Трон Смуты

Глава 1.

«Ну вот и конец! Бесславный», – ни страха, ни паники, просто точка.

«Повинен в смертном убийстве», – в голове набатом звучал приговор.

– По Божьему изволению и земскому приговору, безымянный пришлец, иноземец без роду и племени, – пристав цедил сквозь зубы с плохо скрываемым торжеством. – Повинен в смертном убийстве Боговенчанного государя царя и великого Князя всея Руси Ивана Грозного!

Театральная пауза и уничижительный взгляд. Куда ж без этого?

– За измену и смертную вину, по суду Боярской думы, по приговору Освященного собора и всех чинов Московского государства, – пристав демонстративно прочистил горло. – Казнить смертию – отсечь голову!

В изнеможении закрыл глаза. Больше всего меня рассмешила фраза «иноземец без роду и племени». Ха. По сути – правда.

Шесть лет, проведенные в чужом времени, не сделали меня своим. Чужим был, таковым и останусь. Правда и конца такого не ожидал.

Взяли меня месяц назад. Как самого опасного убийцу. Подплывали мы к Москве перед самым рассветом. Серый туман перерезали золотые лучи солнца, стелющиеся по реке. Деревянные башни кремля проступали сквозь предрассветную дымку. Москворецкий причал. У самого Кремля.

Ничего не предвещало беды. С радостью ожидал, когда увижу своих.

– Причаливаем, принимай! – раздался хриплый голос капитана судна.

– Вяжи! Поднимай на берег, – откликнулись портовые с причала.

Судно ткнулось в причал. Гребцы бросили концы, лодку привязали к деревянным сваям. Купцы засуетились, собирая тюки и стаскивая на берег.

– Кто такие? Что везете? – подошел таможенник к купцам.

Внимательно изучил грамоты, махнул рукой, чтобы пропустили.

Заметил же тогда, что рядом стоял пристав. Подумал, мало ли что. Времена непростые. Осень 1581 года. Идет Ливонская война. Проверяли всех. Я поправил лекарскую сумку на плече, с которой никогда не расставался.

– Документы, пришлый!

Протянул грамоту. Ту самую, что обнаружил в лекарской сумке, стоящей на грунтовой дороге. Когда впервые оказался в шестнадцатом веке.

– Лекарь? – поднял глаза таможенник.

– Да, – кивнул я. – Иоганн, из Голландии. Прислан на службу государеву.

Таможенник внимательно прочитал грамоту, нехотя вернул.

С пристани бежали десятки ратных. Вооруженных пищалями и саблями.

«Преступника опасного ищут», – пронеслось тогда в голове.

Как в воду глядел. Только преступником оказался я.

– Стоять! – я резко обернулся на крик десятского

Ратные мгновенно сомкнули вокруг меня кольцо. Побежать? Но куда?

Сзади Москва-река, вокруг отряд вооруженных ратников.

– Взять под стражу по делу о злодейском убийстве! – голос десятского до сих пор резал слух. – Посадить в каземат по стражу!

Какого убийства? Меня не было три года. Мешок-то на голову зачем?

До последнего думал, что ошибка быстро раскроется. Разберутся. Все-таки я лично знал и государя, и главу тайного сыска, и несколько воевод.

Веревка резко давила на шею. Дышать становилось все труднее.

«Живым хоть довезут?», – мелькнула мысль.

Ошибка так и не раскрылась. Почти месяц в ожидании смертного приговора измотали до предела. Дело рассматривала Боярская дума.

– Кто такой, откуда родом? – глухо звучал в голове голос стрельца, ведущего первый допрос.

«Профессор химии и специалист по медицинской биотехнологии, – чуть не сказал тогда вслух. – Прямо из двадцать первого века пожаловал».

– Я лекарь Иоганн, прибыл из Голландии, – повторил я устало.

Странно, но за все это время я никогда не задавал себе вопроса, как вообще оказался в шестнадцатом веке? Столичный университет. Москва.

Белый свет. Помню, как ночью вылетел на федеральную трассу прямо под колеса огромной фуры. И темнота. Никаких фонарей. Поле травы. Я стоял в нелепом кафтане и берете посреди грунтовой дороги, ведущей в Старицу.

Октябрь 1575 года. Чужое время. На удивление я прижился. Нашел преданных друзей, и нажил врагов. Опасных и могущественных.

– Ну и где врачеванием своим занимался? – грубо спросил второй.

– В Старице, я уже говорил, – вздохнул я. – Как только прибыл, открыл лекарскую горницу, лечил людей, зелья и растворы готовил.

Бесконечные допросы и попытки выяснить, кто такой и откуда, раздражали. Прекрасно же знали, что меня не было в Москве.

Сырость пробирала до костей. Попытка встать была неудачной. Ноги затекли так, что я перестал чувствовать. Пошевелил пальцами, не слушаются.

– Признайся, пришлый, что зельями своими отравил государя! – удар стрельца по деревянной лавке прозвучал, словно удар молота по наковальне.

– Иван Грозный мертв? – вскрикнул я от неожиданности.

Новость просто убила. Может шок приняли за признание вины?

– Сознайся, сам же и убил! – прошипел стрелец с угрозой в голосе.

Было бы смешно, если бы не было так грустно. Столько лет я не жалел ни жизни, ни здоровья, отдавая всего себя на благо страны. Мы месяцами разрабатывали новое оружие. Русская армия одерживала победы. Вместо позорных поражений. Боль клещами сжала сердце. Что я получил взамен?

Смертный приговор за то, что я не делал и сделать не мог?

– Вы взяли меня на пристани, – проговорил я со злостью. – Когда я приплыл в Москву, государь уже неделю, как был мертв. Как я мог его убить?

Улики и логика годуновских прихвостней не волновала. Что произошло, я понял очень быстро. Великого государя всея Руси убили не внешние враги. И уж точно не я. Убили свои. Подло заняв освободившийся трон.

Пальцы впились в ладони, но я не чувствовал даже боли.

– Чего не сидел в Старице, в горнице своей, как сказываешь? – бросил стрелец. – Приплыл откуда? Откель мы знаем, где ты пропадал?

Промолчал. Зима 1578 года. Почему я ушел? Не знаю. Никому не сказал. Тогда я хотел найти ответы, которые казались важными. Изнурительный поход в поисках призрачной мечты. Годы в ледяных пустынях Сибири.

Чудом выжил, обманув саму смерть. Чтобы вернувшись получить обвинение в убийстве, которое старался предотвратить. Повезло, так повезло.

«Как будто специально дату подобрали, – мозг анализировал факты независимо от эмоций. – Девятнадцатого ноября 1581 года. Символично. Историческая дата смерти сына стала днем смерти Ивана Грозного».

– Коли признаешься, что убил государя, послабление будет, – сменил тон один из годуновских. – Дума казнь каторгой заменит.

Криво усмехнулся. Уж не настолько я тупой. Отравить государя я физически не мог. Причем и я, и допрашивающие прекрасно это знали.

Казнил я себя только за то, что не все предусмотрел. И не успел вовремя вернуться. Наверное поэтому и смирился. Ощущая холодный камень стены, ждал казни. Самый сильный обвинитель всегда внутри. Он и вынес приговор.

«Отрубят голову, – пронеслось в угасающем сознании. – Хорошо, что не сожгут, как колдуна и не посадят на кол, как предателя. Надеюсь, хоть мечом. Топором хуже, особенно если промахнутся с первого раза. Или если топор тупой, те еще пытки. Главное не дергаться, замереть и втянуть шею».

Сил не осталось ни физических, ни моральных. Может быть все к лучшему. Один удар и все наконец закончится. Раз и навсегда.

«Отсечь голову!» – слова пристава болью отдавались в висках.

«Казнь выбрали как для знати и дворян, – невольно усмехнулся. –Странно, конечно, почему приговорили к привилегированной казни? Почему бы не привязать к позорному столбу для устрашения остальных?»

«Потому что те, кто зачитал приговор, прекрасно знают, что я не убивал, – разум быстро подсказал правильный ответ. – Чужеземец. Без роду и племени. Вовремя подвернулся. Быстро казнят и скажут, что дело раскрыто».

Замерзшими руками растер пульсирующие виски. Голова страшно болела. Тело затекло от неподвижного сидения. Комфортных условий для смертников в каземате Благовещенской башни не предусматривалось.

Зачем? Днем в камеру хотя бы проникал дневной свет из небольшой бойницы, щели в толстой каменной стене. Сейчас вокруг сжималось кольцо непроглядной тьмы. Как в общем-то и внутри. Густая давящая пелена.

Мыслей почти не осталось, мозг обволакивало черным туманом.

– Ну что, пришлый, есть что сказать? – в голове звучал хриплый голос пристава, который неприятно резал слух. – Последнее слово на оправдание.

Я промолчал. Прижался затылком к сырому камню, пытаясь унять дрожь. Сказать было что. Только некому. Своих рядом не было. Только чужие.

«Хорошо, что сына удалось спасти, – я должен был опереться на что-то светлое, чтобы спокойно закрыть глаза перед смертью. – Целью ордена было убить и сына, и отца, чтобы прекратить царский род. Не получилось».

Злило не то, что утром мне отрубят голову. Хотя и это тоже. Я так и не смог предотвратить дьявольские планы могущественного ордена.

«Нельзя сказать, что я сдался без боя, – промелькнуло в голове. – Жаль только, что перед смертью не увижу своих. Не успею все рассказать».

Обостренный полной темнотой слух усиливал обычные звуки. Скрежет лап крыс по земляному полу отдавался гулким тяжелым стуком. Казалось, я слышал собственное сердцебиение, растекающееся ударами по всей спине.

Попытка вдохнуть полной грудью не удалась, в легкие ворвался спертый воздух, смешавшийся с кислым запахом сырого камня и старой соломы.

«Скоро рассвет, – просто факт, никаких эмоций. – Солнце взойдет последний раз. Вдохнуть напоследок морозный утренний воздух. Расправить гордо плечи. И на плаху. Я честно сделал все, что мог».

Разум пытался смириться с неотвратимым концом. Душила горечь.

Я чудом выжил, чтобы умереть на плахе в Москве. Иронично.

Гулкий звук за дверью. Показалось. Мозг в полной изоляции легко изобретает то, чего нет. Еще один стук. Несколько. Шаги за дверью.

Разум до последнего будет выдавать желаемое за действительное.

Я вздохнул и попытался успокоиться. Звуки становились все громче.

Не галлюцинация. И правда шаги. Твердые и быстрые, не похожие на тяжелую поступь ночной стражи. Кого еще я должен увидеть перед смертью?

Звякнула цепь и заскрежетал ключ. Дверь распахнулась.

От неожиданности заслезились глаза, когда в кромешную тьму каземата ворвался колкий свет факела. Воображение способно на создание реальных картин? Вряд ли. Я стиснул зубы и заставил себя посмотреть на вошедшего.

Не пристав. Высокая фигура в темном балахоне с капюшоном, накинутым поверх шапки. За спиной сгущались тени еще трех человек.

«Если это видение смерти, то где коса? – проскользнула мысль. – Да и госпожа «добро пожаловать в последний путь» не приходит в компании».

– Встань, пришлый, – молодой голос, решительный и спокойный.

В голосе вошедшего не слышалось той злобы и ненависти, которые волнами исходили от пристава, зачитывающего смертный приговор.

– По делу государевой кончины, – продолжал ровным голосом вошедший, обращаясь, однако не ко мне. – Прислан подьячий Лыков.

В свете факела рассмотрел чисто выбритого подьячего с холодным расчетливым взглядом. Вот и пристав. Стоит сзади в нерешительности. За ним два крепких стрельца в одинаковых тулупах, с каменными лицами.

«Уже рассвет? – невольно пронеслось в голове. – Да нет, слишком темно. Решили казнить ночью? Сильно враги спешат, как я посмотрю».

– Печать и грамота от Тайного приказа, – также ровно проговорил Лыков, протягивая бумагу застывшему от изумления приставу. – Велено безымянного иноземца изъять немедленно. Для окончательного негласного дознания. Скрепа – рукой главы тайного сыска. Рассуждения будут?

«Неужели грамота подписана Колычевым? – пронеслось в голове. – С чего бы это тайному сыску вызволять неизвестного смертника?».

Пристав дрожащими руками придержал грамоту, быстро пробежал глазами и в конце вздрогнул. Значит узнал подпись главы. Что происходит-то?

– Никак нет, все ясно, – голос пристава слегка подрагивал, и близко не было гневного напора, с которым он зачитывал мне смертный приговор. – Как изволите… Расписку только надобно… Для отчетности…

Понятно. Прошел всего месяц после смерти государя, понять кто и чем управляет, сложно. Никто не знал, кто и за что несет ответственность.

Подьячий, несмотря на молодой возраст, вел себя достаточно профессионально. Молча кивнул стоящим позади стрельцам.

– Получай, – протянул Лыков расписку приставу. – Отойди, дай дорогу.

Пристав, все еще качая головой от недоумения, отступил за дверь. Лыков сделал быстрый шаг. Ошарашен был не только пристав. Я так и сидел, прислонившись к стене, от удивления не попытавшись даже встать. Сил на рассуждения не было. Да даже если бы и были, я не понимал, что происходит.

– Вставай, пришлый, на расспрос тебя требуют, – проговорил подьячий.

Конечно, встал. Что мне еще интересно оставалось делать?

Утром должны отрубить голову, чего не встать? Небольшое развлечение перед рассветом. Допрос всяко получше плахи будет. Хотя не факт.

Откуда мне знать, что на уме у пришедших? По хорошему делу ночью в каземат не ходят. Сильно сомневаюсь, что затеяли что-то доброе. Поведут пытать и изменят вид казни на более суровый? Или просто сожгут без суда и следствия? Убийца государя, как никак. Заслужил адскую смерть.

Единственным лучом надежды было упоминание главы тайного сыска. До похода я хорошо знал Колычева, вряд ли сейчас это как-то поможет.

Я не стал сопротивляться. Да и, честно говоря, сил не было.

– Пошевеливайся, пришлый, двигай ногами! – грубо прикрикнул Лыков, толкая меня к двери. – У тайного сыска вопросы к тебе имеются.

Он резко подтолкнул меня к дверному проему. Стрельцы крепко связали впереди руки толстой веревкой. Снова накинули на голову колючий мешок из грубой рогожи. Свет факела погас, мир снова сузился до кромешной темноты, запаха пыли и сырого холщового полотна. И ноющей боли в связанных руках.

Несмотря на показную грубость, стрельцы поддерживали под руки достаточно аккуратно, помогая идти. Ну и не из таких передряг выбирался.

Я решил не терзать себя сомнениями или надеждами понапрасну. Дополнительный допрос главой тайного сыска мог быть частью хорошо продуманной игры. Перед более страшным наказанием убийцы государя Руси.

Может послали верховники ордена, от которого я и бежал? Вряд ли. Узнать меня не могли ни свои, ни чужие. После адского похода моя внешность изменилась до неузнаваемости. На это, честно говоря, и был расчет.

Я молча шел. Выбора особого не было. Рано или поздно скажут же, зачем меня выхватили из рук самой смерти и куда тащат глубокой ночью.

Хм. Вот это странно. Насколько можно было понять с мешком на голове, шли мы не по основным коридорам. Через внутренние переходы и подворотни Кремля, известные только тайному сыску. Значит Лыков не соврал.

Причем часть тайных ходов мог знать только Колычев. Через плотную ткань я наконец почувствовал морозный воздух. Значит вышли на улицу. Лыков сдернул холщовый мешок с головы, я быстро осмотрелся.

Тайный выход из каземата к Москве-реке. Слегка припорошенная снегом река, свинцовое предрассветное небо. Отпустило немного. После месяца заточения, я жадно глотал свежий воздух. Провожатые подтолкнули к закрытой повозке, возле которой стояло несколько конных стрельцов. На облучке, как и положено, сидел кучер, который даже не повернулся.

Вот уж не ожидал, что чужестранца-смертника будет сопровождать военный разъезд. Глупо было дергаться и пытаться бежать. Куда интересно?

Мы подошли к повозке, рядом с которой стоял конвойный. Судя по всему пристав от Тайного приказа, отвечал за передачу «груза», то есть меня.

Конвойный взял меня под локоть сразу же, как только отпустил Лыков. Смертника, повинного в убийстве государя, передавали словно вещь.

Я уже смирился. Хуже отрубленной головы еще что-то бывает? Сцепил покрепче зубы. Меня подтолкнули к кибитке. Я задержался. Сложно залезть внутрь с туго связанными впереди руками. И случайно услышал.

– Не все испили живой воды, но чаша не опустела! – еле слышно прошептал молодой подьячий, наклонившись к конвойному.

– Да пребудет с нами сила Креста! – тихо ответил конвойный.

Меня словно ударило молнией. Тело пронзило мелкими острыми иголками и окатило волной узнавания. В висках застучали тысячи молотков.

Кто бы мог подумать, что одна-единственная фраза, сказанная полушепотом, превратит поездку в благословенное путешествие?

Всю дорогу я не мог успокоить бьющееся от радости сердце.

Господи, да я же сам придумал этот пароль! В тот самый момент, когда однажды отчаяние почти победило надежду. Когда мы чуть не проиграли.

Не может быть! Значит пока меня не было, верный круг, состоявший всего из семи человек разрастался. Вот это потрясающие новости!

Когда пристав в каземате грубо спросил, есть ли мне что сказать, я промолчал. Потому что с учетом казни на рассвете, шансы сказать тайные слова тем, кто меня знал, равнялись нулю. Почти нулю.

«Грамота подписана Колычевым, – заметались мысли на дикой скорости. – Не могут они знать, что это я! Просто спасают невиновного?».

Ладно на месте разберемся. Те, кого я считал своими, точно не будут убивать неповинного. Сначала попытаются разобраться. Я улыбнулся и закрыл глаза. Я знал, куда на дикой скорости темноте неслись лошади.

Я возвращался в Старицу, где провел три года. Дикое желание увидеть тех, кого я считал своими, перекрывал всепоглощающий страх. Что я скажу?

Ладно. И не из таких ситуаций выпутывался. Я устало закрыл глаза, вдыхая морозный воздух. Пусть даже и в последний раз.

Глава 2.

Сердце рванулось к горлу бешеным стуком. Знакомые до боли башни Старицкого Успенского монастыря. Сколько важных встреч здесь прошло. С теми, кого я искренне считал дорогими и близкими людьми!

Монастырь изменился до неузнаваемости. Укрепленный город-лагерь.

«Конечно, – пронеслась мысль. – После попытки отравления царевича, опасность возникла серьезная. Теперь еще и убийство Ивана Грозного».

Взгляд скользнул по двойному кольцу стен вокруг монастыря. Когда только успели выстроить-то? Прошло всего три года. Внутри земляного вала выросла вторая, деревоземляная стена с частоколом и башнями. Укрепленный плацдарм. Монастырь теперь выглядел, как цитадель внутри крепости.

«Да, технологии на лицо», – улыбнулся я сам себе.

Порадовал отблеск длинных стальных стволов орудий, стоящих на земляных бастионах и надвратных башнях крепости. Сколько же месяцев мы с литейщиком тогда бились над составом стали! Радовались, как дети, когда стволы выдержали испытания взрыва мощного бездымного пороха.

«Кордитный порох есть только у наших, – промелькнуло в голове. – В Москве такого быть не может, как и в любой другой стране».

Свои. Вернее были. Теперь же я для всех обычный чужестранец.

– По государеву делу иноземца ведем к голове государевых тайных дел, – четко сказал один из стрельцов перед входом в крепость.

«Охрана на входе, усиленная причем», – окинул взглядом стоявших на входе вооруженных стрельцов.

Наверху с обеих сторон ворот стояли стрельцы у настенных пищалей. Огневое прикрытие. Через захаб, узкий изогнутый коридор от ворот, не прорваться. Стрельцы внимательно осмотрели меня и спутников, затем расступились. Показалось, что один из моих провожатых сделал знак рукой.

Боковым зрением не рассмотрел какой, может и ничего важного.

– Ведите в Приказную избу, голова тайных дел дожидается, – сказал один из охранников, слегка кивнув головой моим провожатым.

Несмотря на адскую усталость, я оглядывался по сторонам. Ядра и бездымный порох были сложены штабелями под навесами. Мельком отметил систему запруд, которых раньше не было. Теперь в случае штурма можно легко затопить низины перед крепостью. Сработает, как ловушка.

Важные встречи перед военными походами всегда проходили в палатах монастыря, сейчас же меня подвели к Приказной избе с высоким крыльцом.

«Совсем новая, – мелькнула мысль. – Царевич смог создать малое правление внутри страны. Собрал все службы и документы в одном месте».

Над зданием развивалось большое царское знамя с образом Спаса. У входа в избу стояли приставы, вооруженные топорами. Внутри ничего лишнего, по стенам были развешаны знамена воевод, хоругви полков.

«Все выполняют свои обязанности, даже и не собираются прятаться от годуновских прихвостней, – удивленно подумал я. – Защита на высшем уровне. Напасть на крепость надо совсем ума лишиться».

Все же я ошибся. Насчет «окончательного негласного дознания» подьячий не наврал. Чужестранца спасли из каземата не как невиновного. Тайный сыск и правда собирался все разузнать о смерти государя.

«Пытать, надеюсь, все же не будут?» – промелькнуло в голове, когда меня привели в палату, где уже стояло несколько людей.

Сдержался я с огромным трудом, сжав до боли ладони. Страшно хотелось кинуться всем присутствующим на шею. Да только напугаю всех.

– Заходи иноземец, присядь, – знакомый голос прозвучал холодно.

Стоящие внутри понятия не имели, кто я такой. Зато я хорошо всех знал.

«Воевода Михаил Хворостинин», – бросил я быстрый взгляд на высокого стройного мужчину, стоявшего в углу комнаты.

Я волею случая оказался в ратных походах под началом Хворостинина. Более сильного полководца я не видел. Сильный аналитический ум. Выверенная военная стратегия. Только благодаря ему и доблести молодого царевича удалось взять Ревель и Гапсаль. При взятии Вендена меня не было, но слышал о блестящей победе. Сложенные руки на груди, спокойный взгляд.

Рядом стоял воевода, князь Андрей Палецкий, который и превратил Старицкий монастырь в неприступную крепость. Когда-то близкий друг.

В другом углу, прислонившись к стене, стоял командир отборного отряда конных стрельцов, Иван Крапивин. В усталом сознании поднимались картины прошлых сражений. Всегда впереди отряда. С усмешкой в лицо смерти и саблей наперевес. Даже не знаю, как мы стали лучшими друзьями.

Сердце невольно сжалось. Таким я его никогда не видел. Лицо осунулось, под глазами темные круги. Крапивин словно неделями не спал.

«Измотан до предела», – сердце невольно сжалось.

У двери стоял дьяк Посольского приказа, дипломат Василий Шевригин, как всегда с каменным лицом. Никогда не поймешь, о чем он думает.

Пригласил меня зайти человек, которого я тоже считал близким. Глава тайного сыска, Василий Колычев. На него всегда можно было положиться.

Пальцы с силой вжались в ладони. Ох не думал, что будет так тяжело. Когда-то каждый из стоящих в комнате мог с легкостью пожать мне руку и даже обнять. Мы столько всего вместе пережили! Побед больше, чем поражений.Всегда стояли плечом к плечу, друг за друга горой. Теперь никто не знал, что перед ними тот самый лекарь. Я же не знал, как рассказать.

Слегка склонил голову вместо приветствия, подошел и сел на лавку. На лавке напротив сидел Колычев, не сводя с меня пристальных серых глаз.

– Допрашиваешься ты, иноземец, об измене великой, – ровным голосом проговорил Колычев. – Ведаешь ли что о скорбном и небывалом убиении благочестивого великого государя Ивана Васильевича? Слышал ли что о крамоле, дабы землю русскую в конечное разорение ввергнуть?

Про крамолу, которая хотела уничтожить Русь, я и слышал, и ведал. Невольно царапнуло мозг о «скорбном и небывалом убиении».

– Как убили-то государя? – не заметил, как вырвалось.

Удивил даже главу тайного сыска. Колычев внимательно посмотрел прямо в глаза, невольно повернулся в сторону Хворостинина и Палецкого. Едва заметно те кивнули, глава сыскных дел снова повернулся ко мне.

– Отравою тайной уморили, – медленно промолвил Колычев. – Зельем неведомым извели, о котором лекаря искусные в сомнении пребывают.

Да что ж такое? Мало было чувства вины, что не успел вовремя, так еще и отравление неизвестным зельем. Пощечина химику, честное слово.

Всю дорогу, пока я трясся в закрытой кибитке на пути из Москвы в Старицу, было время подумать. Попытаться выстроить линию поведения.

Про сибирский поход я рассказать не мог, даже близким. Имелись правда важные последствия, которые и переворачивали все с ног на голову.

С одной стороны, повезло стать невидимым для верховников ордена. С другой стороны, теперь те, кому я мог легко доверить жизнь, меня не узнают.

Кровь ускоряла свой бег, сердце продолжало наращивать удары. Нечестно. Если бы я выглядел, как раньше, все кинулись бы меня с радостью обнимать и справляться о здоровье после долгого отсутствия. И Колычев не вел бы допрос ледяным голосом, но рассказал бы подробно все детали.

– Почто, чужестранец, ведать о том желаешь? – спросил Колычев, буквально вцепившись в меня пронзительным взглядом.

Злости в голосе я не почувствовал, но глава тайного сыска явно напрягся.

– Потому что я лекарь из Голландии, присланный на службу государеву, – на автомате повторил я сказанное почти шесть лет назад.

– Был у нас один лекарь, искусный особо, – раздался хриплый голос Крапивина. – Токмо он пропал, как сквозь землю провалился.

Виски пронзило насквозь пульсирующей болью, я с трудом сдержался, чтобы не посмотреть в сторону Крапивина. Зачем я вообще сказал про лекаря?

Я опустил глаза, пытаясь привести в порядок сумбур в голове.

Побочным эффектом пребывания в ледяных пещерах, стало полное изменение внешности. Никакой мистики. И я мог объяснить перемены. Толку-то? Находившиеся в комнате видели абсолютно незнакомого человека.

Когда шесть лет назад я оказался здесь с грамотой лекаря Иоганна из Голландии, внешность и возраст почти совпали с моими. Сорок лет. Темно-русые волосы до плеч, серые глаза. Высокий рост, два аршина и десять вершков или метр восемьдесят пять. Выбивался из среднего формата. К счастью, все, с кем дружил и работал, оказались довольно высокими.

Теперь я гораздо больше походил на голландца. Хотя не совсем. Почти белые с жемчужным блеском волосы до плеч. Кристально-прозрачные глаза. Белая кожа. Да, я получил способности, о которых и не мечтал, заплатив дорогую цену. И рассказать об этом никому не мог. Даже бывшим друзьям.

Боль сдавила левую сторону груди. Что же мне теперь делать?

– Не больно-то молодой для лекаря? – процедил из угла Палецкий.

Ну вот приехали. Наблюдательные все, как я посмотрю. Возраст был второй проблемой. После возвращения, в поместье братьев промышленников Строгановых на Урале я впервые увидел собственное отражение.

В большом венецианском зеркале, что висело в большой горнице.

Изменились не только глаза и волосы. Разгладились морщины, я выглядел лет на тридцать, даже чуть моложе. Лицо стало совершенно другим.

Вначале я просто радовался, что могу вернуться и больше не прятаться. Выписавшие смертный приговор адепты темного ордена не смогут меня опознать. Вот только своим я как теперь докажу, что я – тот самый лекарь, который подарил передовые технологии и организовал круг Креста?

– За какой надобностью ты под стенами Кремля-града Московского блуждал? – Колычев хорошо держал допрос, не срываясь на эмоции.

Ох, как сложно-то говорить со своими, как с чужими. Я так привык, что мы были по одну сторону. Всегда говорил свободно, не контролируя каждое слово. Откуда же я мог знать, когда уходил, что все закончится вот так?

– Я приплыл вместе с астраханскими купцами, – начал я рассказ, строго следя за собственными эмоциями. – Первый раз Москву увидел с реки.

Промолчал, что по прибытии в столицу поразила необычная тишина. К моему прибытию в Москву прошла всего неделя со смерти Ивана Грозного. Потом почти месяц провел в каземате, ожидая смерти.

– На стенах Кремля было много ратников, вооруженных пищалями, – проговорил медленно. – Целый отряд, полностью готовый к обороне.

Я прекрасно знал, что говорить. Боковым зрением заметил, как Хворостинин, Палецкий и Крапивин сделали непроизвольно шаг вперед.

Усмехнулся про себя. Любые разведывательные данные на вес золота.

– На пристани у Московского причала стоял таможенник, – продолжал я спокойно. – Проверяли купцов, товар, грамоты. Спросили кто я, откуда и куда еду? Я ответил, показал лекарскую грамоту. Все проверили.

Глубоко выдохнул. Как же тяжело сортировать информацию.

– Москва сильно изменилась, по сравнению с тем, как я запомнил шесть лет назад, – сказал в общем-то правду, постаравшись скрыть основное.

– Что сейчас диковинное увидел, лекарь? – Колычев умело вел допрос.

– В этот раз на улицах практически не было людей, – сказал я совершенно искренне. – Столица напоминала кладбище. Редкие прохожие смотрели строго в землю, никто не останавливался, не разговаривал.

Когда я сошел с пристани, шок и правда был сильнейший. В какой-то момент показалось, что Москва на строгом режиме. Хотя и на траур было не особо похоже. В воздухе буквально витал леденящий страх и тревога.

На похоронах государя Руси я не присутствовал в силу того, что находился в палате, приговоренный к смертной казни. Как-то не пришло никому в голову пригласить убийцу на траурную церемонию.

– Кремль напоминал гробницу, – сказал я медленно. – Когда подошел к Спасским воротам, увидел множество охраны, не только на стенах. Два ряда пеших стрельцов стояли с зажженными фитилями у пищалей, почти столько же стояло у Архангельского собора. Ворота в кремль никому не открывали, пройти можно было только через узкую цель под прицелом десятков пищалей.

Заметил злорадную ухмылку на лицах Хворостинина и Палецкого.

Под смертным приговором не сильно думалось. Осознание приходило только сейчас. Я понимал, что нахожусь в зоне «малого правления» страны, которое теперь было в оппозиции «большому» во главе с Годуновым.

«Темный орден торжествует, – со злостью подумал я. – Сына удалось спасти, но отца все же убили. Что за неведомое адское зелье-то применили?».

Тот факт, что Борис Годунов пытался всеми силами угодить ордену, я знал наверняка. Зря что ли три года играл в опасную двойную игру, выдавая себя за члена ордена? Зато мог спокойно доносить сведения своим.

«Иван Иванович, по сути, законный наследник, – пронеслось в голове. – Хвала вселенной, жив, но вынужден скрываться от Годунова и прихвостней».

Рассуждения прервали. Неожиданным совершенно заявлением.

– Грамота лекарская, тобою явленная, подложная, – сказал вкрадчиво Колычев, наклонившись ко мне. – Скажи, откуда бумага сия у тебя?

Меня словно током ударило. Я уставился на Колычева, не в состоянии отвести взгляд. Святые угодники! Так вот в чем дело! Идиот, что тут сказать.

Как можно было попасться на собственной грамоте! Знал же, что выгляжу по-другому! Столько грамот подделывал, мог же и себе выписать любую бумагу. Зачем в Москве старую-то показал? Ученый называется.

С одной стороны, было приятно. Я понял почему меня выдернули с каземата. Находящиеся в комнате знали, что чужеземец невиновен в убийстве государя. И догадывались, кто убил. Однако дело было не только в этом.

Судя по паролю, люди верные «малому правлению», были везде. Тайному сыску быстро донесли, что какой-то молодой иностранец разгуливает с грамотой лекаря Иоганна, которого Колычев прекрасно знал. Лично. Глава сыскных дел и грамоту мою видел неоднократно. Быстро выявили подлог и привезли ложного лекаря, то есть меня. Неплохо тайный сыск наладили.

С другой стороны, как мне теперь выкручиваться-то?

– Отвечай, чужеземец, грамота сия как к тебе попала? – не ожидал что вступит Крапивин, который подошел к лавке и смотрел сверху вниз.

Ситуация опасная, почти такая же как с обвинением в убийстве.

Нет, ну надо же было столько пройти и попасться на такой мелочи!

В грамоте на обратной стороне было написано: «власы русы, очи серы», собственно, русые волосы, серые глаза. Сейчас же на лавке сидел слишком молодой лекарь, с белыми почти волосами и ледяным прозрачным взглядом.

Ни разу не похоже. Дурак, других слов не было. Грамота из пропуска превратилась в улику. Паспортов не было в шестнадцатом веке, поиск преступников работал по приметам. Несоответствие было страшнее, чем отсутствие документов. Теперь нужно доказать, что я не шпион. Что еще хуже, нужно убедить всех, что я не колдун, умеющий менять внешность.

«Второе не так уж далеко от правды, – пронеслась мысль. – Я и есть колдун, изменивший внешний облик. Правда, не могу рассказать, как».

– Грамота моя, выдана для службы государевой на Руси, – вздохнул я.

Вести дальше игру сил не было. Сознание медленно гасло. Разум сдавался от отчаяния, боли и усталости. Не хватало еще быть убитым своими, с кем прошел нечеловеческие испытания и образовал секретный круг.

– Я лекарь Иоганн, прислан из Голландии, – повторил я привычное.

– Ты не истинный лекарь! – в голосе Крапивина послышалась угроза.

Я вжался в лавку, лихорадочно соображая, что же мне теперь делать? Боль усилилась. Вместе с возмущением в голосе боярина прозвучала настоящая боль. Которая легко передалась мне. Я не знал, сколько продержусь. Скрываться от близких людей оказалось тяжелее, чем я думал.

– Нельзя быть истинным или ложным лекарем, – непроизвольно вырвалось. – Можно быть умным или глупым. Я, как видно, из второй партии.

Раньше на подобную фразу я услышал бы бархатистый веселый смех Крапивина, всегда источающего тонны жизненной энергии. Шутить он умел намного лучше меня. Сейчас же боярин дернулся как раненый сокол.

– Сознайся, что убил лекаря и взял его грамоту! – выкрикнул Крапивин, который сделал еще шаг ко мне, пронзая гневным взглядом.

Он никогда не отличался такими качествами, как сдержанность. Одного удара хватило бы, чтобы я месяцами потом лечился. Сильное и натренированное конной ездой тело против тщедушного, худого лекаря.

Ну вот приехали! Сейчас обвинят в убийстве меня самого.

– Да я и есть тот самый лекарь! – прокричал я в ответ, вскочив резко с лавки, сорвавшись от бессилья, отчаяния и захлестнувшей злости.

Можно ли в крик вложить последние оставшиеся силы? Конечный прорыв. В глазах резко потемнело. Я судорожно вдохнул, думая только о том, чтобы не упасть в обморок. Некрасиво будет при всем честном народе.

Все. Теперь можно выдохнуть. Пусть лучше рубят голову. Дурацкая игра получается, вообще без правил. Не смогу я постоянно притворяться.

Удивился странной тишине. Оглянулся по сторонам. Пока шла наша перепалка с Крапивиным, все подошли ближе. Смотрели на меня и молчали.

Говорят, именно голос и жесты подделать невозможно. Наверное, что-то в крике и действиях показалось знакомым. Тишина стала звенящей.

Мутным взглядом я обвел комнату. Хворостинин напрягся, наклонившись вперед и сжав скулы. Палецкий пристально смотрел, не отводя взгляд. Колычев в задумчивости прищурился. Крапивин осматривал меня сверху донизу цепким взглядом. Я же думал только о том, как не упасть.

– Какие доказательства предъявишь? – первым также отреагировал Крапивин, уставившись на меня горящими глазами с неприкрытой угрозой.

Глава 3.

Вот и начался разговор. Хотя бы сразу не ведут голову рубить. Я физически ощущал, как ледяной ком в середине груди начинал медленно таять. Все остальные молчали, включая главу тайного сыска Колычева.

– Тебе доказательства нужны? – усмехнулся я, переведя дыхание и пристально посмотрев в глаза боярина. – Не переживай, есть у меня.

Крапивин слегка отклонился назад, продолжая осматривать меня с ног до головы, словно редкое насекомое огромного размера. В глазах боярина плескалось сомнение. Меня же снова пронзила боль. На вязкой почве отчаянной надежды мелькало: «а вдруг?». Сердце сжалось от дикой тоски.

Я медленно вытащил из-под рубахи за плотный шнур большой серебряный крест, который никогда не снимал. Необычный. Размером один вершок, чуть меньше ладони, полностью квадратный. Все четыре стороны широкие и равные по размеру. Вся поверхность креста была испещрена выпуклыми серебристыми линиями, похожими на витиеватые узоры. На самом деле секретные алхимические символы. Такое не подделать.

– Эка невидаль, лекаря спровадил, крест нательный и прикарманил, – проговорил хрипло Крапивин, не сводя глаз с уникального украшения.

Хорошая попытка. Три года назад не я, профессиональный химик, но именно Крапивин увидел символы на конце каждой стороны. Алхимические знаки четырех очень редких элементов. Что и позволило мне позже создать бесценный раствор. Точнее сказать, всего было пять элементов.

В центре креста была необычная капсула, похожая на запаянное стекло. Внутри переливалась густая темно-рубиновая жидкость. Кровь.

– Я никого не убивал, Крапивин, – устало сказал я, эмоций оставалось все меньше. – Крест мне подарил блаженный отрок, Елисей, сын купца Петра.

Что-то промелькнуло в синих глазах. Как сильно он хотел поверить!

– Помнится мне, однажды я держал этот самый крест прижатым к твоему простреленному насквозь животу, – решился я на последний шаг, подойдя вплотную к Крапивину и пристально посмотрев в глаза. – В Ревельской крепости у лазарета. Шансов выжить у тебя не было. Только ты встал на следующий день. Живой и здоровый. Про бабку свою рассказал, что была сильно худой, с белыми волосами и прозрачными глазами. Помнишь?

Тело Крапивина натянулось, как струна. В темно-синих глазах заметался огонь, волны боли стали физически ощутимыми. Но я не отвел взгляд.

Сейчас или никогда. Что-то мелькнуло. В самой глубине синих глаз. Слабая искра. Он продолжал смотреть. У меня же и выбора другого не было.

Блеск в глазах Крапивина достиг апогея. Конечно, настоящий лекарь мог рассказать все это перед смертью, если бы я и правда убил. К моему счастью боярин всегда верил своему сердцу больше, чем разуму. Это меня и спасло.

Как много могут сказать скупые мужские объятия! Крапивин сделал шаг и крепко обнял. Целое море отчаяния и боли исчезли в одно мгновение.

– Лекарь! – прошептал Крапивин, не сводя с меня глаз.

– Кости только не переломай, – отшутился я, с трудом сдерживая слезы.

Вот, наконец, и тот самый заливистый хохот. По которому я так скучал.

– Все твои лекарские штучки? – прищурившись насмешливо спросил Крапивин, пристально оглядывая незнакомое, по сути, лицо.

– О да, Крапивин, те самые лекарские штучки, – невольно улыбнулся я.

Все это время остальные молчали. Я знал про всех, стоящих в комнате. То, чего даже перед смертью ни один человек не рассказал бы. Не успел бы.

Справа почти вплотную подошел Палецкий. Уж с ним я был знаком практически с первого дня. Не раз он спасал меня от смерти. Как и я его.

– Однажды я видел, как горел труп бесовского лекаря, Бомелия, – начал я тихо, повернувшись и посмотрев прямо Палецкому в глаза. – Хотя он и заслужил собачью смерть. Пытался отравить государя Руси ртутью. Почти получилось. И про планы ордена черных алхимиков с гордостью рассказывал, как они жаждут уничтожить царский род и разрушить Русь до основания.

Палецкий сделал короткий шаг и порывисто обнял. Теплая волна медленно растапливала ледяной ком льда. Все переживания последних дней постепенно таяли в коротких, но искренних объятиях друзей.

Я никому так и не сказал, даже своим, что именно Палецкий пристрелил адского колдуна Бомелия. Носившего на руке печать «черного солнца». Той темной зимней ночью мы вместе стояли, пока огонь полностью не уничтожил мерзкий труп. Сохранив общую тайну. Про убийство без суда и следствия.

Я медленно переводил взгляд на Колычева, на Хворостинина, на Шевригина. Перед глазами замелькали самые ужасные картины, которые я пережил в этом времени. Холодный ужас поднялся вверх по позвоночнику.

Торжественный прием. Награждение ратников в Грановитой палате после победы. Падающий царевич, который отпил из отравленного кубка.

– Помню, как мы бежали в Крестовую палату, – я намеренно чеканил каждое слово. – Когда мы захлопнули дверь, царевич уже не дышал.

Гробовая тишина сопровождала мой необычный рассказ. Как будто это было вчера. Мерцающий свет от восковых свечей, тяжелое дыхание Палецкого и Крапивина, которые бегом несли уже неподвижного царевича.

«Царевич не дышит!» – пронесся в голове отчаянный крик.

Такое я не забуду никогда. Пространство палаты сжалось до одной точки. Я принимал самое сложное решение в своей жизни. Сейчас могу снова подтвердить, что другого выбора не было. Сделал я то, что должен был.

– Тогда я и достал сосуд, – продолжал я намного тише. – Мы влили каплю зелья в горло молодому государю, и он быстро оправился от смертельного яда. Каждый из нас сделал небольшой глоток. Вы поверили мне тогда. В отчаянии мы поклялись стоять до самого конца, защищать свою страну до последнего вздоха от врагов извне и от предателей внутри.

Реакции я и не ждал. Болью отдавалось каждое слово.

В той палате мы и встали в круг. Измотанные походами и постоянной борьбой с мощнейшим орденом «черное солнце». Сил оставалось все меньше.

Мы не знали, кто из своих в следующий раз воткнет нож в спину. Адепты были повсюду, в том числе среди руководителей государства и русской армии. Я физически и морально был истощен двойной игрой. Пытаясь разведать планы темного ордена, я расплачивался собственным рассудком.

– Не все испили живой воды, но чаша не опустела! – четким голосом проговорил воевода Хворостинин, не сводя с меня глаз.

Я слегка улыбнулся. Воспоминания одновременно наполняли и болью, и радостью. В Крестовой палате, предотвратив страшное убийство, я и принял решение. Мне удалось сделать редчайший эликсир, за которым гонялись все силы мира. Смешно, что черные алхимики окружали все это страшной тайной. Не было никакой мистики, чистая наука. Сложнейшая процедура. И только мне удалось раздобыть пятый элемент – кровь редкого северного народа.

– Мы тоже создадим свой круг, – повторил я в точности, что сказал тогда. – Если враги создали сильный орден, чтобы уничтожить Русь, мы создадим нерушимый круг Креста. И посвятим все силы, чтобы противостоять на равных. Мы будем бороться за свою страну до последнего вздоха!

– Да пребудет с нами сила Креста! – сказал я громко и четко.

– Да пребудет с нами сила Креста! – среди хора знакомых голосов услышал глубокий мелодичный баритон.

Резко обернулся. В палату, пока я рассказывал свои истории, зашел наследный государь, молодой Иван Иванович. Царевич знал, что три года назад «тот самый лекарь» спас ему жизнь, и вместе со всеми дал вечную клятву защищать свою страну. Убедить бы еще царевича, что это я и есть.

– Ты, лекарь, жизнь мне спас, и Отечеству многими делами послужил, – голос молодого государя разлился по палате мелодичным звоном. – Достоин великой чести. Весьма рад, что воротился живой и невредимый.

Вот не ожидал. Иван Иванович быстро подошел, пристально посмотрел и протянул руку, которую я в полном недоумении пожал. Огромная честь по законам того времени. Я ошеломленно поклонился, не зная, что сказать.

Я имел честь наблюдать Ивана Ивановича в военных походах. Великая доблесть и непоколебимая храбрость. Царевич отступил шаг назад и продолжал наблюдать. Стальной взгляд ясных глаз молодого государя пронзал насквозь. Не хотел бы я оказаться царевичу врагом. Люди с такой внутренней силой все отдадут за друзей. Врагов же сравняют с землей и не задумаются.

Подошел Хворостинин, и также как Палецкий порывисто обнял.

– Слава Богу милостивому и вправду жив, – проговорил воевода.

Колычев встал с лавки, когда еще произносил секретный пароль. Сейчас подошел и пожал руку, продолжая при этом внимательно изучать. Хотел спросить, что не так, но тут подошел Шевригин и протянул руку.

– Мы все от того сосуда испили дивного зелья, но не переменились, как ты, лекарь, – Крапивин редко обращал внимание на нормы и правила.

– Изменения внешности и не должно быть, – спокойно ответил я. – Мои перемены не имеют отношения к зелью, которое все выпили.

– Какие тогда перемены зелье дает? – немного разочаровано спросил Крапивин, продолжая пристально меня осматривать с головы до ног.

Вопрос задел за живое. Тогда у меня не было времени объяснить, после исцеления царевича, все поверили мне на слово и сделали глоток.

– Ну, во-первых, мы не можем заболеть никакой заразой, – сказал я уверенно то, что знал наверняка. – Есть и другие последствия.

– Какие, лекарь? – серьезно спросил Палецкий.

Что же мне везет так на сложные ситуации? Только что выпутался от смерти, вроде бы доказал своим, что я – это я. Надо же грамотно ответить. Чтобы не поволокли сразу сжигать на костре, как злостного колдуна.

– Я долго изучал бумаги царского лекаря, Бомелия, – начал я издалека. – Много беседовал с монахом Старицкого монастыря, блаженным Корнелием.

– Брось, лекарь, круги точить, – импульсивный Крапивин быстро высказал мнение остальных. – Полно отнекиваться. Что зелье то дает?

– Точно не знаю, – покачал я головой. – Я нашел все части рецепта и самый редкий элемент. Зелье защищает тело, лечит от всех болезней.

– Ох ты Господи, да я триста лет проживу! – воскликнул удивленный Крапивин. – Диво дивное! Будто сказочный завороженный!

Улыбнулся даже сдержанный Шевригин. Я покачал головой, скрывая улыбку. Крапивин в общем-то был самим собой. Веселым и жизнерадостным.

– Про триста лет ничего не могу сказать, – покачал я головой.– И никакое зелье не поможет, если тебя саблей проткнут или пулей прошьют. Раствор помогает лечить ранения, как тогда в Ревеле, но не спасет, если тебя на части изрежут. Или голову отрубят. Нужно быть осторожным!

При упоминании отрубленной головы сам вздрогнул. Буквально сутки назад я был уверен, что не выберусь, и меня казнят, как цареубийцу.

– Зелье сие от всякого недуга спасает? – переспросил Шевригин.

– Думаю, что да, – перестал я выкручиваться.

Раствор вовсе не был мистическим. Но объяснить точнее я не мог. Если мозга профессора медицины с трудом хватало, что уж говорить про остальных.

– К сожалению приготовить зелье второй раз не получится, – посмотрел я на Шевригина. – Понимаю, что раствор можно выгодно использовать. Но нужных частей больше нет. Я не смогу сделать напиток еще раз.

– И пожалуйста, все это должно держаться в строжайшей тайне! – я слегка повысил голос. – Члены ордена «черного солнца» при одном упоминании о том, что у меня возможно получилось, будут гоняться за нами вечно. Сейчас и так проблем достаточно, чтобы еще и от этих крыс бегать.

Обвел глазами стоящих вокруг. Хворостинин высказался за всех.

– Перед Богом и государем поклялись тайну хранить, – серьезно проговорил воевода. – Никто никогда не проведает, меж нами останется.

Я удовлетворенно кивнул. Устал я смертельно, но было много вопросов. Главное чего я не понимал, так это почему после смерти Ивана Грозного наследный государь прячется в Старицком монастыре? Пусть и укрепленном.

Сильно хотелось узнать, что вообще происходит. Помешал Крапивин.

– Лекарь, да ты нынче красавец писаный! – все это время боярин не сводил с меня глаз, теперь же еще и обошел вокруг, окидывая взглядом, как породистую лошадь. – Словно с иконы сошел. Девки следом ходить будут!

Я не выдержал и громко расхохотался. Боярин в своем репертуаре. Рассмеялись все, даже царевич. Наверное, всем нужна была такая передышка, когда можно было просто подурачиться, и не думать об опасности.

– Крапивин! – попытался изобразить возмущение.

– Чего? – удивленно вскинул брови Крапивин. – Смотри, какой молодой! Как с картины сошел. Очи девичьи, что светоч, слепить будешь!

– Завидуешь? – боярину я всегда отвечал так же, с иронией.

– Ха! – хмыкнул Крапивин. – Я и сам молодец хоть куда! Не хуже твоего.

Кстати, это было правдой. Кроме лихой удали и сильного ума, Крапивин отличался потрясающей красотой. Темно-синие сверкающие глаза, блестящие черные волосы, идеальная фигура от постоянных конных тренировок. Да, выигрывал явно боярин. Я же напоминал бледную тень настоящего светила.

– Не волнуйся, твоих барышень не буду переманивать, – вздохнул я. – Куда мне с истинным красавцем тягаться? Переживу как-нибудь.

Веселье казалось коротким, как вспышка пламени. Но даже и этого оказалось достаточно, чтобы хоть немного согреться. Таковы были законы круга. В центре разверзшегося ада, убийства государя Руси и захвата власти, мы создавали маленький островок, где можно было хоть немного передохнуть. Невысказанный вопрос – что же мы будем делать дальше, висел в воздухе.

– До того переменился, что ни роду, ни племени не сыскать, – прервал веселье серьезный голос Колычева, который тоже меня рассматривал. – Преобразился так, что свои не признали. Чужие и подавно не распознают.

Шевригин кивнул. Сказано было явно не с целью похвалить. Липкий холодок пополз по спине и вонзился в левую лопатку. О нет! Ни за что. Только не все сначала. Выглядел может я и молодо, только в душе нес столько боли, тревоги и отчаяния, что хватило бы на древнего измученного старика.

Видно, неподдельный ужас отразился на моем лице, потому что Колычев промолчал. Однако я знал, что это временная отсрочка. И понимал, что предложат. Такое уникальное стечение обстоятельств грех было не использовать. На пользу страны. Самое странное, я знал, что соглашусь.

Несмотря на постоянный страх и ожидание провала.

Сейчас не хотел думать еще и об этом. На удивление руководители государства в сложнейшей ситуации обладали природным тактом.

– Лекарь с плахи смертной снятый, от казни уцелел да в пути-дороге изможден вконец, – проговорил обеспокоенно Палецкий. – Вон из сил совсем выбился, на ногах едва стоит. Надобно отдохнуть, после вести разговоры.

«Спасибо!» – внутренне возликовал я. Силы и правда были на исходе.

Все закивали, соглашаясь с Палецким. В глазах и правда уже двоилось. Столько эмоций за короткий срок. Я даже не помнил, когда последний раз ел.

– Где обитать станешь, лекарь? – посмотрел на меня Крапивин. – Живи в моих хоромах, ежели хочешь. Пока устроишься.

– В монастыре можешь оставаться, целее будешь, – вступил Палецкий.

– Спасибо огромное, – искренне сказал я, прикусив губу.

Такая забота о моем пребывании тронула до глубины души.

– Не знаю, как я докажу, что я и есть тот самый лекарь, – вздохнул я удрученно. – Но я хотел бы вернуться в дом купцов Ткачевых.

– Почто доказывать? – цепкий взгляд Колычева заставил напрячься. – Скажешь одним, узнают другие. Прежний лекарь прахом пропал, правление годуновское да и верховники ордена искать перестали. И мысль не придет, что ты жив. Оставь все, как есть. Сгинул и сгинул, не поднимай пыль.

В словах главы тайного сыска был глубокий смысл. Я не мог не заметить, что на словах «правление годуновское» Колычева аж передернуло.

– Грамоту новую тебе легко выправим, – поддержал Шевригин. – Приметы, как есть запишем, будет пропуск по Старице, да и по Руси.

Что я мог возразить? Шанс скрыть прошлое глупо было не использовать.

– Надобно тебе имя немецкое замысловатое придумать, – Крапивин всегда превращал все в шутку. – Негоже, что нас обоих Иванами звать.

Я вымученно улыбнулся, не собираясь рассказывать разницу между голландцами и немцами. Какая мне разница? Чужестранец и ладно.

– Леонгард может какой, или Вульф, – продолжал веселиться Крапивин.

– Не буду я Леонгардом, – фыркнул я. – И уж тем более Вульфом.

– Адриан, нареченный морем, – коротко сказал Палецкий.

– Ламберт, светлая земля, блистающая, – подключился даже Шевригин.

Какие все образованные, как я посмотрю. Так и слышал, как Крапивин заходится от смеха, называя меня Ламбертом или Вульфом.

– Пусть будет Адриан, – вздохнул я. – Море, так море.

– Грамоту составлю, – кивнул Шевригин. – Государь подпись поставит. Храни тайну, не вороши прах, не то пламя на себя навлечешь.

Так в третий раз я начал жизнь заново. В качестве молодого чужеземного лекаря Адриана, присланного из Голландии на службу государеву.

Общение с близкими людьми, пусть и недолгое, смыло почти всю горечь, боль и отчаяние долгих трех лет. И особенно последних недель.

Свобода. Наконец-то. Как приятно было выйти на улицу без мешка на голове и не со связанными тугими веревками руками. Во дворе Старицкого монастыря я остановился, наблюдая, как золотые лучи зимнего солнца освещают свинцовые купола. Святая обитель давала уникальное ощущение. Словно нас охраняют высшие силы. Тревога все же не утихала.

Какие у нас теперь планы? Что вообще мы будем делать?

– Лекарь, уймись уже, – усмехаясь сказал Крапивин, наблюдая за мной. – Ты на покойника похож, словно с того света пришел. Подкрепись, поспи. Как в чувство войдешь и разум в голову воротится, тогда и о делах потолкуем.

– Только что сказал, что я красавец писаный, – изобразил я возмущение.

Крапивин рассмеялся. Наверное, я специально подначивал друга. Бархатистый смех боярина я мог слушать вечно. Как же мне этого не хватало!

– Пойдем, подвезу до двора, – сказал Крапивин. – Не пешим же идти.

Идти полтора километра и правда не хотелось. Норму пешеходных прогулок я полностью выполнил, проходя в день десятки километров в поисках несбыточной мечты. Находился уже за свою жизнь, хватит.

Подошел Палецкий и мы втроем пошли к выходу. Я все время оглядывался по сторонам. Крепость была готова к длительной осаде.

– Смотрю, вы основательно подготовились, – сказал я с восхищением.

Половины построек не было, когда я был внутри монастыря три года назад. Взгляд упал на несколько глубоких ям-погребов, над которыми высились небольшие холмики в рост человека. Насыпи были обложены дерном и досками для утепления. Сверху торчали массивные срубы входных тамбуров с двойными дверями и вентиляционные трубы-отдушины.

«Искусственные ледники для продуктов», – мелькнуло в голове.

– Амбары новые поставили, – с гордостью сказал Палецкий, также оглядывая двор. – Все полны, запасу наложили на годы вперед.

Рядом с ледниками стояло несколько больших амбаров, двери были обиты железными полосами, с массивными засовами от огненных стрел. Крыши были покрыты тонкими досками для теплоизоляции и защиты.

Посмотрел на несколько глубоких колодцев с мощными срубами и журавлями. Явно вырубленные недавно. Понятно, вода основной ресурс при осаде. Запасы дров и угля были сложены в огромные поленницы под навесами.

«Запасают все на месяцы вперед», – промелькнуло в голове.

Беглого взгляда хватило, чтобы понять, что Палецкий готовился к затяжной осаде. Да почему наследник должен прятаться? Да как так? Почему государь должен прятаться? Царевич – истинный наследник престола!

– Пошли, лекарь, повозка ждет, довезу до двора купцов, – насмешливо, как всегда, сказал Крапивин. – Переведи дух, успокойся.

К тому, что в этом времени все буквально умели читать мысли, я давно привык. Хотя, скорее всего, я не умел скрывать эмоции.

– Все дела успеем после переговорить, – поддержал Палецкий, когда мы дошли до ворот. – На свежую голову все и рассудим. Отдохни, лекарь.

Я вздохнул. Конечно, оба правы. За воротами ждала открытая повозка. Наконец-таки. Свободен. Не в кибитке и не со связанными руками, как убийца.

Глава 4.

Мы с Крапивиным сели в открытую повозку. Очень хорошо. Закрытые помещения сейчас плохо на меня действовали. Вернули лекарскую сумку, которую Лыков предусмотрительно изъял у приставов каземата.

Дорогу я прекрасно знал, сколько раз проезжал туда и обратно.

Возница сидел впереди, мы сели спиной к кучеру и лицом к дороге. Наконец я выдохнул. Долго смотрел на удаляющие покрытые свинцом купола Старицкого монастыря, которые в отражении зимнего солнца отливали серебристо-серым цветом. Вдыхал полной грудью прохладный воздух. Уникальная атмосфера прекрасного места, куда меня определила вселенная, вызывала невероятное блаженство. Одновременно со страшной тревогой.

Крапивин сидел рядом, изредка поглядывая. Я усмехнулся. Принять другую внешность человека, с которым близко дружил три года, не так просто. Радость узнавания – прекрасная вещь. Только каждый раз бросать взгляд на незнакомое лицо, и убеждать себя, что рядом сидит друг, довольно тяжело.

Как же я устал! Дорога успокаивала, я закрыл глаза и думал о встрече с купцами Ткачевыми. Спасла дикая интуиция боярина. Он резко повернулся, когда телега выехала на узкую часть дороги. Чутье воина.

– Дерева нет, – процедил Крапивин, чем сильно удивил.

Я с трудом открыл глаза, веки налились свинцом. Что за бессмыслица? Ну нет и нет дерева, упало может или срубили. Какое счастье, что со своей рассеянностью я всегда оказывался рядом с ратными людьми.

– Лекарь, засада! – успел крикнуть боярин.

Я даже не успел повернуться. На самой узкой части дороги из кустов выскочил крупный парень. Удар кучера в спину произошел так быстро, что я не успел ничего сделать. Кучер закричал, нападавший стащил его с облучка.

«Как точно нападение-то рассчитано», – не к месту пронеслась мысль.

Стащив кучера, нападавший перерубил постромки у лошади, которая рванула сразу в сторону. Телега осталась на месте, дернулась и замерла.

Одновременно с действиями первого, справа и слева от повозки из кустов выскочило несколько человек. Телегу полностью блокировали.

«Ни бегства, ни маневра», – подумал я на удивление спокойно.

Мы оказались к нападавшим лицом к лицу.

С правой стороны к телеге подходил самый старший из всех, как я понял главарь. Демонстративно держа в руке большой топор. Главарь с мерзкой ухмылкой поднял топор повыше, чтобы никто не сомневался в намерениях. Мы оказались зажаты в телеге. Кучер, дай Бог, жив, но точно без сознания.

«Надо же было суметь уйти от казни, чтобы вот так тупо попасться на проселочной дороге обычным разбойникам», – промелькнуло в голове.

Конечно, я ожидал нападения новых властей или, что много хуже, орденских. Разум быстро дал ответ – ни те, ни другие. Нападавшие решили просто поживиться легкой добычей. Что не спасет нас от смерти.

Крапивин в отличие от меня, не отличался рассеянностью.

Боковым зрением я едва заметил молниеносное движение руки. Боярин, не спрыгивая с лавки, развернулся через спину к задку телеги, куда с хрипом лез первый нападавший, сбивший кучера. Буквально за секунду выхватил кортик и, коротко взмахнув, всадил клинок под ребро бандиту.

– Получай, сволочь! – в хриплом голосе Крапивина не было паники.

Ничего себе скорость! Бандит охнул и резко осел вниз, держась за живот. Расползалось пятно крови. Удар был невероятной силы.

– Лекарь, не дай окружить! – крикнул боярин, спрыгивая с телеги.

В отличие от Крапивина я не сумел так быстро спрыгнуть с телеги.

Справа от телеги ко мне шел главарь, замахиваясь топором для удара.

– Попался, иноземец, – грубый голос неприятно резанул слух. – Ишь ты, красавец писанный! Не в ту сторону завернул, пришлый!

Вот же наградила вселенная. Теперь моя иконописная внешность станет приманкой для всей нечисти в округе. Буквально на лбу написано, что не местный. Нападайте, кто хочет. Раньше хотя бы из общей толпы не выделялся.

Драться я в принципе не умел, однако ум и выдержка ученого многого стоят. Опасность смерти очень хорошо прочищает мозг. Я как в замедленной съемке наблюдал за движением руки, сфокусировавшись на замахе.

«Боевой топор, чекан», – непроизвольно проскочило в голове.

Да что ж такое? Вот обязательно знать, чем меня сейчас разрубят?

Я не отпрыгнул. Уже не успел бы. Если бы дернулся с телеги, подставил под удар спину и затылок. Главарь наклонился корпусом вперед над бортом телеги, чтобы рубануть со всей силой. По диагонали справа-налево.

Доли секунды. Расчет стал единственным моим спасением. Оставалось только небольшое пространство сзади и вбок от линии удара.

Я резко уперся правой ногой в пол телеги, и, схватившись за левый борт телеге быстро метнулся по лавке назад и влево, уходя от удара.

Свистящий удар топора рассек воздух и с грохотом вонзился в деревянную лавку, на которой я только что сидел. На один момент главарь оказался в полуметре. Правая рука с топором застряла в лавке.

Живот и шея были открыты. Рука уже была в футляре, который всегда висел на поясе. Пусть не сабля и не кортик, но острейшие ланцеты тоже нормально так подходят. Если всадить в точный момент и в нужное место.

Времени на раздумья не было. Страха тоже. Чистый холодный расчет.

Первый выверенный удар и отточенное лезвие вошло в мышцу предплечья правой руки, которой главарь пытался вытащить топор. Резкая боль заставила главаря рефлекторно дернуться и отпустить опору.

– Колдун бесовский, жилы рвешь! – прохрипел главарь.

Ну так меня еще не обзывали. Бес, так бес, чего уж останавливаться?

Второй удар нанес сразу после первого. Главарь ахнул и попытался вырвать топор, я пронзил ланцетом наружную часть бедра, у самого края телеги, целясь в нерв. Бандит резко вскрикнул, и нога подкосилась. Сработал инстинкт выживания. Он резко отпустил топор и отпрянул от телеги.

Встать, правда не смог, раненная нога не держала. Главарь тяжело рухнул на землю, хватаясь за бедро, из которого сочилась кровь.

– Черт! Нога не держит! – захрипел бандит, опираясь на колено.

Я перекатился с лавки и быстро спрыгнул на землю рядом с вопящим мужчиной, приставив окровавленный кончик ланцета к шее под челюстью.

– Не вздумай дернуться, – прошипел я со злостью. – И да, я бесовский колдун! Следующий удар – и ты вообще никогда не встанешь!

Бандит замер, либо от ощущения холодного металла на шее, либо поверил, что я колдун. Слева раздался звон металла, я резко повернулся. Крапивин блестяще парировал удар тесака кортиком. Ничего себе мастерство.

– Ах ты морда боярская, я ж тебя… – нападающий не успел договорить.

Крапивин, приняв удар на кортик, резко подался всем телом вперед и ударил бандита головой в лицо. Раздался хруст. Бандит отлетел, роняя оружие.

«Вот это силища, – быстро пронеслось в голове. – Не знал, что в шестнадцатом веке учат приемам рукопашного боя».

Чудом я резко повернулся. Рядом с катающимся по земле главарем нарисовался второй. Не с такой прытью, как вначале. На лицах бандитов явно проявлялась нерешительность. Ну еще бы, главарь валяется в крови, второй с разбитым лицом тоже не может встать. Глаза стоявшего напротив парня метались от Крапивина с окровавленным кортиком ко мне с зажатым в правой руке ланцетом, который тоже был весь в крови. Нерешительность – не значит трусость. Стоящий с моей стороны сжал в руке дешевый тесак.

– Я тебя угомоню, колдун, железом, – проревел бандит.

Счет буквально пошел на секунды. На крик повернулся Крапивин, всего на мгновение, не заметив, как сбоку бесшумно с занесенным тесаком рванул четвертый. Помогло не время, но моя особенность раздвигать границы.

Умение, которое отрабатывалось несколько лет. В ледяных пещерах.

Мозг концентрировался до такой степени, что все растягивалось, как в замедленной съемке. И когда счет шел на секунды, у меня была минута.

Я видел медленно движущуюся руку стоящего напротив меня и бандита, который заносил нож за спиной Крапивина. Теперь я мог точно рассчитать.

Те самые секунды. Чистого сознания. Тесак на спину Крапивина опустится на одно мгновение раньше, чем бандит кинется на меня. Удар придется мощный и смертельный, и боярин ничего не успеет сделать.

– Крапивин, сзади! – я слышал свой тягучий голос, словно растянутый на заевшей магнитофонной пленке.

Крапивин не обернулся. Времени не было. Молниеносным движением он резко присел, уходя с линии удара. Прекрасно понимая, что я сделаю.

Уверенная рука с ланцетом, которым обездвижил главаря, резко взметнулась вверх и вбок. Моя рука. Не для удара того, кто шел на меня.

Для броска. Через телегу. Тело словно отделилось от разума.

Острейший ланцет с двойным лезвием, тяжелый от костяной рукояти, описал дугу и вонзился в плечо бандиту, стоящему с поднятым тесаком.

Тесак со свистом рассек воздух в том месте, где секунду назад была голова Крапивина. Меня-то кто научил с такой точностью ланцеты метать?

Я резко повернулся обратно. Идущий на меня уже занес руку в ударе. Ланцета в руках не было и никаким образом я не успевал достать другой.

Со всей силой я пнул неподвижного главаря, отключившегося от потери крови, под ноги нападающего. Бандит споткнулся, я же успел отклониться. Тесак со всей мощью резанул по левому рукаву, не задев руку.

Крапивину не нужно было никакое замедление, навыки головы элитного отряда разведки и нападения были отточены многолетними тренировками.

Из положения на корточках боярин резко выпрямился, мгновенно вскочил на телегу и прыгнул рядом со мной со всем изяществом и силой дикой пантеры. Разумеется, с таким-то натренированным телом.

Используя инерцию прыжка с телеги, Крапивин со всей силой обрушился на нападавшего на меня, свалил на землю и выбил тесак из рук.

Неожиданная тишина. Время вернулось для меня в обычное русло.

Я наклонился, упершись руками в колени, пытаясь отдышаться. Голова тут же отозвалась тупой, раскалывающей болью, в висках застучало, мир закачался. В голове все перемешалось, тело трясло мелкой дрожью, на языке появился характерный привкус железа. Расплата за растянутые секунды.

Слышались стоны и хрипы раненных. Пятеро. Странно, для обычных разбойников не было причины нападать, телега была не купеческая, поживиться нечем. Да и слишком уж остервенело дрались. Наемники?

– Вроде бы все живы, – прохрипел я.

Природная забота лекаря очень быстро победила настрой воина.

Я бегом подбежал к кучеру. В сознании. Хвала вселенной, ударили рукоятью топора, при ножевом ранении все могло стать намного серьезнее.

Крапивин медленно выпрямился, пытаясь выровнять дыхание. Быстро осмотрелся. Во взгляде боярина, в отличие от меня, жалости не было. Он проверял все ли обездвижены и не осталось ли опасности, если кто-то встанет.

– Тяжело ранены, не встанут, – проговорил я, осматриваясь.

Первый, сбивший кучера, лежал на земле и держался за правое ребро, вся рубаха была залита кровью. Обездвиженный главарь был почти без сознания, на плече и на бедре также расползались пятна крови.

Бросившийся на боярина с тесаком и получивший мощный удар в лицо, лежал неподвижно. Бандит с ланцетом в плече, стонал от боли. Последний, которого сбил Крапивин, также не мог встать. Все дышат, ну и ладно.

Взгляд боярина прошелся по всем лежащим и скользнул к бандиту с моим ланцетом в плече, затем остановился на моей правой руке.

– Ланцетом…, – переводя дыхание прохрипел Крапивин. – Мастер из тебя искусный по метанию выйдет, как я посмотрю. Давай представления править? Будешь ножи метать на потеху народную. Цены тебе не будет!

– Только если сам лично у щита встанешь, – отшутился я, почти успокоившись. – Я же должен удовольствие получить от процесса!

Мы не сговариваясь, расхохотались. Смех не сильно веселый вышел, но нужно было сбросить дикое напряжение. Нервы были натянуты до предела.

– Наконец-то подмога подоспела! – сказал Крапивин выпрямившись.

Я посмотрел на дорогу, и тоже заметил облако пыли.

Палецкий с конными стрельцами. Неслись на дикой скорости. До назначения воеводой в Старице князь был сотником отряда конных стрельцов, охранявших государя. В седле сидел, как влитой. Да и остальные тоже.

Отъехали мы от монастыря примерно на полверсты, до Старицы оставалось менее версты пути. Дорога шла по открытому взгорью, вдалеке были видны рубленые стены и сторожевая вышка крепости.

«Быстро, однако, несутся», – отметил я.

– Стать в круг, кольцо сомкнуть! Всякого, кто с топором – сразу сечь! – раздались резкие и быстрые команды воеводы Палецкого.

Конники быстро окружили место побоища. Картина маслом.

– Живы? Никто не засечен? – в голосе Палецкого прозвучала тревога.

– Все живы, – проговорил спокойно Крапивин.

– Только далеко не все здоровы, – метнулся я к телеге.

С лекарской сумкой я никогда не расставался. Должно что-то быть.

Схватил сумку и кинулся к кучеру, лежащему без сознания. Быстро ощупал затылок, удар был мощный, но чудом не проломили череп. Против травмы головы ничего даже в моей сумке не было. Пронесло. Шишка и сотрясение. Нащупал в сумке небольшой пузырек. Все не то. Да где же?

Вот нашел. Раствор из нашатыря и гашеной извести. Намочил тряпицу и дал конюху понюхать, тот резко помотал головой и открыл глаза.

– Ты откуда взялся, князь? – Крапивин и в обычном состоянии не отличался вежливостью, сейчас и подавно. – Мы тут сами, как черти бились.

– Вижу, – слегка усмехнулся Палецкий, оглядывая окровавленных и стонущих бандитов. – С вышки доложили, повозка ваша встала, и вокруг люди метутся. Ясно ж, что дело нечисто. Пока скакали, думали не поспеем.

Все понятно. В крепости вышки достигают высоты метров пятнадцать, дозорные могут видеть на расстоянии полверсты. Дозорные заметили остановку телеги и мельтешение фигур. И сразу же доложили воеводе.

– Спасибо, что не задержался, – подначил Крапивин.

Кучер тем временем сел, осмотрелся мутным взглядом. Я на всякий случай дал ему из фляги хлебного вина, больше ничем помочь не мог. Сотрясение если, полежит два-три дня и очухается. Легко отделался.

В отличие от лежащих вокруг. Я еще раз осмотрелся.

– Порезвились вы тут, как я посмотрю, – Палецкий обошел телегу, лежащих нападавших и удивленно посмотрел на бандита с ланцетом в плече. – Лекарь, вижу, ланцеты твои не только для лечения годятся. Искусно.

– Да лекарь метателем оборотился, – Крапивин не мог упустить момент. – Броском валяет лучше, чем ты саблей. Глянь, что умеет? Поупражняемся малость да сдадим лекаря скоморохам в балаган. Ох заживем прибыльно!

– Милости просим, люди добрые, – боярин встал и изобразил поклон ведущего представления. – Диво на лекаря-метателя посмотреть! Серебряник за представление. Казну государеву обогатим, и сами разбогатеем!

Палецкий не сдержался и рассмеялся. На голову элитного отряда все так реагировали. Нельзя было обидеться на мощный фонтан живой энергии. Все равно что разобидеться на океан, который волнами окатил ноги.

– Скачи в острог, вели подводы пригнать, – Палецкий повернулся к одному из конников. – Погрузим этих разбойников да на допрос к дьяку.

– Подожди! – внутри что-то дернулось. – Сильно ранены некоторые, дай хоть посмотрю да перевяжу. В застенке-то кто помощь окажет? Палач?

– Ох сердоболец, – хмыкнул Крапивин. – Платочки раздай поплакаться.

Палецкий, подняв бровь, посмотрел на меня, но кивнул.

Мне и самому странно как-то было. Все три года до похода в Сибирь, я оказывал помощь, изобретал лекарства, смешивал растворы и лечил людей.

Как-то не приходилось сначала самому ранить, потом лечить. Ладно, ланцет все равно нужно вытащить из плеча. Инструменты сложно достать.

Подошел вначале к лежащему с ланцетом в плече. Вроде ничего не задел серьезного. Достал пузырек с антисептиком, мало осталось. Надо добраться до горницы своей лекарской и приготовить разных растворов побольше.

Дернул ланцет, плеснул раствор. Бандит застонал и задергался.

«Главное, хоть заражения не будет, – смотрел я на темную струйку крови, придерживая смоченную тряпицу. – Надо внутрь антибиотик дать».

С разбитым лицом бандита, которого ударил Крапивин, оказалось сложнее, потому что не зря я слышал хруст. Нос был смещен в сторону.

Вздохнул, достал неприкосновенные запасы обезболивающего, сделанного из запретных в моем времени веществ. Наклонился.

– Глотни, сейчас будет больно, – влил немного в рот бандита.

Большим пальцем, как учили, надавил на выпирающую кость в противоположную сторону смещения. Указательным и средним пальцем резко приподнял и выправил запавшую часть носа, возвращая на место.

Парень застонал. Я обратил внимание, что совсем молодой, ну лет двадцать. Чего поперлись-то на дорогу на людей честных нападать?

Обработал и перевязал раны главаря, не такие уж и глубокие от ланцета. Тот, на кого прыгнул Крапивин, вообще не пострадал, только ушибы.

Сложнее было с тем, кому боярин под ребра всадил кортик.

«Дышит ровно, кровь яркая, – быстро оценивал я ситуацию. – Одно входное отверстие, если бы задел внутренние органы, помощь уже не понадобилась бы. Живот мягкий, кишки целые. Везучий разбойник оказался».

Достал из металлической небольшой коробки длинную льняную полоску, смазанную специальным раствором, налил еще антисептика, и забил раневой канал. Чтобы остановить глубокое мышечное кровотечение.

Сверху наложил толстую прокладку из плотной ткани и туго прибинтовал к туловищу. Давящая повязка. Ну вроде должен выжить.

– В крепости доктор или аптекарь-то есть? – посмотрел я на Палецкого.

– Сам придешь в крепость и всех досмотришь, – устало ответил воевода.

И правда, чего я со своими докторами? Власть в стране захвачена, истинный наследник прячется в крепости. Дел будто больше нет.

– Конечно, – извиняющимся тоном ответил я. – Завтра приду. Только пусть в каземате печь топят, воду потом прикажу вскипятить.

Показались подводы, которые конник пригнал с крепости. Хорошо, что догадались привести лошадь, потому что испуганную нападением еще нужно было найти. Боярин времени даром не терял, с детства почитай с конями.

Сдернул недорезанные постромки, сдвоил для прочности и примотал к уцелевшей скобе сыромятными ремнями, которые снял с седел. Вместо сбруи и хомутов использовал перекрученные вожжи и отрезы плащей, чтобы не резало плечи лошади. Крапивин сам сел на облучок вместо кучера.

– Глаз с лекаря не спускай, Крапивин, – проговорил Палецкий, и в голосе зазвучала искренняя тревога. – Живой и невредимый должен остаться.

– Будет цел, не сомневайся, ни скола, ни трещины, – отшутился боярин.

Я прекрасно знал, что и Палецкий, и Крапивин активно помогали Колычеву в сыскной работе. Тайные агенты, сказали бы в моем времени. И ни разу не расстроился, что за мной будут постоянно следить. Все же близкие люди, которые на раз жертвовали своей жизнью, чтобы спасти мою.

Телега тронулась и эмоциональное напряжение вернулось.

Тело забилось дрожью. Что же я скажу братьям Ткачевым?

Глава 5.

Никогда в жизни я так не нервничал. Усталость, допросы, схватка с бандитами – все отошло на задний план. Привезли меня на допрос в монастырь утром, проговорили мы почти до обеда. По дороге пришлось не эмоции в порядок приводить, а драться с разбойниками. Столько переживаний за один день! Только здесь было личное. Ехал я к тем, кого считал своей семьей.

Именно Петр, один из братьев богатых купцов Ткачевых подобрал меня на дороге, когда я стоял в нелепом кафтане на темной проселочной дороге.

Все три года до похода в Сибирь я жил в доме купцов. Мне не только дали крышу над головой и пропитание. На самом деле намного больше.

Впервые в жизни я ощутил, что у меня появилась семья. Место, где всегда принимали, и безусловно любили. Купцы приняли меня, как своего, никогда я не ощущал столько любви и заботы от чужих людей.

Да и перестал воспринимать членов семей Ткачевых, как чужих. Семья. Всех детей купцов я воспринимал, как родных, двери дома были всегда открыты и меня всегда ждали. Чужие люди в другом веке стали родными.

– Приехали, лекарь, – сказал Крапивин, наблюдая за моей реакцией.

Что я испытал, когда увидел до боли знакомый забор двора братьев Ткачевых? Нечеловеческую радость, облегчение, и страшную боль.

Легче было в камере смертников, честное слово. Чувства натянулись до предела. Я вдохнул и не мог выдохнуть. Как будто в груди образовался ледяной ком. Теперь еще и притворяться, что я новый лекарь, Адриан.

Последние наставления Колычева и Шевригина я хорошо запомнил. Нужно держать все в тайне, чтобы никто не вспомнил того лекаря. Как же тяжело делать вид, что не узнаешь самых близких тебе людей!

Я вышел с повозки, взял потрепанную сумку.

– Ни единым словом не молви, лекарь, – Крапивин с сочувствием посмотрел на меня. – Тайна твоя для дел государевых надобна.

– Знаю, Крапивин, – тихо проговорил я.

Постоял немного, пытаясь прийти в себя. На моих глазах росли дети купцов. Как же мне прикинуться чужим человеком и не выдать реакции?

Окинул взглядом добротные избы, Ткачевы не бедствовали. Совсем наоборот. Братья обладали цепким умом и хваткой дельцов, торговля давала огромный доход. С радостью заметил пару новых крыш, покрашенные ворота.

– Здравствуйте, – проговорил я с небольшим поклоном на пороге избы.

Я сильно старался говорить спокойно, чтобы не дрожал голос.

– По государеву делу, – официальным тоном зачитывал Крапивин грамоту. – От боярина Василия Колычева, главы Сыскного приказа, челобитье. Принять на постой лекаря Адриана и во всем споспешествовать.

В глазах все расплывалось. Я опустил голову и до боли закусил губу.

Впереди стоял Степан, старший из братьев, самый степенный и рассудительный. Справа стоял Никита, не только купец, но и глава суконного промысла. Немного сзади стоял Петр и младший брат Федор. Коренастые, русоволосые с серыми глазами. Ладони пришлось сжать до боли.

Перед глазами стояла картина, когда после военного похода все семейство выбегало во двор, приветствуя возвратившего лекаря. Второй раз за сегодня я с трудом сдерживался, чтобы не бросится на шею и не сказать, что я и есть лекарь, который прощался на этом самом месте три года назад.

– Раз дело государево важное, отказывать не станем, – проговорил Степан. – Милости просим в дом, лекарь. Чем можем, тем и послужим.

– Буду премного благодарен, – сдержанно поклонился я.

– Горница та, где прежний лекарь проживал, пуста стоит, – степенно проговорил Петр. – Не воротится он уже. Навсегда отъехал.

Как специально! Губу пришлось прикусить аж до крови. В голосе Петра прозвучали хорошо спрятанные боль и горечь. Я же не мог сказать, что лекарь живой и невредимый. Я получил строгий приказ никому не раскрывать свою личность. Да и как я докажу? Выглядел я теперь совершенно по-другому.

– Проходи лекарь, обустраивайся, скоро на стол накроем, вечерять будем, – сказал Петр на пороге горницы, которую я очень хорошо помнил.

Распорядок я знал. Братья жили одним большим двором, на четыре дома. Выходя из дома направо почти сразу располагался дом Никиты, налево в пяти минутах ходьбы стояла самая большая изба старшего брата Степана. Пройдя весь двор прямо, минут через десять можно было попасть в дом Федора.

Когда обсуждались важные дела, обычно торговые, за столом в доме Петра собирались все братья. Женщины и дети обедали и ужинали отдельно.

Хотя дети находились везде, где хотели. Строгих запретов не было.

– Скоро баню истопим, – сказал размеренно Петр перед тем, как уйти. – С дороги пыль смоешь, как выпаришься, белье чистое подадим.

Воспоминания нахлынули стеной. Как хорошо, что Петр сразу ушел.

Я обессиленный рухнул на кровать. Горло сжало невидимой пеленой. Помнил я и баню, и накрытые столы, и лучший уход. И любовь помнил.

В каждом действии ощущалась искреннее принятие. Именно поэтому я начал считать себя полноценным членом семьи. Купцы подарили мне такое ощущение. Ладно. Не могу же я сидеть и все время грустить. Дел полно.

Ситуация в стране в десять раз хуже, чем когда я уходил. Нужно отдохнуть и сосредоточиться. Чтобы снова вступить в бой.

Хорошо, что купцы все продумали. Позвали меня в баню буквально через час. Значит на стол накроют уже к ужину. В грязном одеянии, в котором меня вытащили из камеры смертников, за стол садиться вовсе не хотелось.

«Новые амбары построили, – заметил я, пока шел по знакомому до боли двору к бане. – Крыши переложили на избах, неплохо живут купцы».

Деньги зарабатывались тяжелым трудом, как награда за смекалку и сильный аналитический ум. Купцы очень хорошо знали, что и где купить и по какой цене продать. Как же приятно знать, что у своих все хорошо.

– Здравствуйте, господин лекарь, – услышал тоненький голосок.

Не заметил, как с домов выбежали дети купцов и обступили кругом.

«Все как всегда, – про себя усмехнулся я. – В этом времени новости разлетаются гораздо быстрее, чем во всемирной сети. Уже все знают».

– Здравствуйте, – вежливо поклонился я, оглядывая детей.

Три года, как же это много. Младшим детям Никиты, Ульяне и Илье было семь и восемь лет, когда я уходил, сыновьям Федора, Матвею и Кириллу было восемь и девять лет. Сейчас меня окружали практически подростки.

Высокие, стройные, как на подбор. Чуть поодаль стояли Анастасия и Пелагея, дочери Степана. Боже мой, совсем взрослые девицы, шестнадцать и семнадцать лет, возраст уже на выданье. Старшие сыновья Никиты и не были детьми вовсе, Петру исполнилось двадцать, Егору девятнадцать.

Скоро будут сами станут главами собственных семей.

Как сложно было прощаться именно с детьми! Все искренне плакали, прижимались и не хотели отпускать. До чего же тяжело!

С каким бы удовольствием я обнял бы всех и сказал: «Это я, тот самый лекарь! Который всегда привозил вам подарки, возвращаясь из походов».

Вот и встал тот самый выбор между эмоциями и разумом. Раскрыть тайну означало потерять все преимущества, которые давала новая внешность. Я и без напоминаний главы тайного сыска знал, что есть редкая возможность принести послужить отечеству. Хотя молился всем богам, которых знал и которых не знал, чтобы снова не вступать в опаснейшую двойную игру.

– У нас, значит, на подворье поселитесь, господин лекарь? – грубоватым хриплым голосом спросил старший сын Никиты, Петр.

– Да, – кивнул я. – Разрешили остановиться в вашем доме.

Младшие дети на удивление обрадовались. Старшие просто кивнули. Может быть мне показалось. Когда я шел в баню, уже почти стемнело. Говорят же, что детей сложнее всего обмануть. Особенно младшие смотрели так пристально, словно догадались. Сказать только вслух не посмели.

Природный такт был не только у взрослых. Дети быстро расступились, пропуская меня, зная, что чужестранцу с дороги не до долгих разговоров.

Баню топили по-черному и когда я наконец зашел в густой пар, так тщательно возводимая преграда рухнула. Тело забилось мелкой дрожью и я до боли стиснул зубы, чтобы не завыть в голос. Все пережитое выходило вместе с паром и слезами. Я так пытался сохранить достоинство, когда слушал смертный приговор за убийство, которого не совершал. Из последних сил держался, увидев, что лучшие люди страны вынуждены прятаться в крепости от подлых предателей, готовых разорить Русь ради собственного блага.

Сейчас сдерживаться было не перед кем. Боль хлынула единым потоком.

Удивительный механизм придумали люди. Вроде бы просто баня. Выходил уже спокойным и обновленным, как будто смыл вместе с грязью все отчаяние и страх. Я поднял голову и посмотрел на появляющиеся звезды.

Выживем. Прорвемся. И не такое переживали. Я столько раз видел смерть, не собирался сдаваться и в этот раз. Точно не без последнего боя.

Подсознательно я ждал встречи с самым дорогим для меня человеком. Все равно был застигнут врасплох, когда на полпути к дому меня крепко сжал в объятиях высокий юноша. Кости затрещали в буквальном смысле.

– Лекарь! – прошептал Елисей. – Ты вернулся! Живой. Хвала Богу!

Вот уж кого точно не обманешь. Блаженные чудесным образом все знали, и даже то, что таится в самых глубинах сердца. Подумаешь, внешность.

– Вернулся, Елисей, вернулся, – также тихо прошептал я.

Немного отстранился, чтобы рассмотреть подростка. Ну вернее того, кто был подростком, когда я уходил. Напротив стоял юноша двадцати двух лет.

Внешне ничего не изменилось. В самый первый вечер, шесть лет назад, когда я впервые зашел в дом Петра, с удивлением наблюдал за единственным сыном, Елисеем. Мать умерла при родах, передав сыну все свои черты.

Высокий и худой, словно тростинка, юноша производил уникальное впечатление. Весом меньше трех пудов, сорок пять килограмм.

Сквозь прозрачную кожу просвечивали темные узоры вен. Очень красивое лицо, словно нарисованное гениальным художником, который тщательно прорисовал каждую линию. Белые волосы до плеч переливались перламутровым блеском. Елисей был ангельски красив, в буквальном смысле.

Прозрачные кристальные глаза светились в темноте, источая серебристый свет. Глубокий мелодичный голос действовал даже на взрослых.

Что ангелу внешность? Он видел все насквозь и прекрасно знал, кто я.

– Вы нашли пещеры небесные праотцев древних? – глубоким голосом спросил Елисей, смотря прямо в глаза сверкающими глазами.

– Да, Елисей, нашел, – выдержал я проникновенный взгляд.

Блаженные не просто улыбались. Лицо Елисея осветилось неописуемым торжеством, глаза засверкали яркими огнями. Юноша всегда вызывал много вопросов своими уникальными способностями. Потомок той самой северной расы, кровь которых была огромной загадкой для ученого.

Все время, пока жил в доме купцов, я хорошо изучил особенности Елисея. Которые явно передавались на генетическом уровне. При необычной худобе сила у юноши были невероятная. Он мог легко поднять вес в три раза больше собственного, не уставал, никогда не мерз и вообще не болел.

Состав мистического напитка я частично разгадал, изучив записи черного алхимика Бомелия. Все элементы были скрыты знаками на кресте, который я никогда не снимал. Раскрыть состав помог монах Корнелий. Только без крови Елисея ничего не получилось бы. После путешествия по скрытым ледяным пещерам я знал намного больше. Но не мог рассказать.

– Как там, в обителях небесных? – с замиранием спросил Елисей.

– Блаженно, – улыбнулся я, сказав чистую правду.

Юноша еще раз улыбнулся, осмотрев меня с головы до ног. Теперь мы были очень похожи. Кристальные глаза, светлая кожа. Белые жемчужные волосы доставали до плеч. Мать Елисея строго-настрого приказала не стричь ребенку волосы. Петр так и делал из любви к умершей жене. Услышав об этом в первый раз я усмехнулся и подумал, что какое-то странное суеверие. Не все оказалось так просто. Теперь я тоже не собирался стричь свои волосы.

– Елисей, – серьезно посмотрел я на юношу. – Никто, слышишь? Никто не должен знать, что это я, понимаешь? Очень важно сохранить все в тайне, изменение внешности можно использовать на благо нашей страны.

Юноша быстро кивнул. Ну в том, что блаженные умеют хранить тайны, я тоже не сомневался. Легче было разговорить лед, чем Елисея.

После обильного позднего ужина сил хватило только на то, чтобы доползти до кровати и скинуть кафтан. Вскочил с кровати, когда зимнее солнце полностью затопило комнату. Проспал! Хотел же встать пораньше с утра, столько дел нужно переделать. Горница, лекарства, промысел.

Вчера вечером рассматривать чистое одеяние после бани не стал, одел, что дали. Разговоров за ужином было немного, все четверо братьев словно присматривались к новому домочадцу. Я почти сразу ушел спать.

«Наверное уже позднее утро? – соскочил я с кровати, в поисках ремня с футляром, чтобы подвязать рубаху. – Почему никто на завтрак на разбудил?».

Сам же себя и одернул. То, что в первое мое пребывание в доме купцы относились ко мне, как к члену семьи, вовсе не значит, что к незнакомому лекарю Адриану будут относиться также. Не маленький же, чтобы будить.

Пояс я сохранил с прошлого раза, на нем крепился футляр с ланцетами и другими важными инструментами. Красивый, с серебристыми заклепками. Купцы же и подарили, когда я уходил в первый военный поход на Ревель.

Надеюсь, не узнают. Пояс на ярмарке купили, да и не видно особо под футляром и под кафтаном. Руки слегка задрожали, когда я взял кафтан.

Мой же. Тщательно выстиранный. Тот, который я заказывал портному в Старице, когда немного освоился с жизнью в шестнадцатом веке. Я прижался щекой к ткани. Дым походного костра, запах лекарственных трав и несмываемый запах крови. Показалось. Кафтан был идеально чистым.

«Придется заказывать новую одежду», – подумал я ощупывая плечи.

Я слишком сильно похудел ко всем прочим изменениям. Пояс можно было затянуть посильнее, однако кафтан слишком свободно болтался.

– Доброго утра, лекарь, – прозвучал знакомый низкий голос.

Надеюсь, научусь не вздрагивать каждый раз, иначе это будет очень странно выглядеть. Петр сидел за столом, на котором все уже было накрыто.

Рядом сидел Елисей, который вежливо кивнул в качестве приветствия.

– Хорошо, ежели Бог так сну пособляет, что и сутки не очнулся, – размеренно проговорил Петр, отпивая квас из огромной чарки.

«Уже вечер! – пронеслось в голове. – Я проспал целые сутки?».

Ничего себе. Как можно проспать сутки? Я невольно встряхнул головой.

– Простите, – сказал я, садясь за стол. – Не знаю, как так получилось.

Петр сразу же подвинул тарелку с еще теплыми пирогами. Видно не убирали со стола, ожидая, когда лекарь проснется. Купцы всегда были такими. Добрыми и искренними. Готовыми поделиться последним куском хлеба.

– Чего извиняться, лекарь? – сказал спокойно Петр. – После дороги долгой телу покой потребен. Отдохнул – и слава Богу!

Елисей уверенно кивнул, поддерживая отца. Молодец, ни одним движением не выдал, что знает, кто я такой. Прекрасно скрывал эмоции.

– Боярин с утра приходил, спрашивал, – сказал Петр, допивая вторую кружку кваса. – Я сказал, что лекарь отдыхает, с пути дороги встать не может.

Ох, представляю, как повеселился Крапивин. Припомнит же мне, что «лекарь немощный встать не может». Надо заранее ответ приготовить.

В свое оправдание я мог сказать, что не часто меня приговаривают к смертной казни, перед этим изводя допросами в течение трех недель.

Я умирал с голода. Не заметил, как проглотил третий огромный пирог.

– Большое спасибо, что разрешили остаться, – сказал я искренне.

– Хлебом солью чего не поделиться, – пожал плечами Петр. – Да и лекарство ремесло потребное. Без лекаря, что без рук, ежели недуг свалит.

Я слегка улыбнулся. Первое важное дело, которое хотел решить. До похода в Сибирь, у меня была лекарская горница в Старице. Когда только оказался здесь, мне выделили денег из казны. Удалось разработать несколько новых лекарств, собрать сложные растворы. За три года я стал известным лекарем, завел друзей, получил семью. Какие были времена! Почему все не могло остаться так? Почему тучи измены закрыли светлое небо над головой?

Вернулся, как на разгромное пепелище, честное слово. Я вздохнул, не время сейчас бередить старые раны и сокрушаться о прошлом.

Государь убит, по непонятным причинам на престоле не старший сын, а непонятно кто. Впереди туманное будущее, и нужно запастись терпением.

– Надеюсь, мне выделят разрешение на открытие лекарской горницы в Старице, – сказал я вслух. – Смогу готовить растворы и лечить людей.

– Искусство лекарское дело нужное, – согласился Петр. – Ни войско, ни град не устоят, ежели от хвори зелья нужного не дать. Лекарь всегда нужен.

Петр встал первый из-за стола, да и у меня было много нерешенных дел.

Раз заходил Крапивин, значит есть разговор. После нападения грабителей объявится и Палецкий. Узнали интересно, зачем напали-то?

Глава 6.

До дома Крапивина дошел минут за пять. Красота да и только!

Пятистенок в два яруса производил впечатление. Стены из отборной сосны по углам скреплялись красочными вырубками, похожими на замки. Двухъярусный терем давал ощущение родовой силы, не один человек строил. Род Крапивиных был одним из давних. Боярин был невероятно богат.

– Чего глазеешь, лекарь? – насмешливый голос раздался сзади.

Когда Крапивин только успел выйти и неслышно подойти?

– Любуюсь, – ответил я спокойно. – Очень красивая изба.

– Жалеешь, что не в моих хоромах остановился? – усмехнулся боярин.

– Да нет, мне и у купцов Ткачевых хорошо, – парировал я.

– Ну что пробудился наконец? – прищурился Крапивин, подходя поближе. – Думал уж до судного дня проспишь, как девица красная.

Знал же, что он обязательно припомнит. И красоту в том числе.

– После долгой дороги телу покой нужен был, – повторил я слова Петра.

– Ну коли уж выспался, сонная девица, поехали в крепость, дела государевы ждать не будут, – вот не мог боярин нормально разговаривать.

Я улыбнулся. На боярина я не обижался, потому что бесполезно.

В подчинении головы был элитный отряд конных стрельцов, которых я имел честь видеть в настоящих сражениях. Отряд не зря считался элитным. Конники действовали стремительно и решительно. Крапивину поручали самые сложные задания по разведке и быстрому нападению.

Мне всегда казалось, что насмешками боярин прикрывал сильнейший аналитический ум. Да и жизненной энергии в Крапивине было столько, что хватило бы на целый полк. Вот вся сила и выливалась через край.

В этот раз до Старицкого монастыря мы добрались без приключений, хотя я видел, как Крапивин напряженно осматривается по сторонам.

В монастыре появились практически в полдень. По тому, как Крапивин обменялся с ратниками на воротах странным знаком и паролем, я понял, что в крепость так просто не попасть. Причем процедуру проделали трижды – у первых ворот, у вторых ворот и на входе в приказную избу.

Я пристально наблюдал за Крапивиным. Пароль никто не спрашивал, боярин входил в круг правления и его прекрасно знали. Однако жест заметил, причем одинаковое движение сделал и Крапивин и охранник.

«Отгибают край ворота кафтана и что-то показывают, – подумал я. – Входящий понятно. Зачем ратник на воротах делает то же самое?».

Прошли в приказную избу, только в другую палату. В этот раз меня не вели на допрос, как приговоренного к смертной казни. Я смотрел по сторонам, все разглядывал. Грамотно все организовано, воевода, тайный сыск и другие службы находились в разных местах и четко разделяли обязанности и.

В палате, большое окно которой выходило на Волгу, стоял Палецкий.

«Явно не ради красивого вида, – невольно промелькнула мысль. – Волга для Старицы была ключевым транспортным путем и стратегическим объектом. Большое окно, выходящее на реку – командный пункт, воевода обязан лично наблюдать за движениями судов, чтобы заметить неприятеля».

Палецкий напряженно смотрел в окно. Опасность набирала обороты. Удар ждали теперь не от внешних врагов, больше от своих.

Вопросы становились все навязчивее. Я понимал, что прошла всего пара дней с моего странного прибытия, но ничего не мог с собой поделать. Я должен был знать. «Малое правление» под правлением наследного государя Ивана Ивановича готовится к серьезной борьбе. Да почему так-то?

– Заходи, лекарь, присядь, – сказал Палецкий, отходя от окна.

Я сел на лавку, Крапивин остался стоять рядом.

– Лихих людей, что позавчера напали на дороге, допытали со всяким прилежанием, – сказал Палецкий, присаживаясь на лавку напротив.

Надо же, я почти забыл про нападение. Что значит, куча дел в голове.

– Ранения у некоторых были серьезные, – проговорил я. – Как они там?

– Милостив больно, лекарь, – подначил Крапивин. – О здравии разбойников, что чуть не убили печешься. Наше здравие тебя не печалит?

– Крапивин, ты здоров, как конь добрый, – съязвил я в ответ. – Ни раны, ни болезнь тебя не берут. Дело не в милости, разбойников должны судить по закону. Никто не должен умирать в мучениях от ранений.

– Уймись, лекарь, – поморщился Палецкий. – Опосля пойдешь и окажешь помощь лекарскую разбойникам, кто тебе мешает?

– Удалось ли выведать умысел? – спросил Крапивин серьезно. – Допытали ли, за каким делом лиходеи на нас напали-то?

– Главарь молчит, пособник повинился, – вздохнул Палецкий. – Поживиться хотели, молва идет, что боярин богат, казна большая схоронена.

– Так на нас из-за твоих несметных богатств напали, Крапивин! – изобразил я, как мог, искреннее возмущение. – Насобирал себе золота-серебра, теперь и по дороге не проехать. И правда, кому нужен бедный лекарь?

Крапивин запрокинул голову и громко расхохотался.

– Да нет у меня никаких богатств, – хрипло проговорил Крапивин, отсмеявшись. – Пустая наветная молва. Шуба одна да совесть. Какая казна?

– Так тебе все и поверили, – я должен был подначить в ответ.

Хорошо, можно выдохнуть. Ничего серьезного. Бандиты действовали сами по себе, не было следа ни новых властей московских, ни орденских. Обычные разбойники на дороге. Разум снова полыхнул рядом вопросов.

Я не мог успокоиться. Малый круг обосновался в Старице. Большой круг явно остался в Москве. Вопрос – как удалось Годунову так быстро прибрать к рукам власть – сильно волновал. Только я не знал, кому его задать.

Да как так-то? Как отравили государя всея Руси? Как так получилось, что власть в стране захватил Годунов, посадив на престол младшего сына Федора при живом старшем сыне, наследнике Иване Ивановиче?

Сейчас либо пошлют, либо снизойдут и ответят.

– Как так получилось, что власть не перешла к прямому наследнику? Что произошло? Как Годунов занял правление? – выпалил я на одном дыхании.

Очевидно, задел за больное. Крапивин сразу помрачнел, отвернулся и уставился в одну точку. Отвечать начал Палецкий, официальным тоном.

– Государь на смертном одре приказал блюсти сына своего, царевича Феодора Иоанновича боярам и думным людям, – спокойно сказал Палецкий. – В опекуны поставил Бориса Годунова с единомышленниками. Царевич Феодор к строению земному приложиться не может в силу здоровья, опекун Годунов трон и воспринял. Основание на царство правое и непричастное.

– Грамота сия подложная! – вступил резко Крапивин. – Писана не по указу! Покрали государеву печать да к письму и приложили. Сел тот прихвостень в Кремле на золотом кресле и указами разбрасывается, будто и нет живого наследника. Надобно чистить Москву от этой скверны!

– Вполне возможно, что ты и прав, Крапивин, – невольно вступил я. – Странно, как мог Иван Грозный даже больной передать опекунство Годунову, при живом старшем сыне, Иване Ивановиче – прямом наследнике престола.

Повисла нехорошая пауза. Интуиции своей я доверял всегда. Посмотрел пристально на одного, потом на другого. Дружно как-то оба замолчали.

– Никого не пускали к Ивану Васильевичу, – проговорил я медленно. – Когда государь заболел, вокруг остались лживые бояре, сборище предателей. Скорее всего, сказали, что сын Иван Иванович мертв. Я прав?

– На царевича Ивана Ивановича был составлен наговор по лживым доводам, – Палецкий все же не сумел скрыть злость в голосе. – Донесли государю будто государь царевич сам от престола и от отчизны отрекся.

– Иван Иванович был официально объявлен отрекшимся от престола на основании ложных свидетельств, – невольно повторил я вслед за князем, как эхо. – Ничего себе! Умирающему государю да такие новости про сына. До такой подлости опуститься. Как можно было такое сказать? Сволочи!

– Письмо составили лихие люди для наговора, – Крапивин и не пытался скрыть рвущийся гнев. – Царевича нарекли изменником, да из царства вывели.

– Годунов имеет все нужные грамоты, – поморщился Палецкий.

– Пусть хоть обложится теми бумагами, весь народ знает, что Иван Иванович наследник! – прошипел Крапивин. – Не усидит супостат на государевом троне! Соберем рать да выметем всю нечисть из Москвы!

– Сила Годунова не в саблях, Крапивин, но в грамотах и печатях, – устало парировал князь Палецкий. – Все приказы нынче за подписью «Царь Федор Иоаннович». Кто такой теперь Иван Иванович? Призрак. Мятежник. И пока власти над печатями да грамотами не получим, все мы – мятежники.

Я молчал, переваривая информацию. Знал же, что не все так просто.

Палецкий переживал не меньше Крапивина, но вел себя более рассудительно. Он прав. По бумагам получается, все в Старице – повстанцы.

– Годунов, значит, имеет все нужные официальные документы, скрепленные подписями и печатями, – злость теперь не сумел сдержать я. – Если государь умирал в страшных мучениях, что стоило выкрасть печать? Конечно, сами себе что хотели, то и написали. Проверять бы кто стал?

Крапивин выразительно посмотрел на меня с благодарностью. Наверное, не все верили, что Годунов – изменник и предатель.

– Тогда как вы сохранили свои должности? – ступил я на тонкий лед.

– Ивана Ивановича любят много больше, чем Бориса, – Палецкий усмехнулся. – Бояре и дворяне, чины государские, втайне признают царевича Ивана природным государем и его правление всем сердцем принимают.

– Годуновских признают токмо по закону, – добавил со злостью Крапивин. – Верных царевичу много больше, чем прихвостней годуновских.

Из огня да в полымя, что называется. Уникальный расклад. Вот почему так свободно «малое правление» обустроило целую крепость, и все из круга остались на своих должностях. Сила Ивана Ивановича заключалась в авторитете и личной преданности окружения. Только пока все молчали.

Приятного мало. Да и вопрос остался главный – что же теперь мы будем делать? Как доказать, что бумаги подложные? Не идти же и правда войной на Москву, как в гневе предлагает Крапивин. Ничего не добьемся таким путем.

Тяжелые мысли оборвал тяжелый стук в дверь. Палецкий резко поднялся со скамьи и быстр открыл дверь. Под тройной охраной чужие в крепость попасть физически не могли. Значит что-то случилось.

В проеме стоял запыхавшийся молодой стрелец.

– Воевода! – выдохнул парень, хватая ртом воздух. – С пристани… Ладья… С грузом… Пропуска нет, паролей не знает. Остановили…

Палецкий сразу напрягся. Крапивин сделал шаг вперед к двери.

– Говори толком, какая ладья? – напряженно спросил Палецкий

– С низовьев... Купеческая, – стрелец отдышался и заговорил спокойнее. – Струг досмотровый остановил по обычаю. Зерно привезли для крепости.

– И что? – буркнул Крапивин. – Каждый день зерно возят.

– Не так все… – стрелец замялся, пытаясь подобрать слова. – Ладья шла неровно, и на палубе никого нет, тишина мертвецкая. Досмотровый окликнул. Капитан еле на ногах стоял, качался, ликом земляной да очи помертвелый. Спросил, что за груз, промычал «зерно…». В кашель непрестанный ушел.

– Пьяны? – спросил Палецкий. – Поднять всех в крепость, да отправить в застенок, дать проспаться. Опосля на допрос со всем прилежанием.

– Нет, воевода, не от вина, вовсе не хмельное, – уверенно замотал головой парень. – Страшно глядеть. Злой трясцой бьет, как тени живые.

Тишина стала густой и недоброй. В животе резко дернулся ледяной ком, намертво впившийся острыми иголками. Не пьяный бред, не лихорадка...

– Где ладья с зерном сейчас находится? – севшим голосом спросил я.

– Так на отмель отвели, подальше от пристани, – сказал стрелец уверенно. – Никого не подпускаем. Доложить пришел, ждем приказа.

– Чего, лекарь? – князь Палецкий впился в меня взглядом.

– Быстро отведи меня к ладье, – сказал я, на ходу накидывая кафтан.

«Зерно возили в грузовом отсеке, пространство под палубой, – мозг заработал на предельной частоте. – Доступ через грузовые люки. Зерно обычно насыпали прямо в трюм, или складывали в мешках штабелями. Закрывали брезентом от воды. В трюме душно, и почти нет воздуха».

Что угодно могло быть! Гнилое зерно? Крысиный яд? С навыками черных алхимиков темного ордена могло быть что и намного похуже.

– Крапивин, возьми людей, с оружием, – резким тоном скомандовал я, сейчас было не время для статусов. – Никого не подпускай к пристани! И ни в коем случае сами не подходите к ладье слышишь? Следи, чтобы никто чтобы не прикасался к зерну и тем более не нюхал. Ты понял?

Палецкий и Крапивин быстро переглянулись. У прошлого лекаря Иоганна был существенный бонус. Не раз я спасал ратников от смерти. Включая и стоящих в комнате. И они прекрасно об этом знали.

Палецкий едва заметно кивнул, и боярин сорвался с места.

– Понял, – обычный шутливый тон Крапивина испарился за минуту.

Боярин выбежал из комнаты, мы с Палецким следом.

Годунов, подложные грамоты, политика, все быстро отошло на задний план. Как же мне надоели эти подлые выпады! Шли с пищалями и с саблями, открыв лицо. Не так вот исподтишка. Сражаться, как положено смелым воинам, не умели. Подлые трусы! Черная злость смешалась с диким страхом.

Господи, не дай Бог я прав! Ситуация может быть не просто опасной, но смертельной. Я воспринимал такое, как личную обиду. Хотите в отравления поиграть? Хорошо, профессиональный химик и медик к вашим услугам!

До пристани добежали минут за пять. Крапивин уже был там с вооруженными ратниками. Палецкий быстрым шагом направился к ладье.

– Палецкий, стой! – резко крикнул я.

Воевода повернулся и удивленно посмотрел на меня. Я быстро раскрыл сумку, достал две льняные полоски, пропитанные уксусным раствором.

Осмотрелся, подошел к дубовой кадке с водой, плеснул на полоски.

– Плотно завяжи! – протянул одну полоску Палецкому, показывая на себе как завязать, чтобы закрыть рот и нос. – Не снимай, слышишь?

Палецкий быстро сообразил, что делать и завязал полоску. Боковым зрением увидел ухмылку Крапивина. Когда все закончится, не преминет же подколоть. Как мы с воеводой с завязанными лицами смотрелись.

Сейчас, однако, было не до юмора. Внутри все застыло от страха.

Я медленно ступил на палубу вслед за Палецким. Стрелец не ошибся, капитан и члены команды были в ужасном состоянии. Воспаленные глаза, дрожащие руки, посинение кончиков пальцев. Пока в сознании, но в плохой кондиции. С трудом разобрал жалобы на кашель и дикую головную боль.

Осторожно спустился в трюм. Палецкий спустился вслед за мной. Повсюду стояли горы мешков. Ну хоть не открытое зерно. Даже через маску ощущался сладковато-горький привкус густого воздуха. Вздохнуть полной грудью было невозможно. Вокруг люка было немного рассыпавшегося зерна.

– Палецкий, люди во время плавания где находятся? – спросил я.

– На палубе, – ответил Палецкий. – Токмо неделями дождь идет, да холодно по Волге уже плавать, знамо скрывались в трюме от непогоды.

Пресвятая богородица! Как западня! Люди дышали этой дрянью неделю. Внизу в закрытом трюме концентрация яда в сто раз выше, чем на палубе. Не просто зараженное зерно, как специально сделанная газовая камера на воде.

– Лекарь, не томи, что нашел? – требовательно спросил Палецкий.

Я старался не дышать даже под маской, пропитанной уксусом. Достал из сумки перчатки, тоже редкий подарок от близких людей. Раздавил несколько зерен между пальцами, пристально всмотрелся. Нюхать было не обязательно. Я понял, что в мешках. Ничего другого просто не подходило.

– Спорынья, – коротко сказал я, смотря на черные рожки на ладони. – Рожковый грибок. Сильнейший яд. Вызывает видения, затем судороги, потом гангрена. У капитана и членов команды не лихорадка и они точно не пьяные. В зерне – страшная грибковая отрава. Так как все прятались в трюме от дождя, надышались ядовитой пылью. Отсюда кашель, дрожь и все остальное.

– Спасибо сказать нужно стрельцу, что к тебе прибежал, – проговорил я медленно. – Если бы такое зерно смололи в муку и испекли хлеб, в крепости началось бы страшное отравление. Сильный жар, судороги в животе. Подумали бы, что плохой пищи съели. Потом начали бы неметь пальцы.

Вовремя остановился. Не стоит прямо сейчас воеводе рассказывать про симптомы отравления спорыньей. Перед глазами стояла картина чернеющих пальцев ног и рук, лопающихся сосудов и черных синяков.

Люди бы кричали от боли, спорынья еще и вызывает галлюцинации. Ну и напоследок гангрена, запах гниющего мяса над всей крепостью.

Я резко помотал головой. Картина ярко стояла перед глазами.

– Закончилось бы все плохо, Палецкий, – вздохнул я. – От такого яда наступает медленная, но верная смерть. Тот, кто все это устроил, рассчитывал, что не заметят и испекут хлеб. Посему твой стрелец заслужил благодарность.

Страх прошел, осталась глухая черная ярость! Да что же такое? Твари эти когда-нибудь успокоятся? Что если в следующий раз я не успею? Вернее, что значит, в следующий? Я уже не успел, когда отравили государя Руси.

Так стоп, не до сантиментов сейчас. Люди надышались этой дрянью.

– Капитан и все члены команды сильно отравились, – резко сказал я. – Нужно помочь, они очень слабы. Быстро промыть глаза и нос чистой водой из бадьи, что на палубе. Прополоскать горло. Сейчас дам нужный раствор.

Палецкий посмотрел в сторону ратников, охранявших пристань.

– Пусть Крапивин с ратниками поможет, – сказал я. – На свежем воздухе опасности нет. Смертельным яд становится, если принять внутрь с пищей.

Воевода дал знак, Крапивин быстро прибежал с ратниками. Я присел и достал из лекарской сумки бутыль с уксусным раствором. Ратники набрали воды в ведро, помогая члена команды подойти. Добавил раствор в ведро.

– Проследи, чтобы раствором все умылись и прополоскали горло, – строго посмотрел я на Крапивина. – Всех отвести в крепость. Снять всю одежду и принести сюда на ладью. Помыться тщательно с зольной щелочью.

Щелочи почти не осталось. Надо срочно заняться растворами.

Палецкий послал за подмогой, прибежали ратники, помогая людям с ладьи. В четком управлении воеводы я не сомневался, быстро справятся.

Волновало другое. Я протирал руки уксусным раствором и смотрел на ладью, отведенную на отмель. Как же мне сказать остальным, что ладью и зерно нужно не просто сжечь? Обычное сжигание ничего не даст, пепел осядет на траве или попадет в воду. Все отравимся. Сжечь нужно именно как заразу.

Дегтем облитая ладья. Ограждение, чтобы горели только ладья и зерно, и чтобы ветер не разнес пепел. Теперь точно примут за черного колдуна.

Глава 7.

Наблюдал, как быстро ратники решали проблему. Всех людей с ладьи отвели в крепость, дали обмыться и во что одеться. Буквально через десять минут стрельцы прибежали обратно с одеждой. Все сняли. Отлично.

Я лихорадочно думал – что же делать? Угроза отравления была очень высокой. Споровая пыль, осевшая на чем угодно, легко могла перезимовать и прорасти весной. Ветер мог донести споры, куда угодно. Конечно я знал, что сделать, чтобы мельчайшие споры не осели на траве и не попали в воду.

Я понимал, как будет выглядеть описанная процедура. Только выбора не было. Сжечь все нужно обязательно. По правилам. Будь, что будет.

– Палецкий, пожалуйста выслушай меня, – осторожно начал я, когда ратники сбросили одежду на ладью. – Яд в мешках с зерном очень опасный.

– Слыхал про злую корчу, – кивнул Палецкий. – Страшное дело.

– Верно, – согласился я. – Угроза отравления очень высокая. Чтобы полностью избавиться от яда и тем более от опасности повторного заражения, нужно сделать кое-что. Может показаться странным, но это необходимо.

– Что делать, лекарь? – недовольно поморщился Палецкий.

Я выдохнул. Последний ресурс доверия. В обмен на безопасность.

– Нужно оттащить ладью подальше на пустынную отмель, против ветра от крепости, – заговорил я быстро, чтобы сразу перечислить самое важное. – Бросить в трюм с зерном горящие головни, облить борта ладьи дегтем и поджечь. Гореть должна только ладья и мешки с зерном. Спорынья – очень живучий грибок. Может осесть на траве или попасть в воду. Полгорода отравится. Сжечь нужно так, чтобы пепел не разнес ветер на посевы и жилье.

– Будем контролировать,сгореть должно все, – продолжал я уверенно. – Нужно сбрасывать в жар обломки бортов и шестами перемешивать груду, чтобы не осталось тлеющих головней зерна. Зола ляжет на воду, часть смоет течением, часть будет намокать и медленно опускаться на дно.

– Когда все сгорит, – закончил я. – Нужно обозначить место огня кольями и тщательно следить. Никто не должен подходить близко! Вообще никого не подпускать к отмели до весны, когда вода все смоет.

Выдохнул. С учетом, что жечь будем на воде, немного легче. Хуже было бы с телегами, тогда пришлось бы рыть яму, собирать пепел, и закапывать.

– Так чего замерли, надо жечь! – воскликнул Крапивин, который слышал весь разговор. – Приведу стрельцов. Лекарь, неси чем ладью поджигать!

Быстрая реакция. Что значит человек действия. Стрельцы тоже не мешкали, минут через пять у пристани стояло два десятка ратников.

Палецкий быстро взял командование на себя.

– Ладью на отмель прочь от пристани, – скомандовал Палецкий. – Хворосту вязанками нанесите, в трюм поверх мешков. Крапивин, выдели двух ратников, чтобы горящие головни бросили. Остальным зреть в оба и багры держать наготове. Если огонь поползет не туда, гнать пламя обратно к ладье.

Вот в чем я не сомневался, так это в скорости и в умениях ратников. Слаженные командные действия всегда меня поражали. Никто не спрашивал – почему, что делать или сколько заплатят. Задача – действие. Очень просто.

Я смотрел как языки пламени охватили ладью и буквально за полчаса превратили в горстку тлеющих углей. Наблюдал за уверенными действиями стрельцов, стаскивающих баграми даже маленькие угольки обратно к ладье.

Немного успокоился. Только собрался сказать, что дальше делать.

– Выставь караул с пищалями на трое суток, в смену, – повернулся Палекций к Крапивину. – Никого не подпускать, дозор держать!

Крапивин согласно кивнул, не сводя глаз с почти догоревшей ладьи.

Сколько же можно! Что может быть подлее, чем отравить хлеб? Три года я не слышал про подлых крыс, считающих себя хозяевами мира и мечтающих уничтожить все человечество. Не успел вернуться, и все заново.

Атака была не открытой. Подлой, как обычно. Все исподтишка.

– Надобно доложить воеводе Хворостинину о сожженной ладье, – сказал Палецкий, когда на месте ладьи остался только пепел.

Я только собирался сказать, что надо бы вернуться домой и немного отдохнуть. Видно не судьба. Отдых нам только снится.

– Господин лекарь Адриан? – подбежал молодой подьячий.

Чуть не сказал, что не знаю такого. Доиграюсь так когда-нибудь.

– Да, я – лекарь, – посмотрел я на запыхавшегося парня.

– Господин Василий Колычев, глава сыскных дел, просит пожаловать в светлицу, – подьячий запнулся, увидев пепелище происходит на отмели, но быстро собрался. – Просит прийти без замедления.

«Господи, Колычеву-то я зачем понадобился?» – промелькнула мысль.

События каким-то плотным строем пошли. Одно за другим.

– Хорошо, пошли, – сказал я, оглядываясь на Палецкого.

– Иди, лекарь, все завершим, как положено, – сказал воевода.

Вздохнув, я пошел за подьячим, гадая, что же такого срочного могло понадобиться тайному сыску. В палате был только Колычев и Шевригин.

Хм. Вот это странно. Шевригин здесь что делает? Я доверял дипломату, но разговор с лекарем не входил в его прямые обязанности.

Кто бы сказал мне тогда, что пережитые тяжелые испытания покажутся детским лепетом по сравнению с опасностью, которая ждала впереди. Такой бездны паранойи, хаоса и многоходовой темной игры я не мог предположить и в самых страшных снах. Как же меня угораздило снова оказаться в самом центре событий? Без единого шанса выйти живым из горящего круга?

– Заходи, лекарь, присядь, – сказал Колычев как раньше, по-дружески.

Я зашел присел на лавку напротив, рядом с Колычевым сел Шевригин. Оба внимательно на меня смотрели. Внутренне собрался, чтобы отчитаться о внеплановом сожжении ладьи. Снова просчитался. Даже не спросили.

– Скажи, лекарь, как взяли тебя в Москве, кому на расспрос отдали? – спокойно спросил Колычев. – Кто допрос вел – подьячий, судья?

Я немного удивился, что не зашел разговор про отраву. Ну ладно. Врать я не планировал, а события последнего месяца очень хорошо помнил.

– За три недели, что я провел в каземате Благовещенской башни, кто меня только не допрашивал, – сказал я искренне. – Тогда я был слишком измотан, чтобы подумать об этом. Допрашивали меня разные люди.

– Тебя истязали, пытали, или словом допрашивали? – в голосе Шевригина слышалась осторожность, вопрос-то не из легких.

– Нет, не пытали, – быстро ответил я. – Я, честно, сам не понимаю почему. Обвинение предъявили, как убийце государя всея Руси, но почему-то ни разу даже не ударили. Изводили, конечно, многочасовыми расспросами.

– Что спрашивали, лекарь? – взгляд Колычева стал стальным.

Колычев явно уже что-то знал, но не хотел говорить первым.

– Так, давайте по порядку, – выдохнул я, пытаясь собраться с мыслями. – В какой-то момент мне пришла мысль, что задавали слишком много ненужных вопросов. Совсем не по делу. Как и я сказал приходили совсем разные люди. Несколько раз словно меняли смену, и приходили другие.

– Собери память, лекарь, – голос Колычева стал напряженным.

Да что же такое? Почему так важно вспомнить, что меня там спрашивали за три недели. Ерунду всякую, не имеющую никакого отношения к убийству.

– Насколько я смог оценить по разговорам, взяли меня стрельцы из личной охраны Годунова, – напрягся насколько мог, чтобы ничего не забыть. – Взяли ночью, без шума, в общем внесудебный самовольный арест.

Шевригин и Колычев одновременно кивнули, понимая о чем идет речь.

Правила и в шестнадцатом веке не сильно отличались. Нарушения были налицо у вновь сформированной власти. Никто не пришел с официальной грамотой, не зачитал приказ по какому делу забирают. Просто схватили.

– В каземате первым объявился дьяк из Разбойного приказа, – сказал я. – Сказал, что пришел по приказу из Ближней думы, вести дело о смерти государя по подозрению в лихом деле. Примерно так звучала формулировка.

Сидящие напротив переглянулись, но ничего не сказали.

– Вначале шли вопросы – как зовут, кто я такой, откуда приехал и что делаю в Москве, – старался я не пропустить ни одной детали. – Дальше дьяк спрашивал, где я был в определенные дни, с кем встречался, что именно делал и кто может подтвердить. Ну все такое. Записывал все в опросный лист.

– Странно, в день смерти Ивана Грозного меня в столице не было, – выстраивая все в логическую цепочку, без эмоций, я и сам немного удивился. – Я еще плыл в это время с астраханским купцами и тому есть подтверждение. Причем дьяк прекрасно это знал. Непонятно, почему тогда обвинили?

Нервы в те недели были натянуты до предела, мозг не выполнял аналитическую работу, как положено. Сейчас, сидя напротив двух близких людей, которые мне доверяли, я и сам увидел множество пробелов.

– Все твои передвижения по грамотам и описям известным нам, – сказал Колычев спокойно. – Холопы Годунова знали, что ты не убивец!

В работе тайного сыска я ни разу и не сомневался. Значит все знали, что меня не было в столице, когда убили государя. Ну допустим нужен был козел отпущения. Хорошо. Но что-то не сходилось, и я не мог понять что именно.

– Если взяли иноземца, чтобы обвинить в убийстве, обвинить можно было и за три дня – проговорил я, восстанавливая цепочку событий. – Меня же допрашивали три недели, причем совсем разные люди. Дьяк все записал и ушел. Потом приходили другие, вели себя нагло и напористо, но не трогали.

– Новые опричники, годуновские, – процедил Колычев.

В том, что глава тайного сыска не сильно жаловал «новое правление» и тем более «годуновских опричников», сомневаться не приходилось.

– Соглядатаи боярские что вопрошали? – посмотрел на меня Колычев.

– Ну эти ничего не спрашивали особо, – сказал я уверенно. – Давили, чтобы сознался в убийстве государя. Я честно не понимаю, почему не били. Разговоры вели бесконечные, уговаривали, чтобы вину на себя взял.

– Чего предлагали? – также сквозь зубы спросил Колычев.

– В разных вариантах уговаривали сознаться, – сказал я спокойно. – Предлагали, чтобы сказал, что зелье не то приготовил, или в растворе ошибся, когда готовил. Вот случайно государь и умер. Уверяли, что мое признание позволит закрыть дело. Типа, если сознаюсь, что по ошибке убил, помилуют.

– Лжецы позорные! – не сдержался все-таки Колычев.

– Согласен, – вздохнул я. – Сладко пели вначале, потом давить начали, угрожали. Грозились в Сибирь сослать, что смешно, ибо я оттуда и приехал.

– После этих молодцов пришли другие, – сам только сейчас понял, что разделил категории допрашивающих на три разные группы.

– Кто пришел? – чуть ли не хором спросили Колычев и Шевригин.

– Не знаю, – удивленно проговорил я, вспоминая допросы. – На государевых людей не похожи, но в каземат заходили спокойно.

Темная палата каземата встала перед глазами. Если бы не висящий наш шеей топор палача, я бы и сам заметил. Все было более, чем странно.

– Поймите, меня схватили на улице, держали в темном подклете почти неделю, – я невольно попытался оправдаться. – Сначала допрашивали первые, потом вторые. Сил не было задумываться, кто пришел. Спрашивали, я отвечал. Выбора-то особого не было. Смертный приговор – так себе удовольствие.

– Что те, последние, вопрошали? – Колычев не терял цель допроса.

– Вот здесь и начинаются странности, – потер я переносицу, вспоминая, что даже тогда сильно удивлялся вопросам. – Спрашивали, какие снадобья применял для государя в прошлом? Ответил, что никаких, я же не царский лекарь. Интересовались, какие последствия могут быть при употреблении разных зелий? Вопросы как бы не имели отношения к делу. Перечисляли много растворов и составов. Я отвечал все, что знал, объяснял.

– Про какие снадобья спрашивали, лекарь? – спросил Шевригин.

– Да про все, – вместе с ответом росло удивление.

Что значит умные сыщики напротив сидят. В голове постепенно вырисовывалась картина. Все-таки я был ученым, а не агентом.

– Перебрали все зелья, – проговорил я, растирая виски, чтобы унять пульсирующую головную боль. –Интересовал вопрос, после принятия того или иного раствора, что может произойти. Я отвечал все, что знал.

– К чему клонили вопросы, лекарь? – не сдавался Колычев.

– Этого я точно не знаю, – ответил я, напряженно вспоминая все мелочи. – Помню, спросили, если в напиток спорынью подмешать, что будет?

– И что будет? – с интересом спросил Шевригин.

– Ничего хорошего, – обрадовался я знакомой теме, тем более только что пришел с места уничтожения спорыньи. – Конвульсии, бред и мучительная смерть. Спрашивали, что будет если болиголов с другой травой перепутать. Понятно что ничего хорошего. Судороги, паралич и очень быстрая смерть.

Пока отвечал, в голове словно кто-то соединял точки. Одной картины.

– Потом пытались узнать, что случится, если белены дать больше, чем положено в составе сонного зелья, – сказал я медленно, пытаясь вспомнить детали странного допроса. – Сказал, что начнется безумие, затем появятся конвульсии и паралич дыхания. Мучительная смерть быстро наступит.

Да что такое? Мерзкая картина становилась все четче. Я был безумно измотан в каземате, но даже тогда что-то не давало покоя. Кроме смертного приговора, конечно. Вопросы не имели никакого отношения к делу.

– Про много зелий вопрошали, лекарь? – Колычев в отличие от меня был профессиональным сыщиком, а не рассеянным ученым, как я.

– Почти про все, – медленно проговорил я. – Словно зелейник собирались писать по ядам и отравлениям. Сулема интересовала, мышьяк. Сильнейший яд, начинается страшное жжение во рту, жажда, колики и смерть.

– Про ртуть спросили, – я честно пытался вспомнить все. – Очень интересовались, что будет, если в мазь добавить. Сказал, что вначале начнется дрожь, потом безумные приступы, и адская смерть от отказа внутренностей.

Колычев молчал. Шевригин тоже. Теперь я точно знал, как выглядит выразительное молчание. Я же пытался досконально все вспомнить.

– Спрашивали, что будет, если мышьяк давать человеку по малой крупице с пищей, много дней, – смутные сомнения приобретали форму, как будто студента на экзамене допрашивали. – Сказал будет слабость, тошнота. Потом человек похудеет, будут сильные боли в животе и пятна на коже. Смерть в таком случае можно приписать любой изнурительной болезни.

– Потом спросили, можно ли умертвить так, чтобы сердце у человека остановилось, как от удара, – проговоренное вслух все больше пугало.

– Так можно умертвить человека? – с интересом спросил Шевригин.

– Можно, – вздохнул я, все меньше мне нравились вопросы о смерти. – Наперстянная трава, наперстянка. В малой дозе трава используется для лечения, в большой дозе сердце начинает бешено стучать, потом замирает. Человек бледнеет, хватается за грудь и отходит, будто от разрыва сердца. Установить наличие яда очень сложно, в общем-то невозможно.

– Вспоминай все, лекарь, что вопрошали, – голос Колычева стал требовательным. – До единой мелочи, собери мысли.

– Не могу же я все вспомнить! – воскликнул я в отчаянии. – Допрашивали почти две недели! Я понимаю, что допросы были странные. Для обвинения иноземца в убийстве мои ответы никак не помогли бы.

Выдохнул. Чего сорвался-то? Колычев здесь при чем?

– Спрашивали про аконит, – продолжил я спокойнее. – Что будет, если в лекарственный отвар подмешать? Я сказал, что это самый быстрый и коварный из растительных ядов. Начинается жжение во рту, потом онемение всего тела, сердце останавливается. Такой яд и следов почти не оставляет.

– Про белладонну спрашивали, что будет если в вино добавить, – от напряжения голова болела все сильнее. – Сказал, что человек умрет в течение часа. Расширятся зрачки, появится жжение во рту, как от огня, сердце начнет бешено биться. Потом слабость и либо сердце остановится, либо дыхание.

Двое напротив не сводили с меня глаз. Разум постепенно прояснялся.

– Я же тогда еще подумал, что спрашивали меня не как убийцу, а как лекаря, – сказал я, начиная понимать. – Такое ощущение было, что нужен был не виновный, но хороший специалист по зельям, именно эксперт.

Ну почему я не доверился своей интуиции? Мелькали же мысли, что что-то не так. По ядам был допрос намного дольше, чем по убийству.

– В общем спросили про все известные яды, – сказал я медленно. – Как будто составляли травник с последствиями отравления.

– Лекарь, если бы кто задумал извести государя и остаться в стороне, какой бы яд избрал? – внимательно посмотрел на меня Колычев.

Внутри что-то резко дернулось. Странный вопрос.

– Думаете, меня спрашивали, чтобы я проговорился? – промолвил я.

– Хотели узнать, какие зелья ты знаешь и готовить умеешь, – сказал Шевригин, смотря прямо в глаза. – Дабы затем обвинить в смерти государя.

– Нет, тогда бы не так спрашивали, – я покачал головой. – Непохоже. Искали не вину, а знания. Не спрашивали, я ли убил. Хотели узнать, как все делается. Перебрали все ядовитые растворы. Сильно интересовались, какие точно последствия наступают после каждого яда. Словно и сами не знали.

На последнем предложении буквально поперхнулся. Святые угодники!

– Те, кто спрашивал не знали! – воскликнул я, вскочив с лавки.

– Чего они не ведали? – внимательно посмотрел на меня Колычев.

Кровь отхлынула от лица, ледяной холод пополз по позвоночнику вверх.

– Никто не знает, кто убил государя! – почти прокричал я. – Вот почему так долго допрашивали и не пытали!

Шевригин и Колычев молча переглянулись. Явно сильно удивились.

– Ты в том уверен, лекарь? – спросил Колычев медленно.

– Не знают! Никто не знает! – повторил я как заговоренный. – Если бы знали, не допрашивали бы так долго. Смерть государя оказалась, конечно, на руку прихвостням Годунова, и они быстро захватили власть. Но изменники прекрасно знают, что не убивали государя! И точно знают, что не я.

Глава 8.

Шевригин встал с лавки и медленно подошел к окну. Колычев остался сидеть, на лице застыло удивление, смешанное с растерянностью.

– Здесь важно другое, – тихо сказал я, сдавливая виски, чтобы унять бешеные удары. – Способ, которым извели государя, никому неизвестен.

– Что хочешь сказать, лекарь? – в голосе Колычева звучало удивление.

Я сам уже ничего не понимал. Знать, что Ивана Грозного отравили прихвостни Годунова или адепты темного ордена, было мерзко. Зато понятно.

Сейчас же мы словно стояли посреди реки. На очень тонком льду.

– Вы сказали адское неизвестное зелье, – проговорил я. – Значит и раньше слух об этом шел. Неведомый раствор. Получается, никто из придворных лекарей и докторов не знают, как или чем убили! Вот почему ходили ко мне две недели и спрашивали, что бывает после каждого яда.

– Ничего не подошло! – я резко выдохнул. – Симптомы перед смертью государя видели доктора! Болезнь длилась примерно месяц. Пытались лечить. Но не смогли. И из отравы ничего не подошло! Ни один известный яд.

Святые угодники! Голову сжало клещами нестерпимой боли.

Кто тогда убил Ивана Грозного? И чем?

– Лекарь, говори понятнее, – Колычев все больше напрягался. – Государя извели, а кто душегубец – безвестно? Быть того не может!

Тонкий лед под ногами начинал трескаться. Вопрос времени, когда мы все рухнем в ледяные воды бесконечного хаоса, паранойи и подозрений.

– Подумайте сами, – попытался я привести мысли в порядок. – Предположим, убили государя по приказу Годунова. Зачем тогда ходить к иноземному лекарю три недели? Хорошо, пришли из Разбойного приказа, все официально. Спросили, где был, что делал, понятно. Выяснили, что в это время я был далеко от Москвы, но это не важно, если нужно обвинить.

– Н этом моменте можно было оглашать приговор, – продолжал я возбужденно. – Дальше почему-то начинают ходить и давить годуновские служилые. Зачем? Ведь не сказали напрямую, что я убил. Уговаривали, потом угрожали, чтобы я взял вину на себя! Значит точно знали, что не я!

Шевригин отошел от окна, подошел и снова сел напротив. В глазах дипломата тоже плескалось недоумение. Однако он лучше владел собой.

– Потом две недели непонятно кто приходил, – я продолжал собирать факты в одно целое. – Долго и нудно выспрашивали про каждый яд, узнавали последствия, Зачем? Если сами убили, зачем спрашивать меня про все яды? Спросили бы только про один! Сказали бы, вот иноземец знает. Он – убийца!

– Распознал, кто приходил после годуновских? – спросил Колычев.

Колычев точно занимал место главы тайного сыска по призванию. Он быстро взял себя в руки и прекрасно понял, что я запнулся.

– Да вот пока говорил вспомнил, что показалось странным, – задумчиво сказал я. – Тогда я был слишком измотан, чтобы заметить. Одеты в длинные черные одеяния. Приходило всегда трое, двое садились напротив и изводили подробными расспросами, третий сидел в самом углу и все записывал.

Колычев и Шевригин молчали. Ждали, пока дойдет и до меня.

– Как же я сразу-то не понял? – пробормотал я вслух.

Надо же быть настолько глупым! Приходящие не могли меня узнать, хвала всем святым. Иначе ничего не спасло бы меня от быстрой смерти. Молодой незнакомец, лекарь из Голландии, который подвернулся под руку.

Вот тупица. Я же должен был понять! Три года старательно играл роль привилегированного члена тайного ордена «черное солнце», однажды даже встречался с семью верховниками высшего ранга. Роль двойного агента, конечно, утомляла, вдоволь наслушался истинных целей безумцев!

Но я же прекрасно знал, как выглядят адепты ордена. Да и во главе стоят черные алхимики, профессиональные отравители. Сложить два и два.

– Думаешь, приходили орденские? – спросил Шевригин спокойно.

– Почти уверен, – кивнул я уверенно. – Больше некому. Лекари и доктора государя другие вопросы задавали бы. Про болезни, про зелья. Речь зашла бы о симптомах и отравлении государя, но не так. Приходили точно орденские.

– По какой примете заключаешь? – спросил Колычев сосредоточенно.

– Лекаря, кто лечил государя, точно знали бы симптомы, – уверенно сказал я. – Они все время были рядом с государем, когда заметили болезнь. Разумеется, пытались лечить и применять разные зелья. Орденские не знали, что происходило с Иваном Грозным. Поэтому и спрашивали, что будет, если принять белену или селену или болиголов. После обсуждали в своем кругу.

Колычев кивнул, прекрасно понимая, что я хотел сказать.

Две недели допросов. Составили небольшой справочник по отравлениям с моей помощью. Хотя и сами большую часть знали. Смысла никакого не было все это спрашивать. Если бы орденские отравили Ивана Грозного.

– Ничего не совпало! – выпалил я, когда все факты сложились в целую картину. – Члены ордена не смогли определить – каким ядом убили государя!

Головные боли и так донимали, сейчас же все просто поплыло перед глазами. Как при глубоком погружении. Может я все-таки ошибся?

– Значит мыслишь, что годуновские в отравлении государя не повинны? – повторил Колычев, сосредоточенно размышляя о чем-то.

– Да, – сказал я уверенно. – Если бы знали, вели себя по-другому.

Колычев кивнул, лучше меня разбираясь, как себя ведут виновные. Во всех словах и действиях новой власти сквозил плохо спрятанный страх.

– Так выходит и орденские убийцу не знают, – проговорил Шевригин.

Я непроизвольно вздрогнул. Вовсе не потому, что удивился. В голове все смешалось, бешеный стук сердца поднимался все выше.

Страх неизвестности был страшнее всего. Размытое пятно неведомого было в сто раз страшнее, чем видимый, пусть и опасный враг.

– Представляю, как сейчас дрожат, – усмехнулся Колычев.

В целом я разделял общее злорадство. Так и надо крысам. Теперь мерзкие отравители пусть сами погрузятся во всеобъемлющий страх и паранойю. На своей шкуре пусть испытают ожидание неминуемой смерти.

Вопрос, однако, оставался. Если не они, то кто отравил государя?

– Пугает меня другое! – потер я переносицу. – Я же перечислял всех, кого видел в круге семи верховников ордена, когда в прошлый раз был приглашен в Москву в тайную ложу Джерома Горсея. Кроме дипломатов и военных, в верхах находятся черные алхимики. Сильнейшие отравители в мире! Если они не знают, каким ядом убили государя, кто тогда убийца?

Повисла ожидаемая пауза. Я физически ощущал, как ледяные пласты воды смыкаются над головой и я погружаюсь все ниже. К самом дну. Я же специалист именно по растворам. И я понятия не имею, что произошло!

Безумные адепты ордена славились отравлениями. Я знал, кто насыпал спорынью в мешки с зерном для крепости. Алхимики давно вели долгую и кропотливую работу по приготовлению изощренных моровых болезней.

– Какая корысть орденским государя изводить? – посмотрел на меня Колычев. – Трон русский на что им? Для власти земной?

Невольно я вздрогнул. Так долго старался избавиться от жутких воспоминаний. Теперь же все поднималось новой волной, заливая душу плотной пеленой грязи. Когда я впервые узнал о целях тайного ордена, даже мне стало плохо. Безумцев, желающих истребить человечество, в истории было достаточно, но эти переплюнули всех. Совсем умом тронулись.

Вопрос Колычева невольно всколыхнул тот самый пласт сознания, который я всеми силами старался прочно закрыть. Предательская дрожь охватила все тело. Говорят, подавленные эмоции всегда возвращаются.

– Уничтожить они хотят не только Русь, но весь мир, если не получится подчинить, – не думал, что придется повторять весь этот бред. – Массовое истребление народов орденские и не скрывали. Наоборот, гордились.

Усталый мозг не выдерживал напряжения. Я провалился в болото мерзких воспоминаний, которые тщательно скрывал.

Дом английского дипломата в Москве, по совместительству одного из лидеров ордена. Темно-красный кабинет, едва мерцающие свечи. Цвет застывшей крови в полумраке. Запах. Сладковато-медовые волны ладана.

За столом сидят семеро. Лиц не видно. Только черные капюшоны. Лощенные руки лежат на столе. На правой руке каждого выжжено ртутью черное солнце с двенадцатью лучами. Голоса. Шипящие и зловещие.

«Избранные сыны – суть познавшие основы великого делания, – голос тонул в гулких стенах. – Истинное блаженство дарует восход черного солнца для сыновей избранных, познавших суть бессмертия! Пламень очистительный пожрет души, что в горниле великого превращения духа не переплавились».

В какой-то момент находиться в кругу конченых безумцев стало по-настоящему страшно. Ледяной ужас буквально проникал под кожу.

«Для сыновей чертога избранного светило черное – не огонь уничтожения, но горнило трансформации! – шипящий голос скрывающегося в тени резал похлеще ножа. – Пламень небесный отделит чад избранных от прочей массы человеческой, бренною скверною отягченной!».

Я силой выдернул сознание из дьявольских видений. Пальцы до боли впились в ладони. Не дай Бог еще раз оказаться в подобном обществе.

Вдруг в сознании всплыла фраза, сказанная монахом Корнелием: «Борьба сия идет из глубины веков, между поклонниками черного светила и детьми северными, вражда до скончания века окончится при последней битве. Почитатели солнца ночного желают погубить потомков светлого сияния».

Допустим я знал, почему могущественный орден хотел стереть Русь с лица земли, но не мог всего рассказать. Даже близким людям.

– Падение царства московского для ордена – последняя печать, – сказал я, тщательно подбирая слова, чтобы сказать только то, что можно. – Царский род должен был прерваться. Планировали убить и отца, и сына.

Внизу живота застрял колючий ледяной ком, который царапал беспричинным страхом. Потому что при всем безумии, у верховников ордена на удивление хорошо получалось достигать своих целей. И я об этом знал.

После того, как я спас царевича от смерти и дал остальным редкий напиток, я и ушел в Сибирь. Двойная игра была раскрыта. Убили бы меня, вернее того лекаря Иоганна, очень быстро. Последний месяц я казнил себя только за то, что не успел вернуться вовремя, чтобы спасти государя.

Теперь же получается я ошибся. Я был на сто процентов уверен, что орден достиг своей цели и выполнил задуманное. Если не они, то кто?!

Страх сменился неосознанным ужасом. Лучше видеть врага, даже самого опасного. Неизвестность пугала совсем по-другому. Сознание по капле обволакивала серая бесформенная тень. Неведомого призрака.

Решил, что тоже могу позволить себе встать и подойти к окну. Господи, уже темно. Приехал в полдень. Мало было спорыньи, так теперь еще и это.

Я закрыл глаза, пытаясь унять головную боль. Не знаю, можно ли прочитать мысли с затылка, но находящиеся в кабинете были истинными сыщиками. Один отвечал за внутреннюю безопасность, другой – за внешнюю.

– Поздно уже, лекарь, – проговори Колычев, подходя к окну. – Вопросы сии мудрены и замысловаты. Иди, отдохни. Утро вечера мудренее.

Фу, ну наконец-таки. После всех событий сегодняшнего дня голова походила на раскаленный шар. Лекарь. Теперь сам перебирал в голове, что же выпить такого, чтобы остановить боль. Как будто кто-то вставил сверло и с одного виска доставал до другого, безжалостно вращая механизм.

– Спасибо, господин Колычев, – вымученно улыбнулся я. – И правда, сильно устал за сегодня. Готов в любое время продолжить рассуждения.

Колычев улыбнулся, лицо тоже было усталым. Подошел Шевригин.

– Лекарь, никому не сказывай про разговор, – проговорил дипломат.

– Да, конечно, – закивал я. – Такое не дай Бог просочиться в народ. Паника начнется такая, что ни одна армия уже не остановит.

Шевригин согласно кивнул. Оба пожали мне руки. Приятно.

Я судорожно ловил свежий вечерний воздух, уже прохладный. Умирал от жара, который в буквальном смысле жег кости. Надо же, Крапивин меня дожидался. Как приятно было заново обрести преданного друга.

– Долго ли еще, господин ученый, беседы свои мудрые вести будешь? – глаза Крапивина поблескивали в темноте. – День-деньской всех наставлениями донимаешь, как дождь надоедливый. Всех уже изнурил.

Я устало улыбнулся. Чудное лекарство. Давно заметил, что после общения с Крапивиным переставала болеть голова. Как будто кто-то вытащил стальной стержень из висков, и боль отступила. Уникально.

– Никому я не надоедаю, – я всегда оправдывался, непонятно зачем.

– Брось, лекарь, – отмахнулся Крапивин. – Отринь мирские печали. Что ты сохнешь на глазах? Найди девицу красную да забудься в хоромах теплых. Лучше всякой твоей науки. Всю хворь душевную как рукой снимет.

Я не смог сдержаться и расхохотался. Надо же, боль отпустила.

– Ох не сомневаюсь, что девицы давно тебя заждались в хоромах-то теплых, – посмотрел на боярина. – Поехали, довезешь меня и иди отдыхай.

Крапивин усмехнулся. Мы вышли за ворота. По обе стороны повозки стояли два конных стрельца из отряда. С учетом прошлого нападения. Умно.

– Не боись, лекарь, теперича не нападут, – прочитал мои мысли боярин.

При уникальной способности к хлесткой иронии, Крапивин ни разу не спросил, зачем меня вообще позвал Колычев. Я знал, что он очень грамотно прикрывался сарказмом. Когда касалось дела, он был идеальным агентом.

– Отдохни, лекарь, – серьезно сказал Крапивин, когда показался дом купцов Ткачевых. – Так голова лопнет, словно горшок, в огне перегретый.

Я снова рассмеялся. Ну и аллегории подбирать мастак. Горшок! Отвечать, что моя голова не похожа на глиняное изделие, уже сил не было.

– Спасибо, Крапивин, – искренне сказал я, спрыгивая с повозки. – Передохну немного, и приду на промысел. Покажешь, как там и чего?

– Нет, сперва мы с тобой в кабак сходим, – серьезно сказал Крапивин. – Помедли с делами, лекарь. Шутка ли такое пережить. Поведу тебя в заведение одно, хозяин такое пиво ставит – благодать! Да и с девицами познакомлю.

От мысли, что Крапивин знакомит меня с девицами, стало еще веселее.

– Благодарю покорно, обойдусь без твоих знакомств, – с улыбкой сказал я. – Хотя сходить в кабак и немного расслабиться – не такая уж и плохая идея.

Крапивин хитро прищурился. Однозначно, уже занят поисками.

Повозка уехала, я устало подошел к воротам. Навстречу выбежал конюх. Тимофей. Да, в прошлый раз до безумного похода в Сибирь молодой конюх спас мне жизнь. Нещадно гоня лошадей с моим полуобгоревшим телом. Жаль, сейчас я не мог обнять по-дружески и сказать, что я – тот самый лекарь.

– Доброго вечера, лекарь, – приветливо сказал Тимофей, открывая ворота. – Час поздний ужо, лихие люди везде рыскают, поостеречься надобно.

– Да знаю, извини, – сказал я виновато. – Буду приходить пораньше.

Приятно было ощущать заботу даже от конюха. Точно так же было и в первый раз. Купцы не просто брали человека на постой, но принимали всей душой и всем сердцем, как члена семьи. Окружая теплотой и заботой.

Ну вот. В горнице был накрытый стол, хотя после ужина убирают все. Я повесил кафтан и присел на лавку, пироги были теплые. Я хорошо знал порядки. Подогревали еду минимум три раза. Чтобы никому не известный лекарь, заявившийся в чужой дом поздно вечером, поел горячей пищи.

Странно, я гораздо легче справлялся с отравлением зерна спорыньей и даже с запутанной ситуацией смерти государя всея Руси. Но дома у Ткачевых как будто кто-то с силой разбивал защитный барьер. Все эмоции оголялись, как электрические провода, стоило больших трудов сдержаться.

Отпил холодного кваса. Взял пирог. С рыбой. Безумно вкусный.

– Аппетит – божья благословение, не всякому дано, – я чуть не подавился третьим пирогом, когда услышал голос Петра.

– Простите, просто весь день не ел, – через силу выдавил я.

– Угощайся на здоровье, – махнул рукой Петр, садясь за стол и пододвигая ко мне еще одну тарелку. – Надобно есть досыта чтобы сил на все хватило. Все впрок. Лекарь наш вон тоже много за раз мог съесть.

Услышать «наш лекарь» было уже чересчур. Я опустил глаза, чтобы скрыть наворачивающиеся слезы. Петр взял чарку с квасом, отпил залпом почти половину. Напитки здесь все пили большими порциями.

Я покрутил в руках чашку, сделал несколько глотков и поставил.

– Лекарь такоже делал, все не как у людей, – усмехнулся Петр. – Прихлебывал, как птица небесная, будто каждый глоток на счету держал.

Чарка не треснула просто чудом, когда я до предела сжал пальцы. Учился же в медицинском. Прекрасно знал, что человека даже после косметической операции выдавали мелкие детали – как держал ручку, как наклонял голову, как касался уха, да куча всего. В этом же времени особая наблюдательность была условием выживания. Рано или поздно купцы поймут.

Сколько я еще смогу продержаться?

Глава 9.

В доме купцов мне всегда спалось спокойно. Даже самые ужасные события каким-то образом всегда оставались за дверью. Именно это ощущение дома, как крепости, и подарили мне Ткачевы в первый раз.

Я смотрел на лучи зимнего солнца и думал, как же им так удается? Возвращался я и с военных походов, пытаясь заглушить в собственной голове предсмертные крики раненых. Которых не успел спасти. Переживал и безумно опасные ситуации, когда жизнь буквально висела на волоске.

Но в доме купцов как будто менялась реальность. Все пространство дома и двора было заполнено неким успокаивающим веществом. Сердце билось в обычном ритме. Хотелось жить и работать. Приносить пользу.

«Ощущение дома формируется годами, – подумал я, застегивая пояс с футляром. – В дом не приносят страх и боль. Все оставляют за дверью».

В моем времени все было по-другому. Несмотря на крепкие замки и стальные двери, ощущения полной безопасности я не испытывал никогда.

– Господин лекарь, пожалуйста завтракать, – раздался голос девушки, помогавшей Петру по хозяйству, я же выронил пояс, который не успел надеть.

Нет, в приглашении на завтрак ничего такого не было. Все тело покрылось мелкой дрожью, потому что я вспомнил другой голос. Девушки, раньше звавшей к завтраку, обеду и ужину. Той, которая стала помощницей во всех делах. Которая знала о травах и зельях намного больше меня.

Агафья. С первого дня и все три года в Старице я так привык, что девушка всегда была рядом. Образ которой всегда ускользал. Понял я все только, когда уходил надолго в Сибирь. Господи, увидимся ли мы снова?

Резко выдохнул, пытаясь остановить бурный поток воспоминаний.

«В голове уже несколько запертых дверей, которые ни в коем случае нельзя открывать, – промелькнула мысль. – Не к добру это. Когда-нибудь сил сдерживать все это не останется, и тогда разум просто утонет в безумии».

Я вышел в горницу, за столом сидел только Елисей. Девушка, которая накрывала на стол, ушла. Большая деревянная чаша с теплой кашей. Квас.

– Здравствуйте, господин лекарь, – вежливо сказал юноша.

– Ты один? – спросил я, отпивая квас и оглядываясь по сторонам.

– Отец по купеческим делам отъехал, цену ладить, – промолвил Елисей.

– Понятно, – кивнул я, накладывая в миску побольше каши.

Юноша откинул назад вьющиеся волосы и улыбнулся. На секунду показалось, что комнату осветило ярким светом. Редкая минута, когда необязательно было притворяться. Елисей пристально на меня посмотрел.

– Расскажите, как там в пещерах ледяных сибирских? – спросил юноша.

– Ну весь рассказ займет очень много времени, Елисей, – улыбнулся я. – Вот немного все успокоится, выберем с тобой время и поговорим спокойно. Сейчас снова нужно идти по срочным делам. Что ты хочешь узнать?

– В небесных обителях покой благодатный душу объемлет и дух Божий тело наполняет? – проговорил юноша, пристально смотря на меня.

Я невольно улыбнулся, мелодичный голос юноши завораживал.

– О да, Елисей, – улыбнулся я. – Намного больше, чем в здешней пещере. Тело заполняется кристальным светом и кажется, что можешь парить.

Юноша широко улыбнулся, в прозрачных глазах заметались блики.

Вот чего я не собирался делать, так это разрушать веру блаженного. Елисей искренне верил в то, что говорил, и никогда не лукавил. Он всегда таким и был. Светлым. Не от мира сего. В прямом смысле этого слова.

Мы с Елисеем часто приходили в целестиновую пещеру, которая находилась на берегу Волги. Про это место знали только трое – он, я и Агафья.

Читать научные лекции про действие целестина я не собирался. Хотя ради изучения и ушел в Сибирь. Пещеры для таких, как Елисей, теперь и для меня, были катализатором из-за того, что таилось в нашей крови. Удалось ли мне раскрыть тайну? Частично. Только рассказывать Елисею всего не стоило.

Вера – хрупкая вещь. Выстраивается годами, рушится за секунду. Пусть и дальше думает, что пещеры наполнены божественным светом.

– Вы поведаете, как пребывали в светлых обителях небесных? – спросил юноша, с надеждой смотря прямо в глаза. – Какие молитвы возносили?

Ох, не молился я в ледяных сибирских пещерах. Другое меня волновало. Но об этом тоже не стоило рассказывать искренне верящему блаженному.

– Конечно, Елисей, все расскажу, – сказал я, вставая. – Сейчас дел очень много срочных. Сначала надо бы лекарскую горницу наладить.

– Горница так и стоит заколоченная, – сказал уверенно Елисей. – Я кажен день почти проверял, дабы лиходеи не забрались и не покрали ничего.

Блаженный не только витал в облаках и молился. Как показывал опыт прошлых лет, Елисей очень хорошо ориентировался в земных делах. И часто оказывал неоценимую помощь, благодаря своим редким способностям.

– Здорово! – искренне обрадовался я. – Нужно идти к губному старосте и испросить разрешение. Надеюсь, мне отдадут обратно горницу. Государь лично выделил денег из казны, так что это официальное заведение. Ну или хотя бы староста скажет, какие бумаги и грамоты собрать.

– Дозвольте, лекарь, с вами пойду, – уверенно встал Елисей.

Я согласился. Вреда точно не будет. С проницательностью юноши и умением видеть то, чего другие не видят, даже лучше будет.

До горницы мы дошли минут за десять. Все было до боли знакомым. Сердце забилось быстрее. Столько всего произошло в знакомых стенах. Больше всего я хотел услышать звонкий голос Агафьи, когда она отчитывалась за купленные бутыли с растворами или за приготовленные лекарства.

– Вернется она, не сомневайтесь, – тихо проговорил Елисей.

Я промолчал. Только и оставалась надежда. Сейчас были дела поважнее.

Осмотрел всю избу. Да, окна заколочены, надеюсь внутри все в порядке. Опасные составы я убрал еще до похода в Сибирь. Немного трав, аккуратно связанных Агафьей в мешочки, так и остались лежать на деревянных полках.

Улыбнулся. Вспомнил, как с Петром и Егором, сыновьями Никиты, сколачивали шкаф, лавки, стол. Я даже купил ткань на занавески. Желтую с золотыми цветами и красными разводами. Дорого заплатил, между прочим.

– Пойдем до губной избы, – сказал я, отряхивая сладостные, но бесполезные воспоминания. – Нужно поговорить с губным старостой.

– Не надобно идти, – сказал медленно Елисей. – Вон губной староста сам пожаловал. Ведомо знал, что вы придете к горнице лекарской.

Верно. Как я мог забыть? Скорость распространения информации в этом времени была уникальной. Все в буквальном смысле все знали.

Я перевел взгляд в ту сторону, куда смотрел Елисей. Сопровождаемый, как обычно двумя десятскими, шел губной староста. Игнат. Конечно, он меня не узнает. Так, нужно сосредоточиться, чтобы не попасться по-глупому. Грамоту Шевригин мне выписал, я положил в лекарскую сумку, чтобы всегда было при себе. Мало ли чего? После каземата не сильно хотелось новых приключений. Легенда вроде простая. Я – лекарь Адриан, из Голландии.

Служители закона подошли к горнице. Лицо старосты было серьезным. Взгляд цепко скользнул по всем окнам избы. Он удовлетворенно кивнул.

Я не успел открыть рот, губной староста достал какой-то документ.

– Грамота на тебя выписана, лекарь, – сказал староста степенно.

Мягко говоря, я сильно удивился. Плохо относился к писанным документам после смертного приговора. Спросить, что в грамоте, не успел.

– Божьею милостью, я, князь Андрей Палецкий, воевода Старицкий, жалую и дозволяю лекарю Адриану устроить лекарскую горницу в Старице, – официальным голосом начал читать губной староста. – Дабы лечить недуги, раны и болезни по совести и человеколюбию. Даю ему сию грамоту в охранение, дабы никто в горницу не вступался, лекарских припасов не отнимал, Адриану в лечении людей не препятствовал, обид не чинил.

Какая прелесть! Палецкий-то когда успел подсуетиться? Шевригин грамоту сделал за день, теперь князь уже горницу оказывается мне вернул.

На сердце потеплело. До чего все же приятно вернуться в круг своих!

– Ежели кто насилие учинит, нашему гневу и наказанию будет повинен, – читал степенно староста. – Губной староста Игнат Трошьев и все старицкие люди грамоту нашу сию ведают и лекарю Адриану во всем спомогают. Дана грамота в нашем граде Старице лета 7090 месяца ноября в 14 день. К сей грамоте князь Андрей Палецкий, воевода Старицкий печать свою приложил.

«24 ноября 1581 года», – автоматически перевел дату на свой манер.

Надо же, полезный какой документ! Теперь все должны мне помогать, а кто будет препятствовать – подвергнется гневу и наказанию. Формулировку перепишу и над дверью горницы повешу. Чтобы видел всяк входящий.

– Пойдем, лекарь, осмотрим горницу, – сказал губной староста, свернув грамоту и положив в сумку, которая висела на плече. – Давно никого не было.

Лекарская горница вызывала множество воспоминаний. Игнат дал десятским приказ отодрать доски от окон, и открыл дверь. Мы с Елисеем зашли в избу вслед за ним. Я быстро кинулся к стоящим самодельным шкафам.

Пальцы Елисея впились в локоть, и я осекся. Чуть не сказал, что полки уцелели и даже некоторые мешочки с травами лежат на месте. Я с благодарностью посмотрел на юношу. Другую историю нужно разыгрывать.

– Полки сделали, удобно для трав и зелий, – сказал я спокойным тоном.

– Прежний лекарь одержим делом своим был, потому и сотворил, – усмехнулся губной староста. – Настоящий мастер был, душа огнем горела.

Я сжал ладони. Не так просто занимать место прошлого себя, что в доме Ткачевых, что в лекарской горнице. Порадовало, что меня считали настоящим мастером. Покоробило «прежний лекарь». Словно на свои похороны попал.

– Все сделаю, господин староста, – вежливо поклонился я. – Лекарское дело организую, как положено. Буду лечить людей в Старице. Не переживайте.

Губной староста молча кивнул. Осмотрел еще раз сени и горницу, вздохнул и пошел к выходу. Десятские стояли на улице, аккуратно сложив во дворе оторванные от окон доски. Зимой все пригодится для растопки.

Елисей пошел вокруг избы, внимательно осматривая стены и окна. Я вышел вслед за старостой, наслаждаясь морозным воздухом.

Неожиданно староста остановился и встал рядом. Подумал, что у меня так и не проверили документы. Грамоту же нужно свою показать. Ошибся.

– Не все испили живой воды, но чаша не опустела! – тихо, но четко сказал губной староста, не поворачиваясь и смотря прямо перед собой.

– Да пребудет с нами сила Креста! – ответил я, немного опешив.

Игнат повернулся, согласно кивнул и искренне улыбнулся. Подошел к десятским и стражи порядка степенно пошли по своим делам.

Я же пытался привести мысли в порядок. Господи, сеть-то разрасталась. Губной староста тоже на нашей стороне! Кто еще? Круг времени даром не терял. Велась активная подпольная работа по присоединению новых членов.

С одной стороны, меня безумно радовал такой расклад. С другой стороны, я прекрасно знал, чем закончится подобная секретная работа. Рано или поздно нам придется открыто встать против изменников и предателей, захвативших власть, чтобы вернуть трон наследнику. От одной мысли во что может вылиться такое противостояние сердце покрывалось ледяной коркой.

– Вы по сему слову своих узнаете, – я чуть не подпрыгнул на месте.

Забыл, что Елисей совершенно бесшумно двигается. Да и слышать может на очень далеком расстоянии, как и видеть, впрочем.

– Фу, Елисей, напугал, – выдохнул я. – Фразы, которые ты слышал, нельзя никому просто так говорить. Тайный пароль, чтобы распознать своих.

Объяснял, как ребенку, упуская из виду, что передо мной не подросток. Да и про мозг невероятный мозг блаженного иногда забывал.

– Словами сими преданные государю царевичу друг друга опознают, – промолвил Елисей. – Как тайная молитва. Знамение для верных.

Только блаженный мог сравнить пароль с молитвой и знамением. Спорить смысла не было, Елисей был тем, кем он был. Почти святым.

– Да, Елисей, это слова для опознания своих, – сказал я. – Поэтому должны оставаться в тайне. Не рассказывай никому, что слышал, хорошо?

Юноша убедительно закивал. Тайны он умел хранить. Мне ли не знать?

Работы в горнице было много, решил сначала убраться. Елисей отлучился, я не стал спрашивать, куда. Взрослый юноша, своих дел полно. Однако, когда он вернулся через десять минут с Петром и Егором, на душе потеплело. Вспомнил, как мы строили амбар во дворе Никиты.

Общность. Уникальное качество. В этом времени никто не делал ничего самостоятельно, понятия такого не было. Единение негласно сквозило во всем. В любом деле человека не оставляли одного, окружающие без просьб и напоминаний начинали помогать. Даже малознакомому иноземному лекарю.

Сыновья Никиты распилили доски с окон и сложили в сенях рядом с печью. Мы укрепили полку, поставили стол и лавку. Молодые люди по-хозяйски несколько раз обошли избу. Вынеся вердикт, что трубу «переложить надо, а то зимой дуть будет», крыша течет в нескольких местах «надо дранью подлатать», и «ставни облупились, надобно бы краской подновить».

Я тщательно прятал улыбку. Так было необычно. Бывшие дети, теперь уже трое почти взрослых людей. Рассказывали неопытному лекарю, что не так с избой. Я не собирался спорить, ибо ничего в этом не понимал.

– Лекарь, трубу самоделом не поправить, – важно заявил Петр. – Печника своего приведем, он переложит. Крышу сами залатаем, не впервой.

– Окна сами покрасим, – пробасил Егор. – Была бы краска.

– Деньги на горницу лекарскую выделили из казны, – сказал я, всеми силами пытаясь сохранить серьезное лицо. – Купим и краску, и все, что нужно.

Парни обрадовались, что на ремонт есть средства. Видно, искренне переживали, что тщедушный лекарь зимой замерзнет, или промокнет, если с крыши будет постоянно течь. Я же решил договориться сразу обо всем.

– Вот таких надо еще два или три сделать, – показал я самодельный шкаф, который мы собирали в прошлый раз. – Лекарства ставить да склянки.

Елисей, Петр и Егор бегло осмотрели шкаф, махнули рукой. Ну понятно, сколотить доски вместе – легкое дело по сравнению с латанием крыши.

– Такое сделаем, лекарь, доски надобны только, – сказал Егор.

– Хорошо, купим и доски, – согласился я. – Оцените все, что нужно, дам денег, пойдете и сами все купите. За работу тоже хорошо заплачу.

Петр и Егор заулыбались. Лица засветились важностью от того, что им поручили работу, за которую еще и заплатят. Совсем, как взрослым.

На лекарскую горницу денег из казны и правда выделили. Малое правление в Старице выполняло свои обязанности по организации жизни в стране, в отличие от засевших в Москве. Ну и, честно говоря, своих денег у меня было неприлично много. И всем не обязательно было знать откуда.

– Завтра придем и оглядим все с тщанием, что потребно починить в избе, – сказал Егор. – И оценку учиним, во что исправление встанет.

– Благодарю, – слегка поклонился я. – Если меня не будет в горнице, приходите с Елисеем. Можете без меня приступать к работе.

Братья вместе с Елисеем ушли, на ходу споря, с чего начать ремонт и где лучше покупать доски. Я наконец остался один. Воспоминания шли плотным строем. Как все начинал шесть лет назад, как создавал новые растворы.

Мне было что вспомнить! Погрузиться в ностальгию снова не дали.

– Ох да что же такое? – хрипловатый голос Крапивина разнесся по улице. – Не успел прийти, и словно ломовая лошадь, с места в карьер работать начал!

– Крапивин, перестань сравнивать меня с лошадью! – возмутился я.

Боярин, как обычно, рассмеялся. Да, в лошадях он разбирался лучше всего. Я невольно вспомнил последние сражения. Несущийся на дикой скорости командир элитного отряда сливался с конем. Дух захватывало.

– Бросай дела свои! – Крапивин был настроен решительно. – Пойдем, кабак тебе покажу знатный. Пива попьем да о разном потолкуем!

Я посмотрел на избу и перевел взгляд на жизнерадостного боярина.

Прав он, конечно. Я как был ученым сухарем, так и остался. Не успел с плахи сойти, уже работу себе нашел. Такое не лечится. Работа помогала забыться и хоть на короткое время не ощущать саднящих шрамов на душе.

«Как же у него получается жить спокойно! – с завистью подумал я. – Крапивин где только не был, и в адских сражениях, и при смерти. Либо также, как я глубоко прячет все раны, либо просто легче к жизни относится!».

Может быть так и нужно? Перестать складывать весь мусор в душе?

– Лекарь, брось думы тяжкие думать! – Крапивин гневно сдвинул брови. – Голова так от натуги лопнет! Умей жизнь радостью питать! Пошли!

Ну точно. Механизм, который я утерял. Наполнять жизнь радостью.

– Хорошо, – сказал я. – Чем предлагаешь заняться?

Боярин хитро улыбнулся. Сто процентов уже что-нибудь придумал.

– Пойдем в казенный кабак, доброго пива испить! – сказал довольный Крапивин. – Знаю пивоварню, такое пиво доброе ставят – благодать.

«Когда же я последний раз пил?» – пронеслось в голове.

Глава 10.

Вспомнил. Никогда. Я вообще не пил, даже когда был студентом. Сухарь ученый, что сказать. Сутками читал, зубрил, писал. Зато получил престижное место и построил карьеру. Мог хлебнуть из бокала шампанского на приемах. В этом времени пробовал пиво и пару раз глотнул хлебного вина.

Но чтобы сидеть и выпивать – такого не было. Я вечно был занят, то сложным производством, то лечением раненых во время сражений. Думал, нужно все успеть, всем помочь, все сделать. Может Крапивин прав?

Жизнь-то всего один раз дается. Пусть и в разных временных эпохах.

– Ладно, веди в свой кабак, – согласился я.

По хитрой улыбке Крапивина понял, что он что-то задумал. Русская сила часто мерялась тем, кто больше выпьет и сможет устоять на ногах.

«Хорошо, Крапивин, – подумал я, поправляя лекарскую сумку на плече. – Ученые люди не такие простые, как тебе может показаться».

Шли мы недолго. Мы зашли в небольшую избу. На удивление мне очень понравился кабак. Небогатая обстановка, но все чисто и аккуратно.

Дубовые столы, расставленные рядами, запах хмеля, ржаного хлеба и дегтя, которым закрывали пивные бочки. На столах стояли большие медные чаши, чуть позже я понял, для чего. Пиво подавали не в кружках, но наливали в общую чашу, ендову, откуда черпали ковшом и пили все, сидящие за столом.

Когда мы зашли в кабак раздался одобрительный гул. Кто бы сомневался? Разве можно не знать Крапивина? Местного красавца и балагура?

– О, господин голова, милости просим! – раздалось справа.

– Ба, боярин пожаловал, место господам! – шутливо прозвучало сзади.

– Здравия тебе, боярин! – прокричали с дальнего стола.

Крапивин изменил бы самому себе, если бы не покрасовался. Он остановился у входа, осмотрел всех, низко поклонился и поднял руку.

– Лука! Всем молодцам по кружке твоего доброго! – громко крикнул Крапивин. – На наш стол ендову двойного, чтоб пена через край!

Отдельные приветствия слились в единый одобрительный гул. Насколько я мог оценить в кабаке было больше двадцати человек.

– Ну что, лекарь, поди не пробовал пивка старицкого? – усмехнулся Крапивин, усаживаясь за стол. – У нас двойное добро варят, бархатное прямо!

«Двойное пиво, – пронеслось быстро в голове. – На варку идет вдвое больше солода на один объем воды. Напиток получается плотным, и да, очень приятным на вкус, сладковатым. Крепость семь-девять процентов».

Нужно продержаться и не свалиться под стол с учетом объемов и крепости пива. Ендовы стояли посреди стола, объемом литра два.

– Лука! – снова прокричал Крапивин. – Пиво чтобы холодное было!

Целовальник Лука быстро принес деревянную ендову и поставил в центр стола. Рядом положил два ковша. Сразу же на столе появилась закуска, ржаные сухари, соленые грибы, кислая капуста, вяленая рыба. Ну хоть не на голодный желудок напиваться. Хотя вся еда соленая, чтобы пили больше.

Боярин быстро занял место хозяина застолья. Никто и не претендовал. Крапивину очень быстро отдавали бразды правления. Даже в кабаке.

– Ну, за нашу забаву! – Крапивин зачерпнул ковш пива и выпил залпом.

Тут же снова раздались одобрительные крики, люди быстро повторили за боярином. Пока все пили я оценил емкость ковша, примерно пол-литра. Причем, только я пил маленькими глотками, даже квас. Крапивин выпил ковш за раз. Ну и как мне с таким тягаться? Ладно, мы тоже не лыком шиты.

Крапивин не терял поставленной задачи посещения кабака, а именно – напоить ученого сухаря-лекаря. То есть меня. Сразу же повернулся ко мне.

– Ну-ка господин лекарь, покажи, как немцы пиво одолевают? – хлопнул меня по спине Крапивин, набирая другой рукой ковш пива из чаши. – Старицкое пиво наше не то, что твой янтарный жидкий квас!

Все очень быстро сообразили, что происходит. Общая русская забава. Споить иноземного лекаря! Ладно, Крапивин, я тебе это еще припомню.

– Выпей за здравие царевича! – включился другой ратник.

– Не отказывай, на Руси отказ за обида считается, – закивал еще один.

Я осмотрелся вокруг. Как и думал, в кабаке были конные стрельцы из отряда Крапивина. Ратные люди. Если откажусь, обидятся насмерть.

– Давай ковш! – сказал я спокойно, вставая, сидя столько не выпью.

Крапивин, ухмыляясь, протянул до краев наполненный ковш.

Я аккуратно взял, чтобы не разлить, выдохнул и выпил залпом. Почти пол-литра. Приятное тепло разлилось по всему телу. Голова с непривычки закружилась, я с силой сжал зубы, чтобы выстоять.

– Ах ты доктор, не промах! – с одобрением сказал ратник справа.

– Вот так дьявол! – с восхищением сказал другой, сидящий напротив.

– Так, боярин, твоего лекаря на отшиб не сопьешь, – покачал головой Яков, один из пятидесятников отряда Крапивина.

За столом сидело пять человек, кроме меня и Крапивина. Якова и Тихона я знал по походам. Остальных по именам не знал. Сидящие за другими столами быстро включились. Кто же такое пропустит-то?

Крапивин прищурился, пристально меня оглядывая. Видно, ждал, когда я свалюсь без чувств под лавку. Не дождешься. Не такой я дурак, чтобы пить наравне с натренированными конниками. Мозг человеку для чего дается?

– Лука, ставь еще ендову, за мой счет! – повернулся Крапивин к целовальнику, хозяину кабака. – Не считай деньги, ставь лучшего, холодного!

Ратники оживились, на халяву кто ж откажется? Выпили еще по одному ковшу. Крапивин не терял основной цели. Посмотрел на меня.

– Еще одну, лекарь? – хрипло сказал Крапивин.

– Не спеши боярин, человеку дыхание собрать надобно, – с притворной заботой проговорил Тихон. – Немцы ж народ нежный, не помер бы.

Ах, так? Ладно. Сейчас посмотрим, кто тут немощный.

Я взял ковш, снова заполненный боярином до самый краев. Медленно и ровно выпил еще пол-литра. Отдал ковш и осмотрелся вокруг. То, что я с трудом стоял на ногах, не обязательно было показывать. Особенно боярину.

Реакция в этот раз была более шумной. Все, мягко говоря, удивились.

– Где же у тебя, кощей, столько места для пива-то? – прохрипел ратник с другого стола, с сомнением оглядывая мое худощавое тело.

– Да он, как верблюд, в себя вбирает! – восхищенно сказал другой.

Крапивин заметно удивился. Я старался скрыть улыбку. Не все так просто, господа ратники. Имеется несколько секретов у ученых людей.

– Снова твои лекарские штучки, – взгляд боярина стал цепким.

Надо же! Как догадался-то? Не признаюсь ни за что, перебьется.

– Какие штучки? – удивленно округлил я глаза. – Все по-честному.

Конечно, я подготовился. Еще выходя из лавки, пока Крапивин не видел, я достал небольшой кожаный футляр из сумки и сделал большой глоток.

Я же знал, что боярин ни за что не откажется от мечты напоить меня. И подготовился. Ума надо лишиться пить наравне со стрельцами. Смерти подобно. Видел я тот отряд. Все как на подбор, здоровые, сильные. С утра до ночи в седле. Перепить таких ни головы, ни печени не хватит.

Сделал раствор на хлебном вине, который взял в доме купцов. Настойку на полыни. Заметно ускоряла метаболизм алкоголя и снижала отравление.

Расплатой был горький привкус во рту, но зато я стоял на ногах.

Рано или поздно, конечно, действие прекратится. Но хотя бы не свалился после первого литра крепкого пива. Вот Крапивин порадовался бы!

– И, значит, пить ты теперь можешь как конь? – усмехнулся Крапивин.

– У тебя другие сравнения есть, кроме коней? – деланно возмутился я.

– Голова, ты сказывал лекарь – метатель знатный? – отвлек Яков боярина от попыток вывести меня на чистую воду.

Да что же такое? Хрен редьки не слаще! Боярин значит рассказал про случай на дороге. Метатель с меня, честно, никакой. Особая концентрация и растягивание времени – подарок из сибирского похода. В обычной жизни, да еще под пиво, я и топором по лавке промажу, не то, чтобы ланцет метнуть.

– Ах да, лекарь теперича сильный метатель! – переключился Крапивин. – С двадцати шагов в лиходея в плечо ланцетом угодил! Чисто, без промаха!

Все загудели. Что же мне везет так сегодня?

– Прямо и попал с двадцати-то шагов? – покачал головой ратник.

– Сам глазами своими видел, в двух шагах стоял! – взметнулся Крапивин. – Швырнул ланцетищем через дорогу, как стрелой самострельной, тому разбойнику в плечо всадил, только кость хрустнула!

Я присел, судорожно соображая, как выкручиваться, если попросят метнуть. Промажу то ладно, опозорюсь и все. Не убить бы кого ненароком.

Скорость мышления спасала всегда. Надо отвлечь от моей скромной персоны. Кабак же. Вот в метание дротиков я играл несколько раз. Дартс.

– Так давайте и сыграем на точность метания, – начал я до того, как обратятся ко мне. – Давайте покажу, как в странах европейских развлекаются.

Ох, попал в самую точку. Ратники одобрительно загудели.

– Смотрите, нужна пустая бочка из-под пива, положим на лавку и подопрем, чтобы не катилась, круг будет мишенью, – быстро пояснял я.

Несмотря на количество выпитого, ратники прекрасно двигались. Двое побежали к целовальнику и выкатили пустую бочку. Я показал, где поставить.

– Теперь, сделаем разметку, – достал я из лекарской сумки меловой камень. – Центр, «яблочко», отмечаем точкой. Кто попадет в центр – получает десять очков. Второй круг – пять очков. Третий круг – два очка. Кто вообще не попадает ни в один круг на мишени – лишается одного очка.

Если и была другая любимая забава у русского народа, кроме пива, так это соревнование. Ратники вскочили со столов, подходили, рассматривая мишень. Возможность победить другого! Вот настоящее развлечение.

– Правила простые, каждый метает три раза и считаем очки, – продолжал я, дорисовывая круги на дне бочке вместо мишени. – Кто больше всех очков наберет, то и победитель. Проигравший платит за пиво для всех!

Идея явно пришлась к месту. Только что не захлопали. Можно доказать, кто самый лучший, и по возможности бесплатно пивка попить.

– Чем метать будем, лекарь, ножами? – деловито спросил Крапивин.

Особый блеск в глазах выдавал боярина с головой. Я усмехнулся. Вот уж кто обязательно должен побеждать. Всегда во всем – самый лучший.

– Ножи слишком тяжелые, да и жалко, – покачал головой я, держа в голове образ дротиков из дартса. – Легкое что-то надо, небольшое по размеру.

– Гвозди! – воскликнул Тихон. – Добрые такие!

– Лука! – крикнул Крапивин. – Гвозди большие есть в закромах?

Целовальник даже не удивился странной просьбе. Видно, метание гвоздей было не самой диковинной забавой пьяных стрельцов.

– Ванька, лети на задворки в сарайчик! – прокричал Лука повернувшись к сеням. – Там гвоздей штуки три-четыре есть. Возьми и неси обратно!

Запыхавшийся паренек, лет пятнадцати, прибежал через пару минут и положил нам на стол четыре кованных гвоздя. Ничего себе размер, длиной с ладонь, почти два вершка. В принципе идеальные «дротики».

– Да, такой пойдет, – сказал я, переворачивая гвоздь в руке. – Тяжеловат для броска, но, если рука верная, пойдет. Главное, правильно прицелится.

– Так перед делом надобно дух собрать, – уверенно сказал Крапивин. – По ковшу двойного бархатного! Выпьем за меткое дело!

Странная логика. Я лично считал, что после полтора литров пива крепостью девять градусов, метать гвозди будет не очень. Все остальные, однако, думали по-другому. Ратники с удовольствием опрокинули еще по ковшу пива и подошли ближе к бочке. Не успел сказать про расстояние.

Крапивин подошел к бочке и сделал пять больших шагов.

– Становиться в двух косых саженях, – скомандовал Крапивин. – Бросать с пяти шагов. Степан, следи за заступом. Кто ближе встанет, проиграл!

Вот что значит опытный военный. Ну хоть от меня отстанут. Сильно сомневался, что я гвоздем в бочку вообще попаду. Вот смеху-то будет!

Стрельцы быстро организовали очередь. Яков вынимал гвозди с бочки, и давал следующему, другой пятидесятник вел счет. Меткие все какие.

– Так, я свое пиво даром не отдам! – вступил Крапивин, разминая руку.

– Давай, голова, покажи удаль! – закричали ратники.

– Клади в самую середку! – подначивали другие.

– Народ не сглазьте! – прикрикнул Тихон. – Боярин собьется.

– Да боярину, хоть пьяному, хоть трезвому, – пробасил более взрослый ратник. – Разницы мало, ни за что мишени не промажет!

Я молча улыбался. Крапивина обожали буквально все, и прежде всего конники отряда. Он был истинным командиром, преданным, сильным, да еще и веселым. Я лично видел, как за ним люди шли на верную смерть.

Я ожидал представления, и все равно был пойман врасплох. Силища такая откуда? Гвоздь с дикой силой пролетел пять метров и вонзился в самый центр нарисованной точки с глухим стуком. Чистая десятка. Вот это да!

– Ох, десять очков! – закричал довольный Яков, вытаскивая гвоздь.

Остальные радовались за Крапивина больше, чем за себя. Восхищение любимым начальником витало в воздухе. Ратники подошли поближе к бочке. Про несчастного заморского лекаря все быстро забыли. Вот и славненько.

Крапивин сосредоточился, выдохнул и метнул второй гвоздь. Я даже не понимал, как он это делал. Какая мощь в руках-то должна быть? Гвоздь летел с такой скоростью, словно кто-то выстрелил. Глухой стук. Чистая десятка.

– В яблочко, прямо в середку! – слились несколько голосов.

– Вот так удар! Сам черт не попадет точнее! – воскликнул Тихон.

– Эх, заломил, вот так голова! – крикнул ратник с восхищением.

Мужской азарт заразителен. Очень легко передается. Я невольно сжал ладони. Теперь и я переживал, чтобы Крапивин попал в третий раз.

Крапивин напрягся, понимая, что метает последний раз. Выдохнул, размял правую руку, перекрестился. Все замолчали одновременно.

Резкий свист, летящий гвоздь. Да ладно? В самый центр мишени!

Раздался оглушительный крик: «Наш голова-а-а-а!». Затем дружный стук чарками по столам. Как барабанная дробь. Крики и смех смешались.

– Ха, вот тебе сила русскую! – Яков чуть не подпрыгнул от радости. – Чистейший десяток! Знай наших! Не то, что немцы твои немощные!

Я широко улыбнулся, пропустив шутку про немцев. Мне-то что? Я не немец и не голландец. Хотя в грамоте так написано. Как русский, я чувствовал, как прямо распирает от гордости за командиров нашей армии.

Надо же! Три раза ржавым гвоздем попасть в самый центр мишени. Очень хорошо, что Крапивин был мне другом. Жалко было его врагов.

– Видал, лекарь? – горящими глазами посмотрел на меня Крапивин. – Вот как метать надобно! Тут тебе не зелья смешивать! Учись у головы!

Портить триумф Крапивину я не собирался. Да честно и сам ошалел. Понятия не имел, где он мог так научиться? Или просто природный навык?

– Поздравляю, Крапивин, ты честно выиграл! – сказал я с искренним восхищением. – Первый раз вижу, чтобы с такой силой гвозди метали.

Боярин заулыбался. Все подходили, хлопали по плечу, поздравляли.

Я же придумал, как избежать позора, особенно после броска Крапивина. Может он и природный лидер, зато я мог похвастаться сильным умом.

– Голову мне не победить, даже не буду пробовать, – громко сказал я, осматривая собравшихся. – Пиво всем по кругу! Двойное! За мой счет!

Зато добился и своих аплодисментов. Раздался одобрительный возглас: «У-у-у-у-у-х!». Вечер удался. Тут тебе и представление, и пиво бесплатное.

Все с радостью наливали пиво, шумно обсуждая успех боярина. Гордость за боярина сквозила в каждой шутке. Вот какой у нас командир!

Крапивин хитро посмотрел на меня, с силой хлопнул по плечу.

– Боишься, проиграть лекарь! – подколоть новой внешностью надо было обязательно. – Худой ты больно, толку с того, что лицом красив?

– Да и не собираюсь даже пробовать, – пожал я плечами, изображая сожаление. – Три чистых десятки выбил! Куда мне за тобой угнаться?

Довольная улыбка на лице боярина говорила громче слов. Я сделал вид, что щедро уступил победу Крапивину, на самом деле выдохнул с облегчением. Легко отделался бесплатным пивом. Не хотел, чтобы ратники элитного отряда видели, как гвоздь вообще пролетает мимо бочки. В моем исполнении.

Собирался сесть за стол, и невольно заметил вошедших в кабак.

Видно, не судьба нам долго веселиться. На пороге стояли Колычев и Шевригин и внимательно осматривали присутствующих. Не вписывались господа в обстановку кабака. Понятно, зачем пришли. Либо Крапивин, либо я.

Не угадал, понадобились оба. Колычев с удивлением осмотрел наше изобретение в виде перевернутой бочки и нарисованных мелом кругов. Шевригин, как всегда, стоял с непроницаемым лицом. Рабочая привычка.

– Лекарь, боярин, поговорить надобно, – коротко сказал Колычев.

– Пойдем, сядем за стол в угол, никто не услышит, – кивнул Крапивин.

Вот от весельчака Крапивина ничего и не осталось. Напряженный взгляд, полная собранность. Как будто и не влил в себя несколько литров пива.

Однако в одном боярин был прав. Накопленная радость от таких простых дел, как кабак и метание гвоздей, надолго согревали душу.

Глава 11.

Прийти в кабак было, конечно, правильным решением. Успели отдохнуть. Последствия литра пива давали о себе знать, несмотря на настойку. Тело прилипло к лавке, в голове стоял ровный шум. Все же за столом после веселья, я ощущал себя намного свободнее, чем на официальном допросе.

– Лекарь, по твоим речам прошлым справку чинили, – начал Шевригин задумчиво. – Изыскания вели тайно. Лиходея того, кто отравное зелье подсыпал государю не изыскали. Неведомо, кто отравил государя.

– Как неведомо? – глаза Крапивина полыхнули огнем. – Годунов да его прихвостни и есть отравители! Своей рукой чашу с отравой поднесли!

Непривычно было видеть серьезного Крапивина. Весельчак и всеобщий любимец исчез, напротив сидел опытный агент сыска.

– Нет, Крапивин, – вздохнул я, пристально посмотрев на боярина. – Разговор в прошлый раз шел о том, что ни соратники Бориса Годунова, ни даже верховники ордена «черное солнце» не травили государя Руси.

Глаза Крапивина потемнели. Я выдержал гневный и яростный взгляд.

– Странное дело лекарь, – Крапивин злился, потому что пытался понять. – Как ты знаешь, что не пособники годуновские государя извели? Орденских магистров с чего защищаешь? Путь был, и причина была!

Крапивин резко ударил по столу. Два пустых ковша, лежавшие на столе с грохотом слетели на пол. Сидящие рядом повернулись, но быстро отвели взгляд. Никто не хотел попасть под горячую руку. Я спокойно встал, поднял ковши и положил на стол. Сел обратно, медленно наливаясь злостью.

– Потому что в отличие от тебя разговаривал и с охраной Годунова, и с агентами ордена, Крапивин, – процедил я, со злостью посмотрев на боярина. – Наслаждался прямо беседами. Когда ждал, что мне отрубят голову.

Воздух стал густым и натянутым, как струна. Боярин вздрогнул, и резко отвернулся в сторону, к камину, который стоял позади стола.

Ох, не надо было срываться. Крапивин-то тут причем? Ситуацию спас Шевригин.

– Иван Миронович, – подчеркнуто вежливо сказал Шевригин. – В прошлую нашу беседу лекарь поведал, что пособники орденские пытали насчет отравного дела. Сами в совершенном неведении пребывают.

Надо же, узнал отчество Крапивина. Интересно, у голландского лекаря Адриана есть такое? Или меня всю жизнь так и будут называть лекарем?

– Ты как, лекарь, целый месяц в заточении просидел, смерти ждал? – посмотрел на меня Крапивин. – Каждый день мыслил, что последний.

Крапивин на удивление промолчал. Он медленно откинулся на спинку лавки, и пристально смотрел на меня. В темно-синих глазах, переливающихся сапфировым блеском в тусклом освещении кабака, было понимание.

Я усмехнулся. Боярин мог легко поменять поведение, но не свое большое сердце. Одного теплого взгляда друга хватило, чтобы согреть душу.

– Ужасно это было, Иван, и не хочу это вспоминать, – голос все-таки дрогнул, я впервые назвал боярина по имени. – Я хотел сказать, что ходили ко мне не просто так. Вначале годуновские угрожали, чтобы вину на себя взял. Потом орденские про яды всякие долго расспрашивали. Подумай сам. Вот если бы одни или другие, зачем ходить ко мне месяц целый? Казнили бы и все!

– Так виновен тогда кто? – воскликнул Крапивин. – Кто руку на государя Руси поднял? Провалился сквозь землю и следа не оставил?

Он перевел взгляд на ладони, лежавшие на столе. Вцепился в красивый фамильный перстень на левой руке, с силой вращая на среднем пальце.

Повисла долгая пауза. Никто толком не знал, что сказать.

– Вот что странно, – перед глазами замелькали картины темной комнаты, наполненной кровавым светом. – Вы же помните, господин Шевригин, я раньше подробно рассказал, кто сидел в круге! Вы же знаете руководителей.

По спине пополз предательский холодок. Я по примеру Крапивина с силой сцепил ладони на столе. Перстня правда не было, чтобы на нем выместить страх, горечь и злость. Я многое в жизни видел, но тусклый свет красных свечей, запах ладана и лощенные руки с выжженной печатью черного солнца на правой руке вызывали ужас. Виски сжало дикой болью.

Я с силой помотал головой, пытаясь прогнать мерзкое видение.

– В прошлый раз мы же точно вычислили главного среди семи верховных лидеров ордена, – сказал я очень тихо.

Человека, чей шипящий резкий голос вызывал непроизвольную дрожь, я запомнил очень хорошо. Мужчина в черной сутане, без цепей и без перстней, на фоне золота и парчи выглядел очень странно.

– Религиозный фанатик, – сказал размеренно Шевригин, прекрасно зная, кого я имею в виду. – Иезуит, Антонио Поссевино, папский легат, ревнитель католический, всегда замышлял веру православную искоренить.

– Орден жаждет уничтожить грязную человеческую природу, по сути весь мир, и царствовать своим «чертогом избранным», – медленно проговорил я. – Я точно знаю, что в кубок с вином государя царевича Ивана Ивановича в тот вечер в Грановитой палате яд подсыпал точно такой же религиозный фанатик. Лично видел фигуру в черном одеянии иезуита.

– Отравителя того по твоим речам так и не сыскали, – разочарованно покачал головой Колычев. – Стало быть, так и ушел в тень.

Крапивин посмотрел на меня, на Шевригина, но промолчал, опустив голову. Представляю, как он искал того, кто хотел убить царевича.

– Не казни себя, – вздохнул я, посмотрев на Крапивина. – Члены ордена умеют хорошо прятаться, Меня волнует вот что. Государю царевичу подсыпали, простите, обычный цианид. Известный яд. Кроме иезуита среди семи верховных лидеров были важные фигуры. Такие отравители, чьи зелья вызывают недуги смертные, которые не отличить от болезни.

– Ты говоришь, верховники ордена не ведают, – проговорил Крапивин, пристально смотря прямо в глаза. – Тогда что за скверну употребил убивец?

– Вот именно! – воскликнул я, обрадовавшись смекалке боярина. – Я же говорю, орденские две недели меня допрашивали. Значит точно не знали, каким ядом отравили государя. Так и я даже понятия не имею, что произошло!

Тишина стала звенящей. Все молчали.

– Господин Шевригин, – разум быстро справился с эмоциями. – Ситуация может быть гораздо опаснее, чем кажется. Речь идет о неизвестном растворе, который мог поразить не только государя.

Колычев и Шевригин удивленно на меня посмотрели.

– Орденом управляют профессионалы, пусть и абсолютно безумные, – выдавил я. – Если ни они, ни я не знаем отраву, все может обернуться очень плохо. Что если после отравлении остался источник заражения?

От одной мысли позвоночник покрылся льдом. Кроме удара по гордости, тело опутывал холодный страх. Все это время я был уверен, что орден держит за ниточки все правительства мира. Отравить государя Руси могли только они. Шестнадцатый век, других отравителей просто не было.

– Источник заразы на воле и мор может пойти по всей России? – Крапивин резко наклонился обратно к столу. – Любой может пасть?

– Я не знаю точно! – ответил я с тревогой. – Надеюсь, что заразы нет, потому что за месяц уже точно знали бы о массовой болезни.

«И о массовых смертях», – хватило ума не сказать конец фразы вслух.

– Ты же лекарь заморский, ученый, – усмехнулся Крапивин. – Всегда обо всем ведаешь. И про орденских, и про все яды. Где же твой ответ?

– Я же не знаю ни симптомов, ни следствий, – оправдываясь, проговорил я. – Как умирал Иван Грозный, что болело, от чего лечили? Нельзя ничего сказать точно, если нет полной картины болезни. Где я такое возьму?

Замолчал, с силой сжимая в руках деревянный ковш. Боярин прав. Столько раз спасал ратников от верной смерти. Спорынья еще самое легкое из всего, что нам пришлось пережить. Сейчас что происходит-то?

– Шевригин у нас дьяк Посольского приказа, – в голосе Колычева звучал плохо спрятанный скрытый умысел. – Всякую иноземную грамоту мимо себя не пропускает. Через его руки все рецепты идут о болезнях государевых. Да с иноземными лекарями и докторами он в большой связи состоит.

Я поднял глаза от ковша и пристально посмотрел на дипломата.

– Шевригин имеет внешние дипломатические связи, – повторил я невольно. – К разгадке заболевания царя перед смертью явно привлекали иноземных врачей, может не напрямую, но по переписке точно. Отчеты докторов идут только через Посольский приказ для перевода и оценки.

Дипломат выслушал наши рассуждения, как обычно, спокойно. Было что-то в выражении лица Шевригина, что навело на интересную догадку.

– Вы же знали! – осенило меня. – Иван Грозный умер не за один день. Из допросов я понял, что неизвестная болезнь длилась несколько недель. Входящие и исходящие отчеты шли только через ваш приказ.

– Иные отчеты требуют перевода замысловатого, – прищурившись ответил Шевригин. – Другие отчеты – государева тайна, за семью печатями.

Рот невольно растянулся в улыбке. Я посмотрел на Крапивина, который тоже злорадно ухмылялся. Шевригин все знал и задержал отчеты.

– Лекарь, все грамоты, что меж нашими и заморскими эскулапами ходили, ты должен разобрать, – Крапивин перегнулся через стол, пожирая меня взглядом. – Все до единой отписки докторские проштудировать.

Крапивин заметно повеселел. Человека действия больше всего убивало бездействие. Здесь же появился реальный шанс!

– Конечно! – сказал я со злостью. – Буду день и ночь искать все симптомы в переписке докторов. В истории болезни должно что-то быть!

– Так и боярин Колычев по своему чину волен сыскивать все отписки лекарей государевых да аптечных зелейников, какие процедуры творили и зелие казенное употребляли, – невозмутимо сказал Шевригин, опуская глаза.

Дипломат медленно провел пальцем по краю стола, и посмотрел мимо нас в темный угол кабака. Сдали друг друга, называется.

Ну конечно же! Лечили Ивана Грозного немецкие лекари, но не сами же процедуры делали и зелья готовили. Велась строгая отчетность, сколько и каких веществ взяли! Отписки могут отказаться намного полезнее.

Колычев слегка усмехнулся, качая головой. Крапивин, не отличаясь дипломатическими наклонностями, громко рассмеялся.

Мне же было не до смеха. Речь шла о неизвестном веществе, которым отравили государя. В тех отписках лекарей государевых, что составлялась аптекарями для бояр, будут сырые данные! Я должен хотя бы попытаться!

– Господин Колычев, пожалуйста, – я с силой сомкнул ладони на груди для пущей убедительности. – Ситуация безумно опасная. Ни средство не известно, ни убийца. Дайте мне доступ к официальным отчетам русских лекарей и к письмам к иностранным докторам. Я смогу разобраться.

Лукавил совсем немного. Конечно, был брошен вызов моей личной гордости. Химик и медик из двадцать первого века. Теперь получается и я не знаю, кто убил государя всей Руси и тем более, каким ядом!

Я на все был готов, чтобы заполучить записи. Тем более иностранные. Шевригин многозначительно посмотрел на главу тайного сыска.

– Лекарь, – строго посмотрел на меня Колычев. – Грамоты читать можешь только в крепости монастырской. Никоим разом не выноси вон!

Довольный я так и поклонился со сложенными в молитве руками. Опустил голову. Пытаясь скрыть предательскую улыбку. Радоваться так-то было нечему. Страна под властью изменников, для убийства государя применили неизвестный яд. Ситуация была до ужаса опасной.

Однако внутри все затрепетало от предвкушения. Я опустил руки под стол и до боли сжал пальцы, чтобы скрыть дрожь. Иван Грозный болел, причем достаточно долго. Вылечить не смогли и государь умер. Теперь ни те, ни другие не знают, что случилось. Собралась переписка между иностранными докторами и отписки лекарей. Должно быть хоть что-то.

Крапивин был намного умнее, чем обычно пытался казаться.

Все это время он с усмешкой наблюдал за выражением на моем лице, читая, как в открытой книге смену мыслей и противоречивых эмоций.

– Не терпится, лекарь, в те грамоты вчитаться, – прищурившись сказал Крапивин. – Душа горит к докторским письменам руку приложить?

Я попытался изобразить испепеляющий взгляд, чем вызвал только заливистый смех боярина. Ну не мог я на него злиться.

– Не боись, лекарь, – сказал Крапивин спокойно. – Читай бумаги, сколько хочешь, пока глаза не вылезут. Токмо найди, какая тварь руку подняла на помазанника Божьего! Имя найди, слышишь? Остальное сами сделаем.

После того, как исчезли основные подозреваемые я вообще не знал, что думать. Кто мог создать здесь абсолютно неизвестный яд?

– Можешь входить в крепость с боярином, – задумчиво сказал Колычев. – Вскоре дам тебе знак тайный, слово секретное ты знаешь. Покажешь стражам у ворот и пропустят. По грамотам докладывать лично мне.

Так вот что они делали у ворот! Отгибали ворот и показывали секретный знак. Прекрасно! Очень надеялся, что основателю круга выдадут такой.

Я еще раз склонил голову. Что-то раскланялся я в последнее время.

– Благодарю, господин Колычев, благодарю, господин Шевригин, – вспомнил я про правила приличия. – Сразу же займусь отчетами и бумагами.

– Буду приезжать с Крапивиным, – мозг заработал на полную мощность. – Изучу все письма, постараюсь выделить главное. Должно быть что-то, не бывает неизвестных ядов. Пропустили, скорее всего, очевидные признаки.

– Чего это я с тобой должен шататься? – деланно возмутился Крапивин. – Будто дел других нет! У боярина время деньгами меряется.

– Дела точно могут подождать, Крапивин, – закатил я глаза. – Куда тебе денег еще? Нас на дороге чуть не убили из-за богатств твоих несметных!

Колычев улыбнулся, наблюдая за нашей дружеской перепалкой.

– Отдохни немного, лекарь, – серьезно сказал Колычев. – Видано ли с того света вернулся, да и на волосок от топора был. Погуляй, время проведи.

Приятно было, конечно, что высокопоставленные лица заботятся о моем здоровье. Немного отдыха не повредит. Вот веселье в кабаке понравилось.

– Грамоты почитать явишься через неделю, – подытожил Колычев. – Покамест займись другими делами, а то голова от дум лопнет.

Крапивин наигранно вскинул вверх руки, что означало: «я же говорил».

Я кивнул, выражая согласие. Легко сказать, отдыхай. Как теперь не думать обо всем этом? Неслабо все закрутилось. С учетом того, что отравили государя не годуновские, представляю, какая начнется охота на ведьм.

Так если и не орденские, кто и за кем теперь охотиться будет?

Игра без правил. Все подозревают всех. Как я все время попадаю в самое пекло скрытых игрищ. Мог бы и пожить как обычные люди.

– Что делать будем с властью самозваной? – Крапивин посмотрел на Колычева. – Лжецарь на троне. Наследник истинный оклеветан и скрывается.

Да, мало нам проблем насущных. Еще и власть в стране. Я вспомнил наш недавний разговор. Власть у царевича явно забрали при помощи подлога.

– Если получится найти доказательства, что документы Годунова подложные, – проговорил я. – Можно будет вернуть трон молодому царевичу. Нужно найти только оригинал завещания, разоблачить лживых свидетелей.

– Лекарь, смотрю, учит как сыск надобно вести, – усмехнулся Колычев.

– Извините, господин Колычев, – опомнился я. – Просто рассуждаю. Ни в коем разе не собирался указывать, как выполнять свою работу.

– Уймись, лекарь, я не в обиде, – устало выдохнул Колычев. – Сыскные дела ведутся по правде, полный порядок соблюден. Мы изведем на свет правду, что Годунов с прихвостнями грамоты липовые предъявили.

– Искренне желаю успехов в таком нелегком деле, – сказал я.

Колычев поднялся, и повернулся к выходу. Встреча была окончена.

Мы все вместе вышли на крыльцо. Ночной морозный воздух ударил в лицо ледяной чистотой после спертого воздуха кабака. Вокруг под светом невероятно ярких звезд серебрился снег. Я судорожно вдохнул полной грудью, пытаясь холодным воздухом вытеснить остатки страха и тревоги.

Я поднял глаза к небу, вглядываясь в темноту. Зато мы есть друг у друга. Круг верных и преданных. Справимся и в этот раз.

Глава 12.

Вечером вернулся очень поздно. На столе стояли еще теплые пироги и холодный квас. Я улыбнулся. Еду несколько раз подогревали.

Купцы во всей своей занятости думали еще и о том, что чтобы когда вернется жилец, непонятно где пропадающий, он поел теплой еды.

Независимо от напряженности событий за день, спал я всегда, как убитый и просыпался обновленным. Я смотрел в окно своей горницы на медленно падающий декабрьский снег и думал, как же мне повезло.

Такая атмосфера негласной любви и принятия вырабатывалась годами.

За столом в большой горнице сидел Елисей, от большой чаши с кашей шел пар. Горячая. Хоть сегодня я не проспал и встал пораньше.

– С добрым утром, лекарь, – кивнул головой Елисей.

– Приветствую, Елисей, – ответил я, накладывая полную миску каши.

Проголодался страшно. С учетом вчерашнего соревнования в кабаке – кто сколько выпьет – страшно хотелось есть. И немного болела голова.

«Надо бы приготовить раствор от головной боли попроще, – мелькнула мысль. – Обезболивающие только сильные есть, при тяжелых ранениях».

– Лекарь, мы с братьями пересмотрели все в горнице твоей, смету составили, что надобно закупить, – сказал Елисей спокойно.

– Да, конечно, – вспомнил я про ремонт крыши и изготовление шкафов.

Достал мешочек, отсчитал несколько монет и передал Елисею. Юноша удивленно посмотрел. Считать обучали с раннего детства. В семье купцов-то.

– Денег тут с избытком, вдвое против надобного отпустили, – покачал головой Елисей. – Мы смету верную составили. Вы ошиблись, лекарь!

– Нет, Елисей, не ошибся, – я постарался спрятать улыбку. – Давай, вы все купите и сделаете все хорошо. Посмотрите еще доски на забор, нужно покрепче и повыше сделать вокруг горницы. Времена сейчас сам знаешь, какие. Когда все сделаете, если деньги останутся, тогда и поговорим. Хорошо?

– Хорошо, я понял, – не стал спорить Елисей.

Я задумчиво посмотрел в окно, отпивая холодного кваса.

Елисей отложил монеты, обычно рассеянный взгляд на мгновение стал острым и пронзительным, словно что-то увидел за моей спиной. Я оглянулся.

– Не скорбите, не печальте сердце ваше, – неожиданно сказал юноша своим певучим голосом проповедника. – Скоро всему правда будет. Промыслом Господним государь законный вскоре на прародительский престол воссядет. Надобно лишь смутные года претерпеть, погибельные.

На лбу у меня что ли все написано? Блаженный отрок реально умел читать мысли. Он сутками изучал Евангелие с раннего детства и проводил все время в молитвах. Никто его не заставлял. По прошлому опыту я знал, что отрешенный юноша никогда не ошибается.

Сердце бешено забилось. В голове возникло прошлое видение, которое однажды мне показал Елисей. С царевичем, лежащим бездыханным на лавке. Совпало тогда все, вплоть до мелких деталей обстановки Крестовой палаты.

Основания верить Елисею у меня были. В сказанном юношей радовало пророчестве, что государь Иван Иванович все же займет свое законное место на троне государя Руси. Вот только не нравились мне ни смутные времена, ни тем более погибельные. Неужели снова придется пройти через ад?

– Спасибо, Елисей, – искренне сказал я. – Поеду по делам в Старицкий монастырь. Ты с братьями можешь закупать все необходимое и заниматься ремонтом лекарской горницы. Если что нужно будет еще, спрашивай.

Елисей уверенно кивнул, взяв монеты со стола и положив в карман.

На улице было не очень холодно, падающие хлопья снега создавали волшебную картину, покрывая все белым полотном. Оказаться бы и правда в сказке, а не это вот все. Декабрь заканчивался, скоро начнется новый год.

– Чего замешкался, лекарь, словно девица красная перед венцом? – хрипловатый голос Крапивина быстро нарушил магию зимы.

– Перестань меня сравнивать с красной девицей! – возмущенно сказал я. – Правда красиво же вокруг! Посмотри, снег падает. Тихо, спокойно.

Крапивин хмыкнул, явно не отличаясь мечтательностью.

– Поехали, лекарь, проведу в крепость, опосля дел много на промысле, – сказал Крапивин серьезно.

Точно! Почти полтора года я налаживал производство нитроцеллюлозы, которое спрятали глубине за цехами селитряного промысла. Шашки кордита вывозили под прикрытием других грузов, и складывали в старицкой крепости.

– Как промысел? – с интересом спросил я, забравшись в повозку. – Мастера справляются? Объем получается нужный делать? Как перевозите в крепость? Хранение наладили? Не было взрывов порохового зелья?

– Лекарь, уйми пыл, – посмотрел на меня Крапивин с усмешкой. – Не ты один на Руси с головой. Умных-то людей на свете довольно.

– Да я не в этом смысле, – я сделал вид, что обиделся. – Просто хотел узнать, все ли хорошо. Может какая помощь или совет нужны?

– Все хорошо, – серьезно сказал Крапивин. – Лекарь, побереги себя. Токмо с плахи сошел, месяц в застенке сидел, в сырости и темноте. Погибель медленная. И снова, как в трясину, с бумагами этими. Отдыхать-то когда?

Я промолчав, сжав с силой руки. В голосе боярина была искренняя забота и сочувствие. Ожидание смерти в кромешной тьме, так себе занятие.

– Чтобы не думать об этом, я и стараюсь загрузить себя работой, – смотря прямо перед собой проговорил я. – Привычка такая. Всеми силами не выпускать боль наверх, чтобы не сожрала целиком. В делах забываешься.

Крапивин осуждающе покачал головой, явно не соглашаясь. Ничего однако, не сказал. Мы быстро доехали до крепости. Охрана пропустила, я боковым зрением пытался уловить знак. Точно, что-то за воротом. Причем показывают и входящие, и охрана на входе в крепость. Интересно.

Ратники проводили в Приказную избу. Никого не было. Меня завели в небольшую горницу с высоким потолками в каменной части крепости.

Я осмотрелся. Маленькое окошко, через которое пробивался холодный декабрьский свет. Глинобитная печь в углу. Кто-то растопил уже с утра, воздух в горнице был теплый, пахло воском и старой бумагой.

Деревянный стол, лавка, все гармонично и довольно уютно.

«Ну вот теперь у меня есть свой кабинет в малом правлении, – подумал я. – Должность тоже вроде определили и грамотой утвердили».

Не знаю почему, но мне было важно иметь статус. Болтаться, как беглый преступник или бездомный лекарь совсем не хотелось.

Я снял кафтан, повесил на крюк в стене. Еще раз внимательно осмотрелся. На столе лежало две стопки документов. Все приготовили.

В первой стопке листы, перевязанные тесемкой. Я вскользь глянул на первый лист. Отчеты русских аптекарей и зелейников, готовивших растворы. «Отписки из Верхней государевой аптеки о болезнях государевых».

«Аптекарский приказ появится позже, – промелькнула мысль. – Пока есть только государева аптека, которая располагается в Кремле».

Значит документы от Колычева. Те самые, что писались государевыми аптекарями для внутреннего учета, для отчетности перед боярами. Расход казенных средств на зелье и исполнение предписаний иностранных докторов.

Перевел взгляд на вторую стопку. Сразу понятно, что для иностранцев. Бумага более твердая и явно лучшего качества. Значит, в стопке лежат переводы иностранной переписки, сделанные писцами Шевригина.

Личные заметки русских лекарей могли сильно помочь. Немецкие доктора в официальной переписке многое могли утаить и не писать. Ну чтобы от греха подальше. Мне же нужна была полная картина заболевания.

– Вам, лекарь, велено передать для грамотного дела, – сразу после стука в комнату вошел молодой ратник. – Чернильница, перья – вот.

– Спасибо, – немного растерянно сказал я.

«Правление работает в штатном режиме, – с горькой иронией подумал я. – Все, как положено. Как будто и не мятежники прячутся в крепости».

Ратник поставил на стол чернильницу, песочницу для просушки перьев, положил три заточенных гусиных пера и перочинный нож для правки перьев.

Я тоже не вчера в шестнадцатый век попал. Достал из своей сумки увесистое стеклянное полушарие-лупу на деревянной ручке. Приобрел сразу после взятия Ревеля в местной лавке. Вещь в хозяйстве нужная.

Для записей достал самодельные тетради. Местные умельцы делали, сложенные вдвое листы бумаги, прошитые суровой ниткой по сгибу.

«Ну вот и момент истины, – руки немного задрожали и по позвоночнику пробежал ледяной холодок. – Убийство государя всея Руси. Неопределенным зельем и неизвестным отравителем. Найду ли я вообще причину смерти? Личность убийцы-то вряд ли в документах обнаружится».

Невольно подбадривал сам себя, ибо боялся. Когда выпрашивал документы у Колычева и Шевригина, смело заверял, что найду причину.

Интересно – как? Паника медленно поднималась все выше и заполняла мозг, в тело словно впилось тысячи мелких иголок. Лоб покрылся испариной.

Так, стоп. И посложнее научные исследования встречались. Ничего, выжили. Все зависит от правильной организации работы. Медленно и спокойно перебирать каждую запись. Главное составить план.

Сначала буду искать даты, имена, перечни снадобий, описания симптомов. Дальше буду сравнивать – русские записи и иностранные. Когда все найду и выпишу, вот тогда и буду анализировать и делать выводы.

От стопки листов исходил едва заметный горьковато-травяной запах. Невольно представил пишущего. Кроме лечения самого государя, за что могли казнить без объяснения, еще и записать все нужно было. Для отчетов.

Аккуратно взял первый лист. Немного размытые чернила. Без лупы вообще не прочитал бы. Языком медицины в шестнадцатом веке была латынь, ну и конечно, немецкий. Ладно. Мозг для чего дается? Придется напрячься.

Разбирать записи было сложно, но в целом по отдельным фразам и симптомам можно понять, о чем идет речь. Листы были сложены по датам.

«Лета 7090-го, октября в 17 день». Дата есть замечательно.

В записях иностранных докторов перечислялись симптомы.

Жалобы государя с самого первого дня вызывали много вопросов: «как каленным железом палит язва на ноге», «будто иглы острые вонзают». Осмотр не дал результатов: «язва суха, чиста, не воспалена, гной бледен».

В отписках аптекарей русских кроме описания процедуры приготовления «пития ртутного» упомянуты и последствия: «опосля приема обильный пот, слабость, пустое веселие».

Света от окна не хватало, зажег свечу и пододвинул к листам.

Нервное напряжение давало о себе знать. Чувства оголились до предела. Я все-таки читал письма о болезни, которая привела к смерти государя всея Руси. Горьковатый запах от бумаг и от плавящего воска ощущался все сильнее. С трудом сдерживал дрожь в руках. В полной тишине скрип пера отдавался гулкими протяжными звуками, словно везли сани, нагруженные камнями.

С трудом сделал первую запись в своей тетради.

«День 1. 17 октября 1581 года. Государь жалуется на огонь и иглы в старой ране на ноге. Рана выглядит «спокойно», нет покраснения и отека. Для лечения прописано «ртутное питие, сулема». Применялась в основном для лечения «огневицы стыдной», то есть сифилиса, редко для других болезней».

Аналитическая работа мозга быстро рассеяла игру ощущений.

Первое сомнение вызвала реакция государя. Боль есть, воспаления нет.

«Боль исходила от старой раны на ноге, – перечитывал я в который раз написанное. – При осмотре раны ничего не выявлено. Подозревать лекаря во лжи нет оснований. Даже при злом умысле, ну написал бы заодно, что и рана воспалилась. Нет. Похоже на так называемую «нервную боль».

Токсическое поражение нервов. Здесь симптомы подходили. Удачно подобранные, между прочим, ощущения. Огонь и иглы. Если бы воспалилась старая рана или было загноение, характер боли был бы другим.

«Обильный пот, слабость, пустое веселие, – еще раз просмотрел эффект от снадобья. – Эйфория, неадекватное возбуждение нервной системы. Явный признак токсического психоза. Острое отравление сулемой, хлоридом ртути».

Я отложил перо, встал и подошел к окну. Час от часу не легче. Общая картина рухнула сразу. С первого дня появления болезни что-то не сходилось.

Иван Грозный жалуется на «огонь и игры» в старой ране на ноге, как будто от раскаленного железа. Рана в порядке, ни воспаления, ни гангрены.

Вопрос – почему государю сразу начинают давать сулему, которой лечили «стыдную огневицу» и подобные заболевания? Лекарь же осмотрел рану. Воспаления и загноения не было. Симптомы явно «нервной боли».

Холод пробирался буквально под кожу. Я подошел к печи, добавил несколько поленьев и застыв, наблюдал за игрой оранжевых языков пламени. Прекрасно понимая, что в комнате жарко, дрожь же вызвана совсем другим.

Иногда я ненавидел это скребущее ощущение. Хотя в прошлом сильнейшая научная интуиция помогла сделать несколько уникальных открытий. Сейчас же мерзкий холодок под левой лопаткой напрягал. Толком ничего я еще не нашел, но уже видел очень необычную картину болезни.

«Я же ученый в конце концов, а не красна девица, как любит повторять Крапивин, – отругал себя за излишние переживания. – Не хватало еще лишних страха и отчаяния. Есть документы, нужно читать и изучать».

Немного помогло. Я сел за стол. Взял второй лист с папки.

«Лета 7090-го, октября в 18 день». Второй день болезни.

Долго бился с длинным описанием, пытаясь разобрать старонемецкий, перемешанный с терминами на латинском. Понятнее правда не стало: «тяжкие потрясения телесные», «государь яко от внутреннего пожара, объят бывает жаром великим, обливается потом обильным, яко росою, лице горит, очи мутятся». Я тоже подумал бы на лихорадку. Если бы не другие симптомы: «сразу же сие огненное мучение пресекается», «наступает озноб лютый», «государь зябнет, дрожь потрясает, зуб о зуб колотит».

В отписках русских лекарей за эту же дату были пояснения: «государь согреться не может, хотя печи истоплены и одеяниями пуховыми укутан».

Я отложил лупу. В висках начинала пульсировать предательская боль. Здесь даже интуиции не надо. Что-то не то. На второй день за, несмотря на то, что никакого воспаления нет, поднимается температура. Возможно.

Только «сразу же», как написано, наступает ледяной озноб. Силой воли заставил не вставать и не подкладывать еще поленьев. В горнице было уже жарко. Я же почему-то не мог согреться, ощущая всей кожей тот самый озноб.

«Температура не может так прыгать, – сосредоточенно думал я. – Запись одним днем. При сепсисе да и при любом заражении раны держится высокая температура. Здесь же необъяснимые скачки. Государь ощущает дикий жар, «горит весь», обливается потом. И буквально через пару часов не может согреться, «леденеет, зубы стучат». Температура вдруг резко падает».

Я выпрямился и посмотрел в окно. Ничего не мог с собой поделать. Картина бьющегося от «великого жара и озноба» человека четко стояла перед глазами. Темная комната с задернутыми бархатными занавесями. Тусклый свет от свечей, запах снадобий, смешанный с адской болью.

Господи, что же переживал государь в последние дни своей жизни?

Воображение быстро нарисовало картину измученного человека, умирающего от дикой боли. Человека, которому удалось создать сильное государство. Лекарей я не обвинял. Пока. Потому что сам понятия не имел ни малейшего понятия, какое снадобье можно было дать при «острых иглах» в теле и скачущей температуре от дикого жара до ледяного озноба.

Да еще вокруг собрались подлые псы, подсовывающие ложные документы об отречении старшего сына от престола. Твари.

Взял лупу. Судя по записям, ничего из приготовленных зелий не помогло. В конце была фраза: «злая лихорадка, яко бы нарочно послана от лукавого, дабы смутить разум докторский и иссушить силы царские».

Конечно. Давайте просто все спишем на дьявола.

Сцепив зубы от растущей черной ярости я заставил себя сделать запись.

«День 2. 18 октября 1581 года. Необъяснимые скачки температуры. Государь жалуется на сильный жар, что подтверждается осмотром. Буквально через один-два часа температура резко падает, и наступает страшный озноб. Тело становится настолько холодным, что сравнивают с мертвецом. Какие точно лекарства давали, не написано, только «снадобья теплые». Возможно, обычные травяные растворы, чтобы унять озноб».

Про дьявольские козни я точно писать не буду!

«Нет, уважаемые заморские доктора, дьявол тут совершенно не при чем, – возразил я со злостью неизвестному автору записей. – Заболевание государя точно дело рук человеческих. И даже если мне придется перерыть кипы бумаг, и я все равно найду эту сволочь, чего бы мне это ни стоило!».

В диком напряжении я сжал пальцы. Перо переломилось пополам с тихим, сухим щелчком, забрызгав пальцы черными каплями.

Глава 13.

В глазах замелькали мелкие точки. Прочитал-то всего пару страниц, но голова разболелась так сильно, что казалось вот-вот лопнет.

Я встал и решил выйти во двор, подышать зимним морозным воздухом. Осмотрелся. Купола Старицкого монастыря успокаивали своим оловянным ровным блеском. Ощущение защиты и покоя постепенно заполняло сердце.

Невольно посмотрел в другой конец двора. Заметил оживление рядом с новыми амбарами, которыми гордился Палецкий. Странно. Внутри были десятки больших обозов, на которые ратники грузили мешки. Ржание лошадей, крики приказчиков. Пока подходил, поймал себя на том, что готов чем угодно заниматься, только не расшифровкой записей докторов.

Зерно. Грузили громадные подводы мешками зерна. У обозов стоял князь Палецкий. Проверял каждую упряжь, считал мешки, отдавал приказы.

– Приветствую, лекарь, – сказал Палецкий, наблюдая за погрузкой.

– Доброго дня, – ответил я. – Зерном запасаетесь на зиму?

– Нет, наши амбары Божьей милостью полны, – махнул рукой воевода. – Зерно по русским городам и весям развозить станем.

С чего бы это Старице заботиться о других городах?

– В землях новгородских и псковских хлеб не уродился, все лето непогода стояла, дожди затяжные, – спокойно пояснил Палецкий. – Оскудение великое. Без государевой помощи людям в зиму помирать голодной смертью.

То, что голодная зима – явно страшное испытание, я понимал. Почему Старицкая крепость была ответственна за отправление зерна, интересно?

– Государь царевич велел хлеб государев во псковские деревни вести, – посмотрел на меня Палецкий. – Вот обозы и собираем, дабы от голода спасти.

Внутри что-то щелкнуло. Надо же. Что значит истинный правитель, который заботиться о стране и о своем народе. Царевича оклеветали, лишили престола, он вынужден скрываться в старицкой крепости. И вместо того, чтобы думать о том, как отомстить или свергнуть изменников, молодой государь дает приказ везти обозы зерна в русские деревни и города.

Только чтобы люди не умирали с голода. Уникально.

– Зерно на хлеб, – кивнул я, оглядывая огромные подводы, которые ратники загружали мешками. – А семенное для весеннего сева отдельно?

– Отдельно зачем? Из одного амбара сыплем, все зерно доброе, – сказал Палецкий удивленно, тщательно наблюдая за процессом погрузки.

Привычка давать советы, которые никто не просил. В чужой монастырь со своим уставом.

– Господин воевода, – спокойно сказал я. – Чтобы был хороший урожай и не было порчи, зерно на сев нужно протравить специальным раствором.

– Зерно зельем травить? – в голосе князя Палецкого появились возмущенные нотки. – Такое зерно сопреет зимой, сгниет.

Я вздохнул, подошел к открытому мешку и взял горсть зерна. Поднял на уровень глаз и раскрыл ладонь. Хорошо, зимнее солнце было ярким.

– Смотри, – я разделил зернышки на ладони ногтем большого пальца. – Видишь пыльный налет на зерне, сизоватый? Черные точки мелкие видишь?

Палецкий нахмурился, пригляделся.

– Пыль от амбара, на всем зерне так, – пожал плечами воевода.

– Нет, Палецкий, это не пыль, – уверенно сказал я. – На зерне плесневые грибы и головня. Обычно такое не видно, пока не прорастет. Если сеять такое зерно, урожай будет загублен. Плесень семя изнутри сожрет, еще в земле. Протравить зерно, не значит отравить. Нужно приготовить специальный раствор и промыть зерно, которое для посева, чтобы убить всякую гниль.

Не отправил меня куда подальше Палецкий только из-за доброго отношения к моей скромной персоне. Хотя на лице четко читалось недоверие.

– Давай я покажу, – сказал я, прекрасно понимая сомнения князя. – Мне нужно ведро снега, немного золы из печи. Сам все увидишь, обещаю.

Палецкий позвал ратников, чтобы принесли все необходимое, я попросил развести костер на треноге. Добавил в ведро со снегом немного золы, и когда вода начала закипать, достал из футляра на поясе холщовый сверток. Взял щепотку синеватых кристаллов и бросил в ведро.

Вода мгновенно окрасилась в мутный небесно-голубой цвет.

– Синяя соль, – проговорил медленно Палецкий.

– Да, – кивнул я. – Медный купорос. В ранах для очистки используем, любую заразу убивает. Для зерна отлично подойдет. Зольным щелоком семена промывают для очистки, я же предлагаю добавить медную соль. Тогда в семя не сможет проникнуть никакая зараза, и зерно долежит до весны.

Я засыпал в ведро немного зерна, хорошо перемешал.

– Для сева немного же зерна нужно, давайте сделаем раствор и промоем, – посмотрел я на Палецкого. – После протравки зерно положим на холщовую ткань, с печкой в амбаре за ночь высохнет. Поверь мне, осенью урожай будет намного больше, и такого зерна точно не коснется никакая гниль.

Палецкий внимательно смотрел на мое самодельное представление.

– Хорошо лекарь, только быстро, – сказал Палецкий. – Мороз крепчает, хотели на неделе все обозы отправить. От Старицы до псковских рубежей добрых четыре сотни верст. С обозом неделю идти, может дней десять.

– Конечно, – сказал я уверено. – Быстро управимся. Выдели несколько ратников, завтра начнем. В амбаре соорудим настилы на полу, накроем холстом. Промытое зерно нужно высыпать, просушить и обратно собрать в мешки. За два дня управимся, протравливать будем зерно только для посева.

Ну вот нашел себе новое занятие. Крапивин прав, не сидится мне спокойно. Ну хотя бы я не врал себе. Я готов был таскать тяжелые мешки зерна, промывать, сушить, только не возвращаться в уютную теплую комнату.

Интуиция. Даже по первым симптомам болезни я понимал, что окунусь с головой в грязное болото. Я лучше вот зерно потаскаю.

Воевода Палецкий дал приказ ратникам мне во всем помогать. Выделили самый большой амбар для сушки. Вечером сделали большой деревянный настил, застелили холщовой тканью. Все приготовили.

С утра решили приступить к промывке зерна.

– Лекарь, сколько снегу надо натаскать, мера какая? – крикнул один из ратников, которых я попросил приносить снег к костру.

– Носите ведрами в оба таза на кострах, чтобы полные были, – сказал я.

Ратники с раннего утра развели два костра, чаны тоже нашлись.

– В первом чане вода должна закипеть, – сказал я ратнику, которого поставил следить за костром. – Здесь будем делать раствор и промывать зерно. Подкладывай дрова, вода все время должна быть горячей.

– Во втором чане должна быть чистая вода, наоборот, едва теплая, – подошел к ратнику у другого костра. – Дров можешь меньше класть.

– Зерно промоем в растворе, затем в воде, и отнесем сушить на настилы, – сказал я ратникам с ведрами. – Потом заново на следующую партию.

Я вечером все рассчитал, чтобы не переборщить с медным купоросом, и не испортить зерно. Вот с организацией конвейера было сложнее. Как-то в моей прошлой жизни не приходилось на кострах зерно промывать.

– Лекарь, хватит науку разводить на пустом месте, – раздался знакомый хриплый голос. – В промысловом деле так ничего и не смыслишь. Отойди в сторону, сам сейчас все организую. Не мешайся под ногами!

Ну кто бы сомневался? Явился не запылился.

– Все я понимаю, – возразил я возмущенно. – В одном чану зерно промываем в растворе, в другом – в чистой воде. Нужно только придумать как чистое зерно из таза доставать и в амбар относить для сушки.

– Сказал, освободи место, сам все сделаю! – сдвинул брови Крапивин.

Не успел я ничего возразить. У боярина был достойный аргумент.

– Светило медицинское, иди делай свой раствор, – шутливо продолжил Крапивин. – Промысел пороховой помнишь? Не твое это дело, лекарь.

О да, я помнил. В голове замелькали картины, когда несколько лет назад я налаживал производство нитроцеллюлозы. Мы скрывали от адептов ордена наличие бездымного пороха, который полностью изменил ход сражений.

Крапивин был безмерно богат и купил тогда весь завод. Формально для прикрытия. И совершил чудо. Цепкий аналитический ум боярина оказался сильнее ученого мозга химика. Он оказался талантливым производственником и идеальную составил схему расположения цехов по производству селитры.

Тщательно скрыв производство нитроцеллюлозы.

– Хорошо, буду отвечать за раствор, – махнул я рукой.

Тогда буквально за полгода промысел стал давать достаточно кордитного пороха, причем Крапивин не только наращивал объем, но поднял еще и селитряное производство. Наладил продажи по всей стране и стал еще в несколько раз богаче. Оба промысла работали уже больше четырех лет.

Триумф практика, как немой укор ученому гению. Поэтому я легко уступил пост командира. И история повторилась. Крапивин всех заражал неумной энергией, все его просто обожали и слушались беспрекословно.

Очень скоро работа закипела в бешеном ритме.

В основном тазу готовился раствор медного купороса.

– Вы – трое, ко мне – носить снег и высыпать в тазы! – громкий голос Крапивина разносился по всей крепости. – Четверо – носить мешки и сыпать в воду! Двое – сюда, за чаном смотреть и весельными палками зерно мешать!

Десять минут и все ратники организовались в стройный конвейер. Прав, Крапивин, не мое это дело. Я внимательно следил за концентрацией, зная, что слишком крепкий раствор медного купороса отравит и почву и ростки.

Ратники быстро носили мешки, высыпали в горячий раствор. Другие тщательно мешали длинными палками. Минут через пятнадцать зерно можно было вытаскивать. Теперь же нужно донести до второго чана, полоскать.

– Решета опускайте в таз! – даже не заметил, когда объявился воевода Палецкий. – Зачерпнуть, поднять и нести ко второму котлу. Без простоя!

Процедуру ратники понимали намного лучше ученого. Меня то есть. Пока Крапивин командовал, Палецкий нашел большие сита, дал ратникам.

У второго котла уже стояли ратники с такими же длинными весельными палками и тщательно мешали зерно после купороса. Ратник, подкладывающий дрова следил, чтобы вода была не горячей, просто теплой. Все запомнили.

– Просевайте зерно решетами и несите на амбарный настил! – Палецкий не сводил глаз с ратников у второго чана. – Беречь, не просыпать!

Руководители на удивление друг другу не мешали, и не сговариваясь распределили обязанности. Крапивин командовал ратниками, которые носили снег и зерно из амбара в чан с горячим медным купоросом. Палецкий быстро сориентировался и занял место у второго чана, где зерно полоскали в чистой воде и относили обратно в амбар. Я и не претендовал на пост главного.

Помнил собственные ощущения из ратных походов. Особенно, когда командовали такие профессионалы, как государь Иван Иванович и воевода Хворостинин. Стратегия рассчитывалась вплоть до секунд, быстро и четко.

Промытое и ополоснутое влажное зерно ратники быстро относили в амбар, там командовали уже Яков и Тихон, пятидесятники из отряда Крапивина. Зерно рассыпали тонким слоем по настилу с холщовой тканью.

– Со всех сторон ворошите лопатами! – громко командовал Яков. – Чтобы быстрее сохло, за ночь, глядишь и высохнет все.

Тихон следил за печью в амбаре, поддерживая нужную температуру.

Конвейер организовали очень быстро, ратникам два раза повторять было не нужно. Я только стоял и смотрел, как слаженно и быстро все заработало.

– Крапивин, полно тебе зельем лекаря поить, – подошел Палецкий. – Видишь, какой худой, не ровен час помрет от твоего угощенья.

Ну надо же! Посреди напряженной работы еще и находили время шутки шутить. То, что Палецкий все знал про поход в кабак, меня уже не удивляло.

– Ха, так лекарь пил за здорово живешь, и не хворал, – отшутился Крапивин. – Только успевал целовальник пиво подносить холодное.

– Не упал с непривычки-то? – прищурился Палецкий.

– Да нет, говорю тебе, два ковша полных в себя влил, как в бездонную бочку, и ни в одном глазу! – Крапивин выразил искреннее недоумение.

– И куда в него столько поместилось? – Палецкий скептически окинул взглядом мою худощавую фигуру. – Точно пропасть бездонная.

– Не такой уж я и немощный, – я как мог изобразил на лице искреннее возмущение. – Подумаешь, пива выпить. Чего я сразу падать-то должен?

Оба, как по команде, насмешливо скривились. Я и сам понимал, как выглядит все со стороны. Добры молодцы, как на подбор. Высокие, статные, натренированные. Так с детства в седле, постоянно в военных походах.

И тут я. Честно сказать я никогда не отличался физической мощью. Ученый, что с меня взять? После сибирского же похода вообще весил почти в два раза меньше каждого. Все равно это не повод называть меня слабаком.

– Говорю тебе, Палецкий, точно его лекарские штучки, – знал же, что Крапивин никогда не поверит, что я пиво пью литрами и не пьянею.

– Ладно, Крапивин, я тебе еще припомню, когда понадобится какое-нибудь зелье лечебное, – хитро прищурившись, посмотрел я на боярина.

– Да шучу я, лекарь, не гневись, – рассмеялся Крапивин.

Я усмехнулся. Не собирался я обижаться. Разрядка здорово помогла.

Пока мы шутили, хорошо налаженный конвейер прекрасно работал. Подошли ратники и доложили что все зерно на посев сушится в амбаре.

– Весельные палки, решета, ведра сдать по описи! – голос Палецкого снова стал строгим и резким. – Вахтой зерно проверять, пока не высохнет.

Мы зашли в амбар, Тихон стоял у печи, Яков обходил настил, цепким взглядом осматривая зерно. Я облегченно вздохнул. Может я и не отличаюсь огромной физической силой, зато очень хорошо разбираюсь в своем деле. Теперь вместе с провизией, повезут улучшенное зерно для посева.

Палецкий тоже внимательно осмотрел амбар.

– Зерно завтра и послезавтра сушится, – проговорил Палецкий. – Затем засыпаем в мешки и грузим на подводы. Выступаем на третьи сутки, вечером.

– Отряд в полном сборе, – Крапивин сказал серьезно. – Выступаем отборной сотней конных стрельцов. Начальные люди – пятидесятники Тихон и Яков. Сотня вооружена по уряду. У каждого стрельца сабля да пищаль с гаком, запас по двадцати зарядов на ствол да фитиля в достатке. Для первого наезда двадцать копейщиков с долгими копьями. Зерно доставим к сроку.

Настроение сразу испортилось. Мрачные мысли, немного отступившие во время короткого веселья, быстро вернулись на свое место.

Как воры, честное слово! Государь царевич просто хотел доставить зерно голодающим псковским селам и деревням. Собираемся, как на войну.

Палецкий, в отличие от меня, не впадал в отчаяние. Воевода слушал доклад головы элитного отряда Крапивина, сосредоточенно размышляя.

– Годуновских сторонников в уезде видели, – проговорил воевода Палецкий. – Идите глухими тропами, но ежели нападут, станьте стеною.

Крапивин слегка поклонился, выражая подчинение приказу.

– Лекарь, поедешь с отрядом Крапивина, – повернулся ко мне Палецкий. – Обоз сопровождать будешь. Морозы лютые, людей в целости сохрани.

Я особо не удивился. Как лекарь, я участвовал в двух ратных походах, где количество раненных измерялось десятками. Подготовлюсь, как обычно, возьму с собой лекарств и растворов. Сомневался я по другому поводу.

– Конечно, воевода Палецкий, – также слегка поклонился, соглашаясь с назначением. – Только я беглый смертник. Грамота есть, чтобы показать на постах, но если остановят, по закону должны обратно в каземат сопроводить.

Князь Палецкий удивленно на меня посмотрел, переглянулся с Крапивиным, тот едва заметно кивнул. Что за секреты-то?

– Колычев тебе еще не сказывал? – спросил Палецкий.

Теперь удивился я и покачал отрицательно головой.

– Дело твое решено и закрыто, – вступил Крапивин. – Глава сыскных дел по твоему делу все справки собрал и снес в Разбойный приказ. Избавили тебя показания свидетелей. Когда государь тяжко болел, ты за тридевять земель в морях плавал. Вынесли решение – дело твое прекращено, вина снята.

Я выдохнул. Легко делать вид, что меня не волнует смертный приговор и месячное заточение в каземате. В глубине же прекрасно понимал, что действующая официальная власть может легко вернуть меня обратно на плаху.

– Отлично! – широко улыбнулся я. – Очень благодарен за заботу!

Палецкий и Крапивин посмотрели с легким недоумением. И я понимал, почему. Дружба имела другое значение в этом времени. Настоящее. За своих всегда вставали стеной, без всяких сомнений. Колычев сделал то, что и должен был сделать. Так было положено относиться к своим, защищая всеми возможными способами. Да и я готов был отдать жизнь за каждого из них.

В любом случае теперь есть грамота, обвинения сняты. Значит, могу спокойно путешествовать. Я посмотрел на друзей, и низко поклонился. Не потому что должен. Хотел выразить свое бесконечное уважение.

Глава 14.

Я смотрел на темно-серое небо, пока ехал домой на повозке, стараясь успокоить бьющееся сердце. Перед глазами стояли картины прошлых ратных походов. Разорванные мышцы, переломанные кости. Крик раненных. Так и не удалось отмыть от крови тех, кого не смог спасти.

– Приехали, лекарь! – крикнул возница, и я заставил себя встряхнуться.

Я попросил довезти меня до лекарской горницы. Выезжаем через два дня, нужно успеть подготовить хотя бы самые простые лекарства.

Подошел к избе, невольно улыбнулся. Вокруг избы стоял новый высокий забор из досок, на крыше виднелись свежие заплаты. Какие молодцы!

Я зашел в горницу, решив составить список всего, что нужно срочно купить. Стараясь не замечать предательский холодок под левой лопаткой.

Агафья всегда знала, что купить и какие растворы сделать. Хотя бы еще раз услышать знакомый голос! Увидеть блеск в перламутровых волосах.

Скинул кафтан. Осмотрелся. Сыновья Ткачевых отлично поработали! Рядом стояли два самодельных шкафа, сколоченных из добротных досок.

– Лекарь, все сделали, кровлю заладили, – прозвучал мелодичный голос Елисея. – Токмо печник на днях придет, трубу переложит.

Ну надо же так бесшумно уметь ходить!

– Елисей, добрый вечер! – повернулся я на голос. – Да вижу, все сделали. Шкафы отличные, даже забор уже поставили. Спасибо большое!

Я удрученно осматривал то, что осталось от прошлых запасов.

– Что осматриваете, лекарь? – спросил юноша, окидывая взглядом горницу. – Ничего же годного не осталось в горнице, да?

Елисей считывал людей, как открытую книгу. Хотя этому юноше я доверял больше, чем кому бы то ни было. Я расстроенно вздохнул.

– Я снова еду сопровождать ратников, – проговорил я. – Выдвигается обоз послезавтра вечером, повезут зерно в псковские села и деревни, чтобы помочь голодающим. Обоз сопровождает отряд боярина Крапивина. В отряде сто конных стрельцов. В дороге минимум неделя, может дней десять. Столько же обратно. Морозы сильные, да и что угодно может случиться.

– Для того, чтобы собрать все нужное для лекарства, у меня всего два дня, – удрученно сказал я, осматривая высохшие мешочки с травами, которые лежали на полках. – Смотрю, что осталось, и что нужно завтра купить на торговых рядах. Травы потеряли свою силу, выдохлись все.

– Скажите, какие снадобья нужно успеть сделать к выступлению? – серьезно спросил Елисей. – Чем надлежит запастись непременно?

«Кстати, отличная идея», – посмотрел я на юношу, думая о своем.

– Елисей, ты же в прошлый раз всегда помогал Агафье, травы собирать и растворы делать? – спросил я вслух. – Она же учила тебя всему?

– Агафья все мне показывала и рассказывала, – уверенно закивал Елисей. – И огненную воду я помогал делать, и тысячелистник сушил, и мазь делал из жира с воском. Позвольте, я помогу собрать все зелья для похода?

– Да, Елисей, мне очень нужна твоя помощь, – я довольно улыбнулся.

– Говорите, чего делать надобно, – сосредоточенно сказал юноша.

– Сейчас вечер, пойдем уже домой, – сосредоточенно размышляя, сказал я. – Начнем завтра утром. Куплю все необходимое и сделаем, что успеем.

Елисей склонил голову в знак согласия. Я усмехнулся. В глазах юноши мелькнул знакомый блеск. Такой же, как меня. Радость новаторства.

– Смотри, нужно взять из дома уксус и соль, – начал перечислять я компоненты, зная, что у Елисея феноменальная память, как и у меня, впрочем. – Завтра сделаем раствор, сильное средство для промывки ран. Потом возьмем золы из печей, здесь истолчем и просеем. Отличное средство, если кто отравится. Попросим у отца твоего немного хлебного вина, чтобы сделать спиртовую настойку. Убивает всякую заразу, если вдруг рана открытая.

Елисей согласно кивал, запоминая все, что потребуется.

– Успеем сделать отвар из ивовой коры, завтра пойду куплю на торговых рядах, – проговорил я. – Отвар помогает при жаре и лихорадке, если кто замерзнет. И ты сказал, что помогал Агафье делать мазь, верно?

– Мази всякие делали да отвары, – уверенно сказал Елисей.

– Отлично! – обрадовался я. – Значит успеем сделать мазь для ран и ожогов. Куплю мяты, сделаем также раствор, помогает при болезнях живота. Основное, нужно успеть купить чистой ткани. Нужно тонкие полоски пропитать в спиртовом растворе. Так, в горнице трубу еще не починили, печь не растопить, сушить будем дома. Надеюсь, отец разрешит.

– Батенька не откажет! – уверенно воскликнул Елисей. – Дело-то казенное, царевичево! Разрешит все нужное взять и просушить на печи.

В голове щелкнуло слово «царевичево», значит дом купцов Ткачевых на стороне государя Ивана Ивановича. Отлично. Не хотелось бы с теми, кого считал родными, оказаться по разные стороны. Когда придет время.

– Ну вот и отлично! – я обрадованно потер руки. – Тогда пошли домой на ужин, и будем все собирать. Завтра я с утра схожу в город, куплю, что найду и покажу, что делать. Бутыли еще нужно купит да пузырьки для растворов.

Мы вышли на улицу. Уже было темно. До дома купцов идти минут пять, но Елисей остановился и как-то странно на меня посмотрел.

– Лекарь, вернитесь, кафтан возьмите, – проговорил юноша.

Я посмотрел на Елисея. На мне была тонкая рубаха, перехваченная поясом с футляром. Мороз уже был довольно сильный, я даже не заметил.

Молча вернулся и взял кафтан из горницы.

– Ты знаешь, да? – промолвил я, надевая кафтан и смотря на юношу. – Что я теперь не мерзну, не болею, да и про все остальное?

– Ведаю, – спокойно ответил Елисей. – Вы обещались поведать секреты о пещерах небесных, древних праотцев. Когда дело справим, расскажете?

– Расскажу, – кивнул я. – Только это должно оставаться в тайне. Тебе я поведаю, но ты никому не должен об этом говорить, ни отцу, ни братьям, ни сестрам, понял? Спасибо, что напомнил про кафтан, я просто сильно устал.

– Никому не скажу, – уверенно сказал Елисей.

Не все я собирался рассказывать, даже блаженному юноше. Некоторые вещи должны оставаться на своих местах, нетронутыми. Да и ради блага самого же Елисея, лучше всего не знать. Чтобы продолжать верить.

Мы быстро пришли к дому. На удивление за столом были все четверо братьев Ткачевых. Я вежливо кивнул в знак приветствия.

– Садись, лекарь, ужинать, пироги еще теплые, – сказал Степан.

– Благодарю, – сказал я, присаживаясь на лавку.

Ощутил зверский голод. Обед-то пропустил. С удовольствием положил теплых пирогов, с грибами и с рыбой. Кваса налил полную чарку.

– Батенька, лекарь с хлебным обозом на Псковщину идет, – сказал Елисей, отпивая кваса и заедая пирогом. – В поход снадобья готовить надобно, позволил мне помогать травы готовить да растворы разливать.

– Дело богоугодное, зерно вести голодающим, – степенно проговорил Петр. – Помогай лекарю во всем, не подводи. Учись всему с прилежанием.

– Мы в старую горницу ходили, – продолжал Елисей. – С Петром и Егором крышу выправили, лавки сбили да забор поставили. Печник еще придет трубу переложить. Там три года никто не был, все в пыли да в плесени. Воды не вскипятить для снадобий, полоски тряпичные сушить негде.

– Так у нас в избе и печь теплая, и сени просторные, – с готовностью ответил Петр. – Все, что нужно, делайте, просушите вон в сенях.

– Благодарю, батенька, – Елисей сделал поклон головой, вставая и выходя из-за стола. – Завтра пойду с лекарем в горницу пособлять.

Другие братья Ткачевы кивнули в ответ. Елисей пошел к себе.

Я доедал третий пирог, и был почти уверен, что съем четвертый.

– Так зачем в сенях? – спросил Никита деловито. – Промысел вон суконный есть, там амбары просторные. Ткань-то льняная быстро высохнет печь исправно топим, да и ветром продувается. За день и управитесь.

– Точно, можно высушить полоски на промысле, сукно же в квасцах вымачивается для огнезащитных плащей ратников, – сказал я, допивая квас. – Помещения просторные, вентиляция хорошая, быстро высохнет.

Услышал сам, что сказал. Чашка застыла в руке, не достигнув стола.

Идиот! Ну откуда лекарь Адриан из Голландии, только что присланный на службу государеву, мог знать про огнезащитное сукно?

Мысли заметались на бешеной скорости. Как выкрутиться-то? Шесть лет прошло. Как только я появился здесь, придумал кислотный раствор. В каменных квасцах, алюмокалиевых, вымачивали власяничное сукно, затем полоскали в растворе коры дуба и в медном купоросе. После сушки отдавали на пошив плащей ратникам. Пропитанное сукно не загоралось, но тлело. В сражениях ратники успевали погасить на себе тлеющий огонь.

Когда я уходил, братья расширили промысел, обеспечивая всю русскую армию огнезащитными плащами. И получали очень хорошую прибыль.

Я, сжавшись, думал, что ответить. Ничего, как назло, на ум не приходило. Неожиданно почувствовал на плече руку.

– Лекарь, мы знаем, – прозвучал тихий голос Никиты.

Наверное, если бы в меня ударила молния, я бы не так дернулся. Пустая чарка с грохотом опустилась на стол, все тело словно охватило параличом.

– Что знаете? – с трудом расслышал я собственный голос.

– Мы знаем, кто ты, – спокойно ответил Степан, старший из братьев.

Голова налилась железом, и я не мог поднять глаза, чтобы посмотреть на сидящих за столом родных мне людей. Знал же, что так и будет.

Внешность может обмануть на первое время. Но у человека не меняется голос, тембр. Остаются привычки. То, как я всегда пил мелкими глотками, как клал руку на чарку с квасом, как ходил, как наклонял голову. Такое нельзя подделать. Торговые же люди, как и ратники, впрочем, обладали особой наблюдательностью. И знал я то, что мог знать только прошлый лекарь.

– Простите, что не сказал сразу, да вы бы и не поверили, что это я, – сдавленно прошептал я. – Я не могу объяснить, почему так выгляжу.

– Так нам и не надобно лишнего знать, – рассудительно сказал Петр. – Главное жив и здоров. Хвала Создателю, под родной кров возвратился.

Виски сдавило нестерпимой болью.

– Зато глянь, каким молодцом стал, краше прежнего! – воскликнул Федор. – Лиха беда на пользу пошла. Теперь и от невест отбоя не будет!

Я невольно рассмеялся. Тело, наконец, отпустило, руки перестали дрожать. Я поднял голову и посмотрел на братьев. В глазах купцов не было осуждения, только сдержанная радость. Ну и, конечно, любопытство.

– Никто не должен знать, кто я, – сказал я серьезно. – Знают только несколько ратных, да глава тайного сыска. Это должно остаться в тайне.

– Мы умеем язык за зубами держать! – уверенно сказал Степан.

Братья посмотрели в угол, где висели иконы, и перекрестились. Я вот так и не научился креститься. Хотя верил немного сильнее, чем раньше.

Петр налил кваса в чарку и пододвинул ко мне, Федор положил еще пирогов. Я усмехнулся. Братья всегда полагали, что любые переживания и проблемы решаются только обильным количеством еды. Сытной причем.

– И как промысел суконный продвигается? – немного успокоившись, спросил я, отпив кваса и посмотрев на Никиту.

– Широко распространился с того времени, как ты ушел, – с готовностью ответил Никита. – Горницы новые поставили, и амбары просторные.

– Отлично, – искренне обрадовался я. – Заказов значит много?

– Новоявленным приказным ничего не поставляем, – хмуро сказал Степан. – Все сукно за счет казны законного государя, на ратных людей царевича Ивана Ивановича. Пусть временщики своими тряпьями обходятся.

Остальные братья закивали, соглашаясь со старшим братом, на лицах четко выразилось негодование. Я скрыл довольную усмешку. Значит Старица на стороне царевича. Ну если даже губной староста знает пароль, а купцы жертвуют своей прибылью и не продают сукно годуновской армии.

Плохо, что закончится все гражданской войной. Хорошо, что круг, поддерживающий законного наследника в изгнании, довольно обширный.

– Ничего, мало потерпеть осталось, – сказал Петр уверенно. – Наследный государь царевич взойдет на отчий престол, заживем по-прежнему.

– Даже намного лучше, – поддержал я. – Пока делаем, что можем. Вот с отрядом конным еду сопровождать подводы с зерном, во псковские земли.

– Дело праведное, достойно милости Божеей, – сказал Никита.

– Ты, лекарь, в походе стерегись, – Петр промолвил с тревогой. – Годуновские прихвостни везде шастают, нападут исподтишка, окаянные.

– Спасибо, конечно буду осторожен, – сказал я, допив наконец квас. – Так идет сотня конных, все в полном вооружении. Выстоим, ежели что.

– Ну пора и честь знать, лекарь, вон еле дух переводит, – сказал Степан. – Так еще и забот сколько предстоит. Зелья да снадобья готовить.

– Елисейка пусть во всем помогает, – строго сказал Петр, вставая. – В доме бери все, что надобно, не спрашивай. Чай для дела благого стараемся.

– Способ, как состав наводить, укажи, – деловито сказал Никита, который заведовал промыслом и очень хорошо разбирался в растворах. – Сами пропитаем тканевые полоски да в сушильных амбарах высушим.

Удивительные люди. Не спросили, ни где я был, ни почему я так сильно изменился внешне. Свой, значит свой. Надо оберегать и помогать во всем.

Я даже не чувствовал усталости, когда пошел в свою горницу. Такое облегчение! Как будто за спиной выросли крылья. Не мог я каждый день смотреть в глаза людям, которые любили меня, как брата, и врать.

Ничего. Купцы умеют хранить тайны, Елисей тоже. Прорвемся.

Елисей оказался идеальным помощникам. Мы слаженно поработали.

Дольше всего готовили мазь от ожогов. Елисей быстро соображал, что делать. Сам растопил жир, добавил в раствор растертую в пыль дубовую кору и немного воска для густоты. Аккуратно разлил по небольшим склянкам, которые я купил на торговых рядах в Старице. Юноша прямо горел желанием помочь, и не только он. На следующий день в доме Петра оказались все дети, кроме старших сыновей Никиты, которые ушли заканчивать ремонт в горнице.

Не знаю, сказали купцы или нет, но по горящим глазам детей и улыбкам я понимал, что они все уже знают. Я вспомнил это теплое ощущение. Общность. Детей не надо было заставлять что-то делать. Как только возникало общее дело, все считали своим долгом обязательно принять участие.

По прошлому опыту я знал, что всем нужно дать задание, чтобы никто не обиделся. Иначе дети сами себе найдут занятие, не всегда по силам.

– Ульяна, не носи тяжелое, – подбежал я, когда увидел, как девочка тащит ведро от колодца. – Пойдем, покажу как полоски льняные отрывать.

– Илья, неси небольшой тазик, Кирилл, Матвей, принесите как можно больше золы из печи, – сказал я младшим. – Будем толочь.

Анастасия и Пелагея были уже достаточно взрослые, могли прекрасно справиться с котлом и приготовлением отвара из ивовой коры.

– Смотрите, когда остынет, нужно залить отвар вот сюда, – достал я две тяжелые бутыли, которые чудом удалось купить в лавке. – Оставите на столе, пусть остывает до завтра. И потом поможете мне делать спиртовую настойку.

Елисея отправил на промысел к Никите, зная, что он ничего не забудет и в точности расскажет, какой раствор нужно приготовить для пропитки.

Очень мне нужно было это. Семейное тепло. Как будто мир со всеми своими тревогами и проблемами был где-то там, а я был надежно защищен.

Ненадолго, но сработало. Как раз, чтобы запастись душевным теплом.

Кроме походной лекарской сумки, с которой я никогда не расставался, купил еще большой холщовый мешок. Все-таки минимум неделя в один конец, и неделя обратно. При лучшем раскладе, а том может и все двадцать дней.

Мороз, да еще и возможные нападения. Нужно быть готовым ко всему.

Вроде бы все успели. В основном благодаря помощи семейства Ткачевых. На следующий день после обеда нужно было ехать в крепость, вечером выдвигались. Я все проверял, чтобы ничего не забыть. Елисей принес высушенные полоски, и остался, чтобы помочь собраться.

– Вдруг, если решишь стать лекарем, – сказал я больше в шутку. – Всегда проверяй то, что берешь с собой по списку. Когда ты далеко в лесу или на поле сражения, некуда бежать и искать нужные лекарства, понимаешь?

Проверил, все на месте. Спиртовая настойка в небольшой плоской фляге – идеальный антисептик в дороге, бутыль с отваром ивовой коры от жара и простуды, приготовленная мазь для ожогов и мест обморожения.

– Ничего себе, сколько вы перевязочного материала наготовили, – улыбнулся я оглядывая ворох полосок, пропитанных уксусным раствором, – Очень надеюсь, что не будет столько ранений в походе.

Невольно вздрогнул, вспоминая, как в Ревеле рвали парусину на куски, чтобы хоть что-то приложить к кровоточащим ранам умирающих.

Проверил и малую сумку. Конечно, для очень тяжелых случаев были у меня и сильнодействующие вещества. Но Елисею это знать не обязательно.

Инструменты всегда держал в порядке. Несколько острых ланцетов, острый хирургический нож, вощенная нить и иглы для зашивания ран, щипцы для извлечения осколков и стрел, небольшая ампутационная пила.

Надеюсь не понадобиться. Как и холст для фиксации переломов.

– Не оставлю вас в молитвах, – сказал Елисей, и в кристальных глазах заплескался свет. – Да покроют крыла небесных сил от зла видимого и невидимого. Да не коснется вас ни стрела вражья, ни помыслы лукавые.

Я посмотрел на юношу с благодарностью. Пожалуй, это был единственный человек, молитвы которого всегда работали.

Глава 15.

Внутри что-то дернулось, когда повозка подъехала к крепости Старицкого монастыря. Стоял я здесь. Два раза. Перед военными походами.

Мы стояли насмерть, когда шансы на победу были ничтожны, но мы взяли Ревель и Гапсаль, захватив все западное побережье. После взятия Вендена появился шанс победить Ливонский орден. Только в ушах кроме грохота стенобитных орудий и криков «Победа» стояли стоны умирающих.

– Чего замер, словно красна девица перед смотринами? – насмешливый знакомый голос быстро вернул к реальности. – Приглашения ждешь?

– Крапивин, хватит сравнивать меня с красными девицами! – фыркнул я. – И ты прекрасно знаешь, что без тебя меня не пустят в крепость.

– Мешок-то прихватил, словно княжеская казна, – Крапивин был в своем репертуаре. – Иль в дороге торговать задумал, рухлядь по городам возить?

Умел Крапивин создавать впечатления. Представив себя торгашом с разложенными на скамейке ланцетами, я не выдержал и рассмеялся.

– Ничего, Крапивин, – сказал я. – Вот понадобится ратникам в походе раствор какой, или замерзнет кто, тогда и будем разговаривать.

– Да шучу, я шучу, – с искорками в глазах проговорил Крапивин. – Пойдем, скоро отправляться. Надо поспеть из Старицы до ночи выйти.

Крапивин не пошел к центральным воротам, мы обошли всю крепость и подошли с тыльной стороны. Гул десятков голосов, ржание лошадей, скрип телег услышал еще на подходе. Мы зашли через хозяйственные ворота и оказались на просторном заднем дворе крепости. Вот это размах!

Воевода Палецкий ходил между подводами с приказчиком. Лично проверял все мешки, приказчик все тщательно сверял со свитком.

«Сколько всего зерна везут-то?» – промелькнула мысль.

Двадцать больших подвод. На каждой стояло по пять мешков зерна.

«Один мешок пять пудов, чуть больше восьмидесяти килограмм, – непроизвольно начал считать. – Пять мешков, двадцать пять пудов, почти четыреста килограмм. Двадцать подвод в обозе. Получается в псковские села и города везут пятьсот пудов, чуть больше восьми тонн зерна».

Обоз в два десятка подвод с полными мешками зерна сильно впечатлил.

Царевич отправлял в помощь людям целый караван с зерном.

– Крапивин, на двор идет по четверти мешка, – подошел Палецкий. – Приказчик с вами поедет, мерять будет. Следи за раздачей, чтобы ровно.

«Четверть мешка – это килограмм двадцать», – промелькнуло в голове.

Крапивин согласно кивнул, внимательно осматривая подводы.

– Значит можно поддержать четыреста семей, – невольно вслух сказал я. – Очень большая помощь, хватит на много деревень, почти на волость.

– Смотрю считать ты больно горазд, лекарь, – повернулся Крапивин.

– Просто вслух размышляю, – отмахнулся я.

– Верно, лекарь, – сказал Палецкий серьезно. – Токмо в одну волость не повезем. Грамота дорожная и роспись у приказчика. Он ведает в какие деревни и в какой очереди заезжать. Раздавать зерно будем по дворовому списку.

– За раздачу приказчик главный, – посмотрел Палецкий на Крапивина. – Дорогу береги, как зеницу ока. Сам знаешь, изменники-бояре, что за Годунова, на государев хлеб точно позарятся. Во дворах смотри в оба, дабы свары не было. При раздаче слово держать нужно. Чтобы все крестьяне знали, что зерно от наследного государя царевича, и слух по деревням пронесся.

Я слегка усмехнулся. Раздача зерна во время голода – невероятный акт милости. Новость распространится очень быстро по всем городам и селам. И народ встанет на сторону царевича, когда придет время.

– Лекарь, едешь на подводе с приказчиком, – повернулся ко мне Палецкий. – Окромя дел своих лекарских, помогаешь со счетом да раздачей.

Я поклонился, выражая согласие. Ничего сложного, все равно в голове уже все зерно подсчитал. Маршрута я не знал, но сориентируюсь по ходу.

– Крапивин, с лекаря глаз не спускай! – сказал Палецкий. – Охраняй как зеницу ока. В государевых делах предстоящих он помощь великую окажет.

– Не сомневайся, воевода, – Крапивину только дай повод. – Буду беречь нашего лекаря, как воеводскую икону в походе. От тряски укрывать и от дурного глаза стеречь. Привезу целехонького обратно, не волнуйся!

Палецкий усмехнулся, я по привычке закатил глаза.

– Ни ветром не обвеет, ни пылинкой не осыплет, – продолжал кривляться Крапивин. – В телеге, как в хрустальном ларце поедет. Будет твой лекарь цел, как новенький грош. Доставлю в целости, обещаю!

– Посмотрим, как ты заговоришь, когда помощь лекарская понадобится, – съязвил я в ответ. – Кто еще кого охранять тогда будет!

Крапивин засмеялся, Палецкий покачал головой, и пошел обратно.

Не обижался я на боярина не только потому, что считал своим другом. Постоянными шутками и иронией Крапивин снимал дикое напряжение. Смерть он мог встретить в любую минуту, потому и веселился. Каждый раз, как последний. Любая минута могла стать последней. Я знал это по прошлым ратным походам, когда до смерти оставался буквально шаг. Отряду поручали сложные и маневренные задачи, обычно граничащие со смертельным риском.

Крапивин замечал любые детали и мгновенно выстраивал эффективную стратегию. Разведка, захват важных объектов выполнялись безукоризненно.

Перед глазами проносились картины. Когда раненный Крапивин задыхаясь от боли, тащил на себе Палецкого из плотного окружения.

– Пошли, лекарь, отведу тебя к подводе, проверю, постелили ли перину, – посмотрел на меня боярин искрящимися синими глазами.

Я представил себя на перине и рассмеялся. Забыл правда, что Крапивин очень быстро умел перестраиваться. С веселья на решение задач.

– Передовая стража, строиться! – я вздрогнул от стального голоса Крапивина, который начал отдавать о приказы своей сотне. – Отряд в два десятка, за ворота! Дозор вперед выслать, дорогу стеречь, не зевать!

– Стерегущие голову, два десятка, впереди обоза! – продолжал командовать Крапивин. – Четыре десятка от обоза в стороны! Цепью растянуться, поле стеречь! Особливо с польской стороны – глаз не спускать!

– Замыкающим – два десятка! – раздавались резкие команды. – Стать позади всех, как стена! Смотреть назад, не дать отрезать обоз с хвоста!

Голос командира подействовал, как ушат холодной воды. Даже я внутренне собрался. Положил вещи на подводу, сел рядом с приказчиком.

Ворота крепости открылись, захаб – длинный узкий проход между стенами, освещался факелами. На выходе из ворот стояли часовые.

Первым к воротам подъехал Крапивин, что-то сказал ратникам.

Пошла первая подвода. За ней тронулись остальные. Я был в середине обоза, как и в прошлые разы впрочем. Я усмехнулся. Лекаря всегда так прятали. Не потому что я важная персона. В военном походе, да впрочем и в продовольственном, в случае ранения или болезни, помочь мог только я.

Я слушал нарастающий скрип осей груженных мешками телег, фырканье лошадей, глухой топот копыт по земле. Периодически раздавались окрики возниц. Выезжали в ночь, так меньше шансов нападения.

Стрельцы начали движение вместе с обозом. Как и командовал Крапивин, сотня стрельцов очень быстро заняла свои места. Первые две десятки ушли вперед. Трех-четырех самых сильных отправят еще в дозор.

По обеим сторонам подводы, на которой я сидел, шли стрельцы. Я невольно залюбовался дворянской конницей. Крапивин был блестящим полевым командиром, из своих денег обеспечивал стрельцов пищалями и саблями. У всех были отборные скакуны и добротные теплые одежды.

За спиной стрельцов на ремне-перевязи висели пищали, рядом рог с порохом и сума с порохом. На поясе висели сабли, как я мог оценить, дорогие.

У некоторых стрельцов через плечо висела секира на длинном древке.

«Оружие, но может использоваться и как подставка для стрельбы, – подумал я восхищенно. – Да и одеты все в дорогие одежды».

Он не жалел денег на своих ратников, всего в отряде двести человек. В поход шла сотня. Поверх кафтана стрельцов был надет стеганый ватник, сшитый из прочной холстины. На некоторых была надета кольчуга из крупных плоских колец. На головах у всех были железные шапки, к краю которых крепилась кольчужная сетка, покрывающая шею, затылок, плечи и лицо.

– Едем прямо с настоящей боевой охраной, – невольно вслух сказал я, осматривая сопровождающих. – Стрельцы при полном оружии.

Сидящий рядом приказчик, мужчина лет тридцати, согласно закивал.

– Так время-то какое, – покачал головой приказчик. – Везем не только хлеб, но весть, что государь царевич жив и печется о своем народе. Коли довезем до людей – сила царевича прибудет. Потому и лютуют. Зерно для прихвостней годуновских – что кость в горле. Искать будут не добычи, но полной погибели, токмо чтобы духу от помощи государевой не осталось.

Я огорченно вздохнул понимая, что приказчик во всем прав.

– Не все испили живой воды, но чаша не опустела! – сказал я в большей мере, чтобы справиться с растущим отчаянием.

– Да пребудет с нами сила Креста! – перекрестился приказчик.

Я широко улыбнулся. Свои. Много где. В разных службах, начиная от охраны Благовещенской башни, заканчивая приказчиком. Значит, прорвемся.

– Я лекарь Адриан, – представился я. – На службу государя прислан.

– Семеном меня звать, – ответил мужчина.

– Зерна, как я понимаю, должно хватить семей на четыреста? – спросил я приказчика. – Каким маршрутом обоз пойдет? В какие города или села?

– Пойдем сначала до Ржева, – с готовностью ответил приказчик. – На посаде раздачу устроим. Оттуда к селу Окулово, по дороге. Потом через погост Хорошево на подъезде к Торопцу. В той волости сказывают нужда великая. От Торопца уже и до Великих Лук дойдем, почти что на границе. В Спасо-Преображенской церкви духовники такоже наши. Раздавать зерно будем стрельцам, по слухам голодают сильно, да городской бедноте.

Значит в каждой точке раздачи зерна, встречать будут «свои». Маршрут построен так, что на месте либо чиновники, либо церковники поддерживают правление государя царевича. Мы везли зерно, заодно и весть, что истинный государь помнит о своих. В отличие от Годунова. Все правильно.

Поход не сильно отличался от тех, в которых я был. Телеги шли достаточно ровно, конец декабря, земля уже достаточно промерзла.

Вышел обоз поздно вечером, мы шли всю ночь и уже половину дня. Время я примерно рассчитал с прошлых походов, скоро должен быть привал.

Проезжали как раз отличное место. Сбоку я увидел реку. По сторонам дороги шел лес, но виднелась впереди опушка. Как раз разместились все подводы полукругом, чтобы поставить палатки и разжечь костры.

К стоянке нужно было подготовиться заранее. Вместе с пищей и отдыхом нужно было идти к кашеварам, просить заварить травы в пустом чане с водой. Ну и потом уговаривать взрослых упрямых мужиков все это выпить.

То еще веселье. Чувствовал себя детским врачом, уговаривающим ребенка проглотить таблетку. Но выбора не было, много людей умирало в зимних походах от пневмонии. Пусть лучше ругаются и проклинают лекаря, зато я сделаю профилактику. Хороший шанс, что никто не заболеет.

Надо же, все правильно я рассчитал. Место подходит для стоянки.

– Табором становиться! – раздался командный голос Крапивина через пару минут. – Обоз в круг! Подводы полукругом к лесу)! Лошадей на привязь!

Первые подводы заехали на опушку, стрельцы сразу расположились по периметру для охраны. По несколько стрельцов ушли в дозоры, в лес.

Обычная суета, возницы распрягали и расседлывали лошадей, вели на водопой. Потом ставили на корм, на подводе с провизией везли мешки с овсом.

Быстро накрыли палатками походные шатры для Крапивина и пятидесятников. Моя подвода встала рядом с другими. Так, надо сразу идти к поварской телеге. Взял из холщового мешка сверток с травами.

Ратники разводили костры, высыпали кашу и вяленую рыбу.

– Поставьте на другой костер котел с простой водой, нужно лечебное зелье приготовить, – сказал я одному из ратников.

Лекаря всегда слушались, я знал это из прошлых походов. Ратник почтительно кивнул, быстро поставили котел. Я ждал, пока закипит вода.

Засыпал травы – чабрец, разумеется, ромашку, можжевеловые ягоды и немного шалфея. Резкий аромат трав сразу перебил все остальные запахи.

С почтением к лекарю относились все, кроме Крапивина.

– Ну лекарь опять свое поганое зелье в котле смешал! – раздался голос справа. – Ты снова этими вонючими травами ратников поить собрался?

– Зелье не поганое, Крапивин, а очень полезное во время морозов, – огрызнулся я, помешивая травы, пока вода не приобретет нужный цвет.

– Да горше полыни травы твои, – сморщился Крапивин.

– Забыл, наверное? – посмотрел я прищурившись на командира. – Под Ревелем помнишь, как сотни ратников с кашлем мучилась? Также хочешь?

Крапивин картинно закатил глаза, и сложил руки на груди, выражая отвращение. Стоящие рядом конные стрельцы дружно рассмеялись.

«Ладно, не хочешь по-хорошему, – подумал я. – Сделаем по-плохому.

– Вот, как командир, подашь пример всем остальным, – зачерпнул я из котла напиток деревянным ковшом. – Выпьешь и не заболеешь лихорадкой.

– Брось, лекарь, – поморщился Крапивин. – Откель я знаю, что ты в котле намешал? Не одни же ромашки собираешь! Может отравить меня хочешь?

Пришла моя очередь изображать возмущение. Я нахмурил брови.

– Пей, я сказал! – подошел я вплотную к Крапивину, не сводя глаз.

Крапивин пристально смотрел на меня, прекрасно понимая, что за игру я затеял. Я спокойно выдержал взгляд, не собираясь отступать.

Мы оба понимали правила. Стояли мы в круге опытных ратников. Подорвет авторитет лекаря сейчас, потом уважение будет не восстановить.

Крапивин, продолжая морщиться, выпил полный ковш раствора.

– Ох, ну и гадость, теперь весь деревом пахну, – согнулся Крапивин.

– Переживешь, – махнул я рукой. – Всем ратникам обязательно выпить по полковша горячего зелья. Иначе может начаться лихорадка и жар.

– Чего это? – распрямился боярин. – Я целый ковш выпил!

– Ну тебе столько положено по размеру, – съязвил я в ответ. – Посмотри на себя, размером с коня доброго. Тебя полковша не возьмет.

Раздался громкий хохот стрельцов. Крапивин, надо сказать, ценил хорошие шутки, и никогда не обижался. Рассмеялся вместе со всеми.

Я не так просто заставил Крапивина вначале выпить раствор. После него стрельцы выпьют все, что дадут. Авторитет у командира был непререкаемый.

– Значит, размером с коня, говоришь? – почувствовал я крепкую руку Крапивина на плече, когда все разошлись, и я у реки помогал мыть котел.

– А что делать, если ты по-хорошему не понимаешь? – повернулся я.

В синих блестящих глазах Крапивина, однако, не было злости. Только понимание. Я слегка поклонился, выражая благодарность, что подыграл и сохранил мой авторитет. Новый лекарь в отряде, всегда тяжело прижиться.

Вот было бы здорово, чтобы весь поход прошел с таким настроением. Мы все понимали, как будет дальше. Просто урывали себе небольшие островки радости и веселья, чтобы хоть как-то сбросить адское напряжение.

Спускались сумерки и отряд готовился к отдыху. Слышались разговоры, ржание коней. Я планировал хоть немного поспать. Голова раскалывалась.

Недалеко от подводы услышал голоса. Пошел посмотреть.

– Видал? – едва слышный голос Крапивина.

– Воронья стая, – спокойный голос Якова.

– Нет, не вороны, – проговорил Крапивин. – Шум был, как ветку сломали. Вон у ели мелькнуло. Словно отблеск. Как налобник шлема.

– Командир, может зверь сучок сломал, – проговорил Яков. – На все с подозрением смотришь. Пойдем, отдохнуть надобно перед дорогой.

– Зверь не так ветки ломает, – в голосе Крапивина было сомнение.

Крапивин обладал чутьем дикого зверя, да и напоминал дикую пантеру. Он не мог ошибиться. Я даже не успел ничего сказать. Раздался треск.

– Вон смотри! – крикнул Крапивин. – Конные, в лесу скрылись!

– Конные! – воскликнул расстроенный Яков. – Двое! На север ушли!

Крапивин сорвался с места, раздался оглушительный треск веток.

– В седла! Дозор за лазутчиками! Хотя бы следом! – раздался крик.

Дальше я слышал только топот сорвавшихся с места коней. Не надо быть военным командиром, чтобы понять, что погоня уже была бесполезна. Разведчики успели уйти. Надо было довериться интуиции Крапивина.

– Охрану по всему периметру удвоить! – услышал я вскоре звенящий голос Крапивина. – Пикеты выставить в два ряда. Спать по очереди!

В военных навыках элитного отряда я ни разу не сомневался. Стрельцы, разумеется, усилят охрану, да и к бою все были готовы. Кроме меня.

Поймать соглядатаев не удалось. Я шел обратно к своей подводе, судорожно размышляя о том, что теперь враги знают все про обоз. Знают количество подвод, численность конных стрельцов. Знают место стоянки.

Сразу может и не нападут, будут следить. Но рано или поздно придется встретиться. Теперь битва перешла в плоскость реальности. Придется драться.

* Цена ставится обязательно после середины книги, чтобы книга не ушла пиратам. Всем желающим легко дам промокоды.