Трон Знания. Книга 4

~ 1 ~

Альхарá провёл Малику и Галисию в каюту, расположенную в трюме корабля. От белых стен и потолка веяло холодом. В передней стене находилась ещё одна дверь. Возле неё, уткнувшись лбом в дощатый пол, лежала темноволосая женщина в длинном платье цвета грозового неба.

Указывая на незнакомку, Альхара обратился к Малике на шайдире:

— Это Кенеш, твоя служанка. Она исполнит любое твоё желание.

— На её голове нет накидки, — заметила Малика, рассматривая тугие косички, удивительным способом перекрученные и закреплённые на затылке женщины.

— В её возрасте чаруш не носят, — ответил Альхара и понизил голос: — Дальше идти мне нельзя. Корабль — плавучая территория страны, под чьим флагом он идёт. Здесь действуют законы Ракшады.

Малика перевела взгляд на Альхару. В свете матовых лампочек переливались влажные смоляные волосы, стянутые в конский хвост. На обнажённом торсе блестели капли воды. Татуировки на руках и плечах казались выпуклыми — как змеи на поверхности моря.

Пока они добирались до корабля, Малика изрядно замёрзла. Ракшад, стоя на носу лодки, похоже, не чувствовал ни студёного ветра, ни ледяных брызг и этим напомнил ей Иштара.

Галисия вздёрнула подбородок:

— Прояви уважение к будущей жене своего правителя! Говори на слоте.

Малика подавила вздох. Если этот корабль — уже Ракшада, иного языка, кроме шайдира, они с Галисией не услышат. Даже послы и дипломаты других стран за стенами своих консульств и представительств вынуждены общаться на шайдире, в противном случае их обходят стороной, будто они — скопление грязного воздуха.

Альхара похлопал ладонью по двери:

— Захочешь увидеть меня, постучи. — Перед тем как удалиться, прошептал: — Не забывай о своём положении, шабира.

— Невежа, — буркнула Галисия, услышав щелчок дверного замка.

Поглядывая на неподвижную служанку, Малика принялась расшнуровывать ботинки. В потяжелевшем от морской влаги плаще наклоняться было неудобно, однако крючков на стене или шкафа для одежды в каюте не оказалось.

— Они забыли принести чемоданы! — спохватилась Галисия. — Там все мои туфли!

— В жилых комнатах ракшады ходят босиком.

— Я не ракшадка.

— Разувайтесь, маркиза.

— Ну уж нет! — возмутилась Галисия, наблюдая, как Малика снимает чулки. — Я не ракшадка и не плебейка!

— Вы же не хотите, чтобы вам отрубили пальцы на ногах.

— Что ты мелешь?

— Я предупредила.

Галисия принялась расстёгивать сапожки:

— Почему нас поселили в подвале?

— Это трюм, — объяснила Малика.

— На верхнем этаже…

— На верхней палубе.

— …я видела комнаты.

— Каюты.

— Хватит меня поправлять, — разозлилась Галисия. — Мне всё равно, как они называются. А ты могла бы помочь мне разуться.

В другое время Малика переступила бы через себя и выполнила просьбу знатной дамы. Но для безмолвной служанки она дева-вестница и стоит ступенью ниже правителя Ракшады. Ей нельзя терять лицо.

— В трюме не так чувствуется качка, поэтому мы здесь. И больше никогда не повышайте на меня голос, — сказала Малика, поправляя на груди цепь с кулоном в виде головы тигра. — Кенеш! Я недостаточно хорошо знаю ваш язык. Если неправильно скажу какое-то слово, прошу меня поправить.

Служанка встала на четвереньки, подползла к Малике и прижала к изгибу её стоп горячие ладони. Малика окинула взглядом покатые плечи и гибкую спину, тонкую талию и округлые бёдра. Альхара сказал: «В её возрасте чаруш не носят». Ракшадки закрывают лица с тринадцати лет. Значит, перед ней девочка-подросток. До чего же ладная у неё фигурка!

Кенеш подняла голову, и нарисованный воображением образ юной прелестницы вмиг испарился. Это была темнокожая старая женщина.

— Для меня большая честь служить шабире, — произнесла нараспев Кенеш. — Идём, шабира. Я приготовлю тебе горячую ванну.

Раболепная поза и беззастенчивые прикосновения вызвали волну неприязни к старухе. Борясь с желанием оттолкнуть её, Малика всматривалась в оливковые глаза, но не видела в них ничего, кроме искреннего обожания.

Галисия стянула с шеи шарф:

— Что это с ней?

— Снимите чулки, маркиза, — напомнила Малика и жестом приказала Кенеш подняться.

Старуха провела их во вторую каюту, которая оказалась намного больше. Стены и потолок обиты серебристым шёлком с узором из вьющихся растений. Огромный бледно-зелёный ковёр напоминал лужайку, покрытую инеем. В углах возвышались сундуки. Убранство каюты довершали парчовые подушки разных размеров и формы.

Кенеш забрала у Малики плащ и скрылась за дверью.

— Ковёр тёплый, — пробормотала Галисия и кинулась к круглому окну. — Малика! Посмотри! Дворец Зервана! — Всхлипнув, прижалась носом к стеклу. — Прощай.

Малика привалилась к стене, тёплой, как и пол. Она не будет смотреть в окно. Ей не с кем прощаться — её никто не провожает.

Тишину нарушали причитания Галисии: «Я забыла мою любимую книжку. И альбом забыла, и расчёску. Теперь всё это выбросят. Ты вернёшься, а я нет».

Боковая дверь приоткрылась и впустила в каюту шум воды и сладкий ванильный аромат.

— Ванна готова, шабира, — послышался голос старухи.

— Что она сказала? — спросила Галисия.

— Сказала, что приготовила ванну, — ответила Малика. И не сумела из себя выдавить: «Только не вам, а мне».

Расстёгивая пуговицы на пальто, Галисия оглядела каюту:

— Здесь нет мебели. На чём я буду сидеть?

— На подушках.

— А спать?

— На полу.

— Есть мы будем тоже на полу? Только не говори, что у них нет столов и они едят руками.

От внезапной мысли Малику бросило в пот. Она выбежала в смежную комнату. Стук в дверь получился звонким, чётким. Ботинки куда-то делись, и Малика пританцовывала, чтобы ноги не примёрзли к полу.

Альхара пришёл в кожаном плаще без рукавов, но лучше бы явился босиком и понял, каково это — стоять на ледяных досках. А впрочем, ему, как и всем ракшадам, плевать на женщин.

— Можно попросить тебя об услуге? — сказала Малика, стуча зубами.

— Приказывай, шабира.

— Я беспокоюсь о своих охранителях. Их зовут Мебо, Драго и Луга. Они хорошие люди, но совершенно не знают ваших законов. Не хочу, чтобы они попали впросак. Объясни им, что можно делать, а чего нельзя.

— Они знают шайдир?

Трясясь в ознобе, Малика обхватила себя за плечи:

— Нет.

— Они меня не поймут.

— Сделай для них исключение. Ради меня. Пожалуйста.

— Нам с тобой нельзя нарушать законы.

— Приведи их сюда.

Альхара с укоризненным видом покачал головой:

— Шабира.

— Отведи меня к моим людям.

Плотно сжатые тёмные губы послужили ответом.

Глядя в глаза цвета гнилой вишни, Малика прикрикнула:

— Отойди с дороги!

Альхара насупился:

— Я принесу ручку и бумагу. Ты напишешь всё, что надо. Так подойдёт?

Вернувшись в каюту, Малика примостилась возле сундука. Вытащила из картонной папки лист и ручку. Из-за приоткрытой двери слышалось пение Галисии.

— Её бросят в море, — сказала Кенеш, сидя у порога.

— Кого? — спросила Малика, лихорадочно соображая, знание каких законов потребуется охранителям на корабле.

— Твою служанку, шабира.

— За что?

— Она залезла в твою ванну.

— Где же ей мыться?

— В ванне, но после тебя. — Старуха на четвереньках подползла к сундуку. — Надо выгнать её в коридор. Моряки знают, что с такими делать.

— Она будущая жена хазира. Тебе не говорили?

— Нет.

— Странно, — произнесла Малика и склонилась над листом.

С горем пополам написала письмо, вручила его Альхаре и проследовала в ванную, намереваясь поговорить с дворянкой начистоту.

Закрыв глаза, Галисия наслаждалась теплом и ванильным ароматом. Белокурые локоны намокли и прилипли к округлённым плечам. Полную грудь прикрывала кружевная пена.

Малика присела на краешек ванны. Если бы наивная дворянка не поехала в Ракшаду, если бы охранители остались в Грасс-Дэморе, она бы сейчас грелась в горячей воде и думала только о себе. Потом зарылась бы в подушки, проспала всю дорогу и явилась к Иштару отдохнувшая, готовая к неизведанной жизни.

Но нет, её сердце бьётся в груди, как мотылёк в раскалённом плафоне, от страха перед неизвестностью в жилах стынет кровь. Так будет две недели, потом ещё полгода, а потом она отправится домой, если доживёт. Перед Адэром предстанет изнурённая женщина, которую он вряд ли пожелает видеть рядом с собой. Остаток никчёмной жизни она проведёт в комнатке Муна.

— Всё зависит от вас, — сказала Малика.

Галисия приподняла веки:

— О чём ты?

— Если вы захотите, я постараюсь вернуть вас домой.

— Я не хочу домой. Я хочу к Иштару. — Галисия лениво погладила бортики ванны. — За что он подарил тебе корабль?

— Мы с ним поспорили, и он проиграл.

— Не проиграл, а поддался. Иштар баснословно богат, но нельзя кому ни попадя раздаривать корабли. Я попрошу его больше не спорить.

— Почему вы согласились поехать?

— Разве от счастья отказываются?

— Вы с такой лёгкостью всё бросили.

Галисия с удивлением посмотрела на Малику:

— А что я бросила? Монастырь? Адэр тебе не сказал? Скрыл, значит. — Запрокинув голову, звонко рассмеялась. — Подумать только, пять дней назад я готовилась стать невестой Бога. А теперь я будущая правительница самой большой страны в мире. — Поднялась на ноги. — Подай мне халат.

Малика сняла с настенного крючка халат, накинула ей на плечи:

— Не хочу вас расстраивать, но я не ваша служанка. И прислуживать вам не буду.

— Вот как. — Галисия резким движением затянула поясок. — В таком случае зачем ты едешь в Ракшаду?

— Короновать Иштара.

— Правда? Это он так решил?

— Мы решили.

Едва Малика и Галисия вышли из ванной, как Кенеш принялась наводить там порядок.

— Забавная старуха, — усмехнулась Галисия и опустилась на подушку. — Скажи ей, чтобы принесла мои чемоданы.

— Она не будет выполнять ваши приказы.

— Тогда ты принеси.

— И я не буду.

Галисия развела руки:

— Я не могу в таком виде отправиться на поиски.

— Нам нельзя выходить из каюты.

— Я будущая правительница…

— Правителя в Ракшаде называют «хазир», — перебила Малика, — а для его жены даже названия нет. Это вам о чём-то говорит?

Открыла один сундук: постельное бельё и полотенца. Открыла второй сундук: одежда. Разложила на подушках платья прямого покроя: ровные рукава, глухой ворот, ряд пуговиц до талии.

— Это кому? — поинтересовалась Галисия.

— Нам.

— У меня есть платья. Они в чемоданах. А в таких даже прачки не ходят.

— Так одеваются женщины в Ракшаде.

— Я не в Ракшаде!

Малика изо всех сил старалась сохранять спокойствие.

— В Ракшаде, Галисия.

— Нам плыть до неё почти три недели.

— Вы учились в университете?

— Училась. В отличие от тебя.

— Неужели вам не говорили, что корабль — это плавучая территория страны? Поднят флаг Ракшады — значит, мы в Ракшаде, и законы здесь ракшадские.

Галисия вскочила:

— Ты хочешь меня запугать! А знаешь, что я думаю? Ты мне завидуешь. Иштар был рядом с тобой, а ты его упустила. Знаешь, почему он выбрал меня? Потому что ему нужна достойная женщина, а не выскочка из черни.

Малика посмотрела в пышущее злобой лицо, покачала головой: до Галисии сейчас не достучаться.

Приняв ванну, надела халат, вернулась в каюту и стала перебирать платья. Наконец выбрала тёмно-серое, с чёрными пуговицами. Цвет привычный, длина до пола, ширина позволяет сидеть и лежать.

— Похоже на мешок, — бросила Галисия, лёжа на подушках.

Не зная, как заставить её сменить наряд, Малика сказала:

— Тем интереснее, что под ним.

— Кому?

— Мужчинам.

Галисия фыркнула и отвернулась.

Кенеш принесла большое серебряное блюдо, накрытое салфеткой. Установила его на плоскую подушку:

— Шабира, пора обедать. — И привычно расположилась у двери.

— Обед, — в свою очередь произнесла Малика на слоте.

Галисия уселась перед блюдом, убрала салфетку:

— Что это? — С брезгливым видом ткнула пальцем в сморщенный шарик коричневого цвета. — Фрукты или овощи?

— Еду берите правой рукой, — предупредила Малика.

— Кто придумал эти бестолковые правила?

— Неважно. Если не хотите, чтобы Кенеш выволокла вас за волосы в коридор, а ракшады сломали вам пальцы, всё, что вы отправляете в рот — будь то конфета, хлеб или мясо, — берите правой рукой.

Галисия взяла плод, показала старухе:

— Как это называется?

— Шудах, — ответила Кенеш.

— Шудах, — повторила Галисия и взяла нечто похожее на огурец. — А этот?

— Шудах.

— Тоже шудах? — Галисия повертела «огурец», положила на блюдо и взяла плод, покрытый бархатистой розовой шкуркой. — А этот?

— Шудах.

Галисия перебирала один плод за другим, а Кенеш произносила одно и то же слово. Наблюдая за ними, Малика крутила пуговицу на лифе платья.

— У них такой маленький словарный запас? — удивилась Галисия и надкусила сморщенный шарик. — Вкусно. Не знаю, с чем сравнить, но вкусно. — Посмотрела на Малику с подозрением. — Это не едят?

— Едят.

— Как переводится «шудах»?

— Вам не понравится перевод.

— Говори!

Бросив взгляд на старуху, Малика прокашлялась:

— Ешь молча.

Галисия вспыхнула:

— Что ты сказала?

— У них каждое слово обозначает два наших. Шудах — ешь молча, шудиль — ешь быстро, шуром — ешь аккуратно.

Галисия швырнула плод на блюдо:

— Она издевается надо мной. Они все издеваются, и ты туда же. Я всё расскажу Иштару. Вы поплатитесь за дерзость.

— Маркиза! — крикнула Малика.

Галисия вскочила, затопала ногами, как капризный ребёнок:

— Не смей на меня орать! Никогда! Ты слышишь?

— Вместо того чтобы читать письма Иштара, лучше прочли бы историю Ракшады. Куда вы едете? Вы знаете, что вас ожидает?

— Знаю. В отличие от тебя.

— У брата Иштара был самый большой за всю историю Ракшады кубарат.

Галисия притихла:

— Это что?

— Гарем.

— Разве их не отменили?

— Переименовали.

— Сколько было у него наложниц?

— Кубар. Почти семь тысяч.

— Семь тысяч, — эхом повторила Галисия. — Сколько у хазира жён?

— Одна. Притом не обязательно знатного рода. Хазиры нередко выбирают жену из кубар. Поэтому бедняки закатывают пир, когда в семье рождается девочка. Через тринадцать лет они продадут её и, если повезёт, разбогатеют.

— Я читала. В романе. — Галисия опустилась на подушку, уронила руки на колени. — В гареме их учат премудростям обольщения.

— Таких тонкостей я не знаю.

— У Иштара есть гарем?

— У каждого мужчины есть кубарат. И называйте правильно. Ку-ба-рат. Запомнили?

— Семь тысяч, — повторила Галисия, чуть не плача.

— Жизнь не предупреждает нас, что завтра или послезавтра наступит тяжёлый день, — произнесла Малика, с сочувствием глядя на дворянку. — Нам предстоит пережить много тяжёлых дней. Надо подготовиться к ним и встретить их с достоинством.

***

Галисия сменила шёлковый наряд на платье из грубой ткани, сама готовила себе ванну, быстро ела и перебиралась на ложе из подушек. Она молчала, а Малика не знала, как завести разговор. Любое неосторожное слово могло сломить женщину окончательно.

— Кенеш, расскажи о шабирах, — попросила Малика, надеясь отвлечься от неприятных мыслей.

Старуха вытащила из сундука книгу и принялась перелистывать страницы:

— Ракшада стала шабирой пять тысяч лет назад. Джурия — три тысячи лет назад. Ракшаду мало рисовали. В те времена было не до рисунков. А портретов Джурии много. Статуи великих женщин стоят на Острове Шабир. Ты обязательно там побываешь вместе с хазиром. — Кенеш положила раскрытую книгу Малике на колени. — Читать по-нашему умеешь?

— Нет, — призналась она и посмотрела на рисунок.

Темнокожий мужчина держал за руку женщину. На её голове обруч, словно сотканный из паутины. Каштановые вьющиеся волосы, высокий лоб, карие миндалевидные глаза. Нижнюю половину лица закрывала ткань. Осанка мужчины преисполнена горделивой радости. Художник виртуозно передал трогательность сцены в тёплых красках неба, в мягких тонах солнца. От бескрайней бледно-жёлтой пустыни и одинокого дерева с листьями-монетками веяло едва ощутимым томлением природы.

— Это Ракшада, — вымолвила Кенеш с придыханием.

— Её лицо закрыто наполовину, — отметила Малика.

— Тогда не было чаруш. Ракшада закрывала лицо, когда с пустынь дул ветер. А так ходила, как я сейчас хожу. Чаруш стали носить при Джурии. Она была непревзойдённой красавицей. Переверни страницу.

По морю в свете огромной луны плыла лодка. В ней двое. Женщина в чёрном платье и в чёрной чаруш указывала на звёздное небо. Мужчина с улыбкой смотрел на спутницу. На голове женщины такой же обруч, как на Ракшаде. Ещё один обруч на шее.

— Это Джурия, — сказала Кенеш.

— Я уже поняла, — кивнула Малика и хмыкнула. Красавица… Ни лица, ни фигуры не видно. — Ей нравился чёрный цвет?

— Все замужние женщины ходят в чёрном.

— Почему Ракшада не в чёрном?

— Так она жила пять тысяч лет назад, — напомнила Кенеш. — С тех пор много чего поменялось.

— Что у Джурии на шее?

— Зажим. Он не позволяет ветру поднимать чаруш. Песок в глаза не задувает и в рот не попадает, — ответила Кенеш и вернулась на своё место возле двери.

— Может, они умеют любить? — произнесла Малика на слоте. — Галисия, не хотите посмотреть? Тут нарисованы жёны хазиров.

Галисия долго разглядывала картинки. Наконец спросила:

— Мне закроют лицо тряпкой?

— И мне.

— И меня никто не увидит?

— Только Иштар. Если захочет.

— Я тут подумала… — Галисия подняла голову, и у Малики перехватило дыхание от глубины её глаз. — Мне с Адэром тоже было нелегко. Мужчины рождены предавать. От женщин требуют многого, а мужчины поступают как им угодно, и за это их никто не осуждает. Иштар не виноват, что мир сделал его таким. Я привыкну к его изменам. Это не так сложно. Просто рядом с любимым надо забывать обо всех. Есть он и только он, а всё остальное преходяще.

Малика добрую половину ночи пролежала, глядя на маленькую лампочку над дверями и повторяя: «Всё остальное преходяще». Стоило ей провалиться в сон, как раздался скрежет металла. Малика и Галисия бросились к окну. Темно, ничего не видно. Только отблеск лампочки на стекле. На все вопросы Кенеш пожимала плечами.

Утро не пришло с восходом солнца: вроде бы пора вставать, а в каюте царит полумрак. Галисия ворочалась на подушках и надсадно вздыхала. Из-за боковой двери доносился шум воды: Кенеш готовила ванну.

Малика включила верхний свет и подошла к окну. Вид закрывала железная стена. Судя по заклёпкам на обшивке, это был борт другого корабля. Слишком близко. Того и гляди корабли столкнутся. Успокаивала мысль, что они с Галисией не одни. Вокруг ракшады — лучшие в мире мореплаватели.

После завтрака, пока Галисия укладывала себе волосы, Малика написала охранителям очередное послание. Стуком в дверь вызвала Альхару:

— Как мои стражи?

— Все женщины такие… — Ракшад поджал губы, подбирая слово.

— Желание ухаживать и заботиться заложено в женщинах природой.

— Твои люди — не грудные дети. Они мужчины.

— Дети слушаются, а мужчины лезут куда не следует. — Малика дала Альхаре письмо. — Что произошло ночью? Стоял такой грохот, а теперь за окном стена и ничего не видно.

— Мы сцепили железными балками три корабля. Наш корабль посередине.

— Зачем?

— Хазир сказал, что ты плохо переносишь качку.

Малика прижала руку к груди. Она догадывалась, а теперь знает точно, что у хазира Ракшады есть другая сторона — светлая, которую он выставляет напоказ, но никто эту сторону почему-то не видит.

Вернувшись в каюту, достала из сундука книжки:

— Кенеш, научи нас читать. — И посмотрела на Галисию.

Та сделала вид, что не заметила приглашения. А когда зазвучал голос старухи, вдруг передумала: придвинула подушку и, подобрав подол платья, села рядом с Маликой.

~ 2 ~

На пороге кабинета возник секретарь:

— Советники в сборе.

За два неполных года Гюст почти не изменился: торчащее брюшко, покатые, как у женщины, плечи. И только взгляд — прежде цепкий — стал сонным. В Тезаре секретарь престолонаследника вёл насыщенную событиями жизнь. В Грасс-Дэморе влачил свои дни в одиночестве: ни придворных, ни сплетен, ни интриг. Тут любой бы скис.

Адэр поднялся из-за стола. Застегнув пиджак, повернулся к окну. Тяжёлое небо, казалось, поглотило солнце навечно. Море будто окаменело: тёмная гладь до размытого горизонта. Если подойти к окну поближе и посмотреть вдоль ветонского кряжа, можно увидеть белый корабль с золотой головой тигра на носу. Напоминание о хитрости и порядочности Иштара — странное сочетание качеств, которые, по идее, не могут сосуществовать.

Широко зевнув, Парень сполз с дивана и уставился на хозяина. Адэр привык к моранде, как привыкают к собственной тени. Но обитателей замка вид зверя из долины Печали ввергал в ужас: мощные лапы, под чёрной шерстью груда мышц, холка на уровне пояса рослого мужчины, большая голова, тупоносая морда и горящие кровавым пламенем глаза.

Прихватив блокнот, Адэр поспешил в зал Совета. Эхо шагов отскакивало от стен коридора и взмывало к потолку. В светильниках трепетали огоньки свечей, по окнам метались беспокойные блики. В некоторых странах балы и приёмы до сих пор проводят в духе старины: при свечах в канделябрах и в люстрах. Здесь же, в дворцовом комплексе Зервана, освещать замок по старинке вынуждала бедность: один генератор электроэнергии — для огромного здания как капля в море, а десятки устройств были Адэру не по карману.

Советники встретили правителя поклонами. Он занял место во главе стола и покосился на пустующее кресло. Если бы не беспочвенные обиды и непонятное упрямство Эйры, сейчас она сидела бы рядом и, пряча под столом руки, крутила пуговицу на манжете рукава.

Адэр заставил себя переключить внимание на Орэса Лаела. Старший советник старался выглядеть спокойным, но медленная речь выдавала волнение. И неудивительно, ведь Орэс делился с соратниками приятными новостями — крайне редкое явление в стенах зала Совета.

Эксперты наследного принца Толана ещё весной определились с местом для строительства города развлечений, однако дальше разговоров дело не пошло. Затея с мировым игорным центром превратилась в очередную утопию, и советники потеряли к ней интерес. Осенью, когда Грасс-Дэмор наконец-то рассчитался с Росьяром за продовольствие, Толан вдруг подписал все бумаги и развил бурную деятельность. Со всей страны на стройку хлынули люди, готовые трудиться в любых условиях и в любую погоду, — это способствовало снижению уровня безработицы.

Толан, как и обещал, начал закупку строительных материалов в Грасс-Дэморе, и заводы заработали на полную мощность. Вдобавок ко всему несколько государств изъявили желание возобновить поставку продуктов питания и медикаментов.

Слушая Орэса, Адэр с досадой смотрел на довольные лица советников. Чужую заслугу они присвоили себе. Неужели не догадываются, почему «Мир без насилия» позволил отвергнутой стране сделать вдох?

Закралось подозрение, что сегодня никто не вспомнит о нерешённых задачах, не заговорит о трудностях близкой зимы, и заседание закончится на радостной ноте. Но нет…

Советник по финансовым вопросам Мави Безбур взял слово.

— «ЮвелиБанк» полностью погасил долг за незаконно присвоенные драгоценные камни, — сообщил он приятную новость почему-то жёстким тоном.

Советники зааплодировали. Взмахнув рукой, Безбур попросил тишины:

— Чему радуетесь? Мы два года проводим политику «проедания». Хотите «проесть» и эти деньги? Не выйдет. Я намерен залатать хотя бы одну дыру в бюджете.

— И выдадим населению продуктовые карточки, как в прошлом году? — возмутился советник по вопросам продовольствия. — Поставщики подняли цены в два раза. Транспортировка грузов подорожала. Без дотации государства нам не обойтись.

— У нас не используется шестьдесят процентов земли, — проговорил советник по вопросам сельского хозяйства. — Если не ввести в оборот все земельные ресурсы, мы всегда будем зависеть от чьих-то цен.

— Началась эпидемия гриппа, — подал голос советник по вопросам медицины Ярис Ларе. — Нужны врачи, лекарства. Я обратился в международную организацию «Милосердие», но добровольцы не спешат сюда ехать. Они помнят, как прошлой зимой чернь кинулась грабить и мародёрствовать. Я не могу им гарантировать, что это не повторится.

— Я тоже не могу гарантировать, — откликнулся советник по правоохранительным вопросам. — Пока мы не повысим стражам жалование, охранять порядок будет некому.

— Мне целый год обещали: «Вот-вот построим рабочий посёлок. Вот-вот дадим машины для перевозки рабочих», — произнёс советник по вопросам разработки месторождений Анатан Гравель. — Когда же это «вот-вот» наступит?

— Да подождите вы с посёлками, — осёк его кто-то.

— Не-не-не! — затряс головой Анатан. — Так не пойдёт! Грасс-Дэмор держится на плаву благодаря приискам, а мои рабочие живут в холодных бараках. Или вы считаете это нормальным?

Адэр не сдержал улыбку. Раньше Анатан отмалчивался, и заседатели попросту не замечали жилистого человека с обветренным лицом и мозолистыми руками. И не понимали, за какие заслуги простолюдин оказался с ними за одним столом.

— Где они жили до этого? — спросил кто-то.

— Дома. На дорогу до приисков уходит два-три часа. И столько же обратно. Пешком. А скоро грянут морозы. Я ввёл вахтовый график работы, но боюсь, они скопом уйдут на строительство города.

— Можно подумать, Толан поселит их в замках или выдаст им по машине.

— Толан платит больше. — Анатан посмотрел на Адэра. — Зато дворяне продолжают богатеть. Чтобы вы не забрали у них земли и титулы, они открыли в Грасс-Дэморе мастерские по изготовлению табуреток, а сами живут на доходы из-за границы и в ус не дуют.

— Богатеют храмы, — вставил Мави Безбур. — Я слышал фразу, от кого и где, не помню, но смысл такой: жизнь должна быть жестокой, чтобы люди не забывали о Боге. Святым отцам выгодно, когда вокруг всё рушится.

— Наговариваете, — прозвучал голос советника по религиозным вопросам Джиано.

— Ладно, если бы просто богатели, — отозвался Ярис Ларе. — В одной религиозной общине умерли пять человек. Я направил туда бригаду врачей, а им не разрешили сделать детям прививки.

Адэр нахмурился:

— Почему?

— Они считают, что болезнь — наказание за грехи, и если Бог прощает — человек выздоравливает. А мы со своей хвалёной медициной идём против воли Бога.

Джиано передёрнул плечами:

— Уколов боятся не только верующие.

Заседатели продолжали спорить. Адэр наблюдал за Виларом. Друг перестал быть другом и превратился в обузу, хотя обязанности советника по вопросам транспорта и связи исполнял исправно. Между крупными городами протянулись дороги, кое-где открылись почтовые отделения. Строительство телефонной станции близилось к концу. Видимо, маркиз Суан Бархат делился с сыном не только опытом, но и связями, которые иногда важнее денег.

С недавних пор при виде Вилара Адэр испытывал непонятные угрызения совести. Он не увёл его женщину, хотя мог. Более того, пытался их помирить. И возможно, дал бы согласие на брак, если бы до этого дошло. Ну а в том, что Эйра отправилась в Ракшаду, вины Адэра нет.

После заседания Гюст доложил о приходе маркиза Бархата. Адэр хотел отказать во встрече: ненужные вопросы и неискренние ответы только усугубят то мрачное, что таится в его голове. Но подавил неприязнь и велел впустить Вилара.

Приятель — да, уже не друг, а приятель — уселся на диван и, закинув ногу на ногу, обвёл кабинет взглядом:

— Никак не привыкну к свечам.

Пустая фраза и нарочито раскованная поза — всего лишь попытка набраться смелости.

— Я видел выражение твоего лица, когда заговорили о храмах.

Адэр скрестил руки на груди:

— Мне казалось, ты рассматривал своё отражение в столе.

Вилар натянуто улыбнулся:

— Помнишь, как эту позу называл преподаватель психологии?

Адэр приподнял скрещённые руки:

— Эту? «Защитный барьер».

— Я не собираюсь тебя в чём-то убеждать.

— Буду признателен.

— Я лишь хочу уберечь тебя от ошибки.

— Попробуй.

— Попробую, — произнёс Вилар с вызовом. — Что бы ты ни делал, тебе не удастся заручиться поддержкой дворян. Они расчётливы и лживы. Простой люд не понимает твоих замыслов. А у тебя и замыслов нет, как сплотить плебеев. Древние народы сидят в бывших резервациях, и никакая сила их оттуда не выгонит. Они привыкли. Им так удобно. И если ты затеешь войну с духовенством — останешься один. Советники не в счёт. Мы тебе нужны, чтобы было кого винить, когда дела плохи.

— Ты так считаешь?

— На заседании люди радовались успехам, а ты никому не сказал спасибо.

— Человек, который заслужил моё спасибо, уехал.

Вилар скривился:

— Самое ужасное, что этого человека мог удержать только правитель, но он даже не пытался этого сделать.

— Правитель не посчитал нужным.

Вилар поднялся, кивком указал на Парня, дремлющего возле камина:

— Я рад, что у тебя остался хоть один друг.

Адэр до глубокой ночи простоял возле окна. Где-то там, за непрозрачным стеклом, море. Где-то там далёкий горизонт, а за ним человек, который мог его уничтожить. И спасибо ему, что он понял это и уехал.

~ 3 ~

Обогрев пола и стен отключили. Из вентиляционных отверстий тянуло приятной прохладой, но в каюте становилось всё жарче.

Обмахиваясь папкой для бумаг, Малика корпела над книгами. В Грасс-Дэморе Альхара рассказывал ей о законах и учил её повседневным фразам, чтобы она могла общаться с Иштаром и слугами. На письмо и чтение не оставалось времени. На коронации Малике предстояло произнести заклинание, составленное на древнем языке — его знают только жрецы. Они-то и будут проговаривать слова, а Малика повторять за ними, пока не запомнит. К государственным делам её не допустят. Переписываться на шайдире ей не с кем. А значит, забивать голову ненужными знаниями не имело смысла. Но Малика постигала незнакомый алфавит, надеясь, что ей позволят посещать библиотеку в сезон штормов, когда ветер принесёт с пустыни песок, и на долгие два месяца Ракшада спрячется в жёлтой непроглядной мгле.

Галисия быстро охладела к ракшадским книгам: слова непонятные, рисунков мало, у старухи противный голос, Малика слишком увлечена закорючками, которые назывались буквами, хотя на буквы совсем не походили.

Выпросив у Малики несколько листов бумаги, будущая правительница Ракшады целыми днями сидела перед сундуком, подогнув под себя ноги. Рассматривала узоры на стене, накручивая на палец белокурый локон. Иногда закрывала ладонями лицо и покачивалась взад-вперёд. Потом вдруг хваталась за ручку и начинала что-то выводить на бумаге. Ручка двигалась рывками, резко меняя направление. Малика догадалась: Галисия рисует.

Кенеш притащила керамический кувшин. Повесив его на вбитый в стену крюк, откинула крышку. Над узким горлышком заклубился ароматный дымок, словно сосуд был наполнен кипящим фруктовым нектаром.

— Благовония, — пояснила Кенеш, заметив взгляд Малики. Получив разрешение, достала из папки листы бумаги и принялась раскладывать их на ковре, сопровождая свои действия словами: — В Лунной Тверди сто семьдесят пустынь. Столько же ступенек к трону хазира. У каждой пустыни своё название: Восковая, Зелёная, Золотая, Медовая. — Похлопала маленькой ладонью по крайнему листу. — Это Живая пустыня, здесь Ракшада.

— Что она говорит? — поинтересовалась Галисия.

Малика перевела слова старухи и от себя добавила:

— Ракшада переводится: «Цветок в тени».

— Столица Ракшады — Кеишраб.

Малика вновь перевела:

— Кеишраб — «Родник без дна».

— В серёдке Лунной Тверди есть Чёрная пустыня, — продолжила старуха. — Там живут трупники. Плохие люди. Они раскладывают мёртвых на песке, высушивают их на солнце, потом делают из них идолов. Поэтому в воздухе Чёрной пустыни плавают ядовитые миазмы.

Малика поймала на себе вопросительный взгляд Галисии и пробормотала:

— Ничего интересного. Обычная география.

Если к рассказу о кубарате добавить страшилки о мертвецах — у изнеженной дворянки снова сдадут нервы.

Кенеш разошлась не на шутку. Затараторила, водя над полом руками:

— Откуда бы ветер ни дул, он разносит трупные миазмы по всей Тверди. Дует на север — миазмы летят над Восковой пустыней. Дует на юг…

— Какое это имеет отношение к благовониям? — не выдержала Малика.

— Люди вдыхали ядовитые газы и умирали в муках. А потом великий человек придумал целебные смеси. Они дымят везде: на улицах и рынках, в домах и храмах.

Вот почему в Ракшаде так пекутся о чистоплотности. Особое внимание уделяется рукам. Еду берут правой рукой, которая считается чистой. Двери открывают левой. Деньги берут тоже левой рукой. Деньги нельзя класть в карман или на стол, только в кошелёк. Левой рукой запрещается притрагиваться к лицу.

Эти и многие другие законы были продиктованы инстинктом самосохранения. За тысячи лет они превратились в образ жизни, поэтому ракшады не думают о наказании: чтобы нарушить закон, надо сойти с ума и не осознавать, кто ты и где находишься. А иностранцам приходится туго.

— Трупники глотают миазмы, как живую воду, и плодятся, как песчаные мыши, — скороговоркой выпалила Кенеш, трижды поплевала на листок в центре и потопталась на нём.

— У нас говорят: «Как кролики», — улыбнулась Малика.

— Сколько у кроликов детёнышей? — поинтересовалась Кенеш.

— Не знаю.

— Шабира! Не говори: «Не знаю». Говори: «Не помню».

— О чём она рассказывает? — встряла в разговор Галисия.

— О песчаных мышах, — откликнулась Малика.

Галисия скривилась:

— Мерзость. Зачем ты это слушаешь? — И вновь занялась рисунком.

— Ты не ответила, шабира. Сколько у кроликов детёнышей?

— Не знаю.

Кенеш свела брови. Малика захлопнула книгу. Хорошо, она скажет так, как хочет служанка. А говорили, что с шабирой никто не спорит.

— Не помню.

— А не помнишь, потому что шабира знает всё. Нужные знания вспоминает, а ненужные выбрасывает, — произнесла старуха и принялась собирать листы.

Движения изящные, тело стройное, руки гибкие, шаги грациозные. Если не видеть лица — девушка, да и только.

— Ты кубара?

Кенеш на секунду замерла. Подняла последний лист:

— Шабира всё знает.

Галисия встрепенулась:

— Ты сказала «кубара»?

Сейчас для неё это наболевший вопрос.

— Ты была в кубарате отца Иштара? — спросила Малика.

— Была, — кивнула Кенеш, складывая листы в папку.

— Сколько тебе лет?

— Семьдесят четыре.

— Ты всю жизнь провела во дворце?

— Шестьдесят один год.

— И никогда из него не выходила?

— Это первый раз.

— Что она говорит? — вновь спросила Галисия.

— Ничего интересного. — Малика посмотрела на дымящийся кувшин. Если Кенеш притащила благовония, значит… — Мы уже в Ракшаде?

— У берегов Лунной Тверди, — сказала старуха и отправилась мыть ванную.

Галисия отложила ручку:

— Как ей удалось так сохраниться? Лицо древней бабки, фигура молодки.

— Что вы рисуете? — вяло поинтересовалась Малика, разглядывая дымок над кувшином.

Галисия протянула ей рисунок.

— Это я? — воскликнула Малика.

— Похожа?

— Очень похожа. Где вы научились рисовать?

— В художественной академии. Поэтому я не знала, что корабль — это плавучая территория страны. В художественной академии этому не учат.

— Я тоже не знала. Мне сказал Альхара.

— А хочешь, я нарисую…

Малика замерла, боясь услышать продолжение.

— Адэра, — произнесла Галисия.

— Нет.

— А Вилара?

— Нет.

Галисия пристроила папку на коленях, положила сверху чистый лист:

— Ты занималась с Виларом любовью?

— Любовью не занимаются. Любовью живут.

— Ладно. Спрошу иначе: ты спала с ним?

— Нет.

— Глупая. — Галисия постучала ручкой по листу. — Или хитрая.

Малика улеглась на подушки и отвернулась к стене.

Утром их разбудил скрежет. Яркий свет ворвался в окно и овалом упал на ковёр — теперь ничто не загораживало солнце. Прильнув носами к стеклу, Малика и Галисия досадливо вздохнули: только море и небо.

— Шабира! — проговорила Кенеш торжественно. — Альхара приглашает тебя на палубу, чтобы ты посмотрела на Ракшаду.

— Что она сказала? — спросила Галисия, разглядывая чаек. — Я слышала: Ракшада. Мы уже приехали?

— Почти, — ответила Малика.

Кенеш вытащила из сундука несколько пар мягких туфель без задника и без каблука:

— Примеряй, шабира.

Малика бросила на старуху косой взгляд. Где она была со своими тапками, когда надо было бегать к Альхаре босиком и танцевать на ледяном полу? Но больше злилась на себя: почему не порылась во всех сундуках?

— Малика! Корабли! Посмотри, сколько их! — воскликнула Галисия, прижимая растопыренные пальцы к окну. — И яхты! Как красиво!

Кенеш развязала мешочек из расшитой серебром ткани, вытащила из него перламутровые покрывала и два ошейника: один серебряный, второй золотой.

— Их обязательно надевать сейчас? — спросила Малика срывающимся от волнения голосом.

Кенеш пальцем поманила Галисию, накинула покрывало ей на голову; ткань окутала дворянку до талии. Надела ей на шею серебряный ошейник и защёлкнула замок:

— Женщины снимают чаруш на ночь, когда остаются одни в личных покоях.

— Мне тяжело дышать! — вскрикнула Галисия и попыталась расстегнуть зажим.

Малика погладила её по спине:

— Успокойтесь, маркиза. Так надо. — И повернулась к Кенеш.

Старуха набросила на неё чаруш, заправила края под цепь с кулоном, застегнула на шее золотой зажим.

Галисию трясло.

— Ты говорила: «Встретить тяжёлые дни с достоинством». Мы в ошейниках. Какое же это достоинство? А если они посадят нас на цепь, как собак?

— Пусть только попробуют, — прошептала Малика, хватая ртом воздух. На рисунках зажим выглядел оригинальным украшением, пока не очутился на собственной шее.

В ожидании разрешения покинуть каюту они смотрели в окно и ничего не видели. Обеих терзали сомнения. Правильно ли поступила Малика, согласившись на это путешествие? Не обманулась ли в очередной раз Галисия, доверившись своему сердцу?

Вскоре они прошли за Альхарой по коридору, поднялись по трапу и ступили на безлюдную палубу. Горячий ветер поднял края чаруш, всколыхнул подолы платьев.

Солнце палило нещадно. На небе ни облачка. На волнах покачивались яхты. Между стоящими на рейде кораблями сновали буксиры, проплывали неповоротливые баржи. На берегу раскинулся огромный порт — множество утопающих в знойной дымке строений и причалов.

Во время захода корабля в гавань женщинам не полагалось находиться на палубе, и они вернулись в каюту. Галисия привалилась к стене. Дрожь сцепленных на животе пальцев выдавала её непомерное волнение.

У Малики тряслись колени. Она знала о традициях этой страны, но не догадывалась, что какая-то тряпка на лице и зажим на шее лишат её самообладания. Ведь могла же достать чаруш из сундука и носить её час или два каждый день, чтобы хоть немного свыкнуться с мыслью, что теперь это обязательная часть наряда.

— Представьте, что мы приехали на бал-маскарад, — произнесла Малика, стараясь убедить скорее себя, чем Галисию. — Скоро наступит день, когда мы снова взойдём на корабль и вернёмся домой.

— Ракшада поглотит меня и не отпустит.

Малика взяла Галисию за руки:

— Я обещаю вам, что верну вас в родительский дом, если вы пожелаете. Если я не смогу этого сделать, я останусь с вами.

— Ты меня не бросишь?

— Не брошу, — заверила Малика и, испугавшись, что ей на самом деле придётся сдержать обещание, выпустила руки Галисии.

— Шабира! — прозвучал голос Альхары. — Ракшада ждёт тебя.

~ 4 ~

На палубе возвышались два паланкина. Один драпирован красным атласом, стенки окаймлены бахромой, полог утяжелён золотыми кольцами, окнами служили куски мелкой сетки. Второй — из зелёного атласа без каких-либо украшений. Возле них стояли обнажённые до пояса носильщики. О низком положении мужчин свидетельствовали короткие стрижки и татуировки на запястьях.

Альхара указал Галисии и Кенеш на более скромные носилки. Поднял полог красного паланкина и — пока Малика усаживалась в креслице — шепнул: «Твоих людей поселят в доме охраны». Она хотела спросить, где этот дом находится, но носилки резко взмыли, вынудив её схватиться за подлокотники.

Желая увидеть хоть что-то, Малика прижалась к окошку лбом. Сетка блестела, чаруш мешала, перед глазами клубился красный туман, и ужасно хотелось пить.

Малика откинулась на спинку кресла. Чтобы выжить в этом мире, надо соблюдать унизительные законы. Но как их соблюдать, если сердце противится? Можно встать в позу и в результате умереть — без слёз и стенаний, с гордо поднятой головой. Но разве о такой смерти она мечтала? Бессмысленный итог неудавшейся жизни.

Мун, несчастный старик… Сколько пройдёт безрадостных дней, пока он поймёт, что его девочка не вернётся? И что случится с наивной и доверчивой дворянкой? От внезапной мысли сердце превратилось в льдинку. Так вот зачем Иштар заманил Галисию в Ракшаду: с её помощью он собирается манипулировать шабирой. И стражи… Альхара не возразил против их поездки, хотя не раз говорил, что шабире охрана не нужна, поскольку бóльшую часть времени она проведёт на женской половине дворца, куда мужчинам заходить возбраняется.

Пока носильщики спускались по трапу, паланкин то наклонялся вперёд, то кренился. Малика боялась пошевелиться. Казалось, одно неосторожное движение — и шаткая конструкция из ткани и яшмовых столбиков сложится как карточный домик. При вдохе чаруш прилипала к лицу, при выдохе пузырилась. От жары и нехватки воздуха кружилась голова и гудело в ушах.

Наконец мягкое покачивание и неторопливый темп немного успокоили Малику. Она вновь придвинулась к окну. Носильщики покинули пристань и теперь шли через рынок, расположенный на припортовой площади. Тут и там возвышались горы рулонов, мешков и ящиков. Продавцы в разноцветных штанах и рубахах без рукавов пронзительно кричали: «Ткани!.. Посуда!.. Чай!.. Мука!..» Люди несли на головах корзины, катили тележки, погоняли гружённых тюками ишаков.

Носилки поплыли по извилистым улицам, и опять вокруг одни мужчины — ни женщин, ни детей. Стены домов украшены орнаментами. В окнах витражи. Между домами глухие каменные заборы: ракшады тщательно прятали личную жизнь. На перекрёстках стояли керамические кадки, над ними курился дымок, и в сетчатые окна паланкина просачивались запахи благовоний.

Вид за окном изменился: улицы стали шире, архитектура домов причудливей. На смену орнаментам пришли рельефные скульптурные изображения рептилий, рыб и животных. Мимо носилок проезжали автомобили — на больших колёсах, с опущенным верхом, в салоне диваны, обитые парчой или бархатом. Иногда встречались всадники. Что за кони были у них! Изящные головы, широкие лбы, красиво изогнутые шеи. Верховые отличались от остальных ракшадов количеством татуировок. Коня мог себе позволить поистине богатый и влиятельный человек.

Вдруг шум города стих и стал похож на шорох ветра. За окнами паланкина потянулись витражи в металлических рамах. Складывалось впечатление, что носильщики вошли в коридор. Свет лился сквозь разноцветные стёкла, окрашивая воздух в мягкие полутона.

Внутренний голос подсказал: дорога приближается к концу. Платье прилипло к спине, ошейник врезался в горло. Пальцы словно прикипели к подлокотникам кресла. Если сейчас скажут выйти — без посторонней помощи Малика не поднимется.

Движение прекратилось. Ножки носилок со стуком коснулись пола. Альхара откинул полог паланкина. Малика собрала всю силу воли, ступила на гранитные плиты, и страх улетучился, как затхлый воздух из раскупоренной бутылки.

Просторная, застеклённая витражами веранда примыкала к белой стене. Сбоку от входа в здание стояла мраморная чаша; в воде плавали ядовито-жёлтые лепестки. Рядом лежала стопка полотенец. Значит, за дверями находятся жилые помещения.

Кенеш уселась на пятках и низко опустила голову. Галисия еле держалась на ногах.

Подхватив паланкины, носильщики растворились в пёстрой дымке стеклянного коридора.

— Где мои люди? — обратилась Малика к Альхаре.

— В доме охраны.

— Где? — вновь спросила Малика, чувствуя прилив необъяснимой злости.

— На другой стороне площади. Не сегодня завтра ты встретишься с верховным жрецом. Если он разрешит вам видеться…

— Разрешит? Я шабира!

— Да, ты шабира. Но ты женщина. И это никак не исправить. Пока не выходи из своих комнат. Перед жрецами стоит тяжёлая задача: позволить тебе многое и при этом не нарушить наши традиции. Наберись терпения, и скоро ты всё узнаешь.

— Когда я увижусь с Иштаром?

— Когда он завершит ритуал очищения. — Альхара прижал кулак к груди. — Ты в моём сердце, шабира.

Малике следовало вытянуть руку ладонью кверху и сказать: «Отпускаю» — таков был ритуал прощания. Альхара ждал, а она никак не могла отпустить того, кто связывал её с внешним миром. Если жрец упрётся и не разрешит ей видеться со стражами, если ей запретят выходить из дворца, если Иштар будет избегать встреч и все его обещания окажутся пустыми словами — она останется совсем одна. Галисия не в счёт, от неё мало толку.

— Я хочу, чтобы ты всегда был рядом со мной.

Альхара изменился в лице:

— Мне нельзя заходить на женскую половину.

— Я хочу, чтобы ты был рядом, — повторила Малика.

Альхара прочистил горло:

— Много лет назад один хазир, наблюдая, как оскоплённые кони пытаются покрыть кобыл, запретил кастрировать мужчин. Чуть позже такой закон приняли во всех пустынях Лунной Тверди. За порядком в кубарате и на женской половине следят женщины. Даже если ты очень захочешь, меня не сделают евнухом.

— Мне не нужен евнух.

— А кто тебе нужен?

— Друг.

— Друг? — Альхара вновь прокашлялся. — Неожиданно.

— Я плохо знаю законы.

— Ты знаешь самое необходимое.

— Я плохо говорю на шайдире.

— Ты отлично говоришь на нашем языке.

— Ты отказываешь мне в дружбе?

— Нет! — воскликнул Альхара. — Просто я не представляю, как дружить с женщиной.

Малика уловила сбоку движение. Не в состоянии стоять, Галисия опустилась на пол. Ничего, потерпит. Может, именно сейчас решается их судьба.

— Приходи ко мне каждый день, делись новостями, рассказывай какие-нибудь истории. А я буду рассказывать тебе.

— Я должен обсудить твои пожелания с хазиром и верховным жрецом.

— Не пожелания — требования.

Альхара провёл ладонью по гладко зачёсанным волосам:

— Конечно, шабира. Требования.

Отпустив ракшада, Малика разулась, помыла в чаше ноги. С помощью Кенеш помыла ноги Галисии. Дворянку шатало из стороны в сторону, и она никак не могла взять в толк, чего от неё хотят.

Переступив порог дома, Малика сняла с шеи Галисии зажим и стянула с головы накидку. Перед ней предстало мертвенно-белое лицо с расширенными от ужаса глазами.

— Шабира, — прошептала Кенеш. — Нельзя снимать чаруш.

— Не видишь? Ей плохо!

— Отчего?

Понимания и тем более сочувствия от старухи не дождёшься.

Малика подхватила Галисию под локоть и потащила через анфиладу пустых комнат. Дневной свет просачивался сквозь витражные окна и растекался на белых стенах размытыми узорами. Не верилось, что это дворец самого богатого правителя в мире.

Повиснув на руке Малики, Галисия озиралась по сторонам:

— Мы в тюрьме… мы в тюрьме… — И вдруг рассмеялась. — Это монастырь. Иштар отправил нас в монастырь!

От её безумного смеха по спине побежали мурашки. Совсем некстати вспомнились катакомбы в обители Праведных Братьев. Подземное строение, где Малика провела самые ужасные дни в своей жизни, когда-то было монастырём.

— Мы во дворце? — спросила она, с трудом удерживая равновесие: Галисия превратилась в чугунную гирю.

— Во дворце, — подтвердила Кенеш. — В Приюте Теней.

Символом чего у ракшадов служит тень? И что значит «приют»? Убежище для одиноких и никому не нужных? Галисия затряслась в ознобе, словно поняла ответ старухи. Или её напугало шипящее эхо?

Свернув в коридор и миновав несколько поворотов, женщины вошли в одну из дверей и очутились в гостиной. Как и в каюте, на полу лежали подушки, вдоль стен стояли сундуки, будто ракшады не имели понятия, что такое мебель.

Усадив Галисию на подушку, Малика подошла к окну, но сквозь цветное стекло рассмотреть ничего не удалось. Заглянула в смежную комнату — ванная. Из неё вела ещё одна дверь.

— Там твоя спальня, шабира, — объяснила Кенеш. — Мне туда нельзя.

Вот и славно, подумала Малика и подхватила Галисию под локоть:

— Идёмте, маркиза.

— Место твоей служанки здесь, рядом со мной, — заволновалась Кенеш.

Малика втолкнула дворянку в ванную, включила воду. По заведённому правилу, прежде чем войти в личные покои, следовало помыться. Малике и самой не терпелось смыть с себя пот, и Галисии холодный душ пойдёт на пользу.

Немного погодя они оделись в принесённые Кенеш чистые платья, прошли в спальню и наконец-то остались одни. Жилой вид комнате придавали широкая кровать и шкаф для одежды. В воздухе витал едва ощутимый цветочный аромат. Вновь появились сомнения, что это дворец самого могущественного человека в Лунной Тверди.

Галисия рухнула поперёк кровати:

— Что с нами будет?

Малика опустилась на край перины:

— Не знаю. — Уставилась в витражное окно и потерялась в хороводе мыслей.

Раздался стук в двери. Не смея войти в комнату, Кенеш сообщила, что с корабля доставили багаж. Малика и Галисия сами перетащили поклажу из гостиной в спальню.

Открыв первый попавшийся под руку чемодан, Галисия взяла в охапку платья и, усевшись на пол, разрыдалась. Малика затолкала свою сумку под кровать, окинула взглядом остальной багаж — в шифоньер всё не поместится — и принялась складывать из чемоданов ложе. Спать на одной кровати с дворянкой не очень-то хотелось.

Галисия вытерла слёзы и указала на коробку, обвязанную красной лентой:

— Это не моё.

— И не моё, — сказала Малика. — Я брала только сумку.

— Иштар, — прошептала Галисия и кинулась к коробке.

В ней оказалось красное шёлковое платье. Сложено аккуратно, поэтому о фасоне и размере судить было сложно.

Галисия задохнулась от волнения:

— Неужели свадебный наряд? — Провела пальцами по ярко-красным рубинам с пурпурным отливом.

В ворохе ткани что-то блеснуло. Малика стиснула вещицу в кулаке, но Галисия заметила.

— Что там? Обручальное кольцо? Да?

Малика разжала кулак. На ладони лежала брошь — чайка из молочно-белого опала и орёл из чёрного сапфира держали крыльями платиновый щит.

— Герб Грасс-Дэмора, — протянула Галисия разочарованно и свела брови. — Значит, Адэр. А ещё говорила, что между вами ничего не было.

— Не было.

— Мужчины не дарят такие подарки просто так.

— Как видите, дарят, — сказала Малика и спрятала коробку под кровать.

Когда-то, в другой жизни, она вышла из обители Праведного Братства в плаще Сиблы. Адэр сказал, что белое ей к лицу. Она ответила: «В красном мне лучше». Адэр пообещал подарить ей красное платье. Надо же, не забыл. Приказал Макидору сшить наряд перед её отъездом в Ракшаду. Прощальный подарок. Мило.

Желая прекратить поток ненужных воспоминаний, Малика предложила Галисии пройтись по дворцу, точнее, по Приюту Теней.

— Я скорее умру, чем снова надену намордник и ошейник, — заявила Галисия.

Вытащила из сумки ручку и блокнот и с демонстративно-равнодушным видом забралась на кровать.

В коридоре царила тишина и пахло яблоками. Лучи закатного солнца, проникая через витражи, окрашивали воздух в розовые тона.

— Кенеш, почему здесь нет людей? — спросила Малика, мягко ступая по паркету.

— В каждой комнате живут служанки, кухарки, прачки, портнихи. Кто-то сейчас работает, кто-то отдыхает. У нас не принято болтаться по Приюту без дела.

Малика указала на двустворчатую дверь в конце коридора:

— Что там?

— Теневой кубарат.

— Иштара? — голос Малики предательски сломался.

— Нет. Низложенного Шедара.

— Почему эти женщины всё ещё здесь?

— После коронации хазира Шедар выберет пятьдесят кубар и отправится с ними в пустыню на просторе.

— Куда?

— Хазирад подарил Шедару остров, где он проведёт остаток своей жизни.

— Куда он денет остальных кубар?

— Некоторых оставят работать во дворце хазира или во дворце его супруги. Остальные отправятся домой, если за них заплатит семья.

— А если семья не заплатит? — спросила Малика и с опозданием подумала, что этого лучше не знать.

— Отдадут заключённым.

Малика посмотрела в тоскливые старушечьи глаза:

— Как тебе жилось в кубарате?

— Самые лучшие годы в моей жизни.

— Надо же, — озадачилась Малика. — А потом?

— Потом я состарилась. Кубары не живут в кубарате больше двадцати лет.

Кенеш подарила хазиру свою красоту и молодость и в тридцать три стала ему не нужна.

— Тебе не хотелось домой?

Старуха раскинула руки:

— Здесь мой дом. Здесь мой рай.

Всю обратную дорогу Малика молчала. Войдя в ванную, с силой дёрнула зажим. Шея заныла. Завтра будет заметен след от ошейника. Ну и плевать, всё равно никто не увидит. Бросила чаруш на пол. Вырвав пуговицы с корнем, стянула с себя платье. Ни прохладный душ, ни аромат весенних цветов не успокоили расшалившиеся нервы. Если Иштар не возьмёт Галисию в жёны — что спасёт её от роли кухарки или швеи? А если она, шабира, пойдёт против обычаев этой ужасной страны — что сделают с ней?

Малика долго ворочалась на ложе из чемоданов. Перебралась на кровать и обняла спящую Галисию за плечи:

— Я вас здесь не оставлю.

~ 5 ~

— Ты что себе позволяешь?

Малика открыла глаза. На краешке перины сидела Галисия — возмущённая, вскосмаченная. В тусклом свете витражей искажённое злобой лицо казалось жёлто-зелёным.

— Что ты делаешь в моей кровати?

— Вообще-то это моя кровать.

Галисия сжала кулаки:

— Наглая плебейка!

— Если не прекратите истерику, будете спать на полу в гостиной, — сказала Малика и, соскочив с перины, открыла шкаф.

Нижнее кружевное бельё — в этом ракшады знают толк. Ночные сорочки — воздушные, тонкие, как паутина. Постельные принадлежности — белоснежные, хрустящие. Полотенца — от маленького, как салфетка, до огромного, которым можно укрыться как пледом.

— Ты забыла, кто я? — прозвучал надменный голос.

— Кто?

— Я будущая жена правителя Ракшады!

— Когда же вы запомните, что в Ракшаде не правитель, а хазир? — произнесла Малика, бегая пальцами по стопкам белья. — Почему ваш Иштар поселил вас в Приюте Теней?

— В каком приюте?

— Так называется эта часть дворца.

Галисия нервным жестом смахнула со лба прядку волос:

— Ты тоже здесь.

— Со мной всё понятно. Я не претендую на роль жены.

— Мой Иштар…

— Мой Иштар… — повторила Малика с иронией. — Сколько преданности! Пока он не перемелет ваши кости в пыль.

— За что?

— Ну, мало ли. Выйдете без спросу из комнаты, возьмётесь не той рукой за дверную ручку, не распластаетесь перед ним на полу. — Малика бросила на кровать простыню и наволочки. — Или не перестелите утром постель.

Захватив полотенце, направилась к двери.

— Не смей уходить, когда я с тобой разговариваю! — вскричала Галисия.

Открыв дверь, Малика посмотрела через плечо:

— Наведите здесь порядок и идите завтракать.

Говорить в подобном тоне с высокородной дамой было непривычно и неловко. Но должна же капризная дворянка понять, какая судьба её ожидает.

Посреди ванной на коленях стояла Кенеш. В глазах блестели слёзы, лицо светилось неподдельным восторгом, граничащим с экстазом.

— Шабира! Сегодня великий день. Сегодня ты услышишь Бога. Я помогу тебе собраться.

Малика с опаской забралась в фиолетовую воду, покрытую маслянистой плёнкой. Кожа словно задышала. В теле появилась полузабытая лёгкость.

Закутав Малику в полотенце, Кенеш принялась заплетать ей волосы, приговаривая: «Родник здоровья, родник красоты… терпения… веры…» Малика слушала шипящий голос и ждала, когда старуха произнесёт самое важное название косички. Со словами «пусть река твоей жизни будет полноводной» Кенеш свила косы в жгут и закрепила их на затылке шпильками. Похоже, она не догадывается, что река жизни не может быть полноводной без родника любви. Или ракшадским женщинам, как и мужчинам, любовь не нужна?

Малика оделась, накинула на голову полупрозрачную ткань и вышла в коридор. Волнение вновь выбило её из колеи. Она видела Галисию в чаруш, но одно дело, когда знаешь человека — перед внутренним взором стоит знакомый образ, временно спрятанный под накидкой. И другое дело, когда перед тобой незнакомка. Странное чувство, будто смотришь на незаконченный портрет и не понимаешь, какой был смысл так тщательно выписывать детали — вышитое бисером платье, изящные руки, выглядывающие из рукавов, — а потом замазать всё, что находится выше талии, и отложить кисть? Безликий портрет, пугающий.

Незнакомка совершила унизительный ритуал: опустилась на колени, прикоснулась к ногам шабиры. И повела её через анфиладу комнат. Подойдя к двери, Малика уставилась на бархатные туфли, приготовленные явно для неё. Кенеш не подала сегодня завтрак, объяснив это тем, что с Богом беседуют натощак. И Малика ошибочно решила, что ей покажут помещение, где молятся женщины, ведь молитва и есть беседа с Богом. А тут туфли…

На веранде ждали носильщики и Альхара. Забираясь в паланкин, Малика шепнула: «Куда мы?» «В Высший храм», — ответил он и опустил полог.

За сетчатым окном тянулась улица без единого деревца. На стенах домов барельефы: воины, кони, тигры… Вокруг всадники и автомобили. Носильщики шли по богатому району Кеишраба, однако Малика, находясь в тряпичной клетке, не ощущала величия столицы в полной мере. Ароматы благовоний теперь досаждали. Мысли о встрече с верховным жрецом путались с ненужными воспоминаниями.

Вид за окном изменился. Вокруг простиралась площадь: белые спирали на фиолетовом поле. Вдали в лучах солнца сверкали витражи в окнах; казалось, что дома оплетены гирляндами драгоценных камней. Малика, как и любая другая незамужняя моруна, видела мир сквозь мутную плёнку, которая делала цвета тусклыми, будто разведёнными грязной водой. Вдобавок к этому ей мешали чаруш и мелкая сетка перед глазами. Но даже с этими помехами она понимала, каким красочным был окружающий мир.

Носильщики опустили носилки. Малика вышла из паланкина и затаила дыхание. Это не просто площадь, а поражающий большими размерами плац. В его центре вздымался матово-белый храм. В нишах стен стояли статуи воинов. По бокам дверного проёма возвышались изваяния оскалившихся белых тигров. Над плацем клубилась знойная дымка, наделяя творения из камня жизнью: стены слегка покачивались, воины еле заметно переступали с ноги на ногу, тигры шевелили ушами.

Малика поправила зажим на шее; «украшение» душило.

— Альхара, не молчи.

— Это Высший храм и плац Единства, — прошептал он. — Здесь проходят военные парады. И прошу, говори тише. Здесь отличная акустика.

— Как зовут вашего Бога?

— Зачем Всевышнему имя, если Он один? Его не нужно звать из толпы Богов.

— Как мне себя вести?

— Не знаю, шабира. До сих пор ни одна женщина не входила в храм. Женщины молятся в своих комнатах.

— Открою секрет, Альхара. Людям не нужны храмы. Встреча с Богом важнее места встречи.

— Не скажи, шабира. Молитва в любом другом месте — это монолог. Беседа с Богом происходит только в храме.

Помолчав с минуту, Малика спросила:

— Чего мы ждём?

— Когда нас пригласят.

Ожидание под палящим солнцем походило на издевательство. От пряного аромата благовоний подташнивало, по ногам взбирался жар от камней. Малика уже хотела сесть в паланкин, как на фоне дверного проёма храма показалась фигура в чёрном одеянии.

— Служитель веры, — прошептал Альхара. — Не двигайся с места, пока он не позовёт.

Голос служителя пролетел десятки метров и прозвучал рядом:

— Шабира! Ты готова к встрече с Всевышним?

— Готова, — ответила она и пошла вперёд.

— Я же просил, — простонал Альхара и последовал за ней. — Ты неправильно идёшь. В твоей походке нет смирения.

— Не придирайся.

— Склони голову, опусти плечи.

Вновь зашевелилась злость. Она закрыла лицо тряпкой, надела треклятый ошейник, но это не значит, что моруна будет пресмыкаться перед мужчинами.

— Может, мне поползти? — сказала Малика и прибавила шаг.

***

Вблизи храм производил устрашающее впечатление. На выступах стен выдолблены письмена. Высота воинов достигала двадцати метров, если не больше. Чтобы увидеть морды тигров, надо запрокинуть голову.

На фоне статуй и вздымающих к небу стен служитель веры казался маленьким и щуплым. На переносице фиолетовая татуировка: символический знак из выгнутых линий. Служитель моргнул, и Малика успела заметить татуировки на веках.

Они обменялись приветствиями, вошли в двери и очутились в огромном помещении со стеклянным потолочным сводом. Ничего не объяснив Малике, Альхара двинулся вдоль стены, скользя ладонью по письменам, которые опоясывали зал. Наверное, ракшады так молятся.

Под куполом с балки на балку перелетали белые птицы с серповидными крыльями и похожими на веер хвостами. Посреди зала на треноге возвышался казан, над ним курился дымок, насыщая воздух пряным ароматом. Странный запах, дурманящий.

Откуда-то появились люди, облачённые в чёрное. Закружили вокруг Малики, как вóроны. Их молчание, удушающий дым, собственная слабость и тошнота вывели её из себя.

— Вы не на базаре, а я вам не лошадь, — проговорила Малика.

От толпы отделился человек. Явно не служитель. Те в плащах, а этот обнажён до пояса. Волосы собраны в конский хвост. Руки, плечи, шея и скулы сплошь покрыты татуировками. На выбритом виске ветвь с листьями. Шедар?..

— Будь ты презренной вещью, я закопал бы тебя в раскалённый песок и оставил подыхать в пустыне.

— Ты угрожаешь шабире? — спросила Малика, не понимая, что с ней происходит.

Стоя перед храмом, она была уверена, что сумеет проявить уважение к чужой религии. А сейчас готова с кулаками наброситься на ракшадов, и не важно, что силы неравные.

Шедар вздёрнул подбородок. Как же он похож на Иштара: хищный изгиб губ, жёсткий взгляд, каменное лицо. Правда, Иштар умеет смеяться: звонко, от всей души. Так он смеялся перед тем, как Малика выиграла спор. Этот вряд ли улыбнётся.

— Шабира, мы пригласили тебя… — прозвучал чей-то голос.

— Пригласили? — Она усмехнулась. — Меня заставили жариться под солнцем, выставили перед вами как товар на базаре. И вы говорите: пригласили?

Служители зашептались. Шедар скрестил руки на груди. Его поза, исполненная презрения, кричала: «Перед тобой злейший враг!» Но Альхара твердил, что в Ракшаде шабире ничто не угрожает. Кстати, где он? Малика посмотрела по сторонам. Её провожатый шёл вдоль дальней стены, скользя ладонью по письменам. Ни помощи, ни поддержки от него не дождёшься.

— У тебя дерзкий голос, — прозвучало из толпы.

— Это плохо?

«Ты стоишь как воин». — «В тебе клокочет злость». — «Нет страха и смирения». — «Увидимся завтра».

Они надеются, что за ночь она наберётся ума, а утром придёт и ляжет перед ними?.. Они не глупы, чтобы на это рассчитывать. Что-то пошло не так. Какую ошибку она допустила?

— Мы не увидимся, — сказала Малика. — Ни завтра, ни послезавтра.

— Почему?

— У меня есть преимущество перед вами. Я вижу ваши глаза, а вы мои — нет. В ваших глазах я вижу обман. Чем я вам не угодила?

— Женщина должна молчать, — откликнулся Шедар.

Так вот в чём дело…

— Кто так решил?

— Всевышний.

— Я шабира. Ты не в курсе?

— Вот и беседуй с хазиром. Наедине. В присутствии других мужчин ты должна держать язык за зубами. — Шедар погрозил служителям пальцем. — А я говорил, что женщину нельзя пускать в храм.

Похоже, она всё испортила. Вдруг на помощь пришла память. Перед внутренним взором возник Авраас. В ушах прозвучал баритон Праведного Отца.

— Всевышний! — крикнула Малика, запрокинув голову. — Если я должна молчать — лиши меня голоса.

Эхо взлетело к куполу. Птицы захлопали крыльями, по стенам заметались тени.

Выждав несколько секунд, Малика пожала плечами:

— Он хочет, чтобы я говорила.

— Ты мне не нравишься, — сказал Шедар.

— Ты мне тоже, но я ведь терплю. Если бы Всевышний хотел, чтобы все женщины выглядели одинаково, — создал бы их без лица. Если бы Он хотел, чтобы женщины молчали — лишил бы голоса. Зачем исправлять то, что сотворил Бог?

— Довольно! — донеслось от двери в конце зала.

Служители расступились. При виде Иштара у Малики отлегло от сердца. С хазиром шли Альхара и сухопарый длинноволосый человек в фиолетовом балахоне. На лбу татуировка в виде сложного узора. На голове серебряный обруч, украшенный лунным камнем. Верховный жрец…

Альхара направился к стене, намереваясь закончить прерванную молитву. Заскользил ладонью по письменам. Верховный жрец замешкался возле служителей.

Иштар приблизился к Малике:

— Так нельзя разговаривать с мужчинами.

— А со мной можно? — прошептала она. — Я нахожусь в чужой стране. Я уважаю ваши традиции, хотя не понимаю их. Кроме уважения, ничего от меня не требуйте, тем более покорности. Это ты, хазир Иштар Гарпи, должен был предвидеть, с чем столкнутся твои люди… Почему здесь Шедар?

— Потому что он здесь.

— Я думала, что ошейники носят только ракшадки, — сказала Малика, глядя на терновый ошейник на шее Иштара. Из ран сочилась кровь.

— Вырабатываю привычку никогда не опускать голову.

— Ты похудел. Тебя не кормят?

— Тебя, похоже, тоже не кормят. Ты еле стоишь.

— Мне плохо от ваших благовоний.

— Привыкнешь. — Иштар обернулся к верховному жрецу. — Хёск! Пора приступать.

Малика насторожилась:

— К чему?

— К ритуалу посвящения в веру.

— Что?

— У шабиры должно быть имя, — произнёс верховный жрец.

— У меня есть имя!

— У шабиры должно быть ракшадское имя.

Малика посмотрела на Иштара. Он кивнул:

— Только так.

— Начну с конца, — заговорил Хёск. — На коронации хазира ты будешь держать тиару обеими руками. У человека одна чистая рука — правая. Поэтому мы проводим ритуал очищения левой руки. Через него проходят все шабиры. Чтобы провести ритуал очищения, нам надо знать твоё имя, данное не родителями, а Богом. Это ещё один ритуал. Но ты не услышишь своё имя, пока не примешь нашу веру.

— Если произнесёте имя громко — я услышу, — заверила Малика.

— Имя даём не мы, а Всевышний. Ты должна услышать не нас, а Его. И ещё… — Хёск выдержал паузу. — По божьей воле ты стала шабирой. Это никто не оспаривает. Но короновать хазира может только девственница.

— Разве есть такой закон? — усомнилась Малика.

— Нет, — откликнулся Иштар. — Таково требование моего брата. И он прав. Ракшада и Джурия были девственницами, ты тоже должна быть непорочной.

— У меня не было мужчины.

— Шедару нужны доказательства.

— Какие?

Вместо Иштара ответил Хёск:

— Мы совершим ритуал чести. Введём в тебя яйцо из лунного камня. Если ты невинна, на яйце окажется кровь.

Малика не верила своим ушам.

— Нет.

— Я знаю, ты непорочна, — сказал Иштар, — но так надо.

— Нет!

— Тебе не стоит волноваться, шабира, — проговорил Хёск. — Мы позаботимся, чтобы до замужества ты не оставалась с мужчиной наедине. Твой будущий муж ни в чём тебя не упрекнёт. Тебе всё ясно?

— Да.

— Ты готова?

— Нет!

— Хорошо. Объясню ещё раз.

— Не надо. — Малика посмотрела на птиц, порхающих под сводом. — Оставьте ритуалы для кого-то другого. Я не предам то, во что верю всем сердцем и душой.

— Ты хочешь меня уничтожить? — Иштар наклонился и прошипел ей в лицо, касаясь губами чаруш: — Я сгною тебя в подземелье. Тебя и твоих людей. Ты будешь слышать их крики и вой, пока не сойдёшь с ума и не разобьёшь голову о стену. — Выпрямив спину, смахнул с груди струйку крови. — Я проклинаю тот день…

— Иштар! Не греши! — перебил Хёск и обратился к Малике: — Бог один и вера одна, а ты бродишь в потёмках. Позволь спасти твою душу.

Шедар переглядывался со служителями и не скрывал злорадства. Рано праздновать победу над шабирой. В бой вступает моруна.

— Всё верно, — сказала Малика. — Бог один, только мне Он говорит не то, что вам.

— Ты не можешь Его слышать, — упорствовал Хёск.

— Он не просто говорит — Он пишет. На ваших стенах тоже есть послания Бога, но их написала рука человека. Хотите посмотреть, как пишет Всевышний?

— Благовония задурманили ей разум, — заключил Иштар.

— Я покажу. Тебе и Хёску. В храме есть укромное место?

Они вошли в дверь, расположенную в нише, миновали коридор и оказались в комнате без окон. На столе рядом со стопкой старинных книг стояла керосиновая лампа. Неподвижный огонёк отбрасывал скудный свет на каменные стены и низкий потолок.

Иштар походил на изваяние воина на фасаде храма. Хёск с расстроенным видом покусывал губы. Малика уткнулась лбом в холодный камень и подняла юбку. На её пояснице не просто письмена. По телу бегут строчки, бледнеют, на их месте возникают новые фразы на разных языках и наречиях. Малика не могла их прочесть и тем более запомнить, но чувствовала, как ежесекундно раздвигаются границы её сознания, и понимание многих вещей возникает непостижимым образом из ниоткуда.

— Что это? — после долгого молчания спросил Хёск.

— Бог пишет о своей любви ко мне. Учит меня и наставляет.

— Как ты это читаешь? — поинтересовался Иштар.

Вздрогнув от прикосновения пальцев к голой спине, Малика опустила подол платья:

— Никак. Просто чувствую. Понимаю смысл. Я не знаю, на каких языках написаны фразы, хотя знаю восемнадцать языков.

Иштар воздел глаза к потолку:

— Я теряю трон, Ракшаду и смысл жизни. Почему ты покинул меня?

— Убеди остальных провести ритуал имени без посвящения в веру, — сказала Малика.

— Ты не сможешь нас обмануть, — откликнулся Хёск.

— Я не собираюсь лгать.

— Хорошо, шабира. Тебе сообщат о нашем решении.

Заложив руки за голову, Иштар прошёлся по комнате. Остановился напротив Малики:

— Хёск! Оставь нас.

— Иштар.

— Подожди снаружи!

Верховный жрец скрылся за дверью.

— Мне пришлось заново привыкать к Ракшаде, — проговорил Иштар.

— Здесь всё по-другому.

— Я никак не мог понять, чего мне не хватает, и только сейчас понял. — Иштар расстегнул зажим на шее Малики и снял с неё чаруш. — Мне не хватало твоих глаз.

Дорога во дворец показалась неимоверно долгой. Покачиваясь на носилках, Малика боролась с жаждой, головокружением и тошнотой. Когда Альхара откинул полог паланкина, она с трудом сползла с кресла и, волоча ноги, побрела по нескончаемой анфиладе комнат.

— Ну, наконец-то! — произнесла Галисия, сидя перед сундуком с карандашом в руке. — Где была?

Малика стянула с головы накидку:

— Хочу пить.

Кенеш ринулась к подоконнику, на котором стояли стаканы и кувшин.

— На тебе лица нет! — воскликнула Галисия. — Ты заболела?

— Наверное. Не знаю.

Малика залпом выпила два стакана воды и здесь же, в гостиной, упала на подушки. Весь вечер и всю ночь её мучили кошмары. Чёрные птицы, размахивая огромными крыльями, пытались вонзить ей в глаза загнутые клювы.

~ 6 ~

Адэр осторожно провёл ладонью по матерчатому переплёту тетради. Как-никак документу сто лет. Потускневшая надпись на обложке гласила: «Первый свидетель».

— Похоже на религиозный трактат.

Кебади пожал плечами:

— Мой дед молился от случая к случаю. Перед смертью отказался от исповеди. Разве так ведут себя верующие люди?

С той минуты, как Адэр взял тетрадь, летописец не сводил с него глаз. В присутствии правителя он обычно чувствовал себя свободно. Снимал очки, доставал из ящика фланелевую тряпочку. Иногда забывал о важном госте и что-то выводил пером на листах толстой книги. Кебади не нервничал, даже когда вытаскивал из тайника документ, свидетельствующий о причастности его деда к поджогу библиотеки. Сегодня в его позе и взгляде сквозила непривычная тревога.

— Если бы не вы, пропал бы труд моего деда. Не знаю, чем отблагодарить вас. Я богат только книжной пылью и сединой.

— Пыль и седину оставь себе, — улыбнулся Адэр и открыл тетрадь.

Страницы испещрены почерком либо слепого, либо безумца, который написал текст, затем забыл и сверху написал ещё пару текстов. Строчки заползли одна на другую, буквы переплелись, фразы местами смазались: чернила не успели высохнуть, а тетрадь закрыли.

— Страницы все на месте? — спросил Адэр, пытаясь разобрать хоть слово.

— Да, мой правитель. Даже закладка не потерялась.

— Закладка? — удивился Адэр.

Кебади дал ему листок, сложенный ширмочкой. Адэр аккуратно растянул её. Этот лист вырвали из какого-то журнала: в уголке номер; цифры и даты в два столбика. Существование закладки отметает подозрение о забывчивости деда: он отмечал страницу, на которой закончил писать. Значит, неразбериха в текстах сотворена осознанно.

Адэр вложил закладку в тетрадь:

— Расскажи о Страннике.

Кебади запахнул на груди вязаную кофту и выдал:

— Он живёт на острове.

Адэр изогнул бровь. Не тронулся ли старик рассудком, проводя дни и ночи в архиве? Ни семьи, ни друзей. Собеседники — книги и свитки.

— Можете считать меня полоумным, но все правители династии Грассов перед коронацией отправлялись к Страннику на остров.

— Вплавь?

— В лодке из Пьющего дерева.

Адэр потёр подбородок. Пьющее дерево… Что-то знакомое. Он видел его у климов! Их поля и сады разделены на квадраты посадками Пьющего дерева. Тиваз, бывший староста климов, рассказывал, что во время дождей дерево вбирает в себя воду, а при засухе отдаёт влагу почве и становится хрупким, как скорлупа.

Адэр ждал, что Кебади улыбнётся и скажет, что пошутил, однако на морщинистом лице ни одна чёрточка не дрогнула.

— Где находится остров?

— В море.

Адэр похлопал тетрадью по колену и вновь уловил встревоженный взгляд старика:

— Мне вытягивать из тебя каждое слово?

— Остров находится в Тайном море. Что ещё надо сказать?

— Я видел навигационные карты. В водах Грасс-Дэмора один остров — Ориенталь.

— На карте отмечены не все острова. Они очень маленькие, а остров Странника самый маленький. Кроме правителей династии Грассов, никто не знал, где он находится.

— Что ещё расскажешь?

Глядя на тетрадь, Кебади проговорил:

— Мне думается, Странник до сих пор ждёт законного правителя Грасс-Дэмора.

— Меня?

— Всё может быть. Найдите остров. Пусть Странник заглянет в ваше будущее и скажет, чего ожидать от вашего правления. Потом передайте его слова народу. А через год-другой станет ясно: законный вы или нет.

Адэр вздохнул. Летописец свято верит в сказку, с этим бороться бесполезно.

— Многое из того, что говорил Странник, не поддаётся объяснению, — продолжил Кебади. — Но все его предсказания сбылись. Куэлу, первому правителю династии Грассов, Странник сказал, что его потомки будут смотреть на земли с высоты птичьего полёта.

— Поэтому Куэл начал строить дворец на горе Дара. Дальше.

— Второму правителю сказал, что многоликий Бог спасёт страну от раскола.

— Когда это было?

— Четыреста семьдесят лет назад.

Адэр потёр лоб:

— Если мне не изменяет память, в то время Краеугольные Земли погрязли в религиозных войнах.

— Не изменяет.

— Второй правитель принял Закон о свободе вероисповедания.

— Верно, — подтвердил Кебади.

— Он стал покровителем всех религий и заручился поддержкой всех конфессий.

— Вы хорошо знаете историю Грасс-Дэмора.

— В том-то и дело, что не знаю, а додумываю. — Адэр откинулся на спинку стула. — Что ещё предсказывал ваш Странник?

— Третьему королю он сказал, что у подножия ветонского кряжа расцветёт драгоценный цветок.

— И король начал возводить в Лайдаре Поляну Сказок, Площадь Любви и Хрустальный Сад.

— Вы считаете…

— Да, я считаю, — перебил Адэр. — Грассы были одержимы фантастическими идеями. Чтобы их приняли и поддержали другие — придумали Странника и предсказания. Или в роли Странника выступили моруны, что вполне вероятно.

Кебади улыбнулся:

— Я тоже думаю, что Странник — морун.

Адэр вместе со стулом придвинулся к столу:

— Морун-мужчина.

— Мужчина, — кивнул летописец. — Раньше у морун все дети рождались морунами. Теперь у них всего одна дочь-моруна. Сыновья не наследуют их способности.

Худшей судьбы для народа не придумать. Не надо войн и бедствий, чтобы стать вымирающим.

— А знаешь, Кебади, ведь Зерван мог влюбиться в моруну, — предположил Адэр. — Неравные браки всегда были запрещены. Зерван задумал сбежать с возлюбленной, вместе с ней сочинил пророчество и ждал удобного случая.

— Ждал двадцать лет?

— Короли ведут двойную жизнь. Во дворце — супруга, в сердце — любимая женщина. Одно другому не мешает.

— Его супруга умерла через год после свадьбы. После её смерти он правил тринадцать лет. — Кебади сник и стал похож на каплю чернил, свисающую с кончика пера. — Если бы Зерван любил моруну, он бы светился от счастья. А он был несчастным человеком.

Перед внутренним взором возникли портреты Зервана. Грасс-Дэмор процветал, а правитель угасал, будто что-то высасывало из него жизненные соки.

— А я? Я счастлив? — спросил Адэр.

Кебади впился в него взглядом. Сожалея о вылетевших словах, Адэр водил пальцами по обложке тетради. Поздно натягивать на лицо равнодушную маску. Старик успел прочесть всё, что надо и не надо, потому и молчит.

— Вы хозяин своей судьбы, — наконец произнёс он.

— Я даже себе не хозяин, — вымолвил Адэр и потёр грудь. Жжёт там что-то…

Глаза Кебади — светло-серые, почти бесцветные — влажно заблестели. Адэр скривился. Вот только не надо сантиментов! Верный способ взять чувства под контроль — подумать о чём-то отвлечённом. Но мысли упорно возвращались к Страннику и Зервану.

— В пророчестве не говорилось о природных катаклизмах. Почему Странник не предупредил народ о землетрясениях, потопе и засухе?

— Вы в него не верите, — заключил Кебади.

Адэр положил тетрадь на стол:

— Сказкам верят простолюдины. Они верят всему, а другие этим пользуются. Необразованный, невежественный народ легко околпачить. А ещё легче запугать. Любая власть держится на страхе. Как думаешь, Кебади, на чём держится власть моего отца?

— На любви народа.

— Не будь таким наивным. Власть моего отца держится на страхе. Народ привык к спокойствию и благоденствию и боится перемен, которые принесёт с собой следующий правитель.

— То есть вы.

— То есть я. Моя ссылка в Порубежье усилила власть Могана. И если, к примеру, завтра я захвачу престол Тезара, а отца отправлю в изгнание — народ уйдёт за ним, Тезар опустеет. Я буду править подхалимами, лгунами, стяжателями и землями, заросшими сорной травой… Кебади! — воскликнул Адэр, поражённый внезапной мыслью. — Сколько лет ты провёл в замке?

— В этом году исполнится семьдесят восемь, мой правитель.

— Собирайся, идём на прогулку.

Через полчаса Адэр в сопровождении летописца и охранителей шагал по чердаку вслед за Муном. Позади процессии семенил Гюст. Большое помещение было загромождено старой мебелью, накрытой посеревшими от времени чехлами. Однако ни пыли, ни паутины Адэр не заметил. Мун исправно следил за чистотой и порядком. Без приказа правителя он не мог рассчитать многочисленную прислугу, набранную незадолго до переезда Адэра в Лайдару. Позволить ей бездельничать старик тоже не мог. Сменив униформу служанок на халаты уборщиц, смазливые девицы отрабатывали каждый грассель, получаемый из государственной казны.

— Почему не избавились от рухляди? — спросил Адэр, пробираясь между креслами.

— Это не рухлядь, мой правитель, — ответил Мун и махнул рукой. — Там стоит рояль, на нём играла матушка Зервана. Говорят, он звучал бесподобно. А там комод из розового кедра. Комоду двести лет, а он до сих пор пахнет кедром. За ним кровать, на которой спал отец Зервана. А в том углу мебель из детской комнаты. А там…

— Выставить на торги, — перебил Адэр. — Может, найдутся ценители старья.

— Будет исполнено, мой правитель, — откликнулся Гюст.

Они подошли к крутой деревянной лестнице, ведущей на крышу. Охранитель — детина сельской наружности — попрыгал на ступенях, проверяя их на прочность. Ступени скрипели и гнулись. Мун и Кебади переглядывались, надеясь, что им не придётся карабкаться наверх.

Охранитель скрылся за дверцей, из которой тянуло морозной свежестью, и вскоре вернулся:

— Можно идти, мой правитель.

Адэр усадил Парня рядом с Гюстом, приказал охранителям помочь старикам и взошёл по лестнице. За дверцей обнаружилась площадка, огороженная перилами из прутьев. Ступив на почерневшие тесины, Адэр замер в нерешительности. Крыша имела сложную конструкцию: множество скатов примыкали друг к другу и образовывали коньки и рёбра. В скупых лучах осеннего солнца блестели флюгеры. Ввысь тянулись каминные трубы.

Поборов страх, Адэр приблизился к перилам, старясь смотреть не вниз, а вдаль. Здесь небо казалось ближе, солнце холоднее, ветер злее. В воздухе кружили листья, дым из труб уносился к горизонту. Справа виднелся краешек голого сада — бóльшая часть пряталась за крылом замка. Всё остальное пространство занимала пустошь: камни, островки пожухлой травы, кустарники.

— Здесь всегда было так? — спросил Адэр, когда рядом с ним встали Мун и Кебади.

Старики заговорили, перебивая друг друга и указывая в разные стороны. Там был луг, а там селение, в котором Мун, будучи мальчишкой, торговал рыбой. Чуть дальше росла берёзовая роща, в ней Кебади встретил свою любовь. В лютую зиму рощу срубили, пни выкорчевали. За ней когда-то был пруд, он превратился в болото и высох. А там находился конный завод. Беглые искупленцы убили коннозаводчика и забрали лошадей. Селяне закончили дело: растащили всё до кирпичика. Лиходеи не пожалели даже кладбище, где Кебади похоронил жену и детей. Надгробия разломали, могилки затоптали. Теперь там ковыль-трава расстилается.

Адэр слушал стариков, испытывая радость. Земля не мёртвая — живая. Просто высосана сорняками и высушена ветром. Грунтовые воды близко. На нужды замка хватает одной водозаборной скважины. А если таких скважин соорудить десяток?

— Мой сад похож на дремучий лес, — сказал он, когда старики выдохлись.

— Прикажете проредить? — спросил Мун.

— Ни в коем случае. Сколько у меня садовников?

— Восемь.

— Найми ещё восьмерых. Выбирай толковых.

— Будет исполнено, мой правитель, — кивнул Мун и замялся. — Я понимаю, ещё рано, но может, вы слышали что-то о Малике?

— Скорее всего, она уже в Ракшаде. Неделю назад мне сообщили, что красный корабль видели недалеко от Ориенталя. Это половина пути.

Мун вздохнул полной грудью:

— Спасибо, мой правитель.

— Корабль шёл в сцепке с двумя судами. Не подскажешь, что это означает?

Губы Муна растянулись в улыбке.

— Иштар побеспокоился, чтобы женщин не укачало.

Женщин? Иштару плевать на Галисию. Он не умеет беспокоиться. Он способен только на хитрость и обман. Лучше бы старик промолчал.

Вернувшись на чердак, Адэр бросил Гюсту:

— Я передумал. Мебель оставить.

В кабинете, обложившись бумагами, сидел Джиано. Советник по религиозным вопросам вызывал у Адэра двоякое чувство. Молодой человек с нескладной, как у подростка, фигурой, открытым лицом и лучистым взглядом подкупал своей искренностью. С другой стороны, как может человек исповедовать религию ахаби и говорить, что все остальные веры истинны? Не кривит ли он душой, поклоняясь другим Богам?

— Изучили, советник Джиано? — поинтересовался Адэр и, подойдя к камину, протянул руки к огню.

— Тут столько всего! Где Малика раздобыла эти документы?

— Одному Богу известно.

— Вы не верите в Бога, — улыбнулся Джиано.

— Зато я верю тайному советнику. Это важнее.

Джиано придавил бумаги растопыренными пальцами:

— Я знал, что люди платят за обряды, но то, что им отпускают грехи за деньги… В некоторых храмах священники не беседуют с прихожанами. Люди перечисляют грехи на листочке, служки считают, сколько им надо заплатить в кассу. Нарушается тайна исповеди. А похороны? Селяне разоряются, чтобы похоронить покойного в земле, освящённой церковью. — Советник обхватил лоб ладонью. — От умирающего требуют исповедь в письменном виде! Ты уже одной ногой в могиле, а тебя заставляют писать или диктовать кому-то, иначе на тот свет уйдёшь грешником — и гореть тебе в аду.

— Мне нужен список недостойных деяний святых отцов. И выпишите цитаты из проповедей, которые идут вразрез с общепринятой моралью.

— Сделаю. Но я не уверен, что нам удастся искоренить злоупотребление властью.

— Знаете, что самое маленькое в мире?

Джиано улыбнулся:

— Только не говорите, что вера в Бога.

— Человеческая доброта. А что самое большое в мире?

— Думаю, любовь.

— Страх, Джиано. — Адэр сел в кресло и посмотрел на Парня, лежащего у двери. — Каждую минуту, каждую секунду люди боятся потерять деньги, положение, здоровье, жизнь, детей и родителей, любовь, веру и надежду.

Джиано покачал головой:

— Что верно, то верно. — И вдруг принялся перерывать бумаги. — В папке я нашёл записку. Предназначалась не мне.

Адэр взял протянутый советником лист. Почерк Эйры. «После наводнения ни один житель Тарии не вернулся на родину». Что бы это значило? Прошлой зимой, когда после проливных дождей море и реки вышли из берегов, Тария оказалась отрезанной от внешнего мира, и только узкий перешеек соединял её с Грасс-Дэмором. Адэр принял жителей приграничной полосы, оставшихся без жилья. Их поселили в замках, владельцы которых навсегда покинули Грасс-Дэмор. Дальнейшей судьбой подданных князя Тарии Адэр не интересовался. Почему люди не захотели вернуться домой?

Отужинав с Джиано, Адэр направился в апартаменты. После долгой дороги ему не удалось толком отдохнуть: не терпелось увидеться с Кебади, обрести спокойствие, глядя в его добродушные глаза. Но встреча только усугубила внутреннее состояние. А Мун добавил… Ко всему прочему, промозглая погода, пустой замок, серость пейзажа за окнами действовали удручающе. Адэр надеялся, что выпадет снег и на душе посветлеет. И боялся, что снег выпадет, а на душе завоет вьюга.

В гостиной он столкнулся с Сирмой. Служанка волновалась, смущалась и казалась совсем юной. Сколько ей лет? Неважно… Зря распустила ореховые волосы и подвела медовые глаза, хмельные от счастья. И тень на стене за спиной хозяйки зря дрожит.

Адэр вышел в коридор и проследовал в покои Эйры. Не включая свет, завалился на кровать. Парень улёгся рядом и, покрутившись, опустил морду на лапы. Поглаживая зверя, Адэр смотрел в потолок, слушал, как шипят в камине влажные дрова. И, уже погружаясь в сон, понял: больше всего в жизни он боится, что Эйра никогда не войдёт в эту комнату, не вздохнёт недовольно и не скажет: «Вы хотите меня разозлить? Не получится. Я слишком устала».

~ 7 ~

За окном зависли предрассветные сумерки, витражные стёкла казались чёрными. Еле слышно звучала протяжная песня. Малика повернула голову.

Блеснув в полумраке глазами, Кенеш приподнялась на локте, другой рукой убрала с её лба косичку:

— Солнце ещё спит, шабира. И ты спи.

— Где Галисия?

— Кто?

— Не делай вид, будто не понимаешь, о ком я говорю, — сказала Малика, хотя ответ уже знала. Где может быть Галисия? Конечно же в спальне.

— Она в твоей кровати. Это неправильно, шабира.

— В Приюте Теней все равны.

— Для тебя готовили дворец шабиров. Там испокон веку жили воины-вестники. Я не знаю, почему хазир передумал.

— Я не воин-вестник.

— Ну и что? Во дворец увели половину служанок. Я тоже просилась. Хотела посмотреть на тебя хоть одним глазком. Но туда брали только молодых. А теперь шабира лежит рядом со мной. Не знаю, чем я заслужила у Бога эту милость.

Малика подсунула ладошки под щёку:

— О чём ты пела?

Кенеш встала перед ней на четвереньки, уткнулась лбом в пол:

— Накажи меня.

Её поведение было понятно: в Ракшаде все должны говорить на шайдире, а песня звучала на незнакомом языке. Галисия тоже должна общаться на шайдире, однако не задавалась целью выучить язык и тем самым вынуждала Малику нарушать закон. Хорошо, что к ним никто не приходит.

— Ты не ракшадка?

— Я родилась в Голых Песках, — ответила Кенеш.

Вот почему не удалось перевести её имя. Ракшада — «цветок в тени». Джурия — «услада глаз». Иштар — «покровитель войны». Шедар — «ярче солнца». Альхара — «твёрдый шаг». Хёск — «небесный свод». Все ракшадские имена что-то означают.

— Ты запела спросонья — это простительно. Люди видят сны на родном языке. Так о чём была твоя песня?

Кенеш села на пятки:

— О маленькой девочке, которая боялась темноты.

— Женщины прикасаются к моим ногам. Зачем?

— Загадывают заветное желание.

— Какое загадала ты?

— Моя мать говорила: «Держи желание в кулачке, иначе не сбудется». Но тебе скажу.

— Не надо, Кенеш. А вдруг твоя мама говорила правду. — Малика поворочалась, пытаясь уснуть. Из-за косичек, стянутых в тугой клубок, болела голова. Решив отныне завязывать волосы в привычный узел на затылке, попросила: — Расплети меня.

Ей не нужны родники, река её жизни никогда не будет полноводной.

Проворные пальцы принялись распутывать пряди.

— Кенеш, зачем Бог создал женщину?

— Услаждать плоть мужчины и рожать детей.

— И всё?

— Потом служить тем, кто услаждает плоть мужчин и рожает детей. — Кенеш улыбнулась. — Хочешь знать, зачем Бог создал тебя?

— Хотелось бы.

Кенеш уселась поудобнее и повела рассказ:

— Тот год был жарким. В Алой Пустыне плавился песок. Деревья крошились, как сухая лепёшка. Источники кипели и превращались в дым. Народ Алого Песка кочевал от одного умирающего оазиса к другому. Вожака племени звали Ташран.

«Большой камень», — мысленно перевела Малика.

— Они дошли до родника в Живой Пустыне, но там жил другой народ. Их главарь обнажил клинок и потребовал, чтобы Ташран убирался восвояси. Главарь поступил плохо. В засуху даже звери пьют из одного родника и не нападают друг на друга.

— Они подрались? — спросила Малика.

— Нет, шабира. Ташран был отважным воином, но пожалел своих людей: они были слишком измучены. Велел им наполнить бурдюки водой и повёл их дальше. Племя поднялось на три бархана и три раза спустилось, как вдруг донеслись крики. Ташран взял отряд воинов и поспешил назад. Как оказалось, в оазис пришли другие кочевники, рослые и чернокожие, и устроили там резню.

— Ташран заступился за людей Живого Песка?

Кенеш погладила Малику по голове:

— Он смотрел, как наказывают его обидчиков, и славил Бога. Главарь, который выгнал его, истекал кровью. Мужчины, которые смеялись над ним, падали, пронзённые стрелами. Женщины, которые кричали вслед ему обидные слова, рыдали над мёртвыми детьми. Ташран хотел уйти, но увидел юную девушку. Она с клинком в руке защищала беременную мать.

— Это была Ракшада, — догадалась Малика.

— Это была Ракшада, — подтвердила Кенеш. — Кочевники не ожидали, что на них нападут сзади. Ташран выиграл бой. И Ракшада сказала ему: «Бог наказал нас за то, что мы тебя прогнали. И протянул нам руку, послав тебя к нам на помощь. Отныне ты хазир».

«Рука Всевышнего», — перевела Малика.

— Поражённый смелостью девушки, Ташран захотел взять её в жёны. Она сказала: «Я буду принадлежать тому, кто возведёт здесь город и назовёт его моим именем». «Нет, — ответил Ташран. — Этот город я назову Кеишраб. Твоё имя будет носить страна». За семь лет он построил семь городов и стал хазиром Ракшады. В печальный день его смерти оазис окружали уже сорок городов.

— Красивая легенда, — грустно улыбнулась Малика. Её именем не назовут даже улицу в нищем селении.

— Вторая шабира Джурия стала матерью художникам, скульпторам, поэтам, музыкантам, танцорам. Умных девочек по сей день отдают на обучение в храм науки, и ракшадок лечат докторши и учат учительницы. Бог был несправедлив к Джурии. Он наградил её единственным сыном. — Кенеш придвинулась к Малике и зашептала: — Мы молим Бога, чтобы он послал вам много детей. Но ты не переживай. Если Иштару не повезёт, как его брату, он всё равно будет править до самой смерти.

Малика вжалась в подушку. Ракшадки считают её будущей женой Иштара.

— У вас были некоронованные хазиры?

— Почему спрашиваешь? — покосилась Кенеш.

— Интересно, как они правили.

— Как правили — не знаю. В книгах только даты. Кто-то командовал полгода, кто-то год.

Малика посмотрела в окно. Витражи расцветились, а душа погрузилась в потёмки. Если она не коронует Иштара, его скинут с трона. Если коронует — он задастся целью заполучить её в жёны, чтобы избежать участи бесплодного брата.

— Что стало с их шабирами? — спросила Малика.

Кенеш пожала плечами:

— Не знаю. Да и зачем тебе?

— Интересно.

— Женщинам приносят объедки новостей. Если приказывают надеть фиолетовые платья — значит, в Ракшаде праздник. Если жёлтые — значит, траур. Жёны всегда ходят в чёрном.

Малике хотелось хоть немного побыть одной. В ванной от Кенеш не спрячешься, в спальне Галисия — вдруг проснётся, пристанет с вопросами. Сославшись на голод, Малика выпроводила старуху на кухню, но та вскоре вернулась и воскликнула с порога:

— Сегодня великий день, шабира! Я помогу тебе собраться.

На веранде возле паланкина стоял незнакомый человек. Усевшись в креслице, Малика сжала подлокотники. Альхаре запретили с ней видеться!

Несмотря на раннее утро, на улицах бурлила жизнь. Носилки то и дело огибали возбуждённые толпы людей. Из гомона удалось вычленить голоса, выкрикивающие цифры. Совсем некстати вспомнился публичный дом в Зурбуне. Покупатели спорили о цене детской невинности так же яростно, как сейчас спорят ракшады.

Прибыв на место, Малика вышла из паланкина. Над крышами далёких домов золотился край солнца, окрашивая храм и каменные изваяния во все оттенки жёлтого. Безлюдная площадь. Фиолетовый — цвет праздника. Спирали в солнечных лучах не белые, а жёлтые — цвет траура. Горе и радость всегда ходят вместе и выбирают, каким боком повернуться к человеку.

Внимание перекочевало на провожатого. Если бы воины носили чаруш, их вряд ли удалось бы отличить друг от друга. Даже рельеф мышц на животе и груди у всех одинаковый. В Грасс-Дэморе в присутствии Иштара и Альхары Малика смущалась. Сейчас смотрела на обнажённый торс воина и не испытывала неловкости. Непривычное стало обыденным.

— Сегодня какой-то праздник?

— Собачьи бои, — ответил провожатый.

Теперь всё понятно: люди, орущие на улицах, делают ставки.

— У Альхары есть бойцовские собаки? — спросила Малика, вспомнив, как он мечтал обзавестись морандой.

— Да, шабира.

— Его собаки участвуют в боях?

— Нет, шабира. Альхара отбывает наказание.

— За что?

Воин с невозмутимым видом смотрел в сторону храма.

— Шабира задала тебе вопрос! — повысила тон Малика.

Над глазом ракшада еле заметно дёрнулось веко.

— Он прервал молитву.

— Вот как…

Вчера, когда она отстаивала своё право голоса, Альхара отправился за Иштаром и верховным жрецом, не закончив обход зала. Кто он? Друг или хитрый враг, который задумал влезть к ней в доверие?

Время шло, а на пороге храма никто не появлялся. Площадь не успела накалиться, запах благовоний не досаждал. Унизительным было ожидание. Вряд ли к шабирам — воинам-вестникам — относились подобным образом.

Наконец прозвучало приглашение. Малика вошла в храм, и опьяняющий запах вновь хлынул в лёгкие, лишая возможности чётко мыслить. Цепляясь за реальность, посмотрела через плечо. Провожатый вернулся к паланкину. Она одна. Совсем одна…

Служитель подвёл её к людям, стоящим у большой чаши, в которой тлели угли. Чёрные вóроны из её сна, и лишь верховный жрец на их фоне выглядел фиолетовым пятном. Видимо, для него служение Богу — непрерывный праздник.

Цедя удушливый воздух сквозь зубы, Малика пробежалась взглядом по лицам. Иштара не было. Шедар бесцеремонно рассматривал её, словно пытался проникнуть под перламутровую чаруш.

— Шабира! — произнёс Хёск. — Ты готова услышать Бога?

Малика сжалась как пружина:

— Готова.

— Шедар! — вновь зазвучал голос верховного жреца. — Оставь нас.

Не выказав недовольства, тот покинул храм и закрыл за собой двери.

Служители сели на пятки вокруг чаши, руки положили на колени ладонями вверх. Хёск велел Малике принять такую же позу. Она опустилась на каменные плиты, посмотрела на птиц, порхающих под куполом, и вдруг перед её взором развернулась картина из чужого мира. До горизонта раскалённый песок. Изогнутое дерево роняет голые ветки. Они падают медленно, бесшумно. Так же медленно отскакивают от земли, превращаются в пыль и исчезают в расплавленном небе.

Тишину взорвал бой барабана: бум, бум-бум. Малика чуть не подпрыгнула от неожиданности. Хотелось заткнуть уши, но страх опять всё испортить заставлял сидеть неподвижно. В передней стене распахнулись двери, впуская в зал полуобнажённых босых мужчин. Штаны из дымчатой кожи плотно обтягивали ноги.

Люди создавали за спинами служителей несколько кругов, а Малика искала взглядом Иштара. Ей так нужна поддержка…

Хёск что-то сказал на непонятном языке, сыпанул на угли порошок. Пытаясь утихомирить дрожь, Малика сделала глубокий вдох, и храм вдруг утонул в полумраке. Шоколадные тела ракшадов слились с темнотой, и лишь ноги притопывали в такт барабану.

Хёск произносил заклинания. Малика неосознанно повторяла движения служителей: приложила правую руку ко лбу, протянула к куполу храма, прижала к груди. Левую руку опустила соседу на плечо и вздрогнула, ощутив, как её плечо стиснула широкая ладонь. Из такой хватки не вырваться.

Голос Хёска крепчал. Ритм барабанного боя ускорился. Люди за спинами служителей взяли друг друга за локти и побежали. Кольца из человеческих тел двигались в противоположных направлениях. От их мельтешения закружилась голова. Малика покачнулась. Пальцы соседа вонзились ей в плечо и не позволили упасть.

Хёск выкрикивал заклинания и сыпал на угли порошок. Из чаши вылетали искры. Воздух стал тягучим, клейким. Чаруш прилипла к лицу и при выдохе не пузырилась. Пот застилал глаза, разъедал ноздри и губы.

Завывая необыкновенно низкими голосами, люди неслись всё быстрее и быстрее. Жара сводила с ума. Дышать было нечем. Уронив голову на грудь, Малика перестала ощущать тело. И вдруг поняла, что именно кричат ракшады.

— Слушай! Слушай! — басили одни.

— Слышишь? Слышишь? — стонали другие.

Словам не было конца. Голоса раздавались в каждой клеточке мозга. Казалось, в него вселилось нечто постороннее. Это нечто подчиняло себе, вынуждало раскачиваться из стороны в сторону и шептать молитвы, которых Малика раньше не знала.

Происходящее походило на изощрённую и в то же время желанную пытку. «Слушай, — звучало в голове. — Слышишь?» В затуманенном сознании вспыхивали непонятные картины. Деревянная лестница. Скрипят ступени. Впереди дверь. За ней бескрайнее небо. Там ветер, холодный, наполненный ароматами ковыль-травы. Сделать глоток воздуха… всего один… Надо открыть двери и сделать глоток…

Малика сбросила с плеча ладонь ракшада и вскочила. Её попытались усадить. Она закричала нечеловеческим голосом и упала без чувств.

***

Морщась от боли в висках, Малика повернула голову. Оказывается, её перенесли в комнату и уложили на кушетку. За настоящим окном с прозрачными стёклами ветер покачивал ветви деревьев, усыпанные лазурными цветами. Сквозь крону пробивались солнечные лучи.

— Иштар…

Он подошёл к кушетке:

— Как ты?

— Голова ватная. И тошнит. Где я?

— В храме. В моей комнате. — Иштар дал ей стакан с водой и сел на пол. — Ты потеряла сознание.

Малика приподнялась на локте, сделала пару глотков и откинулась на подушку:

— Это из-за дыма.

— Хёск добавляет в благовония порошок, чтобы наладить связь с Богом.

— Надеюсь, у него получилось. Ещё одной оргии я не выдержу.

— Помнишь, что ты крикнула?

— Я крикнула… не помню.

Иштар придвинулся к кушетке. Ошейник плотно обхватывал его шею; из ран сочилась кровь.

— Атэйта.

— Что это?

— Слово.

Малика пыталась сосредоточиться; мысли путались, в ушах гудело.

— Как оно переводится на слот?

— Никак. Это звёзды, которых нет на небе. Они есть, но мы их не видим. Понимаешь?

— Не совсем. Теперь меня будут звать Атэйта?

Иштар тяжело вздохнул. Капля крови скатилась с его шеи на грудь.

— Сомневаюсь.

— Я что-то сделала не так?

— Служители не верят, что ты услышала Бога. Считают, что ты знала это слово и решила, что такое имя существует. Такого имени нет. Атэйта — просто слово. Тебе никто не верит.

— А ты?

— От меня ничего не зависит. На моей голове нет тиары.

— И что теперь?

— Ты разденешься перед жрецами.

— Нет!

— Да! Ракшадские имена состоят из двух слов, эти слова имеют смысл. Смысла в слове «атэйта» нет. Если Бог назвал тебя словом без смысла, на тебе должен быть знак.

— Какой знак? Иштар! На моей спине множество знаков. Они постоянно меняются, но это не ваши знаки.

— Жрецы разберутся.

— Нет!

— Помнишь тот день, когда ты назвала меня хазиром?

— Помню.

— А помнишь, я сказал: «Всё так просто и так сложно»? Я уже тогда хотел забрать тебя в Ракшаду, но не мог придумать, каким образом это сделать. Забрать тебя оказалось просто. Сейчас наступило «сложно». Тебя никто не лишит звания шабиры, но мои недруги будут хвататься за любую возможность, чтобы оставить меня без тиары. Без тиары я пешка. Только ты можешь наделить меня безграничной властью.

— Верховный жрец — твой друг. Он несколько лет поил тебя противоядием. Неужели он тебе не поможет?

Засунув палец под ошейник, Иштар вытащил шип из шеи:

— Когда же ты поймёшь? У ракшадов на первом месте Всевышний, на втором — Ракшада. На третьем месте хазир, и выше ему не подняться.

— Сейчас тебе будет ещё тяжелее. — Малика облизнула губы. — Мне было плохо. Я задыхалась и хотела уйти. Я встала. Передо мной кто-то запрыгал, и я… я крикнула: «Отойди!» Жрецам послышалось «атэйта». Иштар… Я крикнула: «Отойди!»

Отклонившись назад, он обхватил ладонью подбородок.

— Ты мог признать шабиром Альхару, — сказала Малика. — Почему ты этого не сделал?

— Потому что Всевышний выбрал тебя.

— Всевышний ошибся. — Малика с трудом села. Рассматривая дерево за окном, спросила: — Ты долго здесь пробудешь?

— Пока не смою с себя грех, за который мой взвод понёс наказание.

— Какой грех ты совершил?

— Попал к вам в плен.

— Как наказали твоих людей?

— Согласно закону.

— Как?

Иштар вытащил из шеи ещё один шип:

— Тебе незачем знать.

— Я твоя шабира, хотя и без ракшадского имени. Я хочу знать о тебе всё.

— Шедар казнил их вместо меня. Приковал к столбам посреди пустыни. Воины — это зеркала. Ошибаешься ты — за ошибку отвечают все. На месте Шедара я поступил бы так же.

Малика опустила голову:

— Вы страшный народ.

Иштар заправил ей за ухо прядь волос, упавшую на лицо.

— Мы непобедимый народ. — Прикоснулся к её виску. — Эльямин…

— Невидимая звезда, — произнесла Малика на слоте. — Я знаю, как переводится.

Иштар прижал палец к её губам:

— Забудь этот язык.

— Хочу уснуть и проснуться дома, в Грасс-Дэморе.

— Всё позади, шабира. Мы будем с тобой неразлучны, как вдох и выдох. — Иштар взял с угла кушетки чаруш, набросил Малике на голову. Надел ей на шею зажим. — Идём.

— Нет, Иштар. Я больше не дам себя мучить.

— Всё позади, — повторил он и помог Малике подняться.

~ 8 ~

Солнечные лучи, пронзая стеклянный купол, отбрасывали на пол золотистые блики. Чашу с углями убрали. На её месте возвышался казан. В воздухе плавал терпкий запах. В углублениях под потолком прятались птицы, тишину нарушал пересвист.

Низложенный хазир упирался руками в стену, словно толкал её перед собой. Жрец и служители стояли возле открытой двери, в полной задумчивости глядя на площадь. Над раскалёнными камнями клубилась дымка, и фигуры людей окружал фиолетовый ореол.

— Не отставай, — шепнул Иштар Малике и, шествуя через зал, крикнул: — Пришло время называть шабиру по имени!

Шедар поцеловал письмена на стене:

— Не спеши.

— Тебе нужен был знак?

— Знак нужен тебе. Моей коронации ничто не мешало.

— Я видел его. Шабиру зовут Эльямин.

— Она произнесла другое слово, — возразил Шедар.

— Всевышний проверял мой ум и смекалку.

— Где этот знак? — вклинился в разговор Хёск.

— Чтобы показать, ей придётся снять чаруш.

— В храме? — Шедар раскинул руки и обернулся вокруг себя. — В обители истинной святости?

— Можем вывести её на площадь, — предложил Иштар.

— Я не лошадь, — буркнула Малика.

— Чтобы все увидели, как мы нарушаем традиции? — возмутился Шедар.

Иштар бросил взгляд на Хёска. Тот в ту же секунду произнёс:

— У нас нет закона, который запрещает женщине снять в храме чаруш.

И неторопливой походкой двинулся к Иштару и Малике. Служители безмолвной стаей последовали за ним.

— Конечно нет, — подтвердил Шедар. — Он был не нужен, потому что есть закон, который запрещает женщине входить в храм.

— В нём не говорится, что этого нельзя делать шабире. Поэтому мы разрешили ей войти. И раз нет другого закона, она может снять чаруш.

— Ты это серьёзно? — воскликнул Шедар.

— За десять лет правления ты ни разу не подумал, что не мешало бы такой закон принять. Я не могу за минуту исправить твою ошибку, — сказал Хёск и остановился в шаге от Малики. — Где находится знак?

— На виске, — ответил Иштар.

— Кто не желает в этом участвовать, может удалиться, — вымолвил Хёск.

Служители не двинулись с места.

Шедар скрестил на груди руки:

— Мы ждём, шабира.

Малика сняла с шеи зажим, стянула с головы накидку. Появилось чувство, будто она стоит перед мужчинами голая. Реальность напоминала полузабытый кошмар. Межгорный провал, ветхая лачуга, в полумраке кучка беглых преступников… Молчат и прерывисто дышат. Глазеют как изголодавшие псы. Малика посмотрела в угол: там должен сидеть Вайс, племянник Крикса. Но в углу никого не было. Воздух Ракшады сводит с ума…

Первым отозвался Шедар:

— Шабиру точно выбрал Всевышний?

— На висок смотри! — зыкнул Иштар. — Родинка как звёздочка.

— Под чаруш её не видно, — кивнул Хёск и, выдержав паузу, проговорил: — Шабира! Отныне тебя зовут Эльямин.

Она хотела быстрее закрыть лицо, дрожащими руками теребила накидку и не находила её края.

— Мой брат! — прозвучал голос Шедара. — Ты — кровь моего отца — унаследовал искромётный ум. Меня он научил никому не доверять. Твоя шабира отказалась от ритуала чести. Отказалась принимать истинную веру. И раз уж она стоит перед нами с неприкрытым лицом, я требую позвать Зрячих. Пусть они подтвердят её честность и непорочность.

— Это твоё последнее требование! — заявил Иштар.

Один из служителей скрылся за потайной дверью. Хёск жестом попросил остальных пройти к дымящему казану.

— Ты сказал, что всё позади, — прошептала Малика, следуя за Иштаром.

— Я так думал.

— Кто такие Зрячие?

— Это Зрячие. Один видит прошлое, второй будущее, третий настоящее, четвёртый сокровенное. Если ты что-то скрываешь — самое время открыться.

Малика прижала ладонь к груди. Под платиновой головой тигра лихорадочно билось сердце. Безумные ритуалы, опьяняющие благовония, какие-то Зрячие — всё это походило на хорошо продуманный спектакль. Даже конфликт братьев казался наигранным.

— Почему Шедар здесь? — спросила Малика. — Он не жрец. Почему он здесь?

— Я доверил ему подготовку моей коронации.

— Он делает всё, чтобы коронация не состоялась.

— Он кровь моего отца. Не смей думать о нём плохо. — Иштар покосился на Малику. — Откроешь мне свои тайны?

— Только после тебя, — ответила она. — Где мои люди?

— Под присмотром.

— Я хочу их сегодня увидеть.

— Хорошо. Я прикажу их оскопить.

— Иштар!

— Что «Иштар»? — прошипел он. — Сейчас решается моя судьба, а ты пристаёшь с глупыми просьбами.

Хёск взял приставленную к треноге лопаточку и начал помешивать в казане маслянистую жидкость. Лопаточка, как маленькое весло, скользила вдоль бронзовых стенок, образовывая в центре водоворот, над которым перекинулись две еле заметные радуги. «Две дороги в мир Богов…» Кто это сказал? Адэр… Он приехал к ней в замок и повёз её к морю. Помнится, моросил дождик. К тому времени, когда они вышли из машины, дождь прекратился, из-за туч выглянуло солнце. Адэр перенёс Малику на камень и указал на горизонт…

Сжав кулаки, она вонзила ногти в ладони, силясь вынырнуть из воспоминаний, но они подобно разноцветным лоскуткам закружились в хороводе, погружая разум в прошлое.

— Вот и они, — произнёс Хёск и приставил лопаточку к треноге.

Из двери появились четыре мальчика-поводыря. Не дети — ангелы: белокурые, светлокожие, с голубыми хрустально-чистыми глазами. Опираясь на худенькие плечи, за мальчиками шли старцы, облачённые в серые балахоны. На грудь спадали седые космы. Затянутые мутными бельмами глаза производили жуткое впечатление.

— Отойдите от шабиры на десять шагов и отвернитесь, — приказал рослый старец.

— Накинь чаруш на плечи, положи зажим на пол, — велел Малике старик с уродливым рубцом на подбородке.

Малика сжалась в комок. Слепые видят глазами детей, иначе как объяснить происходящее? А если они видят не только окружающий мир, но и мысли? Воображение молниеносно нарисовало жуткие картины: как роются в её желаниях, потешаются над чувствами и поносят имена родных людей.

Мальчик подвёл слепца к Малике и встал к ней лицом. Второй слепец, не снимая руки с плеча ребёнка, занял место за её спиной. Третий и четвёртый расположились с поводырями справа и слева от Малики.

Не в силах отвести взгляд от бездонных детских глаз, она мысленно повторяла: «Я Эльямин. Я родилась сегодня. У меня нет прошлого и сокровенного. Я Эльямин…»

Голову пронзила боль, словно в мозг вогнали крючья и теперь тянут их в разные стороны. Хватая воздух ртом, Малика продолжала твердить: «Я Эльямин…» И понимала: ещё немного, и рассудок погаснет. «Вдыхай боль. Пей как самый вкусный напиток». Чей это голос? «Я на вершине горы, залитой солнцем. Моё тело осталось в тёмной долине…» Малика посмотрела вниз. Её комната. В кресле возле зашторенного окна сидит Иштар.

Посмотрела вверх. Она под куполом. Трепещет крыльями и бьётся в стекло. Всё позади…

Сквозь пелену Малика разглядела терновый ошейник на шее Иштара, прижала пальцы к вискам. Служители шептались в стороне. Шедар куда-то подевался.

— Где Зрячие?

— Ушли, — ответил Иштар.

Малика набросила накидку на голову:

— Что они сказали?

— Они не увидели твоё прошлое и сокровенное. Сказали, что ты чиста, как младенец.

— А настоящее?

— Они увидели меня.

— Будущее?

— Всё хорошо, — уклончиво ответил Иштар. — Хёск! Пора заканчивать.

— Я думал, завтра, — отозвался верховный жрец.

— Сейчас!

— Она не выдержит.

— Сделай так, чтобы выдержала.

— Не понимаю, к чему такая спешка? — нахмурился Хёск.

— Я не знаю, что ещё взбредёт Шедару в голову. Давай закончим с этим и будем спокойно готовиться к коронации.

— С чем закончим? — простонала Малика.

— Мы очистим тебе левую руку, — ответил Иштар. — Нанесём знак шабиры.

— Татуировку?!

— Это нечто иное.

Малику провели в знакомую комнату. Под потолком горела яркая лампа. За окном покачивались ветви дерева. В сумерках цветы казались тёмно-синими.

Служители притащили стол на низких ножках, разложили на столешнице бинты, установили непрозрачные баночки и глиняные черепки. Сидя на кушетке, Малика наблюдала за приготовлениями. Ей самой не терпелось быстрее прекратить пытки над её рассудком, но бинты… Теперь её ждёт пытка над телом.

Хёск примостил на кушетке небольшой серебряный ящик, забрал у служителя кружку и протянул Малике:

— Выпей. Для притупления боли.

Она отшатнулась. Хёск несколько лет поил Иштара противоядием. Кто знает, что он подмешал в воду. Может, только и ждёт, когда она потеряет сознание, чтобы провести свои гнусные ритуалы.

— Я не буду это пить.

Переглянувшись с Иштаром, Хёск отдал кружку служителю. Уселся на пол, достал из ящичка странный предмет, повторяющий форму кисти с растопыренными пальцами. Матово-белые паутинки создавали кружевной узор. Пластина выглядела хрупкой, и казалось, что нити и завитки сейчас согнутся, повторяя изгибы ладони Хёска.

— Знак шабиры сделан из живой стали. Из неё делают тренировочные ножи. Тогда раны не воспаляются и быстро заживают.

— Это всё-таки татуировка, — приуныла Малика.

— У мужей-вестников грубый рисунок, а этот знак носили Ракшада и Джурия. — Хёск перевернул пластину; изнутри она была усеяна тончайшими, как волоски, иголками. — Будет очень больно. Это может вызвать болевой шок. Выпей зелье.

— Я усну?

— Тебе всё покажется сном.

Ей уже давно всё кажется сном. В голове шум, люди в тумане, пол качается, стены изгибаются волной, во рту до тошноты сладко.

— Я потерплю. — Малика сглотнула ком в горле. — Знак будет чёрным?

— Ты же не воин.

Открыв баночки, Хёск принялся смешивать в плошке краски. Время от времени обмакивал в них кисточку и наносил смесь Малике на запястье. В итоге остановился на золотисто-бронзовом цвете.

— Прижми руку к столу вверх ладонью. — Приложив кружевную пластину к кисти, раздвинул Малике пальцы. — Так и держи. Если дёрнешься, знак исказится.

Произнося заклинания на древнем языке, убрал пластину в сторону и принялся втирать краску в ладонь.

Иштар сел рядом с Маликой, обхватил её за плечи и зашептал, касаясь губами чаруш:

— Мы не здесь. Мы на вершине горы, залитой солнцем. Наши тела остались в тёмной долине, и нам всё равно, что с ними происходит. Слушай меня. Слушай, и я помогу тебе справиться с болью.

~ 9 ~

Адэр проводил дни в архиве, читая воспоминания очевидцев времён правления Зервана. Вечером уходил со стопой бумаг, утром приходил с покрасневшими от недосыпа глазами. Слуги приносили обед и ужин в читальный зал, расположенный по соседству с вотчиной летописца. Адэр и Кебади ели молча. После трапезы сидели в задумчивости, держа в ладонях горячие чашки с чаем.

В архиве было холодно, однако воздух, пропитанный запахом бумаг, оставался сухим: строители замка позаботились о хорошей вентиляции. Адэр не замечал холода, вниманием завладели документы, готовые от старости рассыпаться в пальцах. И то, что он читал, вынуждало кровь быстрей бежать по жилам.

Как-то ему попался документ, написанный на незнакомом языке. Решив попросить Кебади помочь с переводом, Адэр протянул ему бумагу и вздрогнул от прикосновения ледяных пальцев. Присмотрелся к летописцу. Сквозь вытянутые петли вязаной кофты виднелся балахон, в котором старик ходил летом. Шарф из овечьей шерсти выкатался из-за множества стирок. На бледном лице углубились морщины. Плотно сжатые губы подрагивали.

— Кебади, ты замёрз?

— Я привык.

Адэр накинул ему на плечи свою куртку:

— Я прикажу соорудить здесь печку.

Кебади глянул поверх очков:

— Хотите сжечь архив?

Через час стол летописца окружали железные ящики с раскалёнными углями. Когда самодельные печки остывали, слуги меняли их, не забывая подсовывать один тёплый ящик Кебади под ноги.

— Вы меня балуете, ваше величество, — кряхтел он и, потирая нос, прятал под рукой улыбку.

Адэр за всю свою жизнь не читал столько документов, сколько прочёл за эти несколько дней. Прежде история его мало интересовала. Сейчас он проживал жизни незнакомых людей, видел, мыслил и чувствовал, как они. Отложив очередной рассказ очевидца, с горечью произнёс:

— Неудивительно, что народ ждёт законного правителя.

Кебади снял очки, взял фланелевую тряпочку:

— В пророчество Странника верят ветоны, ориенты, климы и моруны. Другим народам всё равно, кто ими правит. Лишь бы их не трогали.

— Это ещё хуже. Народ, безразличный к судьбе страны, — наибольшее зло.

— Никогда не задумывались, почему он стал безразличным?

— Не задумывался? — Адэр вонзил взгляд в Кебади. — А чем, по-твоему, я занимаюсь?

Тот дыхнул на стёкла очков:

— Как может народ любить страну, прошлое которой покрыто мраком, а великого правителя называют предателем? Чем народу гордиться?

— А тут ещё я — сын захватчика. Правитель без законного права на трон.

Кебади протёр стёкла, водрузил очки на нос:

— Вы хотя бы попытайтесь стать законным, а то уж совсем пали духом.

Адэр потрепал Парня за уши. Неизменный спутник и единственное существо, преданное до мозга костей, лежал возле стула. Голова опущена на скрещённые лапы. Глаза закрыты, тишину нарушало сопение. Но Адэр знал: зверь не спит. Если сейчас тихо встать, Парень вскочит и побежит туда, куда хозяин только надумал идти.

— Как в пустыне появилась огромная страна?

— Вы говорите о Ракшаде? — уточнил Кебади.

— Пять тысяч лет назад там был всего лишь песок.

— Быть может, всё дело в оазисе?

— В Лунной Тверди сотни оазисов, — заметил Адэр.

— Наверное, предводителю кочевников Ташрану понравился вид с дерева.

— Я был на крыше. Мне не понравилось то, что я увидел.

Кебади взял перо, обмакнул кончик в чернильницу:

— С дерева Ташран смотрел на песок, а видел страну. Знаете почему? У него была цель. Он хотел жениться на Ракшаде. А она заявила, что выйдет замуж за того, кто возведёт на песке город.

— Предположим, этот замок — оазис, — проговорил Адэр, перебирая пальцами шкуру на затылке Парня. — Вокруг пустошь. Назови хоть одну причину, по которой люди захотят строить здесь дома?

— Если раздавать земли даром — желающие найдутся.

— Они забьют в землю колышки и вернутся в город. Какой смысл что-то им дарить? Я не хочу быть благодетелем. Казне нужны деньги.

— Тут я ничего не могу посоветовать, — сказал Кебади и склонился над рукописью.

Эту ночь Адэр вновь провёл в спальне Эйры. Слуги ежедневно меняли постель, но, выполняя приказ правителя, к вещам хозяйки комнаты не прикасались. Адэр смотрел на комнатные туфли, уткнувшиеся носками в стену, или на халат, брошенный на спинку кресла, и ему казалось, что Эйра вышла всего на минуту и сейчас вернётся. К шторе пришпилена бабочка из выгоревшего бисера. Детская поделка Эйры, хотя в это верится с трудом. Скорее всего, она лазила по деревьям и смотрела сверху на умирающий сад. Мечтала ли она, что сад оживёт?

После завтрака Адэр проследовал в приёмную:

— Граф Нарум приехал?

Гюст вскочил из-за стола:

— Ещё ночью, мой правитель.

Через полчаса в кабинет явился советник по вопросам сельского хозяйства — тучный человек с одутловатым лицом. Гюст занял место за конторкой, вытащил из ящичка бумагу и ручку и приготовился протоколировать беседу. Парень развалился у камина и чихнул.

Уловив спиртовой запах, Адэр указал Наруму на стул:

— По дороге ни один трактир не пропустили?

— У меня больные почки, мой правитель. По утрам я всегда отекаю.

— Вот как! А я уж решил, что вы пристрастились к вину и азартным играм.

Нарум нервно поправил узел галстука:

— Я вплотную занялся лечением почек. Перед тем как к вам приехать, я два дня лежал в клинике Яриса Ларе под капельницей.

Выходил из запоя, догадался Адэр. Придвинув к себе чистый лист, размашистым почерком написал текст и спросил:

— Вы продумали, как ввести в оборот все земельные ресурсы?

— Для этого нужны другие ресурсы, которых у меня, к сожалению, нет. Я несколько раз обращался к Лаелу и Безбуру, но всегда получал отказ. И честно говоря, когда вы меня вызвали, я подумал, что вопрос о финансировании сельского хозяйства наконец-то решился.

— Я хочу, чтобы пустошь вокруг замка превратилась в сад.

Нарум покачал головой:

— Почти двести тысяч гектаров. Потребуются немалые деньги.

— Расшевелите свой отёчный ум и найдите ресурсы, о которых не знаете, иначе я найду тех, кто сделает это вместо вас.

— Я постараюсь оправдать ваше доверие, мой правитель, — вымолвил Нарум гробовым голосом.

— Сегодня вечером предоставьте мне план ваших действий.

Советник выпучил глаза. Адэр смял в кулаке исписанный лист и бросил в Нарума. Скомканная бумага отскочила от надутой груди к окну.

— Поднимите! — приказал Адэр.

Нарум тяжело встал, протянул руку к Гюсту. Секретарь сполз с высокого стула, поднял смятый лист и вручил советнику.

— Вы отлично понимаете, что я сказал, однако не торопитесь выполнять, — произнёс Адэр. — Если вы развернёте эту бумажку, то увидите приказ о вашем увольнении. Дата — завтрашнее число. Решайте: либо вечером вы знакомите меня с планом, либо утром я лишу вас титула и прогоню к чертям собачьим.

Поздно вечером Нарум вновь сидел в кабинете правителя.

— Первым делом я составлю подробную карту почв. В этом мне помогут климы. Они хорошо разбираются в земле.

— Хочу увидеть карту до нового года.

Нарум прокашлялся в кулак:

— По составу почвы мы определим, на какой глубине находятся грунтовые воды. У нас нет советника по вопросам водоснабжения страны. Поищу, кого озаботить бурением водозаборных скважин.

— Этим займётся Анатан Гравель.

— Имея на руках карту почв, уже можно разрабатывать план по вовлечению земель в сельскохозяйственный оборот.

Адэр побарабанил пальцами по подлокотникам кресла:

— Почему вы не сделали этого раньше?

— Я не закончил, мой правитель. Часть пустоши непригодна для земледелия, эту землю можно продать под строительство домов.

— Кому они здесь нужны?

— Когда вокруг зазеленеют поля и зацветут сады, а этот замок станет вашей постоянной резиденцией, дворяне пожелают находиться в поле зрения правителя. Все надеются, что когда-нибудь вы обзаведётесь двором.

Выпроводив советника, Адэр подпёр кулаком щёку. Надо снова побывать на крыше.

~ 10 ~

Утром Малика забиралась в паланкин и отправлялась в храм. Возле служебного входа шабиру встречал служитель веры. Пройдя за ним по лабиринтам коридора, она ступала в комнату, где её ждал верховный жрец. Усаживалась, как Хёск, на пятки и, внимательно глядя на его губы, целый день учила заклинание.

От непривычной позы затекали ноги, от запахов благовоний тошнило. Непонятный текст давался с трудом. Малика неправильно произносила гортанные и шипящие звуки и не могла запомнить длинные фразы, требующие определённой интонации.

Вечером, покидая храм, она боролась с желанием отправиться на поиски охранного двора и наконец-то увидеть Мебо, Драго и Лугу. Внутренний голос нашёптывал: «Не испытывай судьбу, думай о себе».

Во дворец Малика возвращалась на пределе душевных сил. Кенеш готовила ей ванну, приносила ужин, а Галисия даже не выходила из спальни. Знак шабиры на опухшей ладони дворянка восприняла как личное оскорбление, словно это была не татуировка, а корона, которую незаслуженно надели на плебейку.

Малика ложилась спать в гостиной. Ей казалось, что она погружалась в сон без сновидений, но на рассвете Кенеш гладила её по голове и говорила: «Это всего лишь кошмары».

К концу недели нервы сдали. С утра нещадно палило солнце, превращая паланкин в парную. В неподвижном воздухе стоял ядрёный запах пряностей, от которого перехватывало дыхание. Носильщики шли не в ногу, и Малику кидало из стороны в сторону. Шум города, сотканный из мужских голосов, сводил с ума. Служитель, который обычно встречал шабиру возле храма, заставил себя ждать.

Малика находилась на взводе, но ещё владела собой. Поведение Хёска стало последней каплей терпения: после каждой неверно произнесённой фразы он удалялся из комнаты, тем самым давая понять, что крайне недоволен шабирой.

Не сумев выговорить заковыристое слово, Малика стянула с головы чаруш, готовая расплакаться. Но вместо этого расхохоталась. Хёск налил ей воды — она выбила из его руки стакан.

— Чтоб тебя! Сумасшедшая, как дьявол на сковороде! — выплюнул жрец и принялся собирать осколки.

— Ты умеешь ругаться? — спросила Малика, давясь нервным смехом.

— Бранное слово — это грех не против Бога, а против воспитанных людей. И между нами, в тебе воспитанности столько же, сколько ума.

Конец фразы отрезвил Малику. Она переместилась с пяток на пол, вытянула ноги, вытерла лицо накидкой:

— О чём говорится в заклинании?

— Думаю, это кодовые слова, при помощи которых хазир приобретает магическую силу.

— Думаешь?

— Разве обычный человек способен построить на голом месте сорок городов? Ташран — первый хазир — построил. Без магии не обошлось.

— Стало быть, ты не знаешь, как переводится заклинание.

Хёск положил осколки на угол стола, слизнул кровь с пальца:

— В те времена письменности не было, текст нарисовали на глиняных табличках. Каждый рисунок означал фразу. Когда изобрели письменность, этот язык уже исчез из обихода. Заклинание записали в виде транскрипции, его смысл передавался от верховного жреца к преемнику.

— Пока кто-то не умер раньше срока, — предположила Малика, обмахиваясь чаруш.

— Так и произошло. Верховный жрец скоропостижно скончался. Транскрипция есть, смысла нет. Иштар торопит нас с коронацией. Будь добра, напряги память.

— Если я ошибусь, никто не заметит.

— Прояви уважение к нашей истории.

Малика встала. Походила из угла в угол, разминая ноги:

— Таблички с рисунками сохранились?

— Сохранились.

— Можно их увидеть?

Хёск указал на фолиант, лежащий на столе:

— В нём есть эти рисунки.

— Можно взять книгу во дворец?

— Этой книге не место в Приюте Теней.

Малика хотела спросить: «А шабире — место?», но посмотрела на свою ладонь, покрытую бронзовой вязью с золотистым оттенком, и сжала кулак:

— Тебе известно, что со мной приехала будущая жена Иштара?

— Впервые слышу.

— Я тебя прощаю.

На губах Хёска появилось подобие улыбки.

— За что, Эльямин?

— За ложь. Это последний раз, когда ты обманул меня безнаказанно.

Будто опасаясь, что его кто-то услышит, Хёск прошептал:

— Я забыл сказать тебе главное: твоя сила в молчании и повиновении.

— Ты не знаешь, в чём моя сила.

— Ты не блещешь сообразительностью, поэтому не понимаешь очевидных истин. Откуда столько гонора?

— И это последний раз, когда ты меня оскорбил.

Черты лица Хёска исказились.

— Не моя вина, что Всевышний обделил женщин умом.

— Мне встречались разные мужчины: добрые и злые, сильные и слабые. — Малика смерила жреца взглядом. — Глупого вижу впервые.

Он отшатнулся, будто получил хлёсткую пощёчину:

— Память у меня не такая короткая, как хотелось бы.

Дорога во дворец показалась неимоверно длинной. Царапая ногтями подлокотники кресла, Малика корила себя за несдержанность и понимала, что поступила бы так же, поверни время вспять. У неё появился ещё один враг, намного могущественнее низложенного хазира. Может, даже могущественнее Иштара. Альхара говорил, что в Ракшаде на защиту шабиры встанут миллионы воинов. Если непременными условиями для спасения её жизни являются молчание и покорность — такая защита ей не нужна.

Малика отослала Кенеш за ужином и впервые за неделю вошла в спальню. Галисия, застигнутая врасплох, начала торопливо собирать с кровати рисунки. Малика успела увидеть изображение Адэра на фоне замка: стены оплетены диким виноградом, над массивными дверями герб Тезара. Замок Грёз.

— Я попросила старуху принести мне альбом или тетрадь. Она не поняла, — пробормотала Галисия, пытаясь затолкнуть рисунки в папку. Уголки заворачивались, и стопка листов в подрагивающей руке рассыпáлась веером.

— Покажите мне письма Иштара.

— У меня их нет.

— Неужели оставили дома?

— Я сожгла их перед уходом в монастырь. — Галисия спрятала папку под подушку и села сверху.

— О чём он вам писал?

— Это тебя не касается. — В голосе послышались надменные нотки: Галисии удалось совладать с растерянностью.

— Я ваш единственный друг. Единственный и настоящий. Я не хочу, чтобы вы провели всю жизнь в закрытой комнате, рисуя картинки.

— У меня будет свой дворец.

— Кто вам сказал?

— Иштар. Он написал, что дворец жены хазира пустовал десять лет и сейчас там делают ремонт, обновляют обстановку. Я подумала: Иштар готовится к свадьбе. Но тогда ещё не знала, что женой буду я. Ремонт затеяли из-за меня.

— Кубарат находится в этом дворце, Иштар живёт в этом дворце, а вас поселят неизвестно где. Вы понимаете, какая жизнь вас ожидает?

— Я приготовилась всю жизнь провести в монастыре, среди монашек. Мне повезло. Любимый человек предложил мне нечто лучшее, чем то, что приготовил для меня собственный отец. Я люблю Иштара, и он меня любит. Иначе меня бы здесь не было. Ташран назвал страну именем любимой. Иштар из той же породы людей.

— Сомневаюсь.

— Ты его совсем не знаешь, милочка.

— Зато я знаю вас. Вы приехали к будущему супругу, а рисуете своего бывшего возлюбленного.

Галисия вытащила из-под подушки папку, порылась в ней и положила на кровать рисунок:

— Мы сидели с тобой на скамейке в саду. Помнишь? Я решила, что Иштар не придёт, а он появился словно из воздуха. Это была наша последняя встреча. Посмотри на его лицо. — Достала из папки ещё один лист. — А таким я увидела его впервые, в твоей комнате. Злой, надменный. — Положила оба рисунка рядышком. — Посмотри внимательно. Один и тот же человек, но это разные люди. Три встречи со мной изменили Иштара.

Малика не сводила глаз с папки. На спрятанных листах изображён явно не Иштар.

— Мне сложно судить. Вы художница, вам виднее.

Галисия порылась в стопке и показала портрет Адэра:

— А он остался прежним. Как будто меня никогда не было. Шесть лет… — Протянула лист. — Можешь забрать. Он твой.

Малика отшатнулась:

— Он мне не нужен.

Галисия усмехнулась и стала складывать рисунку в папку:

— Ты виделась с Иштаром?

— Два раза. Простите, но о вас мы не говорили.

— Понимаю. На первом месте Всевышний, на втором Ракшада, на третьем, скорее всего, коронация. Потом паломничество по святым местам.

— И это вы знаете, — вымолвила Малика.

— Он писал мне. Только о тебе почему-то не написал ни слова. — Галисия тихонько вздохнула и спрятала папку под перину. — Мне бы с ним увидеться.

— Вам надо выучить шайдир.

— Зачем? Иштар отлично говорит на слоте.

— В Ракшаде говорят и пишут на шайдире. Другие языки вне закона. — Малика посмотрела на покрытую вязью ладонь, сжала кулак. — Вы знаете, что ракшады берут в жёны только девственниц? Хазир не является исключением.

Галисия распахнула глаза:

— Неправда!

— Истинная правда.

— Ты мне поможешь?

— Как?

— Принеси мне лезвие или ножнички для ногтей, но лучше лезвие: не так будет заметен порез на пальце. У меня есть пилочка, но она порвёт кожу. Не хочу, чтобы Иштар заподозрил.

Малика покинула спальню с тяжёлым сердцем. Всю ночь её мучили кошмары. Она кромсала ножом тело Галисии и размазывала кровь по стенам. Галисия подбрасывала к потолку лунный камень, похожий на яйцо, и хохотала.