Трон Смуты 3

Глава 1

Мы с Елисеем долго стояли в полной тишине, после того, как я выгнал всех из пещеры. Не хотелось ни говорить, ни думать. Я должен был выйти, хотя бы на пять минут. Не ради того, чтобы проверить. В том, что Крапивин и Палецкий в точности сделают то, что я сказал, ни разу не сомневался. Слишком многое мы вместе прошли. Я просто хотел увидеть синее весеннее небо и почувствовать на лице теплые солнечные лучи.

– Лекарь, что ты там нашел? – подошел Крапивин.

– Поверь мне, Крапивин, это тот самый случай, когда лучше не знать, – проговорил я, вдыхая теплый воздух, перед тем как снова спуститься в ад.

– Сколь опасно то, что ты сыскал? – подошел Палецкий.

Разум моментально проснулся. Я осмотрелся по сторонам. Быстро отреагировали. Вокруг пещеры по кругу встали конные стрельцы, диаметром сто саженей, ратники вбивали деревянные колья примерно через два аршина.

– Одной капли того, что там находится, достаточно, чтобы уничтожить город, – решил я сказать друзьям скорее потому, что не хотел один носить такой груз. – Вещество настолько опасное, что мне даже не с чем сравнить, Палецкий. Ни одна живая душа не должна и близко подойти к пещере!

– Своих ратников оставлю, людей не подпустим, – серьезно сказал Крапивин. – Животных и птиц только мы как задержим?

– Не переживай, – горько усмехнулся я, вспомнив слова Елисея. – Животные намного умнее людей. У пещеры ни одного следа, даже шерстинки.

На свежем воздухе мозг заработал в привычном режиме. Мало узнать, что за опасность, надо еще придумать, как устранить угрозу.

– Колья и охрана временная мера, – проговорил я. – Пещеру нужно уничтожить, только все сложнее, чем со спорыньей. Если хоть малейшая частица отравы попадет в землю или в воду, умрет много людей. Пока держите место в окружении и никого не подпускайте, разберусь, что внутри и вернусь.

Заметил, что Палецкий и Крапивин смотрят на меня, как на покойника. Вспомнил свои переживания, когда эти двое неслись в самое пекло.

– Со мной и Елисеем ничего не случится, – сказал я уже спокойнее.

– Из-за того, что в вашей крови? – тихо спросил Крапивин.

– Да, – коротко ответил я и пошел обратно к спуску в пещеру.

Елисей воткнул факел в щель в стене, рядом с деревянным столом, на котором стояли кубы и реторты. Оборудование, конечно, поражало. Алхимик явно не бедствовал. В центре стола стоял перегонный куб из темного стекла, что считалось огромной редкостью. Большинство алхимиков могли себе позволить куб из меди или глины, стекло было безумно дорогим. Поразила и конструкция из двух колб для остужения пара, которые стояли одна в другой. С проточной водой так можно было получить чистый состав, без перегрева.

Просто рай для алхимика. С трудом заставил себя не смотреть на банки, наполовину заполненные белым порошком. Очень хорошо, что пока неизвестным. Наверное впервые в своей жизни я не хотел знать, что именно находится внутри. Заметил, что Елисей держал что-то в руках.

– Записи разные, – быстро сказал юноша, показывая тетрадь. – Языков на знаю. Просил Арсения, он обещал научить, чтобы рецепты старца читать.

Не хотел я брать в руки дневник отравителя. Выбора правда не было.

Аккуратно сшитые листы плотной бумаги, в черной кожаной обложке.

Первая страница разделена на колонки. Сердце снова сделало скачок. Слева был записан номер опыта и дата. Справа – результат. Смертельный.

«День 1. Canis. 2 капли. Симптомы после 6 часов. Паралич через 12 часов. Смерть на 3 день».

«День 2. Felis. 1,5 капли. Симптомы после 4 часов, паралич через 8 часов, смерть на 2 день».

«День 2 Mus. 1 капля. Симптома после 2 часов. Смерть на 1 день.

Собака, кошка, мышь. Причем собака держалась дольше всех.

Сбоку страницы пометка: «Sensibilitas varia».

«Чувствительность разная», – перевел на автомате.

Господи, совсем чокнутый. Поймал себя на том, что вместе с ужасом не мог избавиться и от восхищения гениальным мозгом. Алхимик ставил опыты на животных разного размера и с разной нервной организацией. В принципе, с точки зрения науки, все делал правильно. Вот только не обращать внимания на липкий страх, ползущий по позвоночнику, было все сложнее.

Пролистал несколько страниц, пальцы все же задрожали, кроме белок, зайцев, собака, кошек и мышей, сильно боялся увидеть человека. В тетради были описаны одинаковые опыты. Отличались только доза. И время смерти.

Попытался собраться. Вопросы морали уже не имели никакого значения. По записям было очевидно, что действовал безжалостный убийца.

Капли чего? Какое вещество он так долго проверял на животных?

Пока пролистывал страницы, глаз невольно зацепился за «carne putrida», тухлое мясо. Очевидно, что ничего хорошего из тухлого мяса произвести невозможно. Сверху страницы ровным почерком был написан заголовок.

«Modus extrahendi venenum ex carne putrida».

«Способ извлечения яда из тухлого мяса».

Услышал только скрип собственных зубов. Не мог я взять и вычеркнуть из сознания мораль. Судя по всему, убийца легко с этим справился.

– Что здесь записано, лекарь? – мелодичный голос Елисея звучал, как будто он стоял далеко. – Каким способом убивец отраву смертную готовил?

– Да, Елисей, – сдавленно прошептал я, пробегая по строчкам.

Прочитать вслух я не мог. Горло словно перекрыло холодной пластиной, все тело медленно покрывалось ледяной коркой. Организм, спасаясь от разрушительного стресса, как будто замораживал эмоции. Но и закрыть тетрадь я уже не мог. Любопытство ученого победило адское напряжение.

«Caro putrida maceratur in aqua salsa per 30 dies».

«Тухлое мясо вымачивается в соленой воде тридцать дней», – переводил чисто автоматически, словно содержание меня не касалось.

Разум отделился от застывшего тела и заработал в самостоятельном режиме. На неизвестной мне ранее предельной частоте.

«Liquor collectus. Filtratio per carboneum. Precipitatio cum aceto».

«Жидкость собрана. Фильтрация через уголь. Осаждение уксусом, – быстро промелькнуло в голове. – Все верно, древесный уголь использовали как фильтр, затем добавляли уксус для выпадения осадка».

«Solutio in spiritu vini. Crystallisatio. Pulvis albus, inodorus.»

– Растворение в винном спирте. Кристаллизация. Белый порошок без запаха, – непроизвольно перевел вслух. – Порошок без запаха…

Пролистал страницы с заметками о дозировке и титровании. Таблицы.

«Dosis cum nausea». «Dosis cum effectu». «Dosis cum paralysi».

«1:10. 1:100. 1:500.»

«Доза, вызывающая тошноту, доза с эффектом острой колющей боли, доза, вызывающая паралич, но не смерть», – пронеслось в голове.

Тело все же победило, я резко вздрогнул, чуть не выронив тетрадь. Собственные познания в медицине ощущались теперь проклятьем.

Черный алхимик все делал правильно. Даже чересчур. По правилам медицины моего времени. Если только выкинуть такое понятие, как совесть.

«Effectus – paralysis musculorum. Mors per insufficientiam respiratoriam. Conscientia intacta».

«Эффектом является паралич мышц, – внутри что-то дернулось. – Смерть наступает от дыхательной недостаточности. Сознание сохранено».

Ясный разум! Целенаправленный токсин. Рвущий вены и сосуды, но не проникающий в мозг. Вызывающий адские боли, но не поражающий ум!

– Симптомы отравления государя, – не сдержал я сдавленного вскрика.

– Отравой сей убивец умертвил государя? – спросил Елисей.

Елисей на удивление не паниковал. Побледнел, но хорошо держался.

– Думаю да, – выдохнул я. – Мы с Арсением разбираем записи лекарей да аптекарей, которые лечили государя. Судя по признакам, применили белый порошок, который алхимик готовил здесь и испытывал на животных.

Да какой, ради всего святого, яд? Зачем такие сложности, если даже в этом времени можно было взять любую отраву и подмешать в вино?

– Всякая отрава себя чем-нибудь выдает, – неуверенно проговорил юноша. – Либо духом, либо горечью. Здесь же подмешай такой порошок в напиток или еду, и не узнаешь, что яд. Как опробуешь, поздно уже будет.

Сказанное Елисеем ударило неожиданно.

– Конечно! – мысли заметались на дикой скорости. – Ты прав, Елисей, в этом и был расчет! Все яды имеют сильный запах, или вкус. Здесь же ничего.

Я пристально смотрел на банку, которая больше, чем на две трети была заполнена белым порошком. Судя по записям, без запаха. Первый эффект тошнота, рвота. Огонь и иглы в открытой ране государя. Дальше паралич. Потеря сознания. Скачки температуры. Жар, озноб и при всем ясный разум.

В голове быстро выстроилась схема. Привычка с прошлой жизни. Яд изготовлен из тухлого мяса. Длительное вымачивание. Фильтрация и кристаллизация. Растворяется в воде. Не обычный яд. Биологический токсин.

«Ботулотоксин, – решение подсказала скорее интуиция. – Один из редких ядов без запаха, без вкуса. Парализует мышцы и останавливает дыхание. Человек остается в полном сознании, чувствуя, как отмирает тело».

– Вот что приносил убийца в бумажном пакете, чтобы аптекари добавили в мазь, – прошептал я. – Много раз. Доза была точно рассчитана.

Мелькнула мысль, что что-то не сходится. Судя по записям алхимика и моих знаний про яд, смерть должна была наступить через несколько дней. Если собака умирала через три дня, человек должен был умереть максимум через неделю. Почему тогда смерть Ивана Грозного растянулась на месяц?

Сейчас правда было не до рассуждений о сроках. Я стоял в самом эпицентре заражения, тщательно подготовленном сумасшедшим гением.

Взгляд переметнулся к бутыли из темного стекла, стоящей в углу. Тягучая жидкость молочно-белого цвета, мутная. Не вода. Не раствор. Не спирт. Масляная основа. Осталось только добавить в воду. И все. Достаточно одной капли, которая попадет в кровь или в горло. В воздухе заражение начнется через легкие. Сотни тысяч смертельных доз. Массовое поражение.

Сознание продолжало затягивать темной пеленой. В голове мелькали обрывки разговора, на который я много лет назад не обратил внимания.

«Господин лекарь, не ходите в ту пещеру камену, что давеча нашли, –голос Агафьи звучал глухо. – Пещера смертной тоской отдает».

«Ничто живое рядом с пещерой не ходит», – сказал тогда Елисей.

«В пещере сердце каменное бьется, холодное, смертное, – проговорила Агафья со слезами на глазах, когда я отмахнулся от сомнений блаженных. – Погибельную силу в себе великую держит. Убить все живое может».

Чем я только слушал? Знал же, что блаженные не ошибались никогда.

Помню, что поддерживал разговор только из вежливости, девушка же, которую я по глупости потерял, рассказывала тогда свой страшный сон.

«Что ты видела, Агафья?» – слышал я свой безразличный голос.

«В пещере зло диавольское скрыто, – сказала Агафья. – Видела, как воздух чистый, прозрачный из пещеры идет, а дышать нечем. Ни стрел, ни огня не было, а люди падали, как трава, без крика, без стона. Свет шел из пещеры, ровный, белый, и само дыхание жизни пожирало и пагубу окрест сеяло. Не властен никто над силою, что там обретается, окромя диавола!».

Последние слова девушка буквально прокричала, прекрасно понимая, что я не верил. Дурак ученый. Решил, что умнее всех. Вот и нарвался.

Я не мог оторваться от бутыли с мутной белой жидкостью. Убийство тысяч людей. Биологическим ядом. Паралич начнется с глаз, лица, глотательных мышц. Дальше откажет дыхательная мускулатура. Люди будут падать «без крика, и без стона». Все верно. Сознание же останется чистым. До самого конца. Одна из самых мучительных смертей. Приготовленная для всех.

– Лекарь! – раздался громкий крик Крапивина.

Никогда так не радовался крику командира. Оставаться наедине с записями абсолютно безумного убийцы не хотелось больше ни секунды.

– Елисей, пошли! – крикнул я на ходу.

Судя по всему, Елисей тоже не получал удовольствия от созерцания дьявольской зелейной палаты. Мы буквально выскочили из пещеры.

Надо же голос такой иметь. Крапивин стоял на расстоянии более ста саженей. Порадовался, что все стояли за кругом. Почти весь периметр уже оградили высокими кольями. Послушались лекаря в кои-то веки.

Заметил рядом с Палецким и Крапивиным фигуру в темно-зеленом кафтане. Невольно замедлил шаг. Как же сказать сыну, что нашли место, где жестокий безумец долго и тщательно готовился к убийству его отца?

– Государь царевич, – слегка поклонился я, выйдя за колья.

– Нашел убийцу моего отца? – быстро спросил царевич.

Я выдохнул и посмотрел в светло-серые глаза наследного государя. Конечно, он умел скрывать боль, причем очень хорошо. Правда не всегда.

– Могу подтвердить, что в каменной пещере готовился страшный яд, который применили для того, чтобы отравить вашего отца, – сухо сказал я.

– Что ты узнал, лекарь? – в голосе прозвучало отчаяние.

– Вам не понравится то, что я узнал, – опустил я глаза.

– Говори! – чуть не прокричал царевич.

– Убийца имеет сильные познания в алхимии и очень умен, – я старался тщательно подбирать слова. – Он очень долго и тщательно готовил яд, который может поражать мышцы и нервы. Все симптомы болезни государя, которые я уже успел изучить, полностью совпадают. Острая боль, как иглами в старой ране, ощущалась потому, что страшный яд добавляли в мазь, что подтвердил и аптекарь. Возникала сильная слабость, жар, затем озноб. Постепенно отказывали мышцы и наступал паралич. Остановка дыхания.

Заткнулся, слава Богу, и не сказал, что потом наступала смерть.

– Проблема правда не только в этом, – специально переключился я с болезненной темы. – Простите, я понимаю, что убийство государя Руси – страшное событие для всей страны. Только угроза намного опаснее.

Может мне показалось, но царевич посмотрел на меня с благодарностью. Обсуждать общую угрозу все же легче, чем смертельные мучения отца.

– Какая угроза? – спросил царевич более спокойным голосом.

– Черный делатель полный безумец! – не сдержался уже я. – Убийство государя было скорее ради запугивания. Он хотел показать, что имеет власть убивать. Отрава, которая находится в пещере, приготовлена для убийства большого количества людей. Если хоть капля вещества попадет в колодец, или если яд распылят, люди будут умирать в страшных мучениях.

Снова задрожали руки. Не мог я проще объяснить значение концентрата. Порошок разбавленный маслом в темной бутыли был приготовлен явно не для одного человека, и даже не для десятков людей. Слишком большой объем.

– Почему сказал, что лиходей сильные познания в алхимии имеет? – неожиданно спросил Крапивин, пристально посмотрев на меня.

– Потому что отравитель слишком много знал, – ответил я хмуро.

– Неужто больше тебя разумел? – прищурился Крапивин. – Такое разве возможно, чтобы кто-то более твоего ведал? Ты ж вроде как самый умный!

Недовольно посмотрел на Крапивина. Тоже мне специалист сыскался, со своей хваленной интуицией. Хотя боярин был прав. Я ненавидел себя за то, что в глубине души признавал гениальность убийцы. В какой-то мере даже восхищался. В пещере работал не просто алхимик. Человек прекрасно знал действие нейротоксинов, проводил титрование дозы и понимал принципы создания аналога биологического оружия. В шестнадцатом веке. За несколько столетий до того, как это будет открыто. И если бы не дневник, даже я никогда не догадался бы, что именно за яд добавляли государю в мазь.

– Неважно, кто больше знает, – сказал я недовольно. – Важно, что знания нельзя применять во вред. Только во благо. Здесь же кроме убийства государя, пострадать может огромное количество невинных людей.

– Поджечь все в пещере, или водой залить, и дело с концом, – пожал плечами Крапивин, не разделяя моего преклонения перед разумом убийцы.

– Ни в коем случае! – покачал я головой. – Если залить водой. Порошок растворится. Капля раствора проникнет реку или в колодец. И все. Любой кто выпьет, умрет в страшных мучениях. Огонь тоже не уничтожит порошок, частицы уйдут с дымом, осядут на землю, и снова с дождем попадут в воду.

– Место такое гиблое одно у убивца было? – тихо спросил Елисей.

Только же недавно избавился от привычки вздрагивать от каждого высказывания Елисея. Снова блаженному удалось застать врасплох. Смотрел на юношу не в силах вымолвить ни слова. Я-то почему об этом не подумал?

– Почему ты спросил, Елисей? – по прошлому опыту знал, что блаженные ничего не спрашивают просто так.

– Карта, что ты показывал, в записях старца, – посмотрел на меня юноша кристально чистыми глазами. – На ней пещера крестом отмечена была.

– Там много чего было отмечено, Елисей, – с трудом проглотил ледяной ком, застрявший в горле. – Города, например, села, деревни.

– Корнелий значит знал, где убивец зелья готовит, – сказал Елисей.

– Или отмечал места, где убийца собирается применить страшную отрава, – прошептал я. – Если старец знал, почему не сказал никому!

– Значит сам хотел лиходея выследить, – проговорил Елисей мелодичным голосом. – Схватить, когда дело злое творить будет.

Возможно, подействовал певучий голос блаженного. Или я просто очень сильно хотел поверить. Потому и приказал своей интуиции заткнуться.

Глава 2.

Мысль о том, какое отношение к страшному яду имеет блаженный старец Корнелий, прожигала огнем. Яда в лаборатории было достаточно, чтобы уничтожить не один город, и даже не одну страну. Почему место каменной пещеры было отмечено на карте, которую мы нашли в записях старца? Что означали значки, которыми были помечены города, деревни и села. Путь убийцы? Место экспериментов? Да и откуда старец все это знал?

– Ты сказывал, что пещеру ни огнем ни взять, ни водой ни залить, – подошел поближе Крапивин, перебив бешеный поток мыслей.

Я вздохнул. Стоять и размышлять, кто и зачем, времени не было. Уровни опасности заражения я знал. В своем времени. Сейчас ничего не приходило в голову. Один только уровень мигал красными буквами – бежать! Я буквально спиной ощущал, как от каменной пещеры исходили волны холода. Только и убежать мы не имели права, нужно было уничтожить угрозу.

– Яд сам по себе смертельный, – посмотрел я на Крапивина. – Но угроза во много раз страшнее, потому что убийца приготовил…

Замолчал, пытаясь подобрать слово, чтобы объяснить суть концентрата.

– Готовил раствор специально, чтобы отравить многих? – сосредоточенно спросил царевич. – Убивец мыслил погубить тучу народа!

– Да! – облегченно вздохнул я. – В пещере опасна даже не сама отрава, но приготовленный раствор. Для массового отравления. Малейшая частица если попадет в воду, заразятся и умрут все. На это и был расчет.

– Так, а если пушкой! – в глазах Крапивина появился блеск. – Одним ядром с пороховым зельем мощным ударим, и конец. Завалит все камнями.

Я слегка улыбнулся. Командир отборного отряда в своем репертуаре. По любой угрозе ударить самым мощным оружием. Для химика наступил бы рай на земле, если яды можно было уничтожать пушечным выстрелом.

– Пушку сюда тащить? – покачал головой Палецкий. – Не ближний свет.

– Так можно пищаль затинную, небольшую, – взметнулся Крапивин.

– Выстрел разнесет вдребезги и саму бутыль в пещере, вся отрава поднимается в воздух и разлетится вместе с пылью, – вздохнул я. – Яд осядет каплямина землю и с дождями уйдет в воду, в колодцы и в реку.

Крапивин нахмурился, но промолчал, понимая, что я прав.

– Только если бочонок с порохом заложить прямо внутрь, – задумчиво сказал Палецкий. – Полбочонка хватит, чтобы похоронить все под камнями.

– И кто с порохом внутрь полезет? Ты? – с вызовом посмотрел на воеводу Крапивин. – Фитиль подпалить и живым из западни не выскочить.

Я невольно усмехнулся. Иногда мне казалось, что он просто безумно отчаянный. На самом деле командира отличал мозг, острый как лезвие бритвы. Крапивин мог рассчитать любую опасность вплоть до одного мгновения.

– Дело не в том, что никто не успеет выскочить, – вступил я. – Получится то же самое. Порох разнесет вдребезги бутыль с адской отравой. Яд снова поднимется в воздух и с дымом вырвется наружу. Осядет каплями на землю. С дождем попадет в воду. Одной капли отравы достаточно, чтобы уничтожить не только Старицу. Вымирать будут города, округи, губернии.

Мысль о гениальности убийцы не давала покоя. Как будто кто-то забил острый клин в мозг и медленно поворачивал. Мало того, что догадался как яд сделать из тухлого мяса, так еще и додумался, как сжать до концентрата, где опасность каждой капли увеличилась в тысячи раз. Кстати, что убийца использовал вместо масляной основы? Как он вообще понял принцип?

– Может смесь попробовать, – мелодичный голос царевича прервал поток мыслей. – Глиной залить, сверху порох и пустить огонь по верху!

Воинская хитрость, конечно, впечатляла.

– Простите, царевич, – осторожно сказал я, чтобы не обидеть молодого государя. – Но так тоже нельзя. Глина сырая, будет исходить пар. С паром капли яда и выйдут наружу. Осядут на землю и попадут опять в воду.

– Так что ты предлагаешь, умник? – Крапивин не выдержал, будучи человеком действия. – Оставим как есть? Охрану держать будем?

Я сжал зубы, понимая, что Крапивин прав. Бессилие страшно напрягало. Не было у меня решения. В моем времени при обнаружении страшнейшей отравы заработали бы одновременно все возможные методы дезактивации. Где я возьму в шестнадцатом веке автоклав, хлорку и все остальное?

– Камнями завалить, – проговорил я медленно. – Яд мы не сможем уничтожить, и выносить ни в коем случае нельзя. Ни выстрел ядром, ни порох, ни глина не помогут. Придется завалить пещеру камнями. Сделать все, чтобы ни одна живая душа не попала внутрь. Другого выхода пока нет.

– Так отрава внутри останется, дальше-то что? – посмотрел Крапивин

– Дальше будем молиться, – опустил я голову. – И сильно надеяться, что пещера не осядет и яд не попадет в землю. Я не знаю, что еще можно сделать.

Неприятное ощущение все сильнее обволакивало мозг. Я проиграл безумному убийце. По-крупному. И ничего не мог с этим поделать.

– Так чего стоим? – Крапивин сразу повеселел. – За работу!

Вот уж явно человек дела. Крапивин не переносил пустые рассуждения. Зато как на дикой скорости ворваться в сражение, так всегда пожалуйста.

– Мы с Елисеем зайдем обратно в пещеру, – возможность хоть что-то сделать и правда немного успокоила. – Проверим все еще раз. Пока соберите ратников. Нужно продумать, как полностью завалить вход камнями.

Лукавил совсем немного. Проверять в пещере было нечего. Больше всего на свете я хотел заполучить записи сумасшедшего гения.

Палецкий повернулся к ратникам, дав команду, чтобы привели побольше людей. Несколько стрельцов на конях быстро ушли в лес.

Я судорожно перебирал в голове уровень опасности. Так-то если снаружи носить камни и заваливать вход, отравиться никто не должен.

Все равно поймал себя на том, что иду медленно, всматриваясь в каждую мелочь. Рядом шел Елисей, который все это время молчал. Сзади на несколько шагов отстали Крапивин, Палецкий и царевич. Мысли хаотично проносились в голове. Сосредоточиться не получалось. Сама идея оставить нетронутым яд царапала мозг посильнее острого лезвия. Склон реки, в любом случае когда-нибудь подмоет почвы, и опаснейший даже в моем времени яд уйдет в Волгу.

За пару шагов до входа в пещеру повернулся сказать остальным, чтобы ждали снаружи, пока мы с Елисеем войдем внутрь. Может быть я сильно был занять собственными мыслями? Моя хваленная интуиция не сработала.

Хвала Всевышнему, звериным чутьем природа щедро наградила Крапивина. Услышал только крик и ощутил, как меня за руку дернули назад.

– Лекарь! Назад! Ловушка! – голос показался глухим.

Крапивин схватил за руку так сильно, что я чуть не упал. Не просто схватил, рванул и потянул за собой. Вместе с криком все сорвались с места. Удалось отбежать по шатающейся земле саженей на десять. Спросить не успел, потому что услышал грохот, как выстрел из крупнокалиберного орудия.

Да откуда здесь пушки? Вслед за одним выстрелом раздался еще один, потом еще и еще. Господи, камни. Вначале осыпались мелкие камни, причем не сразу, мелкой дробью. Создавая ощущение очереди выстрелов. Дальше раздались громовые удары. Крупные плиты каменного склона разламывались и падали одна на другую. Ударная волна докатилась до места, где мы остановились, землю сотрясали толчки, воздух заполнился облаком густой известковой пыли. Земля под ногами ушла вниз, весь склон над пещерой разом просел. С трудом устоял на ногах, всматриваясь в место, где была пещера.

Воронка. Гигантская плита весом в сотни пудов сползала сверху. Невольно приложил руки к ушам. Нависавшая плита вывернулась, завалилась набок и рухнула, увлекая за собой тонны щебня. Дьявольский грохот ударил по ушам, в очередной раз сотрясая землю, эхо покатилось по берегу Волги.

– Твою ж… прохрипел боярин, пытаясь откашляться.

– Как ты догадался? – сдавленно спросил я, ощущая во рту известь.

– Думаешь один такой с чутьем острым? – усмехнулся Крапивин.

Я закусил губу. Прав ведь. Как я не почувствовал опасность?

– Лекарь, много ума не надо, чтобы догадаться, – сказал Крапивин серьезно. – Ежели ты прав и лиходей бесовскую страсть замыслил, чтобы столько народу положить, ты что ж думаешь, он защиту не сделал?

Губу прикусил почти до боли. Уникальное восприятие и чутье ратника. Один ноль в пользу военного опыта. Крапивин ничего и не чувствовал. Он изначально шел напряженно, как хищный зверь, пропуская через себя каждый аршин. И оказался прав. Первым почувствовал дрожь и спас остальных.

– Ну хоть камни таскать не придется, – спокойно сказал Палецкий.

Крапивин хрипло расхохотался, запрокинув голову. Вслед за ним засмеялись царевич и Елисей, что сильно разрядило обстановку.

«Берег Волги в районе Старицы состоит из известняковых отложений, с прослойками глины и мергеля, – мозг всегда включался не вовремя. – Весной, когда снег тает, вода просачивается в трещины. Умник в пещере догадался устроить ловушку. Всего-то нужно было сделать подсечки в нужном месте».

– Почему пещера не обрушилась, когда мы первый раз зашли? – Елисей точно умел читать мысли.

– Потому что убийца очень умный, – устало проговорил я.

– Двойную пагубу приготовил, – повернулся Крапивин. – Первым входом западню взвели, вторым входом курок спустили, под камни бы ушли.

Снова поразился нечеловеческой интуиции ратника. Отряд Крапивина оброс легендами вовсе не на пустом месте. Командир возможно и не знал умных слов, но превосходил в своих познаниях чересчур заумного лекаря.

– Крапивин прав, думаю хозяин пещеры поставил у входа деревянные клинья, – посмотрел я на Елисея. – Сверху на клинья опиралась огромная каменная плита, навес над входом. Убийца стянул клинья веревкой и сильно натянул, чем-то закрепив. Подпорки держали плиту только до первого входа.

– И что порушило клинья? – Елисей не сводил с меня глаз.

Неприятный холодок пробежал по телу. С самого начала же поразила очень низкая температура в пещере. Словно попадал в морозильную камеру.

– Вот почему Агафья называла пещеру холодным каменным сердцем, – сдавленно проговорил я. – Лед. Убийца вставил между камнем и веревкой большой кусок льда. Пока в пещере было холодно, веревка оставалась натянутой, клинья держали плиту. Как только в пещеру попал воздух, лед начал медленно таять. Мы зашли еще и с факелами. В куске льда появились трещины, вход был открыт, пока мы говорили, все это время таял лед.

– Умен больно убивец, – покачал головой Елисей.

Возразить было нечего. Адский алхимик поражал все больше. Нарочно же выбрал пещеру на северном склоне, куда не попадает солнечный свет. Лед мог держаться годами. Сам он как попадал внутрь, интересно?

Резкий укол сзади в шею выбил из колеи. Сейчас-то что? Взгляд непроизвольно метнулся к пещере, вернее к просевшей воронке. Пещера похоронена под гигантскими каменными глыбами. Опасность осталась, но явно не сейчас. Звуки слились в единый шум, взгляд устремился к деревьям.

– Крапивин! – собственный голос прозвучал глухо. – В лесу… На склоне между деревьями… Высокая фигура… Серый плащ… Белые волосы…

Можно было не договаривать, через секунду в седле были все трое. Кони пустились галопом вверх по склону. Видение пропало, я резко выдохнул.

Могло ли показаться? Вряд ли. Неужели убийца все это время был рядом. Чего хотел? Наблюдал? Хотел убедиться, что пещера завалена?

В голове словно что-то взорвалось. Записи! Он хотел забрать дневник.

– Не успели взять записи, – не смог скрыть искреннее разочарование. – Убийца то безумен, но очень умный, там могло быть столько полезного!

Боковым зрением заметил, как Елисей засунул руку за пазуху. Едва сдержался, чтобы не кинуться к блаженному и не вырвать тетрадь из рук.

– Елисей! – воскликнул я. – Ты успел взять тетрадь!

– Перво-наперво надо записи спасать, – лекторским тоном пропел юноша. – Враг силен, значит и нам надобно знаниями обогатиться. С Божьей помощью. Чтобы знать, как пагубу дьявольскую порушить, какие зелья и составы приготовить, чтобы действия яда убить. Потому тетрадь сразу и взял.

Я не сдержался и рассмеялся. Все в этом времени были умнее лекаря. Молодой юноша сразу, как только увидел отраву подумал не о том, как уничтожить, а как приготовить противоядие. Кстати, блестящая идея!

– Ты молодец, Елисей! – восхищенно сказал я, заметив, как осветилось радостью лицо юноши. – Мы же как раз собирались на деньги боярина покупать новые реторты, кубы перегонные. Отраву мы только камнями завалили. Неизвестно, когда яд попадет в воду. И судя по карте, безумец не одно место задумал. Может таких пещер уже с десяток. Вместо того, чтобы бегать за алхимиком, мы же можем подумать, как приготовить лекарство!

Реально полегчало. Как будто крылья появились за спиной. Волну отчаяния и бессилия смыло шансом. Пусть и призрачным, но лучше я буду занят делом, пытаясь приготовить лекарство от отравления. Улыбнулся про себя. Вот теперь и встретимся на поле битвы, которое я знаю вдоль и поперек.

Отраву захотел придумать такую, чтобы лечения не было? Не в мою смену. Мозг профессора медицины и химии к вашим услугам.

– Елисей, береги тетрадь! – вслух сказал я. – В горнице прятать нельзя, убийца ни перед чем не остановится, чтобы получить записи обратно. Как он убивает я уже видел. Следов не сыскать. Посоветуемся еще с Крапивиным, а лучше даже с Колычевым, где нам хранить записи черного делателя.

Радостный настрой прервали вернувшиеся на конях из леса. Двое.

– Не нашли никого, – в голосе Палецкого сквозило разочарование.

– Где Крапивин? – быстро спросил я.

– Ну командир, как всегда, землю носом роет, – усмехнулся царевич. – Сыскать надеется, что лиходей обронил. Ввек себе не простит, что упустил.

Я ухмыльнулся. Не только мы, царевич тоже прекрасно знал характер командира отборного отряда. Не умел Крапивин проигрывать. Совсем.

Поразился, как можно по позе определить настроение. Во всяком случае с Крапивиным точно срабатывало. Во всей позе наездника сквозил триумф.

– Что нашел? – первым бросился я к Крапивину, соскочившему с седла.

– С чего это я с тобой находками делиться стану? – в глазах Крапивина заплясали веселые искры. – Лес вон какой большой, ступай сам сыщи.

Я картинно закатил глаза. Кто бы сомневался, что Крапивин из всего устроит представление. С одним главным действующим актером.

– Иван! – повысил я голос, назвав командира по имени.

– Ничего не ведаю! – Крапивин демонстративно отвернулся. – Кто сыскал, того и добро. С каких таких порядков лекарю все показывать?

– Крапивин, – слегка повысил я голос. – Убийца намного опаснее, чем ты думаешь. И все это время он находился рядом, в лесу. Что ты нашел?

С трудом перевел дыхание, думая, какие привести аргументы.

– Крапивин, показывай! – строгим голосом сказал Палецкий.

Боярин еще для верности изобразил искреннее возмущение, но с довольным видом достал из кармана небольшой предмет. Поблескивающий на солнце серебром. Лучше бы играл дальше. И никогда не показывал.

В глазах потемнело. Сколько я видел меток ордена «черного солнца», сколько находил знаков всесильных врагов. Так больно не было никогда.

Скрыть все эмоции не получилось. Пальцы до боли впились в ладони.

– Что это, лекарь? – тихо спросил Крапивин, пристально смотря на меня.

– Крест, – ответил я коротко, понимая, что оттягиваю неизбежное.

На ладони Крапивина лежал небольшой крест из темного серебра. Необычной формы. Все четыре стороны были равны. Вся поверхность была испещрена витиеватыми узорами. Рука сама потянулась к шнурке на шее.

Я никогда не снимал то, что очень давно подарил мне Елисей.

То, что однажды спасло Крапивину жизнь. Да и многим другим. Квадратный серебряный крест. На каждой стороне под витиеватыми узорами были тщательно спрятаны редкие алхимические символы, которые удалось разгадать с огромной сложностью. Чтобы приготовить необычный эликсир. В центре рубиновая капсула. Кровь северных людей. Основной элемент напитка. Крест, который нашел Крапивин был меньше моего, но идентичный.

В тот самый момент, когда сознание проваливалось в черную пелену паранойи и дикого страха, раздался мелодичный голос блаженного.

– Не Корнелия крест, – слова Елисея ударили посильнее грома.

– Откуда ты знаешь? – прошептал я.

– Ведаю точно, – уверенно сказал Елисей. – Когда старец обучал наукам разным, мне лет пятнадцать было, показал единожды подарок матери своей. Старец сильно подивился, долго рассматривал и сказал беречь, как зеницу ока. Великая сила в кресте скрыта. Супротив зла оружие запечатано. Сказывал, что такое только от праотцев древних передается по праву рождения.

Час от часу не легче? Елисею я верил, блаженный точно распознал бы ложь. То, что крест не принадлежал Корнелию радовало. Хотя, если старец выслеживал убийцу, спокойно мог находиться рядом с пещерой.

И если это точно не Корнелий, кто тогда?

Глава 3.

Все время, пока мы шли через лес к дороге, ведущей к монастырю, перед глазами стояли не колбы с дьявольским порошком и не бутыль с мутной жидкостью. Даже мысли о том, что страшная отрава просто завалена камнями и может в любой момент попасть в воду, отошли на задний план.

Перед глазами стоял крест. Откуда у человека в лесу взялся этот предмет? Ни сделать, ни купить такое было невозможно. Да и кто это был?

В голове мелькали обрывки разговора с Елисеем несколько лет назад.

«Ты хочешь сказать, что праотцы еще живы? – я помнил, как потемнело в глазах и застучало в висках. – Древние северные люди, которые пересекли горы и реки и поселились в пещерах сибирских, могут жить там до сих пор?».

Невольно улыбнулся, вспоминая, как неумело тогда Агафья пыталась соврать. Блаженные в принципе не умеют лгать, потому было неловко.

«Неведомо нам сие, то давние времена были», – ответила девушка, которая теперь неизменно приходит ко мне во снах, как вечный стражник.

Как напоминание собственной гордыни да и просто глупости.

Я и ушел на три года в далекие края, без шансов на выживание. Все время, когда я, умирая от голода и холода, пробирался по заснеженной сибирской тайге к неизвестной «белой стране», жил только надеждой. И когда все же нашел, был уверен, что легенда о рае не полностью выдумана.

Невозможно! Такого просто не может быть!

Рассуждения резко прервались бешеным топотом копыт и облаком пыли. По дороге навстречу нам на полной скорости несся всадник. Крапивин выступил вперед, вытянувшись в седле. Прямо за ним встали царевич и Палецкий. Невольно напрягся вместе со всеми, вглядываясь в приближающегося всадника. На такой скорости обычные новости не доносят.

– Государь царевич! – выдохнул молодой ратник, резко остановив коня. – Помощь окажи свою ратную. Из Зубцова я, гонец от наместника.

– Что стряслось, говори! – голос царевича звучал напряженно.

Гонец вдохнул, пытаясь привести в порядок дыхание, Крапивин быстро выехал вперед и протянул всаднику небольшую флягу. Я усмехнулся. Хлебное вино, очень крепкое. Гонец отпил из фляги, поблагодарив кивком головы.

– Князь Федор по твоему наказу начал перепись подушную, чтоб служилые люди не с посада кормились да налогами народ облагали, как раньше, но жалование получали сполна, – проговорил ратник на одном дыхании. – Бояре осерчали. Не все, несколько смутьянов. Годуновские промеж народа ходят да слух распускают, что это все обман, чтобы народ вовсе разорить. Пустили слух, что царевич так якобы новый налог прикрывает.

– Где сейчас наместник Федор? – теперь в голосе молодого государя четко послышалась злость. – Гарнизон зубцовский где?

– Наместник в крепости, стрельцы охраняют, чтобы не подпускать годуновских, – сказал гонец. – Пока смуты не было, но если годуновские проведают, что народ смущается, пришлют ратников. Сеча начнется. Князь послал, чтобы государь помог разъяснить все народу да усмирить смутьянов.

– Из своего отряда сотню беру, все при пищалях и саблях! – Крапивин развернул коня. – До Зубцова часа за три доскачем!

– Крапивин! – царевич слегка повысил голос. – Бояр-зачинщиков скрутите, но народ не трогай. Людям разъяснить надобно, что новой подати не будет. Напротив. Бояре будут получать жалованье и прекратят народ грабить.

– Вам, государь, выезжать нельзя, – подъехал Палецкий. – Засаду опять устроят. Годуновские ищейки так и рыскают. Пока на трон не вернетесь.

– Вернусь на престол только по праву, – гордо вскинул голову царевич. – Как вор в ночи власть красть не стану, чем же тогда лучше Годунова буду?

Непроизвольно улыбнулся. Так необычно было видеть мудрого и честного государя, заботящегося о том, чтобы народу все разъяснили. Вопрос только, кто будет заниматься разъяснением? Вот зачем я подумал об этом?

– Лекаря с собой возьму, умнее все равно не сыскать, – бросил Крапивин.

Приятно, конечно, осознавать себя самым умным. Но пытаться объяснить сомневающимся жителям Зубцова суть реформы, которая вызвала недовольство бояр, то еще удовольствие. Побить ведь легко могут.

– Точно, лекарь поедет! – радостно воскликнул царевич.

Пришлось заткнуться, ибо собрался уже толкнуть целую речь, почему это не очень хорошая идея брать лекаря в город, где может начаться смута.

– Стой здесь, ратника с конем пришлю! – быстро сказал Крапивин.

Господи! Тот момент, что мне придется нестись на дикой скорости на коне, как-то вылетел из головы. Ехал я как-то верхом до Зубцова. С трудом сдержал дрожь, которая охватила все тело. Да что мне везет-то так?

– Лекарь, не переживай, я все сделаю, – посмотрел на меня Елисей.

Молодец, тайны хранить умеет. Я видел, как он прижал руку к кафтану, под которым прятал записи безумного убийцы. Только открыл рот, чтобы сказать Елисею дойти до крепости, найти Колычева, рассказать все и отдать записи. Остановился, потому что Елисей пристально на меня смотрел.

Завидовать блаженные не умели, в глазах Елисея четко было видно сожаление. Помню, как сильно он хотел научиться ездить верхом.

Я-то с великим удовольствием поменялся бы с юношей местами.

Вот кстати кого надо взять на переговоры! Сколько раз наблюдал, когда выходил высокий ангельски красивый юноша, с белыми волосами до плеч и кристальными глазами, замолкали все. Ну и когда Елисей начинал говорить глубоким певучим голосом, все уже плакали и крестились.

Стоп! Почему бы не взять блаженного? Такого народ точно послушает.

– Крапивин, нужно взять с собой Елисея! – выпалил я.

Командир, уже почти сорвавшийся с места, резко затормозил. Сверху окинул взглядом две высокие тощие фигуры, собственно меня и Елисея.

– Государь, – повернулся я к царевичу. – Елисей красиво говорит, намного лучше меня. Но дело не в этом. Он знает писание наизусть и проповедует лучше любого священника. Зубцов – православный город, там сильны устои русской веры. Нужно не просто рассказать про подушную перепись дворов, что это на пользу и отменяет «кормление» бояр. Годуновские давят на то, что любая реформа отказ от «истинной веры». Если кто и сможет убедить народ в том, что государь – духовный лидер, так это Елисей.

Блаженный как будто понял, что от него требуется. Хотя уверен, что сказал то, что думал. Как всегда, искренне и от всего сердца. Не умел он врать.

– Государь о народе денно и нощно печется, хочет власть боярскую над народом ослабить, – пропел глубоким мелодичными голосом Елисей. – Надобно разъяснить, что назначается твердое жалование из казны государевой, народ же от непомерных поборов и податей свободен будет.

На лице царевича заиграла довольная улыбка. На Елисея нельзя было по-другому реагировать. Я всегда говорил, что если блаженный однажды решит стать священником, церковь будет забита желающими покаяться.

– Крапивин веди двух коней, берите блаженного с собой, – коротко сказал царевич. – Пусть выйдет к народу и от моего имени скажет слово.

Сам же и напросился. Мозг заметался в поисках решения. Проблемы было две. Елисей никогда не сидел верхом. И ни в коем случае нельзя было ездить с тем, что лежало за пазухой блаженного. Ну в первом случае я примерно понимал, что сделать. Тем более один раз мы это уже обсуждали.

– Палецкий, есть очень важное дело, – посмотрел я на воеводу.

Палецкий спрыгнул с коня, мы подошли почти вплотную. Елисею не надо было объяснять, он всегда умел читать мысли. Юноша просунул руку под кафтан, и аккуратно достал сшитые листы бумаги, обтянутые черной кожей.

Воевода цепким взглядом окинул тетрадь. Подошел царевич.

– Палецкий, то, что записано здесь, безумно важно! – не заметил, как в горле пересохло. – Ты прекрасно помнишь, что аптекарю свернули шею только за то, что он пытался вырвать один лист. Елисей успел взять записи убийцы, где подробно описан весь процесс изготовления и испытания опасной отравы. Безумец убьет любого, если узнает. Пока, как мне кажется, он думает, что записи уничтожены. За тем и приходил в лес, видел как рухнула пещера.

– Ты разобрал, что написано? – взгляд царевича потемнел.

– Почти, нужно еще внимательно все изучить, – кивнул я. – Ценность бумаг в том, что если я смогу понять, можно будет приготовить лекарство. Лечение от моровой болезни. Не уверен, но нужно будет попробовать.

– Убивец не знает, что Елисей взял записи, – взгляд Палецкого стал напряженным. – Думает, все похоронено под камнями.

– Да, – подтвердил я. – Хотел отправить Елисея в крепость, чтобы передал Колычеву. Надо очень хорошо спрятать. Убийца каким-то образом проникает куда угодно. Главное, чтобы он не узнал, что записи уцелели!

– Отнесу Колычеву, все сделаем, – Палецкий спрятал бумаги под кафтан.

Раздался бешеный стук копыт. Елисей радостно повернулся, смотря на несущихся ратников. Я же не мог разделить восторг блаженного.

Выбора снова не было. Конные стрельцы быстро спрыгнули с коней.

– Елисей, ты помнишь, о чем мы говорили? – посмотрел я внимательно на юношу. – Когда ты просил боярина научить тебя ездить верхом.

– Да! – ответил Елисей, подходя к гнедому жеребцу.

Мне значит снова достанется черный. Не иначе как намек.

То, что блаженный справится лучше меня, я не сомневался. Он таким родился. С уникальными способностями редкого северного народа. Мне же приходилось тратить намного больше усилий. Вздохнул и подошел к коню.

Уловить ритм другого существа было не так уж сложно. Я честно думал, что сделать подобное можно и без всяких способностей. Люди просто давно выбрали эгоизм, повернувшись внутрь себя, вместо того, чтобы улавливать невидимые энергетические нити природы. Конь посмотрел на меня блестящими глазами из-под черной челки, как мне показалось, изучал.

Я погладил животное, ощущая, как медленно ритм сердца коня сливается с моим, как подрагивают мышцы, как бежит кровь по венам.

– Лекарь, спешить надобно! – раздался звонкий голос Елисея.

Резко повернулся. Ну кто бы сомневался? Уже сидел верхом! Я запрыгнул на коня, который пошел рысью и почти сразу перешел в галоп. Ветер засвистел в ушах, по бокам замелькали уже покрытые листвой деревья.

«Почти шестьдесят верст, – мелькнуло в голове. – Отряд Крапивина явно впереди. Часа четыре, может и пять верхом. Только бы не разбиться!».

После пещеры и нервного напряжения сложно было расслабиться.

В отличие от меня блаженный явно наслаждался поездкой. Сзади были видны только выпрямленная спина и развивающиеся на ветру белые волосы, но радость и восхищение исходили от Елисея мощными волнами.

«Ну хоть кто-то радуется», – подумал я, судорожно сжимая поводья.

Кони отряда Крапивина всегда наращивали скорость. Так уж обучили. Идти сквозь огонь, деревья, воду. Не останавливаться! Только вперед.

Дорога на Зубцов шла через лес. Причем извивалась не только между деревьями, но отличалась крутыми подъемами и резкими спусками.

Сердце каждый раз замирало. Наверное только у меня. Елисей сильно оторвался вперед, явно получая дикое удовольствие от поездки. Хорошо, что в этот раз снег не хлестал в лицо, только теплый весенний ветер. Я слегка разжал руки только, когда увидел дымы и деревянные крыши. Зубцов.

– Елисей, сбавь скорость! – крикнул я.

Блаженный резко затормозил, и повернулся ко мне.

– Лекарь! – как я и ожидал, кристальные глаза Елисея переливались кристальным блеском. – Какое наслаждение Бог людям даровал! Скакать верхом на коне, ловить потоки свежего ветра. Как будто в раю побывал!

С трудом сдержался. Не хотелось обижать блаженного.

– Рад, что тебе понравилось, – выдавил я, пытаясь вдохнуть. – Нам нужно проехать в город, найти Крапивина и сделать, что он скажет. Речь скажешь ты. Суть ты правильно изложил царевичу. Также объяснишь все народу, расскажешь, что новые правила освобождают людей от поборов.

Елисей смиренно склонил голову и перекрестился. Мы медленно проехали к небольшой крепости в центре Зубцова. На площади уже было достаточно народа, лица людей были не злые, скорее растерянные. Взгляд выхватил несколько бояр в дорогих кафтанах, с насупленным взором. Понятно. Зачинщики. Что-то показалось странным в облике мужчины, стоящего позади площади, но времени остановиться и рассмотреть не было.

Узнал стрельцов Крапивина, которые плотным кольцом окружили крепость. Подъехали к воротам, ратники пропустили нас внутрь.

Федор, наместник Зубцова оказался молодым мужчиной, не старше тридцати лет. Лицо спокойное, голос размеренный. Обычный городовой.

– Позволь мне, господин наместник, слово к народу молвить, – поклонился Елисей до пояса. – Не потому что в твоем слове сомневаются, а потому что вестника от государя царевича скорее послушают.

Федор на мгновение застыл, что было обычной реакцией на внешний вид и голос Елисея. Затем медленно перевел взгляд на меня. Я вздохнул, не зная, как объяснить, почему мы выглядим абсолютно одинаково.

– Ага, в одно лицо, оба наши, – раздался хриплый голос Крапивина. – Худые, что палки мешальные, на ветер светятся. Но больно умные.

Думаю, дело решил звонкий смех Елисея. В воздухе как будто сразу зазвенели тысячи хрустальных колокольчиков. Федор усмехнулся, покачал головой. Подошел к двери крепости, открыл, и отступил, пропуская Елисея.

Елисей чинно поднялся на крыльцо крепости и перекрестился.

– Братья и сестры веры единой православной! – мелодичный баритон разлился над площадью. – Позвольте слово молвить о делах ваших городских да о том, что царевич, государь наследный, в планах о городах русских имеет.

Я снова усмехнулся. Тишина наступила мгновенно, все до одного кланялись и крестились. Говорил же, Елисею надо стать священником. Казалось со стороны, что и правда ангел небесный посетил землю грешную.

– Государь о народе денно и нощно печется, – блаженный довольно легко контролировал свой голос, добавляя звенящую громкость. – Кто сказал, что царевич налог новый хочет ввести, врет перед самим Богом и людьми!

Говорить, как блаженный я не умел, зато мог использовать другой дар. Я цепким взглядом осматривал стоящих. На площади собралось чуть больше пяти сотен жителей, лица постепенно светлели, сходила растерянность.

– Царевич хочет власть боярскую над людьми простыми ослабить, – громко продолжал вещать Елисей. – Велел дворы переписать, чтобы наместник жалование с казны государевой получал, а не с ваших карманов. Поборы боярские государь наш отменяет, избавить народ от произвола хочет.

Реакция людей менялась, раздались робкие одобрительные возгласы.

– Бояре дань собирали, да половину в карман клали, – продолжал Елисей. – Царевич в мудрости своей твердое жалование дает, народ дабы от поборов и податей освободить! От непосильного бремени вас избавляет!

Ни разу не удивился, когда толпа радостно загудела, все поворачивались друг к другу, продолжая бурное обсуждение только что услышанного.

– Светлый-то как говорит, точно глас Божий! – раздалось слева.

– Значит бояре понапрасну смуту наводили, поборы свои потерять боятся, – немолодой мужчина справа покачал головой.

– Так знамо, податей кто ж хочет лишиться? – пробасил мужчина сзади.

Я тщательно скрывал улыбку. Суть новой реформы и я мог рассказать, и Крапивин, и царевич. Вот за глас Божий принять могли только блаженного.

– Так помолимся же за государя нашего! – Елисей выпрямился, посмотрел в сторону церкви и перекрестился. – За здравие и за победу!

Все перекрестились, радостные возгласы людей слились в единый гул. Слова разобрать я уже не мог, но все единодушно прославляли государя.

Заметил конных стрельцов по периметру, Крапивин очень хорошо выполнял свои обязанности. Зачинщики с недовольными лицами стояли позади всех. Видел, как несколько человек взяли под руки и увели в крепость. Допрос в таких делах обязателен. Одно дело, когда бояре свои карманы защищают, другое дело если засланы специально, чтобы смуту навести.

Снова заметил то, что резануло глаза в первый раз. Позади бояр стоял человек в темном кафтане. Ничего необычного. Если бы только я не видел, как на солнце блеснули мельхиоровые пуговицы, когда я въехал в город. Которые нельзя было сделать на Руси, слишком дорогой металл. Да и в европейских странах тоже. Отлить мельхиор в это время могли только опытные алхимики. Сердце гулким стуком наращивало удары под левой лопаткой, разум буквально кричал ни в коем случае не походить. Ноги однако пошли сами.

Я медленно подошел к человеку, который окинул меня цепким взглядом.

– Cuius coloris est flamma in vacuo? – тихий голос алхимика ударили намного сильнее, чем если бы кто-то закричал прямо в ухо.

«Какого цвета пламя в пустоте?», – промелькнуло в голове.

– Ater Sol non finis, sed initium est; aurora nostra erit! – слова вырвались, несмотря на команду разума ни в коем случае не открывать рот.

«Черное солнце не конец, но начало, рассвет будет нашим», – автоматически перевел вторую часть пароля застывший мозг.

Святые угодники! Сколько лет я не слышал мерзкий пароль. Прошлого лекаря убили бы, не задумываясь. Дала же Вселенная второй шанс! Новую внешность не знали верховники могущественного ордена. Зачем я снова сам залез в петлю да еще и затянул покрепче на собственной шее?

Мужчина довольно ухмыльнулся и отошел. Слух разнесется быстро, что лекарь в соратниках наследного государя – член ордена «черное солнце».

Я вздохнул. Все я прекрасно знал. С самого первого дня, когда Колычев пристально осматривал мою новую внешность. Тогда уже знал, что предложит. Кто ж откажется иметь соглядатая внутри адского ордена?

Снова придется вступать в игру без правил. Напряженную дьявольскую игру, когда за одно неверное слово можно было не просто потерять голову, но днями или даже неделями молиться о том, чтобы наконец наступила смерть.

«Надо предупредить Крапивина, что здесь не просто годуновские, – подумал я устало. – Колычеву нужно все рассказать. Хотя непонятно, что вообще могло понадобиться ордену от небольшого пограничного города?».

Глава 4.

Я медленно шел обратно к крепости, стараясь не думать о том, что возможно только что совершил самую большую ошибку в своей жизни.

Скрывать факт неожиданного вступления в тайный мировой орден черных алхимиков я не собирался. Ни от Крапивина, ни от Колычева, ни от остальных. В голове всплывали картины прошлой жизни. До того, как я ушел.

Несколько лет я не просто знал, что происходит в стане врага, но и приносил в орден нужную нам информацию. Невольно усмехнулся. Во время похода на Ревель мы уже знали, что несколько ратных начальников состояли в сговоре с верховниками ордена и планировали отдать Русь польскому королю. Знали все, кто сейчас составлял ближний круг молодого государя.

План был дерзкий, но он сработал. Воевода Хворостинин и остальные разработали два плана взятия крепости. Об одном знали предатели. О другом – только свои. Я остановился, пытаясь прогнать неприятные видения. Перед глазами стоял цепкий взгляд польского гетмана и остальных верховников. Как член ордена, именно я принес план взятия Ревеля. Умолчав, что был второй.

Царевичу Ивану Ивановичу было всего двадцать четыре года. Тогда еще живой отец, государь всея Руси, поверил Хворостинину, и назначил воеводой молодого царевича, который блестяще справился. После нескольких дней ложных атак, мы ударили совсем с другой стороны. Неожиданно. Применив кордитный порох. Одержав блестящую победу. И потом еще несколько побед.

Картины прошлого заполняли сознание. Вот чего я не хотел, так это снова окунуться в пучину паранойи и бесконтрольной паники.

– Лекарь, какой собор в Зубцове пресветлый, – раздался певучий голос Елисея. – Дышится иначе, словно сам Всевышний под сводами стоит.

«Куда еще мог пойти блаженный, кроме собора?» – пронеслось в голове.

– Рад, что тебе понравилось, – слегка улыбнулся я. – Ты молодец, Елисей, очень хорошо все разъяснил про планы царевича. Народ успокоил.

Лицо Елисея озарилось улыбкой, он слегка поклонился.

– Нужно дождаться Крапивина и спросить, что дальше, – сказал я.

– Обратно такоже верхом поедем! – воскликнул Елисей. – До чего благостно нестись во весь опор, словно ангел в небесах паришь!

Я сжал ладони, чтобы не сорваться на блаженном. Манера воспринимать мир только, как источник радости, иногда раздражала. Вот ни разу не чувствовал себя ангелом, вцепившись в гриву коня, чтобы не разбиться на полном скаку. Головой я понимал, что прав-то Елисей, а не я со своим нервным стрессом и вечными рассуждениями. Горе от ума, как говорится.

– Чего застыли, худосочные, ждете покуда ветер вас до Старицы донесет? – раздался насмешливый голос Крапивина. – Так руки расставьте!

Елисей засмеялся, с восхищением смотря на боярина.

– Приглянулось тебе, блаженный, верхом-то скакать? – ухмыльнулся Крапивин, посмотрев на юношу. – По душе ветер ловить!

– Ой какое блаженство, боярин! – снова завелся Елисей. – Ты чай каждый день Господа славишь, что можешь лететь ветром на коне!

Я успел бросить гневный взгляд на Крапивина, прекрасно зная, что ничего хорошего он в ответ не скажет. Вряд ли командир отборного отряда «славил Господа», находясь целыми днями в седле. Крапивин удивленно поднял бровь, но промолчал. Обижать блаженных было не принято.

– Возвращаемся в Старицу? – спросил я, передернув плечами.

Перед глазами маячили четыре-пять часов галопом. В отличие от присутствующих я не испытывал никакой радости по этому поводу.

– Дела еще кое-какие нужно уладить, – уклончиво ответил Крапивин.

– Что удалось узнать? – спросил я, стараясь говорить спокойно.

– Ничего особенного, – в голосе Крапивина прозвучало недовольство. – Бояре, понятно, за свой карман пекутся, да только смуту не они затеяли.

Иногда я себя ненавидел за то, что все эмоции можно было очень легко увидеть на моем лице. Особенно с наблюдательностью командира отряда.

– Ты чего знаешь, лекарь? – впился в меня взглядом Крапивин.

– Насчет зачинщиков ничего, – постарался сказать нейтральным тоном.

– Лекарь! – повысил голос Крапивин и синие глаза потемнели.

– Мне есть что важное тебе рассказать, – вздохнул я. – Только и другие тоже должны это слышать. Давай уже доберемся до крепости, и поговорим.

– Хорошо, еще одно дело важное есть для совета, – кивнул Крапивин.

Я удивленно посмотрел на боярина.

– Ты же не делишься, что вызнал, – в глазах Крапивина замелькали искры. – С какой стати я тогда тебе все рассказывать должен?

– Да расскажу я! – возмущенно воскликнул я. – Только при всех.

– Вот и я на ратном совете скажу! – сложил руки на груди Крапивин.

Иногда сильный ратник и легендарный командир напоминал мне ребенка. Как с последней находкой в лесу. Я закатил глаза и вздохнул.

– Крапивин! – сказал я медленно. – Позади площади стоял человек, на которого я сразу обратил внимание. Правда не думаю, что он имеет отношение к смуте. Вряд ли орден стал такими бы мелочами заниматься.

– Здесь были орденские? – глаза Крапивина вспыхнули.

– Один точно, – пожал я плечами и непроизвольно сжал ладони.

– Ты говорил с ним? – в интуиции Крапивина я и не сомневался.

– Да, – сдавленно сказал я.

Пауза затянулась. Носить подобный груз одному не хотелось. Говорят, становится легче, когда поделишься с кем-то. Особенно с близкими людьми.

– Чего орденским в Зубцове-то понадобилось? – по-другому поставил вопрос Крапивин, не сводя с меня взгляда.

– На этот вопрос у меня нет ответа, – ответил я вполне искренне. – Сам хотел у тебя спросить, что могло орденским понадобиться в городе.

– Что ты скрываешь, лекарь? – Крапивин спросил уже без подколов.

– Я ответил на пароль, – машинально вырвалось.

Даже с опущенными глазами я ощущал, как Крапивин сверлит меня взглядом. Сказать особо было нечего. Я и сам не знал, зачем сделал это.

– Так теперь верховники ордена бесовского снова думают, что ты свой, – проговорил своим мелодичным голосом Елисей, заполнив неловкую паузу.

– Получается так, Елисей, – напряженно сказал Крапивин. – Лекарь, ты совсем ума лишился! Ты ж в прошлый раз едва жив остался и рад был, что под новой личиной никто тебя не узнает. Зачем опять в петлю полез?

– Да не знаю я! – поднял я глаза. – То, что мужчина был из ордена я понял сразу. Подошел. Он сказал пароль. Сам не пойму, почему ответил-то!

– Не суетись! – серьезно сказал Крапивин. – Сказал – и ладно. Теперича думать надобно, какую выгоду из того для государя да для совета извлечь.

Странно, но после слов Крапивина внутри словно пружина разжалась. То, что лучший друг не осудил, сильно порадовало. Хотя больше успокаивало, что в настоящей ситуации, разыгрывая роль члена темного ордена, можно и правда получить много полезной информации. Например, о том, что происходит в окружении Годунова. Считай, прямо из первых рук.

– Твои дела секретные какие? – спросил я. – Я свои рассказал.

– Да нет никакого секрета! – рассмеялся Крапивин. – Наместник Федор среди стрельцов, что крепость охраняли, одного выделил особо. Тимофей Яшин. Порядок держал, все по разуму сделал, ратники его слушают. Хочу на совет представить, да назначить воеводой в Зубцове.

Хоть какие-то новости из разряда приятных. Я помнил, как мы решили принимать все решения на совете. Путем голосования большинства.

– Отличная идея! – сказал я. – Крапивин, пожалуйста, не говори про орденских. Сам все хочу рассказать. После обсуждения воеводы и скажу.

– Добро, – согласился Крапивин.

Все это время чувствовал на себе обеспокоенный взгляд блаженного. Знал, что он искренне переживает. Как всегда будет молиться, чтобы глупого лекаря не убили. Ладно, поговорим, когда вернемся. В спокойной обстановке.

– Ну что, худосочные, назад не боитесь галопом часа четыре по ветру? – вернулся боярин в свое обычное насмешливое состояние.

– Что ты, боярин, радость какая великая на коне сидеть! – засветился радостью Елисей. – Как будто на крыльях паришь!

– Следи, чтобы лекаря с седла ветром не сдуло! – усмехнулся Крапивин.

Несколько раз вспомнил блаженного недобрым словом. Когда смотрел на выпрямленную спину и развевающиеся на ветру белые волосы.

Все как на подбор. Счастливые наездники. Я один здесь такой, не понимающий забавы, когда можно реально разбиться насмерть, слетев с коня?

Я лично ощутил великую радость, когда с трудом слез уже во дворе крепости. Надеясь, что в ближайшем будущем не сяду обратно.

Не успел прийти в себя, ко входу быстрым шагом шел царевич.

– Что в Зубцове? – Иван Иванович пытался скрыть волнение. – Уразумел ли народ про налог? Про то, что подати боярские отменяются да наместник жалование из казны получать станет? Уняли ли смуту? Кто зачинщики-то?

– Смуты почитай и не было, – ответил бодро Крапивин. – Блаженного надобно всегда на переговоры с собой брать. Народ-то, грешным делом подумал, что ангел с небес снизошел да за царевича радеет. Елисей сто раз лучше любого попа говорит. Зачинщиков человек с десяток годуновских взяли, допрос ведем. Бояре, вестимо, подначили, да только ничего серьезного.

Крапивин выразительно на меня посмотрел. Я опустил глаза.

– Царевич обсудить кое-что надобно да решение принять, – перевел Крапивин взгляд на Ивана Ивановича. – По поводу дел ратных неотложных.

– Давайте пройдем в избу да все дела и обсудим, – спохватился царевич.

Не хотел я обсуждать мою неожиданную должность в виде двойного агента, но выхода не было. В горнице царевича стояли уже воевода Хворостинин, воевода Палецкий, голова Черкасов, Колычев и Шевригин.

Вместе с царевичем, Крапивиным и Палецким восемь человек. Елисей замялся у двери, явно не зная, можно ли заходить вместе со всеми.

– Блаженный пусть присутствует на советах ратных, – повернулся царевич. – Будет глашатаем, повеления государевы до народа доносить. Только когда голоса собирать будем по делам государевым, права не имеет.

Елисей сложил руки у груди как для молитвы, и низко поклонился. Скрыть радостный блеск в кристальных глазах, правда, не смог.

– Присягу государю наследному давал? – Палецкий строго посмотрел на Елисея, который скромно встал в углу горницы.

– Верой и правдой присягаю служить государю, Богом помазанному, до самой смерти! – воскликнул Елисей, перекрестился и еще раз поклонился.

То ли Елисей и правда был блаженным, то ли специально сказал то, что нужно было сказать. На лице царевича заиграла улыбка. Приятно же услышать, что тебя считают «Богом помазанным» на государево правление.

– Какое дело хотел обсудить, Крапивин? – спросил царевич.

– Условились мы ранее промеж себя, что ежели кто ратника достойного найдет, того и на пост предложить можно, – официально сказал Крапивин.

Заметил, как напряглись Хворостинин и Черкасов. Разумеется, впервые решения о назначении на важный пост будет приниматься совместно, голосованием. Не единой волей государя, как испокон веков принято было.

– Так и условились, – согласился Иван Иванович.

– В Зубцове ратник один особо отличился, десятник Тимофей Яшин, – сказал Крапивин. – По словам наместника, да по свидетельствам стрельцов, от действий Яшина порядок и удержался в городе, когда годуновские смуту начали. Расставил всех грамотно, решения принимал быстрые и верные.

– Что предлагаешь? – напряженно спросил Черкасов.

– Думаю, надо назначить Тимофея Яшина воеводой в Зубцове, – уверенно ответил Крапивин. – Порядок железный держать будет. Да и свой человек должен быть в каждом городе, где власть царевича приняли.

– Все про десятника вызнал прежде, чем на совет выносить? – сосредоточенно спросил Палецкий, посмотрев на Крапивина.

– Чего тут вызнавать-то? – пожал плечами Крапивин. – Служил государю верой и правдой, в десятниках уже года три как ходит.

– Может среди родичей изменники сыщутся? – медленно проговорил Хворостинин. – Или сам, чего доброго, назад переметнется к годуновским?

– А что ж за родичей своих человек отвечать должен? – с вызовом сказал Крапивин. – Ратник доблестью ценится да умениями.

Я молча наблюдал за стоящими. Не надо было обладать особым восприятием, чтобы заметить как между более молодым поколением и старшим возникло трение. Хворостинин, Черкасов и Шевригин явно выражали сомнения относительно назначения. Взять человека с низов и сделать воеводой – такого никогда прежде не было. Ничего плохого в традициях не было, устойчивость и стабильность никто не отменял.

Палецкий, Крапивин и царевич составляли мощное ядро молодых единомышленников. Тех самых, искренних, с особым блеском в глазах. Тех, кто искренне верил, что может сделать страну сильным государством.

Вот и среди соратников образовалась старая гвардия против новой.

«Только бы голоса на разделились поровну, – мелькнула мысль. – В совете восемь человек, первое решение не должно застрять посередине».

– Давайте голоса собирать, – взял царевич бразды правления в свои руки. – Кто за то, чтобы Тимофею Яшину стать воеводой назначенным в Зубцове?

Палецкий, Крапивин и царевич сразу подняли руки. Моя рука медленно поднялась вверх. Конечно, я поддержал молодых. Пройти спокойно мимо блеска в глазах и желания изменить свою страну я не мог. Очень хорошо помнил те времена, когда сам искренне верил, что такое возможно.

На удивление вверх поднялась рука Колычева. Непроизвольно выдохнул. Пять человек. Против трех. Хотя вот от кого меньше всего ожидал.

«Отец, Федор Колычев, – не вовремя включилась память. – Отца Василия Колычева обвинили в измене и жестоко убили, задушили в темнице. Вот почему он за Яшина. Чтобы людей не судили по родственным связям».

– Большинством голосов, пять против трех, ратный Совет при наследном государе принимает твердое решение, – голос царевича стал звенящим. – Назначить десятника Тимофея Яшина воеводой в Зубцове.

Внутри потеплело. То, как царевич произнес название совета при наследном государе, сильно зацепило. Вот и образовалось новое правление.

Палецкий сдержанно кивнул головой, Крапивин откровенно заулыбался, так как редко соблюдал установленные правила и приличия. Я тоже улыбнулся. Волнение радостными волнами проникало в сознание. Радовался я не столько тому, что выиграла идея Крапивина. Так непривычно и приятно было присутствовать при зарождении новой государственной власти.

– Дела и неприятные есть, государь, которые решения мудрого требуют, – проговорил медленно Крапивин посмотрев на царевича, затем на Колычева.

Глава тайного сыска моментально преобразился. И главное, сразу посмотрел на меня. Как будто все неприятное в новом государстве обязательно будет связано с несчастным лекарем. Ну по сути, так и было.

– Хотел на совете доложить важную информацию, – набрал я побольше воздуха в легкие. – Во время народного собрания в Зубцове я подошел к одному человеку, стоящему позади всех. Члену известного всем ордена.

– Как прознал, что он орденский? – прищурил глаза Колычев.

– Вы возможно удивитесь, – медленно сказал я. – Первый раз видел такое еще у немца Гофмана. Пуговицы на кафтане. Сверкали серебром на солнце.

– Мало пуговиц серебряных бывает? – пожал плечами Черкасов.

– В том то и дело, что это не серебро, – покачал я головой. – Сложно объяснить, но пуговицы из особого металла, мельхиора. Такие даже в европейских странах не делают. Отлить подобное может только алхимик.

– Ты говорил с орденским? – взгляд Колычева пронзал насквозь.

– Говорил, – проговорил я сдавленно.

– Что сказал? – Колычев подошел на шаг ближе.

– Он сказал пароль, я ответил, – выдохнул я и опустил голову.

Ну сейчас начнется нравоучение. Какой лекарь тупой, что снова залез в петлю, как все опасно и надо быть дураком, чтобы начать смертельную игру.

– Очень хорошо, – Колычев отступил на шаг и сложил руки на груди.

– Что же тут хорошего? – невольно воскликнул я.

Удивила не только чересчур положительная реакция Колычева. Подошел Шевригин тоже с довольной улыбкой. Даже царевич смотрел на меня очень радостными взглядом. Я один чего-то не понимаю?

– Теперь первыми будем знать, что орден замышляет, – проговорил Колычев. – Что там в Москве придумали да какие козни строят.

– Особливо планы Годунова, – усмехнулся Шевригин. – Под орден стелется, весь извелся, чтоб его приняли, да никак. Лекаря же на тебе – сразу.

– Все, что разведаешь о делах орденских да делах московских, лекарь, докладывай только на Совете ратном, – посмотрел на меня царевич.

Я молча кивнул. Счастливые все такие, как я посмотрю. То, что бедный лекарь снова будет жизнью рисковать, никого особо не волнует!

– Лекарь, охрану всю сполна обеспечим, не сомневайся, – серьезно сказал Колычев. – Да не бойся, никто не прознает. Мои люди денно и нощно при тебе будут. При любой опасности, встанут стеной, в обиду не дадут.

– Да прослежу я за лекарем, делов-то! – вступил Крапивин

На душе потеплело. Значит все же переживают. Улыбнулся про себя. Именно так я и познакомился к Крапивиным в первый раз. Колычев поставил лучших своих агентов следить за мной. Лучше Крапивина уж не придумаешь.

– Что орденским в Зубцове-то понадобилось? – вздрогнул от размеренного голоса Шевригина, потворившего вопрос Крапивина. – Орден силы мировой, а город-то невелик. Явно не ради смуты боярской объявились.

– Так Зубцов-то, как и Кашин и Ржев, на карте старца-монаха крестом помечены, – певучий голос Елисея прозвучал, как удар грома.

Все резко повернулись и уставились на блаженного.

Глава 5.

В голове все смешалось, события стали напоминать сломанный калейдоскоп. Мало было найти пещеру со смертельной отравой и встретиться с мировым тайным орденом, так теперь еще и записи старца Корнелия.

– На какой карте, лекарь? – чересчур спокойно спросил Крапивин.

Уловить скрытую злость в голосе командира было несложно. Обманчивый тон больше напоминал рычание крадущегося перед прыжком хищного зверя. Разумеется, лучший друг, то есть я, скрыл такие важные сведения. Да откуда мне было знать, что карта окажется настолько важной?

– В записях старца Корнелия мы нашли карту, – вздохнул я.

– Что за карта, лекарь? – теперь рычание уже было хорошо различимо в самом голосе. – И как так вышло, что о ней никто не ведает?

Ну почему снова я? Главное у блаженного никто не спрашивает!

– Карту нашли в записях старца, – проговорил Елисей.

Сильно обрадовался, услышав мелодичный голос блаженного. Думаю через пару минут Крапивин бы озверел. На Елисея все же не смог сорваться.

– Где сейчас карта? – спросил Крапивин напряженно.

– В лекарской горнице, с остальными записями Корнелия, – Елисей размеренно ответил. – Мы случайно нашли, когда разбирали рецепты зелий.

– Крапивин, я не скрывал что-либо специально, – решил я все же оправдаться, зная, что такие вещи он воспринимал, как личное оскорбление. – Откуда я знал, что Зубцов на карте помечен? Да и не разбираюсь я в местности, где и какие города расположены. Всегда плохо понимал пространство!

– Что на карте той помечено, Елисей? – Крапивин немного успокоился.

Видно решил, что меня точно спрашивать бесполезно.

– На Старицком монастыре крест стоит, – на удивление блаженный вообще не выражал никакого беспокойства. – Иные города и села кругом обведены, иные крестом либо квадратом помечены. Зубцов да Ржев крестами помечены, на Твери и Кашине будто знак вопроса. Там много всего на карте.

– Завтра буду в горнице, все покажешь, – сверкнул глазами Крапивин.

Я облегченно выдохнул и потер виски, в которых ускорялась пульсирующая боль. Наконец-то этот безумный день закончится.

– Корнелий по следам убивца шел, – тихо промолвил Елисей.

– Ты уверен, Елисей? – чуть не прокричал я, стиснув ладони.

Тело начало бить мелкой дрожью. Наконец прорвалось то, что я так долго пытался скрыть от самого себя. Слишком много всего знал Корнелий.

– Знамо так, – включил Елисей свой проповеднический тон. – Помысли сам лекарь, знаки разные на карте. Крепость старицкая крестом отмечена. На городах и селах, где круг, значит там убивец был или замышлял что недоброе. Там же, где будто знак вопроса, Корнелий сомневался, не знал наверняка. Ежели убивец отраву хотел испытать, стал бы сам себя вопрошать?

Хм. Вот поймал все-таки на железной логике. Дрожь немного унялась. И правда. Зачем самому себе вопросы рисовать, да еще на карте?

– Почему тогда на Старицком монастыре знак креста стоит? – посмотрел я на Елисея. – И как старец выбирал, где какие знаки рисовать-то?

– Старец всегда говорил побеждать пагубу бесовскую силой креста, – уверенно пропел блаженный. – Потому монастырь крестом и помечен. Явно старец защиту какую применил. Корнелий-то не просто монах, знания от самого Всевышнего имел о всех травах и растворах. Ты и сам ведаешь, лекарь!

Елисей пристально посмотрел на меня кристальными, почти прозрачными глазами. Я прекрасно знал, что он имел в виду. Корнелий три года назад и указал мне путь, где искать ледяные пещеры в далекой Сибири.

Прикусил губу до крови, чтобы не сказать, что в течение месяца к аптекарям приходил человек. С такими же белыми волосами, как я и Елисей. Я даже еще не рассказал блаженному про «праотцев древних», хотя давно обещал. Если не дай Бог, скажу, что кто-то из них безжалостный убийца, вера блаженного будет навсегда разрушена. Он-то уверен, что я был в раю.

Честно говоря, частично я был согласен с блаженным. Я там и был.

– Спуститесь на землю грешную, худосочные, – к Крапивину вернулось хорошее настроение. – Завтра утром чтоб оба были в горнице. Карту ту изучить вдоль и поперек надобно. Ежели блаженный прав и старец за убивцем по следам шел, так и тайный сыск должен изучить тот путь, как следует.

– Если бы убивец оставлял хотя бы каплю яда в тех местах, где был, изучать уже было бы нечего, – я невольно вздрогнул вспомнив симптомы страшнейшей отравы. – В живых никого бы не осталось. Он все продумал.

– Почему этот ваш старец-монах знаки разные выбирал? – спросил царевич, внимательно слушая весь разговор.

– Елисей, ты сказал, что старец пометил крестом монастырь! – воскликнул я, забыв про вежливость. – Вспомни, какой знак на Зубцове стоял!

– Крест, – уверенно сказал блаженный.

– Вот почему наместник Федор так на нас уставился, – догадка пронзила посильнее удара током. – Он видел кого-то похожего на нас, как и аптекарь.

– Аптекарь убивца видел, – процедил Колычев, который все это время не сводил с меня глаз. – Того самого, что отраву приносил в мазь добавлять.

Невольно вспомнил шум падающих камней, похоронивших глубоко под землей каменную пещеру. Только теперь все происходило в голове. Все факты с адским грохотом наслаивались друг на друга, создавая дикий хаос.

«Корнелий был там, и что-то сделал! – мысли проносились в голове на бешеной скорости, дыхание остановилось. – Города и села, где был, помечал крестом. Ставил отметку того, что место теперь защищено. Что же он делал?».

Смутные подозрения никак не могли собраться в одну картину.

В кои-то веки сработала хваленная интуиция ученого.

«Господи, напиток! – мозг взорвался от молниеносной догадки. – Вот почему в Старице никто не отравился! Корнелий же и рассказал мне про значения редких алхимических элементов, спрятанных под витиеватыми символами на четырех сторонах креста. И он сказал где взять основной элемент. Пятый. Кровь. Я смог тогда приготовить раствор, который спас царевича буквально от смерти. Если я такое сделал, конечно мог и Корнелий».

– Чего задумался, лекарь? – подошел ближе Крапивин.

– Ничего важного, так о своем, – быстро ответил я.

– Много будешь думать, голова лопнет, – усмехнулся Крапивин. – Поехали, отвезу вас с блаженным, ночь на дворе, с ног валитесь от усталости.

Ну наконец успокоился. Одним из лучших качеств Крапивина было то, что он быстро мог впасть в яростный гнев, но еще быстрее и отойти.

Всю дорогу до дома купцов разум метался от одной безумной версии к другой. Еще более безумной. Скрывать что-то от самых близких мне людей я не хотел, но не мог рассказать то, чего сам до конца не понимал. Представить, что Корнелий все знал и шел по следам убийцы было очень сложно.

Предположим, Елисей прав и я поверил, потому что очень хотел поверить. Почему тогда старец никому не сказал? Зачем такая тайна с секретными знаками? Кого он боялся, что вынужден был незаметно следовать за безумным алхимиком и пытаться нейтрализовать действие яда? Вдруг я все же прав, кто тогда хозяин похороненной под камнями лаборатории?

Чего боялся Корнелий, что в одиночку разработал настолько сложный план. Почему скрывался? Да и кто тогда, ради всего святого, отравитель?!

Собрать поток противоречащих друг другу догадок не получалось. Срок. Меня по-прежнему волновал период. Почему государь всея Руси Иван Грозный умирал почти месяц? Отраву, которую я нашел, можно было растянуть на неделю. Не больше. Почему тогда государь так долго болел? Смутное подозрение жгло посильнее огня, но я не мог уловить суть.

Вихрь мыслей остановился только, когда я увидел знакомую избу. Всегда дом братьев Ткачевых действовал успокаивающе. Словно мозг принял правила, внутри дома никаких тревог и волнений. Только спокойствие.

– Заждались уже вас, ночь уже на дворе, – проговорил Петр строгим голосом. – Телу и отдых потребен, так совсем себя загнать можно.

– Батенька, я верхом на коне до Зубцова скакал и обратно! – Елисей засиял. – Ох, благость-то Господня! Словно на крыльях по небесам паришь.

– Какие такие дела в Зубцов тебя повели? – нахмурил брови Петр.

Я улыбнулся. Купцы всегда старались выглядеть строгими, но под грубоватой манерой речи скрывалось целое море любви и понимания.

– Меня царевич, государь наследный, заместо себя к народу послал, – ничуть не смутился Елисей, даже приосанился. – На площади перед людьми говорил. Все разъяснил про дела, какие царевич делает. Все меня слушали.

Петр продолжал хмуриться больше для вида. Видно было, как глаза засветились отцовской гордостью. Вспомнил время, когда я только попал сюда. Елисей был худым и нескладным подростком. Тогда еще поразился, насколько сильно отец переживает за сына. Говорят, Петр безумно любил свою жену. Мать Елисея умерла при родах, передав сыну кровь северного народа. В сыне Петр видел лицо той, которая навсегда осталась в сердце.

– Дела государевы всегда исполняй с великим прилежанием, – поучительно сказал Петр. – Служить государю надобно от всего сердца.

– Так и делаю, батенька, – Елисей поклонился и перекрестился.

– Садитесь, подкрепиться перед сном надобно, – голос Петра немного смягчился. – Мы с братьями уже отужинали, дела торговые обсуждали.

Я знал, что браться собирались вместе за столом только, когда нужно было обсудить поездки, какой товар везти, в какие города, по какой цене.

– Решили по морю товар повезти, в земли немецкие, – сказал Петр размеренно, пододвигая мне и Елисею теплые пироги.

Только сейчас понял, насколько я голоден. Мы с Елисеем набросились на еду. Странно, мы словно забыли, что нашли в каменной пещере смертельный яд, который безумный алхимик готовил для массового убийства. Или скорее заключили негласный договор, не говорить о плохом дома.

– Что обсуждали, батенька? – спросил Елисей, проглотив третий пирог и выпив две чарки кваса. – Товар какой повезете в земли чужеземные?

– В прежние-то разы пряжу льняную да пеньку возили, – Петр явно обрадовался интересу сына к торговым делам. – Добро продали, барыш немалый взяли. Спрос на товар тот в землях немецких большой. Канаты для кораблей вьют, крепкие, от воды не гниют. В сей раз такоже везти думаем.

– Сейчас легче наверное с торговлей-то, – сказал я, съев не меньше пирогов, чем блаженный. – Ревель теперь русский, мзду платить не нужно.

– Так-то оно так, – вздохнул Петр. – О том и говорили с братьями. Опосля того, как Годунов мир с князьями ливонскими заключил, того и гляди Ревель обратно отдаст. Опасаемся товару много брать. Не вышло бы чего.

Невольно вздрогнул. Не относил себя к ратным людям, но на Ревель всегда реагировал очень остро. Первое место, когда я оказался в самой гуще битвы и видел, какой ценой досталось взятие крепости. Теперь же какой-то самозванец решил, что может ради собственной выгоды земли раздавать.

– Поташ, пепел русский, возили в прошлый раз? – спросил я, чтобы отвлечься от неприятных мыслей. – Спрос большой в Англии да в Голландии для варки мыла, в Германии поташ применяют для стекольного дела.

– Сами ж такое не сделаем, золу не выварить правильно, – огорченно вздохнул Петр. – Поташники есть, да далеко от Старицы и берут дорого.

Нашел тоже, что спросить. Производство поташа было довольно сложным. Как купцы сами могут сделать концентрат из древесной смолы?

– Так давай мы с лекарем помыслим, как поташное дело наладить, – с готовностью откликнулся Елисей. – Все едино будем кубы новые да реторты для горницы на боярские деньги покупать будем. Сами и сработаем.

– Дело может и полезное, но времени много отнимет, – сказал Петр степенно. – Мы дня через два, почитай, уже и повезем товар.

Я облегченно выдохнул. Обычно-то я первым выступал за всякие новшества, особенно за химическое производство. Вот только сейчас думать еще и о поташном промысле ни сил, ни времени не было.

– Воск! – сказал я, вспоминая все, что знал о торговле в этом времени. – Товар легкий и не портится. Зато сильно ценится. В странах европейских свечи из воска делают. Да и хранить легко, в кругах по три да по пять пудов.

– Вот это дельная мысль! – Петр оживился. – Знаю места, где воск пчеловоды катают, на любой вес. Добро делают, не подведут. Прибыльное дело, через ганзейские города в Польшу да в земли немецкие повезем.

– Да, Ревель же теперь как ворота из Руси, – воодушевленно сказал я. – Путь морской, торговать можете со странами европейскими без посредников.

– Ночь почитай на дворе, вы ж с дороги долгой, да столько дел переделать успели, – спохватился Петр, вставая из-за стола. – Надолго едем в этот раз. Остаетесь с Елисеем вдвоем, лекарь, следите тут за всем по хозяйству. Дорога долгая, неделя туда, неделя обратно, да товар пристроить надобно.

Я мечтал наконец добраться до кровати и закрыть глаза. Сон представлялся, как райские врата забвения. Хотел хотя бы несколько часов не прокручивать в голове мысли, сносящие одна другую в бешеной гонке.

Как говорится, не с моей удачей. Вышел же всего на пару минут, посмотреть на звездное небо да спокойно подышать свежим воздухом.

– Почему ты думал на Корнелия, лекарь? – вот умением ходить бесшумно обладал только Елисей, мне почему-то такой навык не достался.

– Я не думал, Елисей, – сказал я медленно. – Все просто собралось в одну кучу. Ты же сам видел карту, отмеченные места, да и пещера каменная была помечена знаком особым в записях старца, «сердце каменное», помнишь?

Перевел дыхание, пытаясь выровнять хаос в собственной голове.

– Потом аптекарь, с которым я говорил, – продолжал я. – Он точно видел кого-то высокого с белыми волосами. Человек приносил белый порошок, чтобы добавляли в мазь. Да и то, что мы нашли в пещере мог сделать только очень умный алхимик. Безумный, но обладающий невероятными знаниями.

– Да не про то вопрошаю, – в голосе Елисея чувствовалась тревога. – Как ты сердцем не ведаешь, кто может зло сотворить, а кто нет?

Я буквально застыл, не в силах повернуться и посмотреть на Елисея.

– Помнишь, когда царский лекарь девиц лютой смертью изводил, и мы изловить его хотели, – продолжал Елисей. – Я как впервой увидел, так и понял, что он черный весь. Внутри. Ты разве не чуешь нутро других людей?

О да, я помнил. Очень хорошо. При мысли о Бомелии сердце невольно забилось. Везет же мне на безумных гениев в этом времени. Царский лекарь убивал девушек северного народа, чтобы приготовить «вечный напиток». Елисею было тогда шестнадцать лет, и он должен был стать последней жертвой. Помню, как спросил, видел ли подросток высокого мужчину?

«Видел, – ответил тогда Елисей. – За окном стоял, черный весь».

«Ты хотел сказать в длинном черном плаще», – поправил я.

«Нет, внутри черный весь», – спокойно ответил блаженный.

Ну что ж. Осталось только пожаловаться. Не знаю, правда кому. Всевышнему? Ледяным пещерам? Почему-то вместе с изменениями внешности, мне явно не доложили внутреннего чутья потомков северного народа. Безошибочного, как у блаженного. Чтобы видеть людей насквозь.

– Не знаю, Елисей, – сдавленно проговорил я. – Сердцем не получается. Только разумом. Кого тогда видел аптекарь, готовивший зелья для государя Руси? И наместник Зубцова явно видел такого же, как мы с тобой.

– Так откуда ты знаешь, что человек в плаще сером с волосами белыми отраву аптекарю приносил? – спокойно спросил Елисей. – Да и в Зубцове, ежели Федор и видел кого, почему решил, что пагубу человек творил?

Блаженному все-таки удалось меня добить несгибаемой логикой.

И правда, почему я так решил? Я же не проверял, добавляли ли отраву в мазь. Если допустить совсем уж фантастическую версию, неизвестный в сером плаще и белыми волосами мог с таким же успехом приносить нейтрализатор.

И даже если окажется, что в Зубцове тоже видели высокого человека с белыми вьющимися волосами. Не факт, что именно этот человек отравитель.

– Что ежели Корнелия видели, только он по следам убивца шел? – продолжал Елисей. – Силой святого креста пагубу великую отвращал?

Я невольно усмехнулся. Блаженный быстро понял, что к моему чутью обращаться бесполезно, ибо его нет в наличии, и выбрал путь разума. Подействовало. Елисей приводил доводы, на который я не мог ответить.

– Да почему он тогда просто не пошел и не сказал, что государя травят? – в отчаянии воскликнул я. – Или не подошел к наместнику и не рассказал про ужасную угрозу? Зачем в такой тайне все это делал? Знаки на карте помечал.

– Значит не мог, – уверенно сказал Елисей.

Может быть я и цеплялся за версию второго убийцы, потому что не мог смириться. Разум отказывался верить, что человек который научил меня всему и показал путь к тайнам Вселенной, о которых я даже не догадывался, мог оказаться безжалостным убийцей. Создавшим оружие массового поражения.

К сожалению, радара блаженного видеть добро или зло внутри других людей я не имел. Оставался только измученный вечными терзаниями мозг. С порочным кругом логики. Допустим, что Корнелий шел по следам убийцы и пытался нейтрализовать действие адской отравы. Почему он скрывался?

Глава 6.

Когда открыл глаза, солнце вовсю светило в небольшое оконце горницы.

«Очень надеюсь, что проспал всего лишь до обеда, не целые сутки, как в прошлый раз», – промелькнуло в голове.

После чего пришла еще одна мысль. Хорошо, если сутки. Однажды было и двое суток. Ну и ладно. Чувствовал себя зато прекрасно. После всех напряженных событий, которые еще и случились в одно время, наконец выспался. Как не уставал повторять блаженный – телу покой потребен.

Вышел в горницу. За столом никого не было. Стояло несколько пирогов и чарка кваса. Купцы поехали с товаром в Ревель, дальше в европейские страны. Вот Елисей интересно где? Недолго мозг отдыхал без волнений.

«Карта! – вчерашние события вернулись одновременно. – Ну точно! Уверен, Крапивин уже там. Только бы не сказал чего плохого блаженному».

Доедать остывший пирог пришлось на ходу.

До горницы дошел минут за пять. Радостные голоса и смех услышал еще с улицы. Нет, я никогда не смогу понять дружбы блаженного, явно присланного с небес, и посланного, скорее всего, из противоположного места. Да простит меня Крапивин. Даже внешне эти двое представляли наглядную картину, как выглядят противоположности. Белые снежные волосы и тонкий юноша, черные смоляные пряди и натренированный конной ездой командир.

– Откуда тебе ведомо, какие знаки на карте что значат? – Крапивин, не отрываясь смотрел на лист из записей Корнелия, где были отмечены места.

– Крест точно ведаю, – поднял глаза от карты Елисей. – Старец ставил крест токмо, когда защиту накладывал. От скверны бесовской.

– Коли круг, что тогда? – ткнул пальцем Крапивин на значок. – Да иные еще и перечеркнуты внутри! И это что за знак четырехугольный?

– Квадрат, – сказал я на автомате, зайдя из сеней в горницу, и сразу оговорился. – В Европе так называют фигуру, где четыре стороны равны.

– О смотрите-ка! – не мог Крапивин пропустить такое событие. – Лекарь наш изнеженный решил к обеду глаза открыть. Выспался, небось?

– Ну хоть не с красной девицей сравнил, – усмехнулся я.

– Чего встал вдруг? – Крапивин продолжал паясничать. – Иди еще поспи, вдруг сны счастливые приснятся. Мы тут делами земными займемся.

– Крапивин, ты не иначе, как железный! – не выдержал я. – Мы почти в один день нашли пещеру с отравой, которая может убить сотни людей, скакали туда и обратно по пять часов решать дела с бунтом годуновским. Ты хоть иногда спишь? Отдыхаешь? И почему ты всегда такой бодрый?

Последнюю фразу выпалил уже со злостью. Казалось бы, я после возвращения не должен чувствовать усталости, как и Елисей. Но по сравнению с сияющим командиром отборного отряда я выглядел старой развалиной.

Крапивин поднял голову от карты и расхохотался хриплым смехом.

– Лекарь, беда твоя в голове, – проговорил Крапивин, отсмеявшись. – Терзаешь себя вопросами и сомнениями без конца. Ратные люди живут телом да сердцем. Днем единым. Дело есть, решаем. Нет дела, отдыхаем.

«Вот и ответ, – подумал я. – Он же прав. Тело может и не уставало бы так. Мозг не дает расслабиться. Хотел бы я так жить, телом да сердцем».

– Думаю в знаках Корнелия есть четкая система, – переключился я на карту. – Если Елисей прав, тогда знак креста означает, что старец знал про место, но считал, что место защищено. Что он делал, сказать не могу. Потому что от раствора, что похоронен под каменными глыбами, нет спасения.

– Вопрос значит, что старец в сомнении пребывал, – проговорил Елисей мелодичным голосом. – Не знал, применил ли убивец язву моровую.

– Наверное, так и есть, – кивнул я. – Осталось только понять, что значат четырехугольные значки и круги, некоторые еще и перечеркнуты посередине.

– Так или иначе, все те места надо самому объехать и осмотреть, – выпрямился Крапивин. – Лекаря возьму. Ежели чего, пагубу сразу почует.

– Крапивин! – возмущенно сказал я. – Не буду я с тобой везде носиться, как ищейка! И царевич обещал, что не пристроит к твоему отряду.

– Зря, лекарь, мы ж в лад действовали! – глаза Крапивина искрились смехом. – Помнишь, когда царевича окружили, за полверсты выстрелил?

Меня невольно передернуло. В отличие от отчаянного командира, который явно добавлял похожие случаи к собственной легенде, я вспоминал подобное с дикой дрожью. Он же мог промахнуться и убить царевича!

– Лекарь, ты снова казнишь себя ни за что, – Крапивин посмотрел на меня. – Живи одним мигом за раз, не забегай вперед и о прошлом не печалься.

«Ну вот ратник в шестнадцатом веке рассказывает бывшему профессору медицины, как нужно жить только в настоящем», – со злостью подумал я.

Хватило ума не сказать подобное вслух. Я дико завидовал Крапивину, такому безрассудному подходу к жизни, но не мог сделать то же самое.

– Так и толку, что я без тебя поеду? – серьезно спросил Крапивин. – Я ж не ведаю, что искать. Возьмем блаженного, он любит верхом скакать.

Елисей буквально засиял и поклонился в знак благодарности.

Сцепил зубы, чтобы не сорваться. Я понимал, что Крапивин прав. При всех уникальных способностях Елисея, он тоже не знает, что искать в местах, которые по неизвестной мне причине старец Корнелий отметил на карте.

Пока думал, что сказать, ситуацию спас громкий стук копыт за окном. В горницу буквально влетел ратник, стрелец из отряда воеводы Палецкого.

– Воевода требует срочно в крепость! – проговорил ратник. – Послы от Годунова просят принять. Говорят с миром к царевичу пришли. Поговорить.

Крапивин изменился за долю секунды. Взгляд потемнел, лицо буквально перекрыло злостью и недоверием. Тело напряглось, словно перед броском.

«Вот что значит жить в моменте, – мелькнуло в голове. – Только же был беззаботный и веселый. Опасность чует за версту, как зверь перед броском».

– Лекарь, стой тут, я за повозкой, – Крапивин вылетел из горницы.

Ратник вышел вслед за командиром, я же пытался успокоить бьющееся сердце. Бесполезно. Никогда не овладеть мне наукой Крапивина не дергаться.

– Всевышний не посылает испытаний сверх меры, – подлил масла в огонь чересчур спокойный Елисей. – С Божьей помощью все разрешится.

Я буквально запретил себе открывать рот. Издерганная нервная система не являлась поводом срываться на друзьях, тем более на блаженном.

«Так же прекрасно утро начиналось», – с тоской подумал я.

Весна была в самом разгаре.Хотелось просто пройтись по зеленеющему лесу, послушать пение птиц, не в поисках смертельных пещер. Погулять, делами заняться обычными. Как видно, не с моей удачей. Снова бежать.

– Лекарь! – услышал крик Крапивина.

Я сел в повозку и вцепился за край, командир погнал лошадей, как бешеный. Всю дорогу Крапивин молчал, я тоже не хотел нарываться. По ходящим скулам и застывшему взгляду было понятно, что он в бешенстве.

– Царевич объявил послам Годунова, что будет вести разговор только при полном ратном Совете, – сразу у входа встретил нас Палецкий.

– Что крысам годуновским от царевича нужно? – прошипел Крапивин, выпуская накопившуюся злость. – Месяц осадой стояли, потом в лесу напали. Теперь чего? Миром вздумали дела решать. Ни в жизнь не поверю!

– Крапивин, успокойся! – вздохнул Палецкий. – Таковы дела государевы, на то дипломаты и требуются. Нельзя говорить, что думаешь.

Крапивин дернулся, как раненое животное, но промолчал.

В горнице было непривычно людно. Кроме членов ратного Совета, то есть всех нас, у входа стояло еще пять человек. Взгляд непроизвольно упал на стоявшего впереди. Высокий мужчина, чуть больше тридцати. Решительное суровое лицо, прищуренный взгляд. Чуть позади стояло еще четверо, всем примерно одного возраста, невысокие. На неприятный холодок решил не обращать внимания. Понятно, внутри горницы государя царевича стояли те, кто несколько раз пытались нас убить. Хороших чувств делегация и у меня не вызывала, здесь я был полностью согласен с Крапивиным.

– Позвал вас на совет, дабы о делах государевых рассудить, – царевич стоял в центре навытяжку, в парадном малиновом кафтане, расшитом золотом. – Послы от Бориса Годунова к нам пожаловали, просят аудиенции и хотят речь держать. Выслушаем, с чем пришли, и там видно будет.

Я слегка усмехнулся. Годунова государем не назвал. Да он официально таковым и не являлся. Опекун при не совсем здоровом Федоре Ивановиче.

Холодок не проходил. От мужчины, стоявшего чуть впереди исходили волны неприятной энергии, которую я пока не мог определить. Списал на то, что послов тоже наверное заставили. Вряд ли все стоящие по доброй воле когда-нибудь вместе собрались в одной комнате. Дело, однако, есть дело.

– Государь наш милостивый, Борис Годунов, доброе решение предлагает, – холодным тягучим голосом начал главный в делегации. – Дабы Ивана Ивановича из крамолы отрешить и снять обвинение в измене.

Царевич очень хорошо владел собой, гнев выдавали ставшие стальными глаза и сжатые скулы. Вот за Крапивина я не ручался. Он встал у стены сбоку. Напряжение исходило мощными волнами. Я боялся, что в какой-то момент аудиенция просто закончится мордобоем. Причем у пришедших не было ни одного шанса победить членов Совета. Молодых, сильных. И очень злых.

– Что же милостивый князь предлагает? – от холодного сарказма в вежливо произнесенной фразе царевича могли замерзнуть стены.

– Князь предлагает царевичу покаяться в Боярской думе, – в голосе говорившего сквозило плохо скрываемое торжество. – Признать, что впал в гордыню и самозванно объявил себя наследником, отступив от веры православной и государя Бориса. Народ в смуту ввел супротив власти. Выдать должен своих соратников для суда и отдать города по крепкую руку князя.

От наглости предложенного вздрогнул даже я, сцепив сзади руки. Выдать «для суда» означало смертную казнь. Здесь без вариантов. Думал я однако только о том, что если даже успею встать на пути побелевшего от злости и готового к броску Крапивина, отлечу к противоположной стене. Да и Палецкий с Хворостининым отличались сильной телесной организацией.

Отвлек неожиданный укол в шею. Прямо посередине. Я непроизвольно потер затылок. С чего бы? Все враги стояли открыто прямо перед нами.

«Не все», – мозг пронзило молниеносной догадкой.

Я посмотрел на Крапивина, надеясь, что он хорошо выучил мои причуды за все это время. Не ошибся. Крапивин отступил назад и внимательно на меня посмотрел. Я сделал едва заметный кивок головой, приглашая выйти. Он кивнул. Оставалось только придумать, как задержать остальных разговорами.

– Предложения ваши, господа послы, важности великой – Шевригин не подвел, пропев нудным дипломатическим голосом. – Следует все тщательно обсудить и поразмыслить. С дороги, наверное, все утомились. Давайте пройдем в соседнюю палату, к столу, подкрепимся, да и отдохнете с дороги.

Царевич по очереди посмотрел на меня и Крапивина, и едва заметно кивнул. Как хорошо, что мы столько времени провели вместе, научившись понимать друг друга без слов. Я постарался незаметно выскользнуть из комнаты, вышел и резко выдохнул. Следом быстро выскочил Крапивин.

– Лекарь! – уровень злости командира явно не понизился.

– Подожди ты, не кричи громко, дай вначале слово молвить! – невольно перенял я дипломатические манеры. – Давай отойдем подальше от избы.

Крапивин гневно посмотрел на меня, но послушал. Мы отошли к стене.

– Что-то не то, Крапивин, – выдохнул я, потирая шею.

Перед глазами мелькали мелкие черные точки, тело буквально пронзало тысячами острых иголок. Где-то рядом была страшная опасность. И не в горнице, несмотря на гадости, которые предлагали непрошенные послы.

Только собрался высказать различные догадки, где может быть угроза. Забыл, что мне никогда не выиграть спор с дикой хваткой командира.

– Засада! – прошипел Крапивин. – Послы токмо прикрытие, не одни пришли. Полки ратные точно за воротами стоят. Царевича взять хотят!

Не вовремя развился навык настраиваться на вибрации других людей. Тело окатило бешеной огненной волной, исходящей от командира.

– Скорее всего ты прав, – пробормотал я, сжимая ладони, чтобы унять дрожь. – Надо точно узнать. Выйдем за ворота и посмотрим.

Крапивин посмотрел на меня, как на чокнутого.

– Лекарь, в каком месте ты умный? – усмехнулся Крапивин.

Я промолчал. Постепенно я привык, что мозг ученого далеко не всегда дает преимущество на практике. Все равно выиграет навык военного.

– Пошли к тайному лазу в стене, обойдем тихо крепость и разведаем, что там творится, – Крапивин повернулся и пошел к восточной стене.

Говорил же. Я и не вспомнил про тот лаз. Которым пользовался Крапивин, проникая незаметно в крепость и которым ушел отец Никодим.

Мы выбрались из лаза, тело покрылось предательской дрожью. Не так давно проносился мимо этой стены с отрядом отборных конных стрельцов.

Крапивин мгновенно остановился. Я встал следом за ним. Прямо перед нами был обрыв к реке, направо шла тропа, которая огибала крепость к южным воротам. К центральном входу. В который раз показалась, что иду следом за гибкой пантерой. Крапивин менялся даже физически. Шел медленно и бесшумно. Главное уверенно. Я же думал только о том, как не сорваться в обрыв и прижимался к стене. Перед поворотом Крапивин замер.

– Нельзя к воротам, – медленно сказал Крапивин. – Сразу заметят. Надоподняться по склону выше, и осмотреть дальние подходы. Низину.

Я молча кивнул. Минут десять мы карабкались вверх по склону.

– Лекарь, чутье твое дороже золота ценится, – прошептал Крапивин.

Посмотрел в ту же сторону, что и командир. Восхищения от своей интуиции правда не испытал. Наступил тот самый момент, когда я отдал бы все только, чтобы ошибиться. Липкий страх пополз вверх по позвоночнику.

Минимум две сотни конных. Годуновские ратники. К крепости не подходили, потому что наши дозорные сразу заметили бы с вышек. Ратники стояли дальше, примерно в полуверсте от крепости, в ближайшем подлеске.

– Лошади без седел, чтобы не храпели, спешены все, – голосом знатока сказал Крапивин. – Потому дозорные наши в крепости и не видели ничего. Умеючи спрятались. Стрельцы сидят на земле. Хитро. Сигнала ждут.

– Почему сразу тогда не атаковали? – вырвалось у меня.

Второй раз за сегодня ощутил себя полным идиотом. Крапивин умел так смотреть, что я и сам задавался вопросом – в каком месте я умный-то?

– Лекарь, – снизошел до меня командир конного отряда. – Кто ж сразу атакует? Вся крепость простреливается не только пищалями настенными, но и пушками с зельем бездымным пороховым. Отряд положили бы за минуту.

– Тогда чего они ждут? – решил до конца играть роль не шибко умного.

– Послов отправили, как приманку, – проговорил Крапивин, внимательно изучая расположение ратников. – Сами ведали, что царевич ни в жизнь на такое не согласится. Вот как ворота во второй раз откроют, чтоб послов выпустить, здесь они и ударят. Не ведаю только, какой сигнал подадут.

Последние слова зацепили что-то внутри. Я продолжал вглядываться вдаль, так как видел все намного лучше, чем Крапивин. Не могу сказать, что радовался приобретенным способностям. В глазах неожиданно потемнело.

– Крапивин, – тихо проговорил я. – Знаю, какой будет сигнал.

Командир все это время сверлил меня взглядом. Но молчал.

– Выстрелят, – сказал я размеренно. – Возле дерева отдельно от остальных стоит стрелец, пищаль приготовлена на рогатке. В кого он за полверсты стрелять собрался, интересно? Слава Всевышнему, у годуновских нет наших ружей, что за семьсот аршинов бьют, которые литейщик сделал.

– Видишь стрельца, пищаль наготове? – переспросил Крапивин.

– Да, – уверенно сказал я. – Вон чуть подальше дерево, там и стоит.

– Точно сигнал, – согласился Крапивин. – Из пищали в жизнь не достать с такого расстояния. Выстрелит в воздух, вскочат на коней и в атаку.

– Не поднимай суеты, – посмотрел я на друга. – Нужно тихо сказать царевичу, Палецкому и остальным и решить, что теперь делать.

– А что остается? – пожал плечами Крапивин. – Драться. До моего отряда полторы версты, не успеем обернуться. Ратники на постое в Старице, мигом не соберешь. Отбиваться будем из крепости. Всеми, кто под рукой.

– В крепости пять десятков стрельцов! – сердце забилось у горла. – Ты как себе это представляешь? Пять десятков против двух сотен. Конных?

– Лекарь, голове твоей цены нет, – рассмеялся Крапивин. – Зелье выдумать, чтоб от смерти спасло, порох крепкий или ружья сделать, тут ты первый, не спорю. Так и чутье твое дороже армии целой. Но в деле ратном пользы от тебя ни на грош. Сказал же, головой здесь нельзя, вмиг убьют. В бою надобно токмо сердцем и телом. Идти вперед и не раздумывать!

Яркий блеск в глазах выдавал Крапивина с головой. Отчаянный и безрассудный. Иногда мне казалось, что он буквально жил битвами, получая силы от самого сражения. Не зря же легенды ходили, что командир заключил сделку с самим хозяином преисподней. Я же сцепил зубы и молчал, чтобы не выдать дрожь в голосе. Что ж мне везет-то так на постоянные сражения?

Глава 7.

Обратно мы вернулись тем же путем, что и ушли. У лаза в стене стояли царевич, Палецкий, Хворостинин и Черкасов. С напряженными лицами.

– Засада, – коротко бросил Крапивин.

Все четверо как по команде сделали шаг навстречу.

– Две сотни конных, – продолжил Крапивин, не дожидаясь расспросов. – Спешились за полверсты от крепости, за холмом. Стоят ждут сигнала.

– Какое оружие при них? – размеренно спросил Хворостин.

– Пищали да сабли, – ответил Крапивин.

– Как узнал, что там засада? – немного удивленно спросил царевич.

– Так это лекарь проведал, – махнул рукой Крапивин. – Чутье не иначе как не от мира сего. Говорил же, в разведку токмо его брать надо.

Задержал дыхание, придумывая, как избежать ненужных вопросов. Хорошо, что все больше были заняты засадой, чем моими способностями.

– Послов, как приманку послали, – сосредоточенно сказал Палецкий. – Как только ворота отворим, сразу и атакуют. Пойдут только как, не пойму.

– Сигнал дадут, выстрел, – кивнул Крапивин.

– Откуда про сигнал знаешь? – царевич посмотрел на Крапивина

– Говорю же, лекарь увидел, – покачал головой Крапивин. – Пищаль стоит на распорке, готовая к выстрелу. Куда за полверсты из пищали стрелять-то? Ведомо, опосля выстрела вскочат на коней и вмиг будут у крепости.

– Больно много видит лекарь, как я погляжу, – промолвил Черкасов.

– Ну не знаю, с кем лекарь там сделку заключил, а такому глазу цепкому цены нет, – отмахнулся Крапивин. – Думать надобно, как отпор давать.

– Ратники на постое за городом, собрать зараз не успеем, – сказал Хворостинин. – Да и из крепости коли выйдем, сразу под огонь попадем.

– Твой отряд еще дальше, – посмотрел Палецкий на Крапивина. – Даже если выйдешь из крепости, не успеешь. Пока обернетесь, сеча начнется.

– Ведаю, выхода нет, – нахмурился Крапивин. – Драться будем из крепости, своими силами. Твои пять десятков стрельцов да нас четверо.

– Никого не забыл перечесть? – царевич бросил взгляд на командира.

– Государь царевич, вас арестовать и пришли! – в голосе Хворостинина прозвучало напряжение. – Укрыться надобно, пока сеча будет.

– Не будет такого, чтобы государь за спины ратников прятался! – голос царевича зазвенел металлом. – Обороняться вместе будем. Плечом к плечу.

Боковым зрением заметил, как по лицу Крапивина пробежала довольная ухмылка. Наверное, если бы царевич решил отсидеться, пока будет идти неравный бой, безмерное уважение к государю сильно пошатнулось бы.

– Пойду к литейщику, надо проверить, сделал ли к ружьям нарезным новые патроны, да запалы заодно, – повернулся я, чтобы идти.

– Лекарь! – воскликнул Крапивин. – Да ты гений! У меня из головы вон!

Я повернулся и удивленно посмотрел на командира, который сиял, как начищенный медный пятак. Что ж такого интересного я сказал?

– Царевич! – почти благоговейно проговорил Крапивин.

– Ружья-то за шестьсот-семьсот аршинов бьют! – подхватил царевич. – Стрельцов метких на досмотровых вышек поставить. Снять командира да пятидесятников издалека. Считай половину боя выиграли. Строй смешается.

Как интересно помешанные на новом оружии забыли про ружья?

– Быстро пошли к литейщику! – вскинулся Крапивин.

– Пять ружей на досмотровые, и вперед! – на ходу бросил царевич.

Не вовремя вспомнил поучения командира, что в бою пользы от меня ноль. Действовать только «сердцем да телом» я не умел. Пока шли через двор, мысли проносились на дикой скорости. Проверить стволы, запалы, патроны. Испытания-то прошли успешно. Что если во время боя ствол разорвется?

У входа в литейную мастерскую на удивление стоял Арсений.

– Приветствую, лекарь, – начал монах радостно и осекся.

Поклонился, увидев царевича, да и остальных. Из мастерской быстрым шагом вышел Чохов, быстро окинул подошедших взглядом, тоже поклонился.

– Что-то случилось? – спокойно спросил главный литейщик.

– Чохов, ружья, что мы испытывали, – быстро начал я, понимая, что времени осталось очень мало. – Патроны новые, запалы сделали?

– Так ведомо, только ружьями и занимаемся, – довольно улыбнулся Чохов. – Новые стволы крепче прежних вышли, делаю по восемь нарезов, плотно, как и решили. Для пуль форму получше сделал, много наготовил.

– Какие новые стволы? – зацепился мозг за слово.

– Мы ж с литейщиком днями токмо ружьями и промышляем, – на лице Арсения заиграла довольная улыбка. – Как боярин казну выделил, здесь и помогаю. Настоятель отпустил. Я запалы делаю, тоже удалось подправить.

– Сколько всего стволов вы сделали? – спросил я осторожно.

– Ну так почитай два десятка уже готовых есть! – воскликнул Чохов и повернулся, чтобы идти в мастерскую. – Пошли, точно и подсчитаем.

Я невольно повернулся. Собственно, как и предполагал. На лицах Палецкого, Крапивина и царевича сиял неподдельный восторг. Как будто и не собирались драться пятьдесят человек против двух сотен.

Подумаешь. Главное, есть мощное оружие. Причем, много.

– Литейщик, да ты молодец! – Крапивин и не скрывал радости, осматривая поблескивающие стальные стволы, выставленные на стеллажах.

– Двадцать и будет, – довольно потер руки Чохов. – Пуль вдвое больше сделал. Патроны только надобно сделать из зелья порохового бездымного.

– Патронов быстро накрутим, – отмахнулся Крапивин, не в силах отвести взгляд от стальных стволов. – Все ружья стрелять готовы?

Не успел вставить нудные рассуждения про безопасность, надеясь, что молодой монах не сделал запалы ко всем ружьям. Нереально столько сделать.

– Я состав испытывал для запалов, такоже с запасом сделал, – отчитался довольный Арсений. – Почитай из всех ружей стрелять можно.

– Так почти половина стрельцов, что в крепости, могут стрелять из дальнобойных ружей, – Палецкий сдерживался, но выдавал блеск в глазах. – Коли правильно расставить на досмотровых вышках, да рассудить, в кого стрелять, половину положим покуда до ворот доберутся.

– На то и расчет! – взметнулся Крапивин. – Два десятка расставить, Черкасов командует. Я и царевич с ружьями на надвратной башне. Бьем издалека. Палецкий берет еще три десятка с пищалями и через боковые ворота выходит. Как только положим командира да начальников, строй смешается. Стреляем в другой раз, чтобы не успели перестроится. Палецкий тем часом сзади окружит, отход отрежет. Без командиров сразу побегут сдаваться.

Черкасов, Хворостинин и Палецкий согласно кивали, Чохов стоял с сияющим лицом, сложив руки на груди. Арсений туда же. Радость какая! Ружья, которые столько дней делали, наконец испытают в реальном бою.

Недовольное лицо из всех присутствующих было только у меня.

– Арсений, проверь еще раз все запалы, – напряженным голосом сказал я, – Чохов перепроверь еще раз все стволы и пули. Не дай Бог разорвется!

– Лекарь! – гневно посмотрел на меня Чохов. – Сталь на стволы отливал, что крепче стволов на орудия крупные! Пули все по десятку раз проверил!

Я вздохнул, понимая, что литейщик прав. Решил заткнуться, чтобы не заражать всех своей паранойей. Хватит одного с вечным нервным стрессом.

– Надобно Шевригина тихо позвать да рассказать план, – царевич сказал сосредоточенно. – Послов задержим, запрем в избе. Ворота откроем. Сделаем вид, что послы выходят, выведем двух-трех стрельцов, якобы провожают. Как только увидят распахнутые створки, будет сигнал, как сказал Крапивин.

– До того, всем быть на местах! – в голосе зазвучала сталь.

Ратные мгновенно выпрямились и кивнули головой в знак принятия.

– Палецкий, пошли отберешь самых метких стрельцов, – Крапивин, как всегда, преобразился мгновенно, как только появился шанс действовать. – Считай, по одному ружью дальнему царевичу, мне, тебе, Черксову да воеводе Хворостинину. Остальные стрельцам. Покажешь быстро, как заряжать и стрелять, испытать не успеем. Расставляешь по вышкам, мы на надвратной.

– Остальные быстро проверяют пищали и готовятся к выходу через боковые ворота, – кивнул сосредоточенно Палецкий. – Выходим заранее и опосля первых ваших выстрелов быстро окружаем годуновских с тыла.

Вот здорово было бы, если все оставалось в разговорах. Слушать ратные планы я мог достаточно легко. Руки начинали дрожать потому что я знал, как будет на самом деле. Дым, крики, грохот. И хорошо, если раненые. Не убитые.

Жаль, что интуиция срабатывает только на опасность. Дара предвидения мне в сибирских пещерах не подарили. Иначе бы я все сделал по-другому.

Стрельцы из отряда Палецкого быстро собрались, я смотрел, как Чохов раздавал ружья, Арсений давал запалы, Крапивин показывал, как делать патроны и как заряжать. Царевич, Черкасов, Палецкий и Крапивин взяли по ружью. Хворостинин имел самый высокий ранг из всех, кроме царевича. Быстро принял командование на себя, распределяя вместе с Палецким стрельцов по досмотровым вышки. Расположение я хорошо помнил, одна вышка на восточную сторону и к реке сейчас роли не играли. Стрельцы должны были стать по стене между двумя вышками от центрального входа.

Сердце дернулось, когда царевич и Крапивин поднялись на надвратную вышку. С одной стороны, вроде бы безопасно, попасть из пищалей по стоящим снизу было невозможно. Все равно внутри словно сжалась пружина.

– Лекарь, надобно запасы проверить, – выдернул меня Арсений. – Вдруг ранит кого, чтобы наготове были. Полоски, мазь, растворы, все должно быть.

Я согласно кивнул, поправляя сумку, которую всегда носил на плече.

– Полосок совсем мало, не готовился я к сражению, – сказал я.

– Пойдем в горницу, там запасы лекарские остались с прошлого похода, – подорвался монах. – Принесу из монашеских запасов еще раствора на винном спирте, да зелья сильного, что от боли помогает. Что еще взять?

– Остальное все есть, если что случится, – пробормотал я.

К ратным походам и к осаде я готовился заранее, в том числе и морально. Сейчас же эффект неожиданности сильно раздражал. Все основное из сумки я никогда и не выкладывал. Арсений принес льняные полоски и флягу спиртовой настойки. Сильное обезболивающее и у меня было в наличии.

Надеюсь, не понадобится в этот раз. За стоящих на вышках я не переживал, тут шансы получить ранение были равны нулю. Вот три десятка во главе с Палецким сзади сотен годуновских, сильно беспокоили.

Мы с Арсением вышли во двор, стрельцы с новыми ружьями стояли первыми рядами, вторые ряды проверяли пищали, готовясь к выходу.

– Шевригин задержал послов в избе, – подошел Хворостинин к Палецкому. – Колычев оставил всех под замком, никого не выпустят.

– Крапивин, царевич и трое стрельцов на южную башню над воротами, – Хворостинин четко раздавал команды. – На западную башню десять стрельцов, на досмотровую башню Черкасов и пять стрельцов.

Все быстро развернулись и побежали занимать позиции.

– Палецкий с тремя десятками уходит через северные ворота, – посмотрел Хворостинин на воеводу. – Все готово, надобно открывать.

– Двое моих откроют, – напряженно сказал Палецкий.

Три десятка стрельцов быстрые шагом пошли к боковым воротам. Двое побежали к центральным воротам, чтобы открыть. Началось.

Сражения я не любил. Всей душой. Однако мозг в ситуации опасности группировался намного лучше эмоций. Сознание становилось кристально чистым, все события отражались, как в зеркале. Обострились все чувства.

Почти одновременно раскрылись ворота и раздался гулкий выстрел.

– Вперед, за мной! – прозвучал крик командира вражеского отряда.

Топот копыт отдавался тяжелыми ударами в висках. Стоять внизу я не мог, побежал на надвратную вышку, где стояли двое, за которых больше всего переживал. Арсений последовал моему примеру и побежал к соседней вышке.

Встал аккуратно сзади, чтобы не мешать. Царевич и Крапивин со спины были чем-то похожи. Собранные и напряженные. Солнечный луч проскользнул по стальным стволам нацеленных ружей, время остановилось.

Отряд приближался к воротам, которые оставили открытыми.

– Огонь! – громовой возглас Крапивина ударил, как молотом.

«Зона поражения!» – промелькнуло в голове.

Ну хорошо хоть хватило ума стрелять с расстояния шестьсот аршинов, метров четыреста. Услышал только грохот. Спины Крапивина и царевича дернулись одновременно, но оба удержали стволы. Первым с коня слетел командир. Следом на коне повис старший пятидесятник. Обоих сняли Крапивин и царевич, выяснять кто в кого целился, времени не было.

Сразу же раздался грохот еще двух десятков ружей, которые заряжали мощным бездымным порохом. Меткими в отряде Палецкого были все. Залп снял практически весь передний ряд, что сразу же смешало строй.

Увидел, как начали закрывать ворота, свели створку, опустили решетку.

Как выехал Палецкий с конными стрельцами из боковых ворот я не видел. Вниз спустился потому, что вверху раненных точно не ожидалось. Вот внизу, очень вероятно. Арсений явно думал точно также. Встретились внизу.

– Стрельцов Палецкого мало, пошли в окружение, – не смог я справиться с нарастающей дрожью. – С вышек стреляют метко, положили больше двух десятков, но ратники Палецкого идут пешими против сотни конных точно.

– Дай Бог, раненых чтоб немного, – вздохнул Арсений и перекрестился.

Я посмотрел на купола монастыря и тоже перекрестился.

Стрельцы на вышках продолжали стрелять. В какой-то момент раздался звук выстрелов обычных пищалей. Постепенно все слилось в единый гул.

– Бросайте оружие! – раздался крик Палецкого. – Вы окружены!

– Ворота центральные не откроют, – повернулся Арсений. – Ежели будут заходить и вести пленных, то только через северные, боковые.

Монах с гордостью поправил сумку на плече и побежал. Я слегка улыбнулся. Елисей в прошлый раз подарил Арсению лекарскую походную сумку. Зелья, растворы и лекарские запасы разделили почти поровну, теперь монах с огромной гордостью выполнял роль помощника лекаря.

Должен был побежать за Арсением, но решил дождаться развязки. Поднялся снова на досмотровую башню, царевич и Крапивин держали под прицелом годуновцев, но не стреляли. Вражеский строй сильно смешался, собраться на ходу без командира и начальников ратники не могли. Растерянность на лицах была видна даже сверху, многие крутились на конях, не зная, куда ехать. Рвануть вперед означало попасть под очередь мощных ружей с вышек крепости, назад – попасть под пищали стрельцов Палецкого.

«Смогли все-таки зайти сзади, – промелькнуло в голове. – Первая очередь выстрелила, вторая явно стоит наготове, держит под прицелом».

Палецкий успел расставить стрельцов полукругом, охватив большую часть позади отряда. Ратником я не был, но как менялись десятки стрельцов с пищалями видел много раз. Пока стреляли одни, другие налаживали рогатины на земле и заряжали пищали. Первые отбегали, стреляли вторые, первые готовились. В результате можно было вести непрерывный обстрел.

Вражеский отряд оказался зажатым между стенами крепости и стрельцами Палецкого. Годуновские крутились на конях, то смотря вперед на поблескивающие сверху стволы, то назад, на десятки нацеленных пищалей. Сыграла неожиданность и дальность выстрелов нарезных ружей. Крапивин оказался прав. С ружьями, стреляющими с такого расстояния бой можно было выиграть издалека. Без командиров ратники вообще не понимали, что делать.

– Кто сдастся в плен, будет жив! – прокричал Палецкий.

Строй разделился, большая часть начала бросать на землю пищали и поднимать руки. Однако несколько десятков пытались сбежать. Палецкий держал большую часть годуновских полукругом, но охватить всех не удалось.

Примерно три десятка конных отступало в сторону, к холму.

– Не стрелять! – прокричал Черкасов стрельцам на вышках.

Добить бегущих не могли, пищали отряда Палецкого уже не доставали на такое расстояние, сверху же стрелять означало риск попасть по своим.

Началась страшная суета, все затянуло дымом от пищалей. Большая часть сдавшихся двинулась к боковым воротам, под прицелами наших стрельцов. Я спустился вниз и побежал, чтобы помочь Арсению у ворот.

– На поле остались наши раненые! – раздался крик Палецкого.

Монаха нигде не было. Выбежал за ворота, понимая, что Арсений, услышав призыв, сразу побежал помогать раненным. Не знаю, почему в этот момент ничего внутри не дернулось. Куда делась хваленая интуиция?

Чутье заработало только тогда, когда услышал гулкий выстрел.

– Лекарь! – сердце покрылось льдом от отчаянного крика Крапивина.

Тот самый страшный крик. Натужный и безнадежный. Странно, но я прекрасно знал куда бежать. Распростертого на земле Арсения увидел сразу.

Ни за царевича, ни за Крапивина я не переживал. Наверху все были в безопасности.

Вот внизу молодой монах, побежавший спасать своих раненых, оказался под шальной пулей. Того, кто перед тем, как трусливо сбежать, успел подло выстрелить. В молодого слугу Господнего в черной рясе. В спину.

Мозг быстро собрался в критической ситуации. Выдав только одно единственное решение. Сделать ничего уже было нельзя.

Глава 8

До лежащего на земле Арсения я добежал буквально за секунду.

Сумка, которую с такой гордостью на плече поправлял молодой монах, выглядела насмешкой над благими побуждениями. Против реальности.

Черная ряса как будто была специально придумана, чтобы скрыть адскую трагедию. Я знал до того, как протянуть руку, что ткань насквозь пропиталась кровью, которая продолжала хлестать прямо на землю из открытой огнестрельной раны. Вокруг монаха расплывалось бурое пятно.

– Лекарь! – раздался приглушенный крик сзади.

«Ну и скорость! – пронеслось в голове. – Только же был на вышке!».

Крапивин подбежал и остановился за шаг от лежащего монаха.

Попытался взять себя в руки. Что-то же я должен был сделать! Даже если это последние минуты жизни юноши, который, по сути, только начинал жить.

Я скинул кафтан, сдернул рубаху и накинул кафтан обратно. Быстро свернул льняную ткань, чтобы хотя бы зажать рану. Крапивин моментально скинул свой кафтан, свернул, как обычно делали при ранениях.

– Аккуратно, – непроизвольно дернулся я, когда Крапивин протянул руку, чтобы подложить кафтан под голову юноши.

– Лекарь, я не первый раз смерть вижу, – тихо ответил Крапивин.

– Лекарь… я видел…, – тихий хриплый шепот Арсения ударил по барабанным перепонкам посильнее яростного грома.

«В сознании! – в голове полыхнуло огнем. – Господи, это какая ж боль!».

Я прижал свернутую рубаху обеими руками к ране. Ненавидел я теперь это якобы образное выражение, когда руки по локоть в крови. Потому что много раз видел свои руки, полностью покрытые кровью умирающих.

– Потерпи немного, сейчас все сделаю, – на автомате прошептал я.

Что интересно я собрался сделать? Сшить огнестрельную рану навылет?

– Что видел? – коротко спросил Крапивин умирающего.

Явно ожидал услышать про то, кто все же выстрелил в спину. Не угадал.

– Осада… ядро …, – из последних сил прохрипел Арсений.

Я застыл. Тело сверху донизу пронзило острой молнией. В отличие от Крапивина, который смотрел полным понимания и сочувствия взглядом на угасающего монаха, я прекрасно понимал, что хочет сказать Арсений.

– О чем он лекарь? – тихо спросил Крапивин.

– Он видел, как ранило Черкасова, – пробормотал я.

Ладони сжали насквозь пропитавшуюся кровью рубаху. Тогда я был уверен, что Арсений подошел позже, когда Черкасова заносили уже в избу. Мысль о том, что молодой монах видел, что я сделал, мелькнула еще тогда, но быстро потонула под плотно выстроенной стеной логических доводов.

– И что? – удивленно спросил Крапивин.

– Черкасову разорвало живот осколком ядра, – сказал я медленно.

– Лекарь! – повысил голос Крапивин, посмотрев на меня.

Разум заволакивало плотной пеленой, в ушах стоял адский звон.

– Кровь… – угасающий голос Арсения словно проник под кожу.

– Крапивин, в напитке, который спас царевича и испили все мы, есть основной элемент, – я понимал, что у Арсения остались считанные секунды, но мозг жил какой-то своей жизнью. – Остальные только усиливают действие.

– Не время сейчас для разговоров, лекарь, – гневный взгляд Крапивина подействовал сильнее слов. – Что видел черноризец?

Невольно посмотрел на руки, которые сжимали красную от крови ткань.

– Господи, твоя кровь! – воскликнул Крапивин.

Догадаться было несложно. То ли от нервного переживания, то ли почуяв угрозу, вены вздулись, покрыв руки страшным черным узором. Внутри бурлили древнейшие микроорганизмы, наращивая бешеную скорость. Далеко не все последствия такого носителя являлось положительными. Мне ли не знать. Вот только сейчас именно моя кровь могла спасти жизнь молодому чистому юноше. Который так хотел жить, лечить и спасать других.

Что именно активировало кровь, я не понимал. Разве можно запустить движение уникальных частиц отчаянным желанием не дать монаху умереть?

Сознание разделилось. Часть, которая отвечала за логику, кричала громким криком, что делать этого ни в коем случае нельзя. Другая же часть, отдающаяся болью под левой лопаткой, настойчиво шептала спасти жизнь.

– Лекарь, ты дашь ему умереть? – глаза Крапивина потемнели.

Наверное, если бы меня ударили по голове, эффект был бы таким же.

Умел командир вопросы задавать. В кои-то веки победило сердце.

Я отрицательно помотал головой, отвечая на вопрос. Арсений дернулся в предсмертном хрипе. Не в состоянии разжать онемевшие руки, я посмотрел на Крапивина и перевел взгляд на свой футляр. Надеясь, что поймет.

Понял. Крапивин протянул руку, раскрыл футляр и достал ланцет.

Посмотрел еще раз на меня, я кивнул головой.

Казалось, что если мы сделаем это в полной тишине, тайна будет крепче.

Крапивин закатал рясу Арсения до раны чуть ниже грудной клетки и с размаху резанул мне по левому запястью. Я завороженно смотрел, как капли черной густой крови упали в пулевое отверстие, смешавшись с кровью.

Я выдохнул. Рубаха выпала на землю. Рана на моем запястье затянулась мгновенно. Руки быстро покрывались тонкими ледяными узорами. Температура тела упала до критически низких значений. Для меня не опасных.

Непроизвольно уголки губ растянулись в слабой улыбке. Вокруг сквозного пулевого отверстия на груди Арсения разбегались тоненькие, едва заметные линии. Прозрачные черные ниточки плели удивительно красивую паутину, хотя вряд ли специально. Спасала не красота. То, что жило в моей крови, работало безотказно и очень быстро. Дыхание монаха выровнялось.

– Крапивин, никто кроме восьми человек, что в круге, никогда не должны узнать об этом, – прошептал я. – Ты же понимаешь, что если прознают орденские, меня изрежут на части. Никто не должен получить мою кровь!

– Черкасов восьмой? – спросил спокойно Крапивин.

Я молча кивнул, продолжая смотреть, как микрочастицы соединяли внутри поврежденные ткани. Покрывая грудь монаха ледяной пленкой.

– Ну значит, монах девятый, – пожал плечами Крапивин.

Не заметил, как рассмеялся. Ну просто удивительное отношение к жизни. Ни тебе тревог, ни волнений. Я один такой, чересчур замороченный?

Крапивин посмотрел на меня и улыбнулся. Печать сострадания на лице быстро сменилась радостью. Тоже не шибко любил командир смерть.

Боковым зрением увидел, как к нам быстрым шагом приближались Палецкий и царевич. Я же не мог отвести взгляд от танцующих на груди молодого монаха ледяных переплетающихся узоров. Арсений дышал ровно, хотя явно ничего не чувствовал, впав в беспамятство.

Я продолжал смотреть, пытаясь выровнять дыхание и избавиться от бешеного звона в голове. Сердце продолжало отбивать бешеный ритм. Должно помочь. Ранение Арсения однозначно было смертельным, как впрочем и ранение Черкасова и остальных. Оставалось только надеяться.

Вопрос, имел ли я право на то, чтобы передать юноше то, что жило в моей крови, сверлил беспокойный мозг. Мораль смешалась с вечным девизом врача «не навреди», застряв ровно посередине. Потому что, как точно определил Крапивин, альтернативным выбором была верная смерть.

Крапивин явно не страдал склонностью к размышлениям, предпочитая действия. Вскочил, как только царевич и Палецкий подошли вплотную.

– Палецкий, Арсения ранили смертельно, лекарь должен был спасти монаха! – выпалил Крапивин становясь между мной и воеводой.

Я слегка улыбнулся. Порадовало, как Крапивин пытался меня защитить, ожидая недовольства со стороны руководства и оправдывая мои действия.

Палецкий однако не успел ничего сказать.

– Лекарь, что скрыто в твоей крови? – в голосе царевича не было страха, только напряжение и очень хорошо скрытое любопытство.

Я наконец оторвался от замысловатых квадратичных узоров, покрывших почти всю грудь Арсения плотной коркой льда и встал.

– К сожалению, я не смогу ответить на ваш вопрос, государь царевич, – тихо сказал я, придерживая руками кафтан, под которым не было рубахи.

– Ты слово дал молчать, – с понимающим видом протянул царевич.

– Да, – кивнул я, поклонившись.

Иногда мне все же было стыдно за то, что мне приходилось обманывать самых близких людей. Все были уверены, что мои действия подпадают под какую-то убийственную секретность, и такое отношение играло мне на руку. На самом деле рассказывать было нечего. Я элементарно не знал, что сказать. Даже сам себе не мог признаться, что так и не смог понять ни природу, ни точный механизм действия редких экстремальных микроорганизмов, попавших в мою кровь. Бывший профессор медицинской биотехнологии.

Рассказать, что именно происходит, я не мог, скрываясь под завесой страшной тайны. Царевича однако мало волновали подобные детали.

– Монах жив будет, – царевич присел и внимательно осмотрев лежащего на земле Арсения. – Твоя кровь, выходит и от смерти поднимать может?

«Как точно ратные определяют границу между жизнью и смертью, – пронеслось в голове. – Один взгляд и точно знают, будет жить или нет».

– Да, – ответил вслух я на вторую часть вопроса.

Хотел, как обычно добавить, что если отрубят голову или прострелят насквозь, ничего уже не поможет. Арсения и прострелили навылет.

– Что это? – впился в меня царевич светло-серыми глазами.

– Лекарь в пещерах ледяных сыскал, – ответил вместо меня Палецкий. – Три года почитай как пропадал, вот что именно нашел, не говорит.

– Так ты любую болезнь вылечить сможешь? – спросил царевич.

– Скорее всего да, – проговорил я. – Только кроме крови нужны еще четыре очень важных элемента, которые я и добавил тогда в напиток. Перед награждением в Грановитой палате. Когда вы выпили вино с ядом...

Да что ж такое? Заткнулся на полуслове, пытаясь привести в порядок мысли. Сказать в лицо человеку, что он был при смерти! Додуматься ж надо.

– Напиток, что меня излечил и что все выпили, изготовить сможешь? – задумчиво спросил царевич, не обращая внимания на вежливость.

– Скорее всего нет, – покачал я головой. – Стоило огромного труда найти все необходимое. Да и честно говоря, приготовить раствор мне помог один очень умный человек. Государь царевич, вы не подумайте, я не собираюсь…

Снова замолчал, думая, как же сказать, что не планирую раздавать свою кровь направо и налево. Как-то неправильно фраза прозвучала в голове…

Положение спас Палецкий.

– Царевич, окромя семи человек, что напиток испили в палате Крестовой, – вытянувшись как для доклада проговорил воевода. – Лекарь кровь свою дал Черксову, когда осколками ядро живот разорвало.

– Значит, монах девятый, – повторил царевич фразу Крапивина.

Как просто все у ратных. И правда чего это я? Подсчитали всех и ладно.

– Что кровь твоя дает, лекарь? – посмотрел царевич пристально.

– Я триста лет проживу, как дивный завороженный, – мечтательно проговорил Крапивин. – Вон, гляди, рана навылет в единый миг затянулась.

Не выдержал и рассмеялся вместе с Палецким и царевичем. Кто бы сомневался, что Крапивин сделает собственные уникальные выводы.

– Царевич, никто об этом не должен знать, – сказал я скорее по привычке, понимая, что хранитель секретов с меня так себе.

Тайны, которые я поклялся хранить нетронутыми, известны были уже достаточно большому количеству людей. Потому что каждый раз выбор был неравным, обычно между тайной и спасением чьей-либо жизни.

– Монах главное, чтобы не проговорился, – сказал Палецкий.

– Арсений и не такие тайны хранит, – вздрогнул я, вспоминая обрывки разговоров. – Он точно будет молчать, это я обещаю.

– Надо отнести чернозизца в монастырь, уход обеспечить должный, – скомандовал царевич. – Послы еще в крепости, нужно срочно дела решать.

Не успел подумать, как на кафтан Крапивина положить Арсения, чтобы аккуратно перенести. К нам бежало несколько монахов, которые довольно профессионально переложили Арсения на что-то вроде самодельных носилок и понесли обратно в монастырь. Ну уход за ранеными всегда был на высоте в богоугодных местах, можно было хоть немного расслабиться.

При входе в крепость навстречу быстрым шагом подошел Черкасов.

– Государь царевич, убитых годуновцев больше двух десятков, раненых три десятка, – выпрямился Черкасов и заложил руки за спину. – Пленных почитай сотня, остальные разбежались. Наших раненных всего двое, окромя монаха, убитых нет. Взято трофеем шесть десятков пищалей, да сорок сабель.

Царевич внимательно слушал, изредка кивая.

– Пленных в крепости пока разместили, – вздохнул Черкасов. – Надобно решать, куда после. Лошадей привязаны, тоже не ведаю, куда девать.

– Лошадей к моему отряду на постой отведу, – взметнулся Крапивин. – На время, чтобы корм получали, да уход должный. Мои стрельцы приглядят.

Царевич едва заметно усмехнулся и переглянулся с Палецким. Все прекрасно понимали, зачем командиру конного отряда новые лошади.

– Не загоняй сильно, – вслух сказал царевич. – Лошади может стрельцам в обычном полку понадобятся, не надо чтобы с места в галоп неслись.

На последней фразе я невольно вздрогнул, прекрасно зная, что царевич имеет в виду. Лошади отряда Крапивина были сами по себе оружием. Обученные нестись галопом через огонь, воду, леса и болота. Прыгать через любое препятствие. Крапивин наклонил голову, чтобы скрыть довольную ухмылку. Кто ж откажется, когда столько лошадей даром достались?

– Колычев да Шевригин ждут в Приказной избе, – сказал Черкасов. – Решить надобно, что с послами годуновскими теперича делать.

– Советом и будем решать, – твердым голосом сказал царевич.

Дикая усталость накатила только сейчас. Больше всего на свете я хотел оказаться дома. Хотя пропустить ратный Совет не мог, только начинала налаживаться процедура коллективного принятия решений, так сказать.

В горнице царевича я встал у самой двери, держа руки на груди, чтобы не дать распахнуться кафтану. Колычев и Шевригин стояли ближе к столу.

– Царевич, каково будет твое решение относительно послов? – протянул Шевригин, соблюдая все правила дипломатического этикета.

– Вот сейчас и обсудим, – спокойно ответил царевич.

– В острог посадить, чтоб другим неповадно было, – процедил со злостью Крапивин. – Не приведи Господь, узнаю, кто монаху в спину выстрелил, самолично убью на месте. Совсем стыд и совесть потеряли!

Невольно улыбнулся. Рад, что не один так думал. Речь ведь не шла о каких-то высоких моральных принципах. Ратный бой, понятно, заканчивался смертью и ранениями. Но монах не нес никакой угрозы и был безоружным.

– Острог в крепости оборудую, – сосредоточенно сказал Палецкий. – Ратников для охраны дам. Кормить опять же надобно. Хлопотно больно.

Хворостинин молчал, Колычев тоже. Мне может и было что сказать, но решил ради приличия не лезть со своими советами. Не с моей удачей.

– Лекарь, ты что советуешь? – вздрогнул от вопроса Шевригина.

Дипломатические повадки я хорошо знал. Еще из своего времени. В жизни бы не спросил человек такого высокого ранга мнение какого-то лекаря. Явно имел уже твердую точку зрения и надеялся, что не первый это скажет.

– Могу только высказать свое скромное мнение, – я так и поклонился со сложенными на груди руками. – Послов нужно отпустить обратно. Целыми и невредимыми. Подобного хода явно не ждут от молодого царевича. По всем ратным законам за такую засаду расстреляли бы на месте. Если же послы вернуться живыми, Годунов и соратники занервничают еще больше.

Попал в точку. Шевригин тщательно скрывал довольную ухмылку.

– Токмо слово напутственное надобно молвить, – промолвил Шевригин. – Чтобы передали Годунову, что царевич ни земли, ни города, ни людей не отдаст. Любого же, кто сунется, встречать будем свинцом, как в сей раз.

Я согласно кивнул, понимая основные принципы карточной игры. Козырь можно было и попридержать. До лучших времен.

– Добавить, что Москву царевич заберет законно, – не сдержался я. – Не как вор или убийца, но как законный наследник. Пусть понервничают.

Шевригин в этот раз улыбнулся открыто. Крапивин и Черкасов с недовольными лицами явно не поддерживали наших дипломатических игр. Вслух не сказали, конечно, но думаю и острог не сильно устраивал ратников.

По лицу царевича непонятно было, какой версии он придерживается.

«Снова голосование будет сложным», – мелькнуло в голове.

– Давайте теперича голоса соберем, и решим, что для страны ныне выгоднее будет, – ровным голосом сказал царевич. – Кто мыслит, что послов надобно в Москву отпустить с нашим последним словом Годунову?

Молодость не мешала царевичу быть мудрым. Вовремя вставленное «что выгоднее для страны» сыграло свою роль. Крапивин вздохнул. Думаю, он понимал, что расстрелять послов было выгоднее лично ему, но не стране.

Шевригин первым выразил согласие, я следом, придерживая второй рукой кафтан. Царевич кивнул и поднял руку, Палецкий и Крапивин сделали то же самое, причем Крапивин так и не стер с лица недовольную гримасу.

Пятеро. Хворостинин, Черкасов и Колычев явно были против.

– Большим числом голосов ратный Совет при наследном государе принимает решение отправить послов обратно в Москву, – звонкий голос царевича оттолкнулся от стен горницы. – Шевригину поручается слово напутственное молвить, чтобы послы в точности передали Годунову.

Я вышел во двор, жадно вдыхая теплый весенний воздух. Больше всего на свете я хотел попасть домой, чтобы хотя бы на время отвлечься от ратных боев, выстрелов из нового и старого оружия и от дворовых интриг.

«Господи, что же я скажу Елисею?» – мысль о смертельно раненом монахе перекрыла все остальное, когда я ехал в повозке. Оставалась одна надежда, что древние микрочастицы выполнят свою основную задачу.

Глава 9.

Когда подъехали к избе братьев Ткачевых начинало темнеть. Усталость накатывала волнами. Только сейчас понял, как я от всего этого устал.

Способность блаженных знать все заранее всегда была для меня загадкой, даже не удивился когда Елисей выбежал навстречу повозке. Я впервые видел юношу таким. Елисей вообще-то не отличался здоровым цветом лица, но сейчас казался намного бледнее. На лице блаженного застыла скорбь. В кристальных прозрачных глазах, как в зеркале, отражалась боль.

– Арсений! – воскликнул Елисей и молитвенно сложил руки на груди. – Что с ним, лекарь? Он жив?

– Да, Елисей, – ответил я коротко, опустив глаза.

Спрашивать, откуда он узнал про ранение и тем более добавлять, что «пока жив» я не стал. Не совсем же идиот. Всегда удивлялся тому, как чувства блаженных легко было считать. Елисей, пристально смотрел на меня, не в силах погасить в глазах искры горькой печали. Внутри все замерло.

Я понимал, что молодые люди были одного возраста и быстро сдружились на почве общей религии, то есть возможности изобретать зелья и спасать других людей. Казалось, бог исцеления подвел самых верных своих адептов. Теперь один из тех, кто хотел спасти мир, сам лежал при смерти.

Не зная, что ответить блаженному, я повернулся к Крапивину, который стоял у повозки, собираясь уезжать. Наверное немая просьба и бессилие слишком хорошо отразились и на моем лице. Он как всегда понял без слов.

– Елисей, поехали, проведу тебя в крепость, – вздохнул Крапивин. – Да и царевич дозволил тебе в прошлый раз на ратных советах быть. Токмо проведаешь черноризца и больше ни шагу в сторону, сразу домой.

– Век благодарен буду, боярин, – на ходу прокричал Елисей, забираясь в повозку. – Обратно сам из монастыря до дома добегу.

Сердце снова сжалось, когда я увидел, как Елисей на ходу деловито поправлял лекарскую походную сумку. Он попросил отца купить на ярмарке одинаковые сумки, себе и Арсению. Причем зная, как сильно берег блаженный каждую копейку, такие траты можно было считать подвигом. В жесте Елисея читалась уверенность, что он приедет в монастырь и обязательно спасет Арсения. Как же сильно молодые люди хотели стать теми, кто может исцелять.

Я смотрел на удаляющуюся повозку, пытаясь проглотить ком в горле. Как давно это было. Ведь когда-то я точно также относился к новому направлению в медицине, как к шансу спасать человеческие жизни.

Оставшись один дома, я наконец смог выдохнуть. Купцы еще не вернулись из торговой поездки, блаженный уехал. Можно отдохнуть.

Чистая рубаха лежала рядом с кроватью. Надо бы дойти до бани, да хотя бы холодной водой обмыться. Остановился только, когда руки заныли тянущей болью. После сражений я всегда до изнеможения тер руки, пытаясь смыть въевшуюся кровь. Тех, кто выжил и кого уже не удалось спасти.

Приятно было одеться во все чистое и хоть на какое-то время не слышать грохота выстрелов. Не знаю, как выключился. Все же «телу покой потребен», как не уставал повторять Петр. Открыл глаза, когда было уже совсем темно.

Зажег лампу, прошел в столовую горницу. Наверное впервые за все время пребывания здесь я оказался в доме совершенно один. Усмехнулся. На столе стояли пироги и чарка кваса. Что бы ни случилось во внешнем мире, еда в доме купцов подавалась строго по расписанию, три раза в день.

«Скорее всего девушка по хозяйству накрыла ужин, как обычно, часов в семь, – подумал, присаживаясь на лавку. – Оставила и ушла».

Голод быстро дал о себе знать. Когда прикончил несколько вкуснейших пирогов с грибами и запил все сладким квасом, заработал мозг.

«Интересно, где Елисей? – мелькнуло в голове. – Арсений вряд ли очнется до завтрашнего дня. Наверное, просто сидит рядом и молится».

Следом пришла мысль, почему блаженному разрешили остаться в крепости, когда практически уже наступила ночь. По моим ощущениям было часов десять вечера, или позже. В это время обычно все спали глубоким сном.

Ладно. Я все-таки не воспитателем к Елисею приставлен, юноше больше двадцати лет и он руководит лекарской горницей. Сам разберется.

При мысли о горнице решил все же, что нужно пойти проверить. Да и давно я там не был, постоянно находились другие неотложные дела.

«Зря все-таки лег спать, – мозг медика не отдыхал никогда. – Теперь полночи заснуть не смогу. Ну как раз и осмотрюсь, что там в горнице».

Идти по темной улице было непривычно, после ужина обычно все ложились спать. Ветер был теплый, и мне никуда не надо было бежать.

На удивление ярко светила луна. Почти полнолуние. Вопрос, как я смог разглядеть яркий блеск в темноте, пришел гораздо позже. Не может даже такой металл, как мельхиор, сверкать как уличные фонари в свете луны.

«Почему все орденские носят мельхиоровые пуговицы, знак что ли какой-то?» – разум задавал странные вопросы, скорее всего, чтобы не думать о представлении, которое меня ожидало.

Напротив лекарской горницы стоял высокий мужчина. В длинном темном кафтане, цвет которого ночью определить было сложно. Как впрочем и блеск пуговиц. Однако серебристые блики буквально резанули по глазам.

– Приветствую, брат Иоганн, – шипящий голос усилил впечатление.

Ситуация выглядела, как хорошо продуманная мистическая сцена. Темнота, тишина, свет луны, и незнакомец, говорящий шепотом.

– Приветствую, брат, – слегка поклонился я.

Мысли заметались, как в адском калейдоскопе. Картины прошлого наслаивались на тревожное ожидание. Я помнил, как в прошлый раз несколько часов отвечал на вопросы верховников ордена. Мало знать пароль, или даже сделать проклятую метку, выжженное специальным раствором черное солнце. Все это можно было подделать, чтобы проникнуть в тайный орден.

Из всего же, что я знал, во главе ордена были далеко не глупые люди. Совсем даже наоборот. Умнейшие люди планеты. Безумцы, но гениальные.

«Ох вспомнить бы это дурацкое учение», – устало подумал я.

Можно было как угодно относится к безумцам, решившим уничтожить всю планету, чтобы «очистить от скверны». Но я прекрасно знал, что если неправильно отвечу хоть на один вопрос, жизнь моя не будет стоить и ломаного гроша. И никакие микроорганизмы в крови меня не спасут.

– Скажи, брат, как ты стал членом братства чертога избранного? – вкрадчиво спросил незнакомец, не сводя с меня прищуренных глаз.

Вспомнил. Главное в таких разговорах громко не рассмеяться. Убьют на месте без суда и следствия. Сжал зубы, чтобы не выдать своей реакции.

– Давай пройдем в горницу, там удобнее разговоры вести, – показал я на дверь, судорожно перебирая в голове все нужные сведения.

Орденский кивнул и зашел вслед за мной внутрь. Я зажег лампу, невольно улыбнулся. В горницу под присмотром Елисея не стыдно было гостей приводить. Идеальный порядок. И чистота. Сам интересно убирается?

– Я всегда тяготел к знаниям, что от обычных людей скрыты, – поймал себя на том, что пытаюсь говорить загадочно, получалось правда не очень. – Много читал, изучал, вопрошал. Сам практиковал делание, с разным успехом. Однажды встретил в далеких землях человека, который и указал путь.

В этот раз, кстати, было намного легче разговаривать. Потому что в прошлый раз в моей крови не было того, что сейчас. Непроизвольно настроился на вибрации, исходившие от незнакомца. Понял, что с первым ответом угадал. Мужчина расслабился, присел на лавку. Я сел напротив.

– Я Вульф, из Саксонии, – слегка поклонился мужчина.

Зубы пришлось сцепить крепче. Помню, как в первый день, когда мне выбирали новое имя, Крапивин все хотел, чтобы меня звали Вульфом. Каждый раз заходился бы от хохота. Хорошо, хоть не Ламберт. Еще смешнее.

– Я Адриан, лекарь из Голландии, – ответил я заученной фразой и склонил голову в ответном приветствии.

– Скажи, брат, когда грядет восход черного солнца во славе своей? – темно-серые глаза Вульфа сверлили меня насквозь.

«Господи, даже вопросы одинаковые задают», – промелькнуло в голове.

Картины проносились в голове на огромной скорости. Темный коридор, несколько пролетов вниз. В горле запершило от запаха восковых свечей. Тайный кабинет. Вход был скрыт книжным шкафом с поворачивающейся полкой. Все, как положено. Небольшое слюдяное окошко, куда не проникал свет. Массивные медные канделябры стояли на столе и на полке у стены. Мерцающий свет создавал таинственную, напряженную атмосферу.

Память спасала меня всегда. По какой-то прихоти Вселенной, в шестнадцатый век меня отправили с феноменальной памятью. В голове четко звучал хриплый голос царского лекаря Бомелия. Перед самой смертью.

– Вначале скверна человеческая истребится, и земля очистится, – процитировал я, стараясь сохранить серьезное лицо. – Огонь небесный пожрет недостойных. Должно быть уничтожено старое, чтобы восстало новое, совершенное. Материя порочна и несовершенна, и потому должна сгореть в праведном огне. Восход черного солнца не разрушение, а очищение.

Порадовался, как школьник на уроке. От Вульфа исходили теплые потоки энергии. Он явно услышал то, что хотел. Дети малые, честное слово.

– Болезни и смерти истреблены будут, – почти дословно повторил Вульф сказанное однажды одним из верховников ордена. – После зари землю будут насаждать избранные, во плоти не умирающие и владеющие тайным знанием.

Возникла та же самая проблема, что и в прошлый раз. Теперь кроме смеха, нужно было каким-то образом подавить рвущуюся наружу злость.

Совсем умом тронулись. То, что «братья чертога избранного» собирались уничтожать всех, кто не победил смерть, я понял еще в прошлый раз. То есть всех людей, которые болели и умирали, в чем и обвинялись.

Все – недостойные. Вот «избранные», которые намеревались победить и болезни, и смерть, должны были остаться жить в новой эпохе.

– Сойдет огонь очищения, род человеческий погибнет и восстанут сыновья чертога избранного, познавшие суть бытия! – проговорил я, довольный, что помнил сказанное однажды черным алхимиком.

– Избранные сыны – суть познавшие основы бытия и великого делания, – напыщенно произнес Вульф, выпрямившись. – Непосвященные могут видеть в этом конец. Мы же говорим, «не конец – но начало зори новой». Истинное блаженство дарует восход черного солнца для сыновей избранных, поправших пороки человеческой материи и познавшие суть бессмертия!

Хорошо, что все это время держал руки под столом. Пальцы впились в ладони. Желание сказать, что я обо всем этом думаю, жгло невыносимо.

Не знаю, каким образом все же включился разум. Я сидел напротив одного из членов безумного ордена. Мы так и не нашли убийцу Ивана Грозного. Я же мог узнать, что мне нужно из первых, так сказать, рук.

– Так теперь государство московское без государя осталось, – попытался я добавить в голос торжества. – Последняя твердыня пала, наступает время чертога избранного, что приблизит просвещенных к огню очищения!

Надо же как вывернул. Пафос однако на Вульфа не подействовал. Даже до того, как он заговорил, я знал, что наступил на больную мозоль. По всему телу словно пробежали острые уколы. Он злился и был слегка растерян.

– Никакой почитай выгоды от смерти правителя государства московского орден не обрел, – разочаровано протянул Вульф.

Вот это странно. Я был уверен, что Годунов на все готов, только чтобы получить членство в могущественном ордене. Да и Шевригин подтвердил. Как же спросить про Годунова, чтобы не выдать собственный интерес? Не хотел портить первое впечатление, которое пока складывалось в мою пользу.

– Правитель новый, так думаю, с радостью сделает все, что ордену нужно будет, – аккуратно проговорил я, пытаясь уловить реакцию.

– Что же ему еще делать? – на лице Вульфа появилась издевательская ухмылка. – Крепко на крючке у ордена сидит.

Так. Теперь напрягся я. На каком крючке? И что Годунов теперь должен ордену? Как спросить-то? Будучи членом ордена, я вроде должен знать такие вещи. Хотя по правилам, ячейки в разных странах редко встречались. Сослаться как всегда на то, что я из Голландии, и пока ничего не знаю?

– Ну ты брат, приезжий, всех здешних тайн не ведаешь, – ситуацию спас Вульф, явно не специально. – Со смертью государя не так все просто.

Неужели я все это время ошибался? Убил и правда Годунов, и у ордена есть доказательства? Не вариант. Быть такого не может. Картина лаборатории, с редким оборудованием и смертельной отравой встала перед глазами. Никогда не поверю, что годуновские имели даже малейшее представление о том, что там находилось. Если даже я не знал. Профессор медицины.

Может все же орденские? Ощущение того, что иду по тонкому льду становилось все отчетливее. Но и упустить такой шанс я не мог. Перед глазами стояли полные боли глаза сына, который так и не знал, кто же убил отца.

– Простите, брат Вульф, – начал я аккуратно. – Я недавно здесь, всего не ведаю. Знаю только, что целью ордена было устранить правителя, чтобы государство московское пало. Порадовался, что с задачей справились.

Тело пронзило сотней мелких иголок. Вульф сидел с каменным лицом, но реакция была просто бешеной. И не только злость. Панический страх.

– Не наши то замыслы, брат, – вслух сказал Вульф. – Отрава иная, ордену неведомая. Так и наместники, что неправдой трон заняли, того не делали.

Ну хотя бы доложу Колычеву, что мы правильно догадались с самого начала. Ни орден, ни Годунов не были причастны к смерти Ивана Грозного.

Фраза «неправдой трон заняли» попала в мозг с небольшой отсрочкой. Орден-то откуда об этом знает? Вернее, что именно знает орден?

Наверное, вопросы застыли на моем лице. Вульф заговорил сам.

– Письмо, якобы сыном отцу писанное, подложное, – сказал Вульф с гордостью. – Орден о том из первых уст проведал и доказательства держит.

Все же удалось орденскому выбить меня из колеи. Руки горели нестерпимым огнем, сердце наращивало бег. Осторожность быть раскрытым отошла на второй план. Я должен был знать! После всего, что нашел.

– Сын государя не отрекался от престола? – спросил я, стараясь сдержать дрожь в голосе. – Ежели и так, как такое теперь докажешь?

– Годунов не сам такие письма пишет, – Вульфа распирало от важности и надменности. – Знамо дьякам приказывал. Братья наши везде руку крепкую держат, в кажной стране при правителе несколько верных поставлено.

– Завещание же государевой рукой писано, – желание наконец узнать выбило остатки инстинкта самосохранения. – Ежели Годунов с подданными изменили содержание документа, доказать практически невозможно.

– На суд-то являют грамоту уже набело переписанную, – спасло меня только то, что Вульф был тщеславным и сгорал от желания похвастаться. – Черновики всегда остаются. Так окромя правок, есть самое первое завещание. Того, что государь своей рукой писал. Годунов на все готов, чтобы тот завет добыть, да орден крепкой рукой при себе держит. Вот и делает, что прикажут.

Господи, святые угодники! У ордена есть доказательства! Годунов и его прихвостни подделала важные документы! Так еще и печать государственную поставили на заведомо ложное завещание. Такое каралось смертной казнью. За государственную-то измену. Вот почему Годунов так стелется перед орденом. Вот почему отдает земли Ливонии. Крючок и правда знатный.

Радость заполнила все внутри, однако, не поэтому. Были документы. Настоящие, чтобы вернуть трон наследному государю. Свидетель был. Который мог выступить на суде. Значит можно было объявить следствие и доказать, что трон принадлежит по праву старшему сыну, Ивану Ивановичу.

«Колычев с ума сходит, поднял на ноги весь тайный сыск, – мысли наслаивались одна на другую. – Оказывается, доказательства того, что Годунов обманом занял московский трон все это время были у ордена».

– Вот почему Годунов будет делать все, что братья скажут, – вслух произнес я. – Доказательства крепкие, но и бумаги легко подделать можно.

Хвастовство Вульфа и правда и спасло меня от разоблачения. Больше всего он хотел рассказать новому чужеземному брату, то есть мне, какой орден сильный и могущественный, и какими делами важными занимается

– Так окромя бумаг свидетели имеются, – прошипел Вульф, наклоняясь над столом. – Дьяка того допросили сразу, при свидетелях бумагу подписал. Как до суда дойдет, обязан будет в суд идти, показания давать.

Значит был еще и свидетель. В совокупности вместе с оригинальным завещанием Ивана Грозного, подделанным письмом с отречением царевича от престола и живым свидетелем можно было идти в суд. Трон можно было вернуть законным путем. Если бы не одна проблема. Как все это заполучить?

Глава 10.

Очень хорошо, что мне никогда не снились сны. Даже представлять не хотел, что бы мне приснилось после милых разговоров с членом ордена мировых отравителей. Проснулся на удивление рано, солнце ярко светило в небольшое окошко. Хорошее настроение правда продлилось недолго.

Когда вышел в столовую горницу и увидел сидящего за столом Елисея, события прошлого дня быстро освежили память. К сожалению.

– Елисей! – воскликнул я, присаживаясь напротив. – Как Арсений?

Только сейчас заметил, что блаженный широко улыбается.

– Господь Всевышний по великой милости своей внял моим смиренным молитвам, – пропел тоном проповедника Елисей и перекрестился на иконы, висящие в углу. – Арсений очнулся и ныне в здравии пребывает.

Я резко выдохнул. Как будто внутри растаял кусок льда и все тело окатило теплыми потоками. Все это время я запрещал себе думать о смертельном ранении, но безумно переживал за молодого монаха. Говорить блаженному, что помогли вовсе не смиренные молитвы я не собирался.

Однако обмануть Елисея было невозможно. Юношу, в отличие от меня, природа наградила очень щедро внутренним чутьем. Или у меня все эмоции были написаны на лице? Блаженный поставил чарку с квасом на стол и внимательно на меня посмотрел. Кристальные глаза затянуло пеленой.

– Что ты ведаешь, лекарь? – спросил тихо Елисей.

– Ничего особенного, Елисей, – я, наоборот, сжал чарку в руках, чтобы скрыть предательскую дрожь в руках. – Рад, что Арсений поправился.

– Рана огнестрельная, со спины, сквозная, – протянул Елисей.

В любой другой момент я бы сильно порадовался, что юноша правильно определил ранение и что ученик скоро превзойдет учителя. Но не сейчас.

Знал же, что рано или поздно, мне придется рассказать блаженному пусть не всю, но хотя бы часть правды. Сколько мог я оттягивал, так сказать, разговор по душам, все думал, что найдется более подходящее время.

Хотя для того, чтобы сказать юноше, который свято верил, что в наших способностях нет ничего божественного, никогда не будет нужного времени. Как будто собственными руками собирался разбить святыню в храме.

– Как так вышло, что Арсений на следующее утро очнулся, когда на пороге смерти был? – глаза Елисея переливались волнами кристального света.

Я вздохнул, думая только о том, чтобы подобрать нужные слова.

– Ты дал Арсению свою кровь? – опередил меня блаженный.

Ну вот уже начало разговора и положено, дальше должно быть легче.

– Да, – коротко сказал я, отпив холодного кваса.

Горло сжало крепкими тисками и каждое слово приходилось вытаскивать с огромным усилием. Ох, как сложно. С чего начать-то?

– Я знаю, что Бог по великой воле своей даровал нам кровь, что исцеляет, – судя по всему, Елисей решил сам объяснить сложное явление. – Для того зелья бессмертного ты кровь у меня забирал, в пещере кристальной.

Мог бы не напоминать. Картина навсегда впечаталась в сознание. Я непроизвольно левой рукой сжал под рубахой крест, который никогда не снимал. Тогда еще до моего ухода Корнелий раскрыл значение четырех редких химических элементов, изображенных на кресте. Только нужен был пятый компонент, который и запускал сложную реакцию. Елисей, еще совсем молодой, отважно согласился дать каплю своей крови. Сложность была в том, что нужна было несколько капель глазной крови. Я же не был хирургом и имел в распоряжении инструменты, которыми легче было отправить блаженного на тот свет, чем взять кровь. Не знаю, как я справился, но именно тот напиток спас царевича от отравления цианидом, и все, кто был там, выпили по капле.

– Теперь после того, как ты отыскал пещеры праотцев древних, –протянул мелодичным голосом Елисей, не сводя с меня глаз. – Ты получил кровь исцеляющую, как великий дар от Творца нашего всевышнего.

Не знаю, специально ли делал это блаженный или чисто интуитивно, но Елисей сам дал мне подсказку, как вывести сложный разговор.

И не выбить опору из-под ног искреннего верующего.

– Так и есть Елисей, – осторожно сказал я. – Теперь наша с тобой кровь одинаковая, и обладает, как ты правильно заметил, исцеляющими свойствами.

Про источник того, что таилось в крови решил благоразумно не упоминать. А что мне надо было сказать, что в наших венах оказались выжившие чудом в вечной мерзлоте экстремальные микроорганизмы? Что я сам до конца не понимаю механизм вынужденного симбиоза?

– Елисей ты не можешь всем подряд давать свою кровь, – посмотрел я строго на блаженного. – Ты понимаешь это, верно?

– Токмо едино по изволению всевышнему, коли Господь укажет, – снова перекрестился Елисей, посмотрев на меня испуганными глазами.

Как-то не мог я после сказанного вставить нудные рассуждения о безопасности и ответственности. Слишком неравной получалась конкуренция. Оставалась только надеяться, что Бог, в которого всем сердцем верил блаженный, не позволит раздавать уникальную кровь направо и налево.

– Так как ты присягнул на верность государю, расскажу, что всего семь человек испили тот напиток, который я приготовил в прошлый раз, – все же включилась природная осторожность. – Командир отряда Черкасов и Арсений были смертельно ранены и я принял решение дать свою кровь. Всего девять человек имеют уникальную возможность исцелять собственное тело.

– Такоже и боярин? – глаза Елисея загорелись ярким огнем.

– Боярин уверен, что теперь триста лет проживет, – усмехнулся я.

Раздался звонкий смех Елисея, как звук тысяч колокольчиков.

– Что с раннего утра веселитесь, худосочные? – раздался хриплый голос.

Помяни, как говорится. Всегда думал, что Крапивин гораздо больше подходит стороне, противоположной той, которой поклонялся Елисей.

– Боярин, благодарю всем сердцем, что разрешил в крепости остаться да помолиться за исцеление Арсения! – вскочил Елисей и поклонился.

– Жив ваш монах, что ему сделается? – метнул на меня взгляд Крапивин. – Поехали, лекарь, отвезу тебя в крепость, Колычев хочет видеть.

Очень хотелось воспринимать вчерашний вечер, как страшный сон. Хотя не снились мне сны. Темнота, пробивающийся свет почти полной луны, шипящий голос, рассказывающий как нужно истребить всех «неверных», чтобы воцарились «братья чертога избранного». Невольно поежился.

– Лекарь, ты проведаешь Арсения? – посмотрел на меня Елисей.

– Конечно, – кивнул я. – Рану надобно посмотреть, перевязать.

«Скорее всего перевязывать уже будет нечего», – пронеслась мысль.

Вышел на улицу под пристальным взглядом Крапивина, от которого сложно было что-то скрыть. Везет же мне на блаженных и проницательных.

– Лекарь, а чего это Колычев видеть тебя желает? – посмотрел на меня цепким взглядом Крапивин перед тем, как залезть в повозку.

Скрывать далеко не приятный разговор с орденским я не собирался.

Не знаю почему, решил хоть немного оттянуть неизбежное.

– Скорее всего, узнал про Арсения, – вздохнул я. – Он и раньше говорил, что должен знать о таком. Объясню, что хотел спасти монаха от смерти.

– Нет, не для того, – покачал головой Крапивин, стегнув лошадей. – Разговор вчера ночью был, царевич все рассказал, порешили, что Колычев потолкует с черноризцем и возьмет с него клятву молчать об этом.

Значит Колычев не подвел и правда поставил своих агентов следить за мной. И уже знал, что вчера я беседовал с орденским. Посмотрел на Крапивина.

Кого интересно я собирался обмануть? Глаза Крапивина сверкали хищным блеском пантеры, почуявшей добычу. Все же лучший агент тайного сыска. Внутри все сжалось, казалось взгляд проникал прямо под кожу.

– Вчера поздно ночью пошел проверить лекарскую горницу, – вздохнул я обреченно. – Долго разговаривал с членом известного ордена. С Вульфом.

Крапивин захохотал так, что я испугался, что он свалится с облучки.

– Да ладно? – продолжал смеяться Крапивин. – Вот если бы тебя тогда так же назвали! Встретились бы два Вульфа, да оба члены ордена.

Я невольно рассмеялся, и правда получалось смешно.

– Чего хотел орденский? – Крапивин как обычно изменился за секунду.

– Так быстро и не расскажешь, о чем говорили, – предательская дрожь охватила все тело. – Подтвердил, что ни орденские, ни годуновские государя не травили. Не знают, кто убил. Так что мы были правы с самого начала.

– Лекарь! – повысил голос Крапивин, сверкнув глазами.

– Узнал кое-что интересное, – протянул я. – Вульф хотел похвастаться, какой орден сильный да мощный и сказал больше, чем можно было. Знаю теперь, почему Годунов так под орден стелется, как сказал Шевригин.

Умел боярин смотреть выразительно. Ничего не сказал, но понял, что вытягивать из меня по одному слову Крапивину точно скоро надоест.

– У ордена есть подлинное завещание убитого государя всея Руси, в котором ни слова нет о Борисе Годунове, – выпалил я, решив содрать повязку одним разом. – Трон был отписан старшему сыну по праву, царевичу Ивану Ивановичу. Почерк на поддельном завещании отличается, и орденские могут легко это доказать в суде. Кроме того, свидетелем может выступить дьяк, который и переписывал завещание в пользу Годунова. И не только завещание. Дьяк писал и письмо подложное, в котором царевич якобы отрекся от трона.

Быстро проскочила мысль, что однажды я все-таки слечу с повозки. Крапивин дернул вожжи так, что лошади буквально встали на дыбы. Телега накренилась назад и мы чудом удержались на облучке. Я вцепился рукой в край повозки не только потому, что боялся упасть. Даже предположить не мог реакцию Крапивина, который был противоположностью сдержанности.

– Да быть того не может! – думаю крик боярина слышала вся округа. – Чего же ты молчишь, лекарь? Разумеешь ли, что сие означает?

– Разумею, Крапивин, успокойся, – пробормотал я, пытаясь вдохнуть. – С бумагами царевич может пойти в суд и доказать свое право на трон. Только ты подумал, как получить бумаги от ордена? Или что они попросят взамен?

Последняя фраза сыграла роль холодного душа. Крапивин резко дернулся, но промолчал. Скулы ходили ходуном, глаза полыхали огнем.

Странно, я почему-то уже тогда знал, что попросят взамен. Вернее знал, что я могу предложить за документы, которые помогут вернуть царевичу трон, принадлежащий сыну по праву. И думал только о том, хватит ли моей совести, чтобы убедить себя, что другого выбора просто не было?

– Поехали, Колычеву и всем поведаем, – стеганул лошадей Крапивин.

Хорошо, что держался, снова чуть не слетел с облучки.

Едва успел перевести дыхание после скачек, которые устроил Крапивин, наткнулся на цепкий взгляд Колычева. Что же мне на сыщиков так везет?

– Пошли в горницу, царевичу надо доложить, – кинул на ходу Крапивин.

Колычев удивленно посмотрел вслед удаляющемуся боярину, затем на меня. Я пожал плечами, кивнув в сторону горницы, подтверждая, что Крапивин прав. Правда рассказать лучше сразу при всех. Не успел.

– Царевич! – голос Крапивина думаю слышали все ратники в крепости. – Орден держит подлинное завещание твоего батюшки! То, что своей рукой писал. И нет там ни слова про Годунова! Трон он тебе отписал, старшему сыну, по праву. То, что Годунов явил, подделка, орденские о том ведают, потому и держат царька на крючке. Вот почему он земли князьям ливонским обратно отдает. Почерк на поддельном завещании не тот, орден в суде может доказать. Дьяк есть, живой свидетель, который завещание то подложное переписывал, и видел подлинное, да и письмо он писал, где ты якобы от престола отрекся.

В который раз поразился, что значит истинный государь. Пока меня трясло от нервного срыва, а Крапивин исходил гневом, молодой царевич даже не шелохнулся. Только выпрямился сильнее, да голову гордо поднял.

Догадаться о буре, которая бушевала внутри, можно только по сжатым скулам и побелевшей коже. В глазах застыла адская боль. Но он не дрогнул.

– Что сие значит лекарь? – вкрадчивым голосом спросил Колычев.

Не любил я теперь шепот, наслушался вчера. Передернул плечами.

– То и значит, что Крапивин сказал, – вздохнул я и посмотрел на царевича. – Разговор случайно об этом зашел. Орденский похвалялся, что держат правителя страны на крючке, и он делает, все что прикажут. Бумаги настоящие выкрали и дьяк находится под присмотром адептов ордена.

Молчание затянулось. Палецкий также стоял выпрямившись, сцепив за спиной руки. Крапивин демонстративно сложил руки на груди, всем своим видом показывая «я же говорил»! Колычев сосредоточенно о чем-то думал, Шевригин отсутствующим взглядом смотрел в стену. Хворостинин и Черкасов не проронили ни слова, внимательно смотря на молодого государя.

– Что орденские потребуют, лекарь? – тихий голос царевича ударил посильнее молнии. – За бумаги, что могут вернуть мне наследный трон?

Ну вот теперь в центре внимания бедный лекарь, которому просто везет на безвыходные ситуации. Все как по команде уставились на меня.

Один я, судя по всему, не владею ни чутьем внутренним, ни даром предвидения. Я опустил голову и сцепил руки за спиной в замок с такой силой, что хрустнули пальцы. Ощущение было не из приятных, все словно пытались проникнуть в голову и прочитать мои мысли. Которые собственно невозможно было не то, чтобы прочесть, даже собрать. В голове царил полный хаос.

– Что попросят, я догадываюсь, – не смог я поднять голову и посмотреть в глаза царевичу. – Скорее не так. Я знаю, что предложить взамен.

– Тревожит тебя что, лекарь? – еще тише спросил царевич.

«Если в круге самых близких мне людей все начнут разговаривать шепотом, я точно сойду с ума», – мысли беспорядочно проносились в голове.

– Уверен, что за то, что нашли в каменной пещере, орденские не только бумаги отдадут, но лично проводят до трона, и с радостью вручат скипетр, – сам не знаю, как вырвалось. – Дело не в том, что по записям будут пытаться найти убийцу. Тот, кто смог такое сделать, умнее всех мировых отравителей вместе взятых. И умнее меня. Намного. За рецепт отравы, которые удалось взять в лаборатории алхимика, орденские душу продадут самому дьяволу.

– Ты сказывал, что капли одной того зелья хватит, чтобы тысячи людей погубить? – ну вот царевич и перешел на зловещий шепот.

– Так и есть, – не заметил, как вжал голову в плечи.

– Лекарь, такой ценой мне трон не надобен! – сильный голос молодого царевича отозвался от стен горницы металлическим звоном.

Надо же уметь так от шепота переходить в крик. Если бы голосом можно было бы убивать, несчастный лекарь точно рассыпался бы в прах.

– Вы же не можете все время прятаться и отбиваться, как преступник какой-то! – откуда только смелость взялась повысить голос на государя наследного. – Вы не устали сидеть в осаде и вечно отстреливаться? Трон принадлежит вам по праву. Что если нет другого пути получить бумаги?

– Устал я, лекарь, больше, чем ты думаешь, – голос царевича заметно потеплел, – Премного благодарен тебе, что ради меня готов на такие жертвы идти. Токмо нельзя так. Власть столько не стоит. Знать, что крысы орденские могут столько народа погубить, я не смогу. Совесть поедом съест.

– Что же тогда делать? – в отчаянии выкрикнул я.

– Не горячитесь, и не из таких передряг выпутывались, – на удивление спокойным голосом сказал Колычев. – Ты лекарь в делах таких несведущ. Слышал больше, чем тебе кажется, со свидетелями всегда так. Ежели Вульф язык распустил и хотел похвалиться, значит точно сболтнул лишнее. Просто ты припомнить того не можешь. Успокойся, и разум сам подскажет.

Речь Колычева странным образом сильно помогла. Впервые за сегодня ощутил спокойствие, наверное, потому что предлагалось включить разум.

– Не разговор вспоминай, лекарь, – посмотрел на меня Крапивин. – Так еще больше запутаешься. Вокруг смотри. Где сидел или стоял? Свеча где стояла? Огонь какой шел? Пахло в горнице чем? Холодно или тепло было?

Мелькнула мысль, что не ожидал глубокого анализа от Крапивина, привык считать командира доблестным воином, но никак не агентом.

Мозг однако быстро включился в предложенную игру.

– Пахло как всегда травами, – улыбнулся я, ощутив запах ладана и розмарина. – Елисей такой порядок в горнице держит, что просто чудо. Лампу когда зажег, сверху чуть травами присыпано было, запах и пошел по горнице.

Надо же и правда сработало. Я как будто сидел напротив Вульфа.

– Что сказывал орденский? – голос Крапивина звучал глухо.

– Говорил, что орденские держат Годунова на крепком крючке, – слышал свой голос словно из-за стены. – Что свой человек при государе бумаги подлинные выкрал. Помню, сильно не понравилось как к своим же адептам в ордене относятся. Сказал дьяк безликий завещание сразу принес.

– Как он назвал дьяка? – неожиданно ворвался голос Шевригина.

– Безликий, – выкинуло меня обратно в реальность.

– Дьяк – Иван Безликий, – спокойно сказал Шевригин. – Я знаю, кто это.

Глава 11.

«Что за манера к людям так относится? – промелькнула неприятная мысль. – То, что человек занимает невысокую должность писаря не значит, что у дипломата есть право не считать дьяка за человека. Совсем, как орденский».

– Дьяк, кстати, нужную работу выполняет, – посмотрел я на Шевригина с недовольным выражением лица. – Не стоит кличками людей называть.

Шевригин был дипломатом по призванию и явно привык говорить с людьми в разных эмоциональных состояниях. Удивительная способность смотреть ничего не выражающими глазами. Даже бровью не повел.

– Так при чем тут клички? – пожал плечами Шевригин. – Илья Безликий сын Кузьмы Безликого, и дед тоже был дьяком. Дьячий род, давно при дворе.

– Простите, господин Шевригин, не так понял, – хорошо, что покраснеть я не мог в силу особенностей строения кожи, но стало очень стыдно.

– Так вы знаете свидетеля! – мысль наконец-таки проникла в мозг. – Дьяка, который писал и ложное письмо от царевича, и подделывал завещание.

– Знаю, – ровным голосом ответил Шевригин.

– Ежели давно при дворе, и служили государю верой и правдой, – задумчиво сказал Колычев. – Чего на орденских тогда работает?

– Думаю, на этот вопрос легко ответить, – вздохнул я. – Вряд ли кто-то сам решает выполнять поручения ордена. Поймать на крючок всегда было главным методом работы подобных организаций. Вульфа прямо распирало от гордости, когда он рассказывал, что что Годунов будет делать, все, что прикажут. Потому что орден держит бумаги, которые могут погубить правителя, обманом занявшего трон. Практически уверен, что нечто подобное проделали и с дьяком Иваном Безликим, не по своей воле он подобными делами занимался.

– Я с отцом Кузьмой работать начинал, – впервые в голосе Шевригина появилось нечто, похожее на сострадание. – Совсем молодой был, Кузьма меня всему учил. Слышал года три назад как слег он с тяжкой болезнью.

– Вот и ответ, – уверенно сказал я. – Орденские же не только яды умеют готовить, там все алхимики, могут любое зелье приготовить, могут и убить. Видно Ивана и поймали на чем-то подобном. Либо дают зелье, чтобы отцу легче было, либо наоборот угрожают, что если не сделает, что приказано, отравят.

– Выходит, крысы орденские дьяка того, что бумаги писал, на короткой привязи держат? – процедил со злостью Крапивин.

– Скорее всего так, – сказал я тоже далеко не с радостными эмоциями.

– Думать надо, как бумаги заполучить от дьяка, – проговорил Палецкий.

– Простите, что спрашиваю, а что именно нужно получить от дьяка? – посмотрел я на Палецкого, потом на Колычева. – Как я понял, Иван Безликий может выступить в суде, то есть он сам является живым свидетелем.

Стыдно признаться, но я понятия не имел, как оформлялись в этом времени свидетельские показания. Вот уж от сыскных дел всегда был далек.

– Лекарь, ты что ж думаешь, что мы дикари дремучие? – в голосе Крапивина прозвучала обида. – Сыскные дела на Руси не хуже налажены, чем в землях заморских. Все обстоятельства по делу с тщанием записываются.

– Да не думаю я ничего! – возмутился я. – Не знаю, вот и спрашиваю.

– Лекарь, когда опрашивают свидетеля, составляется допрос с запиской, – спокойно ответил Колычев. – То, что дьяк показания устно давал, сказка называется, в суде вес большой имеет. Окромя устного рассказа всегда писарь али подьячий записывает слово в слово сказанное. Опосля читает вслух и свидетель подтверждает, что «истинно таковы мои речи», ставит крест, ежели неграмотный. Дьяк сам читать и писать умел, значит подпись свою поставил.

Надо же! И правда неудобно получилось. Взятие свидетельских показаний практически такое же как в моем времени, вплоть до согласия с написанным.

– Получается, кроме самого дьяка Ивана, который устно может все рассказать в суде, у ордена есть допрос с запиской, – проговорил я задумчиво.

– Не только дьяк подписывает, записи при свидетелях составляются на допросе, – немного остыл Крапивин. – Также и свои подписи ставят, обычно агент тайного сыска, кто допрос вел, да второй, кто там присутствовал.

Потрясающе! Я и правда восхитился, значит процедура расследования особо и не поменялась за пятьсот лет. Если удастся раздобыть бумаги, доказательства будут железные, все составлено по правилам сыскного дела.

– Тогда, судя по тому, что случайно выболтал Вульф и по тому, что вы рассказали про сыскное дело, доказательств достаточно, – произнес я, загибая на пальцах документы, чтобы не запутаться. – Подлинное завещание Ивана Грозного, где на престол назначается старший сын, царевич Иван Иванович. Ложное завещание, где дьяк Иван Безликий переделал конец, отписав престол младшему сыну и опекуну Годунову. Ложное письмо, в котором Иван Иванович якобы отрекается от трона. Кроме того, сыскная записка, показания дьяка, где он признается, что подделал оба документа. Признания Ивана подписаны лично и двумя свидетелями. И если сам дьяк выступит в суде, дело точно выиграно!

– Ох красиво стелешь как лекарь! – усмехнулся Крапивин. – Смотри, как бы падать не больно было. Сам давеча спросил, как мы бумаги те достанем?

Я вздохнул. Верно, так и говорил. В теории шикарно все выходило. Делать-то что теперь, чтобы заполучить такие прекрасные документы?

Все замолчали, я сосредоточенно пытался навести в голове порядок. Что-то мешало. Какая-то деталь не давала покоя, но я не мог понять, какая именно.

– Господин Шевригин, не могли бы вы поточнее вспомнить, чем именно заболел Кузьма, отец дьяка Ивана? – вопрос вырвался совершенно случайно.

Что я ожидал услышать, понятия не имел. Оказалось, интуиция не подвела.

– Началось все с ноги вроде, – Шевригин потер переносицу, явно пытаясь поточнее вспомнить детали. – Как Иван сказывал, нога у отца сначала припухла, затем почернела вся от колена и до стопы, позже язвы пошли, что не заживают. Кузьма жаловался, что кости ноют так, что не может ни спать, ни ходить.

Изнутри поднималось смутное ощущение, которое никак не хотело оформляться в связанную идею. Беспокойство причем нарастало.

– В последние месяцы говорил, что у отца Кузьмы стали выпадать волосы и шататься зубы, – Шевригин помедлил, повернулся и посмотрел прямо на меня. – Временами как бы разумом мутнел, потом отпускало, не постоянно.

– Господи! – невольно выкрикнул вслух.

– Лекарь, что ведаешь? – Крапивин подошел поближе.

– Да травят отца дьяка! – возмущенно сказал я. – Симптомы отравления либо мышьяком, либо, что намного хуже, ртутью. Ивану говорят, что лечат отца, сами же дают отраву. Причем очень грамотно, в ордене-то умные люди собрались. Дают очень маленькие дозы, чтобы Кузьма болел, но не умирал. Совсем умом тронулись. Надо же додуматься, так над человеком издеваться!

– Шевригин, а где Иван Безликий с отцом проживают ныне? – в голосе Крапивина прозвучало знакомое рычание хищника, напавшего на след.

– Раньше в Москве оба жили, изба добротная такая, – пожал плечами Шевригин. – После смерти государя оба пропали, не знаю, где теперь обитают.

– Я знаю! – очень громко получилось. – Знаю, где Иван с отцом находятся!

– Провидцем решил стать? – недоверчиво зыркнул на меня Крапивин.

– Да подожди, не кипятись! – радость от догадки прямо накрыла. – Ты же сам спросил, чего орденскому высокого положения делать в Зубцове? К смуте явно не причастен, орден таким не занимается. Город небольшой. Я же там и встретил Вульфа! Какой интерес? По какой еще причине он мог там быть?

– Дьяка с отцом проверял! – глаза Крапивина заблестели.

– Уверен в этом! – закивал я. – Только как найти человека в городе?

– В Зубцове, дворов-то, дай Бог, двести пятьдесят будет, – отмахнулся Крапивин. – С твоим-то чутьем, быстро сыщем. Блаженного, Елисея, еще с собой возьмем. Будет вас двое, с даром все слышать да видеть. Быстро сыщем.

Я усмехнулся. Крапивин как военный командир рассуждал очень просто. Одно чутье, лекарь. Второе чутье, Елисей. Если сложить, получится чутья в два раза больше. Не стал говорить, что интуиция, как яблоки, не складываются.

– Сразу тогда поезжайте в Зубцов, – спокойным голосом сказал царевич. – Крапивин, ты за главного, следи в оба. Избу всяко орденские охраняют, враг сильный. Проверь все сто раз. Не привели Господь с лекарем что случится.

– Оберну всего периной и буду везти, как сосуд фарфоровый, – поклонился Крапивин, который не мог упустить случая повеселиться. – Довезу в целости и сохранности, прослежу, дабы ни скола, ни трещины не приключилось.

– С блаженного такоже глаз не спускай, – улыбнулся царевич. – Молод больно, вся жизнь впереди. Итак вон молодой черноризец ни за что пострадал.

Который раз поймал себя на том, что сказанное царевичем бьет очень глубоко. Казалось бы, ну кто ему Елисей? И тем более Арсений? Лекаря оберегали возможно потому, что пользу можно было извлечь. Но ни блаженный, ни монах никакой ценности не представляли. Однако в голосе царевича прозвучала искренняя забота и боль, что не смог уберечь молодых.

«Надо же повезло в кои-то веки встретить настоящего правителя, – пронеслась мысль. – Который, как и положено печется о своих подданных».

– Царевич, прослежу за худосочными, не переживай, – серьезно сказал Крапивин. – Возьму двух-трех стрельцов своих, с пищалями да саблями. Пока весть не разнеслась, надобно и выезжать, мало ли чего орденские надумают.

– Осторожно все узнавай, Крапивин, не рискуй без надобности, – размеренно сказал Палецкий. – Аптекарю, как помнишь, шею за раз свернули.

Палецкий всегда выступал разумной стороной в дружбе с Крапивиным. Оба знали друг друга чуть ли не с детства, вместе служить пошли, и слишком много вместе пережили, по очереди спасая друг друга от смерти.

Крапивин не стал паясничать, серьезно посмотрел на друга и кивнул.

– Лошадей подберу поспокойнее, чтобы не сильно в галоп шли, – проговорил Крапивин, поворачиваясь, чтобы идти. – Елисей-то как влитой в седле, парит словно ветер. Лекаря главное не потерять по дороге.

Внутри все похолодело. Осознание того, что мне снова придется часов пять нестись верхом, вцепившись намертво в гриву коня, пришло только сейчас.

Чудом сдержался, чтобы не сказать Крапивину, чтобы вдвоем с Елисеем в Зубцово съездили. Очень смешно. Найти-то Кузьму может и найдут, делать что будут? Симптомы отравления мышьяка или что еще хуже ртути, были налицо. При всех способностях блаженного, без нужных знаний ничего не поможет.

Кстати о знаниях. Я-то что там делать собрался? Примочки уксусом?

– Крапивин, надо зайти в горницу лекарскую, – сказал я. – По тому, что рассказал Шевригин, отравление очень опасное, нужно взять зелья с собой.

– Поехали, довезу до горницы, – Крапивин бросил на ходу.

Вот уж и правда человек действия. Вспомнил только во дворе.

– Крапивин! – крикнул я. – Подожди, Арсения надо проведать!

Боярин повернулся, но ничего не сказал. Не проверить состояние монаха, которого прошили пулей насквозь, совсем уж запредельная подлость.

– Пошли, – кивнул Крапивин. – Только быстро, лекарь, дел по горло.

Мы дошли до келий, навстречу вышел немолодой монах в черной рясе.

– Можно мы проведаем Арсения? – спросил я, слегка поклонившись.

– Хвала Всевышнему, в здравие почти пришел, – запричитал монах, несколько раз перекрестившись. – Слаб еще больно, не утомляйте разговорами.

Я прекрасно понимал, что придется однажды выдержать важный диалог с Арсением, который слишком много знал от Корнелия. Знал, что Арсений в отличие от Черкасова и других ратников, которые принимали все очень просто, не успокоится. Молодой монах, который спокойно читал на латыни и знал редчайшие составы зелий, сделает все, чтобы узнать. Пока болезнь и неотложные дела играли мне на руку. Была причина оттянуть сложный разговор.

– Приветствую, Арсений, – сказал я негромко, увидев монаха.

– Лекарь, – слабо улыбнулся Арсений и приподнял голову над подушкой.

– Лежи, не вставай, – проговорил я, присаживаясь рядом.

Глупейшая ситуация. В голове крутились обычные вопросы врачей, типа «как себя чувствуешь», «где болит». Чуть не рассмеялся. Спросить у человека, которого прострелили навылет, не болит ли где, было верхом издевательства.

– Лекарь, все хорошо, – посмотрел на меня Арсений.

– Дай посмотрю рану, – смутился я, подумав, что надо хоть что-то сделать.

– Я все уже осмотрел, не нужно, – покачал головой монах.

– И что? – глупее вопроса не придумаешь.

– Как ты сказывал голове Черкасову, надобно делать вид, что сильно болит и не показывать, что исцелен, – от пронзительного взгляда кинуло в дрожь.

– Ты все знаешь, да? – сегодня я просто мастер глупых вопросов.

– Не все, лекарь, – вздохнул Арсений. – Рану затянуло сразу же на следующее утро, когда Елисей уходил. Тайну свято хранить буду, не переживай.

– Не об этом я переживаю, Арсений, – вздохнул я.

– Ты же расскажешь, что ведать дозволено? – робко спросил монах.

– Что смогу, расскажу, Арсений, – я снова опустил голову. – Приходи в себя, нам срочно нужно ехать по важному делу. Вернусь, поговорим, хорошо?

– Благодарю, лекарь, что жизнь мне спас, – услышал уже на пороге кельи.

Повернулся, посмотрел на бледное лицо молодого монаха. Интересно, когда он все узнает, поблагодарить снова или проклянет последними словами?

Мне просто повезло, что ратные такие вопросы не задавали. Елисей и сам носитель редкой крови. Арсений же явно шел по пути алхимика, и так просто не оставит, пока не узнает. Разговаривать хоть будет со мной после этого?

Все время, пока ехали в повозке, перед глазами стояли светло-карие глаза Арсения. Отпустило только, когда из горницы выбежал Елисей.

– Боярин, лекарь! – радостно воскликнул блаженный.

– Обернусь скоро, с конями и стрельцами, в Зубцово срочно поедем, – усмехнулся Крапивин. – Небось понравилось верхом-то скакать?

Опять вернулось это чувство. Злость. Ненавидел обоих. Мне при одной мысли о езде верхом становилось дурно, эти же оба прямо светились от счастья.

– Ой боярин, благодарю от всей души, что с собой берешь! – Елисей подпрыгнул от восторга и молитвенно сложил руки на груди! – Радость какая!

Крапивин ухмыльнулся и стеганул лошадей. Пришлось сделать немалое усилие, чтобы не сказать все, что я думаю по этому поводу. О езде верхом.

– Елисей, времени мало, дело очень серьезное, – спас мозг, который быстро включился. – Всего рассказать не могу, будем искать человека в Зубцове. Судя по всему, пожилого мужчину травят. Нужно взять все, что может понадобиться. Придется иметь дело с мышьяком, или не приведи Господь, с ртутью.

Пока говорил, прошелся по полкам, скидывая все в лекарскую сумку.

– Ты сказал надобно найти человека? – переспросил блаженный.

Я вздохнул, думая, как же объяснить задачу, которую поставил Крапивин.

– Ежели человека травят, так по густому черному следу быстро найдем, – блаженному в который раз удалось привести меня в ступор.

– Ты знаешь, как найти больного человека? – уставился я на Елисея.

Вселенная точно решила смирить гордыню, прямо праздник несуразных вопросов. Меня уже начинало раздражать ощущение, что я тупее всех.

– Не всякую болезнь, – вздохнул Елисей. – Тело слабое и подвержено болезням, потому распознать сложно бывает. Отрава же людьми сделанная, противна самой природе телесной, след за пагубой идет темный, клубящийся.

В голове замелькали картины, когда на пороховом промысле еще совсем молодой Елисей и Агафья приметил бочку с селитряной кислотой, в которую подмешали воду. Если бы не особое чутье блаженных, все взлетело бы на воздух. Помню, как спросил, что же Елисей тогда увидел. Разводы. Елисей сказал, что видел зеленые полосы в селитряной кислоте. На мои вопросы блаженный ответил, что полосы «не сообразны природе кислоты», то есть «чужие».

– Отлично, – пробормотал я. – Тогда настройся заранее. Потому что как описали симптомы, травят давно и сильным ядом. Значит, должен сразу увидеть.

Елисей закивал головой и несколько раз перекрестился. Я же снова подумал о том, что мне чего-то не доложили. Выглядели мы одинаково после моего возвращения ледяных пещер, в крови точно были одинаковые частицы.

Только способности блаженного в десятки раз превосходили мои.

– Боярин приехал! – прервал мои размышления Елисей, побежав во двор.

– Следи за лекарем, чтобы не упал по дороге, – ухмыльнулся Крапивин, наблюдая, как юноша буквально взлетел на коня и выпрямился в седле.

– Не собираюсь я падать, – проворчал я, забираясь на коня.

Ощущал себя старой развалиной по сравнению с восторженными поклонниками конной езды. Правда не свалиться бы. Насмерть-то вряд ли разобьюсь, только Крапивин может умереть от смеха, когда такое увидит.

Глава 12.

Желание пожаловаться Вселенной, что мне не все положили в ледяных пещерах, когда наградили редкими способностями, быстро пропало.

Потому что я увидел. Четко, словно наяву. Чуть не слетев с лошади.

– Крапивин, стой! – сдавленно крикнул я, когда въехали в город.

Всю дорогу пытался убедить себя, что испытывать ненависть по отношению к близким людям очень нехорошо. Причем Елисея я считал скорее младшим братом. Двое чокнутых, блаженный ну и прямо противоположный, устроили безумную гонку. Наперегонки. На конях. На дикой скорости.

Проблема в том, что я оказался невольным участником бешеной гонки. Лошади Крапивина были обучены следовать за командиром. Преодолевая любые препятствия и не снижая скорости. На этом и строилось единство отборного отряда, про который совсем не зря ходили страшные легенды.

Крапивин, скорее всего, решил покрасоваться перед блаженным и пришпорил лошадь, которая и так неслась галопом. Елисей не делал ничего назло, он таким родился. Безоблачно счастливым. Он обрадовался, что можно нестись еще быстрее и не учел, что слияние с ритмом коня дает преимущества.

В результате, когда неопытный юноша чудом обогнал легендарного командира, Крапивин включился в гонку. В отличие от блаженного, Крапивин имел не совсем невинные намерения. Он должен быть всегда первым.

Я пытался изо всех сил не проклинать обоих, потому что лошади в отряде действуют как одно целое. Скакун, на котором сидел несчастный лекарь, следовал за своими собратьями. Наращивая феерическую скорость.

«Вот не приведи Господь кто-то слетит и разобьется насмерть, – мысли беспорядочно метались. – Что у меня есть, чтобы оказать первую помощь?».

«Ничего, – разум даже на адской скорости выдал быстрый ответ. – Ничего нет в моей лекарской сумке от проломленного черепа. Сумасшедшие оба».

После моего крика командир затормозил так резко, что лошадь встала на дыбы. Крапивин, однако удержался в седле. Правду говорят, на коне, как влитой.

– Ну что теперь, лекарь? – недовольно крикнул Крапивин. – Боишься из седла вылететь? Не переживай, мы с блаженным тебя подберем.

Все варианты язвительных ответов застряли в горле. Я не мог вдохнуть.

– Видите же, лекарь, верно? – блаженный умудрился остановить лошадь на полном скаку и встал на пару шагов позади от моего скакуна.

– Вижу, – прошептал я, не в силах разжать поводья.

Лошадь стояла, и страх упасть с лошади показался смешным. Появился другой. Настоящий. Тело словно пронзили тысячи мелких острых гвоздей.

До Крапивина наконец дошло, что не просто так мы с Елисеем уставились в безоблачную даль. Выехали мы сразу после рассвета и добрались до Зубцова часа за два до полудня. Благодаря незапланированным скачкам.

Весеннее апрельское солнце поднялось высоко и освещало небольшой городок переливающимися золотистыми лучами. На небе не было ни одного облака. Может, если бы шел дождь или небо было затянуто тучами, разум быстро подобрал бы логическое объяснение тому, что я видел. Темные облака иногда принимают странную форму, вот и мерещиться всякое. Разные физические реакции происходят во время грозы, могут показаться странные картины.

Мозг молчал, потому что не мог подобрать ничего из области логики.

– Что вы там видите, худосочные, может с командиром поделитесь? – Крапивин подъехал почти вплотную, не спуская глаз с меня и Елисея.

Я не мог ничего ответить, горло сжало невидимыми тисками, даже повернуться и посмотреть на друга не получалось, тело отказывалось двигаться.

Посреди яркого солнечного дня прямо по воздуху примерно три аршина от земли клубился поток плотного серо-грязного дыма. Серые потоки смешивались с блестящими черными и болотными струями, перекручивались между собой в каком-то абстрактном бесовском узоре, словно кто-то плел толстую веревку.

Черно-серый дым посреди солнечного дня и сам по себе мог напугать до смерти, однако видение проникало под кожу еще и потому, что поток казался живым. Я не мог вдохнуть, наблюдая, как черно-серые струи пульсировали, сливаясь в безумном больном танце. Грязно-болотные линии словно впивались в черно-серые, смешивались и снова распадались, продолжая адское движение.

Поток был неровным, по рваным краям от хаотичного смешивания оставался мутный шлейф, напоминая дыхание умирающего животного.

И звенящая тишина. На какой-то момент пропали все звуки. Как будто мир вокруг замер, не принимая чужеродное явление, разрушающее основы бытия.

«Не сообразно природе человеческой», – мелькнула фраза блаженного.

Казалось, что бесовской пляске мечущейся серо-черной струи противостояла сама природа. Воздух отказывался принимать надругательство над всеми законами природы и выталкивал из себя нечто неестественное.

– Мир, Всевышним сотворенный, не приемлет зло человеческое, – блаженному, как обычно, удалось прочитать мои мысли.

– Да что вы застыли как два столба на площади? – не выдержал Крапивин.

– Крапивин, я знаю, в какой избе держат Кузьму Безликого, отца Ивана, – не узнал я собственный хриплый голос.

– На северном конце Зубцова, – в голосе Елисея слышался скрытый страх.

– Сказывал же, двоих надо на разведку брать, – в отличие от нас Крапивин не собирался впадать в ступор. – Таким чутьем грех не пользоваться.

Крапивин спокойно повернул лошадь, которая пошла шагом прямо навстречу потоку. Заставил себя силой разжать руки и сдвинуться с места. Картина Крапивина идущего навстречу черным волнам вызывала дрожь, хотя, слава Богу, он не видел, что было подвластно взору блаженного и моему.

– Какая изба? – повернувшись, спросил Крапивин.

Я все еще не мог прийти в себя. Лучше бы я жаловался, что мне не додали способностей, чем видеть такое. От невысокой избы, стоявшей почти с самого края, исходил густой черно-серый поток, причем вначале шел наверх и уже потом стелился горизонтально земле. Ощущение не реальности стало сильнее.

«Никакой магии, – логика всегда спасала от угрозы безумия. – Микрочастицы обладают повышенной адаптивностью и в ситуации опасности усиливают все органы чувств, включая зрение. Накопленный же на сетчатке стронций от долгого пребывания в целестиновых пещерах работает, как усилитель. Понятно, почему мы видим то, чего не видят остальные люди».

На вопрос, почему от человека, которого травят, исходит поток черной энергии, разум благоразумно решил не отвечать. Так как ответа не было.

– Вторая изба от края с северной стороны, – Елисей гораздо быстрее справился с напряжением и говорил почти обычным тоном.

– Стойте здесь, – скомандовал Крапивин, тронувшись с места. – Я наперед пойду, все осмотрю и после позову.

– Тяжко человеку в избе, – проговорил Елисей. – При смерти почитай.

Сил реагировать уже на было. Увидел только, как махнул Крапивин.

Из избы вышел мужчина, может чуть больше тридцати. Не надо было обладать особым даром, чтобы понять, что мужчина испуган до смерти.

«Иван Безликий, сын Кузьмы», – разум отметил очевидное.

– Мил человек, ты не бойся, – спрыгнул Елисей с лошади и поклонился.

Я усмехнулся. Блаженный явно знал про свои уникальные способности миротворца. С лица Ивана медленно сходил страх, он перекрестился. Как и все остальные, он смотрел на Елисей, как на сошедшего с небес ангела.

– Простите, что вмешиваемся, – я подошел и также поклонился. – Мы не причиним никакого вреда. Я лекарь, хотел бы осмотреть вашего отца.

Несмотря на одинаковую почти внешность, меня, в отличие от Елисея, никто не принимал за ангела. Приходилось использовать обычные навыки.

Иван явно успокаивался, но по-прежнему не двинулся с места.

– Иван, – подошел пружинящей походкой Крапивин. – Нас Шевригин, дьяк Посольского приказа послал, тот, что знал твоего отца. Слышал, что Кузьма занемог. Со мной лекарь заморский, всякую хворь знает. Может вылечить.

Стало немного стыдно, что недооценил Крапивина. Думал, что боярин, сильно желая вернуть царевичу трон, с ходу спросит, какие бумаги писал Иван Безликий и знает ли, где орден прячет такие важные документы.

Не спросил. Спокойно стоял и смотрел на дьяка.

– Отцу все хуже, – наконец заговорил дьяк. – Неделю как совсем плох стал.

– Проведи нас к отцу, – инстинкт медика победил осторожность.

В избе горело всего несколько свечей, воздух бы спертый, запах пота перемешивался с резким запахом спирта. Я быстро подошел к мужчине, который лежал на кровати в углу. Елисей стал рядом и внимательно смотрел на лежащего. На лавке стояла масляная лампа. Мужчина был в беспамятстве.

Почувствовал металлический привкус во рту. В целом понятно.

Я присел на кровать, внимательно осматривая Кузьму. Может чуть больше пятидесяти, хотя здесь такой возраст считался уже старостью.

– Кожа сильно сухая, шелушится, – тихо сказал я, ощупывая кисти мужчины и обращаясь к Елисею. – Видишь темные пятна?

Блаженный подошел и присел на лавку рядом с кроватью.

– Руки трясутся, судороги бьют, – сосредоточенно сказал Елисей.

Я кивнул. Неприятное зрелище, но по-другому Елисей не научится.

– Пятна темные уже на висках и на шее, – продолжал я осматривать Кузьму, который тяжело дышал. – Волосы выпадают по всей голове.

Елисей внимательно осматривал все, на что я указывал.

– Словно чесноком пахнет, – размеренно сказал Елисей, наклонившись к мужчине, осматривая залысины на голове. – И как будто железом.

– Да, запах изо рта особенный, – кивнул я, снова взяв кисть мужчины. – Гнойные раны уже пошли. Видишь на ногтях полоски поперечные?

«Хорошо, хоть мышьяк, а не ртуть», – с облегчением подумал я.

– Стало быть, то мышьяк, отрава каменная, – тихо проговорил Елисей.

Невольно улыбнулся. Странно, конечно, выглядело на смертном одре. Но я радовался, что Елисей может научиться и стать настоящим лекарем.

– Да, Елисей, травят мышьяком, – подтвердил я и встал с кровати.

Иван переминался с ноги на ногу, наблюдая за нашим осмотром.

– Простите, Иван, вы не покажете, какое лекарство вы отцу даете? – постарался спросить нейтральным голосом, чтобы скрыть злость.

Иван быстро подошел к деревянному шкафу и достал с верхней полки небольшую бутыль. Протянул мне. Теперь на лице застыл немой вопрос.

– Сказали каплю в еду отцу добавлять, чтобы вылечился, – проговорил Иван, наблюдая за тем, как я открыл сосуд и осторожно поднес к лицу.

Можно было и не открывать. Мышьяк не имеет запаха. Почувствовал только легкий оттенок спирта. Настойку сделали на хлебном вине.

– Вы можете внимательно выслушать все, что я скажу, – сказал я сквозь зубы, пытаясь сдержать рвущийся гнев. – Те, кто дал вам зелье, не лечат вашего отца, а медленно травят. В бутыли – опасная отрава. Специально сказали давать малыми дозами, чтобы держать вас в подчинении. Кузьма медленно умирает.

Реакция сына порадовала. На это и был расчет. Лицо Ивана Безликого перекрыла ярость. Глаза налились яростью, скулы заходили ходуном.

Боковым зрением увидел, как ухмыльнулся Крапивин. Теперь есть шанс, что Иван добровольно все расскажет про документы, которые подделывал.

– Исцелить такое сможешь, лекарь? – вслух сказал Крапивин.

– Смогу, – ответил я, снимая с плеча сумку, и подходя к столу.

Елисей мгновенно оказался рядом, не спуская с меня глаз. В том, что блаженный больше всего на свете хотел научиться исцелять, я не сомневался.

– Елисей, – посмотрел я на юношу. – Отраву каменную можно лечить и маслом касторовым, и отваром коры дубовой, чтобы впитали яд. Кровопускание можно сделать. Только все это будет долго и не всегда помогает, когда организм сильно отравлен. Давай мы с тобой попробуем приготовить сильное средство. Сложный процесс, но точно поможет. Все необходимое я взял с собой.

Елисей согласно закивал, не отводя взгляда от моей лекарской сумки.

– С прошлого раза, когда готовили дымовые шашки, осталось немного серы, – достал я завязанный мешочек. – В нашей горнице я взял древесный уголь, который ты сам умеешь делать. Теперь возьмем поташ, золу из печи. Нужно еще яичный белок и молоко. Приготовим жидкий серный раствор.

Иван Безликий внимательно слушал и выбежал из избы. Вернулся с яйцами и крынкой молока. Хорошо, что не пришлось бегать по городу.

– Печь давно топили? – повернулся я к Ивану.

– С утра, как обычно, – откликнулся мужчина.

– Растопите еще раз, раствор готовится на огне, – коротко бросил я.

Елисей радовал все больше. Сразу взял горшок, насыпал золы, размешал и поставил в печь. Верный ход. Достал прихватом, когда вода закипела.

– Сливай жидкость в другой горшок, это щелок, – пододвинул я сосуд.

Насыпал немного серы, аккуратно завязал остатки и спрятал мешочек в сумку. Серу надо беречь, вот это сложно готовить в шестнадцатом веке.

Елисей поставил горшок снова в печь.

– Следи, пока раствор не станет красно-коричневым, – сказал я.

Юноша в буквальном смысле не спускал глаз с сосуда. Когда достал прихватом темный раствор, я добавил толченый уголь и яичный белок.

– Теперь еще немного пусть постоит в печи, – проговорил я. – И потом процедим через льняные полоски. Бутыль нужна небольшая.

Повезло мне с помощником. Елисей с серьезным видом раскрыл свою лекарскую сумку, достал полоски льняные. И пустую небольшую бутыль.

– Отлично, – улыбнулся я.

– Серная настойка, что мы приготовили, будет выводить отраву из организма – посмотрел я на Ивана Безликого, который пристально наблюдал за приготовлением раствора. – Будешь разводить в чашке воды. Как бы ни было отцу плохо, выпить должен обязательно. Давай три раза в день. После еды.

– Сера соединяется с ядом, – повернулся я к Елисею.

– Убивает отраву и из нутра выводит, – сосредоточенно сказал юноша.

– Все верно, – улыбнулся я, посмотрев на Елисея.

Показал первый раз, как давать раствор, размешал ложку в чашке воды помассировал горло Кузьме, чтобы попало внутрь. Иван согласно кивал.

– Орденские мигом проведают, что Кузьме полегчало, – проговорил Крапивин, который все это время молчал. – Как скрывать будем?

На этой фразе Иван Безликий отшатнулся. Вернулся дикий страх.

– Иван, – вздохнул я, тщательно подбирая слова. – Мы из Старицы, соратники наследного государя, царевича Ивана Ивановича. Про орден много чего знаем, потому и приехали, чтобы помочь. То, что вы у орденских на крючке, известно. Давайте вылечим вашего отца, потом и поговорим о важных делах.

– Один я у отца, – голос Ивана дрогнул. – Не мог я глядеть, как он помирает. Потому и делал, что велели. Не по своей воле, Богом клянусь!

Буквально спиной почувствовал, как хмыкнул довольный Крапивин.

Иван сам признался, что писал бумаги под страхом смерти отца. Приготовил я зелье правильно, Кузьма точно поправится. Значит благодарный сын добровольно встанет на нашу сторону, и не придется никого запугивать.

– Вопрос сейчас в другом, – задумчиво протянул я. – Орденские не должны раньше времени узнать, что замысел с отравлением раскрыт. Говорите, что даете отраву, которую черные алхимики приносят. Как только Кузьме станет лучше, поговорите с отцом. Какое-то время нужно делать вид, что все идет по плану.

– Опасную игру затеваешь, лекарь, – покачал головой Крапивин.

– Ты можешь предложить другой выход? – вскинулся я. – Нужно выиграть хоть немного времени. Вульф лично не стоит в избе и не следит за каждой каплей раствора. Дали бутыль и сказали, что делать. Может проверяют раз в неделю. Расчет был на то, что Иван поверил, что отца лечат. Пусть продолжает вести себя, как обычно. До того, как алхимики узнают, нужно вывести Ивана и отца в безопасное место. Ты прекрасно знаешь, что будет, Крапивин!

Крапивин с напряженным лицом нехотя кивнул. Он знал, что я прав.

– Сколько твое зелье отраву выводить станет? – спросил Крапивин.

– Недели две-три и оправится Кузьма, – ответил вместо меня Елисей.

Я молча кивнул в ответ. Снова порадовавшись знаниям блаженного.

– Лекарь прав, Иван, – после паузы сказал Крапивин. – Пока оставим все, как есть. Виду не подавай, когда придут. Говори, что поишь отца тем зельем.

Иван одобрительно закивал, понимая, что предлагали сделать.

– Ежели отец встанет, век благодарен буду, – с трудом сдерживаясь, проговорил Иван, когда мы вышли из избы. – Все поведаю, ничего не утаю.

Крапивин улыбнулся уже открыто. Считай половина дела сделана. Свидетель на нашей стороне. Я-то точно знал, что Кузьма поправится.

Когда ехали обратно, уже не так сильно злился, когда Елисей с Крапивиным снова устроили бешеные скачки наперегонки. Истинная радость от спасения человеческой жизни перекрывала остальные эмоции. Да и предвкушал, как доложим на Совете, что дело решается в пользу царевича. Свидетель наш.

Странно, что встретил нас лично Колычев. Причем с загадочным видом.

– Чего довольный такой? – спросил Крапивин резко, так как редко соблюдал правила и приличия. – Что доброе вызнал? Улики нашел?

По лицу Колычева было понятно, что Крапивин попал точно в цель.

– Ну не ты один тайного сыска гений, – спокойно парировал Колычев, цепко посмотрев на боярина. – Мы тоже без дела не сидели, кое-что отыскали.

«Что же интересного Колычев-то смог найти?» – думал я, перебирая в голове все возможные варианты, пока шли в Приказную избу.

Колычеву все же удалось удивить. В жизни бы не догадался.

Глава 13.

Удержать Крапивина после того, как кто-то сказал, что он «не лучший», было практически невозможно. Спрыгнув с коня, командир отборного отряда вплотную подошел к Колычеву. Правила подчинения, конечно, Крапивин соблюдал, будучи хоть лучшим, но агентом, в подчинении главы тайного сыска. Хотя с трудом сдерживался, чтобы не наброситься на Колычева с расспросами.

– Пошли в Приказную избу, там все и обговорим, – усмехнулся Колычев, прекрасно зная характер Крапивина, как впрочем и все остальные.

Синие глаза командира полыхнули огнем, он быстро развернулся и пошел в сторону избы. Мы с Елисеем привязали коней и пошли вслед за Колычевым.

– Елисей, если ты устал, можешь поехать домой, – сказал я.

– Государь наследный дозволил мне на ратных советах присутствовать, – пропел Елисей. – Право голоса, когда решения принимают, покуда не имею.

– Верно, – усмехнулся я, наблюдая, как Крапивин взлетает по ступенькам входа в Приказную избу. – Твое право, если хочешь послушать, что на советах ратных говорится. Когда закончится, заодно можешь и Арсения проведать.

На лице блаженного заиграла улыбка. Какой-то уровень чутья мне все же достался, я прекрасно знал, что Елисей страшно хочет навестить раненого друга.

Все остальные были уже внутри. Царевич, как обычно, стоял у стола в центре, в темно-зеленом кафтане с золотыми пуговицами и легким кивком головы приветствовал каждого входящего. Не первый раз я подумал, что значит на самом деле царский род. Молодой же совсем человек, по сути, в осадном положении в крепости. Ни разу не видел, чтобы царевич был небрежно одет или сидел, развалившись, на лавке. Всегда с выпрямленной спиной и гордо поднятой головой, сложенными за спиной руками и стальным взглядом. Государь.

Неважно, что говорили другие, пытаясь либо убить, либо арестовать. Главное, что он сам себя считал наследным государем.

– Как съездили в Зубцов, отыскали отца дьяка Ивана? – волнение царевича выдавал только слегка дрожащий голос. – Все ли разузнать удалось?

– Царевич, говорю тебе, лекаря да блаженного в разведку всегда надобно брать, – Крапивин кроме бешеного нрава отличался и быстрой отходчивостью. – Вмиг избу отыскали, где Иван за отцом Кузьмой присматривает.

– Что с Кузьмой? – царевич посмотрел прямо на Крапивина.

– Плох совсем, – покачал головой командир. – Почитай при смерти был, когда мы приехали. Лекарь с блаженным зелья варили, дабы оправился Кузьма.

– Лекарь, смог ли ты узнать чем травят Кузьму, отца дьяка Ивана? – светло-серые глаза царевича обратились в мою сторону. – Распознал отраву?

– Распознал, – на автомате ответил я. – Иван показал раствор, который дали орденские и велели добавлять по капле в еду Кузьме. Признаки известные, травят мышьяком, каменной отравой. Крапивин прав, отец почти при смерти. Приготовили мы очень сильное зелье, две-три недели и встанет на ноги.

Царевич попытался скрыть облегченный вздох, слегка улыбнулся.

– Говорил с дьяком Безликим, сказал, что орденские не лечат, а в могилу отца сводят? – Палецкий пристально посмотрел на Крапивина.

– Первым делом, как токмо лекарь болезнь определил, – уверенно сказал Крапивин. – Как и думали, Иван в ярость пришел. Сказывал, что сильно за отца переживал, потому и делал, что орденские велели. Клялся, что не по своей воле.

– Признал, что бумаги государевы поддельные писал? – резко спросил Колычев, впившись в командира цепким взглядом. – Письмо да завещание?

– Так и сказал, – Крапивин с вызовом посмотрел на Колычева. – Уверял, что ежели отец и правда встанет после зелья, что лекарь сделал, Иван придет и показания даст. Так тебе зачем? Может того, что сам отыскал и довольно будет.

Царевич с легким недоумением перевел взгляд с одного на другого, я слегка покачал головой, понимая, почему Крапивин затаил обиду. Как так? Он провел блестящую операцию, добыл ценные сведения и вместо аплодисментов буквально с порога услышал, что не он «гений сыска», есть и другие доказательства. Такое простить легендарный командир не мог никому, даже главе тайного сыска. Хорошо, что Колычев оказался мудрее в силу возраста.

– Не кипятись, Крапивин, одно дело делаем, – примирительно посмотрел Колычев на хмурого командира. – Я так сказал, чтобы тебя поддеть.

– Делись, что отыскал? – Крапивин картинно сложил руки на груди.

– Сыск когда ведешь, всегда помни, пустого места не бывает, – Колычев сказал учительским тоном, что на удивление подействовало.

Помогло и то, что Крапивин всегда легко отходил, лицо просветлело.

– Так вот, дьяк, что бумаги писал, не один по хоромам гуляет, как в пустыне, – спокойно продолжал Колычев, – Всегда сыщется кто-то рядом, кто видел или слышал. У стен уши есть, у дверей глаза, помнишь?

Крапивин напрягся и посмотрел на главу уже с интересом.

– Свидетеля второго нашел? – в голосе Крапивина появились знакомые нотки хищного зверя, напавшего на след. – Еще кто подтвердить может, что завещание государя переписанное да письмо от царевича поддельное?

Колычев все же не смог скрыть торжества во взгляде. Палецкий и царевич невольно сделали шаг поближе, я собственно тоже. Получается глава тайного сыска никому еще не сказал, что именно нашел. Ох уж эта секретность!

– Нашел, – произнес Колычев размеренно. – Помнишь, как зелейников всех и аптекарей на другой день вывозили да по избам в разных селах прятали?

Крапивин молча кивнул, сжатые скулы выдавали нетерпение.

– Так вот заново всех опросили, – сказал Колычев. – В последние дни, когда государь от болезни смертной изнемогал, аптекарь один был при постели, зелья готовил и подносил, видел государя и слышал все разговоры.

– В бумагах так и записано, – не знаю, зачем я влез в сложный разговор. – Разум государя оставался ясным до самого конца, отрава рвала только мышцы и вены, но государь все время был в сознании, людей принимал, дела вел.

Невольно осекся и посмотрел на царевича. Иван Иванович ничем не выдал реакции, только сильнее побледнел. Да что со мной не так? Снова при сыне рассказал, как мучился отец перед смертью. Такта вот точно мне не доложили.

– Весьма полезная весть, – неожиданно вступил Шевригин. – Ежели в суде вопрошать станут да упирать на то, что государь не в себе был, лекарь заморский с грамотой сможет свидетельствовать, что разум государя во все дни ясный был.

Я удивленно посмотрел на Шевригина. Никогда не любил дипломатов за изворотливый мозг. Однако сейчас хитрый разум Шевригина играл на нашей стороне. Ведь он прав. Если дойдем до суда, на невменяемость по любому будут ставку делать, что государь не ведал, что писал. Вот мои навыки и пригодятся.

– Лекарь, выступишь ли свидетелем, что отец мой при здравом разуме был, когда государевы бумаги писал? – тихо спросил царевич, посмотрев на меня.

Меня накрыло волной негодования. Чуть не спросил – да за кого вы меня принимаете? Чудом сдержался, чтобы не реагировать, как Крапивин.

– Государь царевич! – гнев в голосе погасить все же не удалось. – Я же верой и правдой служил батюшке вашему сколько лет, да и вам тоже! Всем сердцем только и желаю, чтобы трон вернулся законному наследнику!

– Прости, что спросил, – царевич, несмотря на возраст, отличался глубоким умом. – Я не про то знать хотел. Не хочу, чтобы ради меня не лжесвидетельство шел. Правда ли, что батюшка в телесные мучениях разум сохранил ясный?

Выдохнул. Обида отступила, оказывается причина была другой. Однако возникла другая проблема. В действии адской отравы я разобрался окончательно и в своих выводах был полностью уверен. Как только сказать такое сыну? Что отравитель специально разрабатывал избирательный токсин, который убивал тело вплоть до полного паралича, но мозг оставался нетронутым?

Я и сам до конца не понимал, зачем. Только если убийца конченый садист. Наверное сомнения четко отражались на моем лице. Пауза затянулась.

– Лекарь, говори, как есть, – сказал Крапивин, посмотрев на меня.

– Простите, царевич, – постарался я говорить ровным голосом. – В том, что разум государя был полностью ясным до самой кончины, я полностью уверен, и могу дать лекарское свидетельство в суде. Для заключения могу предоставить точные доказательства, сделанные по записям лекарей и аптекарей. Отраву, что мы нашли в пещере, действует так, что убивает тело, но не трогает разум.

– Спасибо, лекарь, – с благодарностью посмотрел на меня царевич.

– Так что с аптекарем, Колычев? – Крапивин и не собирался соблюдать правила этикета. – Ты сказал, что он при государе был, что видел али слышал?

– Подтверждает, что лекарь сказал, – размеренно проговорил Колычев. – Государь в сознании был. За день до кончины государь говорил с аптекарем, когда тот настои травные принес, жаловался боль тело сковывает. Мыслил ясно.

– Какие настои аптекарь приносил за день до смерти? – не сдержался я.

Хорошо, что не сказал вслух вторую часть вопроса. Какие интересно травы помогают при отравлении ботулотоксином? Перед самой смертью?

– Про травы не вопрошал, – посмотрел на меня задумчиво Колычев. – Но сказывал, что государь сам звал аптекаря те настои принести. Опосля зелья говорил боль немного утихала и государь засыпал спокойно, без тревоги.

Не к месту почувствовал знакомый укол в затылке, незаметно потер шею.

– Аптекарь не сказывал, откуда травы те брал? – прозвучал неожиданно мелодичный голос Елисея. – Сам собирал, или может приносил кто?

– Не сказывал, – Колычев сказал уже напряженно. – Важно сие?

Я внимательно посмотрел на Елисея, он не отвел взгляд. Почему-то был уверен, что мы подумали об одном и том же. И оба решили промолчать.

– Да для дела лекарского спросил, – протянул Елисей медленно. – Знать хотел, какие травы от такой лютой боли облегчение дают.

Вранье давалось блаженному явно с большим трудом. Хотя скорее на языке тайного сыска это было сокрытие данных. Даже не так. Данных не было, но была одна мысль, что за зелье приносил аптекарь. Мысль однако требовала подтверждения и доказательств. Неловкую ситуацию спас Крапивин.

– То, что государь в здравом уме пребывал, и это все, что аптекарь проведал? – в голосе командира прозвучали нетерпеливые нотки.

– Нет, не только, – в голос Колычева вернулось торжество. – Аптекарь сказывал, что государь ни разу не назвал сына Федора наследником. Ни в присутствии бояр, ни в других разговорах важных. И Годунова не называл опекуном. Напротив. Всегда с гордостью говорил только о старшем сыне. Все повторял, что когда Иван Иванович сядет на трон, государство сильным станет.

Непроизвольно взгляд всех обратился на царевича. Наверное, это был единственный момент, когда царевич не смог или не захотел держать маску. Светло-серые глаза заблестели, и не от света масляных ламп. На лице одновременно отражалась и дикая тоска, и полное умиротворение.

– Разговоры, конечно, большое значение имеют, – тихо сказал Крапивин, тоже бросив быстрый взгляд на царевича. – Токмо недостаточно для суда.

– Так никто и не говорит про одни разговоры, – триумф в голосе Колычева стал заметнее. – Аптекарь с дьяком, Иваном Безликим, беседовал. Встретил в корчме, когда тот изрядно хлебного вина испил. Сказал, вину запить пытается. Аптекарь запомнил, как дьяк жаловался, что «письмо ложное писал» да «завещание исправлял» государево. Очень казнился, что дела такие делал.

На лице Крапивина расплылась довольная улыбка. Успех командир ценил выше, чем собственные обиды. Второй свидетель! Кроме дьяка и документов, нашелся аптекарь, который был с государем почти до самой кончины. Значит доверие особое имел и показания аптекаря будут иметь весь перед боярами.

– Свидетель такой доверие особое иметь будет в суде, – повторил мои догадки Палецкий. – Только против бумаг, что у Годунова, слабее будет.

– Показания по всей форме взяли, – Колычев посмотрел на Палецкого. – Все со слов свидетеля писано, заверено мной да агентом сыска, что со мной был. Запись делали при двух свидетелях, как положено, тоже подписи поставили.

Теперь улыбались все в горнице, даже я. Вопрос, кто лучший в сыске, стал не таким уж важным. Есть показания и дьяка, и аптекаря, кроме того, оба будут давать устные показания в суде. Доказательная база собиралась не слабая.

– Почитай и собрали все, что надобно, – Крапивин и не скрывал восторга. – Уличить прихвостней годуновских в измене государевой да в острог посадить!

Удивительно, как не предложил сразу расстрелять.

– Не все, – царевич улыбался вместе со всеми, но в глазах была тревога. – Подлинное завещание отца да письмо ложное орденские крепко держат.

Когда я уже перестану встревать во все важные разговоры?

– Государь царевич, – я слегка поклонился. – Мысли кое-какие имеются, как получить бумаги от ордена. Не переживайте, я помню прошлый разговор, и не собираюсь предлагать рецепт смертельной отравы, что тысячи людей погубить может. Есть еще возможность. Должно точно сработать.

– Что задумал, лекарь? – Крапивин и не пытался быть дипломатичным.

– Не могу пока точно сказать, – покачал я головой. – Я же сказал, есть только мысли, которые нужно тщательно обдумать. И если я прав, потребуется много времени и усилий. Поможет достать бумаги, не сомневайся.

– Будет кругами ходить, лекарь, говори прямо, – поморщился Крапивин.

– Боярин, такие дела на ходу не делаются, надобно тщательно все рассчитать да воли Божьей испросить, – включил тон священника Елисей. – Лекарь как токмо точно знать будет, сразу на ратном совете все и расскажет.

– Ох, худосочные, как же вы друг друга выгораживаете! – в глазах Крапивина замелькали веселые искры. – Не иначе, как сговорились.

Хватило ума и у меня, и у Елисея промолчать и не переглядываться.

– Крапивин, лекарь не раз свою верность показывал, – уверенно сказал царевич. – Сколько раз меня от верной смерти спас, да и твой отряд. Оставь. Как разузнает все в ордене да решит, что лучше сделать, доложит со всем тщанием.

Крапивин недовольно покачал головой, но не стал спорить с царевичем.

– Рад, что дела успешно разрешаются и свидетели измены государевой имеются, – выпрямился царевич. – Благодарствую всем, что не отступили от государя наследного и все силы на возвращение трона полагаете. Ввек не забуду.

Царевич перекрестился, посмотрев на иконы в углу, приложил руку к животу и низко поклонился. По всему телу разлилась горячая волна.

Перекрестился вместе со всеми и тоже низко поклонился.

Когда вышел из горницы, во дворе уже начинало темнеть, я с удовольствием вдыхал теплый весенний воздух и смотрел, как появлялись редкие звезды на темнеющем небе. Редкие минуты спокойствия. Решил подождать Елисея, надеясь, что он не застрянет у Арсения на несколько часов.

– Лекарь, мне-то можешь сказать? – раздался сзади знакомый голос.

«Как он научился бесшумно двигаться?» – в который раз удивился я.

– Крапивин, секрета особого нет, – вздохнул я. – Просто появилась идея, которая, как мне кажется, может сработать. И не принести особого вреда. Ну то есть не погибнет множество народа. Только надо все тщательно продумать.

– Давай, сказывай, не тяни, – Крапивин поморщился, как от зубной боли. – Токмо не говори, что решил орденским кровь свою али Елисея отдать.

– Не кровь, – я вздрогнул, услышав певучий голос блаженного.

Еще один ходит абсолютно бесшумно. Не удивлюсь, если по воздуху летает. Мне точно чего-то не доложили, когда раздавали редкие способности.

– Ты такоже думаешь, что аптекарь государю противоядное зелье давал? – Елисей подошел поближе и посмотрел мне прямо в глаза.

– Да, – прямо ответил я. – Записи отравителя я изучил, самое большее человек мог прожить три дня, даже с тщательно продуманной дозировкой. Но не месяц, как государь. Кто-то давал противоядие, которое глушило отраву.

Упоминать свои знания профессора медицины я не стал, но теперь наконец все сошлось. В страшных мучениях государь успокаивался и засыпал только после одного настоя. И прожил почти месяц. Нет таких трав, чтобы снижали действие ботулотоксина, все равно что махать тростинкой перед ураганом.

– Аптекарь знал, что государю отраву страшную дают? – взметнулся Крапивин. – Чего зелье свое тогда молча давал и не сказал никому?

– Нет, аптекарь не знал, – вздохнул я, думая, как же все объяснить.

– Другой знал, что травы аптекарю приносил, – промолвил Елисей.

– Думаю ты прав, Елисей, – опустил я голову. – С самого начала был прав, я не умею отличать зло. Важно другое. Мне кажется, я знаю, что именно приносили аптекарю. Единственное, что могло повлиять на такой страшный яд.

– Полно словами жонглировать, как скоморохи на ярмарке, честное слово, – вышел из себя Крапивин. – Говорите все, как есть, чай не первый год вместе.

Наверное, подействовала последняя фраза Крапивин. Мы и правда через многое прошли. Он уже знал секреты, которые я обещал не раскрывать под страхом смерти. Почему бы и не рассказать еще один? Самый важный.

Глава 14.

– Иван, не жонглируем мы словами, – по имени друга я называл редко. – Поверь, мы не знаем. Правда. Может быть догадываемся. Смутные, неясные мысли имеются, но ни я, ни Елисей не можем связать обрывки в единое.

– Так, говорить по порядку, по одному, – скомандовал Крапивин, выпрямившись и сложив руки на груди. – Вы худосочные ценнее золота, ежели смотреть по чутью и прозорливости, но в ратной стратегии пользы от вас ноль. Столько сведений добыть можете, как целиком собрать, в небесах витаете.

– В облаках витаете, – на автомате поправил я.

– Лекарь! – грозно сдвинул брови Крапивин, который явно не шутил.

В целом я был согласен с боярином, мысли метались из одной стороны в другую, и составить целую картину не получалось от слова совсем.

– Хорошо, смотри, – начал я спокойно. – Отраву, которую мы нашли, делал неизвестный алхимик, который знает намного больше меня, темного ордена да и вообще всех. Как и я сказал, отрава безумно сильная и тысячи людей могут умереть от одной капли. Смерть наступает быстро. Отравитель же разрабатывал процесс, искал, как растянуть действие яда. Зачем, не спрашивай, понятия не имею. Частично получилось. Судя по записям, если добавлять рассчитанную дозу, отравление можно растянуть ну предел на три дня. Больше невозможно.

– Как государь тогда месяц прожил? – глаза Крапивина полыхнули.

– Об этом и толкуем, боярин, – включился Елисей. – Потому и догадка появилась, что настои те, что аптекарь приносил, есть снадобье против яда страшного. Государь опосля трав от боли успокаивался и засыпал спокойно.

– Да зачем зелья носить? – синие глаза Крапивина потемнели. – Сказать, что государя травили, целитель не пробовал? Почто такие ухищрения?

– Не знаю, Крапивин, – я закусил губу, потому что он буквально прочитал мои мысли. – Поэтому и не складывается картина. Зачем отравитель растягивал действие пагубы? Ну хотел убить государя, добавь яд, и все. Ты же был там, когда отравили царевича. Много ума не надо отраву добавить в еду или питие. Так нет же, один оборудовал место, и месяцами или даже годами растягивал действие отравы. Другой, получается, ходил по пятам и давал противоядие. Я вообще ничего не понимаю больше! Сказать и правда нельзя было, что ли?

– Значит, не мог сказать, – уверенно пропел Елисей.

– Ты уже это говорил! – воскликнул я. – Почему не мог-то?

– Не все обстоятельства открыты нам, – не смутился Елисей.

– Остынь, лекарь, ответов не сыскать ныне, иное важно, – покачал головой Крапивин. – Зачем царевичу сказал, что ведаешь, как бумаги у ордена добыть?

Как я еще не привык? Крапивин очень умело разыгрывал безрассудного доблестного командира. Глубокий аналитический ум он старательно прятал.

– Потому что я знаю состав противоядия, – голос все же дрогнул.

– Ведаешь, что аптекарь государю подносил, дабы боль усмирить? – Крапивин не сводил с меня глаз. – Знаешь, из каких трав тот настой составлен?

– Догадываюсь, – осторожно сказал я.

– Кто травы носил аптекарю, тоже ведаешь? – тихо спросил Крапивин.

Похоже тот самый случай, когда лучше, чтобы он кричал. Тишина, противоположное Крапивину явление, всегда означала паузу перед прыжком.

– Кто травы носил, я не ведаю, – попытался сказать уверенно, зная, что Крапивин очень легко распознает ложь. – Я говорил про состав.

– Лекарь единожды уже делал такой раствор, – промолвил Елисей.

Может блаженный и не планировал отвлечь Крапивина от расспросов о том, кто носил исцеляющие травы, но получилось. Боярин резко дернулся.

– Ты хочешь орденским отдать напиток, что мы однажды испили в круге Креста? – не знал, что Крапивин вообще шептать умеет. – Когда царевича от смерти спасли и поклялись страну защищать до последней капли крови?

«Сам же просил, чтобы все рассказали!» – возмущенно подумал я.

– Крапивин, до того, как ты скажешь все, что думаешь, – для убедительности я сложил руки на груди, как в молитве. – Умоляю, выслушай!

Крапивин молчал. Обычно сверкающие синие глаза потемнели так, что казались черными. Снова мелькнула мысль, что лучше бы все же он кричал.

– Бумаги, которые могут вернуть царевичу трон, другим путем не получить, – я невольно заговорил очень быстро. – Мы никогда не прокрадемся в орден и не украдем, даже с твоей доблестью и нашими с Елисеем способностями. Орден состоит из алхимиков мирового уровня, мы даже не знаем, в какой стране бумаги могут находиться сейчас. Не предлагаешь же ты носиться по всему миру и разыскивать документы? Пока царевич совсем не состарится!

Крапивин молчал, сложив руки на груди, но в глазах плескалось понимание. Логикой он обделен не был и прекрасно знал, что я прав. Никто из нас не мог позволить молодому государю вечно скрываться в Старицкой крепости, когда царевич мог реально ввести реформы и укрепить государство.

– Боярин, ты печешься о тайне, что в напитке вечном сокрыта, и злишься, что злым людям истинное добро достанется, – думаю, Елисей все же умел включать тон священника, когда нужно. – Не тревожься. Таково и есть повеление Господне – побеждать зло добром. Всякую пагубу моровую надобно побеждать силой святого Креста. Так мы на зло бесовское добро и отдадим.

Складно получилось, я практически сам поверил. Помогло конечно и отношение к Елисею, Крапивин внимательно слушал блаженного, но молчал.

– Крапивин! – предпринял я последнюю попытку. – Такой шанс упустить нельзя, ты же видел как убийца избавляется от свидетелей. Пока живы и дьяк, и аптекарь, нужно идти в суд и доказать право царевича на трон. Кроме свидетелей нужно само завещание и ложное письмо. У нас есть только одна возможность!

– Дать то, за что орденские бумаги отдадут сами, – выдохнул Крапивин.

– Ты думаешь я хочу отдавать мерзким крысам подобное средство? – выплеснул я наконец то, что долго сдерживал. – В случае с отравой, не спорю. Отдать за трон адскую пагубу, которая тысячи людей убить может, страшная цена. Царевич, конечно, прав. Совесть съест намертво. И меня тоже. Но если мы говорим о напитке, который лечит все болезни и дает жизнь, почему нет?

– Навредить орденские никому не смогут, – снова прозвучал мелодичный голос Елисея. – Так и волю Всевышнего исполним, добром покроем зло.

Крапивин слегка усмехнулся. Блаженный грамотно давал духовное обоснование нашим земным и в общем-то корыстным планам. Работало.

– Конечно! – воскликнул я горячо. – Что орденские сделают? Убить раствором нельзя, только вылечить. Да, это ужасно – знать, что чокнутые отравители получат возможность исцеления, но вреда нанести они не смогут.

– Выходит не я один триста лет проживу, – в глазах Крапивина замелькали веселые огоньки. – Орденские такоже? Неправильно это как-то, лекарь.

Мы с Елисеем расхохотались одновременно.

– Крапивин, никто не будет жить триста лет, – закатил я глаза.

– Ты много раз сказывал, что не сможешь тот раствор сотворить, – серьезно сказал Крапивин. – Что токмо твоя кровь и осталась, других частей нет.

Ну и память. Все время забываю, с кем я разговариваю.

– Да, так и говорил, – вздохнул я. – Поэтому не стал докладывать на Совете. Сказал же, что только мысли имеются. Если бы получилось заново сделать тот напиток, орден с руками оторвет и отдаст бумаги. И вообще все, что попросим. Главное, что вреда от раствора никакого нет. Ну кроме того, что дадим в руки ужасным убийцам средство исцелять себя практически от всех болезней.

Все же не мог я договориться с собственной совестью. Перед глазами стояла темная комната, обшитая красным бархатом. Хриплый шипящий голос, произносящий страшную клятву, и руки на столе. С печатью черного солнца. Верховники ордена, занимающие высшие посты в разных странах. Отдать невероятно сильный исцеляющий напиток безумцам, так себе перспектива.

– Не сожалей, лекарь, Бог все расставит по своим местам, – сказал Елисей.

Наверное только и оставалась надежда, что на Всевышнего.

– Ты ведаешь, как раствор тот сделать? – Крапивин явно был человеком действия. – Сможешь изготовить, чтобы с орденскими за бумаги торговаться?

– Рецепт зелья я всегда знал, – рука невольно сжала крест под рубахой, который я никогда не снимал. – Элементы добыть практически невозможно.

Рука продолжала сжимать крест. Удивительно, что именно Крапивин в ратном походе на Ревель увидел, что под витиеватыми серебристыми линиями на четырех концах креста были умело скрыты символы редких алхимических элементов. Вот разгадать все обозначения помог уже Корнелий.

– Что для этого надобно? – Крапивин пристально смотрел на меня.

Мозг профессионального химика быстро победил сомнения, больше всего я все же любил создавать новые растворы, тем более речь шла о вечном напитке.

– Нужны специальные реторты с длинными горловинами для разделения жидкостей, – быстро включился азарт. – Колбы со специальными пробками, чтобы не выходили газы. Потом понадобится специальная алхимическая печь с регулировкой жара, с мехами и тигелями. Очень дорогая. Главное найти элементы, из которых мы попробуем выпарить нужные для напитка элементы. В европейских странах можно закупить очищенную ртуть, обязательно для растворения металлов. Сложнее всего найти смесь азотной и соляной кислоты. Слышал, что некоторые алхимики делают такое, но это очень опасный процесс и безумно дорого стоит. Ну и самое тяжелое найти платину в порошке. В Европе можно попытаться найти, диковинный элемент да и стоит дороже золота.

Выдохнул, понимая, что сказал. Где мы все это возьмем?

– Так дело только в деньгах? – на удивление спокойно спросил Крапивин.

– Боярин, то, что лекарь перечел, стоит безмерно дорого, – тихо сказал Елисей. – Деньги, что давались ранее, не потрачены еще, мы планировали купить все нужное для приготовления растворов. Так и на малую часть не хватит.

– Нашел о чем печалиться! – рассмеялся Крапивин. – Сядьте, худосочные, да посчитайте, сколько денег потребуется, все дам и сверху еще прибавлю.

Невольно вспомнилась прошлая жизнь. Когда получали гранты на новые химические исследования, гарантия результата считалась обязательной.

– Крапивин, – аккуратно сказал я. – Понимаешь, процесс очень тяжелый. Вдруг я потрачу кучу твоих денег, а напиток все равное не смогу сделать?

– Ну тогда век будешь работать, чтобы долг покрыть, – в глазах Крапивина снова замелькали веселые искры. – Двор можешь подметать, да лошадей мыть.

Звонкий смех Елисея разбавил картину. Я прямо видел себя в плотном фартуке, подметающим двор и моющим лошадей в конюшнях Крапивина.

– Серьезно, Иван, – вздохнул я. – Уверенности, что я сделаю раствор, нет. Не могу я взять деньги, на которые крепость новую можно построить.

– Лекарь! – глаза Крапивина стали серьезными. – Ты все до этого верно сказал. Царевичу трон наследный надобно вернуть. Сам знаешь. Либо у нас ничего нет, либо твой напиток, чтобы с орденом торговаться. Ты что выберешь?

Ох и умел Крапивин вопросы правильно задавать.

– Кровь понадобится, лекарь, – проговорил Елисей медленно.

– Знаю, – невольно вздрогнул я.

– Так вы ж оба одинаковые, разрезали и взяли кровь, – удивился Крапивин.

– Нужна особая кровь, только из глаза, – руки покрылись мелкой дрожью, помнил я ту страшную процедуру. – Взять у себя невозможно, Елисей не справится. Значит только я могу взять каплю глазной крови у Елисей.

– Бери, лекарь, – уверенно кивнул Елисей.

– Я делал это один раз три с половиной года назад! – не мог я унять страх. – Можно либо глаза навсегда лишиться, либо, что еще хуже, умереть.

– Господь Всевышний даст твердость и руку направит, – перекрестился блаженный. – Выхода нет, лекарь. Ежели боярин в великой щедрости дает казну на то, чтобы все части добыть, что ж мы испугаемся и кровь не возьмем?

Еще один, который умел правильные вопросы задавать.

– Крапивин, пожалуйста, не говори пока никому, – выдохнул я сквозь зубы. – В том, что орден за раствор и бумаги отдаст, и полы у тебя во дворе подметет в придачу, я уверен. Возможность сделать такой напиток есть, только небольшая, и есть много препятствий. Если все получится, тогда на Совете и доложим.

– Я вдвое больше денег дам, сделай два сосуда, – тихо сказал Крапивин.

– Хорошо, – кивнул я. – Отдам один тебе или царевичу, сам решай. Помни только, что запечатан напиток намертво. Как только открыл, остается мало времени, пока действие имеет. Тогда нужно использовать и остальное.

– Потому ты и дал всем выпить тогда, – серьезно сказал Крапивин.

– Да, – сдавленно сказал я, не в силах прогнать из сознания картину бледного царевича, лежащего бездыханным на лавке в Крестовой палате.

– Ну вот все и порешили! – менялся Крапивин за секунду. – Пошли, худосочные до дома вас довезу, дел впереди, не перечесть. Поспали и за работу!

Снова поразился способности боярина жить одним днем. Я же всю дорогу только и думал о том, куда снова ввязался. Легко сказать, давайте купим нужное оборудование и компоненты. Процесс получения четырех элементов сложен даже для химической лаборатории двадцать первого века. Как я все это сделаю?

От рассуждений отвлек громкий возглас Елисея.

– Повозки! – воскликнул Елисей.

Блаженный вообще никогда не повышал голос. Я повернулся и удивленно посмотрел на Елисея. Затем внимательно посмотрел на дорогу перед избой.

– Повозка батеньки! – в глазах Елисея мелькала тревога. – Намного раньше срока из поездки торговой вернулись, что-то стряслось, не иначе как беда.

Не дожидаясь остановки, блаженный спрыгнул с телеги и кинулся в дом.

«Ревель! – пронеслось в голове. – Говорили же не раз, что Годунов земли обратно князьям Ливонским отдает. Знал же, что все не так просто».

Хотел повернуться, чтобы попросить Крапивина зайти в избу. Не успел.

– Пошли лекарь, разузнать все надобно, – боярин повернулся и пружинящей походкой быстро пошел вслед за Елисеем.

Когда я зашел, за столом сидели все купцы Ткачевы. Никогда не видел братьев такими угрюмыми. Ну, хотя бы все вернулись живые и невредимые.

– Сказывайте, что в Ревеле приключилось? – требовательно спросил Крапивин, присаживаясь на лавку с края стола и оглядывая купцов.

– Так знамо, что, – степенно заговорил Степан, старший из братьев. – Ревель токмо на словах что русский, князья ливонские вовсю правят. Порядки свои навели, наместники тихо сидят, все указания ливонских выполняют. Везде солдаты ливонские ходят, всех проверяют на крамолу да на верность Годунову. Прямо так и говорят, что царевич самозванец, а Годунов правитель законный.

– Торговать не смогли, – покачал головой Никита. – Пошлины высокие. Низкие токмо для тех, кто под ливонских князей стелется. Для купцов, кто без особых грамот, что Годунов выдает своим, товар не продать по нормальной цене.

– Почитай ни с чем вернулись, – вздохнул Петр. – Товар хорошо спасли, обратно привезли. Купцы говорят и забрать все могут, ни с чем назад поедешь.

– Годунов почитай город обратно отдал, – младший Федор редко сдерживал эмоции. – В лицо прямо говорят, убирайтесь, пока целы.

Крапивин натянулся, как струна, скулы заходили ходуном. Редкий момент, когда я поддерживал командира. Да мы чуть не погибли в том походе!

Как так-то? Бились же насмерть за Ревель, оставили гарнизон ратных человек восемьсот, чтобы у Руси был выход к морю. В Гапсале что интересно?

– Товар, говоришь, спасли? – спросил Крапивин. – Убытков много ли?

Немного удивился. Странная забота о казне купцов Ткачевых.

– Бог миловал, – Петр повернулся к углу с иконами и перекрестился, братья сделали то же самое. – Токмо издержки на дорогу, да что ж сделаешь?

– Елисей, возьми из денег, что я раньше давал на горницу лекарскую, и отдай отцу расходы на дорогу покрыть, – напряженно сказал Крапивин.

Блаженный на удивление не стал спорить, согласно кивнул.

Крапивин развернулся и быстро вышел из горницы. Я едва успел догнать перед повозкой. Невольно отшатнулся, когда боярин повернулся.

– Земли русские врагу отдает, ирод окаянный! – прохрипел Крапивин. – Мы же не на жизнь, на смерть дрались! Неужели святого ничего нет?

– Согласен я с тобой полностью, – проговорил я, ощущая такую же горечь и боль, что и командир отборного отряда. – Сволочь редкая, какой поискать надо.

Избавиться от грохота орудий, бьющих неделями по стенам, и тем более от картин разорванных тел и торчащих костей, я так и не смог. Никогда.

Крапивин молчал, но я впервые видел в глазах столько отчаяния.

Спас, как всегда изворотливый мозг. Хитрый, как говорил боярин.

– По этому вопросу тоже мысли некоторые имеются, – я с трудом подбирал слова, боясь подвернуться под горячую руку. – Только сразу не кричи!

– Хочешь заодно за напиток тот и насчет земель договориться, – повернулся Крапивин и губы тронула улыбка. – Ох и хитрый же ты, лекарь!

– Ну и что такого? – встал я в позу. – Ты понимаешь вообще, что я собираюсь приготовить? За такой напиток можно и царства просить в придачу!

Крапивин расхохотался своим знаменитым бархатистым смехом.

– Ой лекарь, хорошо, что мы в друзьях, не хотел бы я быть тебе врагом, – сказал Крапивин, насмешливо окидывая меня взглядом.

– Поверь, я тоже не хотел бы иметь такого врага, как ты, – парировал я.