так нельзя!

Нельзя! Плевать я хотела на всю вашу контору и государственную безопасность в целом, если они так к тебе относятся, что ты улыбаться разучился! В конце концов, это нечестно быть таким и несправедливо, ни я, ни Алька этого не заслужили, Егоров… Так нельзя… Мы же любим тебя…

Наташа жалобно всхлипнула, отвернулась липом к стене, заплакала в подушку.

Егоров ласково поладил плечи жены, но сказать ему было нечего: Наташка была права, Полностью права.

Ночью он действительно выхолил. В комнату к Альке. Дочка спала, разметав льняные, выгоревшие на солнце волосы, обняв обеими руками подушку; губы с вечера так и перемазаны вишневым соком. Рядом, у стенки, полинявший плюшевый медвежонок: его Егоров подарил дочурке, когда той было еще два с половиной года, и с тех пор она с ним не расставалась. А на гумбочке, у кроватки, — черный игрушечный пистолет и десяток настоящих металлических гильз от мелкаша: девчонка не ходила в садик, Наташка таскала ее с собой в тир. Первоначально Егоров пытался протащиться, но жена произнесла иронично: Егоров, то. чем занимаюсь я, — просто спорт, а то, чем занимаешься ты, — совсем не хобби .. Пусть уж Алька привыкнет к тому, что оружие хоть и не игрушка, но я не орудие убийства!"

«То, чем занимаешься ты. — совсем не хобби…» Когда-то он считал, что это работа. Важная, необходима всем людям, живущим в стране. Это был его долг.

Вернее… Вернее, он и сейчас считал, что это его долг и что его работа необходима, вот только…

Да. Он сделал все правильно, но… Тот ли выбрал способ… В любом случае Наташка имеет право знать. Он не говорил ей ни о чем раньше, не желая загружать ее кудрявую головку лишними проблемами, но теперь… С тех пор как он написал подробный рапорт… Просто… Просто если он прав в своих выводах, а все указывает на то, что он прав. то никакое незнание не спасет его жену., . И — хотя об этом я подумать было страшно — и его малышку, Эти люди играют но своим собственным правилам. Ну что ж… А он станет играть по своим. Удар лучше встречать с открытыми глазами. Выстрел — тем более. Наташе нужно знать. Все.

Женщина оторвала от подушки заплаканное лицо:

— Егоров, прикури мне сигарету, что ли… Извини, что я так разнюнилась… Но, честное слово, это просто жутко ощущать, когда твой любимый мучается чем-то, а ты никак, никак не можешь ему помочь…

Владимир передал жене дымящуюся сигарету, закурил сам.

— Ты права, зайка. Я должен был тебе все рассказать раньше. Вот только я полагал, что все это наши, конторские игры… И еще — хотел убедиться сам… И в том, что не ошибаюсь, и в том… — Мужчина затянулся, спалив сигарету почти на треть. — По-моему, я совершил ошибку.

— По работе?

— Не вполне. Вернее…

— Егоров, чего ты не имеешь права говорить, не говори… Не нужны мне никакие военные или государственные секреты…

— В том-то и дело, что это тайна не государственная, а наоборот.

— Как это — наоборот?

— Антигосударственная. Вернее даже, антинародная.

— Егоров, вы свихнулись там все! «Антинародная тайна»! Такое впечатление, что без поисков всяческих врагов ваша контора просто болеет!

— Погоди, Наташка, не заводись… Наша контора, может, и не лучше подобных в других странах, но и не хуже, уж ты мне поверь на слово. Ни по методам работы, ни по всему остальному. Совсем не хуже. И как бы ни складывалась жизнь, понятие «государственная безопасность» существовало, существует и будет существовать всегда. Если мы не станем защищать наши интересы…

— Егоров, не устраивай мне ликбез! Я все понимаю, не дура! Но то, о чем трындят по радио с самого утра, — это полная придурь! Развалилось все, а среди этих старперов нет ни одной яркой личности!

— Наташка, ты о чем?

— Как это — о чем? Ты что, не знаешь?

— Не знаешь — чего?

— Вот блин! Да все утро передают! Я выбегала на Альку глянуть, в кухню наведалась, радио там не выключено, бубнит вполголоса…

Женщина подошла к висевшей в углу комнаты с незапамятных времен черной тарелочке, покрутила:

— Слушай.

«…Политика реформ зашла в тупик. На смену первоначальному энтузиазму и надеждам пришли безверие, апатия и отчаяние… Насаждается злобное глумление над всеми институтами государства. Страна по существу сгала неуправляема… Потоки слов, горы заявлений и обещаний только подчеркивают скудость и убогость практических дел. Каждый гражданин чувствует растущую неуверенность в завтрашнем дне, глубокую тревогу за будущее своих детей…»

— Что это такое? — удивленно приподнял брови мужчина.

— Егоров, снова овцой прикидываешься? — недоверчиво глянула Наташа, но удивление мужа было совершенно искренним, тут она не ошиблась.

— Так что случилось-то? Ты сообщение с начала слышала?

— Да ничего особенного, — пожала она плечами. — Объявили какое-то чрезвычайное положение.

— По всей стране?

— Да вроде того…

Женщина помолчала немного, сказала, словно про себя:

— Странно… Значит, твоя тревога связана не с этим?

— Нет. Я боюсь за тебя и за Альку.

— За Альку… — произнесла одними губами Наташа, и было видно, как побледнело ее лиио. — Егоров, что произошло?! Это поэтому мы так спешно выехали из Москвы?

— Да.

— Нас что, будут искать?

— Думаю, уже ищут.

— Кто?

Мужчина прикурил от бычка новую сигарету.

— Кто, я тебя спрашиваю?!

— Контора.

— Вся контора?! При таком тарараме? Им что, больше занять себя нечем в такое судьбоносное времечко?!

— Наташка, подожди… В любой конторе всякие люди работают… И в той неразберихе, что началась даже не с пришествием Пятнистого, а много раньше, многие стали работать вовсе не на державу, а на себя…

— Подумаешь… Эка невидаль… Это нормально — работать на себя.

— Но только не ценой жизни людей!

— Каких людей?

— Многих.

Володя замолчал, собираясь с мыслями.

— Егоров, ты не темни! Я же говорю, н не дура и не нюня! Давай колись! В чем суть проблемы, что угрожает Альке?

— Погоди… Как бы попроще… — А не надо попроще! Давай сначала! Мужчина одним движением затушил сигарету:

— Хорошо. Сначала так сначала Несколько лет назад меня ввели стажером, а потом оперативным куратором в один проект. Название проекта очень поэтичное:

— Снег.

Глава 5

Глава 40

19 августа 1991 годи, 8 часов 01 минута

Никита Григорьевич Мазин чиркнул кремнем, прикурил папиросу, пыхнул несколько раз и только потом сделал глубокую затяжку… Нет, то что расскажет Барс своей жене, его ничуть не волновало: решение о ликвидации принято, и оно будет исполнено. Запись разговора он уничтожит. А что касается операции «Снег»… Он скосил глаза на экран телеприемника… Строгая дикторша в который раз зачитывала обращение ГКЧП к советскому народу:

«…Давно пора сказать людям правду: если не принять срочных мер по стабилизации экономики, то в самом недалеком времени неизбежен голод и новый виток обнищания… Преступность быстро растет, организуется и политизируется. Страна погружается в пучину насилия и беззакония…»

Никита Григорьевич даже крякнул — эка завернули: «в пучину насилия и беззакония». Вот только маховик раскручен, его уже не остановить. А текст писал талантливый борзописец…

«Бездействовать в этот грозный для Отечества час — значит взять на себя тяжелую ответственность за трагические. поистине непредсказуемые последствия. Каждый, кому дорога наша Родина, кто хочет трудиться в обстановке спокойствия и уверенности, кто не приемлет продолжения кровавых межнациональных конфликтов, кто видит свое Отечество в будущем независимым и процветающим, должен сделать правильный выбор. Мы зовем всех истинных патриотов, всех людей доброй воли положить конец нынешнему смутному времени».

Никита Григорьевич снова хмыкнул… М-да… Писака блестящий, а вот поди ж ты, смешал стили: «гр-р-розный сор-р-рок пер-р-р-вый» и «люди доброй воли» — это из двух разных времен. А люди, они живут чувствами, никто не будет вдумываться в содержание, всех сразит стиль: снова без меня меня женили. Ну что ж… А что нам говорит пресса? Мазин раскрыл газету «Правда», просмотрел внимательно, страницу за страницей. Кажется, когда подписывался номер, правдисты не были посвящены в планы высоких лиц, подмахнувших обращение… Но кто-то должен был быть посвящен… Нет, не в их планы, в суть происходящего… А если повнимательней?..

Мазин начал просматривать газету тщательно, материал за материалом… Взял номер за субботу. Ага, ну вот. Программа передач. В девятнадцать сорок по первой программе сегодня заявлен художественный фильм «Только три ночи».

Только три ночи…

Мазин усмехнулся. Как говаривали римляне: «Умному достаточно». Только три ночи… Это означает, к двадцать второму сия бодяга закончится полной победой организаторов действа. Нет, совсем не тех, кто подписался в состав органа с идиотской аббревиатурой; авторитета у него никакого, и хотя начинается название со слов «государственный комитет», выражение «чепе» имеет у нас совсем уж мелкотравчатый смысл; чепе — это когда педколлектив судачит о скоротечно забеременевшей незамужней учительнице-первогодке или, упаси Бог, ученице-старшекласснице, а уж никак не «критический для судеб Отечества час».

Тем самым в стране имеет место быть хорошо подготовленный государственный переворот, но возглавляет его вовсе не Янаев, Крючков, Пуго и иже с ними…

Фигуры уж больно никакие, особенно первый. Миша Меченый подобрал себе «вице» как раз по признаку «никаковости»: всю жизнь Геннадии Иванович возглавлял при комсомольцах Комитет молодежных организаций; сей орган люди серьезные тоже использовали удобненько для специфических целен разведки, но посвящать Гену Янаева в них никто не считал нужным. Возглавляют другие, их публика пока не знает или знает плохо… По — скоро узнает. Вполне. Или… Или не узнает никогда. Уж больно .мастерская разработка. А если задуматься о «судьбоносном процессе» в целом — то и давняя, весьма давняя, потребовавшая изрядных денег и огромной мощи; одной государственной мощью Штатов здесь явно не опошлись.

Три дня и три ночи. Умному достаточно. Как и посвященным. когда сидеть тихо и страдать «под. пятой коммунистического произвола», когда — кипеж подымать, лезть со знаменами на трибуны и бросаться грудью на амбразуру обкомовских дверей, благо ни пулеметов, ни пулеметчиков там отродясь не было. Итак, двадцать первого августа наступит «момент истины», а двадцать второго — торжества по случаю освобождения от супостата. Речи, биения в грудь, клятвы народу… Ну и конечно. танцы: бордель все-таки!

Судя по всему, после этой клоунады начнется легкое или не очень буйство профессионально подогретой демократствующей толпы. Под этот хорошенький шумок можно будет просто-напросто изъять все материалы о «Снеге». Они исчезнут бесследно, как уже исчезли люди, занимавшиеся проработкой «тропы»… Останутся только те, кто насмерть повязан… Вот именно, насмерть. И здесь, в Москве, и в Казахстане, и в Узбекистане, и на Украине, и в Афганистане, и во многих других местах… Как говорится, по городам и весям. Большие деньги делают людей послушными, они похожи на марионеток, подвешенных на тонких ниточках, и одетые в черное кукловоды абсолютно незаметны на (фоне черных портьер… Нет, публика знает об их наличии, может сколько угодно представлять их очертания, но знать наверняка — нет.

Итак. птенчик запел… Вернее, грозный, несокрушимый. умный Барс — он стал ручным котенком в руках этой женщины… Впрочем… Это большое счастье, если у мужчины есть женщина, с которой он может почувствовать себя котенком. Быть беспомощным, быть беззащитным, быть любимым и любящим. Хотя… Куда лучше — выбирать самому. Женщин, которые полностью в твоей власти, края, где ты можешь чувствовать себя ханом или шейхом… Людей, для которых ты — Бог, потому что именно ты распоряжаешься не только их талантом или успехом, их нищетой или роскошью, их славой или безвестностью, но их бытием или… небытием. Их жизнью и смертью. Сладостней этого ощущения нет ничего: ни близость красивейших женщин, ни вкус изысканных вин — ничто не может заменить власти.

Никита Григорьевич Мазин знал, за что сражается… Жить на пенсию отставника организации, которую в скором времени обзовут каким-нибудь гестапо, он не собирался. Химеры, называемые «долг», «честь», «благородство». его не увлекали и раньше, а в сложившейся ситуации — подавно; Мазина серьезно волновали лишь три понятия: жизнь, смерть и власть.

Вполне благородное занятие для немолодого мужчины. Ну а поскольку оно позволяло ощущать еще и вкус тех самых изысканных вин и любовь тех самых изысканных женщин, то…

Мурлыкай, Барс, мурлыкай… Чем скорее ты назовешь имя человека с Ходынки, тем скорее исчезнешь… Естественно, в мир иной. лучший, горний, да еще и не один, а с милой женушкой и сопливой дочкой. Живите своим растительным стадом там, а в этом жестоком мире не место ни барашкам, ни агнцам. Особенно тем, что решили поиграть в хищников.

Хищник должен думать только над тем, как захватить большую территорию и отстоять ее… Этот Барс — не хищник. Его волнует судьба баранов. Так пусть разделит их судьбу. До конца. Такая уж баранья доля — служить кому-то кормом. Аминь.

* * *

19 августа 1991 года, 8 часов 07 минут

— Снег… Что это? — спросила Наташа.

— Наркотики. Героин, морфий, опиум. Но в основном героин.

— А при чем здесь ваша контора?

— Наркотики — это оружие массовою поражения.

— Ну конечно… А водка тогда — страшнее ядерной войны…

— Не я это придумал. В свое время англичане в Непале выращивали опиумный мак в огромных количествах. Рынком сбыта стал прежде всего Китай. Китайцы возмутились; прошли три англо-китайские опиумные войны, самые настоящие, прежде чем англичане утвердились в своем праве эксплуатировать этот рынок сбыта.

— Ну и что? А Китай-то стоит до сих пор. Великая держава.

— Тем не менее тогда Поднебесная попала в тяжелую и долговременную зависимость.

— И это из-за наркотиков?

— В том числе. Страна была расчленена, и снова Китай объединил полностью только Мао Цзэдун.

— А Тайвань?

— Политика — штука тонкая. И укладывается не в годы, а в века. Порой — в тысячелетия.

— Слушай, тебе по пекинскому радио можно выступать!

— Зря иронизируешь. Главная заслуга Великого Кормчего — в объединении страны.

Режимы приходят и уходят, единая страна остается.

— Ну а при чем здесь ваша контора?

— Видимо, кто-то решил учесть опыт.

— Англичан?

— Не только. Страны Востока — дружественная нам Индия, исламские режимы — производят огромное количество наркотиков. И наркокартели получают доходы, вполне сравнимые с прибылями крупнейших и мощнейших мировых корпораций. Причем не облагаемые никакими налогами. Слышала о «золотом треугольнике»?

— Только что слышала, не больше.

— А больше и не надо. Именно там производится две трети потребляемого в мире опия. Переработанный в героин, он приносит хозяевам десятки миллиардов долларов.

И губит миллионы жизней. Только в Европе годовой оборот наркобизнеса составляет 124 миллиарда долларов США. Годовой объем сбыта наркотиков в мире — около трехсот тысяч тонн.

— Так я, не пойму: что, кто-то решил перевести ваше заведение на хозрасчет и зарабатывать этим деньги?

— Не совсем так. Мотивировки были политические. И подкинул их кому-то из руководителей или комитета, или даже ЦК кто-то из восточных друзей. Или зарубежных, или наших среднеазиатов, — Да? И кто именно?

— Этого я не знаю. Хотя могу примерно просчитать время: год семьдесят шестой. Я тогда как раз в училище поступил.

— Почему семьдесят шестой?

— Первое серьезное обострение болезни Брежнева. Наверное, этот некто использовал возможность подать идею таким образом, что генсек одобрил ее, не особенно вникая.

— По-моему, он никогда ни во что не вникал.

— Наташка, ты совсем взрослая девочка, чтобы судить о людях так поверхностно. А о государях в особенности.

— Володя, ты уже совсем взрослый мальчик, чтобы не быть всегда таким серьезным.

Это я стебаюсь.

— Чего?

— Иронизирую. Сленг. Так что там подписал дорогой Леонид Ильич?

— Полагаю, ему была предложена программа… Знаешь, эти восточные режимы не просто наживают деньги на поставке наркотиков, скажем, в США или Западную Европу. По их разумению, так они борются против «мирового сатаны». Белый порошок уносит жизней в год куда больше, чем все локальные войны, имеете взятые, причем он убивает людей в сытых, благополучных странах, убивает, не разбирая ни чинов, ни званий, ни регалий, ни могущества родителей, не беря в расчет ни интеллект, ни талант. Цель может быть сформулирована примерно так: «они» навязывают бедным азиатам локальные войны, эмбарго и другие тяготы, те… Те лишают их будущего.

— Мне всегда казалось, что наркотики употребляет определенный сорт людей…

— Не очень привязанных к жизни?

— Ну. вроде того. Какие-нибудь хрипящие рокеры, бродяги, неудачники по жизни…

— У неудачников по жизни и бродяжек нет денег на «белое бессмертие». Они довольствуются спиртным.

— Нет, погоди… Вот ты говоришь, англичане наводнили Китай опиумом, и ничего.

Китайцы сумели и объединиться, и повоевать, и сейчас очень неплохо движутся… А возьми Штаты пятнадцатилетней давности! Да там курить марихуану было просто модой! Казалось, из этих хиппи, поколения «ленивых бунтарей», не вырастет ничего путного, а что на деле: стали те вьюноши примерными отцами семейств и жесткими, расчетливыми бизнесменами, политиками, военными. Прагматиками. И с удовольствием вспоминают те времена, когда трахались под каждым кустом с такими же обкуренными подружками на каком-нибудь рок-фестивале… По-моему, ты драматизируешь… От водки кончается куда больше народу.

— Это пока. Водку и употребляют практически все.

— И все же…

— Нет, Наташа. Это ты упрощаешь. В программу «Снег» входили и научно-исследовательские институты…

— Даже так!

— Да. В семидесятые если что и делалось, то делалось очень серьезно. Особенно при наличии санкции Генерального.

— Помню. Но и дури хватало.

— Как везде. Так вот… — Егоров замолчал, собираясь с мыслями, закурил сигарету. — Это было замечено давно: и водка и наркотики по-разному действуют на белых, желтых и черных., .

— В твоих устах «белокурой бестии»…

— Брось, Наташка, ты же знаешь, что я не расист. Просто такова реальность.

Индейцев Северной Америки уничтожили вовсе не карательные походы колонистов или выстрелы лихих ковбоев, а «огненная вода». Любой азиат, начинающий потреблять волку, спивается, как подросток, за два-три года. Из десяти начинающих систематически употреблять спиртное азиатов спиваются все десять. Что, кстати, произошло не только с «ихними» индейцами, но и с нашими доморощенными чукчами и камчадалами.

— Понятно. Генотип такой.

— Кстати, возможно, именно поэтому пророк Мухаммед запретил своим последователям употреблять вино.

— Угу. Они все больше коньячок предпочитают, как я могла заметить.

— Тем не менее… Восточные люди могут курить гашиш, опиум годами, безо всяких существенных подвижек, как наши так водочку кушают. А вот белый человек подсаживается на наркоту крайне быстро и, к сожалению, почти всегда необратимо.

В девяносто восьми случаях из ста.

— Егоров, так что с этими двумя? Они тоже потом станут наркоманами?

— Не-а. Не успеют.

— Почему это?

— Помрут от запоя.

— Ага. Если ты шутишь, значит, не все так страшно.

— Все достаточно противно, Наташка. Наркотики в у отличие от алкоголя принимать начинают совсем молодые ребята; для них «пыхнуть» или «ширяться» — не настолько попытка «кайф догнать», сколько желание принадлежать к некоему избранному кругу, у которого от окружающих есть и свои тайны. К тому же прием наркоты завязывается и на групповуху, что в зеленом возрасте — очень даже стимулирующий фактор.

— Наверное, и не в зеленом тоже? — хмыкнула Наташа. — Но — одни любят арбуз, другие — свиной хрящик. Егоров, тебе-то какое до всего этого дело и зачем вообще ты во все полез?

— Вообще-то случайно.

— Как это — случайно? В вашей системе бывают еще случайности?

— Да их везде навалом! Все началось с командировки в Афган, помнишь?

— Еще бы! Егоров, ты что, так все годы службы наркотой и занимался?

— Нет. Я разным занимался. И в Афган попервоначалу попал как чистый практик и долго не мог привыкнуть к тамошней работе.

— Практик — в чем?

— Наташка…

— И не щурься! Сказал "а", говори "б". Ну и все другие буквы. Думаю, ничего ты уже не нарушишь, если расскажешь мне что-то. Причем никаких тайн военных мне не надо, я же сказала…

— В засадах я работал.

— В засадах?

— Спецназа. Все просто: сидишь в укромном месте и ждешь караван «духов». Пока не дождешься…

— И — что?

— И — все. Потом уничтожаешь живую силу противника, а материальную часть захватываешь.

— Как-то… Как-то у тебя все не по-настоящему получается…

— Зато у Хемингуэя по-настоящему.

— Иронизируешь?

— Нисколько. Война — это грязь и кровь. И много боли. Больше ничего там хорошего нет.

— Совсем?

— Не совсем. Есть еще и дружба, и верность. Иначе просто не выжить. — Егоров закурил, сделал несколько глубоких затяжек и одним движением затушил сигарету в пепельнице. — Это было в восемьдесят шестом. Засада была серьезная. Мы захватили три машины. У меня был приказ сразу по ликвидации живой силы связаться с базой и вызывать прикрытие. Один из автомобилей оказался поврежден. Разрушенным оказался и контейнер, находящийся в кузове. Большой такой. В нем… В нем оказалось около семисот килограммов героина. Пусть и скверно переработанного.

Потом согласно приказу вызвал «вертушки», доложил с повреждениях. Потерь среди личного состава у меня не было.

Вертолетов налетело столько, сколько не бывало на прикрытиях войсковых операций.

Из двух выскочили бойцы спецгруппы… Знаешь, об этом не любили говорить ни в газетах, ни в воспоминаниях потом, но такие были.. Они выполняли самую грязную работу. Совсем грязную. На войне… На войне и ее нужно кому-то делать. Кто-то должен.

Они затарили в грузовой вертолет контейнеры. Никто кроме этих ребят и нас. не знал, что в них. Мы вернулись на базу. Но, как выяснилось, остальные наши группы с этой базы уже убрались, только мы… А той же ночью… Той ночью был мощный налет. Вот именно, мощный.

Обычно «духи» нападали втихую, и никогда — на базы спецназа. Слишком были бы велики их потери при любом исходе операции. А здесь… Сначала они обстреляли нас из минометов и орудий, потом — из тяжелых пулеметов. Мы пытались вызвать помощь, но ничего не вышло…

— Что-то с рацией?

— Не совсем так. Даже пока рация действовала, мы не могли добиться внятного приема…

— Может быть, ваши враги выставили радиопомехи?

— Может… Но… Такой аппаратуры у «духов» не было, это точно.

Володи замолчал, глядя в одну точку. Закурил, сделал несколько затяжек, продолжил:

— В живых осталось трое. Трое! Из тридцати здоровых, молодых парней! Ни одна «вертушка» не пришла, даже когда рассвело, ни один бронетранспортер! Никто!

— Володя… — Женщина мягко положила ладонь на руку мужа.

— Я спокоен, Наташка. Сейчас я спокоен. Втроем мы ушли в горы еще затемно и затаились. Нас бы тоже перебили, но здесь уже случай. Часов в одиннадцать мы заметили километрах в семи небольшую группу. Одеты они были как «духи», но когда я наблюдал за их передвижением в бинокль, то сумел рассмотреть лицо одного из них. Это был… Короче, это был командир группы спецназа ГРУ. Тогда я просто-напросто встал во весь рост, дал длинную очередь из «калаша» в воздух, потом начал махать руками. Хм… Хорошо, что попросту не подстрелили сгоряча…

Вместе с ребятами мы вышли через трое суток в расположение базы спецназа ГРУ.

Вертолет за нами прислали через пару часов. А еще через два дня со мною встретился некий товарищ…

К этому времени у меня накопилась масса вопросов. Первый: каким образом «духи» смогли за полсуток организовать такое хорошо подготовленное нападение на базу?

Подтянуть технику, сосредоточиться, а наши при этом ничего не заметили, а?

Второй: почему нам не подошли на выручку? Как удалось узнать, силы были, силы вполне мобильные, и очень недалеко: стоило нас поддержать огоньком или броней, и группа осталась бы цела. И третье: с базы ГРУ «домой» мы долетели в целости и сохранности только потому, что пилот… самовольно изменил полетное задание.

Капитан Игнатьев… В Афгане он был пилот милостью Божьей, плевать хотел на любое начальство… Потому, наверное, и выжил…

Первым делом, как взлетели, он отключил рацию, глянул на нас: "Мужики, мое дело — вас в цельности доставить, так? Потому «косяка» давить нечего, у всех свои протечки в чердаке. Мы должны лететь через Западный отрог, но мы там не пойдем.

Не знаю почему, но не пойдем. Страшно мне там идти, поняли? Так что… — Потом приложился к фляжке. — Ну что, как говаривал Юрий Алексеевич, поехали!" — «Какой Юрий Алексеевич?» — «Так Гагарин! Юрке попроще было, по нему из всех видов не палили. Хотя — как знать…» Он круто развернул машину, и мы понеслись на юг, прижимаясь к невысоким горам, чуть не задевая брюхом каменистые склоны… Ну так вот, на другой день со мною беседовал человек…

— Некий товарищ?..

— Нет, он представился, только… Знаешь, Наташка, «неким» его назвать сложно.

Увидев его однажды, вряд ли когда забудешь. Для нашей конторы такое лицо…

— Красавец мужчина?

— В смысле?

— Лицо выразительное?

— Трудно сказать. Наверное, раньше оно и было приятно-неприметным или даже красивым, если бы не шрам. Словно лицо когда-то располосовали в лохмотья бутылочным остовом…

Глава 6

Глава 41

19 августа 1991 года, 8 часов 23 минуты

При этих словах Крас, сидящий в фургончике и слышащий каждое слово в комнате, усмехнулся, но совсем невесело. Больше всего это было похоже на гримасу даже не боли — ярости…

…Случилось это в шестьдесят седьмом. Красу тогда едва исполнился двадцать один год, он с блеском учился в МВТУ им. Баумана и мог бы считаться во всех отношениях удачником, если бы… Ну да, ему до скандала не везло с девушками.

Казалось бы, всем вышел: и статью, и спортсмен, и лицо, тогда не обезображенное шрамом, было приятным, его даже сравнивали с Аленом Делоном, правда… Правда, глядели при этом словно жалеючи, будто природа взялась было лепить нечто исключительное, да и не доделала… С отроческих лет он проводил много времени у зеркала, пытаясь понять, в чем он, этот невидимый изъян… Самому себе он нравился. И волосы он носил по тогдашней моде, до плеч, и деньги водились…

Почему же?..

С девками не выходило ничего путного. Трижды он добирался с партнершами до постели, но каждый раз у него было ощущение, словно он просто потерся обо что-то липкое и влажное вроде нечистого махрового полотенца из общественного сортира…

Нет, те, с кем он имел дело, ему не нравились, а те, от кого он мог бы потерять голову, избегали его ухаживаний с настойчивостью… Да и нравы тогда были вполне пуританские по сравнению с нынешними: его однокурсники один за другим обзаводились семьями «по залету», и он думал о себе: может, оно и к лучшему?..

А случилось это, когда ему стукнуло двадцать два. Была вечеринка у однокурсницы Кристины.; выпивали, слушали «Битлз», танцевали… Время близилось к одиннадцати. студенты добропорядочно откланивались и отбывали. А Гриня Краснов — набрался. Очнулся в три часа, в трусах, рубашке и галстуке, лежащим на узенькой тахте рядом с какой-то женщиной. Он встал, крадучись пробрался в туалет, натыкаясь на столы и стулья; из другой комнаты слышалась возня; он заглянул в приоткрытую дверь: на широкой деревенской кровати развлекались втроем Вадик Александров и сестры Ветлицкие, хозяйки дома. Его словно обдало паром; лицо покраснело, дыхание участилось, он провел рукой по трусам, чувствуя набухшее естество. Но вдруг стало даже не совестно, а неприятно: во тьме копошились три потные фигуры, и он почувствовал и досаду, и зависть гораздо острее, чем желание.

Собственно, сестер было трое; старшая, Элеонора, как он понял, — это его соседка по постели, и по всем критериям она на семь статей ниже сестричек; а особенно хороша младшенькая, Анджелка, сводная первым двум. Четырнадцатилетняя нимфетка с длиннющими ногами, распущенными по плечам белыми, крашенными гидроперитом, волосами и взглядом зеленых глаз таким, будто персона мужского пола для нее существо высшее, иррациональное, почти марсианин… Этот шалый взгляд распутной недотроги, дикарки с острова Лесбос, впервые увидевшей мужчину, заводил с пол-оборота и пацанов-ровесников, и взрослых, ну а добропорядочных семьянинов предпоследней молодости доводил до такого состояния, что они бросали к ногам предмета страсти деньги, карьеры, семьи…

Мысль о том, что эта гибкая, дразнящая дикарка сейчас кувыркается голышом в постели с его приятелем, да еще и в компании сестры Кристинки… Кристинка, та была тоже очень ничего, а вот старшая… Почему жизнь так несправедлива?

Крас зашел в туалет, потом, по-воровски оглядываясь, прокрался к бару в секретере, нашарил в нем чудом оставшуюся бутылку виски: энзэ Ветлицкого-старшего, настрого запрещенный к распитию. Так же, втихаря, засел на кухне, отвинтил пробку, с мстительной радостью решив: раз у них свои развлекухи, мы им устроим подлянку. Налил себе в чашку, хлебнул. Поморщился. Вкус хваленого виски больше всего напомнил ему смесь самого сивушного самогона и одеколона;

Краснов поморщился, стараясь не вдыхать, выпростал всю чашку, налил снова, выпил до дна. Теплая ленивая волна настигла мгновенно…

Что было потом, он помнил смутно. И то, как вошел, пошатываясь, в комнату, где развлекались сестры с приятелем, и то, как, то и дело прикладываясь задницей об углы, стягивал трусы… Память сохранила почему-то только хищно выпяченные губы Анджелки, когда она, взвесив на ладони бездействующее «мужское достоинство»

Краса, словно базарная торговка — гроздь винограда, презрительно выдохнула: «Не стоит. И стоять не будет. Зато как висит!» Потом залилась истерическим смехом, выдавив из себя: «Пошел вон, коз-з-зел!» Гриня вернулся в зал, рухнул ничком на незастеленную тахту и мигом вырубился.

Снова он проснулся часа через три. Во всех четырех комнатах было тихо; единственное, что ощущал Крас, это стоящее колом «орудие» и дикую, безотчетную ненависть. Он вошел в комнату, зажег верхний свет: любовники спали. Одним движением сбросил одеяло со всех троих.

— Тебе чего, козел? — спросила вскинувшаяся Кристина, а он с силой, с оттягом ударил ее кулаком с лицо. Девушка разом откинулась с дивана.

— Гриня, ды ты оху…

Приятеля Крас просто-напросто вытряхнул из постели единым рывком, схватив одной рукой за разом треснувшие трусы, другой стиснув шею, словно тисками…

— Хриня… — успел прохрипеть тот, а Крас одним движением ударил парня о стену с такой силой, что тот сполз на пол уже в беспамятстве.

Как ни странно, возбуждение вовсе не прошло, только усилилось. Гриня неловко упал на проснувшуюся, еще плохо соображавшую Анджелку, резко развел ей ноги, притянул к себе и двинул бедрами… Сам он не почувствовал ничего, кроме боли, девчонка же заорала громко и резко, и он вогнал свой кулак в рот… Потом развернул спиной к себе, схватил за волосы, вывернул голову назад так, что едва не сломал позвоночник… Девушка сдерживала крики окровавленным ртом, а он насиловал ее долго, жестоко. Потом… Потом она потеряла сознание… А он продолжал, пока не зарычал тяжко, освобождаясь от переполнявшего семени…

Когда он встал с постели, в дверях застыла старшая, Элеонора, и смотрела на него круглыми от ужаса глазами. Вся постель была в крови.

— Да ты… Да ты ее порвал! — Девушка быстро глянула еще раз, прищурилась, произнесла тихо:

— Таких, как ты, убивать надо!

Крас вскочил, выбросил вперед руку. Голова Элеоноры дернулась, девушка рухнула на месте, заливаясь кровью.

Пошатываясь, Гриня прошел в кухню, молча приложился к бутылке с виски, выдохнул и тогда впервые в жизни почувствовал небывалое, колоссальное расслабление…

Опустил глаза вниз: все его «хозяйство», как и руки, было в крови… Похоже, он засадил вовсе не в ту дырку, а потом действительно порвал девчонку руками…

Ничего, будет знать, кто здесь козел, а кто — коза трахнутая…

Крас сидел умиротворенно, прикрыв глаза, переживая новые, небывало приятные ощущения… В ушах словно, стоял крик этой девки, и он почувствовал вновь пробуждающееся возбуждение… Глотнул из бутылки… Сейчас он отдохнет чуть-чуть и снова оттрахает эту козу, теперь уже точно куда положено… И еще… Еще — он снова услышит, как она зайдется криком от непереносимой боли, почувствует, как будет рваться из его рук, но вырваться уже не сможет…

Его разбудил звонкий шлепок по лицу. Щека словно загорелась. Крас открыл глаза: перед ним, зажимая пах каким-то полотенцем, стояла Анджелка. В глазах ее была боль.

— Сама пришла, сучка… Понравилось… — пролепетал он одними губами, чувствуя от горячей пощечины нарастающее желание…

Девушка скривила губы, и по ним он прочел одно слово:

— Коз-з-зел…

Ничего сделать он не успел. Полупустая квадратная бутылка обрушилась ему на голову. Плечи усыпали осколки, руки сотрясла судорога, полуоглушенный, он попытался привстать, но девушка резко ткнула его «розочкой» прямо в лицо, еще, еще… Он упал на пол, сгруппировался, пытаясь защитить глаза от ударов, чувствуя прилипающие к рукам лоскуты кожи… Острая боль в паху — и он провалился в ночь, потеряв сознание…

Как ему повезло, он оценил потом. Во-первых, эта стерва не достала до глаз, во-вторых, только поверхностно порезала пах и низ живота. В-третьих, она рассекла-таки ему бедренную вену, он залился кровью и мог бы вполне кончиться там, на полу богатой квартирки, если бы не заявился совсем по случаю Ветлицкий-старший. Нелегкая принесла его из командировки на два дня раньше срока. Наконец, Крас мог бы схлопотать длиннющий срок за изнасилование, да еще в извращенной форме, а тогда, в шестидесятые, с насильниками в зонах особенно не церемонились, и петь бы ему весь срок «петухом»… Но папашка девиц, служивший по департаменту иностранных дел какой-то средней важности шишкой, от этой идеи отказался априори. Анджелка была ему не родная; к тому же скандал мог вспыхнуть нешуточный: при судебном разбирательстве неизбежно всплыли бы подробности вакханалии, что было бы расценено как влияние .тлетворного Запада; в семье пусть и не самого удачливого, но дипломата такие вещи были недопустимы — это разом бы поставило крест на и без того не блестящей карьере товарища Ветлицкого.

Владлен Степанович сам сделал инъекции обезболивающего и Анджеле, и Красу, развез их на собственной машине по районным больничкам, что уже было немалым риском… Впрочем, обошлось. То, что все участники этой истории будут молчать о происшедшем, он не сомневался. А врачи… Он выбрал таких, для которых слова клятвы Гиппократа не были пустым звуком, — идеалистов в те времена было хоть отбавляй.

Как удалось узнать потом Красу, Анджела, как и он сам, обошлась без тяжелых уронов здоровью: в провинциальной больничке в родильном отделении ее аккуратно зашили; наверное, какой-нибудь сильно замороченный доктор еще и констатировал притом: «Бывает хуже».

У Григория же на память о буйном сексе остался дурно заживший (райбольница — не институт красоты!) багровый рваный рубец, шрам, разделивший его лицо подобно трещине во льду. И еще… Еще он так и не смог забыть то ощущение дикого, не поддающегося никаким объяснениям и не страшащегося никаких последствий восторга, когда он рвал тело девушки на части, когда она, безвольно сникшая в его руках от нестерпимой боли, замерла, а он продолжал терзать ее, словно дорвавшийся до добычи изголодавшийся зверь…

Ему хотелось повторений.

Впоследствии никакая близость с женщиной не приносила ему даже половины того небывалого, жестокого наслаждения, что он испытал тогда, с Анджелой. Прошло несколько лет, прежде чем он, ведущий инженер одного из «почтовых ящиков», сумел повторить тот, первый опыт. Опыт он повторил, но ошибку — нет. Девчонка, голосовавшая на дороге, которую Крас подсадил и увез в лес, уже никому ничего не скажет. Никогда.

И еще он узнал большее наслаждение: когда ты не только первый мужчина, но и последний… А шею ей он сломал легко, как пластмассовой кукле, она даже почувствовать ничего не успела… Нет, он, Крас, был не садист — просто так обстоятельства складывались.

Потом появился Мазин.

Собственно… Собственно… третью девку, Нину Болтовскую, эффектную шатенку с васильковыми глазами, старшеклассницу какого-то специнтерната, ему и подставил не кто иной, как Никита Григорьевич. Мастерски, словно хорошая сваха. А дальнейшее уже было делом техники. Краса подвязали к колеснице накрепко. Как любил повторять Мазин: насмерть. Да и сам Гриня очень скоро понял: Кит начальство для него куда более значимое, чем сам председатель комитета или Генеральный секретарь ЦК…

Крас услышал в наушниках, как чиркнула спичка. Сам на ощупь нашел пачку «Явы», прикурил…

Собственно, он встречался с Барсом лично только однажды, как раз после гибели отряда. Барса здорово подкосило: до этого он считался удачником, потери — самые минимальные, молодые, так и рвались в его группу, засады — дело как раз для них, азартное дело, да и куда лучше быть стрелком на номере, чем дичью. Успехи у Барса были блестящие, начальство просто нарадоваться не могло: в подобные простые дела контора, как правило, не совалась, этим занимались армейские, и раз уж влезла, было отрадно, что группа работает чуть ли не образцово-показательно, хоть учебные пособия по их операциям пиши.

***

Барс уже получил две рубиновые звездочки, ходил слух, что, если так дальше пойдет, возможно, и золотая обломится, да вот…

Задачу Красу Никита Григорьевич поставил предельно краткую: прощупать офицера на предмет вербовки в проект «Снег».

Разговор не состоялся. Барс держался вызывающе, был резок; на Краса, представленного проверяющим из центра, моргать хотел с самой высокой колокольни, и когда тот нажал, почти впрямую обвиняя Барса в гибели группы, тот только плечами пожал: «А ля гер ком а ля гер».

Крас честно высказал Никите Григорьевичу свое мнение:

— Барс для использования в проекте «Снег» не родится. Разве что втемную, но это достаточно рискованно, учитывая его опыт. Лучше и проще — устранить. — Он усмехнулся и повторил Мазину слова Барса:

— «На войне как на войне». Война все спишет.

Мазин задумался на секунду, произнес:

— Но вы подтверждаете, что Барс способен выполнять такие поручения, которые не выполнит никто другой? Краснов поколебался, но вынужден был ответить:

— Да.

— Вот видите… Тогда — дело за мотивировкой. Я полагаю необходимым посвятить его в официальную версию проведения проекта «Снег». Как вы считаете, в этом случае ему можно поручить разовые задания?

— Да, но…

— Ваше «но» я принимаю. По отношению к любому человеку, задействованному в любой операции, существует «но». И всегда приходится решать, что перевешивает: опасность или целесообразность. На данном этапе целесообразность использования Барса в проекте куда выше опасности его… своеволия. Так?

— Пожалуй…

— Вы не ответили.

— Так.

— Ну а раз так, значит… Быть по сему. Вызовите ко мне Грачева. Он умеет говорить с… э-э-э… людьми действия. Даже такими непредсказуемыми, как Барс.

— Мазин закурил папиросу, выдохнул дым. — И запомните, . Крас: в отличие от вас и меня Барс будет работать не за страх, не за деньги, а за совесть. А это куда эффективнее, по крайней мере у таких людей, как он. — Мазин помолчал, сделал затяжку, посмотрел, как тонкая папиросная бумага истлевает, исчезает от жара. — А устранить никогда не поздно. Любого. Не так ли, Краснов?

Хм… Крас ухмыльнулся с мстительной радостью. Прошло всего несколько лет, и его правота подтвердилась. Теперь Барс создал им проблемы. И если он действительно связался, кроме родной Лубянки, еще и с Ходынкой… Впрочем… Мазин прав: проблема существует, пока жив человек. А это не надолго. Совсем не надолго.